1938 год. Карпаты

Раннее утро занималось над горами, скрытыми синей дымкой. После ночного дождя огромные камни в серых пятнах лишайников были скользкими и холодными, но среди них виднелась едва заметная тропинка, пробитая среди мхов и зарослей жерепа[1].

Темные стволы смерек — огромных елей — проступали сквозь туман — звуки шагов плавились в нем и пропадали. Сыро и зябко было вокруг, но отец Павел не замечал этого. Нужно было до восхода солнца дойти до вершины и вернуться в храм к утренней службе. Из-за дождей он три дня не поднимался в часовню и беспокоился, что ее залило водой. Старенькая ряса намокла и облепляла ноги, замедляла ход. Иногда он останавливался, опирался на посох и осматривался окрест. С еловых лап свисали седые лохмы мха-бородача, листья, траву покрывала роса, туман клубился среди деревьев, цеплялся за ветви и кусты. Дышалось тяжело, воздуха не хватало, чем ближе к вершине, тем чаще останавливался отец Павел и тем дольше переводил дыхание.

С Пасхи, когда сошли густые снега, завалившие дороги в долину, его не покидала тревога — неясная и оттого более болезненная, которая отнимала силы. Прихожане приносили вести снизу. И вести эти — противоречивые, смутные и поэтому страшные, вероятно, и породили тревогу.

Люди шептались о хлопаках, что нападали на польские имения, поджигали их и расправлялись с владельцами, убивали поветовых чиновников и местечковых старост, пограничников и полицейских. Это они расправились с польской учительницей на глазах учеников, а после сожгли школу, подперев двери бревном, а тех детишек, что пытались выбраться из окон, забивали бартками[2] и хохотали… Хохотали!..

Отец Павел перекрестился и перевел дыхание. До вершины оставалось совсем ничего, а силы почти оставили его. Он скользил по мокрой глине, хватался за ветки и с трудом преодолел последние метры тропы. Ели расступились, открыв взгляду нагромождение камней, затянутых можжевельником. Часовенка с этого места была не видна, но через десяток шагов покажутся из-за скальных обломков сначала крест, затем луковка, а потом и она сама, установленная на перевале рядом с разрушенной польской каплицей[3] и каменным крестом.

С каждым годом ему становилось все тяжелее подниматься к часовне, и он знал, что когда-нибудь не сможет этого сделать. Все чаще давала знать о себе раненая нога, и легкие, тронутые немецким хлором, плохо справлялись с разреженным воздухом высокогорья.

Задыхаясь и шепча молитвы, отец Павел наконец миновал камни и опустился возле входа в часовню на чурку, которую неизвестно кто принес на вершину. В ясную погоду отсюда открывался вид на широкие полонины, на гуцульские села и хутора, на круглые колыбы пастухов и бесконечные поскотины, которые разделяли выгоны для скота.

Но сейчас, в последние минуты перед восходом солнца, полонины и горы пониже тонули в тумане. Мрачные горги[4], суровые скалы, колючий чагарник[5] и цепкий яловец[6], свинцовые тучи над головой только усиливали тревогу. Ледяной ветер, который то и дело менял направление, пронизывал ветхую рясу насквозь. От его порывов не спасали ни стена часовни, ни нагромождения камней. Ветер свистел между ними, заливался на все лады — чувствовал себя безраздельным хозяином угрюмой каменной пустыни.

Отец Павел изрядно замерз, но сил не было даже подняться, чтобы войти в часовню. Где-то далеко прокричал черный ворон крук, возвестил зарю, но звуки тотчас утонули в тумане.

Священник оперся на посох, с трудом, но встал на ноги. Накануне ему исполнилось сорок пять лет, но он ощущал себя глубоким стариком. Все это — следствие войны: и поврежденная в бою нога, и отравленные легкие, и грубый шрам на спине. Вспоминать о нем не хотелось вовсе. Осенив себя крестом, он вошел в часовню. Остановился перед иконой Божией Матери Всех Скорбящих Радость и, шепча молитву: «О, Пресвятая и Премилостивая Владычице Богородице! Припадая ко святей иконе Твоей, смиренно молимся Тебе…», убрал огарки свечей, зажег новые.

Тусклое пламя трепетало от сквозняка, проникавшего в щели между камнями. Двадцать лет назад отец Павел сложил эту часовню в память павших на перевале русских солдат — его боевых товарищей.

Первая мировая война. Тяжелая зима 1915 года… Русские войска вынуждены были оставить Галицию под ударами немцев и австро-венгров. Не было снарядов к орудиям, не хватало патронов. Лошади пали, одни — от вражеских пуль, другие — от бескормицы, и артиллеристы тащили горные пушки на себе. Изо дня в день шли кровавые бои, изо дня в день — изнуряющие многомильные переходы, бесконечная усталость, голод, короткий тревожный сон на камнях. То страшные бури — шарги, которые сбивали с ног живых и засыпали снегом мертвых русских солдат, то сутки напролет дожди со снегом… То редкая надежда, то беспросветная тоска…

Тяжелые встречные бои на горных перевалах затянулись на два месяца. Но русская армия под командованием генерала Брусилова подтянула резервы и провела успешное наступление на Восточном фронте. Австрийские войска понесли тяжелые потери и оставили значительную часть Галиции, Волыни и Буковины.

Отец Павел не знал, кому принадлежали эти стихи. Но их читал Вадим, там, в Черновицах, за неделю до того, как русские войска покинули этот город, и за месяц до взятия Перемышля. И всякий раз, всплывая в памяти, они причиняли тягучую боль, терзали душу, как поврежденная в давнем бою нога.

Буковина и ее жемчужина — Черновицы… Город, который называли «маленькой Веной». Город художников и поэтов, романтиков и музыкантов. Воскресный день здесь начинался с «Музыки ангелов» Моцарта, а заканчивался дуэлью. Город, где тротуары подметали букетами роз, а книжных магазинов было больше, чем кофеен. Город, в котором собак называли именами олимпийских богов, а ветер разносил по улицам листы бумаги со стихами знаменитых поэтов…

Стояла ясная, по-весеннему теплая погода. Зеленела трава на лужайках. Цветочницы улыбались и кокетничали, продавая желтые нарциссы и букетики белых цветов — нежных, как фата невесты…

До сих пор звучал в его ушах цокот копыт по брусчатке, а перед глазами возникали мирные картины из прошлого. Черновицы словно не знали войны — дорогие экипажи, красивые женщины в роскошных нарядах, изысканные кавалеры, франтоватые русские офицеры, вальсы Штрауса и Шуберта на театральных подмостках и на балах местной знати, запахи свежих пирожных и только что сваренного кофе из маленьких кофеен…

Павел Гордеев успел до той поры повоевать почти полгода нижним чином, получил легкое ранение в руку, глотнул немецкого хлора под Барановичами, но сбежал из госпиталя снова на фронт. Но до своего полка, который перебросили под Ригу, так и не добрался. В конце января пятнадцатого года неожиданно встретил на вокзале в Белостоке Вадима Лясковского, который учился вместе с ним на механическом факультете в Санкт-Петербургском политехническом институте, но двумя курсами старше. В августе четырнадцатого оба ушли на фронт добровольцами. Они были ровесниками, но общались мало, а тут бросились друг к другу, как давние товарищи, обнялись и троекратно расцеловались. Причем Вадим окликнул его первым, и Павел не сразу признал старого знакомого в щеголеватом капитане с рукой на перевязи.

Это Вадим уговорил его идти служить в штурмовой взвод, который он формировал из крепких солдат-гренадеров, успевших понюхать пороху, ходивших в атаки и умевших постоять за себя в рукопашных схватках.

— Слышал, ты гимнастикой занимался, — сказал Вадим и сжал его плечо здоровой рукой. — Мне такие люди вот как нужны! — и чиркнул себя ладонью по горлу.

Павел немедленно согласился и вскоре уже находился на передовой в каске, вооруженный трехлинейкой и бебутом — кривым артиллерийским кинжалом. Вместе с командиром и четырьмя унтер-офицерами их было пятьдесят человек — сильных и выносливых парней. Каждому полагалось по восемь гранат, десять обойм патронов и стальной щит для защиты от пуль — один на два гренадера. Павла, как без пяти минут механика, приставили к бомбомету. И он со своим расчетом усердно направлял снаряды на вражеские позиции, разрушал полевые укрепления и убивал массу людей вокруг.

Но в сентябре он был ранен в схватке с сичевыми стрельцами, напавшими на штурмовой взвод под утро. Ночь выдалась необыкновенно холодной. Иней лежал на траве и камнях. Огромные звезды бесстрастно глазели на людей в истрепанных шинелях. Солдаты, прижавшись друг к другу, забылись в тяжелом сне. Костров не разжигали, чтобы не выдать врагу свое присутствие. Взвод получил приказ удержать перевал во что бы то ни стало, пока не подтянутся свежие силы, чтобы выбить австрийцев с занимаемых ими позиций.

Несколько суток без горячей пищи, в мокром обмундировании могли сломить кого угодно, но ни вздоха отчаяния, ни бранного слова, ни одного негодующего взгляда. Все, от командира до рядового, понимали: есть приказ, и он не обсуждается, а отступление в тот момент, когда подкрепление на подходе, равнозначно смерти. Бегущий солдат уже не противник, а его спина — лучшая в мире мишень.

Павел Гордеев находился в дозоре. И под утро замерз так, что с трудом удерживал в руках свою трехлинейку. Он обнял ее, как обнимают девушку — обеими руками, прижал к груди, пытаясь согреть дыханием закоченевшие пальцы. Легкий стук, а затем шуршание — так осыпаются мелкие камни — заставили его резко вскинуть голову и насторожиться. Боковым зрением он заметил неясную тень, скользнувшую между камней, — одну, затем — вторую… Вскочил на ноги, но колени, которые занемели от долгого сидения в укрытии, подогнулись, и он с грохотом упал на камни, не успев нажать на спусковой крючок винтовки. И тут же кто-то налетел сзади, навалился и ударил ножом в спину. В последний момент Павел извернулся, сбросил противника, оттолкнул его прикладом, ударил в грудь штыком…

А вокруг уже кипела схватка. Бойцы штурмового взвода отбивались кинжалами и прикладами, штыками и саперными лопатками. Вуйки же[8] орудовали топорами и тяжелыми резаками.

Схватка среди камней длилась недолго. Розовая полоска зари показалась над горами уже после того, как смолкли внизу вопли побежденных вуйков, а русские принялись считать убитых и перевязывать раны.

Павел, шатаясь от слабости, не сел, а почти упал возле огромного камня. Голова кружилась, все вокруг затянуло дымкой, в ушах звенело. Каждое движение причиняло боль, а по спине стекал горячий ручеек, который уже насквозь пропитал гимнастерку. Но если нож галичанина вскользь прошел по спине Павла, разорвав кожу и мышцы, то топором кто-то из стрельцов не промахнулся, крепко ударил по ноге, разрубив ее до кости…

Отец Павел что-то пробормотал себе под нос, перекрестился на образ Богоматери и, пытаясь изгнать страшные воспоминания, дочитал молитву несколько громче, чем обычно:

— …да славим во веки великолепое Имя Сына Твоего и Бога нашего, со Безначальным Его Отцем и Святым, и Благим, и Животворящим Его Духом, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь…

Ветер над горами усилился и почти валил с ног, бил наотмашь в лицо, но розовая полоска на востоке становилась все шире. Туман завис над долинами — густой, точно вата. Он клубился, как живой, то отступал, то накатывался волнами на полонины. Одинокий бук, который забрался выше всех по скалистой гряде, выглядел как маяк среди белесых волн. Казалось, что из-за ближней горы вот-вот выплывет одинокий парусник… Темнели пятна лесов, отливали серебряной чернью. Но утренний свет проник в душу, и даже тревога ушла, уступив место ощущениям свежести и божественной силы, что удерживала весь этот мир от распада…

Восход уже играл красками на хребте, когда отец Павел с трудом добрался до горной речки — последнего препятствия на пути к храму. С одного обрывистого берега на другой было переброшено бревно, стесанное поверху, чтобы не поскользнуться при переправе. Когда-то здесь имелся подвесной мост на цепях, но его разбило вешними водами лет десять назад. И теперь прихожане пользовались бревном, а цепи прикрепили с одного конца бревна так, чтобы отец Павел без труда в одиночку поднимал его на ночь от беды подальше — буйной воды или чужаков. В последнее время их много бродило в горах — мрачных, в обтрепанной одежде, с австрийскими винтовками и немецкими тесаками в руках. А вот прихожан заметно поубавилось. Что поделаешь, лето весь год кормит.

Но была еще одна причина, по которой прихожане стали реже посещать храм. В последние годы участились дерзкие нападения хлопаков — украинских националистов — на польские имения, полицейские посты и на поезда.

В ответ поляки усилили репрессии. Военная колонизация края, десятки тысяч польских осадников[9], заселивших самые плодородные земли, вызывали страх у гуцулов, которых постепенно вытесняли из долин в горы.

В конце тридцатых поляки провели «ревиндикацию»[10], уничтожили более двухсот православных церквей и почти столько же передали униатам. Теперь в Карпатах осталась едва ли полусотня православных храмов, отчего отец Павел и тревожился, ведь со дня на день польские жолнеры могли явиться и в его приход.

Ночами он спал беспокойно, а бывало, не засыпал вовсе, молился в храме перед образом архангела Михаила. Видел третьи сны Янык, прибившийся к церкви немой бродяжка, а отец Павел, стоя на коленях перед алтарем, клал земные поклоны, осенял себя крестом и шептал:

— О Господи Боже Великий, Царю Безначальный, пошли, Господи, архангела Твоего Михаила на помощь рабу Твоему Павлу изъяти мя от враг моих видимых и невидимых!..

Лес глушил все звуки окрест, только река громко плескалась за стенами храма. Лишь иногда разрывали тишину уханье филина, треск сучьев под копытами кабаньего семейства или испуганный вскрик дикой козы. Ночной мрак царил вокруг, а небо пылало мириадами звезд. Но чуткое ухо улавливало тот необычный плеск, с которым люди перебредали реку. Они обходили храм стороной и явно таились, но выдавали себя стуком камней, шуршанием кустов и, аки дикая рать, исчезали в ночной темноте. Жутко становилось отцу Павлу, оттого и молился он дольше и истовее:

— …О Господень угодный Михаиле архангеле! Буди ми помощь во всем: в обидах, в скорбях, в печалех, в пустынях, на распутиях, на реках и на морях тихое пристанище…

Утром, изнуренный ночным бдением и беспрестанными молитвами, он с просветленным лицом выходил из храма и долго смотрел в небо, радуясь божьему дню, а в сердце вновь воцарялись благость и тишина…

В такие минуты он вспоминал, как подобрали его на поле боя два гуцула-пастуха — седой старик и его юный сын, в белых холщовых штанах и овчинных каптарях поверх рубах. Мягко ступая постолами по камням, они спустили его на руках к храму. Отец Онуфрий вышел навстречу, что-то сказал тихо, и гуцулы занесли раненого в низкую бревенчатую хижину. Сняв барашковые шапки, пастухи перекрестились на образа и, поклонившись батюшке, вышли из хижины.

Рана на ноге воспалилась, Павел метался в бреду, но всякий раз, когда ненадолго возвращалось сознание, видел над собой бородатое лицо священника. Травяной отвар охлаждал раскаленное горло, целебные мази снимали боль в ноге, и на короткое время Павел спокойно засыпал, но жар и боль возвращались снова и снова.

От осенних дождей набухли реки, а потом в Карпаты пришла зима с обильными снегопадами и сильными метелями. К тому времени Павел уже вставал и передвигался по хижине, опираясь на самодельную трость, а вскоре стал помогать отцу Онуфрию во время богослужений, что не составляло ему особого труда. Отец его был сельским священником в Рязанской губернии, и Павел с детства знал, что пойдет по стопам батюшки, окончит духовную семинарию, женится, получит сельский приход. Но, повзрослев, уже не чаял, как вырваться из тесного деревенского мирка. Отец же настаивал на духовной карьере сына. Павел поступил-таки в семинарию, но ушел со второго курса и, несмотря на протесты семьи, продолжил учебу в Политехническом институте. С той поры он ни разу не бывал дома. Изредка писал матушке, что жив-здоров, а с фронта и вовсе отправил лишь два письма. Думал, что вернется, и все встанет на свои места. Только судьба распорядилась по-своему…

В одно из первых посещений храма настоятель поведал Павлу его историю. Храм архангела Михаила был возведен когда-то на месте древнего православного монастыря. В конце семнадцатого века татары напали на Угорию. Венгры крепко потрепали басурман, и те бежали в Крым через Карпаты. Тогда-то и набрели на монастырь в горах. Монахов перебили, монастырь разграбили и сожгли. Спасся только послушник Алексий, который успел спрятаться на крыше монастырского храма. Татары его заметили и уже начали карабкаться на стены. Алексий упал на колени, воздел руки к небу и принялся читать молитву в ожидании лютой смерти. Но в то мгновение, когда один из нечестивцев взобрался на колокольню, ужасный грохот раздался с небес, потоки воды хлынули сверху, сметая татар, а среди пенных струй явился отроку сам архангел Михаил в виде грозного воина с огненным мечом.

Татары, побросав оружие и награбленное добро, в панике бежали из монастыря. Алексий, пораженный чудом, спустился во двор, узрел окровавленные трупы монашеской братии и вновь упал на колени.

— Архангеле, — взывал он к нему, — моли Господа упокоить души моих братьев, а меня сподоби изобразить твой дивный лик…

И принялся кровью убиенных писать образ небесного заступника на простой сосновой доске. Его руки словно сами собой создали образ грозный, но исполненный божественной благодати. Тогда Алексий в слезах припал к иконе, и лик на мгновение словно ожил, а глаза архистратига полыхнули небесным огнем…

В памяти отца Павла до сих пор жил голос Онуфрия — тихий, мягкий, но проникавший в душу, наполнявший ее тревогой и грустью.

Настоятель был стар и немощен, с трудом передвигался, но когда речь заходила об иконе, в честь которой был возведен храм, дивным образом преображался. Глаза его блестели, согбенная спина распрямлялась, а изрытое глубокими морщинами лицо озарялось чарующим светом. Икона была чудотворной и особо чтимой в Карпатах. В былые времена восьмого ноября[11] сотни паломников с окрестных хуторов и сел собирались на крестный ход, но в прошлом году их было не больше двух десятков. И не оттого, что угасала православная вера в Карпатах. Просто люди боялись привлечь внимание польских властей к храму.

По легенде, что ходила среди местных жителей, Алексий подарил икону Довбушу — легендарному атаману гуцульских опришков, народных мстителей, за то, что чтил Олекса святую веру отцов, защищал православный люд от произвола властей и местной шляхты. Говорят, архангел Михаил долго хранил атамана: не брали того ни пуля, ни кинжал, ни яд, который не раз подсыпали атаману в вино. И храм этот был возведен опришками Довбуша на месте сожженного татарами монастырского храма в честь чудесного спасения. Будто напали на тайный схрон повстанцев наемники-смоляки пана Родзянского, окружили пещеру, зарядили пушки. Но сошла с гор лавина и, не затронув схрон, погребла солдат под толстым слоем снега. Сам Олекса, мол, выбирал после чудесного спасения огромные сосны для постройки храма, подставлял плечо под огромные лесины…

А еще, рассказывал отец Онуфрий, что в тот час, когда атамана сразила пуля предателя, на глазах архангела выступили слезы. Три дня плакала икона, и с той поры благодать творила чудеса с теми, кто припадал к светлому лику с пламенной верой во Всевышнего и в его благие помыслы.

Мертвого Олексу паны долго возили по селам, чтоб убедить народ в его смерти, после выставили в Коломыйской ратуше. По приказу гетмана Потоцкого тело Довбуша разрубили на двенадцать частей и развесили на сваях в одиннадцати селах и городах Покутья, чтобы люди боялись.

Отец Онуфрий отошел в мир иной за два дня до Троицы в теплый летний день. Уже неделю он не поднимался с постели: отказали ноги. За несколько минут до смерти настоятель поманил к себе Павла и не сказал, а едва слышно прошелестел:

— Ухожу со спокойным сердцем! Знаю, что оставляю храм на тебя, знаю, что крепко несешь нашу веру, что любишь Господа как самого себя. Коли готово твое сердце, принимай служение, Павел!

— Давно готово, отче! — сказал он и склонил голову.

— Благословляю, сынок! Служи Господу нашему и образ архистратига береги как зеницу ока. Доброму прихожанину он силу дает и благодать сущую. Кровью людскою лик архистратига писан, и потому не допускай к нему человека злонамеренного — ворога или убийцу…

Рука отца Онуфрия птичьим крылом взметнулась вверх, осеняя Павла крестным знамением, и упала на грудь. И с той поры он почти двадцать лет нес сей крест служения Господу в маленьком деревянном храме в самом сердце Карпатских гор.

Опираясь на посох и прихрамывая, отец Павел перебрался по бревну на противоположный берег. Солнечные лучи позолотили крест на колокольне, когда он поднялся по ступеням храма. Петухи продолжали перекликаться на хуторах, возвещая новый день. Скоро начнется тяжелая работа, жизнь в горах не терпит лени…

Они спешно отступили, ушли в глубь леса, затаились. Со стороны погранпоста некоторое время раздавались пулеметные очереди и ружейные залпы, и всю ночь с польской и советской сторон взлетали осветительные ракеты. Сотник Андрий по прозвищу Крук довольно улыбался. Провокация удалась на славу. Надо было лишь подбросить на колючую проволоку переодетый в красноармейскую форму труп убитого накануне поветового старосты — мерзкого «хруня»[12], который выдал польским уланам схрон Ярыка Возняка, давнего соратника Андрия.

Комиссары невероятно возбудились, полезли снимать труп, и уж тут хлопцы Крука порезвились от души. Скосили очередью из «Максима» несколько краснопузых, а лейтенанта в новенькой форме снял брат Степка, восьми лет от роду. Угодил из «манлихера» точно в красную звезду на черном околыше.

После этого краснопузые подтащили два пулемета, укрылись за камнями и открыли ожесточенную стрельбу. Сотник махнул рукой: «Отходим, братья!» Оказалось, троих из отряда потеряли убитыми, шестеро были ранены, двое из них тяжело — в голову и в живот.

Андрий подошел к ним. Парни смотрели обреченно, понимали, что их ждет. Но не молили о пощаде, знали с самого начала, на что шли. И сами не раз исполняли то, что было необходимо для спасения жизни других бойцов, во имя светлой борьбы за свободу Украины.

«Только Украина, ее воля и образ пречистый имеют значение для нас, — говорил вождь революционного провода ОУН Степан Бандера, когда отправлял в рейды своих хлопаков по Галиции и Буковине. — Если вы спросите меня, скольких украинцев можно и потребно убить ради свободы Украины, то я отвечу лишь — сколько их можно и потребно оставить. Не должно щадить даже раненых, чтобы не задерживали продвижение отрядов…»

Андрий хорошо помнил завет своего кумира и раненых всегда добивал лично. Но на этот раз одного в живых оставил. То был давний товарищ, с двадцатых годов, когда ОУН пополнилась многими отважными юношами. Андрий и Гриц были из одного села, вместе начинали борьбу против польских панов и всегда держались друг друга. Но в этот раз вражья пуля нашла Грица, пробила легкое. Кровавая пена пузырилась на его губах, а взгляд витал уже в поднебесье. Но не мог Крук бросить товарища, почти брата, на поругание ляхам.

Только похоронить убитых не успели. Забросали кое-как тела еловыми ветками. Нагрянули польские «кописты» — солдаты Корпуса пограничной охраны, и стрельба поднялась такая, что едва ноги унесли…

Уже в горах умерли еще двое хлопцев, оказывается, скрыли, что раны у них тяжелее, чем смогли выдюжить. А вскоре и Гриц отдал богу душу. Вырыли наспех три неглубокие могилы, наспех присыпали мертвые тела черной землей. Поодаль расположились на ночлег…

Боевики, измученные боями и трудными многодневными рейдами по горам, спали. Андрий же долго сидел возле небольшого костра, подбрасывал тонкие ветки, смотрел в темное небо, куда улетали искры, прямо в объятия огромных мохнатых звезд. Он зябко кутался в старый каптарь — болела спина, застуженная на холодных карпатских камнях позапрошлой зимой. Тогда его сотне, от которой осталась едва ли треть бойцов, пришлось с неделю отсиживаться в заснеженном ущелье, спасаясь от преследования поляков.

Поначалу им везло. Спецпоезд, перевозивший буковинского воеводу, попал в засаду. Один из хлопцев поднял красный флажок, предупреждая об опасности. Спецпоезд остановился. Бойцы Андрия взорвали пути, окружили состав, отцепили паровоз и обезоружили немногочисленную охрану. Кроме воеводы, в поезде ехали комендант полиции, епископ и сенатор из Варшавы. Комендант погиб в перестрелке, воевода был тяжело ранен. Сенатору всыпали сорок плетей, епископа заставили плясать гопак. Затем забрали деньги и ценности и благополучно скрылись. Позже несколько раз успешно напали на почтовые кареты, а также на народный банк в одном из местечек.

А потом попали в засаду. Большую часть сотни перебили, а за теми, кто сумел прорваться, поляки бросились в погоню. Тогда уланы схватили более десятка боевиков из отряда Крука. Четверо из них были повешены на территории Бригидки — знаменитой львовской тюрьмы, остальные получили пожизненное заключение. Но отряд быстро пополнился добровольцами, которые в деле осваивали науку партизанской борьбы. Только везение на этом закончилось. Трижды отряд попадал в засады, новые могилы появлялись в лесах и в горах. Поляки безжалостно уничтожали всякого, кто поднимал против них оружие…

Сотник в который раз отхлебнул из мятой австрийской фляжки. В груди потеплело, но сердце словно сковали ледяные цепи. Это ощущение жило в нем последние несколько месяцев. И после каждой вылазки цепи сжимали все сильнее и сильнее.

Тяжелые веки поднимались с трудом. И неожиданно сквозь сизое марево кострового дыма Андрий разглядел большой деревянный крест над могилой Грица. Успел удивиться: откуда? Но сон сморил до утра…

На рассвете он поднялся первым. Низкий туман затянул ложбины и подножия гор. Андрий подошел к могилам — никакого креста! Когда снимались с привала и туман слегка рассеялся, сотник снова глянул в сторону могил. «Черт знает что! — подумал с досадой. — Спьяну чего только не привидится!»

Но следующей ночью среди холодных скал Черногорского хребта ему приснился Гриц. Он глядел прямо в глаза, словно пытался спросить о чем-то, а затем схватился за горло и прохрипел: «Душно здесь без креста! И страшно! Очень!»

Андрия словно подбросило на попоне, на которой спал рядом со Степаном. Он накинул каптарь поверх изношенного австрийского кителя и подсел к костру. Под серой патиной золы едва теплились красные угли. Сотник подбросил пару еловых веток, огонь взбодрился, рассыпался искрами.

Стояла глубокая сырая ночь, и звезды над головой казались серебряными гвоздочками, которыми скрепили бескрайнее бархатное полотно тьмы. И впервые Андрий задумался, что его ждет там, за кромкой жизни? Слава? Бессмертие? Или все уйдет в прах? Как ушел в прах Гриц? И вспомнит ли кто его имя через много-много лет?..

С восходом солнца внизу, из-за темных елей, открылась им маковка православного храма с крестом, горевшим на солнце. А следом послышался колокольный звон, который плыл над долинами и смахивал на клекот высоко летевшей журавлиной стаи. Но звуки колокола растаяли так же быстро, как и клочья тумана среди гор.

Послали на разведку Степана. Он вернулся через час. Сказал, что, кроме православного попа и немого служки, в храме никого нет. Впрочем, и без него Крук знал, что в ранние часы поляки в эти края не сунутся. К тому же в это утро он никого не хотел убивать и к храму спускался по одной-единственной причине, о которой предпочитал помалкивать. По большому счету ему было все равно, идти ли к католическому или к униатскому священнику, не вспомни он, что когда-то, очень давно, был крещен в православии.

На всякий случай он оставил сторожей на опушке леса и возле переправы. А к православному храму отправился вместе со Степкой. У ворот их встретил немолодой батюшка с иконой в руках. Рядом с ним стоял, видно, тот самый немой служка, совсем еще молодой, с хилой бородкой, в старой рясе, подпоясанный веревкой. Они настороженно рассматривали вооруженных людей в обтрепанной военной форме.

Андрий опустил винтовку, стянул с головы кепку с трезубцем и хмуро оглядел священника.

— Здравствуй! — сказал он. — Я — сотник Крук. Слышал про меня?

— Приходилось! — ответил священник.

— Можешь меня не бояться. Я — не униат, я — православный.

— Я бога боюсь, не людей, — ответил священник очень спокойно, и взгляд его говорил, что он не обманывал.

— Ты — москаль? — удивился Андрий.

— В прошлом я — русский воин Павел Гордеев! — нахмурился батюшка. — А сейчас настоятель сего храма архистратига Михаила.

— Москали — первейшие вороги Украины. Больше, чем поляки. А большевики — и того страшнее! — Нервный тик исказил лицо сотника. — Я уничтожал и уничтожать их буду с той же силою, что и польских оккупантов. Московия должна погибнуть! — белая или красная, царская, советская, пролетарская, православная или безбожная — все одно! Украина должна быть свободной!

— Что ты хочешь, Крук? — спросил священник. — Кроме меня, тут нет москалей, а большевиков — тем более!

Андрий помолчал, подбирая слова.

— Не нравимся мы тебе, вижу, — сказал он наконец. И добавил уже спокойнее: — Исповедаться и причаститься хочу. Можешь?

— Исповедать — да, причастить — нет! — спокойно ответил отец Павел.

— Почему так? Грешен?

Батюшка на этот раз не ответил, и они молча некоторое время внимательно смотрели в глаза друг другу.

— Хорошо! — кивнул Андрий. — Тогда исповедуй меня!

— Чтобы покаяться, не нужны годы, — сказал священник. — Покаяние приходит как молния. Но покаяние должно непрерывно гореть. И исповедь поддерживает горение покаяния.

— Значит, я должен покаяться? — поразился Андрий.

Он старался не смотреть на икону. Взгляд архангела — жесткий, беспощадный, казалось, проникал в каждую пору, растекался по жилам, отчего Андрий чувствовал не просто тревогу, а необъяснимый, почти животный страх. Но отступать не собирался.

— Исповедь не позволит тебе грешить, так как ты постоянно будешь думать о стыде, который испытаешь перед духовником. Искренняя и истинная исповедь восстанавливает человека перед богом и снова соединяет его с ним после падения. Кто желает своего спасения, держит в своем сердце слезы, сокрушение и покаяние. Когда ты исповедуешься, ты готов к смертному часу…

Священник продолжал говорить, но Андрий уже не слушал его. «Какой еще смертный час? Что брешет этот москаль?» Ненависть к старику, который не в пример польским чиновникам не падал ниц и не целовал его сапоги в надежде спасти жизнь, победила здравый смысл. Темная волна злобы поднялась из глубин мозга. Андрия затрясло от ярости. А взгляд священника был спокоен по-прежнему, и ни одна черточка не дрогнула на худом болезненном лице.

А тут еще лик архангела, как бы сотник от него ни отворачивался, не позволял успокоиться, от чего лоб покрылся испариной, а пальцы, крепко державшие австрийский «манлихер», словно одервенели. Андрий переложил винтовку из одной руки в другую, повернулся боком к иконе. Но строгий взгляд будто держал его на привязи. Спазм как удавкой перехватил дыхание. Андрий, точно как Гриц в его ночном сне, схватился за горло.

— Убери икону! — прохрипел он.

— Образ святого архангела Михаила светел и наделяет дивной силой всякого уверовавшего в бога и несущего в себе благие помыслы, — строго сказал священник. — Нет божьего благословения на том, кто стреляет в безоружных и беззащитных…

— Безоружных и беззащитных? — взревел сотник и передернул затвор. — Что ты бормочешь, москальский поп? Что тебе надобно на моей земле? Я, Андрий Крук, сражаюсь с предателями Украины. Это у вас, москалей и жидов, нет отчизны! И бога вы не чтите!

Он уже почти орал, подступая к священнику, пока ствол винтовки не уперся в икону.

— Убери, кому сказал! — рявкнул он что было сил.

Но священник еще выше поднял икону.

— Не кощунствуй, раб божий, — сказал тихо священник. — Не бери грех на душу! Архангел Михаил — князь небесного воинства, покровитель православных воинов.

— Православное воинство? Нема такого воинства! — захохотал Андрий и попытался вырвать икону у священника.

— Не трожь! — сказал вдруг отец Павел грозно. — Икона сия кровью убиенных писана и только тем дарует чудеса, кто припадает к ней с искренней верой во всевышнего и его благословение…

И тогда Андрий выстрелил. Одной рукой священник схватился за живот, но другой продолжал удерживать икону. К священнику бросился служка и принял икону у осевшего на пол батюшки. И тут же упал рядом, накрыл икону собой. Второй выстрел в упор снес ему затылок, и кровь немого слилась с кровью батюшки, который неподвижно лежал на спине, и взгляд его был устремлен в небо, такое же яркое и голубое, как глаза священника.

Степан поднял икону, стер с нее рукавом кровь и посмотрел на брата.

— Забирай! — сказал Андрий и тоже стер брызги крови, но с лица. — Пусть покровитель небесного воинства послужит украинским освободителям!

От реки примчался один из сторожей.

— Сотник! Треба уходить! — крикнул он, с трудом переводя дыхание. — Разведка донесла, по дороге движется отряд уланов, человек тридцать.

— Быстро исчезаем! — Андрий натянул кепку на голову. — Через яр до водопада. Там переждем до вечера! — и посмотрел на Степку. — Ты, братка, — шустрый хлопец, живо церкву подпали и догоняй нас!

Степка с готовностью кивнул. Любил он это дело — превращать в костер дома, скирды, хлева и колыбы тех, кто не поддерживал борцов за вольную волю родной Украины, а вот церковь поджечь — такого еще не доводилось.

Андрий, перебравшись по бревну через реку, быстро поднялся по склону, махнул рукой хлопцам, таившимся среди камней, и отряд углубился в лес. Вскоре боевики одними им ведомыми тропами достигли глубокого яра. Андрий остановился на краю оврага и оглянулся. Внизу, над острыми пиками елей, взметнулось свечой пламя, до небес поднялся столб дыма, а ему показалось, что он вновь слышит в синей вышине колокольный звон…

Ранним утром, с его прохладой, ослепительно-голубым небом и воздухом, еще не утратившим запахов мокрой травы после скоротечного ночного дождя, всегда верится, что день впереди будет прекрасным и удивительным. И совсем не таким, как вчерашний, с его невыносимой духотой, настоянной на смрадных выхлопах автомобилей и вони разогретого асфальта. Но тревожный гул, который шел от толпы зевак, обступивших крыльцо подъезда, эти надежды рассеял мгновенно. Люди в ужасе, смешанном с любопытством, приподнимались на цыпочки, тянули шеи и возбужденно галдели, как гуси на берегу сельского пруда, стремясь разглядеть что-то на бетонном козырьке подъезда.

Впрочем, нетрудно было догадаться, что именно: с козырька свисала залитая кровью рука. Несмотря на то что полицейские то и дело шугали зевак, те не расходились, лишь отступили на десяток шагов от крыльца, и не потому, что их потеснили два пэпээсника с автоматами, а ради лучшего обзора. Время от времени кто-нибудь задирал голову к небесам и выискивал окно, из которого могло упасть тело. Шестнадцать этажей, не шутка, поди, разберись, откуда сверзился этот бедолага. С балконов тоже смотрели вниз, тянули руки с мобильниками, фотографировали, чтобы, не дай бог, не пропустить сенсацию, которой можно похвастать на работе. Не каждому удается запросто лицезреть человека, который разбился в лепешку.

С высоченных тополей летел, как снег, тополиный пух. Он вспархивал под ногами, сбивался в пушистые комья, а легкий ветерок гнал его по асфальту, закручивал крохотные смерчи. Мальчишки веселились и поджигали пух, поскольку устоять перед соблазном было трудно, несмотря на ругань дворников. Окрестные старухи тоже не оставались в стороне и на чем свет стоит бранили юных безобразников, мол, куда смотрят родители, ведь так и до пожара недолго. Но пацанам все было нипочем, а пух горел быстро, как порох.

«Ох, не та нынче молодежь, — сетовали бабки на лавочках. — И время не то, маятное, страшное…»

Молодежи, надо признать, среди зевак было немного. Бросив любопытный взгляд на руку покойника, они торопились по своим делам. Большинство в толпе составляли те же старухи, спозаранку выползавшие на солнышко, чтобы вынести мусор и посидеть на лавочках, почесать языки, обсудить соседей. Однако все темы разговора, знакомые наперечет, перехлестнуло невиданное и страшное событие: неизвестный труп.

Пух все кружился и падал, засыпая автомобили на парковке, тротуар, чахлые клумбы, на которых справляли нужду местные кошки, серый облупленный козырек и эту руку со скрюченными от боли пальцами. Набежавшая возле ступеней багровая лужа подсыхала, засыпанная намокшим в крови пухом.

Полицейские даже не пытались огородить место происшествия. Да и как? Труп на козырьке, из подъезда все время выходили на работу люди, мамаши тащили детей в садик, вскрикивая от ужаса и обходя лужу по кривой. Покойника требовалось снять, но труповозка еще не подъехала, а врач «Скорой», поднявшись по шаткой лестнице, констатировал, что спасать прыгуна, увы, слишком поздно, и теперь, положив на колено папку, писал заключение о смерти. По всему выходило: человек погиб в промежутке с трех до четырех часов ночи, когда самый крепкий сон, и потому даже сильный звук удара, на который ссылались некоторые свидетели, никого не заставил насторожиться. Криков никто не слышал, а бухнуть могло что угодно.

Только-только миновало семь часов, а новость уже облетела весь двор. Любопытные тянулись из соседних подъездов, чтобы хоть одним глазком глянуть на чужое несчастье.

Самым странным было то, что никто не выбегал на крыльцо с горестными криками, не причитал, не вопрошал подернутые пухом небеса, на кого их оставил кормилец. Только в толпе истошно верещал и рвался с поводка французский бульдог со странно вывернутой шеей. Собаку пыталась удержать пожилая женщина в блестящем китайском халате с драконами и иероглифами. Она даже схватила пса на руки, но тот, отчаянно суча ногами, вырвался и помчался к подъезду. Кожаный поводок извивался по асфальту, словно змея.

— Пусенька, Пусенька! — закричала женщина и, переваливаясь, точно утка, поспешила за бульдогом, который удирал от хозяйки со всех ног. Большие уши пса, как два лопуха, развевались по ветру. Обогнув полицейскую машину, собака подбежала к подъезду, ткнулась носом в темную лужу и стала жадно слизывать кровь с асфальта. Патрульный торопливо шагнул вперед, намереваясь пнуть бульдога, но тот вдруг оскалился и зарычал.

— Мамаша, вы бы этого людоеда убрали отсюда! — раздраженно буркнул сержант. — А то ведь пристрелю, ей-богу!

Он демонстративно снял с плеча автомат и многозначительно посмотрел на бульдога. С вывернутой шеей и окровавленной мордой пес выглядел жутковато. А в красных глазках ясно читалось раздумье: рвануть, что ли, за ногу или повременить слегка?

— Пуся, фу! Пуся, нельзя! — закричала женщина, суетливо подхватила поводок и поволокла упиравшегося бульдога прочь.

— Пуся, — скривился сержант и раздраженно плюнул на землю. — Не собака, а чудище уродское! — И прокричал вслед: — Бабушка, осторожнее с песиком! Кабы чего не вышло!

И пояснил стоявшему рядом напарнику:

— Эту сволочь, конечно, лучше усыпить! Попробовал кровушки, гаденыш! Случись что, порвет бабку, как портянку.

Напарник мрачно покосился на него, но ничего не ответил, лишь отошел в сторону и закурил.

Старший оперуполномоченный уголовного розыска, майор полиции Кирилл Миронов, досадливо поморщился. Нашли что обсуждать. Кровожадные псы, сумасшедшие бабки…

Покойник спутал ему все карты. Он бросил взгляд на часы. Дежурство закончится в восемь утра, а работа явно только начинается. «Что ж ты днем не гикнулся? — подумал он тоскливо. — С чего вдруг ночью приспичило помирать?»

А ведь час назад и погода шептала, и выходной после суточного дежурства манил своими прелестями. Ох, как сладко мечталось: первым делом, конечно, сон, глубокий, часов до трех, а затем можно и с мужиками в баньку завалиться, давно ведь звали. На вполне законных основаниях. Суточное дежурство оттрубил от звонка до звонка, ведь ночь и без этого трупа выдалась беспокойной. С вечера пришлось выезжать на труп утопленника, который рыбаки обнаружили в камышах на озере, затем — на драку в ночном клубе, а следом — на семейную свару. На свары ему особенно везло, к счастью, на этот раз все закончилось банальной дракой, не поножовщиной.

Впрочем, поножовщина в семейных ссорах тоже была делом обычным. От скуки Кирилл как-то даже галочки ставил: кто кого чаще, жена — мужа или муж — жену. В статистике лидировали жены и сожительницы, измордованные, избитые, часто — такие же «синяки», как их благоверные. И если мужики пускали в ход кулаки, женщины, отбиваясь, хватались за ножи, ножницы и даже топоры. Вон зимой брали в частном секторе одну такую, роковую красотку с фингалом под глазом. Завалила муженька, оттяпала голову топором и попыталась в печи спалить. Долго упиралась, но потом раскололась, конечно…

Домой хотелось неимоверно, на родной диванчик, под бормотание телевизора. Но сейчас неподалеку бормотал эксперт-криминалист Дмитрич. С гривой курчавых волос, пожилой, пузатенький, перешагнувший пенсионный возраст, он с большой неохотой, но взобрался по хлипкой лестнице и принялся колдовать над трупом, который занимал почти весь козырек. Кириллу, еще до приезда «Скорой» и следственной бригады, первым пришлось осмотреть покойного. Он с трудом балансировал на краю козырька, с опаской поглядывал вниз, стараясь не наступить в лужу крови, натекшую из-под трупа.

Зрелище, конечно, было не для нервных барышень. Труп, облаченный в полосатые пижамные штаны и майку-алкоголичку, лежал с неестественно вывернутой шеей в том месиве, что когда-то было головой человека. Судя по морщинистой коже, покойнику давно перевалило за семьдесят. Среди суицидников — возраст не самый популярный. Большая любовь в далеком прошлом. Финансовые проблемы? Так пенсионеры живут экономно, а у этого вон кольцо на пальце, по виду из старого советского золота, толстое, массивное. Неизлечимая болезнь? Хотя какой смысл гадать. Вскрытие, как говорится, покажет…

Огромная лужа крови под погибшим уже потемнела и спеклась. Черные брызги заляпали стену над козырьком и поникший фонарь уличного освещения с трепетавшим на нем обрывком штанины. Мухи атаковали тело и копошились в крови. Миронову неожиданно стало дурно, и он поспешил спуститься вниз, уступив место дюжему доктору со «Скорой». Тот едва не обрушил лестницу, а после чуть не свалился с козырька, но успел схватиться за фонарь и удержаться на краю. Поэтому, видно, осмотр завершил едва ли не быстрее капитана.

Теперь Миронов наблюдал за Дмитричем, который, несмотря на габариты, весьма ловко перемещался по козырьку, орудовал рулеткой, что-то замерял, записывал в блокнот и, похоже, плевал и на труп, и на скопище мух. Наконец, криминалист сделал несколько фотоснимков и крикнул:

— Держите меня! — И принялся спускаться по лестнице, задерживаясь на каждой ступеньке и с тревогой поглядывая вниз.

Оба патрульных с красными от усердия лицами с трудом удерживали хлипкое сооружение, а потом подхватили Дмитрича под мышки вместе с его скарбом: чемоданчиком криминалиста и фотоаппаратом, и бережно поставили на землю.

— Что там? — подступила к нему дежурный следователь Марина Званцева, тощая блондинка в форме следственного комитета. Она-то уж на козырек не полезла, сославшись на узкую юбку, но Кирилл догадывался: не захотела созерцать облепленного мухами покойника. Теперь она стояла рядом с Дмитричем и заполняла протокол осмотра происшествия, забыв убрать с лица брезгливую гримасу.

Миронов подошел к ним.

— Чем порадуешь, Дмитрич?

— Ох, совсем не порадую, — в тон ему ответил криминалист. — Жмурик, похоже, не по своей воле свалился, Кирюша. — И зачастил тенорком: — Траектория не та. Разве что в полете отклонился. Но люди не птицы, сам понимаешь! Не дал нам боженька крыльев…

— Значит, ничего хорошего? — упавшим голосом спросил Миронов.

Понятное дело, суицидник куда лучше убиенного. Возни меньше, и дело можно было бы закрыть быстрее. Был человек, нет человека, галочка в общем списке. Десять дней на вскрытие, проверку, отказ в возбуждении уголовного дела, если, конечно, не найдутся те, кто довел дедушку до самоубийства. Тогда мороки будет не меньше, чем при поисках убийцы…

— Хорошего? — поразился Дмитрич и развел пухлые ручки. — А чего ты хотел? Черепно-мозговая, к гадалке не ходи, да и внутри полный компот. Ноги вон переломаны…

— Документы? Может, сотовый? — с надеждой спросил Кирилл.

— Угу! Ты прям как маленький, Миронов, все в сказки веришь. Щас он тебе спрыгнет с паспортом в кармане, полисом и фотокарточкой любимой тещи.

— Старенький он для тещи, — медленно сказал Кирилл.

Он вытянул из кармана сигареты, прикурил и протянул пачку Дмитричу. Тот мотнул головой, отказываясь.

— Как думаешь, столкнули? — спросил Кирилл.

— Если навскидку глянуть, то труп вроде некриминальный. Следов борьбы нет, хотя, может, его внезапно по голове ударили… Но если б он из окна квартиры вывалился или с балкона, то под ними бы и лежал, а тут явно отклонился в сторону. Ты же видишь, окна в подъезде задраены наглухо. Не мог он оттуда выпасть.

— Но если его все-таки выбросили, он на голову приземлился бы или на руки, — не сдавался Миронов. — А тут вроде на ноги…

Дмитрич мрачно усмехнулся.

— Странный ты человек, майор! Дал бы тебе пирожок за усердие, но вижу, что шибко тебе этот жмур не нравится. Но квартирку-то осмотреть все равно придется. Интересно, лифт работает? Мне ведь тоже предстоит прогуляться…

Он перевел взгляд на следователя.

— Мариночка, все зафиксировала?

— Все, — вздохнула та и протянула ему бланк протокола: — Распишитесь!

Дмитрич, не глядя, подмахнул бумаги и льстиво улыбнулся майору.

— Вы, ребятушки, сами его соскребите с козырька, пока труповозка не приехала. Только поторопитесь, вон мухоты сколько налетело на кровушку. Он, сердечный, уже присох там, после и вовсе не отдерешь! А я пока перекушу, а то за всю ночь пустым чайком только и побаловался…

Эксперт-криминалист уселся в машину, вытащил бутерброд с колбасой и принялся с аппетитом жевать. Служба службой, а завтрак — по расписанию. Майор отвернулся. Дмитрич ел жадно и неряшливо, роняя крошки, и ему было наплевать и на покойника, и на мух. Ну что тут скажешь? Разве только избитое: «Живое живым…»

Но все-таки Миронов заартачился. Больше для порядка, чтобы криминалист лишний раз не зарывался.

— Дмитрич, с какой стати мы должны его стаскивать? Если труп криминальный и мы чего-нибудь повредим, ты с нас первых шкуру снимешь?

— Миронов, не нагнетай, — поморщился Дмитрич и смахнул с живота крошки. — Что там можно повредить? Даже если вы его вниз уроните без всякого почтения, хуже покойничку не будет. «Скорая» смерть констатировала. Все, что нужно, мы с Мариночкой отметили, замерили и записали. Теперь это объект судмедэкспертизы.

Дмитрич потер ладошки и бодро прокричал пэпээсникам:

— Давайте, ребятушки, помолясь, спустим клиента.

— Его еще опознать надо, — проворчал Миронов, с неудовольствием прикидывая, каким образом снять мертвеца с козырька. Хоть и невысоко, а неудобно.

— Ну, тем более спускайте. Не потащишь ведь свидетелей на козырек, — хохотнул Дмитрич.

Миронов смерил его угрюмым взглядом.

— На руках его прикажешь снести? Небось сам в сторонке постоишь?

Дмитрич снова хохотнул, и толстое пузо затряслось.

— И что? Постою рядом с Мариночкой, — и скосил хитрый глаз на блондинку в погонах, которая отошла в сторону и разговаривала с врачом «Скорой».

Тот уже стоял одной ногой в кабине неотложки и тыкал пальцем в исписанную докторскими каракулями бумагу — заключение о смерти, и что-то снисходительно объяснял.

Дмитрич перевел взгляд на Миронова и абсолютно неискренне посочувствовал:

— Не горюй, майор, но ваше дело холопье! Чего ж ему на солнышке тухнуть? А вы прям как маленькие! Чай не впервой? Давайте, давайте, за простой нам не платят!

Миронов обреченно выругался и призывно замахал рукой ребятам из наряда ППС.

Естественно, никто в восторг от предстоящего действия не пришел. Парни, молодые, недавно отслужившие в армии, заметно побледнели и переглянулись, но перечить начальству не посмели. Грозный рык майора привел их в движение, и наряд с поскучневшими лицами направился к козырьку. Толпа оживилась и придвинулась ближе.

Дальше было еще интереснее. Покойник, как и предсказал Дмитрич, на жаре успел присохнуть к бетону. Один из полицейских поднялся наверх и, потоптавшись около трупа, попытался поднять его. Тело поддалось, но с трудом. Толпа дружно ахнула, когда полицейский, кривясь, подхватил труп под мышки.

— Кидать, что ли? — крикнул он Миронову.

— Я тебе кину! — пригрозил тот. — Аккуратненько, по лесенке…

Аккуратненько не получилось. Труп, который первый полицейский придерживал сверху, выскользнул и съехал вниз по лестнице прямо в объятия второго, оттолкнувшего покойника с испуганным криком. В этот момент открылась дверь подъезда, и в проеме появился сытый мужичок в светлом костюме и белых туфлях. Труп свалился ему прямо под ноги.

Полицейский, позеленев лицом, торопливо рванул в сторону, зажимая рот ладонью. Мужичок взвизгнул, как болонка, сиганул с крыльца и, наступив в лужу крови, протаранил толпу зевак, которые, впечатленные зрелищем, в едином порыве вновь подступили к подъезду.

Пока патрульный неэстетично блевал в чахлый куст сирени, а мужик в светлом костюме, чертыхаясь, вытирал о траву щегольские туфли, над головами звонко щебетали птицы, над одуванчиками вовсю гудели пчелы и порхали бабочки, в воздухе весело кружился пух, а со стоянки то и дело отъезжали машины. И никому, по сути, даже зевакам, не было никакого дела, что чья-то душа уносилась сейчас стремглав в небеса, а может, маялась, неприкаянная, где-то рядом, витая в запахах летнего утра.

— Чем еще повеселишь оперскую душу? — мрачно поинтересовался Миронов.

Дмитрич словно не расслышал и склонился над трупом. Похоже, он совсем не реагировал на тяжелые запахи крови и тех выделений, от которых организм избавляется в момент смерти. Оклемавшиеся постовые держались в сторонке.

Миронов, конечно, мог бы высказаться по этому поводу, но лишь посмотрел на часы. Прошло минут сорок, как участковый с напарником направились в обход по квартирам, но до сих пор не позвонили. Видать, не нашли свидетелей, что, впрочем, неудивительно, если учесть, что в некоторых квартирах по причине рабочего дня никого уже не было.

Зрителей у подъезда поубавилось. Однако самые стойкие только что не дышали Дмитричу в затылок, разглядывая покойника.

Тут из подъезда вышли участковые, покосились на труп и направились к Миронову. Следователь, завидев их, переместилась к нему поближе. Она была на голову выше майора, и ему это не нравилось. Впрочем, как и сама девица — узколицая, остроносая и скуластая. Таких барышень он называл «бледной немочью» и заносил в списки ограниченного пользования, то есть общался с ними исключительно в интересах службы.

Оба полицейских, старательно вытаращив глаза, доложили, что исправно обошли подъезд, но в большинстве квартир им не открыли, а в оставшихся вразумительных ответов на вопросы они не получили. Никто ничего не слышал, не видел и погибшего не узнал. Да и кто бы сомневался? Шестнадцать этажей, восемь подъездов — еще та громадина. И квартир, естественно, сотен пять или чуть больше, что ровным счетом ничего не меняло. Дом к тому же лишь лет пять как был сдан в эксплуатацию, а в городских, даже более старых высотках жильцы частенько не имеют ни малейшего представления о том, кто живет с ними по соседству.

Кирилл приуныл, с тоской посмотрел на сборище зевак и без особой надежды спросил:

— Граждане, кто-нибудь опознал погибшего?

Он понимал, что если опознали бы, то охов и ахов было бы, несомненно, больше.

— Товарищ милиция! Товарищ милиция!

От соседнего подъезда подавала знаки та самая баба с кривошеим бульдогом, которого она теперь держала на руках. Бульдог пыхтел, вырывался и перебирал в воздухе кривыми ножками. Кирилл подошел к лавочке, на которой, оказывается, все это время сидела хозяйка пса. Просто ее не было видно за толпой любопытных. И опасливо покосился на собаку.

— Не укусит?

— Пусенька? Что вы! Он — смирный, напугался просто, когда Анатольича увидел. Я сама перепугалась, чуть не померла, когда поняла, что это он… там лежит. — Она махнула рукой за спину майора. — Даже давление подпрыгнуло!

И вытерла платком пот с покрасневшего лица.

Пусенька на ее руках ворочался и недовольно бурчал, пучил глаза и шевелил огромными ушами, смахивая на толстую летучую мышь без крыльев.

— Вы знаете потерпевшего? — строго спросил Миронов.

Женщина окинула его победным взглядом.

— Федор Анатольевич Ковалевский, из двести тридцатой… Конечно, его трудно сразу узнать. Но это его штаны, ей-богу! Бедный, бедный! — Она на секунду пригорюнилась, поглаживая бульдога, и тот затих, закатив глазки.

А хозяйка, брызгая слюной, зачастила с новой силой:

— Правду говорят, беда не ходит одна! Не перенес он горя, ох, не перенес!

На эти слова Кирилл невольно сделал стойку. Какая еще беда могла случиться со стариком?

— Вы о чем? Как, кстати, вас зовут?

— Меня, что ли? — Дама тупо уставилась на него.

— Вас, кого еще! — уточнил Миронов сердито.

— Татьяной Сергеевной. — Она переместила взвизгнувшего пса под мышку. — Я в том подъезде живу, на одиннадцатом этаже, а Федор Анатольевич, значится, на десятом… Жена его, Ирина Львовна, чуть больше недели назад под машину попала. Говорят, сразу умерла, но разве от этого легче? А ведь они больше сорока лет вместе. Душа в душу, чисто голуби. Не утерпел, видать, тоскливо стало одному.

— Из двести тридцатой? Точно Ковалевский?

— Я же вам говорю: штаны очень похожи. Он в них за почтой спускался, — с легким раздражением в голосе произнесла женщина. — По лицу, конечно, не узнать! Почитай, нет лица! Вон сколько кровищи! А вы не поленитесь, поднимитесь на десятый, тогда и узнаете… Хотя о чем я? Он ведь один жил в последнее время!

Кирилл поднял голову, защищая глаза от солнца, приставил ладонь ко лбу и принялся отсчитывать этажи: первый, второй… Татьяна Сергеевна тоже задрала голову вверх, махнула рукой, привлекая внимание майора, и почти возликовала:

— Гляньте, у него кухонное окно нараспашку! Видно, оттуда и упал! — И торопливо перекрестилась: — Упокой его душу, господи!

На высоте, под ослепительно синим небом, действительно пузырились оконные занавески. Кирилл посчитал: точно, десятый. Вот и нашлась квартирка. Участковый, к счастью, на месте, но надо бы старшего по дому вызвать, понятых организовать. И вскрывать, если двери заперты… Да заперты, конечно. Не может быть все так просто.

Он повернулся к женщине.

— А чем этот… Как вы сказали? Он вообще кто?

— Федор Анатольевич? Он, значится, профессором был, не то историком, не то еще кем-то. В нашем университете преподавал, книжки умные писал… Известный человек, к нему даже из газеты приходили. А Ирочка, царствие ей небесное, в музее работала, тут, недалеко. Вон, видите, маковка торчит…

Кирилл оглянулся.

В просвете между домами действительно виднелась зеленая крыша, полукруглая, с резными карнизами, увенчанная башенкой — причудливой, с куполом. Местный краеведческий музей — скукота смертная. Кирилл бывал там как-то раз с женой, забежали спрятаться от дождя. Побродили с полчаса по залам под бдительным взором смотрительниц — пожилых женщин в пуховых шалях и вязаных жилетках, поглазели на чучела животных, какие-то картины и фотографии, старинные вышивки и половики, а затем сбежали, решив, что лучше мокнуть под дождем, чем дышать атмосферой старости и уныния.

Миронов сдвинул фуражку на лоб, что выражало некую степень задумчивости. Получается, именно там, в музее, работала супруга покойного Ирина Ковалевская. Возможно, одна из тех строгих старух, что сидели у входов в музейные залы. И как же она оказалась под колесами? Идти от дома всего ничего, по сути, дворами, да и сама улочка возле музея — тихая, машины ездят редко. Лихач? Надо будет по сводкам проверить…

Или все-таки не стоит бежать поперед батьки в пекло? Майор хмыкнул и вернул фуражку на место.

Минут через пятнадцать-двадцать оперативно-следственная группа стояла перед добротной металлической дверью в злополучную квартиру. Естественно, она оказалась запертой.

В присутствии старшей по дому слесарь открыл замок. Кирилл первым переступил порог, следом — участковый, а уж за ними гуськом — Дмитрич, следователь Марина и понятые. Участковый подал голос еще из прихожей:

— Хозяева? Есть кто живой?

Как и следовало ожидать, никто не ответил. Живые непременно отреагировали бы на тарарам у порога. Споткнувшись о разбросанную обувь, Кирилл проследовал по темному коридору, прошел на кухню, где развевались белые занавески. Но тут за спиной возник Дмитрич, попросил посторониться и тотчас принялся осматривать подоконник и оконную створку, наносить кисточкой порошок магнезии для обнаружения следов пальцев. А участковый тем временем внимательно разглядывал пол и стены. Кирилл решил не вертеться у них под ногами и вошел в гостиную. Следователь устроилась за круглым столом в центре комнаты, разложила бумаги. Появление майора встретила неприязненным взглядом. Видно, чувствовала его пренебрежение.

Взгляд Кирилл проигнорировал. Он уже отметил, что диван подготовлен ко сну: простыня аккуратно расправлена, подушка взбита, а край одеяла отогнут. Миронов хмыкнул про себя. Нет, человек, с таким тщанием расстеливший постель, не мог внезапно впасть в безумие и выброситься из окна. Значит, Дмитрич прав: кто-то его вытолкнул. Но кому нужно убивать хозяина квартиры — старого и немощного? Зачем?

Кирилл огляделся и увидел большое фото в деревянной рамке, стоявшее на полке высокого, до потолка, стеллажа, забитого книгами. С фотографии смотрела пожилая чета: статная женщина с приятными чертами лица и почтенный усатый старец с едва заметной улыбкой на тонких губах. Женщина держала в руках букет сирени и тоже улыбалась, а супруг стоял рядом, вытянувшись в струнку, точно солдат на параде. Рядом — снимок поменьше, перечеркнутый черной лентой, той самой женщины, что и на первой фотографии, но сделанный явно позднее. А на спинке дивана валялась скомканная пижамная куртка в полоску…

Александра потопталась перед стеклянными дверями, вздохнула, а затем решительно потянула их на себя. Затея казалась глупой изначально, и семья отговаривала, мол, не суйся, все равно ничего не добьешься. Вот же оно — постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Самоубийство, мол, и все — взятки гладки! Но только отступать она не умела, хоть тресни.

— Ты точно одержимая, как дед, — безнадежно заявила мать. — Он с глузду сдвинулся, и ты туда же. Фанатики, что говорить?

Семья, кажется, тайно, но вздохнула с облегчением. Дед Федор и правда в последнее время вел себя странно: вылупив глаза, ярился, орал без повода, срывался на жене, которая и без того чувствовала себя неважно и не находила сил сопротивляться. Саша считала, что отличается завидными нервами, но даже ее терпению пришел конец…

В былые времена в старой, еще сталинской постройки, квартире, а затем и в новой она забиралась с ногами в широкое кресло, под занятные рассказы деда раскладывала пасьянс, читала или выискивала в богатой библиотеке нужные сведения для курсовых и диплома. Словом, отдыхала душой, но с недавних пор это стало невозможно. Истерики без повода учащались, как и нелепая подозрительность. Раньше двери в дедовой квартире держали если не нараспашку, то, во всяком случае, открывали без глупого вопроса «Кто там?», а цепочка и подавно болталась без дела. Но некоторое время назад все вдруг изменилось, и, хуже того, изменились и сам дед, и бабушка.

Конечно, Саша где-то понимала мать. С начала замужества у нее не заладилось со свекром. Сашин отец, младший сын деда, в эти конфликты не вмешивался, он вообще старался в семейные проблемы не вникать. Считал, что обеспечивает семью, и это — самое главное. Но в последние месяцы он тоже почти перестал общаться с дедом, и если навещал мать, то в отсутствие отца или вообще отделывался звонками по телефону.

Ни родители, ни дед о причинах конфликта не распространялись, а Саше в принципе было все равно, из-за чего они дулись друг на друга. Деда она всегда любила не меньше, чем бабушку. По сути, она выросла у них на руках, а когда училась в школе, то жила в их семье неделями, потому что вечно занятые родители не особо утруждали себя ее воспитанием.

И поэтому кто лучше ее мог знать, что раньше все было по-другому. Из кухни веяло ароматами домашних пирогов и только что сваренного кофе, раз и навсегда запрещенного деду врачами, но кто их, этих чертовых эскулапов, слушал? А к Сашиному визиту бабушка частенько готовила кулинарный кошмар — мясо по-французски, блюдо, от которого истинный француз пришел бы в ужас.

— Вам велели диету соблюдать, — ворчала Саша. — Это ведь сплошной холестерин!

— Вот поэтому я сделала это блюдо не со свининой, а с куриной грудкой, — невозмутимо отвечала бабушка и подкладывала внучке аппетитный кусочек мяса с ладонь величиной. — Ешь, а то совсем отощала! Кожа да кости! Как ни верти, на кости натыкаешься! Чистый срам!

Саша себя тощей не считала, но иногда после бабушкиной отповеди шла к зеркалу, становилась в профиль и критически оглядывала в зеркале фигуру, не находя особых изъянов. Да, грудь маловата, и попа с кулачок, не то что у девчонок с работы, которые к тридцати годам наели такие першероны, что в дверные проемы входили боком. Но дед шутил, бывало, что диеты — происки империалистов. Хотят, подлюки, извести красивых российских женщин. Поэтому прочь кровожадные диеты! Да здравствуют пирожки и мясо по-французски!

Убедив себя в правильной расстановке жизненных приоритетов, Саша показывала зеркалу язык и, взъерошив короткие темные волосы, убегала по делам.

Бабушка таяла и старела на глазах, хотя и бодрилась, и делала вид, что все в порядке, но разносолов на кухне поубавилось. Теперь она варила жиденькие супчики да кашки и частенько, вернувшись из музея, где все еще консультировала и помогала с выставками, без сил падала на кровать. Дед ее усталости не понимал, что-то требовал, раздраженно покрикивал. А она будто боялась чего-то и прислушивалась к шаркавшим шагам в подъезде и прочим шумам за дверями: а ну, как притаились в подъезде враги?

Возможно, Саша преувеличивала, но ей казалось, что у стариков появились какие-то тайны, в которые они не спешили посвящать единственную внучку. Разговоры при ней умолкали, хотя сидела она частенько до упора, и тогда дед, краснея от злости, начинал орать на бабушку без повода, пыхтел, словно закипавший чайник, а та покорно терпела.

У Саши разрывалось сердце от их ссор. Пару раз она рискнула возмутиться, но бабушка вызвала ее на кухню и неожиданно строго сказала:

— Ради бога, не вмешивайся! И дедушку не осуждай! Мы столько лет прожили вместе, так что научились ладить при любых обстоятельствах.

— Ладить? — взвилась Саша. — Ты это называешь «ладить»? — И кивнула на комнату, где дед в приступе гнева расколошматил о пол вазу из чешского стекла.

Бабушка обняла ее за плечи, притянула к себе и, как бывало в детстве, поцеловала в макушку.

— Молодая ты! Видишь лишь то, что на поверхности…

И заспешила к деду, который, ворча под нос, заметал веником осколки вазы на совок.

Но незадолго до бабушкиной гибели Саша не выдержала и назвала деда тираннозавром.

— Что ты набрасываешься на людей, как звероящер? — выкрикнула она в ярости в ответ на его полную яда тираду, направленную, как стрела, в беззащитную бабушкину голову. — И грызешь, и грызешь! Дай ты ей покой, в конце концов!

Дед словно ждал этого взрыва. И мигом переключился на внучку. Он — прежде интеллигентный и сдержанный — бил себя в грудь кулаком, и вопил, и ругался, как базарная торговка. А ее, Сашку, любимую внучку, назвал неблагодарной тварью, напомнив, кто ее вырастил, пока родители занимались непонятно чем. Саша не стала выслушивать до конца гневную рацею и ушла, демонстративно хлопнув дверью. В лифте она немного успокоилась и дала себе зарок не показываться у стариков по крайней мере пару недель, пока дед не прекратит обливать всех желчью. На большее у нее просто не хватало злости.

Вскоре после ссоры Саша уехала отдыхать на Байкал, как раз на пару недель, не ведая, что все печальное впереди. И размышляла, не задержаться ли на пяток дней, но ночью позвонила мать. Саша с трудом разобрала сквозь помехи ее расстроенный голос: «Приезжай, погибла бабушка!» — и мигом перестала что-либо соображать. Она не впала в истерику от горя, не причитала от чувства вины, просто тупо стояла посреди номера, не понимая, что ей делать, как поступить дальше…

Добрая душа и хозяин турбазы — бурят Доржи, которого все называли Жориком, к утру подбросил ее до иркутского аэропорта на собственной машине. К рейсу успели, но билетов на него не осталось. Саша впала в отчаяние: на поезде пришлось бы добираться два дня. Но тут Доржи сбегал к директору аэропорта, от чего мигом нашлось свободное место. На автопилоте она поднялась в самолет и пришла в себя от окрика бортпроводницы:

— Девушка, вы глухая? В третий раз прошу: пристегните ремни!

Дома поплакать толком не пришлось. Саша отпаивала валерьяной мать, души не чаявшей в свекрови. Похоронами тоже пришлось заниматься ей. Отец, и раньше не числившийся в смельчаках, растерялся и, приняв на грудь для храбрости, не просыхал все горькие дни прощания с матерью. Дед же и вовсе точно обезумел. Колючий и злобный в скорби, загнанной вглубь, он не подпускал родню на пушечный выстрел. И как Саша ни пыталась, помириться не получилось. Не сумела признать сердцем, что была виновата, а дед это чувствовал. И правда, в чем ее вина? Придирки деда — мелкие, но злые и обидные, могли кого угодно довести до белого каления. И, видит бог, она терпела до последнего! Единственно, с бабушкой нужно было попрощаться перед отъездом, обнять, успокоить. Эх, знать бы наперед, что все обернется таким образом! Но в бедах и поражениях люди сильны задним умом, а в том, что случилось, как говорил дед, нет сослагательного наклонения. Правда, это относилось к истории, но какая разница?

Саша старалась найти оправдания, корила себя за черствость и упрямство, но на душе легче не становилось. А после того как ушел из жизни дед, чувство вины и вовсе удвоилось… К тому же она не верила, что бабушка погибла случайно, а дед покончил с собой. Саша перебирала в памяти последние события, сравнивала, анализировала и все больше склонялась к тому, что права в своих подозрениях и нужны лишь несколько пазлов, чтобы сложилась целостная картина преступления.

Но где и как отыскать эти пазлы, она не знала и напрасно ломала голову, пока не вспомнила, что в начале весны дед давал интервью местному щелкоперу Никите Шмелеву, известному своими нападками на местных чиновников и полицию. Помнится, Саша тогда удивилась, что Шмелева, разоблачителя криминала во власти и вне ее, заинтересовала вдруг довольно мирная тема культуры региона, исторического переплетения этносов и религий, в чем дед был большим специалистом.

А статья, которую дед собирался вставить в рамочку, оказалась вполне интеллигентной, без присущих Шмелеву выпадов и ехидных комментариев.

Словом, недолго думая, Саша миновала вахтера, бросившего на нее бдительный взгляд, поднялась на лифте на третий этаж, где располагалась редакция, и стала разыскивать нужную табличку. Она представляла жизнь редакции куда более кипучей, но вокруг было на удивление пусто и уныло, а жизнь, похоже, теплилась только в конце коридора, откуда доносились негромкая музыка и взрывы смеха. Саша направилась было туда, но, скользнув взглядом по табличке на ближней двери, притормозила. «Корреспонденты» значилось на ней, а чуть ниже «Никита Шмелев. Анна Гурова. Сергей Чупров».

Ага, значит, здесь!

За стеной истошно верещал женский голос. Не успела Саша постучать, как дверь распахнулась, и наружу рванулась девица, отчаянно рыжая и коротко стриженная, отчего голова ее смахивала на новогодний мандарин. Лицо «мандаринки» покрывали красные пятна, и она клокотала от злости, точно камчатский гейзер. Чуть ли не размазав Сашу по стенке, девица смерила ее яростным взглядом и ринулась по коридору прочь, влетев, словно торпеда, в открытые двери лифта. Саша замешкалась и снова едва не пострадала: следом выскочил молодой человек лет тридцати — лохматый, небритый, в черной майке с оскаленной волчьей мордой и в шортах цвета хаки.

— Черт! — выругался он сквозь зубы, заметив Сашу, и скривился: — Вы к кому?

— Мне нужен Никита Шмелев, — молвила она и храбро вздернула подбородок.

— Ну, я — Никита Шмелев! Чего надо? — сурово поинтересовался лохматый тип и, засунув руки в карманы, уставился на нее с наглой ухмылкой.

Саше он крайне не понравился — самонадеянный и плохо воспитанный провинциальный «мачо». Таких парней она презирала и знакомиться с ними не спешила. Но тут было не до принципов. И она сделала вид, что наглости не заметила.

— Я знаю, — сказала сухо Саша. — Видела ваше фото в газете. — И не сдержалась, съязвила: — Надеюсь, не очень помешала?

Никита не ответил, преувеличенно тяжело вздохнул и поинтересовался:

— И зачем я вам понадобился?

Саша вынула из сумки сложенную вчетверо газету и сунула ее Никите под нос.

— Месяца три назад вы брали интервью у моего деда, Федора Ковалевского, помните?

Шмелев поскучнел, на статью глянул без особого любопытства.

— Да, что-то припоминаю… Но Федор… Как его по батюшке?

— Анатольевич.

— Ага, Федор Анатольевич, но у него вроде никаких претензий не было. Помнится, даже главному редактору звонил, благодарил… Или что-то обнаружил и спохватился? Так бывает, но статья вышла бог знает когда, я не помню деталей. Но знаю, что грехов моих там нет. Тем более запись беседы сохранилась, можно сравнить с напечатанным вариантом…

Все это Шмелев выдал на одном дыхании, но как-то лениво, видно было, что ему плевать и на претензии, и на жалобщиков, обивавших редакционные пороги.

— Нет, я не по поводу претензий, — отрезала Саша.

Никита ухмыльнулся и широко распахнул дверь кабинета.

— Тогда другое дело. Прошу, проходите! Как, кстати, поживает Федор Анатольевич?

— Дедушка умер, — быстро сказала Саша и вошла в кабинет.

Никита изобразил скорбь на заросшей щетиной физиономии, но актером он был никудышным, а сочувствие — насквозь фальшивым.

— Правда? Черт! Ну, примите мои соболезнования! — И без перехода спросил: — Как вас зовут?

— Александра, — буркнула она.

— Да, смерть ходит за нами по пятам! — снова опечалился Шмелев, но профессия победила, и он поинтересовался: — Наверно, хотите, чтобы некролог напечатали? Тогда вам в отдел объявлений, это чуть дальше по коридору. Вы простите, что я об этом не знал, но в редакцию никто не сообщил о кончине Федора Анатольевича. Сами понимаете, жизнь у нас заполошная… Кофе будете? А от чего он умер?

Он одновременно говорил и быстро двигался по комнате: включил чайник, критически осмотрел стоявшие на подоконнике чашки и, не найдя чистой, ополоснул одну водой из бутылки, вылив ополоски в горшок с чахлым аспарагусом. После столь сомнительной процедуры чашка не стала выглядеть чище, но, кажется, Никиту это не смутило. Чайник забурлил и, щелкнув кнопкой, выключился. Журналист ловко разлил кипяток, выудил ложку из стеклянной банки с сахаром, стоявшей там же, на подоконнике, насыпал кофе в чашку и придвинул ее Александре.

Чашка выглядела отвратительно, с засохшими потеками по краям, но Саша взяла ее, чтоб не обидеть хозяина кабинета, сделала для вида пару глотков и сказала:

— Я, собственно, поэтому и пришла. Мне кажется, деда убили.

— Убили? А почему такое кажется?

Никита, похоже, нисколько не удивился. Размешивая сахар, он смотрел на Сашу вроде и сочувственно, но без особого интереса. Поэтому она пояснила более поспешно, чем следовало бы:

— Официальная версия — самоубийство. Но вы, к примеру, способны поверить, чтобы человек в преклонных годах взял и запросто выпрыгнул из окна?

— Ну, всякое бывает. Я плохо знал вашего деда, и что там у него в душе творилось — ему одному известно. Почему вы не верите в версию полиции? Вскрытие было? А следователь что-то объяснил?

Саша покачала головой и раздраженно ответила:

— Было вскрытие, и что из того? Уголовное дело возбудили, но через две недели закрыли. По мнению полиции, типичный суицид, тем более — пенсионер. Кому это нужно расследовать? Закрыли дело, и как с гуся вода! И я, наверно, согласилась бы с этой версией, но за неделю до смерти деда его жена, моя бабушка, попала под машину и погибла на месте. Полиция объясняет самоубийство деда затяжной депрессией, тоской по жене…

— Ну, вот видите…

Никита пожал плечами, и окончательно разозлившейся Саше показалось, что он едва сдерживал зевоту.

— Ничего я не вижу, — сердито бросила она. — Я считаю все очень подозрительным.

— А я ничего подозрительного не вижу. Уж простите за цинизм, Саша, но люди, случается, попадают под машины. Если взять статистику, то количество погибших в результате несчастных случаев на дорогах превышает количество всех прочих смертей. От рака, к примеру, меньше умирает. Ваша бабушка по неосторожности не пропустила машину, водитель ее сбил и… Уехал?

— Да, — поскучнела Саша и добавила упавшим голосом: — Машину никто не заметил.

Она наконец поняла бесперспективность своей затеи. Что интересного для криминального журналиста в смерти пенсионера? Права, ох, права была мать, когда говорила, что ничего хорошего из ее затеи не выйдет. Саша опустила голову и, чтобы не высказать Шмелеву все, что она о нем думала, отхлебнула еще кофе. А он, не замечая ее состояния, продолжал добивать без всякой жалости:

— Дедуля ваш и впрямь тосковал, наверняка пил горькую и с горя сиганул вниз, а может, случайно выпал, голова закружилась. Ничего странного. Или из квартиры вынесли все-таки золото, бриллианты? А полиция не обратила на это внимания?

— Нет! — нахмурилась Саша. — Ценности остались на местах, да и сколько их было? Пара колец, немного денег да советский хрусталь. Кому сейчас нужен советский хрусталь?

Никита неопределенно пожал плечами и негромко произнес уже без скорбных интонаций:

— Саша, я вам очень сочувствую, но боюсь, ничего необычного в смерти Федора Анатольевича нет. Все вполне обыденно и объяснимо. С чего взяли, что это убийство?

Саша резко поставила чашку, от чего кофе выплеснулся на столешницу. Никита бросил на лужицу быстрый взгляд, но ничего не сказал, только вздохнул. Сашу раздражали его демонстративные вздохи, и поэтому она довольно грубо произнесла:

— Бабушка погибла по пути с работы. Она в музее работала.

— И что?

— Ничего! Только зачем ее понесло на работу вечером, почти ночью?

— Ну, мало ли… Забыла что-нибудь…

— Забыла? И до такой степени торопилась, что не обратила внимания на машину? Никита, надо знать мою бабушку, чтобы говорить такое. Она никогда не переходила улицу, трижды не посмотрев по сторонам, тем более что два года назад она неудачно упала, порвала связки и долго восстанавливалась. Не могла она бежать, не верю. У нее пунктик был насчет дорог. Я когда-то давно едва не угодила под колеса прямо у нее на глазах. С тех пор она боялась. Знаете, какими словами она провожала меня каждый раз? «Через дорогу переходи осторожно!» А какая там дорога? Двор, полупустая улочка, машины редко ездят. Что такое она могла забыть на работе, чтобы возвращаться? Мобильный? Кошелек? Без этого можно обойтись до утра!

Выпустив пар, она дерзко уставилась Никите в глаза. Он, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди, ничего не отвечая, словно ожидал продолжения, разве что бросил быстрый взгляд в сторону. Она заметила валявшийся среди бумаг диктофон и, воодушевившись, продолжала:

— Вот вы говорите: дед запил от тоски. А он вообще не пил.

— Мог и начать. С горя и не такое бывает.

— Согласна, бывает! Только вам не кажется нелепым, что он напился до чертиков, вымыл посуду, выбросил пустые бутылки, а затем взял и прыгнул из окна. Попробуйте представить эту картину. Старик с радикулитом, решив покончить с собой, тащит табурет, отодвигает стол, открывает окно, протискивается сквозь створку и прыгает. Не слишком ли сложно? Кстати, он упал на бетонный козырек подъезда, а это чуть в стороне. Он что, в полете отклонился от маршрута?

— Саша, что вы от меня хотите? Вам не к кому больше обратиться? — раздраженно спросил Никита. — Идите в прокуратуру, в ФСБ. Ваш дед был известным человеком, должны отреагировать!

Навалившись на стол, Саша сложила перед собой руки, как примерная ученица, угодила локтем в лужу с кофе, но не обратила на это внимания. Шмелев откровенно ей не нравился, и все же она сдержалась и вполне искренне произнесла:

— Вы — лучший криминальный журналист города. И вы знали деда.

Ох, не только дед был тщеславен! Шмелев мигом сменил тон и сказал важно, но более дружелюбно:

— Допустим, я — лучший журналист, но, честное слово, у меня нет ни малейшего желания заниматься вашим делом. И без того полно работы. Боюсь, что ничем не смогу…

Саша бесцеремонно его прервала:

— Вы помните свое интервью?

— В общих чертах. Шелковый путь, наследие предков, картины, иконы и прочие раритеты…

Он скривился, махнул рукой, показывая, что все это ему неинтересно. Саша выдержала паузу и, смерив его победным взглядом, сообщила:

— Я не сказала вам одну вещь. После смерти деда я не нашла в квартире никаких записей: ни дневников, ни писем, исчезли вместе с коробкой, где они лежали. Не осталось ни черновиков его научных статей, над которыми он работал в последнее время, ни самих статей. А это, вы мне поверьте, непросто вынести незаметно.

— А если он уничтожил их перед смертью? Сжег или порвал в клочья, а после спустил в мусоропровод?

— В квартире, что ли, сжег? На костре? И порвать не мог. Говорю же, у него был сильнейший радикулит. Он даже на лестничную площадку в последние дни не выходил. Отец накануне у него был, продукты приносил и мусор забрал. Никаких клочков не заметил. Впрочем, полиция и подавно ничего не нашла. У деда был тайник в стеллаже, где он хранил все бумаги. Так вот, когда я его открыла после похорон, он был пуст…

После ухода посетительницы Никита еще долго сидел на месте, перебирал никчемные бумажки и прихлебывал остывший дрянной кофе из черной кружки, на боку которой красовался знак Козерога. Кружка была чужой, и знак чужой, но куда делась его родная, с Овном, Никита не знал. Кочевали кружки по всей редакции, бились, уезжали на пикники, с которых не возвращались. Да и не велика ценность этой посуды, закупленной оптом на День защитника Отечества женской частью коллектива. Главное — не подарок, главное — внимание.

Покопавшись в полицейских пресс-релизах, Никита тяжело вздохнул. Рутинные дела, заметки из рубрики «Нарочно не придумаешь». Ничего интересного, пустяки.

Кроме одного, да и то с натяжкой. На горизонте вновь проявился Кощей — городской сумасшедший, неведомо как раздобывший форму сотрудника ДПС. Тощий, нескладный дылда караулил своих жертв у железнодорожного переезда, свистел, махал полосатым жезлом, представлялся по форме, проверял права, а затем долго и нудно объяснял, какие правила нарушил водитель. В качестве наказания Кощей использовал дырокол, которым пробивал водительские удостоверения и техпаспорты, а после настоятельно требовал отправить машину на штрафстоянку.

Пару недель назад Кощея кто-то нешуточно отлупил. Дурачок попал в больницу, отлежался, но снова вышел на охоту и оштрафовал не кого-нибудь, а Балахонцева — главу местного Роспотребнадзора, мужика поганенького, только чудом уцелевшего на должности после коррупционного скандала. Балахонцев Кощея в лицо не знал, заплатил штраф и только потом ему рассказали, что тощий раздрыга в сигнальном жилете — ряженый псих. Смехота! Но на полноценный материал не потянет. Так, легкий пинок наглому чинуше всего-то в тысячу знаков.

Не слишком воодушевил даже очередной виток скандального дела художника Кречинского, супруга местной акулы пера Верочки Гавриловой. Кречинский еще осенью позволил увековечить свой живописный шедевр «Святогор» на пачке пельменей, а затем, науськанный женой, подал на производителей в суд, мол, договора не было, налицо самовольство и плагиат. Самое смешное, что при разборе обстоятельств дела выяснилось, что плод вдохновения Кречинского до удивления схож с картиной американского художника Крейга Теннанта.

Верочка, конечно, доказывала, что это реминисценция, Кречинский убеждал, что изображать «Святогора» на пачках пельменей не разрешал. Пресса потихоньку потешалась, печатала рядом оригинал и копию, что доводило Веру и ее флегматичного супруга до исступления, эксперты, вооружившись лупами, сравнивали полотна, а судья ломал голову, присудить ли Кречинскому два миллиона морального вреда или виртуоз кисти обойдется двадцатью тысячами? Или вообще — обойдется…

Смешно! Но на одну колонку. Кроме того, скандал всем приелся и прежнего восторга не вызывал. Что там еще? Парочка убийств по пьяной лавочке (в мусор сразу!), отобрали мобильник (тоже в мусор!), успешный рейд приставов по розыску злостных неплательщиков алиментов — разве это серьезно для еженедельной криминальной полосы? Но что делать? Лето, а летом городская жизнь замедляет свой бег, обрастает паутинкой лени, настоянной на жаре. Голая неделя — бывает такое, вот только номер сдавать нужно каждую пятницу.

Шмелев отбросил бумаги, и они разлетелись по столу. Настроение было ни к черту! Еще эта бабья истерика…

Ветер распахнул створку окна, Никита чихнул и подумал, что эпопею со Светкой надо заканчивать раз и навсегда. Ведь разбежались прошлым летом, три месяца даже не перезванивались. Нет, по осени вернулась, вещала о неземной любви и рыдала взахлеб. И он смалодушничал, рассиропился, пожалел. И началось все по новой!..

Случись разрыв зимой, когда его рыжая пассия не помышляла о ЗАГСе и не подыскивала тайком свадебное платье, все обошлось бы без лишнего срама. Но он прошляпил тот момент, поленился, пустил ситуацию на самотек и вот дожил до того, что Светка стала изводить его придирками и ревностью, будто законная жена…

После недавней выходки, когда она запустила в него тарелкой, приревновав к коллеге Гуровой, Никита твердо решил: надо расходиться, благо официально отношения не оформили, детей не родили, общего имущества не нажили, а терпеть ее капризы сутки напролет стало уже невмоготу.

А как хорошо все начиналось два года назад! Дома — чистота, порядок, обед из трех блюд, с непременной салфеточкой, на которой лежали начищенные до блеска приборы. Просто бальзам на сердце одинокого мужчины! Никаких быстрых перекусов, никакой яичницы прямо со сковородки. Цветные простыни из белорусского хлопка исчезли, на смену им легли белоснежные итальянские. С телевизора пропала пыль, а на подоконнике, где громоздились старые журналы, внезапно появились цветочные горшки с капризными орхидеями, фарфоровые цветки которых покачивались на длинных ножках во время бурных занятий любовью.

Но через месяц-другой, когда счастье от котлеток из парного мяса отошло на второй план, когда накрахмаленные простыни и стерильная чистота квартиры перестали его радовать, Светлана стала тяготить Никиту своими запросами. Она умело противостояла любому давлению и отлично знала, как перетянуть одеяло на себя. Изящная нимфа, идеальная жена — все это исчезало, погребенное истериками и требованиями, которые сплелись в одну нить: ей нужен надежный мужчина, за которым можно спрятаться как за каменной стеной, и в то же время слабовольный тюфяк — им должно руководить, не прибегая даже к кнуту. А когда это не получалось, Светлана переходила на визг, запросто взвиваясь на две октавы.

Она возомнила, что невероятно хрупка и нежна, старательно играла роль светской львицы, копировала манеры из сериалов, наряды — из глянцевых журналов, хотела, чтобы ее холили и лелеяли, требовала трепетных чувств и постоянного внимания. Скандалы вспыхивали из-за любой ерунды или, как сегодня, очередная дурость на пустом месте, но Светка не поленилась притащиться на другой конец города. Видите ли, не поцеловал на прощание, когда уходил на работу. То, что она дрыхла в тот момент, никакого значения не имело.

— Ты ведешь себя не по-мужски, понимаешь? — орала Светка и, закатив глаза, вставляла словечки из саквояжа femme fatale[13], но с пережатым трагизмом и потому насквозь поддельные. — Отвратительно! Невыносимо!

Вспоминая о том бедламе, который она учинила в кабинете, Никита морщился и думал: «К черту колебания! Пора бежать от этой дуры с крейсерской скоростью! Жить с ней просто невыносимо!»

Он уже понял, почему Светка стремилась быть разной: то отстраненной и жесткой, то вдруг бросалась в объятия, осыпала ласками и поцелуями. Словом, попался, как пацан, на коварную приманку для мужчин, которым не терпится постичь тайны женского разума.

всплыли вдруг в голове строки, явно кого-то из поэтов Серебряного века, и Никита вновь подивился своей способности извлекать из небытия кое-что из университетской программы. С ним это иногда случалось, особенно в компании редакционных барышень.

Тут он с неожиданным удовольствием вспомнил внучку покойного профессора, на глазах которой и разыгралось это позорище, — длинноногую, тонкокостную брюнетку с красивой стрижкой. Хотя многое увидеть она не успела, но слышать Светкины вопли слышала. Это Шмелев понял по взгляду, которым его одарила Саша.

Никита хмыкнул и отыскал взглядом диктофон. Странно, но он как-то выпустил из виду смерть Ковалевского. Хотя удивительного ничего нет. Спасаясь от семейного счастья, Никита умотал на трехдневный семинар по взаимодействию СМИ с властными структурами, на котором много рассуждали о свободе слова и ответственности журналистов перед обществом, о высокой нравственности и патриотизме. В итоге никакой новой и полезной информации он не почерпнул. Обычная говорильня: надо бороться, надо доказывать, мы не допустим и прочие бла-бла-бла. Но прожить три дня без Светкиных затей, с редкими звонками, во время которых требовалось убедить, что скучает, что ждет не дождется и первым же поездом мигом примчится обратно, казалось невероятно привлекательным. Смерть Ковалевского пришлась именно на то благословенное время, а к возвращению Никиты к родным пенатам если и была какая-то шумиха, то за выходные улеглась.

Интервью с Ковалевским он вообще не должен был делать — не его тема. Но в самый ответственный момент, когда Анька Гурова договорилась со стариком и даже заявила материал в номер, ее увезли с приступом аппендицита. Прямо из палаты, за четверть часа до операции, она позвонила Шмелеву и слезно попросила сходить на адресок:

— Радость моя, умоляю! Дед — противный, я его неделю уламывала, шеф добро дал, а через неделю эта статья будет нужна как рыбе зонтик.

Никита пообещал. В город приезжала делегация из Казахстана, и на этой почве было бы неплохо осветить общие вехи в истории двух стран, связанных не только Советским Союзом, но и более древними нитями. Что ж, коллегу нужно было выручать! Никита поехал к Ковалевскому, побеседовал, кивая в нужных местах с заинтересованным видом, и даже статью выдал вполне пристойную, выбросив ее из головы тотчас, как была поставлена последняя точка. Но дед погиб, а его роскошная внучка настаивала, что его убили. Дескать, из квартиры исчезли все бумаги профессора…

Бред? Или не бред? А если не бред, что же такого загадочного было в записях Федора Анатольевича Ковалевского?

Никита придвинул ноутбук и, покопавшись в папках, нашел интервью с профессором. Нацепив наушники, он нахмурился и нажал кнопку «Воспроизведение».

«…Вот вы, молодой человек, говорите — культурный пласт региона. А хотя бы отдаленно понимаете, откуда он взялся, этот пласт?

Не понимаете?

А я вам расскажу. И даже продемонстрирую документально, хотя, конечно, подлинников в доме не держу, но с вас и копий будет. А они, поверьте, сделаны в архивах, часто закрытых от иной публики вроде вас. Не обижайтесь, пожалуйста, но журналист по большому счету — это даже не профессия… Но ни слова об этом. Давайте о культурном пласте.

Городок наш, между прочим, расположен в весьма примечательном месте. Если позволите сравнение, я бы сказал — это распутье, перекресток. Что вы сказали? Географическая задница? Хм… Грубовато, но, пожалуй, вы правы.

По большому счету город издревле являлся перевалочным пунктом, этаким караван-сараем, сначала на пути завоевателей, затем купцов, а потом — ссыльных и переселенцев в Сибирь и на Дальний Восток. Вам ведь известно, что недалеко от города проходили одна из артерий Шелкового и отвилок Чайного путей?

Поэтому определенный набор культурных артефактов область получила поначалу от тех самых купцов, что тащили свои шелка из Китая через наши, а затем казахские степи к Каспийскому морю. Как вы понимаете, далеко не все доходили до пункта назначения. Кто-то оставался сам, кто-то из-за болезни, кто-то просто не выживал в силу разных причин. Немало товаров было разграблено по пути разбойниками, что-то распродавали сами купцы. Порой в запасниках провинциальных музеев среди кучи ветхого барахла можно обнаружить необыкновенные вещи… Мда! Необыкновенные…»

— Шмелев! — резкий голос ворвался в сознание даже сквозь наушники. — Что происходит? Где материал?

Никита отвел взгляд от экрана и с недоумением уставился на тщедушную особу, которая вдруг возникла в его кабинете. Глаза ее сквозь толстые линзы очков метали молнии и, казалось, прожигали насквозь. Ответственный секретарь! Кара небесная за лень и разгильдяйство!

— Танюшечка Матвеевна! — Никита вскочил с кресла и льстиво улыбнулся. — Я же завсегда готов! Тружусь в поте лица, аки раб на галерах! Как пчелка нектар собираю!

— Пчелка! — фыркнула ответсек. — Волчара ты, Шмелев! А вот я — негр на плантациях. Даю час! Не будет материала, я тебя четвертую, нет, на органы продам! Ты слышишь? Сама выпотрошу!

Профессор продолжал что-то бормотать в наушниках, но Никита слушал вполуха: если ответственный секретарь сама заявилась в кабинет, значит, номер горел ясным пламенем.

— Кровожадная вы женщина, Татьяна свет Матвеевна! Но вот люблю я вас, и ничего тут не поделаешь! — Он ухмыльнулся, преданно посмотрел ей в глаза. — Два часа! И материал у ваших ног!

Ответсек вздохнула, сняла очки и протерла линзы платочком.

— Шалопут! И когда уже повзрослеешь?

И, нацепив очки на нос, направилась к выходу из кабинета. На пороге остановилась и сердито бросила:

— Телефон включи! Не дозвонишься!

Никита проводил ее взглядом и снова плюхнулся в кресло, прикинув, что дедовской говорильни осталось на полчаса, а ту лабуду, что звалась криминальной сводкой, он обработает за час. Правда, особо выбирать не придется, но что поделаешь, если даже операция МЧС по спасению кота из водосточной трубы летом превращается чуть ли не в сенсацию.

Он глянул на счетчик времени. Ага, десяток минут, как с куста! Но возвращаться не стал и вновь окунулся в рассуждения профессора.

«…позже наш городишко, тогда еще просто узловая железнодорожная станция, стал местом, куда стекались разные люди, из разных краев, разумеется, не по своей воле. А как иначе? Кто бы потащился в эту глушь с суровым климатом, долгой зимой и коротким, часто незаметным летом, проклятым гнусом и далеко не самой плодородной почвой? Но в то суровое время, когда на Москву шел Гитлер, Сталин принимал превентивные меры, чтобы в тылу врага не оказалось нацистских пособников. Немцы Поволжья, финны, прибалты, западные украинцы, поляки… И знаете, в чем-то Сталин был прав. Известно, что при ведении войны фашисты практиковали предательский маневр: взрыв в тылу воюющей стороны, как это было с «пятой колонной» в Испании, с изменой хорватов в Югославии.

Вы пейте чай, пейте… О чем я? Ах да…

Знаете, был такой генерал-лейтенант Павел Мешик, возглавлял НКВД Украины в предвоенное время. Так вот он, помнится, написал Хрущеву, в бытность того первым секретарем ЦК КП(б) Украины, докладную записку с предложениями по ликвидации баз украинских националистов. Минуточку, где мои очки… А, вот… Слушайте:

«…Материалы, добытые в процессе агентурной разработки и следствия по делам участников «Организации украинских националистов» (ОУН), в том числе воззвания и листовки организации, свидетельствуют о том, что во время войны Германии с СССР роль «пятой колонны» немцев будет выполнять ОУН. Эта «пятая колонна» может представить собой серьезную силу, так как она хорошо вооружена и пополняет свои склады путем переброски оружия из Германии.

Так называемый революционный провод ОУН, руководимый Степаном Бандерой, не дожидаясь войны, уже сейчас организовал активное противодействие мероприятиям Советской власти и всячески терроризирует население западных областей Украины…»

Но генерал Мешик не успел разгромить бандеровское подполье, началась война. Тем не менее накануне ее в нашу область прибыли сотни семей так называемых националистов. А это как минимум четыре тысячи человек, которых выдернули из родного дома и повезли бог знает куда, почти в нечеловеческих условиях, опять же под дулами винтовок. Многое ли они могли забрать? Вряд ли. Времена были тяжелыми, ссыльных беззастенчиво грабили, а оставшиеся ценности они частенько меняли на еду и одежду. И вот так порой и всплывали в наших архивах вещи, которым не место было здесь. Никак они не могли оказаться тут в обычных условиях. После войны снова наплыв ссыльных из западных областей — семей тех же бандеровцев, «лесных людей» из Прибалтики, крымских татар. Попробуй разберись, кто из них был реальным врагом, а кто просто попал под раздачу. Мешик, кстати, не избежал участи врага народа. Его арестовали и расстреляли в 1953 году, когда он был министром внутренних дел Украины. Но, если признаться, темная там история…

Говорят, что его элементарно сдал Хрущев. Ведь при нем после смерти Сталина практически прекратилась борьба с бандеровским подпольем, самый удачливый из ликвидаторов Павел Судоплатов получил тринадцать лет тюрьмы, а многие бандиты вышли на свободу по амнистии. И Крым — откупная Хрущева за годы правления Украиной, за расстрел в тюрьме львовских зэков…

Впрочем, это уже другая тема!»

Никита хмыкнул. Надо же, и здесь Украина! Честно сказать, Шмелев, считавший себя циником и прожженным негодяем, нежданно-негаданно ощутил в себе прилив патриотизма, иногда даже ввязывался в свары в социальных сетях и порой бился не на жизнь, а на смерть с таким же диванным бойцом по другую сторону виртуального фронта, прекрасно понимая, что убеждать того бесполезно. Но открыто в своих симпатиях к Отечеству никогда не признавался. Впрочем, и пристрастия к европейским ценностям тоже не выказывал…

Никита тряхнул головой. Черт, опять что-то пропустил в интервью. От скуки сводило челюсти, клонило в сон, но взялся за гуж, слушай до конца!

«…Еще чайку? — Голос профессора звучал доброжелательно, значит, корреспондент не зевал откровенно и слушал заинтересованно. — Или, может, кофе? Я, признаться, давно пристрастился к нему, и даже врачи не смогли убедить, что мне вредно. А вы знаете, те, кто пьет кофе регулярно, на тридцать процентов реже болеют сахарным диабетом? Ну, теперь вот знаете… Жаль, что на онкологию не действует…»

Несколько раз звякнула ложечка, дед, видно, размешивал сахар, а затем продолжал в той же тональности:

«…А вы говорите, культурный пласт. Не стоит забывать, что наша, российская культура в большей степени зиждется на православной духовности, оттого столь мощный натиск она претерпела со стороны Запада в девяностые годы. И надо признать, понесла большие потери. Опять же для мало смыслящих поясняю: речь не только и не столько о вероучениях и церкви, сколько об основах культуры — почему и называл Лаппо-Данилевский цивилизации культурно-историческим типом. Не пытайтесь здесь цепляться к словам, вам непонятным в своей полноте, но прочитайте для начала Лаппо-Данилевского.

Наши либералы все прекрасно понимают, потому и числят православие своим главным врагом в деле переиначивания России. Только они лукаво не сообщают, что если отказаться от православных основ нашего культурно-исторического типа, то в европейцев мы все равно не превратимся. Но русскими быть перестанем. Переродимся в манкуртов — идеальное для современного капитализма стадо жвачных, которыми любой телевизор может управлять… Этого желают либералы, но они забывают о том, что об этом мечтали и большевики, когда пытались создать «нового человека».

Как говорил мой учитель профессор Зимогорский: «Запад не зря противостоит русской духовности. Православный, когда крестится, поворачивается на Запад и говорит: «Отрекаюсь от сатаны и в него плюю!» Сатана сейчас атакует землю святой Руси и Киев, мать городов русских и колыбель православия. А нам надо молиться о мире, умягчении злых сердец. Что бы там ни вещали поборники западных ценностей, но Запад — олицетворение зла, молодой человек. Истинная духовность — на Востоке…»

Никита выключил диктофон. Нет, ничего интересного в этой записи нет! Ни единой зацепки! Ну какие могут быть зацепки в рассуждениях о зле и духовных ценностях? Из-за этого не заканчивают свою жизнь самоубийством! Но отчего-то профессор ведь выпрыгнул из окна? Или не выпрыгнул?

Тут его взгляд упал на часы. Никита охнул и, мигом забыв обо всем, принялся наконец за криминальную сводку… Правда, поставив последнюю точку, подумал, что зря, наверно, повел себя с Сашей по-хамски. Было в ее глазах что-то этакое, необъяснимо загадочное! И тут же рассердился на себя. Хватит! Надо завязывать со Светкой, и поэтому ну их, бурные романы, подальше, а профессорскую внучку тем более!

Саша едва ли не приплясывала от нетерпения на глазах у старух, которые оккупировали ближние лавочки и зорко присматривали за внуками на выпасах детской площадки.

Звонок Шмелева оказался для Саши полной неожиданностью. Она уже не надеялась на его помощь и прикидывала в уме, куда пойдет дальше: в прокуратуру или, может, имеет смысл сразу к губернатору обратиться, чтобы расшевелить полицейских? Однако в глубине души Саша сомневалась, что кто-то всерьез будет копаться в деле погибшего пенсионера, пусть даже именитого, известного своими историческими исследованиями. Покончил с собой, и ладно, всякое в жизни случается, зачем статистику портить?

Тем не менее Саша держалась, загоняла внутрь тоску, старательно взращивала ярость, настраиваясь на долгую борьбу с правоохранителями, а затем как-то раскисла, сдулась и прорыдала весь вечер, жалея бабушку с дедом, родителей и почему-то себя.

Шмелев позвонил поздно вечером, когда она лежала в ванне, и без всяких церемоний предложил встретиться.

— Конечно! — воскликнула Саша. — Когда угодно! Хоть сейчас!

— Сейчас уже поздно, — хохотнул он в трубку, а затем добавил озабоченным тоном: — Давайте завтра с утра! Хочется мне все на месте проверить…

— Вам тоже смерть деда кажется странной? — осторожно спросила Саша. — Или вы что-то узнали?

Никита промямлил в трубку нечто невнятное и торопливо попрощался. Саша забралась обратно в ванну и, погрузившись в теплую воду, как нильский крокодил, по самые ноздри, задумалась. Холодок в голосе Шмелева ее неожиданно насторожил.

Семья Саши в общем-то не могла похвастать тесными семейными связями, дружелюбием и желанием встать за родню горой в случае какой-то беды. Теток по отцовской линии Саша не любила, и родители особо с ними не общались.

— Дед всех отвадил! — как-то в сердцах сказала мать. — Он никогда ни с кем не церемонился, только с тобой и ладил.

Она горько махнула рукой, а затем, посидев с минуту, неожиданно добавила:

— И правильно сделал, что отвадил. До смерти надоели, нахлебники!

У Сашиного отца были две старшие сестры — Людмила да Зоя, которые не пошли ни в историки, как отец, ни в искусствоведы, как мать. Людмила выучилась на бухгалтера, Зоя работала ветеринаром на птицефабрике в соседнем городке. Обе в один голос заявляли, что в гробу видели пыльные манускрипты и всех художников со скульпторами, вместе взятых.

— У меня профессия денежная, не то что у вас, бумажки перебирать, — говорила Людмила.

— Вот еще, — кривилась Зоя, — сидеть в музее и стареть! Я уж как-нибудь тут, с курочками, яичками…

Пока вертелись ржавые колеса советского локомотива, тетки не бедствовали. Людмила, кстати, самая наглая, крутилась вместе с мужем: пускала налево топливные талоны, списывала со складов новую спецодежду, садовый инвентарь и тачки, которые охотно разбирали дачники. Зоя же таскала с фабрики не только яйца и тушки кур, но и творог с изюмом, которым в определенные дни подкармливали тучных бройлеров.

Словом, обе жили, не тужили до тех пор, пока не грянула перестройка, перемолов безжалостными жерновами и завод Сашиного отца, где он трудился главным механиком, и склады Людмилы, и Зоину птицефабрику.

Об отце и матери Зоя и Людмила вспомнили, когда в холодильниках, кроме льда, ничего не осталось. Обе забегали к старикам перекусить, поплакаться на тяжелые времена и выпросить немного денег.

После краха страны тетки так и не оправились, жили средненько и еще какое-то время наведывались в гости, пока дед, выпятив грудь, сурово не отчитал обеих. И позже, если теткам и перепадали деньжата, то с такими нравоучениями и нотациями, что обе постепенно забыли дорогу в отцовский дом. Но об этих распрях Саша знала только по рассказам матери, так как родилась как раз в год развала Союза. Бабушка помалкивала, дед тем более подобных разговоров не заводил…

Сердце мучительно сжалось, как всегда, когда в памяти всплывали лица ее любимых стариков. Она резко взмахнула руками, вода плеснула в лицо. И Саша фыркнула от негодования, вспомнив вдруг, как тетки в поте лица искали завещание, обшаривали каждый угол квартиры. Саша, оглушенная смертью деда, безучастно смотрела, как они роются в вещах, поминая почившего родителя совсем не добрыми словами. Ни Сашу, ни ее родителей завещание особо не интересовало, так же как и вещи деда. Все трое отнюдь не бедствовали. То, что принадлежало бабушке — альбомы по искусству, несколько старинных икон и украшения, они успели забрать еще до нашествия теток. И теперь наблюдали за ними с плохо скрываемым пренебрежением.

— Налетело воронье! — едко прокомментировала мать. — Глянь, сейчас из-за копеечных часов подерутся…

Завещание скоро нашли. Оно лежало на полке в обыкновенном конверте, и тетки просто смели его на пол и едва не затоптали. А когда разобрались, что к чему, чуть ли не с кулаками набросились на Сашу и ее мать. Оказывается, дед и квартиру, и дачу, и все, что находилось в них, оставил внучке. Скандал случился грандиозный. После пришлось отпаивать и мать, и теток валерьянкой. Завещание окончательно разделило родственников на два враждующих лагеря. Странная смерть деда и гибель бабушки отошли на второй план, и только Саша продолжала горевать о потере любимых стариков и до сих пор винила себя, что не почувствовала, не помогла, не предотвратила…

Ожидая журналиста, Саша выхаживала перед подъездом туда-сюда, как маятник, и вспоминала деда: не того сварливого старика, каким он был последние полгода, а прежнего, любителя обстоятельно перекусить, накормить внучку оладьями, которые она соглашалась есть только в обмен на сказку. Дед довольно крякал и расправлял пальцем усы, только его сказки вовсе не походили на сказки. Не было в них ни волшебства, ни фей с каретами из тыкв, ни хрустальных башмачков, хотя принцев и принцесс имелось в избытке. Жили венценосные герои деда не в какой-нибудь Выдумляндии, а в странах, которые она затем находила на карте, а чуток повзрослев, на уроках истории вдруг узнавала старых знакомых с непростыми судьбами.

Еще неизвестно, размышляла Саша потом, кто больше получал удовольствие от этих историй: она или дед, который нашел наконец благодарного слушателя…

Чтобы избавиться от горечи, которую вызывали воспоминания, она стала пересчитывать голубей, что слетелись на площадку перед домом. Бабулька с первого этажа высыпала пакет пшена, голуби ринулись в атаку, создав кучу-малу, а Саша раздраженно отвернулась: пустое занятие, все равно что считать овец перед сном. На душе было тревожно: вдруг в последний момент Шмелева отвлекут более важные дела и он не сможет приехать? Взглянула на часы, до назначенного им времени оставалось пять минут. Она отошла в сторону, чтобы голуби в пылу сражения за пшено ненароком не спикировали на голову, и присела на край железной оградки.

Тревога не оставляла, а ожидание превратилось в мучение. И тогда Саша загадала: если Шмелев не опоздает, значит, она на верном пути.

Шмелев подъехал к подъезду минута в минуту, на «Фольксвагене» немыслимо желтого цвета, небритый, в еще более дикой футболке кислотно-зеленого цвета с розовой надписью «I like Goa», в джинсах с дырками на коленках, вызвав тем самым жгучий интерес у бабок. Саша заторопилась навстречу, и они обменялись сдержанными приветствиями. Шмелев сразу выудил из кофра тяжелый фотоаппарат с длинным объективом и несколько раз быстро, почти не целясь, сфотографировал двор, чем окончательно переполошил старух. Озабоченно взглянув на них, Саша потянула Никиту за руку к подъезду.

— Я так благодарна вам, — быстро сказала она.

Шмелев повесил фотоаппарат на шею, закрыл объектив крышкой и поинтересовался с явным ехидством в глазах:

— И за что ж вы мне так благодарны?

— Хотя бы за то, что выслушали, — смутилась Саша. — Приехали ведь…

Никита прищурился и неожиданно добродушно предложил:

— Саша, я вроде ненамного старше. Может, на «ты» перейдем? Или неудобно?

Она торопливо и даже радостно закивала.

— Нет, нормально! Давай на «ты»! Я хотела предложить, но стеснялась. Ты все-таки личность известная. Откуда мне знать, какие у вас, акул пера, тараканы в голове?

Никита дернул плечом, скривился, мол, брось церемонии, а затем задрал голову и даже немного попятился, разглядывая окна. Саша заметила, что он шевелил губами, видно, считал этажи. Она махнула рукой в сторону подъезда.

— Там он лежал. На козырьке.

— И что тогда получается?

— Получается, что спрыгнул из кухонного окна, но каким-то образом при падении отклонился в сторону. Тебе не кажется это странным?

На лице Шмелева ничего не отразилось. Он сдернул болтавшиеся на вырезе майки солнечные очки, нацепил их на нос и, приставив ладонь козырьком ко лбу, стал увлеченно разглядывать небеса.

— А куда балкон выходит? — спросил он.

— На противоположную сторону.

— Пойдем, посмотрим!

— Зачем?

— Затем! Я не стану исключать версию самоубийства, как бы ты ни уговаривала. Может, там кусты под окнами, и он боялся, что жив останется? Или детская площадка, и он… того… Не хотел на глазах у детишек…

Подтянув двумя пальцами джинсы за шлевки для ремня, Никита вразвалочку стал обходить дом. Саша потопталась на месте, раздраженно что-то пробормотала и двинулась следом, ощущая спиной взгляды старух.

За домом Никита снова задрал голову и стал выискивать нужный балкон, пока Саша нетерпеливо не подсказала, какой именно принадлежал деду. Но даже после этого Шмелев не успокоился: долго ходил под балконом, поддевал носком спортивных туфель мелкий гравий, беспрестанно щелкал затвором фотоаппарата и многозначительно хмыкал, по мнению Саши, просто выпендривался. Она терпела минут десять, а затем рассердилась:

— Видишь, нет тут кустов! Такой же асфальт, как и на той стороне, а еще автомобильная стоянка. И детской площадки тоже нет, она во дворе. Да и какие дети ночью?

— Ночью?

Саша закусила губу, а затем неохотно призналась:

— Это случилось рано утром, но никто не видел, как он упал…

В носу защипало, и она торопливо отвернулась от Никиты, а тот, бросив на нее взгляд, как ни в чем не бывало спросил:

— А кто тело обнаружил?

Бессердечный, безжалостный человек! Саша с негодованием подумала, что первое впечатление оказалось обманчивым, а сегодняшнее легкое очарование журналистом растаяло, как пломбир на жаре. Поэтому она довольно сухо произнесла:

— Сосед с третьего этажа. Вышел утром на балкон покурить и увидел. «Скорую» он вызвал и полицию, кажется. У него можно спросить, только я не знаю, дома он или нет.

— Давай-ка в квартиру поднимемся! — предложил Никита, явно не обратив внимания на ее тон.

Саша повеселела и направилась к подъезду. Теперь-то можно будет ткнуть его носом в пустой тайник и указать на пару несуразностей, которым просто не место в квартире ее ненаглядного деда, пусть по какой-то причине и возненавидевшего весь белый свет.

У лифта им попалась соседка, та, противная, с кривошеим бульдогом. Саша все забывала, как ее зовут, а вот имя пса помнила. Пуся! Идиотское имя для собаки. И порода идиотская!

Соседка первой протиснулась в лифт, а собаку пристроила в угол кабины. Поздоровалась она сдержанно, но посмотрела на Сашу и Никиту с нескрываемым любопытством. Пес, притиснутый к стене мощной дамской ногой, вздыхал, шевелил влажным носом и смешно дергал ушами-лопухами, но агрессии не проявлял.

Саша вышла из лифта и оглянулась. Так и есть, соседка высунула голову из кабины и без всякого стеснения подглядывала за парочкой. Никита тоже бросил взгляд через плечо, ухмыльнулся и неожиданно попытался обнять Сашу за талию. Та отбросила его руку, а соседка, закатив глаза от возмущения, отпрянула в глубь кабины. Двери захлопнулись, лифт зашумел и пополз вверх, остановившись этажом выше. Саша, стараясь не смотреть на Никиту, открыла дверь ключом и впустила журналиста в дедову квартиру.

— С таким радаром никакой взломщик не прошел бы незамеченным, — небрежно прокомментировал Никита, пока они топтались в узкой прихожей, снимая обувь. — По-моему, она сейчас всему дому раззвонит, что ты привела в дом мужика. Видела, у нее уши больше, чем у пса? Подобные тетки — кладезь информации. Надо будет с ней потом отдельно потрындеть… Как быстро ты в квартире оказалась?

Резкий переход от небрежного тона к деловому на миг выбил Сашу из колеи. Она растерянно заморгала, не понимая, что он имеет в виду, но, сообразив, произнесла:

— Утром. В начале девятого. Мне мама позвонила, а ей полиция сообщила. Я еще до работы не успела добраться…

Она распахнула дверь в гостиную и пригласила:

— Проходи!

Никита прошелся по квартире, по-свойски заглядывая во все углы. Саша привалилась к косяку и решила ему не мешать. Только Никита, похоже, и без того не обращал на нее внимания: щурился, фотографировал и даже, встав на четвереньки, заглянул под стол. И только что носом не водил от усердия, как соседский бульдог. Наконец, выбравшись из-под стола, он отряхнул ладони и спросил:

— Квартиру вместе с мамой осматривали?

Саша покачала головой:

— Нет! Полицейские ее скрупулезно проверили в присутствии мамы еще до меня. Замок не сломан, ценности оказались на месте, я тебе говорила. А вот архив пропал. Мама о тайнике ничего не знала, да и дедовы бумаги ее мало интересовали. Это я выяснила, когда приехала. Полиция к тому времени уже слиняла.

— Архив? — Шмелев почесал лохматый затылок. — Точно, дед твой при мне доставал документы из толстенных папок с завязками. И что, ничего не осталось? Где он, кстати, хранился?

Саша прошла в комнату, открыла стеллаж и выдвинула среднюю полку, показывая углубление, незаметное на первый взгляд.

— Кое-какие бумажки остались в столе, ерунда, почеркушки всякие. А папки лежали здесь. Видишь, полочка тут хитрая. Если не знаешь, не найдешь! Тайник мастер делал по чертежам деда. Можешь проверить!

Никита поднял брови, хмыкнул и с опаской сунул руку в тайник, точно в медвежий капкан или по меньшей мере в мышеловку. Рука ушла вглубь почти по локоть. Не нащупав ничего, кроме дна из фанеры, Шмелев озадаченно посмотрел на Сашу и кивнул, мол, правду сказала — пусто! Затем, наблюдая за тем, как она возвращает полку на место, недоуменно спросил:

— Зачем он прятал бумаги? Архивные данные сейчас почти в свободном доступе. Хочешь копать глубже, получи допуск и работай сколько душе угодно. Думаю, у профессора не было проблем по этой части.

— Дед просто впадал в безумие, если дело касалось его драгоценных бумаг, а в последнее время паранойя только обострилась. Я с детства знала о смертельной каре, которая ждала всякого, кто посмел бы тронуть любую бумажку из тех, что кучей валялись на его письменном столе. Знаешь, у меня сложилось впечатление, что дед раскопал нечто такое, от чего и вовсе сошел с ума. Чувствовала, что очень хотел поделиться, но словно опасался чего-то и молчал.

— Опасался? Чего в его возрасте можно опасаться? Только инсульта! — усмехнулся Никита, но понял по лицу Саши, что ей не понравилось, и уже серьезно поинтересовался: — Ты не заметила ничего подозрительного, когда появилась в квартире?

Саша бросила беглый взгляд по сторонам и пожала плечами.

— Ничего вроде, за исключением того, что мой ревматический дед выбросился из окна. Разве что чашки?

— Чашки? — удивился Никита. — Что в них особенного?

Саша не ответила, прошла на кухню и вынула из буфета обыкновенную чашку из советского фаянса — красную в белый горох, и поставила на стол. Никита, как попугай, склонив голову набок, ждал объяснений.

— Дед постоянно чаи гонял и кофе пил по утрам, а чашки мыть ленился. Даже бабушка за ним не убирала. Не потому что они были неряхами. Просто какой смысл мыть, если через час снова будет пить чай? На письменном столе всегда стояла дежурная чашка, и на кухне тоже имелась эта вот, в горошек.

Никита окинул чашку разочарованным взглядом.

— И что из того?

— У деда усищи были, как у Чапаева. На чашке все время потеки оставались. А тут, глянь, чашка чистая.

Никита фыркнул.

— Ну, знаешь ли, мог и вымыть.

— Мог, конечно. Но почему тогда на место не поставил? Такие вещи до автоматизма доходят. Чашка должна бы стоять или на письменном столе, или в мойке, или на тумбочке. А она оказалась в шкафу, да еще задвинута в дальний угол. Явно не дед ее убрал. Дежурные чашки для него чуть ли не фетишем являлись. Да и мыть их он не особо старался. Быстро ополаскивал под краном, и вся недолга! Внутри постоянно оставался коричневый налет, а тут, сам посмотри, идеально чистая чашка.

Никита вздохнул и оперся о холодильник, который тут же затрясся, затарахтел, как порожний самосвал.

— И ты по чашке сделала вывод, что произошло убийство?

Саша устало покачала головой, села за стол и, подперев голову рукой, уныло сказала:

— Архив пропал, Никита. И бабушка как-то неожиданно побежала на работу. Почти в полночь! Зачем?

Шмелев поморщился и яростно поскреб подбородок, от чего под ногтями затрещала щетина, будто щепкой провели по забору.

— Допустим, он решил совершить самоубийство…

— Допустим, — покорно согласилась Саша.

Никита прошелся по кухне, продолжая размышлять вслух:

— Но тогда требовалось забраться на подоконник, что было проблематично с его радикулитом…

— Да, табуретка стояла под окном. А москитная сетка — возле холодильника.

— Выходит, он снял сетку?

— Или он, или кто-то другой, кому эта сетка мешала! Глянь, там кронштейны тугие. Дед никогда не справлялся, сетку я ставила, да еще мылом смазывала пазы. Вдобавок справа у сетки сломаны крепления. Очень неудобно и ставить, и снимать. Я пару раз чуть ее не уронила. А дед, получается, снял, спустился с подоконника, аккуратно прислонил к холодильнику, а затем снова забрался на окно и — вниз? Заметь, нужно еще изловчиться, чтобы в створку протиснуться. Не многовато ли действий для старика с больной спиной?

Никита подошел к окну, повертелся так и этак, словно примеривался, как сподручнее пролезть сквозь узкую створку, затем поднялся на цыпочки и глянул вниз.

— Да, высоковато! — и мрачно посмотрел на Сашу. — И все-таки мог он и сетку снять или на крайняк соседа заранее попросить. А архив ночью выкинуть на помойку. Бессонница мучила, достал бумаги, почитал, пришел к выводу, что жизнь прошла мимо, собрал их в кучу и — на свалку. До помойки недалеко, вполне мог сползать, даже с радикулитом. Но я бы не сбрасывал со счетов и несчастный случай. Предположим, он вывалился случайно. Вдруг ему душно стало, сердце прихватило, вот и решил сетку снять… Или окно захотел помыть. Только эти версии и вовсе на грани фантастики. Нет ведь ни тазика, ни тряпок. Да и кто моет окна ночью? Но убийство…

Никита развел руками, а Саша моментально вскипела:

— Ты до сих пор не веришь, что его убили?

— Мне верить по должности не положено, — вздохнул он в ответ. — Мы ведь не только под богом, но и под статьей ходим. Накатаю я материал о том, что известного историка убили, а меня потом в суд потянут за клевету. Не тыкать же мне чистой чашкой судье в морду? Пока версия о самоубийстве самая убедительная. Кто, кстати, унаследует эту чудную квартирку?

Очередной скачок его мыслей сбил Сашу с панталыку. Красная от злости, она смотрела на него, сжав кулаки, и не сразу сообразила, о чем он ее спрашивает, но ответила:

— Дед на меня оформил завещание. А почему вдруг ты спросил про квартиру?

— Просто так, — равнодушно ответил Никита.

Вложив в слова все презрение, на которое только была способна, Саша процедила сквозь зубы:

— Да? А мне показалось, ты намекаешь на то, что наследник вполне мог выпихнуть дедушку из окна.

Глаза у Никиты странно блеснули, и он делано рассмеялся.

— И не думал намекать, но спасибо за идею. Между прочим, довольно банальную.

Саша сжала кулаки.

— То есть я могла убить старика из-за квартиры, которая мне и так досталась бы по-любому?

Шмелев расплылся в довольной улыбке.

— Что тут странного? Из-за квартир вообще убивают почем зря. Хочешь, расскажу историю, когда контролер, которая снимала показания счетчиков, на пару с любовником прикончили одинокого деда, а квартирку попытались продать?

— Большое спасибо. Прямо-таки огромное, но — нет, не хочу. А твои подозрения по меньшей мере некорректны. С какой стати тогда я в газету помчалась? Сидела бы тихонько полгода, посиживала, пока завещание не вступит в силу…

— Мало ли… Следы заметала.

Саша хотела сообщить ему, что заметать следы в принципе бессмысленно, если деда признали самоубийцей, но передумала — много чести для мерзавца. Как же она ошиблась, поверив ему! У парня ничего святого за душой. Наглец и проныра! Лохматый, в мерзкой майке и пошлых джинсах с дырками!

Она отвернулась и стиснула зубы, чтобы не заплакать на глазах у циничного и наверняка продажного журналюги.

Никита молча наблюдал за ней — обиженной и беззащитной. Ему хотелось сказать, что он пошутил и на самом деле ничего плохого не подумал. Но понял, те слова, которыми он утешал Светку, здесь не подходят. Поэтому он присел рядом и накрыл ее руку ладонью. Но Саша, не поднимая головы, резко выдернула ее. Сейчас она напоминала воробья — взъерошенного, замерзшего, которого следовало бы прижать к груди, согреть дыханием…

Никита потянулся к девушке, но вовремя спохватился и лишь грубовато спросил:

— Чего надулась?

— Ничего я не надулась! — отмахнулась Саша, уставившись в столешницу.

Но голос ее дрогнул, и Никита понял, что она вот-вот заплачет.

— Нет, надулась, я вижу, — продолжал он настаивать.

Саша подняла голову, сверкнула сердито глазами.

— Не говори ерунды! — И не очень приветливо предложила: — Чай будешь пить?

— Чай? — протянул он неуверенно. — Ну, давай чай, а я подумаю…

Пока закипал чайник, а Саша расставляла на столе чашки, Никита молчал и выводил на столешнице пальцем одному ему видимые узоры. Саша поглядывала на него, но расспрашивать не решалась. Получив свой чай, Никита, не проронив ни слова, стал прихлебывать из чашки, грызть карамельки и попутно хмуриться. Минут этак пять он изображал угрюмого сфинкса, уставившись взглядом в одну точку. Судя по всему, в его голове туго, но проворачивались какие-то шестеренки. Саша терпеливо ждала, даже выпила подряд две чашки чаю, но наконец не выдержала.

— И чего надумал? — спросила она.

Никита поднялся.

— Пойду на балкон. Там мы еще не были.

Балкон — небольшой, чистенький, практически пустой — ненадолго привлек внимание Никиты. Он быстро огляделся по сторонам, бросил взгляд вниз, осмотрел низкую деревянную скамейку, пепельницу, забитую окурками, а потом, опершись на перила, уставился на соседний дом. Саша снова не выдержала и, устроившись рядом, жалобно спросила:

— Так и будешь молчать?

— Странно как-то, — медленно произнес Никита. — И балкончик не застеклен, и скамейка вон под рукой. Я думал, у стариков твоих балкон, как у всех, барахлом завален, потому он в окошко и прыгнул. Но тут же нет ничего! Только прекрасный вид на стоянку.

— И что с того?

— Ты случайно не узнавала, не произошло ли в ту ночь на стоянке что-нибудь необычное?

Саша пару мгновений молчала, а затем, видно, сообразив, почему он задал этот вопрос, пожала плечами:

— Даже в голову не пришло.

— А я подумал, — самодовольно улыбнулся Шмелев и поинтересовался: — Стоянка охраняется?

— Не знаю точно. Но будка стоит, выходит, там кто-то сидит.

— Стопроцентно сидит! К тому же она неплохо освещена, а охранник в будке вполне мог не спать. Если твоего деда убили, становится понятно, почему его не выбросили с балкона. Это могли заметить со стоянки: охранники, хозяева машин, согласись, они там снуют порой всю ночь. Надо бы поинтересоваться! — сказал Шмелев и озабоченно потер лоб.

— А я что говорила! — обрадовалась Саша. — Конечно же, его убили!

— Рад бы разделить твой оптимизм, но не будем бежать впереди паровоза, — сказал Никита, а затем с неохотой добавил: — Пошли, до стоянки прогуляемся. Еще бы к ментам сходить. Как-то быстро они все на самоубийство списали.

Журналист направился к выходу из квартиры, и Саше ничего не оставалось, как последовать за ним…

К стоянке, втиснутой между домом и оживленной проезжей частью, они подходили медленно и все это время почти не разговаривали. По дороге сновали автобусы и легковые автомобили. Никита крутил головой по сторонам и то и дело намеревался вытащить из сумки фотоаппарат, но всякий раз одергивал себя. Не надо лишний раз привлекать внимание.

У въезда на стоянку, в тени небольшой будочки, обшитой сайдингом, сидел на лавочке охранник в оранжевой жилетке, обмахивался газетой и с отрешенным видом притоптывал в такт песенке, что лилась из динамиков:

Никита чуть заметно поморщился, а Саша, заметив это, усмехнулась:

— Не любишь шансон?

— Не люблю? — удивился Никита. — По правде, не выношу блатную романтику. Страдальцы, черт бы их побрал! Прям тебе жертвы режима! Не урки, а институтки слезливые! А вот, поди ж ты, полстраны на эту муть подсадили.

— А если в твоей машине магнитолу включить, что она запоет? — улыбнулась Саша.

— Готика! — расплылся Никита в ответной улыбке. — Еще блюзы, очень я это дело люблю и уважаю. Хотя всякое там, даже народные песни есть…

В этот момент они подошли к входу на стоянку.

Охранник — кряжистый мужик лет пятидесяти, с наголо бритой головой, шрамом на подбородке и расплющенным носом, заметив их, поднялся с лавочки и насторожился.

— Здравствуйте! — радостно улыбнулся Никита.

Однако охранник, узрев кислотную майку и рваные джинсы, решил, что доверия данный субъект не заслужил.

— Здоровее видали, — невежливо буркнул он под нос, а Сашу даже не удостоил взглядом.

Она смерила грубияна негодующим взглядом, но решила на хамство не нарываться и с независимым видом стала осматривать стоянку, обнесенную невысоким железным забором.

Место, по всем признакам, было лакомым. Удивительно, но его до сих пор не оттяпали местные чинуши для постройки очередного супермаркета. Тут и сносить почти ничего не пришлось бы. Выдерни забор, вырой котлован, и, пожалуйста, еще один источник пополнения бюджета и собственного кармана. Разве только сквер, примыкавший к дальнему концу стоянки, пришлось бы пощипать, а то и вовсе вырубить, но когда такие пустяки останавливали власти?

Сквер этот Саша помнила с детства. Заросший сиренью и акацией, с газонами и цветниками, удобными лавочками и причудливыми фонарями, тенистый и уютный, он привлекал сюда пенсионеров и мамочек с детьми. По вечерам здесь собирались шахматисты и доминошники, по дорожкам катались на роликах подростки, а любителей пива и семечек исправно разгонял строгий дворник дядя Вова. Когда-то он воевал в Афганистане и выходным считал единственный день в году — второе августа, когда запирал в каптерке метлы, лопаты и грабли, ставил на прикол мини-трактор с прицепом и надевал тельняшку и голубой берет.

Словом, сквер был чем-то вроде тихой заводи среди автомобильных бурунов бескрайнего моря городских улиц. И случись что, Саша не сомневалась, защитников у сквера нашлось бы немало.

Но сейчас она смотрела на него с тихой грустью. Дед не часто, но спускался в сквер, чтобы сразиться в шахматы с давними соперниками. Вон беседка, где проходили его баталии с местными гроссмейстерами. Вон тропинка, по которой бабушка ходила на работу, а она, совсем еще девочкой, в школу. Вон зеленая маковка музея и узкий проулок, в котором Ирину Ковалевскую сбил неизвестный водитель. Саша прикинула, могли ли что-нибудь заметить охранники стоянки, и вздохнула: вряд ли. Далеко, да и кусты разрослись так, что почти закрывали обзор. Интересно, полицейские тут побывали? Или даже головы не стали морочить, мол, от стоянки все равно ничего не видно?

А дом? Можно ли отсюда разглядеть, что происходит на балконах четвертого подъезда?

Саша мгновенно нашла взглядом дедушкин балкон и оценила сообразительность Никиты на пять с плюсом. Сама она ни за что не додумалась бы пойти на стоянку и расспрашивать угрюмых охранников.

Никита бросил быстрый взгляд на видеокамеры, установленные по периметру стоянки, и так же быстро спросил у охранника:

— Вы здесь постоянно дежурите?

Охранник сплюнул на землю и презрительно скривился:

— С какого перепуга я должен отвечать всякому…?

В его глазах ясно читалось «придурку» или того хуже, но Шмелева, похоже, хамство не смутило.

— Так и у нас вопрос на четыре слова! Двадцатого мая вы дежурили?

Маленькие глазки охранника, казалось, пробуравили Шмелева насквозь.

— Если что-то пропало, мы за барахло не ответчики, — сказал охранник. — У нас вон даже объявление висит: за оставленные в машине ценные вещи администрация ответственности не несет. Мало ли что!

— Мы по другому вопросу. — Никита просто источал миролюбие. — Вспомните, пожалуйста, не случилось ли в тот день на стоянке или поблизости чего-то, что могло бы вам запомниться?

Никита ловко извлек из кармана красную корочку с золотым тиснением «Пресса» и помахал ею перед лицом охранника. Тот нацепил на переносицу очки, внимательно изучил удостоверение и неожиданно с пафосом произнес:

— Без комментариев!

Саша вытаращила глаза и неприлично фыркнула, настолько комично это прозвучало. Никита, наоборот, слегка раздраженно спросил:

— Чего вы боитесь? Нам ваша стоянка без надобности, и работа ваша без надобности, пусть даже «Хаммер» губернатора спалили или колеса стырили. Я говорю, мы — по другому поводу.

Охранник почесал бритый затылок и поинтересовался:

— А вы, случаем, не по тому жмуру, что из окна выпал?

Саша вспыхнула, подалась вперед, но Никита наступил ей на ногу и смерил грозным взглядом. Она зашипела от боли и злости одновременно, но отступила за его спину, мысленно пообещав припомнить журналисту все его выходки.

— Да-да, из-за жмура. Недавно это случилось, может, вспомните что-то?

Охранник пожал плечами.

— Не я дежурил, сменщик. Я через сутки заступил. Мы по двое суток через двое дежурим.

— А сменщик ничего интересного не рассказывал? Ну, например, машину никто не пытался угнать? Или, может, сигнализация всю ночь орала? Или хулиганил кто?

— Ничего он не рассказывал. Надо, так у него и узнавайте.

— А телефончик не дадите? — с надеждой спросил Никита, но охранник только покачал головой.

— Не дам! Не положено! Выйдет на работу послезавтра, вот и пытайте его сколько влезет, если, конечно, захочет с вами разговаривать.

Тут он снова почесал затылок и неожиданно разоткровенничался:

— Серега — мужик серьезный. Лишний раз рта не раскроет. Ему бы в разведку.

— А вам? — ехидно поинтересовалась Саша. — Можно в разведку?

Охранник глянул на нее недобро, тщательно сложил газетку и вошел в будку, захлопнув за собой дверь. В динамиках резко усилился звук, а мужской голос затянул тоскливо, со слезой:

— Молодец ты! — уныло похвалил Никита. — Теперь он фиг чего сообщит, даже если знает.

— А что я такого сказала? — обиделась Саша. — Кто виноват, что слова из него клещами тянуть надо? Вот если бы денег предложили, тогда бы, наверно, соловьем заливался.

— Ну и предложила бы денег, если лишние есть! — огрызнулся Никита и пожал плечами: — Зачем платить, если можно получить даром? Станешь покупать информацию, без штанов останешься! Принципиально никому не плачу, все — своими мозгами! — и постучал по лбу костяшками пальцев. — Абсолютно все! — и вздохнул. — Черт, упрямый дядька попался! Или сидел, или бывший вояка. Таких хоть к стенке ставь, будут молчать!

На этот раз он, похоже, искренне опечалился. Наверно, потому, что редко терпел поражения.

— Ну, отрицательный результат тоже результат. — Саша довольно неуклюже попыталась утешить Никиту, но тот лишь отмахнулся.

— Какой отрицательный? Вообще никакой. Ладно, попробую к ментам сгонять. Ты не помнишь, кто проводил осмотр квартиры?

Саша пожала плечами.

— Помню, конечно! Дедок там был пузатенький, кучерявый, вроде эксперт. Все ковырялся, осматривал, фотографировал. Еще девушка-следователь, — она повертела пальцами перед лицом, — блондинка такая, неухоженная. Мария… или Марина. Позже вторая тетка-следователь приехала. Очень неприятная. Тощая, с серым лицом, голос прокуренный. И полиция была. Участковый и еще один — майор.

Никита закатил глаза, а считать его вздохи Саша давно перестала.

— Мария, Марина, дед кучерявый, тетка серая… Ну, очень полезная информация!

Саша обиделась.

— Можно подумать, мне до того было, чтобы их запоминать. Но фамилию полицейского знаю. Миронов!

— Кирилл?

— Вроде Кирилл. У меня в блокноте все фамилии записаны и телефон Миронова, только я его с собой не взяла. Как-то не подумала, что пригодится. Я вообще фамилии слабо запоминаю. Вот лица, образы — другое дело, это профессиональное.

— А-а-а, понятно! — протянул Никита. — У меня — наоборот, на цитаты, знаешь, какая память? — и потер лоб, словно припоминая нечто важное. — Все забываю спросить. Чем ты занимаешься? В смысле, кто по профессии?

— Искусствовед. Дед настоял, чтобы в наш университет поступила. Я послушалась и совсем не жалею об этом.

Звуки шансона со стоянки слышны были даже возле подъезда. Из динамиков, как бурный поток, лились страдания воровской души:

Среди деревьев мелькала женская фигура с бульдогом на поводке, который хрипло сопел и таскал хозяйку по газонам. Сашу и Никиту соседка не заметила, иначе притормозила бы, чтобы насладиться созерцанием парочки.

Никита остановился рядом с «Фольксвагеном». Он явно не собирался подниматься обратно в квартиру и, судя по его лицу, совершенно потерял интерес к погибшему профессору и, конечно же, к его нерасторопной внучке.

Бросив сумку с фотоаппаратом на сиденье, он повернулся к Саше и с равнодушным видом сообщил:

— Если Миронов тот, про которого думаю, то знаю, где его искать. И дедуля курчавый тоже знаком. Это, по ходу, Дмитрич, хороший дядька. К нему проще подъехать. Он потрепаться не дурак, но это на крайний случай. Сперва лучше с Мироновым поговорить, хотя как сказать? Он на меня зуб имеет.

— За что?

— Да вот за то и имеет! Лезу, куда не просят. Ладно, чего встала? Поехали!

— К Миронову? — удивилась Саша.

— Нет! Для начала — в музей. Ты узнавала, зачем бабушка приходила туда в неурочное время?

Саша растерялась еще больше и пожала плечами.

— Н-нет! Понимаешь, не до того было, — сказала она упавшим голосом и отвернулась. — И насколько это важно, если она погибла на улице?

Шмелев удрученно покачал головой, дескать, как все запущено. Но Саша этого не заметила, потому что достала платочек, промокнула слезы, выступившие на глазах, и быстро глянула на часы.

— Уже седьмой час. Рабочий день закончился.

Никита чертыхнулся, выудил из кармана мобильный и разочарованно развел руками.

— Да, действительно! Но ничего не поделаешь, значит, навестим музей завтра.

Он исподлобья глянул на Сашу.

— Может, в кафешку заедем? Перекусим?

— Нет! — ответила она. — Поднимусь в квартиру. Кажется, мы забыли закрыть балконную дверь.

— Как хочешь, — особо не расстроился Шмелев и, открыв дверцу машины, отсалютовал ей рукою: — До встречи! — И уже из окна улыбнулся: — Улицу аккуратно переходи! Не глазей по сторонам! И с балконами будь осторожнее!

Саша проводила «Фольксваген» недоуменным взглядом. Что это было? Пошутил или реально о ней беспокоится? Думает, что ей тоже угрожает опасность?

Она постояла несколько мгновений до той поры, пока машина Никиты не скрылась за поворотом, и оглянулась на подъезд. Ей страшно не хотелось возвращаться одной в квартиру. Но тут налетел порыв ветра, разметал ветки деревьев, а на лицо упали холодные капли. Саша подняла голову: из-за дома наползала черная туча. Она глухо ворчала, а в недрах ее мелькали сполохи молний. Саша метнулась к подъезду, краем глаза отметив, что тетка с бульдогом уже на опасно близком расстоянии. Все-таки в лифт она успела первой. И злорадно усмехнулась, когда дверцы захлопнулись перед носом соседки, а кабина плавно пошла вверх.

То ли нюх у Никиты был, словно у гончей, то ли он заранее подсознательно настроился на скандал, но тот не преминул грянуть, стоило ему, бренча ключами, пересечь порог родной квартиры.

Светка ждала его в коридорчике, привалившись плечом к косяку двери. Руки она скрестила на груди, а подбородок вызывающе смотрел вверх, что означало: «Пощады не жди!»

— И где ж тебя носило? — осведомилась она.

В голосе ее слышались близкие раскаты грома, а покрасневшие глаза выдавали, что она совсем недавно плакала. Бросив на нее косой взгляд, Никита пробурчал:

— У меня вообще-то ненормированный рабочий день, чтоб ты знала!

Он повел носом, надеясь уловить вкусные кухонные ароматы, но в квартире ничем подобным не пахло. Светка тщательно усвоила: того, кто провинился, — не кормят, и этот метод воздействия Никита давно на себе испытал. Зная, что в любом случае окажется виноватым, он забегал в кафе или перекусывал по дороге бутербродами, лишь бы в животе громко не урчало. Но к сегодняшней баталии он оказался неподготовленным. Разувшись, он тотчас юркнул в ванную. Правда, скрыться от Светки оказалось непросто. Она распахнула дверь и начала с порога орать, срываясь на визг:

— У всех нормированный, у тебя одного ненормированный! Между прочим, я к тебе на работу звонила! Ваша Матвеевна сказала, что ты еще в четыре умотал с концами!

— Волка ноги кормят! Слышала такую поговорку? Ко мне это тоже относится!

Никита задернул шторку, но она тут же отъехала в сторону.

— Относится? — заорала Светка так, что Никите захотелось уйти под воду с головой. — То есть я должна сидеть, волноваться, думать, куда ты уехал, а потом весь вечер наблюдать, как ты долбишь по клавишам? Позвонить трудно было?

— Не начинай, а? И так башка трещит! — Никита повернулся к Светке спиной и включил душ.

Светлана отступила, но не сдалась. Она продолжала что-то кричать, но Никита задвинул шторку и, подставив лицо под прохладные струи, мрачно думал: расходиться, только расходиться, сколько можно тянуть кота за неизбежное?

Когда он вышел на кухню, Светка сидела в углу, на диванчике, грызла печенье и демонстративно разглядывала стену, на которой, впрочем, не было ничего увлекательного. При его появлении она даже ухом не повела и голову резко отвернула.

— Есть хоть что-то на ужин? — негромко спросил Никита.

Этого вполне невинного вопроса хватило, чтобы Светку подбросило вверх.

— А ты мяса купил? — взвизгнула она. — Вот где был, там пусть тебя и кормят! Я не нанималась из топора кашу варить. На работе работай и еще дома паши, ублажай тут всяких падишахов!

— Сама не в состоянии была купить? — зло спросил Никита.

— Я тебе не тягловая лошадь! В конце концов, мне вредно тяжести таскать! И машин мне никто не дарил!

— На какие шиши? Я что, Додик Рокфеллер?

— Все покупают! Кредит берут и ничего — выкручиваются!

— Так возьми и выкручивайся! Кто тебе не дает?

Он открыл духовку, выдернул сковороду и брякнул ее на плиту. Затем достал из холодильника яйца, кусок колбасы и масло. По-крестьянски щедро нарубил колбасу толстыми ломтями, бросил на сковороду, залил яйцами. У Светки от подобного святотатства задрожали губы, и она с ревом вылетела из кухни.

Никита язвительно хмыкнул. Его пассия, похоже, всерьез считала себя цветочной феей, слишком нежной и трепетной для сурового мира. А тот, которого случайно зачислили в рыцари девичьей мечты, оказался на самом деле грубым и невоспитанным троллем.

Сейчас по всем канонам троллю следовало бежать следом, умолять, упрашивать, каяться и бить себя в грудь, мол, больше никогда-никогда… Но Никита был слишком голоден и зол. Он сердито громыхал на кухне посудой и телевизор включил почти на полную громкость, явно чтобы заглушить ее жалобные всхлипы.

На самом деле он даже не доел свой незатейливый ужин. И телевизор тоже не смотрел. Закинув руки за голову, он откинулся на спинку диванчика и с неприязнью думал, что вечер испорчен окончательно, и, значит, ночь с ее эротическими вывертами пойдет псу под хвост. Но вдруг зазвонил мобильник. Информатор торопливым шепотом сообщил о происшествии. И тогда Никита схватил сумку с фотоаппаратом и благополучно сбежал из дома…

Он пробился сквозь жидкую толпу зевак и, размахивая редакционным удостоверением, поднырнул под ленту ограждения. Сделал несколько снимков и огляделся по сторонам в поисках того, кто смог бы озвучить последствия пожара.

Горевший дом, бревенчатое и совсем недавно внушительное двухэтажное строение с резными карнизами и наличниками, витыми колоннами и высоким крыльцом парадного входа, уже потушили. Но от богатого особняка остались лишь гора изъеденных огнем бревен да груда вонючего хлама на подворье, среди которого валялись обгоревшие головы кабанов и маралов с ветвистыми рогами и растерзанные, втоптанные в грязь чучела птиц. Никита, наверное, даже не понял бы, что это такое, но пожарный отшвырнул одно из них носком сапога, и прямо под ноги Шмелеву упало жалкое, опаленное огнем чучело филина с огромными желтыми глазами, на первый взгляд абсолютно живыми…

Никита поморщился. Дом было чертовски жаль! Частенько он проезжал мимо и как-то даже притормозил, чтобы сделать несколько снимков. Теперь вместо него — пепелище, которое до сих пор исходило едким дымом, несмотря на то что его обильно залили водой и пеной из брандспойтов. Проезд к нему загораживали пожарные и полицейские автомобили. Неподалеку виднелась машина «Скорой помощи». Возле нее суетились медики и полицейские. Значит, есть жертвы. Возможно, кто-то спьяну заснул с непотушенной сигаретой. Вполне обычное явление! Никакой сенсации! И чего он примчался сюда на ночь глядя? Событие на заметку в двадцать строк, плюс снимок. Грошовый гонорар, больше на бензин потратил. Впрочем, чего не сделаешь, лишь бы из дома сбежать, хотя сбегать из собственного дома — невероятное паскудство!

Прессы, кстати, почти не было. Суетился оператор с городского телевидения, да бегал рядом незнакомый мальчишка с микрофоном наперевес. Никита прищурился, но репортера не узнал. Впрочем, на телевидении они менялись как перчатки, и Никита просто не успевал их запоминать.

Тут Никита заметил Журавлева — пресс-секретаря городского Управления по ГО и ЧС. Но оператор уже направил на него камеру, а мальчик подсунул под нос микрофон, выжидая, пока оператор даст отмашку. Никита направился к ним, достал диктофон и, беззастенчиво отстранив репортера, спросил:

— Что вы можете сказать о причине пожара?

Журавлев откашлялся и отчеканил — заученно, казенными фразами, тщательно отшлифованными годами и опытом.

— По предварительным данным, возгорание произошло на первом этаже здания и затем перекинулось на второй этаж и кровлю. Предположительно причиной пожара явилось нарушение правил эксплуатации электроприборов.

— Есть жертвы? — быстро спросил Никита.

Репортер с телевидения успел лишь открыть рот и метнул на Шмелева гневный взгляд. Никита не обратил на его эмоции никакого внимания. Синхрон и так запишут, какая разница, кто задаст вопросы? В сюжет все равно войдут только официальные комментарии.

— В ходе тушения пожара обнаружено тело хозяина дома без признаков жизни со следами термических ожогов. Соседи заметили возгорание и обратились за помощью в пожарную охрану, но вызволить мужчину из огня не удалось. По всей вероятности, он задохнулся продуктами горения, — нехотя ответил Журавлев после короткой паузы.

Никита поморщился. Почему из представителей госорганов приходится тянуть клещами сведения о жертвах, как будто задохнувшийся в дыму человек был как минимум тайным агентом ЦРУ?

Не позволив телерепортеру ни одного шанса проявить себя, Никита снова задал вопрос:

— Личность погибшего установлена?

— На этот счет пока нет уверенности, но скорее всего это хозяин дома, который проживал здесь постоянно, — ответил Журавлев.

Пресс-секретарь снова сделал паузу и добавил с непроницаемым лицом:

— Реальную причину возгорания установят после ряда экспертиз.

— Спасибо! — уныло поблагодарил Никита, выключил диктофон и отошел, оставив Журавлева телевизионщикам на растерзание.

Но репортер тоже свернул микрофон, а оператор принялся снимать общий план.

Да, вполне можно было обойтись без выезда, дождаться завтрашнего пресс-релиза, но… Как же ему не хотелось возвращаться домой!

Никита вздохнул, направился к машине и неожиданно подумал, спит ли сейчас Саша, а если нет, то чем занимается? Читает, сидит в Интернете или ломает голову, почему убили ее деда? И мгновенно уткнулся взглядом в майора Миронова, который курил возле машины ППС, с меланхоличным видом слушал пожарного в грязном комбинезоне и поглядывал в сторону труповозки, поглотившей страшный груз. Никита, испугавшись, что майор вот-вот уедет, бросился к нему, запнулся о доски забора, развороченного пожарными, и едва не въехал головой в живот Миронова.

— Кирилл, можно тебя на минутку!

Миронов вовремя отшатнулся, придержал Никиту за плечо и скорчил недовольную гримасу.

— И ты здесь? Вездесущий Джо!

— Говорят, тебя можно поздравить. — Никита прищурился.

— С чем это вдруг? — насторожился Миронов.

— С переводом в областной угрозыск. Скоро небось подполковника присвоят? Загордишься совсем!

— Тьфу на тебя, Шмелев! Нашел где поздравлять! — Миронов сплюнул и обвел его подозрительным взглядом. — С чего вдруг среди ночи примчался на пожар? Раньше за тобой такого рвения не замечалось!

Никита предпочел не отвечать и спросил, покосившись на пожарного:

— А тебя с чего выдернули? Труп же не криминальный?

Пожарный хмыкнул и отошел в сторону.

— Криминальный, не криминальный! — вздохнул Миронов. — Порядок такой, на трупы выезжать! А тут еще личность известная. Наверняка знаешь этого дедка. Коробков Николай Николаевич. Из активистов. Вечно глотку драл на митингах за Сталина и советскую власть!

— Так это дом Коробкова? — ахнул Никита и оглянулся на пепелище. — Конечно, знаю! Тот еще тип! Правда, давно не показывался. А раньше все время в редакции ошивался… Ну, до того случая!

— До какого еще случая? — поинтересовался Кирилл и снова закурил.

Никита нахмурился.

— Давно это было, лет десять назад, когда я в городской газете начинал. Сидели на госзаказе и, соответственно, всякую муру публиковали: открытие булочных, закладка скверов, мэр и губернатор — молодцы, остальные — лохи ливерные. Рядышком находился Совет ветеранов. Коробков там просто прописался! Фронтовик, доблестный защитник Отечества! К нам часто заходил, делился фронтовыми воспоминаниями. Я, честно сказать, не особенно слушал, молодой был, другие проблемы волновали! А тетки наши редакционные ему внимали, записывали, печатали. Вот на этих воспоминаниях Коробков и спалился.

Никита замолчал, убрал диктофон в сумку и отрицательно покачал головой, когда Миронов протянул ему сигарету.

— Уволь, не курю! Словом, как-то Коробков рассказал о боях то ли в Белоруссии, то ли на Украине и ярко так рассказал, в подробностях и деталях. Наши это все напечатали, а спустя неделю пришел к нам Мартынов, председатель Совета ветеранов. Сел, губы синие, глаза бегают. «Я, — говорит, — дико извиняюсь, но мы тут сделали запрос. Хотели помочь Николаю Николаевичу, потому как очень достойный ветеран. Представили его на звание «Почетного горожанина». Только нам из архива Минобороны ответ пришел: Николай Коробков в списках воинских частей, которые сражались на территории Украины и Белоруссии, не значится».

— То есть он не воевал? — спросил Миронов.

— Бинго! Он вообще не фронтовик и даже не работник тыла. Человек взялся ниоткуда после войны, с орденскими планками на груди, пользовался льготами, получал ветеранскую пенсию, да еще требовал особого внимания. Я, кстати, под это дело свой первый разоблачительный материал написал, а следом в другое издание ушел, но все хорошо запомнил. В общем, повышенную пенсию у него отобрали и даже в суд хотели подать, но он в больницу слег, чуть ли не с инфарктом, а потом смылся из города. Но этот домище даже на пенсию ветерана войны не построишь!

Никита бросил взгляд на пепелище. Миронов усмехнулся.

— Надо же! Он и по нашему ведомству как-то проходил краешком, в году этак девяносто седьмом, если не ошибаюсь. По двум или трем статьям. О мошенничестве в особо крупных размерах и незаконном обороте драгметаллов в составе организованной группировки. Помнишь, может быть, появилась целая серия подделок старинных монет. Местные умельцы наловчились их выдавать за раритеты.

— Опомнись, я тогда в школе учился.

— Ну да, где тебе помнить! Тогда наш дедуля засветился впервые. Дело было громкое, тем более только-только начинали вплотную бороться с расхитителями капиталистической собственности.

— При чем тут капиталисты?

— А золото, по-твоему, где мошенники брали? У нас же, в области. Тырили с Пескарского прииска, который в то время местному олигарху Захарову принадлежал. Там тоже целая банда сложилась. УБОП на пару с конторой по ним работали. Захаров, понимаешь ли, страшно не любил, когда его имеют, и осерчал до жути. Но на тот момент он и сам по ниточке ходил, оттого предпочел, чтобы умельцев повязали. А случись это чуть раньше, его «быки» мигом бы всех в тайге закопали.

— Это не тот ли Захаров, которого в автомобиле взорвали?

— Ну да! Конкуренты постарались. Хотели рейдерский захват его приисков устроить, а когда не получилось, грохнули самого Захара.

— Это дело я смутно помню, — кивнул Никита. — На первом курсе университета учился. Но как же Коробков от громил Захара ушел?

— Коробков сам золото на приисках не воровал, он его получал через перекупщиков. И не только слыл чуть ли не идейным вдохновителем, но и сам эти подделки мастерил. Ювелиром он считался отменным, а в начале девяностых даже комиссионную скупку драгметаллов держал. Когда это дело наши опера раскрутили, я как раз школу милиции окончил, больше на карманниках специализировался. Потому и диву даюсь, все его подельники получили приличные сроки, а дедок чудом каким-то вывернулся. Видно, медали и заслуги спасли. Эх, знать бы тогда, что они липовые!

— Может, кому-то на лапу дал?

Миронов скривился и пожал плечами, затем бросил окурок на землю и раздавил носком ботинка. Никита наблюдал за ним с угрюмым видом.

— И чем же он занимался после? — спросил он наконец. — Дом-то недавно построен! После того, как в город вернулся! На что-то ведь жил кучеряво? Кстати, дети-внуки у него есть?

— Соседей опросили, никто их в глаза не видел! Участковый тоже подтвердил, что дед один жил. Вроде как вдовец! Но будем выяснять и про детей, и про доходы!

Майор нахмурился и окинул Никиту подозрительным взглядом.

— Я ведь о Коробкове не для печати рассказал. Хотя ты все равно напишешь, верно?

— Естественно! — самодовольно ухмыльнулся Никита.

— Ладно, и флаг тебе в руки, только без ссылки на меня. Вон Журавлев скачет, на него и ссылайся, а меня как-нибудь завуалируй, мол, информация из источников, близких к правоохранительным органам. Иначе эта откровенность опять мне боком выйдет.

— Миронов, когда я тебя подставлял?

— Да постоянно, но не в этом суть. Что характерно, в той банде фальшивомонетчиков не было уголовников. Сплошь интеллигенция! А они, если начнут схемы проворачивать, только держись, такое закрутят!

— А в последнее время Коробков по вашим разработкам не проходил хотя бы бочком? Все же мошенник со стажем!

— Какое там! Ты посчитай, сколько ему лет, если он себя за ветерана войны выдавал? Там из развлечений, по ходу, кефир, клистир и сортир. После того дела с монетами он притих и особо не высовывался. Для меня новость, что его в почетные горожане пытались выдвинуть. Как-то быстро его похождения забылись!

— Участковый в курсе, чем он после возвращения занимался?

— Да, говорит, как все пенсионеры, рыбалкой, охотой, кроссвордами, иногда в саду копался. Ну и сам знаешь, на экранах мелькал, за компартию агитировал.

— В телевизоре он и вправду часто светился, бороду, как у Льва Толстого, отпустил, — задумчиво сказал Никита, почесал затылок и вдруг спросил: — А почему ты сказал: охота? У него оружие, что ли, было?

— Имелся ствол. Правда, не шик-блеск, обычная двустволка, без всяких изысков. Зарегистрирована честь по чести. Видел, чучела во дворе валяются? Участковый говорит: у него все стены ими были увешаны и шкафы заставлены. Охотничьи трофеи, так сказать. Или пыль в глаза пускал, а чучелки в комиссионке скупал…

И тут Кирилл внезапно насторожился:

— А с чего вдруг уши растопырил? — и с легким беспокойством оглянулся на исходившие дымом руины. — Опять приключений на мою шею ищешь?

— Да как тебе сказать? Не то чтобы ищу… — равнодушно ответил Никита и зевнул. — Свербит в одном месте.

— Может, глисты? — усмехнулся Миронов.

— Очень смешно!

— Так отчего ж тогда свербит? — поинтересовался Кирилл и тоже зевнул.

История престарелого афериста, возможно, сгоревшего заживо, его уже не интересовала. Домой бы, в постельку, под бочок к жене, вот только до конца дежурства вся ночь впереди, и шансов вздремнуть уже не осталось. Начальство странным образом заинтересовалось пожаром и потребовало предоставить к утру детальный отчет. Но об этом Миронов благоразумно промолчал.

— Ты выезжал на труп Федора Ковалевского? — в лоб спросил Никита, и его взгляд мигом утратил полусонную томность.

— Это старичок с Пушкина, что ли? — лениво переспросил майор. — Который из окошка сиганул? Так там нет криминала.

— Говоришь, нет криминала? А тебе ничего странным не показалось? Внучка утверждает, что дед чуть ли не паралитиком был, а тут сетку москитную с окна снял и вниз по кривой летел. Да еще такой сложный вариант выбрал — из узкого кухонного окна, хотя мог с балкона спрыгнуть.

— Внучка его мне плешь проела, — пожаловался Миронов. — Но там от меня ничего не зависело. Дело в Следственном управлении Блинова вела. Она же его закрыла и в архив сдала, поскольку нет состава преступления, налицо явное самоубийство, по ее мнению…

— А по-твоему?

— Слушай, что ты от меня хочешь? — рассердился Кирилл, прихлопнул на щеке комара, а затем сунул в рот очередную сигарету. — Чтобы я признал дедка убиенным? Прям, разбежался! Мне лишний «глухарь» не нужен, что я — рыжий?

— С чего взбесился? — удивился Никита. — Твой интерес понятен! Но почему Блинова так быстро закрыла дело?

— Она в областную прокуратуру уходит, оттого и распихала все дела, — объяснил майор и принялся отмахиваться от комаров. — Черт, сожрут сейчас! По большому счету, там было на что внимание обратить. Но ей это без надобности, а мне и подавно.

Миронов посмотрел на часы — дал понять, что время истекло, но от Никиты, который уже вцепился в него мертвой хваткой, не так-то просто было отделаться.

— Сашка говорила, что чашки у деда на кухне до блеска отмыли и на место поставили. Кто-то, мол, чужой. У деда такой привычки не было. А еще заключение судмедэкспертизы им почему-то не выдали до сих пор. Хотя, как ты говоришь, уголовное дело списали в утиль. У Ковалевского в крови, случайно, ничего странного не нашли?

— Сашка — это внучка, что ли? — уточнил Кирилл. — Приятная брюнеточка! Очень симпатичная! Нет, не нашли! Дмитрич первым делом доложил бы мне! Никаких следов кураре, цикуты и мышьяка.

Миронов бросил окурок в кучу горелого мусора и окинул Никиту подозрительным взглядом.

— Странные вопросы задаешь, дорогой! Смотри мне, допрыгаешься!

— Странные, говоришь? А тебя не беспокоит, что в городе с небольшим интервалом погибли два старика, очень непростых, кстати! — холодно сказал Никита. — Один вроде как самоубился, второй вроде как сгорел. А если учесть, что жену профессора Ковалевского незадолго до его гибели насмерть сбила машина, которую вы так и не нашли, то это уже навевает кое-какие мысли!

— Вечно ты преувеличиваешь! Не ищи сенсацию там, где ее нет! — посоветовал Миронов. — Старики умирают, Никита! Как говорил дон Мундисабель в сто пятнадцатой серии «Богатые тоже скачут»: «Жизнь — штука сложная!» Я бы добавил к этой философской мысли — жизнь, по сути, конечна!

— Золотые слова, Кирилл Леонидович! — издевательски ухмыльнулся Никита. — Продолжайте философствовать, но медленнее. Я записываю…

В выходные телефон Шмелева не отвечал. Откуда Саше было знать, что он целых два дня усиленно мирился со своей рыжей, покорно сносил ее колкости, ездил на рынок за провизией и даже — кошмар кошмаров — позволил затащить себя в строительный магазин, чтобы выбрать новые обои. Несколько раз она набирала номер и досадливо чертыхалась, услышав затейливые переливы и равнодушно-вежливый голос: «Абонент находится вне зоны действия сети». Но по большому счету говорить пока было не о чем, разве что условиться о походе в музей.

За выходные Саша немного успокоилась и даже попыталась доказать себе, что отвлекает совершенно постороннего человека для решения семейных проблем, с которыми в принципе способна сама разобраться. Но в понедельник вечером, войдя в квартиру деда, снова набрала номер Никиты и, когда дозвонилась, принялась его умолять бросить все дела и срочно приехать к Ковалевским.

Он приехал, точнее, примчался как сумасшедший и чуть не раздавил машиной клумбу во дворе. Под яростные вопли бабок, даже не проверив, сработала ли сигнализация, бросил «Фольксваген» возле подъезда, взлетел вверх по лестнице, потому что лифт не работал, едва не вынес дверь и вбежал в квартиру. И сразу увидел Сашу. Она сидела в прихожей на стуле, бледная, с испуганным лицом.

— Что случилось? — спросил он, все еще задыхаясь от стремительного бега.

Но тут же увидел, что именно, и присвистнул от изумления.

В квартире царил полный кавардак. На полу прихожей громоздилась сброшенная с вешалок одежда, дверцы шкафчиков были распахнуты, ящики выдвинуты, а их содержимое кто-то безжалостно вывернул на пол. Повсюду валялись старые журналы, газеты, ручки, несколько тюбиков то ли с кремом, то ли с зубной пастой, баночки, щетки, шурупы, ремешки, тесемки, какие-то коробки и прочий хлам, который не удавалось идентифицировать с первого взгляда.

— Ничего себе! — выдохнул Никита. — Когда это произошло?

— Похоже, ночью. Я зашла проверить, все ли в порядке, а тут такое! Ума не приложу, кому это понадобилось?

Саша поднялась и, осторожно перешагнув через кучу одежды, направилась в гостиную. Он двинулся следом, озираясь по сторонам.

— Тут еще хуже, видишь? Явно что-то искали.

Комната и правда выглядела так, будто по ней прогулялся смерч. Сорванная штора обнажила окно. Подоконник был усыпан землей из цветочного горшка, а рядом валялась завядшая герань, вырванная с корнями. На ковре были разбросаны книги и картины, сорванные с подрамников, вспоротое чучело глухаря и куски поролона, видно, его начинка. Черно-белые перья усеяли все вокруг. На диване, поверх скомканного одеяла и постельного белья, лежала полосатая пижама, а рядом с нею почему-то мужская тапка, растоптанная, с дырой на месте большого пальца, давно потерявшая цвет.

— Это все не просто так! — уныло сказала Саша. — Наверняка из-за дедушки. Иначе нет смысла!

Никита, поднимая ноги, чтобы не наступать на книги и холсты, пробрался к книжному шкафу, зацепил дверцу одним пальцем, заглянул внутрь и покачал головой, а затем недовольно спросил:

— То есть грабителей ты исключаешь? Почему? Квартира стоит пустая, сигнализации нет, о том, что случилось с твоими родными, весь двор знает. Может, кто-то из окрестных алкашей позарился?

Никиту раздирали противоречия. С одной стороны, Саша, которая выдернула его с важной пресс-конференции, в данный момент неимоверно раздражала, поскольку его работу в редакции никто не отменял. И без того редактор косился недобро и даже позволил себе ехидное замечание, дескать, Шмелев носится бог знает где, а толку чуть. Это лишь в кино да в крупных медиахолдингах сотрудникам позволено заниматься одной-единственной темой, да еще и деньги под это выдают. Провинциальному журналисту приходится выполнять кучу обязанностей за весьма символическую плату.

С другой стороны, Сашу было жалко. В отличие от Светки она не играла на публику, не изображала печаль и страдания. Но стоило чуток нажать — терялась, впадала в отчаяние, хотя и старалась изо всех сил казаться независимой. Неожиданно он понял, окажись на месте Саши кто-то другой, он, не задумываясь, отказался бы от этой возни с расследованием. Редакционный люд кто в отпусках, кто на больничном, работать некому, а газета, несмотря ни на что, должна выходить еженедельно. Но ситуация с Сашиным дедом — банальная на первый взгляд, стремительно закручивалась в тугую спираль и — он почти звериным чутьем ощущал это — грозила неприятными сюрпризами.

Никита бросил на Сашу быстрый взгляд. Он уже не раз пытался вспомнить, кого из итальянских или французских актрис она ему напоминала, но безуспешно. Конечно же, Светка и рядом не стояла с профессорской внучкой. В легком платье с этническим рисунком, с тяжелым агатовым браслетом на тонком запястье и длинными причудливыми серьгами в ушах, Саша — даже растерянная и испуганная, была чудо как хороша! «Интересно, она столь же нещадно терзает глянцевые журналы, как Светка, — подумал он, — или подбирает наряды по наитию, когда изысканный вкус уже в крови?» Но таких женщин он как раз и опасался, вспоминая печальный опыт недолгих отношений с Юлей Быстровой…

— Очень уж старательные алкаши! — презрительно сказала Саша и мигом спустила его с небес на землю. — Замок был заперт на два оборота, выходит, не слишком спешили, когда уходили, и свидетелей тоже не опасались.

— В полицию сообщила?

— А смысл? По сути, ничего не украли! Даже телевизор стоит как ни в чем не бывало. Почти новый, кстати! Думаешь, алкаши оставили бы телевизор? Нет, тут что-то другое искали, вон, даже бедного глухаря выпотрошили.

Никита оглядел разбросанные по полу перья и картины и небрежно спросил:

— Почему ты сказала: «Старательные»?

— Я сказала?

— Ну не я же? Вокруг такой разгром, а ты говоришь — очень старательные алкаши.

Саша посмотрела на него исподлобья.

— Наверно, будешь смеяться, но я последние дни ловила себя на мысли, что здесь творится что-то неладное. Вещи в квартире перемещались. Не полтергейст, конечно, но, может, это души бабушки и дедушки, неотомщенные, бродят?

Никита сердито дернул бровью, мол, что за глупости? Саша мигом поняла, что он недоволен, и заговорила торопливо, словно пыталась убедить не только его, но и себя в первую очередь.

— Дома воды горячей нет уже вторую неделю. Я приспособилась принимать здесь душ. Четыре дня назад поставила шампунь на полочку, а позавчера смотрю, он в раковине валяется. Я его на место вернула, а вчера прихожу, он на другой полочке стоит. Если свалиться он еще мог, то перепрыгнуть на другую полку — вряд ли.

— Ты ничего не перепутала?

— Никита, во многом я такая же педантка, как дед. Зачем мне ставить шампунь туда, куда я не смогу дотянуться, не вылезая из ванны?

Никита сдвинул в сторону кучу постельного белья, присел на край дивана и уставился на Сашу с непроницаемым видом, какой бывает у докторов, скрывающих страшный диагноз.

«Сегодня даже оделся вполне прилично!» — подумала Саша. Никаких кислотных маек, дырявых штанов! Вместо них простые черные джинсы, синяя рубашка-поло, выбрит и даже слегка пострижен. И все бы ничего, если бы не тень недоверия, скользнувшая в голубых глазах.

— Шампунь — единственная странность? — спросил Никита.

— Не делай такого лица! — попросила Саша, и голос ее дрогнул. — Как будто считаешь меня сумасшедшей. Ты думаешь, я сама этот тарарам устроила, чтобы немного развлечься?

— Ладно, не дуйся! — снисходительно улыбнулся Никита. — Ничего я не считаю и не думаю! Лучше скажи, что тебя еще насторожило?

И улыбнулся так, что она вмиг простила ему и язвительный тон, и неуместные насмешки.

— Глянь на средний ящик стола. Он тяжело выдвигается, там полозья отломаны с одной стороны и ручки нет, поэтому мы его никогда не задвигали до конца. А вчера я заметила, что он задвинут до упора. Никто к нему после похорон не подходил, это точно. К тому же накануне плечики в шкафу были раздвинуты, а сегодня вернулись на место. Если вчера я бы еще на привидения подумала или на то, что сама в запарке сунула что-то не туда, то сегодняшний разгром как объяснить?

Никита пожал плечами, подобрал разодранного глухаря, повертел в руках, заглянул в дыру на брюшке и меланхолично произнес:

— Не надо объяснять! Кто-то проникает в квартиру, без вариантов. И этот кто-то перестал стесняться! У кого есть ключи, кроме тебя?

— У мамы только. Но она точно не стала бы рыться здесь ночью. Зачем? Она и днем это могла сделать, тем более в выходные. Да и что тут искать? Я же говорила — никаких ценностей, а архив исчез раньше…

— Все пять комплектов у вас на руках?

— Пять?

Никита вздохнул.

— Саша, в квартире новые двери, а к ним полагается пять ключей, конечно, если не изготовили запасные.

— Не изготовили, — вздохнула Саша. — Не успели. Двери поменяли за месяц до бабушкиной гибели.

— Я о том и говорю, — кивнул Никита. — Положим, один ключ у тебя, один у мамы твоей, два должны были быть у дедушки и у бабушки. У кого они теперь? И пятый? Проверь, пожалуйста.

— Пять? — задумчиво переспросила Саша. — Дедушкин мы забрали! А вот бабулин?.. Знаешь, ее сумку на месте аварии не нашли. Значит, ключ ее точно пропал… Но тогда тот, кто его украл, должен был знать, где она живет? А если знал, зачем обыскивал квартиру, а не просто обворовал ее?

— Паспорт тоже исчез? В смысле, вместе с сумочкой?

— Нет, паспорт остался дома! Исчезла банковская карта, пенсионная, но мы узнавали, деньги с нее никто не снимал!

— Ищи пятый ключ! — с легким раздражением в голосе сказал Никита. — Не отвлекайся!

Саша вскочила с дивана и направилась в прихожую, где стала, что-то бормоча, копаться в шкафчиках и в хламе на полу. Никита еще раз обошел комнату, заглянул в спальню, где также все перевернули вверх дном и даже вспороли матрац на кровати, а затем крикнул в сторону прихожей:

— Ты знала тех, с кем твои предки общались?

— Ну, кое-кого, с бабушкиной работы, — несколько рассеянно ответила Саша. — В музее она старше всех была и в дом никого не приводила. С соседками не дружила. К деду больше народу ходило. Он же и преподавал, и консультировал, да и просто знакомых было много, хотя в последнее время он как с цепи сорвался и перестал общаться. Раньше телефон не замолкал, а в последнее время — тишина. Впрочем, я могу чего-то не знать, мы поссорились, а потом я вовсе уехала отдыхать.

— Случайно некий Коробков Николай Николаевич не приходил к твоему деду? Такой крикливый старик, с бородой.

— Не помню, честно говоря. А что?

— Да так! Была одна умная мысль, но, похоже, не пригодилась! Хотя… Семейные фотоальбомы сохранились?

— Конечно, сейчас принесу.

Саша прервала поиски, зашла в гостиную и выудила из груды книг на полу два толстых альбома, затем заглянула в книжный шкаф, открыла один ящик, другой и в недоумении посмотрела на Никиту.

— Знаешь, я только сейчас обнаружила… Завещание на полке лежало. В конверте, а теперь его нет! И фотографии тоже не все!

— Завещание? — усмехнулся Никита. — Что ж ты его бросаешь где попало? Наверняка где-нибудь в барахле валяется. Поищи получше! А что там с альбомами не так? Сквозь обложки увидела, что снимков не хватает?

Саша покачала головой.

— Нет, в альбомах только семейные фотографии! Дед, бабушка, папа, мама, я, тетки… Была еще целая кипа в папке, в основном дедовы — семейные, студенческие, с поездок его. Он ведь по всей стране разъезжал, на всяких съездах и конгрессах историков выступал, в бывших соцстранах бывал, в экспедициях… Бабушка собиралась их рассортировать, вставить в альбомы, да все как-то не получалось. Мама, помню, ворчала, что всякий хлам хранят, мол, там люди, которые уже в пыль рассыпались…

— Дед не мог их выбросить после смерти бабушки?

— Смеешься? Дед ни одну бумажку не выбрасывал. Там целая эпоха на фото, черно-белые снимки, еще его родителей и предков… Разве что тетки забрали, но им они подавно не нужны! Абсолютно никакой ценности! Господи, в голове не укладывается! Может, стоит все-таки в полицию обратиться?

— Они тебя просто высмеют, если узнают, что пропало! Тем более замок не взломан! Скажут, все вам померещилось, а ваши старики сами это старье выкинули! Других дел у ментов нет, как древние фотографии искать! — усмехнулся Никита и без перехода спросил: — Ключи нашла?

Саша развела руками.

— Нет! Попробую еще поискать, хотя в таком беспорядке вряд ли что-то быстро найдешь!

— После поищешь, а сейчас некогда! На твоем месте я на всякий случай сменил бы замок и поговорил бы с соседями. Могли шаги слышать, шум, стук… — И быстро глянул на часы. — Ладно, поехали!

— В полицию? — удивилась Саша.

— В музей! Попробуем выяснить, с чего вдруг твоя бабуля помчалась туда на ночь глядя!

В музей они приехали без предупреждения, чтобы там не успели подготовиться к обороне. Так заявил Никита, хотя Саша пыталась его убедить: и без того им скажут все, что будет нужно, поскольку музейщики ее прекрасно знали. Она фактически выросла в музейных залах и библиотеке и могла рассказать о большинстве экспонатов не хуже любого экскурсовода. Но Никита, нетерпеливо гарцуя на месте, решил-таки использовать эффект неожиданности.

Но неожиданности особо не получилось. На входе в музей их встретил охранник, документы, правда, не потребовал, но зато записал фамилии в толстый журнал и спросил о цели визита. Наконец кому-то позвонил и через пару секунд движением головы показал на второй этаж «Проходите!».

Они поднялись по широкой деревянной лестнице с резными перилами. На этаже их поджидала директор музея Надежда Петровна Воронцова — невысокая, худенькая дама лет пятидесяти с небольшим. Из-за рыжих кудряшек и острого носика она сильно смахивала на лису, Саша заметила, что в ее глазах промелькнула растерянность. И было просто грешно не воспользоваться этим замешательством.

Бабушка Воронцову недолюбливала, считала выскочкой и посмеивалась над ее кандидатской, что-то про развитие музейного дела в области. И вправду, директор, бывший комсомольский работник, в науке смыслила мало, но администратором была хватким: добилась того, что под музей отдали целиком бывший купеческий особняк, нашла средства на его ремонт. В ее бытность в музее появились реставрационная мастерская, библиотека, пополнились фонды, но, главное, она сумела наладить связи со столичными музеями, которые периодически радовали провинцию передвижными экспозициями и выставками.

Воронцова предложила пройти в ее кабинет, вероятно, чтобы не возбуждать любопытство сотрудников. Саша от чая отказалась, а Никита согласился. Воронцова суетилась, расставляя чашки и вазочки с конфетами, и горестно причитала:

— Сашенька, я вам сочувствую, так сочувствую! Ирина Львовна была чудной женщиной, великолепным знатоком музейного дела, царствие ей небесное! И Федор Анатольевич… Очень хорошая пара, блестящие ученые, но как все нелепо и печально!

Похоже, она искренне горевала о потере ценного специалиста, но Сашу это раздражало. В интонациях и суматошных движениях Воронцовой иногда проскакивало нечто, свойственное деревенской сплетнице, которая с притворным сочувствием и вместе с тем с жадным любопытством взирает на чужое горе. Масла в огонь подливал Никита с его чересчур открытой улыбкой и радостным блеском в очах. Саше хотелось его придушить, и, когда ее терпение наконец лопнуло, она решительно прервала Воронцову:

— Надежда Петровна, я хочу понять, зачем бабушка отправилась в музей после его закрытия? Она звонила вам, предупреждала? Или, может, днем что-то говорила, о чем-то беспокоилась?

— Не знаю, Сашенька, — развела руками Воронцова. — Не звонила, ничего особо не говорила, по крайней мере я не запомнила! Знаешь, как бывает у нас, пожилых? Тут — помню, там — не помню! По словам дежурных, Ирина Львовна отметилась в журнале и прошла в фонд. Объяснила, что забыла свои записи, с которыми хотела поработать дома. У нас такое частенько происходит, и поэтому охранники спокойно отреагировали на ее появление в музее в неслужебное время. Через сорок минут она вышла из музея. И… Ну, дальше вы знаете! — Воронцова сняла очки и приложила платочек к глазам. — Горе какое! Так жалко!

— Выходит, музей не стоит на сигнализации, а есть ночная охрана? — быстро спросил Никита.

От его резкого вмешательства Воронцова нахмурилась и строго спросила Сашу:

— Кто это с вами?

— Никита, мой… друг, — ответила она, смутившись оттого, что не знала, следует ли раскрывать Воронцовой профессию своего спутника.

Надежда Петровна прищурилась, нацепила на нос очки, окинула Никиту задумчивым взглядом и произнесла:

— Несомненно, мне ваше лицо знакомо. Определенно где-то вас видела! — и снова посмотрела на Сашу, словно она задала вопрос об охране.

— Под сигнализацией все залы и особо ценные экспонаты. У нас ведь хранится много старинных артефактов, картины, иконы… Днем в музее дежурит один охранник, а ночью — два. Один неотлучно у пульта, второй — для принятия мер.

— А что это были за записи, вы не в курсе? Над чем работала Ирина Львовна?

Никита смотрел исподлобья и даже приподнялся в кресле в ожидании ответа.

Воронцовой вопрос не понравился. Она поджала губы и неодобрительно покачала головой.

— Молодой человек, а почему вас это заинтересовало? Ирина Львовна до ухода на пенсию была моим замом по науке, а после служила главным хранителем фондов. Работа там, несмотря на ее высокий статус, довольно уныла и однообразна для непосвященного человека, но для профессионалов интересна. Над чем она могла работать? Все как обычно: подготовка к выставкам, работа с посетителями. Сейчас мы готовим новую экспозицию ко дню города: картины знаменитых художников — наших земляков. А до того была выставка минералов. Заслуженный геолог Ягодкин любезно предоставляет нам свои коллекции. Незадолго до гибели Ирина Львовна подготовила великолепную выставку петроглифов на бумаге, а перед этим мы выставляли коллекцию старообрядческих литых икон с напаянными ликами. Она принадлежала купцу Горшкову, владельцу особняка, в котором мы сейчас находимся.

— Вы сказали, что она работала с посетителями? — продолжал допытываться Никита.

— Ну да! — пожала плечами Воронцова. — К нам часто обращаются историки, биографы, студенты, работники архивов. Люди диссертации пишут, кандидатские, над дипломами работают… Вот недавно Томочка Маркелова приходила, книгу пишет об истории края, святая женщина! Анечка Недвольская часто в наших фондах ищет информацию… Но для работы с редкими изданиями в библиотеке и с фондами нужны разрешения, а к некоторым документам — еще и допуск, поэтому случайные люди туда не попадут.

Святую женщину Томочку Маркелову, вдохновенную графоманку, Саша неплохо знала по работе в городской администрации. Та вечно ошивалась в благотворительных фондах, часто раздавала интервью и писала занудные статьи по краеведению, которые печатали в основном летом, чаще от безысходности, поэтому слушать о ней было неинтересно.

— Недвольская? Кто это? — лениво поинтересовался Никита.

— Она с недавнего времени преподает в нашем университете. Над кандидатской трудится, — ответила Воронцова.

— Больше вопросов не имею! — улыбнулся Никита.

— Зато у меня есть! — сказала Саша и умоляюще посмотрела на Воронцову. — Надежда Петровна, можно узнать, с кем бабушка общалась в последнее время, кроме Недвольской и Маркеловой?

— С кем общалась? — задумалась Воронцова. — С научными сотрудниками, экскурсантами, со специалистами… Все, как обычно!

— Вы же в «Музеологе» работаете?

— Что такое «Музеолог»? — шепотом осведомился Никита.

— Программа, специально для работников музеев, — пояснила Саша.

Воронцова театрально всплеснула руками.

— Сашенька, опомнись, какой «Музеолог»? Программа, конечно, установлена, только наши дохлые компьютеры ее не тянут. Чтобы внести данные об очередном экспонате, чуть ли не шаманский ритуал проводим: эту программу закрыть, ту, наоборот, запустить, а после внесения данных еще и в бубен ударить, чтобы, дай бог, все сохранилось. И вирусы жрут ее безбожно. Наш специалист уже замучился с нею, поэтому плюнули и стараемся лишний раз не трогать. Уж сколько мы просили в управлении культуры: купите нам новые компьютеры, да толку нет!

— У нас в администрации компьютеры лучше, и все равно «Музеолог» виснет, — сказала Саша. — Программа еще несовершенная!

— Правда? — обрадовалась Воронцова. — А мы на технику грешили! Так что работаем пока по старинке: в журналах учета отмечаем, кто пришел, номер документа, что запрашивал, когда экспонат взят из фонда, когда сдан обратно… Кстати, прошлой осенью, где-то в октябре, нам принесли старинную икону с ликом архангела Михаила. Конец семнадцатого, самое позднее, начало восемнадцатого века. Ирина Львовна как раз проводила ее экспертизу. Владелец утверждал, что она чудотворная, и хотел продать музею.

— Что ж он к вам пришел? — лениво поинтересовался Никита и потянулся к вазочке за конфетой. — Отправился бы в епархию, там бы у него с руками оторвали, тем более чудотворную!

— Во-первых, Григорий Яковлевич когда-то работал у нас археологом и хорошо знал Ирину Львовну, — поджала губы Воронцова. — Во-вторых, там было что-то странное в иконе, оттого он не решился отнести ее в епархию. Это мне уже Ирина Львовна рассказывала. Григорий Яковлевич запросил пятьдесят тысяч долларов, но откуда у провинциального музея такие деньги? Экспертизу мы провели, он нам довольно щедро заплатил и даже позволил сфотографировать икону и поместить ее снимок на сайте нашего музея.

Воронцова вздохнула.

— Жаль, что мы не смогли ее приобрести. Говорят, она бесследно исчезла после смерти Григория Яковлевича.

— Смерти Григория Яковлевича? — внезапно насторожился Никита. — Как его фамилия?

— Шмулевич! Заведовал кафедрой археологии в нашем университете! Его вскоре после того, как он забрал икону из музея, в своем доме зарезали. Они с женой в Израиль собирались на постоянное жительство, все распродавали. Видно, грабители позарились на деньги…

— Помню такое дело, — нахмурился Никита. — Убийц, кажется, до сих пор не нашли?

Воронцова пожала плечами.

— Откуда мне знать, нашли или не нашли? Следователи спрашивали у меня и Ирины Львовны про икону. Мы рассказали все, что знали о ней и о том, конечно, что Григорий Яковлевич забрал ее из музея после экспертизы. — Надежда Петровна потерла лоб. — Припоминаю, Ирина Львовна говорила, что он нашел покупателя, поэтому так торопился, а через неделю, кажется, его и убили!

— И вы об этом сказали следствию? — спросила Саша.

— Нет, не сказала! — смутилась Воронцова. — Я сильно переволновалась! Но Ирина Львовна наверняка сообщила об этом. Ведь она с Григорием Яковлевичем больше общалась, чем я!

Никита поставил чашку на стол и вкрадчиво спросил:

— А после смерти Ирины Львовны вы проверяли, ничего ценного из экспонатов не пропало?

Воронцова буквально взвилась на месте.

— Вы в своем уме? У нас не шарашкина контора! Все строго учтено! Погодите, погодите…

Лицо ее исказилось от негодования.

— Я вас вспомнила! — выпалила она и вышла из-за стола, за которым они пили чай. — Вы журналист? Шмелев? Точно! — и смерила Сашу гневным взглядом. — В чем дело? Зачем здесь пресса? Вы должны все согласовать с управлением культуры. Я не давала никакого согласия на интервью и…

Волны неприязни и раздражения заполнили небольшой кабинет и разметали запахи старины. В воздухе повисли грозовые тучи, которые надобно было сбить на подлете, как вражеский бомбардировщик.

Саша торопливо вскочила со стула и обняла Воронцову за плечи.

— Надежда Петровна, ради бога, успокойтесь! Наши вопросы не для печати! Никита правда мой друг и помогает мне кое в чем разобраться. Я полагаю, что дедушка и бабушка погибли не случайно.

Сашину руку Надежда Петровна не сбросила, но Шмелева, сидевшего с самым безмятежным видом, пробуравила сердитым взглядом.

— Подозревать наш музей в темных делишках по крайней мере бестактно! — Голос ее дрожал от негодования. — Саша, как вы могли подумать, что ваша бабушка занималась неблаговидными делами? Она проработала полвека в музее! Замечательный ученый! Ей просто невозможно найти замену! — Воронцова приложила платочек к глазам, всхлипнула и покачала головой. — Стыд какой!

— Ничего плохого мы не подумали! — сказал Никита и тоже поднялся из-за стола. — Ирина Львовна была кристально честным человеком!

Саша посмотрела на него с удивлением. В тесном пространстве кабинета, заставленного шкафами с книгами, папками, старинной латунной и оловянной посудой, с огромным граммофоном на резном столике в углу, Шмелев показался ей выше ростом и шире в плечах. Куда исчез раздолбай с вечной ухмылкой и ехидным прищуром глаз? Перед ней стоял сильный, уверенный в себе мужчина. Сдвинув брови, он смотрел на Воронцову, и в его глазах вдруг проскочила синяя искра, как в вольтовой дуге, от чего Надежда Петровна неожиданно смутилась и отвернулась. Даже уши у нее порозовели, и она пробормотала:

— Молодой человек, я ведь не отказываюсь помочь! Но не хотелось бы, чтобы наш музей ославили на всю ивановскую!

Саше очень не понравилась интонация, с которой Воронцова произнесла эту фразу. Словно сомлела вдруг и сдалась на милость победителя! Она бросила негодующий взгляд на Никиту. Нашел, кого сражать своим обаянием!

Шмелев, казалось, не заметил их реакции и продолжал говорить как ни в чем не бывало, спокойно, но крайне убедительно:

— Последние события показывают, что вокруг семьи Ковалевских происходят странные вещи. И как раз чтобы отмести все подозрения от музея, мы хотим узнать, зачем Ирина Львовна приходила сюда поздно вечером? Давайте все-таки проверим, на месте ли те экспонаты, документы, книги, которые выдавались посетителям?

Воронцова вздохнула, поправила рыжий завиток на лбу:

— При чем тут посетители, не понимаю? — и стремительно вышла из кабинета.

Саша уселась на узкий диванчик возле стены, которую украшали многочисленные дипломы, благодарственные письма, разноцветные вымпелы и настенные календари с областными достопримечательностями, и скептически усмехнулась:

— Интересно, где у тебя включается режим мачо, от которого у женщин даже пенсионного возраста ноги подкашиваются и они спешат исполнить твои желания?

— Могу показать! — весело ответил Никита, и в его глазах заплясали бесы.

Саша фыркнула.

— Нет уж, спасибо! Обойдусь! Включи лучше чайник, а то в горле пересохло!

— Подозреваю, что в горле у тебя пересохло от моих чар! Признайся, я ведь неотразим? — Никита присел рядом и сделал вид, что пытается обнять Сашу.

Она резко отодвинулась.

— Не кривляйся! Про свою неотразимость другим говори, может, поверят?

— Я тебе противен? — Никита опять подвинулся к ней. — Только честно?

— Нет, не противен! — буркнула Саша.

Ей было крайне неловко. Отстраниться от Никиты мешал подлокотник диванчика, а оттолкнуть его вроде повода не было. Поэтому она лишь слегка отклонилась в сторону и серьезно сказала:

— Я тебе доверяю, хотя иногда ты ведешь себя как мальчишка!

— Как мальчишка? — изумился Никита. — Вообще-то я — циник и ловелас!

— По тебе заметно! — усмехнулась Саша. — Но я не люблю циников и ловеласов!

— А кого ты любишь? — спросил Никита и взял ее за руку. — У тебя есть кто-то? В смысле, ты с кем-нибудь встречаешься?

Саша вспыхнула, попыталась встать, но он удержал ее и теснее прижался бедром, отчего у нее закружилась голова, а во рту и впрямь пересохло. Но она нашла в себе силы, чтобы ответить. Довольно резко, что отчасти смахивало на панику.

— Никого у меня нет! Но к чему эти разговоры? Мне абсолютно неинтересно, с кем ты проводишь время!

— Понятно! — протянул он разочарованно. — А если я скажу, что у меня нет девушки?

— Не ври! — рассердилась она. — Я видела твою рыжую пассию! Таких не бросают! Вернее, от них не просто избавиться!

Никита хмыкнул и отодвинулся. Саша поняла, что попала в яблочко. Только легче от этого не стало. Тем не менее она поднялась с дивана и посмотрела на Никиту с неприкрытым ехидством.

— Иногда включай мозги, и все у тебя получится!

— Это обнадеживает! — промямлил он и не сдержался, добавил: — Знал бы, что ты змея, ни за что не ввязался бы в это дело!

— Ты, видно, настоящих змей не видел… — парировала она и осеклась.

У Никиты зазвонил телефон, и он схватился за него с явным облегчением.

Ждать Воронцову пришлось минут сорок. Саша включила чайник, но чай и конфеты уже не лезли в горло. Все экспонаты на полках и столике были тщательно изучены и даже сфотографированы. Никита отвечал на звонки и сообщения, а в перерывах с упоением гонял машинки на телефоне. Саша мрачно глядела в окно, понимая, что вся их затея пошла прахом. Ничего они тут не найдут и, наверно, только зря потратили время. Кто его знает, может, действительно был забыт кошелек, а бабушке приспичило срочно заплатить с утра коммуналку или купить лекарства, которых, кстати, в последнее время требовалось все больше и больше. А записи она придумала для убедительности, потому что в последние годы, и Саша знала это абсолютно точно, не брала работу на дом.

Воронцова, прижимая к груди толстенную амбарную книгу, появилась в дверях, когда они окончательно потеряли терпение и готовы были отправиться на ее поиски. Положив книгу на стол, Воронцова с торжеством в голосе произнесла:

— Я проверила! Все экспонаты, книги и документы на местах! Так что напрасно вы подумали, что…

— Надежда Петровна, извините нас! Но лучше убедиться, что все в порядке, чем сомневаться, — улыбнулась Саша. — Простите, что заставили вас волноваться, но…

Она неловко взмахнула рукой, зацепила чашку, и та опрокинулась, выплеснув остатки чая на стол. Воронцова вскрикнула, бросилась спасать документы и столкнулась с Никитой, который ринулся на помощь. В результате учетная книга отлетела в сторону, а папки с документами свалились на пол.

— Господи, что ж ты так неосторожно, Сашенька! Это ж важные реестры! — запричитала Воронцова и, склонившись, стала подбирать папки и разлетевшиеся по всему кабинету документы. — Теперь мне работы на полдня, а ведь и без того забот полон рот!

— Простите! — смутилась Саша. — Я нечаянно! Давайте помогу разложить документы!

Воронцова выпрямилась. Лицо ее раскраснелось, кудряшки растрепались. Она смерила Сашу сердитым взглядом и махнула рукой:

— Уходите! Одно беспокойство от вас! — и обмахнулась, как веером, зажатыми в ладони бумагами. — Так ведь и до инфаркта довести можно!

Саша попятилась к дверям. Только сейчас она заметила, что Никита успел выскочить за дверь, оставив ее один на один с разгневанной Воронцовой.

— До свидания, Надежда Петровна, — торопливо пробормотала Саша и поспешно отступила за дверь.

Никита ждал ее возле машины. Опершись о капот, он водил пальцем по большому, как лопата, смартфону и безмятежно насвистывал. Завидев Сашу, он открыл дверь машины, но продолжал коситься одним глазом на экран. Она опустилась на сиденье, натянула на колени юбку, дождалась, когда он заведет мотор, и серьезно сказала:

— Спасибо, что считаешь мою бабушку кристально честным человеком!

Он криво усмехнулся, и в глазах опять заплясали бесы.

— С чего ты взяла, что я так считаю?

— Но ты же сам только что сказал об этом Воронцовой? — поразилась Саша.

— Мало ли что я сказал! Пришлось кинуть леща директрисе. Иначе замолчала бы как рыба и учетные записи не проверила бы.

Саша внимательно посмотрела на его довольное лицо, покачала головой и припечатала:

— Свинья!

— Может, и свинья! — усмехнулся Никита. — Только эта свинья успела список посетителей сфотографировать. Теперь нам известны все, кто работал в фондах последние три месяца. Их не так уж и много. Всего два десятка фамилий! — и подсунул ей под нос смартфон. — Глянь, знаешь кого-то из них?

— Кого-то знаю, кого-то нет, — буркнула Саша, бросив взгляд на экран. — Но не будем же мы всех расспрашивать? О чем с ними говорить?

— С чего ты злишься? — Никита склонился к ней и попытался заглянуть в глаза. — Ну, пошутил я слегка! Бабушка твоя явно ни при чем, как и все, кто в этом списке. Что ж, потянем за другие ниточки!

Саша продолжала молчать, и тогда Никита вспылил:

— Интересно! Почему я должен что-то объяснять? Бегаю, неприятности огребаю и что, спрашивается, получаю в благодарность? Тычки, подзатрещины и оскорбления?

— Нет такого слова — подзатрещина! — улыбнулась Саша, взяла у него смартфон, еще раз пробежала взглядом по списку и с восхищением произнесла: — И когда успел, жулик?

— Не умничай! — строго сказал Никита, но не сдержался и снова ухмыльнулся: — Что надо дяденьке сказать?

— Большое спасибо, дяденька!

— Ладно, сойдет! — Он с сожалением глянул на ее коленки, прикрытые платьем, и преувеличенно тяжело вздохнул. — Неблагодарные люди пошли, ой, неблагодарные!

В начале лета дачные поселки кипят бурной жизнью даже в будни. Для посадок самое время. Дачники сажают картофель, везут за город ящики с рассадой, пропалывают сорняки, хотя чисто теоретически должны валяться в шезлонгах, подставив беззащитные животы солнцу. Никита тоже отправился за город и, тщательно объезжая колдобины, матерно ругался, когда низкое дно машины цеплялось за грунтовку. Огородного ража, как и его сверстники, он не испытывал с рождения. В дачный поселок его вел охотничий инстинкт: пойди, разузнай, разнюхай. Отловить Дмитрича на службе не удавалось, пока общий знакомый случайно не проболтался, что эксперт-криминалист взял больничный и занялся поправкой здоровья на лоне природы.

Иван Дмитриевич Клишин, в потертой жилетке с множеством карманов, набитых всякой всячиной, и с неизменным чемоданчиком криминалиста в руках, слыл чуть ли не легендой местной полиции. Все, от генерала до молодых оперов, величали его Дедом или просто Дмитричем. Он против панибратства не возражал, с молодежью находил общий язык куда быстрее, чем их командиры, относился ко всем по-отечески, а кого, бывало, и поругивал. Обижались на него редко, потому что знали: Дмитрич сердился по делу и никого не гноил из зловредности или по причине дурного настроения.

Никита прихватил с собой бутылку казахского коньяка, который, как правило, ввозили контрабандой. Был он недорогим и, кстати, вполне приличным на вкус. Не Франция, конечно, но откуда взяться деньгам на французский алкоголь?

Машина преодолела крутой подъем. Здесь Никита сразу увидел указатель «Малиновая» и повернул направо. Разноцветные номера были намалеваны на заборах, воротах и стенах домов, утопавших в кустах цветущей сирени. Никита вглядывался в них, стараясь не пропустить дом Дмитрича, отбивал ритм пальцами на руле и фальшиво насвистывал в тон французской певице, мурлыкавшей что-то на своем языке, которого дальше «лямур-тужур» не понимал.

Вскоре он притормозил у калитки, на которой номера не было, но зато хорошо просматривался двор, где на клумбах цвели пионы и ландыши, а возле крыльца курился мангал. Пожилая женщина в беседке резала на столе зелень и редиску для салата, а по газону с отчаянными воплями носились два удивительно похожих друг на друга пацана и обливались из водяных пистолетов.

Дмитрич, в той же серой жилетке с оттопыренными карманами, но в шортах и шлепках, сидел на крыльце в пластиковом кресле, блаженно щурился на солнце и покрикивал на детей:

— Успокойтесь, кому говорю! Мангал перевернете, неслухи!

— Мы осторожно! Честное слово! — выкрикнул на бегу один из мальчишек и тут же взвизгнул от прилетевшей в лицо струи воды.

— Честное слово! — хмыкнул Дмитрич. — Так я вам и поверил!

И попытался из-под ладони рассмотреть, что за машина объявилась за калиткой. А когда понял, кто именно пожаловал в гости, плаксиво скривился и замахал руками.

— Ой, нет! Только не это! Микитка, окаянная душа, тебя только тут не хватало! Дурным ветром, что ли, занесло?

Никита расценил эти слова как приглашение, толкнул калитку и вошел.

— Здравствуй, Дмитрич! Мимо ехал, смотрю, ты блаженствуешь на пленэре, а у меня как раз бутылочка завалялась. Дай-ка, думаю, зайду, угощу лучшего криминалиста всея Руси.

— Ты мне по ушам не езди! — проворчал Дмитрич и окинул Никиту неласковым взглядом. — Миронов с утра известил, что ты опять землю носом роешь, только я тебе ничего не скажу. И не мысли даже, хоть режь!

— Ваня, кто там? — крикнула из беседки супруга Дмитрича.

— Никто! — рявкнул он в ответ. — Независимая пресса мимо пробегала с дарами! Щас взятку будет совать!

— Ну, так приглашай прессу к столу, — невозмутимо ответила женщина. — А то как-то неудобно. Человек со взяткой пришел, шашлыки почти готовы, грех не воспользоваться!

Дмитрич поморщился, но было видно, что слова супруги доставили ему удовольствие.

— Видал? Полина Игоревна в своем репертуаре. Ей волю дай, она б и Пиночета перед смертью накормила! Ладно, Микитка, иди, куда шел!

Ворчал Дмитрич неубедительно и подталкивал Никиту к воротам тоже как-то не всерьез.

— Дмитрич, ты прямо как неродной, — Никита ловко отпрянул в сторону и выставил перед собой бутылку. — Я ведь по доброте душевной заглянул! Глянь, ни диктофона, ни блокнота. Только коньяк. А у тебя так шашлыки пахнут, что просто волю теряю.

Дмитрич оглянулся на мангал, но не сдвинулся с места, хотя мясо на шампурах угрожающе шипело и явно требовало, чтобы его перевернули.

— Просто зашел и так же просто иди от греха подальше. И без того голова трещит. Спихнули на деда двух спиногрызов, а у меня, между прочим, радикулит. Полазь с мое по сырым подвалам да помойкам, к пятидесяти развалишься. А мне уже давно не пятьдесят.

— У меня мазь есть, из Таиланда привез, намажешь, и все как рукой снимет, — сказал Никита серьезно.

— Да уж, конечно, снимет! Знаю я эти басни!

— Дмитрич, зуб даю, сам пользуюсь. У меня зимой разрыв связок был, так я только ею и спасался. Хочешь, поделюсь?

— Поделится он… Небось на мзду надеешься? Нет у меня ничего! — И Дмитрич вывернул карманы шортов. — Пусто, мил человек!

— Ваши подозрения беспочвенны и унижают мое человеческое достоинство. Я, между прочим, человек бескорыстный! — гордо вздернул подбородок Никита. — Не за того принимаете, сэр!

— Ваня! — крикнула от беседки Полина Игоревна. — Мясо сгорит, пока ты лясы точишь! — и махнула рукой Никите. — Проходите к столу, молодой человек, ставьте свою взятку и мойте руки. Сейчас будем обедать!

— Вот видите? — обрадовался Никита. — Меня официально пригласили!

Дмитрич махнул рукой.

— Плюнуть бы в глаза твои бесстыжие. Так тебе все — божья роса! Давай бутылку! — И с веселым удивлением уставился на этикетку. — Коньяк «Казахстан», и даже пять звездочек. Не думал, что доживу до подобного чуда! — И милостиво улыбнулся. — Ладно, так и быть, посидим, шашлычка отведаем, а потом и поговорим.

Поздно вечером, когда шашлыки были съедены, рассеянная беседа ни о чем плавно сошла на нет, а Полина Игоревна, прихватив посуду и внуков, ушла в дом, Никита наконец перешел к делу. Отбросив деликатность, спросил напрямую:

— Дмитрич, я здесь по поводу гибели профессора Ковалевского. Как получилось, что явное убийство со счетов списали?

— Так и получилось. — Дмитрич, похоже, не удивился его вопросу, возможно, потому, что без малого выпил всю бутылку коньяка. — Как всегда, когда карьеру делают. Следователь Танька Блинова — баба мерзкая, по бороде спустила все, что я в заключении написал, а результаты судмедэкспертизы вообще во внимание не приняла. Твоя правда, Микитка, никакое это не самоубийство!

Дмитрич закурил. Дым окутал его сизым облаком, от чего комары разлетелись на время в панике. Некурящему Никите пришлось отмахиваться от них веткой. Неподалеку в мангале чуть тлели угли, под слоем серой золы умирало багровое пламя. Остро пахло влажной зеленью, жареным мясом, но все запахи перебивали цветочные ароматы — сирени и огромных пионов, окруживших беседку плотным кольцом. На небе перемигивались звезды, в кустах возле забора кто-то возился, то ли птица на гнезде, то ли кошка. Было тепло, тихо и как-то по-особому благостно. В такие минуты не принято говорить о смерти, но что поделаешь, если он только за тем и приехал, чтобы выведать у Дмитрича некоторые скорбные обстоятельства.

Никита вздохнул и негромко спросил:

— Профессор от падения умер?

— От него! Из окна его вытолкнули скорее всего мужики, совсем не хилые, однако. Следов сопротивления, считай, нет. Так, мелочь, которая могла и при падении появиться.

— Чего же он не сопротивлялся?

— А не мог, потому как выкушал наш дедулька лошадиную дозу одного препарата, который понижает давление. Бета-адреноблокатор называется. Причем в его аптечке он отсутствует, я проверил. У него там совсем другие препараты были. Те, что повышают давление.

Никита переставил с места на место пустую бутылку из-под коньяка и озадаченно хмыкнул.

— Точно! Он кофе хлестал будь здоров! Не похоже на гипертоника. Во время интервью чашки три выпил и каждый раз заново варил.

Дмитрич пустил навстречу комариной туче струю дыма и кивнул.

— Вот-вот. А тут выпил и вырубился. Этим наши ребята и воспользовались.

— Ребята?

— Думаю, их было двое как минимум. Они дедушку напоили, сделали свои дела, в квартире прибрались, отпечатки затерли. Или в перчатках работали. Пальчиков почти не обнаружили, даже самого деда, а это ненормально, верно? Следы обуви тоже какие-то невнятные, наверняка пакеты на ноги нацепили или бахилы, что в больницах выдают. Я это все отметил, только мадам Блиновой это не понадобилось. Знаешь, что она написала в постановлении об отказе в возбуждении уголовного дела?

— Самоубийство! Мне внучка деда сказала.

— Фиг вам! Несчастный случай!

Никита выпучил глаза.

— Как это?

— Очень просто! С самоубийством возни больше, а так, полез дедулька на подоконник, предварительно выпив таблетку, головка закружилась, и он — фьють — легкой пташкой на асфальт. А что траектория странная, так ночью, согласно данным Гидрометцентра, был сильный ветер, от которого дедок воспарил и тюкнулся о бетонный козырек. И все на этом! Комар носа не подточит!

Никита недоверчиво покачал головой.

— Дмитрич, но ты же понимаешь, что это бред! Какой ветер? Ураган «Катрина», налетевший на отдельно взятый микрорайон?

— Я понимаю! — вздохнул Дмитрич. — И все понимают! Только никому «глухарь» не нужен. Миронов, правда, рыпнулся на совещании, и я кое-что сказал, а толку? У Блиновой в областной прокуратуре то ли хахаль, то ли родственник. Миронову по голове настучали, а я вот с внуками сижу, больничный в кои-то веки безоговорочно дали. Буду выступать, мигом отправят на пенсию. А без работы я загнусь, Микитка!

— Выходит, против лома нет приема? — спросил с унылым видом Никита, и это неожиданно разозлило криминалиста.

— С чего вдруг нет приема? — гаркнул Дмитрич. — Был бы помоложе, может, и побарахтался. Только у меня покойники каждый день, и с профессором не самый страшный случай! Скажи, кому в итоге нужна наша возня? Кому от нее легче?

— Мне, во всяком случае, нужна! И семье Ковалевских — нужна! — довольно резко ответил Никита и бросил взгляд на часы. Скоро полночь, пора закругляться.

Дмитрич потупил взор и заискивающе произнес:

— Ты шашлычок ешь, а то совсем остынет, — и пододвинул ему тарелку с двумя шампурами и зеленью.

— Спасибо, Дмитрич! — ответил Никита. — За шашлык — отдельно, но больше за информацию. Не бойся, я тебя не сдам, но теперь хотя бы буду знать, в какую сторону рыть.

— Да хоть и сдашь, я свое отбоялся, — махнул рукой Дмитрич. — Только гляди, чтобы подкоп в выгребную яму не уперся. Бывали в истории прецеденты. А если надумал волну против Блиновой поднять — зряшное дело. Она на новой должности дня два или три уже.

— Ничего! Будут новые факты, дело снова поднимут. А Блинова? Что Блинова? Не так страшен черт, как его малюют!

— Лихой ты парень, Микитка! — усмехнулся Дмитрич и уже серьезно добавил: — Ты хоть и сообразительный, но голову береги! Она тебе еще пригодится!

На работе у Саши все валилось из рук. Вчерашний визит в музей не остался без последствий. С утра ее вызвал к себе начальник городского управления культуры, в котором она работала, и отчитал за то, что занимается бог знает чем, подозревает честнейших людей в нелепых преступлениях, еще и прессу за собой таскает, а это не может не повлиять на репутацию городской администрации и самого управления.

— Вы должны пообещать, что подобного больше не повторится, — строго сказал начальник. — Понимаете, если слухи дойдут до мэра или, не дай бог, до губернатора, нас всех уволят к чертовой матери.

— По какой статье, интересно? — вежливо осведомилась Саша. — В свободное время я вольна заниматься чем заблагорассудится, раз уж наши, с позволения сказать, правоохранительные органы не чешутся.

В гневе она невольно переходила на подчеркнуто вежливый стиль общения. Сегодня он выдавал и ее презрение к начальнику, чудом усидевшему в своем кресле после всяческих реформ, и злость на кляузницу Воронцову, а также ярость на собственное бессилие. Начальник нервно дергал бровями, но Саша не боялась репрессий. Шеф, которому до пенсии оставалось меньше полугода, был трусоват и никогда не решился бы на открытую конфронтацию даже с самым незначительным сотрудником.

— Идите работать, Александра! И чтобы никаких жалоб на вас я больше не слышал! — строго сказал начальник.

Саша вышла и с удовольствием грохнула дверью на прощание.

Скудость информации приводила ее в отчаяние. Расследование, которое они затеяли со Шмелевым, казалось, зашло в тупик. Никита не спешил делиться своими мыслями, вел себя дерзко, постоянно куда-то пропадал и не отвечал на звонки. Позавчера обозвал ее «неогороженной тундрой», и все потому, что у нее простенький телефон, и он не смог переслать фотографию, сделанную тайком от Воронцовой.

Работы было немного, но стопки бумаг на столе производили удручающее впечатление. К тому же в соседнем кабинете делали ремонт. От запаха краски разболелась голова. Она окинула взглядом коллег, которые корпели над компьютерными пасьянсами, сгребла несколько папок с документами, затолкала в сумку и, бросив многозначительно: «Я по делам в областную администрацию!», благополучно смылась с работы. Покинув здание мэрии, Саша торопливо свернула в сторону, чтобы не попасться на глаза знакомым сотрудникам или начальству, перешла улицу и нырнула в тень огромных лип на главной аллее старого городского парка.

Недалеко от павильона летней библиотеки она купила пачку пломбира, плюхнулась на скамейку и стала поедать мороженое с таким мрачным видом, будто поглощала отраву. Она настолько погрузилась в печальные мысли, что не обратила внимания на нетвердые шаги за спиной, и вздрогнула от дребезжащего голоса над ухом.

— Девушка, прошу прощения! Вы сможете уделить мне несколько минут?

Саша обернулась и невольно поморщилась.

За спиной стоял худой, кожа да кости, старик лет семидесяти с сине-багровым испитым лицом. Из-под засаленной тюбетейки торчали сосульки давно нестриженных седых волос. Обтрепанные суконные порты на подтяжках и видавший виды синий пиджак поверх фланелевой в клетку рубахи были совершенно неуместны в жару, поглотившую город. Но бомжи, как арабские жены, свое барахло носят с собой, потому что неизвестно, где угораздит переночевать и удастся ли вернуться на прежнее место.

От старика несло перегаром и грязным телом.

Саша окинула его подозрительным взглядом, прижала к себе сумку и отодвинулась на край скамейки.

— Что вам нужно? — резко спросила она, хотя и без того знала, что именно надобно бомжу. Деньжат на бутылочку, если не жалко, или сигаретку, коли имеется.

Старик, однако, умудрился ее огорошить.

— Девушка, у вас интеллигентное лицо. Сразу видно, что вы невероятно умны! Купите книгу!

Он сунул руку за пазуху и принялся копаться там, как фокусник, готовый предъявить зрителю ворох разноцветных лент, кролика, парочку голубей и воздушный шарик. Саша смотрела во все глаза, но на всякий случай осторожно спросила:

— Какую книгу?

Старик наконец выудил потрепанный томик, деликатно присел на противоположный край скамьи и протянул его Саше.

— Вот она! Смотрится, конечно, непрезентабельно, но это раритетное издание и, между прочим, очень ценное. Купите, не пожалеете!

Саша осторожно, двумя пальцами приняла книгу и с удивлением уставилась на обложку.

Книга действительно была необычной! «Домашний лечебник. Наставление к употреблению гомеопатических средств в отсутствие врача» Самуэля Ганемана. Петербургское издание начала ХХ века. Вещь, безусловно, ценная, но далеко не раритетная. Можно продать ее ценителю подобной литературы тысяч за двадцать — двадцать пять, если повезет, конечно. Правда, состояние книги не блестящее, но не оставлять же подобное сокровище в руках старого алкаша?

— Сколько вы за нее хотите? — рассеянно спросила Саша, затем открыла книгу на титульной странице да так и застыла от удивления.

А старик, вдохновленный ее интересом, самозабвенно продолжал говорить, прижимая к груди грязные руки с кривыми желтыми ногтями.

— Признаюсь, как на духу: очень не хочется продавать! Последняя из библиотеки, самая любимая, перечитанная много раз. Клянусь, не продал бы ни за какие деньги, но нищета замучила! Всего тысяча рубликов, девушка, и она ваша!

Саша подняла голову и уставилась на деда.

Было в его облике что-то неправильное, не поддающееся логике. Для опустившегося маргинала он говорил слишком правильно и очень удачно выбрал место, где можно предложить книгу, как раз рядом с библиотекой. И одежда его — старая, выцветшая, не походила на ту, которую подбирают на помойке. Но поверить, что рядом с ней обнищавший интеллигент, не давали два обстоятельства: мутные, сумасшедшие глаза и сама книга, из-за которой отчаянно заколотилось сердце.

На титульном листе красовался слегка расплывшийся от сырости, но хорошо знакомый вензель из двух затейливо переплетенных букв «Ф» и «К».

Федор Ковалевский? Без всякого сомнения. Дед всегда метил книги подобным экслибрисом. К тому же в его библиотеке имелись и более ранние издания.

Стараясь не выдать свой интерес, Саша закрыла томик и положила его на скамейку.

— Хорошо, куплю, — сказала она равнодушно. — Но красная цена ей двести рублей.

Старик прищурился, покачал головой и даже вроде как собрался пальцем погрозить, но сдержался и хрипловатым тенорком укоризненно произнес:

— Помилуйте, мадам, двести — это несерьезно! Исключительно из-за вашей неземной красоты готов уступить ее за восемьсот пятьдесят.

Саша пожала плечами и злорадно подумала: «Еще как продашь и никуда не денешься! Вон как перегаром несет!» Старик явно не похмелялся с утра, а дураков, кто готов скупать любую старинную ерунду, во всем городе не так уж много.

— Двести, и ни копейкой больше! — сказала она твердо. — Книга — ветхая, и переплет вот-вот оторвется!

— Ну, знаете ли! — возмутился дед.

Он вскочил на ноги, схватил книгу, прижал к груди и демонстративно сделал пару шагов в сторону. Продолжая игру, Саша отвернулась, выставила руку и стала безразлично разглядывать маникюр. Потоптавшись на месте, старик боязливо оглянулся на полицейский патруль, маячивший у входа в парк, махнул рукой и снова протянул книгу Саше.

— Ладно, уговорили! Берите за пятьсот пятьдесят!

— Нет, но так и быть, возьму за двести пятьдесят! Только из-за вашего бедственного положения, потому как книга мне особо не нужна.

Саша достала кошелек, отчитала двести пятьдесят рублей. Вид купюр подействовал на деда как взгляд змеи на кролика. Он перестал моргать, уставился на деньги, а затем зло поджал губы и протянул книгу.

— Согласен, берите!

Саша взяла томик, отдала деньги, с трудом сдержав желание тут же пролистать страницы, а вдруг найдется какая-то разгадка, как это водится в детективных романах, но сдержалась. Куда важнее было другое! Бомж, зажав в кулаке купюры, уже отвалил от скамейки, когда она окликнула его:

— Постойте, это точно ваша книга?

— Как на духу, милая, как на духу! — ответил он и быстро перекрестился.

Вот только вильнувший в сторону взгляд Саше не понравился.

— Я могла бы купить у вас, если имеется что-то подобное, — сказала она, стараясь не выдать волнение. — Для коллекции, так сказать. Больших денег, конечно, не обещаю, но пару книг потяну.

То, что молодая девушка всерьез заинтересовалась, каким образом в начале века лечили сахарный диабет, белую горячку и сифилис, было само по себе сомнительно, но кому какое дело? Старик, во всяком случае, ничего не заподозрил и даже обрадовался. Приосанившись, он шепеляво зачастил:

— Конечно, у меня еще кое-что осталось. Могу принести вам сюда к концу рабочего дня. Вы не против?

— Приносите! — кивнула Саша и спросила: — А как вас зовут?

— Соколов я! Александр Антонович! Между прочим, не так давно личность весьма примечательная. Я бы сказал даже — очень известная в определенных кругах.

Вероятно, он ждал, что Саша воскликнет: «О, Соколов! Слышала, знаю!» Но его фамилия Саше ничего не говорила, поэтому она недоуменно пожала плечами и промолчала. Не дождавшись восхищения, старик робко поинтересовался:

— Позвольте, не знаю, как обращаться к вам…

— Александра, — сухо ответила она.

— О, стало быть, мы тезки? — обрадовался старик. — Ну, не буду вас задерживать, Сашенька, бегите, а я к вечеру буду здесь как штык!

Он ощерился беззубым ртом и засеменил прочь. Саша погладила корешок вновь обретенного фамильного сокровища, наугад раскрыла книгу и торопливо перелистала страницы. Из нее ничего не выпало, заметок на полях не обнаружилось, но это ее особо не удивило. Федор Ковалевский при жизни к книгам относился уважительно, и экслибрис был тем максимумом, который он позволял запечатлеть на титульном листе. И то лишь на особо ценных изданиях.

Где же ты взял эту книжицу, дедуля?

Затолкав томик в сумку, Саша набрала номер Никиты и двинулась следом за Соколовым, который уже нырнул под арку центрального входа в парк.

Шмелев ответил не сразу. Судя по гулу голосов в трубке, он находился на работе или на каком-то общественном мероприятии, поэтому велел говорить кратко и по делу.

— Я только что купила старинную книгу у бомжа, — по-военному четко доложила Саша. — Но главное, книга из библиотеки деда. С его экслибрисом. Я решила выследить бомжа и сейчас иду за ним.

Роль, которую Саша себе придумала, ей невероятно нравилась, но Никита почему-то не оценил и сердито прошипел в трубку:

— С ума сошла? А если он заметит?

— Вряд ли, — заявила она самодовольно. — Дед с похмелья, еле ноги передвигает. Сильно сомневаюсь, что увидит. Ты понимаешь? Книгу он скорее всего украл из нашей квартиры.

— Думаешь, именно он организовал налет? Старик-бомж? Вскрыл замок, оставил на местах более ценные вещи и телик и спер книгу? Сумасшедший библиофил? Или это и впрямь ценная книга?

— Книга старая, начало двадцатого века, но не в этом дело. Очень уж необычный старик. Явно спившийся интеллигент. Еще он признался, что раньше был известной личностью! Александр Антонович Соколов, не слышал о таком?

— Не слышал! — рявкнул Никита. — Саня, ты прости, конечно, но тебе лечиться надо. На каком основании ты решила, что он причастен к смерти твоего деда? Только на том, что он спившийся интеллигент?

Саша не дала ему договорить. Соколов вдруг резко свернул за угол и пропал из виду. Она припустила следом и завертела головой, пытаясь отыскать его, и буквально в последний момент заметила, что старик резво рванул к старому, приготовленному на слом деревянному бараку.

— Он должен был либо сам взять у деда книгу, либо знает, где она побывала, — зачастила она в трубку. — В любом случае это свидетель.

— Я сейчас приеду, — строго сказал Никита. — Говори, где ты.

— На улице Гоголя. Возле старого барака недалеко от магазина «Уют». Дед к нему направился.

— Буду минут через двадцать, а ты докладывай, если куда-то свернете. Только не суйся никуда! — быстро приказал Никита и отключился.

Саша убрала телефон в сумку и огляделась. Пока она говорила с Никитой, старик исчез где-то в запущенном дворе полуразрушенного бревенчатого здания, зиявшего пустыми проемами дверей и окон. Недолго думая, Саша направилась к ближнему подъезду. Лавируя между кучами хлама, она подошла к крыльцу с прогнившими ступенями и снова огляделась. Узкая, едва заметная в траве тропинка вела к дыре в покосившемся заборе.

И куда теперь?

Саша поежилась, решая, двинуться ли на поиски Соколова или дождаться Никиту. За то время, пока Шмелев доберется до места, старик вполне способен исчезнуть навсегда, а если успеет еще и выпить, то не факт, что найдется впоследствии.

Дом показался более перспективным для поисков. Рядом с подъездом валялись битые бутылки, банки, куски штукатурки, старых обоев и ветхое тряпье. Саша подумала, что ничего страшного не случится, если она заглянет сначала внутрь дома, а затем пройдет по тропинке к забору. Она крадучись, по ступенькам крыльца вошла в подъезд, стараясь не наступать на битое стекло.

В подъезде было прохладно и сыро. Сильно воняло кошками, плесенью и гнилыми тряпками. Вверх уходила лестница с разбитыми перилами. Налево виднелась дверь, висевшая на одной петле. Она вела в одну из квартир. А справа все пространство было завалено досками и кусками шифера. Саша запоздало подумала, что соваться сюда явно не стоило, попятилась в сторону светлого пятна — выхода из подъезда, но выбраться наружу не успела.

Откуда-то из-за досок к ней метнулась человеческая фигура. Саша отпрянула назад, запнулась за кирпич и едва не упала.

— Стой, где стоишь! — приказал дребезжащий тенорок.

Саша поняла, что перед ней Соколов. Но куда только исчезли его приветливость и интеллигентность? В руках дед сжимал кусок ржавой арматуры, а глаза его полыхали такой лютой ненавистью, что Саша замерла возле стены. Ее словно парализовало от страха, хотя до выхода было рукой подать и она вполне могла бы выскочить из подъезда.

Кто бы мог подумать, что престарелый алкаш, вонючий и немощный, на своей территории окажется быстрым и хватким, как кошка. Он ловко оттеснил Сашу в глубь подъезда, обхватил ее одной рукой, а второй прижал к горлу что-то острое и приказал:

— Не дергайся, песья кровь! — И угрожающе добавил: — А то прирежу!

В глазах старика плескалось, билось безумие. Саша испугалась, как никогда в жизни.

— Что вы? Что вы делаете? Я кричать буду, — прошептала она.

Но крикнуть вряд ли удалось бы. Даже от легкого движения губ острый край впился в кожу, и она почувствовала саднящую боль от пореза.

— Заткнись, падла! — старик осклабился, обнажив гнилые пеньки вместо зубов. — Кричать она будет! Можно подумать, я позволю!

Старик убрал лезвие и придвинулся ближе. От него страшно воняло. Саша пыталась задержать дыхание, но не могла ж она не дышать вовсе? Поэтому только зажмурилась, лихорадочно повторяя про себя: не двигаться, не дышать, молчать!

Где-то вдали шумели машины, гудел город, сновали по своим делам прохожие, но тут, в сырых холодных стенах заброшенного дома, казалось, что она погребена в старом склепе и нет ни малейшей надежды на спасение. В развалинах дома не было никого и ничего, кроме завалов мусора, гнилых досок, битого кирпича, тряпья да старого тюфяка под лестницей, видно, Соколов здесь ночевал, а может, кто из его приятелей, столь же отвратительных бродяг.

— Умная нашлась! Шпионка, мать твою! — гнусно захихикал Соколов. — Да я тебя сразу срисовал, как только за мной поперлась. И ведь даже не пряталась. Вся в деда, тварь!

Его последние слова оглушили, как пощечина. Саша вытаращила глаза, не веря своим ушам.

Вся в деда? Что такое? Неужели послышалось?

— Чего уставилась? — криво усмехнулся Соколов. — Вымахала, конечно, не узнать сразу. Кабы не глазищи, какими на книжонку смотрела… Ты ж, паскудина, у меня на коленях когда-то сидела, конфеты клянчила! Забыла, да? А я вот помню, хоть и стар стал совсем.

Саша нахмурилась. В самых дальних глубинах памяти, на самых ее задворках не возникло ничего, что помогло бы вспомнить Соколова, хотя предание, как она малышкой выпрашивала конфеты у деда с бабушкой, естественно, вспоминали на каждом семейном собрании. Маленькая Саша, выкушав отведенный бабушкой лимит, продолжала выпрашивать еще и еще и не отставала, пока та не сдавалась.

Саша получала и предпоследнюю, последнюю, и самую последнюю конфету, затем вмешивался дед, и сладости на короткое время становились табу. Но и он порой тайком совал внучке конфеты, сохраняя при этом очень строгое лицо.

— Вы все-таки знали дедушку? — прошептала Саша.

— Дедушку? — Соколов скривился и сплюнул на землю, но попал себе на рукав. — Еще бы мне его не знать, аспида проклятого! Всю жизнь поломал! И его знал, и бабку твою… Но ничего, ничего! За все с ним рассчитались! Сполна!

Мутные глаза ожили, налились кровью, в уголках синюшных губ пузырилась желтая слюна… Волна ненависти и отвращения ударила Саше в голову. И она что было сил толкнула старика в хилую грудь и одновременно пнула его по ноге.

Соколов потерял равновесие, ударился спиной о разбитые перила и неуклюже повалился на бок, уронил на себя старую стремянку и заорал дурным голосом. Откуда-то сверху рванулась стая голубей, а Саша подхватила сумку и перевалилась через подоконник выбитого окна прямо в колючие кусты акации; она разодрала юбку, исцарапала руки и ноги, но, не чувствуя боли, бросилась прочь от страшного барака. А Соколов бесновался в гнилых руинах, пытался столкнуть с себя тяжелую стремянку и орал, срываясь то на вой, то на жалкие причитания:

— Стой, дрянь такая! Стой! Убью!

Постанывая от страха, она заползла за кучу досок и затаилась, как оказалось, вовремя. В оконном проеме возникла голова с вытаращенными глазами, с торчавшими дыбом грязными космами, и тут же исчезла. В подъезде что-то с грохотом упало, а Соколов показался уже в черном проеме дверей, зорко огляделся по сторонам и сделал было шаг наружу, но внезапно вытянул шею, как гусак, высматривая и вынюхивая что-то снаружи, и торопливо нырнул обратно. В доме захрустел битый кирпич, а затем все стихло.

Саша прислушалась. Неподалеку взволнованно переговаривались мужчины. Она испуганно пригнулась, бросив быстрый взгляд по сторонам. Пересечь двор и выбежать за калитку она не решилась, а вдруг пожаловали приятели деда? Отступать было некуда, поэтому она слегка раздвинула колючие ветки и снова напрягла слух. Голоса смолкли. Может, случайные прохожие решили срезать путь и она зря испугалась? На всякий случай она подобрала с земли ржавый обрезок трубы, заметила, что порвала юбку, и усмехнулась: ну и вид у нее, наверно. В самый раз вернуться на работу и попасться на глаза начальнику.

И тут в ее сумке грянул марш… Чертыхаясь, Саша выхватила телефон, поднесла его к уху и чуть не оглохла от крика Никиты. Он орал за забором и в трубку одновременно:

— Саша, ты где?

— Здесь! Здесь я! — завопила она в ответ, размазывая по лицу слезы от радости, что он рядом. Что нашел ее. И пусть Соколов приведет хоть сто бродяг, ей уже не было страшно.

Рядом с Никитой, к своему удивлению, Саша увидела Миронова, который едва заметно улыбнулся, поздоровался и сразу перешел к делу:

— А где эта скотина?

Саша махнула рукой в сторону развалин. Мужчины ловко сдвинули стремянку, которая загораживала вход в подъезд, и прошли внутрь барака. Саша с некоторой опаской последовала за ними, растерянно обвела взглядом завалы хлама и поежилась. С какой дури полезла в этот гадючник?

— Тут был! Чуть не зарезал! Вон, царапина осталась! — она прикоснулась к горлу. — До сих пор болит! А когда его оттолкнула, он нож выронил где-то там…

Она кивнула в сторону лестницы на второй этаж. Миронов приказал отойти в сторону, присел на корточки, затем подобрал с пола длинную щепку и принялся рыться в мусоре под ногами. Он обследовал довольно большое пространство, но ничего не нашел.

— Прихватил с собой, что ли? — произнес он в недоумении и выпрямился. — Никаких улик, получается!

Майор отбросил щепку и достал из кармана пачку сигарет. Но тут Саша, которая тоже рыскала взглядом по полу, вдруг наклонилась и подняла жестяную крышку от кофе.

— Надо же! — сказала она растерянно. — Выходит, у него не было ножа!

Она коснулась края жестянки пальцем и ойкнула.

— Острая!

— Полоснул бы тебе по горлышку этой жестянкой, и валялась бы тут, пока кто-нибудь не наткнулся! — сурово сказал Никита. — Чего потащилась за ним? Сказал же, не суйся! Тоже мне героиня!

Сказано это было таким тоном, что Саша сразу понурилась и замолчала. Сейчас, когда адреналин пришел в норму, ей вовсе не хотелось казаться суперженщиной перед двумя мужиками, которые взирали на нее, похоже, с тем же брезгливым видом, что и на вонючие пожитки бомжей. Она осторожно покосилась на Никиту, затем на майора, но, к счастью, оба даже не смотрели в ее сторону.

— Смылся! — сердито сказал Миронов. — В окно вылез с другой стороны подъезда. Ищи-свищи теперь. Оно, конечно, не проблема, разыскать можно, если надо. Но особого смысла нет.

— А книга? — Саша сжала кулаки и подступила к майору. — В ней тоже смысла нет? Но она наша, фамильная. И ценная, кстати.

Миронов хмуро на нее глянул, дернул плечом и посмотрел на Никиту с явным осуждением, но переспрашивать, что за книга, не стал. Видно, Шмелев уже ввел полицейского в курс дела, иначе чем объяснить его присутствие? И все же было обидно, что ее не воспринимали серьезно. Вот если бы она скрутила и задержала старика, наверняка смотрели бы с уважением. Впрочем, с ее весом «пера» скрутить можно только кошку, да и та будет долго сопротивляться…

Никто из них не успел сказать ни слова. За стеной что-то треснуло, и с грохотом обвалилось. Барак покачнулся, но устоял. Кто-то громко вскрикнул, и следом раздался еще один удар — тупой, словно свалился мешок цемента. Шмелев и Миронов рванули к окну и быстро, один за другим, выскочили наружу. Саша поспешила за ними, раздумывая, броситься следом или остаться в подъезде. Тут она вспомнила о порванной юбке, ахнула и торопливо стянула края подола узлом. Передвигаться стало сложнее, но это лучше, чем сверкать голыми ногами перед мужиками! Но ведь сверкала же! В запале она не поняла, почему Миронов постоянно отводил взгляд, а Никита посматривал, но как-то странно, словно на больную…

Сравнение с больной ей не понравилось, поэтому она выглянула в окно, за которым кто-то визжал и мерзко ругался. Никита и Миронов тащили под руки Соколова. Ноги бомжа загребали траву и мелкий мусор. Все трое были в грязи, известковой пыли и в старых репьях.

Она вышла из подъезда, когда Соколова уже усадили на трухлявую скамью возле заросшей травой песочницы. Дед в порванном в клочья пиджаке, с разбитым в кровь лицом что-то вяло канючил, мотал головой и лепетал об инвалидности, чахотке и прочих недугах. Заметив Сашу, он злобно глянул на нее из-под лохматых бровей и замолчал.

— Вы его избили? — спросила она испуганно. — Зачем? Он же старый совсем.

— Сам покалечился! — огрызнулся Никита и отошел в сторону.

— Там, за бараком, строительные леса, — угрюмо пояснил Миронов. — Полез на крышу, вот и сверзился вместе с ними на землю. Добрый человек насмерть убился бы, а этот только морду разодрал! — И подступил к Соколову: — Ну, дед, выкладывай!

Соколов встрепенулся и быстро огляделся по сторонам, верно, надеялся, что подвалят друзья-маргиналы и лихо вызволят его из плена. Но кругом было пусто и тихо, лишь голуби ворковали под крышей да невдалеке лаяла собака. Лицо старика исказила плаксивая гримаса.

— Чего рассказывать, начальник? Я — человек старый, склероз у меня, одной ногой в могиле… — Он прижал руки к груди и истерично, по-бабьи, всхлипнул: — Ох, заждалась меня смертушка, ох, заждалась! Что ж вы мучаете меня? Отпустите, ироды! Не берите грех на душу!

Он сполз со скамейки и бухнулся лбом в землю под ноги Миронову, ну, точь-в-точь отец Федор, когда выпрашивал стул у инженера Брунса.

— Да, я — старый солдат и не знаю слов любви! — не к месту весело произнес Никита и вытер ладони носовым платком.

Миронов сурово глянул на него, подхватил Соколова за шиворот и вновь усадил на скамейку.

— Все рассказывай! Как Ковалевского замочил, как квартиру обнес, как книжку спер? Как следы заметал? С кем на дело ходил?

Соколов затравленно посмотрел на Миронова, перевел взгляд на Никиту и следом — на мрачную Сашу, которой было отчего-то жутко стыдно и жалко несчастного старика и уже не хотелось никакой правды. Но Соколов, видно, прочитал на ее лице все, что она думает по этому поводу, взбодрился и неожиданно громко заорал:

— Чего вы лепите? Кто его мочил? Он же сам! Сам!

— Откуда знаешь, что сам? — рявкнул Миронов. — В глаза смотри!

— От верблюда! — грубо ответил Соколов, но, видно, понял: смелость до добра не доведет, и привычно занудил: — Что пристали? Слышал, как мужики во дворе болтали, гикнулся, мол, Федор Анатольевич, царствие небесное. Я даже свечку в храме хотел поставить, да все как-то не сподобился. Сами понимаете, время тяжелое, маятное…

Он нес бы и нес этот полуобморочный бред, но Миронов схватил его за плечо и сильно встряхнул.

— Книга откуда?

— К-какая еще книга? — Глаза старика забегали.

Саша сунула книгу ему под нос.

— Та самая, которую мне продали! Из дедушкиной библиотеки! — и ткнула пальцем в титульный лист. — Вот его экслибрис! Или скажете, он вам не знаком?

Соколов подслеповато прищурился, вгляделся, а затем замахал руками, мол, понятия не имею, впервые вижу, и даже открыл рот для возмущенной тирады, но Кирилл поднес кулак к его носу.

— Чуешь, сволочь, чем пахнет? Большими неприятностями! Дед, я церемониться не стану, спущу в «трюм», а после следакам будешь рассказывать, как напал на гражданку Ковалевскую с целью причинения тяжких телесных. А гражданка Ковалевская, судя по всему, с радостью это заявление напишет! И встретишь ты смертушку, дедуля, на шконке. Там ведь и кража со взломом наметилась?

Соколов не выдержал, вскочил со скамейки, бешено сверкнул глазами и заверещал, да так, что мурашки побежали по коже, и Саша передернулась от отвращения. Это был уже не жалкий оборванец с засохшими подтеками крови на физиономии, а сгусток злобы, который орал, брызгал слюной и корчился перед ними в безумном исступлении.

— Что вы мне втюхиваете? Ни на кого я не нападал, ничего не крал! Иуды паскудные! Бутылки собирал в мусорке и услышал про Федора! Так что не надо мне баки заливать! Я — одинокий пенсионер, инвалид и права свои знаю! Я жаловаться буду! Президенту! В Гаагу!

— Вот и чудненько! — обрадовался Миронов и подмигнул Саше. — Наряд вызывать? Щас поедем в ясельки, там и накатаешь заяву на злого дядьку, который тебя обидел. Ну? Пошел!

Саша совершенно верно поняла взгляд Миронова, поэтому ринулась вперед и заслонила собой старика.

— Постойте, Кирилл, не так быстро! Послушайте, Александр Антонович, я не буду заявление писать, если вы все расскажете! Только честно! Поймите, это очень важно! И для вас, и для нас!

Соколов вновь присел на скамью, снизу вверх оглядел с опаской мрачные физиономии Миронова и Никиты и затем с неохотой произнес:

— Что тут особо рассказывать? Все просто, как три копейки! Федора я всю жизнь знал. В одной песочнице выросли. Учились, за одной партой сидели и даже за одной девушкой, было такое, приударили. Только Федька пошустрее оказался. Она его выбрала, а после и замуж вышла.

— Вы ухаживали за моей бабушкой? — изумилась Саша.

В бабушкиных воспоминаниях подобных ухажеров не возникало, разве что боксер-чемпион промелькнул и лишь оттого, что ударом кулака снес входную дверь, когда огорчился ее отказом выйти за него замуж. Но Соколов на боксера не походил категорически.

— Нет! — покачал головой Соколов и поразил ответом еще больше. — За первой Федькиной женой! Ладой, Ладушкой! Красавица была, страсть! Федька ее быстро уломал. Он ведь в молодости орлом был, девки за ним толпой бегали. Только не пожилось им с Ладой. Ушла она от него года через три или четыре!

— Так ты за Ладу его возненавидел? — поинтересовался Никита и почему-то покосился на Сашу.

Но дед тоже смотрел на Сашу и на вопрос Никиты не обратил внимания. Губы его презрительно кривились.

— Небось любила деда? Он тебя точно любил. Всем хвастался, какая славная внучка у него растет, другим не чета! А знаешь ли, девонька, что дедуля твой, псина гэбэшная, ради целей своих никого не жалел. Довелось бы по крови пройти, прошел бы, не раздумывая.

Саша отшатнулась, будто ее ударили.

— Что? — с глупым видом переспросила она. — Гэбэшная? Вы что-то перепутали! Дед всегда ученым был! Известным, кстати!

Соколов ухмыльнулся. Сашины слова, похоже, доставили ему удовольствие.

— Деточка, а ты в курсе, как твой дедулька карьеру строил? Не знаешь, так меня спроси, дядю Сашу Соколова. А я тебе отвечу. На гнуси всякой и построил. Его, милая, еще в институте завербовали. А уж он служил с охотой, потому как по молодости идейным был, а после умишка поднабрался и начал топить всех, кто ему неугоден был. И кандидатскую, и докторскую диссертацию защитил с первого раза, думаешь, от ума великого? Хрен вам, дорогуша! Я тему, как сейчас, помню: «Распространение идей марксизма на юге Сибири в конце XIX — начале XX века». А почему помню? Потому что я ее писал. Я, а не он! Его на тот момент совсем другие вещи интересовали. А заплатил он хорошо по тем временам и за труд, и за молчание.

— Какие вещи его интересовали? — быстро спросил Никита.

Соколов бросил на него косой взгляд и неохотно промямлил:

— Того не помню. Дело давнее, и не посвящал он никого особо. Одно скажу, все знали: против Феди попрешь, сотрет в пыль и развеет по ветру. Потому и не связывались, что опасались. Аспирантуру мы в одно время окончили. После нее в университете преподавали. Он — «Историю КПСС», я — «Исторический материализм». А года через три встал перед руководством вопрос, кого в Польшу на симпозиум отправить. Меня за границу не выпустили. И поехал Федька с моими наработками защищать честь Родины. А почему? Хотите узнать?

— Хотим! — буркнул Никита.

— Меня пинком под зад из университета выдворили, — вздохнул Соколов, — за связь с иностранкой. Она как раз из Польши была. Малгоша, красавица, вполне благонадежная, в аспирантуре по обмену училась… Кто знал, что нельзя без согласования влюбляться? Бывало, глянет на меня и скажет: «Pan Aleksander, a czy nie na spacer my w parku?» Любила она в нашем парке гулять. А у меня, как ее голосок услышу, сердце замирало. Вот вам и любовь! Угадайте, кто донес? Федя постарался. Ковалевский.

— А книгу когда украл? — спросил Миронов.

— Признаю, книгу украл. Но давно. Меня ведь на работу даже грузчиком не брали. Вот и запил с горя. Квартиру продал, начал по чужим углам мыкаться, денег не было. Вот к Федору и захаживал одолжиться. Он помогал, не отказывал. Но как же измывался при этом. Показывал, что хозяин жизни, а я так. Тварь дрожащая. А я хоть и ненавидел его пуще прежнего, но молчал и поручения выполнял. Как-то ждал долго, пока он по телефону наговорится, ну и стал эту книжицу листать. И такой она мне занятной показалась, что захотелось одолжить на время…

— Дед бы не дал, — мрачно заметила Саша. — Он над библиотекой трясся, как царь Кощей над златом.

— Вот именно! Поэтому и сунул ее тайком в сумку. Вернуть хотел, честное слово, но закрутился, а после как-то неудобно стало. А вскоре и вовсе перестал к нему ходить. В девяностых проще стало с работой, поэтому и отвалил от греха подальше.

— От греха подальше? — насторожился Миронов. — Чем все-таки профессор занимался? Это связано с криминалом?

— Не знаю, — вяло сказал Соколов. — Я, считай, на подхвате был. Иногда какие-то коробки да свертки возил по разным адресам…

Дед, похоже, пришел в себя. Глаза его шкодливо забегали, а ручей воспоминаний стремительно обмелел.

— И что было в коробках? — не отставал Миронов.

— Не заглядывал, не знаю! — Соколов суетливо потер ладони, и Саша поняла: врет!

— И куда ты их возил? Случайно не к Николаю Коробкову?

Вопросы Никиты вдруг невероятно испугали Соколова. Он побледнел, вскочил и тут же обессиленно рухнул на скамейку.

— Ой, плохо мне. Никого не помню. Давно было.

— Ты в курсе, что Коробков погиб несколько дней назад? — не унимался Никита. — Сгорел в собственном доме.

Соколов схватился за сердце, губы его затряслись.

— Вызовите «Скорую», что ж вы за люди такие?

Миронов и Никита переглянулись, затем уже вдвоем уставились на Сашу. Она пожала плечами и вздохнула. Дескать, сами решайте, отпускать или отправить в каталажку.

Соколов, воспользовавшись заминкой, вдруг быстро поднялся со скамьи и осторожно, боком стал уходить в сторону пролома в заборе, поминутно оглядываясь, не гонятся ли за ним. Саша проводила его взглядом. Судьба бомжа ее не занимала, до того она ошалела от услышанного. На душе было муторно и тоскливо. Хотелось забиться в угол и поплакать…

— Ничего мы из него больше не выжмем! — произнес с досадой Миронов и посмотрел на Сашу. — Будешь заявление писать?

— Не буду! — сказала она с горечью. — Соколов — маразматик и пьяница. Ясно, что ненавидел дедушку! За то, что в жизни у него все сложилось. Не верю я в историю про КГБ, хоть убейте.

Миронов достал сигареты и закурил, поглядывая на Сашу с интересом, а Никита внезапно сорвался с места, помчался за стариком и заорал ему в спину, когда тот, заметив погоню, прибавил ходу:

— Эй, дед, а первая твоя любовь жива?

Соколов притормозил, оглянулся.

— Жива-здорова вроде бы. Видел недавно, кланялся, но она не признала…

— И как ее зовут-величают?

— Лада Юрьевна! А вот новую фамилию не помню. Она вскоре замуж вышла, кажись, за военного… Нет, точно не помню! Не до того было!

— Лада Юрьевна? — задумчиво протянул Никита и повернулся к Саше. — Ты с этой дамой, случайно, не хочешь поговорить? Могу организовать.

За организацию Никита принялся немедленно. От его напора Саша растерялась, начала отнекиваться, что-то объяснять про работу, мол, там ее потеряли, и вообще она стесняется куда-то идти в рваной юбке и с разбитыми коленками. Только Никита ее доводов не слушал, приказал быстро садиться в машину, лишь бросил на ходу, что проблему надо решать горячей и промедление чуть ли не смерти подобно. Скорее всего его раздирал на части азарт, а может, слова Соколова дали ему зацепку? Но какую?

Саша терялась в догадках. Сама она ничего из бессвязной речи старика не вынесла, кроме потрясения. Каково узнать, что любимый дед был записным негодяем! Поэтому Саша не стала спорить и подчинилась Никите. Пусть это будет небольшой благодарностью за все, что он для нее сделал. Не явись мужчины на помощь вовремя, кто знает, чем бы дело закончилось? От старика она скорее всего убежала бы, но шансы вытащить какие-то сведения равнялись бы нулю.

Кроме того, ей просто нравилось находиться в обществе Никиты. Нравилось, и все тут! Очень уж он отличался от людей, с которыми Саша общалась раньше. На службе преобладали или старые донжуаны, давно и прочно женатые, или затюканная молодежь. Скучная и унылая! Один такой, сутулый, в очках, давно заглядывался на Сашу, томно вздыхал и приглашал на чай к маме. Но ее смущали шерстяные носки, которые он носил круглый год, и оттого, наверно, Саше казалось, что все управление пропитано запахом носков.

От Никиты носками не пахло. Волосы и одежда у него были чистыми, парфюм дорогим, в салоне машины витали ароматы ванили и сигар, а в открытое окно проникали буйные запахи сирени. Саша с удовольствием их вдыхала и знала: пусть даже их расследование ни к чему не приведет, она никогда об этом не пожалеет…

Она не сразу уразумела, куда Никита ее везет, а когда поняла, бежать оказалось поздно. Несмотря на слабые попытки сопротивления, он затащил Сашу в здание. Она успела подумать, что вскоре все увидят ее разбитые коленки и донесут шефу, что его сотрудница в непотребном виде и в рабочее время шастает бог знает где. Но, к счастью, коридоры были пусты, лишь где-то наверху ожесточенно спорили два женских голоса. Сотрудников журнала «Взгляд» Саша неплохо знала по роду службы, помнила, как зовут некоторых журналистов, здоровалась с его владельцем, Олегом Бортниковым — маленьким, пузатым крепышом, местным владельцем заводов, газет, пароходов, которому для пущей солидности не хватало разве что дамского журнала.

В последнее время дела у журнала шли не ахти. Провинциальному изданию трудно конкурировать со столичным глянцем и активно наступающим Интернетом, выпирающим из каждого гаджета. Население предпочитало рассматривать гламур в айфонах и компьютерах, тиражи падали. Если прежде журнал занимал здание бывшего детского садика целиком, то уже год как журналистов потеснили арендаторы мелких полиграфических и косметических фирм. Но первый этаж, а точнее его левое крыло, пока принадлежал журналу, значительно сократившему свой штат. Именно туда Никита потащил Сашу, и буквально перед дверью она сообразила, что знает, к кому он ее ведет.

Шеф-редактора «Взгляда» Юлию Быстрову — роскошную, язвительную брюнетку и, кстати, талантливую журналистку, Саша недолюбливала за высокомерие и свободу высказываний. Она ни за что не призналась бы даже себе самой, как ей иногда хотелось пройти, как Юля, с высоко поднятой головой, не замечая восторженных и завистливых взглядов, и произнести нечто такое, что ввело бы окружавших в ступор, но, увы и ах, этого она позволить не могла ни при каких обстоятельствах. Поэтому на официальных мероприятиях, презентациях или выставках Саша старалась держаться от Быстровой подальше, чтобы не мучиться от чувства собственной неполноценности.

Они не встречались уже с полгода, и, когда Никита без стука открыл дверь, Саша робко понадеялась, что за это время Юля несколько увяла и на фоне ее растрепанного вида будет смотреться не так великолепно, как прежде.

Надежды рассыпались, стоило войти в кабинет. Юля восседала в кожаном кресле и отбывала каторгу на рабочем месте, бездумно сокрушая злыми птицами баррикады зеленых свиней. Никите она явно обрадовалась, встала с места и клюнула в щеку, а на Сашу посмотрела со сдержанным любопытством. И Саша была вынуждена констатировать: нет, вызывающая, слегка восточная красота этой роскошной женщины никакого урона не понесла.

— Привет, — сказал Никита. — Мы по делу. Знакомься, это Саша! — И без стеснения поинтересовался: — У тебя еда есть какая-нибудь? Или хоть печеньице?

— Мы знакомы! — буркнула Саша и прикрыла колени сумкой, но юбку, стянутую узлом, спрятать не удалось. Беспощадный взгляд Быстровой моментально заметил этот маневр, бровь ее иронично дернулась, но в глазах промелькнуло беспокойство.

— Очень рада! — сказала она, но без радости в голосе. — Чашки в шкафчике, еда в холодильнике. Что найдешь, все твое. Могу кофейку сообразить. Мне тут недавно презентовали кофемашину. Чудо-вещь, скажу тебе.

— Знаю, — кивнул Никита и ловко оттеснил Сашу, которая стояла на пути к холодильнику. — Никак не разорюсь на нее. О, колбаска! Саша, хочешь колбаски?

— Нет, нет, спасибо! — смутилась Саша.

Никита особо не огорчился ее отказом и принялся сооружать себе трехслойный бутерброд с колбасой и сыром.

Быстрова, видно, сочла, что обмен реверансами закончен, достала из шкафчика чашки, ткнула в кнопки кофемашины и уселась на свое место, выставив на всеобщее обозрение бесконечные и идеальные по форме ноги.

Саша кашлянула и стала с равнодушным видом разглядывать висевший на стене календарь.

Никита, судя по его отточенным движениям, чувствовал себя как дома. Распотрошив холодильник, он насыпал в вазочку печенье и, не дождавшись, пока ему подадут кофе, принялся за бутерброд. Юля наблюдала за ним с иронией, но без осуждения.

— Я, между прочим, без обеда, — произнес недовольно Никита, встретив ее взгляд.

— Ешь, ешь! Я ведь знаю, никто, кроме меня, о тебе не позаботится, — сказала Юля и покосилась на Сашу.

И хотя все было сказано специально, чтобы показать свое превосходство, Саше стало стыдно. Ведь она действительно выдернула Никиту бог знает откуда и даже не подумала, что он целый день на ногах и вряд ли успел позавтракать, но затем успокоила себя. Кормить Шмелева — прерогатива рыжей бестии с рыбьими глазами, а ей что за забота?

Никита доел бутерброд и взял в руки чашку с кофе. Лицо его приобрело благостное выражение. Довольно щурясь, он весело спросил:

— Как дела, подруга? Как тираж? Падает?

Юля равнодушно пожала плечами, демонстрируя, что будущее журнала ее нисколько не волнует.

— Падает! А что делать? Против Интернета я бессильна! На прежних санях не выедешь! И скука, Никита, скука смертная. Борюсь с ней всеми силами! Как истинно светская львиха, записалась на всякие шейпинги, пилатесы и даже, чтобы порадовать ненаглядного супруга, стала ходить на стрип-пластику.

Никита подавился, закашлялся и вытаращил глаза.

— Это что ж такое?

— Это как бы танцы, — Юлия закинула, ну, чисто голливудская дива, нога на ногу, — но с элементами стриптиза. Тренировки до изнеможения! После них я на стриптизерш стала смотреть с уважением. Представляешь, за месяц сбросила четыре килограмма.

Юлия снова кинула беглый взгляд на Сашу, дабы та поняла, что информация озвучена исключительно для нее.

Саша внешне восприняла это равнодушно, но про себя порадовалась, что у Быстровой есть проблемы. Лишние килограммы ее не волновали. Она бы с удовольствием их приобрела, чтобы не торчали ключицы и коленки чуть бы округлились, и бедра…

Никита прокашлялся и, хитро прищурившись, поинтересовался:

— Когда и где представишь свою программу? Кстати, под каким псевдонимом выступаешь? Белокурая Жази? Или роковая Марлен?

— Пей свой кофе и заткнись! — фыркнула Юля и посмотрела на Сашу. — Что же вы сидите как неродная? Угощайтесь, пока этот монстр все не сожрал!

Саша взяла чашку и устроилась в уголке, чувствуя, как ее начинает глодать что-то вроде ревности. Видеть, как панибратски Юля общается с Никитой, было неприятно, хотя в этом диалоге не было той интимности, которая, так или иначе, возникает между очень близкими людьми. Тем не менее эта парочка, словно дорвавшись друг до друга, практически не обращала на нее внимания. Юля слишком усердно игнорировала гостью, а Никита вовсе как одурел в присутствии Быстровой и следил за каждым движением ее рук, ног, головы, точно голодный кот за птицей.

«На меня никто так не смотрел!» — подумала Саша с обидой. Похоже, заботы Быстровой занимали Никиту гораздо больше, чем ее неприятности.

— Чем думаешь заняться в ближайшее время? — спросил он и потянулся за третьим бутербродом.

Юлия отмахнулась, звякнув браслетами.

— Чем мне еще заниматься? Работа — непыльная, деньги — приличные. Нервотрепки много, чаще не по делу. Но я такой же наемный работник, как и все. Вытолкают в шею — уйду! Муж, надеюсь, прокормит. На крайний случай пойду к нему в салон машины продавать.

— Кстати, о машинах! — оживился Никита. — Ты, говорят, на новой катаешься?

— Ты чаще в командировках пропадай! Это ж главное событие сезона! — рассмеялась Юлия. — Глянь, вон стоит черненькая!

Никита бросил бутерброд на стол, подбежал к окну и, открыв створку, высунулся наружу.

— Где? Ух ты! «Кайен»?

— «Кайен»! — самодовольно ответила Юля. — Валерка сначала себе взял, но ему разонравилась. Говорит, слишком выпендрежная машина для сорокапятилетнего мужика. А я масла в огонь подлила, мол, в твоем положении это еще и пошло. Теперь у него «Мерседес» с панорамной крышей, простенько, но со вкусом.

Саша, конечно, была в курсе, что «Порше Кайен» — марка автомобиля, но как он выглядит, не имела никакого представления, зато отметила, что у Быстровой до сих пор есть муж, и это слегка утешило. В ее представлении подобные дамы долго в замужних не задерживались.

Никита отошел от окна, сел на прежнее место и, взяв надкусанный бутерброд, усмехнулся:

— Что тут сказать? Жируете, господа буржуи. Каждый год новая тачка!

— А ты не завидуй! Уходи из журналистики в бизнес, тоже будет новая машина каждый год. Или удачно женись, — отрезала Юля с довольной, но издевательской улыбкой.

— Не мой случай. — Никита тяжело вздохнул. — Не могу я по расчету, придется ждать любви. Не подскажешь, как влюбить в себя дочку олигарха или на крайняк внучку?

— Внучки на обочине не валяются! — парировала Юля и покосилась на Сашу.

Видно, вспомнила, что они не одни. И уже с серьезным видом заявила:

— Ладно, будем считать, что прелюдия кончилась. Говори, зачем пожаловал?

Никита тут же подобрался. Дурашливый налет неуемного балагурства моментально испарился, уступая место уже привычной напористой деловитости.

— Дело есть. Я бы сказал, интимного плана.

— Машину не дам. Стоит тебе взять мою тачку, как с нею что-то случается. Если надумал куда-то ехать, бери такси. Могу даже денег одолжить, если ты на мели, — резко ответила Юля и, секунду помолчав, решительно добавила: — В твои делишки тоже не полезу. И расследовать с тобой ничего не буду.

Саша отметила, что с Быстровой мигом слетел ее лоск. Эта парочка слишком хорошо друг друга знала, чтобы понять: теперь шуточки кончились, и начался другой разговор. И если это не любовь, то некое родство душ, понять которое она была не в состоянии.

— Нет, тут другое! — негромко сказал Никита. — Но мне действительно нужно, чтобы ты со мной кое-куда съездила.

— Идите лесом, месье! — отрезала Юля. — Мы с тобой в последний раз съездили, едва на тот свет не попали. Валерка мне строго-настрого запретил с тобой якшаться, а я девушка честная. Слово дала, обязана держать!

— Юлька, ради бога! — неожиданно стушевался Никита. — Не злись! Вдруг Лада Юрьевна совсем меня забыла, а мне срочно нужно с ней пообщаться. Она хоть в добром здравии?

— Зачем тебе моя бабулька понадобилась?

Такого поворота Саша не ожидала. Первая жена деда — бабушка Быстровой? Ей хотелось вскочить, накричать на Шмелева, почему не предупредил? Почему не сказал, что хорошо знает, кто такая Лада Юрьевна? Но вовремя включила разум и поняла, что Никита поступил правильно. Ведь она и без того была в шоке, а приводить ее в чувство и объяснять детали — значило потерять время. Поэтому она лишь закусила губу и промолчала. Откинувшись на спинку кресла, Юля не спускала сердитого взгляда с Никиты. А он, словно спрашивая разрешения, посмотрел на Сашу.

Она неохотно кивнула, и Никита принялся быстро рассказывать историю погибших профессора Ковалевского и его жены, о налете на квартиру, об обретении Сашей фамильной реликвии и откровениях Соколова.

Юля слушала, сдвинув брови, барабанила пальцами по столешнице, не переспрашивала, не уточняла. Но кажется, перестала воспринимать Сашу как часть мебели. По крайней мере несколько раз бросила задумчивый и серьезный взгляд в ее сторону.

Когда Никита закончил, Юля некоторое время молчала, а затем решительно поднялась с кресла.

— Кажется, и впрямь интересная штука! — сказала она. — Хорошо, я съезжу с вами, тем более все равно собиралась навестить бабулю.

— Другое дело! — обрадовался Никита и хитро прищурился: — Признайся, Быстрова, ведь хочется, как раньше, тряхнуть стариной, влезть в самую гущу по уши?

Саша тоже встала. Как она могла забыть о прошлогоднем скандальном событии, связанном с падением военного самолета и бунтом в колонии, в котором как раз отметились Никита и Быстрова?[14] Кажется, там было много всего, в том числе и смертельного риска. Правда, эти события обошли ее стороной. В то время она находилась на курсах в Москве, а вернувшись, услышала только отголоски сенсации. Получается, эта парочка действительно плотно спаяна!

Юля шутливого тона не поддержала.

— Душой кривить не буду, скучаю! — сказала она с горечью. — Сколько я тяну эту муть? Года три? И с каждым месяцем все хуже и хуже. Я могу журнал на год вперед сделать и приходить раз в месяц за зарплатой. Или вообще не приходить, все равно на карточку капает. Но приходится сидеть, создавать видимость работы…

И махнула рукой:

— Ладно, зачем вам мои слезы? Поехали!

Она выключила компьютер, подхватила сумку и направилась к двери.

— А как же обещание не якшаться со мной? — ехидно поинтересовался Никита.

Юлия толкнула его в спину и нетерпеливо произнесла:

— Не буди лихо, пока тихо! Я — хозяйка своего слова. Слово дала, слово обратно взяла! Поехали, пока не передумала! Бабушкины амуры — святое дело! Я каждый раз дурею, когда узнаю что-то новенькое из ее богатой биографии!

Лада Юрьевна Быстрова оказалась статной элегантной дамой неопределенного возраста. Саша была настолько изумлена ее внешним видом, что смотрела во все глаза, недоумевая, как, почему женщина, мягко говоря, преклонных лет выглядела словно кинозвезда? Именно так изображают диснеевских старух — матерей принцев и принцесс, фей и добрых волшебниц.

Квартира была под стать хозяйке. Ничего старушечьего — ветхого и старомодного. Никаких лоскутных ковриков, мебели времен социализма, ламповых телевизоров и пыльных плафонов. Интерьер апартаментов, иначе не назовешь, был выполнен в классическом стиле, удивительно выдержанном, где каждая деталь находилась на своем месте. Даже пахло здесь дивно: кофе и какими-то цветами, которых в квартире было немерено и на подоконниках, и на красивых подставках, а рядом с диваном полыхал алыми цветами роскошный гибискус.

Навстречу гостям хозяйка вышла в длинном до пят шелковом кимоно с цветами сакуры на фоне синей Фудзиямы. Густые седые волосы были забраны вверх и уложены в замысловатую прическу, а ресницы и губы умело подкрашены, словно не внучку она ждала, а важную делегацию. Улыбалась хозяйка вполне благожелательно, только зубы были неестественно ровными и белыми, наверняка искусственными, что являлось небольшим, но единственным изъяном в ее облике. Но это Саша отметила мимоходом, невольно сравнив Ладу Юрьевну с бабушкой, и с огорчением поняла, что сравнение явно не в пользу ее бабули.

Никита по дороге вскользь упомянул, что несколько лет назад он едва не женился на Юлии только для того, чтобы заполучить такую бабушку в родственники. Быстрова-старшая, профессор социологии, была, по его словам, невероятно очаровательна, и даже природная склонность мухлевать при игре в покер ее ничуть не портила.

Имя Ладе Юрьевне удивительно не подходило, поскольку ничего исконно русского в ней не было. Напротив, разбавленная поколениями восточная кровь с годами стала доминировать, подчеркивая высокие скулы, черноту миндалевидных глаз и некую сухость, присущую женщинам Востока. Какая там Лада! С большим успехом ей подошло бы имя Фарида или Гюзель. Впрочем, внучка тоже на Юлию тянула слабо! Персидские глаза, пышные волосы и тонкая кость явно передавалась из поколения в поколение Быстровых, и Юля, с ее-то возможностями поддерживать себя в форме, лет этак в семьдесят наверняка будет выглядеть точь-в-точь как ее бабушка.

Лада Юрьевна еще с порога, узрев Юлю и Никиту, всплеснула изящными руками и воскликнула:

— О господи! Опять бегают вместе, как Лелек и Болек! Юля, что случилось?

— Ничего! Пришли тебя послушать, — ответила Юля. — Есть к тебе пара вопросов.

— Ты сейчас говоришь как Константин Аркадьевич, — усмехнулась Лада Юрьевна. — Помнишь его? Жил наверху, ходил в жилетке поверх тулупа и грозился вывести на чистую воду поганых империалистов. Так что ты хочешь узнать?

Саша откашлялась и решительно шагнула из-за спины Никиты.

— Здравствуйте, меня зовут Саша. Я — внучка Федора Ковалевского. Кажется, вы были знакомы?

Улыбка сползла с лица Быстровой-старшей. Она прищурилась, затем нашарила очки на тумбочке в прихожей, нацепила на нос и пристально посмотрела на Сашу.

— Не сомневаюсь! Очень похожа на деда! Яркая, красивая!

Юля в ответ на ее замечание поджала губы, а Никита, похоже, не обратил внимания, потому что пытался развязать шнурки на кроссовках. Они настолько пострадали в погоне за Соколовым, что не вписывались в стильное убранство квартиры. Впрочем, Саша тоже в него не вписывалась, поэтому вновь почувствовала себя неуютно, а слова Лады Юрьевны восприняла как дежурный комплимент. Правда, вскоре поняла, что Юлина бабушка зря слов не произносила. Но об этом она узнала чуть позже, а пока с удовольствием сбросила туфли и замерла рядом с Никитой, не зная, что предпринять дальше.

Лада Юрьевна вернула очки на место.

— Пройдите в гостиную, там и поговорим.

Юля уже устроилась в кресле возле низкого столика, на котором стояла крохотная вазочка с ландышами и лежал журнал. Как поняла Саша: Юлин журнал! Бабушка следила за успехами внучки…

Лада Юрьевна опустилась в кресло напротив, расправила на коленях кимоно и выпрямилась. Взгляд ее стал строгим, даже официальным.

Саша и Никита за неимением других мест уселись рядышком на узком диване.

Лада Юрьевна обвела их взглядом и остановила его на Саше.

— Знакома, не то слово, — невозмутимо сказала она. — Я была за ним замужем. Целых три года! Как поживает Федор?

Судя по тону, Ладе Юрьевне было глубоко наплевать, как поживает бывший муж. Атмосфера несколько сгустилась, и в воздухе словно захрустел лед. Саша подумала, что высокомерие — еще одна отличительная черта этой династии, оттого, наверно, ее слова прозвучали довольно резко:

— Дедушка недавно умер!

— Какая жалость! — отбила подачу Лада Юрьевна вполне великосветским тоном. — Увы, мы не молодеем. Жаль Федора, конечно, но… Мы так давно не виделись…

Она нахмурилась и перевела взгляд на Никиту.

— Что-то не так, да? — спросила она. — Вы же пришли не за тем, чтобы сообщить о его кончине, верно?

— Бабуля, Сашин дедушка очень нехорошо умер, — сказала Юля. — Мы всерьез подозреваем убийство.

— Мы? — изумилась Лада Юрьевна. — А ты здесь с какого бока? И мужа, конечно, в известность не поставила? Никита, я тебя по старой памяти еще люблю, но просила бы не впутывать в свои проблемы мою внучку.

— Никто меня не впутывает! — отмахнулась Юля. — Никита все тебе расскажет, а я пойду чайник поставлю.

И ушла, безжалостно бросив Никиту и Сашу на амбразуру. Но Никита явно не хотел ложиться на огневую точку, потому что взял в руки журнал и залился соловьем, расхваливая материалы и Юлю как редактора этого глянцевого совершенства. А Саша исподтишка рассматривала квартиру и поражалась чутью и вкусу Лады Юрьевны.

Юля наконец принесла кофе и чайник, расставила на столике чашки и вазочку, щедро набитую дорогими конфетами, и, подобрав под себя ноги, снова устроилась в кресле.

Лада Юрьевна пригубила чай, обвела притихшую молодежь взглядом и неспешно принялась рассказывать:

— Федор… Федор, деточки, был завидным женихом! Еще в институте подавал большие надежды и многих сокурсников тащил за собой паровозом. Комсомолец, затем коммунист, приличные родители из старых идейных партийцев. Словом, отличная партия для бедной вертихвостки вроде меня. Но я никогда не была расчетливой, просто влюбилась, как кошка. Честно говоря, Сашенька, я понятия не имела, кем он был на самом деле. И, боюсь, вам не захочется это услышать.

Саша поставила чашку с чаем на стол, ей вдруг расхотелось пить, и твердо сказала:

— Я хочу услышать! В смерти деда столько непонятного, что лучше прояснить все и сразу! Возможно, мне будет неприятно, но он — мой дед, который меня любил и вырастил!

Лада Юрьевна пожала плечами и посмотрела на Сашу с сожалением.

— Как знаете! Мелкие подробности могу не вспомнить, полвека прошло, а что-то плохое будоражить не слишком хочется.

Она сделала глоток, зажмурилась от удовольствия и не без сожаления вернула чашку на стол, понимая, что оттягивать момент откровений уже непозволительно. Никита и Юля разом подобрались, вытянули шеи и подались вперед. В этот момент они удивительно походили друг на друга. Так, вероятно, выглядит хищник перед броском на свою жертву.

— Федор, знаете ли, ослеплял! Этакий правильный молодой комсомолец под красным знаменем с открытым лицом, отличник, значок ГТО на груди. Ему хотелось верить. Знаете, как его в институте называли, несмотря на идейность? — Лада Юрьевна усмехнулась. — Король Солнце! Было в нем нечто такое, чему невозможно было сопротивляться. Я вот тоже не смогла, впрочем, многие девчонки теряли голову, да и парни искали его дружбы. А Феде это нравилось: личная свита — пажи, придворные, которые готовы грудью встать за него или подать ночной горшок. Очень любил всех и вся держать под контролем.

Лада Юрьевна поморщилась, от чего вдруг превратилась в обыкновенную, уставшую от жизни старушку. Но мигом справилась со слабостью и вновь обратилась в величественную даму с холодным взглядом.

— В этой квартире мы с ним и жили. Тогда здесь была коммуналка. В одной комнатенке мы прозябали, в другой — преподаватель института с семьей, а в двух остальных господствовал майор КГБ Семен Литвяк…

Саша встрепенулась, услышав знакомую фамилию. Брезжила где-то в закромах памяти давняя и поэтому смутная история о серьезном офицере, который давным-давно дружил с дедом и, кажется, был серьезно влюблен в бабушку. Или не в бабушку? Красотой бабушка, чего лукавить, никогда не блистала, и представить ее роковой женщиной даже с большим допуском было просто невозможно. Поэтому в версию о несчастной любви верилось слабо…

Саше едва исполнилось двенадцать, когда она подслушала разговор бабушки с подругой по телефону. Голос ее звучал тихо, но сердито, и в рассказе о чьих-то любовных страданиях фамилия Литвяк проскользнула несколько раз, но более всего Сашу поразило, что о любви можно рассказывать с презрением и откровенным негодованием…

Где-то полгода назад бабушка и дед крупно поссорились. Ругались они за закрытой дверью, и тогда фамилия Литвяка всплыла вновь. По какому поводу, Саша не разобрала, но бабушка, крайне интеллигентная и спокойная, выразилась в адрес майора отнюдь не добрыми словами…

А Лада Юрьевна продолжала вспоминать:

— Помню его как сейчас. Высокий, худой, с крепким подбородком и вечной папиросой в зубах. Жил он со своей мадам, мерзкой бабой со скользким взглядом. Как же ее звали? Антонина, кажется… С завивкой «перманент», с толстыми щеками, с морковной помадой на губах и объемом, ну, как вы втроем, наверно. И сын у них был… Яша. Неплохой парень, но матери сильно стеснялся. Скандалила она по любому поводу, особенно в очереди в ванную.

«Вы же советские люди, что вам долго мыть?» — вопила она, а потом сама запиралась в ванной, и надолго. Но ей не перечили. Знали, где муж служит.

Лада Юрьевна снова отпила чай. В комнате было тихо, только большие напольные часы уныло отбивали чечетку, да чирикали воробьи на огромной березе за окном.

— Поначалу мы с ним лишь раскланивались, затем Литвяк стал к нам захаживать. Я еще удивлялась, такая разница в возрасте, больше двадцати лет, но вскоре обнаружила массу приятного в его визитах. Семен Тарасович оказался эрудированным и неглупым, и беседовать с ним было весьма занимательно. Он обожал искусство, уже в те времена не путал Моне и Мане и хорошо разбирался в модернистских течениях. Я слушала его раскрыв рот, потому что знания у него были поистине энциклопедическими. Причем многое из того, что он рассказывал, как я поняла позже, официально замалчивали и в институтах не преподавали. Думаю, в то время он Федора и завербовал. А я и представить не могла, что мой молодой муж — сексот, который запросто стучит в КГБ на своих же коллег, сокурсников и знакомых. И занимался этим отнюдь не из идейных соображений, потому что топил людей выборочно…

На последней фразе голос Лады Юрьевны сел. Она снова схватила чашку и с жадностью допила остывший чай. Саша сжалась в комок. Холод внутри нарастал. Нет, она не озябла, но руки и ноги словно заледенели, стали тяжелыми и неповоротливыми. Ей хотелось вскочить, крикнуть, что старуха до сих пор живет старыми обидами и потому так беззастенчиво и жестоко клевещет на бывшего мужа. Но не двигалась с места и молчала, может, потому, что Никита вдруг взял ее за руку. Его пальцы, единственно теплые и крепкие в этом неожиданно рухнувшем мире, стали для нее тем якорем, который до сих пор удерживал ее в квартире старой карги, чей шелестящий голос, казалось, вещал с того света.

— Болтунов в кругу творческих людей и в те времена хватало, — молвила Лада Юрьевна и приложила платочек к губам. — Диссидентами они не были, но позлословить на кухнях, ругнуть Хрущева или Брежнева, анекдот рассказать антисоветский, такое сплошь и рядом. Сотрудника госбезопасности в свой круг они не впустили бы, а вот Король Солнце, свой в доску, — другое дело!

Саша слушала эти откровения и все больше убеждалась в сходстве Быстровой-старшей с диснеевскими старухами, но не с добрыми феями и волшебницами — нет! Эта иллюзия исчезла, стоило Ладе Юрьевне открыть рот. На Сашу обрушились воспоминания, казалось, навечно погребенные под толстым слоем пыли. Какая там добрая фея! Перед ней сидела ведьма Урсула — опасная, коварная и прекрасная одновременно, вкрадчиво предлагавшая русалочке ноги за волшебный голос. Но честно предупредившая: отдашь больше, чем получишь!

Голос Лады Юрьевны звучал ровно, без эмоций, словно она читала старый некролог о человеке, который давным-давно умер, позабыт, и лишь несколько фраз на желтой газетной бумаге напомнили вдруг о былой жизни.

— Эти горе-вольнодумцы могли при Феде болтать сколько угодно и что угодно, читать «Доктора Живаго» и восхищаться Бродским. По сути, им ничего не грозило при условии, если с них нечего было взять. В смысле, нечем поживиться!

Саша напряглась. Похоже, Лада Юрьевна перешла к главному.

— Литвяк, как я уже говорила, хорошо разбирался в живописи, был охоч до всякой старины и потихоньку, как хомяк, тащил все, что прилипнет к рукам, в свои закрома. Но антиквариат, картины и прочее добро нужно было где-то находить, верно? Вот тогда-то ему и пригодился Федор Ковалевский, вхожий в любую компанию молодежи, с цепким взглядом, отличным образованием, способный приметить и фамильное серебро, и редкое полотно, и древнюю икону. И если при этом человек был недостаточно осторожен, на него быстренько собирали компромат. Подобными делами как раз занимался майор Литвяк, но от него можно было откупиться.

— Но как такое было возможно? — удивился Никита. — В органах КГБ? С его жесткой дисциплиной? Да Литвяка мигом бы вычислили. И не либеральничали бы, как сейчас. Мигом поставили бы к стенке или в лучшем случае отправили бы на урановые рудники. С предателями там не церемонились.

— А он все делал исключительно гениально. Не было задержаний и тем паче арестов, пока рыбка сидела на крючке. Поначалу с болтуном вежливо беседовали, так сказать, в профилактических целях, и часто даже не с самими вольнодумцами, а с их родителями, которым популярно объясняли, по какому маршруту и на какой срок может отправиться их любимое чадо. Литвяк был обаятелен и внушал доверие. У него на лбу было написано: «Хочу вам помочь!» И, если родители не спешили расставаться с ценностями или раритетами, им тонко намекали в приватных беседах тот же Федор или его гоп-компания — Шура Соколов, Виталик Пайсов, Эдик Ордынцев, что расстаться нужно непременно. А против несговорчивых возбуждали уголовное дело по всей строгости закона. И ведь были случаи, кое-кто отправлялся в ссылку или на лесозаготовки, что было лучшим уроком для тех, кто не поддавался уговорам.

— Бабуля, по-моему, ты преувеличиваешь. На чем здесь можно было заработать после войны? — Юля недоверчиво улыбнулась. — Маленький пыльный городишко посреди степи… Какие ценности? Какие раритеты?

— Абсолютно верно, дорогая, город наш до войны был небольшим. Узловая станция, тысяч тридцать населения. Но во время войны к нам приехали много эвакуированных из Ленинграда, Белоруссии, Украины, особенно из Одессы и Харькова — людей очень состоятельных — ученых, врачей, инженеров с оборонных предприятий. Многие домой не вернулись, некуда было и не к кому порой, и остались в нашем городе. А майор КГБ в шестидесятых считался крупной шишкой, по сути, царем и богом. К тому же Литвяк особо не зарывался, работал в основном с интеллигентами, а у них имелись дивные вещи. Кроме того, друзья Федора толкались на барахолках, выискивали старину, скупали по дешевке, если получалось. Возможно, и чем-то более серьезным промышляли, но об этом ничего не знаю и могу только догадываться. Очевидно, таким же образом к нему попала чудотворная икона. Я ее видела, но особо к ней не присматривалась. Только слышала, как Литвяк хвастался Федору, что она несколько раз спасала его от беды…

— Бред какой-то! — возмутилась Саша. — Откуда вы все знаете? Неужто Литвяк делился и с вами своими секретами?

— Голубушка, — смерила ее снисходительным взглядом Лада Юрьевна, — можете иронизировать по этому поводу сколько угодно! Естественно, не делился! Я сначала не придавала значения, почему меня выставляют из комнаты всякий раз, когда Литвяк приходил к Федору. Затем Федор стал приносить какие-то свертки, коробки, прятал их в тайнике. Я его случайно обнаружила, когда мыла полы. Если нажать на одну из досок под кроватью, она проворачивалась и открывала ящик, где он хранил эти ценности. А следом являлся кто-то из его приятелей, меня снова выпроваживали из комнаты под предлогом поставить чайник на плиту, а тайник после пустел на какое-то время. Я ведь не удержалась, заглянула в пару коробок. В одной лежало столовое серебро девятнадцатого века, а в другой — небольшая картина Шагала с его автографом. Вот тогда я и стала подслушивать!

Лада Юрьевна довольно улыбнулась.

— Под дверью стояла? — усмехнулась Юля. — А если б застукали?

— Ты меня дурой считаешь? Я действовала как опытная шпионка! — Лада Юрьевна обвела их гордым взглядом. — Приставлю к стене стакан и слышу все до последнего слова. И поняла, в какой грязи увяз мой муж.

— Ну ты даешь! — ахнула Юля. — Какие таланты прятала!

Лада Юрьевна пожала плечами и затем не без злорадства добавила:

— Но тут случилась одна занятная история, которая поставила крест на карьере майора Литвяка. Живет у нас в городе Инна Макаровна Серова…

Никита мигом оживился и уточнил:

— Ветеран войны? Разведчица?

— Не просто разведчица, Никитушка. Одна из немногих, за чью голову немцы готовы были платить золотом. Звали ее «Фрау Черная смерть». Дошла Серова до Берлина, получила от правительства высокие звания и награды, и только после войны выяснилось, Серова — дворянка по происхождению, что тщательно скрывала. Отнимать Звезду Героя было нелепо, да и Сталин уже умер. Дворян больше не преследовали, особенно тех, кто защищал Отечество.

— Зачем отнимать? — не понял Никита. — Какой в том смысл?

— Вот я и говорю, не отняли! Только мадам Литвяк захотела получить кое-что, принадлежавшее Серовой, и обломала на ней зубы. По большому счету, Семен Тарасович погорел из-за жадности жены, и даже чудотворная икона его не спасла, как бы он на нее ни рассчитывал.

— Что же произошло между Литвяк и Серовой? — спросила Юля.

— С войны многие привозили трофеи, среди них встречались произведения искусства, часто очень ценные. Но Серова трофеями не увлекалась. В Берлине она не позволила расстрелять некую фрау, уж простите, не знаю ее фамилии. Да это неважно! Кажется, речь шла о воровстве тушенки со склада, где фрау работала. Ее задержали и под горячую руку хотели расстрелять без суда и следствия, но Серова не позволила, когда увидела, что у той немки трое детей. А позже выяснилось, что воровал интендант. В благодарность немка подарила ей брошь дивной красоты, семейную реликвию, которую каким-то чудом сохранила. Я брошь не видела, врать не буду, но говорят, что там громадный желтый бриллиант.

— Я видела! — вмешалась Юля. — Мы ее мемуары выпускали, и Серова как-то пришла с этой брошью на груди. Очень понимаю мадам Литвяк! Действительно, редкая вещь и очень ценная! Серова рассказывала, что бриллиант поначалу принадлежал индийскому махарадже, а когда попал в Европу, получил название «Мимоза». Его вроде как ни украсть, ни отнять нельзя… Родовое проклятие!

— Когда в поле зрения мадам Литвяк попала «Мимоза», — продолжала Лада Юрьевна, — она сон потеряла. Явилась к Серовой и потребовала отдать ей брошь, иначе… Ну, сами понимаете, чем могла угрожать супруга сотрудника КГБ! Крайне неумная и алчная!

— И чем кончилось дело? — не вытерпел Никита.

— Серова надела ордена и медали, пришла в горком партии и написала на Литвяк заявление. Ее арестовали в тот же день, а Семен Тарасович от позора застрелился. Хотя, думаю, дело было не в стыде. Начни чекисты копать, ему все равно грозила бы высшая мера. Присвоение ценностей да еще шантаж! Помню, как в тот день — его, видимо, уже предупредили — он бегал по квартире и причитал: «О господи! О господи!» и «Архангел Михаил, спаси и заступись!». Я была одна дома и побоялась выйти из комнаты. Очень уж безумно эти вопли звучали. А вскоре — грохот и запах пороха сквозь вентиляционную решетку… Я сразу позвонила в милицию, но приехали чекисты. Меня несколько раз допрашивали, но Федю я не выдала, сама не знаю почему. Может, любила еще? Не помню! Столько лет прошло!

— И что стало потом с его сыном? — спросила Саша.

— Яша в то время уже учился в Москве. Позже мы встречались с ним в университете, но преподавали на разных кафедрах. Правда, не общались и даже не здоровались. Кстати, он женился на еврейке и взял ее фамилию. Но об этом тоже мало кто знал. В эту квартиру он больше не вернулся. Вещи вывезли чекисты, а в квартиру вселился военный инженер Перепельцев. Когда Литвяк застрелился, Федор так испугался, что напился до зеленых чертей и спьяну кое-что рассказал о том, что мне не удалось подслушать. Сами понимаете, после того я уже не могла с ним оставаться и подала на развод.

— А я слышала, что Литвяк погиб из-за любви, — сказала Саша. — Существовала вроде некая роковая красотка, которая не отвечала ему взаимностью…

— Видимо, это была я, — спокойно ответила Лада Юрьевна. — Семен Тарасович звал меня в любовницы и особенно не стеснялся. Даже на коленях стоял, умолял о любви, на иконе клялся, а я смеялась. Очень смешными его признания казались. Он ведь мне в отцы годился! Но, уверяю, Сашенька, он застрелился вовсе не потому, что я отказала.

— После развода вы встречались с дедушкой? — спросила Саша.

— Конечно, встречались, после того как я вернулась в город. На научных конференциях, методсоветах, да и так, иногда на улице! Но он бежал от меня как от огня. К сожалению, деточка, школа Литвяка не прошла для Федора даром. До меня доходили слухи о некоторых его увлечениях. Может, под старость он успокоился, но не ручаюсь. Не тот характер у него был. После развала СССР шустрые люди зарабатывали легко и быстро шальные деньги на предметах старины. Тогда свои ценности распродавали даже директора рыбзаводов.

Саша покраснела от возмущения. Ну нет, шальные деньги точно не про ее деда!

— Это неправда! В нашем доме не водилось серьезных денег. Мы никогда не жили богато! — воскликнула она.

Но старую ведьму не так-то просто было сбить с толку. Лада Юрьевна усмехнулась, блеснув зубами, и сказала не без ехидства:

— Вашего дедушку, Саша, привлекали совершенно другие вещи!

— Какие же? — запальчиво спросила Саша.

Старуха глянула снисходительно и ответила, презрительно усмехнувшись:

— Власть! Любил он, чтоб люди перед ним лебезили и кланялись вроде Шурика Соколова, на которого сам же и донес в деканат.

— И это все его грехи? — изумилась Юля. — Ладно, в юности стучал, спекулировал, барыжничал, а теперь за что убивать? Кому он мог насолить чуть ли не в восемьдесят лет?

Лада Юрьевна развела руками.

— Это вопрос не ко мне! — и поднялась с кресла. — Интервью закончили? Или есть еще вопросы?

Саша отвела взгляд, а Никита, который некоторое время с задумчивым видом рассматривал цветы на подоконнике, неожиданно спросил:

— А Николая Коробкова, случайно, среди приятелей профессора не встречали?

— О, Коробков! — воскликнула Лада Юрьевна и вернулась в кресло. — Интересный мужчина! Нет, Федор с ним не общался. Но несколько раз я видела Николая с Литвяком. Что их связывало, не знаю, но можно предположить, что не игра в шахматы или в подвижные игры. Честно сказать, я удивилась, когда узнала, что он участник войны. Судя по возрасту, если и воевал, то недолго. С месяц назад встретила его в магазине, для своих восьмидесяти восьми он выглядел бодрячком!

— Он недавно погиб при пожаре, — сухо заметил Никита. — А вы помните новую фамилию сына Литвяка?

— Увы, — Лада Юрьевна пригорюнилась, — забыла! Да и зачем он вам?

— Есть кое-какие соображения, — нахмурился Никита, — но это к делу не относится.

Он резко поднялся с дивана, Саша последовала за ним. Лада Юрьевна смотрела на нее исподлобья, словно ждала чего-то. Саша до хруста суставов сжала кулаки.

— Лада Юрьевна, я глубоко ценю ваше прошлое и ваше мнение, но… У деда постоянно толклись ученики, научные сотрудники, с работы приходили за консультациями, и он никому не отказывал. Его ценили, понимаете? Как это могло соотноситься с тем, что дед был сексотом и сдавал своих друзей, да еще ради мифической прибыли? Мы никогда, слышите, никогда не жили в роскоши, не покупали индийских алмазов, замков на Луаре, даже к морю не ездили! Что это за странная банда, которая вымогает раритеты у обездоленных и живет не лучше других? Да, у деда была хорошая квартира, государственная дача, машина, но он был известным ученым, доктором наук, профессором. В советские времена получал хорошую зарплату, книги писал… У него более ста научных работ!

Лада Юрьевна поджала губы.

— Сашенька, ваша вера или неверие ничего не меняет. То, что вы не нашли никаких противоречий, не значит, что их нет. Скорее всего их уничтожили или вы не там искали. Вы можете злиться, не верить сколько угодно, но изменить ничего не получится, уж простите!

— По-моему, вы просто выдумали эту историю, — процедила сквозь зубы Саша и заметила, как одновременно взлетели, а затем сдвинулись брови у обеих Быстровых. Младшая промолчала, а вот старуха отчеканила:

— Деточка, я вообще-то говорила о временах своей молодости. Чем занимался ваш дед позже, мне абсолютно неинтересно. Если он стал другим человеком, честь ему и хвала. Но, повторяю, зная его характер, очень в этом сомневаюсь.

В воздухе повеяло бурей, и Саша, несмотря на злость, это ощутила и поежилась. Видимо, нечто подобное почувствовала и Юля, потому что вскочила с кресла, потянула бабушку за руку в сторону спальни, успевая при этом ласково ворковать:

— Бабуля, тебе нужно немного отдохнуть. В твоем возрасте нервничать вредно!

Старуха усмехнулась внучке в лицо.

— Юля, ты становишься невероятно заботливой, когда хочешь заткнуть мне рот. Не переживай, я не стану бить вашу подругу костылем по голове. Но, честно говоря, я немного вздремнула бы. Помоги мне! — Лада Юрьевна сделала шаг, другой и вновь посмотрела на Сашу. — А вы, деточка, в самом деле не слушайте бредней выжившей из ума старухи. Что делать, с годами мы все слабеем на голову. Вам этого тоже не избежать, если доживете, конечно…

«Змея!» — подумала Саша.

Старуха же, припечатав гостью, довольно хохотнула и удалилась в спальню. Никита посопел и негромко произнес:

— Кажется, бабуля обиделась.

— Мне все равно, обиделась она или нет. — буркнула Саша. — Совершенно зря потратила время.

Она была зла, обижена на весь белый свет и очень нуждалась в утешении. Саше хотелось, чтобы Никита бросился к ней и, как в кино, стал бы целовать ее в мокрые от слез щеки, торопливо говорить, что не верит ни единому слову старой ведьмы. Но вместо этого сказочный герой привычно сгреб со стола посуду, отнес на кухню и, вернувшись в гостиную, равнодушно произнес:

— Ты в любой момент можешь оставить эту затею, только дай знак. Если считаешь, что мы зашли слишком далеко, лично я готов остановиться.

Глядя в его усталые глаза с покрасневшими веками, Саша поняла: действительно остановится, и придется ей одной разгребать кучу забытых тайн, но она не справится, и поэтому быстро сказала, не дав Никите опомниться:

— Нет уж! Мы все равно ничего не выяснили! Все еще больше запуталось!

Никита хотел ответить, но не успел. Тихо притворив за собой дверь, в гостиную вернулась Юля, бросила на Сашу уничтожающий взгляд и сказала:

— Бабушка легла. Завтра мне от нее достанется. Давно не видела ее такой сердитой. Поехали, мне домой пора! Муж голодает, поди!

— Он в одиночку поесть не в состоянии? — проворчал Никита.

— Ему без меня скучно! И… Слушай, ты же все записывал в музее? — Юля нахмурилась и тряхнула головой, от чего волосы красивой волной легли на плечи. — Дай-ка мне свой диктофон и блокнот до завтра. Я посижу, подумаю, может, свежая мысль появится?

— Не доверяешь? — усмехнулся Никита.

— Доверяю! Просто две головы лучше, чем одна.

Подтекст был очевиден. Ею намеренно пренебрегали. Саша первой выскочила из квартиры, не дожидаясь лифта, бегом спустилась по ступеням и выбежала из дома. На свежем воздухе ей стало легче, но раздражение не отпускало. Как ловко ее отодвинули на второй план, хотя к ее семейной тайне ни Шмелев, ни Быстрова не имели никакого отношения!

Никита и Юля вышли тем временем из подъезда. Прежде чем попрощаться, Быстрова погладила его по щеке, затем обняла за шею и прошептала что-то на ухо. Никита засмеялся и развел руками. Наконец, Быстрова села за руль своего «танка» и, просигналив на прощание, укатила. Никита нажал на кнопку сигнализации, открыл дверь «Фольксвагена» и молча взгромоздился на сиденье. Саша устроилась рядом.

Никита нацепил на нос солнечные очки, глянул в зеркало заднего вида. Машина тронулась с места, но Никита продолжал молчать, лишь безучастно следил за дорогой. И Саша не выдержала.

— Ловко она меня под плинтус задвинула! — произнесла она сварливым тоном. — Две головы! Я, значит, не в счет?

Сказала — и снова пожалела, а пожалев, разозлилась и на себя, и на Никиту, который готов тащиться за своей богиней, как щенок на поводке.

«Меня никто так не будет любить! — мрачно подумала Саша. — Она вон какая! Красивая, богатая, с ногами и всем прочим. А я кто? Никто!»

И покосилась на Никиту. А он вдруг мягко сказал:

— Саша, не дуйся! Юльку уже не переделать, хоть в лепешку разбейся!

— По-моему, она ревнует, — глухо сказала Саша и испугалась, что он сейчас рассмеется. Тогда она выйдет из машины и точно никогда больше не обратится к нему за помощью.

Но он лишь вздохнул.

— По-моему, тоже!

Ей показалось, — конечно же, показалось! — что в его голосе промелькнула тоска по ядовитой красотке. И Саша кинулась в атаку то ли защищать, то ли нападать, не зная, что ему требуется в этот момент.

— Но почему? Вы же не вместе? У тебя есть девушка, у Юли — муж. Или я чего-то не понимаю?

Саша стушевалась и замолчала. И чего она лезет не в свое дело? Никита имел полное право рявкнуть, чтобы не совалась, но он как будто даже обрадовался, что есть с кем поговорить.

— Все проще простого! Когда-то мы были вместе, давно и очень недолго. Не ужились! Это как Тяни-Толкай, каждый в свою сторону, и никто не уступит, потому что каждый хочет быть лучшим в своем деле. Когда разошлись, оба вздохнули с облегчением, но…

Саша молчала, слушая его исповедь и открывая Шмелева с новой для себя стороны. А ведь она считала Никиту непробиваемым. Получается, его наглость и грубость — всего лишь маска? И за ней скрывается человек, который искренне и безответно любит одну женщину. Последняя догадка ей крайне не понравилась.

А Никита продолжал в том же тоне, тихо и даже печально:

— Мы с ней как собаки на сене. Давно отпустили друг друга, пожелали счастья, месяцами можем не общаться и при этом оба тайно желаем, чтобы личная жизнь у другого не сложилась.

Саша подумала, что и сама охотно желает, чтобы его личная жизнь не сложилась. А если бы сложилась, то не с рыжей Светкой и уж тем более не с Быстровой. Но признаваться было бы нелепо, и, стремясь сохранить лицо, она фыркнула:

— Разве это нормально?

— А мы на нормальность не претендуем. Зато, если вместе работаем, мы — идеальная пара, как бы пафосно это ни звучало. У Юльки, конечно, еще тот характер. С ней очень непросто, но она умная и дотошная. Не злись на ее стремление докопаться до самых корней. И наверное, ты права, ей действительно не все равно, кто со мной рядом.

Сказав это, Никита повернул голову, приподнял очки и посмотрел на Сашу так, что она моментально покраснела и опустила глаза, а в голове заметались мысли, слишком смелые, чтобы быть правдой.

Они промолчали до самого Сашиного дома. Никита проводил ее до подъезда, и, прощаясь, у самых дверей, Саша вдруг набралась смелости и поцеловала его в щеку.

Никита оторопел:

— А это за что?

— Ни за что! Просто так! — весело ответила Саша и ушла, оставив его с озадаченным видом потирать щеку.

Ехать домой Юле не хотелось. Привычный, уютный быт затягивал, манил прохладными струями душа, обволакивал мягкими объятиями пледов, диванных подушек, убаюкивал бормотанием телевизора. Но она была поражена и взбудоражена услышанным и желала одного — от всего отрешиться и наконец свести все факты воедино. А в голове гулял ветер, искры озарения гасли, не успев разгореться, и это ее неимоверно раздражало, не позволяя уйти в себя и сосредоточиться на главном.

Юлю одолевали тоскливые мысли. «Да, матушка, отяжелела ты в корме, огрубела, отупела, потеряла дарованный природой нюх. А почему? От благополучия, скучной и однообразной работы, от понимания, что завтра все будет, как всегда! И ничего с этим не поделать! Сытая, зажравшаяся гончая больше не охотник!» Другое дело Никитка! Неугомонный, не способный посидеть ни минуты на месте, он до сих пор пылал профессией и стремился бежать, писать, разоблачать…

Забывшись, она чуть было не проскочила перекресток на желтый свет, к счастью, вовремя притормозила и с мрачным видом принялась наблюдать за прохожими. Почему-то среди них было много беременных, и она вспомнила, что неподалеку женская поликлиника. Но тотчас об этом забыла, стоило загореться разрешающему сигналу светофора. Поток машин рванулся с места, а мысли потекли в привычном направлении.

Да, в сравнении с Никитой она почти отгорела, трезво рассудив, что карьеру хорошего журналиста в глуши все равно не сделать, надо ехать в Москву. А кому она в Москве нужна? Да и возраст, возраст… На носу тридцать лет. Тридцать! Страшная для женщины цифра, которая моментально превращает двадцатидевятилетнюю вертихвостку в матрону с тяжелым грузом жизненного опыта за плечами…

Но все это можно успешно пережить, если не слишком заморачиваться! Можно, если б на горизонте не появилась Саша… Лет на пять-шесть моложе, очень привлекательная и, похоже, совсем не глупая. И, что хуже, с характером… Значит, с ней будет сложнее бороться и, главное, труднее сознавать свое превосходство.

Впервые Юля боялась признаться даже в мыслях, что узнала в Саше себя, только более молодую, наивную, но умевшую в нужный момент показать зубы и постоять за себя… Правда, Саша многому еще училась, но где гарантия, что лет через пять она не обойдет по всем статьям и не займет ее место на пьедестале… Особенно если рядом будут хорошие учителя… Или Никита…

Вариант с Никитой категорически ей не понравился. Юля всегда испытывала неприязнь к его девушкам. Неприязнь, на которую не имела права, вот только унять себя не получалось. По большому счету чувства к лохматому акуленышу пера давно сменились, стали братскими, приятельскими, какими угодно, но только не любовными. Однако стоило рядом с Никитой появиться очередной девице, как Юля начинала выходить из себя. Естественно, не ревность и не остатки теплых чувств были причиной ее нервозности. Подобно незабвенной Маргарите Павловне из «Покровских ворот», она могла отдать своего бывшего только в хорошие руки или держать рядом на поводке, опекая и подчиняя. Но хорошие руки все не попадались, и Юля с завидным упорством примеряла придуманный ею образ на подруг Никиты, сравнивала и мысленно злорадствовала: нет, с той или этой он счастлив не будет, к гадалке не ходи! Не тот фасончик!

Впрочем, Светку она вообще ни во что не ставила и сравнивать ни с кем не пыталась. И пускай та почти на два года задержалась рядом с Никитой, Юля считала это недоразумением и желала только одного: чтобы он быстрее собрался с духом и распрощался с рыжим аморфным созданием, которое упорно тянуло его в трясину семейных отношений.

Но Саша… Саша — совсем другое дело! С ней следовало держать ухо востро! Некие тайные знаки уже проступили на лице Никиты. Он, конечно, не подозревал, что Юля считывает их мгновенно, поэтому особо не шифровался. Но его быстрые взгляды, слегка виноватый вид, когда Саша расстраивалась или сердилась, касания будто ненароком ее руки подтверждали, что его попытки демонстрировать перед Юлей свое равнодушие к внучке профессора не что иное, как временное заблуждение. Шмелев, похоже, проглотил наживку!

С этими отнюдь не радостными мыслями она подкатила к дому. «Мерседес» мужа стоял возле подъезда.

Юля припарковалась рядом, улыбнулась соседским бабушкам и побрела к лифту. Надежды поразмышлять в тишине и покое развеялись в прах. Валерий придерживался правила: работать на работе, дома — отдыхать, и если иногда не мешал сидеть над бумагами, то длилось это недолго. Через час-другой принимался скорбно вздыхать, лез обниматься, сопел над ухом и напоминал, что пора в постель. А про авралы в редакции и слышать не хотел. Какие могут быть авралы в журнале, который выходит один раз в месяц, а теперь и вовсе дышит на ладан? Юля не спорила, но тайком радовалась, когда муж уезжал в командировку. За это время она успевала подчистить хвосты и решить многие проблемы, о которых мужу знать не полагалось.

Юля вошла в квартиру, с наслаждением сбросила туфли и направилась босиком в кухню, откуда доносились бодрые голоса спортивных комментаторов и вопли болельщиков. Муж смотрел футбол, и это ее успокоило. Оказывается, напрасно!

Валерий восседал за столом, поедал мясо с грибами из керамического горшочка и с угрюмым видом смотрел в телевизор. Рядом стояли тарелка с кружочками лимона и початая бутылка виски, в которой на глазок не хватало граммов пятидесяти — муж явно только что разговелся. Но его взгляд исподлобья ничего хорошего не сулил, и Юля мигом почувствовала себя неуютно.

— Опять со Шмелевым куда-то влезли? — буркнул Валерий вместо приветствия. — Когда это прекратится, скажи, пожалуйста?

— Бабуля сдала? — усмехнулась Юля, подошла ближе и поцеловала его в коротко стриженную макушку. — Лучше накорми, напои, а потом ругайся. Есть хочу, как волк! У бабушки только чай подавали!

Она умела лихо уводить разговор в сторону, забалтывать собеседника и снимать с себя подозрения, но в этот раз Валерий успел настроиться и ее уловкам не поддался.

— А хоть бы и бабуля! — сказал он резко. — Скажи, это нормально, когда пожилые люди умоляют тебя не лезть в сомнительные приключения, а ты плюешь на все и вновь бежишь впереди паровоза с задранным подолом? Ты не забыла, чем это кончилось в прошлый раз?

В прошлый раз все закончилось относительно хорошо, но могло быть хуже. Юля мигом вспомнила бешеные гонки по проселочным дорогам, стрельбу из автоматов, звон разбитых стекол и визг пуль над головой, угробленную машину и тот ужас, который испытала, когда они с Никитой мчались по полю, пытаясь уйти от ревевшего за спиной бандитского внедорожника[15]. Но не признаваться же мужу, что неприятности она быстро забывала, а сытое благополучие расслабляло, превращало мозги в желе и отвращало от желания размышлять и анализировать.

— Вечно ты преувеличиваешь! — Она обняла его за плечи и прижалась к спине. — Разве ты пожилой? Ты у меня еще о-го-го!

Валерий на подначку не отреагировал, только вздохнул и снова уставился в экран телевизора. Видимо, бабушка перекрутила гайки, и скандала было не избежать. Хотя по большому счету ничего страшного не произошло. Подумаешь, россказни старой кокетки! Но ссору надо было давить в зародыше!

Юля выудила из духовки горшочек с жарким и тайно порадовалась собственному чутью. С утра еще она приготовила сытный ужин, потому как знала, чем угодить усталому мужу — нужно накормить его вкусно и обильно. Безмятежно улыбаясь, она поставила горшочек в микроволновку — разогреваться. Привычные действия призваны были притупить тревогу мужа и усыпить его бдительность. Дескать, ситуация не столь опасна, как ее представила бабушка, и волноваться нечего. Но не тут-то было!

— Шмелеву ноги выдерну! — Валерий с такой злостью бросил вилку на стол, что та подскочила и едва не свалилась на пол.

Юля ловко подхватила вилку и вернула на прежнее место. На ее лице не дрогнул ни один мускул, а взгляд был по-прежнему чист и безмятежен. Запищала микроволновка, Юля достала горшочек и с довольным видом устроилась за столом напротив мужа.

— Понравилось жаркое? — спросила она как ни в чем не бывало и сняла вилкой верхний слой расплавленного сыра. Столь жирный продукт она не употребляла, поэтому привычно переместила его на тарелку и пододвинула Валерию.

Но это вполне миролюбивое действие окончательно вывело мужа из себя. На скулах его выступили желваки, губы сжались в тонкую полоску.

— Мне что, снова с ним поговорить на эту тему? Или с тобой? — произнес он тихо, но с расстановкой, будто гвозди заколачивал в ее непутевую голову. Лучше бы заорал, стукнул кулаком по столу, тогда она бы тотчас отбила удар, ринулась в атаку и мигом поставила бы его на место.

Но его тихий голос был страшнее крика. Пару раз Юля подобное испытала и поэтому знала, начни она оправдываться или лезть на рожон — в любом случае проиграет, и все закончится крупной ссорой на грани разрыва. А вот разрыва она как раз не хотела!

— Валера, не начинай, а? — взмолилась она жалобно. — Я на работе устала как собака, вдобавок бабуля с ее откровениями… Честное слово, нет там повода волноваться! Забытая послевоенная история. Никто никуда не лезет, всего-то надо было найти старого бабушкиного знакомого. Не в газету же объявление давать, мол, не помнит ли кто дела давно минувших дней, преданья старины глубокой?

— Мне не нравится, что вы снова вместе! — буркнул Валерий, пододвинул тарелку ближе и разрезал сырную корочку ножом.

Юля сочла это добрым знаком и бодро заявила:

— С чего вдруг вместе? У Никитоса новая девица. Брюнетистая, волоокая, ногастая. Из управления культуры…

Новость про очередную подругу Никиты Валерия не утешила. Со свойственной ему въедливостью он мигом выцепил самое важное из того, что она сообщила.

— Что значит — забытая история, если кого-то уже убили? — сурово спросил он. — Или, скажешь, это не так?

Она не сразу ответила, потому что и впрямь проголодалась, а жаркое удалось на славу. Правда, калорий в нем столько, что можно лопнуть с брызгами даже с половины горшочка. Вторую половину обычно доедал Валерий. Однако ни в нем, ни в Юле калории не задерживались и к бокам не прилипали. Он в свои сорок шесть вел активный образ жизни, ходил в спортзал и в бассейн, бегал по утрам, а зимой, несмотря на отчаянные мольбы жены поехать на этот раз вместе к морю, отправлялся на горнолыжные курорты. Там дни напролет носился метеором по горным склонам, снег веером летел из-под лыж на крутых виражах, а лицо мужа загорало до черноты. И только светлые пятна от защитных очков выдавали, где ее драгоценный супруг проводил свой отпуск, который в последние годы укоротился до пары недель. По этой причине они все чаще отдыхали порознь. Теплолюбивая Юля предпочитала тропики с их мягким влажным климатом, от которого разглаживалась кожа на лице. Наплававшись и отлежавшись у моря в шезлонге, она моментально сбрасывала и пару набранных за зиму килограммов, и несколько лет, вновь превращаясь в двадцатилетнюю красотку…

Задумавшись, она не заметила, что вилка заскребла о донышко горшочка. Надо же, уговорила двойную порцию! Юля подняла взгляд на мужа и едва не поперхнулась.

Глаза его сузились от гнева, лицо покраснело. Он позволил ей насытиться, но, похоже, готов был взорваться от злости.

— Спрашиваю второй раз, — процедил он сквозь зубы. — Что за убийство? И почему на горизонте вновь возник Шмелев?

— Еще не доказано, что было убийство. — Юля налила в стакан сок и медленно выпила. — Это Никита и его новая подруга копают. Есть там сомнительные моменты. Но я ничего еще не решила…

— Ты еще решать будешь? Слушай, я тебя по-хорошему прошу…

Она отставила стакан и, уставившись на мужа в упор, требовательно сказала:

— Проси!

— Что? — опешил Валерий.

— Проси по-хорошему!

Он прекрасно разбирался в ее интонациях, так что дважды повторять не пришлось. В том и есть потаенное женское счастье, когда одним взмахом ресниц можешь заставить мужчину делать все, что пожелаешь. И главное, он мигом забывает о тревогах, ревностях, обидах…

Валерий подхватил ее на руки, впрочем, до спальни они не добежали. В гостиной, на ковре, они дорвались друг до друга, словно не виделись долгое время и успели истосковаться до изнеможения. Опрокинулся чайный столик, покатилась по паркету ваза с цветами, разлетелись по комнате журналы, которые Юля просматривала накануне… Но они ничего не замечали, даже того, что балконная дверь открыта и их страстные вопли непременно услышит редактор газеты, в которой работал Никита. По вечерам он сиживал на соседнем балконе, пил чай и созерцал окружающий мир. А покричать Юля любила, и завести Валерия у нее тоже получалось превосходно. Безумство, в которое они впадали, буквально впиваясь друг в друга, не ослабевало, не превращалось в дежурный ритуал, в отбывание семейных повинностей. И это бурное слияние на ковре ничем не отличалось от тех, что происходили и год назад, и два, и сразу после брака, и немножко до него…

Вот только чувство неловкости давно оставило обоих, и движения стали точнее, привычнее, как у хороших танцоров, но на ощущениях это никак не сказалось. Они хорошо знали, где стоит натянуть вожжи покрепче, а где отпустить, чтобы две Вселенные ринулись навстречу друг другу и взорвались мириадами звезд.

Некоторое время они лежали на ковре в полусонной неге, но вскоре все повторилось на диване. Сквозь балконную дверь снова доносились вопли, но теперь больше похожие на стоны, от чего сосед редактор покрывался потом…

На экране телевизора ведущий уныло вещал о курсе валюты, о падении рубля, что звучало крайне неприлично на фоне вскриков, стонов и скрипа ходившего ходуном дивана. А когда в апогее семейного секса прозвучало, что в Индонезии выбросил лаву вулкан Бардабунга, Юля засмеялась и вновь прильнула к мужу, но уже в полном изнеможении.

Засыпая, а он всегда засыпал быстро, муж сделал Юле строгое внушение:

— Больше никаких расследований, поняла? И лохматому скажи, чтоб близко со своими идеями к тебе не подходил!

— Спи, Бардабунга, — фыркнула Юля.

Ей казалось, что сама она уснет мгновенно, но, удивительное дело, даже после бурных занятий любовью, после теплой ванны и стакана молока на ночь в голове, как кинопленка, прокручивались бабушкины воспоминания. Проворочавшись с час рядом с мирно похрапывающим Валерием, Юля осторожно выскользнула из постели, ушла в кухню и там, разложив на столе Никиткины записи, долго и старательно изучала их, пока в голову не пришло озарение. Взглянув на часы, Юля с легким сомнением потянулась к мобильному — скоро полночь, и бабушка наверняка заснула. Однако нетерпение сжигало ее. Не выдержав, она нажала на кнопку вызова и, выслушав несколько гудков, торопливо спросила в ответ на неожиданно звонкое «Аллоу!»:

— Бабуля, ты еще не спишь?

— Не сплю, конечно, — недовольно ответила Лада Юрьевна. — Уснешь тут! Я вся в переживаниях и за тебя, дурочку, боюсь. Хотела позвонить родителям, но решила, что нотации мужа будет достаточно. Валерий поговорил с тобой? Надеюсь, ты не ругать меня собралась?

— Собиралась, но это подождет! — прервала ее Юля. — Скажи, а Яков — сын Литвяка, случайно, не фамилию Шмулевич взял? И второе, был ли у него сын и чем он занимался?

— Случайно, Шмулевич, — с неохотой сообщила Лада Юрьевна. — Я вспомнила и без твоей подсказки. Только он умер четыре года назад. А насчет сына… Да-да, был у него сын… Лет тридцать назад я видела Яшу несколько раз с мальчиком лет десяти, но как зовут и чем он занимается сейчас, не знаю…

— Ты смогла бы опознать ту икону, которую тебе показывал Литвяк?

— Что ты, сколько лет прошло! Да и не разглядывала я ее особо!

— Это была икона Михаила архангела?

— Точно! Михаила! — словно обрадовалась Лада Юрьевна. — Я тогда своего брата Мишу вспомнила. Вот, думала, кому эта икона пригодилась бы. Он ведь от чахотки умер, что в немецком плену подхватил. Я тебе рассказывала…

— Рассказывала, — вздохнула Юля и задумчиво произнесла: — Значит, икона с ликом архангела! Интересно!

— Что тебе интересно на ночь глядя? — всполошилась бабушка. — Надеюсь, Валерий запретил тебе лезть в гущу событий? Ты ведь не станешь бегать, выяснять и навлекать на себя проблемы?

— Не буду! — фыркнула Юля. — Ограничусь функцией мозгового центра и явочной квартиры. Буду носить черный котелок, темные очки и парабеллум, выставлю на подоконник красную герань и сорок восемь утюгов на случай провала.

— Господи, ты невыносима! — простонала Лада Юрьевна и отключила телефон.

Юля довольно улыбнулась и с планшета вошла на сайт музея. Но вскоре озадаченно хмыкнула и взглянула на часы. Поздновато! Первый час ночи…

В спальне заскрипела кровать, молодецкий храп Валерия стих, и он, кажется, что-то пробурчал во сне. Юля затаилась и подумала, не погасить ли свет, но из спальни не донеслось больше ни звука. Она выждала минут десять и, чтобы муж не застиг на месте преступления, осторожно выбралась на балкон, плотно прикрыла дверь и набрала номер Никиты.

Шмелев ответил после третьего гудка, и его голос тоже звучал тихо. Видно, любимая с рыбьими глазами находилась рядом. Да и куда там деваться, в однушке?

— Ты не спишь? — спросила Юля.

— Откуда? — ответил Никита шепотом. — Сашка меня с материала выдернула, а его надо срочно сдавать! Боюсь, до утра просижу. А что случилось?

— Ну, во-первых, бабуля вспомнила фамилию жены Якова Литвяка. Шмулевич! Получается, икону в музей приносил его сын — Григорий Яковлевич. Усек?

— Усек, и что из того? Предлагаешь расследовать убийство Шмулевича? Нет, довольно с меня стариков! И так голова кругом идет!

— Голова у тебя кругом идет, похоже, по другому случаю, — не преминула съязвить Юля. — Но посуди! Он принес, как утверждал, чудотворную икону с ликом Михаила архангела. А бабушка, заметь, вспомнила, что видела эту икону у Литвяка. Но ее должны были конфисковать, как и прочие ценности. Значит, не конфисковали? Припрятали? А кто? Литвяк перед смертью? Яков был в то время в Москве. Тогда где и у кого хранилась эта икона? Ну, нельзя же предполагать наличие двух чудотворных икон с ликом архангела в одном семействе. Это как-то слишком.

— Ох, и великое открытие ты сделала! — зевнул в трубку Никита. — Нам-то что от этого?

— Пока не знаю, но чувствую, что-то здесь неладно. Главное, отчего она вылезла вдруг? Почему Шмулевич решил ее продать?

— Ой, не городи огород там, где не нужно, — недовольно отозвался Никита. — Я ведь все разузнал. Шмулевич преподавал в университете, но с девяностых держал антикварный салон. Только жена его сильно заболела, вот и намылился он в Израиль. Деньги на лечение нужны были немалые, поэтому он спешно все распродавал. А с иконой его просто не выпустили бы из России, если это подлинная старина. Там, Юлька, было разбойное нападение! Шмулевичи должны были ночевать у дочери и просто случайно оказались дома.

— А кому он продал икону, не выяснил?

— Нет, потому что не вижу никакой связи с убийством Ковалевского!

— Ну, если не считать, что Ковалевский знал об этой иконе, как и Коробков, наверное?

— Юлька, прекрати! — разозлился Никита. — Два старикана залезли в дом в поисках иконы, а когда не нашли, прикончили довольно молодого мужика и его супругу. А потом к ним явился архангел и отомстил. Не пори чушь! Все твои догадки притянуты за уши.

— Ты ночью тупеешь, Шмелев! — раздраженно сказала Юля. — Я тебе ничего не говорила. Иди спать, трудоголик!

На колкость Никита не отреагировал. То ли привык, то ли действительно спать хотел и не желал тратить на ссору эмоции, нужные для статьи.

— Юлька, давай ближе к телу! Что ты там затеяла?

— Ничего не затеяла! — огрызнулась она. — Просто зашла на сайт музея, но там нет этой иконы. Вернее, страница есть, но она заблокирована. Чуешь?

— Ничего я не чую! Успокойся! Ну, убрали они ее с сайта, что с того? Она ведь не принадлежала музею.

Юля помолчала. Но отказываться от восхитительной версии с таинственной иконой очень не хотелось, и, чтобы не признаться в собственном поражении, она заявила:

— И все-таки я сходила бы в музей и разузнала, почему они убрали икону с сайта. Ну и попутно выяснила бы кое-какие детали. Тебе столь деликатное дело доверять нельзя. Опять будешь ксивой размахивать и орать про права журналистов!

— Сходи! — милостиво согласился Никита. — Меня все равно весь день завтра не будет. Поеду по полям и лесам с ревизией посевной, пропади оно пропадом! Если буду вне зоны действия сети, значит, опять застрял в глуши. Придется тебе МЧС вызывать в случае крайней надобности.

Юля отключила телефон и, вполне довольная собой, сгребла бумаги, диктофон и вернула в сумку, затем погасила свет и, крадучись, прошла в спальню. Пристроившись под боком у мужа, она удовлетворенно вздохнула и закрыла глаза. В этот момент сонный голос над ухом недовольно пробурчал:

— И далеко ты завтра собралась?

— Не переживай! — ответила Юля. — Не на стрельбище! Всего лишь в музей. Хочется, знаешь ли, немного окультуриться.

— Мало тебя в детстве пороли.

— Меня вообще не пороли, — ответила Юля. — Я всегда была послушным ребенком.

— Куда все подевалось? — вздохнул Валерий и прижал ее к себе.

Стремительное появление в семейной драме двух Быстровых Саше не понравилось. Вечером, прокручивая в голове ностальгические откровения Лады Юрьевны, Саша и так, и эдак пристраивала их к биографии деда, не признавая и признавая: старуха может быть права. Лежа на диване в дедовой квартире, Саша смотрела в потолок. Хотелось броситься к кому-нибудь, выплеснуть свои тревоги и сомнения, но к кому? К матери? Но с нею она не привыкла откровенничать. К подругам?

Странно признаться, но дружить по большому счету Саше было не с кем. Она с детства казалась слишком серьезной, слишком правильной, что отталкивало от нее одноклассников, а когда переросла дворовые прыгалки и догонялки, растеряла и тех немногих приятельниц, с которыми связывали детские секреты и увлечения. На работе Сашу окружали в основном люди гораздо старше ее, кроме разве что разномастных представителей богемы — артистов, певцов, музыкантов. Но дружить с ними — увольте! Высокомерная публика, завистливая, готовая на все ради сиюминутного успеха.

Посоветоваться хотелось с Никитой, но он уехал в командировку и пропал, телефон его был вне зоны действия сети. Кто остался? Быстрова? Ну, уж дудки! Идти на поклон к этой гордячке? Да лучше в прорубь с головой!

Но окунаться в прорубь даже в жару не хотелось. «Думай, дуреха, думай! — злилась Саша. — В конце концов, это твои родственники. У тебя больше шансов разобраться в происходящем».

Она еще не осознала, готова ли принять к сведению тайное прошлое деда, но мысль, что ушлая Быстрова обойдет ее на финише, была просто невыносима. В конце концов, это ведь ее жизнь, ее семья и ее история! Жажда деятельности распирала изнутри. Не в силах больше выносить безделье, Саша вскочила с места и заметалась по квартире.

Она заново вывернула прямо на пол содержимое шкафов, перетрясла каждую тряпочку из гардероба, вытащила из стеллажа все книги и придирчиво осмотрела растерзанное чучело глухаря. Теперь, когда она почти допускала, что дед был не столь невинным и порядочным, как представлялось раньше, очень многие вещи виделись совсем иначе.

Во-первых, библиотека, нетронутая неизвестными грабителями. «Домашний лечебник» Ганемана, украденный Соколовым, был отнюдь не единственным ценным изданием. По большому счету практически вся дедова библиотека представляла собрание редких изданий, продажа которых потянула бы как минимум на небольшой особняк где-нибудь на Рублевке. Прежде Саша не задумывалась об их ценности, но ведь и в советские времена существовали страстные библиофилы, готовые платить за старые книги немалые деньги. И дед явно был из их числа.

Во-вторых, все картины были подлинниками, с подписями художников, среди которых были не только местные знаменитости, но и довольно известные мастера кисти из России и бывших советских республик. Насколько она понимала, это тоже стоило немалых денег.

В-третьих, три бабушкины шубы — из чернобурки, каракуля и песца. Куплены они были, вероятно, еще до Сашиного рождения, давно подъедены молью и упакованы в мешки с нафталином. Странно, что бабушка не вывезла их на дачу или попросту не выбросила. Саша подумала, что никогда не видела бабушку в шубе. Та всегда носила демисезонное пальто. Решив проверить догадку, Саша развернула и примерила шубы. Пропахшие нафталином одеяния, с которых тут же посыпался мех, были ей слегка великоваты, а бабушка после родов несколько располнела. По всему выходило, что шубы она носила в молодости, а потом убрала за ненадобностью в шкаф. Но в те времена далеко не каждая женщина могла позволить себе натуральную шубу.

В-четвертых, и дочерям, и сыну дедушка как-то устроил кооперативные квартиры, не напрягаясь, не влезая в долги. Во всяком случае, ни разу дома не возникало разговоров, сколько лишений испытала семья, чтобы купить жилье.

И наконец, в-пятых, у семьи были и «Волга», и двухэтажная дача рядом с лесным озером в поселке, который до сей поры называли «Обкомовским». Положим, тут обошлось без особых финансовых вливаний. Загородный дом деду выделили как видному ученому, проректору университета. Но за «Волгу» он по-любому платил из собственного кармана. Правда, по тем временам он получал неплохую зарплату, щедрые гонорары за книги, поэтому не стоило удивляться, что он смог приобрести себе дорогую машину.

«Волгу» дед водил сам, катал всю семью на дачу и отказался от вождения только тогда, когда радикулит скрутил спину. Машину отдали старшей дочери Людмиле, а та продала ее через неделю за бесценок. Дед впал в бешенство, потому как очень дорожил и гордился своим рыдваном.

Времена развала страны старики Ковалевские тоже пережили без особых потрясений. Дед и бабушка вышли на пенсию, но продолжали работать, бабушка — в музее, дед преподавал в университете и только лет пять как отошел от дел. Но тем не менее в их квартире постоянно толклись аспиранты, студенты, преподаватели. И уж точно они не боялись деда, а ценили и уважали… Правда, в последнее время их словно ветром смело. И все потому, что в деда будто бес вселился — злобный, сварливый, который, казалось, ненавидел всех и вся.

Саша сидела в окружении шуб на диване и пыталась понять, что ж такое получалось на самом деле?

А получалась какая-то ерунда, в которую очень не хотелось верить. Растолкав вещи по шкафам и комодам, напившись до одури черного кофе без сахара, Саша сделала вывод, что старшая Быстрова, очевидно, говорила правду.

В последние годы Саша часто думала о том, насколько скучна и неинтересна окружавшая ее действительность. А еще в ней росло ощущение, что мимо проходит что-то очень важное, о чем она будет непременно жалеть.

И вот это важное вторглось в ее жизнь, а она растерялась и даже испугалась поначалу. Но сейчас — другое дело! Она собралась и настроилась на победу. Желание докопаться до правды самостоятельно глодало Сашу изнутри. Ведь дед, вопреки неприглядным фактам его биографии, оставался своим и любимым. Но на этот раз она будет играть на своем поле и обойдется без помощи Никиты и Быстровой. Семейные тайны — это семейные тайны, она и так совершила ошибку, что позволила проникнуть в нее двум любопытным журналистам.

Саша посмотрела на часы. Еще не поздно, и она вполне успевала за вечер прояснить кое-какие вопросы.

Она стояла под дверями теткиной квартиры и не решалась нажать на кнопку звонка. В последние годы Людмила часто выпивала, а с пьяных глаз могла и крепким словцом обложить, и в драку полезть. Надменная, из категории вечно молодящихся красавиц, старшая сестра отца терпеть не могла свою немногочисленную родню и искренне считала, что те обязаны ей по жизни. Чем обязаны, тетка не уточняла, но причины для недовольства находились всегда.

Бывать у Людмилы Саша не любила. К счастью, тетка в гости особо не звала, предпочитала наносить визиты сама. Но как-то раз, случайно оказавшись в бывшей квартире деда и бабушки, Саша была поражена тем, как быстро можно превратить сказочную сталинскую «трешку» с отличным видом на дальние горы в медвежью берлогу. Водка выжгла из Людмилы прежде крепкие хозяйственные потуги. Окна были наглухо задраены плюшевыми шторами, подобными тем, что украшали актовые залы в советские времена, и с той же поры, наверно, нестиранные. Зато вечный полумрак не позволял разглядеть отставшие обои, грязные потолки и паутину, затянувшую все углы.

Саше и сегодня не слишком хотелось навещать тетку, но соседка, та самая Татьяна Сергеевна с противным лопоухим псом, в обмен на все еще приличную каракулевую шубу и бабушкино колечко поведала ей много чего удивительного и интересного. И это многое требовалось уточнить и разъяснить немедленно, отчего Саша и поехала к тетке.

Из-за двери слышались громкие раздраженные голоса. Вполне можно было нарваться на пьяную компанию, но Саша решила не отступать. Она сделала глубокий выдох и надавила на кнопку звонка.

Голоса в квартире стихли. Дверь открылась, и на пороге предстала тетка — в застиранном халате, взъерошенная, с красным от злости лицом и, кажется, нетрезвая. Завидев Сашу, она криво усмехнулась:

— Какие люди! И без охраны! Ну, проходи, чего встала? — И язвительно добавила: — Сегодня просто приемный день. Ковалевские косяком валят! Сколько лет глаз не казали, а тут — на тебе, сразу обе!

Саша, у которой тут же улетучился боевой дух, робко вошла в захламленную квартиру и обнаружила на кухне мать, тоже возбужденную и красную от злости. Увидев дочь, мать встрепенулась, в ее глазах словно взметнулся пиратский флаг. Какие разговоры ни велись бы на кухне, появление дочери явно укрепило ее позиции. Это слегка утешило Сашу, и, едва только Людмила уселась за грязный стол, она резко сказала:

— Я знаю, что вы были в дедушкиной квартире. Что вы пытались там найти?

Мать вытаращила глаза и недоуменно перевела взгляд с дочери на золовку:

— Что? Когда это было?

— Мама, погоди! — торопливо сказала Саша, но ту уже было невозможно остановить. Буря, притихшая с ее появлением, вновь раздула паруса.

— Не собираюсь я годить!

Мать поднялась со стула, опершись руками о стол, уставилась на золовку и произнесла с нехорошей интонацией:

— Людмила, я не поняла? У тебя что, ключи есть от квартиры?

— С чего вы взяли? Какие ключи? Я там после поминок не появлялась! — заорала в ответ тетка.

Глаза ее забегали, и Саша поняла: врет! Впрочем, она не сомневалась, что тетка будет юлить и отказываться.

— Вас видели в подъезде, — сказала она и села на стул рядом с матерью. — Вы несколько раз проникали в квартиру. Что вы искали?

Тетка, казалось, потеряла дар речи. И мать не преминула этим воспользоваться.

— Интересно! — протянула она и прищурилась. — Решила, пока девчонки нет дома, чем-то поживиться? Впрочем, чему я удивляюсь? Вы ж с сестрицей на похоронах из-за паршивых часов подрались. Завещание, я так полагаю, тоже ты умыкнула? Обокрасть Сашку вздумала? Чего отвернулась? Говори, зачем в квартиру приходила?

Лицо Людмилы пошло красными пятнами, а голос сорвался на визг:

— А ты мне в собственном доме не указывай! Я тебя не звала!

Саша не сомневалась, что тетка моментально дала бы стрекача, но сейчас она действительно была у себя дома. И бежать было некуда! Куда она спряталась бы? В ванную? Или в шкаф?

— Обокрасть? Да в этой квартире все мое! Все! — Тетка перешла на высокие тона. — Я — прямая наследница, а не твоя доченька! С какого перепуга отец ей все завещал? За что ей квартира и дача?

Тетка громко икнула, и Саша поняла, что она пьяна и, похоже, сильно.

— Может, за то и завещал, что она единственная, кто оправдал его надежды! — зло бросила мать. — Или за то, что ухаживала за стариками, пока ты водку лакала! Оставь девчонку в покое, она заслужила. Кстати, ты в курсе, что у нотариуса есть копия завещания, так что старалась напрасно!

— Да подавитесь! — прошипела Людмила, вскочила со стула и ушла в гостиную.

Стукнула балконная дверь. Переглянувшись, мать и Саша поднялись с места и двинулись следом. Людмила стояла на балконе с сигаретой в зубах и нервно чиркала зажигалкой.

— Но вы ведь не завещание в квартире искали, верно? Оно и так в шкафу лежало, на видном месте, — сказала Саша.

— Смотрите на нее! — расхохоталась тетка. — Агата Кристи! Тебя забыла спросить, что я там искала. Докажи сначала.

Саша нахмурилась.

— Доказать не сложно, рядом расположен магазин, и его камеры наблюдения охватывают всю ближнюю территорию, и подъезд в том числе…

Насчет камер наблюдения Саша сомневалась, потому что магазин был крошечным, на одного продавца, но тетку требовалось загнать в угол, и в этом все средства были хороши, как она уяснила из уроков Никиты. Тетка открыла рот, побледнела, но сказать ничего не успела. Саша добила ее окончательно.

— Кстати, — сказала она, мило улыбаясь, — на днях вас видели выходившей из квартиры. Но я сменила замок. Как вы в нее попали?

— О, дорогая, так ты домушницей заделалась на старости лет? Это ведь на взлом тянет! — фыркнула мать.

— Да что вы ко мне пристали? — вновь заорала тетка, ничуть не заботясь, что могут услышать соседи, впрочем, давно привыкшие к скандалам в ее квартире. — Думали, хапнете золотишко, а я с носом останусь? Нет уж, придется делиться, как бы вы того ни хотели!

Саша охнула, а мать, хватив ртом воздух, присела на старую тахту, стоявшую на балконе. Людмила выбросила окурок и скривилась.

— Можно подумать, вы не знали? Только с каких щей отец шиковал и сорил деньгами, когда мы денег на хлеб не имели? Ходили к нему, выпрашивали, а он еще изгалялся…

Тетка пьяно всхлипнула. Язык ее заплетался, глаза помутнели. Похоже, ее совсем развезло.

— Ну, все, запричитала! — усмехнулась мать. — Мы вот никогда Христа ради не просили, потому что не пили, а работали.

— А ты помолчи! Тебе не понять! — рявкнула Людмила.

— Где уж мне!

— Мама, перестань! — вмешалась Саша. — Тетя Люда, но с чего вы взяли, что у дедушки было золото? Откуда?

— Не знаю, откуда! — тетка пожала плечами. — Может, не только золото, но и драгоценности или камни… Он же всегда при деньгах был, хотя и скрывал это. Мама ведь из идейных была: все — по-честному, все — по заслугам. Поэтому, верно, отец ей не доверял. При СССР мама, конечно, золото в Фонд мира унесла бы или сдала бы государству. А после развала страны и дефолта я думала, что ничего не осталось. Но ведь квартиру он на что-то купил, когда свою мне отдал?

— А тебе одной мало, вторую захотелось отнять? Эх, Людмила, жадность никого до добра не доводила! — вздохнула мать.

Людмила окинула их тяжелым взглядом исподлобья.

— Бог с ней, с квартирой! И завещание я верну! Я ведь ночами не спала, мысли поедом ели, что лежит где-то отцова кубышка, только руку протяни. Смирилась даже, мол, ничего нет и в помине, ни золота, ни драгоценностей. Туфта все, сказки! А потом ко мне на улице Борис подошел, слесарь-сантехник, что в соседнем подъезде живет. Симпатичный мужчина, пригласил на чаек, соболезновал, а после, когда мы с ним коньячок уговорили, подробно мне рассказал, что у отца того золота было немерено еще с советских времен, и не фуфло турецкое, а чистое, восьмисотой пробы, с прииска. И золото это где-то в квартире, потому что Борис несколько раз передавал его деду.

Руки тетки тряслись. Она протиснулась в балконную дверь, но тут же вернулась с початой бутылкой водки и конвертом, в котором хранилось завещание. Бросив его матери на колени, Людмила сделала пару жадных глотков из горлышка, скривилась, словно выпила кислоты, и покачнулась.

Мать схватила ее за руку и усадила рядом с собой на тахту.

— Смотри! Вывалишься! Скажут, что специально тебя угробили.

Тетка вяло отмахнулась и привалилась к стене.

— Это слесарь вам двери открыл? — быстро спросила Саша, испугавшись, что тетка заснет.

— Тварь подземельная! — произнесла Людмила с мрачной ненавистью и выпрямилась. — Змей египетский! Соловьем заливался, урод, уговаривал: «Людочка, откуда вам знать, бедняжке, что счастье прямо под носом лежит, только взять надобно!» Я как дура уши развесила, притащилась в квартиру и его впустила. Запасной ключ я ведь еще на похоронах прихватила. Сперва аккуратно искали, чтобы Сашка ничего не заподозрила, всю неделю ходили, стены простукивали, полы, и — ничего! Я в какой-то момент разозлилась, все из шкафов выбросила, чучело распотрошила… Борис меня отругал, мол, ментов Сашка вызовет. А ты вон только замок сменила. Но он же — слесарь! Любой замок — в два счета! Опять искали и опять ничего не нашли!

Тетка вновь потянулась к бутылке, но пить не стала и лишь пьяно погрозила пальцем:

— Сашка, учти, если выпадет захоронка, часть ее — моя!

И приложилась к горлышку, что стало, похоже, последней каплей. Тетка как подкошенная свалилась на тахту и тотчас захрапела.

— Мама, пойдем! — тихо сказала Саша. — Больше мы ничего не узнаем. Похоже, она до утра отключилась.

— А ты, молодец, оказывается! — мать посмотрела на нее с удивлением. — Боевая! Тетку мигом расколола. Только почему о погроме не рассказала?

— Успокойся. — Саша обняла ее за плечи. — Все прояснилось, завещание она вернула. Бог с ней! Пускай себе живет и на клад надеется. Главное, в квартиру теперь не полезет.

— Но с сантехником нужно разобраться, в полицию заявление написать! Какое он золото приносил, интересно?

— Мама, я непременно разберусь! — клятвенно заверила Саша, а сама подумала: как ни крути, а придется снова звать на помощь Никиту. Впрочем, ее это не расстроило.

В музей Юля собиралась точно на войну. Она знала, как нужно общаться с местной творческой интеллигенций, чтобы не позволить ей сесть на шею. Перед Воронцовой не стоило выказывать свой достаток и ехать в музей разодетой в пух и прах. Информацию в этом случае, конечно же, предоставят, и даже с радостью, но после будут смотреть жалобными глазами и умолять, чтобы помогли провести выставку очередного самородка, для которой нужны всего-то несколько десятков тысяч. Самородки, как правило, были бедны, как церковные мыши, но, получив деньги, начинали раздувать щеки от гордости и вещать повсюду, как позволили открыть себя миру…

Поэтому Юля обрядилась в простенькие джинсы и футболку, нацепила дешевую бижутерию и в музей пришла пешком, припарковав машину поодаль. Как и следовало ожидать, Воронцова встретила Юлю в вестибюле музея с восторгом, раскинула руки и расплылась в улыбке так, что глаза превратились в узкие щелочки.

— Здравствуйте, дорогая! Совсем вы нас, матушка, забыли!

Юля расхохоталась. Воронцовой было за пятьдесят, и Юля ну никак не годилась ей в матушки.

— Ой, простите, — сконфузилась Воронцова, — только что разговаривала с игуменьей нашего монастыря, вот и оговорилась. И все же что вас вдруг привело к нам?

— Хочется, знаете ли, съездить в отпуск и, соответственно, сделать два номера подряд, так что забрасываю крючки, — ответила Юля, следуя за Воронцовой.

Тут она точно слукавила. Не было никакой необходимости в сдаче двух номеров журнала одновременно. А если б и случилось подобное, Юля в состоянии была спихнуть работу за пару дней — уже наловчилась за столько лет.

— О, как у вас славненько! Очень позитивные изменения! — произнесла она следом вполне искренне, потому что в музее ее и впрямь многое удивило. И даже порадовало, что в здании произвели наконец хороший ремонт.

Содрали бетонную «шубу», отчего музей прежде смахивал на камеру следственного изолятора, покрасили стены в нежно-зеленый цвет, отциклевали паркет. Появились новые экспозиции, и открылись залы, задраенные с девяностых годов. Исчезли фотографии ударных строек и плакаты с призывами выполнить пятилетку в три года. Один из залов был заставлен старинной мебелью, в стеклянных витринах она разглядела платья начала двадцатого века, а с фотографий на стенах смотрели крепкие бородатые мужики в картузах и котелках. Что ж, наконец-то сподобились и отдали дань купеческому прошлому города.

Три женщины, очевидно, экскурсоводы, и охранник в темной униформе неспешно пили чай в комнате на первом этаже. Гардеробщик сидел за стойкой, уткнувшись в книгу. Стайка подростков во главе с учительницей толпилась возле киоска с сувенирами. Юля отметила мимоходом их разнообразие, хотя лет пять назад местные сувениры были в большом дефиците. Здесь же в витрине виднелись пять или шесть номеров ее журнала, которые явно не пользовались спросом. Это не прибавило ей настроения, но тем не менее она бодро спросила:

— А у вас как дела? Что интересного ждет нас в ближайшее время?

— Ох, много у нас интересного! Работаем не покладая рук! — зачастила Воронцова. — Хотим помимо запланированных провести еще пару выставок, но средства, средства… Подъели почти все ресурсы, а чтобы привлечь народ, нужно все время что-то придумывать, искать новые формы работы с посетителями… Сейчас к нам пришли новые специалисты, умные, творческие. Хочется всколыхнуть город, заинтересовать спонсоров, есть много задумок! Надеюсь, вы их оцените и расскажете о наших планах в своем журнале!

Они поднялись на второй этаж, здесь новых залов было еще больше: национальные ремесла, одежда, язычество, внутреннее убранство избы переселенцев… Неожиданно Юля поняла, похорошевший музей ей нравится и можно сделать реально хороший материал в один из номеров. Но сейчас ее интересовало другое, и она решила не отвлекаться.

Они вошли в кабинет. Воронцова предложила Юле сесть в кресло, а сама пристроилась за столом напротив и придвинула к себе «Ежедневник».

— Чем я могу помочь? Вы не стесняйтесь! Или сначала чайку попьем? С мятой и чабрецом?

От чая Юля отказалась и сразу перешла к делу.

— К осени мы готовим тематический номер. Сами понимаете, городу — триста пятьдесят лет. Думаю, уместно будет рассказать о ярких страницах его истории, знаменитых горожанах и, естественно, о культуре и искусстве.

— Боюсь, вы немного ошиблись, — менторским тоном заметила Воронцова. — Юбилей мы будем отмечать только в следующем году.

— Понятно, что в следующем, но мы загодя опубликуем цикл материалов. Живых, увлекательных, чтобы возник интерес не только к истории, но и к вашему музею.

— Похвально! Очень похвально! Давно о нас не писали, честно говоря! Ведь журналистам только сенсации подавай, для них мы — тихий омут, затянутый тиной. А это не так! И у нас случаются интересные события! Даже не поверите, насколько интересные!

Воронцова расплылась в улыбке, и даже острый нос задергался от удовольствия.

— Присылайте своих корреспондентов! Уж мы найдем, чем их удивить!

Юля покачала головой.

— Нет уж, на столь важные темы предпочитаю писать сама. Да к тому же народ в отпусках, штат сократили. Кризис, санкции, вы ж понимаете? — и улыбнулась.

Воронцова явно обрадовалась.

— Юленька, великолепно! У вас прекрасный слог! Будем считать, что нам очень повезло. Но одна просьба! Юбилей — это замечательно, но хорошо бы отметить, что фонды музея находятся не в самом лучшем виде из-за отсутствия должного помещения!

— Представьте, я об этом слышала! — Юля раскрыла блокнот и доверительно улыбнулась Воронцовой. — Рассказать о бедственном состоянии фондов более чем уместно! Об этом не просто кричать надо, а бить в набат. Только тогда наши власти почешутся! Но это сразу в лоб. Давайте начнем с другого! С чего-нибудь таинственного, чтобы привлечь внимание читателя!

Воронцова кивнула и задумалась.

— Таинственного? Есть одна таинственная история! Во время ремонта рабочие вскрыли стену на втором этаже и обнаружили тайник, а в нем — ларец старинный с письмами. Судя по датам, тридцатые годы девятнадцатого века. Переписка молодой жены одного из купцов Горшковых с приказчиком. Очень интимная переписка. Из нее следует, что купец узнал о тайной связи и грозился расправиться с ними. Этими письмами заинтересовался один из наших сотрудников и раскопал в архивах историю, которую в пятидесятых годах напечатал в местной газете наш известный краевед Рачинский. Якобы купец расправился и с приказчиком, и с неверной женой. Причем приказчика утопил, а жену замуровал в стене подвала. И с той поры она стала ему являться то в подвенечном платье, то зловонным трупом, а то слышались звуки музыки и легкий стук каблуков по ступеням лестницы. Говорят, купец запил после этого и застрелился.

— И что? — спросила шепотом Юля. — Опять появился зловонный труп?

— Ну что вы! — замахала руками Воронцова. — Никаких трупов! Но охранники рассказывали, что несколько раз ночью в бывшей бальной зале слышали тихие звуки музыки и шаги…

— Охранники? — выпрямилась Юля. — А что им, слабо было пойти и проверить?

— Проверяли, — понизила голос Воронцова и почему-то оглянулась на дверь. — Никого! А следующей ночью опять! Снова проверили и снова — никого! Говорят, и позже слышали, но перестали обращать внимание. А одна из смотрительниц видела в зеркале силуэт дамы в сером платье, в том же зале…

В это время в дверь постучали. Надежда Петровна и Юля вздрогнули и переглянулась. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова охранника, того самого, что пил чай на первом этаже.

— Анечка! — радостно воскликнула Воронцова и даже привстала со стула. — Присоединяйтесь к нам! — и кивнула на Юлю. — У нас в гостях лучший журналист города. Вот обговариваем будущую статью о нашем музее.

— Я только кое-что уточнить хотела, — смутилась Анечка, но протиснулась бочком в кабинет и уселась на диван, по-девичьи сдвинув колени в черных джинсах.

— Познакомьтесь, Юленька, — лицо Воронцовой излучало неподдельную радость. — Это Анечка Недвольская, преподает в университете, пишет кандидатскую и много работает с нашими фондами и библиотекой.

— Очень приятно! — Юля удостоила Недвольскую своим фирменным высокомерным взглядом.

Недвольская равнодушно кивнула, но в глазах что-то мелькнуло, то ли презрение, то ли насмешка, Юля не разобрала, но моментально почувствовала к ней антипатию. И не только взгляд был тому причиной. Юля не выносила мужиковатых девиц с грубыми лицами и прокуренными голосами, широкоплечих и коренастых. Не зря она приняла Недвольскую за охранника. Черные джинсы, черная рубаха с закатанными рукавами, и это в такую жару. Короткая стрижка, тяжелая челюсть, тяжелый взгляд… Ну, никак она не вписывалась в образ преподавателя университета и тем более будущего кандидата наук.

«Ей бы мешки на складе таскать или вышибалой в ресторане подрабатывать! Кулачищи совсем не дамские!» — подумала Юля с неприязнью, но внешне никак это не проявила. И все же, продолжая беседу, излучая приветливость и благодушие, она нет-нет, да поглядывала на Недвольскую.

Та взяла со столика какой-то журнал и с невозмутимым видом его перелистывала. Затем потянулась к кувшину с водой, плеснула в стакан и поднесла его к губам. В этот момент воротник рубахи чуть больше прежнего приоткрыл шею, и Юля остолбенела от неожиданности, потеряла нить разговора и, забыв об осторожности, уставилась на Недвольскую. Вернее, на тот участок шеи, который теперь виднелся из-под воротника. Заметив взгляд Юли, Недвольская недовольно дернула плечом, воротник вернулся на место…

— Вы знаете, что в зале, где находится скелет доисторического человека, наши смотрители никогда не сидят? — с воодушевлением продолжала Воронцова. Она, похоже, ничего не заметила. — Там и температура всегда на два-три градуса ниже, чем в соседних залах, и мерещится всякое. Вроде бы сидишь — нет ничего! И тут боковым зрением видишь, мимо кто-то — шасть! Сколько у нас там истерик было, не представляете!

Воронцова замолчала и с удивлением уставилась на журналистку. Та сидела с отрешенным взглядом и, кажется, ее не слушала.

— Юлечка, как вам такая история? — нетерпеливо и с легким раздражением спросила Надежда Петровна.

— Замечательная история! — как ни в чем не бывало воскликнула Юля, и лицо ее оживилось. — Кстати, бабушка — ну, вы же знаете мою бабушку, недавно осчастливила меня новостью, что собирается писать мемуары, представляете?

Как на это реагировать, Воронцова не знала, поскольку из интонации Юли не поняла, как та относится к идее бабушки, и потому директор осторожно произнесла:

— Что ж, похвально! Лада Юрьевна — потрясающая женщина и очень интересная личность…

— Ох, не стоит ее расхваливать! — улыбнулась Юля. — Она мне плешь проела своими воспоминаниями. Но, признаться, есть среди них пикантная история. Вот не знаю даже, стоит ли об этом писать в мемуарах?

— О, расскажите! — как школьница захлопала в ладоши Воронцова. — Уж поверьте, до выхода мемуаров буду молчать как рыба. Я просто обожаю романтические истории. Я не ошиблась? Это действительно романтично?

— Ну, не совсем романтично. — Юля сделала вид, что колеблется.

Но Воронцова смотрела на нее с таким жадным восторгом, так умилительно сложила ладони, что она сдалась.

— Давным-давно в мою Ладу Юрьевну был влюблен майор КГБ, красавец, просто роскошный мужчина. А бабушка ему отказала, хотя он на иконе клялся, что будет любить ее до гроба. История печальная, майор застрелился, икона исчезла, а ведь говорят, она была чудотворной. Думаю, если порыться глубже, то просто бомба получится, Акунин позавидует!

Воронцова прищурилась, а Недвольская вдруг заерзала на месте и осторожно поинтересовалась:

— Простите, а как звали майора?

— Не помню, — отозвалась Юля. — Фамилия, кажется, Литвяк или Литвак, а как звали, хоть убейте! Но можно узнать у бабушки. А вам зачем?

Воронцова встрепенулась и воскликнула:

— Анечка, так ведь это та самая икона, хотя я не утверждаю, конечно, которую приносил на экспертизу Григорий Яковлевич. Вы ж ее вместе с Ириной Львовной осматривали?

— Простите, Надежда Петровна, но я понятия не имею, о какой иконе идет речь! — Недвольская поднялась со своего места. — Мы осматривали с десяток икон, всего не упомнишь. Тем более я не специалист. Иконы мне интересны в контексте будущей работы, как предмет быта переселенцев, и только. — Она глянула на часы и улыбнулась, явив свету широкую щель между передними зубами. — Пожалуй, пойду. Не буду вам мешать. Всего доброго!

И может, поспешнее, чем следовало, покинула кабинет. Все это Юля отметила бдительным оком и занесла в анналы памяти.

Воронцова тоже проводила Недвольскую взглядом и развела руками.

— Странно! Обычно Анечка очень милая и доброжелательная.

И, обратив свой взор на Юлю, принялась рассказывать то, что ей и без того было известно: и про саму икону, и про Шмулевича, который на самом деле оказался внуком майора Литвяка…

Юля слушала ее вполуха и пыталась понять, что ее насторожило в Недвольской. Ну, не татуировка же на шее, этой дурью сейчас и стар, и млад маются. Мужиковатый вид, черные джинсы и рубашка в жару? Или вдруг быстро возникшее желание покинуть кабинет, почти побег?

— Ирина Львовна Ковалевская, царствие ей небесное, была большим специалистом по иконам, — вздохнула Воронцова. — Она вам многое поведала бы, но, увы… Вы слышали, что она погибла? Такая нелепая смерть!

— Очень, очень жаль, — вздохнула Юля. — Крайне печально! Можно посвятить ей отдельную статью…

Лицо Воронцовой приобрело задумчивый вид.

— И Федор Анатольевич, ее супруг, из окна выбросился. Говорят, одиночества не выдержал. — Воронцова снова оглянулась на дверь, склонила голову и произнесла таинственным шепотом: — Я думаю, здесь что-то связано с той иконой. Понимаете, Ирина Львовна говорила, что она написана кровью. А это приобретает особый зловещий смысл. Ведь ее последний хозяин Григорий Яковлевич тоже был убит в своем доме.

— Икона была написана кровью? — переспросила Юля и почувствовала, как холодок подступил к сердцу. — Как такое может быть? Никогда не слышала, чтоб иконы писали кровью. Надо бы в епархию обратиться. Наверняка они знают об этой иконе, если она чудотворная?

— Сейчас уже не получится! — опечалилась Надежда Петровна. — Икону мы вернули владельцу, говорят, он успел ее продать. Словом, никто теперь не знает, в чьи руки она попала. Но показать ее вам могу. Мы поместили ее фотографию на сайте…

Воронцова включила компьютер, программа, как назло, висла, отчего приходилось перезагружать древнюю машину снова и снова. Радостное оживление на лице директора сменилось сначала досадой, затем удивлением, а следом откровенной тревогой.

— Что такое? — сказала она растерянно. — Сайт заблокирован! Чепуха какая-то! Еще утром я его открывала! Все было на месте!

— И страница с иконой? — поинтересовалась Юля, памятуя, что ночью не смогла ее открыть. А теперь, выходит, и сайт полетел?

— Ну, естественно, — буркнула Воронцова, не сводившая взгляда с экрана.

— На какой странице разместили фото иконы? — быстро спросила Юля.

— На странице «Реставрация» в подразделе «Экспертизы», — неохотно ответила Воронцова, потому что водила пальцем по листку бумаги на столе. Явно искала нужный телефон. Нашла и радостно сообщила: — Сейчас нашего сисадмина вызову. Могли ведь и на профилактику сайт поставить.

Компьютерщик возник мигом. Худой, сутулый, глаза за толстыми линзами очков казались огромными.

— Стасик, — уставилась на него строгим взглядом директор, — что с сайтом? Почему на него невозможно зайти?

— Надежда Петровна, восстанавливаем. — Стасик с унылым видом развел руками. — Хакнули ночью! Ума не приложу, кому мы помешали? С утра бьемся, толку никакого! Похоже, из-за границы атаковали!

Лицо у Воронцовой вытянулось.

— Что за глупости? Этого нам еще не хватало! И когда ориентировочно восстановите?

— Понятия не имею, — вздохнул Стасик. — Работаем…

— Иди! — махнула рукой Воронцова и устало потерла виски. — Вот еще наказание! По мне, не слишком большая беда, но все-таки неприятно. Мы столько денег на разработку ухлопали, а эти разгильдяи толком проследить не сумели!

— Не расстраивайтесь, Надежда Петровна, — мягко сказала Юля и озабоченно глянула на часы. — Мне пора! На днях я к вам обязательно забегу, к тому времени и сайт наверняка восстановят. А сейчас, вижу, у вас и без меня забот полон рот.

— Хорошо, дорогая! — кивнула Воронцова. — Только предварительно позвоните!

Она сердито смотрела в компьютер и что-то беззвучно, одними губами шептала. Судя по лицу, мысли у нее были заняты явно не будущей статьей.

Юля вышла из кабинета и сразу уткнулась взглядом в сисадмина. Он стоял возле окна в конце коридорчика и торопливо курил в форточку. Завидев Юлю, смутился и выбросил окурок в окно.

— Пожарную безопасность нарушаете? — спросила она язвительно.

Компьютерщик отчаянно покраснел.

— Сил нет на первый этаж бегать. Все мозги взорвали с этим сайтом. На кой ляд он кому-то понадобился?

— Стас, — Юля слегка понизила голос и оглянулась на дверь кабинета. — Это вы ведь загружаете на сайт информацию и фотографии?

— Ну, я! А что такое?

— Я вас попрошу не в службу, а в дружбу о крошечной услуге.

Юля подхватила молодого человека под руку и улыбнулась самой обворожительной улыбкой.

— Она вам ровно ничего не стоит, тем более Надежда Петровна меня благословила. Я хочу узнать, сохранилась ли у вас фотография иконы Михаила архангела. Это была одна из последних или даже последняя экспертиза Ирины Львовны Ковалевской.

— Естественно! — пожал плечами Стас. — Я все материалы храню, которые забиваю на сайт. Как видите, не зря. Есть еще небольшая сопроводительная записка. Ирина Львовна обещала чуть позже подготовить более подробную, но, если знаете, не успела…

— Скачайте и записку. Я ведь буду о Ковалевской статью писать, поэтому собираю материалы о ней…

— Понятно, — улыбнулся Стас и протянул руку: — Давайте флэшку, скачаю!

Справиться с редакционным заданием Никите удалось гораздо быстрее, чем он думал. Мероприятия по проверке и освещению в прессе посевной кампании свернули из-за непогоды. На район надвигались тяжелые свинцовые тучи, синоптики обещали грозу. Сильный ветер растрепал кроны деревьев и степные травы, пригнул молодую поросль пшеницы. Губернатор в сопровождении свиты из чиновников, журналистов печатных СМИ и телевизионщиков быстренько объехал ближние поля и заторопился в город. Кортеж мгновенно снялся с места и умчался, оставив за собой желто-серые клубы пыли.

Никита еще до того получил несколько бодрых комментариев от аграриев, отснял губернатора, министра сельского хозяйства, главного агронома района и двух фермеров и поэтому с чистой совестью тоже отправился домой. Проселочная дорога вилась среди полей, поэтому он сосредоточенно аккуратно объезжал колдобины на своем крохотном «Фольксвагене». Но стоило машине вырваться на асфальт, и мысли его вмиг устремились в другом направлении. Что-то умное вертелось в голове вокруг воспоминаний Юлиной бабушки, клубилось дорожной пылью, но определенно никак не хотело оформляться. Никита нервничал, злился, ему требовался толчок, даже пинок, чтобы мысли приобрели стройность и завершенность, но на это способна только Юлька, до которой еще нужно было добраться. Но где гарантия, что муж не посадил ее под домашний арест?

Естественно, Валерию лучше не знать, как сильно Никита нуждался сейчас в Юлькиной поддержке, в ее мнении, в ее логике и особенно в ее абсурдных выводах. Основанные больше на интуиции, они частенько приводили к невероятным догадкам. Поэтому он не заметил, что оставил далеко позади свинцовые тучи, пробитые острыми пиками молний, и гнал, гнал машину по трассе, стараясь засветло попасть в город.

«Надо, надо немедленно по приезде отыскать Юльку! — стучали в висках молоточки. — И Саше тоже надо позвонить!»

Никита вдруг понял, что думать о Саше ему гораздо приятнее, чем об ее деде, Юлькиной бабушке и тем более о майоре КГБ Литвяке. Злость мгновенно улетучилась, ушли тревога и беспокойство. Уже в который раз он припомнил ее поцелуй — быстрый, почти неощутимый, там, возле подъезда, и тотчас в груди словно разлили парное молоко, а сердце забилось быстрее, будто в предчувствии сенсации… Он покачал головой. Нет, здесь другое! Легкое смущение и нежность — вот что он сейчас испытывал, но никогда не знал, что сердце от этого бьется сильнее. И хотя считал себя записным сердцеедом, новые ощущения оказались в диковинку. Возможно, из-за той особы, которой, для подтверждения пылких чувств, требовались сотни алых роз, серенады под балконом, битвы на мечах и прочие романтические глупости, на которые у него никогда не хватало времени и желания.

Он достал телефон и нашел Сашин номер. А вдруг какие-то новости?

Новостей не случилось, потому что не было связи. Никита повертел в руке бесполезный мобильник, бросил его рядом на сиденье и прибавил газу, благо дорога позволяла. В наушниках звучал голос известного певца, и было странным, что о любви можно орать с таким хрипом и скрежетом в натруженном горле, но каждому, видно, свое. Тут Никита снова вспомнил Ладу Юрьевну, майора Литвяка и его больную страсть, из-за которой стало невыносимо жить. Но поди разберись, какая страсть была сильнее, любовная или жажда наживы? Никита склонялся к мысли, что майор покончил с собой в ожидании неминуемого ареста. Но, зная Юлину бабушку, первую версию тоже не стоило терять из виду. Только правды теперь не узнаешь! Никита вздохнул: лихие были времена, лихие люди, живые, мертвые…

Живые? И как он упустил?

Никита непроизвольно нажал на тормоз, от чего машина как бы споткнулась и, недовольно взвизгнув, остановилась. Ну, разумеется, есть еще один человек, который наверняка презентовал профессору Ковалевскому чучело глухаря и в состоянии поведать кое-что из той, прошлой жизни.

С Виталием Аристарховичем Пайсовым Никита был неплохо знаком. Известный далеко за пределами области таксидермист, тот охотно раздавал интервью, рассказывал, как препарирует попавшие ему под нож тушки зверей и птиц, сыпал скабрезными историями, но, спохватившись, переходил на светский тон, столь витиеватый, что у самого скулы сводило от притворства. Прессу, по его признанию, не любил, но не упускал случая предстать перед камерами этаким плейбоем — постаревшим, но не утратившим умения позировать перед публикой и угощать ее вычурными сентенциями о высоком предназначении художника.

Никита выудил из бесконечной телефонной памяти номер Пайсова, на въезде в город позвонил ему домой и с удивлением узнал, что Виталий Аристархович переехал в дом престарелых. Это несказанно удивило Никиту, потому что Пайсов проживал в особняке, который превосходил роскошью и размерами даже дом губернатора. Тем более Виталий Аристархович неоднократно во всеуслышание заявлял, что вынесут его оттуда только вперед ногами. Почуяв недоброе, Никита первым делом рванул к родным таксидермиста, но получил от них лишь сбивчивую информацию о тяжелом недуге Пайсова и потому, не откладывая дело в долгий ящик, помчался на другой конец города, где располагалось МБУ СО «Дом-интернат для ветеранов войны и труда», как теперь величали дом престарелых.

Подозрения, что в богадельню старика спихнули дети, впрочем, тут же развеялись. Пайсов проживал в отдельной комнате, в платном отделении, где обитателей было в разы меньше, чем в муниципальной части приюта одиноких пенсионеров.

Пройти в само здание не составило труда. Главным врачом здесь был давний сосед Никиты по лестничной площадке. Правда, пришлось пообещать ему статью ко Дню пожилого человека о том, как прекрасно и уютно старикам в недавно отремонтированном корпусе.

Никита вошел в холл и огляделся. Действительно, уютно и стерильно чисто. Много цветов, картины на стенах, и все же ему стало не по себе. Печаль витала в воздухе, несмотря на красивые ковровые дорожки, мягкие диваны и огромный телевизор во всю стену, возле которого сидели с десяток стариков и старушек. Пахло лекарствами, хлором, вареной капустой из столовой и… старостью. Он отвел взгляд от плаката, где с задором поздравляли очередного юбиляра, отметил казенные пледы немаркой расцветки, в которые кутались старики возле телевизора, и направился в левое крыло здания, где находилось платное отделение.

Пайсов, выбритый, загорелый, лихо вырулил на инвалидной коляске из столовой, сразу увидел Никиту, который с постным лицом маячил в вестибюле, и обрадованно воскликнул:

— О, Никитий! Пропащая душа! Ну, здравствуй, здравствуй! Какими судьбами в наших краях? Неужто по мою душу?

— По вашу, Виталий Аристархович. Статья нужна для газеты. Наведался к вам домой и узнал, что вы, оказывается, здесь… Простите великодушно, но что заставило вас поменять семейный очаг на казенную палату?

В присутствии Пайсова Никита чувствовал себя мелким чиновником на докладе у важного вельможи, стихийно начинал выражаться в той же манере, чуть ли не шаркал ножкой и кланялся в пояс, за что себя ненавидел. Но как ни старался, ничего с этим не мог поделать.

Пайсов окинул его насмешливым взглядом.

— Во что не верится? Что я, человек с достатком, мог оказаться в богадельне?

— Честно, как-то не вяжется! — смутился Никита. — У вас ведь роскошный дом, горничные, садовники…

Пайсов расхохотался в голос, от чего дежурная медсестра с интересом оглянулась, мол, чего же такого замечательного рассказывает деду лохматый парень в драных штанах.

— Да не красней ты, притвора, чего уж там! Стар я стал, ноги отказывают. Дети выросли, все в делах, заботах, а у внуков на старика тоже не хватает времени. Да и не хочу я никого напрягать. Сам понимаешь, когда все время маячишь у молодежи перед глазами, мысленно они желают тебе поскорее сдохнуть. Остальное — в порядке. Родные приезжают, нечасто, конечно, но им всегда можно позвонить, да и рядышком тут все. Я же не в тюрьме, могу и дома побывать, если нужно. Так что для меня дом престарелых — спасение! И люди тут попадаются приятные, интересные. Есть о чем поговорить, что вспомнить. Сам видишь, я тут ни в чем себе не отказываю, слава богу, финансы позволяют содержать себя безбедно. У нас и в бесплатном корпусе довольно мило, я тебя уверяю! Напишешь в свою газетку, главврач тебя расцелует!

— Естественно, напишу! — рассмеялся Никита. — Чего ж я дважды в одно место потащусь? И не надо выдавать себя за вашего внука, чтобы пропустили!

— У меня внучки. Я тут всем уши прожужжал про них. Но, думаю, никто особо не расстроится, если ты прокатишь меня по нашему парку. Это даже забавно! За зятя сойдешь, они тут, кстати, не бывают. У меня развлечений немного: книги, картишки, домино да телевизор, а тут вдруг ты! О чем статью замыслил?

— Хочу занимательно рассказать о таксидермии. С экскурсом в историю.

— Так ты ж года два назад писал нечто подобное? — удивился Пайсов. — У меня и статья сохранилась. Очень понравилось: грамотно и толково! Несколько, правда, ошибочек, но это не критично. Специалисты похихикают, а непрофессионалы ничего не поймут. Но если тебе надо с экскурсом…

На экскурс Никите было плевать, как и на саму таксидермию, но старик любил почесать языком и отвлечься на посторонние темы, что как раз и было ему на руку.

Ухватив кресло за ручки, Никита решительно покатил его к выходу.

На улице легкий ветерок тотчас разметал больничные запахи, от которых не спасали ни вентиляция, ни кондиционеры. Пайсов с блаженным видом щурился на солнце, видимо, был очень рад прогулке. Они миновали аллею, где Виталий Аристархович то и дело раскланивался с гулявшими тут и там старичками и старушками, громко оповещал о визите зятя, а затем попросил поставить коляску в тень. Никита присел на скамейку рядом.

— Лекцию по истории читать не буду, — сказал Пайсов. — В Интернете полно информации. Единственно скажу, что зарождение таксидермии в России связано с созданием Петром Первым Кунсткамеры в Санкт-Петербурге. В Голландии приобрели для этой цели коллекции Альберта Себа, а затем — Фридриха Рюйша. Среди различных редкостей оказалось более двухсот чучел зверей и более семисот — птиц. Между прочим, из Кунсткамеры выросли крупнейшие музеи России, в том числе Зоологический музей Академии наук.

Пайсов помолчал, улыбнулся проходившей мимо старушке в шляпке и снова обратил взор на Никиту.

— Трудно сказать, таксидермия — это ремесло или искусство. Тут ведь по чертежу не сработаешь. Надо знать повадки зверя, его биологические особенности. Чучело должно предельно походить на живое животное…

Никита знал ответы Пайсова назубок — не первый раз делал с ним интервью. Но старика нужно было заговорить, расслабить, отвлечь его внимание… Его нынешняя жизнь была скучна и однообразна, от чего он рад был побеседовать о любимом деле со знающим человеком, забыв на время о болячках и преклонном возрасте.

— Сейчас народ за границу стал ездить, на сафари всякие, трофеи привозят, и, естественно, таксидермисты опять востребованы. Правда, истинных профессионалов мало, в институтах этому не учат. Ох, как мне хотелось лет сорок назад сделать чучело бенгальского тигра или крокодила, но, увы, приходилось довольствоваться тем, что было. Как-то по спецзаказу соорудил чучело кабана. Так его самому Брежневу подарили, когда он к нам с визитом приезжал. Леонид Ильич, говорят, очень доволен был!

Пайсов неожиданно помрачнел, вытащил из кармана халата пачку сигарет, лихо пришлепнул на щеке злого вечернего комара и закурил. Выпустив клуб дыма, он уставился вдаль блеклыми старческими глазами. Видно, вспоминал молодость…

Никита тут же забросил первый крючок.

— Вам здесь грустно? Не скучаете по старым временам?

— Не знаю, Никитий, — тихо сказал старик и вздохнул. — Прошлое на то и прошлое, чтобы оставаться за спиной. А молодость всем отмеряется поровну. Моя давно прошла, и таков стариковский удел — общаться с себе подобными старперами, греть кости на солнышке и перебирать в памяти прошлое, насколько склероз позволяет! Кстати, тебе этого тоже не избежать!

— Не доживу я до старости со своей работой! — рассмеялся Никита.

— Типун тебе на язык, балабол! — рассердился Пайсов. — Смерть сама разберется, кого забрать, а с кем погодить, так что не стоит ее поминать без повода. У нас тут как? Выйдешь порой к завтраку, смотришь, а за соседним столиком место освободилось, а завтра, может, и твое опустеет. Так мало знакомых осталось, так много ушло…

Никита на мгновение почувствовал себя подлецом.

Ему уже не хотелось будоражить Пайсова вопросами, хотя бы потому, что Виталий Аристархович уже подошел к той жизненной черте, когда задумываются о встрече с богом. Что бы ни накуролесила эта компания в прошлом, ответ она будет держать перед всевышним. И если бы не Сашка с ее яростным стремлением докопаться до истины, Никита мигом развернулся бы и уехал домой, наплевав на тайну смерти ее деда. Но позволить себе такую роскошь он не мог, потому что лицо Саши тотчас возникло перед ним. И он вдруг понял, кого она ему напоминала. Конечно же, Монику Беллуччи! Только в пору ранней юности! И Юлька, похоже, сразу это отметила.

Он усмехнулся про себя, вот отчего Быстрова бесилась и язвила без меры!

Пайсов посмотрел на него с удивлением.

— Что случилось? Вид у тебя какой-то обалдевший.

— Устал я сегодня, — вздохнул Никита. — Крутился как белка в колесе. Слышали небось, что профессор Ковалевский погиб? Вот заказали в университете статью о нем. Какой день уже собираю материалы… Вы с ним не общались случайно?

Пайсов не закашлялся, не сжал до хруста пальцев кулаки. Он вообще почти не прореагировал на эту фамилию, но глаза его мигом словно затянуло ледком, тонкие губы запали, да и голос уже не звучал добродушно, когда он пожал плечами и сказал:

— Ковалевский? Ну, не то чтобы общались… Так, пересекались иногда в прошлом. Надо же, я ведь не знал! Царствие ему небесное! Что поделать, все там будем!

Спина у Пайсова напряглась, и он беспомощно глянул по сторонам. Но Никита уже понял, что на верном пути.

— Я просто был у него в квартире, беседовал с родными и видел там чучело глухаря. Вот и подумал сейчас, вдруг это ваш подарок?

— С чего вдруг подарок? — насторожился Пайсов. — Ковалевский спокойно мог купить его в комиссионке, я туда чучела сдавал. Многие их покупали, хотя и дорого стоили!

— О, теперь я понимаю, откуда у Коробкова столько чучел! Не слышали, он на пожаре недавно погиб? Заслуженный ветеран! А чучела обгоревшие во дворе валялись. Но, говорят, он сам охотился. Вы, случайно, для него ничего подобного не делали?

Никита затаил дыхание, ожидая, поинтересуется ли Пайсов, что случилось с еще одним его давним знакомым, но тот никак не отреагировал на известие, но как-то сник и совсем по-стариковски проскрипел:

— Ты, Никитий, прости, но в последнее время у меня давление сильно скачет. Вон какой звон в ушах поднялся! Таблетки пора принимать. Так что не получится сегодня интервью. Отвези меня в корпус, пока совсем не прихватило!

— Конечно, Виталий Аристархович, не буду вас больше беспокоить! — с готовностью подхватился Никита. — Я могу вас до палаты докатить.

— Не надо, медбратьям за это деньги платят, а мне еще и укол нужно сделать. Ты беги, беги, а я поеду потихонечку… Эх, годы, годы!

Ни одному его слову Никита не поверил. Вопреки желанию Пайсова он все-таки докатил коляску до корпуса, по пандусу поднял ее в вестибюль и распрощался со стариком. Однако тот в палату не торопился, окликнул медсестру и заговорил с ней. Кстати, совсем не о том, что подскочило давление. И все время оглядывался. Видно, ждал, когда Никита уберется восвояси.

Шмелев, конечно, здание покинул, но, вместо того чтобы уехать, отвел машину чуть дальше, чтобы ее скрыли кусты, затем прокрался к забору интерната и принялся наблюдать за входом в корпус.

Ждать пришлось недолго, но замучили комары, и Никита, потеряв терпение, хотел уже покинуть пост. Но вдруг увидел, как открылась стеклянная дверь и на пороге возник Пайсов. На своих ногах, в джинсах и спортивной майке.

— Интересное кино! — присвистнул Никита.

Довольно бодро Виталий Аристархович спустился по ступеням и направился к лавочке в глубине парка. Никита пригнулся и проследовал вдоль забора. На лавочке Пайсова поджидали двое мужчин. Вечерний сумрак уже окутал деревья, но, вглядевшись, Никита с удивлением опознал в одном из них бывшего историка Соколова. Второй мужчина, высокий, широкоплечий, с прямой, как штык, спиной был ему незнаком.

Подобраться ближе не получилось. Парк просматривался насквозь, и перелезь он через забор, старики мигом бы его заметили. Но из своего укрытия он все-таки сфотографировал троицу на телефон и принялся наблюдать за тем, как Соколов, подскакивая и размахивая руками от возбуждения, что-то торопливо говорил и то и дело озирался по сторонам. Пайсов слушал его с угрюмым видом и лишь иногда бросал короткие реплики. Третий же мужчина, который был явно лет на двадцать моложе Пайсова и Соколова, курил сигарету за сигаретой и лишь иногда кивал коротко стриженной головой с крепким затылком.

— Надо сказать, милочки мои, что мы невероятно плодотворно провели вчерашний день, — вдохновенно начал Никита и обвел Юлю и Сашу веселым взглядом. — Ну и что, птички дорогие, не радуемся?

«Милочки», они же «птички», неопределенно пожали плечами и уставились на него с мрачным видом. Встретиться на квартире у деда предложила Саша. Точнее, она долго названивала Никите, который упорно был «вне зоны действия сети», а дозвонившись, стала нервно пересказывать новости, но оказалось, что ему тоже есть чем поделиться.

Вот только на встречу Никита явился не один. Из окна Саша увидела, как во двор величественно въехал «Порше» Быстровой, и у нее тут же испортилось настроение.

Пришлось повторять свой рассказ, но уже более спокойно и со всеми деталями, правда, про шубу и колечко Саша не помянула. Зачем Никите и Быстровой знать, каким образом она добыла информацию? Получилось довольно лихо, и втайне Саша гордилась собой.

Юля загадочно отмалчивалась, да и вообще, казалось, ее отношение к Саше изменилось. Она больше не гримасничала, не закатывала глаза, и пару раз в ее взгляде промелькнуло нечто похожее на одобрение. Следом изложил свою историю Никита, затем пришел и Юлин черед…

Впрочем, сообщение, что сайт музея подвергся атаке, поначалу никого не впечатлило. Но Юля достала фотографии и с торжеством выложила их на стол.

— Вот, скачали добрые люди, а я распечатала. Тут есть и сопроводительная записка, — и посмотрела на Сашу. — Бабуля твоя — великая умница! Каким-то образом раскопала, что это за икона! И чует мое сердце, не все так просто с ней, дорогие!

— Бабушка была отменным знатоком православных икон, — вздохнула Саша.

— И что ж это за икона? — нетерпеливо прервал ее Никита. — Что в ней замечательного?

— Прежде всего то, что она принадлежала когда-то Олексе Довбушу — предводителю гуцульских повстанцев, так говорится в записке. Жил он где-то в начале восемнадцатого века, но икона, судя по всему, появилась несколько раньше. Причем образ архангела написан кровью убиенных татарами монахов. Затем она хранилась в православном храме архистратига Михаила в Карпатах, который, по преданию, построил тот же Олекса Довбуш, и считалась чудотворной. В тридцать восьмом году храм сожгли бандеровцы, священника убили, а икона исчезла, казалось, с концами. И вот она вдруг объявилась в нашей глуши.

Никита озадаченно хмыкнул и потянул к себе фотографии, а одну из них передал Саше.

— Глянь, это твоя бабушка с иконой?

— Моя! — Саша перевела взгляд с фотографии на Юлю. — Спасибо! Это ее последний снимок.

— Тут она, похоже, осматривает икону вместе с ее владельцем Григорием Шмулевичем, внуком Литвяка, — пояснила Юля. — Если ты помнишь, бабушка говорила, что сын майора взял себе фамилию жены-еврейки. Получается, это и есть та самая чудотворная икона, которой похвалялся кагэбэшник!

— Олекса Довбуш? — задумчиво переспросил Никита. — Что-то я слышал о нем и даже фильм в детстве, кажется, смотрел.

— А кто второй мужчина? — спросила Саша. — Сотрудник музея? Что-то я не видела его прежде…

Юля с довольным видом хохотнула.

— Вот, я ее тоже поначалу за мужика приняла, даже за охранника, а это женщина. Преподаватель нашего университета. Пишет кандидатскую и работает поэтому в фондах музея.

— Анна Недвольская? — в один голос удивились Саша и Никита.

— О, так вы слышали об Анечке? — подняла вверх тонкие брови Юля. — А я имела удовольствие с ней повстречаться. Очень странная девица. Лет этак сорока, фигурой — мужик мужиком, на шее татуировка, но она ее прячет почему-то. Гляньте, на фотографии тоже в водолазке с высоким воротом.

— Есть много причин, чтобы прятать татуировки, — лениво отмахнулся Никита. — Она ж понимает, что, появись она с ней в том же музее, к ней отнесутся крайне недоверчиво. Там же мыслят по старинке, мол, татуировка, значит, блатной, значит, срок мотал…

— Ой, это не так важно, — поморщилась Юля. — Любопытно другое! На двух фотографиях мы видим Сашину бабушку с иконой и рядом Недвольскую. Обратите внимание на их одежду. На третьей, где женщины вместе со Шмулевичем, они одеты уже по-другому. Получается, Недвольская по крайней мере дважды видела эту икону. Заметьте, не мельком, не мимо шла и пристроилась, чтобы сфотографироваться. Но когда Воронцова вспомнила при мне, что эта мужиковатая Анечка тоже видела икону Михаила, та наотрез от этого отказалась. Вернее, сообщила, что такую не помнит, иконы ее интересуют постольку-поскольку, и быстренько смылась из кабинета.

— Интересно получается, — заметил глубокомысленно Никита, — если эта икона из православного храма, значит, ее неправильность не в том, что лик архангела написан кровью? Иначе Шмулевич понес бы ее в епархию, а не в музей. Здесь что-то другое!

— Возможно, он опасался, что ее просто отберут у него? Ведь наверняка Литвяк прибрал ее к рукам незаконно. — Юля нахмурилась. — Но, с другой стороны, Шмулевич же принес ее в музей и позволил выставить фото на сайте. Значит, не боялся, что отнимут? Какая-то ерунда получается.

— Дайте-ка взгляну. — Саша потянулась к фотографии. — Я ведь тоже кое-что в иконописи смыслю.

Несколько секунд она вглядывалась в изображение, затем взяла с полки сильную лупу, которой часто пользовались бабушка и дед, и принялась рассматривать икону более тщательно. Руки ее дрожали, а взгляд архангела, мрачный, исподлобья, казалось, пронизывал насквозь. Необъяснимая тревога не позволяла сосредоточиться. Она отложила лупу и перевела дыхание, а затем тыльной стороной ладони вытерла холодный пот со лба.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросил Никита. — Побледнела вся! Тебе плохо?

— Не знаю, как-то не по себе, — смущенно призналась Саша. — Трясет словно в лихорадке и тошнит немного… Этот взгляд… Его трудно вынести…

— Надо же? — Юля подошла к ней и взяла за руку. — Ты ж как ледышка холодная! И пульс частит! Я вчера подумала, что только со мной что-то неладное. Точно такая же реакция, когда снимок рассматривала. А ночью кошмары снились! Валерка меня растолкал. Говорит, кричала! А как тут не закричишь, если снится то ли икона эта, то ли отражение в зеркале — мутное, двоится, и только глаза — отчетливо! Страшные глаза! А потом — пламя в лицо, а в пламени — рожа, ну, чисто дьявол! И рука! Костлявая, тянется! Вот и заорала я! Да так рванулась, что чуть с кровати не свалилась!

— Юлька, ну, ты даешь! — покачал головой Никита. — Вот еще кошмаров ночных нам не хватало! Не верю я в мистику! Чушь собачья!

— А не заткнуться ли вам, милейший! — неожиданно рассердилась Юля. — Это у вас, сударь, шкура бронированная, а мы с Сашей — девушки трепетные, и чувства у нас нежные, вашему разуму не подвластные!

— Ой-е-ей! — издевательски ухмыльнулся Никита. — Шибко трепетные и ранимые? Знавал я некоторых, у кого мужья пятый угол ищут…

— Никита! — выкрикнула Юля. — Успокойся, а то прекратим этот спектакль и — по домам! У меня, между прочим, ужина нет, и Валерка не вас, а меня сожрет!

— Не ссорьтесь, — тихо сказала Саша и снова поднесла лупу к фотографии. — Мистики здесь никакой, зато присутствуют некие знаки, которые проясняют, почему Шмулевич не обратился в епархию. Он ведь тоже был историком и кое-что понимал в этом деле. Но не столь хорошо, как бабушка, поэтому обратился к ней за консультацией.

— Все может быть, — кивнул Никита, — и что же ты разглядела? По мне, обыкновенная икона! Только…

Он замялся и покосился на снимок.

— Честно, девушки, и мне как-то не по себе от этого взгляда! Самовнушение, конечно, но такое чувство, что наизнанку тебя выворачивает!

— Вот видишь! — воскликнула Юля. — Меньше язвил бы, а больше умных людей слушал! — И посмотрела на Сашу. — Не обращай внимания на этого злыдня! Продолжай!

— Хорошо! — Саша взяла в руки фотографию и неожиданно для себя перекрестилась. Заметила быстрые взгляды, которыми обменялись Юля и Никита. Но ей уже было все равно, о чем они подумали. У нее вдруг стало легко на душе и спокойно. Исчезла тяжесть в висках, и даже озноб прошел.

— Михаил, да будет вам известно, один из самых почитаемых архангелов и в христианстве, и в иудаизме, и даже в исламе. Архистратиг Михаил — предводитель небесного воинства в битве против сил зла. В иконописи архистратиг Михаил часто изображается с копьем в одной руке и особой сферой — зерцалом, в другой — символом предвидения, которое бог передал архангелу. На этой иконе святой Михаил по всем канонам попирает ногой поверженного дьявола в образе змия и в то же время пронзает его мечом, а не копьем, как это обычно изображалось. К тому же на белой хоругви отсутствует христианский крест, поэтому образ архистратига воспринимается по-иному, — произнесла она на одном дыхании и втайне порадовалась, что ничего не забыла из университетского курса, хотя работа в управлении культуры располагала к тому, чтобы науки из головы выветрились.

Саша замолчала на мгновение, чтобы перевести дух. И снова поднесла лупу к фотографии.

— Я могу быть не права, конечно… Но кое-что подсказывает, что это не обычная церковная, а адописная икона. Очень часто для их написания используются старые и намоленные прихожанами и церковными служителями, как в этом случае, иконы. Их так и называют — окаянные, потому что они приобретают бесовскую силу через хулу святого. Лик святого при этом, естественно, изменяют. Под левкасом или окладом такой иконы находится обычно изображение черта, или дьявола, или других бесов. К образу святого могли пририсовать рога и покрыть его толстым слоем краски. Знаки церкви, как видите, не пишутся или искажаются. К примеру, церковный крест изображается перевернутым или его вообще нет. На адописной иконе в обязательном порядке должна присутствовать печать беса в круге. И если верующий молится перед такой иконой, то обращается не к богу, а к дьяволу, и молитва его дает обратный результат. Такие иконы имеют очень сильный эффект, и, чтобы вернуть им истинное назначение, необходимо провести обряд раскрещивания, иначе верующего постигнет кара господня. То же самое касается и скульптурных изображений архангела. Кстати, в Киеве в 2010 году подобную скульптуру архангела Михаила с поднятым мечом установили в Софийском соборе — святыне русского православия.

— Саша, — поморщилась Юля, — да какая разница, что там у него в руке? Меч, копье, попирает он змея или нет? Разве святость иконы зависит от… Как бы правильно выразиться, аксессуаров?

— Юля, тут все очень важно! Меч, если он поднят вверх, это символ перевернутого креста. А перевернутый крест — знак сатанистов. Не все люди это понимают, конечно!

Она явно уколола Юлю, но та, на удивление, промолчала, а Саша как ни в чем не бывало продолжала:

— Вот и на киевском Майдане архангел Михаил — воин света — почему-то черный, как Люцифер — падший ангел, восставший против бога, воин тьмы. И мало того что он тоже с мечом в руках, но под ним еще странный герб — две пересеченные стрелы, направленные вниз, и лук, типичные символы.

— Какие символы? — удивилась Юля.

— Древние магические знаки. Они встречаются в наскальных надписях, в росписях древних святилищ Индии, трипольской, шумерской цивилизаций, Древнего Египта, на ритуальных предметах народов Сибири. Считается, что они подсознательно стимулируют животное начало, агрессию, пробуждают низшие инстинкты. Все нарастает постепенно, а потом в какой-то момент — бац! Взрыв, который сметает все на своем пути.

— Что за нелепые суеверия! — пожала плечами Юля. — Какие-то знаки, воин тьмы… Какая, по сути, разница, что там стоит в Киеве, если мы говорим об иконе?

— Разница есть, Юля, — терпеливо пояснила Саша. — Потому что именно на этой иконе виден еще один символ — Аллат-ра. Сам по себе этот символ несет созидательную силу, но в сочетании с оружием — разрушительную. Понимаешь, эту икону явно переписали, точнее, видоизменили, поэтому ей, конечно же, не место в православном храме…

— Дай-ка посмотреть! — Никита взял в руки фотографию. — И где же тут Аллат-ра?

— Обрати внимание на застежку плаща архангела — пустой круг над полумесяцем. Это и есть Аллат-ра! Но кроме того, на иконе есть бесовская метка, как раз на гарде меча — пятиконечная звезда в круге. Это печать сатаны!

— Ничего себе! — воскликнул Никита, схватил лупу, поднес к фотографии и всмотрелся! — Пятиконечная звезда? Это что ж получается?

— Ничего не получается! Звезда смещена в сторону запада, то есть заката, два луча смотрят вверх, а не один, так что никаких обобщений! Древние свастики тоже обращены в другую сторону в отличие от фашистской.

— Ну, это мы проходили, — с довольным видом изрек Никита. — Но ты прям меня поразила! Просто ходячая энциклопедия!

— Что здесь удивительного? — поджала губы Юля. — Ее этому в университете учили! Но зато теперь понятно, почему Шмулевич не обратился в епархию.

— Я, конечно, атеист и в религии мало смыслю. — Никита снова нацелил лупу на фотографию. — Но ведь и вправду есть что-то сатанинское в этом лике, вы не находите?

— Что ты сказал? — прошептала Саша. — Ты сказал, лик сатаны?

— Ну, не совсем так сказал, но пусть будет лик сатаны! — Никита с удивлением уставился на Сашу. — Что приключилось? Ты ж побелела вся?

Юля, ни слова не говоря, метнулась на кухню, вернулась со стаканом воды и протянула его Саше.

— Пей!

Та покорно сделала несколько глотков, отставила стакан и опустилась на диван. Никита присел рядом, обнял за плечи, заглянул в глаза.

— Тебе плохо? Может, валерьянки накапать? Есть в доме валерьянка?

— Погоди! — слабо отмахнулась Саша. — Просто я вспомнила кое-что! Эти слова… «Лик сатаны». Я ведь слышала их, причем дважды…

Юля придвинула стул ближе к дивану. Глаза ее потемнели.

— Рассказать сможешь? — спросила она.

— Смогу! — кивнула Саша и сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в воду. — Случилось это где-то за неделю до моего отъезда на Байкал. Я пришла навестить деда и бабушку и еще за дверью поняла, что они ссорятся. Дед ведь словно взбесился в последнее время! Я быстро открыла дверь своим ключом, вошла и из прихожей услышала голос бабушки. Она кричала: «Понимаешь, это лик сатаны!» А дед что-то бурчал в ответ, очень зло, вроде того что у нее крыша поехала. Я вошла в гостиную, дед сидел на диване, бабушка стояла возле окна. Оба были красные, злые! При виде меня сразу замолчали. Я спрашиваю: «Что за сыр-бор опять? На лестничной площадке слышно!» Дед рукой махнул и ушел в спальню. А бабушка шмыгнула на кухню. Смотрю, она по верху кухонного шкафчика рукой пошарила и достала пачку сигарет и зажигалку. Я никогда в жизни ее с сигаретой не видела. Правда, она как-то проговорилась, что в молодости курила, а когда забеременела, бросила. А тут… Я ее обняла, спрашиваю: «Бабуля, что происходит?» А она форточку открыла, прикурила и как заплачет! Молча! Она при мне тоже никогда не плакала! Никогда! Понимаете? И тогда меня накрыло! Я бросилась к деду, обозвала его звероящером, еще как-то, не помню…

— А дед как себя повел? — быстро спросил Никита.

— Он тоже орал в ответ, замахивался на меня. Бабушка еле нас развела. Я сказала, что больше к ним ни ногой. Хлопнула дверью и ушла.

— Бабушка не объяснила, что это за лик сатаны? — вновь поинтересовался Никита.

— Я этим словам вообще не придала значения! Думала больше о том, что дед довел бабулю до крайности, если она закурила с ее-то сердцем! Это меня взбесило!

— А второй раз? Ты ведь сказала, что дважды слышала эти слова? — Юля подвинулась ближе, заглянула в глаза. — От кого именно?

— Тоже от бабушки. — Саша судорожно перевела дыхание. — Накануне отъезда на Байкал я носилась по квартире, собирала вещи и вдруг — звонок в дверь. Открыла, а на пороге — бабушка. И сразу спросила, не могу ли я ей помочь поговорить по скайпу с ее бывшим однокурсником по университету, профессором Арсеничем. Они, мол, только что договорились по телефону о связи. И в руках бумажка с его адресом. Профессор этот живет в Киеве. Большой знаток икон. Бабушка общалась с ним до недавнего времени, но после событий на Украине дружба разладилась, они даже поссорились крепко.

— Поссорились? — насторожился Никита. — Несмотря на это, она даже в Киев позвонила и условилась поговорить с ним по скайпу? Если он специалист по иконам, может, она хотела ему что-то показать, посоветоваться?

— Скорее всего! — кивнула Саша. — Бабушка объяснила, дескать, это по работе, нужно срочно кое-что выяснить. Ну, надо, так надо! Я включила скайп, профессор быстро отозвался. Они начали разговаривать, а я ушла чемодан упаковывать. Говорили они тихо, спокойно, но затем голоса стали звучать громче, профессор явно злился, и бабушка повысила голос. Она почти кричала: «Старый дурень!» и что-то опять про лик сатаны! Больше не помню! У меня замок не закрывался, я пыхтела над ним, и, естественно, мне было не до их разговора.

— Может, вспомнишь все-таки? Напрягись! — требовательно произнесла Юля. — Понимаешь, как это важно?

— Нет, не помню! Абсолютно! — Саша беспомощно улыбнулась. — Кто знал, что так сложится?

— Да, знать бы, где упасть… — усмехнулся Никита. — Но я бы на твоем месте весь бы извелся, чтобы узнать причину скандала!

— Потому что сам сплошной скандал! — фыркнула Юля и посмотрела на Сашу. — И что было дальше?

— Бабушка вышла из спальни, там у меня стол с компьютером, лицо — в красных пятнах. И руки трясутся. Еще заметила, что какие-то бумаги торчали из ее сумочки, видно, не глядя затолкала. Я испугалась, бросилась к ней, а она сквозь зубы, почти с ненавистью: «Бандеровец проклятый! Ишь, чего захотел!» И кукиш показала в сторону компа. Это моя-то интеллигентная и спокойная бабушка! Я давай расспрашивать, что случилось, из-за чего опять поссорились с профессором. А она просто взвилась. «Какой он профессор! Гнида продажная!» И — к выходу! Даже не попрощалась! Назавтра я уехала в отпуск, и больше мы не виделись… Да, она раньше, еще до Майдана, говорила, что профессор переметнулся к униатам, то есть отошел от православия и стал ярым греко-католиком, но она никогда не называла его бандеровцем. А тут вдруг такое!

— Еще не факт, что они говорили именно об этой иконе! — Юля обвела их мрачным взглядом. — Не обольщайтесь! Не стоит забывать, что все случилось относительно недавно: и ссора с профессором Арсеничем, и скандал в Сашином семействе. А Шмулевич, как сказала Воронцова, успел продать икону еще осенью, незадолго до своей гибели, к кому она попала — неизвестно. Вряд ли Шмулевич отдал ее за бесценок, ведь он просил за нее полсотни тысяч евро. Если даже уступил немного, все равно — немалые деньги. Поэтому покупатель явно был не из бедных. Вдобавок полгода или больше снимок иконы спокойно болтался на сайте. И вдруг Сашиной бабушке понадобилось ею заняться? С чего это? Может, все-таки объявился новый владелец и обратился к ней за консультацией? Вне стен музея, иначе Воронцова об этом знала бы.

— Зачем ему нужно было обращаться к бабушке, если на руках у Шмулевича было заключение эксперта? — пожала плечами Саша. — С печатями, подписями по всем правилам. Может, покупатель в чем-то усомнился? Но тогда при чем мой дед и профессор Арсенич? Бабушка не хуже его в старинных иконах разбиралась. Если предположить, что ее на продажу решили выставить, на аукцион, и возникли какие-то сложности? Но тогда мой дед здесь ни при чем, а профессор — тем более! Он тут вообще ничего не решает как гражданин другой страны!

— Я один чувствую, что это не история, а винегрет какой-то? Странная икона, золотой клад, старая книга, неизвестный покупатель и несколько непонятных смертей? Сдается мне, что убийство Шмулевича тоже звено одной цепочки! — неожиданно зло сказал Никита и потер виски. — Банда пенсионеров начинает мне действовать на нервы. Голова кругом идет! Саша, может, кофе сваришь? Что-то я совсем ничего не соображаю!

Они переместились на кухню. Саша поставила турку на огонь и тоже присела за стол, поглядывая одним глазом, чтобы не сбежал кофе.

Никита, постукивая пальцами по столешнице, задумчиво смотрел в окно. Юля с недовольным видом уставилась на экран смартфона.

— Самое интересное, если икона — это ложный след! — наконец произнес Никита. — Ни Сашин дед, ни Коробков не имеют к ней никакого отношения, а покупатель вполне законопослушный гражданин и, возможно, даже решил вернуть икону церкви, чтоб ее очистили от бесовских знаков. Но все это наши догадки, если не чистейший вымысел. В совпадения я мало верю. А вот откуда всплыло золото? Коробков когда-то был замешан в хищениях на прииске. Он был ювелиром и знал, как им распорядиться. Но при чем тут Сашин дед? По словам слесаря, у профессора тоже имелось золото. Допустим, он скупал его и хранил в слитках на черный день. Где? Как последний лох в квартире? Те, кто вытолкнул его в окно, вполне могли это золото найти, в случае если за ним приходили. Спрашивается, зачем тогда полез в квартиру слесарь, если ее обыскали дважды и бандиты, и полиция? И почему так забеспокоился Пайсов?

— Саша, кипит! — закричала вдруг Юля дурным голосом.

Саша ойкнула, бросилась к плите и сняла турку с огня, затем разлила кофе по чашкам и снова присела на стул рядом с Юлей.

— Ты этого слесаря знаешь? — спросил Никита и придвинул к себе вазочку с печеньем. — Как он выглядит?

— Сто лет его не видела, может, в ЖЭКе сейчас уже другой слесарь работает, — призналась Саша. — Но тот, которого знала, довольно высокий, сухощавый, широкоплечий. Угрюмый на вид, и взгляд исподлобья.

— Уж не он ли вчера к Пайсову приезжал? Я сначала подумал, что это Ордынцев, ну, тот самый, которого Лада Юрьевна вспоминала, один из этой компании. Но присмотрелся, нет, не подходит. По возрасту намного моложе, а вот на слесаря вполне тянет. — Никита взял телефон и вывел изображение на экран. — Глянь! Качество фиговое, далековато было, но вдруг узнаешь?

Саша глянула на экран и обреченно вздохнула:

— Точно слесарь! Фамилия у него Шитов, а вот имя? Вроде Борис! Да, тетка именно так его называла! Честно сказать, при мне он к деду не заходил, а вот на улице они частенько разговаривали. Кстати, Ордынцева я тоже знала, правда, у дедушки он лет пять как не показывался! Он то ли юристом был, то ли адвокатом. Точно не помню, но, кажется, уже тогда не практиковал!

— Ну того лучше! — усмехнулся Никита. — Личный адвокат, это круто! Небось и Коробкова отмазал в свое время!

— Это все твои домыслы! — рассердилась Саша. — Банда, личный адвокат… Пока ничего не доказано!

— Саша, успокойся! — Юля отвела взгляд от смартфона и посмотрела на Никиту. — И что ты конкретно об этом думаешь?

— То же, что и раньше! История мне нравится все меньше и меньше.

— А вдруг это совсем другая икона? И к Литвяку она никакого отношения не имеет? Ведь у Шмулевича был антикварный салон. К тому же он распродавал свой товар перед отъездом…

— Юлька, умеешь ты разрушать самые стройные версии, — ухмыльнулся Никита и посмотрел на часы. — Можно, конечно, к твоей бабушке наведаться и показать снимок иконы, но что-то мне подсказывает, выгонит она нас поганой метлой!

— Вряд ли она вспомнит, — пожала плечами Юля. — Столько лет прошло! Наверняка разок всего и видела, когда Литвяк умолял о любви: «Приди ко мне, о, пылкая Цирцея, обнимемся руками и ногами!»

Никита улыбнулся и с важным видом произнес:

— Кстати, забыл сказать самое главное. Знаете, когда в разговоре с Пайсовым я как бы невзначай упомянул о погибшем в пожаре Коробкове, он даже не отреагировал.

— Согласись, это вовсе за уши притянуто, — возразила Юля, глянула в опустевшую чашку и направилась к плите за новой порцией.

— За уши, ты права! — кивнул Никита. — Вот только коляска нашему инвалиду не особо нужна. Ходит Пайсов бодро, даже на палку не опирается, но старательно изображает из себя немощного старикана. Опять же Соколов туда примчался.

— Послушайте, — вмешалась Саша, — если все они, включая моего деда, и совершали какие-то преступления, сроки давно вышли. Есть же, ну, я не знаю, амнистия, или как это называется? Вы думаете, что дед участвовал в незаконном обороте золота? Но тогда где оно? Сколько его вообще было? И с чего вдруг эти люди так старательно заметают следы?

— Парируйте, граф! — рассмеялась Юля и выключила газ под туркой.

— Возможно, они не полиции боятся, — пожал плечами Никита. — Или не столько суда, сколько ограбления. Твоего деда выбросили из окна, Коробкова, возможно, тоже убили. Или же… Или дело идет о преступлениях, не имеющих срока давности.

— Каких? — запальчиво спросила Саша, а Юля, присевшая на свое место, тихо ответила:

— Например, военных. Вспомните Коробкова, ведь тот еще аферист. Получал ветеранскую пенсию, а после выяснилось, что он в военных действиях не участвовал, хотя по возрасту вроде подлежал призыву, но в самом конце войны. Только откуда нам знать, сколько ему на самом деле было лет?

— Мой дед вообще перед войной родился! И Соколов, и наверняка Пайсов. О каких тогда военных преступлениях может идти речь?

— Откуда я знаю? — поморщился Никита. — Но с чего вдруг старики переполошились?

— То есть все они из коза ностра местного розлива? Адепты тайного общества? И далее по списку? — уточнила Саша.

На лицах Юли и Никиты одновременно появилось странное выражение. Они переглянулись, Саша заметила, как засверкали их глаза.

— Что? — зло спросила она. — Что я не так сказала?

— Все так! — ответил Никита, затем суетливо затолкал телефон в карман и потребовал: — Знаете что, давайте все-таки проедем к единственному источнику информации по иконе Литвяка. Юлька, ты бы предупредила Ладу Юрьевну о нашем визите!

— Тогда она точно на порог не пустит, — улыбнулась Юля. — Лучше внезапно! Поехали, хотя и не верю я в разумность этой затеи.

В машине они молчали. Чтобы не попасть в пробки, Юля свернула на объездную дорогу и прибавила скорости. Напряжение, сгустившееся в салоне, было настолько плотным, что давило на плечи. Наконец Саша не выдержала и спросила:

— Скажите, о чем вы подумали, когда я сказала про стариков-разбойников? Неужели считаете, что во всем виноват только дедушка? А как же тогда Пайсов, Соколов? Им-то чего бояться?

Никита, сидевший впереди, оглянулся и посмотрел на Сашу и даже успокаивающе улыбнулся, но ей это не помогло, потому что Юля безжалостно произнесла:

— Скорее всего друзья твоего деда с ним и расправились, как это ни прискорбно сознавать! Вероятно, дело не в золоте, а в каких-то документах! Ты ж сама говорила, что пропали архив и часть фотографий?

Саша открыла рот, но сказать в ответ ничего не успела. Никита вдруг вылупил глаза и заорал. Позади что-то грохнуло, и в тот же момент заднее стекло автомобиля разлетелось вдребезги.

Машина вильнула в сторону, едва не врезавшись в бетонное ограждение. Юля взвизгнула — коротко, отчаянно — и до отказа вывернула руль. «Кайен» резко ушел влево, выскочил на встречную полосу и чуть не столкнулся лоб в лоб с грузовиком, но Юля в последний момент столь же резко отвернула вправо. Саша упала на сиденье, ударилась головой о дверцу и закричала от испуга и боли.

— Гони, гони, гони! — вопил Никита и нервно нажимал пальцем на кнопки смартфона. — Блин, у них ружье! Сашка, пригни голову! — крикнул он не своим голосом и — следом, уже в телефон: — Полиция! В нас стреляют! Стреляют! Да откуда я знаю кто?

Никита продолжал орать в трубку, и та, казалось, вот-вот треснет от его крика. Он сидел вполоборота на сиденье и, в отличие от девушек, видел, что темная иномарка с острым рылом повисла у них на хвосте как приклеенная. Иногда она пыталась обойти их слева, прижать к обочине, но Юля всякий раз умело уходила от столкновения, совершая жуткие маневры. Преследователям, видимо, это надоело. Из окна показался ствол охотничьего ружья, и один за другим хлопнули два выстрела. «Кайен» резко вильнул, и обе пули прошли мимо. Но следом ударил третий, и стрелок не промахнулся, попал, видно, в багажник, от чего салон наполнился жестяным грохотом, словно рядом упало пустое ведро.

Юля надавила на педаль газа. «Кайен» взревел и рванулся вперед. Преследователи отстали, но ненадолго.

— Гони! — надрывался Никита, выглядывая из-за спинки сиденья. — Твою мать!

Иномарка почти поравнялась с ними. В окне вновь замаячил ствол ружья, но Юля вывернула руль, чуть не влетела в торговца метлами, который опрометчиво выставил свой товар на обочине. Торговец зайцем метнулся в сторону, а «Кайен», визжа покрышками, пошел юзом и угодил задними колесами в канаву. Преследователи проскочили мимо, развернулись, и иномарка снова пошла в атаку. Ствол в окне мотался из стороны в сторону.

— Берегись! — взревел Никита.

Саша, обхватив голову руками, сжалась в комок на сиденье и молила бога лишь об одном — выйти из этой передряги живой! Битое стекло, мелкое и колючее, было повсюду: на сиденье, на одежде, в волосах. Острые иглы впились в кожу, но Саша не ощущала боли. Лицо Никиты было в крови от мелких порезов. Но он в запале тоже не замечал этого. Юля с перекошенным лицом и диким взглядом вцепилась в руль. Ветер свистел сквозь разбитые стекла. Волосы ее развевались, падали на лицо. Она их отбрасывала и грубо ругалась синими от страха губами. «Кайен» завывал от напряжения, пытаясь выбраться из канавы.

По-собачьи коротко гавкнул выстрел, и тут же глухой удар в крыло — попали! Юля пригнулась, но руль не бросила, не завизжала от страха. «Кайен» зарычал низко и грозно. Из-под задних колес взметнулись веером грязь и галька, и он снова вылетел на шоссе, задел крылом иномарку, от чего ту развернуло против движения, и помчался по трассе, словно вырвавшийся на волю необъезженный мустанг.

Шоссе было на удивление пустым. Водители редких встречных машин, заслышав стрельбу, мигом съезжали на обочину и хватались за телефоны, чтобы позвонить в полицию. Со стороны это походило на съемки дрянного боевика: вялый поток с одной стороны, и две иномарки, которые бросало из стороны в сторону, — с другой. Обе резко виляли, тормозили — словом, делали все, чтобы превратить движение на трассе в коллапс…

— Бензовоз! — охнул Никита. — Осторожно!

Юля выругалась и на скорости обошла тяжелую цистерну, умудрившись чудом не зацепить старенький «Москвич» с ящиками рассады на крыше, который неторопливо пыхтел по соседней полосе. «Москвич» раздраженно загудел и мигнул фарами.

— Камикадзе! — выдохнул Никита то ли с восхищением, то ли с ужасом.

И тут снова грохнуло, лязгнуло. Два раза подряд! Саша закричала и закрыла голову руками.

Отставший «Москвич» испуганно прыгнул в сторону, завизжал тормозами, вылетел на встречную полосу. Ящики с рассадой посыпались на асфальт. В машину тут же со всего маху врезался черный «Рено». Встречные машины тормозили на полном ходу, их разворачивало поперек трассы, тащило по асфальту. Они бились бортами, крушили друг друга бамперами, сминая в гармошку капоты и багажники. Лязг, грохот, вопли ужаса, отборный мат неслись вслед «Кайену». Но неизвестные бандиты, казалось, поставили цель — непременно избавиться от его пассажиров. Темная иномарка умудрилась проскочить сквозь скопище битых автомобилей и вновь ринулась вперед.

— Они что, совсем ненормальные, на шоссе стрелять? — уже не орал, а сипел Никита. Видно, сорвал голос. — Жми, жми, родная! Там пост впереди, главное, доехать!

На территорию поста ГИБДД они влетели, визжа тормозами. Автомобиль преследователей резко сбавил скорость, лихо развернулся через две сплошные линии и помчался в обратном направлении. От поста снялись две машины ДПС и, завывая сиренами, ринулись в погоню. Юля, тяжело дыша, уткнулась лицом в руль. Никита осторожно прикоснулся к ее плечу, но она грубо оттолкнула его руку. Спина ее затряслась от рыданий. От поста уже бежали полицейские с автоматами на изготовку. Никита распахнул дверь и поднял руки вверх, когда дуло уткнулось ему в грудь.

— Тихо, тихо! — с трудом шевельнул он непослушными губами и покрутил ладонями. — Нет оружия! В салоне две девчонки! Это мы звонили, что в нас стреляют!

Саша открыла дверь и почти вывалилась наружу. И только теперь заметила, что ноги и руки посечены осколками в кровь. Не обращая внимания на полицейских, Никита подхватил ее и прижал к себе.

— Испугалась? — прошептал он. — Ничего, уже все! Все!

В этот момент один из полицейских оторвал Никиту от Саши, заломил ему руки за спину, уложил на капот лицом. Саша закричала и бросилась на помощь, но ее невежливо оттолкнули. Отлетев на обочину, она некрасиво приземлилась на пятую точку и заплакала, понимая, что бессильна что-либо изменить.

Тут из машины выскочила Юля. Черные волосы растрепалась, глаза горели бешенством, от чего она смахивала на разъяренную валькирию. Оттолкнув сотрудника ДПС в форменной жилетке, она принялась размахивать каким-то удостоверением и кричать на опешивших полицейских. Саша вдруг успокоилась и буркнула рядом стоявшему, совсем еще юному стражу порядка: «Помогите наконец подняться!» Тот сконфуженно улыбнулся и подал ей руку, а Никита отнял голову от капота и вдруг лихо подмигнул ей левым глазом, под которым стремительно набухал огромный синяк.

В полиции их промурыжили долго. Никакого сочувствия у полицейских история с обстрелом не вызвала, и Саша с легким разочарованием подумала, что в сериалах про ментов все выглядело иначе. Ну, не годились эти ребята со скучными лицами в герои вроде Ларина и Дукалиса. С ней разговаривали подчеркнуто вежливо, называли «гражданкой», смотрели пустыми холодными глазами, бесконечно переспрашивали и уточняли. Некоторые вопросы были откровенно идиотскими и к происшествию не имели никакого отношения. Наконец она разозлилась и отказалась отвечать. Тогда ее попросили изложить все на бумаге, что привело ее в ярость.

Но тут на столе у одного из полицейских зазвонил телефон. После короткого разговора опера преобразились и стали намного любезнее. Лица их ожили, взгляды потеплели, а затем и вовсе — чудо из чудес — ее угостили чаем и печеньем, которое она сгрызла на нервах. Вскоре ее проводили в другой кабинет, где уже сидели взлохмаченный Никита с подсохшими царапинами на лице и фингалом под глазом и Юля — с размазанной косметикой, растрепанная и раздраженная донельзя.

Они не успели обменяться впечатлениями. В кабинет вдруг ввалился красный от злости Миронов и потребовал рассказать историю еще раз, а выслушав, пришел в бешенство.

— Вы чокнутые! Все трое! — орал Миронов, нависая над ними, как дамоклов меч. — Твою дубину мать! Да когда ж вы перестанете лезть, куда не просят? Александра, я вас вообще не понимаю. Вы — приличный человек, не то что эти аферисты! Куда вы сунули свою голову? Вам что, дома не сидится спокойно?

Но его вопли уже не касались Сашиного сознания. Никита сидел рядом. Она ощущала его теплое бедро, а иногда он словно невзначай касался ее руки, и от этого, наверно, ей вдруг стало хорошо и спокойно. Рядом с ним она ничего не боялась, даже разъяренного майора полиции. А два упомянутых им афериста будто только и ждали, когда он вдоволь наорется.

К концу его взволнованной речи Юля вынула из сумки зеркало и влажные салфетки и принялась стирать с лица размазанную тушь. Споткнувшись на полуслове, Кирилл замолчал, а затем обреченно вздохнул.

— Что вы о себе думаете, в конце концов? — устало спросил он.

— Какое счастье, что машина застрахована, — сказала Юля, не отводя взгляда от зеркала. — Валерка как чувствовал, настоял на внесении в договор обстрел машины как страховой случай. Иначе кранты!

— Тьфу, дура! — в сердцах произнес Миронов. — Машину пожалела! Тебе башку могли прострелить, это хоть понимаешь?

— Все я понимаю!

— Смотрите, какая умная! Сидит тут, прихорашивается! Сейчас лежала бы в морге с пулей в башке! Слушайте, либо вы завязываете свои телодвижения, либо я вас реально посажу, честное слово!

— Кирилл, не зуди! — поморщился Никита. — Мы ж не специально! И потом, кто тебе с самого начала говорил, что дело нечисто? Мы! Только ты не поверил. Пришлось самим копать. А вы налетели да еще кулаками в морду! Мы, между прочим, потерпевшие!

— Копать?

Миронов побледнел, затем покраснел, дико сверкнул глазами и явно с трудом сдержался, чтобы снова не заорать. Вместо этого он развернул стул, уселся на него верхом и обвел троицу мрачным взглядом.

— Копальщики хреновы, вы хоть понимаете, что сейчас начнется? Да с меня начальство три шкуры спустит за ваши выходки!

— За погоны трясешься? — ядовито поинтересовалась Юля. — Правильно делаешь! Кто виноват, что вы убийство на тормозах спустили?

— Я спустил? — искренне изумился майор.

— Нет, я! — фыркнула Юля. — Господи, Кирилл, ну, хоть сейчас не тупи, пожалуйста! Неужели так трудно включить мозги, найти свидетелей и задать людям пару вопросов? У вас ведь по-всякому возможностей больше, но ведь не полиция, а мы, дилетанты и аферисты, сняли пенку! Представляешь, что под ней спрятано, если копнуть глубже?

Саша вдруг поняла, что спокойствие этой сладкой парочки — мнимое. У Юли странно вибрировал голос, и зеркальце в ее пальцах тоже подрагивало то ли от гнева, то ли от пережитого ужаса. Никита вообще не мог спокойно усидеть на месте, ерзал на стуле, то и дело смотрел на часы, трогал пальцем синяк под глазом и недовольно морщился.

— С чего вы взяли, что мы не пытаемся копнуть глубже? — спросил вдруг Миронов на удивление тихо, но словно припечатал каждое слово. — С чего вы, мать вашу, взяли, что самые умные здесь? С чего решили, что нам ничего не надо? Вы понимаете, что своими дебильными выходками срываете операцию?

— Операцию? — изумился Никита. — Операцию, которой не было и в помине, пока мы не вмешались?

— Не обижайся, Миронов, — ледяным тоном заявила Юля, — но архаровцев, что нас повязали на посту, я, пожалуй, засужу!

Саше показалось, что фраза эта была произнесена специально, чтобы вывести полицейского из себя, и, действительно, она стала последним перышком, переломившим спину верблюда.

— Пошли вон отсюда! — рявкнул Миронов.

Он вскочил на ноги, отшвырнул стул и бросил им пропуска чуть ли не в лицо. Глаза его сузились, на скулах выступили желваки.

— Еще раз на глаза попадетесь, точно в СИЗО окажетесь! — прошипел он и вышел из кабинета, но на прощание так хлопнул дверью, что из-под косяка посыпалась штукатурка.

На крыльце ГУВД они остановились, и Юля вяло произнесла:

— Ноги не держат, честное слово! Давайте посидим где-нибудь.

В небольшом летнем кафе они взяли по бутылке пива и долго молчали, думая каждый о своем. Первым заговорил Никита.

— Мы сели кому-то на хвост! — заявил он, созерцая остатки пива в бутылке.

— Какое открытие! — саркастически хмыкнула Юля и поинтересовалась: — И кому же?

— Да кабы знать! — отмахнулся Никита, но выдернул из подставки салфетку и, расстелив ее на столе, принялся черкать на ней ручкой. — Смотрите! Саша узнала у тетки, что та искала в квартире золото с подачи слесаря, который хорошо знал профессора. Я побывал у Пайсова в интернате, где увидел его в компании того же слесаря и известного нам бомжа Соколова. Они что-то нервно обсуждали. Пайсов их срочно вызвал сразу после моего визита! Что их взволновало? Не сомневаюсь, они поняли, что мы идем по следу! Но что это за след? Золото, икона или все-таки документы? Что такое, за что нас надо было прикончить? Заметьте, убиты уже трое стариков, и сдается мне, что Шмулевич — первый в череде убийств!

— Есть еще Сашина тетка, — уточнила Юля. — У нее тоже свой интерес!

— В тетку я не верю! — возразила Саша. — Она — алкоголичка, понимаете? Она пьет, и пьет серьезно, просто пока еще на людях держится. Откуда у нее связи? Да, сокровища в доме она могла искать, но затеять стрельбу на улице — увольте.

— А я не верю в стариков! — сказала Юля. — Ни в Пайсова, ни в Соколова!

— Почему? — удивился Никита.

Юля криво улыбнулась.

— Потому что в машине, к вашему сведению, находились трое молодых мужиков, очень далеких от пенсионного возраста. Никто не убедит меня в том, что Пайсов и Соколов заделались Шумахерами, да еще так ловко палили из ружья. Кстати, почему ружье? Почему не пистолет? Невозможность его достать?

— Тогда это лохи какие-то! — сказал Никита. — Ты видела, как изрешетили задницу твоего «Кайена»? То ли картечь, то ли вообще жаканом стреляли, как по медведю! Чудом нас не задело! Но ты права, странно все это! Какая-то мутная банда, у которой нет приличного оружия, да еще затеяли стрельбу среди бела дня на шоссе. Их же срисовали моментом, единственно, номера наверняка липовые.

— Может, нас не хотели убивать? — робко предположила Саша. — Решили просто попугать?

— Но все равно глупо! — пожал плечами Никита. — В духе девяностых, когда всякие отморозки разборки устраивали.

— Где гарантия, что они не отморозки? — вздохнула Юля. — Боже, моя машинка! Валерка с ума сойдет!

Они замолчали. Саша смотрела на Юлю и чувствовала, как против воли в ней зарождается восхищение. Надо же, Быстрова не только хорошо соображала и лихо водила машину, но обладала воистину соколиным глазом. Саша вообще никого не разглядела в машине, а номера и подавно не заметила. Только и запомнила, что ствол, как он маячил в окне и плевался огнем.

«А я еще думала, что справлюсь сама! — подумала она с горечью. — Дура самонадеянная!»

— Слушайте, — сказал вдруг Никита. — А что Миронов делал на пожаре, когда сгорел дом Коробкова? Стоял себе в сторонке, никуда не лез, просто наблюдал. Объяснил мне, что на дежурстве и потому выезжает на всякий труп. Тогда я не придал значения, что он теперь в областном управлении, значит, на пожар должна была выехать оперативно-следственная группа из горотдела. Может, он и не врет насчет операции?

— Чего ж тогда нас не предупредил?

— Он предупредил, но на свой манер! Сказал же — не лезьте!

— Да брось ты! — отмахнулась Юля. — Он всегда так говорит! Когда это нас останавливало?

Она скривила губы, но вдруг застыла и с ужасом уставилась на что-то за спиной Никиты. Саша перевела взгляд и увидела, как от «Мерседеса», припаркованного неподалеку, в направлении кафе чуть ли не летел по воздуху высокий мужчина с перекошенным от злости лицом.

— Ой, Валера! — пискнула Юля и прикрыла лицо сумочкой.

Никита поднялся и протянул руку подбежавшему мужчине, но тот вместо приветствия двинул ему в зубы. Шмелев коротко охнул и упал, повалив пластиковые стулья.

— Еще раз втравишь мою жену в эту хрень, я тебе башку оторву! — рявкнул мужчина и склонился над поверженным журналистом.

Судя по всему, это был Юлин муж, потому что она схватила его за рукав и закричала:

— Валера, не надо!

Но он вырвал руку и снова занес кулак над Никитой.

— Понял меня?

— Да понял, понял! — пробурчал Никита. — Что за день такой? То стреляют, то в морду бьют…

Упоминание о стрельбе разозлило Валерия еще больше, и он снова замахнулся. Никита зажмурился и прикрылся локтем.

— Еще раз! Попробуй только! — угрожающе произнес Валерий, затем повернулся к Саше и смерил ее яростным взглядом. — Девушка, держитесь от него подальше! Иначе он и вас во что-нибудь впутает!

— А я не возражаю! — храбро сказала Саша.

Валерий посмотрел на нее, как на сумасшедшую, покачал головой, затем повернулся к жене и гневно приказал:

— Быстро домой! И чтобы ни шагу без моего разрешения!

— Поняла, поняла! — с готовностью кивнула Юля и с покорным видом поплелась за мужем, но у машины обернулась и изобразила характерный жест — оттопырила большой палец и мизинец и поднесла кулак к уху.

Валерий, однако, эту пантомиму заметил.

— Я тебе позвоню! — рявкнул он и добавил с досадой: — Пинкертоны чертовы!

К счастью, «Фольксваген» Никиты был припаркован возле редакции в паре кварталов от кафе. Они дошли до него пешком. Никита взял ее за руку, но не проронил ни слова. Саша тоже молчала. Всю дорогу она раздумывала о том, пригласить ли к себе Никиту. Ей было страшно оставаться в одиночестве после той жути, что они пережили недавно. Но решиться на отчаянный шаг оказалось и того страшнее. Предложение Никиты подвезти ее до дома она приняла с радостью. В конце концов, там видно будет, куда кривая выведет. Кончится ли дело целомудренной чашкой кофе или чем-то еще, Саша боялась загадывать. Возможно, они выпьют кофе, обсудят ситуацию, а затем мило распрощаются. Но втайне надеялась, что на этот раз Шмелев не сбежит. «Единственное богатство бедной девушки» явно не стоило того, чтобы его хранить, а Никита должен наконец разглядеть в ней женщину.

Но только они очутились в машине, как стало ясно, что чашкой кофе не обойдется. Никита тотчас обнял ее, и они принялись неистово целоваться. Не будь салон крошечным, дошло бы и до большего — очень уж руки Никиты были настойчивыми и горячими. Они совсем забыли, что на окнах нет тонировки, а на улице еще не стемнело. И опомнились лишь тогда, когда Никита нечаянно нажал на клаксон, и оба вздрогнули от резкого сигнала.

— Поехали к тебе! — выдохнул Никита.

Он выпрямился на сиденье, пригладил шевелюру и покосился на Сашу, которая торопливо приводила себя в порядок: одернула задранную чуть ли не до талии юбку, натянула футболку, которую он умудрился стянуть с нее сразу, как только захлопнулись дверцы машины.

— Сашка! Чего надулась? Мы ж еще не закончили! — Никита засмеялся и коснулся пальцем ее щеки.

Она покраснела, как школьница, и отвернулась. Зачем ему знать, что ее трясет как в ознобе от предчувствия счастья, еще большего, чем то, которое она только что испытала.

Едва подъехали к дому, как Никита снова полез целоваться, пока она не уперлась ему в грудь ладонями и даже оттолкнула, потому что первой заметила, с каким любопытством бабульки на лавочке уставились на машину.

Они прошли мимо, обнявшись, не обратив внимания на веселый свист, которым их проводила стайка подростков у соседнего подъезда, и на косой взгляд соседки, выходившей из лифта. До того как закрылась дверь квартиры, отрезая их от внешнего мира, Саша была уверена, что держит ситуацию под контролем, но как только ключ повернулся, мигом об этом забыла. Никита подхватил ее на руки, и мир вокруг сразу превратился в многоцветный калейдоскоп. И Саша уже без страха, как в омут головой, бросилась в эту круговерть чувств и ощущений, смелых объятий и бесстыдных ласк…

Когда они вспомнили, на каком свете находятся, оказалось, что даже не лежат, а сидят, причем она обхватила ногами его поясницу. Пальцы Никиты, едва касаясь кожи, пробежались по позвоночнику сверху вниз, а затем он притянул ее к себе и поцеловал в плечо.

— Замерзла? — прошептал он удивленно и снова погладил по спине.

— Нет! Но трясет немного! — прошептала она в ответ.

— С чего вдруг? — Он хитро прищурился и вновь превратился в того Никиту, каким она знала его прежде. — Неужто боишься? Но все, чего надо бояться, уже случилось!

Саша толкнула его в грудь. Никита упал на постель и захохотал, а она принялась лупить его подушкой. Но он вывернулся, схватил ее за запястья и снова принялся целовать, пока она не взмолилась о пощаде.

— Ладно, давай отдохнем немного! — смилостивился он наконец и, облокотившись на подушку, сдернул с Саши простыню, под которой она старалась спрятаться от его взгляда.

— Стыдишься, что ли? — удивленно спросил он. — Так я вроде все рассмотрел!

Саша вспыхнула от смущения, попыталась опять натянуть на себя простыню, но Никита вырвал ее и отбросил в сторону.

— Еще чего! Лежи! — И, обхватив за талию, плотно прижал к себе, а затем требовательно спросил: — Что происходит? Может, мне уйти?

— Нет! — вскрикнула она и обняла его за плечи. — Не уходи! Просто я растерялась! Пойми, я не знала, что так бывает, когда ты вся… Понимаешь, вся, каждой клеточкой, каждой точкой на коже чувствуешь, ощущаешь себя как единое целое с другим человеком. Это невозможно объяснить словами… Я, наверно, глупости говорю, и тебе смешно, но прости тогда, ради бога!

— Ничего смешного и глупого в этом нет, — произнес серьезно Никита. — Честно сказать, я боялся к тебе подступиться!

— Ты? Ко мне? — поразилась она. — Этого просто не может быть!

— А ты видела себя со стороны? Плохие парни вроде меня таких девушек обходят стороной!

— Неужели? — засмеялась Саша. — А мне как раз плохие парни нравятся — отчаянные и безрассудные!

— Недавно я слышал обратное! — усмехнулся Никита.

— Я тебе соврала, чтобы не слишком возомнил о себе!

— Безрассудный — точно обо мне! Иногда даже боюсь за свою голову! — Никита потянулся так, что хрустнули суставы, и умоляюще посмотрел на Сашу. — И все же, если бы кто-то меня накормил, я бы опять расстался с рассудком!

— Сейчас! — Саша закуталась в простыню и поднялась с кровати. — Хочешь кофе?

— Да! И бутербродов, а еще жареной картошки с мясом!

— Картошки не обещаю, а вот бутерброды сделаю! С мясом! Есть у меня кусочек деревенского окорока.

— Только мяса больше, чем хлеба, — блаженно улыбнулся Никита. — А сверху сыр положи! Тоже побольше!

Саша вышла из спальни, а он крикнул вслед:

— У тебя музыка есть?

— Посмотри в гостиной! — отозвалась она.

Но в гостиной он обнаружил лишь сломанный проигрыватель и стопку старых виниловых пластинок. Никита подобрал с ковра джинсы, нашел телефон. Гитары и саксофоны взорвали тишину квартиру. Хрипловатый голос Джо Бонамассы вырвался наружу. Это был кавер на песню Сэм Браун «Stop!», которую в конце восьмидесятых знала вся страна, которую любили его родители и которую он всегда включал, когда на душе было светло и чуть печально…

Саша, уже в халатике и с влажными прядями волос, выскользнула из ванной и прошла в кухню. Никита слышал, как стукнула дверь холодильника, затем — кухонного шкафчика, и вскоре она вернулась в гостиную со старинным серебряным подносом в руках, на котором стояли две крошечные чашки и приличных размеров блюдо с бутербродами. Никита прикрыл от удовольствия глаза и втянул носом воздух. Окорок источал великолепные запахи — дымка, специй и сочного мяса.

Саша поставила поднос на журнальный столик, ловко уклонилась от объятий и улыбнулась.

— Я кофе сварила! И бутербродов, надеюсь, хватит насытиться?

Никита радостно потер ладони.

— Санек! Ты — прелесть! — и полез целоваться.

Саша притворно нахмурилась.

— Осторожно, кипяток! Сядь куда-нибудь!

Никита покорно присел на краешек дивана, взял крохотную чашку, отхлебнул и поморщился.

— Без сахара?

— Ой, прости, я по привычке! — встрепенулась Саша и хотела бежать на кухню, но он отмахнулся.

— Не надо, так выпью! Не суетись. Я никуда не ухожу!

Саша села рядом, чувствуя, как хочет прикоснуться к нему снова, прижаться щекой к спине, а тут еще Джо Бонамасса надрывно пел о любви — невозможной, невыносимой, с рвущейся наружу болью, с неприкрытым страданием. И оттого, наверно, сердце Саши таяло от счастья, а душа плакала и металась от мрачных предчувствий…

Никита поставил чашку на столик и снова потянулся к ней, обнял и развязал поясок на халате… И она, счастливая, мигом выбросила из головы дикие мысли…

Утром их разбудили назойливые трели телефонных звонков. Никита, заспанный, лохматый, недовольно сунул телефон под подушку и улегся обратно, причмокивая губами, но звонки не прекращались, подушка вибрировала и глухо гудела.

Не хотелось вставать, тащиться на работу и уныло перебирать бумаги. Саша вспомнила прошедшую ночь и с наслаждением потянулась. Надо же, как оно, оказывается, бывает? Никакого сравнения с ее прежним, очень жалким сексуальным опытом.

Никита лежал на животе, лицом в подушку. Саша, недолго думая, взгромоздилась на него, прижалась к горячей спине. Он поерзал, повернул голову и сонно улыбнулся.

— Вставать, что ли, пора?

— У нас еще есть с полчаса. Или чуть больше, если не будем завтракать, — прошептала Саша, удивляясь собственной смелости. И когда все повторилось — не так, как ночью, без яростной страсти и почти без поцелуев, с необычной, трепетной нежностью, страхи покинули ее окончательно.

Одевались они второпях. Бегали по квартире и хохотали, когда находили свою одежду в неожиданных местах, затем мигом спустились к машине и помчались к Саше на службу, лавируя между такими же торопыгами, сновавшими по шоссе.

— Заедешь за мной вечером? — спросила Саша, когда Никита, визжа тормозами, остановил «Фольксваген» возле здания администрации.

— Постараюсь, — неуверенно ответил Никита. — На сегодня у меня два больших дела. Одно — важное, другое — неприятное.

Из машины он не вышел, дверь Саше не открыл. Утренний романтизм, казалось, выветрился без остатка. Саша, которая уже вообразила красивый финал, мгновенно вышла из себя.

— Понятно! — холодно сказала она, но дверью машины стукнула так, что Никита тотчас словно очнулся, выскочил следом, схватил ее за руку и заставил остановиться.

— Что тебе понятно?

— Заметь! — Саша гордо вздернула подбородок. — Все, что произошло, тебя ни к чему не обязывает! Вешаться на шею никому не собираюсь!

Она поджала губы, окинула Никиту суровым взглядом и втайне порадовалась, что, кажется, он ошарашен ее заявлением.

— Ничего я такого не думал, — промямлил он.

Но этот беспомощный тон взбесил Сашу еще сильнее.

— Вот и не думай! — вскипела она и пошла прочь, тоненькая, с прямой, как у солдата, спиной.

Никита, как она на то надеялась, тут же догнал ее, схватил за руку и, развернув к себе, проникновенно произнес:

— Саша, не злись! Дело есть дело! С работы ведь меня пока не уволили! Саша! Все хорошо! Послушай!

Он заглядывал ей в глаза, а она отворачивалась, кусала губы и чувствовала себя полной дурой, потому что всегда презирала истеричных клушек, которые устраивали сцены по поводу и без повода, да еще в расчете на аншлаг. Вон тетки из соседнего отдела едва из окон не выпали, когда узрели ее с мужчиной. Конечно же, многие из них узнали Никиту, поэтому своими капризами она подставила не только себя, но и его. Слухи поползут по городу, обрастут неприятными подробностями, и все потому, что она решила взбрыкнуть и продемонстрировать свою независимость. В конце концов, на что она обиделась? На то, что придумала себе нелепую сказку, в которой Никита, встав на колено, подносил бы ей домашние тапочки? Как это в духе романтичных идиоток, мечтающих о принцах, которые одновременно целуют ручки, клянутся в любви и сражаются на мечах с толпами монстров! Всего лишь после одной-единственной ночи, которая для принцев обычно не так важна, как работа.

Саша выдохнула и обняла Никиту. Почувствовала, что он напрягся, и даже успела испугаться, но он засмеялся и поцеловал ее в ухо. Тетки в окнах не выдержали и распахнули створки.

Никита махнул рукой и бегом направился к машине. Саша окинула теток победным взглядом и мысленно пожелала: «Чтоб у вас глаза повылазили!» Окна мигом захлопнулись. Саша усмехнулась и направилась к входу в здание администрации.

Вопреки опасениям Быстрова была на работе. После обстрела на шоссе Никита ждал, что муж заточит ее в высокую башню, откуда Юля будет с тоской взирать на суетный мир. Парковочное место, которое обычно занимал ее «Кайен», оккупировала чья-то серая «Тойота», и, судя по гневным взглядам, это обстоятельство Юлю невероятно огорчало. Появлению Никиты она не обрадовалась, сердито глянула из-под насупленных бровей и рухнула в кресло.

— Смотрю, ты жива-здорова! — тактично заметил Никита и даже приветливо улыбнулся.

Однако энтузиазм пропал зря. Юля смерила его мрачным взглядом, выдержала паузу и со всем сарказмом, на который была способна с утра, ответила:

— Очень смешно! Просто умираю от смеха! Если хочешь кофе, сам наливай, я вам тут не нанималась!

То, что клокотало в ней и рвалось наружу, совсем не походило на сожаление о временно утраченной машине и скандале с мужем. Но Никита, не думая о том, что чашка с недопитым кофе может прилететь ему в голову, неразумно подлил масла в огонь.

— А в чем печаль? — спросил он, безмятежно улыбаясь. — Глаз не подбит, ребра целы! Валерка твой — святой человек! Третью тачку угробила за три года, а он лишь нотации читает! Не вру, мне приятно видеть тебя в добром здравии!

— Мои машины всегда в отличном состоянии, пока я не вляпаюсь в твои истории!

Юлины слова просто сочились ядом, но в планах Никиты ссора не значилась, и поэтому он миролюбиво сказал:

— Ладно, старуха, не злись! В конце концов я не виноват, что в нас начали палить. Валерка сильно бесновался?

— А как ты думаешь? Машину, конечно, придется ремонтировать, но страховых выплат должно хватить. А вот лишней головы у меня нет, случись что, не заменишь. Честно сказать, я не думала, что на этот раз отделаюсь легким испугом. Валерка так орал, что стены трещали. Трое соседей после поинтересовались: кого у нас убивали? Так что я теперь невыездная! Максимум, что дозволено, поездка на работу, да и то на такси. Чувствую себя как подконвойный зэк. Шаг вправо, шаг влево — побег, а прыжок — провокация! И за все — расстрел на месте!

— Вижу, сильно расстроилась из-за машины!

— Королевы не расстраиваются! Когда им грустно, они кого-нибудь казнят! — высокомерно ответила Юля и вдруг устало потерла виски. — Я сегодня верстальщика уволила. Надоел со своими закидонами, сил нет! Жалела, терпела — сирота, добрейший парень! А сегодня вдруг взяла и выгнала! И ведь знаю, что права! Алкаш запойный, сколько раз срывал сдачу номера. А сейчас вот сижу и думаю: куда он пойдет? Что будет делать?

Юля повертела кольцо на пальце, обреченно вздохнула и, не глядя в чашку, одним махом, словно водку, выпила холодную черную жижу.

— Ты из-за этого бедолаги бесишься? — спросил Никита. — Мучают совесть и переживания за обездоленного? Да найдет он работу, не парься, если пить бросит, конечно!

— Я бешусь оттого, что в меня стреляли, а я не знаю, кто и за что? И, самое любопытное, совершенно не боюсь! Наверное, от злости!

Никита нашел в шкафу чистую чашку, поставил на подставку кофемашины и нажал на кнопку. Агрегат заурчал, плюнул пенкой, и в чашку полилась горячая струйка. Юля подперла голову кулаком и небрежно поинтересовалась:

— Как Саша?

— Вроде нормально! — пожал плечами Никита, осторожно взял чашку и поставил на стол. — Довез до работы. От страха не тряслась, чувствует себя бодро!

— Ну еще бы! — хмыкнула Юля. — Судя по довольной роже, романтический момент не упущен! Но, гусары, молчать! Не хочу ничего слышать о твоих подвигах! Давай лучше к нашим баранам. Тебя в полицию вызвали?

Фривольность интонаций мигом сменилась сухим деловым тоном. Никита отхлебнул кофе, обжегся и отставил чашку.

— Вызвали, на двенадцать ноль-ноль! — мрачно произнес он. — Будут уточнять показания, возможно, что-то и нарыли. У меня тоже есть пара вопросов, но не думаю, что Миронов со товарищи на них ответят. А вот еще одно дело неплохо было бы провернуть, но так, чтоб без шума и пыли. Ты в курсе, что сегодня в прокуратуре мероприятие?

Юля вскинула брови.

— Ты про визит генерального прокурора? Я с утра уже отметилась. Поклялась в вечной преданности правому делу, хотя наш журнал политику и криминал вовсе не печатает. Но нашим лизоблюдам важно присутствие прессы. А вечером намечается банкет.

Все это она произнесла с нескрываемым презрением. Областная чиновничья рать обожала крутиться перед камерами, давать интервью, особенно столичным СМИ. Сам губернатор в области обосновался недавно. Еще и двух лет не прошло, как его сослали в Сибирь ни много ни мало из Министерства экономического развития за темные делишки, связанные с торговлей подакцизными товарами. Требовалось время, чтобы отсидеться в провинции, пока не утихнут страсти. Журналисты об этом знали, губернатора то и дело покусывали в статьях и в телесюжетах, от чего тот зверел и составлял списки неугодных. Никита был в числе первых, кого лишили аккредитации. На мероприятия его не приглашали, пресс-релизы не присылали, дипломами за лояльность не награждали. В отличие от него Быстрова была всеми любима и обласкана, поскольку никогда отношений с властями не портила.

— А тебя пригласили? — спросил Никита.

— Пригласили, хотя лично мне фиолетово! Все равно не пойду.

— Надо, чтобы пошла. Или чтобы меня провела! У тебя же приглашение на две персоны, верно?

— Зачем? Полагаешь, что кто-то напьется до беспамятства и выболтает страшную тайну черепахи Тортилы? — поморщилась Юля и вяло махнула рукой. — Брось, это же прокурорские, они хоть и бухают, а ухо держат востро. И вряд ли будут общаться с журналистом на сокровенные темы.

— Смотря сколько выпьют и смотря на какие темы, — произнес Никита с загадочным видом. — Лично меня интересует только одна мадам — Татьяна Блинова, неуловимая следователь, которая подозрительно быстро закрыла дело Ковалевского. Я тут справочки навел: мадам крепко любит винцо. Есть шанс подпоить и спросить, в чем дело!

— Тебе же говорили, у нее связи! Просто так в прокуратуру не перейдешь! Закрыла дело, и все! С глаз долой, из сердца вон!

— Да, наверно, но мне одна вещь не понравилась. Помнишь, Миронов сказал: с чего вы взяли, что мы не копаем? Думается, не одни мы такие умные, если учесть, что у нас нет всей картинки. А вот у Миронова есть! Если он чего-то не знал, то мы преподнесли остатки на блюдечке! Чует мое сердце, банда старперов изначально была у ментов под прицелом!

Юля прищурилась, запустила пальцы в волосы и стала перебирать их, прядь за прядью, что выражало крайнюю степень задумчивости. Никита молча пил кофе, не вмешиваясь в мыслительный процесс.

— С каких щей тогда Миронов на пожаре откровенничал? — спросила она.

— Следы заметал! Стал бы таиться, секретничать, я начал бы допытываться, приставать, а так — бытовой пожар, погиб пожилой человек, ничего интересного!

— Ну, допустим, — с сомнением сказала Юля. — Что от меня требуется?

— Я схожу с тобой на мероприятие, потолкаюсь, найду Блинову и попытаюсь ненавязчиво поинтересоваться, почему она закрыла дело Ковалевского.

— Ты меня вообще-то слышал? — сердито спросила Юля. — Я под домашним арестом! Меня муж из дома вытолкает в шею, и это в лучшем случае. В худшем — прибьет! Смерти моей хочешь?

— Слышал я тебя, — недовольно отмахнулся Никита. — Но ты же идешь в прокуратуру. Что и кто может там угрожать? Ну же, Дусенька, не кочевряжься! По-моему, идея отличная. Валерке скажешь, что пойдешь одна, пусть заедет за тобой через пару часов, а?

— А если он захочет пойти со мной? — фыркнула Юля. — Банкет вечером. Он меня одну не отпустит. Куда я тебя дену? В карман суну? Если заметит, обоим кранты! А я не готова скончаться во цвете лет.

— Значит, я не пойду, а искать и подпаивать Блинову будешь ты! — подытожил Никита. — Поболтайте о своем, о девичьем! Ну как ты умеешь! Рюшечки, цветочки, последний фильм с Томом Крузом и, как бы между прочим, не подскажете ли, кто завалил Ковалевского?

— Ладно! — сдалась Юля и со вздохом повернулась к монитору. — В конце концов, за разговор не пристрелят! Позвоню Валерке, предупрежу, что на сегодня у нас запланирована светская жизнь. А в прокуратуру можно и на такси съездить. Не обязательно после каждой вылазки покупать новую машину.

Валерий, естественно, от предстоящего светского раута в восторг не пришел. Он еще не отдышался от последних событий. Чудом избежавшая гибели жена и расстрелянная машина к веселью не располагали. Тем более по вине супруги и ее бабули, которая решила некстати тряхнуть стариной, вся эта катавасия и приключилась. Накануне вечером Валерий орал на весь подъезд, поминая нелестными словами женскую половину рода Быстровых вплоть до кайнозойской эры. Поначалу, когда крики то и дело переходили в неприличный рев, Юля помалкивала и даже боязливо втягивала голову в плечи, но затем словно впала в ступор, уставилась в одну точку и не отреагировала даже, когда он замолчал и бросился накрывать на стол.

От ужина она отказалась, спать легла на диване в гостиной. Валерий накрыл ее пледом и ушел в спальню. Всю ночь он ворочался на постели, вздыхал, несколько раз выходил на балкон и время от времени прислушивался: дышит Юля или нет?

В отличие от него жена спала спокойно, не стонала, не металась, не кричала от ужаса. Под утро он извелся от чувства вины и тревоги и решил, что никакая машина не стоит таких вот бессонных ночей и беспокойства о здоровье любимой женщины.

Если бы жена плакала, просила прощения или же попыталась каким-то образом оправдаться, переложить вину на Никиту, Валерий нашел бы способ настоять на своем, но эта кататония его напугала. Юля никогда себя не вела подобным образом. Утром он с неохотой отпустил ее на работу, заехал в обед проверить, как она себя чувствует, и, огорошенный предложением сходить на светское мероприятие, согласился. Позже у него мелькнуло подозрение, что жена в очередной раз обвела его вокруг пальца. Но отступать было поздно.

Он переоделся в костюм, нацепил галстук и отправился в ресторан, где должен был состояться банкет. Юля поджидала его в холле. На удивление, она даже не надела вечерний наряд, но и в легкомысленном летнем платьице выгодно отличалась от скучных дам, облеченных властью.

— Ерунду какую-то придумала, — недовольно произнес Валерий, озираясь по сторонам. — Терпеть не могу эти сходки!

В галстуке было жарко, он сдавливал шею, будто петля висельника. Валерий с раздражением стянул его и затолкал в карман пиджака. И продолжал потихоньку брюзжать, понимая, что идея с банкетом возникла неспроста:

— Зачем мы сюда притащились? По телевизору как раз сериал про ментов, десятый сезон. По большому счету ты должна сидеть дома после того, как угробила машину, а не шастать по ресторанам.

— Мы и так никуда не ходим! — безжалостно ответила Юля, оценивающе посмотрела на мужа и расстегнула ему пуговицу на воротничке рубахи. — Тебе некогда, мне некогда, второй раз отпуск сорвался! Не жизнь, а работа сплошная!

— А сюда ты развлекаться пришла? Тоже ведь работать? — проворчал Валерий.

— Не работать, а лицом торговать. В моей профессии это необходимо, и тебе лишние знакомства не помешают. Если вдруг остановят за превышение скорости, покажешь фото, где пьешь водку в компании генерального прокурора и губернатора. Плохо разве?

— То еще счастье! Надеюсь, мы ненадолго? Или зависнем до конца?

— Что ты! — отмахнулась она. — Часа полтора от силы. Главное, всех увидеть, со всеми пообщаться. Так что не криви губы! Выпей, закуси от губернаторской щедрости! Халява ведь слаще!

— Ладно, — вздохнул Валерий, — так и быть, проявлю благородство в девятьсот первый раз. Пойдем пообщаемся со слугами народа, шаркнем ножкой. Может, и правда где-то зачтется?

Вечер стихийно набирал обороты. Губернатора и прокурора ждали с минуты на минуту, поэтому к столам никого не подпускали. Оголодавший народ жался у стен, перебрасывался скучными репликами и поглядывал на столы с яствами. Вскоре кто-то сообщил: начальство изволит откушать в интимной обстановке, с глазу на глаз, надо полагать, чтобы обсудить некие загадочные перемены и кадровые перестановки в высших эшелонах власти. Гостям дали отмашку, и они тут же бросились к бутылкам и закускам. Шампанское, которое разносили официанты, тоже расхватали мигом.

Юля бродила по залу с бокалом в руке, с одними здоровалась, с другими перекидывалась парой слов, но Блиновой нигде не было видно. Валерий быстро насытился, выпил пару рюмок водки и затем, веселый и довольный, пробрался к жене, прошептал на ухо пару комплиментов, попытался обнять и пристроиться рядом. Это не входило в ее планы, и Юля с трудом, но сплавила его в компанию двух милых барышень из муниципального банка, в котором муж намеревался взять кредит.

А цель все не появлялась. Юля заскучала и уже собиралась подхватить мужа под локоть и отправиться домой, когда увидела Блинову.

Новоявленный прокурор выскользнула из зоны внимания по очень простой причине. Юля видела Татьяну только на старом фото, сделанном Никитой бог знает когда. С тех пор Блинова еще больше похудела, подурнела и перекрасила волосы в жгучий черный цвет. Она стояла возле фуршетного стола в тени колонны, пила рюмку за рюмкой, закусывала бутербродами с икрой и воровато оглядывалась по сторонам, будто остальные гости не занимались тем же самым. И в этот момент заметно повеселевший супруг с двумя бокалами шампанского в руках снова пробился к Юле сквозь толпу.

— Валера, погуляй еще немного, — негромко сказала она и взяла бокал.

Муж тут же насторожился и подозрительно спросил:

— А ты?

— А я пойду вон с той дамой пообщаюсь.

В даме Валерий никакой опасности не усмотрел, кивнул и отошел к столу, где его тут же приняли как родного. Он, будучи навеселе, тотчас становился душой любой компании, балагурил даже в присутствии новых для него людей и быстро заводил нужные знакомства.

Лавируя в толпе, словно барракуда среди подводных камней, Юля подошла к Блиновой и расплылась в радостной улыбке.

— Татьяна… Борисовна?

Блинова, чьи щеки пламенели от выпитого алкоголя, поперхнулась от неожиданности, закашлялась, уронила на тарелку бутерброд и торопливо кивнула.

— Викторовна! А вы?..

— А я — Юлия! Очень приятно! Как вам мероприятие?

— По-моему, неплохо! — с сомнением произнесла Блинова и, с трудом сфокусировав взгляд, поморщилась. — Мы с вами определенно встречались, но честно, не помню где!

Лицо главного редактора журнала «Взгляд», несомненно, было хорошо знакомо областному бомонду по бесконечному мельканию в местных теленовостях и в газетах, но Юля не позволила Блиновой углубиться в воспоминания и вторую фразу просто проигнорировала.

— Я тоже думаю, что все удалось! — сказала она и до краев наполнила водкой рюмки — себе и Блиновой. — Все довольны, и, кажется, генеральный в полном восторге от нашего региона. Хотя, скажу по секрету, угодить ему довольно сложно. Интересный мужчина, но непростой! В руки просто так не дается, но на то он и генеральный! А вы, смотрю, перевелись в прокуратуру? Похвально, похвально! Но я слышала, в управлении очень жалеют о вашем уходе! Говорят, Татьяна Викторовна — штучный товар, таких больше не выпускают!

— Они скажут! — Блинова потянулась к рюмке. — А сами небось перекрестились, когда я ушла! Не любят у нас принципиальных сотрудников!

Она смерила задумчивым взглядом рюмку и перевела тусклый взгляд на Юлю.

— А вы из какого ведомства? Все-таки не припоминаю вас!

— Из того самого! — радостно улыбнулась Юля. — Я предпочитаю об этом не распространяться, но здесь, в своем кругу… — и подмигнула Блиновой. — Вы же меня понимаете?

«То самое ведомство» могло быть чем угодно. Признание не накладывало на Юлю никаких обязательств. Журналистов ведь тоже называют «властью», пусть и четвертой по счету. Правда, будь Блинова чуть трезвее, наверняка бы почуяла неладное, но алкоголь путал мысли, и она, вместо того чтобы напрячь мозги, одним глотком опорожнила рюмку. Юля услужливо протянула ей тарелку с бутербродами, но Блинова оттолкнула ее, икнула, взгляд ее осоловел. И Юля торопливо заговорила, испугавшись, что бывший следователь вот-вот отключится совсем.

— Признаться, у нас полагали, что ваш переход в прокуратуру все-таки притормозят, если учесть низкий уровень раскрываемости преступлений по городу и малое количество доведенных до суда уголовных дел. А если вспомнить гибель профессора Ковалевского, то и вовсе удивительно! Эксперты не согласились с суицидом, и вдруг — бац! Дело закрыто! Это ведь не случайно? Не могла следователь высокого уровня пропустить столь важные улики!

Блинова растянула непослушные губы в подобие улыбки.

— Естественно, не могла! Собственно, не я эту чушь о самоубийстве придумала! Бесспорно, там убийство, это я без экспертизы поняла. Но дело велели срочно закрыть. Я пыталась протестовать, но уже на следующий день из Москвы пожаловали федералы. Говорят, сам Бабушкин звонил нашему генералу.

Бабушкин? Юля чуть было не выронила бокал с недопитым шампанским. Прошлогодние злоключения Никиты в столице, падение секретного самолета, шпион Завадский, деревня Миролюбово, золотой прииск, перестрелка на шоссе и — увы! — загубленная машина[17]. В голове словно взорвался фейерверк, но она совладала с собой и небрежно поинтересовалась:

— Генерал Бабушкин? Надо же! А кто от него? Не Саблин, случайно?

Если у Блиновой и оставались какие-то сомнения, то они моментально исчезли. Она кивнула и, приблизившись к Юле, многозначительно прошептала:

— Конечно же, Саблин! Он ведь по особо важным делам! А вы знакомы?

— Не довелось, а вот коллега мой пересекался, — ответила Юля и с безразличным видом уточнила: — Получается, вы дело полковнику Саблину передали?

— Нет, на земле наши опера работают, а от москвичей остался какой-то неприятный тип, я его мельком видела. Не знаю, отчего мне не доверили? Дело совсем несложное. Но видно, суть там не в смерти Ковалевского. Есть еще кое-что, о чем нам не доложили!

Видимо, на лице Юли промелькнуло нечто странное, потому что Блинова вдруг словно протрезвела, отшатнулась и пристально уставилась на собеседницу. Возможно, что-то и всплыло бы из глубин ее памяти, но тут к ним подошел Валерий и, скупо кивнув Блиновой, пробурчал:

— Долго еще намерена здесь торчать? По-моему, уже со всеми переговорила! Поехали, ноги гудят! Очень спать хочется!

Оставаться на банкете действительно не имело смысла. Стараясь не выдать волнения, Юля подхватила мужа под руку и позволила увлечь себя в сторону выхода.

Ей требовалось многое переосмыслить с поправкой на новые сведения и, главное, быстрее предупредить Никиту, но так, чтобы не вызвать вспышки ярости у мужа. Но ее покорность, похоже, усыпила его подозрения.

Склонившись к ней, Валерий многозначительно прошептал:

— Надеюсь, кто-то сегодня наконец рассчитается со мной за все мучения и благородство?

— А ты сомневался? — промурлыкала Юля и ласково коснулась его щеки. — Тебе даже не снилось, как рассчитаются!

На Сашу уже косо посматривали на работе, поскольку она убегала из кабинета под любым предлогом. Возможно, начальство и не заметило бы ее частых отлучек, если бы не одно важное обстоятельство. Именно она осуществляла всю неподъемную для отдела работу: заносила необходимые данные в память старого компьютера, который по идее давно следовало бы выкинуть на помойку. В коллективе Саша была единственной, кто не боялся адской машины, бодро стучала по клавишам и частенько брала работу на дом, что в принципе всех устраивало.

Компьютер с утра зависал четыре раза. Саша вызвала Дениса — инженера из технического отдела, который с полгода безуспешно строил ей глазки. И когда тот сообщил, что ремонт затянется до конца дня, вздохнула, с тоской оглядела бумажное скопище на столе, а затем решительно сгребла документы и объявила коллегам, что поработает над отчетом дома.

Конечно, ей очень не хотелось возвращаться туда, где по углам метались беспокойные призраки, а сбитые простыни на кровати напоминали о ночном безумстве. Только ноутбук с давно вбитыми шаблонами таблиц с рабочими данными остался в дедовской квартире. Так что волей-неволей, но нужно было выдвигаться в том направлении.

Сотрудницы отдела лениво перекладывали бумаги, вяло переговаривались, гоняли чаи и обсуждали какой-то отечественный сериал, судя по всему, о страстях, кипевших то ли в роддоме, то ли в женской поликлинике.

Слушать о родовспоможении, кесаревом сечении и врачах-убийцах было совсем уж невыносимо, поэтому Саша мигом смылась из кабинета. А на улице царила благодать. Лето прочно вступило в свои права. Небесная голубизна пробивалась сквозь легкую рябь облаков. Солнечные зайчики прыгали по асфальту. Острые, как стрелы, лучи проникали сквозь молодую листву и чертили классики на тротуарах. Трава на газонах все еще была нежной, первые цветы только-только распустились на клумбах, а струи фонтанов искрились и звенели, как богемский хрусталь. Женщины вокруг щеголяли в невероятно смелых, почти курортных нарядах: открытых платьицах, легкомысленных сарафанах и в длинных юбках феерических расцветок.

Саша глянула по сторонам, прикинула расстояние до автобусной остановки и решила пройтись до дома пешком. И нисколько об этом не пожалела. По тенистым аллеям прогуливались мамочки с колясками и моложавые бабушки с внуками. Поливальная машина оставила после себя радугу и веселый калейдоскоп капель на листве и травах. Вальяжные голуби копошились на газоне, и вдруг — фрр! — поднялись стаей и приземлились рядом с лавочкой, на которой устроилась худенькая старушка с пакетом крупы или семечек. Голуби облепили ее со всех сторон, садились на плечи и колени, а старушка что-то ласково бормотала и кормила их с руки.

Она уже миновала сквер, стоянку и была на полпути к подъезду, как вдруг кто-то окликнул ее.

— Саша? Вы ведь Саша, верно?

Незнакомка, крепкая, с короткой, почти мужской стрижкой, в длинном джинсовом сарафане и в водолазке с высоким воротом, доброжелательно улыбнулась. Саша смотрела на нее и силилась вспомнить, где ее недавно видела.

— Я — Анна Недвольская, — представилась дама. — Мне посчастливилось немного работать с вашей бабушкой. Так ее жалко, честное слово! Просто сердце разрывается от горя. Очень вам сочувствую!

Надо же! Саша невольно поморщилась от досады. Как она могла не узнать Недвольскую? Ведь видела ее на фотографиях! Только там Анна была в брюках, а не в этом нелепом сарафане, и стрижка была чуть длиннее.

— Слушаю вас, — сухо сказала Саша.

Принимать сочувствие от незнакомых людей было до сих пор невыносимо, но, чтобы не прослыть невоспитанной, Саша несколько смягчила тон:

— Вы от Надежды Петровны? По делу?

— Ну как вам сказать? Ирина Львовна много о вас рассказывала. Вы ведь по образованию тоже историк?

— В какой-то степени, — уклончиво ответила Саша и оглянулась на подъезд. Они стояли на самом солнцепеке, и хотелось поскорее перебраться в тень. Но Недвольская, похоже, уходить не собиралась.

— Все равно налицо семейная династия. — Она льстиво улыбнулась. — Похвально, когда нити, которые нас связывают с прошлым, не рвутся в одночасье, а все накопленное передается из поколения в поколение.

— Ну в нашем случае это не сработало, — грустно улыбнулась Саша. — Из всей семьи по стопам дедушки и бабушки пошла только я. И частенько думаю: может быть, зря это сделала?

— Не жалейте, Саша! Делать нужно то, к чему душа стремится. Ну, не пошли бы вы на исторический факультет, и что? Стало бы на одного продавца или юриста больше. Бесовское племя что те, что другие. Страшно, когда в душе, кроме как страсти к деньгам, нет ничего: ни чести, ни совести, ни любви.

Рассуждения о смысле бытия Сашу интересовали меньше всего, особенно в свете последних событий, поэтому она поспешила прервать собеседницу:

— Простите, но мне нужно идти!

— Я вас понимаю! Рабочий день, масса дел… — смутилась Анна. — Я вот тоже по делам бегу. А увидела вас и решила узнать: не сохранились ли в архивах Федора Анатольевича или Ирины Львовны кое-какие документы?

— Документы? — насторожилась Саша. — Какие именно?

— Ой, да ничего особенного, если честно, но они необходимы для моей кандидатской работы. Ирина Львовна как-то обмолвилась, что у Федора Анатольевича имелась большая подборка материалов по переселенцам в Сибирь, — торопливо сказала Анна и добавила с надеждой: — Не обязательно оригиналы, меня и копии устроят, иначе придется ехать в Центральный архив, а это, понимаете, время, деньги и все такое. Мне всего-то нужен проект циркуляра Берии о направлении так называемых семей пособников фашистов из западных областей Украины в Сибирь.

— К сожалению, ничем не могу помочь! Все дедушкины бумаги исчезли, вероятно, он их уничтожил перед смертью.

— Что вы говорите? — всплеснула руками Недвольская. — Какая беда! Неужели все, до последней бумажки?

— В квартире ничего не осталось! Может, что-то на даче сохранилось, — пожала плечами Саша. — Раньше он там частенько работал. Но не думаю, что циркуляр Берии он возил с собой. Так что никаких гарантий!

— А мы не могли бы на дачу съездить? Далеко она от города?

— Километров тридцать отсюда! Бывшие обкомовские дачи, не слышали? Но не думаю, что получится в ближайшее время, — нахмурилась Саша. — Оставьте телефон, перезвоню вам, если сумею выбраться. Но, повторяю, это бесполезное дело!

— Что ж, нет так нет! — удрученно вздохнула Анна. — Придется обращаться в Москву.

— А не проще ли поискать в Интернете? — удивилась Саша. — Сейчас многие документы находятся в открытом доступе.

— Пожалуй, я воспользуюсь вашим советом, — с задумчивым видом произнесла Недвольская. — Как мне раньше не приходило в голову?

И улыбнулась, явив свету заметную щель между зубами.

Саша мигом почувствовала к Недвольской неприязнь.

— Мне нужно идти! Рада была познакомиться! — Глазки Недвольской сочились счастьем.

— Взаимно, — вежливо улыбнулась Саша и проводила взглядом ее неуклюжую фигуру.

Недвольская и впрямь смахивала со спины на переодетого мужчину. Саша тотчас вспомнила комментарии Быстровой по этому поводу. Язва, конечно, но как верно все подметила!

Она направилась к подъезду и, пока поднималась в лифте, никак не могла отделаться от странного чувства — то ли беспокойства, то ли страха, которое вдруг возникло после разговора с Недвольской. Ее интересовал архив, а значит, какие-то документы и, вполне вероятно, не только циркуляр Берии. Самое странное, что Анна — научный работник, но будто не подозревала о поиске в Интернете. Или это предлог, чтобы узнать нечто важное? Может, удостовериться, что архив и вправду исчез? Нет, нужно срочно посоветоваться с Никитой!

Саша вышла из лифта, достала телефон и тут же вернула его в сумку. Прежде надобно все хорошенько обдумать, чтобы он не счел ее звонок за попытку снова заманить его в постель.

В квартире все напоминало о Никите: грязные кофейные чашки на столике, пустая тарелка из-под бутербродов. На душе и вовсе стало тоскливо. Захотелось включить музыку — глубокую и трепетную, вроде той, что исполнял любимый Никитой Джо Бонамасса.

Саша поежилась, прошла в гостиную, взяла с полки ноутбук, присела с ним на диван и вдруг, поддавшись необъяснимому порыву, набрала в поиске «проект циркуляра Лаврентия Берии о ссыльнопоселенцах». Гугл моментально выдал кучу ссылок, тогда она забила в поисковую строку «Анна Недвольская», но здесь успех был менее значительным. Вернее, вывалилась масса Недвольских, но среди огромного количества девушек, женщин и даже старушек с подобной фамилией не было ни одной с именем Анна. Но Саша не отступала, пробежалась по десятку страниц. Анны Недвольской, увы, не обнаружила, кроме разве десятилетней Анюты, завоевавшей призовое место на спортивных соревнованиях в Удмуртии.

Это было более чем странно, если учесть, что Недвольская преподавала в университете, занималась научной работой, наверняка печаталась в каких-то журналах… Саша задумалась, но решила больше не морочить себе голову. Сдалась ей эта Недвольская, можно подумать, других забот нет! А вот профессор Арсенич… О нем она знала крайне мало, помимо того, что он учился с бабушкой на одном курсе…

Результаты поиска превзошли все ожидания. Профессор Киевского университета Евгений Ярославович Арсенич засветился где только можно: и на сайтах научных библиотек с множеством написанных им книг, и на страницах всяческих конференций, конгрессов и съездов. Кроме того, она обнаружила массу его фотографий и видеозаписей выступлений на телевидении и на тех же научных форумах.

Но более всего ее удивило и многое объяснило одно немаловажное обстоятельство: Арсенич оказался лютым русофобом. Саша просмотрела несколько видеороликов и ужаснулась, сколько мутной ненависти лилось из уст внешне благообразного, холеного старичка в дорогих очках.

Телевизионные новости Саша обычно не смотрела и в политике почти не ориентировалась. Все заслонило собственное горе. Конечно, о событиях на Майдане она знала, но относилась к ним сдержанно-скептически, вести с Украины воспринимала отстраненно, в перепалки по этому поводу не вступала и обсуждать избегала, поэтому увиденное стало для нее неприятным откровением.

Украину лихорадило уже не первый год. Там то и дело свергали президентов, бунтовали против олигархов, отправляли в отставку министров и в мусорные баки — чиновников. Майдан, затянутый дымом горящих покрышек и желто-голубыми флагами, скакал, выкрикивал лозунги, бился в истерике, избивал полицейских, строил баррикады и сносил ворота богатых особняков. В Раду лезли все новые и новые претенденты на министерские портфели, порой из тех, кого давно разыскивал Интерпол или по ком скучала психушка. Политики обещали народу новый виток демократии и полную независимость от угнетавшей страну соседней империи, вступление в европейскую зону, гигантские зарплаты и пенсии. Народ ликовал.

И повсюду в этом мороке мелькал профессор Арсенич, необыкновенно бодрый для своего возраста. Он выступал на Майдане и в Раде, ожесточенно спорил во время телевизионных дебатов и был непременным участником всяческих ток-шоу, где с пеной у рта вещал о величии украинской нации и ущербности москалей.

Саше стало откровенно жутко. Теперь она поняла, почему бабушка перестала общаться со своим однокурсником. И все же, как бы ей ни было противно окунуться в эту волну дикой злобы и тотальной ненависти, она просмотрела еще несколько видеороликов на YouTube и отметила для себя нечто интересное. Практически все время рядом с профессором находился Олег Треуш — лидер ультрареволюционной партии «Правый берег», с пышным оселедцем на бритой голове, длинными запорожскими усами и в непременной вышиванке — жестокий, психически неуравновешенный, с неадекватными заявлениями по поводу России и ее президента. Но при всем при том с ангельским лицом. Этакий зеленокрылый херувим с пасхальной открытки.

— Только я! Я один способен поднять Украину с колен и вернуть ей былое величие! — верещал Треуш. — Мой род, род Олексия Довбуша, триста лет назад благословил господь на борьбу против оккупантов и поработителей! Через меня с вами говорит не только Олекса, но и бог!

Представителю Всевышнего, сомнительному потомку гуцульского атамана, народ верил слабо, имелись и более вменяемые кандидаты. Даже в Черновцах, на родине Треуша, его считали шутом гороховым, о чем свидетельствовали комментарии в Интернете. Однако тот не унимался, бил себя в грудь кулаком, дрался с милицией и носил при себе, как Посейдон, стальной трезубец.

В конце концов у Саши разболелась голова. На душе было муторно, и даже во рту ощущался противный привкус, словно наелась чего-то протухшего. Она собралась было выключить Интернет, но последний видеоматериал заставил ее мигом обо всем забыть.

Саша охнула, прокрутила ролик назад и некоторое время пристально всматривалась в мелькавшие на экране лица. Затем скопировала ссылку и отослала ее Никите на электронную почту. Посидела минуту с отрешенным взглядом и следом отправила еще и эсэмэс: «Срочно зайди в почту!» Об отчете она окончательно забыла. В ожидании звонка она мерила шагами комнату, выходила на балкон и в сотый раз, наверно, выглядывала в кухонное окно. И когда ожидание стало вовсе невыносимым, Саша, пересилив себя, набрала Юлин номер.

Определив Юле боевое задание, Никита поехал сдаваться в полицию.

По большому счету ничего нового о стрельбе на трассе он не сообщил, однако полицейских это не волновало. На этот раз Миронова не было, и беседовать пришлось со следователем по фамилии Петросян, который внешне смахивал на известного комика, но оказался невообразимым занудой и служакой до мозга костей. Вместе с ним в кабинете находился некий тип в сером костюме, с унылым лицом и ранними залысинами над высоким лбом. Представиться он не пожелал, однако то и дело задавал уточняющие вопросы. Единственным положительным фактором в этой беседе стало то, что полицейские показали снимки с камер, установленных вдоль шоссе, на которых было видно, что Юлькин «Кайен» преследовала старая «Тойота» с номерами, заляпанными грязью.

— Эти люди вам знакомы? — спросил неизвестный в костюме и выложил на стол перед Никитой несколько снимков, на которых довольно четко просматривались лица двух мужчин. За их спинами, на заднем сиденье виднелся кто-то еще, вот только лицо его настолько расплылось, что больше смахивало на светлое пятно — дефект на фотопленке.

— Честно говоря, в первый раз вижу, — сказал Никита и поинтересовался: — А что? Вы их до сих пор не арестовали?

— Спасибо огромное, Никита Александрович, мы вас не задерживаем, — сказал тип, а Петросян немедленно подписал пропуск.

Тип посмотрел на пропуск с сомнением, а затем вдруг сказал:

— Кстати, привет вам от Михаила Константиновича!

— От кого? — с глупым видом переспросил Никита, но Петросян кивком показал ему на дверь, мол, скорее уматывай, пока не передумали. Никита вздохнул, взял пропуск и вышел из кабинета.

В голове царил невероятный сумбур. События, лица, имена сотворили кучу-малу, и выудить из нее имя Михаил Константинович оказалось невероятно трудно. Тут еще от Саши пришло эсэмэс, чтобы он заглянул в свою почту. Это и вовсе его разозлило. Где он и где та электронная почта! Небось прислала открытку с розочками и танцующей улиткой. Впрочем, это скорее было в Светкином духе — засыпать его по любому поводу сладкими, как зефир, посланиями.

Правда, он тотчас забыл и о Сашиной просьбе, и о неведомом Михаиле Константиновиче, потому что на высоком крыльце ГУВД разыгралась настоящая драма. Давний его знакомец, псих с обостренным чувством справедливости, одетый в поношенную милицейскую форму старого образца, пытался пройти в дежурную часть. Его не пускали, выталкивали наружу, сорвали светоотражающий жилет и, кажется, отвесили пару оплеух. Когда тощего, нескладного раздрыгу с безумным взглядом вытолкали наконец за кованые ворота, он никуда не ушел, а сел неподалеку на решетку ограждения и с обиженным видом уставился в пространство. Никита подошел к нему и поздоровался:

— Привет, Кощей. Опять, что ли, морду набили?

Сумасшедший поднял голову. Бессмысленный взгляд остановился на Никите, в маленьких глазках промелькнуло нечто, похожее на узнавание, и Кощей вдруг скривился в неприятной гримасе.

— Я всего лишь исполняю свой долг, только люди жестоки по своей сути, — произнес он плаксиво, но голос его тут же окреп, а взгляд ушел в небо. — Никто не хочет работать, а солнце не всегда будет ярким. Каждый должен находиться на своем месте. Я на своем, ты — на своем. Все на своих местах. А когда место пустует, это нехорошо, совсем нехорошо!

Во вдохновенной речи этого тощего, в чем душа держится человека, несмотря на явное безумие, было кое-что вполне логичное. Действительно, если место пустует, разве это хорошо?

— Почему бы тебе не найти другое место для поисков справедливости? — спросил Никита. — Ведь лупят почем зря! Скоро последние мозги отшибут!

— Напрасно ты так! — укорил его Кощей. — Я дело делаю. Ты знаешь, сколько я делаю?

Он выпятил грязные ладони и растопырил пальцы.

— Вот сколько! Много!

— Молодец! — похвалил Никита. — Мэром тебя бы выбрать! За что на этот раз били?

— Ни за что! Меня часто просто так бьют. Ты напиши, как меня бьют ни за что! Президент увидит, всех под суд отдаст! Я ведь для людей стараюсь, а меня бьют и бьют. Сегодня ни за что били, недавно ни за что били. И еще недавнее ни за что били!

В голосе его слышалась обреченность. Никите стало жалко Кощея. По сути, для горожан он был не опасен. Ну, ходит по ночам, ну, машет черно-белой палкой, но никому зла не причиняет. И все-таки бьют его, издеваются и в психлечебнице долго не держат.

— Напишу! — пообещал Никита. — Не волнуйся! Ты ведь только хорошее делал?

— Хорошее! — горячо зашептал Кощей. — Только хорошее! Я ведь в патруль выхожу по ночам. По ночам страшно! Люди идут с работы, всем страшно, а тут я! Могу до дома проводить, у меня и свисток есть. Недавно женщину провожал, только она испугалась, а я просто свисток хотел ей показать. Полез в карман, а она как побежит!

— Ничего себе! — хмыкнул Никита, представив, что могла подумать бедная женщина, когда Кощей предложил показать ей свисток.

— Я очень был огорченный. У меня была огорченная душа, — частил тем временем Кощей. И Никита подумал, что ему, по сути, одиноко и не с кем поговорить.

— Может быть, я не семи пятен во лбу, но я же понимаю, что хорошо, что плохо! — продолжал изливать душу сумасшедший. — Когда водитель быстро едет на мост или через переход — это нехорошо. И когда женщина с работы идет одна ночью — тоже нехорошо! И когда старого человека из окна выбрасывают, совсем нехорошо!

Никита вытаращил глаза.

— Что ты сказал? Какого старого человека? Из какого окна?

— Не кричи! — поморщился Кощей. — У меня от крика голова болит. Я шел за женщиной. Она с работы сильно спешила ночью, хотел проводить, а потом она меня испугалась и пошла совсем быстро-быстро. Я кричу: «Не бойся! У меня свисток есть! Хочешь, покажу?», а она побежала. И знаешь, она не кричала. Испугалась меня, а кричать не стала. Наверное, я не такой страшный. Она в подъезд зашла и дверь закрыла. Там волшебный замок, я не открыл. А скоро наверху окно — бух. И тоненько так человек крикнул. Я голову поднял, а он уже вниз летит, и на козырек — хрясь! И двое, двое в окне. Я очень испугался, на стоянку побежал и стал на машины прыгать, чтобы сигнализация сработала, а охранник меня прогнал и ударил два раза. Вот сюда и сюда — по спине и по голове. А эти из дома вышли, сели в машину и уехали. Я до утра в кустах сидел, пока товарищи из полиции не приехали. Хотел показания дать, но забоялся. В нашей работе знаешь, как бывает? Скажешь, что видел, а тебе не верят. Мне никогда не верят, кладут в больницу и уколы делают — ужас какие болючие! А мне нельзя в больницу, потому что каждый должен быть на своем месте!

Голос Кощея угасал, и последние слова он пробубнил уже едва слышно. Никита едва сдержался, чтобы не схватить его за костлявые плечи и хорошенько встряхнуть. Взгляд Кощея вновь принял бессмысленное выражение, но отступать было некуда.

— Ты помнишь, когда это случилось? — спросил Никита и несколько раз щелкнул пальцами перед лицом сумасшедшего, чтобы сосредоточить его внимание.

Кощей зажмурился и прикрыл уши ладонями.

— Не кричи! В голове шумит!

— Я не кричу! Ну, Кощей, вспоминай, какого числа это было? И где?

Сумасшедший покачал головой и стал пристально разглядывать асфальт. Никите очень хотелось отвесить ему подзатыльник, чтобы вывести из ступора. Но Кощей вдруг принялся раскачиваться из стороны в сторону и наконец поведал замогильным голосом:

— Не знаю когда! Я числа забываю. Помню только дни недели. Во вторник это было.

— А мужчин в окне хорошо разглядел?

— Как я мог разглядеть? Там же высоко! Много этажей! — И снова выставил пятерню. — Пять и еще пять! Очень много!

— Значит, узнать их не сможешь? — вздохнул разочарованно Никита.

— Еще как смогу! Я их в среду видел!

Никита напрягся, но вспомнил, что перед ним не самый надежный свидетель, и с подозрением спросил:

— Откуда ты знаешь, что это были они?

— Ну как же? Ведь с ними была она, та женщина, что от меня убежала. Я на мосту стоял, а они ехали очень быстро. Я, конечно, их остановил, зачитал права, а они вдруг стали меня бить. А она кричала, что я свисток хотел показать, и все видел. Тут какая-то машина остановилась, люди стали ругаться: «Зачем бьете?» Они тут же уехали, а я убежал. После голова долго болела! Они чуть дырку не сделали. Вот здесь!

Кощей ткнул пальцем в темечко, а Никита посоветовал себе набраться терпения и спросил:

— Машину хоть запомнил? Или, может быть, номер?

— Говорю тебе, не помню я цифры. Но номер был. Машина темная такая, некрасивая. Не «Волга»! «Волгу» я знаю.

— На четырех колесах и с фарами — большая редкость! Одна на весь город! Кощей, при твоей страсти к правилам дорожного движения ты должен хотя бы в машинах разбираться!

— Значит, в газету не напишешь? — огорчился Кощей.

— Напишу! — мрачно пообещал Никита. — Как иначе президент узнает, что тебя обижают?

Он посмотрел на часы. В пятнадцать ноль-ноль за городом намечалось открытие нового молочного комплекса, а ему поручили осветить это выдающееся событие. Времени было в обрез, но он сгорал от нетерпения и поэтому сел в машину и направился к Сашиному дому.

В голове путались, рвались и вновь цеплялись одна за другую тревожные мысли. Рассказ Кощея ни в коем случае нельзя было сбрасывать со счетов. Узнать о смерти профессора иным способом он не мог и, стало быть, действительно оказался свидетелем его гибели. Слишком уж многое совпадало: полет из окна, этаж, стоянка. Но некая женщина могла быть как сообщницей, так и случайной прохожей. А то, что Кощей на мосту увидел ее или похожую на нее даму, еще не аргумент, что она и ее спутники — преступники. Мало ли в жизни совпадений? Тем не менее факты требовалось немедленно проверить.

Охранник, невысокий, кряжистый мужчина в камуфляжном костюме, орудовал метлой возле стоянки. Динамик на будке в этот раз выдавал песни «Любэ». Никита оставил машину неподалеку и направился к охраннику. Тот прекратил мести тротуар, поднял голову и с настороженным видом уставился на подходившего парня в темных очках, которые не скрывали поцарапанное лицо и синяк под глазом.

— Здравствуйте! Вы — Сергей? Простите, не знаю, как вас по отчеству!

— Да просто Серега. Тебе чего? — спросил охранник. — Машину загнать?

— Нет! Я из газеты. Никита Шмелев!

Охранник усмехнулся, сплюнул на землю, неторопливо вытянул из пачки сигарету и закурил.

— По поводу старика, что ли? — спросил он равнодушно. — Сменщик звонил, говорил, что будут журналисты искать. Только не видел я, как он прыгнул, так что вряд ли чем помогу!

— Не прыгал он! — с досадой сказал Никита. — Вытолкнули деда! Может, вы какое мельтешение заметили вон на том балкончике?

Он махнул рукой в сторону дома, но охранник покачал головой.

— Говорю же, не видел! Я, если честно, спал, пока сигнализация не сработала. Придурок Кощей прибежал, через цепь перелез и давай по капотам стучать. Ну я вышел, навалял ему по первое число. Жалко, конечно, психа лупить, а что делать, если он по-хорошему не понимает?

Сергей затянулся, выпустил клуб сизого дыма и вопросительно взглянул на Никиту, мол, что еще надо? Первый охранник был менее любезен, и следовало ковать железо, пока горячо.

— А сразу после этого никто машину не забирал?

— Со стоянки никто, а вот за домом, помню, машина стояла — черная «Тойота». В нее быстро сели два парня и уехали.

— Только два парня? А женщины с ними не было?

Охранник пожал плечами.

— Вроде не было!

— А машину раньше видели?

— Нет, чужая машина, не из дворовых. По правде, она долго стояла. С вечера!

— Вижу, у вас тут видеокамеры по периметру? Случайно ту машину не захватили? Вдруг там номера видны?

— Так менты все записи изъяли, — почесал затылок охранник. — Есть у меня копии, только не положено их показывать посторонним! Хотя, если просто посмотреть, можно договориться! Косарь, и никаких проблем!

Никита осуждающе покачал головой.

— А полкосаря не спасут отца русской демократии?

— Полагаю, торг тут неуместен! — в тон ему ответил охранник и ухмыльнулся.

— Откуда вы такие беретесь, начитанные? — вздохнул Никита и вытащил бумажник.

Получив мзду, охранник направился к будке. Никита поспешил следом. Сергей выдвинул ящик стола, достал флэшку и вставил в старенький ноутбук. Видео загрузилось мигом, и охранник ткнул пальцем в экран.

— Гляди, вот они!

Камера на стоянке оказалась слабой, лица мужчин почти не просматривались, и вообще они выглядели так, словно накинули на головы наволочки. Расстояние до машины они преодолели бегом, в их одежде тоже не было ничего особенного — черные майки, черные брюки… А вот «Тойота» смотрелась лучше, номер и вовсе высветился отлично.

— Можно скопировать? — спросил Никита.

— Еще косарь! — добродушно улыбнулся Сергей. — И копируй себе на здоровье!

Мысленно пожелав охраннику сгореть за жадность в аду, Никита отдал деньги, скопировал видео на флэшку и, убедившись, что оно без проблем воспроизводится, направился к машине. Его обуревали противоположные чувства: радости, оттого что его поиски дали неплохой результат, и разочарования — от потери двух тысяч рублей, которые он собирался потратить для собственной пользы.

В машине он снова взглянул на часы. Надо было спешить, иначе он рисковал не попасть на открытие комплекса, но все-таки набрал Сашин номер и услышал в ответ, что телефон временно заблокирован. Что ж, это снимало с него ответственность! Никита включил музыку и с чувством исполненного долга отправился выполнять редакционное задание.

После мероприятия, которое растянулось на два с лишним часа и закончилось фуршетом в банкетном зале ресторана, Никита поехал домой. И там его ожидал приятный сюрприз.

Сначала он не заметил, что из шкафа в прихожей пропала вся Светкина одежда, но затем обнаружил гору грязной посуды в кухонной раковине, опустевший платяной шкаф и выдвинутые ящики комода… Цветы с подоконников тоже исчезли, что было более чем серьезно! Но апофеозом стала записка, которую Светка прикрепила магнитом к холодильнику.

Послание было длинным и завершалось множеством восклицательных знаков, но он ухватил взглядом лишь первые фразы: «Все! Я ухожу! С меня довольно!», хмыкнул, сорвал бумажку и отправил в мусорное ведро.

Необыкновенное чувство эйфории не покидало весь вечер. Оттого, наверно, он играючи написал отчет об открытии комплекса, который получился на редкость живым и оптимистичным, перемыл посуду под гром и рев тяжелого рока, от души понежился в ванне и завалился с новой книжкой Пелевина на кровать.

«Свобода! Свобода!» — кричала каждая клеточка тела, и совсем не хотелось думать об убийствах, убийцах, местных психах, и даже стрельба на дороге воспринималась отстраненно, словно это случилось с кем-то другим. Конечно, он вспоминал Сашу, но без грусти. Сейчас ему требовалось побыть одному, ощутить счастье освобождения от тяжких пут и осознать наконец, что теперь для него важнее всего.

Он убрал звук на телефоне, но тот трижды за вечер мигнул, высветив Светкино имя, тогда Никита отключил его вовсе. Поздно вечером домашний телефон тоже разразился звонками, но он, подозревая, что Светке не терпится выяснить реакцию на ее уход, выдернул вилку из розетки.

Уже перед сном, здраво рассудив, что поутру может всякое случиться, он отправил статью ответственному секретарю. Но, когда вошел в почту, сразу увидел Сашино письмо и даже попытался открыть ссылку, но напрасно. На экране выступила надпись «Видео удалено по просьбе правообладателя».

«Что ж, — подумал он, — верно, не судьба!» и вскоре заснул, абсолютно счастливый.

Утром он проснулся бодрым, в хорошем настроении, но стоило ему включить телефон и обнаружить десяток пропущенных звонков от Юли, настроение мигом ухудшилось. Что-то не вовремя он расслабился!

Никита набрал ее номер.

— Привет! — сказал он в трубку. — Отчего с утра тревога?

— Оттого, — прошипела она в трубку, — что ты — идиот! Причем хронический! Мигом ко мне в офис!

— А от меня Светка ушла! — сообщил он радостно.

— Кто бы сомневался! — буркнула она, но уже не так сердито. — Я думала, что-то серьезное случилось! Могли ведь и голову оторвать! Давай приезжай быстрее! У меня новости! Очень важные!

— А я зато свидетеля нашел, который видел, как деда столкнули! — не выдержал и похвастался Никита. — И еще кое-что!

— Кончай трепаться по телефону! — оборвала его Юля. — Приезжай, обсудим!

Естественно, на работу он не поехал, и когда взмыленный появился на пороге Юлиного кабинета, то, к удивлению, застал своих боевых подруг вместе.

Саша тоже, оказывается, сбежала с работы «в министерство». Юля, наоборот, приехала в редакцию пораньше, быстро покончила со спешными делами и, дождавшись сначала Сашу и следом влетевшего в кабинет Никиту, велела секретарю отфутболивать всех посетителей и заперла дверь.

Теперь она, мрачная и взъерошенная, металась по кабинету из угла в угол. Саша и Никита молча наблюдали за ней, причем, когда Никита переводил взгляд на Сашу, та мигом отворачивалась. Да, он был виноват, но только отчасти. Обстановка, конечно, не располагала к выяснению отношений, но Саша не могла не заметить пропущенные вызовы, отчего же тогда сердилась и даже не ответила на его приветствие? Да, он честно пытался дозвониться, два или три раза набирал ее номер, но телефон по-прежнему был заблокирован.

— Ты в курсе, что дело профессора курирует сам Бабушкин? — Юля наконец вернулась в кресло.

— Бабушкин? — охнул Никита. — Какой же я лопух! Ну конечно же, Михаил Константинович! В полиции от него привет передали, а у меня мозги заклинило! А тут еще Кощей нарисовался! Псих наш местный, кто не знает! Так вот он случайно видел, как твоего деда, Саша, вытолкнули из окна. Два мужика, возможно, там была еще и женщина, но не факт.

И быстро поведал историю со свистком и избиением Кощея на мосту.

— Про Бабушкина мне Блинова сказала, — вздохнула Юля. — Оказывается, она изначально поняла, что это убийство. Но в ход следствия вмешалась ФСБ. Вроде суть там даже не в самом убийстве! От Бабушкина в город Саблин приезжал…

— Мне совсем не нравится появление Саблина, — хмуро заметил Никита. — И те приветы, что передают от генерала Бабушкина, явно не шуточки. Похоже, мы опять пересеклись, а это ж черт знает что!

— В смысле? — удивилась Саша. — Кто такой Бабушкин?

Юля фыркнула и закатила глаза, не скрывая раздражения. Никита оказался более терпеливым.

— Бабушкин — очень серьезная контора, которая не станет заниматься бытовухой. Не тот уровень! Честно говоря, я лично нацелился на историю с золотом, поскольку ради него стоило затевать всю катавасию. В эту версию очень хорошо укладывались престарелые жулики, которые промышляли драгметаллами и прочими ценностями в младые годы. Понятно, им очень не хочется, чтобы их делишки вылезли наружу. А теперь я, честно говоря, теряюсь. Даже нелегальная торговля золотом в нашей дыре для конторы Бабушкина — мелочь. Это скорее головная боль местной полиции. Что происходит? У меня лично голова кругом идет. Кстати, подозреваю, что в нас палила та самая шпана, что прикончила профессора. Я заполучил видеозапись со стоянки возле Сашиного дома. Машина очень похожа, и номер хорошо виден. С утра я попросил знакомого гайца пробить его по базе, оказывается, такого номера вообще не существует! Фальшивка, понимаете? Похоже, все очень и очень серьезно!

— Вы меня не слушали! Но я ведь сразу говорила, не было у дедушки никакого золота! Он — не преступник! Его убили за что-то другое! — сказала Саша.

— Святая простота! — фыркнула Юля.

Саша вспыхнула.

— Юля, не начинай! — повысил голос Никита.

— Не начинать? — взвилась Юля. — Кто, спрашивается, втравил нас в расследование, которое ни тебе, ни мне никаким концом не въехало? Из-за кого мы под пули попали, забыл? А сейчас, когда влезли по уши в темное прошлое ее деда, она строит из себя оскорбленную невинность!

Она отшвырнула маркер, который вертела в руках, да так, что тот врезался в стену, оставив на обоях жирный извилистый след.

И Саша вынуждена была признать, что Быстрова права. Она действительно за здорово живешь впутала Никиту и Юлю в свои семейные дела, подвергла смертельному риску, оставила без средства передвижения, а когда стали проясняться неприятные детали, встала в позу.

Саша беспомощно глянула на Никиту, но тот угрюмо смотрел в пол. И что теперь делать? Дать задний ход, остановиться?

Ей страшно не хотелось отступать, ведь пепел Клааса продолжал стучать в сердце. Но надо было что-то решать, и немедленно!

— Сожалею, что загрузила вас своими проблемами! — сказала она твердо. — Вы сделали все, что могли! Я очень благодарна и…

Юлия поглядела на нее с отвращением.

— Сядь! — жестко сказала она. — Поздно педали назад крутить. Я чуть машину не потеряла! Неужели ты считаешь, что я спущу это с рук? Давайте не будем размазывать слюни по щекам и закончим дело.

— У меня еще не все! — нахмурилась Саша. — Вчера я пыталась до вас дозвониться, но безуспешно…

— Я тоже пытался! — быстро сказал Никита. — Но телефон был отключен.

— Я зарядку забыла на работе, — смутилась Саша. — А возвращаться не хотелось.

— Кстати, ссылка твоя открылась, но видео, похоже, заблокировано.

— Про видео я тоже знаю. Вечером хотела посмотреть еще раз, но не получилось! — вздохнула Саша. — Жаль, что я не додумалась его скачать. Но есть одно обстоятельство. Вчера возле дома ко мне подошла Недвольская. Она интересовалась документом, который якобы имелся в дедушкином архиве.

— Недвольская?

Никита и Юля переглянулись.

— Да, Недвольская! Очень любезная дама! Сильно огорчилась, когда узнала, что архив исчез, и мигом распрощалась. Меня насторожило, почему она обратилась ко мне? Вышла в Интернет и обнаружила кучу ссылок на этот документ. А она, выходит, не знала, что его проще простого найти в сети? Тогда я набрала по поиску ее данные и никакой информации о ней не обнаружила. Вам не кажется странным, что о научном работнике нет ни одного упоминания в Интернете?

— Кажется! — кивнула Юля.

На ее лице ясно читалось любопытство, впрочем, Никита тоже не сводил с Саши глаз.

И она, воодушевленная их интересом, рассказала о своих изысканиях, краем глаза отметив, что Юля тут же включила компьютер и вошла в Интернет.

— Так, — сказала она с удовлетворением и потерла ладони. — Есть и профессор Арсенич, и этот придурок Треуш… Но пока не вижу никакой связи с нашими скорбными делами!

— Видео! — тихо сказала Саша. — Которое не открылось. На нем была Недвольская. Я сначала подумала, что ошиблась! Нет, она, однозначно! Только волосы у нее были длиннее, стрижка типа каре, а на шее татуировка — трезубец. Треуш давал какое-то интервью, а она держала перед ним микрофон. Когда она стояла в профиль, я еще сомневалась, но она развернулась, лицо почти на весь экран, и я заметила щель между зубами. Тогда я поняла, что это она! И футболка у нее тоже черная была с огромным желтым трезубцем.

— Ну, Сашка! — протянул Никита. — Молодец, однако! Но меня это не слишком радует! В смысле, появление Недвольской не радует, — торопливо исправился он. — Дело и вовсе заходит в тупик!

Юля обвела их тяжелым взглядом исподлобья, оттолкнула от себя компьютерную мышку.

— Кое-что, кажется, вырисовывается, но пока у нас в руках только начало и конец этой цепочки. Православная икона из Галиции — раз! Мы знаем, что она пропала после того, как храм сожгли бандеровцы. Второе, в деле возникли профессор Арсенич, полубезумный Треуш — по сути, националисты-радикалы или бандеровцы, так? Вспомним, как Сашина бабушка профессора назвала? Бандеровец! И тут еще Недвольская, которая, получается, каким-то боком с ними знакома. Самое главное, Недвольская — явно не настоящая ее фамилия. Спрашивается, что ей понадобилось в нашей глуши? Стопроцентно, кандидатская всего лишь прикрытие! Заметили, машину обстреляли на следующий день после того, как я побывала в музее и мы побеседовали с Воронцовой. Недвольская слышала наш разговор! Тогда интерес конторы закономерен! Экстремизм, шпионы, радикалы…

Юля запустила пальцы в свои роскошные волосы.

— И почему мы сразу не связали эти события? В тот день ты навестил Пайсова, Саша — тетку, я направилась в музей. Но обстреляли мою машину. Понимаешь? Не твою. Не Сашину квартиру. Обстреляли меня, ну и вас за компанию.

— Слушайте, а ведь это мысль! — воскликнул Никита. — Помнишь, что сказал Кощей? Он видел какую-то бабу сначала возле дома профессора в день его убийства, а затем на мосту, и с ней были два мужика, которые избили его.

Юля и он уставились друг на друга. И Саша готова была поклясться, что пространство между ними сжалось в тугой комок и полыхнуло искрами, и удар был настолько сильным, что рикошетом пришелся по ней.

— Она работала вместе с бабушкой, видела икону, но почему-то не призналась в этом, — сказала Саша. — Почему? И в списке работавших в фондах музея она чаще других встречается. Значит, тесно общалась и с работниками фонда, и с бабушкой. И о циркуляре Берии наверняка от нее узнала…

— Циркуляре? Кого? — опешила Юля.

— Это документ, о котором она спрашивала.

Юля и Никита переглянулись. И Никита мягко сказал:

— Саша, как мне кажется, она назвала первое, что пришло в голову. Ей хотелось заполучить нечто иное.

— Она спрашивала только про архив, — пожала плечами Саша. — Может быть, она предполагала, что какую-то важную информацию по иконе бабушка хранила дома? Но это так, из области фантастики, наверно?

— Как сказать, — задумчиво протянул Никита. — Фантастикой тут, похоже, не пахнет!

— А я ведь чувствовала, что дело как-то связано с иконой! — с торжеством произнесла Юля. — А вы мне не верили! Но здесь много неясных моментов! Шмулевич продал икону задолго до покушения на Сашиного деда. Покупатель неизвестен! Недвольская появилась раньше! То есть, когда икона находилась на экспертизе, она уже работала в музее. Что ей мешало прибрать ее к рукам? Затем, после смерти Шмулевича, она и ее компания более полугода не предпринимали никаких действий. И вдруг — апофеоз! Три смерти почти подряд! Причем одна — очевидное убийство! С чего вдруг? Еще одно обстоятельство! Звонок Сашиной бабушки профессору Арсеничу. Что она хотела узнать? Чего добивалась? Что это за «лик сатаны»? Связано ли это с иконой?

Юля беспомощно развела руками.

— Голова отказывается соображать! Я пока бессильна свести все воедино. Чувствую, что где-то рядом! А вот за хвост ухватить не могу! Явно чего-то не учли или упустили!

— А давайте узнаем, с чего вдруг мадам Недвольской понадобилось писать кандидатскую! — хищный огонек вспыхнул в глазах Никиты. — Но для начала выясним, откуда она возникла в наших краях. Позвоню-ка я знакомым девчонкам в полицию.

— Давай, звони, Казанова несчастный! — усмехнулась Юля.

Никита скорчил обиженную гримасу.

— Наговариваете на меня, Юлия Владимировна, грех это!

Говорить в кабинете он, однако, не захотел, вышел в коридор, откуда почти сразу донесся его заливистый смех и вкрадчивый шепот опытного обольстителя. Саше это крайне не понравилось, но Юля тоже прислушивалась с недовольным видом. Тонкие пальцы ее подрагивали. И Саша вдруг подумала, что, несмотря ни на что, они — птицы одного гнезда, а вот ей придется пролететь мимо.

Никита вернулся, уселся на прежнее место и обвел их довольным взглядом.

— Вы не поверите, но у мадам Недвольской всего лишь разрешение на временное пребывание. Угадайте, откуда она приехала?

— С Украины? — в один голос воскликнули Юля и Саша.

— И как вы догадались? — усмехнулся Никита. — А получила она его в начале октября, в то время твоя бабушка как раз занималась экспертизой иконы. Заметьте, не раньше, а именно в тот самый момент. Получается, на Украине каким-то образом узнали об иконе, возможно, та имеет некое сакральное значение для них, вот и отправили Недвольскую с тайным заданием. Но икону она не смогла заполучить. И то, что до сих пор здесь вьется, говорит об одном. Икону они до сих пор не нашли!

— Тогда параллельно возникают другие вопросы. При чем тут старики? — Глаза Юли загорелись неподдельным азартом. — Отчего так возбудился Пайсов? Что искал слесарь Шитов в квартире профессора? Я теперь почти не сомневаюсь, что гибель Коробкова и Сашиных деда и бабушки как-то взаимосвязаны! Может, кто-то из них был тем таинственным покупателем иконы, о котором никто не знает?

— А если это Пайсов? Поэтому он занервничал и спрятался в Доме престарелых! — сказала Саша.

— Вряд ли Пайсов! Хотя деньжата у него есть, и немалые, но на кой ляд ему икона, прости мою душу, господи? — покачал головой Никита. — Допускаю, что слесарь действовал по его наводке, когда обыскивал квартиру профессора. Но что реально им понадобилось? С другой стороны, почему убили Коробкова? Или убийцы знают, что икона оказалась в руках кого-то из стариков, и действуют методом исключения их из жизни? Но это чушь, поверьте!

— Пятьдесят тысяч долларов, — задумчиво произнесла Саша. — Что-то мне не слишком верится, чтобы старики потратили на икону такие деньги на склоне лет!

— Саша, вспомни, Недвольская ничего больше не спрашивала? — Юля пристально посмотрела на нее. — Ну, после того, как ты сказала, что архив исчез?

— Спрашивала! — кивнула Саша. — Вернее, я сказала, чтобы отвязаться, что дед часто работал на даче и там могли остаться кое-какие документы. Она поинтересовалась, когда я туда соберусь, дескать, могла бы съездить со мной. Но я ответила, что в ближайшее время не планирую, но позвоню, когда получится. Только телефон она не оставила и быстро ушла!

— Вот! — с торжеством сказал Никита. — Ты, сама не думая, дала им наводку на дачу.

Саша пожала плечами.

— На даче искать бесполезно! И попасть туда вряд ли получится. В прошлом году неподалеку стали строить коттеджный поселок. А русло речки, что в озеро впадает, решили спрямить, но что-то напортачили, насыпь весной прорвало, и дорогу затопило. Думаю, там сейчас грязь непролазная, даже если вода ушла.

— Когда ты в последний раз была на даче? — спросил Никита.

— В прошлом году, осенью. Яблоки собирала. Дед категорически не хотел ее продавать. Он там все лето жил и что-то писал. Бывало, и зимой наведывался. Отец его туда отвозил. Мы все время боялись, вдруг сердце прихватит, а мы не успеем приехать. В последний раз он на даче, наверно, перед Новым годом побывал или сразу после него. Точно не помню!

— А дом большой?

— Двухэтажный, с мансардой. Старый, правда. Лет двадцать без капитального ремонта, но крепкий еще.

— Нужно туда наведаться и на месте осмотреться, что к чему! — предложил Никита.

— Если ты не слышал, там дороги нет! — Юля одарила его сердитым взглядом. — Я без машины, а на твоей таратайке по бездорожью ехать бесполезно, в первой луже застрянем!

— А ты у отца «Ниву» возьми!

Юля подскочила на кресле и возмущенно замахала руками.

— Шмелев, иди в пень! Почему, как жертвовать машинами, так всегда я? И где гарантия, что там «Нива» пройдет? Правда, Саша?

Если Юля на что-то и надеялась, то после Сашиных слов ее доводы рассыпались в прах.

— На внедорожниках там свободно ездят, — сказала Саша.

Никита же просто до неприличия обрадовался.

— Вот видишь! Сам бог велел! Давай звони отцу!

— Чтоб ты лопнул! — в сердцах сказала Юля и потянулась к телефону. — Учтите, если мы и отцову тачку угробим, я заставлю вас взять кредит и купить ему новую.

Машину Юля, конечно же, достала без труда, благо, что отцовская «Нива» стояла без дела, пока тот отдыхал после ночной смены на железной дороге. У нее были ключи от машины, потому что частенько приходилось забирать отца из гостей, когда он «принимал на грудь» и дисциплинированно вызывал дочь, чтобы та отвезла его домой. Пьяным за руль он не садился с того злосчастного дня, когда в хлам разбил свою первую машину, сломал два ребра и чудом не ослеп от осколка стекла, который повредил ему артерию над глазом. В этот раз Юля даже не поставила отца в известность, просто оставила записку в гараже и вывела машину со двора дома.

Саша сидела рядом и показывала дорогу, Никита ерзал на заднем сиденье и помалкивал, чтобы не сердить Юлю, пребывавшую в скверном расположении духа. Дорога до дачи была плохая, но вопреки мрачным прогнозам доехать удалось без труда, хотя и ближе к полудню.

Места здесь были чудесные. Дачный поселок еще не успели прибрать к рукам местные нувориши, поэтому помпезных особняков было немного, и все они кончились еще на въезде. Участок, на котором стоял дом Ковалевских, плавно переходил в лес. Крыши соседних домов едва виднелись из-за деревьев. Озеро находилось метрах в ста от калитки. Легкая рябь дробила отражения облаков и лучи солнца. Зайчики скакали по поверхности воды, в камышах гомонили утки. Длинные деревянные мостки с перильцами, круглые листья кувшинок в темных заводях, плакучие ивы на берегу и узкая тропка между ними — все это напоминало картину то ли Васнецова, то ли Шишкина. Никита в живописи разбирался слабо, но отметил схожие ощущения, которые испытал, когда посетил выставку художников-передвижников, недавно побывавшую в их городе.

Юля вышла из машины, хлопнула дверью, с наслаждением потянулась и с искренним восторгом произнесла:

— Красотища какая! Да, раньше заслуженных людей любили и на подарки им не скупились! — И покосилась на Сашу. — А ты все жалуешься, что плохо жили!

Саша решила не замечать ехидства в ее голосе и вполне мирно ответила:

— Наверно, не скупились! Погодите, я ворота открою.

Загонять машину во двор Юля не стала, отдала ключи Никите и прошла в калитку. Саша последовала за ней. Они шли по дорожке, выложенной кирпичом, и озирались по сторонам. На яблонях уже виднелась завязь, среди заросших травой клумб полыхали пионы, а вот груша возле крыльца засохла, видно, убил мороз. Беседка, обвитая диким виноградом, покосилась, крылечко прогнило. Вокруг царили уныние и запустение, а ближние подступы к дому затянула крапива. Она единственная чувствовала себя здесь вольготно, ведь не стало бабушки, которая безжалостно с ней боролась. Саше хотелось плакать. Дача без хозяев умирала, и не в ее силах было что-либо изменить. Никита поставил машину во дворе и догнал их возле дома — потемневшего, с мутными стеклами окон, с облезшими ставнями и наличниками, но все еще крепкого и солидного.

— Нет, даже удивительно, что поселок остался таким первозданным! — задумчиво сказала Юля. — Как тут еще особняки не отгрохали до небес?

— Особняки дальше, за озером, — сказала Саша. — Там и дорога получше. А тут старица рядом, старый мост через нее давно развалился, и получается — слева богачи, справа — пролетарии. К тому же там повыше, а наши участки в половодье иногда затопляет.

Никита рассмеялся и, приобняв Сашу за плечи, фыркнул.

— Ну, с пролетариями ты переборщила! У меня родители из пролетариев, всю жизнь на заводе проработали. Никто даже не подумал им дачу подарить. А ведь отец — орденоносец, и мама…

Он вдруг замолчал и уставился себе под ноги. Саша почувствовала, как напряглась его рука, и испуганно спросила:

— Что случилось?

— Смотрите, следы! — коротко сказал Никита.

Сквозь крапиву вела тропка, явно свежая, потому что была хорошо заметна на фоне сочных стеблей и листьев. Трава не успела завянуть, а тропка то раздваивалась, то соединялась. Но и без того было ясно, что прошли двое, слишком разные следы проступали на жирной, еще влажной почве. И прошли они не к крыльцу, потому что входные двери были закрыты на большой навесной замок, а завернули за угол.

Осторожно ступая, Никита, Юля и Саша обогнули дом и сразу увидели, что одна из рам вынута и приставлена к стене. Неизвестные взломщики, судя по следам, какое-то время топтались под окнами, видно, прикидывали, как попасть в дом. Что ж, место они выбрали удачное. Глухой забор, густые кусты. С соседнего участка вряд ли кто заметит…

Юля сунула руку в сумочку.

— Полицию надо вызвать. Я Миронову позвоню, — прошептала она.

— И что скажешь? — так же тихо осведомился Никита.

Она раздраженно ответила:

— Да какая разница? На пикник приехали, а тут гости…

— Может, там уже нет никого! Миронов счастлив будет, если мы его впустую выдернем! Саша, дай ключ!

Саша сунула ему ключи. Никита пригнулся и метнулся за угол. Юля, опомнившись, зашипела ему в спину:

— Стой, ты куда? Стой!

Не сговариваясь, девушки бросились следом. Никита уже поднялся на крыльцо и ковырял ключом в замочной скважине. Заслышав шум, повернул к ним рассерженное лицо и проворчал:

— Тихо, кому сказал! Ломитесь, как оглашенные!

— У меня пушка есть, — сказала Юля и выудила из сумочки травматический пистолет. — В случае чего пальну между глаз.

— Молодцы какие! — раздраженно сказал Никита. — А теперь тем же темпом в машину, и сидеть тихо, как мыши! Юлька, отдай ствол!

— Нет! У меня — лицензия, у тебя ее нет! В случае чего и мне, и тебе прилетит! Кроме того, нас наверняка уже заметили, — возразила Юля. — Машину услышали или видели, как мы тут короткими перебежками… Может, все-таки позвонить Миронову?

— Звони! — коротко сказал Никита и коснулся пальцами поврежденного косяка.

— Они пытались пройти в дверь, не получилось. Но замок покорежили основательно, ключ даже не поворачивается.

— Под крыльцом инструменты всякие лежат, — тихо сказала Саша.

Никита мигом сбежал с крыльца и тут же вернулся с небольшим ломиком. Из дома по-прежнему не доносилось ни звука, и Саша с облегчением подумала, что если грабители и приходили, то давно ушли. Почему-то ей было совсем не страшно, может, оттого, что рядом находились Никита и Юля с каким-никаким, но оружием?

Никита тем временем вырвал ломиком пробой, потянул за ручку, и дверь, протяжно скрипнув, отворилась.

— На стрёме постойте! — шепотом приказал он, что выглядело совсем уж нелепо с учетом того, что приехали они не таясь, да и шуму наделали изрядно.

— Еще чего! — возмутилась Юля. — Мы — с тобой!

Никита ничего не ответил, видно, понял, что спорить бесполезно, и они, осторожно ступая друг за другом, перешагнули порог веранды. И в ту же секунду кто-то метнулся навстречу, оттолкнул Никиту, разбросал в стороны девушек и выскочил наружу. Юля ударилась спиной о старый буфет, уронила пистолет и выругалась. На Сашу свалилось висевшее на стене оцинкованное корыто и, ударившись о пол, зазвенело, как колокол. Никита с ломом наперевес бросился вдогонку за убегавшим. Прогрохотали ступени крыльца, затрещали кусты… Неизвестный, очевидно, ушел через соседний участок. Судя по тому, что, ухнув, повалился забор, Никита не отставал…

Юля подняла пистолет, сняла его с предохранителя и кивнула Саше на входную дверь в дом:

— Пошли!

Саша хотела сказать, что идея плохая и лучше бы вернуться на улицу и там дождаться полицию, но отчаянную Быстрову, похоже, не так-то просто было испугать. Она уверенно сжимала пистолет, и хотя слегка побледнела, но глаза ее смотрели воинственно. Саше стало стыдно за свои страхи. Чем она хуже Быстровой? Поэтому она прихватила стоявший на буфете старый, еще угольный утюг и заметно приободрилась.

Их путь был коротким. В кухне, рядом с откинутой крышкой подпола, сидела сгорбленная фигура в черном плаще с надвинутым на глаза капюшоном, черпала ведром на веревке черную вонючую воду и выливала тут же на пол. Вода, не задерживаясь, стекала обратно, оставляя на мокрых домотканых половиках зеленоватую слизь, песок, жирные ошметки грязи и мокрые листы бумаги с расплывшимися чернильными буквами.

Юля и Саша застыли на пороге, не решаясь пройти дальше. А человек, судя по всему мужчина, словно ничего не видел и не слышал вокруг и продолжал раз за разом забрасывать ведро в смердевший гнилью зев подполья. Ведро, звякнув, глухо ударялось о воду, веревка натягивалась, и незнакомец, перебирая ее, снова и снова с фанатичным усердием вытягивал его наружу. Юля скорчила брезгливую гримасу и, стараясь не наступать в грязные лужи, подошла к незнакомцу. Наставив на него пистолет, она вкрадчиво произнесла:

— Так-с, кто у нас здесь?

Мужчина поднял голову, откинул с головы капюшон и повернул к ним давно знакомое Саше лицо, испещренное глубокими морщинами. Его губы тряслись, а из глаз, в которых не было скорби, а лишь ярость и разочарование, вдруг хлынули слезы. Срывающимся голосом старик простонал:

— Все пропало! Все!

Никита, злой, в разодранных на коленях джинсах, явился минут через пять и присвистнул, оценив разгром на кухне. А затем с интересом посмотрел на старика, который продолжал сидеть на полу в грязной луже и с тупым упорством не сводил взгляда от черного лаза в подполье. Юля и Саша устроились рядом на табуретках. Саша, придерживая на коленях нелепый ржавый утюг, с мрачным видом подсчитывала в уме причиненный ущерб — выбитое окно, затоптанные шторы на полу, загубленные половики, а Юля направила в голову старика пистолет, и ее взгляд не сулил гостю ничего хорошего. И старик это, похоже, понимал, потому что старался не смотреть в сторону девушек и лишь иногда, морщась от боли, потирал правую ногу.

— Ну, что там? — спросила Юля.

— Сбежал, зараза! — с досадой сказал Никита. — Здоровый мужик, явно не пенсионер! Ломанулся в кусты и ушел через соседний участок!

— Кто это был?

— Полагаю, тот самый доблестный слесарь Шитов, любитель пошарить по чужим квартирам! А здесь что за явление? Не узнаю брата Колю!

Никита ухмыльнулся, а старик ответил ему страдальческим вздохом и что-то пробурчал под нос.

— Это Эдуард Маркович Ордынцев, — тихо сказала Саша. — Дедушкин приятель и бывший адвокат!

Ей было горько и стыдно за старика, который когда-то часто бывал у деда в гостях, мастерил ей свистульки из сорного американского клена, а теперь вот забрался, как ворог, в чужой дом в поисках неведомо чего.

— Ишь ты! — удивился Никита и вкрадчиво поинтересовался: — И чего вам здесь надобно, Эдуард Маркович? Хотя что особо гадать? Наверняка не золотишко искали? А что ж тогда, если не секрет?

— Не твоего ума дела, сопляк! — огрызнулся старик, но вяло, через силу и снова потер ногу.

— Никита, не трогай его! — сказала Юля. — С минуты на минуту приедет полиция, они во всем разберутся! Тут ведь на несколько статей тянет! Проникновение в дом со взломом, а Сашка засвидетельствует, что Шитов скрылся с фамильными жемчугами. И сядет наш дорогой Эдуард Маркович на пяток лет, что в его возрасте чревато очень тяжелыми последствиями!

Ордынцев хрипло рассмеялся:

— Не на того напала, голуба моя! Пятьдесят лет адвокатского стажа — это вам не комар чихнул! Давай зови своих ментов! Не из таких передряг сухим выходил! И теперь еще пободаюсь!

Он хохотнул, презрительно сплюнул на пол и снова уставился на черную лужу под ногами. Если у кого и получалось изображать полную невозмутимость, то только у него. Юля раздраженно фыркнула, а Саша с тоской подумала, что старый ловкач опять обведет всех вокруг пальца и даже полицию оставит с носом. А тайна так и останется тайной.

Никита, видимо, подумал о чем-то подобном, потому что взял табурет, придвинул его ближе к старику и вкрадчиво произнес:

— Позвольте, Эдуард Маркович, пока нет полиции, я вам чудненькую историю расскажу.

— Рассказывай, коли охота! — усмехнулся старик и посмотрел на Сашу. — Ты бы, Александра, врача вызвала, что ли? Ногу вон подвернул! Болит, спасу нет!

— Вызовем, не сомневайтесь, — пообещал Никита. — И даже отпустим вас до приезда полиции, если договоримся! А пока послушайте! Дело, как я понял, своими корнями уходит в старину, не столь далекую, но все-таки… Жили-были несколько молодых людей, с вполне пролетарскими корнями. Правда, советскую власть они не особо любили хотя бы за то, что она уравняла всех граждан в правах, и очень ей не нравилось, когда кто-то пытался въехать в рай на чужом горбу. А жить красиво хотелось, да, Эдуард Маркович? Особенно тем, кто считал себя умнее всех и талантливее! И как-то молодые люди попали в поле зрения майора КГБ Литвяка, который волею случая тоже любил пожить на широкую ногу. И майор, который по долгу службы должен был охранять народ от поползновений капиталистов, сколотил нечто вроде банды. Нет, до примитивного грабежа вы не опускались. Там шла более тонкая игра, этакий шантаж на почве политических убеждений. Молодые люди втиралась в доверие к инакомыслящим, выведывали, чем можно поживиться обычно у их родителей — людей по тем меркам состоятельных, и доносили об этом Литвяку. А тот либо возбуждал дело, если клиент оказывался строптивым, либо отпускал восвояси, получив определенную мзду. Чаще всего старинными вещами: картинами, иконами, драгоценностями…

Ордынцев покачал головой и усмехнулся синими губами:

— Складно поешь! Давай бреши дальше, а я послушаю!

— По большому счету нам до ваших афер нет никакого дела, — отмахнулся Никита. — Об этом никто и не узнал бы, но в последнее время что-то пошло не так. Эдуард Маркович, кто входил в шайку, кроме вас? Федор Ковалевский, Александр Соколов, Виталий Пайсов, Николай Коробков… Еще кто-то? Но неважно! Главное, что внезапно ваши подельники стали умирать не своей смертью: вначале Ковалевский, затем Коробков. Пайсов успел спрятаться в доме престарелых… Кто следующий на очереди? Спившийся Соколов? Вы? Насколько мне известно, из дому вы не выходили лет этак пять и вдруг сподобились приехать на дачу! Тайно проникли в дом! В вашем возрасте это сродни подвигу! Что вас заставило сюда притащиться? Скажите, чего вы испугались? Кстати, откуда взялся Шитов? Кто он такой на самом деле?

Ордынцев обвел всех троих цепким, совсем не старческим взглядом, помолчал, затем с трудом поднялся, придвинул табурет и сел на него, вытянув больную ногу.

— Борька — мой пасынок! Когда-то служил в Чечне, — сказал он и перевел дыхание. — Нам уже не под силу, а он за деньги все что угодно сделает. Не, он хороший парень, жизнь только не задалась. Сын у него больной, деньги нужны на лечение, ну вот и выполнял иногда наши поручения. А что касается Коробкова, он не из наших был. Его Литвяк при себе держал, могу только догадываться почему.

— И почему? — в один голос спросили Юля и Никита.

А Саша промолчала. Она уже знала, что откровения старика ничего хорошего не сулят.

— Так он же бывший бандеровец! — сказал Ордынцев спокойно, словно о чем-то само собою разумеющемся. — Да вы и без меня, наверно, знаете, что это за твари. В телевизоре только об Украине и твердят. Одним словом, был Колька карателем — подлым и безжалостным. Скорее всего Коробков его ненастоящая фамилия. Может, сам Литвяк ему паспорт и даже воинские документы и выправил. Я всегда поражался такому кощунству. Убивал наших солдат в спину, а теперь ветеранскую пенсию получает, награды чужие на грудь цепляет, за Сталина в грудь себя кулаком бьет. Поэтому, когда он сгорел, я только перекрестился. Сколько он душ невинных загубил, живьем в домах пожег, вот и покарал его господь лютой смертью!

— А вы откуда про Коробкова знаете? Неужто сам рассказал? — спросил Никита.

Судя по его лицу, он был неподдельно озадачен.

— Кроме Литвяка, в курсе похождений Коробкова был только твой дед, Александра. — Ордынцев смерил ее взглядом исподлобья. — Хорошая ты девка выросла и потому крепись! Сами напросились, а мне теперь таиться не с руки.

— Рассказывайте! — тихо сказала Саша. — Вытерплю как-нибудь. Не привыкать!

— Ну, смотри! — пожал плечами Ордынцев и перевел взгляд на Никиту. — После гибели майора Федор перехватил Колькин поводок. У него вроде фотографии имелись, где Коробков, или как его там, на фоне трупов вместе с фашистами снялся. Но это мне Шурка Соколов рассказывал. Он их разговор случайно подслушал. Коробков якобы большие деньги предлагал за снимки и досье, что Федору в наследство от Литвяка достались.

— Так у профессора, оказывается, имелся компромат на Коробкова? — Никита даже вскочил на ноги от возбуждения и подступил к Ордынцеву. — И ведь не только на него, но и на вас, наверно? И на ваших подельников?

— Имелся, чего скрывать, — вяло махнул рукой Ордынцев. — Думаете, отчего мы на дачу полезли? Квартиру его Борис всю обшарил, архив вынес и старые фотографии, но там ничегошеньки! А здесь тоже тайник был, — кивнул он на подполье. — Но сами видите! Все пропало! Нет улик, значит, никто ничего не докажет! Честно сказать, не хотелось, чтобы дети и внуки узнали, чем их отец и дед в молодости промышлял!

— Но вы ж не только документы искали? — подала голос Юля. — С самого начала было понятно, что бумаги испорчены, а вы ведь черпали и черпали воду. Что еще было в тайнике?

— Да вот думал, что у Федора кое-что из прежних запасов здесь припрятано. Майор после себя немало оставил. Золотишко, деньги, драгоценности. Чекисты при обыске лишь самую малость нашли. Самое ценное в тайнике хранилось, а про него только Федька и знал. А ведь нам ни словечка не сказал! Уж как мы его ни выслеживали, а все без толку! Я, честно говоря, рад был, что Литвяк застрелился. Думал, все на этом кончилось. Но зря ликовал. Через несколько месяцев собрал нас Феденька Ковалевский и сказал: «Все, ребята, продолжаем работать по-прежнему!» Ох, как нам не хотелось, да мы ведь были на крючке у него. Так что не отвертишься!

Саша наклонилась, подняла с пола один лист бумаги, другой… Расплывшиеся чернильные строчки почти не читались, и все-таки ей хватило одного взгляда, чтобы понять: это почерк деда. Если до того момента у нее и оставались какие-то иллюзии, то теперь они испарились окончательно, и она, не в силах сдержаться, скомкала бумаги и бросила на пол.

Видно, на ее лице отразилось отчаяние, потому что Ордынцев глянул на нее и мерзко хихикнул:

— Да, Сашенька! Конченым подонком твой дед был, земля ему колом!

— Чем же он вас держал? — нетерпеливо прервал его Никита.

Старик пожал плечами.

— Кого чем! Пайсова — спекуляциями с валютой. Коробкова, как я уже сказал, бандеровским прошлым и махинациями с драгметаллами. Все под вышкой ходили, оттого и боялись! А куда деваться? Сашка Соколов типа курьера при Федоре был, за ним грехов меньше всего. Так, пойди, подай, принеси! А Федора мы ненавидели всеми фибрами души! Даже грохнуть хотели, а потом… Не знаю, втянулись, что ли? Денежки не пахнут, риска никакого. Федька был нашим мозговым центром, все продумывал наперед!

— А вас он на чем подловил? — осведомилась Юля.

Ордынцев покосился на нее, но отвечать не стал. Помолчав, он вновь посмотрел на Никиту и нехотя произнес:

— Учти, ментам я ни слова не скажу! Что было, то быльем поросло!

И с интересом уставился на Юлю.

— А Ладка, бывшая Федькина жена, случайно не твоя бабка?

— Да, — насторожилась Юля. — Лада Юрьевна — моя бабушка!

— Я так и подумал! Вы же — как под копирку! — усмехнулся Ордынцев и с довольным видом потер ладони. — Красавица редкая была, но и вертихвостка, не приведи господь. Федька ее, будто куклу, наряжал, а она крутила им как хотела. А Литвяк и вовсе перед ней на коленях ползал. Из-за бабки твоей, по сути, и погорел!

— Из-за нее? — взвилась Юля. — Я точно знаю, Литвяка жена сдала, когда ее арестовали.

Ордынцев прищурился и с ехидством произнес:

— Конечно, жена — дура набитая! А ведь про брошку она от Ладки узнала. Твоя бабуля, деточка, с дочкой Серовой дружила, вот и увидала тот бриллиант. И всем, кому могла, растрепала! Только сухонькой вышла из воды…

— Замолчите! — выкрикнула Юля. — Бабушка здесь ни при чем! Оставьте при себе эти байки!

Ее лицо побледнело, а Саша мстительно произнесла:

— Пусть рассказывает! Не мне одной гадости про дедушку слушать! — и усмехнулась. — А ведь говорила, что не видела брошку!

Юля вспыхнула, смерила ее ненавидящим взглядом, но ничего не сказала и отвернулась.

— Ладка, конечно, вскорости твоего деда бросила, — вздохнул Ордынцев. — Видно, почуяла, что дело керосином пахнет. Мигом выскочила за лейтенантика из воинской части и вообще уехала из города.

— И долго эта эпопея продолжалась? — спросил Никита. — В смысле, ваши темные делишки?

— Долго! — вздохнул Ордынцев. — Только лет десять назад Федор нашу лавочку прикрыл. Постарели мы!

Ордынцев замолчал и потер ногу.

— А недавно вас стали убивать? — помрачнел Никита, и на скулах у него выступили желваки.

— Да! Я ведь сразу смекнул, что Федька сам бы не прыгнул, даже после того, как Ирина под машину попала. Не тот он человек был. А уж когда Коробков в доме сгорел, я так и подумал: кто-то за нас взялся. Соколов прилетел, говорит, внучка Ковалевского носом землю роет, не дай бог, наши дела раскопает. А я подумал: чего ж только сейчас на нас охотиться стали? Пайсов сходку собрал. Борька хату обыскал несколько раз, но, говорю же, ничего не нашли! Хотели сразу на дачу ехать, но тут все затопило! Правда, мы с Борисом решили не ждать, когда дорога высохнет! Да и надеялись, что найдем золотишко или деньги. С Пайсовым и Сашкой, честно, не хотел делиться. Думал Борису помочь, чтоб пацана его вылечить! Но не срослось, как видите!

— А икона? — спросил Никита.

— Какая икона? — не понял Ордынцев.

— Ну, та самая икона, которая была у Литвяка. Якобы чудотворная? Михаила архангела?

Старик недоуменно пожал плечами.

— Понятия не имею. Была вроде такая! Слышал от Федора, что майор очень ею дорожил, но куда делась, не знаю. Наверно, чекисты забрали, когда обыск проводили после смерти Литвяка. И при чем тут икона вообще?

— Кто его знает! — равнодушно сказал Никита и многозначительно посмотрел на Юлю.

Та сидела на табуретке с невозмутимым видом, но взгляд ее был чуть-чуть более гордым и презрительным, чем обычно. Очевидно, нелестные слова Ордынцева о Ладе Юрьевне ее не порадовали. Но намек в глазах Никиты она прочла и живо сориентировалась:

— Эдуард Маркович, вы не пытались выяснить, кто убрал Ковалевского и Коробкова?

Вопрос прозвучал подчеркнуто вежливо, но по сузившимся глазам и побелевшим суставам пальцев, сжимавших пистолет, Никита понял, Быстрова на самом деле в ярости и, будь ее воля, прикончила бы старика, не сходя с места. Он озадаченно хмыкнул. Надо же! Это при том, что Ордынцев ничего особенного не сказал о ее бабке. Ну, вертихвостка, ну, болтушка… Чего только не случается по молодости! Саше вон в стократ тяжелее, а ведь держится! Тут он поймал ее взгляд, устремленный на Ордынцева, и понял. Нет, ничего он не смыслит в женщинах! Похоже, тяжелый утюг, который Саша по-прежнему держала на коленях, тоже был готов прилететь в голову бывшего адвоката.

— Куда там? — Ордынцев, похоже, ничего не заметил. — Не то сейчас здоровье и не те возможности! До недавнего времени жили себе, не тужили! Но после Нового года Федор всех обзвонил и разговаривал как-то странно, мол, неплохо бы снова тряхнуть стариной. Я даже подумал: умом тронулся, что ли? А он: новые времена, новые силы, судьба нас хранила, это знак свыше. Я его послал подальше. И Пайсов! Про Коробкова не скажу! Мы с ним лет двадцать вообще не общались!

— Не могу в это поверить, — покачала головой Саша. — Просто кошмар какой-то!

— Сашенька, прости, но из песни слов не выкинешь! Уродом твой дед был. И смерть принял не по-людски! — сказал Ордынцев.

— А вы чем лучше? — рассердилась Саша. — Про всех гадостей наговорили и довольны!

— Я-то? — старик усмехнулся. — Выходит, ничем, если тебя это утешит!

Юля приподнялась, откинула занавеску и выглянула во двор.

— Там машина подъехала! — сообщила она с хмурым видом. — Наверно, Миронов со своими операми подвалил…

То, что прибыли не Миронов и не его опергруппа, они поняли сразу, едва выскочили на крыльцо. Темная, видавшая виды «Тойота» врезалась в забор и повалила его, а из нее выскочили два молодчика с охотничьими ружьями наперевес.

— О господи!

Это, кажется, завопила Юля, а может, Саша, разбираться в такой суматохе было некогда. Никита еле успел захлопнуть тяжелую дверь и задвинуть засов, когда в нее врезался тяжелый заряд дроби.

— Это они, да? Они? — крикнула Саша и прижала к груди утюг.

Из кухни, хватаясь за косяки, показался Ордынцев. Лицо его исказилось от ужаса. Вся его показная бравада окончательно испарилась.

Тут грянул новый залп. На веранде зазвенели разбитые стекла. Старик схватился за голову и заверещал, как раненый заяц.

— Они! — рявкнул Никита и скомандовал: — Девчонки, наверх! И старика прихватите! — И кивнул на лестницу, которая с веранды вела на второй этаж.

— Куда наверх? — прошипела Юля. — Как мы оттуда выберемся? Давайте с другой стороны через окно вылезем.

— Там нет окна! — воскликнула Саша. — Мы его заделали несколько лет назад!

Она с ужасом подумала, что забота деда о ликвидации сквозняков, гулявших по всему дому, сослужила им плохую службу. Ни он, ни бабушка не дожили до того дня, когда сквозняки и впрямь стали серьезной проблемой, и, похоже, до этого могла не дожить и внучка.

Выхода не было. Только дверь и окна с той стороны, с которой Ордынцев и его пасынок проникли в дом. Но через них нападавшие тоже могли попасть внутрь. Никита, пыхтя и ругаясь, сдвинул с места тяжелый буфет и загородил им дверь в кухню. Это было, конечно, слабым препятствием для преступников, но позволяло протянуть какое-то время до приезда полиции.

Юля, выхватив телефон, что-то зло кричала в трубку, но Саша не поняла, что именно, потому что новый ружейный залп вконец разнес стекла веранды, и дробь врезалась в буфет. Горохом посыпались на пол осколки старинной посуды — непарной, где-то треснутой, — отголосок Сашиного детства, незамутненного бедами и ненавистью.

Все дружно рухнули на пол, прикрыли головы руками. Ордынцев, забившись в угол, тихонько подвывал от ужаса. А незваные гости уже ломились на веранду, матерно ругались и что-то орали, но крепкий засов и дубовая дверь не поддавались. Саша вжалась в пол и подумала, что соседи, небось, затаились на своих участках и вряд ли придут на помощь. В лучшем случае вызовут полицию, в худшем решат, что лучше не лезть в чужие разборки.

— Обложили, сволочи! — сказал Никита, слегка заикаясь. — Слушай меня! Я сейчас выскакиваю, отвлекаю внимание, а вы бегом к машине и сваливаете. Ключи где?

Юля, бледная, с внезапно проступившими на носу веснушками, судорожно стала шарить по карманам, вытащила связку ключей, а Саша испуганно схватила Никиту за руку.

— А ты? Они ж тебя сразу пристрелят!

— Не пристрелят! — произнес он сквозь зубы. — Я — быстрый и грозный, как смерч! — И обратился уже к Юле: — Давай травмат! Значит, так! Как только начну палить, лезьте в окно и…

Но тут раздался новый залп, стекла вылетели с противоположной стороны веранды. Саша оглушительно закричала и зажмурилась, а на нее начал медленно валиться Ордынцев. Старик схватился руками за живот, упал на бок и, скорчившись, затих.

— Боже! — воскликнула Саша. — Эдуард Маркович! Что с вами?

Но через секунду поняла, что случилось. Старый домотканый половик мигом почернел от крови, которая все текла и текла из-под Ордынцева, собираясь на полу в лужу. Саша подползла к деду и попыталась найти артерию на его шее, морщинистой, как у черепахи. Но руки тряслись, артерия не находилась, а пальцы ощущали, как из тела стремительно уходит тепло… Она судорожно всхлипнула, а Юля грубо дернула ее за руку и крикнула:

— Оставь! Не видишь, он умер!

Но Саша вырвалась и потянулась к старику, в котором увидела вдруг собственного деда.

— Его нельзя оставлять! — всхлипывала она. — Он живой еще! Нельзя так, нельзя!

Ее никто не слушал. Ни Юля, которая прижалась к стене у окна, ни замерший у двери Никита, державший пистолет дулом вверх. Лицо его казалось белым в сумраке веранды. Вероятно, он тоже боялся, но тем не менее отодвинул засов что было сил, пнул дверную створку и заорал:

— Давай, родные!

Он вылетел на крыльцо и выстрелил почти в упор в мордатого парня лет тридцати, который прыгнул на него сбоку. Резиновая пуля смачно чмокнула в грудь налетчика, и тот, вскрикнув, навзничь повалился с крыльца, успев схватиться за столбик навеса, под которым хранились дрова. Но столбик не выдержал, с грохотом обрушился навес, следом посыпалась поленница. Гора досок и поленьев мигом погребла незадачливого бандита.

— Василь, сюда! — завопил он истошно.

Никита на миг притормозил, но в этот момент из-за дома выскочил второй, тоже мордастый и крепкий, и поднял ружье. Шмелев ласточкой метнулся за огромную дождевую бочку, и тут же раздался выстрел. Град картечи пробил железные стенки, и наружу ударили фонтанчики вонючей воды.

Ругаясь, бандит присел, переломил ружье и попытался вставить новые патроны. Увидев, что путь свободен, Юля толкнула раму окна, в которой почти не осталось стекол, и скомандовала:

— Саша, пошли!

Но та отшатнулась в сторону и всхлипнула:

— Нет! Боюсь! Нас убьют!

Юля уже перенесла ногу через подоконник и с яростью прошипела:

— Ну и черт с тобой, оставайся!

Никита в этот момент высунулся из-за бочки и выстрелил одновременно со вторым бандитом, который, видно, чтобы сразить наверняка, ударил из обоих стволов. Как ни странно, но промахнулись оба. Пуля Никиты взбила фонтанчик земли рядом с бандитом, а дробь разнесла ступени крыльца. Острая щепа вонзилась в щеку. Никита выдернул ее и, не замечая, что лицо заливает кровь, бросил быстрый взгляд в сторону «Нивы». Выбрались девчонки или нет?

А Саша в это время прижалась к стене, не понимая, что делать? Как поступить? Пол устилали осколки, в углу лежал окровавленный труп, а она продолжала сжимать ручку утюга — незамысловатая, но какая-никакая защита. На улице снова хлопнул выстрел. За ним — еще один, более громкий. А следом раздался отборный мат, но ругался явно не Никита.

Саша оглянулась на Ордынцева. Бурая лужа под ним отливала глянцем. За окном все стихло. Не слышен был и шум мотора. Значит, Юля не добежала до «Нивы». И вполне возможно, лежит сейчас где-то в траве, раненая или убитая, впрочем, как и Никита, наверно! Сашу затрясло от ужаса, но потихонечку, по стенке она подкралась к окну и уже готова была вылезти наружу, как вдруг дверь распахнулась, и на веранду ввалился парень в черной майке, со сплошной татуировкой на руках. И тотчас направил на Сашу ружье.

— О, красотка! — Он расплылся в скабрезной ухмылке. — Где икона, шалава? — и передернул затвор.

Саша онемела от страха. Сама смерть смотрела на нее двумя стволами ружья. И тогда, недолго думая, она швырнула в бандита утюг. Успела заметить, что тот влетел ему точно под ключицу. Бандит странно всхлипнул, согнулся пополам, невольно нажал на спусковой крючок, и весь заряд пришелся ему в ступню. Грохнуло так, что заложило уши. Саша отшатнулась в угол. А бандит заорал дурным голосом. Такого вопля боли и ярости она не слышала никогда в жизни.

Бандит уронил ружье, повалился на пол рядом с Ордынцевым и заелозил спиной в багровой луже, пытаясь дотянуться до ступни в черном берце, который превратился в окровавленные лохмотья. Мало что соображая, Саша бросилась к выходу. Но навстречу ей ринулся кто-то в камуфляже, бесцеремонно оттолкнул в сторону и склонился над раненым. Мигом перевернул его на живот, заломил руки за спину и, бешено сверкнув глазами, крикнул:

— Веревку давай!

Саша сорвала со стены моток бельевой веревки, человек в камуфляже ловко обмотал ею бандита по рукам и ногам. Затем выпрямился, вытер пот со лба и весело подмигнул Саше:

— Ну что? Маленько жива?

И только теперь она узнала в нем Шитова.

— Вы? — вскрикнула она. — Вернулись?

— А что оставалось делать? Вас бы как гусят прикончили! — И тут заметил Ордынцева, шагнул к нему. — Что с дедом? Убили?

Он встал на колени, приподнял голову старика, движением ладони закрыл ему глаза и с горечью сказал:

— Эх, отец, говорил же тебе: не стоило сюда ехать!

Бандит на полу завозился и замычал. Оказывается, Шитов успел затолкать ему кляп — черную трикотажную шапку со своей головы.

Шитов поднялся и пнул бандита в бок.

— Не шевелись, мразь!

Бандит затих, но его лицо перекосилось от боли.

— Надо его перевязать, — тихо сказала Саша, — а то истечет кровью!

— Не сдохнет! — мрачно ответил Шитов.

В проеме двери возник Никита. Пол-лица у него было залито кровью, но, судя по тому, как легко он передвигался, рана была не смертельной. Надо отдать ему должное, Шмелев в секунду оценил обстановку и затолкал пистолет за ремень брюк.

— Привет! — сказал он и посмотрел на Шитова. — Ловко вы его уделали!

— Да ничего особенного! И не таких гадов в Чечне обезвреживали, но здесь он сам себя подстрелил! Не пойму, как такое случилось?

— Я в него утюг бросила, — тихо сказала Саша и покраснела.

— Пожалуй, я пойду! — посмотрел виновато Шитов. — Не хочется мне с ментами встречаться, вы ж понимаете?

— Давай! — Никита пожал ему руку. — Мы тебя вообще не видели! Но спасибо, выручил!

Шитов вылез через окно, а Никита озабоченно посмотрел на Сашу.

— А Юлька где?

— Она ушла, а я струсила и осталась, — призналась Саша.

— Куда ж она делась? — с тоской произнес Никита и вытащил пистолет из-за ремня.

В его голосе ясно послышался страх.

Они вышли на крыльцо и зажмурились от ярких лучей, бивших прямо в лицо из-под облака над головой.

— Эй, вы! Оружие на землю! — резкий окрик заставил их мгновенно открыть глаза.

Напротив них стоял еще один бандит в таких же черных джинсах и майке, но в шапочке-омонке, натянутой на лицо. Бандит передернул затвор пистолета и приказал:

— Отдайте икону, и отпущу вас живыми!

— Какую икону? — заорал Никита. — Нет никакой иконы! Совсем рехнулись, что ли, идиоты! — И, шагнув вперед, заслонил собой Сашу. — Сейчас тут будут менты! Сваливай, пока не поздно!

И тут позади бандита взвыл мотор.

Он успел оглянуться, но это было последним, что у него получилось. «Нива», до того стоявшая без движения у поваленного забора, вдруг с ревом рванулась вперед. Никита и Саша разглядели сквозь лобовое стекло Юлино лицо — злое, в грязных потеках…

Машина бампером отбросила налетчика в сторону, и он со всей дури влетел головой в поленницу, из-под которой как раз пытался выкарабкаться его незадачливый подручный. Оба завалились в кучу дров и затихли. Никита коршуном спикировал с крыльца, подхватил с земли пистолет и стянул шапку с третьего бандита. То, что открылось их взгляду, несомненно, повергло в шок и Сашу, и самого Никиту.

— Недвольская! — вскрикнула Саша.

А Никита озадаченно почесал в затылке пистолетом:

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

А невдалеке уже заливались сирены. Юля, бледная до синевы, выползла из машины, глянула на оторванный бампер и, привалившись к дверце, расхохоталась, не замечая, что по щекам ручьем текут слезы, оставляя черные полосы туши на лице:

— Кажется, я все рекорды побила! Две машины за неделю!

Саша, прижавшись к Никите, рыдала взахлеб, а он гладил ее по плечу и приговаривал:

— Успокойся! Успокойся, моя хорошая! Все уже позади!

Полицейские автомобили заполонили улицу через пару минут. Миронов, красный от бешенства, велел всем троим затолкать задницы в «Ниву» и не высовываться, пока он не позволит. Сквозь стекла они наблюдали, как полицейские извлекли из кучи поленьев и затем упаковали в «уазик» с решетками Недвольскую и ее подельника. А раненого под присмотром двух сержантов с автоматами отправили в «Скорую помощь». Затем санитары вынесли на носилках труп Ордынцева, прикрытый простыней…

Полицейские сновали по двору и в доме, кинолог со спаниелем на поводке крутился возле «Тойоты». Мелькнули Дмитрич со своим чемоданчиком и, к удивлению Юли, Блинова в синей прокурорской форме. Были еще какие-то люди в гражданском, с неприметными суровыми лицами. И когда Никита увидел среди них Саблина, то охнул и сполз по сиденью вниз…

Утомительные беседы в ГУВД затянулись до вечера. С ними разговаривали жестко и нелицеприятно. Миронов был вне себя от ярости. Казалось, что майор вот-вот набросится на них с кулаками. Его сдерживало пребывание в кабинете того самого типа, который на днях присутствовал при допросе Никиты следователем Петросяном. В этот раз он представился майором Сухомлиновым и сразу взял инициативу в свои руки, расспрашивал дотошно, но вежливо, и вопросы в отличие от Петросяна задавал четкие и по делу. Миронов большей частью помалкивал, скрипел зубами и гневно сверкал очами. Но пропуска подписал безоговорочно, лишь прошипел на прощание: «До конца следствия из города ни ногой!»

На улице они остановились, как малые дети, встали в кружок, но смотрели в разные стороны и долго мялись, не зная, как начать разговор. Солнце клонилось к западу, но палило немилосердно. Не спасала даже тень под деревьями, и страшно не хотелось тащиться домой по раскаленным улицам, обливаясь потом и глотая горячий воздух пересохшим ртом.

Юля заговорила первой. Достала из сумочки темные очки, нацепила их на нос и уныло произнесла:

— Ну что, кто куда? Не знаю, как вы, а я на расправу поеду. Отец меня прибьет. Никитос, ты не забыл, что должен мне за ремонт машины?

— Не забыл! — таким же безрадостным тоном ответил Никита. — Завтра в банк пойду. Черт знает что! Какая-то убыточная получилась история! Гонорар не покроет расходов. И, если честно, я себя не чувствую героем. Что толку в геройстве, если в кармане пусто?

— Да вы растете, мон шер! — горько усмехнулась Юля. — Лично я поняла, что с журналистикой пора завязывать. Хлопотное это дело, нервное и не прибыльное. И главное, какой смысл? Кому мы сделали лучше?

На этот вопрос ей никто не ответил. Никита разглядывал голубые дали, а Саша смотрела себе под ноги и желала провалиться сквозь асфальт как можно глубже, чтобы не видеть осуждающих взглядов Никиты и Юли.

— Ладно, оставляю вас наедине, а сама иду на гильотину, — преувеличенно бодро сказала Юля. — Запомните меня молодой и прекрасной!

Она направилась к обочине и махнула рукой, останавливая такси. Спустя мгновение машина увезла ее прочь. Никита проводил такси взглядом, а затем понурил голову и поплелся к «Фольксвагену», словно тотчас забыл о Сашином существовании. Но она догнала его и схватила за руку.

— Никита, ты будешь об этом писать?

— Конечно! — зло сказал он. — После всего, что произошло, глупо не срубить хоть какие-то деньги на этой истории. Ты слышала, мне с Юлькой надо рассчитаться!

И выдернул руку из ее ладони. Она постаралась скрыть, что это ее оскорбило, но голос выдал, задрожал от обиды.

— Мне не хотелось бы, чтобы эта статья появилась! — сказала она.

Глаза Никиты потемнели. Он прищурился и потребовал:

— Объясни, что случилось?

Она могла объяснить, но что толку? Собственные мысли теперь казались ей нелепыми и несвоевременными. Интересы семьи? Память деда и бабушки? Собственная репутация? Стоило ли их защищать? Или все же попытаться остановить лавину кривотолков, которую непременно вызовет публикация?

— Эта история обнажила столько скелетов в шкафу, что я и сама не рада, — произнесла она беспомощно. — Получается, мой дед был далеко не праведником. Мне сложно относиться к нему как прежде, но я продолжаю его любить. И мне неприятно, что кто-то потопчется на его костях.

Она надеялась увидеть на лице Никиты понимание, но у него лишь заходили желваки на скулах, а губы сжались в тонкую полоску. Голос же и вовсе прозвучал неприветливо:

— Саша, если помнишь, я предлагал тебе остановиться в любой момент! Но ты захотела идти до конца. Мы едва не погибли, Юлька две машины разбила, и ради чего? Дай нам получить хотя бы моральное удовлетворение!

Ей показалось, что все вокруг мигом подернулось инеем — и трава под ногами, и листва над головой, и солнце вроде помутнело и припекало уже не столь беспощадно.

— Я возмещу Юле стоимость ремонта! — сказала она тихо и отвернулась, чтобы не видеть его лица, мигом ставшего чужим.

Сейчас решалось нечто большее, чем спасение семейной чести, а он, жестокий и ласковый, любимый и ненавистный, никак не хотел этого понять.

— Саня, у тебя нет таких денег! — произнес он презрительно. — Не молоти чушь!

— Я все отдам, только, пожалуйста, не пиши эту статью! — Она умоляюще посмотрела на него, уже не надеясь на снисхождение.

Он покачал головой — злой, взъерошенный, как воробей на зимнем ветру. И Саша опустила руки, которые невольно сложила в молитвенном жесте. Она поняла, бороться с судьбой бесполезно. И зачем она месяц назад потащилась в редакцию? Дура, какая же дура! Бестолковая и наивная! Ну почему не смогла просчитать наперед, что из этого ничего хорошего не выйдет?

— Значит, нет? — безнадежно спросила она.

— Значит, нет! — резко ответил Никита и почти бегом направился к машине.

«Даже подвезти не предложил!» — подумала она с горечью, не чувствуя, что по щекам текут слезы.

«Фольксваген» рыкнул мотором и сорвался с места. Саша проводила его взглядом и поплелась домой, в свою двушку, которую наверняка затянуло пылью за время ее отсутствия. Но в квартиру стариков ей и вовсе не хотелось возвращаться. Слишком много грустного и неприятного с ней было связано.

Она медленно брела по аллеям и предавалась мрачным размышлениям:

«Ребенка рожу! От кого угодно! Кота заведу, или собаку, или обоих сразу. Будем на прогулки ходить всей семьей, и не надо нам никого больше!»

В жизни ее, похоже, ничего не осталось, только усталая обреченность и пустота. Она была оскорблена и унижена, а гордость ее почти растоптана. Что ей дала эта борьба за правду и справедливость, кроме стыда, мук совести? А ведь поначалу все складывалось удачно! Но когда раздали карты, обнаружилось, что козыри разыграны подчистую, а на руках остались только шестерки. Что ж, она сама виновата в проигрыше! Только сама…

Она вошла в подъезд и посторонилась, пропуская полную женщину в синей жилетке с надписью на груди «Почта России» и с большой кожаной сумкой на ремне. Они уже разминулись, но строгий окрик за спиной «Ковалевская?» заставил Сашу оглянуться.

— Вы мне? — спросила она в недоумении.

— Тебе, если ты Ковалевская! — Тетка смерила ее сердитым взглядом. — Или успела фамилию поменять? Что ж ты, голуба моя, извещения из ящика не берешь?

— Какие извещения? — изумилась Саша. — Я вообще в почтовый ящик не заглядываю. Он мне без надобности!

— Вот видишь! — Почтальон вытерла лицо большим клетчатым платком. — По такой жаре заставляешь людей бегать! А мы уже голову сломали, что с твоей посылкой делать. Месяц без движения пролежала, ни ответа ни привета! Я к тебе на этаж поднималась, звонила, а соседи сказали, что давно не появлялась.

— Посылка? Какая посылка? — Саша почувствовала, что ей не хватает воздуха.

Она шагнула к почтовому ящику, рванула дверцу, которую никогда не запирала. Наружу потоком хлынули рекламные листовки, газетки, буклеты, а среди этого глянцево-цветного изобилия и впрямь виднелось несколько простых белых бумажек — почтовых извещений. Саша присела на корточки, подняла их… Точно посылка! Местная! Но от кого? Она поднялась, сжимая в руках извещения, и растерянно посмотрела на почтальона.

— Что теперь делать? Они же просрочены.

— Повезло тебе! — почтальон прислонилась к стене и обмахивалась платком. — Через месяц вернули мы посылку, значит, на адрес отправителя. А она опять к нам пришла, мол, невозможно доставить ввиду выбытия адресата. Так что, если сейчас не получишь, передадим на склад, а через полгода — на утилизацию. Беги, успеешь еще до закрытия отделения! Паспорт при тебе?

— При мне, — кивнула Саша и посмотрела на почтальона. — А откуда вы знаете, что я Ковалевская?

Почтальон с довольным видом хохотнула:

— Так тебя час назад в криминальных новостях показывали. Каких-то там террористов задержали, и наши, мол, журналисты отличились… Я подробностей не знаю, пенсию в это время выдавала, но тебя краем глаза зацепила, как-никак знакомую фамилию услышала…

Через полчаса Саша сидела на лавочке возле почтового отделения. Обессиленная и подавленная… Посылку она получила быстро, правда, выслушала несколько негодующих замечаний, которые пролетели мимо ее сознания, стоило ей увидеть фамилию отправителя. Ковалевская Ирина Львовна… Почти два месяца назад бабушка отправила ей посылку, а она ничего об этом не знала.

— Может, вам ножницы дать? — услужливо предложили на почте.

Глаза сотрудниц горели нешуточным любопытством, и Саша отказалась вскрывать при них посылку. Синий картонный ящик был большим и громоздким. Она едва обхватила его руками и спустилась с высокого крыльца почтового отделения. Голова кружилась, и ее слегка подташнивало, явно оттого, что с утра не держала во рту ни крошки. Лавочка подвернулась вовремя. Она присела и поставила коробку рядом. Ей очень хотелось открыть посылку и посмотреть, что же такое могла прислать бабушка? Но главное, зачем ей потребовалось тащиться на почту, если все, что нужно, она могла передать Саше через родителей?

Она отыскала на коробке круглый штамп с датой отправления и похолодела. Посылка была отправлена в день бабушкиной гибели! Спазмы стиснули горло. И, забыв обо всем, она принялась отрывать клейкую ленту, а когда не получилось, просто оборвала верхнюю крышку. В посылке лежало что-то прямоугольное, плоское, обернутое бумагой и перевязанное шпагатом. Она сорвала бумагу, обнаружила под ней старое бабушкино полотенце, сдернула его, охнула от неожиданности «Господи!» и перекрестилась. Михаил-архангел, казалось, смотрел на нее в упор, и взгляд его был тяжелым и усталым. Но в этот миг над ее головой, стукнув, открылось окно, и по лицу архангела скользнул вдруг солнечный зайчик, и взгляд ожил, потеплел, наполнился светом…

Саша перевела дыхание, и в голове у нее чудом каким-то прояснилось. Она достала икону, положила на колени. Дерево было прохладным, а взгляд архангела снова помрачнел и налился тяжестью. Несмотря на жару, холодные мурашки пробежали по телу, стало трудно дышать, ну, точь-в-точь как тогда, когда она впервые увидела фотографию иконы. Недолго думая, она снова завернула ее в полотенце, потянулась к коробке и только тут заметила на дне узкий белый конверт, на котором знакомым изящным почерком было выведено: «Моей любимой внучке Сашеньке!»

Через секунду она уже читала это письмо — последний привет от бабушки. Читала и плакала, понимая, что многое могла бы предотвратить, загляни вовремя в почтовый ящик. Но что случилось, то случилось! Саша вернула письмо в конверт, шмыгнула носом и достала из сумочки телефон. Первой мыслью было позвонить Никите. Или Юле? Но чувство неприязни пересилило. Она нашла в адресной книге номер Миронова и, когда майор отозвался, решительно сказала в трубку:

— Здравствуйте, Кирилл Леонидович! Это Саша Ковалевская! Мне крайне нужно с вами встретиться!..

Давний знакомый Никиты полковник Саблин, с пронзительными серыми глазами, худощавый и подвижный, прохаживался по кабинету, словно строгий декан перед студентами. Впрочем, сидевшие перед ним трое молодых людей так себя и ощущали — студентами, завалившими сессию. И только от декана теперь зависела их дальнейшая судьба. Правда, сдаваться без боя никто из них не собирался.

Прошла неделя с того дня, как они попали в переделку на даче. За это время успели сойти синяки и поджить царапины, но Юля пребывала в отвратительном настроении. По сути, ей досталось больше всех, поэтому с Никитой — источником всех бед, она разговаривала сквозь зубы, а Сашу вообще обходила взглядом, словно ее не существовало.

Скандал, который закатил ей муж, не шел ни в какое сравнение с прежними ссорами. Валерий на этот раз не орал. Он цедил каждое слово, а в сузившихся глазах отсвечивала такая ярость, что Юля впервые испугалась и принялась оправдываться, что никаких расследований не планировала, просто поехала за город подышать свежим воздухом, а убийцы нашли их сами, и вообще во всем виноваты нерадивые правоохранительные органы, прошляпившие преступников. Но Валерий не успокаивался, а когда выдохся, началась вторая часть марлезонского балета. На сцене появился разгневанный отец. И хотя «Нива» пострадала значительно меньше, оторванный бампер не шел ни в какое сравнение с простреленным и помятым в некоторых местах «Кайеном», Юле попало по первое число.

Конечно, она понимала, что не в машинах дело. Родственники страшно перепугались за нее. Бабушка и вовсе слегла с сердечным приступом, ведь к ней заявились оперативники и тоже задали несколько вежливых, но неприятных вопросов. После этого Лада Юрьевна перестала отвечать на Юлины звонки, и она наконец поняла, что ее желание самоутвердиться внесло разлад в их дружное и счастливое семейство…

— Ну что сказать? — наконец произнес Саблин. — Вам своевременно и четко дали понять, чтобы вы не совались в расследование. Не так ли, майор? — и посмотрел на Миронова, который сидел в конце длинного стола для заседаний. Свой кабинет для встречи Саблина с журналистами им предоставил начальник ГУВД. В душе генерал, конечно же, был против, потому что недолюбливал журналистов, а Быстрову и Шмелева и вовсе не переносил на дух, но полковник из федеральной службы был крайне настойчив, и генерал скрепя сердце согласился.

— Да им хоть кол на голове теши! — с досадой отозвался майор. — Чем больше предупреждаешь, тем больше суются!

Саблин усмехнулся.

— Когда мне доложили, что вы снова путаетесь под ногами, я сразу сообщил об этом товарищу генералу в Москву. Вас должны были отсечь накануне поездки на дачу, но полиция сплоховала, конечно. И вы успели проскочить у них под носом. Слава богу, что вовремя позвонили!

— Да, мы такие! Ловкие! — буркнула Юля.

— Ловкачи хреновы! — пробурчал Миронов. — А пощелкали бы вас как куропаток? Прикажете ходить с цветочками на могилки?

— Крайних легче всего найти! — огрызнулась Юля. — Только мы не лезли на передовую! Что нам, на Сашину дачу съездить нельзя? По большому счету мы действительно оказались под обстрелом совершенно случайно как в первый, так и во второй раз. Кто вообще были эти люди?

— А вы, конечно, будете об этом писать? — спокойно спросил Саблин.

— По-моему, имеем право, — пожал плечами Никита. — Тем более как участники событий…

— Имеете, имеете! — успокоил его Саблин. — Вы совершенно верно выяснили подоплеку этого дела. Но Федор Ковалевский и его подручные еще в конце девяностых отошли от крупных махинаций. Каждый и до того имел надежный тыл, занимался своими делами, неплохо зарабатывал. Ковалевский — ученой деятельностью, Пайсов — изготовлением чучел, Ордынцев — адвокатской практикой. Вся интеллигентная шайка мирно ушла на покой, тихо тратила свои денежки и в ус не дула, пока не начались убийства. Поначалу полиция, — Саблин кивком головы показал на Миронова, — тоже заподозрила, что это каким-то образом связано с их прежней деятельностью.

— Да, мы предполагали, что с незаконным оборотом драгметаллов в девяностых годах, — с тяжелым вздохом произнес майор. — Думали, у стариков остались кое-какие запасы золотишка, некие преступники пронюхали об этом, ну и понеслось! Естественно, смерть Шмулевича в эту картину не вписывалась, и на первых порах мы не объединяли эти преступления в одно дело. Тем более единого почерка у преступников не было…

— Я, между прочим, тоже на золото повелся, — мрачно сообщил Никита. — А вот Быстрова с самого начала поставила на икону.

Юля ничего не сказала, но приободрилась, посветлела лицом и обвела всех торжествующим взглядом.

— Что ж, отдадим должное Юлии, интуиция у нее замечательная! — улыбнулся Саблин. — Но продолжим изложение событий в той последовательности, как они происходили. Начнем с того момента, когда Шмулевич-Литвяк принес икону в музей на экспертизу. Ирина Львовна была прекрасным знатоком православной иконописи и сразу обнаружила, что икону переписали не так давно, а по некоторым признакам заподозрила, что это как-то связано с униатской церковью. Конечно, она могла обратиться в епархию, но Шмулевич протестовал, по какой причине, неизвестно. Возможно, знал, что икона попала в руки незаконно, и ее попросту придется вернуть церкви. А ему хотелось все-таки на ней заработать. Тогда Ирина Львовна обратилась к Арсеничу за консультацией, вернее, решила уточнить кое-какие детали, но не предполагала, что это вызовет такой, мягко скажем, всплеск эмоций с его стороны! Профессор мигом смекнул, что к чему, и предложил, как следует из письма, довольно большие деньги, если Ирина Львовна поспособствует его людям завладеть этой иконой. Ее ответ мы знаем. Ваша бабушка была очень порядочным человеком, Саша!

— Допустим, о том, что икона нашлась, они узнали от Сашиной бабушки, — не совсем вежливо перебила Саблина Юля. — Но лично мне непонятно, кто прятал икону после смерти Литвяка, кто вернул ее сыну майора? Ковалевский, Пайсов, Коробков?

— Ни тот, ни другой, ни третий! — усмехнулся полковник. — Вы удивитесь, но это сделала ваша бабушка, Лада Юрьевна! Она несколько покривила душой в свое время, когда сказала, что только слышала выстрел. Нет, она бросилась в комнату соседей и застала Литвяка еще живым! Вот он-то и попросил ее сберечь икону и передать сыну.

Юля вскочила со стула.

— Моя бабуля? Вы случайно ничего не перепутали?

— Увы! — развел руками Саблин. — Лада Юрьевна сама нам позвонила и попросила приехать, когда поняла, что ее внучка влезла с головой в это дело! Надо сказать, ваша бабушка действовала из чистых побуждений и не подозревала, что через полвека икона станет источником многих несчастий. Она честь по чести вернула икону Якову Литвяку, и та по наследству перешла его сыну.

— А он продал ее неизвестно кому за баснословные деньги? — поинтересовался с хмурым видом Никита.

— Не такие уж и баснословные! — улыбнулся Саблин. — На самом деле икона стоит раз в десять дороже, ну а для церкви она вообще бесценна!

— Ничего себе! — охнула Юля. — А я-то думала, с чего вдруг все всполошились?

— И кто же все-таки ее купил? Удалось выяснить? — снова подал голос Никита.

— К сожалению, об этом мы узнали только благодаря письму Сашиной бабушки. Получи мы его раньше, возможно, многие смерти удалось бы предотвратить. По зиме Ирина Львовна стала замечать за мужем, что он странно изменился. Стал злее, агрессивнее, без повода нервничал, срывался на близких! А то вдруг впадал в депрессию, говорил о близком конце света. Однажды Ирина Львовна вернулась в неурочное время домой и застала профессора с иконой в руках. Вот тогда и произошла первая крупная ссора, отголоски которой услышала Саша. Ирина Львовна пыталась убедить мужа отдать икону церкви, чтобы ее отреставрировали и убрали сатанинские знаки. Но дед ваш, Саша, как явствует из письма, всячески сопротивлялся. Со слов Литвяка он знал, что икона чудесным образом воздействует на человека, вселяет необыкновенную силу и дает власть над людьми. По этой причине он вдруг уверовал, что здоровье и силы возвращаются, возраст уже не помеха. Отсюда его звонки Пайсову и Ордынцеву с предложением начать новую жизнь. Но старики не зря приняли его за сумасшедшего. Чем дальше, тем чаще он стал впадать чуть ли не в безумие. Ирина Львовна понимала, что добром это не кончится…

— Получается, икону купил профессор? — тихо спросил Никита.

— Получается, — кивнул Саблин. — От жены он узнал о появлении в музее иконы Михаила архангела и о том, что внук майора Литвяка намерен ее продать. И загорелся желанием ее купить. Деньги, как мы понимаем, у него водились.

— Я не думаю, что бабушка специально рассказала ему об иконе, когда Шмулевич принес ее на экспертизу, — тихо сказала Саша. — Скорее всего она даже не подозревала, что дедушка знал об ее существовании.

— Саша, сейчас неважно, — мягко сказал Саблин, — почему она рассказала об иконе, может, поделилась или похвасталась, каким интересным делом занимается, не суть важно.

— А Недвольская? С какой целью она появилась в нашем городе? — снова вмешалась Юля.

— Недвольская — отдельная песня! Особа жесткая, хитрая, лживая, крайне изворотливая. Кстати, она племянница Арсенича и носит ту же фамилию. И зовут ее Екатериной, а не Анной. Работала журналистом в мелкой газетенке, после Майдана благодаря дяде всплыла на поверхность в роли пресс-секретаря Олега Треуша. Если вы не в курсе, на него возбуждено уголовное дело нашими следственными органами. Он объявлен в международный розыск по подозрению в убийствах российских граждан в ходе чеченской кампании и гражданской войны на Украине. Естественно, на территорию нашей страны ему въезд заказан. А вот Екатерина Арсенич ни в чем подобном не была замечена. Когда профессору стало известно об иконе, он сообщил о ней Треушу, и тот воспринял это как некий знак свыше. Екатерине выправили документы, снабдили правдивой легендой. Это она и ее подручные, Перижняк и Тацюк — жители города Винницы, которые работали в вашем городе на стройке, вломились в дом Шмулевича. Только они не ожидали, что хозяин и его жена окажутся дома, — спокойно сообщил Саблин.

— Получается, Шмулевич не сказал им, кому продал картину, даже под пытками? — спросил Никита.

— По правде, он и сам не знал, кому ее продал, — подал голос Миронов. — Ковалевский тоже был не лыком шит и явно не хотел афишировать, что у него имеются большие деньги. Он по старой памяти привлек бомжа Соколова. Тот передал Шмулевичу сверток с деньгами, взамен получил икону, тоже упакованную. Таким образом, она перекочевала к профессору.

— И ты знал об этом и молчал? — изумилась Юля. — Мы бились головой о стену, а ты похихикивал?

— А кто вас заставлял биться? — буркнул Миронов. — Чуть не испортили операцию! Тоже мне чудо-сыщики!

— А что ж тогда сразу не схватили Недвольскую и ее подельников? — живо поинтересовалась Юля.

Миронов смерил ее сердитым взглядом.

— Потому что Недвольскую не сразу вычислили, прелесть моя! И о Соколове узнали случайно. Если б он не напал на Александру, никто бы и подумать не мог, что он в этом деле замешан!

— Ну хоть какие-то светлые стороны в нашем расследовании, — скривился Никита.

А Саша тихо сказала:

— Значит, вы и без письма бабушки догадались, кто купил икону?

— Саша, главное здесь не икона, если вы понимаете, — мягко сказал Саблин. — Дело в том, что гражданка иностранного государства незаконно проникла на территорию России, организовала преступную группировку, которая занималась грабежами и убийствами. Мотивы здесь значения не имеют, даже будь они светлыми и благородными.

— Но она как-то ведь узнала о том, что икону купил профессор? — спросил Никита.

— Давайте немного вернемся в прошлое, чтобы понять, что произошло в настоящем, — улыбнулся Саблин. — Предложение принимается?

— А куда деваться с тонущего корабля? — пожал плечами Никита.

— Он еще и острит! — молвил скептически Миронов, но Саблин неодобрительно сдвинул брови, и майор замолчал, лишь что-то буркнул сердито, пододвинул к себе листок бумаги и принялся писать, сосредоточенно наморщив лоб.

А Саблин продолжал тем же тоном, что и прежде:

— Семья Евгения Арсенича после войны была сослана из-под Львова в один из районов нашей области. Никто не подозревал, что семилетний малыш успел побывать связником у бандеровцев. Он ведь и в пионеры вступил, и в комсомол, наш университет окончил. Вероятно, в один прекрасный момент встретил в городе Коробкова, который когда-то входил в «сотню отважных юношей», как называли себя эти каратели. Арсенич узнал его, и скорее всего с того времени началось их общение. Недвольская, пока не нашла квартиру, жила пару дней у Коробкова.

— Получается, — вскинула голову Юля, — Коробков был в курсе, чем занимались здесь Недвольская и ее подельники?

— Мало того, что знал, он им активно помогал, снабжал деньгами в первую очередь. Машина эта разбитая, из которой в вас стреляли, давным-давно снята с учета, но ее тоже отремонтировали на деньги Коробкова. Кроме того, после убийства Ковалевского Тацюк и Перижняк прятались некоторое время во флигеле на территории его усадьбы.

— Ничего себе! — почесал в затылке Никита. — Спонсор террористов? Одной ногой в могиле, а туда же! За что ж тогда его сожгли?

— Ну что тебе не терпится, Шмелев? — с досадой сказал Миронов.

Саблин усмехнулся.

— Всему свое время! Дойдем и до пожара в его доме. Тут надо уточнить, почему Николай Коробков помогал этой компании? Почему за столько лет не перековался, а все его речи за Сталина и СССР были чистой воды враньем и где-то даже — провокацией? В былые времена Николай Коробков носил фамилию Стецько, и звали его Степаном. В конце войны ему едва исполнилось пятнадцать лет, но он уже был опытным членом боёвки, жестоким и беспощадным. Его старший брат Андрий Стецько еще до войны прославился терактами против поляков, затем стал одним из руководителей УПА. Надо полагать, именно его банда сожгла православный храм в Карпатах и похитила чудотворную икону. Думаю, старший Стецько завладел этой иконой неспроста. Он во всем старался походить на своего кумира Степана Бандеру, а у того имелась схожая икона с идентичными знаками…

— Про бесовские знаки мы еще от Саши узнали, — сказала Юля. — И что икона сатанинская тоже.

Произнесено это было с такой интонацией, что Саша не поняла, похвалили ее или в чем-то уличили, но промолчала.

— Сатанинской она стала из-за позднейших переделок, как нам пояснили в епархии. А вот как икона попала к Литвяку, мы сейчас выясняем, — продолжал Саблин, который, казалось, не обратил на Юлины слова никакого внимания. — Но известно, что после войны он участвовал в ликвидации бандгрупп националистов на Западной Украине. Андрий Стецько был убит при задержании, а Степану Стецько каким-то образом удалось выдать себя за мирного селянина, спастись и даже уехать в глубь России. Попади он тогда в руки чекистов, его бы быстро судили и расстреляли. Руки у него, как у братца, были по локоть в крови. По малолетке он, как и Арсенич, служил разведчиком у живодеров-оуновцев, а после войны уже подростком — в боёвке безпеки украинской повстанческой армии, то есть в ее службе безопасности.

— Нам об этом Ордынцев рассказал, — кивнул Никита. — Правда, настоящую фамилию Коробкова не назвал.

— Его настоящую фамилию наверняка знал только Литвяк. Скорее всего Стецько купил себе жизнь и свободу за счет предательства. Вероятно, тогда же икона попала в руки Литвяка, иначе откуда он узнал бы об ее необычных свойствах. Надо сказать, что Литвяк в конце сороковых получил высокую правительственную награду за ликвидацию крупных, в несколько сотен человек, бандитских формирований — причем их накрыли сразу в нескольких местах. Так вот, Арсенич поначалу, очевидно, только догадывался о роли Степана Стецко в уничтожении бандитского подполья, явно шантажировал его и раскручивал на большие деньги. Но в начале девяностых на Украине рассекретили архивы НКВД, и тогда открылось, что Стецько-младший был на самом деле задержан чекистами, некоторое время находился в львовской тюрьме, но затем якобы совершил побег и исчез в неизвестном направлении. А вскоре чекисты неожиданно накрыли большую часть схронов. Некоторые просто забросали гранатами. Стецько же через некоторое время возник в нашем городе, но под другой фамилией и практически одновременно с переводом сюда на службу тогда еще капитана Литвяка. Так что одним из заданий Недвольской было найти Коробкова и уничтожить его. При условии, если он откажется платить!

— Выходит, дедушка продлил себе ненамного жизнь за счет денежных вливаний. Это все вам Недвольская поведала?

— Недвольская молчит, а на днях объявила голодовку, но Тацюк и Перижняк ее активно сливают! — усмехнулся Миронов. — Но и тут нет гарантии, что они не откажутся в суде от своих показаний! Это ж твари пакостные, но трусливые.

— Но почему они — Арсенич, Стецько, столько лет оставались безнаказанными? — изумилась Юля. — Издевались, расстреливали, вешали, а после жили себе припеваючи, пользовались всеми благами, учились, работали? У меня в голове просто не укладывается!

— У меня тоже не укладывается. Жили и все время наше государство и народ люто ненавидели, — усмехнулся Саблин. — Но мы работаем! Выявляли и до сих пор выявляем подобных ублюдков и тех оборотней, которые помогли им избежать наказания. Но это очень и очень непросто. Еще до войны руководители УПА Бандера и Шухевич — кадровые офицеры абвера, создали отменную структуру, в которую фактически вовлекли все население Западной Украины. Существовали реабилитационные центры с врачами, обслугой вплоть до «жен сексмилосердия», в селах размещались складские и кормящие центры, была налажена прекрасная связь, конспирация, контроль и ответственность. Активно действовали детские организации, юношеские типа бандерюгенд, куда входил будущий второй секретарь ЦК Компартии Украины Кравчук.

— Ну да, Кравчук! — подал голос Никита. — Хорошо постарался! Один из могильщиков Советского Союза. Говорят, у Хрущева тоже было рыло в пуху! По амнистии, которую он провел после смерти Сталина, вышли на свободу все активные участники УПА-ОУН и возвратились к себе на родину.

— Прекрасно, что вы в курсе, Никита! — кивнул Саблин. — Да, националисты воевали умело и беспощадно вплоть до начала пятидесятых годов, когда Сталин на жестокость бандеровцев ответил двойной жестокостью — ввел коллективную ответственность поселений за контакты с оуновцами. Расстреливали контактеров на месте при малейшем подозрении. Целыми селами ссылали в Сибирь, в Казахстан, на Колыму. Был ликвидирован Шухевич — командующий боевиками. В 1945–1946 годах перебили банды на уровне куреней, кошей и сотен. А вот службу безопасности, или, как я уже сказал, безпеки, этих бесчеловечных палачей чекистам уничтожить толком не позволили. Сразу после войны сотрудники НКВД вышли на уровень надрайонного руководства, но следы потянулись в ЦК Украины во главе с Хрущевым. Тут чекистов и остановили…

— И что же, Москва никак на это не отреагировала? Неужто не понимали, что точечными ударами эту мразь не выбить? — снова подал голос Никита.

— Как не понимали? Понимали! Но в КГБ тогда начались чистки, сокращения, многих непримиримых борцов с националистами попросту убрали с Украины и Прибалтики, перевели в другие регионы или вообще уволили из органов. В сорок шестом году свернули борьбу с бандеровцами в Ровенской и Львовской областях. Были ликвидированы отделы СМЕРШ и ББ — по борьбе с бандитизмом. Сняли с должности генерала Трубникова, руководителя Ровенского управления НКВД, и генерала Асмолова в Львовской области. А из Киева во Львов перевели по указанию Хрущева генерала Рясного, как после выяснилось, он сочувствовал националистам. В результате чего служба безпеки учиняла расправы над нашими людьми до середины пятидесятых годов. В пятидесятых-шестидесятых годах началось тихое восстановление ОУН. Потихоньку, полегоньку продвигали своих людей на партийные и хозяйственные посты, проводников идей и политреферентов ОУН принимали в партию и в комсомол с дальнейшим карьерным ростом. А тех, кто им мешал, запугивали, шантажировали жизнью близких, устраняли под видом несчастного случая или бытовой ссоры…

Саблин все говорил и говорил. Юля и Никита слушали его с мрачным видом, но очень внимательно. А вот Саша иногда теряла нить разговора. Она до сих пор не отошла от потрясения, которое испытала, когда прочитала бабушкино письмо. Миронов мигом откликнулся на ее просьбу, примчался через двадцать минут, отвез ее в управление. Но она уже плохо реагировала на суматоху, новые вопросы, появление Саблина… И когда ее наконец отвезли домой, всю ночь проплакала. Ведь это была в первую очередь ее вина, что не заглянула вовремя в почтовый ящик…

Утром она все-таки позвонила Никите, но, как и ожидала, известие, что икона нашлась, а она первым делом сообщила об этом в полицию, он воспринял с обидой, бросил в трубку несколько очень несправедливых слов и отключил телефон. И теперь оба, он и Юля, намеренно обходили ее взглядами и даже не поздоровались при встрече.

Саша вздохнула, попыталась сосредоточиться и наконец решилась спросить:

— И все же зачем эта икона понадобилась Треушу? Почему из-за нее столько людей погибло? Только из-за ее чудодейственной силы?

— Икона эта, как написала в сопроводительной записке ваша бабушка, была хорошо известна и очень почитаема православными Западной Украины. Считается не только чудотворной, но, как известно, она принадлежала Олексе Довбушу, легендарному атаману, и по этой причине является символом повстанческого движения гуцулов против поляков. А Треуш, если вам неизвестно, объявил себя потомком Олексы Довбуша и, вероятно, искренне в это поверил. Но нужно было убедить в его высоком предназначении избирателей, которые относятся к нему крайне прохладно. А икона могла стать подтверждением его избранности.

— Как я понимаю, профессор Арсенич идейный вдохновитель Треуша, этакий «серый кардинал»? — уточнила Быстрова с каменным видом.

— Правильно понимаете, Юля! — кивнул Саблин. — Он умело манипулирует Треушем и мастерски поддерживает его маниакальное стремление к власти. На самом деле Олег Треуш — существо с примитивным сознанием, пластилин в руках профессора, и поэтому об искренней вере в светлые идеалы незалежности здесь и речи не идет. На кону большие деньги, и это единственная цель, что движет Арсеничем, Треушем и им подобным борцам за свободу. Кстати, образование у Треуша чисто символическое. Парня выгнали со второго курса сельхозтехникума, после чего он в девяностых завербовался в Чечню и воевал на стороне ваххабитов.

— А чем тогда вас заинтересовала Недвольская? — спросил Никита.

— Поначалу ничем! — вместо Саблина ответил Миронов. — Она никак себя не проявляла. Как большинство украинских беженцев получила временный вид на жительство, работала, кандидатскую свою строчила. Правда, после того случая с Кощеем подстриглась, но женщины вечно в себе что-то меняют, кто бы в обычной ситуации это заметил?

— Вот так всегда, — фыркнула Юля, — стараешься, стараешься, а никто и не замечает!

— После убийства Шмулевича они притихли, — сказал Саблин, — но это не значит, что они прекратили поиски. И возможно, Недвольская-Арсенич так бы и уехала ни с чем. Но тут к Коробкову заявился Соколов. Оголодал старик, обносился. Надо сказать, Коробков его пригрел, даже поселил в предбаннике. Соколов снег расчищал, баню топил, иногда старики выпивали после баньки. И вот уж, неизвестно как, у них зашел разговор, но Соколов рассказал Коробкову о поручении Ковалевского. Федор, мол, взялся за старое, посылал его к Шмулевичу за пакетом, а теперь вроде старых дружков обзванивает и предлагает заняться кое-какими делишками. Коробков живо сообразил, зачем Соколова посылали к Шмулевичу, и понял, что именно Федор Ковалевский купил икону, потому что один из немногих знал об ее чудесных свойствах. Кроме того, Коробков считал, что эта икона по праву принадлежит ему. И втайне от Недвольской вышел на Ковалевского. Очевидно, и по-хорошему предлагал отдать ему икону, и по-плохому, но ваш дед, Саша, не согласился. Вероятно, под влиянием вашей бабушки. Короче, узнав о претензиях Коробкова, бабушка ваша, как следует из ее письма, предприняла решительные действия: забрала икону у мужа, спрятала ее в музее, а затем, решив, что Коробков действует по наводке Арсенича, вышла на него по скайпу. Как раз, Саша, накануне вашего отъезда на Байкал.

— Я поняла, — кивнула Саша, — почему она так рассердилась. Бабушка никак не могла взять в голову, зачем Арсеничу нужна адописная икона, где образ архангела превратился, по ее словам, в лик сатаны.

— Кроме того, ваша бабушка сообщила, что намерена обратиться в ФСБ и передать нам икону! И по сути, подписала себе приговор! Арсенич связался с Недвольской, изложил ситуацию и приказал немедленно ее разрулить, в том числе разобраться с Коробковым.

— Но из этого следует, что Ирина Львовна не подозревала о роли Недвольской в этом деле? — спросила Юля.

— В том-то и дело! — вздохнул Саблин. — Эта дама стала своей в музее, в фонды ее пускали беспрепятственно! Словом, профессионально втерлась в доверие не только к директору Воронцовой, но к Ирине Львовне!

— Да уж, — хмуро заметила Юля. — Видела я, как Воронцова перед ней стелилась: «Анечка! Милая! Чайку не желаете?» Тьфу! Мне тогда еще показалось это насквозь фальшивым.

— И все-таки Недвольская, зная, насколько Ирина Львовна честный и принципиальный человек, вышла первым делом на профессора. Пока мы не знаем, каким образом они на него давили, известно лишь, что после того он перестал вообще выходить на улицу. Но, вероятно, сообщил преступникам, что Ирина Львовна спрятала икону, и скорее всего в музее. Недвольская скопировала ключи Ирины Ковалевской от музейного хранилища, как вы понимаете, для нее это не составило особого труда, и пару раз ей удалось остаться в музее на ночь. Отсюда эти таинственные шаги, и даже музыка, о которых вам, Юля, рассказывала Воронцова. Возможно, у Недвольской просто включился телефон. Икону, к счастью, она не нашла. Ирина Львовна оказалась хитрее, чем они думали, и спрятала ее не среди экспонатов и папок, а в задней стенке своего секретера. Но во время поисков Недвольская была не слишком аккуратна, Ирина Львовна сразу поняла, что кто-то побывал в фондах, и настояла, чтобы хранилище, несмотря на решетки на окнах, поставили на сигнализацию. Надо отдать должное вашей бабушке, Саша, она каким-то образом заподозрила Недвольскую, высказала ей свои подозрения и пригрозила, что сообщит в полицию. Но прежде, чтобы спасти икону, отправила ее посылкой на имя внучки. Недвольская явно испугалась. Вечером Ирине Львовне позвонил Тацюк, представился охранником и сообщил, что в хранилище снова сработала сигнализация…

— И Сашина бабушка, как ответственное лицо, поспешила в музей. А там выяснилось, что все спокойно, и она решила вернуться домой. Так? — быстро спросил Никита.

— Именно так! — кивнул Саблин. — Бандиты поджидали ее в машине, там, где тротуарчик сходит почти на нет. Стоило Ирине Львовне ступить на проезжую часть, машина рванула с места и сбила ее насмерть. Преступники забрали сумку с ключами от дома и благополучно скрылись.

— А чуть позже ночью проникли в квартиру профессора? Из-за похорон они, наверно, не смогли это сделать раньше?

— Совершенно верно! — кивнул Саблин. — Убивать профессора поначалу никто не собирался. Старик, конечно, перепугался, но Недвольская его успокоила: мол, отдайте икону, и ничего вам не будет. Но Федор Анатольевич реально не знал, куда подевалась икона. После смерти жены он был несколько не в себе, так, Саша?

— Да, — кивнула она, — заговаривался, никого не хотел видеть!

— Недвольская подсыпала ему в чай препарат, понижающий давление. Дождавшись, когда старик потеряет сознание, она стала обыскивать квартиру.

— А Ковалевский быстро очнулся! — констатировал Никита. — Он же кофе пил литрами, и потому препарат подействовал на короткое время!

— Совершенно верно. Недвольская не рассчитала дозу. Ковалевский пришел в себя и попытался выгнать гостью, пригрозил вызвать полицию, но она была не одна. Ее подручные ждали за дверью и тотчас ворвались в квартиру и выбросили Ковалевского из окна. Наскоро обыскав квартиру, Анна поняла, что иконы нет и там. Но Арсенич торопил ее, на носу были выборы в Раду, а Треушу нечего было предъявить избирателям. Недвольская нервничала, металась. Тут еще и Кощей им настроение испортил… А следом к Воронцовой явилась Юлия Быстрова, которая решила вытащить историю с иконой наружу.

— Не стоит благодарностей! — мрачно ответила Юля и поклонилась.

— Их и не будет! — отрезал Саблин, а Юля негодующе фыркнула и отвернулась.

— Недвольская еще больше запаниковала из-за возникшей вдруг помехи, велела подручным разобраться с журналисткой, а те постарались от души. В вас, Юлия, между прочим, стреляли из ружья покойного Коробкова.

— Погодите, выходит, Коробкова все-таки они убили? — не понял Никита. — После того, как он им столько помогал?

— Помогал, конечно, — усмехнулся Миронов, — но он стал опасен как свидетель. Преступники даже не удосужились снять удавку с его шеи, думали, огонь все уничтожит. Правда, перед тем как поджечь дом, тщательно его обыскали. Нашли изрядную сумму денег, золотые изделия, слитки… На общую сумму в несколько миллионов…

Никита поморщился. Казалось, эта стройная версия его не устраивала, и он с укором посмотрел на Миронова.

— Но почему именно ты оказался на пожаре? Это ведь дело городских оперов? А ты перешел в Управление! Или вы уже знали, что это дело рук бандгруппы Недвольской?

— Нет, не знали, — повинился Миронов. — Но я работал по Коробкову еще в горотделе, он давно был под подозрением. Сам понимаешь, что это был за фрукт. А в последнее время он снова занялся махинациями с золотом, только на этот раз просто сбывал краденое. Удивительно: в обед сто лет, а туда же… Связи-то у него были отменные. Мы сразу заподозрили убийство, но никак не связывали его, как я уже сказал, с убийствами Шмулевича и Ковалевского.

— Ох, и мастер вы лапшу на уши вешать, товарищ майор! — скривился Никита. — Задохнулся при пожаре, труп — не криминальный, ничего особенного…

Миронов расплылся в довольной улыбке.

— Никита, уймись, и на старуху бывает проруха! Но как я тебя развел!

— Оба уймитесь! — строго сказал Саблин. — Словно детки в песочнице игрушки делите!

Никита сердито блеснул глазами. Щеки его пошли красными пятнами, и Саша поняла, что майор крепко щелкнул его по носу.

Но Юля тут же перехватила инициативу:

— А почему тогда запаниковали Пайсов и Ордынцев? Они ж никак не были связаны с иконой?

— Тут все просто! Разве Ордынцев вам не объяснил? — удивился Саблин. — Стариков напугали не только непонятные смерти их бывших дружков, больше всего они всполошились от того, когда узнали, что внучка Ковалевского вместе с приятелями-журналистами пытается доискаться до причин убийства и в конце концов обнаружит порочившие их документы. Кстати, они реально думали, что смерти Ковалевского и Коробкова — это месть за прошлые делишки. Впрочем, доля истины в этом есть. Зло, знаете ли, возвращается рикошетом…

Саблин с минуту помолчал, собираясь с мыслями. Затем отхлебнул из чашки остывший чай и снова поднял взгляд на замершую аудиторию из двух нахальных, но поскучневших журналистов и одной очень грустной наследницы, придавленной грузом последних событий.

— Икона, казалось, пропала без следа, — сказал Саблин, — но тут Недвольская встретила Александру, и та сообщила, что у них есть дача, где дедушка часто работал с документами. Недвольская решила: это — последний шанс! Икону наверняка спрятали на даче, больше негде! Узнала адрес и отправилась туда вместе со своей бандой. Только вы оказались ловчее и опередили их!

— Ужасно! — покачала головой Юля. — Это ж, по сути, серийные убийцы. Твари, каких поискать! Весь цивилизованный мир за развитие, веру в бога, за созидание, а у этих подонков на уме — сатана, майданы, война, разрушение, убийства!

— Но этому придет конец, обязательно! — нахмурился Саблин. — И тогда погонят этих сатанистов так, что мало не покажется!

— Как же, погонят! — скептически усмехнулся Никита. — Весь как бы цивилизованный мир на их стороне!

— На Западе полно достойных людей, которые, уверен, не допустят возрождения фашизма, а у нас в России тем более! — твердо сказал Саблин и хитро прищурился. — И все же надо отдать должное, по некоторым позициям вы обошли наших сотрудников. Как и в прошлый раз, получается! Тацюка и Перижняка мы выявили лишь после обстрела вашей машины, Юля. Их опознали на снимках с видеокамер, расположенных на стоянке и на шоссе.

— А я вот ничего не разобрал на видео со стоянки, — буркнул Никита.

— Ну так наши возможности несколько шире! — улыбнулся Саблин.

— И сайт музея вы заблокировали? И видео с Недвольской? — изумилась Юля.

— Это сейчас имеет принципиальное значение? — и вовсе расплылся в улыбке Саблин.

— Что будет с Недвольской? — спросила Саша. — Ее депортируют или станут судить в России?

— Вряд ли депортируют! — ответил Саблин. — Судить будут, однозначно, хотя следствие еще идет. Думаю, соседнее государство будет сильно негодовать, но нас это не особо волнует. Словом, история завершена. Препятствовать вашей профессиональной деятельности не буду. На этом и попрощаемся!

— И на том спасибо! — буркнула Юля. — Хоть не зря две машины разбила!

Саблин грустно улыбнулся и развел руками. Никита ничего не сказал, но взгляд его был мрачен настолько, что ни Юля, ни тем более Саша не решились с ним заговорить.

Но именно Саша перед тем, как вся троица поднялась со своих мест и направилась к двери, тихо сказала:

— Спасибо, товарищ полковник! Спасибо, Кирилл Леонидович! Особенно за бабушку!

Саблин обнял ее за плечи.

— Вы можете гордиться своей бабушкой, Саша! Она была честным и порядочным человеком!

Саша закусила губу, подняла взгляд на Никиту. Тот был уже возле порога, но, открыв дверь, оглянулся и буркнул:

— Михаилу Константиновичу привет!

— Непременно передам! — пообещал Саблин и снова посмотрел на Сашу: — Держитесь! Все будет хорошо!

Миронов вышел из-за стола и добродушно усмехнулся.

— Перебесится Шмелев, Сашенька, и будет как шелковый!

Саша вспыхнула и, забыв попрощаться, выскочила за дверь.

— Хорошая девушка! — задумчиво сказал Саблин.

— Зря только в Шмелева влюбилась! — скривился Миронов. — Задурит голову и бросит!

— Может, и не зря! Может, и не бросит! — сказал Саблин и назидательно добавил: — Зависть — плохая штука, Кирилл! — И посмотрел на часы. — Ого! Через десять минут генерал будет звонить!

Затем крепко пожал Миронову руку:

— Приятно было работать с тобой, майор! Удачи!

Статья все-таки вышла, но пугалась Саша напрасно. Никита с невероятной деликатностью описал скорбные события, прошлые аферы стариков обошел стороной, но в полной мере отыгрался на Коробкове, вспомнил майора Литвяка, а вот Ирину Львовну Ковалевскую представил настоящей героиней, которая ценой жизни спасла народное достояние.

Часть бабушкиной славы досталась и Саше. В администрации мигом узнали об ее роли в многоходовой операции правоохранительных органов. Мэр на совещании отозвался о ней как о молодом, но ценном специалисте. Начальник управления сказал, что думает об ее повышении. А из музея позвонила Воронцова, долго извинялась, что не поняла их с Никитой чистых намерений, винилась в том, что вовремя не разглядела черную душу Недвольской, а затем неожиданно предложила перейти на работу в музей. Саша вежливо отказалась.

Никиту она видела в последний раз в иконописных мастерских епархии, где шли работы по раскрытию уникального образа и куда они приехали по приглашению епископа. После небольшой беседы и скромной трапезы их проводили в мастерские. Никита сразу вцепился в Емельяна Малехина, руководившего реставрацией. С бабушкиных слов Саша знала, что в советские времена Малехин, заслуженный художник РСФСР, числился в певцах российской деревни, штамповал березки, избы, портреты знатных доярок и комбайнеров, бескрайние поля и молочные стада. Хорошо на этом зарабатывал и попивал горькую. Но в девяностых уверовал в господа и вот уже лет двадцать занимался иконописью и реставрацией. И, насколько могла судить Саша, неплохо с этим справлялся.

Краем уха Саша слышала их разговор, но подойти не решалась. Никита старательно избегал общения, а она не могла наступить на гордость и заговорить первой.

— Наши иконописцы продолжают и развивают традиции мастеров и старинных изографов, опираясь на лучшие достижения сибирской школы иконописи. Они создают образы по традиционной технологии с использованием богом данных природных материалов, — бубнил за спиной Малехин. — Иконы, написанные в мастерской, являются не только предметами религиозного культа, но и высокохудожественными образцами современного церковного искусства…

Никита изредка вставлял короткие реплики, и Саша поняла: готовит новый материал в газету.

Она же по мастерской не бродила, а сразу подошла к столу, на котором лежала икона. С нее уже сняли верхний слой краски, убрали бесовские знаки. И образ Михаила архангела преобразился, наполнился невероятным светом. Казалось, взгляд его проникал в душу — строгий, непримиримый и вместе с тем исполненный невероятного жара. Саша склонилась ближе, казалось, между иконой и ею протянулась невидимая, но живая, пульсирующая, как кровь, нить. И поддавшись необъяснимому порыву, она осенила себя крестом и принялась шептать, не смея отвести взгляд от лика архангела:

— Архистратиг Божий Михаил, молниеносным мечом Твоим отжени от меня духи лукавого, искушающего и томящего мя…

Кто-то подошел и встал рядом. Саша скосила взгляд. Молодой человек с длинными, до плеч, русыми волосами, стянутыми на лбу кожаным ремешком, с небольшой бородкой, джинсах и футболке и с тем кротким взглядом, что выдает человека глубоко верующего.

— Господь сподобил нас воскресить образ Михаила архангела — предводителя войска сил бесплотных в первозданном его обличье, избавить от клейм сатанинских, — сказал он и смущенно улыбнулся, заметив, что Саша смотрит на него с недоумением. — Божие благословение и вам было даровано, наполнило вас благодатною силою, помогло вернуть в лоно церкви святой образ архангела Михаила — защитника христиан от видимых и невидимых врагов и злых духов. Вы ведь Александра Ковалевская? Я не ошибся?

— Да, Александра! Откуда вы меня знаете?

Молодой человек пожал плечами.

— Кроме вас и вашего спутника, пока никому не дозволено смотреть на обновленный образ! Я работаю в реставрационных мастерских епархии, — и протянул ей руку. — Вячеслав Никодимов, из потомственных изографов. — И снова обратил взор на икону. — Посмотрите, как красиво бывает лицо, когда оно омыто душевным светом. От одухотворенного обличья архистратига исходит та постоянная радость, которая мгновенно усмиряет вас и укрепляет. Осиянный лик сердечными очами всматривается в огромную обитель души, заселенную светлыми образами, и благое чувство, истекая, невольно заражает радостью и силой всякого, кто соприкоснется с этим чудом… А вот лик сатаны ужасен, и человек переносить его не может, потому как любое соприкосновение с ним разрушает, выхолащивает, умножает пороки и в конце концов убивает…

— Спасибо, Вячеслав, — сказала Саша. — Я слышала, что после завершения реставрации икона будет выставлена в храме Христа Спасителя в Москве?

— Да, в течение десяти дней верующие смогут ей поклониться, а затем она вернется в наш город, в кафедральный собор. По случаю чудесного обретения иконы Михаила архангела девятнадцатого сентября состоится крестный ход. Будем молиться об избавлении от скорби, о спасении и сохранении России…

Тут она заметила, что Никита идет к выходу из мастерской, и, забыв об обещаниях не унижаться, не просить, не каяться, Саша торопливо попрощалась с реставратором и бросилась за Шмелевым.

Но не успела. Выскочила на крыльцо, когда «Фольксваген», мелькнув среди деревьев, влился в поток машин.

После этого они не виделись больше двух недель. На звонки Никита не отвечал, на послания тоже. Саше казалось, что он прячется. Но успокоиться и принять поражение как должное Саша оказалась не способна. Она чувствовала себя виноватой и была готова извиняться бесконечно долго за нелепость своего поведения, за ненужные хлопоты и смерть других людей, но каяться было не перед кем. И не осталось ничего другого, как поднять белый флаг и идти на переговоры с Быстровой. Конечно, Юля слишком явно выказывала свою неприязнь, но сейчас она была единственной, кто смог бы выслушать Сашины объяснения. Кроме того, у Саши была еще одна, довольно веская причина, чтобы повидаться.

В редакцию «Взгляда» она поехала на автобусе. Настроена Саша была решительно, приготовилась к отпору и язвительным ухмылкам и все-таки пару минут постояла возле крыльца, собираясь с духом.

Когда же вошла в здание, то сразу поняла, происходит что-то неладное. Двери кабинета Быстровой были распахнуты настежь, а Юля металась по комнате и укладывала в большие картонные коробки книги, папки с бумагами и всякую ерунду, которая скапливается на рабочем столе у каждой женщины, долго работавшей в одном месте. На Сашу Юля посмотрела без особого раздражения, но ни на минуту не прекратила своего занятия.

— Привет! — робко сказала Саша. — Я, наверно, не вовремя?

— Здравствуй! — вздохнула Юля. — По большому счету мне уже по барабану, кто и в какое время придет! В этой богадельне я больше не работаю!

Но и без слов, по разгрому, царившему в кабинете, было понятно, что с ним расстаются. Даже ритуальная кофеварка была отключена от сети и безжалостно утрамбована в коробку вместе с кучей пакетов, набитых непонятно чем. И тем не менее Саша спросила:

— Вот как? Почему?

— Потому, Саша, что муж мой абсолютно прав! Нет ни малейшего смысла высиживать здесь изо дня в день и продлевать агонию. Журнал загибается, рекламы почти нет, журналисты разбегаются кто куда, Интернет уже не просто атакует, а уничтожает ракетами, но создавать видимость работы даже за приличную зарплату я не хочу. — И спохватилась: — Тебе поговорить или просто повидаться забежала?

Саша усмехнулась про себя: «Повидаться? Кто ж придет к тебе повидаться по доброй воле?»

— Нет! — сказала она твердо. — Я деньги принесла, как обещала!

— За что? — искренне удивилась Юля.

— За машину! Никита сказал, ремонт дорого обойдется! Но он не должен платить. Это я вас втянула… Скажи, сколько я должна?

Юля дернула уголком рта, смерила ее насмешливым взглядом и, прищурившись, нацарапала на бумажке несколько цифр. Саша взяла протянутый листок и охнула:

— Ничего себе!

— Да ладно! — засмеялась Юля, вырвала у нее бумажку, скомкала и бросила в кучу мусора на полу. — Я пошутила!

— Пошутила? — растерялась Саша. — А как же Никита? Он же собрался вроде кредит в банке взять?

— С Никиты деньги потребовала в воспитательных целях, чтобы знал наперед, во что выливаются его авантюры! На самом деле на ремонт «Кайена» хватило страховки, а новый бампер на «Ниву» Валерка отцу бесплатно поставил. Откуда вдруг деньги у тебя взялись?

— Покупатель дал задаток за дачу. Дальний родственник. Я, конечно, не скоро вступлю в права наследования, но договорились, что документы позже оформим.

— И не жалко дачу?

— Жалко! — вздохнула Саша. — Но она никому не нужна, а ремонт я одна не осилю!

— Да, это действительно выход!

Саша вынула деньги из конверта.

— Возьми все-таки сколько есть, остальное отдам чуть позже…

— Слушай, я тебе человеческим языком вроде сказала, не возьму! — рассердилась Юля. — Хотя постой! — Она выдернула из пачки две тысячные купюры. — Этого хватит угостить папку и мужа пивом и раками. Остальное забери! Я не выжига какая-нибудь, запомни! Конечно, «Кайен» и «Ниву» продадим, нельзя на битых машинах ездить, но не бойся, не прогадаем!

— Спасибо! — сказала Саша и убрала деньги в сумку.

И, помявшись, спросила:

— Не знаешь, что с Никитой? Пропал куда-то, на звонки не отвечает…

— Нет! — Юля покачала головой. — Не знаю! Муж строго-настрого запретил к нему приближаться, так что я стараюсь избегать осложнений в семье. Надо, чтобы все поутихло. У вас что-то случилось?

Ее тон был участливым, и смотрела Юля доброжелательно. И Саша вдруг поняла: Быстрова — вовсе не плохая. Не хорошая, не милая, не добрая, но и не плохая, и по большому счету ей, вероятно, не все равно, что происходит в жизни лучшего друга. И, поддавшись порыву, она рассказала обо всем, что обижало ее и что вызывало тревогу. Юля слушала внимательно, но молча, присев на краешек стола. Саше даже показалось, что сейчас услышит дельный совет, но Быстрова пожала плечами и с сожалением развела руками:

— Не могу сказать ничего конкретного. Никита — человек вольный, и его сложно держать в узде.

— Я все испортила, да? — жалобно спросила Саша.

— Наверно! Но почему бы тебе не попробовать с ним поговорить? Не навечно же он пропал? Найдется! Возможно, он сейчас с головой в делах. Наверняка все запустил и теперь приводит их в порядок.

— Понятно! — грустно улыбнулась Саша. — Если сейчас в делах Никиты не нашлось для меня места, то вряд ли найдется позже…

Она открыла рот, чтобы попрощаться, но в кабинет вошел высокий жилистый мужчина с суровым лицом и холодным взглядом и обратился к Быстровой:

— Ты готова? — И повернулся к Саше: — Здравствуйте!

— Здравствуйте! — буркнула она, сообразив, что это муж Юли, Валерий, тот самый, что обещал выдернуть Никите ноги, а ей советовал держаться от него подальше. И чего, дура, не послушалась?

— Да, Валера, готова! — заторопилась Юля. — Забирай вон те коробки!

И неожиданно подмигнула Саше.

— Очень рада была повидаться, но мне пора уходить. Может, подбросить до дома?

— Спасибо, не стоит! Мне недалеко…

Она вышла из кабинета и успела увидеть, как Валерий и Юля загружались в «Мерседес». Устроившись на сиденье рядом с мужем, Юля смахнула что-то с его лица, а затем поцеловала в щеку. Ее лицо было откровенно счастливым, и Саша почувствовала жгучую зависть, тяжелую как камень, что лежал у нее на душе.

Погода, такая замечательная с утра, безнадежно испортилась. Небо затянуло рваными облаками, через которые изредка проглядывало блеклое от жары небо. Прохожие торопились домой, с тревогой поглядывая на копившиеся тучи. Влажная духота давила, звуки тонули, как в вате, в голове вяло ворочались мысли. Из автобуса вывалились несколько мокрых от пота пассажиров. И Саша решила идти пешком, представив, какие запахи витают в общественном транспорте.

Она брела домой, не обращая внимания ни на что вокруг, пока не остановилась у дверей подъезда, чтобы набрать код замка. И тут чья-то рука легла ей на плечо. Она прижала сумку с деньгами к груди и резко оглянулась, готовясь к худшему.

Но перед ней стоял Никита и улыбался.

Саша, казалось, потеряла дар речи. Только смотрела растерянно, продолжая прижимать к себе сумку.

И он тоже стоял и смотрел, а затем улыбнулся еще шире и сказал:

— Привет!

— Привет! — почти прошептала Саша и, пока силы не оставили ее окончательно, спросила: — А я думала, ты не хочешь меня видеть!

— Я и думал, что не хочу! — ответил Никита, и голос его дрогнул. — Пока не сообразил, что, если не увижу, буду жалеть об этом всю жизнь!

И тут словно что-то толкнуло их друг к другу. По крайней мере Саша толчок ощутила. Но в тот же миг об этом забыла. Они целовались на виду у всего дома. Саша закрыла глаза и подумала, что небеса и впрямь к ней благосклонны, а когда на пару секунд открыла их, чтобы нажать кнопки кодового замка, то увидела, что облака над головой сложились в два огромных белоснежных крыла, а между ними из ослепительной синевы словно копье архистратига пробился яркий солнечный луч…

В это самое время, за две с лишком тысячи километров от них генерал Бабушкин сидел в своем кресле и смотрел телевизор. На экране мелькали мутные кадры. Люди в темной форме с надписью «Міліція» на спине заламывали руки каким-то парням с желто-голубыми повязками на рукавах. Те отчаянно сопротивлялись. В тусклом свете фонарей мелькали разъяренные лица, дубинки, куски арматуры, раззявленные в безмолвном крике рты…

И вдруг эта куча-мала распалась, а на земле остался лежать человек с торчавшим в груди трезубцем. Что-то громко и взволнованно вещал с экрана телеведущий. Багровое пятно медленно расплывалось по вышиванке. Получалось, что человек сам себя заколол в драке с милицией…

Генерал нажал кнопку на пульте и выключил телевизор, а затем обвел хмурым взглядом Саблина, застывшего рядом с ним подполковника Глызина и неожиданно усмехнулся:

— Ну что, братцы! Как говорится, на бесов надейся, но трезубцем не размахивай! Пора и по домам!..

Он поднялся с кресла, подошел к окну, распахнул створки и с чувством произнес:

— А ведь лето на дворе! И такое чудесное! Пожалуй, я вам отгулы дам! На три дня! Больше не могу! — и кивнул на телевизор. — Сами понимаете, что в мире творится!

Сквозь окно в кабинет потоком лились солнечные лучи. Один из них упал на портрет Феликса Дзержинского, и Саблину показалось, что старый чекист хитро ему подмигнул…

Карпатская сосна.

Гуцульские топоры.

Часовня (польск.).

Камни.

Хвойный стланик.

Можжевельник.

Стихи Саши Черного.

Вуйки — дядьки — национальная кличка галичан — ныне жителей Западной Украины.

Осадники — солдаты и офицеры польской армии бесплатно получали в Галиции земельные наделы до 45 га.

Принудительное обращение в католическую веру.

21 (8 ноября) — собор архистратига Михаила и прочих небесных сил.

Так называли украинцев, служивших полякам.

Роковая женщина (франц.).

Речь идет о событиях, описанных в романе «Ключи Пандоры».

Речь идет о событиях, описанных в романе «Ключи Пандоры».

…О, ты бы лучше бросил меня до того, как разбил мне сердце. // Ты бы лучше порвал со мной // до того, как уничтожил меня, // Ты бы лучше ушел… (Перевод с англ.)

Речь идет о событиях, описанных в романе «Ключи Пандоры».