Джейсон Мотт ВЕРНУВШИЕСЯ

Глава 1

В тот день Харольд открыл дверь и увидел улыбавшегося темнокожего мужчину в прекрасно скроенном костюме. Он потянулся за дробовиком, но затем вспомнил, что годы назад Люсиль заставила его продать оружие из-за инцидента, связанного со священником-пилигримом и претензиями по поводу охотничьих собак.

— Чем могу помочь? — спросил Харольд, прищурившись от солнечного света, на фоне которого мужчина в костюме выглядел еще темнее.

— Мистер Харгрейв? — спросил незнакомец.

— Похоже, что так.

— Кто там, Харольд? — крикнула Люсиль.

Она сидела на кушетке в гостиной и смотрела телевизионные новости. Ведущий программы говорил об Эдмунде Блите — первом из «вернувшихся» — и о том, как изменилась его жизнь после воскрешения из мертвых.

— Второй раз лучше получается? — спросил диктор, глядя прямо в камеру и тем самым возлагая бремя ответов на плечи самих телезрителей.

Неподалеку от дома возвышался дуб, в кроне которого шелестел игривый ветер. Солнце уже находилось достаточно низко, чтобы его свет, проходя под ветвями, слепил глаза Харольда. Старик приподнял ладонь к бровям, сложив ее как козырек. Однако темнокожий мужчина и мальчик, стоявший рядом с ним, по-прежнему оставались расплывчатыми силуэтами, наложенными на сине-зеленый фон безоблачного неба и сосен за передним двором. Мужчина выглядел худощавым, хотя дорогой костюм придавал ему квадратные формы. Мальчик был маленьким — по оценке Харольда, в возрасте восьми-девяти лет.

Харгрейв поморгал, привыкая к яркому освещению.

— Харольд, кто там? — вновь крикнула Люсиль, поняв, наконец, что ее первый вопрос остался без ответа.

Старик застыл на пороге. Его глаза мигали, словно аварийные огни. Он смотрел на мальчика, который все больше и больше привлекал его внимание. Когда синапсы мозга послали импульсы в тайные места, те, пробудившись к жизни, подсказали ему, кем был мальчик, стоявший рядом с темнокожим незнакомцем. Харольд был уверен, что его мозг ошибался. Он заставил свой ум повторить аналитический расчет, но результат остался прежним.

В гостиной на телевизионном экране видеокамера попеременно переходила на скопление махавших кулаков и оскаленных ртов, на вопящих людей, державших в руках плакаты, на солдат с оружием, стоявших, как статуи, — единственных персон, обремененных властью и амуницией. В центре толпы располагался небольшой дом, половина которого принадлежала Эдмунду Блиту. Занавески на окнах были задернуты, но все знали, что он прятался где-то внутри.

Люсиль покачала головой.

— Даже представить себе трудно, — прошептала она.

Затем она снова прокричала:

— Харольд, кто там пришел?

Старик стоял на пороге, осматривая мальчика — маленького, бледного, с веснушками и густыми космами волос. На нем была спортивная майка старого образца и потертые джинсы. Глаза ребенка сияли от радости и облегчения. Они не выглядели спокойными и безразличными — в них вибрировала жизнь и дрожали набежавшие слезы.

— Кто, с четырьмя ногами, произносит «Бу»? — спросил мальчик ломающимся голосом.

Харольд неуверенно прочистил горло.

— Я не знаю, — ответил он.

— Корова с насморком!

Прежде чем старик успел отреагировать на шутку — похвалить или опровергнуть ее, — ребенок обнял его за талию и, рыдая, закричал:

— Папа! Папочка!

Харольд едва не упал. Он прижался спиной к дверному косяку и, подчиняясь давно бездействующим отцовским инстинктам, погладил голову мальчика.

— Тише, — прошептал он. — Тише.

— Харольд? — позвала Люсиль.

Отвернувшись, наконец, от телевизора, она вдруг поняла, что на пороге ее дома происходят странные события.

— Харольд, что случилось? Кто там с тобой?

Ее муж облизал пересохшие губы.

— Это… Это…

Ему почему-то хотелось сказать «Джозеф».

— Это Джейкоб, — наконец произнес старик.

К счастью, Люсиль, потеряв сознание, упала прямо на кушетку.

Джейкоб Уильям Харгрейв умер 15 августа 1966 года — фактически в свой восьмой день рождения. В последующие годы горожане обычно говорили о его смерти в те поздние часы, когда их одолевала бессонница. Они ворочались в постели, будили своих суженых и начинали шепотом беседы о неопределенности мира и о важности своевременного благословения чад наших меньших. Иногда супружеские пары выбирались из постели и стояли в дверях детских комнат, наблюдая, как мирно спали их дети. В такие минуты люди безмолвно размышляли о природе Бога, который так рано забрал мальчика из этого мира. Они были южанами, жителями маленького города. Как такая трагедия могла не привести их мысли к Богу?

После смерти Джейкоба его мать Люсиль утверждала, что знала о предстоящем несчастье — что предыдущей ночью она получила знамение. Той ночью ей приснилось, что у нее выпал зуб. А ее мать давным-давно говорила ей, что подобный сон был предвестием смерти.

На протяжении всей вечеринки, посвященной Джейкобу, Люсиль присматривала не только за сыном и другими детьми, но даже и за взрослыми гостями. Она, как встревоженный воробей, порхала повсюду, задавая людям обычные вопросы: как они себя чувствовали, хватало ли им еды. Она восторгалась, как сильно они похудели с прошлой встречи и какими высокими стали их дети. И, естественно, их разговоры раз за разом сводились к хорошей погоде. А солнце действительно было везде, и день утопал в буйной зелени.

Нервозность делала ее чудесной хозяйкой. Ни один ребенок не вышел из-за стола ненакормленным. Ни один гость не остался обделенным беседой. Она даже умудрилась уговорить Мэри Грин спеть в тот вечер для собравшейся публики. Женщина обладала потрясающим голосом — слаще, чем сахар. И будь Джейкоб достаточно взрослым, чтобы влюбиться в нее, он подарил бы ей какую-нибудь магическую вещь типа той, из-за которой дядя Фред, муж Мэри Грин, подшучивал порой над парнем. Тот день был очень хорошим — до тех пор, пока не исчез Джейкоб.

Он незаметно ускользнул, как могут делать только дети и другие таинственные существа нашего мира. В период времени между трех и трех тридцати (как позже Харольд и Люсиль заявили полиции), по причинам, известным лишь ему и сырой земле, Джейкоб прокрался на южную сторону двора, прошел мимо ряда сосен и спустился через лес к реке, в которой нежданно-негаданно нашел свою смерть.

За несколько дней до того, как на пороге их дома появился человек из Бюро, Харольд и Люсиль обсуждали подобную возможность — что бы они делали, если бы Джейкоб оказался «вернувшимся».

— Это нелюди, — заламывая руки, сказала Люсиль.

Они сидели на веранде. На юге все памятные события происходят только на верандах.

— Но мы не можем отказаться от него, — возразил ей Харольд.

На всякий случай он притопнул ногой. Спор быстро набирал обороты.

— Они нелюди, — повторила Люсиль.

— Если они не люди, то кто тогда? Растения? Минералы?

От желания закурить у Харольда зудели губы. Курение всегда помогало ему брать верх в аналогичных спорах с женой, которая, как он подозревал, и была реальной причиной его нынешнего раздражения.

— Не будь таким легкомысленным, Харольд Натаниэль Харгрейв. Это серьезная тема.

— Легкомысленным?

— Да, легкомысленным! Ты всегда паясничаешь! Ведешь себя легкомысленно!

— Клянусь, вчера ты называла меня… «болтливым»! А сегодня я, значит, «легкомысленный»?

— Иногда я корректирую свои суждения, и не нужно смеяться над этим. Мой ум по-прежнему остер, каким был всегда! Возможно, даже острее. Так что не пытайся спрыгнуть с темы.

— «Легкомысленный».

Харольд произнес это слово с таким пренебрежением, что из его рта вылетел блестящий комочек слюны, который, скользнув по перилам крыльца, оставил после себя влажный след.

— Кхе-кхе!

Люсиль сделала вид, что ничего не заметила.

— Я не знаю, кто они такие, — продолжила она.

Женщина нервозно встала и через секунду снова опустилась в кресло.

— Мне лишь известно, что они не похожи на нас с тобой. Они…

Она замолчала, собирая фразу во рту — осторожно, кирпичик к кирпичику.

— Они адские дьяволы! — наконец сказала она.

Люсиль отшатнулась назад, словно произнесенные слова могли вернуться и укусить ее за язык.

— Они хотят уничтожить нас. Или подвергнуть злому искушению! Это знак последних дней. Недаром в Библии говорится: «Когда мертвые пойдут по земле…»

Харольд фыркнул, все еще размышляя над словом «легкомысленный». Его рука потянулась к карману.

— Значит, они дьяволы? — уточнил он.

Когда старик нащупал зажигалку, его мысли перешли на нужную колею.

— Дьявол — элемент суеверия. Продукт скудных умов и мелкого воображения. Нужно выбросить из словаря это слово. «Дьяволы». Ха! А потом еще и «легкомысленный». Твои суждения вообще никак не связаны с реальностью. Они не имеют отношения к «вернувшимся». Ты ошибаешься, Люсиль Эбигейл Дэниелс Харгрейв! Это люди. Они могут подойти и поцеловать тебя в щеку. Я не встречал ни одного дьявола, который поступал бы так… Хотя одним субботним вечерком мне довелось познакомиться в Талсе с белокурой девушкой — естественно, до того, как мы поженились. Так вот она точно могла быть дьяволом или, по крайней мере, дьяволицей.

— Замолчи! — прикрикнула Люсиль (причем так громко, что, наверное, сама удивилась себе). — Я не собираюсь сидеть здесь и слушать такие фривольности!

— Какие «такие»?

— Он бы не был нашим мальчиком, — сказала она.

Ее речь замедлилась, когда серьезность вернулась к ней вместе с воспоминаниями о погибшем сыне.

— Джейкоб ушел к Богу, — прошептала женщина.

Ее сжатые кулаки безвольно опустились на подол платья.

Пришло молчание.

Затем оно прошло.

— А где это? — спросил Харольд.

— Что?

— Ну, в Библии… Где это?

— О чем ты спрашиваешь?

— Где там говорится про мертвых, которые пойдут по земле?

— В «Откровении»! — ответила Люсиль.

Она всплеснула руками, словно ни один другой вопрос не мог быть более бестолковым — словно ее только что спросили о невидимых узорах, которые оставляли на небе макушки качавшихся сосен.

— Это в «Откровении» написано! «Мертвые пойдут по земле!»

Заметив, что ее ладони снова сжались в кулаки, она помахала ими в той безадресной манере, которую иногда демонстрируют герои драматических фильмов.

Харольд рассмеялся.

— В какой части «Откровения»? Назови главу и стих.

— Заткнись! — ответила Люсиль. — Там все об этом. Так что просто заткнись.

— Слушаюсь, мэм, — сказал Харольд. — Не хочу быть легкомысленным.

* * *

Но когда дьявол появился у порога — их собственный дьявол, на удивление красивый и маленький, каким он был в те давние годы, — его карие глаза блестели от слез и радости, от внезапного облегчения ребенка, который слишком долго был вдали от родителей, в компании чужих людей. Естественно, Люсиль, придя в себя после обморока, размякла и расплавилась, как восковая свеча, — прямо перед мужчиной из Бюро, одетым в хороший костюм. Со своей стороны, агент действовал достаточно неплохо. Он лучился профессиональной улыбкой, хотя, без сомнения, видел за прошлые недели уже несколько подобных сцен.

— По всему миру созданы группы поддержки, — пояснил человек из Бюро. — Группы поддержки для «вернувшихся» и их семей.

Он успел представиться им, но Харольд и Люсиль почти разучились запоминать людские имена и фамилии. Воссоединение с мертвым сыном тоже не помогало данной задаче, поэтому они воспринимали агента просто как «человека из Бюро».

— Его нашли в небольшой рыбацкой деревушке неподалеку от Бейджинга, — с улыбкой продолжил мужчина. — Как мне сказали, он стоял на берегу реки. Возможно, пытался поймать рыбу. Местные люди не знали английского языка. Китайцы спросили его, откуда он родом. Затем последовали вопросы, которые обычно задают потерявшимся детям. Когда стало ясно, что мальчик не понимает их языка, несколько добрых женщин успокоили его. Он начал плакать. А кто бы не плакал в такой ситуации?

Мужчина снова улыбнулся.

— Он понимал, что больше не был в Канзасе. Жители деревни успокоили ребенка. Потом к нему привели чиновника, знавшего английский язык, и началось расследование…

Он пожал плечами, указывая на банальность остальной части истории.

— Подобные случаи происходят повсюду.

Агент замолчал, с неподдельным интересом наблюдая за тем, как Люсиль ласкала внезапно воскресшего сына. Она обнимала Джейкоба, целовала мальчика в макушку, а затем, сжав лицо ребенка дряблыми ладонями, орошала его слезами, поцелуями и смехом. Ее сын отвечал соответственно: он хихикал и смеялся, но не вытирал следы от поцелуев матери, хотя второй вариант поведения выглядел бы более подходящим в его нынешнем возрасте.

— Это уникальное время для каждого, — подытожил человек из Бюро.

Камуи Ямамото

Под звон медного колокольчика он вошел в магазин на заправочной станции. Парень снаружи, вытаскивавший «пистолет» из бензобака, не заметил его появления. Полный краснолицый мужчина, стоявший за прилавком, приостановил беседу с долговязым человеком, и они оба посмотрели на посетителя. Единственным звуком в помещении было тихое жужжание холодильников. Камуи низко поклонился. Медный колокольчик снова звякнул, когда дверь закрылась за его спиной.

Продавец за прилавком выжидающе молчал. Камуи улыбнулся и поклонился второй раз.

— Извините, — сказал он, заставив мужчин вздрогнуть от неожиданности. — Я сдаюсь.

Он поднял руки вверх.

Продавец произнес несколько сердитых слов, которые Камуи не понял. Толстяк вновь повернулся к долговязому человеку, и они продолжили беседу, время от времени посматривая на странного посетителя. Затем краснолицый указал рукой на дверь. Камуи обернулся, но позади него была только безлюдная улица, освещенная восходящим солнцем.

— Я сдаюсь, — повторил он еще раз.

Он закопал пистолет под деревом на окраине леса, в котором вдруг оказался несколько часов назад вместе с другими солдатами. На рассвете он снял военный китель и фуражку, спрятал их в кустах и направился к небольшой заправочной станции — в одних лишь брюках, нижней рубашке и начищенных до блеска сапогах. Ему не хотелось умирать от пуль американцев.

— Ямамото десу, — произнес он. — Я сдаюсь.

Продавец заговорил гораздо громче. Второй мужчина присоединился к нему, и они оба начали кричать, махая руками в направлении двери.

— Я сдаюсь, — повторил Камуи, испугавшись их криков.

Долговязый человек схватил с прилавка банку с содовой водой и бросил ее в него. Она пролетела мимо. Мужчина снова закричал и, указав рукой на дверь, принялся искать что-нибудь пригодное для нового броска.

— Спасибо, — произнес Камуи, хотя он хотел сказать им нечто совершенное противоположное.

Его запас английских слов был ограничен только несколькими фразами. Он попятился к двери. Мужчина с красным лицом пошарил рукой под прилавком и нашел банку консервов. Прорычав какое-то ругательство, он швырнул ее в незнакомца. Та попала чуть выше левого виска Камуи. Он отшатнулся назад, налетев спиной на дверь. Медный колокольчик отозвался насмешливым звоном.

Пока краснолицый бросал консервные банки, а долговязый искал предметы, которые он мог бы швырнуть в беззащитного странника, Камуи, спотыкаясь, вышел из магазина и покинул заправочную станцию. Он поднял руки вверх, показывая, что у него не было оружия. Он не собирался делать ничего плохого и хотел лишь сдаться властям. Шум пульсировавшей крови заглушал все остальные звуки.

Солнце взошло, озаряя мирный город мягким оранжевым светом. С поднятыми вверх руками и со струйкой крови, стекавшей по его щеке, Камуи зашагал по улице.

— Я сдаюсь! — кричал он сонным домам, пробуждая город и надеясь, что люди, которые выйдут к нему навстречу, позволят бедному солдату жить вместе с ними.

Глава 2

Естественно, всех людей, вернувшихся из мертвых, подвергали строгому учету. Международное бюро «вернувшихся» получало фонды с такой быстротой, что не успевало тратить их. На планете не нашлось ни одной страны, которая не пожелала бы порыться в своих финансовых резервах (и даже влезть в долги) ради гарантированного обеспечения Бюро «всем, чем угодно», так как только эта организация могла координировать поступавшую информацию о живых и мертвых.

Ирония заключалась в том, что сотрудники Бюро разбирались в ситуации не больше остальных. На самом деле они лишь подсчитывали «вернувшихся» и отправляли их к родным и близким. Вот, пожалуй, и все.

Когда эмоции затихли и объятия на пороге маленького дома Харгрейвов закончились (на что ушло примерно полчаса), Джейкоба отвели на кухню, где он, сев за стол, попытался наверстать все упущенные за время своего отсутствия завтраки, обеды и ужины. Как только Харольд и Люсиль пригласили человека из Бюро в гостиную, тот вытащил из коричневого кожаного портфеля солидную стопку бумаг и приступил к опросу. Он еще раз представился им как Мартин Беллами.

— Скажите, когда «вернувшийся» первоначально умер? — спросил темнокожий мужчина.

— Неужели мы будем говорить об этом? — неодобрительным тоном произнесла Люсиль.

Она вздохнула и выпрямила спину, отчего стала выглядеть очень царственной и принципиальной. Ей, наконец, удалось пригладить длинные серебристые волосы, растрепавшиеся во время объятий с сыном.

— О чем «об этом»? — уточнил Харольд.

— Очевидно, она имела в виду смерть вашего сына, — предположил агент Беллами.

Люсиль кивнула головой.

— И почему же мы не можем рассказать, как он умер? — спросил Харольд.

Его голос прозвучал громче, чем ему хотелось бы. Джейкоб находился в пределах прямой видимости — возможно, и слышимости.

— Тише! — с упреком произнесла его супруга.

— Он утонул, — сказал Харольд. — Нет смысла притворяться, что он не умирал.

Старик неосознанно перешел на шепот.

— Мартин Беллами понимает, о чем я говорю, — ответила Люсиль.

Она смущенно теребила юбку на коленях и каждые несколько секунд поглядывала на Джейкоба, словно тот был свечой, оставленной на сквозняке.

— Все нормально, — с улыбкой сказал агент Беллами. — Это обычная беседа. Мне следует быть более деликатным. Давайте начнем сначала?

Он посмотрел на опросный лист.

— Когда вернувшаяся персона…

— А вы сами откуда?

— Что, сэр?

— Вы откуда родом?

Харольд, стоя у окна, смотрел на синее небо.

— У вас нью-йоркский акцент.

— Это хорошо или плохо? — спросил агент, притворяясь, что впервые слышит подобный вопрос.

На самом деле его спрашивали об акценте сотни раз с тех пор, как он был направлен в южный округ Северной Каролины.

— Это ужасно, — ответил Харольд. — Но я снисходительный человек.

— Мне не нравится такое обращение! — всплеснув руками, вмешалась Люсиль. — Пожалуйста, называйте его по имени! Он Джейкоб!

— Да, мэм, — сказал агент. — Извините. Я уже понял свою ошибку.

— Спасибо, Мартин Беллами.

Люсиль снова опустила руки на колени. Ее ладони сжались в кулаки. Она сделала несколько глубоких вздохов и усилием воли разжала свои пальцы.

— Спасибо, мистер Мартин Беллами, — повторила она.

— Когда Джейкоб оставил вас? — мягко спросил агент.

— 15 августа 1966 года, — сказал Харольд.

Он направился к двери, нервозно облизывая губы. Его руки поочередно ощупывали карманы поношенных старых штанов и переходили к сморщенным губам, не находя покоя… или сигарет.

Агент Беллами сделал запись в блокноте.

— Как это случилось?

В тот день имя Джейкоб стало заклинанием. Поисковые группы расходились во всех направлениях. Через равные промежутки времени громкий зов поднимался в воздух: «Джейкоб! Джейкоб Харгрейв!» И чуть позже другой голос выкрикивал это же имя. Так оно и передавалось по цепочке людей: «Джейкоб! Джейкоб!»

Вначале их голоса переплетались друг с другом в какофонии страха и отчаяния. Но затем, когда мальчика так и не нашли, мужчины и женщины в поисковых группах, боясь надорвать горловые связки, начали кричать по очереди. Постепенно солнце, окрасившись золотистыми тонами, опустилось к горизонту и зашло сначала за высокие деревья, а затем за низкие кусты.

Все уже едва двигались — обессилели от тревожного ожидания и от прыжков через густую куманику. Рядом с Харольдом шел Фред Грин. «Мы найдем его, — вновь и вновь повторял Фред. — Ты заметил блеск в его глазах, когда он развернул мой подарок? Там было пневматическое ружье. Ты когда-нибудь видел, чтобы он был таким возбужденным?» Фред морщился от боли. Его ноги ныли от усталости. «Мы найдем его, — заверял он Харольда. — Мы обязательно найдем его».

Затем наступила ночь. Поросший кустами и соснами ландшафт искрился от вспышек фонариков. Когда они подошли к реке, Харольд еще раз похвалил себя за то, что уговорил Люсиль остаться дома. «Джейкоб может вернуться, — сказал он жене. — Первым делом ему захочется увидеть маму». Он каким-то образом уже знал, что найдет сына ниже по течению.

Харольд шел по колено в грязи по заболоченному берегу. Он делал медленный шаг, выкрикивал имя мальчика, приостанавливался, прислушиваясь к возможному отклику, затем выдирал ногу из тины и делал новый шаг — снова и снова. Когда они, наконец, увидели мальчика, лунный свет окрашивал его тело красивым призрачным цветом — таким же серебристым, как мерцавшая вода.

— О, Господи! — прошептал Харольд.

С того момента он больше никогда не говорил подобных фраз.

* * *

Рассказывая эту историю, Харольд вдруг почувствовал бремя своих лет. Его старческий голос звучал ожесточенно и грубо. Время от времени он приподнимал морщинистую руку, чтобы пригладить несколько тонких седых прядей, все еще цеплявшихся за облысевший череп. Кожа на его руках была покрыта старческими пятнами. Костяшки пальцев распухли от не дававшего ему покоя артрита. Хворь не тревожила его так сильно, как других пожилых людей, но при плохой погоде обязательно напоминала ему, что он уже не молод. Даже теперь он иногда подергивался от острых приступов боли.

Волос почти не осталось. Пятнистая кожа. Большая округлая голова со сморщенными широкими ушами. Одежда, которая, казалось, глотала его, несмотря на все усилия жены найти ему более подходящие вещи. Вне всяких сомнений, он был стариком. Очевидно, возвращение Джейкоба — по-прежнему юного и энергичного мальчика — заставило Харольда осознать свой возраст.

Люсиль, такая же старая и седая, как ее муж, постоянно отвлекалась и посматривала на восьмилетнего сына, который сидел за кухонным столом и расправлялся с куском орехового пирога. Наверное, ей казалось, что сейчас опять был 1966 год и ничего плохого не случилось. И не могло случиться вновь. Иногда она убирала с лица серебристые пряди волос, но даже если замечала старческие пятна на своих руках, не придавала им большого значения.

Они походили на пару жилистых птиц. В последние годы Люсиль стала выше супруга — он сжимался в объемах быстрее, чем она. Поэтому теперь, когда они спорили, Харольд смотрел на нее снизу вверх, и ей уже не нужно было выискивать аргументы, обвиняя его в беспрерывном курении сигарет. Ее одежда прекрасно сидела на ней, а длинные тонкие руки сохраняли проворство и точность. Его же рубашки, туго заправленные в брюки, выглядели слишком одутловатыми и придавали ему жалкий вид, что, в свою очередь, подчеркивало ее превосходство над ним. Люсиль нравилось это, и она не чувствовала никакой вины, хотя иногда думала, что могла бы испытывать какой-то стыд.

Агент Беллами записывал их ответы до тех пор, пока его руку не начало сводить судорогой. Он всегда протоколировал беседы, потому что считал это хорошей политикой. Люди часто обижались, если при встречах с правительственными чиновниками их слова не фиксировались на бумаге. К тому же такой подход соответствовал и самому Беллами. Его мозг предпочитал анализировать записанную, а не услышанную информацию. Если бы он не вел протокол во время беседы, ему пришлось бы составлять его позже.

Беллами интересовали события, случившиеся после той драматической вечеринки в 1966 году. Он записал печальный рассказ Люсиль, наполненный виной и плачем. Она была последней, кто видел Джейкоба живым. Ей запомнился лишь смутный образ его плеча, когда он, догоняя одного из приятелей, навеки скрылся за углом их дома. Беллами записал, что во время похорон людей было больше, чем могла вместить церковь. Некоторые части беседы он не стал протоколировать — те личные чувства, которые он, из уважения к старикам, не внес в бюрократические анкеты, а оставил только в своей памяти.

Харольд и Люсиль с трудом перенесли смерть мальчика. Следующие пятьдесят лет их жизни были омрачены особым видом тоски — неловким одиночеством, которое проявлялось в их воскресных разговорах за обеденным столом. Они редко говорили об этой безысходной печали, не имевшей для них названия. Однако изо дня в день они вращалась в своем одиночестве, словно в каком-то кармическом ускорителе атомных частиц, где все уменьшалось в масштабе событий, но не в сложности и яркости чувств. Тоска гнала их в гостиную, и там они снова и снова повторяли никчемный набор спекулятивных и притянутых за уши утверждений о зловещей и жестокой природе вселенной.

Впрочем, в этом была своя правда.

Через годы они не только привыкли скрывать свое одиночество, но и научились делать это мастерски. Такое поведение стало для них игрой. Они не говорили о Земляничном фестивале, потому что их мальчик любил участвовать в нем. Харгрейвы не смотрели слишком долго на красивые здания, потому что те напоминали им о времени, когда они пророчили своему сыну карьеру блестящего архитектора. Они не обращали внимания на детей, в чьих лицах видели его прекрасные черты. Ежегодно при наступлении даты, отмечавшей день рождения их сына, они впадали в мрачную тоску и почти не разговаривали друг с другом. Люсиль плакала без объяснений. Ее муж курил больше обычного.

Хотя это было только вначале — в первые печальные годы. А затем они стали старше. Двери в прошлое закрылись. Чета Харгрейвов настолько отдалилась от трагической смерти Джейкоба, что в тот момент, когда мальчик появился у их порога — улыбавшийся, отлично сложенный, ничуть не постаревший, восьмилетний, их блаженный сын, — он был так сильно вытеснен из памяти, что Харольд забыл его имя.

Когда они ответили на вопросы агента, в гостиной воцарилось неловкое молчание. Но эта пауза была тут же прервана звуками из кухни. Джейкоб, сидя за столом, царапал вилкой по тарелке. Затем, допив остатки лимонада, он громко отрыгнул, тем самым выражая свое удовольствие.

— Прошу прощения, — крикнул он родителям.

Люсиль улыбнулась.

— Извините меня за мои расспросы, — произнес агент Беллами. — И, пожалуйста, не воспринимайте мои слова как какой-то подвох. Мы интересуемся такими деталями только для того, чтобы лучше понять эти уникальные случаи.

— Опять начинается, — проворчал Харольд.

Он перестал мять в пальцах воображаемую сигарету и сунул руки в карманы. Люсиль дала гостю благосклонную отмашку.

— Какими раньше были ваши отношения с Джейкобом? — спросил агент.

Харольд фыркнул и переместил вес тела с правой ноги на левую. Он посмотрел на Люсиль.

— Наверное, в этой части интервью мы должны сказать, что прогоняли мальчика из дома. Во всяком случае, что-то подобное. Так всегда показывают в шоу. Нам полагается говорить, что мы наказывали его, лишали обеда и плохо обращались с ним. По-другому на телевидении не бывает.

Харольд направился к небольшому столику, который стоял в коридоре у передней двери. Там, в верхнем ящике, лежала нераспечатанная пачка сигарет. Прежде чем он вернулся в гостиную, Люсиль открыла огонь на поражение.

— Тебе нельзя!

Харольд с механической точностью бывалого курильщика вскрыл обертку. Казалось, что его руки действовали по собственной прихоти. Он зажал губами незажженную сигарету, почесал щетину на морщинистом подбородке и сделал долгий медленный вдох.

— Это все, что мне нужно, — сказал он.

— Поймите, — мягко произнес агент Беллами. — Я не говорю, что вы или кто-то другой заставляли вашего сына… Мне не хотелось бы прибегать к эвфемизмам.

Он улыбнулся.

— Я только провожу опрос. Наше Бюро, как и все остальные правительственные организации, старается понять феномен «вернувшихся». Нас считают главенствующей структурой, и мы помогаем людям объединяться друг с другом. Однако нам не хватает знаний. Мы до сих пор не выяснили, как действует процесс воскрешения. И почему он вообще происходит.

Агент смущенно пожал плечами.

— Большие и важные вопросы по-прежнему остаются без ответов. Мы не теряем надежду и пытаемся что-то узнать, беседуя с людьми. Нам часто приходится поднимать тяжелые и неприятные темы, в которых мы можем приблизиться к большим вопросам. Найти к ним правильный подход, пока они еще не выскользнули из наших рук.

Люсиль, сидевшая на старой кушетке, склонилась вперед.

— Значит, они могут выскользнуть из рук? Ситуация становится неуправляемой?

— Она уже неуправляемая, — сказал Харольд. — Могу поставить на это твою Библию.

Агент Беллами покачал головой и в спокойной профессиональной манере вернулся к первоначальному вопросу.

— Какими были ваши отношения с Джейкобом перед тем, как он покинул вас?

Люсиль почувствовала, что Харольд был готов сказать какую-то глупость. Чтобы остановить его, она ответила первой:

— Все было прекрасно. Просто прекрасно. Ничего странного или особенного. Он был нашим мальчиком, и мы любили его, как, наверное, делают все родители. И он любил нас в ответ. Вот так это и было. Как и останется сейчас. Мы будем любить его, а он — нас, и теперь, по милости Божьей, наша семья снова воссоединится вместе.

Женщина потерла шею и приподняла вверх ладони.

— Это чудо! — воскликнула она.

Мартин Беллами сделал несколько записей.

— А вы что можете добавить? — спросил он у Харольда.

Тот вытащил изо рта незажженную сигарету, почесал затылок и кивнул головой.

— Она уже все сказала.

Агент написал что-то в блокноте.

— Я собираюсь задать вам глупый вопрос. Насколько вы оба религиозны?

— Я фанатка Иисуса! — внезапно выпрямившись, ответила Люсиль. — И, между прочим, горжусь этим фактом. Аминь!

Она кивнула в направлении Харольда.

— А вот он язычник, хотя целиком зависит от милости Божьей. Я все время предлагаю ему раскаяться, но он упрямый, как мул.

Хриплый смех Харольда напоминал жужжание старой газонокосилки.

— Мы становимся религиозными по очереди, — сказал он. — Примерно через пятьдесят лет. Слава Богу, мой черед еще не пришел.

Люсиль взмахнула руками.

— Ваше вероисповедание? — записывая, спросил Беллами.

— Баптистка, — ответила женщина.

— Как долго вы верите в Бога?

— Всю жизнь.

Снова записи.

— Хотя это не совсем верно, — добавила Люсиль.

Агент Беллами приподнял голову.

— Какое-то время я была методисткой, — пояснила женщина. — Однако у нас с пастором имелись разногласия по поводу некоторых моментов Писания. Я ушла от него и примкнула к евангелистам, но не ужилась с ними. Слишком много воплей, пения и танцев. Казалось, я сначала попадала на хмельную вечеринку и только потом уже в дом Господа. Христиане не должны быть такими.

Люсиль пригнулась в сторону и убедилась, что Джейкоб был по-прежнему на кухне. Он сонно кивал за столом.

— Еще я пыталась устроиться… — продолжила она.

— Человеку из Бюро не нужно знать всего этого, — прервал ее Харольд.

— Замолчи! Он задает вопросы мне, а не тебе. Не так ли, Мартин Беллами?

— Да, мэм, вы правы, — ответил агент. — Ваша информация может оказаться полезной. Мой опыт показывает, что маленькие подробности бывают очень важными. Особенно в связи с таким большим событием.

— Насколько большим? — быстро спросила Люсиль.

Похоже, ей не терпелось раскрыть государственную тайну.

— Вы хотите узнать, как много на планете «вернувшихся»? — спросил Беллами.

Люсиль кивнула головой.

— Не очень много, — спокойным тоном ответил агент. — Я не могу разглашать конкретные цифры, но на самом деле это небольшой феномен с умеренным количеством людей.

— А сколько их? — настойчиво поинтересовалась Люсиль. — Сотни? Тысячи? Что вы подразумеваете под словом «умеренно»?

— Это количество, о котором вам не нужно тревожиться, миссис Харгрейв, — ответил Беллами. — Вы можете удивляться, но беспокоиться тут не о чем.

— Одно из твоих чисел было верным, — с усмешкой сказал Харольд. — Он почти признался в этом.

Люсиль лишь улыбнулась в ответ.

К тому времени, когда агент Беллами составил детальный отчет, за окнами уже застрекотали сверчки и солнце погрузилось в темную землю. Джейкоб тихо спал на кровати родителей. Люсиль с огромным удовольствием подняла мальчика на руки и перенесла его из кухни в спальную. Раньше она никогда не поверила бы, что при таком возрасте и вывихнутом бедре ей хватит сил на подобный поступок. Но когда пришло время, она тихо пригнулась над Джейкобом, подхватила его тело на руки, и он прижался к ее груди — такой милый и почти невесомый. И казалось, что ей снова было чуть больше двадцати. Она чувствовала себя проворной и юной. Словно время и боль были только нелепыми слухами.

Неровно покачиваясь, Люсиль поднялась по лестнице, уложила сына в кровать и накрыла его одеялом. Она села рядом с ним и нежно спела колыбельную, как делала когда-то в прошлом. Джейкоб заснул не сразу. Но она чувствовала, что это было нормально.

Он проспал довольно долго.

Люсиль сидела, наблюдая за ним — глядя на его грудь, которая равномерно приподнималась и опускалась. Она боялась отвести взгляд, боялась, что магия или чудо могут внезапно закончиться. Но чудо продолжалось, и она благодарила Господа за это.

Когда Люсиль вернулась в гостиную, Харольд и агент Беллами были погружены в неловкое молчание. Ее муж курил около сетчатой двери, глубоко втягивая дым в легкие и выпуская его в ночную мглу. Агент Беллами стоял рядом с креслом, на котором сидел раньше. Он выглядел усталым и томимым жаждой. Люсиль вдруг вспомнила, что с момента его прибытия не предложила ему никакого напитка. Это заставило ее устыдиться. Однако, взглянув на мужчин, она поняла, что они сами были готовы пристыдить ее каким-то образом.

— Люсиль, — сказал Харольд, — он хочет спросить тебя кое о чем.

Его рука дрожала, когда он подносил сигарету ко рту. Заметив это, она решила не ругать его за курение.

— О чем именно?

— Может быть, вам лучше присесть? — предложил агент Беллами, сделав шаг, чтобы помочь ей дойти до кушетки.

Люсиль отступила назад.

— О чем вы хотели спросить?

— Это болезненный вопрос.

— Я переживу его. Он не может быть таким плохим, как все остальное.

Харольд повернулся к ней спиной и, опустив голову, запыхтел сигаретой.

— Для многих людей этот вопрос поначалу кажется простым, — произнес агент Беллами, — но, поверьте мне, он поднимает очень сложную и серьезную тему. Я надеюсь, вы тщательно обдумаете его перед тем, как ответить. Конечно, позже вы можете изменить свое мнение. Даже несколько раз. Но сейчас я прошу вас принять обдуманное решение. Поэтому уделите ему должное внимание. Как бы трудно это ни было, постарайтесь не поддаваться вашим эмоциям.

Люсиль покраснела.

— Что за намеки, мистер Мартин Беллами! Не ожидала, что вы окажетесь сексистом! Да, я женщина! Но это не означает, что я собираюсь закатывать истерику.

— Проклятье, Люсиль! — проворчал Харольд. — Просто прислушайся к его советам!

Ему явно не хватало воздуха. Он начал кашлять. Или, возможно, рыдать.

Люсиль села. Мартин Беллами последовал ее примеру. Он смахнул с брюк невидимую пушинку и перевел взгляд на руки.

— Ну? — произнесла Люсиль. — Начинайте! Такие долгие прелюдии убивают меня.

— Это последний вопрос, который я задам вам нынешним вечером. Вам не обязательно отвечать на него прямо сейчас. Но чем раньше вы дадите ответ, тем будет лучше для каждого из нас. Когда решение принимается быстро, это очень упрощает ситуацию.

— Что за вопрос? — взмолилась Люсиль.

Мартин Беллами вздохнул.

— Вы хотите оставить у себя Джейкоба?

Это все произошло две недели назад.

Теперь Джейкоб был дома. Окончательно. Они вновь переделали комнату для гостей под его спальную, и мальчик начал выстраивать свою жизнь, словно та никогда не кончалась. Он был еще ребенком. У него были мать и отец. Этого вполне хватало для его вселенной.

* * *

После этого странного возвращения Харольд, по каким-то не вполне понятным причинам, мучился от странного беспокойства. Он дымил сигаретами, как пароходная труба, и большую часть времени проводил на веранде, скрываясь от ругани Люсиль и ее лекций о плохой привычке к курению.

Все так быстро поменялось. Как тут можно было сопротивляться одной или двум плохим привычкам? Внутри его головы звучал голос жены. «Они дьяволы!» — повторяла она снова и снова.

Дождь уныло лил с небес. Старый день подводил итоги. Прямо за деревьями сгущалась темнота. Дом затих. Сквозь шум дождя пробивалось лишь легкое ворчание старой женщины, намаявшейся за день в играх с маленьким ребенком. Она открыла сетчатую дверь, смахнула пот с бровей и опустилась в кресло-качалку.

— Господи! — прошептала Люсиль. — Этот мальчик доведет меня до смерти.

Харольд отбросил сигарету и прочистил горло. Он всегда делал так перед тем, как рассердить супругу.

— Ты имеешь в виду этого дьявола?

Люсиль устало отмахнулась рукой.

— Замолчи! Не называй его так!

— Ты сама назвала его так. Помнишь, как ты объясняла мне, кем являются «вернувшиеся»?

Она все еще задыхалась от беготни за мальчишкой и с трудом выговаривала слова.

— Это было раньше. Я ошибалась. Теперь я все поняла.

Она улыбнулась и выгнулась назад в попытке расслабить уставшую спину.

— Они блаженные. И благость их идет от Господа. Вот кто такие «вернувшиеся». Наш второй шанс!

Какое-то время они сидели в тишине, прислушиваясь к учащенному дыханию Люсиль, которое понемногу выравнивалось. Эта старая женщина внезапно стала матерью восьмилетнего мальчика. Она быстро уставала.

— Ты должен проводить с ним больше времени, — сказала Люсиль. — Он понимает, что ты держишь дистанцию. Он знает это, потому что прежде ты относился к нему по-другому. Когда он был здесь раньше.

Она улыбнулась, довольная сказанным. Харольд покачал головой.

— А что ты будешь делать, когда он уйдет?

Люсиль нахмурила брови.

— Замолчи! — сказала она. — «Удерживай язык свой от зла и уста свои от коварных слов». Псалом 33:14.

— Твой псалом не обо мне. Ты же знаешь, что говорят о «вернувшихся». Люсиль, ты знаешь это так же хорошо, как и я. Они сначала появляются, а затем исчезают, и никто потом не находит их, как будто другая сторона призывает свои порождения обратно.

Старуха покачала головой. Несмотря на тяжесть усталости, повисшую на руках и ногах, словно мешки с мукой, она вскочила с кресла.

— У меня нет времени на такую чушь! Дурацкие слухи и полная ерунда! Я пойду готовить ужин. Не сиди здесь, иначе подхватишь воспаление легких. Этот дождь убьет тебя.

— Я скоро приду, — ответил Харольд.

— Псалом 33:14!

Войдя в дом, она закрыла за собой сетчатую дверь.

Из кухни доносился звон горшков и кастрюль. Дверцы шкафов открывались и закрывались. Запахи мяса, муки и специй смешались с ароматами дождя и мая. Харольд уже засыпал, когда услышал голос мальчика.

— Папа, можно, я выйду наружу?

Он стряхнул с себя дремоту.

— Что?

А ведь он прекрасно расслышал вопрос.

— Разреши мне выйти наружу. Пожалуйста!

Из всех щелей старой памяти к нему пришли напоминания о том, каким мягкотелым и беззащитным он становился, когда ему говорили «пожалуйста».

— Твоя мать рухнет в обморок, — ответил он.

— Ну хотя бы чуть-чуть.

Харольд фыркнул, едва удержавшись от смеха. Он потянулся за сигаретой, но не нашел ее, хотя мог поклясться, что у него была еще одна. Он похлопал себя по груди и по бедрам. В нагрудном кармане, где не оказалось сигареты, старик вдруг обнаружил маленький серебряный крестик — наверное, чей-то подарок. Все воспоминания о нем почему-то стерлись из памяти. Харольд даже не помнил, что носил его. Но почему он тогда смотрел на него, как на орудие убийства?

На распятье когда-то были выгравированы слова: «Бог любит тебя». Теперь они стерлись. Остались только «о» и половина буквы «т». Глядя на крестик, он вдруг начал потирать его большим пальцем — как будто вся рука принадлежала не ему, а какому-то другому человеку.

Джейкоб стоял на кухне за сеточной дверью. Он прислонился к косяку, скрестив ноги и убрав руки за спину. С задумчивым видом мальчик рассматривал линию горизонта, затуманенную косым дождем. Затем его взгляд перешел на отца. Он печально вздохнул и прочистил горло.

— Как, наверное, было бы здорово выйти наружу, — драматичным тоном произнес ребенок.

Харольд рассмеялся.

На кухне что-то жарилось. Люсиль напевала веселую песню.

— Ладно, иди сюда, — сказал старик.

Джейкоб вышел и сел у ног Харольда. Словно в ответ, дождь превратился в ливень. Вместо того чтобы падать с небес, он буквально вонзался в землю. Его струи хлестали по ограде веранды, разбрасывая брызги во все стороны. Но отец и сын не замечали этого. Какое-то время старик и некогда мертвый мальчик смотрели друг на друга. Округлое и гладкое лицо ребенка было покрыто веснушками. Волосы песчаного цвета, немного длинноватые руки и юное тело, отрицавшее свои пятьдесят лет. Он выглядел крепким и здоровым.

Старик смущенно облизал губы. Его большой палец по-прежнему полировал серебряный крестик. Мальчик не двигался. Если бы время от времени он не моргал, его можно было бы спутать с мертвым.

— Вы хотите оставить его у себя?

Голос Мартина Беллами все еще звучал в голове Харольда.

— Не мне об этом говорить, — ответил старый Харгрейв. — Пусть Люсиль вам скажет. Спросите у нее. Я соглашусь с любым ее решением.

Агент кивнул головой.

— Я понимаю вас, мистер Харгрейв. Однако мне необходимо выслушать и ваше мнение. Все сказанные вами слова останутся между нами. Я даже не буду ничего записывать. Мне нужен ваш ответ. Я должен знать правду. Так вы хотите оставить Джейкоба в своей семье?

— Нет! Ни за что на свете! Но разве у меня есть выбор?

Льюис и Сюзанна Хоулт

Он очнулся в Онтарио; она на окраине Финикса. Он был бухгалтером. Она учила детей играть на фортепьяно.

Мир изменился, но все-таки остался прежним. Машины ездили тише. Здания вздымались выше и сияли по ночам гораздо ярче, чем они привыкли видеть. Люди казались более занятыми. Вот, в принципе, и все. Хотя это было не важно.

Он направлялся на юг, перемещаясь на товарных поездах, как это уже никто не делал годами. По воле судьбы или благодаря своей удаче он какое-то время уклонялся от сотрудников Бюро. Она двигалась на северо-восток, подчиняясь непонятному чутью или зову. Но это длилось недолго. Ее поймали и отвезли на окраину Солт-Лейк-Сити, где уже создавался главный центр содержания для всего региона. Вскоре на границе Небраски и Вайоминга взяли и его.

Через девяносто лет после их смерти они снова были вместе.

Она вообще не изменилась. Из-за долгого путешествия он потерял лишний вес и стал стройнее. За колючей оградой их ждала все та же неопределенность, но они уже не так боялись будущего, как остальные «вернувшиеся».

Иногда союз двух людей рождает музыку — неизбежную каденцию, которая может длиться целую вечность.

Глава 3

Подобно другим небольшим городкам на юге Америки, Аркадия располагалась в сельской местности. Она начиналась с маленьких деревянных коттеджей, которые дремали на широких участках по обе стороны двухполосного шоссе, петлявшего среди сосен, кедров и белых дубов. Весной и летом здесь и там виднелись поля кукурузы и сои. Зимой тут оставалась только голая земля.

Через пару миль поля редели, а дома попадались все чаще. На территории города заезжие путники находили только два уличных фонаря, неуклюже спроектированную транспортную сеть и множество тупиков со старыми обветшалыми домами. Единственными новостройками были здания, восстановленные после мощных ураганов. Они блестели свежей краской и внушали людям мысль, что в этом старом городе можно было встретить нечто новое. Однако ничего нового в Аркадии не происходило — до тех пор, пока не появились «вернувшиеся».

Домов и улиц было немного. В центре города стояла школа: старое кирпичное здание с маленькими окнами и узкими дверьми. Установленная там система воздушного кондиционирования не работала. Чуть дальше на север — на вершине небольшого холма у самой границы города — располагалась церковь. Построенная из толстых бревен и обитая вагонкой, она походила на маяк, и этот духовный светоч напоминал горожанам о верховной власти, которая всегда была над ними.

Церковь никогда не посещало столько людей — по крайней мере, с 1972 года, когда в город приезжала «Соул Стиррерс» — та бродячая группа исполнителей спиричуэлс, в которой на басу играл еврей из Арканзаса. Посетители едва не стояли на головах друг у друга. Церковную лужайку заполнили автомобили и грузовики. Чей-то ржавый пикап, нагруженный поленьями, припарковался под распятием в центре газона. Казалось, что Иисус, спустившись с небес, решил сходить в скобяную лавку. Свет задних фар подсвечивал небольшую доску объявлений, которая гласила: «Бог любит вас! 31 мая состоится вечеринка с жареной рыбой». Машины стояли до самого изгиба шоссе, а такое было только в 63-м (или в 64-м году?), когда хоронили троих Бенсонов, погибших в ужасной аварии — в тот дождливый день весь город съехался, чтобы оплакать их гибель.

— Ты должен пойти с нами, — сказала Люсиль. — Что подумают люди, если не увидят тебя в церкви?

Харольд остановил грузовик на обочине дороги и похлопал рукой по нагрудному карману рубашки, в котором находились сигареты. Люсиль, расстегнув ремень безопасности, пригладила волосы Джейкоба.

— Они подумают так, — ответил ее муж. — «О, старый Харгрейв не пришел на вечернюю службу! Слава Богу! Хоть кто-то в эти времена безумия остается таким, каким был всегда!»

— Строптивый язычник! Сегодня здесь проводится не служба, а городское собрание. Так что мог бы и сходить для разнообразия.

Люсиль вышла из грузовика и поправила платье. Это была ее любимая вещь, которую она носила по особым случаям. Ткань собирала пыль с любой поверхности. Ее первоначально блестящий оттенок потускнел до пастельного зеленоватого тона. Небольшие кружевные цветочки, пришитые вдоль воротника, соответствовали узору по канту тонких рукавов.

— И что я о тебе так беспокоюсь? — сказала она, отряхивая от пыли подол платья. — Ненавижу этот грузовик!

— Ты ненавидела все грузовики, которыми я владел.

— Но ты все равно продолжал их покупать.

— А я могу остаться здесь? — спросил Джейкоб, вертя в пальцах пуговицу на воротнике рубашки.

Каким-то таинственным образом пуговицы всегда имели власть над ним.

— Я с папочкой мог бы…

— Мы с папой могли бы, — поправила его Люсиль.

— Нет, — едва не рассмеявшись, ответил Харольд. — Иди со своей мамой.

Он сунул сигарету в рот и почесал подбородок.

— Табачный дым вредит детям. У тебя появятся морщины и плохое дыхание. От дыма ты можешь стать волосатым.

— И упрямым, как твой папа, — добавила Люсиль, помогая мальчику выйти из машины.

— Мне кажется, они не захотят меня там видеть, — сказал Джейкоб.

— Иди со своей мамой, — командным тоном велел Харольд.

Он прикурил сигарету и втянул в себя столько никотина, сколько позволяли его старые изношенные легкие.

Когда его жена и существо, которое могло быть или не быть их сыном (он все еще не определился в этом вопросе) растворились в вечерней мгле, Харольд сделал еще одну затяжку и выпустил дым в открытое окно. Какое-то время он задумчиво смотрел на зажатую между пальцами сигарету, а затем, почесав подбородок, перевел взгляд на церковь. Та нуждалась в покраске. Глядя на шелушившиеся стены, трудно было сказать, в какой первоначальный цвет они были выкрашены. Но любой человек понимал, что раньше здание выглядело более величественным. Старик попытался вспомнить цвет церкви, когда краска была свежей. Он не сомневался, что находился где-то рядом во время ремонта. Харольд даже помнил, что работу проводила какая-то компания из Саутпорта. Но ее название забылось, как и первоначальный цвет краски. В памяти остался только нынешний поблекший вид.

Впрочем, память всегда функционировала так. С ходом времени она стиралась или покрывалась патиной тревог и упущений. Разве можно было доверять воспоминаниям?

Джейкоб казался живым фейерверком — быстрым и ярким огнем. Харольд помнил, как мальчишка попадал в неприятности, бегая по церкви или приходя домой после заката. Однажды он едва не довел Люсиль до истерики, забравшись на грушу Генриетты Уильямс. Они выкрикивали его имя и просили слезть с дерева, а он сидел наверху, затуманенный листьями, среди спелых груш и пестрых пятен солнечного света. Наверное, паренек неплохо посмеялся над напуганными женщинами.

В свете уличных огней Харольд заметил птицу, слетевшую с церковной колокольни — серия взмахов маленьких и сильных крыльев. Она поднялась вверх и пролетела мимо, словно снежинка в ночи, подсвеченная фарами машины. Одно мгновение, и она исчезла, чтобы никогда не возвратиться вновь.

— Это не он, — прошептал Харольд.

Старик бросил сигарету на землю и откинулся назад на старое заплесневевшее сиденье. Он опустил голову на подголовник и попросил свое тело дать ему покой без сновидений и воспоминаний.

— Это не он…

Крепко сжимая руку Джейкоба и морщась от боли в бедре, Люсиль с трудом протискивалась сквозь толпу, собравшуюся перед церковью.

— Прошу прощения. Эй, Мэкон, как поживаешь? Простите. Извините. О, Вэнис, привет! Я не видела тебя веками. Как твои детки? Хорошо? Приятно это слышать. Аминь. Береги себя. Извините. Простите. Эй, там, подвиньтесь. Я прошу прощения.

В ответ на ее просьбы толпа расступалась в стороны, озадачивая Люсиль такой снисходительностью. Неужели в мире еще оставались приличия и манеры или люди просто относились к ней как к немощной старухе? Или, возможно, они поступали так из-за мальчика, который шел рядом с ней. Предполагалось, что этим вечером здесь не будет никого из «вернувшихся». Но Джейкоб был ее сыном, первым и последним. И ничто, и никто — даже смерть или ее внезапное отсутствие — не могли заставить Люсиль относиться к нему как-либо иначе.

Мать и сын нашли места на передней скамье рядом с Хелен Хейс. Посадив Джейкоба между ними, Люсиль настроилась на облако шепота, которое, будто утренний туман, накрывало собой все пространство.

— Как много людей, — сложив руки на груди и покачав головой, сказала она.

— Я давно уже не видела многих из них на воскресных службах, — ответила Хелен Хейс.

Почти все жители Аркадии и ближайших окрестностей были связаны друг с другом родственными отношениями. Например, Хелен и Люсиль являлись кузинами. Люсиль выделялась чертами, присущими семейству Дэниелсов: высокий рост, длинные руки и тонкие запястья, нос, создававший острую прямую линию под карими глазами. С другой стороны, Хелен состояла из округлостей, толстых запястий и широких скул на лунообразном лице. Только ее волосы, прямые и серебристые — хотя когда-то черные, как креозот, — доказывали, что обе женщины действительно имели родственные связи.

Хелен была пугающе бледной. Она говорила сквозь сжатые губы, что придавало ей серьезный и немного подавленный вид.

— Ты думаешь, что когда эти люди наконец пришли в церковь, они сделали это ради Господа? Нет! Иисус был первым, который вернулся из мертвых, но подобные факты не заботят язычников.

— Мама? — прошептал Джейкоб, все еще покручивая пуговицу, болтавшуюся на его рубашке.

— Они пришли сюда славить Христа? — продолжила Хелен. — Они решили помолиться? Но когда кто-то из них платил десятину? Когда они приходили сюда на Пасху? Скажи мне, Люсиль. Вон там стоит мальчик Томпсон…

Она указала пухлым пальцем на группу подростков, толкавшуюся в заднем углу церкви.

— Когда в последний раз ты видела его в церкви?

Она насмешливо хрюкнула.

— Его так долго не было, что я подумала, будто он умер.

— Он действительно умер, — тихо ответила Люсиль. — Ты знаешь это, как и все остальные, кто сейчас глазеет на него.

— Мне казалось, что это собрание замышлялось только для нас. Ну, ты меня понимаешь.

— Каждый здравый человек осознает, что такого не должно происходить, — ответила Люсиль. — И, честно говоря, они здесь чужие. Но это собрание затрагивает их интересы. Почему им здесь не место?

— Я слышала, Джим и Конни живут в церковном флигеле, — сказала Хелен. — Ты можешь в такое поверить?

— Правда? Я не знала. Но почему они не могут жить под сенью церкви? Они наши сограждане.

— Они были нашими согражданами, — поправила ее Хелен без какого-либо намека на симпатию.

— Мама? — прервал их Джейкоб.

— Да? — ответила Люсиль. — Что такое?

— Я голоден.

Люсиль засмеялась. Напоминание о том, что у нее был оживший сын, который вновь проголодался, принесло ей огромную радость.

— Ты только что ел!

В конце концов, Джейкобу удалось оторвать от рубашки висевшую пуговицу. Он держал ее в маленькой белой руке и внимательно изучал, словно задачу по арифметике.

— Я голоден.

— Аминь, — сказала Люсиль.

Она похлопала его по колену и поцеловала в лоб.

— Когда вернемся домой, я найду для тебя что-нибудь вкусненькое.

— Персики?

— Если ты так хочешь.

— Глазированные?

— Хорошо.

— Папа и я могли бы… — с улыбкой начал Джейкоб.

— Мы с папой, — поправила его Люсиль.

Несмотря на середину мая, старая церковь раскалилась до кипения. Она никогда не имела системы воздушного кондиционирования, и при таком количестве людей, спрессованных, как осадочные отложения, застоявшийся воздух вызывал у прихожан тревожное чувство, что в любой момент могло случиться нечто драматическое.

Это беспокойство передалось и Люсиль. Ей вспомнилось, что она читала в газете или видела по телевизору сюжет о какой-то ужасной трагедии, которая началась из-за большого количества людей, собравшихся в маленьком месте. Здесь и бежать-то было некуда, подумала она. Осматривая помещение — с учетом толпы, бурлившей перед ней, — Люсиль на всякий случай намечала путь отступления. Проход к главной двери был заполнен людьми. Казалось, что все население Аркадии пришло сюда — все шестьсот человек. Буквально стена из живых тел.

Она замечала, как потоки новых людей с упорством и силой вливались в толпу, подталкивая ее к передним рядам. Повсюду звучали приветствия и извинения: «Добрый вечер», «Здравствуйте», «Прошу прощения», «Я не нарочно». Это напоминало прелюдию к трагическим смертям во время паники и бегства. Хорошо, что все происходило вежливо, подумала Люсиль.

Она облизала губы и покачала головой. Воздух становился плотным и тяжелым. Прихожанам уже некуда было двигаться, но люди по-прежнему заходили в церковь. Она чувствовала это нараставшее давление. Наверное, на встречу приехали активисты из Бакхеда, Ваккамо и Ригельвуда. Бюро старалось проводить собрания во всех городах, и каждое из них подвергалось нашествию особых группировок. Они чем-то походили на фанатов известных рок-звезд, которые кочевали за своими кумирами с одного представления на другое. Но эти люди преследовали агентов Бюро. Приезжая на городские собрания, они выискивали повод для воинственных заявлений и будоражили народ призывами к восстанию.

Люсиль заметила в толпе мужчину и женщину, которые выглядели как репортер и фотограф. Она видела этого мужчину на снимках в нескольких журналах и даже читала о нем статью. Он запомнился ей всклокоченными волосами и щетиной на лице. Люсиль полагала, что от таких людей пахло океаном и обломками кораблекрушений. Женщина была вызывающе одетой. Безупречный макияж и волосы, стянутые в «конский хвост».

— Не удивлюсь, если где-то поблизости стоит фургон новостного канала, — сказала Люсиль.

Ее слова затерялись в шуме толпы.

Словно по подсказке режиссера, из арочной двери в углу кафедры вышел пастор Питерс. За ним семенила его миниатюрная и хрупкая жена. Она была одета в черное платье, в котором выглядела еще тоньше и меньше ростом. Женщина обильно потела, деликатно вытирая платком лоб и брови. Люсиль попыталась вспомнить ее имя. Оно было таким же маленьким и хрупким. Обычно люди стараются не замечать подобных имен, как, впрочем, и женщин, которым они принадлежат.

Демонстрируя пример библейского противопоставления, пастор Роберт Питерс был высоким и широкоплечим мужчиной. Многим прихожанкам нравились его темные волосы и неизменный загар. Он выглядел крепким и прочным, как камень. Такие люди рождаются, вскармливаются и культивируются особым образом жизни, который вращается вокруг зла и жестокости. Хотя за время его службы в местной церкви Люсиль ни разу не слышала, чтобы он повышал свой голос. Речь, конечно, не шла о голосовых модуляциях в кульминационные моменты некоторых проповедей, где вариации громкости выражали порывы души. Люсиль знала, что гром в голосе пастора был не гневом рассерженного Господа, а уловкой для привлечения людского внимания.

Когда священник и его жена приблизились, она с усмешкой сказала:

— В этой давке чувствуется вкус ада. Не так ли, преподобный?

— Да, миссис Харгрейв, — ответил пастор Питерс.

Его большая голова слегка качнулась на массивной шее.

— Наверное, мне придется попросить часть людей выйти наружу. Я ни разу не видел, чтобы наша церковь была настолько заполненной. Хотя сначала нам стоило бы пустить чашу по кругу, а уже потом избавляться от лишней публики. Мне нужны новые шины.

— Тише, преподобный!

— Как поживаете, миссис Харгрейв? — спросила жена пастора.

Она прикрыла рот маленькой ладонью, приглушая тихий кашель.

— Хорошо выглядите, — печальным голосом добавила женщина.

— Ах, бедняжка! — произнесла Люсиль, поглаживая волосы Джейкоба. — Как вы себя чувствуете? У вас такой вид, будто вы вот-вот развалитесь на части.

— Я в порядке, — ответила жена пастора. — Это все из-за погоды. Здесь ужасно жарко.

— Нужно попросить прихожан, чтобы какая-то часть собравшихся вышла наружу, — повторил мистер Питерс.

Он приподнял ладонь к бровям, словно его слепило солнце.

— Для такого скопления людей у нас слишком мало выходов.

— В аду вообще нет выходов, — мрачно пошутила Хелен.

Пастор Питерс улыбнулся и пожал ей руку.

— А как поживает этот славный мальчик? — спросил он у Джейкоба.

— Нормально.

Люсиль похлопала ладонью по его колену.

— Нормально, сэр, — поправился он.

— Что бы ты сделал с этой толпой? — со смехом спросил пастор.

На его бровях блестели капли пота.

— Как, по-твоему, Джейкоб? Что мы должны сделать с этими людьми?

Мальчик пожал плечами, и Люсиль еще раз похлопала его по колену.

— Не знаю, сэр.

— Может, нам отправить их домой? Принести шланг и окатить всю публику водой?

Джейкоб улыбнулся.

— Священникам нельзя так поступать.

— Это где такое сказано?

— В Библии.

— В Библии? Ты уверен?

Мальчик кивнул головой.

— Сэр, хотите посмеяться? Папа учит меня разным шуткам.

— Правда?

— Угу.

К огромному смущению Люсиль, широкоплечий пастор опустился на колени перед Джейкобом. Ей не хотелось смотреть, как священник пачкал свои брюки из-за второсортных шуток, которым Харольд учил ее сына. Бог знает, какими они были. Возможно, они вообще не предназначались для святого места.

Она затаила дыхание.

— Что учебник математики сказал карандашу?

— Хм!

Пастор потер гладко выбритый подбородок и задумчиво нахмурил брови.

— Понятия не имею, — наконец признался он. — Что учебник математики мог сказать карандашу?

— Сейчас я озадачу тебя, — ответил Джейкоб.

Он весело рассмеялся. Для некоторых людей это был лишь детский смех. Но другие, кто знал, что хохотавший ребенок еще несколько недель назад считался мертвым, не могли решить, как реагировать на веселье мальчика.

Пастор засмеялся вместе с Джейкобом. Люсиль тоже присоединилась к ним, благодаря Господа, что ее сын не стал рассказывать шутку о карандаше и бороде. Священник сунул руку в нагрудный карман пиджака и с торжественным видом вытащил небольшой леденец, завернутый в фольгу.

— Тебе нравится корица?

— Да, сэр! Спасибо!

— У него хорошие манеры, — прокомментировала Хелен Хейс.

Она пригнулась вперед, чтобы лучше рассмотреть жену пастора. Ей тоже никак не удавалось вспомнить имя этой женщины.

— Каждый ребенок с такими хорошими манерами заслуживает какую-нибудь сладость, — сказала миссис Питерс.

Она стояла за спиной мужа и мягко похлопывала его по спине. Со стороны это выглядело великим подвигом: ведь он был такой большой, а она — худой и маленькой.

— В наши дни трудно найти благонравных детей — особенно при нынешних событиях.

Жена пастора замолчала и смахнула пот с бровей. Сложив носовой платок, она прикрыла им рот и тихо покашляла.

— О, Господи!

— Вы самая больная особа, которую я когда-либо видела, — сказала Хелен.

Миссис Питерс улыбнулась и вежливо ответила:

— Да, мэм. Наверное, вы правы.

Пастор погладил Джейкоба по голове и прошептал Люсиль:

— Что бы вам ни говорили, не позволяйте всему этому тревожить его… или вас. Договорились?

— Да, пастор, — ответила Люсиль.

— Да, сэр, — добавил Джейкоб.

— И помни, — сказал мальчику пастор, — ты чудо. Любая жизнь является чудом.

Анджела Джонсон

Полы в гостевой спальной, в которой ее держали запертой три прошлых дня, были красивыми и сделанными из твердой древесины. Когда ей приносили суп, она старалась не расплескать его. Девушка не хотела портить пол и подвергаться наказаниям. Иногда, ради собственного спокойствия, она ела пищу в душевой кабинке, подслушивая разговоры родителей, чья спальная находилась по другую сторону стены.

Вот и теперь они обсуждали ее.

— Почему никто не приезжает и не забирает ее? — спросил отец.

— Мы с самого начала должны были отказаться от «вернувшейся», — ответила мать. — Это была твоя идея. Представь, что случится, если соседи узнают?

— Мне кажется, Тим уже знает.

— Откуда он мог пронюхать о ней? Было уже за полночь, когда они привезли ее. Он должен был спать в такое время.

Они замолчали на несколько секунд.

— Подумай, что будет, если в твоей фирме узнают о ней. Это ты виноват!

— Я просто хотел убедиться, — извиняющимся тоном ответил отец. — Она так похожа на нашу девочку…

— Нет, Митчелл! Не начинай это снова! Я еще раз позвоню в Бюро. Они должны приехать и забрать эту тварь сегодня же вечером!

Анджела сидела в углу, прижав колени к груди. Она поплакала немного, сожалея о своем «плохом» поведении. Хотя она до сих пор не понимала, что в нем было плохого. Девушка гадала, куда они забрали ее туалетный столик, одежду и плакаты с кинозвездами, которыми она годами обклеивала свою комнату. Стены, некогда красные и розовые, теперь были выкрашены в мягкие пастельные тона. Дырки от кнопок и заколок, полоски липкой ленты, карандашные отметки на дверном косяке, отмечавшие ее ежегодные изменения в росте, — все это исчезло. Или просто было закрашено краской.

Глава 4

При таком количестве людей и малых объемах воздуха в помещении все понемногу начали осознавать возможность трагедии. Шум толпы затих, и молчание, сформировавшееся у дверей церкви, распространилось по проходам и рядам, словно вирус.

Пастор стоял перед кафедрой — высокий и массивный, как гора Синай, подумала Люсиль. Сложив руки в молитвенном жесте, он кротко ожидал прибытия официальных лиц. Миссис Питерс притаилась за его спиной. Люсиль привстала и выгнула шею, чтобы осмотреть людей, стоявших в задней части церкви. Там возникло небольшое волнение. Возможно, дьявол тоже устал ждать.

Послышались новые приветствия и извинения.

— Здравствуйте. Не могли бы вы подвинуться? Извините. Прошу прощения. Привет. Я бы вас попросил… Извините. Прошу прощения.

Эти слова напоминали заклинания, растворявшие плотность толпы. Поначалу они отвергались утрамбованными массами людей, но постепенно их воздействие начинало приносить плоды.

— Извините. Чуть-чуть в сторону. Я протиснусь между вами? Вы не против? Прошу прощения. Извините.

Это был приятный голос — многозначительный и вежливый. Он стал громче, или просто тишина в помещении усилилась. Ритм произносимых слов сдвигал людей с мест, словно магическая мантра.

— Простите. О, привет! Я пройду тут бочком? Спасибо. Прошу прощения.

Несомненно, это был хорошо поставленный голос правительственного чиновника.

— Добрый вечер, пастор, — сказал агент Беллами, пробив, наконец, брешь в океане людей.

Люсиль с облегчением вздохнула, возобновив нормальное дыхание, которое она неосознанно сдерживала.

— Мое почтение, дамы.

Его прекрасно скроенный серый костюм почти не отличался от прежнего, в котором он был во время первого визита к Харгрейвам. Люсиль заметила, что эта вещь шилась на заказ — такую не увидишь у чиновников в обычных конторах. Она была достойна Голливуда, популярных ток-шоу и прочих светских представлений.

— Как поживает ваш мальчик? — спросил он, кивнув на Джейкоба.

Казалось, что его ровная рельефная улыбка была высечена из черного мрамора.

— Я в порядке, сэр, — сказал Джейкоб.

Леденец пощелкивал в его зубах.

— Приятно это слышать.

Беллами поправил галстук, хотя тот был в идеальном состоянии.

— Это очень приятно слышать.

В церковь вошли солдаты. Двое из них были так молоды, что выглядели подростками, игравшими в войну. Люсиль нисколько бы не удивилась, если бы они начали бегать друг за другом у кафедры, как это однажды делали Джейкоб и мальчик из семейства Томпсонов. Но пистолеты, дремавшие на их бедрах, не были игрушками.

— Спасибо, что пришли, — сказал пастор, пожимая руку Беллами.

— Не мог пропустить такого события. Спасибо, что подождали меня. У вас тут собралась целая толпа людей.

— Это из-за любопытства, — ответил пастор Питерс. — Мы все любопытствуем. Может быть, Бюро или правительство собираются сообщить нам какие-то новости?

— Правительство? — с улыбкой переспросил Беллами. — Вы переоцениваете меня. Я просто обычный гражданский служащий. Чернокожий парень…

Он нарочито понизил голос.

— …из Нью-Йорка.

Как будто все прихожане церкви, а также жители города уже не слышали это признание из его собственных уст. Но он не хотел держать в рукаве лишние козыри. Наверное, он знал, что Юг был странным местом.

Собрание началось.

— Как вы знаете, мы живем в удивительное время, — встав перед кафедрой, произнес пастор Питерс. — Бог даровал нам благость, и мы можем свидетельствовать невиданные чудеса и удивительные события. Не совершайте ошибку и не слушайте тех, кто отрицает эти чудеса и знамения.

Он расхаживал вдоль кафедры, как, впрочем, поступал всегда, когда чувствовал неуверенность в своих словах.

— Нынешние времена достойны эры Ветхого Завета. Но только наш Лазарь, выходя из могилы, взял с собой еще кое-кого!

Пастор сделал паузу и вытер пот с затылка. Его жена закашляла в платок.

— Все мы видим, что происходят необычные явления, — продолжил пастор так громко, что напугал немало прихожан. — На то была причина, которую мы еще не осознали.

Он раскинул руки в стороны.

— И что же нам теперь делать? Как реагировать? Бояться или радоваться? Наступил неопределенный период, а людям свойственно пугаться неоднозначных вещей. Что нам делать с этими страхами?

Он подошел к переднему ряду, где сидели Люсиль и Джейкоб. Его туфли с твердыми подошвами слегка скользили на старом красном ковре. Он вытащил из кармана носовой платок и, вытирая брови, улыбнулся мальчику.

— Мы одолеем наши страхи терпением, — сказал пастор. — Вот что мы сделаем!

Он считал своим долгом напомнить пастве о достоинствах терпения. Священник взял руку Джейкоба, зная, что об этом вскоре расскажут даже тем, кто толпился в задней части церкви. Произнося речь, он держал руку мальчика, который полвека был мертвым, а теперь сидел под сенью распятия и мирно сосал леденец. Взгляд пастора перемещался по помещению, и толпа, следившая за ним, понимала, что он выискивал других «вернувшихся». Прихожане могли оценить, насколько сложной стала ситуация. Хотя первоначально мертвым не полагалось приходить сюда, «вернувшиеся» были реальным фактом. Неоспоримым! И было важно, чтобы люди осознали это.

Пастор знал, что терпение являлось одной из труднейших аксиом для понимания. Еще труднее было использовать его на практике. Он сам с трудом практиковал терпение. Ни одно произнесенное им слово не казалось для него осмысленным, но он заботился о пастве и выполнял свою роль. К сожалению, он не мог забыть о той девушке, которую любил.

Выбросив ее образ из ума, он вновь обрел былую уверенность.

— В такие неопределенные времена у нас возникает много возможностей для опрометчивых мыслей и необдуманного поведения. Вам нужно лишь включить телевизор, и вы увидите, как сильно напуган каждый из нас. Вы увидите, как некоторые люди из-за необузданного страха совершают возмутительные вещи. Нам не хочется признавать, что мы боимся. Но мы боимся! Мне не хочется говорить, что мы можем быть опрометчивыми. Но иногда мы бываем такими. Мне не хочется говорить, что мы готовы к злым нечеловеческим поступкам, но это абсолютная правда.

Образ девушки снова возник в его уме. Она, словно дикая кошка, распростерлась на толстой нижней ветви дуба. Он, тогда еще подросток, стоял на земле и смотрел на ее руку, которую она протянула к нему. Он был напуган. Он боялся высоты. Боялся ее и тех чувств, которые она пробуждала в нем. Боялся самого себя, как это часто бывает у мальчиков. Боялся…

* * *

— Пастор?

Люсиль пыталась вывести его из краткого оцепенения.

Огромный дуб и пятна солнца, кипевшие в его кроне, влажная зеленая трава и юная девушка — все это исчезло. Пастер Питерс вздохнул и посмотрел на свои ладони.

— Что же нам делать с ними? — прокричал Фред Грин, стоявший в среднем проходе.

Все прихожане повернулись к нему. Он снял с головы потрепанную кепку и поправил рубашку цвета хаки.

— Они ненормальные! — продолжил Грин.

Его рот, растянутый в усмешке, походил на щель в почтовом ящике. Шишковатый череп, с которого давно сбежали волосы, большой нос и опустошенные глаза придавали его лицу пугающий и диковатый вид.

— Что нам делать с «вернувшимися»?

— Мы должны проявлять к ним терпение, — ответил пастор.

Он хотел упомянуть о семействе Уилсонов, которое стояло у входных дверей. Но их прошлая смерть обрела для жителей Аркадии суеверный смысл, и поэтому не стоило сейчас привлекать к ним всеобщее внимание.

— Терпение?

Глаза Фреда расширились. Его тело содрогнулось от возмущения.

— Вы хотите, чтобы мы ничего не делали, когда дьявол стоит у нашего порога? Какое может быть терпение в конце времен?

Фред не смотрел на пастора Питерса. Он медленно поворачивался по кругу, обращаясь ко всей аудитории. Он привлекал толпу к себе и давал каждому увидеть яростный гнев, который пылал в его глазах.

— Неужели церковь призывает нас к трусости?

— Ну-ну, успокойтесь, — примирительно сказал пастор. — Давайте не будем говорить о Конце времен. И давайте не будем называть этих бедолаг ужасными дьяволами. Пока они остаются загадкой для нас. Кто-то даже считает их чудом. Сейчас слишком рано делать выводы. Мы почти ничего не знаем о них, но нам не нужно паниковать из-за этого. Вы слышали о том, что случилось в Далласе, о тех пострадавших людях — «вернувшихся» и местных жителях. Они погибли. Мы не можем допустить, чтобы здесь произошли подобные события. Только не в Аркадии.

— А на мой взгляд, люди в Далласе поступили правильно, — ответил Грин.

Прихожане оживились. Все, кто сидел на церковных скамьях, стоял вдоль стен или толпился в задней части помещения, оспаривали Фреда или, наоборот, соглашались с его непримиримым мнением. Пастор Питерс поднял руки, призывая собравшихся людей к спокойствию. Толпа притихла на миг, но шум тут же возобновился.

Люсиль обняла Джейкоба и притянула его к себе, содрогаясь от внезапного воспоминания тех сцен, которые показывали по телевизору; сцен, где окровавленные убитые «вернувшиеся» — взрослые и дети — лежали на солнечных улицах Далласа. Она пригладила волосы ребенка и напела ему мелодию, названия которой уже не помнила. Она чувствовала взгляды людей, направленные на ее сына. Чем дольше они смотрели на него, тем более грубыми становились их лица. Брови хмурились, губы растягивались в злой усмешке. А в это время мальчик находил покой под ее верной рукой и думал о таких пустяках, как глазированные персики.

Все было бы проще, размышляла Люсиль, если бы никто не знал, что он являлся одним из «вернувшихся». Если бы он мог сойти за другого ребенка. Но даже если бы весь город не знал ее личной истории — не знал о трагедии, случившейся с ней и Харольдом 15 августа 1966 года, — им не удалось бы скрыть того, кем был Джейкоб. Живые всегда узнавали «вернувшихся».

Фред Грин говорил об искушении человечества — о том, что людям нельзя было доверять ходячей нежити. Пастор перебирал в уме цитаты из Писания, различные притчи и канонические случаи, которые всегда служили ему весомыми контраргументами. Но это не был церковный сход. Это не было воскресной службой. Люди пришли на городское собрание. Их сбила с толку глобальная эпидемия, которая, будь в мире справедливость, могла бы миновать их маленький город. Она могла бы пронестись через цивилизованный мир по большим городам — через Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Токио, Лондон, Париж — по тем местам, где случались большие и важные события.

— Я думаю, что мы должны запереть их где-то, — сказал Фред, помахав квадратным морщинистым кулаком. — Возможно, в школе или в этой церкви. До тех пор, пока, как пастор говорит, Господь не разберется с ними.

Вокруг него уже роилась группа молодых парней, которые кивали головами и шумно похрюкивали, выражая согласие.

И тогда священник сделал нечто абсолютно несвойственное ему. Он закричал. Он закричал так громко, что все прихожане съежились в напуганном молчании, а его маленькая хрупкая жена отступила на несколько крохотных шажочков назад.

— И что тогда? — спросил он. — Что потом случится с ними? Допустим, мы запрем их в каком-нибудь здании, и что будет дальше? Как долго мы будем держать их взаперти? Пару дней? Неделю? Две недели? Месяц? Пока все не закончится? Но когда это закончится? Когда они перестанут возвращаться? Или когда Аркадия переполнится ими? А вдруг к нам вернутся все, кто когда-то жил в этом городе? Сейчас наша община состоит примерно из ста пятидесяти человек, не так ли? Город существует около сто семидесяти лет. Сколько мертвых может к нам вернуться? Скольких нам придется держать взаперти? Какое время мы сможем кормить их и поить?

Люди в церкви напряженно молчали.

— Причем многие «вернувшиеся» не будут прежними жителями нашего города, — продолжил пастор. — Вы знаете, как это происходит. Иногда им бывает трудно возвращаться в те места, где они жили прежде. Открывая двери, мы находим не только своих умерших родственников, но и совершенно незнакомых людей, которые просят нас указать им путь домой. Они одинокие. Неприкаянные — даже среди других «вернувшихся». Помните японца, появившегося в Блэдене? Где он теперь? Он не уехал в Японию. Он по-прежнему в Блэдене. Живет с семьей, которая, по доброте душевной, приютила его. А почему он не вернулся домой? Какой бы ни была его жизнь, когда он умер, ему всегда хотелось чего-то другого. И по милости людей, проявивших к нему доброту, он наконец исполнил свою заветную мечту.

Священник посмотрел на группу бунтарей.

— Фред Грин! Я заплатил бы хорошие деньги тому, кто объяснил бы вам это! Только не начинайте свою болтовню об «узкоглазых», чей разум отличается от нашего в худшую сторону. Нам и так известно, что вы расист и старый идиот!

Он видел в глазах прихожан не только одобрение, но и понимание — готовность проявлять терпение.

— Так что произойдет, когда им некуда будет идти? Что случится с нашим городом, когда количество мертвых превысит численность живых людей?

— Вот об этом я и говорю, — ответил Фред Грин. — Что случится, когда мертвых станет больше, чем живых? Что они сделают с нами? В кого мы превратимся, когда окажемся в их власти?

— Пока у нас нет повода говорить о такой возможности. Но если это произойдет, мы будем надеяться, что они последуют примеру милосердия, проявленному нами.

— Дурацкий ответ! Пусть Господь простит меня, что я говорю такие слова в церкви. Но это правда. Вы дали чертовски дурацкий ответ!

Люди в церкви снова зашумели. Негодуя, фыркая и слепо веря в свои доводы, пастор Питерс посмотрел на агента Беллами. Там, где Бог упустил поводья, правительство могло исправить ситуацию.

— Все нормально! — повернувшись лицом к толпе, прокричал Беллами. — Прошу вас успокоиться!

Агент провел рукой по лацкану безупречного костюма. Из всех людей, собравшихся в церкви, он единственный, казалось, не потел и не страдал от спертого воздуха. Это как-то успокаивало публику.

— Не сомневаюсь, что все началось по вине правительства! — сказал Фред Грин. — Я ничуть не удивлюсь, если «вернувшихся» создали спецслужбы. Очевидно, их проект пошел не так, и они умыли руки. Похоже, правительство уже не может вернуть все назад. Но парни в Пентагоне получили бы большую выгоду, клепая армии солдат из мертвецов.

Фред сжал губы в «трубочку», шлифуя языком аргументы. Мужчина раскинул руки в стороны, словно приглашал людей в поезд своих размышлений.

— Неужели вы не понимаете? Они посылают армию на войну. Тут, бац, один из солдат получает пулю в сердце. Вы нажимаете на кнопку или суете в него какую-то иглу, и он поднимается на ноги! Мертвый парень бежит с оружием в руках на того придурка, который убил его! Это чертовское оружие Судного дня!

Люди закивали головами, словно он убедил их или, по крайней мере, открыл путь к истине. Агент Беллами позволил его словам укорениться в толпе.

— Действительно, оружие Судного дня, мистер Грин, — сказал темнокожий мужчина. — Но оно создано вашими кошмарами. Сами подумайте! Человек был мертвым, потом ожил, через минуту получил в сердце пулю и умер. Кто из вас поверит в эту чушь? Лично я не буду в их числе. Нет, мистер Грин! Наше правительство, каким бы величественным и грозным оно ни казалось, не имеет отношения к «вернувшимся». Оно не контролирует их, как не контролирует луну и солнце. Мы просто стараемся оставаться на плаву, вот и все. Мы пытаемся наладить прогресс в работе с «вернувшимися».

Это было хорошее слово: «прогресс». Безопасное слово, к которому вы уютно прижимаетесь, когда вас что-то беспокоит. То слово, которое вы несете домой, чтобы поделиться с родственниками.

Прихожане снова посмотрели на Фреда Грина. Он не дал им такого комфортного слова, как «прогресс». Он стоял в центральном проходе и выглядел сердитым маленьким стариком.

Пастор Питерс находился рядом с Беллами. Его массивная фигура придала весомость всем словам государственного агента.

Беллами относился к худшей категории чиновников. Он был честным служащим. Представители правительства никогда не говорят народу, что они разбираются в ситуации примерно так же, как и любой другой человек. Но если правительство не имеет нужных ответов, то кто тогда поможет людям? Поэтому чиновникам приходится лгать — по крайней мере, чтобы соблюсти какое-то приличие. Они притворяются, что у них все под контролем. Что в момент опасности они придут к нам с чудесным лекарством или нанесут решительный удар по врагу. А в случае с «вернувшимися» это будет просто телеобращение, где президент, одетый в свитер, присядет у камина, закурит трубку и скажет народу терпеливым мягким голосом: «У меня имеются необходимые ответы. Все будет хорошо».

Агент Беллами тоже знал не больше каждого, но он не стыдился этого.

— Чертов идиот, — проворчал Фред Грин.

Он повернулся на каблуках и направился к выходу. Толпа с трудом расступалась, пропуская его.

Когда Фред ушел, атмосфера собрания успокоилась — во всяком случае, по южным меркам. Люди по очереди задавали вопросы человеку из Бюро и пастору. Вопросы были ожидаемыми. Их задавали везде: в любой стране, в каждой церкви и городском зале, в аудиториях, на форумах и чатах. Одни и те же незамысловатые вопросы. Их задавали столько раз, что людям становилось скучно от этого бессмысленного повторения.

Ответы на вопросы были в равной степени скучными: мы не знаем; дайте нам время; пожалуйста, сохраняйте терпение. В своих усилиях священник и человек из Бюро создавали идеальную команду. Один призывал к гражданскому долгу, другой — к духовным устремлениям людей. Если бы они не проявили такую абсолютную слаженность, то трудно представить, что сделал бы город, когда в помещении появилось семейство Уилсонов.

Они вышли из трапезной, расположенной в задней части церкви. Их семья жила там около недели. Незаметные и отверженные. Те, о ком почти никто не говорил. Джим и Конни Уилсоны, а также их дети — Томми и Ханна — являлись величайшим стыдом и печалью Аркадии, потому что раньше здесь не было убийств.

И вот это случилось. Годы назад в одну жуткую ночь все семейство Уилсонов перестреляли в их собственном доме. Причем преступник не был найден. Тогда ходило много слухов. Больше всего говорили о бродяге по имени Бен Уотсон. Бездомный мужчина странствовал от города к городу, словно мигрирующая птица. Обычно он появлялся в Аркадии зимой — находил пустой амбар и жил там, сколько мог. Но никто не считал его преступником. К тому же, когда Уилсонов убили, Бен Уотсон находился за два штата к северу — сидел в тюрьме за пьянство в общественном месте.

Имелись и другие версии, но их правдоподобие оставляло желать лучшего. Например, распространялся слух о тайной любовной измене. Иногда обвиняли Джима, иногда — Конни. Но этому никто не верил, потому что для Джима существовали только работа, церковь и семья, а Конни выходила из дома только в церковь, да и то с детьми. Поговаривали, что Джим и Конни были влюблены друг в друга со школьных лет, и Бог связал их навеки семейными узами. Всякие интрижки и «прогулки налево» не имелись в ДНК их любви.

Люсиль часто заходила к ним в гости. Джим, не будучи любителем фамильных исследований, всецело полагался на ее слова, когда она говорила об их родстве через тетю (имя которой никогда не упоминалось). Уилсоны тоже навещали Харгрейвов, если Люсиль приглашала их на обед или ужин. Всем нравится общаться по-семейному.

Люсиль заботливо присматривала за жизнью Джима и Конни. Многие годы после их гибели она запрещала себе думать об этом, но на самом деле ей доставляло удовольствие следить за бытом скромной семьи, за ростом детей, за всем тем, что могло бы быть и у нее, если бы не смерть Джейкоба. Как она могла не считать их семьей, когда они были частью ее мира?

Через несколько лет после убийства Уилсонов многие люди постепенно сошлись в одном мнении — в той молчаливой невыразимой манере, в которой жители маленьких городов согласуют важные вопросы, — что преступник был не из Аркадии. Не местный. Казалось, что грубый мир, ответственный за это преступление, нашел на карте тайную область, где провинциалы наслаждались тихой жизнью, и, проникнув туда, разрушил их покой и счастье.

Когда прихожане заметили Уилсонов, церковь погрузилась в меланхоличную тишину. Сначала из трапезной вышли Джим и Конни. За ними последовали Томми и Ханна. Толпа раздвинулась перед их семейством, словно трещина, пробежавшая по высохшей глине.

Джиму Уилсону было около тридцати пяти лет — молодой, белокурый, с широкими плечами и квадратным подбородком. Он выглядел как человек, который всегда что-то строил. Всегда участвовал в каком-то производстве. Всегда способствовал настойчивому росту человеческого развития в противовес извечному голоду вселенской энтропии. Вот почему при жизни он был всеобщим любимцем. Джим воплощал в себе пример для жителей Аркадии: вежливый трудолюбивый южанин с хорошими манерами. Но теперь, став одним из «вернувшихся», он напоминал им о темной стороне их природы.

— Вы подошли к серьезному вопросу, — сказал Джим низким голосом. — К вопросу, который был поднят, но остался без ответа. О том, что делать с нами.

Пастор Питерс тут же перебил его:

— Ну-ну, не надо так драматизировать. Мы ничего не будем делать с вами. Вы такие же люди, как и мы. Вам нужно место для жизни. Поэтому всем вам дадут приют.

— Они не могут оставаться здесь вечно, — сказал кто-то в толпе.

Прихожане снова заспорили друг с другом.

— С ними нужно что-то делать.

— Я просто хотел поблагодарить вас за вашу доброту, — произнес Джим Уилсон.

Он планировал сказать нечто большее, но теперь это желание прошло. Жители Аркадии вдруг стали для него чужими. Они пугали его. Некоторые из них смотрели на Джима с неприкрытой злобой.

— Я просто… — повторился Уилсон. — Я хотел сказать вам «спасибо».

Он повернулся и, взяв детей за руки, увел свое семейство в церковную трапезную. После этого собравшиеся люди уже с трудом находили темы для споров и обсуждений. Они какое-то время перемалывали прежние вопросы, ворчали, ругались и обвиняли «вернувшихся». Но реальных выводов по-прежнему не было. Каждый чувствовал себя измотанным пустыми словами.

Когда прихожане начали выходить из церкви, агент Беллами переместился к двери. Пока жители Аркадии проходили мимо него, он давал им заверения, с улыбкой жал руки и, отвечая на вопросы, говорил, что сделает все возможное для понимания происходящего. Он обещал им, что останется в городе до улучшения ситуации.

«Улучшение ситуации» как раз и было тем, что люди ожидали от правительства. Поэтому они на время забывали о своих опасениях и подозрениях.

Вскоре в церкви остались только пастор с женой и семейство Уилсонов, которое, не желая привлекать к себе излишнее внимание, тихо сидело в маленьком флигеле — подальше от глаз и памяти горожан, словно каждый из них вообще не возвращался из чертогов мертвых.

— Я так понял, что Фред честно высказал вам свое мнение, — произнес Харольд, когда Люсиль устроилась в кабине грузовика.

Она, пыхтя и взмахивая руками, сражалась с ремнем безопасности Джейкоба.

— Эти люди… такие… такие непорядочные!

Пряжка ремня щелкнула, акцентируя ее слова. Люсиль нажала на кнопку стеклоподъемника. Механизм сработал только с третьей попытки. Старуха с недовольным видом сложила руки на груди. Харольд включил зажигание. Мотор завелся с грозным ревом.

— Я смотрю, Джейкоб, твоя мама снова прикусила язык. Наверное, отсидела все собрание и рта не раскрыла, верно?

— Да, сэр, — ответил Джейкоб.

На лице мальчика засияла улыбка.

— Замолчите! — огрызнулась Люсиль. — Оба замолчите!

— Наверное, ей не дали возможность использовать ее забавные слова. А ведь ты знаешь, как это злит ее, верно?

— Да, сэр.

— Я не шучу! — сказала Люсиль, хотя ее уже распирало от смеха. — Вот сейчас выйду, и вы больше меня никогда не увидите.

— А кто-нибудь там использовал забавные слова?

— Да, Судный день, — ответил мальчик.

— О, действительно необычная фраза. Судный день! Это то, что случается, когда ты проводишь в церкви слишком много времени. Поэтому я туда не хожу.

— Харольд Харгрейв!

— Как поживает пастор? Он хороший парень, хотя и родился где-то в Миссисипи.

— Он дал мне леденец, — сказал Джейкоб.

— Как мило с его стороны, — фыркнул Харольд.

Грузовик, одолев подъем, помчался по темной дороге к дому.

— Он хороший человек.

Церковь затихла. Пастор Питерс вошел в небольшой кабинет и устроился за темным деревянным столом. Откуда-то издалека донесся приглушенный рев грузовика. Мир снова стал простым и знакомым. И это было хорошо.

Письмо лежало в ящике стола под стопкой документов, ожидавших его подписи. Рядом находились тексты проповедей на различных стадиях готовности. Бумаги и письменные принадлежности, разбросанные на столе, вполне соответствовали тому уровню общего беспорядка, который царил в кабинете. В дальнем углу комнаты стояла старая лампа. Ее тусклый янтарный свет подсвечивал шкафы, заполненные под завязку книгами. К сожалению, в эти дни литература не доставляла ему удовольствия. Одно письмо разрушило работу многих фолиантов, отняв комфорт, который предлагали книги.

Письмо гласило:

Уважаемый мистер Роберт Питерс.

Международное бюро «вернувшихся» информирует вас, что вами активно интересуется одна из наших подопечных. Ее зовут Элизабет Пинч. Обычно мы, руководствуясь нашей политикой, не предоставляем посторонним людям никакой информации о «вернувшихся». Во многих случаях эти персоны ищут свои семьи, в чем мы помогаем им. Но мисс Пинч пытается найти ваш адрес. Для детального ознакомления с нашей нормативной политикой в отношении подобных ситуаций мы просим вас ознакомиться с пунктом 17 статьи 21.

Пастор Питерс посмотрел на письмо и так же, как при первом прочтении, почувствовал глубокую неуверенность в правильности прожитой жизни.

Джин Ридо

— Ты должен развлекаться с молодыми поклонницами, — сказала она. — Хотя бы равными тебе по возрасту.

Она, пыхтя, развернулась на небольшой железной кровати.

— Ты теперь известная личность. А я просто старуха.

Молодой скульптор пересек комнату и опустился перед ней на колени. Он положил голову на бедра возлюбленной и поцеловал ее ладонь, что заставило женщину осознать морщинки и старческие пятна, появившиеся на этой руке в последние годы.

— Всеми достижениями я обязан тебе, — прошептал пылкий скульптор.

Он был ее кумиром тридцать лет. Она следила за его творчеством, сначала обучаясь в колледже, затем работая в музее. Однажды ароматным летним вечером в Париже — в 1921 году — он попал под колеса машины и умер. А теперь он снова был с ней. Она обладала им полностью — его любовью, чувствами и плотью. Это пугало ее.

Наконец, на улице стало тихо. Полицейские разогнали толпу зевак.

— Если бы такая слава пришла ко мне в прошлые годы, то, возможно, моя жизнь была бы другой, — сказал он.

— Великие скульпторы получают признание только после смерти.

Она улыбнулась и пригладила его волосы.

— Никто не ожидал, что вы начнете возвращаться и пользоваться своей известностью.

Она потратила годы, изучая его творения и биографические данные. Она представить себе не могла, что окажется с ним в одной постели, вдыхая его запах и чувствуя колючий подбородок. (Он всегда хотел вырастить бороду, но обстоятельства не позволяли этого.) Они сидели по ночам и говорили обо всем на свете — обо всем, кроме его искусства. Искусство в достатке освещалось прессой. Одним из самых популярных заголовков в газетах стал слоган: «Джин Ридо — «вернувшийся» великий скульптор».

В статьях говорилось, что он был первым из надвигавшейся лавины старых мастеров. «Вернулся гениальный скульптор! Вскоре мы встретим и других маститых корифеев искусства!»

Теперь он стал всемирно известным. Шедевры, созданные им почти столетие назад — работы, которые продавались лишь за несколько сотен франков, — сейчас расходились за миллионы долларов. У него появились фанаты. Но ему была нужна только Марисса.

— Ты сохранила меня для истории, — сказал он, словно кот, прижимаясь щекой к ее коленям. — Ты восхваляла мои скульптуры, когда никто другой не знал меня.

— Считай, что я твоя прислуга, — ответила женщина. — Хранительница твоего творчества.

Она запястьем убрала с лица длинные пряди волос — волос, которые ежедневно становились все более седыми и тонкими.

— Разве это не так?

Он смотрел на нее синими глазами. Даже разглядывая зернистые черно-белые фотографии, которые она собирала годами, Марисса знала, что его глаза были такими синими и прекрасными.

— Меня не волнует наш возраст, — сказал он. — Я всего лишь скульптор среднего уровня. Но теперь я знаю, что мое искусство вело меня к тебе.

Он вновь поцеловал ее.

Глава 5

Все начиналось с малого (хотя большие дела всегда так зарождаются): просто с одной правительственной машины марки «Краун Виктория», одного агента из Бюро, двух юных солдат и мобильного телефона. Затем потребовался только один звонок, и «карусель» завертелась. Беллами разместился в старой школе. Теперь там не было ни учеников, ни классов — практически ничего, кроме потока машин и грузовиков, а также мужчин и женщин из Бюро, которые за несколько дней организовали здесь лагерь временного содержания.

Бюро подготовило для Аркадии особый план развития. Та изоляция, которая все прошлые годы душила городскую экономику, теперь вдруг оказалась ценным плюсом для Бюро. Конечно, в Уайтвилле имелись рестораны и отели и даже фабрики, которые правительство могло использовать для своего замысла. Но там жило много людей. Почти пятнадцать тысяч. А сколько дорог и шоссе пришлось блокировать с обеих сторон? Причем очень быстро!

Тем временем Аркадия и без того уже являлась почти вымершим городом — все так, как хотелось Бюро. Осталась только горстка людей, и среди них не было известных персон. Просто фермеры и мельники, механики и слесари, машинисты и прочие образчики жалкого существования. «Никто о них не будет вспоминать». По крайней мере, так сказал полковник.

Полковник Уиллис. От одной лишь мысли о нем живот Беллами сжимался в тугой узел. Он мало знал о полковнике, и это вызывало у него тревогу. В век информации нельзя доверять людям, которых невозможно найти в «Гугле» или «Твиттере». Но о личных предпочтениях Беллами мог размышлять только в поздние вечерние часы, когда он приходил в свой гостиничный номер. Все его внимание было поглощено повседневными делами на службе, и в частности опросом населения.

Школьный класс был маленьким. Его стены пропахли плесенью, свинцовыми белилами и запахом времени.

— Начнем с главного вопроса, — сказал Беллами, откинувшись на спинку стула и поместив блокнот на колено. — С вами случалось нечто необычное, о чем вы оба хотели бы рассказать?

— Нет, — ответила Люсиль. — Ничего того, что осталось бы в памяти.

Джейкоб кивнул головой, выражая согласие. Он был полностью сосредоточен на лоллипопе[1].

— Но я полагаю, вы найдете в своем перечне такие вопросы, — продолжила Люсиль, — которые помогут мне понять, что со мной случались странные вещи. Вы же опытный следак.

— Мне кажется, вы немного грубовато определили мой статус.

— Возможно, — призналась Люсиль. — Прошу прощения.

Она облизала подушечку большого пальца и вытерла с лица Джейкоба липкое пятно от сладости. Для этой встречи она одела его в красивую одежду: новые черные штаны, ярко-белую рубашку с кружевным воротником, начищенные до блеска туфли и даже новые носки. Он был хорошим мальчиком и старался сохранять свой наряд в приличном состоянии.

— Мне просто нравятся своеобразные слова, — добавила Люсиль. — Иногда они звучат грубовато… Но поверьте, я только хочу разнообразить свою речь.

Закончив вытирать лицо Джейкоба, она быстро провела ревизию собственной внешности. Люсиль пригладила длинные серебристые волосы, проверила ладони на наличие грязи и, не найдя таковой, взглянула на подол платья. Она пригнулась, незаметно опуская локтем край кремового платья еще ниже — не потому, что он был расположен высоко; помилуй Боже, нет! Она просто вела себя как приличная женщина. Люсиль нарочито соблюдала все манеры, поскольку находилась в компании мужчины, а в подобных ситуациях дамам полагалось проявлять пристойность и умеренную скромность. Кстати, пристойность было еще одним словом, которое Люсиль хотела бы использовать в беседе.

— Пристойность, — чуть слышно прошептала она, поправляя свой воротник.

— Люди часто сообщают нам о том, что «вернувшиеся» имеют затруднения со сном, — произнес Беллами.

Агент поднял блокнот с колена и переместил его на стол. Он не переставал удивляться тому, что школьный учитель маленького городка имел такое большое рабочее место — хотя, если немного подумать, подобное отношение к вещам было здесь вполне уместным. Беллами придвинулся к столу и убедился, что устройство звукозаписи работало. Он сделал пометку в блокноте и посмотрел на Люсиль, ожидая, когда она отреагирует на его заявление. Вскоре стало ясно, что без уточнений она не даст ему ни одного ответа. Первым, что он записал в блокноте, было слово яйца. Со стороны это выглядело бы занятно.

— Точнее, речь идет не о затруднениях, — продолжил Беллами, пытаясь говорить сонно и медленно, как южане, а не как янки. — Просто «вернувшиеся» мало спят. Они не жалуются на усталость и недомогание, но, по словам родственников, проводят без сна по нескольку дней и отдыхают всего два-три часа.

Он откинулся на спинку, оценивая удобство деревянного кресла. Качество мебели было отменным.

— Возможно, мы хватаемся за соломинку, — сказал агент. — Благодаря таким опросам населения мы пытаемся найти какие-то аномалии. Нам интересны странности не только в жизни «вернувшихся», но и… обычных людей.

— Значит, вы спрашиваете обо мне и Джейкобе? — ответила Люсиль, осматривая комнату.

— Да, о вас обоих. Миссис Харгрейв, расскажите пока о себе. Вы имеете какие-то расстройства сна? Вам не докучают кошмары? Или бессонница?

Люсиль поерзала на стуле и посмотрела в окно. День был ярким и солнечным. Все сияло и пахло весной — и даже запахом приближавшегося лета. Женщина вздохнула и потерла ладони. Затем она сложила руки на коленях. Но те не хотели оставаться там, поэтому Люсиль потеребила платье и обняла сына, как делают многие матери в моменты смущения и неловкости.

— Нет, — ответила она. — Я полвека плохо спала. Каждую ночь меня терзала бессонница. Каждый день я ходила, не смыкая глаз. Казалось, что даже дремота сторонилась меня. Я болела от непрерывного бодрствования.

Она улыбнулась.

— Теперь я сплю каждую ночь. Мирно, глубоко и с благозвучным храпом. Я уже и не припомню, когда так спала хорошо.

Люсиль снова переместила руки на колени. На этот раз они остались там.

— Теперь у меня здоровый сон, — продолжила она. — Все, как полагается людям. Я закрываю глаза вечером, а когда они открываются, в окне уже светит солнце. Мне кажется, что именно так и должно быть.

— А что насчет Харольда? Он нормально спит?

— Как убитый. У него со сном никогда особых трудностей не было.

Беллами сделал запись в блокноте. Апельсиновый сок. Мясо (лучше стейк). Затем он вычеркнул слово «стейк» и заменил его жареной говядиной. Через несколько секунд он повернулся к Джейкобу.

— Как ты относишься к нашей беседе?

— Прекрасно, сэр. Я в полном порядке.

— Но ведь все это выглядит странным, не так ли? Вопросы, медицинские анализы, люди, которые суетятся вокруг тебя.

Мальчик пожал плечами.

— О чем ты хотел бы поговорить?

Джейкоб вновь пожал плечами. Его плечи, огибая детское лицо, приподнялись почти до ушей. Он выглядел как милая карикатура, талантливо нарисованная масляными красками. Рубашка рельефно собралась в складки около ушей. Брови опустились вниз, почти закрывая глаза. Он будто ожидал тычок от матери.

— Я в порядке, сэр, — повторил мальчик.

— Я могу задать тебе другой вопрос? Крутой вопрос?

— Лучше говорить «серьезный», а не «крутой». Так учит меня мама.

Джейкоб посмотрел на Люсиль. Та застыла на месте, застигнутая врасплох где-то между удивлением и одобрением.

Беллами усмехнулся.

— Наверное, ты прав, — сказал он. — Так я могу задать тебе сложный вопрос?

— Не знаю, — ответил Джейкоб. — Может, вместо этого послушаете мою шутку?

В его глазах вдруг вспыхнули веселые искорки.

— Я знаю много хороших шуток!

Агент сложил ладони в «ковшик» и пригнулся к столу.

— Ладно. Давай послушаем одну из них.

Люсиль безмолвно взмолилась: О, Господи! Только не ту, что про бобра.

— Как вы назвали бы цыпленка, перебегающего дорогу?

Женщина затаила дыхание. Любая шутка, вовлекавшая цыпленка, могла оказаться вульгарной.

— Отбивная в движении! — выпалил Джейкоб еще до того, как Беллами успел подумать над ответом.

Мальчик хлопнул себя по бедрам и засмеялся старческим смехом.

— Забавно, — сказал Беллами. — Это тебя папа учит шуткам?

— Вы хотели задать мне сложный вопрос, — отвернувшись, ответил Джейкоб.

Он смотрел в окно, как будто ждал кого-то.

— Хорошо. Мне известно, что тебя уже спрашивали об этом. Я знаю, что ты отвечал на такие вопросы сотни раз. Возможно, я сам задавал их тебе. Но сейчас я должен спросить тебя снова. Что первое ты запомнил, когда «вернулся»?

Джейкоб хранил молчание.

— Ты помнишь, как вдруг очутился в Китае?

Джейкоб кивнул, и Люсиль, на удивление, не прикрикнула на сына. Очевидно, она тоже заинтересовалась воспоминаниями «вернувшегося». По привычке ее ладонь приподнялась для нежного подзатыльника, но женщина быстро опомнилась и опустила руку на колени.

— Я помню, что стоял у воды, — сказал мальчик. — Потом шел вдоль реки. Я знал, что у меня будут неприятности.

— Почему ты ожидал неприятностей?

— Я понимал, что мама и папа не знали, где меня искать. Когда наступил вечер, я испугался еще больше. Не из-за того, что ждал неприятностей, а потому что родителей не было. Папа обязательно нашел бы меня. Но он не приходил…

— Что случилось потом?

— Прибежали какие-то люди. Китайцы. Они говорили по-своему.

— Что дальше?

— Меня начали успокаивать две женщины. Их речь была забавной, но слова звучали красиво. Я не знаю, о чем они говорили. И они почему-то понравились мне.

— Да, — произнес Беллами. — Я понимаю, о чем ты говоришь. Недавно мне довелось беседовать с врачами на медицинские темы — с доктором и медсестрой. Большую часть времени они осыпали меня незнакомыми словами. Но они произносили их очень красиво. Джейкоб, а ведь это просто удивительно, как много разного можно рассказать о людях по манере их речи. Верно?

— Да, сэр.

Затем они поговорили о событиях, которые случились с Джейкобом после того, как его нашли у реки рядом с маленькой рыбацкой деревушкой неподалеку от Бейдоинга. Мальчик с восторгом рассказывал о своих приключениях. Он чувствовал себя великим путешественником — героическим исследователем неведомой страны. Да, вначале он был сильно напуган. Но потом все стало интересным и забавным. Его окружали странные люди. Ему давали странную пищу, к которой он быстро привык. И даже теперь, пока Джейкоб сидел в комнате вместе с агентом Бюро и любимой мамочкой, его живот урчал от теплых воспоминаний о китайской еде. Он не знал названия блюд, но помнил их вкус и запахи.

Джейкоб долго говорил о пище и отзывчивых китайцах. Даже когда приехали городские чиновники, которых сопровождали солдаты, с ним по-прежнему обращались по-доброму, как будто он был одним из них. Его кормили до отвала — пока еда уже не лезла в горло, — и пока он ел, они смотрели на него, как на чудо и непостижимую загадку. Затем был долгий полет на самолете, который оказался совершенно не страшным. Джейкоб вообще не боялся. Раньше он всегда хотел слетать куда-нибудь, и вот теперь провел на борту самолета почти восемнадцать часов. Стюардессы вели себя вежливо, но они не были такими приятными, как агент Беллами, который встретил его в аэропорту.

— Хотя они всегда улыбались, — сказал Джейкоб, имея в виду стюардесс.

Он охотно рассказывал это матери и человеку из Бюро — конечно, не в такой красноречивой форме, но суть была ясна.

— Я нравился им. И они нравились мне.

— Похоже, ты провел в Китае хорошее время.

— Да, сэр, — ответил мальчик. — Было забавно.

— Отлично. Просто отлично.

Агент Беллами перестал делать записи. Он завершил свой список покупок.

— Ты еще не устал от нашей беседы, Джейкоб?

— Нет, сэр. Все нормально.

— Я собираюсь задать тебе последний вопрос. И мне хотелось бы, чтобы ты реально подумал над ним. Ради меня, хорошо?

Джейкоб вынул лоллипоп изо рта. Он сел прямо. Его бледное лицо стало очень серьезным. В своих черных штанах и белой рубашке со стоячим воротником он выглядел как маленький, аккуратно одетый политик.

— Ты хороший мальчик, Джейкоб. Я знаю, что ты постараешься.

— Постарайся, милый, — добавила Люсиль, погладив сына по голове.

— Ты помнишь что-нибудь до твоего появления в Китае?

Наступило молчание. Люсиль приобняла Джейкоба рукой и притянула его к себе.

— Мистер Мартин Беллами не предлагает тебе ничего трудного, но если хочешь, можешь не отвечать. Ему просто интересно слушать твои истории. И твоей маме это тоже интересно. Ты же знаешь, какая я любопытная. Люблю совать нос в чужие дела.

Она улыбнулась и пощекотала его пальцами. Джейкоб захихикал.

Люсиль и агент Баллами выжидающе посмотрели на него. Женщина погладила спину мальчика, словно ее прикосновения могли вызвать какого-то джинна памяти, заточенного в теле Джейкоба. Жаль, что здесь не было Харольда, подумала она. Если бы он погладил спину сына, демонстрируя свою поддержку, это очень помогло бы. Но ее муж отделался обычной демагогией о «чертовом правительстве». Он начал вредничать, словно Люсиль пыталась затащить его в церковь на праздничную службу, поэтому ей пришлось оставить мужа в грузовике и одной сопровождать Джейкоба на беседу с человеком из Бюро.

Агент Беллами положил блокнот на стол, показывая мальчику, что это не просто желание правительства вытянуть из него дополнительную информацию. Он хотел показать, что искренне заинтересован в переживаниях ребенка. С самой первой встречи в аэропорту между ними возникла обоюдная симпатия. Он чувствовал, что нравился Джейкобу.

Когда молчание слишком затянулось, агент Беллами кивнул головой.

— Ладно, Джейкоб. Ты действительно не обязан…

— Я делаю, как мне говорят, — прошептал мальчик. — Я послушный.

— Конечно, ты послушный, — заверил его Беллами.

— Я не хотел неприятностей. В тот день у реки.

— В Китае? Где тебя нашли?

— Нет.

Джейкоб приподнял ноги и прижал колени к груди.

— Что ты помнишь о том моменте?

— Я не хотел вести себя плохо.

— Конечно, ты не хотел.

— Я не заслуживал наказания, — сказал Джейкоб.

Люсиль плакала. Ее тело дрожало, покачиваясь взад и вперед, словно ива под мартовским ветром. Она ощупала карман, нашла платок и промокнула глаза.

— Продолжай, — произнесла она сдавленным голосом.

— Я помню воду, — сказал Джейкоб. — Это была просто вода. Сначала я видел реку, а потом она перестала быть ею. Я даже не помню, как это случилось. И потом уже был Китай.

— А между этими моментами ничего не было?

Мальчик пожал плечами.

Люсиль еще раз промокнула глаза. Что-то тяжелое опустилось на ее сердце, и она едва не потеряла сознание. Женщина не знала, что делать. Было бы очень некультурно свалиться на пол со стула. Мартину Беллами пришлось бы помогать упавшей старухе. Стремление соблюсти этикет укрепило ее. Она задала вопрос — таким жалобным голосом, словно от ответа зависела вся ее жизнь.

— Вспомни, милый, что случилось с тобой перед тем, как ты очнулся? В промежутке, когда ты… заснул и когда проснулся? Там был яркий свет? Теплый воздух? Голос? Хотя бы что-нибудь?

— Какой любимый предмет у совы? — внезапно спросил Джейкоб.

Взрослые погрузились в молчание. Они понимали, что мальчик разрывался между желанием ответить на вопросы матери и невозможностью выразить в словах свои чувства.

— Филосовия, — сказал он, когда никто из них не отгадал его загадку.

— У вас замечательный мальчик, — сказал агент Беллами.

Джейкоб находился в смежной комнате — в компании молодого солдата, призванного откуда-то со Среднего Запада. Люсиль могла видеть их через стеклянную дверь, соединявшую два класса. Она ни на секунду не хотела терять сына из виду.

— Он благословленный Господом, — сказала женщина после недолгой паузы.

Она перевела взгляд с Джейкоба на агента Беллами, а затем — на свои тонкие руки.

— Я рад, что у вас все сложилось удачно.

— Да, сложилось, — ответила Люсиль.

Она улыбнулась, по-прежнему глядя на руки. Затем, словно шутка сына наконец улеглась в ее голове, она гордо выпрямилась. Ее улыбка стала шире, и Беллами вдруг заметил, какой тонкой и хрупкой была эта старая женщина.

— Вы впервые в наших краях, агент Мартин Беллами? Я имею в виду юг.

— Аэропорты считаются?

Темнокожий мужчина пригнулся вперед и сложил руки на большом столе. Он чувствовал, что Люсиль собиралась рассказать ему что-то интересное.

— Нет, они в счет не идут.

— Вы уверены? Потому что я даже не могу сосчитать, сколько раз бывал в аэропорту Атланты. Иногда мне казалось, что каждый полет, который я совершал в своей жизни, по какой-то причине проходил через Атланту. Клянусь, однажды мы с коллегой летели из Нью-Йорка в Бостон, и у нас была трехчасовая остановка в Атланте. Не понимаю, как это случилось.

Люсиль ответила вежливым смехом.

— Почему вы не женаты, Мартин Беллами? Как получилось, что вы не обзавелись своей семьей?

— Просто дело до этого не доходило, — пожав плечами, ответил агент.

— Вы должны постараться и довести это дело до конца, — сказала Люсиль.

Она приподнялась, намереваясь встать, затем передумала.

— Вы хороший человек, а мир нуждается в таких людях. Вам нужно найти молодую женщину, которая осчастливит вас своей любовью. Вы будете растить детей.

Агент Беллами не мог не заметить, что после этих слов ее улыбка немного потускнела. Люсиль со стоном встала, подошла к двери и убедилась, что Джейкоб по-прежнему находится в смежной комнате.

— Знали бы вы, как мы скучаем по Клубничному фестивалю, — сказала она.

Ее голос был тихим и ровным.

— Он ежегодно проводился в конце мая — так давно, как я помню. Все жители края собирались в Уайтвилле. Возможно, для вас, мужчин из больших городов, наш фестиваль не выглядел бы впечатляющим, но нам нравилось участвовать в нем. Нам нравилось, что там все было посвящено клубнике. Сейчас многие люди не задумываются об этом, однако в прошлые времена каждый фермер имел клубничные грядки. В наши дни такого не увидишь. Почти все фермы, которые я знала в детстве, исчезли с годами. Только одна или две остались в округе. Кажется, ферма Скидмора около Ламбертона все еще держится… Но я не могу утверждать этого наверняка.

Она отошла от двери и, встав позади своего стула, посмотрела на агента Беллами. К тому времени он поднялся с кресла, и вид его фигуры заставил женщину отступить на пару шагов. Пока Беллами сидел за столом, он казался почти юношей — наверное, из-за мирной позы. Теперь он снова выглядел взрослым мужчиной — мужчиной из большого далекого города. Взрослым мужчиной, который давно уже не был ребенком.

— Фестиваль длился все выходные, — продолжила Люсиль. — С годами он становился все больше и больше, хотя и в прошлом считался заметным событием. За день до его начала Джейкоб места себе не находил — так ему не терпелось оказаться там. А вы думали, мы не брали его с собой никуда? И даже Харольд не мог скрыть своего возбуждения. Он тогда еще не умел вести себя как упрямый старый дурень. Ну, вы понимаете, о чем я говорю. Видели бы вы, каким счастливым он выглядел! А знаете, в чем была причина его счастья? Наш Клубничный фестиваль считался самым лучшим в округе Колумбус, и Харольд привозил туда своего первенца — своего единственного сына.

Она печально вздохнула.

— Это было что-то! Они веселились, как дети. Там устраивали собачьи выставки. А больше всего на свете Джейкоб и Харольд любили собак. В наши дни по телевизору тоже показывают подобные шоу, но только уровень не тот. А там были отличные сельские выставки. Великолепные породы! Голубые кунхаунды, уолкеры, бигли! Господи! Какие красивые! Харольд и Джейкоб бегали от одного загона к другому. Они все время говорили, какая собака лучше, чем все остальные, и обсуждали их характеристики. Та годилась для охоты в заболоченных местах, а эта была хороша при дождливой погоде на такого-то зверя.

На лице Люсиль засияла улыбка. В своей памяти она вновь была в чудесном 1966 году. Она снова чувствовала себя молодой и гордой матерью.

— Все было залито солнечным светом! Небо казалось невероятно ярким и синим. В наши дни такое трудно себе представить.

Она покачала головой.

— Теперь везде слишком много загрязнений. Не могу даже сказать, что осталось привычным и прежним.

Она внезапно замолчала и, быстро повернувшись, посмотрела через стеклянную дверь. Ее сын по-прежнему находился в смежной комнате. Он все еще был жив. В таком же восьмилетнем возрасте. Такой же красивый и милый.

— Все поменялось, — продолжила она через секунду. — Жаль, что вы там не были, Мартин Беллами. Джейкоб и его папочка буквально лучились от счастья. Харольд полдня носил мальчишку на плечах. Я думала, он рухнет в обморок от усталости. Тот день мы провели на ногах: ходили, ходили и ходили. Иногда ребенок даже засыпал на его плече — висел, будто мешок картошки. А еще они придумали игру. Заходили в какой-нибудь павильон, осматривались, говорили друг с другом как ни в чем не бывало. Затем Джейкоб срывался в бег, и Харольд начинал преследовать его. Они бежали через толпу людей, едва не сбивая с ног прохожих. А я кричала им вслед: «Немедленно прекратите! Вы оба! Перестаньте вести себя, как животные!»

Она еще раз взглянула на Джейкоба. Казалось, что ее лицо не знало, какое выражение принять. Поэтому оно стало нейтрально выжидающим.

— Это было реальное счастье, Мартин Беллами, — сказала она, растягивая каждое слово. — Благословение от Бога. И если порою человек не понимает смысла Божьих деяний, это не лишает его благословения. Верно?

Элизабет Пинч

Девушка знала, что он приедет за ней, поэтому она ждала и верила. Он всегда был лучше, чем казался, — такой умный, дисциплинированный. У него было много достоинств, хотя он мало рассказывал ей о себе.

Она почти добралась до него. Путь на восток оказался неблизким. Элизабет поймали в Колорадо. Местный шериф заметил ее на стоянке для отдыха дальнобойщиков. Один из парней согласился подвезти молодую девушку. Он интересовался «вернувшимися» и все время задавал ей вопросы о смерти. Когда она отказалась разговаривать на эту тему, он высадил ее на стоянке для отдыха, где каждый встречный относился к ней с заметной антипатией.

Сначала ее отвезли в Техас. На допросах она постоянно умоляла следователей из Бюро помочь ей найти Роберта Питерса. Затем ее отправили в Миссисипи и поместили в лагерь временного содержания. Там находились другие «вернувшиеся», которых охраняли мужчины с оружием.

При любой возможности она подходила к охранникам и просила их:

— Помогите, пожалуйста. Мне нужно найти Роберта Питерса.

В лучшем случае она получала насмешливый ответ:

— Его здесь нет.

Но он должен был приехать за ней. Она не сомневалась в этом. Элизабет знала, что он найдет ее и все снова станет на свои места.

Глава 6

Пастор Питерс сердито ворчал, ударяя пальцами по клавишам компьютера. Только Богу было известно, как он не любил это делать.

Несмотря на средний возраст — хотя в свои сорок три года пастор выглядел довольно моложаво, — он плохо владел навыком мануального набора текстов. Ему не повезло родиться в те времена, столь удаленные от эпохи компьютеров, когда люди спокойно обходились без клавиш, панелей и кейбордов. Однако техническая революция оказалась такой стремительной и неизбежной, что заставила все его поколение страдать от плохого знакомства с размещением букв на клавиатурах современных машин. Он мог печатать только двумя пальцами, поэтому походил сейчас на огромного кибернетического богомола.

Тук. Тук-тук. Тук, тук, тук, тук-тук, тук.

Питерс начинал письмо четыре раза и удалял его пять раз — в последнем случае он так расстроился, что даже выключил компьютер.

Главный недостаток его двупалого набора текста заключался в том, что слова в голове убегали далеко вперед, в то время как его указательным пальцам требовалась целая вечность для нахождения нужных клавиш на кейборде. Будь пастор более суеверным человеком, он мог бы поклясться на стопке священных книг, что буквы на клавиатуре меняли свои позиции через каждые несколько минут, вводя его в ярость и замешательство. Конечно, он мог бы написать письмо от руки, а затем перепечатать его на компьютере, но это вряд ли бы упростило задачу.

Пару раз его жена входила в кабинет и предлагала ему напечатать письмо, как она это часто делала. Но он вежливо отказывался от ее помощи, что прежде никогда не случалось.

— Я никогда не улучшу свой навык, если буду перекладывать работу на тебя, — сказал он супруге.

— Мудрый человек знает свои ограничения, — ответила женщина.

Она не хотела обидеть его — просто пыталась начать диалог. Провести обсуждение вопроса, как он сам недавно говорил жителям Аркадии. Он уже несколько недель сторонился ее, а пару прошлых дней вообще почти не разговаривал. Она желала выяснить причину.

— Я считаю это слабой тренировкой, а не ограничением, — возразил пастор. — Возможно, мне удастся использовать все остальные пальцы, и тогда… Давай подождем, и ты увидишь. Клянусь, я научусь. Я покажу тебе чудо.

Когда супруга начала обходить стол, решив посмотреть, над каким текстом он работал, пастор тут же удалил ту дюжину драгоценных слов, которые отняли у него столько времени.

— Это просто вздор, который мне нужно выбросить из головы, — сказал он. — Ничего важного.

— Значит, ты не хочешь посвятить меня в свои дела?

— Какие дела? Это пустяк. На самом деле.

— Хорошо, — произнесла его жена, подняв руки в жесте покорности.

Затем она улыбнулась, показывая, что не сердится на него.

— Храни свои секреты, — сказала она, покидая комнату. — Я полностью доверяю тебе.

Ее слова о доверии еще больше замедлили работу над текстом. Она намекнула ему, что содержание его письма не только требовало ее покорности, но и, хуже того, напоминания о супружеском доверии. Она была умной женой. Той, которая заботилась о сохранении семьи.

Вот как далеко он зашел, зарываясь в свои воспоминания. Проходя весь путь к началу. Разозлившись на себя, пастор вытер брови тыльной стороной ладони и продолжил составление письма.

Тук. Тук. Тук. Тук-тук. Тук…

Я пишу вам, чтобы выяснить…

Питерс задумался. Он вдруг понял, что не знал, о чем хотел спросить.

Тук-тук-тук…

Я пишу вам, чтобы выяснить статус мисс Элизабет Пинч. Вы прислали мне письмо, в котором говорится, что мисс Пинч пытается найти меня.

Удалить, удалить, удалить.

Я пишу вам, чтобы выяснить статус мисс Элизабет Пинч.

Это было ближе к правде. В своем уме он уже представлял, как подписывает письмо и бросает его в почтовый ящик. Пастор решительно распечатал страницу, но затем, вернувшись в кресло, снова посмотрел на текст.

Я пишу вам, чтобы выяснить статус мисс Элизабет Пинч.

Он поместил лист на стол, взял карандаш и вычеркнул несколько слов.

Я пишу, чтобы выяснить статус мисс Элизабет Пинч.

Хотя ум был неуверен, его рука знала, что он пытался сказать. Пастор взял карандаш и внес новые поправки. Он несколько минут записывал и зачеркивал слова, пока в тексте не осталась только правда.

Я пишу об Элизабет.

Что еще он мог сделать? Смяв лист бумаги, пастор швырнул его в мусорную корзину. Он включил Интернет и ввел имя Элизабет Пинч в окно поиска. Все ссылки относились к женщинам с такой же фамилией. Ни одна из них не имела отношения к той пятнадцатилетней девушке из Миссисипи, которая однажды завладела его сердцем. Он настроил поиск на отображение образов.

Экран заполнился снимками женщин. Пастор внимательно просматривал их один за другим. Некоторые дамы улыбались, глядя в объектив фотокамеры. Другие даже не осознавали, что их фотографируют. Часть образов вообще не являлась снимками людей. На них отображались кадры из фильмов и телесериалов. (Очевидно, какая-то Элизабет Пинч работала в Голливуде. Она была сценаристом телевизионных детективных драм с высоким рейтингом. На многих страницах имелись ссылки на криминальные сериалы.)

Продолжая поиск, пастор все дальше удалялся в прошлое. Солнце за окном меняло оттенки — от золотистого к каштановому и снова к золотистому — пока, в конце концов, оно не скрылось за горизонтом. Хотя Питерс ни о чем не просил, его жена принесла ему чашку кофе. Он поблагодарил ее и с поцелуем мягко вытолкал из комнаты, не дав ей посмотреть на экран компьютера. Он не хотел, чтобы она увидела фамилию и имя, набранные в поисковой строке. Но если бы даже ей удалось увидеть их, то что бы она сделала? Какую пользу это принесло бы ей? Конечно, фамилия и имя вызвали бы у нее подозрения. Но она и без того уже ревновала его. Конкретная информация не улучшила бы ситуацию.

Он никогда не рассказывал ей об Элизабет.

Перед тем как пойти спать, Питерс нашел небольшую вырезку из «Уотер Мейн» — жалкой газетенки маленького городка, в котором он провел свое детство. Пастор и подумать не мог, что современная технология зашла так далеко, найдя в сыром углу штата Миссисипи захудалый городишко Поданк, где величайшей индустрией края была всеобщая нищета. Заголовок, с зернистой, но разборчивой текстурой, гласил: «В аварии погибла местная девушка».

Пастор нахмурился. К горлу подступила волна гнева — в основном нацеленного на невежество людей и нехватку слов. Читая статью, он жаждал большей детализации. Он хотел понять, как именно Элизабет Пинч погибла в хаосе металла и инерции. Но в газетах не стоило искать истину. В лучшем случае там излагались голые факты.

Несмотря на отсутствие конкретных подробностей, Питерс перечитывал вырезку снова и снова. В принципе он и так знал всю правду. Газетные факты лишь оживляли его воспоминания.

Впервые за этот день слова печатались легко и быстро.

Я пишу вам об Элизабет. Мы любили друг друга. Но она умерла. Теперь она вернулась. Как мне вести себя с ней?

Харольд и Люсиль сидели в гостиной, смотрели новости по телевизору и безмолвно переживали личные тревоги. Джейкоб был наверху — играл или спал. Харольд ворочался в любимом кресле, облизывал губы, потирал рот ладонью и думал о сигаретах. Иногда он делал вдох, задерживал дыхание, а затем с шумом выпускал воздух, имитируя процесс курения. Люсиль теребила пальцами подол старенького халата. Новости были просто безумными.

Седовласый телеведущий, с идеальным и красивым лицом, «вываливал» на зрителей трагические сообщения — такие же мрачные и темные, как его костюм.

— Во Франции убиты трое «вернувшихся», — произнес он жизнерадостным тоном.

Люсиль неодобрительно покачала головой.

— Количество жертв наверняка возрастет, потому что полиция уже не может сдерживать людей, недовольных возвращением мертвых. Порою кажется, что митингующие толпы давно забыли о пропозиции своих первоначальных протестов.

— И что тут необычного? — проворчал Харольд.

— Забыли о пропозиции? — переспросила Люсиль. — Почему он так говорит? У меня сложилось впечатление, что ему хочется выглядеть англичанином.

— Наверное, он думает, что так звучит лучше, — ответил Харольд.

— Значит, если французы выражаются иначе, он все равно будет перевирать английские слова?

Седовласый мужчина исчез с экрана, и вместо него появились полицейские со щитами и дубинками. Они начали огибать бунтовщиков широкой дугой и накатываться на них безжалостными волнами. Под ярким безоблачным небом разворачивалась жестокая драма. Сначала сотни протестующих отхлынули назад. Люди в форме бросились вдогонку. Но затем полицейские поняли, что их ряды растянулись. Они попытались отойти назад, однако мятежники уже заполнили образовавшиеся бреши. Завязалось сражение. Некоторые полицейские убегали, других били по каскам металлическими прутьями, и они падали, как пластмассовые куклы. Бунтовщики наступали, как стаи животных. Они нападали группами и хлестали представителей власти бейсбольными битами и кусками арматуры. Вновь и вновь небольшие огоньки возникали в руках митингующих. Бутылки с горючей смесью взлетали в воздух и падали в гуще полицейских. Через миг там вспыхивали косматые столбы огня.

На экране снова появилась голова телеведущего.

— Пугающе, не так ли? — спросил он.

Его голос подрагивал от возбуждения и удовольствия.

— Нет, ты только подумай! — возмутилась Люсиль, отмахиваясь от диктора, словно тот был нашкодившим котенком. — Люди сами виноваты, что везде возникают такие бунты. Они забыли о морали и приличиях. Но хуже всего, что это происходит во Франции. Я не ожидала такого от французов! Ведь наш народ славится не только изяществом, но и мудростью.

— Твоя прабабка не была француженкой, Люсиль, — заметил вскользь Харольд.

Ему хотелось отвлечься от мыслей, навеянных телевизионным сообщением.

— Наполовину, но была! — возразила его жена. — По всем документам ее считали креолкой.

— Никто в твоей семье не смог привести никаких доказательств. Я думаю, ты выставляешься француженкой, потому что всем женщинам нравятся эти чертовы лягушатники. Кто бы только знал почему.

Репортаж о Париже закончился, и новостная программа перенеслась на широкие просторы Монтаны. На экране показывали учебный лагерь с большими квадратными зданиями, которые напоминали амбары.

— А теперь вернемся в родные места, — произнес седовласый диктор. — Похоже, движение против «вернувшихся» перекинулось и на американскую почву.

Сюжет демонстрировал людей, которые выглядели солдатами, но не были ими. Они носили форму американских рейнджеров.

— Между прочим, французы — это эмоционально чувственный цивилизованный народ, — сказала Люсиль, наблюдая и за экраном телевизора, и за Харольдом. — Поэтому перестань ругаться. Тебя может услышать Джейкоб!

— Разве я ругался?

— Ты сказал «чертовы лягушатники»!

Харольд вскинул руки в жесте шутливого негодования.

На экране показывали мужчин Монтаны, хотя там было и много женщин — бегавших куда-то, прыгавших через что-то, пролазивших под чем-то, и у каждого из них имелось боевое оружие. Они выглядели очень серьезно и сурово. Иногда им не удавалось брать высокие барьеры, но они все равно походили на настоящих солдат.

— Что ты думаешь об этом? — спросила Люсиль.

— Сумасшедшие люди.

Люсиль фыркнула.

— Откуда ты знаешь? Вдруг у них высокая мотивация, а мы просто не слышали ни слова о нависшей над нами опасности?

— Когда я вижу таких парней, мне ясна их «мотивация». Мне не нужен диктор новостей, чтобы понять, к чему это все приведет.

— Некоторые люди называют их «чокнутыми патриотами», — отозвался седовласый телеведущий.

Харольд рассмеялся.

— Но многие официальные лица советуют нам воспринимать их как мощную силу.

Люсиль презрительно фыркнула.

На экране один из добровольных защитников прильнул щекой к прикладу винтовки и выстрелил в бумажный контур человека. Позади мишени взвился маленький фонтанчик пыли.

— Какие-то фанатики, — сказал Харольд.

— Откуда ты знаешь?

— А кем они еще могут быть? Посмотри на них!

Он указал пальцем на экран телевизора.

— Вон у того живот гиппопотама. Это старики, которые пытаются убежать от смерти. Ты тоже могла быть там, цитируя им строки из Писания.

— Похоже, ситуация подходит к развязке, — сказал телеведущий.

— Джейкоб! — крикнула Люсиль.

Она не хотела пугать мальчика. Но ее внезапно охватил необъяснимый страх. В ответ донесся тихий и мягкий голос ребенка.

— Я тут.

— Ты в порядке, сладенький?

— Да, мам. У меня все нормально.

Послышался легкий стук упавших игрушек. Затем прозвучал смех Джейкоба.

Эти парни из Монтаны называли себя «защитниками истинных живых». Прежде они настаивали на свержении правительства Соединенных Штатов и подталкивали страну к серии столкновений, которые расщепляли ядро плавильного котла Америки. Но теперь, как сказал представитель «защитников», перед ними возникла новая угроза. «Многие из нас не побоятся того, что нам необходимо сделать».

Закончив интервью с «защитником» из Монтаны, программа новостей вернулась в студию. Седовласый мужчина посмотрел в видеокамеру и перевел взгляд на лист бумаги, лежавший на столе. Внизу экрана побежала строка: Являются ли «вернувшиеся» угрозой для граждан Америки?

Очевидно, диктор нашел слова, которые от него ожидали:

— Мы все должны задать себе этот вопрос. Особенно после событий в Рочестере.

— Я знаю только одну вещь, которую Америка всегда распространяет по миру, — сказал Харольд. — Это тупые засранцы с оружием.

Вопреки себе Люсиль засмеялась. Она быстро замолчала, потому что телеведущий собирался произнести какое-то важное сообщение, и оно явно не имело отношения к терпению. Глаза диктора наполнились беспокойством, как будто его телесуфлер сгорел от высокого напряжения.

— Сейчас мы будем транслировать речь президента Соединенных Штатов, — внезапно выпалил он.

— Ага! — сказал Харольд. — Нагадили в штаны!

— Тихо! Ты просто пессимист.

— Я реалист.

— Ты мизантроп.

— А ты баптистка!

— А ты лысый!

Они продолжали препираться в той же манере, пока президент не произнес слова: «…они должны быть запертыми в своих домах впредь до дальнейшего уведомления». Спор Харгрейвов закончился.

— О чем он говорит? — спросила Люсиль.

Затем внизу экрана побежала строка: в современном мире так отображалась дополнительная информация. «Президент Соединенных Штатов приказал держать «вернувшихся» под домашним арестом».

— Великий Господи! — побледнев, прошептала Люсиль.

Чуть в отдалении, на шоссе, ревели грузовики. Люсиль и Харольд видели только их контуры, но от этого они не становились фантомами. Вместе с ними город наводняли перемены и новые черты — неизбежные следствия и мрачное постоянство. Машины ревели, словно гром, сотрясая основы Аркадии.

Гоу Юн Пей

Солдаты вывели его из фургона и отконвоировали к высокому серому зданию с квадратными окнами. Оно внушало страх и уважение. Юн Пей спросил, куда они привезли его. Солдаты промолчали, поэтому он перестал задавать им вопросы.

Его провели по нескольким коридорам и оставили в небольшом помещении, в центре которого стояла больничная кровать. Устав сидеть во время долгой поездки, он начал ходить вокруг комнаты. Затем вошли два доктора. Они попросили Юн Пея сесть за стол, после чего подвергли его целой серии медицинских проверок. Они ощупывали и тыкали его тело, измеряли кровяное давление и рассматривали зрачок глаза — причем только один. Пока первый доктор проверял его рефлексы, второй брал кровь на анализы. Все это время он спрашивал их: «Где я? Кто вы? Зачем вам нужна моя кровь? Куда вы увезли мою жену?» Но они отказывались отвечать на его вопросы.

Через несколько часов они закончили свои тесты. Он умолял их прояснить ситуацию, однако они по-прежнему молчали и даже не подавали вида, что понимали его слова. Голый, замерзший и уставший, он чувствовал себя обиженным. С ним обращались как с вещью.

— Вот и все, — сказал один из докторов.

Они ушли.

Юн Пей стоял, прижавшись спиной к холодной стене — обнаженный, дрожавший и напуганный. Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Он так и не узнал, куда его привезли. Его жизнью распоряжались незнакомые люди.

— Что же мне делать? — спросил он у пустой комнаты.

Ответом было только молчание, ничем не отличавшееся от безмолвия могилы.

Глава 7

Харольд и Люсиль сидели на веранде. Солнце, раскаляя воздух, стояло в зените, но ветер, временами приходивший с запада, делал жару более сносной. Во всяком случае, старики считали, что окружающий мир вел себя с ними тактично.

Харольд пыхтел сигаретой, стараясь не стряхивать пепел на новые штаны и голубую рубашку, которую купила ему жена. Их обычные споры и шутки сменились беспокойным молчанием. И только Люсиль иногда сердито хмурилась и бросала тяжелые взгляды на штаны супруга.

Эта напряженность овладела ими с того момента, как «вернувшимся» приказали сидеть по домам. Примерно в то же время исчезло семейство Уилсонов. Пастор говорил, что ему ничего не известно о них, но у Харольда имелось особое мнение. Последние несколько недель Фред Грин не давал им покоя. Он извел всех жителей Аркадии своим нытьем по поводу Уилсонов. Его возмущало, что «вернувшимся» позволили жить в церкви.

Харольд часто вспоминал, каким Фред был раньше. Однажды семейство Грин пришло к ним на воскресный ужин, и Люсиль попросила жену Фреда исполнить одну из ее чудесных песен. Мэри стояла посреди гостиной и пела высоким красивым голосом, а Фред сидел и смотрел на нее, словно ребенок, который наткнулся в ночном лесу на сверкающий огнями карнавал.

Она умерла от рака груди. Болезнь Мэри развилась в том юном возрасте, когда никто не думает о проверках на наличие подобных вещей. Здесь не было чьей-то вины, но Фред воспринял это как личное оскорбление. С тех пор он перестал быть тем человеком, который в трагический день 66-го года пробирался вместе с Харольдом через густые кусты, выискивая пропавшего мальчика.

Порывы ветра приносили с собой рев грузовиков и грохот тяжелых механизмов. На территории школы, в самом сердце Аркадии, возводился лагерь временного содержания. Для семейной пары это был такой же несомненный факт, как обещание жениха.

— Что, по-твоему, они строят? — спросила Люсиль, латая одеяло, которое зимой порвалось в нескольких местах.

Теперь пришла пора чинить и обновлять изношенные вещи.

Харольд пыхтел сигаретой и наблюдал за Джейкобом, который игриво бегал в кружевной тени высокого дуба. Он что-то напевал себе под нос, но Харольд не знал этой песни.

— Что, по-твоему, они строят? — спросила Люсиль, повысив голос.

— Клетки, — ответил ее муж, выпуская изо рта клуб серого дыма. — Казармы и клетки.

— Клетки?

— Для мертвых.

Люсиль перестала обшивать заплатку. Она опустила одеяло на пол веранды и аккуратно сложила в коробку швейные принадлежности.

— Джейкоб, милый?

— Да, мэм.

— Сходи во двор, детка. Осмотри те кусты у магнолий. Возможно, ты сможешь собрать там пару горстей ежевики. Это будет твоим лакомством после ужина. Согласен?

— Да, мэм.

Получив задание от матери, мальчик превратил свою палочку в рыцарский меч. Он издал боевой клич и побежал к магнолиям на западном краю участка.

— Оставайся около кустов, чтобы я все время могла тебя видеть! — закричала Люсиль. — Ты слышал меня?

— Да, мамуля, — ответил Джейкоб.

Он уже штурмовал магнолии своим воображаемым мечом. Ему редко разрешали отклоняться от строгих норм поведения — даже чуть-чуть. Поэтому он любил такие мгновения свободы.

Люсиль встала и подошла к перилам веранды. На ней было зеленое платье с белым подшитым воротником. На рукаве поблескивали дюжины заколок — она считала их незаменимой помощью в домашнем хозяйстве. Седые волосы были подвязаны в «конский хвост». Несколько выбившихся прядок падали на брови. Ее бедро болело от долгого сидения в кресле и от предыдущих игр с сыном. Она со стоном потерла больное место и, расстроенно вздохнув, опустила руки на перила.

— Мне не нравится, как ты называешь их, — посмотрев на землю, сказала она.

Харольд затянулся сигаретой и выпустил дым на каблуки своих ботинок. Когда последний глоток никотина покинул его тело, он нехотя ответил:

— Ладно, я больше не буду говорить о мертвых. Если хочешь, начну называть их «вернувшимися». Хотя мне не понятно, чем это слово лучше остальных. Ты хотела бы называться «вернувшейся»? Словно какая-то чертова посылка?

— Ты мог бы называть их людьми.

— Но они не…

Взглянув в глаза жены, он понял, что сейчас ему не следовало озвучивать подобные мысли.

— Просто они… несколько уникальны, вот и все. По такому же принципу мы называем кого-то республиканцем или демократом. Или объединяем людей по группе их крови.

Он потер подбородок и удивился недельной щетине. Как он мог забыть о ежедневном бритье?

— Короче, — стараясь не думать о щетине, продолжил Харольд, — нам все равно придется называть их как-то. Чтобы знать, о ком мы говорим.

— Они не «мертвые». И не «вернувшиеся». Они люди. Как видишь, все просто и ясно.

— Ты должна признать, что они особая группа людей.

— Харольд! Он твой сын!

Старик посмотрел ей в глаза.

— Мой сын умер.

— Нет! Не умер! Он там! У кустов!

Она указала пальцем на фигуру мальчика.

Наступило молчание, которое нарушалось лишь порывами ветра, звуками отдаленной стройки и легким постукиванием, когда Джейкоб бил палкой по стволам магнолий, росших на краю канавы.

— Они строят для них клетки, — сказал Харольд.

— Наше правительство не опустится до такой жестокости. Да, пока мы не знаем, как с ними поступать. Их становится все больше и больше. Куда бы ты ни повернулся, везде они. Поэтому растет количество бунтарей и воинственных идиотов, которых показывают по телевизору. Но истина заключается в том, что мы ничего не знаем об этих Божьих существах.

— Раньше ты говорила иначе. Называла их «дьяволами». Помнишь?

— Это было раньше. С тех пор я поумнела. Господь показал мне ошибку закрытого сердца.

Харольд фыркнул.

— Черт! Ты говоришь, как их фанатики на телешоу. Те люди, которые хотят объявить их святыми.

— Они воссозданы чудесным образом.

— Они не воссозданы, а заражены. Какой-то жуткой болезнью. Иначе, почему правительство велело им сидеть по домам? Почему, по-твоему, в нашем городе строят лагерь с клетками? Я видел это собственными глазами, Люсиль. Прямо вчера, когда поехал в Аркадию за продуктами. Везде, куда ни глянь, вооруженные солдаты, военная техника и ограды. Неприступные стены тянутся на несколько миль. Грузовики подвозят бетонные плиты. Их выгружают штабелями на площадках. Каждый солдат, не стоящий в карауле, возводит ограждения. По десять футов в высоту. Из прочной стали. По верху идет колючая проволока. Они окружили стеной всю территорию школы. К зданию не подойти. С тех пор как президент выступил с речью по телевидению, уроки там отменены. Похоже, правительство решило, что в нашем маленьком городе не так уж много детей — что, кстати, верно. Поэтому они считают, что мы можем использовать для школы другое помещение. А старое здание они превратят в лагерь смерти.

— Это у тебя шутки такие?

— Возможно, я преувеличиваю. Но ненамного.

— Заткнись! — топнув ногой, закричала Люсиль. — Ты всегда ожидаешь худшего! Ты всегда был таким. Вот почему твой мозг работает подобным образом. Вот почему ты не видишь чуда, которое сейчас находится перед тобой.

— Мое чудо погибло 15 августа 1966 года.

Люсиль подбежала к мужу и нанесла ему звонкую пощечину. Звук пронесся через двор, словно выстрел из мелкокалиберной винтовки.

— Мама?

Джейкоб появился перед крыльцом, будто возник из земли. Люсиль все еще дрожала от гнева. В ее венах бурлил адреналин. Сердце сжималось от сожаления. Ладонь зудела. Сжав ее в кулак и разжав, она осталась с ощущением, что рука принадлежала кому-то другому.

— Что, Джейкоб?

— Мне нужна чашка.

Мальчик стоял перед крыльцом, приподнимая концы спортивной майки. Образовавшаяся полость была заполнена черной смородиной. Его рот, окрашенный в сине-черный цвет, кривился под неровным углом.

— Прекрасно, милый. Иди в дом.

Люсиль открыла сетчатую дверь и пропустила Джейкоба внутрь. Они медленно прошли на кухню, стараясь не рассыпать ценный груз. Люсиль порылась в шкафах и нашла чашку, которая ей нравилась больше других. Они с сыном начали мыть ягоды.

Харольд по-прежнему сидел на веранде. Впервые за эти недели ему не хотелось курить. Прежде Люсиль лишь однажды била его по лицу. Годы и годы назад — так давно, что он уже не помнил, по какой причине. Это было как-то связано со словами, которые он сказал о ее матери. Впрочем, в ту юную пору они мало заботились о таких обидах. Сегодня, судя по ее ярости, он сболтнул что-то очень плохое. Харольд прочистил горло и осмотрелся по сторонам в поисках того, что могло отвлечь его от печальных мыслей. Ничего интересного вблизи не оказалось. Поэтому он прислушался к звукам, доносившимся с кухни.

Шум создавал только Джейкоб. Словно в мире больше не было никого другого. И старику вдруг показалось — наверное, на грани дремы, — что так оно всегда и было. Перед его внутренним взором проходили годы, спиралью раскручиваясь от 1966 года. Это видение напугало его. Но разве он плохо жил после смерти Джейкоба? Харольд гордился собой и своей жизнью. Ему не о чем было сожалеть. Он не сделал ничего плохого. Или сделал?

Его правая рука пошарила в кармане штанов. Там, рядом с зажигалкой и несколькими монетами, его пальцы нащупали серебряный крестик — тот предмет, который он неделями нигде не находил; предмет, который стал отполированным от времени. И тогда в его уме возникла идея. Точнее, интенсивное чувство, похожее на идею. Это чувство пришло из мрачных глубин памяти, где оно прежде обитало рядом с полузабытыми образами его родителей, едва различимыми под тусклым светом лампы мысленного взора.

Очевидно, эта идея или возникшее чувство были как-то связаны с отцовством. В последнее время Харольд часто думал об отцовстве. После пятидесяти лет бездействия он стал слишком старым, чтобы выполнять свои отцовские обязанности, но странный поворот судьбы опять призвал его на службу. (Харольд отказывался считать это Божьим промыслом, поскольку они с Господом не заключали никаких соглашений.)

Он попытался вспомнить чувство отцовства. Его родительский стаж исчислялся лишь восьмью годами. Однако эти восемь лет оставили глубокий след. Харольд никогда не рассказывал жене о своих переживаниях, но первое десятилетие после смерти Джейкоба он страдал от внезапных эмоциональных вспышек, которые проносились через него, словно океанские волны, — чаще всего по пути домой с работы. Нынешние врачи назвали бы их «приступами паники».

Харольду не нравилось думать, что он имел психический комплекс, вызывавший приступы. Но он понимал, что это была паника. У него начинали дрожать руки. Сердце билось, словно в его грудной клетке бушевало стадо крупного скота. Ему приходилось сворачивать на обочину и, сотрясаясь от дрожи, прикуривать сигарету, чтобы затем высосать из нее весь дым до последней толики. Кровь стучала в висках. Казалось, что пульсировали даже его глаза.

А затем это проходило. Иногда приступы оставляли после себя мимолетные воспоминания о Джейкобе. Словно человек взглянул на полную луну, и она отпечаталась на сетчатке его глаз. И потом при закрытых веках вместо темноты он видит смутные светлые контуры.

Вот и сейчас, сжимая в пальцах маленький серебряный крестик, Харольд почувствовал приближение одного из таких приступов. На глаза набежали слезы. Ощутив холодный ужас эмоционального срыва, он поступил как настоящий мужчина: Харольд принял точку зрения своей жены и похоронил все горестные мысли под наковальней сердца.

— Пусть так и будет, — сказал он.

Они шли через двор прогулочным строем: Харольд медленно шагал по дорожке, а Джейкоб кружил вокруг него, как пчела. «Просто побудь с ним какое-то время, — попросила Люсиль. — Пройдитесь немного. Сходите куда-нибудь, как делали раньше. Это все, что ему нужно». И вот они вышли на прогулку — «вернувшийся» сын и отец, не имевший понятия, куда им идти. Поэтому Харольд шел куда глаза глядят.

Пройдя через двор и по краю участка, они выбрались на грунтовую дорогу, которая вела к двухполосному шоссе. Несмотря на указ президента, запрещавший «вернувшимся» покидать дома, Харольд вел сына туда, где по раскаленному асфальту мчались военные грузовики. Солдаты, выглядывая из окон джипов и «хамви», лениво посматривали на «вернувшегося» мальчика и худощавого старика.

Когда один из проезжавших мимо «хамви» затормозил и, развернувшись на середине дороги, с грохотом поравнялся с ними, Харольд даже не понял, что он почувствовал — страх или облегчение. Для Джейкоба это был страх. Он схватил отца за руку и спрятался за его спиной. Машина грозно остановилась. Оконное стекло опустилось.

— Добрый вечер, — сказал офицер, сидевший на пассажирском сиденье.

Ему было около сорока лет. Почти прямоугольная голова, белокурые волосы, волевой подбородок и синие глаза.

— Привет, — ответил Харольд.

— Как поживаете, джентльмены?

— Живем, как можем.

Офицер засмеялся. Пригнувшись к окну, он посмотрел на Джейкоба.

— Как твое имя, мальчик?

— Мое?

— Да, сэр, — сказал офицер. — Меня зовут полковник Уиллис. А тебя?

Мальчик выглянул из-за ноги отца.

— Джейкоб.

— Сколько тебе лет, Джейкоб?

— Восемь, сэр.

— О! Это хороший возраст! Много времени прошло с тех пор, когда мне было столько же. А знаешь, сколько мне теперь? Попробуй догадаться.

— Двадцать пять?

— Не очень верно, но спасибо за вежливость.

Полковник усмехнулся. Его рука покоилась на оконной раме.

— Мне почти пятьдесят.

— Ого!

— Ты правильно сказал «ого»! Я уже почти старик.

Офицер взглянул на Харольда.

— Как вы себя чувствуете, сэр? — спросил он твердым властным голосом.

— Прекрасно.

— Ваше имя, сэр?

— Харольд. Харольд Харгрейв.

Полковник Уиллис посмотрел через плечо на молодого солдата, сидевшего за рулем. Тот что-то быстро записал в блокноте.

— Куда вы, джентльмены, направляетесь в такой чудесный день? — спросил полковник.

Он посмотрел на золотистое солнце, синее небо и стайки облаков, которые медленно дрейфовали от одного края земли к другому.

— В общем-то, никуда, — ответил Харольд, глядя прямо в окно «хамви». — Мы просто разминаем ноги.

— И как долго вы собираетесь продолжать вашу разминку? Может, вас отвезти домой, джентльмены?

— Если мы как-то дошли до этого места, то сможем найти путь назад, — ответил Харольд.

— Я просто предлагаю помощь, мистер… Харгрейв, верно? Харольд Харгрейв?

Старик взял сына за руку. Они стояли, словно статуи, пока офицер не понял причину их молчания. Он повернулся к водителю и что-то сказал, кивнув на «вернувшегося» мальчика. «Хамви» с ревом помчался по дороге.

— Он достаточно хорош для полковника, — тихо сказал Джейкоб.

Интуиция подсказывала Харольду вернуться домой, но сын тащил его в другом направлении. Мальчик повернул на север и, все еще держа отца за руку, зашагал к густому лесу. Вскоре они оказались в подлеске — среди редких сосен и белых дубов. Время от времени в кустах раздавался шум удиравших от них животных. С макушек деревьев взлетали напуганные птицы. Порывы ветра приносили запахи земли и сосновых иголок. Тучи, собиравшиеся у горизонта, предвещали скорый дождь.

— Куда мы идем? — поинтересовался Харольд.

— Как мулы появляются в амбаре? — внезапно спросил Джейкоб.

— Мы можем заблудиться, — сказал Харольд.

— Благодаря по-о-ослам.

Старик засмеялся.

Вскоре до них донесся запах тины. Отец и сын продолжали идти. Харольд вдруг вспомнил то время, когда он, Люсиль и Джейкоб ходили рыбачить на мост у озера Уокамоу. Мост едва возвышался над водой, поэтому Люсиль, проведя полчаса за рыбалкой, решила позабавиться и столкнуть Харольда в воду. Но он увидел ее приближение и, увернувшись, отпрыгнул в сторону, а его жена по инерции полетела в прибрежную заводь. Когда она наконец выбралась из воды и вышла на набережную, вид у нее был еще тот! Намокшие джинсы и хлопчатобумажная рубашка висели на ней, как на вешалке. Мокрые волосы были украшены листьями и обрывками водорослей.

— Мама, ты поймала рыбу? — усмехаясь от уха до уха, спросил ее Джейкоб.

И тогда без лишних слов Харольд и Люсиль схватили мальчика за руки и за ноги, раскачали его и с веселым смехом бросили в воду. Казалось, что это было на прошлой неделе, подумал старик.

Вскоре лес поредел. Перед Джейкобом и Харольдом медленно текла река.

— Мы не взяли с собой запасное белье, — глядя на берег, сказал Харольд. — Что подумает твоя мама? Если мы вернемся домой в мокрой и грязной одежде, она устроит нам настоящую взбучку.

Тем не менее старик снял туфли и закатал штанины вверх, позволив своим тощим ногам увидеть солнечный свет — впервые за долгие годы. Он помог мальчику закатать штанины выше коленей. Джейкоб с радостной усмешкой снял рубашку и сбежал с крутого склона к реке. Через миг он был уже по пояс в воде. Мальчик быстро нырнул и вынырнул.

Услышав детский смех, Харольд покачал головой и вопреки себе снял рубашку. Торопливо, но по-стариковски, он тоже подбежал к реке и присоединился к играм маленького мальчика.

* * *

Они плескались в воде, пока не устали окончательно. Затем отец и сын медленно вышли из реки и, найдя пятно травы на берегу, разлеглись там, словно крокодилы. Солнце мягко массировало их тела. Харольд устал, но был счастлив. Он чувствовал, что какая-то часть внутри его очистилась.

Открыв глаза, он посмотрел на небо и деревья. Неподалеку росли три сосны. Их вершины соединялись в один общий пучок и вымарывали солнце, спустившееся в нижний угол небосвода. Их переплетение ветвей создавало любопытный узор. Какое-то время Харольд лежал на траве и смотрел на него.

Затем он сел, поморщившись от боли, которая начала распространяться по телу. Он чувствовал себя старее, чем привык. Харольд подтянул колени к груди и обхватил их руками. Он почесал щетину на подбородке, осматривая берег реки. Ему уже доводилось бывать тут прежде — на этом самом месте с тремя соснами, которые лениво поднимались из земли и объединялись в нерушимый союз на небольшом сегменте неба.

Джейкоб с сопением спал на траве. Его тело медленно обсыхало под лучами заходящего солнца. Несмотря на слухи о том, что «вернувшиеся» почти не спали, в те моменты, когда они все-таки погружались в сон, их тела пребывали в чудесном всепоглощающем покое. Любой мог бы позавидовать такому мирному спокойствию. Казалось, в его теле вообще ничего не происходило, кроме медленного и естественного биения сердца.

Спит мертвым сном, подумал Харольд.

— Так он и является мертвым, — напомнил он себе шепотом.

Джейкоб открыл глаза. Взглянув на небо, он моргнул и резко сел.

— Папа? — крикнул мальчик. — Папочка, ты где?

— Я здесь.

При виде отца его страх пропал так же внезапно, как и возник.

— Мне приснился сон.

Инстинкты советовали Харольду усадить ребенка на колени и расспросить его о сновидении. Он так и поступил бы годы назад. Но старик напомнил себе, что мальчик не был его сыном. 15 августа 1966 года Джейкоб Уильям Харгрейв покинул этот мир. То есть существо, сидевшее рядом с ним, являлось чем-то другим. Имитацией смерти для живого человека. Оно ходило, говорило, играло и смеялось, как маленький Джейкоб, но эта иллюзия не могла быть его сыном. Она не могла быть им по законам вселенной. И даже если такое копирование объяснялось неким «чудом», Харольд все равно не принял бы его.

Однако если мальчик не был его сыном, а представлял собой лишь хитрую конструкцию из света и часовых механизмов — если он являлся воображаемым образом, сидевшим на траве рядом с ним, — этот фантом по-прежнему выглядел ребенком. Харольд не был таким закостенелым и злым человеком, чтобы отворачиваться от детских просьб и надежд.

— Расскажи мне о твоем сне, — попросил старик.

— Его трудно вспомнить.

— Да, сны бывают такими.

Харольд медленно встал, потянул затекшие мышцы и начал надевать рубашку. Джейкоб сделал то же самое.

— Кто-то гнался за тобой? — спросил его отец. — Так случается во многих снах. По крайней мере, в моих. Иногда это реально страшно, когда кто-то преследует тебя.

Мальчик кивнул головой. Харольд принял его молчание как намек на продолжение беседы.

— Или это был сон о падении?

— Как ты узнал?

— Потому что ты подергивал ногами и махал руками. Вот так.

Харольд вскинул руки вверх, подергал ногой и устроил из этого смешное эксцентричное шоу. Полуодетый и в мокрых штанах, суча ногами и махая руками, он выглядел глупее, чем за все десятилетия своей долгой жизни.

— Еще немного, и я бросил бы тебя в реку, чтобы заставить проснуться!

И тогда Харольд вспомнил что-то страшное. С ужасной ясностью и остротой он вспомнил это место с тремя соснами, которые тянулись вверх к открытому куполу неба. Именно здесь полвека назад они нашли труп Джейкоба. Именно здесь все обещания жизни, которые они считали возможными, распались на мелкие части. Это было место, где он держал на руках безжизненное тело Джейкоба и плакал, содрогаясь от горя.

Реакцией Харольда на жуткое воспоминание — в присутствии знакомых деревьев и существа, похожего на его сына, — был гомерический смех.

— Да, это что-то! — сказал он сквозь слезы.

— О чем ты, папа? — спросил Джейкоб.

Харольд разразился новым приступом смеха. Затем они оба смеялись. Хотя вскоре их веселье было нарушено солдатами, которые вышли цепью из подлеска. Они оказались настолько вежливыми, что оставили винтовки в джипах и «хамви». Они даже не держали в руках пистолеты, которые мирно дремали в их кобурах. Облавой руководил полковник Уиллис. Заложив руки за спину, он с усмешкой подошел к Харгрейвам. Его грудь выдавалась вперед, как у бульдога. Джейкоб спрятался за ногой отца.

— Я не хотел так поступать, — сказал полковник Уиллис. — Действительно не хотел. Вам следовало вернуться домой.

Этот момент был началом трудного времени для Харольда, Люсиль, их сына и бесчисленного множества других людей.

Но старик опять лишь рассмеялся.

Нико Сатил. Эрик Беллоф. Тимо Хайдфелд

Эта тихая улица в Рочестере никогда не видела таких волнений. Транспаранты дублировали надписи на английском и немецком языках. Впрочем, немцы поняли бы все, если бы там даже не было перевода. Уже несколько дней их убежище окружали толпы. Люди кричали и махали кулаками. Иногда в закрытые жалюзи влетал кирпич или стеклянная бутылка разбивалась о стену дома. Это случалось так часто, что подобные звуки больше не пугали их.

«Нацисты, убирайтесь домой», — гласили многие плакаты. На других читалось: «Возвращайтесь в ад, проклятые ублюдки!»

Мистер Гершон посмотрел в окно и печально поморщился.

— Они просто напуганы, Николас, — сказал он. — Им тяжело принять такое.

Голос маленького сухопарого мужчины с пестрой черно-белой бородой дрожал от тревоги.

— Простите нас, — прошептал Эрик.

Он был старше своих сослуживцев на несколько лет, но мистер Гершон считал его таким же юношей, как и Нико. Пригнувшись, чтобы не маячить в окне, старик присел на корточки около солдат. Он похлопал Нико по руке.

— Что бы ни случилось с нами, это будет не по вашей вине. Я сам так решил. Это было выбором моей семьи.

Нико едва заметно кивнул головой.

— Я присоединился к армии по воле моей матери, — сказал он. — Она боготворила фюрера. А мне хотелось поступить в колледж и позже стать учителем английского языка.

— Хватит о прошлом, — проворчал Тимо.

Они с Нико были одногодками. Его темные волосы ниспадали на глаза и худощавое лицо с острыми скулами. Он выглядел так, как изображали нацистов, хотя и вел себя совершенно иначе.

Снаружи полицейские пытались разделить толпу на части. Они уже несколько дней отгоняли протестантов от дома. На лужайку Гершона въехало полдюжины больших грузовиков. Они остановились. Затем началась выгрузка солдат, ощетинившихся винтовками.

— Я еще раз попробую поговорить с ними, — со вздохом сказал мистер Гершон.

— Им нужны мы, — ответил Эрик, указав на шестерых нацистских солдат, которых семья Гершона безуспешно прятала весь прошлый месяц.

Это были ни в чем не повинные юноши, пойманные в нечто большее, чем они могли понять, — в невероятную иллюзию, похожую на их прошлую жизнь.

— Они хотят убить нас, верно?

Снаружи кто-то из активистов взял рупор и начал выкрикивать речовки в направлении дома. Толпа оживилась.

— Возвращайтесь в ад! — кричали люди.

— Собирайте семью и уходите, — сказал Нико.

Другие солдаты жестами выразили свое согласие.

— Мы сдадимся. Это зашло слишком далеко. Как участники войны, мы заслуживаем ареста и трибунала.

Мистер Гершон со вздохом присел на корточки. Дрожь сотрясала его хрупкое тело. Он вновь похлопал Нико по руке.

— Вы уже умерли однажды, — сказал он. — Разве такого искупления не достаточно? Мы не отдадим вас на растерзание. Мы докажем им, что войны создаются отдельными личностями и что люди разных эпох могут относиться друг к другу более разумно. Мы способны жить с вами в мире — например, моя еврейская семья и вы, молодые немецкие парни, которым безумный садист отдал приказ: «Наводите ужас и делайте все, что угодно!»

Он посмотрел на жену.

— Мы должны показать нашим согражданам, что в мире существует прощение.

Супруга встретила его слова решительным согласием.

Наверху послышался звук разбитого стекла, за которым последовало громкое шипение. Что-то ударилось о стену рядом с подоконником. Под окном начало расцветать белое облако.

— Газ! — прикрыв ладонью рот, сказал Тимо.

— Все нормально, — мягким тоном произнес мистер Гершон. — Пусть все случится мирно и спокойно.

Он посмотрел на немецких солдат.

— Вы не должны оказывать сопротивление, — продолжил старик. — Они арестуют нас, и все этим кончится.

— Нет, нас убьют! — крикнул Тимо. — Мы должны сражаться до последнего патрона!

— Он прав, — сказал Эрик.

Парень встал и, подойдя к окну, осторожно выглянул наружу. Возможно, он подсчитывал количество людей с оружием.

— Нет, — настойчиво произнес мистер Гершон. — Мы не можем этого позволить! Если вы будете сражаться, вас убьют, и все люди запомнят только одно — что мой дом был заполнен нацистскими солдатами, которые даже после возвращения из могил могли лишь воевать и убивать мирных граждан!

Раздался стук в дверь.

— Спасибо вам, герр Гершон, — сказал Нико. — Вы…

Треск выбитой двери оборвал его фразу.

Глава 8

Три недели назад сварливого мужа Люсиль и ее ранее умершего сына арестовали по надуманному обвинению в хулиганских действиях. И хотя, по общему признанию, они не совершали ничего предосудительного, все адвокаты мира потерпели бы фиаско, отстаивая невиновность Харольда Харгрейва. А ведь он был только раздражительным стариком. Статус мертвого, но ныне ожившего Джейкоба тоже не подвергался в суде никакому сомнению. Хотя Люсиль частично поддерживала общие взгляды на права людей и неизбежную несправедливость прокуроров, она всем сердцем верила, что винить тут можно было только Бюро.

Ее семья не сделала ничего плохого. Харольд с сыном совершали прогулку по своему участку — не на правительственной земле, а в пределах частных владений. Затем им пришлось пройти по шоссе, которое было оккупировано людьми из Бюро. Поэтому солдаты выследили их и арестовали за несоблюдение президентского указа.

После их ареста Люсиль, несмотря на упорные попытки заснуть, фактически не спала всю ночь. После этого сны обычно приходят с настоятельностью судебной повестки — то есть в самое непредсказуемое и неучтивое время. Вот почему Люсиль, одетая в лучший воскресный наряд, обмякла теперь на церковной скамье, с головой, повисшей под тем знакомым углом, который часто можно видеть у детей, не выспавшихся ночью. Ее лоб покрылся испариной. Июнь уже вступал в свои права, и каждый день казался финской сауной.

Люсиль приснился сон про рыбу. Ей снилось, что она стояла в толпе людей, которые умирали от голода. У ее ног находилось пятигаллоновое пластмассовое ведро, наполненное окунями, форелью, камбалой и морскими окунями.

— Я помогу вам, — крикнула она. — Идите сюда. Вот. Берите. Идите ко мне. Я сожалею о вашем положении. Да, берите. Пожалуйста, не стесняйтесь. Идите ко мне. Я накормлю вас. Простите меня. Вот, берите. Я прошу у вас прощения.

Люди, окружавшие ее, были «вернувшимися». Она не знала, по какой причине извинялась перед ними, но ей казалось это важным.

— Мне очень жаль. Я попытаюсь помочь. Идите сюда. Берите, не стесняйтесь. Вот. Держите. Мне очень жаль. Но вы не беспокойтесь. Я помогу вам. Вот, берите.

Пока она дремала на скамье, ее губы двигались по собственной воле.

— Мне очень жаль, — сказала она вслух. — Но не волнуйтесь. Я всем помогу.

Толпа придвинулась ближе и начала роиться вокруг нее. Люсиль теперь видела, что она и «вернувшиеся» находились в невероятно большой клетке. Стальные прутья были опутаны колючей проволокой. Внезапно клетка стала сжиматься.

— О, Боже! — громко воскликнула она. — Не бойтесь. Я помогу вам!

И тут она проснулась. Люсиль с испугом поняла, что на нее смотрело все собрание баптистской церкви Аркадии.

— Аминь, — с улыбкой сказал пастор Питерс. — Даже в своих снах сестра Харгрейв помогает обездоленным и нищим. Почему же остальные не делают этого, находясь в пробужденном состоянии?

Он продолжил проповедь, поясняя главы из книги Иова, связанные с христианским терпением.

Люсиль было стыдно не только от того, что она заснула в церкви, но и потому что ее сонный бред отвлек пастора от проповеди. Ее утешала лишь мысль, что в эти дни пастор часто отвлекался от проповедей. Его ум и сердце были заняты чем-то другим, и пока никто из паствы не определил причину этой рассеянности, хотя все понимали, что она действительно существовала и воздействовала на священника.

Люсиль выпрямилась, вытерла пот со лба и, соглашаясь с важным пунктом проповеди, прошептала несвоевременное «аминь». Ее тяжелые веки слипались от усталости. Она открыла Библию и сонно поискала строки, которые цитировал пастор. Книга Иова была не самым большим писанием, но и не таким уж маленьким. Люсиль неловко листала страницы, пока не нашла соответствующий стих. Как только она взглянула на строки, сон вновь увлек ее в свои глубины.

Когда она проснулась второй раз, церковная служба закончилась. В помещении царила тишина. Скамьи опустели. Казалось, что сам добрый Господь решил отправиться в другое место. Пастор был неподалеку вместе с его маленькой женой, чье имя Люсиль никак не могла вспомнить. Они сидели на передней скамье и, улыбаясь, смотрели на старую женщину.

Пастор Питерс заговорил первым:

— Я подумываю использовать в моих проповедях фейерверки. Чтобы служба не казалось такой скучной. Хотя начальник пожарного депо убьет меня за эту идею.

Он пожал плечами, и те поднялись, словно горы, под его жакетом. Брови пастора блестели от капелек пота, но он по-прежнему носил темный шерстяной жакет, чтобы выглядеть человеком Бога, как и полагалось священнику, познавшему терпение.

— Мы тревожимся о вас, — хрупким голосом произнесла его маленькая жена.

Она носила светлое платье и небольшую шляпку, украшенную живыми цветами. Ее улыбка тоже была маленькой. Казалось, что она вот-вот могла упасть в обморок — и, вероятно, даже желала этого.

— Не волнуйтесь обо мне, — ответила Люсиль.

Она выпрямила спину, закрыла Библию и прижала ее к груди.

— Господь поможет всем.

— Сестра Харгрейв, я не хочу, чтобы вы отнимали мой хлеб, — с широкой улыбкой сказал пастор. — Обычно я тут говорю о Божьей помощи.

Его жена перегнулась через спинку скамьи и ласково похлопала ладонью по руке Люсиль.

— Вы выглядите очень усталой. Когда вы спали в последний раз?

— Несколько минут назад, — ответила Люсиль. — Разве вы не видели?

Она печально рассмеялась.

— Извините. Я не хотела язвить. Это мой арестованный муж говорит через меня. Он настоящий дьявол, если вы не знали.

Погладив Библию рукой, она тяжело вздохнула.

— И потом где человеку искать покой, как не в церкви? Разве найдется другое место на земле, где было бы так безопасно и мирно? Лично я так не думаю.

— А дом? — спросила жена пастора.

Люсиль усомнилась в ее искренности. Вопрос мог оказаться завуалированным оскорблением. Но, взглянув на маленькую женщину, она решила дать преимущество ее лучшей и светлой стороне.

— Мой дом теперь не дом, — ответила Люсиль.

Пастор Питерс мягко сжал ее руку. Его большая ладонь теперь покоилась рядом с маленькой ладошкой жены.

— Я говорил с агентом Беллами, — сказал он.

— Я тоже говорила, — поморщившись, ответила Люсиль. — Могу поспорить, что он сообщил вам то же самое, что и мне. «Это не в моей власти…»

Вздохнув, Люсиль пригладила волосы.

— Какой смысл называться правительственным чиновником, если ты ничего не можешь сделать? Если ты не имеешь никаких полномочий и ничем не отличаешься от нас?

— Говоря в его защиту, я мог бы сказать, что он, как представитель правительства, имеет большую власть, чем остальные гражданские лица. Я уверен, что агент Беллами помогает нам, как может. Он показался мне честным человеком. Не он удерживает Джейкоба и Харольда за колючей проволокой. Это делается по воле закона. Кроме того, Харольд сам пожелал остаться вместе с Джейкобом.

— А какой у него был выбор? Джейкоб — его сын!

— Я знаю. Но так поступают немногие. Беллами рассказывал мне, что поначалу лагерь создавали только для «вернувшихся». Однако когда люди, такие как Харольд, не желают расставаться с родственниками, их тоже отправляют за решетку…

Голос пастора затих. Через несколько секунд он продолжил свою речь:

— Я думаю, что так даже лучше. Мы не должны разъединять людей — по крайней мере, не окончательно. Хотя некоторые люди требуют полной изоляции «вернувшихся».

— Харольд решил остаться с сыном, — тихо сказала Люсиль.

— Да, это был его выбор, — согласился пастор Питерс. — Беллами позаботится о них. Как я уже говорил, он добрый и хороший человек.

— Я тоже так думаю. Он понравился мне с первой встречи. Похоже, в Нью-Йорке тоже бывают хорошие люди. Иногда я даже забываю, что он чернокожий.

Люсиль не видела ничего зазорного в своих словах. Ее родители были ярыми расистами, но она, обученная Слову, понимала, что все граждане имели равные права. Цвет кожи современных людей значил столько же, сколько цвет их нижнего белья.

— Хотя теперь, когда я вижу его, — продолжила она, — мне становится интересно, как такой приличный человек — тем более чернокожий — может потворствовать похищению людей… детей… и содержанию их в тюремных камерах?

Голос женщины походил на гром.

— Ну-ну, Люсиль, — сказал пастор.

— Ну-ну, — повторила его жена.

Пастор Питерс обошел вокруг скамьи и, сев рядом со старой женщиной, обнял ее за плечи.

— Они не похищают людей, хотя вам действительно так может казаться. Бюро пытается… разрядить напряженную ситуацию. У нас появилось слишком много «вернувшихся». Я думаю, такие действия Бюро помогают горожанам чувствовать себя в безопасности.

— Неужели в городе стало безопаснее после того, как вооруженные люди забрали из дома больного старика и его маленького сына?

Люсиль едва не уронила Библию. Ее руки снова пробудились к жизни. Когда она сердилась, ее жестикуляция переходила в интенсивную фазу.

— Моего мужа и мальчика удерживают уже три недели. Их поместили в тюрьму без предъявления обвинений. Без элементарных… Проклятье, я не знаю, как сказать! Без процедур, которые напоминали бы закон.

Она посмотрела в окно. Перед холмом, на котором стояла церковь, расстилался город. Люсиль могла видеть школу, вновь возведенные здания и высокие ограждения, солдат и «вернувшихся», согнанных в лагерь, жилые дома, еще не включенные в зону оцепления. Интуиция подсказывала ей, что скоро очередь дойдет и до них.

Вдали, на другой стороне города — там, где за деревьями, на приличном расстоянии, господствовала сельская местность, — находился ее темный опустевший дом.

— О, Господи, — прошептала она.

— Ну-ну, Люсиль, — сказала жена пастора. — Не надо так расстраиваться.

Ее пустые слова не могли остановить пожилую женщину.

— При каждой встрече с этим Беллами я продолжаю говорить ему, что это неправильно — что Бюро совершает ошибку, поступая таким образом. Но у него одна отговорка: он ничего не может сделать. В лагере теперь заправляет полковник Уиллис. Все приказы исходят от него. Я ничего не могу поделать, повторяет мне Беллами. Что он этим хочет сказать? Он человек или кто? Разве люди не способны на тысячу дел в любой ситуации?

По щекам Люсиль стекали капли пота. Пастор и его жена отдернули от нее руки, словно она была электрической плитой, которую включили без предупреждения.

— Люсиль, — понизив голос, сказал мистер Питерс. — Даже если агент Беллами не знает, что делать, у Бога имеется план.

Священник говорил весомо и медленно. Он знал, что это успокаивало возбужденных людей, хотели они того или нет. Пожилая женщина смотрела на Библию, которая лежала на ее коленях. На ее лице застыло вопрошающее выражение.

— Но прошли уже недели, — возразила она.

— Ваши любимые живы. Верно?

— Я полагаю, да.

Она открыла Библию наугад. Ей хотелось увидеть слова заверения, и только Библия могла утешить ее.

— Но они…

Она искала добрые слова. Люсиль почувствовала бы себя лучше, если бы нашла какую-нибудь правильную фразу.

— Они… заточены.

— Они находятся в школе, где каждый ребенок этого города учился читать и писать, — ответил пастор.

Он снова обнимал Люсиль за плечи.

— Да, я знаю, что сейчас она выглядит иначе, с солдатами и колючей проволокой. Но это по-прежнему наша городская школа. То самое здание, в которое годы назад ходил Джейкоб.

— В ту пору школа была новой, — перебила его Люсиль.

Ее ум погрузился в воспоминания.

— Я уверен, что она была красивой, — поддержал ее пастор.

— О, да! Она была красивой. Сияла новыми красками. Здание не выглядело таким большим. Это позже появились пристройки. Когда город стал старше и больше, там провели реновацию территории.

— Значит, мы можем считать, что ваши муж и сын находятся в старой школе.

Люсиль промолчала.

— У них имеется крыша над головой. Они сыты.

— Потому что я ношу им пищу!

— Лучшую пищу во всей округе!

Пастор со вздохом посмотрел на свою супругу.

— Я часто советую своей любимой напроситься к вам в ученицы и потратить пару недель на уроки кулинарии. Так она могла бы выведать секрет вашего персикового кобблера[2].

Люсиль с улыбкой отмахнулась рукой.

— В том рецепте нет ничего особенного, — сказала она. — Кстати, я ношу еду и Мартину Беллами.

Немного помолчав, она добавила:

— Как я уже говорила, он нравится мне. Я считаю его хорошим человеком.

Пастор мягко похлопал ее по спине.

— Конечно, он хороший. Харольд, Джейкоб, агент Беллами и все остальные, кому довелось попробовать ваш кобблер, все выражают вам свою признательность. Я слышал, вы приносите в лагерь большое количество еды. Люди ежедневно благодарят вас за это.

— То, что правительство сделало их пленниками, еще не означает, что они должны питаться помоями, которые дают им солдаты.

— Мне говорили, что они получают пищу из службы доставки некоей миссис Браун. Как теперь называется ее фирма? Ах, да! «Наша пища — гордость нации».

— Вот я и говорю, что помои.

Они засмеялись. Когда смех утих, пастор бодро произнес:

— В лагере наводят порядок. Харольд и Джейкоб получат все необходимое.

— А вы сами там бываете?

— Конечно.

— Благослови вас Господь, — сказала Люсиль.

Она похлопала священника по руке.

— Им нужен пастырь. Там каждый нуждается в утешении.

— Я делаю, что могу. Передаю их просьбы агенту Беллами. Мы с ним часто встречаемся. Он кажется мне приличным человеком. Я верю, что он помогает всем задержанным по мере своих сил. Но поскольку ситуация ухудшается и количество «вернувшихся» возрастает, Бюро приходится ужесточать…

— Им дали в начальники этого ужасного полковника Уиллиса.

— Мне он тоже не нравится.

Люсиль поджала губы.

— Кто-то должен положить конец его произволу.

Ее тихий голос походил на журчание воды в глубокой расщелине.

— Он грубый человек, — сказала пожилая женщина. — Это видно по его глазам. Чем дольше вы смотрите в них, тем дальше они убегают от вас в сторону. Видели бы вы его, когда я пришла к нему, чтобы забрать Харольда и Джейкоба. Он был холодный, как декабрь. Живая гора апатии.

— Бог найдет способ.

— Да, — согласилась Люсиль, хотя после трех недель одиночества она сомневалась в этом все больше и больше. — Бог найдет какой-нибудь способ. И все же я волнуюсь.

— У каждого из нас свои тревоги, — смиренно ответил священник.

Вот уже несколько десятилетий Фред Грин жил один в пустом доме. Он привык к тишине. Его мало заботила кулинария, поэтому он вполне обходился морожеными полуфабрикатами и переваренным мясом. Раньше приготовлением пищи занималась Мэри.

Когда Фред не работал на своих полях, он приходил на лесопилку и выполнял любые поручения, которые ему давал управляющий. Домой он возвращался поздно — почти затемно. И каждый вечер его тело уставало больше, чем днем раньше. В последнее время он редко получал работу. Слишком много желающих собиралось на рассвете у лесопилки в ожидании управляющего. А когда тот приходил и выбирал рабочих, предпочтение в основном отдавалось молодым парням. Конечно, опыт имел свои преимущества, но когда требовалась физическая сила, он не мог конкурировать с крепкими юношами. Фред чувствовал себя старой повозкой, катившейся под горку. И с этим ничего нельзя было поделать.

Приходя домой вечерами, Фред Грин готовил ужин, устраивался перед телевизором и включал новостной канал, где велись разговоры о «вернувшихся». Он почти не слушал дикторов. Большую часть времени он тратил на злобные комментарии, разоблачая этих подлых создателей неприятностей, которые обманывали честных людей. Фред лишь мельком улавливал новости о нараставшем потоке «вернувшихся», и любое сообщение вызывало у него тревогу. Он предчувствовал приход последних дней.

Но к этому добавлялось кое-что еще — неприятности, с которыми он не мог справиться. Последние несколько недель он страдал от бессонницы. Каждую ночь, ложась в постель в пустом безмолвном доме, он ворочался под одеялом и никак не мог заснуть до рассвета. А когда сон наконец приходил, он был прерывистым, лишенным сновидений и покоя.

Иногда по утрам Фред находил синяки на руках, в чем винил деревянную спинку кровати. Однажды ночью ему приснился сон с падением. Он проснулся от удара об пол. Его лицо было мокрым от слез, а сам он лежал рядом с кроватью, ошеломленный великой и неописуемой печалью, поглощавшей воздух в комнате. Оставаясь на полу, он рыдал и сердился на чувства, которые не мог облечь в слова. Его ум был полон раздражения, сердце ныло от тоски, и губы шептали имя супруги.

Фред уже и не помнил, когда в последний раз вспоминал ее имя. Он покрутил его на языке и выпустил в воздух, прислушиваясь к эху, которое оно вызвало в пустом заплесневевшем доме. Он лежал на полу, ожидая ее появления. Ему хотелось, чтобы она вышла из какого-то укрытия и обвила его руками. Ему хотелось, чтобы Мэри целовала его и пела тем благостным великолепным голосом, о котором он скучал годами. Чтобы она вернула ему музыку после долгих лет пустоты.

Она не появилась.

В конце концов, Фред поднялся с пола и, подойдя к шкафу, достал чемодан, который десятилетиями лежал на антресоли, — черный кофр с тонкой патиной, покрывавшей бронзовые петли. Казалось, что чемодан даже вздохнул, когда его крышка открылась. Он был наполнен книгами, нотами и небольшими коробочками, с дешевой бижутерией и керамическими безделушками, которые стали ненужными в осиротевшем и унылом доме. Внизу, погребенный под шелковой блузой с красиво вышитыми розами на воротнике, хранился семейный альбом. Фред вытащил его и, сев на кровать, счистил пыль с коленкоровой обложки. Он с треском открыл первую страницу.

Внезапно перед ним была она, его жена, с улыбкой на прекрасных губах.

Фред успел забыть, каким округлым казалось ее лицо. Какими темными были волосы. Какой бесконечно смущенной она выглядела — и как он больше всего на свете любил эту робость. Даже когда они спорили, Мэри всегда оставалась смущенной, как будто мир виделся ей по-другому — как будто она понимала мотивы людей и причины их поступков.

Фред Грин сидел и листал страницы альбома, пытаясь не вспоминать ее чарующий голос и то, как она пела для него, когда ночи были длинными и он не мог заснуть. Его рот открывался и закрывался, словно он хотел сформулировать вопрос, который упрямо не желал выходить наружу. И тогда он наткнулся на фотографию, которая заставила его оцепенеть. Улыбка на лице Мэри не была такой яркой. Смущение сменилось решительностью. Этот снимок был сделан каким-то омытым солнцем вечером незадолго до того, как случился выкидыш.

Та личная трагедия осталась их секретом. Вскоре после того, как доктор сообщил им о ее беременности, все их надежды и мечты разрушились. Однажды ночью Фред проснулся от звуков рыданий, доносившихся из ванной. Мэри оплакивала постигшее их горе.

Он всегда глубоко спал. Его жена часто шутила: «Проще мертвого поднять из могилы, чем разбудить тебя, милый». И теперь он гадал, будила ли она его той ночью? Просила ли о помощи? Конечно, он сделал бы что-то — по крайней мере, вызвал бы доктора. Но как он мог проспать такую беду? Лежал и храпел, словно тупое животное, пока янтарик жизни их ребенка угасал без его любви и тепла.

Они планировали рассказать друзьям о беременности на вечеринке в честь дня ее рождения, до которого оставалось чуть меньше месяца. Но потом в этом не было нужды. Лишь доктор знал о постигшем их несчастье. Единственным признаком трагедии была постоянная тусклость в ее глазах — тусклость, которую он никогда не забудет.

Фред вытащил фотографию из крепежных уголков. Она пахла старым клеем и плесенью. Той ночью, впервые после смерти жены, он плакал, не стесняясь слез.

На следующее утро Грин приехал на лесопилку, но у управляющего не нашлось для него работы. Позже Фред прошелся по своим полям, однако те не требовали его внимания. Поэтому он сел в грузовик и направился к дому Марвина Паркера.

Марвин жил напротив городской школы, где теперь держали «вернувшихся». Он мог сидеть на передней лужайке и наблюдать, как к главным воротам нового лагеря подъезжали автобусы с ожившими мертвецами. И именно этим он занимался по утрам с тех пор, как в Аркадии начались преобразования.

По какой-то непонятной причине Фред чувствовал, что ему необходимо было присоединиться к Марвину. Он сам хотел посмотреть, до чего докатился их мир. Ему не терпелось увидеть лица «вернувшихся».

Иногда казалось, что он искал кого-то среди них.

Харольд сидел на краю кровати в центре бывшего художественного класса миссис Джонсон. Он хотел бы, чтобы у него разболелась спина — это дало бы ему повод для жалоб. Обычно после долгого солидного нытья о болях в спине он лучше размышлял над важными вопросами. Харольд содрогнулся при мысли о том, что случилось бы, не будь он нытиком. Наверное, к этому времени Люсиль уже причислила бы его к лику святых.

Соседняя койка принадлежала Джейкобу. Подушка и одеяло были аккуратно сложены в изголовье. Одеяло сделала Люсиль. На нем изображалось множество ребусов и разноцветных лабиринтов, которые можно было разгадывать до самой ядерной войны. Уголки одеяла совпадали друг с другом. На наволочке не осталось ни одной складки.

Что за опрятный мальчик, подумал Харольд, стараясь вспомнить, было ли так прежде.

— Чарльз?

Харольд вздохнул. В дверном проеме стояла пожилая женщина. Одна из «вернувшихся». Лучи вечернего солнца, проникая в класс через окно, освещали ее фигуру и стену около дверного косяка, украшенную кляксами всех цветов и размеров — наверное, оставшихся от какого-то древнего задания по рисованию. Интенсивно желтые и свирепо красные пятна выглядели намного ярче, чем мог ожидать Харольд, учитывая то, какими старыми они были. Они окружали пожилую женщину разноцветной радугой, наделяя ее атмосферой магии.

— Да? — отозвался Харольд.

— Чарльз, когда мы уезжаем?

— Скоро, — ответил он.

— Чарльз, мы можем опоздать. А я не люблю, когда мы опаздываем. Люди будут обвинять нас в плохих манерах.

— Все нормально. Они подождут.

Харольд встал, потянул уставшие мышцы и медленно направился к старой женщине. Он отвел миссис Стоун к ее койке в углу комнаты. Этой крупной чернокожей женщине было больше восьмидесяти лет. Несмотря на вполне понятную дряхлость, она неплохо заботилась о себе и своей постели. Женщина всегда была чистой, с хорошо уложенной прической. При всей скудности одежды она каким-то образом сохраняла ее в идеальном порядке.

— Нам не о чем беспокоиться, — сказал Харольд. — Мы успеем к самому началу.

— Но мы опаздываем!

— У нас еще много времени.

— Ты уверен?

— Конечно, дорогая.

Харольд улыбнулся и похлопал женщину по руке, помогая ей опуститься на койку. Когда она вытянулась на боку и начала погружаться в сон, он сел рядом с ней. С миссис Стоун так происходило каждый день: непонятное возбуждение и неизменное огорчение, за которым следовал внезапный сон. Харольд сидел с ней — ее звали Патрисией, — пока она не уснула. Затем, несмотря на июньскую жару, он накрыл ее одеялом Джейкоба. Она сердито проворчала, что им нельзя опаздывать. Затем ее губы сомкнулись. Дыхание стало ровным и медленным.

Харольд вернулся к своей койке. Он с удовольствием почитал бы какую-нибудь книгу. Возможно, в следующий раз, когда Люсиль придет навестить их с сыном, он попросит ее привезти ему большой роман — размером с Библию, но не такой бестолковый и скучный.

А ведь этот Беллами хитер, как лиса, подумал Харольд, потирая подбородок. Агент по-прежнему контролировал ситуацию в лагере. Несмотря на его скромные отговорки, что вся власть теперь принадлежала полковнику, он оставался самым информированным человеком в ближайшей округе. Как бы там ни было, Беллами по-прежнему заправлял хозяйственными делами. Он взял на себя ответственность за распределение пищи и комнат, за обеспечение белья, гигиенических средств, туалетных принадлежностей, тумбочек и коек. Он присматривал за «вернувшимися» и настоящими живыми.

Агент умел ловко манипулировать другими людьми. Он создавал вокруг себя пространство целесообразности. Поскольку многим солдатам нравилось громко болтать друг с другом во время патрулирования, Харольд понял, что в последнее время в лагере значительно уменьшилось пустой работы для ног. Отношение к заключенным упростилось. Их просто регистрировали и размещали на огороженной территории — как картошку на складе. Если среди новых мертвых попадался кто-то из великих знаменитостей, ему покупали билет на самолет и отправляли домой. Остальных «вернувшихся», откуда бы они ни были, держали за колючей проволокой.

Харольд понимал, что где-то, возможно, к заключенным относились лучше. Но он знал, что вскоре так будет везде. Эффективное управление становилось общим правилом. Было легче и дешевле зарегистрировать «вернувшегося» по номеру файла, затем нажать несколько клавиш компьютера, задать пару вопросов, нажать еще три-четыре клавиши и забыть о человеке. Если администратор чувствовал, что ему следовало пройти «дополнительную милю» — а это делалось все реже и реже, — он выполнял интернетовский поиск по фамилии «вернувшегося». На этом процедура регистрации заканчивалась. Нажатие клавиш на кейборде — почти нулевые усилия — становилось типовым ответом на проблему живых мертвецов.

Оставив спящую женщину в пустом классе рисования, Харольд вышел в коридор, заполненный людьми. С самого первого дня, когда власти приступили к арестам «вернувшихся», организация порядка в лагере шла из рук вон плохо. И с тех пор она становилась все хуже и хуже. Там, где прежде заключенным отводились места для отдыха и досуга, теперь были только койки и люди, прилипшие к ним из-за страха, что кто-то из вновь прибывших присвоит их себе. Пока ситуация не достигла критической точки (количество людей не превышало число доступных кроватей). Но в лагере уже зарождалась иерархия.

Старые заключенные уютно селились в главном корпусе школы, где все работало и находилось поблизости. Новички, кроме старых и немощных людей, размещались снаружи — на парковке и небольших участках улиц, окружавших школу. Этот сектор лагеря назывался Палаточным городом. Глядя на скопление зеленых навесов и палаток, Харольд, сам того не желая, погружался в юношеские воспоминания — в такие далекие дни, что картины перед его мысленным взором мелькали в черно-белом свете.

Благо что погода была всепрощающей: жаркой, влажной, но не дождливой.

Харольд пересек «городок» и направился к дальней стороне лагеря около южной ограды. Там жил Макс — друг Джейкоба. За оградой по своим узким дорожкам медленно прохаживались охранники с винтовками наперевес.

— Тупые ублюдки, — по устоявшейся привычке проворчал старик.

Харольд с тревогой посмотрел на солнце. Оно висело над головой слепящим раскаленным шаром. Струйка пота потекла между его бровями и скатилась на кончик носа. Казалось, что температура воздуха поднялась на десять градусов, словно светило спустилось вниз и, взгромоздившись на его плечи, решило прошептать ему в ухо какую-то важную новость. Харольд смахнул пот со лба и вытер руку о штанину.

— Джейкоб? — позвал он.

Дрожь, собравшаяся в основании позвоночника, двинулась вниз по ногам. Его колени подогнулись от слабости.

— Джейкоб, где ты?

Внезапно земля поднялась ему навстречу, и свет солнца погас.

Джефф Эджсон

Часы на стене подтверждали, что его беседа с полковником почти закончилась. В течение пятидесяти пяти минут полковник задавал ему вопросы, которые уже навязли в ушах. Лучше бы он почитал какую-нибудь книгу — убойный киберпанк или городское фэнтези. Джеффу нравились авторы с хорошим воображением. Иногда ему казалось, что воображение стало очень редкой вещью.

— Что, по-вашему, происходит, когда мы умираем? — спросил полковник.

Это был новый вопрос, хотя и не совсем оригинальный. Джефф задумался, смутившись немного от того, что ему приходилось говорить о религии с человеком, который вызывал у него симпатию. Полковник чем-то напоминал ему отца.

— Я полагаю, мы попадаем на небеса или в ад, — ответил Джефф. — Наверное, это зависит от количества и качества забав, которые мы имели в жизни.

Он позволил себе скромный смех.

— Вы уверены, мистер Эджсон?

— Нет, не уверен, — сказал Джефф. — Я долгое время был атеистом и никогда не относился к религии серьезно.

— А теперь?

Полковник выпрямился в кресле. Его руки скрылись под столом, словно он потянулся за чем-то.

— Я по-прежнему не верю в эту чушь, — ответил Джефф. — Такова история моей жизни.

Полковник Уиллис вытащил из кармана распечатанную пачку сигарет и протянул ее молодому человеку.

— Спасибо, — сказал Джефф, прикуривая сигарету.

— Я не хочу делать ваше положение излишне тяжелым, — сказал полковник. — Хотя в этой пьесе у нас разные роли — у моего вида жизни и вашего.

Джефф откинулся на спинку стула и выдохнул белый клуб дыма. Он старался не замечать, каким неудобным был стул и насколько голыми выглядели стены. Он старался не думать о том, что где-то в этом мире жил его брат и что полковник с сотней подчиненных не позволял им встретиться друг с другом.

— Я не грубый человек, — произнес полковник, как будто он мог читать мысли Джеффа. — Просто у меня непривлекательная роль в нашей игре.

Он встал.

— Извините, но мне пора идти. Этим вечером приходит еще один автобус с людьми вашей породы.

Глава 9

Харольд открыл глаза и поморщился от яркого солнечного света. Он не мог вспомнить, когда свет дня был таким интенсивным и резким. Все выглядело удаленным и иллюзорным, как после приема сильнодействующих медицинских препаратов. Вокруг него собралась толпа. Силуэты людей казались преувеличенно вытянутыми вверх. Харольд сомкнул веки и попытался восстановить дыхание. Когда он снова открыл глаза, над ним стоял Мартин Беллами. У агента был мрачный и официальный вид. Все в том же чертовом костюме, подумал Харольд. Даже при такой жаре.

Старик сел. У него болела голова. Ему повезло, что он упал на газоне, а не на асфальтированной площадке. В легких что-то застряло — что-то мокрое и тяжелое. Он начал кашлять. Один приступ вел к другому, пока кашель не стал сухим и бесконтрольным. Харольд согнулся пополам. Его тело дергалось в спазматических конвульсиях. Перед глазами появились маленькие точки, которые вспыхивали и исчезали из виду.

Когда кашель наконец прекратился, Харольд понял, что он снова лежит на траве. Его голова покоилась на сложенном одеяле. Солнце било в глаза. Тело покрывал липкий пот.

— Что случилось? — прошептал он, чувствуя в горле острую боль.

— У вас был обморок, — сказал Беллами. — Как вы себя чувствуете?

— Потею.

Агент улыбнулся.

— Да, сегодня очень жарко.

Харольд попытался сесть, но мир предательски закружился перед его глазами. Закрыв веки, старик облокотился на газон. Запах нагретой травы напомнил ему о детстве, когда в солнечные июньские дни он мог лежать на поляне и не тревожиться о чертовой потере сознания.

— Где мой сын? — спросил Харольд, не открывая глаза.

— Я здесь, — выбираясь из толпы, ответил Джейкоб.

Следом за ним шел Макс — его друг. Джейкоб встал на колени и мягко сжал руку отца.

— Я не напугал тебя, малыш?

— Нет, сэр.

Харольд вздохнул.

— Это хорошо.

Макс, добрый заботливый мальчик, тоже опустился на колени у головы старика и, сняв рубашку, вытер вспотевший лоб Харольда.

— Вы в должном порядке, мистер? — спросил он.

Макс «вернулся» из винтажной Британии, сохранив свои манеры, акцент и странные обороты речи. Его нашли в округе Блэден — неподалеку от того места, где несколько недель назад объявился японский парень. Похоже, что Блэден был каким-то транспортным узлом для оживших мертвецов.

— Да, Макс. Я в порядке.

— На самом деле вы выглядите очень больным человеком. А если вы заболели, мистер Харольд, вас нужно немедленно отвезти в госпиталь.

Несмотря на невозмутимый характер «вернувшихся» и благородный британский акцент, Макс тараторил, как пулемет.

— Как-то в давнюю пору мой дядя занемог, но, вопреки уговорам, не поехал в госпиталь, — продолжил Макс. — Через некоторое время его болезнь усилилась, он начал кашлять, как кашляете вы, хотя это звучало еще хуже. И потом он умер, мистер Харольд.

Старик кивнул головой, соглашаясь с доводами мальчика. Из прозвучавшего залпа слов он воспринял только часть первой фразы: «Мой дядя занемог…»

— Со мной все хорошо, — ответил Харольд. — Все прекрасно.

Он долгое время лежал на земле, закрыв глаза и сфокусировав внимание на солнечном тепле, которое разливалось по телу. До него доносились обрывки бесед и шаги охранников за периметром ограды. Раньше Харольд не подозревал, что находился почти у стены. Но после обморока он начал понимать, как близко от него была свобода.

Это вызвало серию воображаемых картин.

Он представил себе район за оградой. Сначала перед ним раскинулась мощеная парковка. Он свернул на Мейн-стрит и проехал мимо бензоколонки. За ней тянулись небольшие магазины, построенные еще в прошлом веке. Люди на тротуарах шагали по своим делам. Он увидел несколько знакомых лиц. Кто-то улыбался ему, кто-то махал руками. Пару человек прокричали приветствия.

Харольд понял, что он ехал на старом грузовике, которым владел в 1966 году. Он не вспоминал о нем годами, а тут такая ясная картина. Широкие мягкие сиденья. Для поворота руля требовалась уйма усилий. Вряд ли нынешнее поколение могло бы оценить, какое удовольствие приносила тогда любая поездка, подумал Харольд. Ведь сейчас, как в случае с компьютерами, управление стало настолько простым, что процесс вождения лишился всей магии.

В этой небольшой воображаемой сцене Харольд проезжал через город. Вскоре он понял, что на улицах и переулках не было ни одного «вернувшегося». Выбравшись за пределы города, его грузовик с сердитым урчанием помчался по шоссе к родному дому.

Натужный поворот руля, и Харольд свернул на подъездную дорожку. Красивая и юная Люсиль уже ожидала его. Она сидела на веранде в ореоле солнечного света. Прямая спина, королевская поза, такой высокомерный вид, которого он за всю свою жизнь не встречал у других женщин. Ее длинные черные волосы ниспадали на плечи и блестели в теплых солнечных лучах. Она была шедевром изящества и даже немного пугала его своим великолепием. Вот почему он любил ее так сильно.

Джейкоб играл перед верандой, наматывая небольшие петли вокруг дуба. Он что-то выкрикивал о победе героев над злодеями. Все выглядело так, как и должно было быть. Но затем мальчишка забежал за дерево и не показался с другой стороны. Он пропал в одно мгновение.

Агент Беллами опустился на колени около Харольда. Два нетерпеливых на вид парамедика, стоявших за его спиной, бросали тень на вспотевшее лицо старика.

— У вас часто бывают обмороки? — спросил один из них.

— Нет, это первый раз, — ответил Харольд.

— Вы уверены? Мне нужно взглянуть на вашу медицинскую карту.

— Вы можете делать все, что хотите, — проворчал старик.

Силы возвращались к нему, лавируя на низкой волне гнева.

— Ведь это одно из преимуществ государственных служащих, верно? Открывать какую-то чертову папку и получать оттуда информацию на любого человека.

— Вы ознакомитесь со всеми необходимыми данными, — кивнув парамедикам, сказал Беллами. — Но документы мы оформим позже. Сначала убедитесь, что с ним все в порядке. Возможно, с вами он будет более разговорчивым, чем со мной.

— Я не делал бы ставку на это, — съязвил Харольд.

Ему не нравилось беседовать с людьми, когда он находился в лежачем положении. Впрочем, у него не было другого выбора. Как только он пытался приподняться и сесть, Джейкоб мягко давил рукой на его плечо. На лице мальчика застыло выражение тревоги.

Беллами встал и смахнул с колен прилипшие травинки.

— Я схожу за его медицинской картой. И еще нам понадобится ваша запись в журнале дежурной смены.

Он махнул рукой, подзывая кого-то. К нему подошли два солдата.

— Сколько суеты из-за одного уставшего старика, — проворчал Харольд.

Ему наконец удалось сесть.

— Нет-нет, — вмешался парамедик.

Он с удивительной силой схватил Харольда за руку.

— Вы должны лечь и позволить нам провести осмотр. Я должен убедиться, что с вами все в порядке, сэр.

— Расслабься, папочка, — умоляющим тоном сказал Джейкоб.

— Да, мистер Харольд, — поддержал его Макс. — Вам обязательно нужно лечь. Помните, что я рассказывал о своем дяде? Однажды он тоже заболел и не захотел, чтобы доктора оказывали ему помощь. Он даже кричал на них, когда врачи подходили к его постели. А потом он умер.

— Ладно-ладно, — сказал Харольд.

Скорость, с которой говорил мальчик, сломила его бунтарскую натуру. К тому же он сильно устал. Старик сдался и покорно лег на траву, дав парамедикам возможность заниматься своими делами. А если они начнут доставлять неприятности, подумал Харольд, он всегда мог послать их куда подальше. Это, ребята, Америка!

Тем временем Макс вновь начал пересказывать истории смерти своего покойного дяди. Его речь, похожая на барабанную дробь, быстро довела Харольда до сонного состояния.

— Мы опаздываем, — сказала старая темнокожая женщина.

Харольд сел на койке, не понимая, каким образом он оказался здесь. В классе рисования было прохладнее, чем снаружи. Сумерки за окном подсказали ему, что он проспал почти всю вторую половину дня. Пластырь на предплечье и легкий зуд указывали место, где ему сделали укол.

— Проклятые доктора.

— Это плохое слово, — тут же отреагировал Джейкоб.

Они с Максом сидели на полу и играли в какую-то игру. Вскочив на ноги, оба мальчика подбежали к постели старика.

— Я раньше помалкивал, — продолжил Джейкоб, — но, честно говоря, маме не нравится, когда ты говоришь слово «проклятый».

— Да, это плохое слово, — согласился Харольд. — Что скажешь, если мы не будем сообщать маме о наших мелких провинностях?

— Ладно, — улыбнувшись, ответил Джейкоб. — Хочешь послушать шутку?

— О, да! — вмешался Макс. — Это смешная шутка, мистер Харольд. Одна из самых забавных, которые я слышал за долгое время. Мой дядя…

Харольд поднял руку, останавливая мальчика.

— Что за шутка, сынок?

— Чего боится камыш?

— Ка-мыш? — переспросил старик, прекрасно помня, как учил сына этой шутке незадолго до его смерти. — Не знаю.

— Котангенса.

Они засмеялись.

— Ты не можешь сидеть здесь весь день, — возмутилась Патрисия. — Мы уже опаздываем. Ужасно опаздываем! Это плохие манеры! Ты заставляешь людей ждать. Они начнут беспокоиться.

Темнокожая женщина похлопала Харольда по колену.

— Пожалуйста, — сказала она. — Я не хочу, чтобы меня считали бескультурной дамой. Моя мать дала мне хорошее воспитание. Когда мы поедем? Я уже одета.

— Скоро, — ответил старик, сам не зная, по какой причине.

— С ней все в порядке? — спросил Макс.

Обычно мальчик говорил по дюжине фраз кряду, поэтому Харольд решил подождать, когда последует остальная часть словесного потока. Его ожидания оказались напрасными. Патрисия теребила подол платья и сердито наблюдала за ними. Когда никто из них не сдвинулся с места, она расстроилась еще больше.

— Леди просто смущена, — пояснил мальчикам Харольд.

— Я не смущена! — отдернув руку от его колена, вскричала Патрисия.

— Хорошо, — сказал старик, нежно погладив ее по плечу. — Ты нисколько не смущена. И мы никуда не опаздываем. Нам давно уже позвонили и сказали, что время встречи изменилось. У них возникли неотложные дела.

— Они отменили встречу?

— Нет. Конечно, нет. Просто перенесли ее на другое время.

— Они это сделали? Они отменили встречу, потому что мы опоздали! Это ужасно! Они рассердились на нас!

— Нет, милая, — сказал Харольд. — Все как раз наоборот.

Он пересел на ее койку, радуясь тому, что его тело вернулось к обычному состоянию. Похоже, эти чертовы доктора оказались не такими уж и плохими парнями. Он обнял массивную женщину за талию и еще раз погладил ее по плечу.

— Они просто изменили время. Там возникла какая-то путаница с доставкой блюд. Фирма обслуживания не справилась с заказом, и все пошло не так. Поэтому им потребовалось больше времени на подготовку встречи.

— Ты уверен?

— Конечно, — ответил Харольд. — У нас в запасе уйма времени. Я полагаю, ты даже можешь поспать. Разве ты не устала?

— Нет.

Она поджала губы и, подумав, добавила:

— Да.

По ее щекам потекли слезы.

— Я так устала.

— Мне знакомо это чувство.

— Ах, Чарльз, — сказала она. — Что со мной происходит? Я заболела?

— Все в порядке, — ответил Харольд, погладив ее волосы. — Ты просто устала.

Патрисия посмотрела на него с невыразимым ужасом, как будто на миг поняла, что он не тот, кем должен был быть. Словно весь мир стал не таким, каким он выглядел раньше. Затем момент прошел, и она снова была уставшей старой женщиной, а он — ее Чарльзом. Она прижалась щекой к его плечу и заплакала — возможно, лишь по той причине, что это казалось ей правильным.

Когда Патрисия заснула, Харольд уложил ее на кровать, отвел со лба выбившиеся локоны и печально поморщился, словно его ум был переполнен загадками.

— Это ужасно, — прошептал он.

— Что именно? — спросил Джейкоб невозмутимым голосом.

Харольд сел на свою койку и посмотрел на дрожавшие руки. Его указательный и средний пальцы сами собой сложились привычным образом, как будто между ними находился маленький волшебный цилиндр, набитый никотином и канцерогенами. Он поднес пальцы к губам, вдохнул, задержал дыхание и дал всему этому уйти, немного покашляв, когда в легких не стало воздуха.

— Не надо так делать, — попросил его Макс.

Джейкоб кивнул головой, выражая согласие.

— Это помогает мне думать, — сказал Харольд.

— А о чем вы думаете? — спросил Макс.

— О моей жене.

— С мамой все в порядке, — заверил его Джейкоб.

— Конечно, в порядке, — ответил старик.

— Джейкоб прав, — сказал Макс. — Наши мамы всегда в порядке, потому что мир не может обходиться без них. Так сказал мой папа перед тем, как умер. Он говорил, что благодаря нашим мамам мир работает без поломок и сбоев и что без мам каждый будет чувствовать себя несчастным и голодным, а люди начнут сражаться и ничем хорошим это не кончится.

— Твой папа правильно сказал, — заметил Харольд.

— Он говорил, что наша мама лучшая в мире. Папа не поменял бы ее ни за что на свете. Хотя я думаю, что так говорит каждый папа — ведь по-другому не бывает. Например, я могу поспорить, что Джейкоб тоже считает свою маму самой лучшей. А вы — свою жену. Людям полагается так думать, потому что жизнь…

Внезапно мальчик перестал говорить и, моргая, посмотрел на них. Харольд был рад тишине. Но он встревожился ее внезапностью. Макс выглядел невероятно отрешенным. Казалось, какая-то важная часть вдруг выпрыгнула из его ума и увлекла за собой все то, что было там секундой раньше. Затем глаза «вернувшегося» мальчика закатились и стали белыми, словно кто-то нажал на большой рубильник в его голове. Он упал на пол и неподвижно замер, как будто погрузился в сон. Лишь слабая струйка крови на верхней губе служила доказательством того, что здесь произошло плохое и печальное событие.

Татьяна Расеса

Люди были белыми, поэтому она знала, что они не убьют ее. Они называли себя американцами, поэтому она знала, что с ней будут обходиться по-доброму. Девушка понимала, что ее не отпустят отсюда, но она хотела быть полезной им — хотя бы чем-нибудь.

До того как ее привезли сюда — где бы это место ни располагалось, — она находилась в другом лагере. Там было тесно и шумно. Люди не очень отличались от нынешних охранников, но все они говорили, что работали в каком-то «Бюро».

Здесь ее сразу напоили водой. Ей дали койку, на которой было мягко спать. Она по-прежнему носила бело-голубую одежду, которую ей дала женщина в том другом месте. Татьяна помнила, что ее звали Карой. Она свободно говорила на английском и французском языках. Доктор Кара была очень милой. Но потом она сказала, что Татьяна оказалась бесполезной для программ Бюро, и это сильно опечалило девушку.

Каждое утро в 10:00 к ней приходил мужчина. Он отводил ее в комнату без окон и разговаривал с ней — медленно и четко, словно не был уверен, что она понимала английский язык. Но Татьяна изучала английский в школе. Это был ее любимый предмет. Акцент мужчины казался очень странным, хотя некоторые моменты в его поведении подсказывали ей, что ее произношение, наверное, тоже было для него малопонятным. Поэтому она отвечала на его вопросы так же медленно и четко, как они задавались, и, похоже, это нравилось ему.

Ей очень хотелось понравиться этому белому мужчине. Девушка догадывалась, что если он разочаруется в ней, то ее, возможно, переведут в другой лагерь или вообще отправят домой. Но пока, слава Богу, он уже больше недели ежедневно приходил за ней и отводил ее в эту комнату. Он задавал свои вопросы, и она, как могла, отвечала на них. Сначала он внушал ей страх — такой большой мужчина, с холодными глазами, словно гора, покрытая слоем снега. Но он всегда был вежливым, хотя Татьяна знала, что беседы с ней не приносили ему пользы.

Вскоре она начала думать, что он симпатичный. Несмотря на холодный и жесткий взгляд, его глаза были приятного синего цвета, а оттенок волос напоминал бескрайнюю степь на закате дня, с высокой и сухой травой. Кроме того, он казался очень сильным. Ей кто-то говорил, что сила была отличительным признаком благородных мужчин.

Однако сегодня он выглядел несколько необычно — более усталым и отрешенным. Иногда он приносил ей конфеты, которые они ели, направляясь в комнату без окон. Сегодня он не принес конфет. Такое случалось и прежде, но теперь это казалось плохим предзнаменованием.

Раньше он часто беседовал с ней по пути в кабинет. Однако сегодня мужчина молчал, и она семенила рядом с ним, удерживая шаг, что заставляло ее чувствовать волну необратимых перемен. Все становилось более серьезным.

Когда они вошли в комнату, мужчина запер дверь на ключ. Он делал так всегда. Выдержав паузу, он многозначительно посмотрел на видеокамеру, висевшую в углу над дверью. Это было сделано впервые. Затем начались вопросы, которые он четко и медленно задавал ей спокойным голосом.

— Что ты помнишь до того момента, как тебя нашли в Мичигане?

— Солдат, — ответила она. — И еще мой дом в Сьерра-Леоне.

— Что делали солдаты?

— Убивали.

— Они убили тебя?

— Нет.

— Ты уверена?

— Нет.

Он задавал ей эти вопросы уже несколько дней. Татьяна отвечала на них честно, без утайки. Она знала ответы наизусть, так же хорошо, как он — свои вопросы. Вначале мужчина задавал их каждый день, затем, перестав тратить время попусту, он просто слушал ее истории. Она радовалась этому. Девушка рассказывала ему, как вечерами ее мать напевала песни о богах и чудовищах. «Люди, чудесные события и магия являются живой кровью мира», — говорила ей мать.

Теперь он снова задавал вопросы, которые они оба знали наизусть. В конце часа, отведенного на беседу, мужчина вдруг спросил ее:

— Что, по-твоему, происходит, когда мы умираем?

Этот новый вопрос заставил ее задуматься. Она почувствовала внезапное беспокойство и легкий испуг. Но мужчина был белым и американцем, поэтому Татьяна знала, что он не станет обижать ее.

— Я не знаю, — ответила она.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да.

Потом она вспомнила, что однажды ее мать описывала смерть такими словами: «Наша кончина — это только начало для нового существования, о котором ты прежде ничего не знала». Она хотела рассказать полковнику об этом, но тот вытащил из кобуры пистолет и застрелил ее.

Какое-то время он сидел, наблюдая за ней — ожидая того, что случится дальше. Его надежды оказались напрасными. Перед ним лежало безжизненное окровавленное тело, которое минутой раньше было молодой красивой девушкой, считавшей его приличным человеком.

Полковник Уиллис поморщился. Спертый воздух в комнате пах кровью и насилием. Он встал и вышел из кабинета, притворяясь, что не слышит в своей голове напевный голос Татьяны. А сколько бесед у них было! Они по-прежнему звучали в памяти — даже на фоне выстрела, звеневшего в его ушах.

Глава 10

— Бедный мальчик, — прошептала Люсиль, прижимая Джейкоба к груди. — Мне очень жаль, что так случилось.

Не зная, что еще сказать о смерти Макса, она печально повторяла эти слова снова и снова. Что происходит с миром, думала старая женщина. И почему случаются такие события? По какой причине дитя — практически любой ребенок — может быть живым в одну минуту, а в следующую — оказаться вознесенным к Божьему престолу?

— Бедный мальчик, — еще раз произнесла она.

В это раннее утро помещение для визитеров, устроенное Бюро при школе Аркадии, было почти пустым. Охранники вяло прохаживались вдоль стен или, собравшись вместе, говорили друг с другом о маловажных делах. Их не заботило происходящее: ни старик, арестованный вместе с «вернувшимся» сыном, ни седовласая старуха, которая пришла навестить свое семейство. Солдат нисколько не печалило, что вчера умер другой «вернувшийся» мальчик, и это возмущало Люсиль. Она не могла точно выразить упреки к охранникам, но им стоило бы проявить уважение к потерянной жизни. Почему на их лицах не отражались скорбь и печаль? Почему они не носили на рукавах черные ленточки? Это выглядело бы благочестиво и торжественно. Люсиль тут же отмела эту глупую идею. Люди умирали. Даже дети. Такова была природа вещей.

Стены помещения была сделаны из больших листов гофрированной стали, привинченных к высоким металлическим шестам. На входе и выходе имелись скрипучие кондиционеры, которые слегка охлаждали влажный воздух, поступавший снаружи. Все пространство было уставлено столами и стульями.

Джейкоб тихо сидел на коленях Люсиль, страдая, как делал бы любой другой ребенок, от вида материнских слез. Харольд обнял жену.

— Ну, хватит, подруга.

Его печальный мягкий голос выражал любовь и симпатию. Он уже забыл, когда в последний раз говорил таким тоном — ведь прошло столько лет после того ужасного случая… ужасного… не мягко ли сказано…

— Иногда так случается, — добавил он. — Доктора сказали, что его погубила аневризма.

— Дети не страдают аневризмами, — возразила Люсиль.

— Страдают. Редко, но страдают. Возможно, он умер от нее и в первый раз. А сейчас все просто повторилось.

— Они говорят, что это был сердечный приступ. Я не верю им, но они так утверждают.

— Поменьше слушай их глупости, — сказал Харольд.

Люсиль промокнула глаза платком и поправила ворот платья. Джейкоб выскользнул из рук матери. На нем был новый костюмчик, который принесла ему мать. Ткань казалась удивительно мягкой, какой она бывает только у новой одежды.

— Мам, хочешь, я расскажу тебе шутку?

Она кивнула.

— Только ничего плохого, ладно?

— Почему ты всегда волнуешься из-за этого? — спросил Харольд. — Я учил его только христианским шуткам.

— Знаю я вас обоих!

— И не печалься о Максе, — продолжил ее муж. — Мальчик вернулся туда, где он был прежде.

Старик осмотрелся по сторонам.

— Туда, откуда пришли все эти люди. Он промелькнул перед нами, как тень, которая…

— Замолчи, — мягко сказала Люсиль. — Макс был хорошим мальчиком. Ты же сам это знаешь.

— Да, — согласился Харольд. — Макс выглядел хорошим мальчиком.

— Он был другим? — нахмурившись, спросил Джейкоб.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил его отец.

Джейкоб редко говорил о себе и своих друзьях, хотя каждый человек на планете хотел услышать именно это — рассказы «вернувшихся» об их восприятии мира.

— Он сильно изменился после «возвращения»?

— Я не знаю, сладенький, — ответила Люсиль.

Она взяла сына за руку — ей вспомнилось, что так часто делали люди в художественных фильмах. В последнее время она почти не отходила от телевизора.

— Я не была знакома с Максом, — сказала она. — Это вы с папой водили с ним компанию.

— Мы тоже почти не знали его, — произнес Харольд, стараясь не выдавать свою антипатию к покойному мальчику.

Джейкоб повернулся и посмотрел ему в глаза.

— Но ты считаешь, что он был другим?

— Другим по отношению к кому? С какого момента жизни?

Вопросы повисли в воздухе, словно туман. Харольд действительно хотел услышать ответы сына: то, как Джейкоб признает, что его друг Макс был раньше мертвым — что мир вошел в странную фазу развития, породив пугающий и неестественный феномен «вернувшихся». Он хотел услышать, как Джейкоб признает, что он не был тем маленьким мальчишкой, который умер 15 августа 1966 года. Харольд нуждался в подобных словах.

— Я не знаю, — ответил Джейкоб.

— Конечно, не знаешь, — вмешалась Люсиль. — Лично я уверена, что Макс не был другим. И в тебе тоже нет ничего необычного. Вы просто являетесь частью великого и прекрасного чуда. Это не Божий гнев, как говорят некоторые глупые люди. Это Его благословение.

Люсиль подтянула сына к себе и поцеловала в лоб.

— Ты мой любимый мальчик, — сказала она.

Ее седая челка упала на лицо.

— Добрый Господь позаботился о нас и вернул тебя домой. Как я и просила Его.

На обратном пути Люсиль была так расстроена, что весь мир казался ей расплывчатым, как будто она плакала. Фактически она плакала, хотя не осознавала этого. Грузовик въехал во двор, и его громкое рычание затихло. Перед ней возвышался деревянный дом, безлюдный и жаждавший проглотить ее в свое чрево. Старуха вытерла глаза и тихо выругала себя за слезы.

Люсиль вытащила из кабины пустые пластиковые контейнеры, в которых она приносила еду для Джейкоба, Харольда и агента Беллами. С некоторых пор питание этих троих человек стало ее приоритетной задачей. Она считала, что хорошая пища не только делала их сильнее, но и облегчала бремя навалившихся бед. Если бы люди хорошо питались, мир не был бы таким грубым, подытожила она свои мысли.

Люсиль Эбигейл Дэниелс Харгрейв никогда не нравилось одиночество. В детстве ее дом был полон людей. Она являлась младшим и десятым отпрыском большого семейства. Их небольшой коттедж, расположенный на окраине Ламбертона в штате Северная Каролина, едва вмещал такую ораву. Отец работал в лесозаготовочной компании, мать служила горничной у довольно богатого землевладельца. Когда появлялась возможность, она подрабатывала швеей — в основном чинила старую одежду.

Ее отец никогда не говорил о матери плохих слов, а мать всегда относилась к отцу по-хорошему. За годы семейной жизни с Харольдом Люсиль поняла, что уважение к супругу было верным знаком долговременных отношений. Все поцелуи, букеты и подарки не означали и плевка, если муж обговаривал жену или супруга распространяла сплетни о своем благоверном.

Подобно многим людям, она потратила большую часть жизни на воссоздание детства. Она пыталась повторить его, словно время не было всесильным. Но из-за тяжелых родов Джейкоб был ее единственным ребенком, хотя она не сожалела об этом. Даже в тот день, когда доктор сообщил ей печальную новость, Люсиль лишь кивнула головой, зная — а она как-то знала, — что Джейкоба будет достаточно.

В течение восьми лет она считала себя счастливой матерью. Потом полвека была женой, баптисткой, любительницей ввернуть забавное и редкое словечко, но только не матерью. Слишком много времени прошло между этими разными этапами жизни.

И вот теперь возвращение Джейкоба заставило ее забыть о прежних горестях. Время, проводимое с ребенком, не поддавалось синхронизации. Оно было более идеальным, чем прежде. Оно несло с собой жизнь в том виде, в каком ей полагалось быть все прошлые годы. Похоже, она поняла, что дарили людям «вернувшиеся». Остаток вечера Люсиль провела без слез. Ее сердце не было таким тяжелым, и даже сон пришел к ней с необычной легкостью.

Той ночью ей снились дети. Когда пришло утро, у нее возникло страстное желание приготовить что-нибудь вкусненькое.

Руки Люсиль летали под вытяжкой. На плите уже жарился бекон для яичницы. На задней конфорке пыхтел горшочек с овсяной кашей. Старуха посмотрела в окно. Ее не покидало чувство, что кто-то наблюдал за ней. Конечно, во дворе никого не оказалось. Она вернулась к плите и готовившимся блюдам.

Отсутствие Харольда создавало ряд неудобств. Однако больше всего Люсиль расстраивало то, что она не знала, сколько пищи требовалось для одной персоны. Нельзя сказать, что она не скучала о муже — ужасно скучала, — но ей было стыдно выбрасывать еду в контейнер для мусора. Дело усложнялось тем, что она не любила несвежие продукты, а ее холодильник, даже после доставки пищи в школу, по-прежнему оставался полным. Вкусовые рецепторы Люсиль отличались особой чувствительностью, и ей всегда казалось, что еда, постоявшая в холодильнике, приобретала неприятный привкус меди.

Она ежедневно привозила пищу в «школу» — в ужасный лагерь для непокорных людей и «вернувшихся». Ей хотелось, чтобы Джейкоб и Харольд были хорошо накормленными узниками. Но завтраки для них она не готовила. Последние двадцать с лишним лет машину водил только Харольд. За рулем Люсиль чувствовала себя настолько неуклюжей, что боялась ездить по дорогам, доставляя пищу в лагерь трижды в день. Поэтому завтраки она готовила лишь для себя — под присмотром опустевшего дома. И говорить она могла только сама с собой.

— Куда катится мир? — спросила она у окружавшей ее пустоты.

Звуки голоса, скользнув над деревянным полом, пронеслись мимо двери и небольшого стола, где Харольд держал свои сигареты. Они покинули кухню, с набитым едой холодильником и обеденным столом, за которым никто не сидел, отозвались эхом в других комнатах и поднялись вверх по лестнице к спальным, где больше никто уже не спал. Люсиль прочистила горло, словно хотела привлечь постороннее внимание, но ответом была лишь тишина.

Мне поможет телевизор, подумала она. По крайней мере, с включенным телевизором она могла бы притвориться расслабленной. С экрана будут литься смех, слова и музыка. Она сможет представлять себе гостей в соседней комнате и праздничную вечеринку наподобие тех, которые они годами проводили в своем доме — до того злополучного дня, когда Джейкоб утонул к реке и все удовольствия их жизни превратились в холод.

Прежде всего Люсиль хотела послушать новости. Ее интересовала история пропавшего французского скульптора — Джин Как-то Его Там. Телеведущие не переставали повторять, что он вернулся из мертвых, вновь принялся за создание скульптур и заработал капитал, о котором не мог мечтать в своей прошлой жизни. Затем он исчез вместе с пятидесятилетней женщиной, которая долгие годы пропагандировала его творчество.

Люсиль не ожидала, что найдутся люди, которые будут бунтовать против пропавшего без вести скульптора. Но их оказалось немало. Французскому правительству потребовалось несколько недель, чтобы справиться с ситуацией. Кстати, этого известного «вернувшегося» скульптора до сих пор не нашли. Некоторые говорили, что почет и слава оказались для него тяжелым бременем. Другие утверждали, что он уже не мог творить, как прежде. Это заставило его скрыться от восторженных поклонников. Он решил пожить в нищете, чтобы вновь обрести утраченный талант.

Люсиль смеялась над этими глупыми домыслами. Неужели талант мог быть как-то связан с голоданием? Какое абсурдное замечание!

— Возможно, он просто хотел, чтобы его оставили в покое, — мрачно сказала она.

Какое-то время женщина размышляла о судьбе несчастного француза. Затем тишина начала снова давить на нее, словно тяжелые гири. Она прошла в гостиную, включила телевизор и позволила большому миру войти в свой маленький дом.

— Ситуация становится все хуже, — тревожно сообщил телеведущий.

Это был темноволосый испанец в светлом костюме. Сначала Люсиль подумала, что он говорил о финансах, глобальной экономике и ценах на газ, которые год от года становились все выше и выше. Но нет! Он комментировал нынешнее положение дел в связи с огромным потоком «вернувшихся».

— И что на этот раз? — с мягким укором спросила Люсиль.

Сложив руки на груди, она остановилась перед телевизором.

— Для тех, кто только что присоединился к нам, я вкратце поясню суть сюжета, — ответил человек на экране. — В настоящее время ведется много споров о роли и власти недавно созданного, но набирающего силу Международного Бюро «вернувшихся». По нашим данным, Бюро имеет гарантированную финансовую поддержку стран НАТО и нескольких других внеблоковых объединений. Точная природа фондов и конкретные суммы до сих пор не раскрыты.

Над плечом диктора появилась небольшая эмблема — золотой флажок, в центре которого размещалась надпись: Международное Бюро «вернувшихся». Когда логотип исчез, на экране показали видеоролик с солдатами в грузовиках. Затем вооруженные люди побежали по бетонным плитам аэропорта к огромным зевам больших самолетов, куда спокойно могла бы поместиться целая церковь с крестом и колокольней.

— Господи! — прошептала Люсиль.

Покачав головой, она выключила телевизор.

— Это не может быть правдой.

Интересно, подумала она, как много большой мир знал о том, что случилось в Аркадии? Известно ли людям других городов, что местная школа была захвачена и превращена в концентрационный лагерь? Что Бюро уже становилось мощной репрессивной силой?

В своем уме она оценила текущее состояние Аркадии. «Вернувшиеся» были везде. Сотни и сотни. Казалось, что их тянуло к городу, как магнитом. И хотя президент издал указ о домашнем аресте всех оживших мертвецов, их по-прежнему было слишком много — даже тех, чьи дома находились за полмира отсюда. Иногда Люсиль видела, как солдаты арестовывали «вернувшихся» и перемещали их в лагерь. Зловещее завершение истории.

Время от времени она замечала их в парках и брошенных домах. У них хватало ума держаться подальше от солдат и от центра города, где за оградой находилась бывшая школа, а ныне концентрационный лагерь. Но чуть дальше по дороге, прямо на Мейн-стрит, можно было увидеть, как они выглядывали из старых зданий и лачуг, в которых никто не жил. Проходя мимо, Люсиль махала им рукой, потому что так ее приучили делать родители. И они махали ей в ответ, будто знали ее и были рады их встрече. Словно она тоже притягивала их, как магнит. Словно ей полагалось помогать им чем-то.

Но как могла помочь им старая женщина, которая жила в пустом доме, построенном для троих человек? Здесь требовался кто-то другой, способный выйти на улицы города и положить конец бесчинствам и несправедливости. Ведь так всегда функционировал мир. Подобные действия возлагались на храбрых выдающихся людей — таких, как герои блокбастеров. На молодых парней атлетического сложения, с прекрасно поставленной речью и незаурядным умом, а не на стариков, живущих в городах, о которых в большом мире никто и не слышал.

Нет, убеждала себя Люсиль. Она не в силах помогать «вернувшимся». Это не ее судьба. Ей бы вытащить из лагеря Джейкоба и Харольда. Сопротивление должен был возглавить кто-то другой. Возможно, пастор Питерс. Или, что более вероятно, агент Беллами. Хотя Беллами не был родителем, метавшимся в опустевшем доме. Он не был тем, к кому тянулись «вернувшиеся». Они притягивались к ней. Похоже, Бог остановил Свой выбор на Люсиль. Она всегда чувствовала себя избранной.

— Но ведь что-то нужно сделать! — строго сказала она почерневшему экрану телевизора.

Когда дом погрузился в тишину, Люсиль внезапно оживилась, словно что-то изменилось в сфере ее чувств. Она вымыла руки под кухонным краном, вытерла их полотенцем, разбила и вылила в миску несколько яиц и погрузилась в приготовление омлета. Бекон уже поджарился, поэтому она выбрала его деревянной лопаткой и выложила на бумажное полотенце, чтобы оттянуть лишний жир. Ее доктор всегда ворчал о вредоносности жира. Взяв один кусочек, она принялась жевать его, помешивая то взболтанные яйца, то почти готовую овсяную кашу.

Старая женщина размышляла о Харольде и Джейкобе, которые были заперты в здании школы, за рядами солдат, за оградой и колючей проволокой и, хуже всего, за бюрократическими препонами правительства. Люсиль приводило в бешенство, что солдаты пришли и выдернули из реки ее сына и мужа — что они уже и реку себе присвоили, как указывалось в их липовых бумагах.

Сев за стол, она настолько погрузилась в свои мысли, что не услышала шагов на веранде. Каша была горячей, в нужной кондиции. Крупинки скользили на зубах и оставляли привкус масла. Затем подошла очередь бекона и омлета. Все было в меру соленым и аппетитным.

— Я построю для вас церковь, — сказала она вслух, обращаясь к приготовленным блюдам.

Люсиль засмеялась, но потом почувствовала стыд за произнесенное богохульство. Впрочем, Бог тоже имел чувство юмора. Она не сомневалась в этом, хотя и не делилась с Харольдом подобными мыслями. А Бог, скорее всего, понимал, что она была просто старухой, тосковавшей от одиночества в своем осиротевшем доме.

Она почти закончила завтракать, когда вдруг заметила, что кто-то стоит на веранде по другую сторону сетчатой двери. Подпрыгнув на стуле от неожиданности, Люсиль увидела белокурую хрупкую девочку в запачканной одежде.

— О, Боже! — вскрикнула она, прикрыв рот рукой.

Это была старшая дочь Уилсонов — Ханна, если ей не изменяла память. После городского собрания в церкви их семейство покинуло город, а с того времени прошло уже несколько недель.

— Извините, если напугала вас, — сказала девочка.

Люсиль вытерла рот.

— Все нормально, — ответила она. — Я просто сразу не разобралась, кто пришел.

Она направилась к двери.

— Ты откуда, милая?

— Меня зовут Ханна. Ханна Уилсон.

— Я знаю, кто ты, девочка. Дочь Джима. Мы же родственники!

— Да?

— Я кузина твоего отца. У нас с ним одна общая тетя. К сожалению, не могу вспомнить ее имя.

— Тогда понятно, мэм, — вежливо сказала Ханна.

Люсиль открыла дверь и предложила девочке войти.

— Похоже, ты умираешь от голода. Когда в последний раз тебя кормили?

Девочка по-прежнему стояла на пороге. Она пахла грязью и открытым воздухом, как будто этим утром упала с неба или выросла на огородной грядке. Люсиль с улыбкой поманила ее к себе, но девочка лишь отступила назад.

— Я не собираюсь обижать тебя, — произнесла Люсиль. — Но если ты не войдешь в дом и не съешь что-нибудь, я отыщу самый большой прут и накажу тебя. Да-да! Буду хлестать тебя до тех пор, пока ты не сядешь за стол и не наешься до отвала!

Девочка улыбнулась ей в той бесстрастной механической манере, которая была присуща всем «вернувшимся».

— Да, мэм, — сказала она.

Ханна переступила порог. Сетчатая дверь мягко хлопнула за ее спиной, будто аплодируя Люсиль за паузу в одиночестве.

Девочка съела все, что Люсиль поставила на стол, а это было великим делом, учитывая, сколько блюд она приготовила. Испугавшись, что еды не хватит, старая женщина начала рыться в холодильнике.

— У меня остались лишь вчерашние продукты. Их лучше не есть. Это будет неправильно.

— Все нормально, мэм, — успокоила ее девочка. — Я набита под завязку. Спасибо.

Люсиль просунула руку к дальней стенке холодильника.

— Нет, ты еще не полная, — сказала она. — Я должна убедиться, что твой животик имеет дно. Буду кормить тебя, пока не опустошу всю городскую бакалею.

Она засмеялась, и ее голос эхом пронесся по дому.

— Но я не готовлю бесплатно, — сказала Люсиль, разворачивая колбасу, которую она нашла в холодильнике. — Ни для кого на свете. Даже Господу Иисусу пришлось бы оплатить Свое содержание, если бы Он планировал подкармливаться у меня. К счастью, я могу найти для тебя простую работу, которую ты можешь сделать.

Женщина приложила руку к правому боку и издала громкий стон. Она вдруг начала выглядеть очень старой и хрупкой.

— Я не так молода, как мне хотелось бы быть.

— Мама сказала, чтобы я не выпрашивала подаяние и пищу у людей, — ответила девочка.

— Твоя мама права. Но ты не нищенствуешь. Я прошу тебя о помощи, вот и все. А взамен ты получишь еду. Это ведь честно?

Ханна кивнула головой. Сидя на большом стуле, она раскачивала ноги взад и вперед.

— Кстати, говоря о твоей маме, — сказала Люсиль. — Она не будет волноваться о тебе? И твой папа тоже? Они знают, куда ты пошла?

— Наверное, знают, — ответила Ханна.

— Что значит «наверное, знают»?

Девочка пожала плечами, но Люсиль, нарезая колбасу, не увидела этого. Через несколько секунд девочка добавила:

— А может быть, и не знают.

— Кончай, малышка.

Люсиль плеснула масло на железную сковороду.

— Не веди себя таким образом. Мы с тобой родственники. Твои родители — «вернувшиеся», так же как ты и твой брат. Но здесь вы в безопасности. Где они сейчас? Вы ушли из церкви за несколько дней до того, как солдаты начали проводить аресты. Это последнее, что я слышала о вас.

Разложив колбасу на сковородке, она включила медленный огонь.

— Мне нельзя ничего рассказывать, — буркнула девочка.

— Господи! Тогда давай говорить по-серьезному. Секреты требуют большой серьезности.

— Да, миссис. Это так.

— Я стараюсь не хранить секреты. Они часто приводят к большим неприятностям, если ты не соблюдаешь осторожность. За время своего замужества я ни разу не утаивала от Харольда никаких секретов.

Люсиль подошла к девочке и тихо прошептала ей на ухо:

— Но знаешь что?

— Что? — шепотом ответила Ханна.

— Говоря между нами, это неправда. Только не рассказывай никому. Пусть это будет нашим секретом.

Ханна улыбнулась — широко и ярко. С такой улыбкой она походила на Джейкоба.

— Я уже упоминала о моем сыне? О Джейкобе? Ты ему нравишься. Ты и твоя семья.

— Где он? — спросила девочка.

— В школе, — со вздохом ответила Люсиль. — Его арестовали солдаты.

Лицо Ханны побледнело.

— Я знаю, это звучит пугающе, — сказала женщина. — Его и моего мужа взяли у реки. Солдаты пришли туда и забрали их в лагерь.

— Они были у реки?

— Да, детка.

Колбаса уже начинала шипеть и поджариваться.

— Солдаты сами как река, — продолжила Люсиль. — Они знают, что в округе имеется много мест, где люди могут спрятаться. Поэтому они обходят территорию, квадрат за квадратом, пытаясь найти «вернувшихся». Они не плохие ребята. По крайней мере, я молюсь, чтобы это было так. Солдаты никого не обижают. Они просто помещают людей в лагерь, отрывая от их близких и родных. Не бойся, девочка. Даже если вашу семью поймают, никто не станет обижать тебя. Но они могут разлучить вас с теми, кого ты любила и о ком заботилась…

Услышав стук сетчатой двери, Люсиль повернулась и поняла, что Ханна ушла.

— Увидимся, когда вернешься, — прошептала женщина.

Теперь она знала, что вскоре ее дом не будет пустым. Недаром прошлой ночью ей снились маленькие дети.

Алиса Хальм

— То, что случилось с мальчиком, это просто случайность. Дело не в болезни. Позже его тело исчезло.

Взглянув на темнокожего мужчину в хорошо скроенном костюме, молодая девушка нервозно передала ему записку.

— Я ничего не поняла из вашего рассказа, — произнесла она. — Но конец мне не понравился.

— Все нормально, — сказал агент Беллами. — Хотя, конечно, странная история.

— И что теперь будет? Я не хочу задерживаться здесь дольше, чем в Юте.

— Вам и не придется, — ответил Беллами. — Я позабочусь об этом и выполню просьбу агента Митчелл. Если она обещала вам свободу, вы получите ее.

Девушка улыбнулась при воспоминании о Митчелл.

— Она хорошая женщина.

Агент Беллами встал и обошел вокруг стола. Поставив стул напротив собеседницы, он сел и вытащил из рукава конверт.

— Здесь нужный адрес, — сказал он, передав конверт Алисе. — Они не знают ваше местонахождение, но по тем сведениям, которые мне удалось собрать, им хотелось бы встретиться с вами. Они действительно желают оказать вам помощь.

Алиса взяла конверт и дрожащими руками открыла его. В адресе был указан штат Кентукки.

— Папа тоже из Кентукки, — сказала она, едва сдерживая слезы. — Ему не нравился Бостон, но мама не хотела уезжать. Похоже, он уговорил ее.

Девушка обняла темнокожего мужчину в дорогом костюме и поцеловала его в щеку.

— Спасибо, — сказала она.

— Снаружи вас будет ждать солдат по имени Харрис. Ему около восемнадцати-девятнадцати лет. Почти как вам. Когда вы выйдете из моего офиса, подойдите к нему. Делайте все, что он скажет. Беспрекословно выполняйте все его указания. Он выведет вас из лагеря.

Мужчина мягко похлопал ее по руке.

— Это хорошо, что ваша семья переехала в Кентукки. Бюро занято работой в густонаселенных штатах. А там вы можете спрятаться во многих местах.

— Как насчет агента Митчелл? — спросила девушка. — Я думала, вы отправите меня назад с другим сообщением.

— Нет, — ответил Беллами. — Это было бы опасно для вас обеих. Оставайтесь с Харрисом и делайте, что он скажет. Парень поможет вам уехать к вашим родителям.

— Хорошо, — поднявшись со стула, сказала она.

Подойдя к двери, Алиса остановилась и повернулась к нему. Любопытство взяло верх.

— Тело мальчика исчезло, — произнесла она. — Что агент Митчелл имела в виду, сообщая вам об этом?

Мужчина в дорогом костюме устало вздохнул.

— Честно говоря, не знаю, — ответил он. — Возможно, она хотела сказать, что это конец экспансии. Или только начало.

Глава 11

С некоторых пор Фред Грин и несколько других мужчин собирались на лужайке Паркера почти каждый день, позволяя своему недовольству вскипать под палящими лучами солнца. Они с гневом наблюдали, как автобусы с «вернувшимися» въезжали по Мейн-стрит в Аркадию. Первые несколько дней Джон Уоткинс фиксировал новых «вернувшихся» на небольшой картонке, которую он нашел в своем грузовике. Парень рисовал черточки — по пять штук в строке. Прошла неделя, и его счет перевалил за две сотни.

— Я сотру карандаш до черенка, прежде чем эти «вернувшиеся» кончатся, — сказал он друзьям.

Ему никто не ответил.

Только Фред не переставал повторять:

— Мы не можем мириться с этим безобразием.

В такие мгновения он всегда качал головой и делал глоток пива. Его ноги подергивались, словно хотели уйти куда глаза глядят.

— Оно происходит прямо здесь! В нашем собственном городе!

Никто не мог сказать, что Фред подразумевал под «этим безобразием». Но парни как-то понимали своего вожака. Люди видели, что прямо перед ними разворачивались большие события, которые они прежде считали невозможными.

Однажды вечером, когда их группа наблюдала за прибытием очередного автобуса, Марвин Паркер — высокий и сухопарый мужчина, с бледной кожей и волосами цвета красноватой ржавчины — задумчиво спросил:

— Вы же не думаете, что этот вулкан мог вырасти за один день?

Осмотрев товарищей, он тихо продолжил:

— Все верно. Как-то раз я слышал рассказ о женщине, у которой на заднем дворе образовался вулкан, и эта история является честным откровением Господа. Все началось с маленькой кочки, возникшей на лужайке. Она походила на нору суслика или что-то типа того. На следующий день кочка стала чуть больше. И так происходило день за днем, пока маленький холмик не превратился в пригорок.

Мужчины безмолвно слушали и представляли в своих умах огромную груду скал, земли и огня, а тем временем, прямо перед ними, из автобуса выходили «вернувшиеся», которых быстро пересчитывали и препровождали в лагерь.

— Когда этот холм стал выше десяти футов, хозяйка участка насторожилась. Вам кажется, что для испуга человека требуется не так уж и много времени. На самом деле все происходит иначе. Подумайте сами. Если перемены возникают медленно, ваши мозги реагируют на них не сразу. Иногда реакция наступает через несколько дней или даже недель.

— А что она могла сделать? — спросил кто-то.

Вопрос остался без ответа. Марвин продолжил свой рассказ:

— К тому времени, когда она обратилась за помощью к соседям, вокруг ее участка стоял невыносимый запах серы. И тогда местные жители зашевелились. Они наконец вытащили свои головы из задниц и решили осмотреть кротовину, которая вдруг превратилась в гору на заднем дворе их соседки. Однако было уже слишком поздно.

Кто-то задал вопрос:

— А что они могли сделать?

И снова ответа не последовало. История о вулкане набирала ход.

— Для проведения исследований приехали какие-то ученые. Они составляли описи, измеряли уровни и степени. Короче, что только не делали. И вы знаете, что они сказали хозяйке участка? Они сказали: «Мы думаем, вам лучше уехать отсюда». Представляете? Это все, что они посоветовали ей. В конечном счете, женщина потеряла дом — свой кров, который заслуживает любой человек на земле. Свой Богом данный дом! А они обернулись, помахали ей рукой и сказали: «Удачи, детка!» Естественно, она собрала вещи и уехала — сложила в кучу свою жизнь и подпалила ее спичкой. Затем другие люди покинули город. Они бежали от опасности, которая росла на заднем дворе их соседки. Остальные с тревогой наблюдали, как гора поднималась все выше и выше.

Марвин допил пиво, раздавил в руке банку и швырнул ее на лужайку.

— Им нужно было сделать что-то в самом начале, — подытожил он свой рассказ. — Нужно было начать суетиться, когда они впервые увидели на лужайке неестественный холм — когда их души говорили им, что он странный и неправильный. Но нет! Они колебались — и особенно хозяйка дома. Она замешкалась, и город был потерян.

Весь остаток дня автобусы приезжали к лагерным воротам и уезжали обратно. Мужчины безмолвно наблюдали за выгрузкой арестантов. Каждый из них имел чувство, что правительство предавало их — прямо в этот момент — и, возможно, предавало годами. Они чувствовали, что окружающий мир обманывал их всю жизнь.

На следующий день Фред Грин принес транспарант. Это был квадратный кусок фанеры, выкрашенный в зеленый цвет, на котором ярко-красными буквами пламенела надпись: «Всех «вернувшихся» вон из Аркадии!»

Фред и сам не понимал, против чего выступал. Он сомневался, что от его протеста будет какая-то польза — что гражданская позиция их группы вызовет хотя бы мало-мальские последствия. Но демонстрация недовольства была действием. Она давала выход тому удушливому состоянию души, которое заставляло его бродить по ночам, отгоняло сон и по утрам оставляло с чувством безысходности. Пока это была его лучшая идея, из всех, что приходили в голову.

* * *

Агент Беллами сидел в кресле, скрестив под столом длинные ноги. Его расстегнутый жилет и приспущенный на полдюйма шелковый галстук были единственными доказательствами того, что человек из Бюро находился в расслабленном состоянии. Харольд все еще не мог понять, как он относился к Беллами, но, судя по отсутствию ненависти, этот мужчина ему очень нравился. Во всяком случае, так работала его психика.

Старик сунул в рот несколько бланшированных земляных орехов, пока дым сигареты, торчавшей между пальцами, вился белой лентой перед его лицом. Он пожевал орехи, вытерев об штаны соленый сок, оставшийся на пальцах — здесь не было Люсиль, чтобы возмущаться по этому поводу, — и почувствовал, что лакомство ему нравится. Затянувшись сигаретой, Харольд осторожно выпустил клуб дыма. В последние дни он научился курить без кашля, хотя это требовало больших усилий и терпения.

С тех пор как в Аркадии построили лагерь, агенту редко доводилось беседовать с Харольдом в приватной обстановке. Старику все время приходилось присматривать за сыном. «Люсиль никогда не простит мне, если что-то случится», — оправдывался старый Харгрейв. Впрочем, иногда он соглашался на разговор при условии, если Джейкоб будет находиться в соседней комнате — в компании одного из солдат. И пока он был уверен в безопасности сына, Беллами успевал задать ему несколько вопросов.

— Как вы себя чувствуете? — с блокнотом наготове поинтересовался агент.

— Нормально, полагаю. Еще живой.

Харольд ударил пальцем по кончику сигареты, ловко сбив пепел в металлическую пепельницу.

— Хотя кто в наши дни не живой?

Он затянулся сигаретой.

— Элвис еще не вернулся?

— Я посмотрю по спискам. Может, что-то и узнаю о нем.

Харольд фыркнул. Беллами откинулся на спинку кресла и серьезно посмотрел на старого южанина.

— Так как вы себя чувствуете, мистер Харгрейв?

— Беллами, вы когда-нибудь играли в подковы?

— Нет. Но я играл в бочче.

— Что это такое?

— Итальянская версия упомянутой вами игры.

Харольд кинул головой.

— Мы могли бы иногда покидать подковы. Вместо этих скучных бесед.

Раскинув руки в стороны, он обвел взглядом маленькую душную комнату, в которой они находились.

— Я посмотрю, что можно будет сделать, — с улыбкой ответил Беллами. — Как вы себя чувствуете?

— Вы уже спрашивали об этом.

— А вы не ответили.

— Да. Не ответил.

Харольд еще раз осмотрел комнату.

Беллами закрыл блокнот, отодвинул его в сторону и, поместив туда же карандаш, похлопал по ним ладонью. Этим жестом он как бы говорил: «Здесь только мы с вами, Харольд. Я обещаю вам. Никаких записей и видеокамер. Никаких секретных микрофонов и другой аппаратуры. Охранник за дверью не услышит нас. В любом случае он не станет подслушивать. Он просто выполняет приказ полковника Уиллиса».

Старик доел орешки и докурил сигарету. Он молча посматривал на наблюдавшего за ним агента Беллами. Затем Харольд прикурил новую сигарету и затянулся, наполнив дымом легкие. Выдох вырвался с хриплым кашлем, который сопровождался конвульсивными подергиваниями тела. Приступ длился почти минуту. Когда он закончился, на бровях старика появились капли пота.

Дав Харольду время на восстановление дыхания, агент Беллами повторил первоначальный вопрос:

— Как вы себя чувствуете?

— Эти приступы кашля участились, а в остальном я в порядке.

— Почему вы не соглашаетесь на флюорографию?

— Спасибо за заботу, агент Беллами. Поверьте, всему виной моя старость. Но я слишком большой и упрямый ублюдок, чтобы иметь аневризму, как тот несчастный мальчик. И я не так глуп, чтобы верить в «болезнь», о которой шептались ваши солдаты.

— Вы же разумный человек!

Харольд сделал еще одну затяжку.

— Кажется, я догадываюсь о причине вашего кашля, — сказал Беллами.

Харольд выпустил ровную полоску дыма.

— Вы так похожи на мою жену.

Погасив сигарету, старик отодвинул чашу с ореховой шелухой, сложил руки на столе и посмотрел на свою морщинистую кожу. Похоже, он впервые заметил, какими тонкими и хрупкими на вид казались его пальцы.

— Мы можем поговорить начистоту, Мартин Беллами?

Агент поерзал в кресле и выпрямил спину, как будто готовился к серьезной беседе.

— Что вас интересует? Задавайте вопросы, и я буду отвечать на них по мере той информации, которая у меня имеется. Это все, что я могу сделать. И это все, о чем вы можете просить.

— Достаточно честно, агент. Вопрос номер один. «Вернувшиеся» — люди?

Беллами задумался. Очевидно, его внимание переместилось к каким-то образам, возникшим в его уме. Затем он ответил — уверенно, как мог:

— Они выглядят людьми. Во-первых, «вернувшиеся» потребляют пищу. На самом деле они много едят. Во-вторых, они спят — редко, но спят. «Вернувшиеся» ходят, говорят, делятся своими воспоминаниями. Фактически в своих поступках они ничем не отличаются от людей.

— Однако ведут себя странно.

— Да. Они немного странные.

Харольд тихо рассмеялся.

— Немного, — сказал он, кивнув головой. — И как долго эти странные существа возвращаются из мертвых?

— Уже несколько месяцев, — ответил агент.

— Второй вопрос… Или уже третий?

— Если точно, третий.

Харольд снова хохотнул.

— Вы наблюдательны, мистер. Это хорошо.

— Я стараюсь.

— Итак, третий вопрос. Люди с незапамятных времен не имели привычки возвращаться из мертвых. И раз это происходит теперь, почему вы называете «вернувшихся» людьми?

— Вы не могли бы уточнить свой вопрос? — попросил Беллами.

— Ох, уж эти янки, — проворчал Харольд.

Он покачнулся на стуле. Его нога резко дернулась, словно через тело прокатилась волна раздражения.

— Нас здесь двое, — напомнил Беллами. — Вы можете говорить со мной откровенно.

Он склонился над столом, как будто хотел дотянуться до ладони Харольда. Возможно, он так и поступил бы, но старик вдруг начал говорить:

— Мой сын не может находиться здесь. Он умер. Умер в 1966 году. Утонул в реке. И знаете что?

— Что?

— Мы похоронили его! Вот что! Мы нашли его тело. И поскольку Бог жесток, я сам вытаскивал Джейкоба из реки. Несмотря на середину лета, он был холодным, как лед. Наверное, рыбы в море и то теплее. Его тело уже начинало раздуваться. На коже появились трупные пятна.

Глаза Харольда блестели от слез.

— Когда я вытаскивал мальчика из воды, все вокруг меня плакали. Люди пытались забрать его из моих рук, но они не понимали сути происходящего. Это я должен был вынести его на берег. Это я должен был почувствовать, каким холодным и окоченевшим он стал. Мне нужно было убедиться — полностью и окончательно, — что он умер. Что он никогда не вернется. И мы похоронили его. Потому что так поступают с людьми, когда они умирают. Их хоронят. Выкапывают могилы в земле и опускают покойников в них, потому что так полагается делать.

— Вы не верите в жизнь после смерти?

— О, нет! Я не об этом говорю. Я имею в виду, что раньше на погребении все и заканчивалось!

Харольд перегнулся через стол, схватил руки агента и сжал их с таким пылом, что Беллами поморщился от боли и попытался вырваться из хватки старика. Тот был крепче, чем выглядел. Все усилия агента оказались напрасными. Харольд вцепился в него, как клещ.

— Жизнь мальчика оборвалась, — яростно вскричал старик. — Она не должна была начинаться заново!

Его глаза расширились от возбуждения.

— Она должна была закончиться!

— Я понимаю вас, — сказал Беллами.

Его голос с нью-йоркским акцентом был ровным и спокойным. Он наконец высвободил свои руки из цепких пальцев Харольда.

— Возвращение мертвых смущает каждого из нас. Я знаю.

— После смерти сына все во мне остановилось, — произнес старик. — Чувства. Воспоминания. Всё!

Он помолчал.

— А теперь я просыпаюсь и думаю о том, какими счастливыми мы были раньше. Как мы праздновали дни рождения. Как встречали Рождество.

Харольд хмыкнул и посмотрел на человека из Бюро.

— Вы когда-нибудь гонялись за коровами, Мартин Беллами? — спросил он с улыбкой.

Агент рассмеялся.

— Нет. Должен признаться, что я не имею такого опыта.

— Когда Джейкобу было шесть, Рождество выдалось мокрым и грязным. Все три дня до праздника шел дождь. Дороги превратились в трясину. Люди сидели по домам и не ходили друг к другу в гости, как это делалось прежде. Они просто звонили по телефону и желали родственникам счастливого Рождества.

Харольд немного расслабился. Откинувшись на спинку стула, он время от времени сопровождал свой рассказ довольно живописной жестикуляцией.

— В ту пору мы жили на ферме, принадлежавшей старому Робинсону. Позже, когда он умер, я купил землю у его сына и построил там дом. Но тогда, в то Рождество, старина Робинсон пригнал своих коров на пастбище. Заметьте, не одно животное, а целое стадо. Он не разводил коров на мясо. Возможно, раз в два года отправлял одно животное на скотобойню, а так в основном поддерживал численность стада. Причем без особой причины, я думаю. Его отец всегда держал коров, и, судя по всему, он просто не знал, как жить по-другому.

Беллами кивнул. Агент не понимал, куда вела история, но не хотел прерывать старика.

— И вот наступило то грязное Рождество, — продолжил Харольд. — Дождь лил, как будто Господь опрокинул лохань. Ну, прямо как из ведра. Мы и без того были не в лучшем расположении духа, а тут еще стук в дверь. И кто, по-вашему, пришел? Не кто иной, как старый Робинсон. Вид у него был еще тот! Лысый, будто младенец. Телосложение лесоруба. Грудь как нефтяная бочка. И весь в грязи — от головы до ног. Я спросил у него: «Что случилось?» «Коровы убежали», — ответил он, указав на длинную ограду пастбища. Я увидел место, где коровы взрыли землю, выбираясь из загона. И вот, прежде чем я успел что-то сказать — даже до того, как успел предложить помощь, — кто-то пронесся мимо меня. Кто-то выскочил из передней двери прямо под дождь и в сплошную грязь.

Харольд широко улыбнулся.

— Джейкоб? — спросил Беллами.

— Мне хотелось прикрикнуть на него. Позвать обратно в дом. Но затем я подумал: «Что за черт?» И прежде чем я направился к передней двери, мимо меня почти с той же скоростью, что и Джейкоб, проскакала Люсиль — все еще в своем лучшем платье. Оно покрылось грязью уже в десяти шагах от крыльца… и все мы, включая старину Робинсона, хохотали над этим.

Руки Харольда наконец успокоились.

— Наверное, мы просто устали сидеть дома, — сказал он.

— И что? — спросил Беллами.

— Не понял.

— Вы загнали коров обратно?

Харольд засмеялся.

— Да, мы загнали коров.

Затем его улыбка поблекла, и голос снова стал тяжелым, серьезным и злым.

— Потом наше счастье закончилось, и эти воспоминания ушли. А теперь я здесь… стою над пропастью.

Харольд посмотрел на свои руки. Его слова все больше напоминали лихорадочный бред.

— Что мне делать, Мартин Беллами? Разум твердит, что Джейкоб не мой сын. Я знаю, что он умер — утонул в реке красивым августовским днем 1966 года. Но когда мальчик говорит со мной, я вижу перед собой моего сына. Мои глаза говорят мне, что он такой, каким был многие годы назад.

Старик ударил кулаком по столу.

— И что я должен делать с этим? Бывают ночи, когда все вокруг темно, когда люди в лагере спят на своих койках. И тогда он подходит ко мне и ложится рядом. Ему всегда так нравилось делать. Иногда он притворяется, что напуган кошмаром или темнотой. Или, хуже того, я начинаю думать, что мой сын соскучился по мне. Он подходит, ложится рядом и сворачивается калачиком… Будь я проклят! Мои руки сами тянутся к нему и обнимают его, потому что во мне пробуждаются отцовские инстинкты. И знаете, что, Беллами?

— Что, Харольд?

— Сейчас я чувствую себя лучше, чем за все прошедшие годы. Я чувствую себя счастливым. Полным. Словно моя жизнь удалась.

Харольд закашлял.

— И что мне теперь делать?

— Некоторые люди цепляются за это чувство целостности, — ответил Беллами.

Казалось, что Харольд был удивлен его ответом.

— Он меняет меня, — после небольшой паузы произнес старик. — Проклятье! Он меняет меня.

Бобби Вайлс

Бобби всегда умел проникать в такие места, где ему не полагалось находиться. Его отец даже верил, что он вырастет великим фокусником — ведь мальчик исчезал из виду и возникал перед глазами в любое время, когда ему того хотелось. Теперь Бобби прятался в кабинете полковника — точнее, в коробе воздушной вентиляции. Через решетку люка он подглядывал за начальником лагеря.

Тут нечего было делать. Мальчику уже надоело лежать и ждать. Ему хотелось размять затекшие мышцы. Но проникновение в запретное место возбуждало его интерес. В лагере было много тайных уголков для его исследований. Он уже разведал путь к школьной кухне. Бобби надеялся найти там нож, с которым он мог бы играть, но в помещении не осталось никаких столовых принадлежностей. Недавно он пробрался по наружному воздухопроводу в бойлерную комнату. Это было забавное приключение, несмотря на ржавчину и обилие острых углов.

Полковник сидел за столом и смотрел на стойку с компьютерными экранами. Он устал от Аркадии и «вернувшихся». Он устал от этих необычных условий, которые внезапно возникли и укоренились на планете. Полковник Уиллис лучше других понимал, куда вела нараставшая напряженность: истерия, мятежи и все остальное. А ведь люди и без этого ежедневно сталкивались с трудностями — даже тогда, когда мир функционировал нормально и покойники оставались погребенными в своих могилах.

Полковник знал, что ситуация с «вернувшимися» не могла закончиться мирно. Поэтому он выполнял приказы, поступавшие сверху. Только так можно было сохранять законный порядок и доверие к правительству. Выполняя приказы, он выполнял свой долг и помогал гражданским людям.

В отличие от многих обывателей полковник не боялся «вернувшихся». Однако он не доверял живым: их ответным действиям на возвращение умерших родственников. Во что бы они верили, люди начинали реагировать, когда кто-то находился рядом с ними, дышал одним воздухом и вызывал далекие воспоминания.

Ему повезло. Его отец тоже оказался одним из «вернувшихся». Когда полковника информировали об этом и дали ему шанс увидеться с родителем, он отказался от встречи, потому что так было лучше для каждого. Благодаря этому он не стал предубежденным человеком — не дрогнул под грузом воспоминаний и никчемных мыслей о жизни с отцом, чье будущее закончилось годами ранее.

Повсеместное появление «вернувшихся» нарушило знакомый миропорядок, и человечество поняло это достаточно быстро. Потребовались люди, которые могли бы сохранять контроль над ситуацией. Поэтому полковник сообщил Бюро, что не желает контактировать с отцом. Но он сделал все, чтобы его родителя перевели в один из лучших лагерей. Он пошел на этот шаг из-за того, что в вернувшейся копии могла быть часть его отца. Несмотря на свои поступки и убеждения, полковник не мог пустить дело на самотек. Ведь существо действительно могло оказаться его отцом.

На всех экранах компьютерной стойки маячил один и тот же образ: старая темнокожая женщина сидела за столом напротив мужчины с квадратной головой. Бобби тут же узнал агента Дженкинса. Однажды тот вызывал его к себе на беседу. Но агент не шел ни в какое сравнение с полковником Уиллисом.

Бобби дышал медленно и равномерно. Перемещая вес с одной половины тела на другую, он пытался создавать как можно меньше звуков. Стенки воздухопровода были тонкими и покрытыми слоем пыли.

Полковник, посасывая кофе из кружки, наблюдал за разговором Дженкинса и темнокожей старухи. Громкость звука была минимальной, поэтому Бобби почти не слышал, о чем они говорили. До него несколько раз донеслось имя «Чарльз». Когда женщина произносила это имя, Дженкинс почему-то раздраженно хмурился.

Наверное, рассказывает ему о своем муже, подумал Бобби.

Полковник продолжал наблюдать за мониторами. Иногда он щелкал переключателем, и на одном из них появлялся образ темнокожего мужчины в дорогом костюме. Тот сидел за столом и работал. Понаблюдав за ним, полковник возвращал на экран изображение старой женщины.

Вскоре агент Дженкинс встал и пинком ноги открыл дверь своего кабинета. В комнату вбежал солдат, который помог старой женщине выйти из помещения. Агент посмотрел в объектив камеры, словно знал, что полковник наблюдал за ним. Он покачал головой и развел руками в стороны. Бобби услышал, как он произнес: «Ничего нового».

Полковник не удостоил его ответом. Он нажал на какую-то кнопку, и внезапно все экраны заполнились изображением агента в хорошо скроенном костюме. Лицо полковника стало злым и серьезным. Он наблюдал за своим подчиненным так долго, что Бобби, от скуки и усталости, на миг закрыл глаза и тут же погрузился в сон.

Он проснулся, когда солдаты начали вытаскивать его из короба воздухопровода. Они задавали ему сердитые вопросы и грубо обращались с ним. Полковник, подозвав к себе одного из солдат, велел запереть мальчишку в «комнате без окон».

— Шагай, непоседа, — сказал конвоир, подталкивая Бобби в спину.

— Простите меня, — захныкал мальчик. — Я больше не буду так делать.

— Иди за мной, — произнес молодой белокурый солдат.

У него было прыщавое лицо, и, несмотря на гнев полковника, он весело усмехался, выводя Бобби из кабинета.

— Ты похож на моего младшего брата, — прошептал солдат, когда они вышли в коридор.

— Как его звали? — спросил мальчик.

Любопытство всегда было его отличительной чертой.

— Рэнди, — ответил молодой солдат.

Затем он добавил:

— Не беспокойся. Я позабочусь о тебе.

И Бобби поверил ему. Он уже не боялся так сильно, как мог бы.

Глава 12

В своей другой жизни Люсиль могла бы работать на конвейере пищевого комбината. Она с улыбкой ходила бы каждый день на смену и каждый вечер возвращалась домой, пропахшая жиром, приправами и специями. У нее болели бы пятки. Ноги ныли бы от усталости. Но ей понравилась бы такая работа. Ей понравилась бы подобная жизнь.

Она стояла в загроможденной буфетами, но чистой кухне и готовила вторую порцию жареных цыплят, шипевших на противне, как океанский прибой на рифовых скалах. Из гостиной доносился смех. Там семейство Уилсонов расправлялось с ланчем. Они могли бы включить телевизор и разместиться за обеденным столом, но вместо этого, к недоумению Люсиль, уселись кругом на полу, держа тарелки на коленях. Взрослые и дети жадно поедали салаты, рис, подливку, кукурузу, зеленые бобы, жареную курятину и бисквиты. Время от времени кто-то из них шутливо жестикулировал, после чего раздавался новый шквал смеха. Затем снова следовало долгое молчание, наполненное смачным чавканьем.

Когда семейство наконец наелось, на блюде у плиты осталось только несколько кусочков курицы. Люсиль поместила их в духовку на тот случай, если кто-то позже проголодается. Осмотрев свою кухню, старуха блаженно улыбнулась. Продуктов стало значительно меньше.

— Я могу чем-то помочь? — выходя из гостиной, спросил Джим Уилсон.

В спальне наверху его жена со смехом гонялась за детьми.

— Нет, спасибо, — ответила Люсиль, проверяя полки кухонного шкафа. — Я сама со всем управлюсь.

Она составляла список необходимых покупок. Джим подошел к раковине, взглянул на кучу тарелок и закатал рукава.

— Что ты собираешься делать? — высунув голову из шкафа, спросила его хозяйка дома.

— Хочу помочь.

— Оставь тарелки в покое. Для этого дела имеются дети.

Она мягко ударила его по руке.

— Но они сейчас играют, — возразил ей Джим.

— Не будут же они играть весь день. Ты должен научить их домашним обязанностям.

— Да, мэм, вы правы.

Люсиль носилась по кухне, каждый раз обходя мужчину, который по-прежнему стоял около раковины. Несмотря на свое согласие с правильным воспитанием детей, он мыл, полоскал и расставлял тарелки на сушилке — причем делал все это попеременно. То есть он брал одну тарелку, мыл ее, ополаскивал и ставил на полку. Затем принимался за другую, и так далее.

— Милый, почему бы тебе не вымыть все тарелки сразу? — предложила Люсиль. — Никогда не видела, чтобы кто-то мыл их по отдельности.

Джим молча продолжал свою работу — брал одну тарелку, мыл ее, ополаскивал и ставил в сушилку. Затем принимался за другую.

— Ладно, поступай как знаешь, — сказала старуха.

Что-то привело его назад из могилы, поэтому Люсиль не хотела укорять Джима за странное поведение. Хотя они считались родственниками, она проводила мало времени с его семьей, и этот факт печалил ее. В основном она помнила Джима как работящего парня, и таковым его знало большинство людей в Аркадии. А потом всю их семью расстреляли.

То убийство было жуткой вещью. Иногда Люсиль забывала о том, как это произошло. Почти забывала. В другие времена все вспомнилось с жуткой ясностью — особенно теперь, когда она смотрела на каждого из Уилсонов. Вот, почему, наверное, город реагировал на них так неадекватно. Людям не нравится, когда им напоминают о прежних неудачах, ошибках и упущенных возможностях. А убийство Уилсонов было позором Аркадии.

Это произошло зимой 1963 года, если ей не изменяла память. Она зафиксировала те события одним законченным сюжетом. Говорят, что именно так многие люди запоминают трагические новости.

Люсиль мыла на кухне тарелки. День выдался ужасно холодным. Посмотрев в окно, она увидела, как под порывами ветра сотрясался дуб — голый и беззащитный, словно новорожденный ребенок.

— Господи, — сказала она.

Харольд был где-то в этих холодных сумерках. Он уехал в город за продуктами. Зачем так поздно, думала Люсиль. В этом не было никакой необходимости. И тогда, будто услышав ее мысли, он показался на подъездной дороге, ведущей к их дому. Люсиль увидела, как фары его грузовика начали подпрыгивать на рытвинах и грязных кочках.

— Тебе лучше сесть, — сказал он, войдя в дом.

— Что случилось? — спросила она, почувствовав, как ее сердце забилось от тревоги.

Голос Харольда был полон беды.

— Просто сядь! — велел он.

Ее муж прикоснулся пальцами к губам, которые уже нетерпеливо ждали новую сигарету. Он сел за стол. Потом встал и прошелся по кухне.

— Их застрелили, — сказал он почти шепотом. — Их убили! Всех! Джима нашли мертвым в коридоре. Наверное, он пытался добежать до дробовика, но не успел. Впрочем, его оружие все равно не было заряжено, так что он не смог бы воспользоваться им. Джим держал дробовик пустым, потому что дети нашли бы оружие в любом тайнике.

Харольд вытер покрасневшие глаза.

— Ханна пряталась под кроватью. Судя по всему, она была последней жертвой.

— О, Боже! — вскричала Люсиль, глядя на свои покрытые мыльной пеной руки. — Господи, за что? О, Господи! Господи!

Харольд проворчал в ответ что-то нечленораздельное.

— Нам нужно было чаще навещать их, — заплакав, сказала она.

— Что?

— Нам нужно было чаще навещать их. Проводить с ними больше времени. Они были нашими родственниками. Я говорила тебе об этом. Фактически мы с ними одна семья.

Харольд всегда сомневался, что Люсиль находилась в родстве с Джимом Уилсоном. Но он знал, что сейчас это было не важно. Возможно, она искренне верила в их родственные связи, и, значит, смерть Уилсонов причиняла ей еще большие страдания.

— Кто это сделал? — спросила Люсиль.

Харольд молча покачал головой. Он все еще пытался сдержать слезы.

— Никто не знает.

После того вечера Аркадия неузнаваемо изменилась. Все последующие годы были тому свидетелями. Трагическая гибель Уилсонов оказала огромное влияние на город и на понимание его значения в окружающем мире. Это после их расстрела люди начали замечать мелкие кражи, происходившие снова и снова. Откуда ни возьмись, повылезали супружеские проблемы — и дело дошло даже до измен. Можно сказать, что после гибели Уилсонов потрескался фундамент Аркадии. В нем проросли зерна насилия. Их зеленые побеги, словно плесень, с каждым годом расползались все дальше и дальше.

К тому времени, когда Джим Уилсон закончил мыть посуду, Люсиль составила список покупок. Она поднялась наверх, приняла душ, переоделась и взяла свою сумку. Остановившись в дверях и убедившись, что ключи от машины были в ее руке, пожилая женщина со вздохом посмотрела на старый грузовик. Синий «Форд» Харольда ответил ей презрительным взглядом. О, Господи! Как же она не любила водить машины! Тем более что чертов грузовик вел себя с ней как грубое и непослушное животное. Он заводился, когда сам того хотел. Скрипел тормозами. Ржавый «Форд» был живым существом — Люсиль не раз говорила об этом мужу, — живым и полным презрения к женщинам! Возможно, даже ко всему человеческому роду. Прямо как его хозяин.

— Извините, что мы причиняем вам такое беспокойство, — сказал Джим, немного напугав Люсиль.

Она все еще не могла привыкнуть к тому, как тихо он мог передвигаться. Люсиль заглянула в сумочку. Список был там, деньги — тоже. Ее фотография с Джейкобом. На всякий случай она порылась в вещах и, не оборачиваясь, заговорила с собравшимися Уилсонами. Она чувствовала, что они все стояли за ее спиной, словно счастливое семейство на рождественской открытке.

— Ты говоришь, как твоя мама, — сказала Люсиль. — Теперь понятно, откуда это у тебя — все эти твои извинения без причины. Будем считать, что я их не слышала.

Люсиль закрыла сумочку и поежилась от необъяснимого беспокойства. Наверное, приближалась гроза.

— Возможно, вы правы, — ответил Джим. — Я чувствую себя неловко. Но мне хочется, чтобы вы поняли, как сильно мы ценим вашу помощь. Я хочу, чтобы вы знали, как мы благодарны вам за все, что вы делаете для нас.

Люсиль с улыбкой повернулась к нему.

— Запри дверь, когда я уеду. Скажи Конни, что у меня к ней будет деловое предложение. Я научу ее особому рецепту пирога, который принадлежал нашей прабабушке Гертруде.

Она задумалась на миг.

— И еще! Держи своих благословенных детей наверху. Вряд ли кто-нибудь будет проходить мимо, но если это произойдет…

— Мы будем оставаться в спальной.

— Да, и не забудь…

— Еда в духовке, — прервал ее Джим.

Он отсалютовал ей, как заправский солдат.

— Ладно-ладно, — сказала Люсиль.

Не оборачиваясь, чтобы не дать им увидеть, какой напуганной она вдруг стала, пожилая женщина направилась к старому синему «Форду».

В свое время, в 1974 году, хозяин продуктового магазина отказался от проекта реновации. Жаль, ведь это был последний случай, когда большие деньги приходили в Аркадию. Старое кирпичное здание оставалось единственным форпостом на западном крае городской черты, дальше которой, кроме двухполосного шоссе, тянулись лишь поля, деревья и отдельные дома, пятнавшие своими участками однообразный ландшафт.

Магазин в конце Мейн-стрит располагался в красивом и величественном особняке, в котором прежде размещалась мэрия. Прошло много лет, но и сейчас в рельефе старых камней можно было заметить изношенную временем нишу, где когда-то вывешивали праздничные плакаты и объявления городского совета. В хороший день — прежде чем в городе построили лагерь — хозяин магазина благодарил судьбу, если он обслуживал до тридцати покупателей. И это действительно считалось удачей, даже если брать в расчет тех стариков, которые слонялись тут без дела или просто сидели на веранде в креслах-качалках, обмениваясь своими сплетнями и глупыми выдумками. Впрочем, все это было раньше.

Когда Люсиль подошла к крыльцу магазина, молодой солдат вежливо предложил ей помощь. Он взял ее под руку и называл уважительно «мэм» — такой любезный и терпеливый. Тем временем мимо них пробегали другие молодые солдаты. Они так спешили, словно все продукты в магазине могли внезапно кончиться.

На широкой веранде у двери, покачиваясь в креслах-качалках, сидела группа мужчин: Фред Грин, Марвин Паркер, Джон Уоткинс и несколько других бездельников. Они шептались о чем-то и многозначительно кивали головами. Последние пару недель эти люди протестовали против наплыва «вернувшихся» — во всяком случае, так было написано на их плакатах и транспарантах. Обычно они собирались на передней лужайке Марвина Паркера. Люсиль считала их протест пустой тратой времени. Всего полдюжины участников, и они еще не придумали ни одного приличного лозунга. Однажды, когда она шла на свидание с Харольдом и Джейкобом, они кричали у ворот: «Аркадия для живых людей, а не для присланных лебедей!» Люсиль так и не поняла, кого они имели в виду. Возможно, они сами этого не знали или просто использовали первую попавшуюся рифму. Ведь для хорошей «речовки» требовались рифмованные строки.

Когда молодой солдат помог ей подняться на веранду, Люсиль повернулась к сидевшим мужчинам.

— Как вам не стыдно? — сказала она.

Похлопав солдата по руке, Люсиль дала ему понять, что больше не нуждается в помощи.

— Как вам не совестно? — продолжила она. — Сидите здесь и ничего не делаете.

Мужчины заворчали, глядя на нее, затем Фред Грин — проклятый подстрекатель — ответил за всю их компанию:

— У нас свободная страна.

Люсиль поцокала языком.

— И как это связано с вашим бездельем?

— Мы обсуждаем наши планы.

— А почему вы сейчас не на лужайке Марвина? И почему не выкрикиваете ваш дурацкий слоган?

— У нас перерыв, — сердито ответил Фред.

Люсиль не смогла определить природу его тона. Она так и не поняла, был ли тот саркастическим или мужчины действительно устроили себе перерыв. Их загорелые лица выглядели осунувшимися и усталыми.

— А ради чего вы протестуете? — спросила она. — Вот раньше пикеты создавались, когда цветные добивались равных прав.

Мужчины переглянулись друг с другом. Они чувствовали в словах женщины какую-то ловушку, но не могли разгадать ее суть.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спросил Фред.

— Я просто хочу знать, какие у вас требования. Все протестующие имеют требования! Организовав протест, вы должны попросить у правительства определенные уступки. Или что-то еще.

На нее случайно наткнулся один из солдат. Когда парень остановился и извинился за свою невнимательность, она продолжила отчитывать Фреда:

— Тебе неплохо удается нарушать порядок. Это факт. Но что дальше? Какая у вас платформа? На чем вы настаиваете?

Внезапно глаза Фреда наполнились блеском духовного просветления. Он выпрямился в кресле и издал восторженный вздох. Другие мужчины, последовав его примеру, тоже выпрямились, словно могильные камни.

— Мы защищаем естественную жизнь, — произнес Фред монотонным голосом.

Это был слоган «Движения истинно живых» — тех бунтовавших идиотов, которых недавно показывали по телевизору. Тех бритых молодчиков, которые после появления «вернувшихся» перешли от восхваления расовых войн к призывам полноценной расовой интеграции. И вот теперь Фред Грин цитировал их главный лозунг.

Вне всякого сомнения, идиотизм заразен, подумала Люсиль.

Другие мужчины повторили восторженный вздох Фреда Грин. Они даже выглядеть стали лучше — выше и толще. Затем их группа опробовала новую «речовку».

— Мы защищаем естественную жизнь!

— Я не знала, что она нуждается в защитниках, — проворчала Люсиль. — В любом случае это лучше вашего тупого лозунга: «Аркадия для живых людей, а не для присланных лебедей». Каких лебедей? Кем присланных?

Она отмахнулась рукой. Фред смотрел куда-то мимо нее. Колесики его ума вращались.

— Как поживает твой сын? — спросил он.

— Прекрасно.

— Значит, он по-прежнему в школе?

— Ты имеешь в виду, в тюрьме? — ответила Люсиль. — Тогда да.

— А Харольд? Я слышал, он тоже там.

— В тюрьме? — повторила она. — Да, он там.

Поправив сумку на плече, Люсиль каким-то образом привела свои мысли в порядок.

— Но ты каждый день покупаешь продукты? — не унимался Фред.

Его дружки закивали головами, подтверждая возникший интерес к ее действиям. Они сидели на веранде у самой двери, куда человек попадал перед тем, как войти в магазин. Прежний хозяин бакалеи пытался использовать свободное место для встреч с покупателями, как это делалось в «Вол-Марте». Но пожилые люди с давних пор устроили здесь стоянку для обсуждения входящих и выходящих людей. Затем кто-то из них по забывчивости оставил на веранде кресло-качалку, и печальных последствий уже нельзя было остановить. Веранда магазина перешла во владение скучающих сплетников.

Если какому-то покупателю удавалось пройти мимо них, он попадал в магазин широкого профиля — довольно уютный для тех, кому не требовалось многого. Вдоль нескольких проходов тянулись полки с пластиковыми пакетами, консервами, бумажными полотенцами, туалетными принадлежностями и чистящими средствами. Около витрин размещались механические и электронные товары, болтавшиеся на длинных крюках, которые свисали со стропил. Иногда казалось, что где-то поблизости взорвался склад товаров, и часть предметов прилетело сюда.

Владелец магазина — излишне полный мужчина по прозвищу «Картофелина» (Люсиль долго не могла понять, чем он заслужил такую кличку) — метался по проходам и старался самостоятельно закрыть все базы на бейсбольном поле своего торгового зала. Вопреки его усилиям, магазин не был хорошим местом для покупки желаемых товаров, но обычно посетители находили здесь все, что им было действительно нужно.

— Да, я привыкла к свежим продуктам, — ответила Люсиль. — И ни в чем себе не отказываю. Тебе это понятно?

Фред усмехнулся.

— Что ты так злишься, Люсиль?

Он откинулся на спинку кресла.

— Я задал тебе дружеский вопрос, вот и все. Я не хотел тебя обидеть.

— Разве?

— Точно.

Он поместил локоть на рукоятку кресла и опустил подбородок на сжатый кулак.

— Странно, что такой простой вопрос заставил тебя нервничать.

Фред засмеялся.

— Ведь ты никого не прячешь в своем доме? Правда, Люсиль? Например, семью Уилсонов, которая пропала из церкви какое-то время назад. Я слышал, когда солдаты пришли за ними, пастор сказал, что выпустил их из стойла на волю.

— Из стойла? — раздраженно уточнила Люсиль. — Они люди, а не какие-то животные.

— Люди?

Фред покосился на женщину с таким удивлением, как будто она внезапно раздвоилась перед его глазами.

— Нет, — сказал он наконец. — Мне жаль, что ты веришь в иллюзию. Они были людьми. Когда-то и очень давно.

Он покачал головой.

— Теперь они не люди.

— С тех пор, как их убили? Ты это хочешь сказать?

— Я думаю, солдаты будут рады, если кто-то намекнет им, где скрываются Уилсоны.

— Возможно, и будут, — ответила Люсиль, собираясь войти в магазин. — Но лично я не знаю, где они находятся.

Пожилая женщина хотела уйти, тем самым прервав нахальные выходки Грина, но она внезапно остановилась.

— Что случилось? — поинтересовалась она.

Фред посмотрел на других мужчин.

— Что ты имеешь в виду? — ответил он. — О чем или о ком ты спрашиваешь?

— О тебе, Фред. Что случилось с тобой после смерти Мэри? Как ты превратился в такое убожество? Вы с ней приезжали к нам каждое воскресенье. Господи! Ты помогал Харольду найти тело Джейкоба. Когда Уилсонов убили, вы с Мэри пришли на их похороны, как и все остальные. А потом она тоже умерла. Так что же случилось с тобой? Почему ты стал так озлоблен на них? Почему выступаешь против всех «вернувшихся»? Кого ты винишь? Себя или Бога?

Когда Фред промолчал, она вошла в магазин — самой быстрой походкой, — намереваясь затеряться среди тесно расположенных стеллажей. Мужчины снова начали сплетничать и планировать бунтарские действия. Какое-то время Фред Грин смотрел на дверь, за которой она скрылась. Затем он медленно встал и спустился по ступеням крыльца. Его ожидало одно важное дело.

На обратном пути Люсиль размышляла о том, что подталкивало людей к противостоянию с «вернувшимися». Она благодарила Бога за милость и терпение, которые Он дал ей, чтобы пройти через все испытания. Она была благодарна Ему за то, что Он направил семью Уилсонов к ее порогу в час их нужды — и в час нужды Люсиль. Теперь ее дом не был пустым, а сердце не болело так сильно, когда она возвращалась домой в грузовике, на пассажирском сиденье которого лежали пакеты с продуктами. Впереди ее ждал теплый кров и полный дом людей, как этому и полагалось быть всегда.

Выехав из Аркадии, грузовик помчался по шоссе мимо полей и деревьев. Однажды они с Харольдом решили переехать в город, но перед самым рождением Джейкоба отказались от этой идеи. Им было милее жить втроем за пределами шумного мира — даже если от него их отделяло несколько полей и рощ.

Когда она подъехала к дому, ее поразил вид лужайки, истерзанной колесами военных машин. Отпечатки солдатских сапог вели к крыльцу. Передняя дверь была сорвана с петель. На веранде и в прихожей виднелись грязные следы. Люсиль остановила старый грузовик под дубом. Двигатель работал, рядом на сиденье лежали пакеты с продуктами, по ее щекам лились горькие слезы.

— Где Ты был? — спросила она ломающимся голосом, прекрасно понимая, что ее мог слышать только Бог.

Самуэль Дэниелс

Самуэль родился и вырос в Аркадии. Здесь же он научился молиться и позже умер. Теперь он снова вернулся в любимый город и поразился тому, как тот сильно изменился. Его маленькая Аркадия больше не была свободной и вольной. Раньше редкие путешественники проезжали через город без остановок, имея лишь несколько мгновений на осмотр домов и местных достопримечательностей. Старые здания. Один магазин. Две заправки и два светофора. Территория дерева, земли и оловянной посуды. Провинциальное место, где люди, казалось, рождались в лесах, примыкавших к широким полям.

Теперь Аркадия не была транзитным пунктом. Она превратилась в конкретное место назначения: в концентрационный лагерь. Через проволочное ограждение Самуэль мог видеть восточную часть города. Неподалеку возвышалась церковь — молчаливая и неподвижная под твердью небесной. Некогда гладкое и ровное шоссе, проходившее через центр Аркадии, было разбито тяжелым транспортом. Каждый день по нему проезжали бульдозеры, грузовики и экскаваторы. Легковых машин почти не было.

Люди Аркадии перестали считать себя местными жителями, размышлял Самуэль. Они потеряли свой город, став туристами на родной земле. Их размеренная повседневная жизнь наполнилась неопределенностью. При любой возможности они собирались вместе, хотя и не так, как, по слухам, делали иногда «вернувшиеся». Они просто стояли, осматривая мир вокруг себя, и их лица хмурились от мрачного смущения.

Однако даже их пастор, при всей его вере и знании Бога, не понимал происходящего. Самуэль обращался к нему в поисках Слова — в поисках покоя и объяснения того, что происходило с миром. Но пастор тоже изменился. Самуэль помнил его совершенно другим. Да, священник по-прежнему был крупным мужчиной — человеком-горой, — но его наполняла странная отрешенность. Казалось, что он постоянно думал о чем-то ином.

Однажды они стояли у порога церкви, говоря о «вернувшихся» — о том, что территория школы уже не вмещала арестантов. К сожалению, их продолжали привозить в Аркадию. Похоже, власти намечали расширение лагеря. Мимо них проехали два автобуса. «Вернувшиеся» с любопытством выглядывали из окон, интересуясь новым местом, в котором они оказались. Пастор Питерс внимательно рассматривал их лица.

— Что, если она тоже там? — спросил он после паузы, игнорируя тему беседы.

— Кто? — уточнил Самуэль.

Пастор промолчал, как будто его вопрос был адресован не собеседнику.

Да, Аркадия изменилась, подумал Самуэль. Город, отсеченный от мира блокпостами и бетонными стенами, все больше походил на тюремную крепость. Куда ни глянь, везде были солдаты. А прежний город, в котором он вырос, всегда казался открытым в любом направлении. Он сливался с сельской местностью и вызывал неописуемое чувство покоя. Теперь тут все стало другим.

Уходя от лагерной ограды, Самуэль прижимал к груди Библию. Аркадия и ее территория внутри бетонных стен подверглась насильственному изменению. Этот город уже не мог вернуться к прошлому существованию.

Глава 13

Сообщалось, что ранее мертвый известный скульптор был найден наконец в Бразилии. С момента его исчезновения прошло лишь несколько недель, и вот мировая общественность узнала всю подноготную этой пикантной истории. Оказывается, он женился на женщине бальзаковского возраста — пятьдесят с чем-то лет, ни меньше ни больше! В прошлом она была причастна к популяризации его творчества. В принципе сделала имя Ридо известным всему миру. И вот теперь они свили себе маленькое гнездышко.

Когда его нашли, Джин Ридо не дал никаких объяснений о причинах своего исчезновения. Но это не охладило представителей прессы. Маленький дом — почти хижина на окраине Рио, в которой они пытались скрыться от мира — был окружен репортерами и частными детективами. Чуть позже прибыли солдаты. Ридо и его жена оставались там почти неделю, и каждый день около их дома собирались толпы людей и кордоны полиции. Вскоре одних стало больше, чем других, и влюбленную пару пришлось вывезти из города. Тогда начался стихийный бунт. Родственники «вернувшихся» столкнулись с «защитниками истинно живых». Сотни человек погибли. Виной тому было соблазнение Джина Ридо и потенциал его искусства.

Если верить сводкам новостей, эти столкновения продолжились в других городах мира. Много жертв было вызвано ужасной паникой, когда люди, убегая от полицейских, давили друг друга на улицах и площадях. Другие погибли от гранат и пуль блюстителей закона.

После того как Ридо и его жену вывезли из Рио-де-Жанейро — по требованию французского правительства, визжавшего об их возвращении, — волнения немного успокоились. Еще через несколько дней после всеобщего безумия у жены Жана случился апоплексический удар. Она впала в кому, и мировая пресса подняла новую шумиху о ее загадочной и нераскрытой роли, о новом шедевре французского скульптора, в котором тот рассказал нечто секретное о жизни после смерти.

Хотя в тот момент Джин Ридо хотел лишь одного: быть рядом с женщиной, которую он преданно любил.

Пастор и его миниатюрная жена сидели по разным краям кушетки и смотрели телевизор. В промежутке между ними могла бы разместиться еще одна взрослая персона. Священник пил кофе и время от времени постукивал ложечкой о керамику. Его жена сидела, выпрямив спину, подсунув маленькие ножки под себя и скромно сложив руки на коленях. Она выглядела очень красивой и напоминала кошку. Иногда, сама не зная почему, она приподнимала руку и приглаживала свои волосы.

На телевизионном экране популярная ведущая ток-шоу задавала вопросы священнику и ученому. Отрасль знания, к которой причислял себя ученый, оставалась необъявленной, но он был известен как автор книги о «вернувшихся», написанной в самом начале их появления.

— Когда это закончится? — спросила ведущая ток-шоу.

Ее вопрос был адресован обоим участникам, но священник не выразил желания вступать в разговор — возможно, из скромности или просто потому, что ему не хотелось признавать, что он не знал ответа. По крайней мере, так подумал пастор.

— Скоро, — заверил публику ученый.

Фамилия мужчины появилась внизу экрана, но Питерс не потрудился запомнить ее. Тем более что мужчина ограничился одним словом, как будто этого было достаточно.

— А что вы скажете людям, которые требуют более точных ответов? — спросила ведущая.

Она обвела взглядом публику в студии, показывая всем зрителям, что разделяет нужды народа.

— Такая ситуация не может длиться вечно, — ответил ученый. — Поймите, возможное количество «вернувшихся» не беспредельно. Однажды их поток иссякнет.

— Что за глупости говорит этот мужчина, — сказала жена пастора, указав на экран. — Откуда ему знать, какое количество людей вернется? Это Божий план! А Бог не обязан объяснять нам Свои поступки!

Пастор молча смотрел на экран. Его жена повернулась к нему, но он ничего не сказал.

— Какая нелепость! — подытожила она.

Священник наконец подключился к беседе, хотя сделал это с некоторой осторожностью.

— Мне кажется, что в данный момент нам нужно сохранять терпение. Так будет лучше всего. Никто не должен претендовать на особый статус, поскольку в этом таится большая опасность.

— Аминь, — прошептала жена пастора.

— Мой коллега хочет сказать, что данные события находятся вне сферы религии, — поправив галстук, вмешался ученый. — Возможно, раньше, когда мы еще грезили о призраках и фантазмах, церковь действительно была авторитетом в подобных вопросах. Но теперь это не тот случай. «Вернувшиеся» являются людьми. Реальными людьми. Они физические существа, а не призраки и привидения. Мы можем прикасаться к ним. Мы можем общаться с ними. В свою очередь, они могут прикасаться к нам и отвечать на наши вопросы.

Он покачал головой и вальяжно откинулся на спинку стула, как будто играл сценическую роль.

— Отныне это вопрос науки!

Жена пастора тихо сидела на краю кушетки.

— Он просто пытается встряхнуть народ, — сказал ее муж.

— Этот человек говорит ахинею, — ответила она. — Я не понимаю, как таким людям позволяют появляться на телевизионных экранах.

— Что скажете, преподобный? — спросила ведущая.

Она теперь стояла посреди аудитории, держа в одной руке микрофон, а в другой — пачку разноцветных бланков. Рядом с ней сидел высокий дородный мужчина, одетый так, словно он только что приехал из длительного путешествия по холодным и опасным странам.

— Конечно, я могу оспорить прозвучавшие тезисы, — спокойно ответил священник. — Физический мир берет начало в духовных сферах. Он произрастает из корневых концепций, которыми являются Бог и область сверхъестественного. Несмотря на все преимущества науки, несмотря на множество ее дисциплин и теорий, на мигающие лампочки жужжащих детищ современной технологии, наиболее важные вопросы — например, как возникла вселенная и какова окончательная цель человечества, — по-прежнему остаются без ответов. Наука здесь бессильна.

— А что Бог сказал бы о «вернувшихся»? — прокричал дородный мужчина, оборвав зарождавшиеся аплодисменты аудитории.

Схватив мясистыми пальцами руку оторопевшей телеведущей, он поднес ее микрофон к своему рту и пролаял вопрос:

— Вы утверждаете, что чертовы ученые ничего не смыслят. Но что тогда знаете вы, преподобный?

Пастор Питерс вздохнул. Он приподнял руку к виску и начал массировать голову.

— Этот священник обрек себя на трепку, — сказал он. — Они оба заслужили порки.

— Что ты имеешь в виду? — спросила его жена.

Ответ не заставил себя ждать. Ситуация на ток-шоу развивалась шумно и динамично. Дородный мужчина вырвал микрофон у ведущей и начал кричать, что преподобный и ученый ни черта не стоят. Они лишь обещают ответы, возмущался грубиян, но ничего не дают.

— Когда дело доходит до реальных решений, вы оба бесполезны!

Аудитория отозвалась шквалом аплодисментов и веселых выкриков. Дородный мужчина произнес тираду о том, что никто — ни научные умы, ни отцы церкви, ни шарлатаны из правительства — не может обуздать море «вернувшихся», в котором скоро утонут нормальные живые люди.

— Они сидят и ничего не делают, а нам советуют терпеливо ждать, пока эта нежить будет выползать, одна за другой, из могил!

— Выключи! — сказал пастор Питерс.

— Почему? — спросила его жена.

— Тогда смотри эту чушь сама.

Он встал.

— Я пойду в кабинет. Поработаю над проповедью.

— Ты же говорил, что уже закончил ее.

— Начну еще одну.

— Может быть, тебе нужна моя помощь? — спросила его жена, выключая телевизор. — Я не буду смотреть это шоу. Я лучше посижу с тобой.

Пастор допил кофе и вытер ладонью место, где стояла чашка. Он медленно встал с кушетки и направился к двери. Его жена тоже вскочила на ноги.

— Эта программа дала мне идею, которую ты можешь выразить в проповеди. Идею о том, что люди не должны сбиваться с пути, идя на поводу ложных пророков.

Пастор уклончиво хмыкнул.

— Я думаю, — продолжила его жена, — мы все должны понять, что ничего не происходит случайно. Пусть люди знают, что для всего имеется Божий план и что жизнь каждого человека является его частью.

— А что я буду делать, когда они спросят меня, каков этот план? — не глядя на жену, спросил пастор.

Он прошел на кухню. Супруга семенила за ним следом.

— Ты скажешь им правду! Скажешь, что не знаешь Божьих замыслов, но что ты полностью уверен в них. Людям нужны такие откровенные признания.

— Люди устали от ожидания. Это проблема каждого пастора и священника, каждого шамана и жреца вуду. Люди устали от разговоров о наличии какого-то высшего плана. Все обещают его, но никто не говорит, каков этот план.

Пастор Питерс повернулся и посмотрел на жену. Она казалась еще меньше, чем обычно, — маленькая женщина с тяжелым грузом неудач. Она всегда была воплощением неудач, внезапно сказал его внутренний голос. Эта мысль заморозила его, остановив ход рассуждений и лишив дара речи.

Она тоже хранила безмолвие. С тех пор как началось нашествие «вернувшихся», ее муж изменился. Между ними выросла стена. Появилось то, о чем он не говорил ей. То, что он не решался вставлять в свои проповеди.

— Пойду, поработаю, — сказал он, собираясь покинуть кухню.

Она встала перед ним — цветок, преграждавший путь человеку-горе. Гора, как обычно, остановилась перед ней.

— Ты все еще любишь меня? — спросила она.

Он наклонился и нежно поцеловал ее. Какое-то время пастор держал ее лицо в своих руках, затем провел большим пальцем по ее губам и снова поцеловал.

— Конечно, я люблю, — мягко ответил он, говоря ей чистую правду.

Затем пастор осторожно приподнял жену и сдвинул ее в сторону.

Сегодня Харольд находился в особенно угрюмом настроении. В такую жару, думал он, можно было только умирать от безделья, чего бы смерть ни стоила в их дни. Он сидел на койке, подтянув колени к подбородку. С его губ свисала неприкуренная сигарета. На бровях блестели капельки пота. Вентиляторы, жужжавшие в коридоре, лишь слегка перемещали теплый воздух и в основном гоняли с шелестом обертки, брошенные кем-то на пол.

Когда Джейкоб вернулся из туалетной комнаты, Харольд встал и пошел по малой нужде. Они больше не могли оставлять свои койки без охраны. Слишком много людей искали место для сна и покоя, и когда человек оставлял койку без надзора, даже на секунду, он вскоре понимал, что этой ночью ему предначертано спать на мостовой под звездами.

Единственными личными принадлежностями у арестантов теперь были вещи, которые они могли носить с собой. Харольду повезло, что его навещала жена. Он всегда имел чистую смену белья, когда нуждался в этом. И он не голодал, потому что Люсиль подкармливала его. Но всему хорошему наступает конец. Военные начали ограничивать доступ посетителей. «Слишком много людей», — заявляли они.

Власти не заботились о количестве заключенных — «вернувшихся» или обычных живых. Однако руководство лагеря боялось, что в школу могли проникнуть бунтовщики. Так уже случилось в Юте. Сбежавшие мятежники спрятались в небольшом поселке, затерянном где-то в пустыне. Они бряцали украденным оружием и требовали свободы для «вернувшихся». Правительство все еще не решалось на их ликвидацию. Оно окружило поселок войсками, не позволяя горстке сбежавших людей прорваться через блокадное кольцо. Противостояние длилось почти неделю. Если бы не телерепортеры и не воспоминания о страшном инциденте в Рочестере, с мятежниками давно уже было бы покончено.

Но пока солдаты доставляли им пищу, а восставшие беглецы — под предводительством нескольких нормальных живых, — выходя из своего лагеря и забирая принесенную еду, выкрикивали требования о равных правах для «вернувшихся». Затем они возвращались на баррикады и приступали к делам, к которым их принуждали обстоятельства.

Несмотря на тот факт, что в сравнении с Рочестером — расстрелом немецких солдат и одной еврейской семьи — ситуация выглядела гладкой, как масло, Бюро не хотело распространения бунтов. Поэтому во всех лагерях повышался уровень безопасности. Железная рука правительства давила на подчиненных, и теперь Люсиль могла навещать мужа и сына только раз в неделю. Поскольку школа никогда не предназначалась для удержания заключенных и так как на ее территории скопилось слишком много людей, по лагерю прошел слух о расширении их центра временного содержания. С одной стороны, это могло бы дать людям больше пространства, но с другой — позволило бы согнать сюда новых арестантов. Харольд считал подобную идею очень опасной.

Вода в Аркадии перешла в разряд дефицита. Она еще имелась в лагере, но выдавалась по строгому рациону. Нормированные порции пищи тоже указывали на плохие условия жизни, но вода по рациону казалась просто драконовской мерой. Хотя никто из заключенных не умирал от жажды и некоторым везучим людям удавалось принимать душ по разу в три-четыре дня. Естественно, почти никто не мог держать одежду в чистоте, однако находились и такие гении.

Поначалу все это казалось незначительной помехой — нелепой и даже забавной. Все улыбались, держали вилки с поднятыми вверх мизинцами, расстилали на коленях бумажные салфетки и аккуратно поправляли воротники рубашек. Если что-то проливалось, люди чистили пятна с намеком драматизма и важности. Вначале каждый боялся вести себя неправильно; боялся позволять невзгодам менять их быт и то, кем они были.

Многие заключенные сохраняли достоинство, словно их заточение могло внезапно закончиться и уже в конце дня они, вернувшись домой, могли бы прилечь на кушетке перед телевизором, чтобы посмотреть любимое реалити-шоу. Но недели превращались в месяцы, а никого из арестантов не отпускали домой. И не было ни кушеток, ни телевизоров. Поэтому, когда прошел первый месяц, более старые сидельцы осознали истину. Они поняли, что не вернутся в свои семьи. И поскольку ситуация с каждым днем становилась все хуже и хуже, они перестали заботиться о своем виде и о том, как их воспринимали другие люди.

Бюро не могло заботиться о санитарии центров временного содержания. При таком огромном количестве арестантов все силы организации уходили на снабжение лагерей водой, медикаментами и пищей. В восточном крыле школы из-за частого употребления сломались туалеты, и это не остановило людей от посещения кабинок. В конце концов, дело кончилось тем, что там возникла ужасная антисанитарная ситуация. Другие люди просто перестали заботиться о гигиене. Они удовлетворяли свои нужды там, где получали минутную приватность. Некоторые даже не нуждались в приватности.

Неудивительно, что арестанты начинали злиться. «Вернувшиеся», как и живые заключенные, были недовольны лишением свободы против их воли. Они страдали от тоски и желания соединиться со своими родными и близкими людьми. По крайней мере, многие из них хотели вернуться к полноценной жизни. У других пока не было точной идеи, зачем им хотелось на свободу, однако они тоже понимали, что заключение в концентрационном лагере не входило в их первоначальные планы. Отовсюду стало доноситься сердитое ворчание. «Вернувшиеся» теряли терпение. Любой сторонний наблюдатель мог бы догадаться, что здесь зарождалось восстание.

Все несколько прошлых недель — ежедневно после пяти часов утра — полдюжины жителей города просыпались от телефонных звонков Фреда Грина. Он никогда не приветствовал их и не извинялся за свой метод столь раннего пробуждения. Его грубый и резкий голос кричал: «Будь на месте в течение часа! Принеси жратвы, чтобы хватило на день. Мы нужны Аркадии!»

В первые дни протеста немногочисленная команда Фреда держалась подальше от вооруженных солдат и от ворот, где автобусы выгружали привезенных «вернувшихся». В то время они еще не решили, кого сводить с ума: правительство или оживших мертвых. Да, «вернувшиеся» являлись ужасными и неестественными созданиями. Но разве правительство было лучше? Ведь это власть захватила Аркадию. Это правительство привезло сюда солдат, чиновников в костюмах и строителей в касках.

Протестные акции оказались тяжелой работой — более нудной, чем они ожидали. Парни проходили через периоды затишья и всплеска энергии. Их глотки постоянно болели. Однако, как только очередной автобус с пыхтением появлялся на улице и направлялся к местной школе, Фред и его команда, собираясь с духом, начинали новую акцию. Они поднимали плакаты и наращивали громкость своих осипших голосов. Они хватали транспаранты, сжимали руки в кулаки и размахивали ими. Когда автобусы подъезжали к лужайке Марвина, парни Фреда подносили плакаты к самым окнам. Бунтовщики кричали: «Уезжайте обратно! Вас здесь не ждут! Убирайтесь из Аркадии!»

Через некоторое время им надоело сохранять дистанцию. Они начали выходить на дорогу, преграждая путь автобусам. Естественно, они были внимательными и сохраняли осторожность. Парни просто заявляли о своих правах на свободу мнения. Они демонстрировали миру, что в городе по-прежнему оставались приличные люди, которые не сидели лениво по своим углам, пока все распадалось на части. Но команда Фреда не желала становиться мучениками. Они и не думали бросаться под колеса машин.

Их план был прост: ничем себя не проявляя, они выжидали момент, когда автобус останавливался перед воротами. Как только «вернувшихся» выводили на проверку, парни Фреда перебегали через улицу, поднимали вверх плакаты и, сердито размахивая кулаками, начинали выкрикивать лозунги. Кто-то даже доходил до того, что бросал камни в группу «вернувшихся». Однако следует признать, что пикетчики вели себя осторожно и старались не наносить серьезных ран кому бы то ни было. Хотя с каждым днем они становились все более смелыми.

Вторая неделя их пикетирования привела к тому, что на посту у ворот, где Фред и его последователи проводили акции протеста, вместо одного часового выставили сразу четверых солдат. Они стояли, держа руки за спинами. Их суровые лица не выражали никаких чувств. Тем не менее эти вояки ничего не делали и старались не провоцировать пикетчиков. Когда автобусы с «вернувшимися» подъезжали к школе, солдаты выходили из сторожки и создавали живую цепь перед протестантами. Люди Грина проявляли уважение к представителям власти. Они по-прежнему выкрикивали лозунги и размахивали плакатами, но не нападали на военных. Их гражданское неподчинение отличалось добрым и хорошим поведением.

В тот день, который оказался значимым для пикетчиков, Фред Грин приехал на их обычное место после шести утра. Когда его машина появилась на подъездной дорожке Марвина, солнце уже почти поднялось над горизонтом.

— Еще один день в этой клоаке, — приветствовал его Джон Уоткинс.

Он сидел в своем грузовике с открытой нараспашку дверью и, высунув одну ногу из кабины, покачивал ею в воздухе. Его радио работало на полную мощность. Из дырявых динамиков разносилась искаженная, но громкая музыка — какая-то песня о нечестных бывших женах.

— Как много я пропустил? — спросил его Фред раздраженным тоном.

Он выбрался из кабины и достал из кузова свой транспарант. Нынешний день он начинал в плохом настроении. После еще одной беспокойной ночи Фред чувствовал себя хуже некуда. И как это часто случается с некоторыми людьми, он решил, что сердитое настроение являлось лучшим способом унять ту непонятную боль, которая жгла его сердце.

— Что с тобой? — спросил Джон. — Ты нормально себя чувствуешь?

— Я в порядке, — ответил Фред.

Он потер лицо руками, хотя и не так, как делал это, когда потел на жаре.

— Много автобусов проехало утром?

— Пока ни одного, — сказал Марвин Паркер, подходя к их машинам.

Грин быстро обернулся. Его лицо пылало румянцем.

— Фред, ты в порядке? — спросил Марвин.

— Со мной все хорошо, — сердито ответил их лидер.

— Я задал ему тот же вопрос, — сказал Джон Уоткинс. — По мне, так он выглядит очень дерьмово.

— Проклятье! — рявкнул Фред. — Давайте, приступим к делу.

По заведенной традиции они вышли на улицу. Теперь они занимались только этим: безобидным гражданским неподчинением. Поля Фреда росли без ухода — зерно уже гнило на стеблях. Он не ходил на лесопилку несколько недель. Такие перемены не тревожили его. Нормальная жизнь, которая длилась годами, ушла в никуда. Фред винил в этом беспокойные ночи, ответственность за которые он возлагал на «вернувшихся».

Автобусы начали прибывать к воротам лагеря, и каждый раз, когда они проезжали мимо пикетчиков, Фред кричал: «Катитесь в ад, уроды!» Вся остальная команда следовала его примеру. Но сегодня их лидер размахивал транспарантом сильнее, чем обычно, поэтому они тоже вели себя более дерзко. Их крики стали громче. Пока одни пылко трясли плакатами, другие бросали камни в окна автобусов.

Вскоре солдаты у ворот вызвали подкрепление — наверное, почувствовали, что ситуация принимала нежелательный оборот. Один из постовых призвал пикетчиков к порядку.

— Катись в ад вместе с «вернувшимися»! — крикнул ему Фред.

Солдат повторил свое предупреждение более строгим голосом.

— Катись к чертям вместе с Бюро! — ответил Фред.

— Я предупреждаю вас в последний раз, — сказал солдат, вытаскивая из кармана баллончик с перечным газом.

— В ад тебя! — прокричал Фред.

Затем он плюнул в лицо постового, и на этом дипломатия закончилась. Марвин Паркер выбежал на улицу, перекрывая путь одному из автобусов. Мужчина понимал, что совершал наиглупейший поступок в своей жизни. Однако, оказавшись на шоссе, он отказывался уступать дорогу и яростно размахивал своим плакатом. Двое солдат повалили его на асфальт и начали бороться с ним, но Марвин оказался удивительно ловким для человека своего возраста. Он вскочил на ноги и помешал автобусу с «вернувшимися» объехать его стороной. Водителю пришлось остановиться.

Фред и шестеро его парней метнулись вперед и, выкрикивая проклятия, заколотили плакатами по окнам. Солдаты набросились на пикетчиков и попытались оттеснить их на тротуар. Военные не применяли перечный газ, ограничиваясь лишь легкими затрещинами. Все прошлые недели Фред и его сторонники вели себя довольно безобидно. Солдаты не могли понять, что, черт возьми, изменилось.

Но затем Марвин Паркер провел правый хук в челюсть одного из солдат и отправил беднягу в глубокий нокаут. Марвин был худощавым долговязым мужчиной среднего возраста, но в юности он считался хорошим боксером. Его победа в схватке стала поворотной точкой. После этого все смешалось в криках и жестком столкновении обеих сторон.

Пара крепких рук сомкнулась на талии Фреда, приподняв его над землей. Он попытался вырваться, но солдат оказался сильнее. Дергаясь всем телом, Грин ударил затылком по лицу противника. Солдат выпустил его из рук. Фред упал на четвереньки, однако сильный пинок не позволил ему подняться на ноги. Кто-то рядом кричал: «Фашисты!» — снова и снова, превращая суматоху драки в нечто сюрреалистическое. Сидевшие в автобусе «вернувшиеся» смотрели через окна на сражение, не зная, бояться ли им злобы местного населения или радоваться избиению пикетчиков. Многие из них уже сталкивались с такими «защитниками истинно живых людей», поэтому они не проявляли к ним ни малейшего снисхождения.

— Не волнуйтесь, — успокоил их водитель автобуса. — Я вижу этих парней уже две недели.

Наморщив брови, он тихо добавил:

— Раньше они были безвредными.

Пока Грин с руганью отбивался от одного из солдат, кто-то схватил его под мышки и попытался поставить на ноги. Он услышал голос Марвина:

— Давай, Фред! Двигай задницей!

Несмотря на яростное желание сражаться, пикетчикам не хватало выучки и, что более уместно, молодости солдат. Фред, покачиваясь, поднялся на ноги и побежал к своей машине. При всем адреналине, выпущенном в кровь, он окончательно выдохся. Он был слишком стар для подобных драк. И это противостояние не устраивало его. Оно ничего не решало. Оно не восстанавливало его нарушенных прав. Причем потасовка с солдатами закончилась так быстро, что все это казалось слишком тривиальным.

Марвин, бежавший следом за ним, смеялся, как нашкодивший мальчишка. Он ничуть не устал. И он не задыхался от злости, как Фред. По его щекам стекали струйки пота, но худощавое лицо сияло от радости и возбуждения.

— О, черт! — прокричал он. — Это было здорово!

Грин, обернувшись через плечо, посмотрел на солдат. Они не гнались за ними. Они прижимали пару пикетчиков к асфальту и сковывали их руки наручниками. Остальные парни бежали за Фредом. На их лицах уже проступали синяки, но серьезных ран ни у кого не было. Когда они вернулись к своим грузовикам, каждый забрался в машину и завел двигатель. Марвин прыгнул в кабину Фреда, и они помчались подальше от лагеря.

— Похоже, вояки думают, что преподали нам урок, — сказал Фред, глядя в зеркало заднего вида.

За ними не было погони. Марвин снова засмеялся.

— Они нас еще не знают, верно? Завтра мы вернемся!

— Поживем — увидим, — кратко ответил Фред.

Его ум работал на полную мощность.

— Мне кажется, я могу предложить кое-что получше, — добавил он. — Тебе понравится. Тем более что ты в лучшей форме, чем любой из нас.

— Ха! — воскликнул Марвин. — Что за идея?

— Как насчет того, чтобы пробраться в их лагерь? — спросил Фред.

Ноги Харольда ныли от боли. Сняв туфли и носки, он осмотрел пальцы ног. С ними было что-то не так. Они воняли и чесались — особенно между пальцами. Прямо как у атлета, подумал старик. Он потер пальцы ног, а затем — углубления между ними. Он тер их и тер, пока кожа не начала «гореть» и не появились влажные пятна. Ну, точно, как ноги атлета.

— Чарльз? — окликнула его Патрисия.

Она лежала на соседней койке.

— Да? — ответил Харольд.

Он снова надел носки, но решил остаться необутым.

— Чарльз, это ты?

— Да, это я.

Старик пересел на край койки и похлопал женщину по плечу, помогая ей выйти из какого-то кошмара.

— Вставай, — сказал он. — Ты видела какой-то сон?

— О, Чарльз, — поднимаясь, ответила она. — Это было ужасно. Просто ужасно. Все умерли.

Слезы покатились по ее лицу.

— Успокойся, дорогая, — произнес Харольд.

Он встал и устроился рядом с Патрисией. Молодой, потрепанного вида паренек, проходивший мимо открытой двери, заглянул в комнату и увидел пустую койку Харольда. Он тут же направился к ней.

— Она моя, — сказал старик. — И та, которая рядом, тоже моя.

— Вы не можете иметь две койки, мистер, — возразил ему парень.

— Я не могу, — согласился Харольд. — Но эти три койки принадлежат моей семье. Мне, жене и моему сыну.

Парень с подозрением посмотрел на Харольда и старую женщину.

— Это ваша жена?

— Да, — ответил Харольд.

Юноша стоял как вкопанный. Патрисия похлопала старика по бедру.

— Чарльз, — со всхлипами сказала она. — Ты знаешь, как я тебя люблю? Конечно, знаешь. Где наш Мартин?

Она посмотрела на вошедшего юношу.

— Мартин, милый, где ты был? Иди сюда, детка. Дай мне обнять тебя. Где ты так долго гулял? Иди и поцелуй свою мамочку.

Она говорила медленно и бесстрастно — как робот. Ее слова немного встревожили парня. Харольд улыбнулся и пожал руку темнокожей женщины. Он не знал, насколько хорошо сейчас функционировал ее ум, однако это было не важно.

— Я здесь, дорогая, — сказал он, целуя ее ладонь.

Затем старик взглянул на парня.

— Лучше уходи, — сказал он. — Нас заперли здесь, словно стадо баранов, но это не значит, что мы должны вести себя как животные.

Парень повернулся на каблуках и вышел в коридор. Его голова поворачивалась то влево, то вправо, пока он выискивал незанятую кровать для захвата и последующей экспроприации. Харольд раздраженно вздохнул.

— Как я выгляжу? — с мягким смехом спросила Патрисия.

Он пожал ее руку.

— Прекрасно.

Старик пересел на свою койку. Он несколько раз оглянулся через плечо, проверяя, не подкрадывается ли кто-нибудь к койке Джейкоба.

— Ты зря нахваливаешь меня, Чарльз.

Харольд попытался улыбнуться.

— Хочешь конфетку? — спросила она, похлопав руками по карманам платья. — Давай посмотрим, что у меня найдется для моего мальчика.

— Не беспокойся об этом. У тебя ничего нет.

— А вот и есть, — сказала она.

Женщина явно расстроилась, когда оказалось, что карманы ее платья были пустыми. Харольд лег на койку и вытер пот с лица. Этот август казался самым жарким в его жизни.

— У тебя и в прошлый раз ничего не было, — произнес он усталым голосом.

Женщина со стоном приподнялась и села на его койку.

— Ага, я снова теперь Марти, — догадался Харольд.

— Не начинай канючить, золотце. Я съезжу в город и куплю тебе какие-нибудь сладости. Только больше не донимай меня своими капризами. Мы с твоим папой хотим вырастить тебя настоящим мужчиной, а ты ведешь себя как маленький ребенок. Я этого не потерплю!

Харольд уже привык к ее старческому маразму. Большую часть времени ему приходилось играть роль ее мужа. Но иногда проводка в голове Патрисии искрила больше обычного, и тогда без всякого предупреждения он наделялся новой ролью ее больного воображения — Харольд воспринимался женщиной как семилетний ребенок. В этом не было никакого вреда. К тому же он не мог влиять на состояние ее ума. Поэтому, вопреки несносному характеру, старик закрыл глаза и позволил ей нежно ворковать над ним, что, как он понял, было лучшим видом поведения.

Наверное, он и дальше играл бы роль Марти, но его все больше тревожило отсутствие Джейкоба. Полчаса назад его мальчик ушел в душевую комнату и до сих пор не вернулся. Харольд говорил себе, что ему не о чем тревожиться. Он находил сто причин для насмешек над своим беспокойством. Возможно, прошло не так много времени, как он думал. Харольд с юности не носил наручные часы — они не требовались ему в его работе, — а в нынешние дни он вообще потерял счет времени. Поэтому старик не знал, сколько минут отсутствовал Джейкоб. Ему оставалось лишь доверять догадкам своего ума, которые упорно утверждали, что его сын задерживался слишком долго.

Наконец, тревога стала невыносимой. Харольд сел и посмотрел на открытую дверь, надеясь, что его призывный взгляд заставит Джейкоба вернуться в комнату. Он сидел так несколько минут, но мальчик не появлялся.

Несмотря на полувековой разрыв в родительских отношениях, Харольд все еще оставался заботливым отцом. Его ум беспокойно метался, создавая всевозможные сюжеты. Вот Джейкоб моется под душем. Ему пришлось постоять в очереди, потому что многие стояки были сломаны, а в лагере всегда находились люди, которым хотелось смыть с себя грязь. Или вот он идет по коридору, и кто-то останавливает его, чтобы о чем-то спросить. Разговор затягивается, но разве это плохо? Затем новая картина возникла в уме Харольда. Джейкоб вышел из душевой, и его остановил какой-то солдат. Он потащил мальчишку в темный коридор. Ребенок запротестовал, и тогда солдат схватил его за пояс, забросил на плечо, как мешок картошки, — а все это время Джейкоб кричал и звал отца на помощь.

— Нет, — сказал Харольд.

Он покачал головой и напомнил себе, что здесь такого не может случиться. А что, если может?..

Старик подошел к двери и выглянул в коридор. Какое-то время он рассматривал людей, которые выходили из соседних комнат или возвращались к себе из других помещений. Сегодня их стало больше, чем вчера, подумал Харольд. Он оглянулся на миссис Стоун, но спавшая женщина не могла ему ничем помочь. Его взгляд перешел на две пустые койки. Если он сейчас уйдет, то при его возвращении они, возможно, будут уже заняты. В его уме вновь возникла картина, в которой солдат уносил куда-то кричавшего Джейкоба. И тогда старик решил рискнуть.

Он быстро зашагал по коридору, надеясь, что захватчики чужих коек не увидят, из какой комнаты он вышел. Харольд постоянно натыкался на людей, говоривших на иностранных языках. Его изумляло, что столько представителей других народов и рас теперь появилось в их лагере. Раньше почти все заключенные были американцами. Сейчас казалось, что их свозили в Аркадию отовсюду. Харольд не помнил другого подобного случая, чтобы на такой малой дистанции ему встречалось так много наречий и акцентов.

Подходя к душевой комнате, Харольд заметил солдата, шагавшего по коридору. Он шел, выпрямив спину. Взгляд парня был направлен прямо вперед, словно в нескольких ярдах от него происходило что-то серьезное.

— Эй! — позвал Харольд. — Эй, военный!

Солдат — молодой рыжий юноша с прыщавым лицом — притворился, что не услышал оклика. Старик прибавил шаг и схватил его за руку.

— Чем я могу вам помочь? — спросил солдат нетерпеливым тоном.

На его форменной бляхе указывалась фамилия: «Смит».

— Здравствуйте, мистер Смит, — сказал Харольд, придавая своему голосу приятное и в то же время озабоченное звучание.

Он не хотел сейчас выглядеть ворчливым занудой.

— Я извиняюсь за беспокойство, — продолжил Харольд, — и сожалею, что схватил вас за рукав…

— Чем могу быть полезен? — прервал его солдат. — Говорите быстрее. Меня ожидает начальство.

— Я ищу сына.

— Вы тут такой не единственный, — раздраженным тоном ответил Смит. — Зайдите в офис военной полиции. Они перешлют ваш запрос по другим лагерям.

— Проклятье! Почему вы не можете оказать мне помощь?

Харольд выпрямил спину и слегка приподнялся на цыпочках. Смит был высоким мускулистым парнем — образчик молодости в ее самом чистом виде. Солдат с презрением покосился на старика, составляя о нем первоначальное мнение.

— Мой сын пошел в душевую и не вернулся обратно, — сказал Харольд. — Я хочу найти его…

— То есть его нет в душевой?

— Хм…

Харольд не знал, что ответить. Он внезапно понял, каким нелепым выглядело со стороны его поведение.

— Я пока не заходил туда, — с трудом признался он.

Смит раздраженно вздохнул.

— Ладно, идите по своим делам, — сказал Харольд. — Я сам найду его.

Солдат не стал ждать, когда старик передумает. Он повернулся и быстро зашагал по коридору, пробивая себе путь в толпе людей, словно их там и не было.

— Молодой ублюдок, — проворчал Харольд.

Он знал, что Смит не сделал ему ничего плохого. Но ему почему-то казалось, что солдат заслуживал такую ругань.

Когда он повернулся к душевой, оттуда вышел Джейкоб. Его одежда и волосы были беспорядочно растрепаны. На покрасневшем лице виднелись следы синяков.

— Джейкоб, что случилось? — вскричал Харольд.

Глаза мальчика испуганно расширились. Он заправил рубашку в штаны и слегка пригладил волосы.

— Ничего, папа. Все в порядке.

Харольд присел на корточки и, приподняв подбородок Джейкоба, внимательно осмотрел его лицо.

— Ты подрался? — спросил он.

— Они первые начали.

— Кто именно?

Мальчик пожал плечами.

— Они все еще там? — спросил Харольд, посмотрев на дверь душевой.

— Нет, — сказал Джейкоб. — Они ушли.

Старик вздохнул.

— Так что случилось? Рассказывай.

— Это все из-за того, что у нас есть своя комната.

Харольд встал и осмотрелся вокруг, надеясь, что мальчишки, затеявшие драку, были все еще поблизости. Он сердился на себя, что не успел защитить сына, но какая-то часть его ума гордилась тем, что Джейкоб не побоялся кулачного боя. Однажды, когда его сыну было семь, он подрался с мальчишкой из семейства Адамсов. Харольд тогда находился поблизости и разнял поссорившихся детей. Однако в тот день он чувствовал вину за то, что не дал Джейкобу победить в своей первой драке.

— Ты не думай плохого, — сказал Джейкоб. — Я их побил и прогнал из душевой.

Харольд отвернулся, чтобы сын не увидел его гордой улыбки.

— Ладно, пошли, — произнес он ворчливым тоном. — Хватит приключений на сегодня.

Им повезло. Когда они вернулись в художественный класс, их койки остались не занятыми. Миссис Смит по-прежнему спала.

— Мама приедет к нам вечером?

— Нет, — ответил Харольд.

— А завтра.

— Тоже нет.

— А послезавтра.

— Да.

— Значит, два дня ожиданий?

— Угу.

— Потерпим, — сказал Джейкоб.

Он встал на койку и, вытащив из кармана маленький огрызок карандаша, прочертил на стене две царапины.

— Может, хочешь попросить у нее что-то особенное?

— Ты имеешь в виду пирожки?

— Пирожки она принесет в любом случае. Может, хочешь что-нибудь другое?

Мальчик подумал несколько секунд.

— Другой карандаш. И бумагу.

— О-о! Хорошая мысль! Будешь что-то рисовать?

— Нет, я хочу записать новые шутки.

— Зачем?

— Потому что старые, которые я знаю, все уже слышали.

— Да, так случается с каждым из нас, — со вздохом сказал Харольд.

— Ты научишь меня новым шуткам?

Харольд покачал головой. Джейкоб просил его об этом уже восьмой раз, и восемь раз отец отказывал ему.

— Марти? — позвала старая темнокожая женщина.

— Что с ней не так? — спросил Джейкоб, наблюдая за Патрисией.

— Она немного не в себе. Так иногда бывает, когда люди становятся старыми.

Мальчик перевел взгляд с женщины на отца и затем снова посмотрел на старуху.

— Со мной такого не случится, — добавил Харольд.

Это было все, что хотел услышать его сын. Он сел на край кровати, свесил ноги вниз и выпрямил спину. Его взгляд блуждал по лицам людей, толпившихся в коридоре за дверью.

В последнее время Беллами выглядел изрядно утомленным. Тяготы жизни, какими бы они ни были, свели его прежний задор до нуля. Он отказался от бесед с Харольдом в изнемогающей жаре школьного здания. Воздушные кондиционеры не создавали даже сквозняка. Воздух был пропитан смрадом сотен людей, запертых в маленьких комнатах.

С некоторых пор агент проводил интервью с Харольдом снаружи, играя в «подковы» под жалящим солнцем августа. Здесь тоже не было воздушного кондиционирования — ни ветерка, ни сквозняка, — и только влажная жара, как кулак великана, сжимала уставшие легкие. Тем не менее это был прогресс.

Харольд заметил, что Беллами изменился. Щетина на его лице наконец нашла почву и разрослась до разношерстной бороды. Красивые глаза покрылись дымкой печали и покраснели, как у тех, кто недавно плакал или, что более вероятно, не спал большой отрезок времени. Но Харольд помалкивал. Он не принадлежал к той категории мужчин, которые расспрашивают своих собеседников о подобных вещах.

— Как развиваются ваши отношения с Джейкобом? — спросил Беллами.

Его вопрос закончился небольшим резким выдохом. Он взмахнул рукой и сделал бросок. Подкова, описав дугу, упала на землю с глухим звуком. Она снова пролетела мимо столбика, оставив его без очков.

Поле для игры было ни плохим, ни хорошим — просто полоска открытой земли, оставшаяся на школьном дворе между пешеходными дорожками, которые Бюро проложило для конвоирования заключенных в центр временного содержания.

Несмотря на значительное расширение лагеря, захватившее почти половину города, вся его территория по-прежнему была заполнена толпами. Как бы арестанты ни приспосабливались к обстоятельствам жизни, как бы они ни вырывали место для себя, возводя палатки на лужайках или теснясь в отчужденных городских домах, в ворота лагеря вливалось все больше и больше людей. Обстановка накалялась. Взаимоотношения становились враждебными и запутанными. Неделю назад один из солдат подрался с «вернувшимся», и теперь никто не мог сказать, чем это закончится. На вид все завершилось тривиально: разбитый нос солдата и синяк под глазом у заключенного. Но многие люди считали, что это было только начало.

Харольд и агент Беллами относились к разраставшемуся хаосу спокойно. Они лишь наблюдали за происходящими событиями и старались не участвовать в них. Им помогала игра в подковы. Проводя за ней время, они видели, как новых заключенных сопровождали в лагерь — напуганных, озлобленных, угрюмых. Эти «вернувшиеся» и обычные люди были топливом для разгоравшегося пожара.

— Как мы с Джейкобом относимся друг к другу? — переспросил Харольд. — Мы нормально ладим.

Он затянулся сигаретой, широко расставил ноги и сделал бросок. Подкова, звякнув, зацепилась за металлический столбик.

Солнце сияло на лазурном небосводе. Ландшафт за бетонными стенами выглядел таким красивым, что Харольду порой казалось, будто они с Беллами были просто добрыми друзьями, проводившими за игрой летний вечер. Но затем ветер менялся, и вонь лагеря омывала их, приводя к мысли о печальном состоянии окружения — точнее, о печальном состоянии мира.

Настала очередь Беллами. Он снова промахнулся и не получил очков. Агент снял галстук, наблюдая за группой «вернувшихся», которую конвоировали из «отдела обработки», расположенного в главном корпусе школы.

— Вы не поверите, какие происходят там дела, — сказал он, проводив группу взглядом.

— Я не верю даже тому, что происходит здесь, — ответил Харольд. — Чтобы судить о делах, которые творятся в нашем городе, мне нужен телевизор и разрешение смотреть хотя бы новости. А вы изъяли у нас даже газеты.

Затянувшись дымом сигареты, он с усмешкой добавил:

— Жизнь за колючей проволокой, где слышишь только слухи и сплетни, не позволяет человеку оставаться информированным.

Он бросил подкову. Она зацепилась за столбик.

— Это было не мое решение, — быстро выпалил Беллами на своем нью-йоркском диалекте.

Двое мужчин подошли к игровому полю и начали собирать подковы. Харольд был впереди на семь очков.

— Приказ отдал полковник, — сказал Беллами. — По правде говоря, я не уверен, что это была его инициатива. Скорее всего, тут поработали чиновники из Вашингтона. Телевизоры и газеты были запрещены во всех центрах временного содержания. Так что я тут ни при чем. Не мой уровень принятия решений.

— Да ладно, успокойтесь, — буркнул Харольд.

Он вышел на линию и, повернувшись на каблуках, сделал бросок. Подкова легла идеально.

— Какое удобное объяснение, — продолжил старик. — Я думаю, позже вы скажете, что политики тоже были не при делах. Во всем виноват американский народ. Ведь это он избирал претендентов во властные органы. Он сам просил их принимать такие решения. А вы не несете никакой ответственности, верно? Вы просто часть большой машины.

— Да, — уныло подтвердил Беллами. — Что-то типа этого.

Агент сделал бросок, и его подкова наконец зацепилась за столбик. Он громко хмыкнул, выражая свое торжество. Харольд покачал головой.

— Все это приведет к большим неприятностям, — сказал он.

Беллами промолчал.

— А как поживает полковник?

— Прекрасно. Просто прекрасно.

— Я сожалею о том, что с ним случилось. Точнее, почти случилось.

Харольд сделал бросок. Подкова накрыла цель. Еще одно очко.

— Да, — ответил Беллами. — Мы так и не поняли, как змея попала в его комнату.

Он сделал неудачный бросок — частично потому, что боролся со смехом. Какое-то время они продолжали игру в молчании, наслаждаясь покоем в своем мире, опаленном солнцем. С тех пор как полковник взял на себя ответственность за безопасность и функционирование лагеря, основной работой Беллами стали ознакомительные беседы с заключенными. И хотя в Аркадии теперь было столько людей, что агент мог опрашивать их целую вечность, он почти ежедневно встречался с Харольдом. И еще Беллами перестал проводить беседы с Джейкобом.

— Расскажите мне о той женщине, — наконец, произнес Харольд.

Он сделал бросок — зачетный, но и не идеальный.

— Я попросил бы вас быть более определенным, — ответил агент.

— О старой женщине.

— Я по-прежнему не знаю, о ком вы говорите.

Беллами бросил подкову и промахнулся почти на целый ярд.

— Видите ли, в этом мире очень много старых женщин. По теории, сложившейся за долгий промежуток времени, все женщины постепенно становятся старыми. Вы не находите эту мысль революционной?

Старик засмеялся. Беллами сделал очередной бросок и зашипел от недовольства, когда подкова пролетела мимо столбика еще дальше, чем в прошлый раз. Не дожидаясь соперника, он закатал рукава и направился к другому краю поля. Странно, но, несмотря на всю жару и влажность, он совершенно не потел. Понаблюдав за агентом несколько секунд, Харольд пошел следом за ним.

— Ладно, — сказал Беллами. — Что вы хотите узнать?

— Однажды вы упомянули в разговоре свою мать. Расскажите мне о ней.

— Она была хорошей женщиной. Я любил ее. Что тут еще рассказывать?

— Кажется, вы говорили, что она не вернулась.

— Да, моя мать по-прежнему мертва.

Беллами взглянул на свои туфли. Он отряхнул пыль со штанины и перевел взгляд на тяжелые подковы, зажатые в руке. Они были такими же грязными, как и его руки. Внезапно он увидел на брюках не только пятна пыли, но и грязь. Как он не замечал ее раньше?

— Она умирала очень долго и мучительно, — сказал Беллами.

Харольд тихо пыхтел сигаретой. Мимо них провели еще одну группу «вернувшихся». Арестанты искоса посматривали на старика и агента.

— У вас еще остались вопросы ко мне? — спросил Беллами.

Игнорируя плохое состояние костюма, он выпрямил спину. Его рука напряглась, он сделал бросок и вновь промахнулся на несколько дюймов.

Джон Хамильтон

Скованный наручниками, Джон сидел между двух импозантных солдат и прислушивался к голосам, доносившимся из соседней комнаты. Темнокожий мужчина в хорошо скроенном костюме — агент Беллами, насколько помнил Джон — уже заканчивал беседу с ним, когда в кабинет вошел полковник Уиллис. Солдаты, сопровождавшие его, быстро надели на Джона наручники. Затем вся группа прошла через здание школы к офису полковника. Казалось, что какого-то ученика поймали со шпаргалкой на тесте по математике.

— Что случилось? — поинтересовался Джон у одного из солдат.

Тот вежливо проигнорировал его. Чуть позже из кабинета полковника вышел агент Беллами. Выставив грудь вперед, он сердито повернулся к солдатам и раздраженно рявкнул:

— Снимите с него наручники!

Охранники смущенно посмотрели друг на друга.

— Немедленно! — добавил агент.

Полковник, выглянув из кабинета, подтвердил приказ:

— Делайте, как он говорит.

Когда с Джона сняли наручники, Беллами помог ему встать и повел его к двери.

— Надеюсь, мы поняли друг друга, — сказал полковник, прежде чем они покинули офис.

Беллами ответил что-то тихим голосом.

— Я сделал что-то не так? — спросил Джон.

— Нет. Просто идите за мной.

Они вышли из здания в пекло солнечного дня. Люди, роившиеся вокруг, как муравьи, щурились от пыли и сильного ветра.

— Куда вы меня ведете? — спросил Джон. — Что я такого сделал?

Подойдя к бетонной стене, они направились к высокому солдату с рыжими волосами.

— Нет, — увидев их, решительно сказал мужчина.

— Клянусь, Харрис, это последний, — заверил его Беллами.

— Мне не нужны ваши клятвы, — ответил солдат. — Нам надо завязывать с этим делом. Нас могут поймать!

— Нас уже поймали.

— Что?

— Точнее, поймали меня. Но у полковника нет никаких доказательств. Давай напоследок отправим этого парня.

Он указал на Джона.

— Могу я спросить, о чем идет речь? — поинтересовался Джон.

— Сейчас вы пойдете с Харрисом, — ответил Беллами. — Он выведет вас из лагеря.

Агент сунул руку в карман и извлек толстую пачку денег.

— Это все, что у меня осталось, — сказал он. — Как бы мне ни хотелось помочь другим людям, я буду вынужден остановиться.

— Черт! — выругался Харрис.

Он боялся браться за это дело, но большая сумма денег манила его как магнит. Солдат сердито посмотрел на Джона.

— Значит, последний?

— Последний, — подтвердил Беллами, передав ему деньги.

Затем он похлопал Джона по плечу.

— Идите за ним, — сказал он. — Будь у меня время и средства, я сделал бы больше. Но теперь я могу помочь только вам. Пробирайтесь в Кентукки. Там безопаснее, чем в других местах.

Когда агент уходил, лучи летнего солнца создавали ореол вокруг его фигуры.

— А зачем он выпускает меня из лагеря? — спросил Джон у рыжего солдата.

— Пытается спасти твою жизнь, — ответил Харрис. — Полковник решил, что у тебя мятежный характер. Он внес тебя в список.

— Какой еще список?

— На ликвидацию, — сказал солдат, пересчитывая деньги. — Если я выведу тебя отсюда, ты больше не будешь мозолить начальству глаза. И в то же время останешься жив.

Глава 14

Харольд сидел на койке, глядя вниз на свои ноги. Он, как обычно, пребывал в сварливом настроении.

Чертов август. Чертов кашель.

Джейкоб и Патрисия спали на соседних койках. Брови Джейкоба блестели от пота. У старухи они были сухими. Несмотря на жару и влажность, которая окутывала все невидимым мокрым полотенцем, темнокожая женщина постоянно жаловалась на холод.

Снаружи за окном доносились голоса людей и шум большого лагеря. Его создавали не столько охранники, сколько заключенные. Численность арестантов давно уже превысила количество солдат. Возможно, одних «вернувшихся» было несколько тысяч. Вряд ли кто-то вел им счет.

Внезапно прямо за окном Харольд услышал приглушенные голоса. Двое мужчин говорили о какой-то атаке. Затаив дыхание, он хотел подкрасться поближе, однако отказался от этой мысли — скрип пружин его кровати мог вспугнуть заговорщиков. Какое-то время он прислушивался к обрывкам фраз, но в основном до него доносился только неразборчивый шепот.

Харольд осторожно передвинулся на койке. Он поместил ноги на пол, тихо встал и придвинулся к окну, надеясь уловить часть беседы. Напрасно. Проклятые вентиляторы в коридоре жужжали, как рой гигантских пчел. Обув туфли, старик направился к двери.

— Что случилось? — спросил голос из сумрака за его спиной.

Это был Джейкоб.

— Я собираюсь прогуляться вокруг школы, — ответил Харольд. — Ложись. Еще рано.

— Можно, я пойду с тобой?

— Я скоро вернусь, — сказал старик. — Кроме того, кому-то из нас нужно присматривать за нашей подругой.

Он кивнул на Патрисию.

— Ее нельзя оставлять одну. Как и тебя.

— Она даже не узнает, что мы куда-то ходили, — сказал Джейкоб.

— А вдруг она проснется?

— Так я могу пойти с тобой? — еще раз спросил мальчик.

— Нет, — ответил Харольд. — Мне нужно, чтобы ты остался здесь.

— Почему?

За окном доносились звуки тяжелых машин, топот пробегавших солдат и бряцанье их оружия.

— Марти? — позвала старая женщина, ощупывая руками воздух после пробуждения. — Марти, где ты? Марти!

Взглянув на нее, Джейкоб снова повернулся к отцу. Харольд вытер рот рукой и облизал пересохшие губы. Он похлопал рукой по карману, но не нашел ни одной сигареты.

— Ладно, — покашляв, сказал он. — Если нам суждено уйти отсюда, мы отправимся в путь всей командой. Возьми с собой необходимые вещи. То, что останется здесь, будет украдено. Похоже, мы в последний раз спали в этой комнате. Отныне нам придется быть бездомными — точнее, бескоечными.

— Чарльз, — позвала старая женщина.

Она села и накинула на себя тонкий жакет.

Как только их группа свернула за угол, люди, стоявшие в коридоре, бросились в опустевший художественный класс и начали обустраиваться там.

Поселив Харольда, Джейкоба и миссис Стоун в отдельной комнате, Беллами оградил их от постоянной давки и иерархических тюремных отношений, которые царили в других местах. Харольд не говорил с агентом об этом, но он был достаточно сообразителен, чтобы знать, кого благодарить за предоставленный комфорт. Теперь, когда они ушли из здания школы, он чувствовал, что предал Беллами. Впрочем, сожалеть о содеянном поступке было поздно.

Влажный воздух снаружи бодрил. Небо на востоке уже начинало светлеть. Харольд понял, что до рассвета оставалось несколько минут. Он не спал почти всю ночь. За оградой ревели грузовики. Офицеры выкрикивали приказы. Джейкоб взял отца за руку. Старая женщина шагала рядом с ними.

— Что случилось, Марти?

— Все в порядке, милая, — ответил Харольд, беря ее под руку.

Она дрожала — от тревоги или утренней сырости.

— Не волнуйтесь, — заверил своих спутников Харольд. — Я позабочусь о вас.

К ним подбежал молоденький солдат. Осмотрев его в утренних сумерках, старик решил, что ему не больше восемнадцати лет.

— Эй, идите за мной, — сказал юноша.

— Зачем? Что происходит?

Харольд боялся, что в лагере началось восстание. Недаром два заговорщика под окном говорили о бунте. В Аркадии уже несколько недель нарастало недовольство заключенных. Слишком много арестантов содержалось в ограниченном пространстве. Слишком много оживших мертвецов хотело вернуться к прежнему существованию. Слишком много живых людей устало от того, что с ними обращались как с животными. Слишком много солдат занималось здесь несвойственными функциями. Харольд предчувствовал, что все это могло плохо кончиться — что терпению людей придет конец.

— Прошу вас, — сказал солдат, — идите за мной. Мы перемещаем часть заключенных в другое место.

— Перемещаете? Куда?

— На зеленые пастбища, — пошутил солдат.

Внезапно со стороны ворот, ведущих в школу, раздался чей-то крик. Голос показался Харольду знакомым. Он повернулся и, несмотря на расстояние и утреннюю мглу, рассмотрел Фреда Грина, стоявшего у передних ворот перед одним из охранников. Фред, словно сумасшедший, тыкал в солдата пальцем и, как мог, привлекал к себе внимание.

— Кто это? — спросил молодой новобранец, сопровождавший Харольда. — Что там происходит, черт возьми?

— Фред Грин, — со вздохом ответил старик. — Похоже, у вас намечаются неприятности.

Как только он закончил последнюю фразу, послышался взрыв и шум смятения. Из здания школы выбежало около двадцати пяти — тридцати человек, которые с криками расталкивали солдат, стоявших на их пути. Они задыхались и кашляли. Из нескольких окон и дверей повалил белый дым. Позади бегущей толпы кто-то истошно кричал: «Мы защищаем истинно живых!»

— Святой ад! — воскликнул Харольд.

Он оглянулся в направлении ворот. Там царила суета. Солдаты бегали, офицеры отдавали приказы, и каждый пытался понять, что случилось.

Фред Грин исчез. А ведь все началось с его провокации, подумал старик.

Внезапно из клубов дыма появился Марвин Паркер. На нем были брюки, рабочие ботинки, противогаз и майка с самодельной надписью «Убирайтесь вон из Аркадии!», сделанной с помощью маркера. Паркер бросил на землю газовую гранату. Раздался громкий хлопок, и из небольшого металлического цилиндра начала выбиваться струя белого дыма.

— Мы защищаем истинно живых! — крикнул он.

Его голос был искажен противогазом.

— Что они там делают? — спросила миссис Стоун.

— Пойдем отсюда, — ответил Харольд, увлекая ее подальше от толпы.

Молодой солдат, с которым он только что разговаривал, метнулся к зданию школы. Выставив перед собой винтовку, юноша пытался остановить разбегавшихся людей. Двое других солдат схватили Марвина Паркера. Былая снисходительность, которую они проявляли к пожилым людям, исчезла без следа. Впрочем, он сам набросился на них и даже нанес им пару крепких ударов, но на этом все закончилось. Его сбили с ног, и он упал с отвратительным хрустом костей, за которым последовал приглушенный крик боли.

Но газовая атака на школу вызвала бунт среди заключенных. И его уже было поздно усмирять уговорами. Гнев людей зашкаливал. «Вернувшиеся» устали от долгого заточения, от разлуки с любимыми, от жестокого обращения с ними. В охранников полетели камни и бутылки. Харольд увидел, как стул — вероятно, вытащенный кем-то из классной комнаты, — пролетев по дуге на фоне утреннего неба, попал в голову солдата. Бедолага сжал шлем руками и повалился на землю.

— Господь милосердный! — воскликнула миссис Стоун.

Харольду удалось спрятать своих подопечных за грузовиком на дальней стороне двора. Пока они бежали туда, за их спинами слышались крики и проклятия. Он ожидал стрельбы и прорыва бунтовщиков за ограждение. Старик поднял Джейкоба на руки и прижал его к себе. Краем глаза он следил за миссис Стоун, которая все время плакала и повторяла «Господь милосердный».

— Что происходит? — спросил Джейкоб.

Харольд чувствовал на шее его горячее дыхание. Мальчик был очень напуган.

— Не бойся, — ответил старик. — Это скоро закончится. Люди раздражены, но через некоторое время они успокоятся.

Его глаза начали слезиться. Он почувствовал щекотание в горле.

— Закройте глаза и попытайтесь задержать дыхание, — сказал Харольд.

— Почему? — спросил Джейкоб.

— Просто делай, что я говорю, сынок, — сердитым тоном ответил старик.

На самом деле он пытался замаскировать свой страх. Ему хотелось перебежать в другое место — более безопасное и удаленное от слезоточивого газа. Но он боялся, что солдаты по ошибке примут их за бунтовщиков. А это действительно было восстание. Харольд не верил, что такое может случиться в их лагере. Обычно подобное происходило в больших городах, где к людям применяли жестокие меры принуждения. Запах слезоточивого газа стал сильнее. Он был отвратительным. Нос старика начал сочиться. Из горла рвался хриплый кашель.

— Папа? — произнес напуганный Джейкоб.

— Все хорошо, — ответил Харольд. — Не бойся. Нам ничего не угрожает.

Он выглянул из-за грузовика, за которым они прятались. Большой столб дыма, белый, как алтейный корень, поднимался над школой к утреннему небу. Звуки сражения уже затихали. Их сменил надрывный кашель дюжины людей. В здании слышались чьи-то рыдания. Заключенные выходили из дыма, слепо шаря руками перед собой. Солдаты держались на некотором отдалении, но пресекали любые попытки прорыва к открытым воротам.

— Скоро все закончится, — добавил старик.

Он увидел Паркера, лежавшего на земле. К тому времени с него уже сняли противогаз. Харольд удивился переменам в его внешности. Марвин по-прежнему оставался высоким худощавым мужчиной, с глубокими морщинками и огненно-рыжими волосами, но он выглядел иначе — более решительным и хладнокровным. Когда солдаты начали надевать на него наручники, он с усмешкой посмотрел на Харольда.

— Ничего еще не закончилось, — прокричал он старику.

Его перепачканное лицо кривилось от злости. Глаза блестели от слезоточивого газа.

— Господь милосердный, — снова повторила миссис Стоун.

Она вцепилась в руку Харольда.

— Что нашло на этих людей?

— Не волнуйся, — ответил ей Харольд. — Я не дам тебя в обиду.

Он порылся в памяти, выискивая все, что знал о Паркере. Однако факты его биографии — помимо того, что Марвин когда-то занимался боксом, — не проясняли совершенный им поступок.

— Куда подевался Фред Грин? — осматриваясь по сторонам, сказал Харольд.

Он так и не нашел его.

Жена пастора редко тревожила мужа, когда тот приступал к сочинению проповедей. Если супруг не просил ее помочь в толковании какого-то фрагмента писания, она сохраняла дистанцию и позволяла ему делать то, что он считал нужным. Но теперь у их порога стояла встревоженная старая женщина, просившая о встрече со священником. Его жена пригласила Люсиль войти в дом и не спеша провела ее в кабинет мужа.

— Вы такая милая, — сказала старуха, опираясь на руку маленькой женщины.

Она, как обычно, прижимала к груди потрепанную Библию в кожаном переплете. Страницы были зачитаны до дыр. Корешок потрескался и порвался. Потертая передняя обложка лоснилась от пятен жира и грязи. Книга выглядела такой же старой и изношенной, как ее хозяйка.

— Мне нужно ваше благословение, пастор, — сев на стул, сказала Люсиль.

Безымянная жена священника ушла. Старуха промокнула лоб платком и погладила обложку Библии, как будто это могло принести ей удачу.

— Я потеряна, — продолжила она. — Моя вопрошающая душа блуждает по диким пустошам неведения!

Пастор улыбнулся.

— Вы очень красноречивы, — ответил он, стараясь не выдавать своего сарказма.

— Такова истина вещей, — сказала Люсиль.

Она промокнула глаза помятым носовым платком и тихо всхлипнула. Слезы уже были на подходе.

— С чем вы пришли, Люсиль? Какой вопрос вас мучит?

— Я возмущ… — прохрипела она.

Ей пришлось прочистить горло.

— Весь мир сошел с ума! Солдаты могут врываться в дома, забирать людей и отправлять их в лагерь. Они даже вышибли ногой мою дверь! Сорвали ее с петель! Мне потребовался час, чтобы починить ее. Кто так поступает, пастор? Это конец времен. Помоги нам, Господь.

— Успокойтесь, дорогая Люсиль. Вот уж не думал, что вы верите в конец света.

— А я и не верила! Но оглядитесь вокруг. Посмотрите, что творится в городе. Это просто ужасно. Иногда я думаю, что в нынешних бедах виноват не сатана, как нам говорят, а сами люди. Возможно, он даже в райский сад не заходил. Может, Адам и Ева сорвали плод по собственной глупости, а всю вину свалили на змея. Наверное, тот и подумать не мог, что люди способны на такую подлость. Вы посмотрите, что теперь происходит с «вернувшимися»…

Она позволила этой фразе угаснуть.

— Люсиль, я могу предложить вам какой-нибудь напиток?

— Как можно пить в такое время? Хотя стаканчик чая мне не помешал бы.

Пастор хлопнул большими ладонями.

— Именно это я и хотел услышать от вас.

Когда он вернулся с чаем, пожилая женщина уже успокоилась. Она наконец выпустила Библию из рук. Книга лежала на столе рядом с ее стулом. Руки Люсиль покоились на коленях. Глаза ее блестели от слез.

— Вот, берите, — сказал пастор.

— Спасибо.

Она сделала глоток.

— Как поживает ваша жена? Она чем-то встревожена.

— Она, как и все, озабочена ситуацией в городе.

— Да, тут есть о чем тревожиться.

— Вы снова говорите о конце времен? — с улыбкой спросил пастор.

— Моя семья находится в лагере больше месяца, — со вздохом ответила женщина.

Пастор кивнул головой.

— Но вы же навещаете их, верно?

— Раньше я приезжала к ним ежедневно: привозила еду, стирала их одежду и делала все, чтобы мой мальчик знал, как мама любит его. Я печалилась, что их арестовали, но наше положение было терпимым. А теперь… Теперь все стало отвратительным!

— То есть они больше не пускают посетителей? Даже местных?

— Не пускают. Еще немного, и они захватят весь город. Раньше я даже подумать не могла, что правительство способно украсть у жителей целый город. Я никогда не поверила бы, что это произойдет в моей жизни. Но какими бы ни были мои права и надежды, правительству на них плевать. Тут никакая софистика не поможет! Истина уже перед глазами. Вам нужно лишь открыть дверь, и вы увидите лагерь. Все то, что я считала невозможным, окажется на расстоянии руки, готовое к тесным объятиям.

Ее голос затих. Пастор сел на стул и склонился вперед.

— Надеюсь, вы не чувствуете себя виноватой в этом?

— А как это может быть моей виной? — спросила Люсиль. — Что такого я могла сделать, чтобы мир стал таким? Разве я превратила людей в бессильных робких трусов? Разве я сделала их завистливыми и жестокими? Кто может упрекнуть меня в этом?

Ее руки снова задрожали. Пастор Питерс мягко похлопал ее по плечу.

— Конечно, вы тут ни при чем. Когда вы в последний раз встречались с Харольдом и Джейкобом? Как они поживают?

— Как они поживают? Сидят в тюрьме. Как там можно жить?

Она промокнула слезы, вскочила со стула и, случайно сбросив Библию на пол, начала ходить взад и вперед по комнате.

— У всего этого должно быть какое-то объяснение. У Господа должен быть план. Не правда ли, пастор?

— Я надеюсь на это, — осторожно ответил священник.

Люсиль раздраженно фыркнула.

— Какие же вы неумелые, молодые проповедники! Разве вас не учили давать пастве иллюзию, что на все вопросы вы имеете ответы?

Пастор засмеялся.

— В наши дни иллюзии не помогают, — сказал он. — Я отказался от них.

— Мне нужно знать, что делать дальше.

— С течением времени все поменяется, — ответил пастор. — Это единственное, в чем я уверен. Но когда придут перемены и какими они будут, этого я не знаю.

Люсиль подняла Библию с пола.

— И что же нам делать? — спросила она.

— Мы будем делать то, что в наших силах.

Пауза в их разговоре затянулась на долгое время. Старая женщина молчала. Она сидела и смотрела на Библию, размышляя над последними словами священника. Люсиль всегда была человеком действия, и Библия указывала ей, что делать в тех или иных ситуациях жизни. Книга говорила ей, как вести себя девочкой. Книга давала ей советы, как следует вести себя юной девушке. Конечно, иногда случались нестыковки — особенно когда дело доходило до тех видов поведения, которые если и не запрещались Писанием, то вполне определенно не одобрялись им. Но в ту пору все закончилось вполне благополучно и не причинило никому вреда — тем более Люсиль.

После замужества Библия по-прежнему была для нее верной советчицей. Она говорила ей, как оставаться верной и хорошей женой, хотя некоторые наставления приходилось корректировать по ходу обстоятельств. Например, в ее возрасте и в нынешнюю эпоху определенные правила уже не имели смысла. Честно говоря, Люсиль считала, они не имели смысла и в библейские времена. Если бы она действовала по заветам Писания, ее жизнь была бы совершенно другой. Да и Харольд, скорее всего, загнал бы себя в гроб сигаретами и выпивкой, а не стал бы свидетелем чуда, увидев сына, вернувшегося к ним с того света.

Джейкоб. Она думала только о нем. И только о нем она проливала слезы. Теперь «вернувшихся» убивали. Убивали, чтобы избавиться от них. Такого не должно было происходить, но это случалось повсеместно. Почти каждую неделю по телевизору показывали сцены насилия. В некоторых странах, известных своей жестокостью, «вернувшихся» начали убивать в общественных местах — прямо перед объективами репортеров. Люди сжигали их тела, словно они были заразными больными. Каждый вечер транслировались новости и телепередачи, в которых демонстрировались снимки и видеоролики публичных казней.

Только этим утром Люсиль спустилась вниз из спальной — ее шаги эхом разносились по пустому темному дому — и обнаружила в гостиной работавший телевизор. Очевидно, перед сном она забыла выключить его. Ей не хотелось признавать такое проявление склероза, но в семидесятитрехлетнем возрасте подобные промашки, когда ты по ошибке считаешь что-то выключенным, становятся вполне обычными.

Шел утренний выпуск международных новостей, и лысый чернокожий мужчина с тонкими наманикюренными усиками ворковал о чем-то тихим голосом. За его плечом виднелась остальная студия, где среди компьютеров роились второстепенные сотрудники информационной службы. Все они были молоды на вид, в черных брюках, белых рубашках и галстуках консервативного цвета. Наверное, каждый из них подавал большие надежды, подумала Люсиль, и стремился однажды выйти из тени, чтобы занять место лысого мужчины.

Она прибавила громкость и, сев на кушетку, прислушалась к рассказу теледиктора, хотя ее давно уже не интересовали международные новости.

— Доброе утро, — произнес мужчина на телевизионном экране, явно возвращаясь к началу информационного цикла, в котором он крутился, словно белка в колесе. — Главная новость этого дня пришла из Румынии, где местное правительство издало указ о том, что к «вернувшимся» не будут применяться гражданские права. Отныне они считаются не людьми, а «уникумами» и, следовательно, не являются субъектами социальных защит.

Люсиль вздохнула. Она не знала, как еще реагировать на подобные сообщения. На экране начался телерепортаж из Румынии. Двое солдат вывели из кирпичного дома бледного и изможденного на вид «вернувшегося». Солдаты были гладко выбритыми, с тонкими чертами лица, но в их действиях сквозила какая-то неловкость, словно они чувствовали себя излишне молодыми и еще не понимали, что им следовало выглядеть загрубевшими брутальными военными.

— А как же дети? — спросила Люсиль у пустого дома.

У нее заболело в груди при мысли о семействе Уилсонов, о Джейкобе и Харольде. О тех, кто мог заполнить ее дом любовью и смехом. Руки женщины задрожали. Экран телевизора стал размытым пятном в густом тумане. Это смутило ее на мгновение, но затем она почувствовала, как слезы покатились по щекам, собираясь в уголках рта и срываясь вниз с подбородка.

Где-то по ходу рыданий — хотя она не знала, когда именно — Люсиль поклялась себе, что больше никогда не будет плакать. Она была слишком старой для слез. Ее жизнь достигла той точки, когда все, что заставляет человека плакать, уже пришло и навеки ушло. Люсиль поклялась, что с этих пор, пока она будет в полном сознании, ничто не заставит ее лить горькие слезы. У нее был хороший пример: она столько лет прожила с Харольдом, на лице которого никто не видел ни слезинки. Никогда! Ни одного разочка!

Но сейчас ее клятвы стояли на паузе. Она плакала и ничего не могла с собой поделать. Однако впервые за множество лет она почувствовала себя живым человеком.

Пока сюжет показывал арестованного мужчину в наручниках, которого усадили на заднее сиденье грузовика бок о бок с другим «вернувшимся», ведущий теленовостей продолжил информировать зрителей:

— Инициатива Румынии еще не вызвала реакции от НАТО, ООН и Международного бюро «вернувшихся». Однако к нам уже поступают отзывы государственных деятелей различных стран. Эти комментарии делятся поровну между теми, кто ободряет правительство Румынии, и теми, кто верит, что мы имеем дело с грубейшим нарушением гражданских прав.

Люсиль покачала головой. Ее лицо было мокрым от слез.

— А как же дети? — повторила она.

И главное, ситуация не ограничивалась «различными странами». Все это происходило здесь — в Америке. Группы чертовых глупцов породили мощное движение «защитников живых людей». Оно расползлось по всему миру, клонируясь и разветвляясь под новыми названиями. Его участники по большей части ничего не делали. Они просто послушно кивали головами и выкрикивали лозунги. Но на улицах городов все чаще находили мертвых «вернувшихся», и радикальные организации, «защищавшие истинно живых», брали на себя ответственность за такие убийства.

Нечто подобное случилось и в Аркадии, хотя никто не говорил об этом. Недавно в канаве у шоссе нашли труп «вернувшегося» иностранца. Его пристрелили из армейской снайперской винтовки.

С каждым днем жизнь все больше разваливалась на части. В последнее время Люсиль могла думать только о Джейкобе — о ее бедном маленьком Джейкобе.

Когда старуха ушла и его жена отправилась спать, пастор Питерс сел за стол и вновь перечитал письмо, отправленное ему из Бюро.

В интересах общественной безопасности мисс Пинч и все другие «вернувшиеся», выявленные в данной части штата Миссисипи, содержались в специальном учреждении города Меридиан. В письме сообщалось лишь несколько деталей. Руководство центра временного содержания заверяло пастора, что со всеми «вернувшимися» обращались должным образом в соответствии с возникшей ситуацией и что права человека соблюдались неукоснительно и без каких-либо возможных исключений. Фактически письмо было образцом бюрократического эпистолярного творчества.

Пастор прислушался к тишине, наполнившей дом. Единственным звуком был ритмичный и тяжеловесный ход старых часов, стоявших в конце коридора. Их подарил им тесть. Он сделал этот подарок за несколько месяцев до того, как его убил рак. Жена пастора выросла под бой этих часов, сопровождавший ночи ее детства. Когда она вышла замуж, ей часто не спалось из-за его отсутствия, поэтому им даже пришлось купить метроном, чтобы она могла измерять уходящее время.

Пастор вышел в коридор и встал перед часами. Их полированный корпус шести футов высотой украшала витиеватая резьба. Большой маятник размером с кулак раскачивался взад и вперед так легко и плавно, словно часы были сделаны вчера, а не сто лет назад.

Эта реликвия передавалась в семье по наследству. Когда тесть умер, сестры и брат жены попытались оспорить дарственную. Их не волновала стоимость похорон. Их не беспокоила участь земельного надела и отцовского дома. Они пытались отсудить старинные часы. С тех пор их родственные отношения оставляли желать лучшего.

Интересно, в каком лагере был теперь их отец, подумал пастор Питерс.

Он замечал, как много заботы его жена проявляла к часам после того, как начали появляться «вернувшиеся». Старый корпус пах политурой и чистящими средствами.

Мысли священника перешли от часов к его дому. Он вошел в гостиную и постоял там, осматривая вещи. Стол в центре комнаты они приобрели во время переезда из штата Миссисипи. Кушетку купили во время церковного визита в Вильмингтон, неподалеку от Теннесси. Редкий случай, но она понравилась им обоим. Ее украшал узор в бело-голубых тонах — «Каролина Блю!», как с гордостью объявил продавец, — а на боках узор менялся на противоположный голубовато-белый тон. Подлокотники выступали дугой вперед. Подушки были большими и мягкими.

И совершенно другим стилем выделялся стол, который она купила в Теннесси. Пастор ненавидел его. Столик выглядел тонконогим и хрупким. Дерево имело слишком темный цвет. Резьба была плоской, и вещь не стоила тех денег, которые за нее заплатили.

Пастор обошел гостиную, беря в руки книги, которые валялись кипами в местах, где им не полагалось быть. Он медленно и аккуратно вытирал их обложки и расставлял на полках. Иногда его пальцы перебирали страницы. Он наслаждался текстурой и запахом книг, как будто прощался с ними — как будто ход времени наконец одержал над ним победу.

Он не осознавал, как долго продолжалась эта уборка. В какой-то момент пастор вдруг понял, что песни сверчков за окнами уже затихли. Где-то вдали на окраинах города собаки начинали лаять на восходящее солнце. Он задержался слишком долго. Несмотря на этот промах — точнее, несмотря на свой страх, — он тихо вышел в коридор, вернулся в кабинет и взял со стола официальное письмо из Бюро. Затем пастор вытащил из ящика свой блокнот и, конечно же, Библию. Он уложил их в миссионерскую сумку, которая жена купила ему на прошлое Рождество.

Из-за маленького столика, на котором стоял компьютер, он достал сумку с одеждой. Питерс собрал вещи вчера вечером — после того, как жена постирала белье. Если бы пастор сделал это раньше, она заметила бы отсутствие костюма и рубашек. Ему хотелось уйти по-возможности с меньшими затруднениями, хотя это и выглядело несколько трусливо.

Он прокрался в прихожую, вышел во двор и бросил сумки на заднее сиденье машины. К тому времени солнце уже начало свой путь по небесам. Оно пока скрывалось за деревьями, но с каждой секундой поднималось все выше и выше. Пастор вернулся в дом и медленно поднялся в спальную. Его жена спала, свернувшись калачиком в центре постели.

Это ужасно обидит ее, подумал он.

Его жена должна была вскоре проснуться. Она всегда просыпалась рано. Пастор оставил записку на прикроватной тумбе и склонился над супругой, чтобы поцеловать ее в лоб.

Потом он передумал и ушел.

Она проснулась в пустом доме. Внизу, в коридоре, старинные часы отсчитывали время. Лучи солнца проникали сквозь жалюзи. Теплое утро предвещало жаркий день.

Она позвала мужа, но тот не ответил. Наверное, снова заснул в кабинете, подумала она. В последнее время он часто там засыпал, и это тревожило ее. Женщина хотела позвать его еще раз. Ее взгляд упал на записку, лежавшую на тумбе. Она увидела свое имя, написанное грубоватым почерком. Ее муж не любил оставлять записки без серьезного повода.

Нет, читая текст, она не плакала. Маленькая женщина лишь прочистила горло, словно хотела что-то сказать в ответ на слова. Затем она села и прислушалась к звукам дома. Тишину нарушали лишь ее прерывистые вдохи и механическое сердцебиение старых часов. Она подумала о своем отце. На ее глаза навернулись слезы, но она не стала плакать.

Слова выглядели расплывшимися и далекими. Казалось, что они проступали сквозь густой туман. Но она все же прочитала их вновь.

«Я люблю тебя, — говорили последние строки. — Но я должен разобраться в своих чувствах».

Джим Уилсон

Джим много не понимал — ни действий солдат, ни роли Фреда Грина в их аресте. В воспоминаниях Джима Фред всегда был приятным человеком. Они не были друзьями, но только потому, что работали в разных местах и проводили досуг в отдельных компаниях. Им просто не хватило времени, чтобы подружиться семьями. Но как это могло повлиять на нынешнее поведение Грина?

Теперь Джим был заключенным концлагеря. Солдаты вломились в дом Люсиль и арестовали всю его семью. В этом как-то участвовал Фред. Он подъехал на своем грузовике сразу после появления солдат. Грин сидел в кабине и наблюдал за тем, как Джима, Конни и детей выводили из дома в наручниках.

Что изменилось во Фреде? Этот вопрос мучил Джима всю ночь. Если бы он знал ответ заранее, то, возможно, его семья не была бы теперь в заключении.

Они находились в переполненной школе. Дети пугливо прижимались к нему. Они стояли в очереди за ланчем, который, как всегда, был отвратительным.

— Что же с ним случилось? — спросил Джим у жены.

Он уже спрашивал ее об этом, но ответы Конни не помогали решению загадки. Тем не менее Джим считал, что головоломки — даже такие темные, как загадка Грина, — неплохо отвлекали от тех бед, которые обрушились на его семейство.

— Он не всегда был таким.

— Кто? — поинтересовалась Конни.

Она вытерла рот Ханны. С тех пор как их арестовали — или задержали, как это объяснил агент Бюро, — девочка постоянно жевала край рукава. Иногда страх проявляется в людях очень странным образом.

— Ты слишком стар, чтобы вести себя как грудной младенец, — сварливо сказала жена.

К счастью, с Томми все было в порядке. Он тоже перепугался, когда их забрали из дома Харгрейвов. Попав в лагерь, он больше не шалил и не капризничал. Большую часть времени мальчик тихо сидел на полу. Он почти не говорил и выглядел немного отрешенным.

— Мне кажется, что раньше он не был таким, — продолжил Джим. — Но почему он изменился? Или изменились мы? В последний раз он выглядел ужасно злым и опасным.

— О ком ты говоришь? — устало спросила Конни.

— О Фреде. О Фреде Грине.

— Я слышала, что у него умерла жена. После этого он стал сам не свой.

Джим помолчал. Порывшись в прошлом, он нашел лишь горсть воспоминаний о супруге Фреда. Она прекрасно пела. Это была высокая и стройная женщина, напоминавшая чем-то великолепную заморскую птицу.

Джим осмотрел свою семью. Внезапно он осознал, какими милыми были их дети. Он вдруг понял, какое большое значение каждый из них представлял для всех остальных.

— Я думаю, что это и было причиной его душевного кризиса, — сказал он жене.

Затем он склонился и поцеловал ее, словно нежная близость могла сохранить текущее мгновение на долгие века — как будто один поцелуй мог защитить их семью от всевозможных бед и не оставить его в полном одиночестве.

— Чем я такое заслужила? — шутливо спросила Конни, когда их губы наконец разъединились.

Покраснев от смущения, она почувствовала легкое головокружение — ту сладкую истому, которая охватывала ее в далекой молодости, когда такие поцелуи были чем-то новым для каждого из них.

— Всей своей жизнью, — ответил Джим. — Я не знаю, как это выразить словами.

Глава 15

Совесть не позволяла Харольду утверждать, что он проявлял особую милость к молодому солдату. Но, несмотря на спесивую гордость, он все же признавал, что парень обладал определенными достоинствами. Или если не достоинствами, то знакомыми чертами характера. В мире, где мертвые возвращались к жизни, любая привычная манера поведения являлась сущим благом.

Он впервые увидел этого юношу в день бунта — примерно неделю назад. Молодой солдат хотел показать им новый участок лагеря. Затем люди Грина устроили провокацию в здании школы. Чуть позже вспыхнувший мятеж был подавлен. К счастью, никто не получил серьезных ранений. Были синяки и большое количество царапин из-за того, что прибежавшие солдаты довольно грубо укладывали заключенных на землю. Харольд слышал, что одного человека отправили в госпиталь. У него возникла аллергическая реакция на слезоточивый газ. Но теперь он был в порядке.

Все эти события казались очень далекими, как будто случившимися много лет назад. Но по опыту прежних бедствий, терзавших южные штаты, Харольд знал, что раны людей еще не зажили. Они лишь покрылись коркой из-за августовской жары и вежливых обращений «сэр» и «мэм», привычных для местных жителей. Заключенные по-прежнему чувствовали себя глубоко оскорбленными.

Харольд сидел на деревянной табуретке рядом с оградой, оплетенной колючей проволокой. Эту стену называли «баррикадой». Она разрасталась с ужасающей скоростью и, петляя, проходила через весь город от южного края, где находились оружейный магазин и старая «Заправка Лонга», до северной окраины, чьи ветхие жилища теперь превратились в аванпост гарнизона. Стена окружала зловонную школу, сотни домов, десятки контор и салонов, заключив в свою капсулу даже здание пожарного депо и офис шерифа, которые, в общем-то, располагались в одном здании. «Баррикада», с ее вооруженными солдатами, захватила большую часть города.

Вне стен и оград оставались только дома, которые не являлись частью Аркадии — пригородные фермы и коттеджи вольнолюбивых людей, предпочитавших жить на природе (к таковым, например, относились семьи Харгрейвов и проповедника). Территория лагеря все больше напоминала общую спальную. Когда школа уже не могла вмещать заключенных, власти начали выдавливать горожан из Аркадии и расселять их в отелях Уайтвилля. В покинутых домах солдаты тут же устанавливали койки и размещали там «вернувшихся». Естественно, местные жители протестовали против подобного произвола, но Аркадия не была единственным городом, где творилось насилие, и Америка не являлась единственной страной, в которой ущемлялось право граждан на собственный кров. В мире стало слишком много людей. Условия жизни ухудшились.

Отныне Аркадию окружали блокпосты и бетонные стены. Почти всех местных жителей изгнали и заменили их огромным количеством «вернувшихся». Все это обещало рост напряженности. Маленький город не мог вместить в себя такую массу людей. Поначалу расширение лагеря принесло небольшое облегчение, но затем свободную территорию быстро заполнили новыми заключенными. И хотя так называемый «центр временного содержания» захватил всю Аркадию, арестанты по-прежнему жили в стесненных условиях. Харольду повезло, что они с Люсиль решили в свое время купить дом за городом. Он не мог представить себе, что делал бы, если бы его дом заселили незнакомыми людьми — пусть даже по распоряжению правительства.

За «баррикадой», окружавшей Аркадию, тянулась двадцатифутовая полоса свободного пространства, которая заканчивалась внешней оградой. Через каждые сто ярдов возвышались наблюдательные вышки. Солдаты патрулировали город и периметр стены. Проходя по территории лагеря, их отряды выстраивались в боевой порядок и держали на прицеле всех, кто встречался им на пути — даже детей, игравших на улицах. Люди часто останавливали солдат и расспрашивали их о нынешней ситуации — не только в Аркадии, но и в мире. Всех интересовало, когда отношение к «вернувшимся» изменится. Патрульные редко отвечали на такие вопросы.

Постовые на наблюдательных вышках стояли — или большую часть времени сидели, — уныло посматривая на толпы заключенных. В зависимости от настроения они либо скучали, либо болтали со знакомыми арестантами.

Молодого солдата, с которым общался Харольд, все почему-то называли «Младшим». Прозвище было совершенно непонятным, потому что парень, судя по его рассказам, не знал своего отца и имел другое имя — Квинтон. Однако люди, сколько он себя помнил, называли его «Младшим», поэтому данное прозвище казалось ему таким же хорошим именем, как и все остальные.

Младший всегда был гладко выбрит и проявлял усердие на службе — а именно этого вооруженные силы требуют от новобранцев. Он пошел в армию сразу после школы, не успев обзавестись колечками в проколотом ухе или каким-нибудь мало-мальским тату. Парень стал новобранцем по воле матери. Она сказала ему, что армию проходит каждый настоящий мужчина. Поэтому когда юноше исполнилось семнадцать с половиной лет и он отгулял свой школьный выпускной, мать привезла его на призывной пункт и отдала в надежные руки отцов-командиров.

Школьные оценки Младшего не впечатлили офицеров. Но он мог стоять на посту и держать в руках винтовку. Он мог выполнять приказы. И теперь парень делал это, неся караул в распухшем от «вернувшихся» городе. Всю последнюю неделю он проводил в компании ворчливого южанина и его ранее усопшего сына. Солдат проявлял к старику уважение, а на мальчишку, вертевшегося у ног своего отца, он старался не обращать внимания.

— Как долго вас будут гонять на эти вышки? — спросил Харольд со своей табуретки за колючей «баррикадой».

Он говорил в спину Младшего, и так проходило большинство их бесед. Чуть поодаль от старика сидел Джейкоб. Он молча наблюдал за их разговором.

— Не знаю, — ответил Младший. — Наверное, все то время, пока здесь будут удерживать вас.

— Ну, что же, — сказал Харольд, растягивая каждое слово, — надеюсь, это не продлится долго. В таких условиях все может измениться в одну секунду. Кто-нибудь придумает план восстания, и заварится настоящая каша. Хотя дело, конечно, может закончиться просто петушиным самолюбованием.

Харольд намеренно усложнял свою речь, и чем причудливее она становилась, тем интереснее были их беседы. Для него это не составляло большого труда. С такой же легкостью он мог бы говорить с солдатом на упрощенные темы, низводя его до уровня домашнего животного. Тогда они беседовали бы о погоде или о странном освещении ландшафта. Если Младший не понимал каких-то фраз, старик тут же разъяснял их значение. Он старался запоминать уже использованные выражения, чтобы не повторять их в дальнейших разговорах. Ему хотелось развить интеллект деревенского парня.

— О чем вы, черт возьми, говорите?

— Великий Боже! Ты никогда не слышал о «петушином самолюбовании»?

Младший повернулся лицом к нему.

— Нет, сэр, не слышал.

— Я не могу поверить этому! Если бы из моих ног росли картофельные клубни, я и тогда не поверил бы твоим словам, сынок! Неужели ты не видел горделивую походку петуха?

— Видел, сэр, — ответил Младший.

Харольд притушил окурок о каблук ботинка и вытащил из кармана полупустую пачку сигарет. Солдат с улыбкой наблюдал за ним.

— Ты куришь, сынок?

— Только не на посту, сэр.

— Я приберегу для тебя одну, — пообещал ему Харольд.

Он любовно расправил помятую сигарету, поднес к ней зажигалку и сделал первую затяжку. Несмотря на боль в груди, старик курил с большим удовольствием.

Младший посмотрел на солнце. Когда его направляли в местный гарнизон, он не ожидал, что здесь будет так жарко. Дома он слышал разные истории о погоде на Юге, и в его Топике солнце тоже палило нещадно. Однако здесь, в этом городе, в этом центре временного содержания, жара была просто адской. Каждый день с утра и до вечера сплошное пекло.

— Могу я спросить тебя кое о чем? — произнес старик.

Младший не любил вопросы. Он с детства не был силен в ответах. Но старик нравился ему, поэтому он согласился.

— Спрашивайте, — сказал юноша.

— Как дела идут за стенами Аркадии?

— Везде такая же жара, как и тут.

Харольд улыбнулся.

— Нет, пойми меня правильно. Вы лишили нас газет и телевизоров. Мне интересно, что творится в мире?

— Мы не виноваты в этом, — немного обидевшись, ответил Младший. — Просто выполняли приказ.

Мимо прошел патруль — двое солдат из Калифорнии, которые появлялись здесь в одно и то же время. Они, как обычно, кивнули в ответ на приветствие и молча зашагали дальше.

— Вы не находите это странным? — спросил Младший.

— Что именно?

— Я говорю об их поведении.

Харольд с усмешкой покачал головой.

— Тебе нужно выражаться яснее, сынок.

— Ну, просто… все мои сослуживцы стыдятся своей службы. Они сконфужены и немного напуганы.

— Представляя, как нам плохо здесь?

— Нет, у нас еще терпимо, — ответил Младший. — Люди получают пищу. Вам дают чистую воду.

— И на этом все кончается, — проворчал Харольд.

— Конечно, — согласился юноша. — У вас нелегкая жизнь. Но в нашем лагере работает логистика. Поверьте, здесь лучше, чем в других местах. И потом люди сами виноваты в том, что оказались за колючей проволокой.

— Чем же это я так провинился?

— У вас был выбор, и вы решили остаться с ним, — ответил Младший, указав на Джейкоба.

Мальчик тихо сидел в отдалении, как велел ему Харольд. На нем была полосатая хлопчатобумажная рубашка, которую Люсиль принесла ему неделю назад. Джейкоб смотрел то на отца, то на блестевшую сталь наблюдательной вышки. Его взгляд перемещался из стороны в сторону, словно он не понимал того, что происходило вокруг.

— Его могли забрать у вас, — продолжил Младший, — но вы пожелали отправиться в лагерь вместе с ним. И так поступили многие из живых людей. Это было вашим решением, поэтому вы не должны пугаться трудностей или нервничать из-за условий быта. Принимайте все как есть.

— Ты, наверное, не видел туалетов в школе.

— В вашем распоряжении теперь целый город.

Он снова повернулся к Харольду.

— Воды и еды вдоволь. Что еще нужно? Тут даже имеется бейсбольное поле.

— Оно заполнено людьми, которые живут там в палатках. Его прозвали палаточным городом.

— И мы разместили там сотни Рента-Джонс[3].

Он указал рукой за спину Харольда — на ровные полосы голубовато-белых прямоугольных кабин. Старик вздохнул.

— Вы думаете, что вам живется плохо? — спросил Младший. — Но это рай в сравнении с тем, что происходит в других странах. Мой приятель служит в Корее. В маленьких странах ситуация с «вернувшимися» хуже всего. Большие страны выделяют территории для их размещения. А в Корее и Японии земля на вес золота. Там и для живых ее не хватает. Поэтому они используют огромные танкеры.

Юноша раскинул руки в стороны, показывая, насколько большими были корабли.

— Только вместо нефти их заполняют «вернувшимися».

Он оглянулся назад и тихо добавил:

— Пакуют, сколько влезает.

Харольд посмотрел на дымившуюся сигарету.

— Их слишком много, и каждый хочет жить как прежде, — добавил Младший. — Но правительствам стран они не нужны. Любое государство пытается избавиться от них. Простые люди жалеют бедолаг. Они уже не звонят в Бюро и не сообщают, что нашли новых «вернувшихся». Они просто позволяют им скитаться по улицам.

Юноша оперся на ограду наблюдательной вышки. Несмотря на серьезность темы, его голос был спокойным и почти равнодушным.

— Эти танкеры с живым грузом прозвали «баржами мертвых». Журналисты используют другие термины, но мне нравится первое название. Баржи мертвых. Корабли, чьи грузовые отсеки заполнены ходячей нежитью.

Младший продолжал рассказывать о танкерах, но Харольд уже не слушал его. Он видел в своем уме большое темное судно, плывшее без цели по черному ночному океану. Корпус едва приподнимался над водой — так много стали и заклепок было в этом корабле. Танкер казался порождением зла из фильмов ужасов. Адское судно, плывшее по проклятому морю. На борту корабля, составленные бок о бок и нагруженные друг на друга — чем ниже, тем больше и тяжелее — стояли грузовые контейнеры. Каждый из них был набит «вернувшимися». Судно кренилось. Нос задирался то вверх, то почти уходил под воду, разрезая невидимые волны. Но плотно прижатые друг к другу «вернувшиеся» оставались неподвижными. Харольд видел тысячи людей. Десятки тысяч. «Баржи мертвых», заполненные большими грузовыми контейнерами, курсировали по всем морям и океанам земли.

Старик смотрел на них то с огромного расстояния, то так близко, что видел каждого человека во всей его завершенности. Такое бывает только в мире грез и снов. В этой флотилии мертвых он видел всех покойников их города, включая собственного сына.

Его пробрал озноб.

— Ага! — заметил Младший. — Вы тоже представили себе их лица!

Прежде чем старик успел ответить, его пробрал неистовый кашель. После этого он почти не осознавал происходящего. Он только знал, что его тело корчилось от боли, а солнце — так же, как и раньше — висело над самым лицом. Земля снова приняла его в свои объятия, жадно обнюхивая спину.

Харольд очнулся с тем же чувством дезориентации, как и в прошлый раз. Грудь болела. Легкие были наполнены чем-то тяжелым и влажным. Дыхание стало другим. Воздух проходил через горло только малыми порциями. Джейкоб и Младший стояли на коленях рядом с ним.

— Мистер Харольд? — окликнул его молодой солдат.

— Я в порядке, — ответил старик. — Мне просто нужно полежать минуту.

Интересно, подумал он, сколько длился обморок. Достаточно долго, потому что Младший успел добежать до ближайших ворот и вернуться к вышке, но уже с другой стороны ограждения. Винтовка новобранца нелепо свисала с плеча.

— Папа? — позвал его Джейкоб.

Лицо мальчика кривилось от страха и беспокойства.

— Да? — с сиплым хрипом прошептал Харольд.

— Папочка, не умирай.

В последние дни ее терзали кошмары. Жизнь и так лишила Люсиль всего, а теперь добралась до ее снов. Она видела такие гадкие сцены, что уже скучала о нормальных ночах. Прошлые сны вспоминались смутно, но они были милыми и добрыми. Примерно так же вспоминаешь и скучаешь по звуку автомобиля, на котором тебя возили в детстве — иногда тембр его двигателя слышится в гуле машин на далеком шоссе.

Теперь она спала урывками и часто пробуждалась в самых неудобных позах. Чаще всего на ее коленях лежала Библия. Книга смотрела вверх на хозяйку, прилежно занимая свое место и ожидая ее возвращения. Иногда на страницах книги лежали ее очки, соскочившие с носа во время беспокойной дремы.

Иногда в бессонные ночи она заходила на кухню и стояла там, прислушиваясь к пустому дому. Тогда, клубясь, из темноты к ней прилетали воспоминания о Джейкобе и Харольде. Чаще всего в ее памяти всплывал один октябрьский вечер — вполне обычный, не обещавший ничего примечательного, но почему-то ставший для нее особенным.

В те дни, размышляла Люсиль, мир был наполнен магией, и самые обычные моменты оставляли след, который не забывался на протяжении всей жизни. Она вспоминала, как Харольд в гостиной неуклюже дергал гитарные струны. Он не умел играть, но, обладая неуемной страстью и энергией, пытался научиться этому искусству. Боже, когда-то он был таким романтичным! Когда у него выдавалась свободная минутка и когда не нужно было возиться с Джейкобом, он практиковался в игре и упорно брал одни и те же аккорды.

А Джейкоб, вспоминала Люсиль, гремел чем-то в своей спальной — очевидно, вынимал игрушки из коробки и небрежно расставлял их на деревянном полу. Ко всему прочему ему нравилось двигать мебель по комнате. Несмотря на повторные предупреждения, он поступал так раз за разом. Когда они с Харольдом приставали к нему с расспросами, мальчик просто говорил: «Меня просили сделать это игрушки».

В своем воспоминании, пока Харольд издевался над музыкой, а Джейкоб играл в непонятные игры, Люсиль готовила на кухне воскресный ужин. На печи жарилась ветчина. В духовке поспевала курица с пряной зеленью. На столе стояли тарелки и блюдца с подливой, картофельным пюре и белым рисом, приправленным тимьяном, с кукурузой, красным перцем и бобами. Здесь же ожидал десерт: шоколадные пирожные, торт и имбирные печенья.

— Джейкоб! — крикнула Люсиль. — Не превращай свою спальную в свалку! Мы скоро будем ужинать.

— Да, мам, — ответил ребенок.

И затем:

— Я хочу кое-что построить.

— Что ты хочешь построить? — поинтересовалась Люсиль.

Харольд щипал струны в гостиной, уничтожая одну из песен Хэнка Уильямса. Он потратил уже несколько недель на ее изучение.

— Я не знаю, — ответил Джейкоб.

— Ну, тогда придумай план, а затем уже воплощай его в деле.

Посмотрев в окно, Люсиль увидела облака, набегавшие на бледную круглую луну.

— Может, ты построишь дом?

— Дом? — задумчиво переспросил мальчик.

— Большой прекрасный дом со сводчатыми потолками и дюжиной спален.

— Но нас только трое. И вы с папой спите в одной постели. Нам понадобится только две спальные комнаты.

— А как насчет тех людей, которые приедут к нам в гости?

— Они могут спать в моей постели. А я на какое-то время переберусь к вам.

В спальной Джейкоба что-то с грохотом упало на пол.

— Что это было?

— Ничего.

Рядом раздавались нестройные аккорды Харольда.

— Прозвучало очень громко. У тебя большое «ничего».

— Все нормально, — ответил Джейкоб.

Люсиль попробовала пищу и оценила ее идеальный вкус. Ароматы разносились по всему дому. Запахи проникали сквозь щели в стенах и наполняли собой окружающий мир. Удовлетворенно усмехнувшись, она поднялась на второй этаж, чтобы проверить Джейкоба. В его комнате царил хаос — как она себе и представляла. Кровать была перевернута набок и сдвинута к дальней стене. Матрац служил баррикадой и опирался на изголовье и подножье кровати. Позади рукотворного барьера валялись полуразрушенные дома, собранные из «Линкольн логс»[4].

Люсиль остановилась на пороге комнаты, вытирая руки кухонным полотенцем. Мальчик выглянул из-за стены форта и посмотрел на нее. Затем он отщипнул от игрушечного домика очередное бревно, которое хотел использовать в новом строительном проекте. Люсиль вздохнула и, пожав плечами, спустилась по лестнице в гостиную.

— Наверное, Джейкоб будет архитектором, — сказала она, устало опускаясь на кушетку.

Она демонстративно вытерла лицо и шею полотенцем. Харольд гремел на чертовой гитаре.

— Вполне возможно, — удалось ответить ему, но брешь в концентрации внимания привела в беспорядок его абсолютно немузыкальные пальцы.

Он медленно восстановил позицию аккорда и начал песню заново. Люсиль потянулась. Она легла на бок, подтянула ноги ближе к телу, подсунула руки под подбородок и принялась сонно наблюдать за тем, как ее супруг сражался с гитарой.

Он был красивым, подумала Люсиль. И казался еще более красивым, когда ему не удавалось что-то.

Его толстые неповоротливые ладони были плохо приспособлены к игре на гитаре. Пальцы выглядели гладкими и слегка припухшими. На нем была красно-синяя фланелевая рубашка, которую Люсиль купила ему, когда в тот год наступили первые заморозки. Поначалу он жаловался, что рубашка была слишком облегающей. Но на следующий день он надел ее на работу и, вернувшись домой, рассказывал, как она ему понравилась. «Сидит на мне как влитая». Конечно, это показалось бы многим мелочью, но в семейной жизни мелочи очень важны.

Дома Харольд носил джинсы — поблекшие, но чистые. Люсиль нравились джинсы. Ее отец был пастором. Большую часть жизни он читал людям никому не нужные проповеди и носил экстравагантные костюмы, которые являлись непозволительной роскошью для его семьи. Но для матери Люсиль было очень важно, чтобы ее муж выглядел истинным представителем Армии спасения, и ради этого она шла на любые издержки. Поэтому, когда Харольд появился в их городе, одетый в джинсы и несвежую рубашку, Люсиль влюбилась в его гардероб и мягкую, слегка недоверчивую улыбку, а затем вышла замуж за этого симпатичного парня.

— Ты отвлекаешь меня, — сказал Харольд, подстраивая шестую струну гитары.

Люсиль зевнула. Дремота упала на нее, как молот на наковальню.

— Прости, я не хотела этого, — ответила она.

— Но с тобой я чувствую себя гораздо лучше.

Она улыбнулась.

— Продолжай практиковаться. У тебя толстые пальцы, милый. Это всегда затрудняет музыкальную деятельность.

— Значит, все из-за них? Из-за моих толстых пальцев?

— Да, — сонно ответила она. — Но они мне нравятся.

Харольд приподнял бровь.

— Папа? — прокричал из своей спальной Джейкоб. — Из чего делают мосты?

— Он точно будет архитектором, — прошептала Люсиль.

— Их делают из разного материала, — ответил Харольд.

— Из какого материала?

— Все зависит от того, что у тебя имеется.

— Харольд, — с упреком сказала Люсиль.

Они оба ожидали нового вопроса. Но его не последовало. Сверху доносилось только легкое постукивание. Это падали на пол бревна детского конструктора. Очевидно, старый проект был отменен и начинался новый.

— Однажды он будет строить дома, — сказала Люсиль.

— Или через неделю передумает и захочет стать летчиком.

— Не передумает.

— Откуда ты знаешь?

— Матери чувствуют такое сердцем.

Ее муж опустил гитару на пол. Люсиль уже почти спала. Он вытащил из серванта небольшое одеяло и укрыл ее.

— Что делать с едой? — спросил Харольд.

Люсиль с улыбкой прошептала:

— Он будет архитектором.

Затем она заснула — и в том счастливом воспоминании, и в своем пустом доме.

Люсиль проснулась на кушетке в гостиной. Она лежала на боку, с руками, подсунутыми под щеку, и с ногами, подтянутыми к телу. Кресло, в котором Харольд мог бы пощипывать гитарные струны, оставалось пустым. Она прислушалась к звукам, которые могли бы доноситься из спальной Джейкоба. Ответом была тишина.

Люсиль села, сонно потирая глаза, покрасневшие от нервного истощения. Она не помнила, как легла на кушетку. В последнем моменте, сохранившемся в ее памяти, она стояла у раковины на кухне и смотрела в окно.

Был поздний вечер или раннее утро. Прохлада в воздухе намекала на скорое приближение осени. За окнами дома стрекотали сверчки. Один из их соплеменников пробрался на чердак и, устроившись там в каком-то пыльном углу, выводил свои трели.

Тело Люсиль ныло от боли. Она чувствовала страх. Ее напугал не реализм сновидения — фактически первого за несколько недель — а то, как внезапно она вернулась в старое тело. В этом было нечто нездоровое. Во сне ее сильные ноги могли бежать быстрее ветра. Теперь у нее болели колени, а лодыжки распухли из-за плохого кровообращения. Во сне она наслаждалась твердостью духа. Любое дело могло быть со временем выполнено. Это порождало в ней уверенность. Она чувствовала себя мудрой и более терпимой. И если бы сон вдруг перешел в кошмар, она справилась бы с ним, потому что была там молодой. Теперь Люсиль снова стала старой женщиной. Хуже того, она стала одинокой старухой. Вот что пугало ее. Одиночество. Так всегда было и, видимо, будет.

— Он мог бы возводить дома, — сказала она в пустоту.

По ее щекам покатились слезы.

Чуть позже она перестала плакать. Люсиль почувствовала себя лучше, словно какой-то клапан открылся, и невидимое давление, разрывавшее ее сердце, ослабело. Когда она попробовала встать на ноги, артритная боль ударила по всем костям. Она со стоном опустилась на кушетку.

— Господи, — прошептала старая женщина.

При следующей попытке она встала без каких-либо затруднений. Боль по-прежнему ощущалась, но значительно слабее того уровня, который она ожидала. Ноги немного волочились и цеплялись друг за друга. Люсиль прошлась по дому, включая в комнатах свет. Затем она направилась на кухню.

Приготовив чашку кофе, она встала у сетчатых дверей веранды и прислушалась к сверчкам. Вскоре их стрекот плавно затих, и вопрос о времени решился сам собой. На восточной половине неба появилась тусклая полоска, предвещавшая рассвет.

— О, Господи! — воскликнула Люсиль.

Ей предстояло сделать много дел. Кроме того, она собиралась придумать кучу планов. Люсиль знала, что если она займется всем этим, ей не придется сожалеть о том, каким тихим и пустым стал ее дом. Сейчас ее лучшим другом, несмотря на постоянную пустую болтовню, был телевизор.

— Все будет хорошо, — прошептала она, разместив перед собой блокнот.

Поначалу Люсиль записывала только простые фразы, которые, по ее мнению, не вызывали вопросов. «Мир странное место», написала она в верхней части списка и затем посмеялась над этой банальностью.

— Я слишком долго была замужем за тобой, — сказала она отсутствовавшему мужу.

Телевизор болтал какую-то чушь об опасностях эрекции, которая длится свыше четырех часов.

В следующей строке Люсиль написала: «За рыцарский поступок тебя могут заточить в тюрьму». И затем: «Мои муж и сын заключенные». Она посмотрела на страницу блокнота. Простота изложения производила впечатление. Приятный факт, но факты редко приводят людей к решению вопросов, подумала она. Факты ничего не делают. Они только смотрят из темноты возможностей, заглядывают в душу человека и при контакте с ней говорят, как можно поступать в текущей ситуации.

«Способна ли я на это? — написала она. — Может ли какой-то человек в нашем мире спасти безвинно арестованных людей? Возможен ли такой поступок, и к чему он приведет? Меня объявят сумасшедшей старухой или арестуют? Или со мной случится нечто худшее? А вдруг меня убьют? Или Харольда? Или Джейкоба?»

— О, Господи! — воскликнула она.

Телевизор засмеялся над ней. Но она продолжила свою исповедь. Она написала, что город стал ужасом — насилием над всеми гражданскими свободами. Она написала, что Бюро оказалось тираническим злом. Затем Люсиль стерла эту фразу и заменила ее на другую, отметив, что во всем было виновато правительство, которое вело себя неправильно. Бунтарское настроение было новым для нее — настолько буйным и горячим, что могло бы ошпарить ее, если бы она это позволила. Ей приходилось смягчать выражения.

Она подумала о Давиде и Голиафе и других библейских историях, которые слышала об избранном народе Бога, сражавшемся против грозного угнетателя. Она подумала о евреях, Египте и фараонах.

— Дай моему народу уйти, — произнесла она.

Телевизор ответил ей детским голосом:

— Ладно.

Люсиль рассмеялась.

— Это знак! — сказала она. — Я получила подтверждение, не так ли?

Она писала долгое время. Она писала, пока ее пальцы не начало сводить судорогой; пока текст уже не вмещался на одной странице. К тому времени солнце поднялось над горизонтом, и телевизионная программа перешла на утренний выпуск новостей.

Продолжая писать, Люсиль вполуха прислушивалась к сообщениям диктора. Ничего нового не происходило. Количество новых «вернувшихся» продолжало увеличиваться. Никто по-прежнему не знал причин их появления. Центры временного содержания разрастались по всему миру. Они возникали не только в сельской местности — в таких городках, как Аркадия — но и в гигантских мегаполисах. Фактически нормальные живые люди попали в осаду — во всяком случае, так утверждали новостные агентства. Люсиль считала, что диктор преувеличивал. Но женщина в Лос-Анджелесе, у которой брали интервью, имела противоположное мнение.

Когда Люсиль закончила свой инвентарный список событий, она перечитала его и подвергла пересмотру. Многое было неважным, однако первые тезисы казались значимыми даже при свете дня. Следовало как-то повлиять на ситуацию, но после молитвы она призналась себе, что это было ей не по силам.

— О, Господи! — прошептала старуха.

Она встала и пошла в спальную. Ее ноги больше не волочились. Они чеканили шаг. В шкафу у задней стенки, под грудой коробок и старой обуви, под пачками налоговых квитанций и кипой непрочитанных книг, под слоем пыли, плесени и паутины, хранился пистолет ее супруга. Она помнила, что в последний раз видела это оружие полсотни лет назад — в ту ночь, когда Харольд сбил собаку на шоссе и они привезли ее домой, чтобы позже пристрелить из жалости. Воспоминание пришло внезапной вспышкой и вновь ушло, словно часть ее ума не хотела ассоциироваться с деталями того события.

Пистолет был тяжелее, чем она ожидала. Люсиль держала его только раз в жизни — в тот день, когда Харольд привез оружие домой. Ее муж давно мечтал о покупке пистолета. Он был таким гордым, таким важным. Она до сих пор не могла понять, каким гипнотическим свойством обладали ружья и пистолеты и почему каждый мужчина гордился их наличием.

Черно-синий гладкий ствол идеально соответствовал рукоятке из стали и дерева. То есть внутри рукоятка была сделана из прочной стали — Люсиль догадывалась об этом по весу оружия, — однако на каждой стороне имелись деревянные вставки, чтобы пистолет удобно чувствовался в руке. Она видела нечто похожее в ковбойских фильмах.

Вспомнив о фильмах, которые она в последнее время смотрела все чаще и чаще, Люсиль подумала о том, что сопутствовало такому оружию: убийства людей, разорванная плоть, угрозы, погони, спасение, настойчивость при убеждении, шантаж и чувство безопасности.

Пистолет казался ей воплощением смерти — холодный, бездушный, твердый и безжалостный. Он нес в себе разрушение.

У Фреда Грина осталась только одна цель — «Движение истинно живых». Зерно на полях перезрело и осыпалось. Дом превратился в свалку мусора. Он уже несколько недель не ходил на лесопилку и не искал работу.

Марвина Паркера обвинили в организации беспорядков. Суд отказался выпускать его под залог. Столкновения в школе закончились тем, что парню выбили плечо и сломали ребро. Хотя вся их команда знала о возможных рисках, Фред чувствовал вину за результат протестной акции. Размышляя о ней, он признавал, что это была дурацкая идея. Он просто сказал Марвину: «Надо преподать им урок. Заставить их подумать о переводе лагеря в другое место. Пусть убираются из нашего города». И Паркер согласился. Теперь он находился в тюремном лазарете, избитый и безвинно осужденный. Это не стыковалось с совестью Фреда.

К сожалению, он ничем не мог помочь товарищу. И сейчас после всех разбирательств — несмотря на арест Марвина — Фред чувствовал, что их провокации в лагере было недостаточно. Вероятно, они слишком мало работали над планом операции. А ведь имелось столько возможностей.

В тот вечер к Грину пришло несколько горожан. Они поняли, какое великое дело пытались выполнить Фред и Марвин. Им хотелось помочь. Они клялись, что возьмутся за любые задания. Их было немного, и большинство мужчин годилось только для пустой болтовни. Но Фред чувствовал, что два или три парня действительно могли оказаться полезными, когда придет нужное время.

И это время пришло. Правительство отняло у жителей почти весь город. Людей заставляли съезжать из домов или жить с арестантами. Проклятье! Они забрали дом Марвина Паркера. Агенты Бюро и проклятые «вернувшиеся» присвоили его себе.

Такая же несправедливость творилась и в других местах. Фред знал, что терпение людей было на исходе. Многие кончали жизнь самоубийством. Кому-то следовало положить этому конец. Ради Аркадии! Ради истинно живых! Кто-то должен был поднять народ на бунт и повести его против «вернувшихся». Это нужно было сделать в самом начале. Тогда ситуация не зашла бы так далеко. Марвин правильно говорил, рассказывая о вулкане на заднем дворе глупой женщины. Люди слишком долго чесали затылки и лениво наблюдали за происходящим. Фред не мог позволить этому случиться. Нашествие «вернувшихся» стало его личным делом.

Позже, разработав план следующей операции, Грин пошел спать и впервые за последние месяцы увидел сон. Когда он с криком проснулся, за окнами было темно. Его горло болело. Изо рта, по непонятной причине, вырывались хриплые стоны. Фред помнил лишь несколько деталей сна: тихую музыку и темный дом, в котором он бродил. Он помнил, что женский голос пел ему песню.

Грин вытянул руку и, ощупав пустое пространство на кровати рядом с собой — то место, где никто не спал, — с надеждой позвал:

— Мэри? Мэри?

Пустой дом ответил ему молчанием.

Он вскочил с кровати и почти бегом направился в ванную комнату. Включив свет, Фред опустился на четвереньки и начал рассматривать кафельные плитки, где некогда Мэри, истекая кровью, плакала о потерянном ребенке. Ему хотелось понять, что она думала бы о нем, если бы вернулась с того света.

Через некоторое время Фред выключил свет и покинул ванную. Он пошел в мастерскую, которую годы назад называл своей «проектной комнатой». Это было большое помещение, пропахшее плесенью и пылью. На полках в полном беспорядке лежали инструменты. На верстаке и на полу валялись незавершенные поделки из дерева. Грин стоял на пороге и разглядывал вещи, которые он когда-то начал создавать, но так и не закончил. Шахматы из красной древесины (он не знал, как играть в них, но его привлекала сложность резьбы таких симметричных фигур). Трибуна из дуба (Фред никогда не произносил речей перед публикой, но ему нравилось место, где выступали ораторы). И, наконец, небольшая лошадка-качалка.

Его ум не желал вспоминать, почему он начал вырезать эту лошадку или что послужило поводом для приостановки работы. Тем не менее она стояла в углу его «проектной комнаты», погребенная под коробками и стегаными одеялами, хранившимися тут после зимы. Зачем ему понадобилось делать эту глупую качалку?

Он прошел по пыльному полу к незавершенной лошадке и провел рукой по неотшлифованному грубому дереву. Оно было приятным на ощупь. Годы забвения сгладили все острые края.

Хотя качалка не являлась его лучшим творением, Фред не считал ее плохо сделанной вещью — возможно, просто дилетантской. Рот получился немного кривым. Но ему нравились уши лошадки. Внезапно он вспомнил, как много внимания уделял их форме. Они были единственной частью работы, которая у него получилась. Он вырезал их очень долго. Его пальцы ныли от боли несколько дней. Но, глядя теперь на уши лошади, он чувствовал удовлетворение. Его усилия оказались не напрасными.

Внезапно он заметил буквы, вырезанные на дереве — прямо за ушами, где начиналась грива. Они были такие маленькие, что их мог бы увидеть только тот, кто качался бы на лошадке.

Х-И-З-Е-Р.

Неужели это было имя, которое они с женой выбрали для своего ребенка?

— Мэри? — крикнул Фред в последний раз.

Когда ответа не последовало, ему показалось, что сама вселенная подтвердила все задуманные им планы. Он дал ей шанс. Он хотел заставить ее передумать, а она в ответ промолчала, как и его пустой дом.

Натаниэль Шумахер

Прошло два месяца с тех пор, как он вернулся домой. Семья любила его не меньше, чем в прежние годы, покрытые славой побед. Жена, теперь постаревшая и немощная, приветствовала его поцелуями. Она плакала от радости и крепко обнимала его за плечи. Дети, хотя они были уже взрослыми людьми, толпились вокруг него, как делали всегда в дни прошлой жизни. Брат и сестра по-прежнему сражались друг с другом за внимание отца. И ничего не изменилось за двадцатилетний промежуток между его смертью и тем моментом, когда он стал одним из «вернувшихся».

Билл, старший из детей, имел свою семью. Но он снова бегал за отцом по пятам и называл сестру Хелен «невыносимой глупышкой», как делал это в детстве. Они оба приехали в родительский дом, словно почувствовали, что опять могут стать слабыми и зависимыми существами в присутствии любимого отца. И они проводили дни, с восторгом рассказывая ему о том, кем он был для них все эти годы. Казалось, что его гравитация притягивала их к себе как магнит. Иногда они засиживались допоздна, объясняя ему, как нити их жизней спутались после его ухода. Отец с улыбкой радовался их успехам или спорил, когда не одобрял какие-то поступки, но и тогда его укоры принимались с чувством благодарности за то, что он не изменился — за то, что, «вернувшись», он остался тем, кем был.

А потом он вновь ушел.

Никто не мог сказать, когда он исчез. Его просто не стало. Какое-то время они искали отца — с надеждой и неуверенностью. Затем они признали, что его возвращение из мертвых тоже было неожиданным. Так почему им хотелось, чтобы его уход был иным?

Конечно, они горевали. Дети плакали и очень расстраивались. Билл и Хелен спорили друг с другом — каждый утверждал, что именно другой совершил какой-то неверный поступок, который заставил отца уйти. Их матери приходилось вступать в спор и напоминать им о приличии. Затем брат с сестрой извинялись без искреннего сожаления, ворчали друг на друга и планировали дальнейшие действия. Они пошли в полицию и написали заявление о розыске пропавшего человека. Они даже съездили в ближайшее отделение Бюро и сообщили об исчезновении отца. «Он просто куда-то пропал», — сказали они.

Агенты внесли их показания в базу данных. Они не выглядели удивленными.

В конце концов, семья смирилась. Отец снова покинул их. Брат с сестрой хотели провести эксгумацию — вытащить гроб из склепа и убедиться, что тело находилось там, где ему и полагалось быть. Им хотелось знать, что «вернувшийся» отец не скитался где-то по дорогам мира. Но мать запретила им делать это. Она сказала: «Мы должны быть рады, что провели с ним отведенное нам время».

Глава 16

Она немного похудела, но в остальном не изменилась.

— Как ты? — спросил он.

Девушка погладила руку мужчины и прижалась лицом к его плечу.

— Я в порядке.

— Ты нормально питаешься? Вас хорошо тут кормят?

Она кивнула и мягко провела ногтями по его предплечью.

— Я скучала по тебе.

Центр временного содержания Меридиана, штат Миссисипи, разрешал обычным живым навещать «вернувшихся». Ситуация в лагере была напряженной, однако не такой плохой, как в Аркадии. Живые встречались с «вернувшимися» в огороженном секторе между территорией лагеря и зоной безопасности, где посетителей обыскивали и проверяли их электронные досье.

— Я тоже скучал по тебе, — наконец, сказал мужчина.

— Я все время расспрашивала о тебе. Пыталась найти.

— Бюро прислало мне письмо.

— Какое письмо?

— Там сообщалось, что ты разыскиваешь меня.

Она кивнула головой.

— Это было еще до того, как начали возводить центры временного содержания, — продолжил он.

— Как поживает твоя мать?

— Она мертва, — бесстрастным тоном ответил мужчина. — Или уже нет. В наши дни трудно быть уверенным в этом.

Она поглаживала его руку медленными гипнотическими движениями. Так иногда делают при встрече бывшие любовники. Сидя рядом с ней, вдыхая ее запах, ощущая прикосновения руки и легкое дыхание на коже, пастор Питерс забывал о прожитых годах и о своем душевном одиночестве. Ошибки жизни, неудачи, сожаления — они теряли значимость в ее присутствии.

Она тихо прошептала ему на ухо:

— Давай уйдем отсюда.

— Нет, нам не позволят.

— А мы все равно уйдем. Как в прошлый раз.

Он похлопал ее по руке с почти отцовской нежностью.

— Мы совершили тогда ошибку. Нам нужно было подождать.

— Подождать? И что бы случилось?

— Не знаю. Но нам нужно было остаться. Время меняет отношение к событиям. Сейчас я, став старше, понимаю это.

Подумав немного, он решил пояснить свои слова:

— Конечно, я не старый. Но и молодым меня не назовешь. За прожитые годы я познал одну истину: при достаточном количестве времени любое горе становится терпимым.

Но разве эта тирада не была лживой? Разве он приехал бы сюда, если бы мог вытерпеть еще один день, прожитый без нее? Он никогда не мог смириться с их разлукой. Не мог простить себя за то, что сделал с ней. Роберт Питерс женился, повернулся лицом к Богу и выполнил множество достойных дел. Но без нее он чувствовал себя одиноко. Он любил ее больше, чем своих родителей; больше, чем Бога. Однако он покинул ее. И тогда она умерла. Она выполнила свое обещание. Не пережив его предательства, она ушла из жизни.

Он вспоминал об этом каждый день.

Создание семьи было уступкой истерзанной душе. Женитьба казалась логическим продолжением существования. Поэтому он отнесся к браку серьезно, со всей рассудительностью, с покупкой дома и инвестициями в пенсионный фонд. Когда выяснилось, что его жена бесплодна и что у них не будет детей, он даже не огорчился.

Истина заключалась в том, что пастор не представлял себе детей от нее. Он верил в святость семьи и не раз читал об этом проповеди. Сколько браков он помог сберечь! Скольким парам он говорил сердитым голосом: «Бог и развод не совместимы!» И, несмотря на свои же слова, он все время стремился уйти от жены. Повсеместное возвращение мертвых из могил дало ему необходимую мотивацию.

Теперь Роберт был рядом с любимой, и пусть еще не все шло гладко, он чувствовал себя лучше, чем прежде. Он сжимал в руках ее ладони, чувствовал гладкость кожи. Он мог прикасаться к ней, ощущать знакомый запах — аромат, который нисколько не изменился. Да, все стало на свои места.

В огороженный сектор вошли охранники лагеря. Они начали отделять живых от «вернувшихся». Время посещений закончилось.

— Они не могут обращаться с людьми таким образом. Это не гуманно.

Он слегка встряхнул ее руки.

— Мы привыкли, — сказала она.

— Нет, к этому нельзя привыкнуть.

Он прижал к себе юную девушку, сделал глубокий вдох, и ее запах наполнил его сердце сладкой истомой.

— Родители приезжали к тебе? — спросил он.

— Нет.

— Мне очень жаль.

— Не нужно никаких сожалений.

— Они любят тебя.

— Я знаю.

— Ты по-прежнему их дочь. Они не могут это отрицать. Они наверняка приедут.

Она кивнула головой.

Охранники четко выполняли свою работу. Они подходили к парам и оттягивали людей в стороны.

— Пора уходить, — сказал один из них пастору.

— Я заберу тебя отсюда, — прошептал Роберт.

— Хорошо, — ответила она. — Но если ничего не получится, я пойму. Я все равно благодарна тебе.

Охранники были настойчивыми. Время посещений закончилось.

В ту ночь пастору приснился рваный сон с одним и тем же сюжетом, который повторялся снова и снова.

Ему было шестнадцать. Он стоял в своей комнате. Мать и отец уже спали. Тишина, царившая в доме, казалась плотной и тягостной. Копоть жаркого спора все еще покрывала карнизы, словно черная изморозь. Он быстро оделся и, тихо выскользнув из спальной, прокрался босиком по коридору. Летнюю ночь наполняли песни сверчков.

Он ожидал, что его уход из дома будет более драматичным. Он был готов к тому, что в последний момент его родители проснутся; что последует скандальная сцена с криками и угрозами. Но ничего не случилось. Наверное, он прочитал слишком много бульварных романов и насмотрелся художественных фильмов. Там во время бегства из дома всегда хватало зрелищных сцен. Кто-то бился в истерике, кто-то плакал. Иногда совершалось насилие. Кто-то кричал вслед беглецу проклятие: «Надеюсь, что мы больше никогда не увидимся!», и данное пророчество, в конечном счете, влияло на судьбу персонажей.

Но он ушел, не разбудив родителей. Когда они проснулись, его уже не было. На этом все закончилось. Они знали, к кому он ушел. И они знали, по какой причине. Родители не бросились в погоню, потому что отец был благородным человеком. Он не загонял сына в клетку своих решений. Дверь их дома всегда была открытой для него — она не удерживала Роберта ни внутри, ни снаружи.

Он шел почти час, прежде чем увидел ее. Лунный свет превращал лицо девушки в бледное пятно. Худощавое тело при этом освещении выглядело размытым, как фигура призрака.

— Я надеюсь, что он сдохнет! — крикнула она.

Пастор — в ту пору просто юноша — осмотрел ее лицо. Глаз девушки распух. Пространство между верхней губой и носом было испачкано кровью. Он даже не мог понять, что именно кровоточило. Очевидно, ее уход из дома не обошелся без тех сцен, которые представлял себе Роберт.

— Не говори так, — сказал он.

— К черту его! Я буду рада, если его собьет какой-нибудь автобус! Или пусть лучше собаки разорвут ему горло! Пусть он умрет через месяц от самой гадкой болезни! И чтобы каждый день ему становилось все хуже и хуже.

Она говорила сквозь сжатые зубы. Ее опущенные кулаки раскачивались взад и вперед.

— Лиззи, — взмолился он.

Она закричала. Ее голос дрожал от гнева, боли и страха.

— Лиз, пожалуйста!

Но она не переставала кричать.

Роберт Питерс уже успел забыть, как сильно отличалась реальная Элизабет Пинч от того милого образа, который он хранил в своих воспоминаниях.

Пастор проснулся от звука большого грузовика, проехавшего по шоссе около гостиницы. Тонкие стены здания подрагивали от рева двигателей, когда большие машины, похожие на огромных доисторических жуков, выезжали из ворот концентрационного лагеря или въезжали обратно на его территорию. Иногда в кузовах было так много солдат, что те буквально свисали с боков.

Неужели они так и ехали до самого города, подумал пастор. Довольно опасный способ передвижения. Хотя в их дни смерть стала такой сомнительной и противоречивой, что, возможно, ее уже не считали опасной.

Когда он в прошлый раз возвращался из центра временного содержания, по радио сообщили, что у границ Атланты была ликвидирована группа «вернувшихся». Они скрывались в небольшом городке — вероятно, все плохое происходило сначала в небольших городах. Сторонники «Движения истинно живых» нашли их убежище и предложили «вернувшимся» сдаться. Им даже гарантировали безопасность. Те люди, которые прятали оживших мертвецов, тоже оказались блокированными в доме. Все походило на инцидент в Рочестере, но только в большем масштабе.

Когда фанатики из ДИЖ окружили дом, ситуация вышла из-под контроля. В конечном счете, дом загорелся, и все люди внутри — живые и «вернувшиеся» — погибли мучительной смертью. По радио сказали, что, несмотря на аресты нескольких участников убийства, суд не предъявил ни одного обвинительного акта.

Пастор долго стоял у окна, наблюдая за грузовиками на шоссе и размышляя об Элизабет. Теперь он называл ее «Элизабет», а раньше она была для него «Лиз». Завтра он снова пойдет к ней на свидание, пообещав охранникам, что не будет создавать им неприятностей. Возможно, он даже поговорит с высокопоставленными людьми и Элизабет освободят под его ответственность. Если будет нужно, он использует свой духовный авторитет — обвинит начальство лагеря в безбожии, как умеют делать люди в рясах. Наверное, уговоры будут трудными, но у него все получится. Он заберет ее с собой.

Милостью Божьей, у него все получится. Пастор Питерс не сомневался в этом. Главное, приложить усилия.

— Милостью Божьей, у нас все получится, — сказал ей Роберт. — Главное, не терять надежду.

Она засмеялась.

— Когда ты стал таким религиозным, Берти?

Он сжал ее ладонь. Никто не называл его так со времен далекой юности. И только для нее он был «Берти». Она прижалась щекой к его плечу. Казалось, что они, вернувшись в прошлое, снова сидели на нижней ветке старого дуба на ферме ее отца, а не находились в секторе для посещений Меридианского центра временного содержания. Роберт пригладил ее волосы. Он успел забыть их медовый оттенок и то, как мягко они скользили между его пальцами. Каждый день, проведенный с ней, дарил ему новые открытия.

— Конечно, их придется убеждать, — сказал он.

— Сделай все, что в твоих силах.

— Я постараюсь.

— У тебя все получится, — заверила она его.

Роберт поцеловал ее в переносицу, чем заслужил неодобрительные взгляды других посетителей и заключенных. Шестнадцатилетняя Элизабет выглядела маленькой и хрупкой девушкой, а он был крупным мужчиной среднего возраста. Даже будучи «вернувшейся», она больше походила на ребенка.

— Когда ты стала такой спокойной и терпеливой? — спросил он.

— Что ты имеешь в виду?

— Где твой необузданный норов? Он исчез.

Она пожала плечами.

— Какой смысл в бунтарстве? Мое неистовство столкнулось с миром, и остался только мир.

Он заглянул в ее глаза.

— Какие мудрые слова.

Она засмеялась.

— Что тут смешного? — спросил Роберт.

— Ты такой серьезный!

— Мне положено быть таким. Я повзрослел.

Она снова прижалась к его плечу.

— Куда мы потом поедем? — спросила Элизабет. — Я имею в виду, когда мы выберемся отсюда.

— Я повзрослел, — повторил он по какой-то причине.

— Мы можем поехать в Нью-Йорк и пройтись по Бродвею, — сказала она. — Я всегда хотела посмотреть Бродвей.

Пастор кивнул и взглянул на маленькую ладонь, которую держал в своей руке. Время не оставило на ней никаких следов. Она была такой же гладкой, как и в прежние дни. Это не удивило его. Все «вернувшиеся» были такими — они опровергали законы природы. Но почему ее гладкая и нежная рука расстроила его?

— Ты не считаешь меня старым? — спросил Роберт.

— Или, давай, поедем в Нью-Орлеан!

Она выпрямилась и возбужденно воскликнула:

— Да! В Нью-Орлеан!

— Хорошо, — сказал он.

Девушка вскочила на ноги. Ее глаза искрились от счастья.

— Представь себе! Мы с тобой на Бурбон-стрит. Везде джазовая музыка. И полным-полно еды. Но мы начнем не с нее!

— Как скажешь, милая.

Элизабет схватила Роберта за руки и, потянув его к себе, заставила подняться на ноги.

— Потанцуй со мной, — попросила она.

Пастор сделал ей одолжение и, несмотря на взгляды и шепоты других людей, они закружились в медленном танце. Она была такой маленькой, так походила на его жену…

— У нас все получится, — сказала Элизабет, прижимаясь щекой к его широкой груди.

— А если они не отпустят тебя?

— У нас все получится, — повторила она.

Они покачивались в медленном танце. Солдаты наблюдали за ними. Вот так отныне теперь и будет, подумал пастор.

— Ты помнишь, что я бросил тебя? — спросил он у девушки.

— Я могу слышать, как бьется твое сердце, — ответила она.

— Ладно, — прошептал Роберт Питерс.

Через минуту он снова повторил:

— Ладно.

Не так он представлял себе эту беседу. Элизабет Пинч из воспоминаний Роберта — та, чей образ висел над алтарем его брака — не ушла бы от обсуждения такой важной темы. Она была бойцом — даже в те моменты, когда сражение не гарантировало победы. Она бы ругалась, клялась и бросала в него все, что попадалось бы ей под руку. Она напоминала своего отца: человека ярости и гнева. Вот почему он любил и обожал ее.

— Я попробую забрать тебя отсюда, — сказал Роберт Питерс.

Хотя на самом деле ему уже хотелось оставить ее здесь, в тюрьме, одиноко танцующей в огороженном дворике концентрационного лагеря.

Пастор Питерс понимал, что он должен был оставить ее в покое. Ему не следовало повторять ошибок юности. Это была другая Элизабет, и расставание с ней не тяготило его так, как в прошлый раз. Но даже если бы он встретил ее — свою «Лиз» — это ничего не изменило бы. В том далеком прошлом он оставил ее, потому что их союз рассыпался на части. Роберт знал, что она скоро бросит его. Она устала от их близости, от его религии, большого медленного тела и абсолютной нормальности. Лиз была девушкой, которая танцевала без музыки, а он всегда танцевал по принуждению. Если бы он тогда не оставил ее и не вернулся домой, она упорхнула бы от него в Нью-Орлеан, как это хотела сделать теперь копия Элизабет.

Впрочем, в «вернувшейся» девушке сохранилась часть оригинала — вполне достаточная, чтобы напомнить Роберту о его собственных хороших и плохих чертах характера. Элизабет заставила его признать правду. Как бы сильно он ни любил ее, как бы страстно ни желал, их роман не завершился бы ничем. И даже если бы в то время он остался с ней, уехал туда, куда она хотела, уберег ее от смерти, это ничего бы не изменило. Чем дольше он находился рядом с Лиз, тем больше умирало то, что ему нравилось в ней. Через год или два их любовь превратилась бы в обоюдную ненависть. В конце концов, все то, что он ценил в ней, исчезло бы навеки. И они оба понимали это.

Но пока пастор Питерс находился в центре временного содержания. Он танцевал с шестнадцатилетней девушкой, которую когда-то любил. Он лгал ей, говоря, что увезет ее отсюда. И Элизабет обманывала его в ответ, обещая, что будет ждать следующей встречи, что они никогда не расстанутся друг с другом.

Это был их последний танец, но они говорили друг другу лживые слова. Так уж вышло, что их любовь закончилась.

Конни Уилсон

Ситуация приближалась к ужасному концу. Она чувствовала это. Неизбежность беды подтверждалась природой — например, потрескавшейся бесплодной землей, хрупкими пересохшими ветвями или коричневой сморщенной травой. Даже ветер был наполнен запахом надвигавшихся перемен. Все жители Аркадии ощущали это, хотя никто из них не мог бы описать свои чувства.

Конни устала игнорировать свои страхи, хоронить их изо дня в день в трепещущем сердце. А ведь нужно было еще заботится о муже и детях, следить, чтобы они оставались сытыми и чистыми. Поэтому она упустила свой шанс отблагодарить Люсиль. Когда их семью привезли в концлагерь, она увидела у школы старого Харгрейва. Позже Конни пыталась найти Харольда, чтобы взять его и Джейкоба под свою опеку. Но после волнений в лагере всех заключенных переместили в другие места. Она понятия не имела, где теперь находились муж и сын Люсиль.

Все как-нибудь образуется, говорила она себе. Они, «вернувшиеся», были пленниками маленького города — жертвами агентов Бюро и лишенного уверенности мира. Вместе с ними в лагере находились обычные живые люди — жертвы своего правительства. У них украли город. У них украли гражданские права и свободу.

Ни к чему хорошему это привести не могло, говорила Конни, предрекая им нелегкое будущее.

И, содрогаясь от страха, она прижимала к себе маленьких детей.

Глава 17

Вместо того, чтобы проводить очередную беседу — возможно, последнюю, как без лишних сожалений полагал Харольд, — они с Беллами вновь томились под деспотичной жарой Аркадии. Темнокожий парень из Нью-Йорка стал хорошим игроком в «подковы». Слишком хорошим.

Несмотря на протесты Беллами, его переводили на другую работу. Полковник объяснял свое решение огромной перенаселенностью лагеря и напрасной потерей времени при проведении бесед с заключенными. У него для агентов Бюро имелись другие, более брутальные задания. И поскольку Беллами не желал заниматься ими, его отсылали в распоряжение регионального офиса.

Беллами старался не думать о своем отъезде. Он старался не думать, что это означало для его матери. Чтобы отвлечься, он бросал подковы. Одна из них снова зацепилась за столбик.

Клинк.

— Наверное, вы знаете, что я уезжаю, — с обычной прямолинейностью сказал Беллами.

— Да, я слышал об этом, — ответил Харольд. — Или, точнее, догадывался.

Он сделал бросок.

Клинк.

Никто из них больше не вел счет очкам.

Они по-прежнему играли на небольшом газоне у здания школы, как будто не было других доступных мест. Теперь, когда лагерь занимал весь город, они могли бы найти более удобную площадку. Но старое игровое поле привлекало их своей уединенностью. Люди старались селиться подальше от солдатских казарм и администрации центра. Почти все заключенные покинули здание школы и деревянные бараки, возведенные Бюро. Отныне им принадлежала вся Аркадия. Они занимали дома, пустовавшие еще при нормальной жизни города, и захватывали коттеджи тех жителей, которым пришлось переехать в другие места. Все городские улицы, лужайки и садовые участки были заставлены палатками. Территория Аркадии использовалась на все сто процентов.

И все же их игровое поле — то крохотное пятнышко земли, на котором Харольд и Беллами в течение нескольких прошлых недель проводили свое лучшее время, — оставалось самым уединенным уголком лагеря.

— Конечно, вы слышали, — с улыбкой сказал Беллами.

Он осмотрелся по сторонам. На темно-синем небе белели редкие облака. Ветер, раскачивая кроны деревьев, прорывался через слой горячего влажного воздуха и натыкался на городские здания. Поворачивая в их сторону, он приходил удушливой жаркой волной и приносил с собой запахи мочи и пота. В городе было слишком много людей, долго живших в плохих условиях. Так теперь в Аркадии пахло все. Отвратительное амбре прилипало к любому предмету. Но солдаты и заключенные больше не замечали этой вони.

— И когда вы наконец выскажете свою просьбу? — спросил Харольд.

Они направились к игровому полю, чтобы собрать подковы. Джейкоб находился в здании школы. Он присматривал за миссис Стоун, о которой сейчас собирался поговорить старый Харольд.

— Мы с вами провели много времени, играя в ваши и мои игры. Это, кстати, каламбур. Так, давайте, пропустим остальные танцы, если вы не против. Пора уже переходить к делу. Мы оба знаем, кто она такая.

— Когда вы догадались?

— Почти сразу, как ее привезли в лагерь. Я понял, что она попала в нашу комнату не по случайному совпадению.

— Похоже, я не так хитер, как мне казалось?

— Ничего подобного. Просто иногда ваши суждения выглядят очень смутными. Но я не буду упрекать вас в этом.

Они оба сделали по броску. Клинк. Клинк. Ветер снова задул, и на мгновение воздух стал свежим, словно предвещая приближение какой-то перемены. Но затем прохлада ушла, уступив место пеклу и яркому солнцу, медленно пересекавшему широкий небосвод.

— Как она? — спросил агент Беллами.

Клинк.

— С ней все в порядке. Вы же сами знаете.

— Она не спрашивала обо мне?

— Все время произносит ваше имя.

Клинк.

Беллами хотел задать еще один вопрос, но Харольд опередил его.

— Она не узнает вас, даже если вы будете стоять перед ней и целовать ее в лоб. Половину времени она думает, что я это вы. А все остальное время она считает меня вашим отцом.

— Я прошу у вас прощения, — сказал Беллами.

— За что?

— За то, что вовлек вас в это.

Харольд выпрямил спину, выставил ногу вперед и прицелился. Он сделал неплохой бросок, но подкова пролетела мимо столбика.

— Я поступил бы так же, — с улыбкой ответил старик. — Фактически я даже планировал использовать вас в одном деле.

— Типа «квид про кво».

— «Глаз за глаз» звучит лучше.

— Как скажете.

— Что там с Люсиль? Как она поживает?

Беллами со вздохом почесал макушку головы.

— Нормально, судя по тому, что я слышал. Она почти не выходит из дома. Но, честно говоря, в Аркадии не осталось ничего такого, ради чего стоило бы приезжать в город.

— Скоро на нас поставят номера, — сказал Харольд.

Беллами сделал бросок. Подкова зацепилась за столбик.

— Она начала носить оружие, — сказал агент.

— Что?

В уме Харольда возник образ его старого пистолета. Затем пришло воспоминание о промозглом вечере и сбитой собаке, которую потом пришлось пристрелить.

— По крайней мере, мне так сообщили. Ее остановили на одном из блокпостов. При осмотре машины нашли пистолет. Она прятала его под сиденьем грузовика. Когда вашу жену спросили об оружии, она выдала целую речь о праве на личную безопасность. Затем она пригрозила открыть стрельбу. Я не уверен, насколько серьезно она говорила об этом.

Беллами зашагал к другому концу игрового поля. Харольд вытер пот с лица и посмотрел на небо.

— Что-то не похоже на мою Люсиль, — с усмешкой сказал он. — Та женщина, на которой я женат, сначала бы выстрелила, а потом уже произнесла бы речь.

— Я всегда считал ее религиозной дамой, — произнес Беллами. — Из тех, что говорят «Бог все уладит».

— Религия пришла к ней позже. В молодости она была чертовкой, сбежавшей из ада. Вы не поверили бы, какие шальные поступки мы совершали в те годы.

— В архивных записях ничего не значится. Я читал ваши досье.

— Это потому, что в досье указываются только нарушения закона.

Беллами улыбнулся.

Клинк.

— Помните, вы спрашивали о моей матери?

— Было дело, — ответил Харольд.

— Она умерла от пневмонии. В самом конце. А сначала было старческое слабоумие. Вот что на самом деле забрало ее от нас — часть за частью.

— И теперь она вернулась такой же.

Беллами кивнул головой.

— Жаль, что вы оставляете ее здесь.

— Моя мать умерла, — пожав плечами, ответил Беллами. — Та женщина лишь ее копия. Вы знаете это не хуже меня.

Харольд неодобрительно хмыкнул.

— Вы намекаете на моего паренька?

— Мы с вами похожи в этом, — сказал Беллами. — Мы знаем, что мертвые остались мертвыми. И здесь не может быть альтернативы.

— Тогда почему вы привели ее ко мне? Почему пошли на такой большой риск?

— По той же причине, по которой вы остались с сыном.

Всю остальную часть дня воздух был душным, а небо — непроницаемо синим. Двое мужчин перемещались то на одну половину игрового поля, то на другую. Они не вели счет очков и не знали точно, сколько подходов выиграли или проиграли. Они лишь вращались вокруг колышка посреди города, который уже не являлся городом — в мире, переставшем быть таким, каким ему полагалось быть. И, возможно, только это вращение сохраняло планету на той же орбите, со всеми словами, жужжавшими в воздухе вокруг них.

Наступивший вечер застал Люсиль у письменного стола. В доме Харгрейвов пахло оружейным маслом. Эхо разносило по комнатам скрипучие звуки шомпола, терзавшего сталь. Копаясь в шкафу, Люсиль нашла не только патроны к пистолету, но и небольшой инструментальный набор для чистки и смазки оружия, который почти не использовался Харольдом. К набору прилагалась инструкция. Единственной трудной частью оказалась разборка пистолета.

Сначала она очищала ствол с помощью шомпола и втулки, выполненной в виде ершика. Затем настал черед втулки с креплением для ветоши. Все это время ее тревожил ствол, направленный в лицо. Когда она начала разбирать оружие, страх рассеялся. Ей приходилось помнить о пружинках и мелких деталях, которые нельзя было терять. Люсиль раз за разом напоминала себе, что оружие было не заряжено — что она не выстрелит в себя, как глупая дура.

Она выбрала из магазина патроны и расставила их в одну линию на дальней стороне стола. Протерев их ветошью и проволочной щеткой, Люсиль не стала применять очиститель. Она боялась, что жидкость похожего на скипидар растворителя может попасть на порох внутри патронов и вызвать какую-то взрывную химическую реакцию. Наверное, она была излишне осторожной, но бдительность при обращении с оружием еще никому не вредила.

Ей понравилось разряжать патроны — точнее, понравились звонкие гармоничные щелчки, которые они создавали, выскальзывая из тонкого стального магазина.

Клик.

Она держала в руке семь жизней. В ее уме возникла картина, где она, Харольд, Джейкоб и семейство Уилсонов лежали мертвыми на земле. Семь смертей. Она покатала на ладони небольшие тяжелые патроны. Сжав их в кулак, Люсиль сосредоточилась на ощущениях в руке. Гладкие закругленные концы пуль впивались в кожу. Она сжала их так сильно, что у нее побелели костяшки пальцев. Затем Люсиль заботливо и нежно расставила патроны на столе. Для нее они были маленькими тайнами. Опустив пистолет на колени, она прочитала инструкцию.

Лист бумаги показывал схему верхней части оружия. Отведенный назад затвор приоткрывал внутреннюю полость ствола. Люсиль приподняла оружие и осмотрела его. Она сжала пальцами затвор, как было показано на картинке, и нажала его вниз. Ничего не случилось. Она потянула его к себе. И вновь ничего не произошло. Люсиль еще раз взглянула на картинку. Похоже, она делала все правильно. Решившись на последнюю попытку, она потянула к себе затвор с такой силой, что у нее напряглись все вены в теле. Она скрипнула зубами и тихо застонала. Внезапно затвор оттянулся назад, и восьмой патрон, выпрыгнув из пистолета, со стуком упал на пол.

— Господи! — воскликнула она.

Ее руки начали дрожать. Какое-то время Люсиль смотрела на патрон, лежавший на полу, и думала о том, что могло произойти.

— Нужно было предусмотреть такую возможность, — сказала она.

Женщина подняла патрон, поставила его на стол и продолжила чистку оружия. Интересно, гадала она, что еще принесет ей этот вечер.

Когда настало время уезжать в Аркадию, она вышла во двор и, остановившись около грузовика, оглянулась назад. Люсиль не могла оторвать взгляд от старого дома, где прошла ее замужняя жизнь. Здесь она растила и лелеяла сына, занималась хозяйством, ссорилась с ворчливым супругом. Хотя теперь когда плохие люди разлучили их, она поняла, что Харольд не был таким грубым и невоспитанным мужланом, как ей часто казалось. Он любил ее все пятьдесят лет их брака, любил каждый день. И сейчас ради этой любви она ступала на тропу войны, отдаваясь безвестности наступавшего вечера.

Если бы не образ дома — не весь тот глубинный смысл, который он пробуждал во вселенной ее трепетавшего сердца, — Люсиль упала бы в обморок. Поэтому она так медлила, удерживая образ дома перед глазами, цепляясь за ускользавший момент, вспоминая всю свою жизнь, пролетевшую, как одно дыхание. И ее томило невесть откуда взявшееся знание, что ей придется все это потерять — оставить и отпустить.

Постовым в тот вечер был веселый парень из Канзаса. Все называли его Младшим. Охраняя лагерь, юноша старался не думать о словах забавного ворчливого старика, с которым он недавно подружился. Подобно всем участникам трагедии, Младший тоже предчувствовал что-то недоброе. Встревоженный каким-то непонятным душевным дискомфортом, он уже несколько раз проверял телефон на новые входящие сообщения. Ему казалось, что он должен был получить из дома важную новость.

Услышав вдали рычание старого «Форда», парень подошел к окну караульного помещения. Он до сих пор не мог привыкнуть к тому, что стена, окружавшая город, заканчивалась теперь у двухполосного шоссе, которое тянулось к широким просторам. Это еще больше усиливало его предчувствие, что события, происходившие внутри ограды, за «баррикадой», в проклятом городе, тоже скоро закончатся и людей отпустят на свободу.

Грузовик с урчанием приближался к лагерным воротам. Свет его фар метался по сторонам, словно водитель испытывал трудности с управлением. Младший решил, что за рулем сидел мальчишка, угнавший машину для веселой поездки по сельским дорогам. Как-то осенним вечером, будучи в возрасте, когда молодежь совершает чудные поступки, он тоже стащил грузовик отца и едва не разбил его на одном из поворотов.

Канзас и Северная Каролина почти ничем не отличались друг от друга, подумал Младший. По крайней мере, эта часть Северной Калифорнии. Равнины, фермы, прямодушные и трудолюбивые земледельцы. Если бы не проклятая влажность, которая висела в воздухе несносным привидением, он, возможно, поселился бы здесь. Местные жители почти не знали бедствий торнадо. При их южном гостеприимстве, о котором он и раньше был наслышан, они казались вполне приятными и дружелюбными людьми.

Визг тормозов вернул его внимание к грузовику. Синий пикап попыхтел немного, затем его мотор затих, но яркие фары остались по-прежнему включенными. Младший вспомнил о том, что им говорили в центре учебной подготовки. Если водитель ослепляет патрульного, то, вероятно, он делает это намеренно, желая произвести несколько выстрелов, прежде чем его оружие будет замечено.

Младший не верил в такую возможность, и зря, потому что в данный момент он представлял собой удобную цель. Когда фары переключились на «ближний свет», он увидел, что за рулем грузовика сидела пожилая женщина — наверное, лет семидесяти, если не больше. Ее лицо было искажено гримасой ярости. Он глубоко ошибался, считая, что ему незачем бояться оружия. Надежды юноши на грозный вид своей винтовки не оправдали ожиданий. Как только женщина вышла из кабины, он заметил в ее руке пистолет.

— Мэм! — крикнул Младший, быстро выходя из сторожки. — Прошу вас бросить оружие на землю.

Его голос дрожал от волнения — как всегда, не вовремя.

— Не бойся, дитя, — ответила Люсиль. — Оно не по твою душу.

Женщина сделала несколько шагов и встала перед машиной. Фары грузовика светили ей в спину. Она была одета в старомодное синее платье, которое закрывало ее ноги до самых лодыжек. Обычно Люсиль ходила в нем к докторам, показывая своим видом, что не примет никаких предписаний, если те ей не понравятся.

Внезапно из кузова грузовика спрыгнула группа мужчин. Из кабины вышли еще несколько женщин. «Вернувшихся» было так много, что Младший вспомнил о бродячем цирке, который приезжал к ним в город каждую осень. Все эти люди выстроились в молчаливую цепь за спиной Люсиль.

— Давайте соблюдать приличия и основы правильного поведения, — сказала Люсиль, обращаясь к собравшимся людям. — Помните, как важна сейчас благопристойность.

— Сэр! — крикнул Младший, не зная точно, кого он окликал.

Ему ужасно не хотелось участвовать в тех событиях, которые назревали у лагерных ворот.

— Сэр! У нас неприятности! Сэр!

За стеной раздался топот ног, обутых в тяжелые ботинки: чамп, чамп, чамп.

— Твой жезл и Твой посох успокоят меня, — произнесла Люсиль отрывок из псалма.

— Мэм, — сказал Младший. — Я прошу вас опустить оружие.

— Мы здесь не для того, чтобы препираться с тобой, дитя, — ответила старая женщина.

Тем не менее она опустила дуло пистолета вниз.

— Мэм, вы должны бросить оружие на землю, — продолжил Младший. — Тогда мы сможем поговорить о цели вашего визита.

Из ворот выбежало несколько патрульных солдат. Они держали винтовки наперевес, хотя и не целились в Люсиль. Очевидно, у них уже был какой-то печальный опыт столкновения с «вернувшимися».

— Что за хрень тут происходит, Младший? — спросил один из солдат.

— Будь я проклят, если знаю, — ответил юноша. — Эта женщина подъехала к воротам с целой толпой мертвяков и начала размахивать своим пистолетом. Раньше с ней было только несколько «вернувшихся», а теперь посмотри…

Когда солдаты увидели огромную толпу, которая приближалась к ним, у них волосы встали дыбом. «Вернувшихся» было слишком много. Даже если бы патрульные открыли автоматический огонь, они все равно проиграли бы сражение. На них надвигалась толпа, многократно превосходящая их по численности.

— Я пришла сюда, чтобы проследить за освобождением всех узников лагеря, — прокричала Люсиль. — У меня не имеется к вам никаких претензий, ребятки. Вы просто выполняли приказы. Делали то, чему вас учили. Поэтому я не держу на вас зла. Но помните, дети! Вы несете моральную ответственность за правильность своих поступков. И даже следуя приказам начальства, вы должны оставаться честными гражданами нашей страны.

Ей хотелось пройтись перед ними, как это иногда делал пастор — хотя бы для того, чтобы собраться с мыслями. По пути в город она продумала все свои действия, но сейчас застыла на места, ежась от озноба. Солдаты перед ней ощетинились винтовками. Она боялась. Впрочем, некогда было бояться.

— Я могла бы игнорировать вас, — продолжила Люсиль. — Вы не являетесь творцами этого бедствия. Никто из вас не повинен в ужасном геноциде людей. Вы являетесь только его симптомами. А я хочу добраться до причины. Я хочу повидаться с полковником Уиллисом.

— Мэм, — сказал Младший. — Прошу вас бросить оружие на землю. Если вы хотите повидаться с полковником, вам дадут такую возможность. Но сначала бросьте оружие на землю.

Стоявший рядом солдат шепнул ему что-то в ухо.

— Бросьте оружие и передайте нам ваших «вернувшихся» друзей для надлежащего оформления.

— Я не сделаю этого, — прокричала Люсиль, приподняв ствол пистолета. — К черту ваше оформление!

Солдаты, все еще не желая целиться в пожилую женщину, навели винтовки на окружавших ее людей. «Вернувшиеся», стоявшие рядом с ней, не делали резких движений. Они доверяли Люсиль.

— Я хочу увидеть полковника, — повторила она.

Несмотря на чувство вины за свое необычное — воинственное — поведение, она не собиралась поддаваться на уговоры солдата. Она знала, что сатана обладал удивительной хитростью. Он выполнял свою злую работу, склоняя людей к крохотным уступкам, которые позже приводили к великим грехам. И она устала стоять без дела.

— Полковник Уиллис! — закричала Люсиль, призывая его к себе, словно какого-то официанта или менеджера магазина. — Я хочу видеть полковника Уиллиса!

Несмотря на напряженную обстановку, Младший старался не ударить лицом в грязь.

— Позови дежурного офицера, — прошептал он стоявшему рядом солдату.

— Зачем? Она просто старуха. Что она может сделать?

Люсиль услышала их разговор. Решив доказать, что парни оценили ситуацию неправильно, она подняла руку вверх и выстрелила в воздух. Солдаты подпрыгнули от неожиданности.

— Я немедленно должна встретиться с ним, — сказала пожилая женщина.

В ее ушах немного звенело от выстрела.

— Позовите старшего офицера! — крикнул Младший.

— Позовите старшего офицера, — повторил солдат, стоявший за воротами лагеря.

— Позовите старшего офицера! — послышался еще один окрик.

Так продолжалось некоторое время.

Кого-то наконец действительно позвали. Как правильно ожидала Люсиль, это был не полковник Уиллис, а агент Беллами. Он быстро вышел из ворот — в неизменном костюме, но с отсутствовавшим галстуком. Верный знак того, что ситуация катилась к чертям, подумала Люсиль.

— Прекрасный вечер для автомобильной прогулки, — сказал Беллами, проходя мимо солдат.

Он встал перед ней, частично прикрыв ее от множества винтовок, которые могли быть нацелены на старую женщину.

— Что происходит, миссис Харгрейв?

— Я не посылала за вами, агент Мартин Беллами.

— Да, мэм, вы не посылали. Но солдаты позвали меня, и я пришел. Так зачем вы приехали?

— Вы знаете, зачем! Вы знаете это так же хорошо, как и все остальные.

Пистолет дрожал в ее руке.

— Я разгневана, — продолжила она обиженным тоном, — и больше не собираюсь терпеть подобные издевательства.

— Да, мэм, — сказал Беллами. — Вы имеете право сердиться. Если кто и может гневаться на нас, то это именно вы.

— Не говорите так, агент Мартин Беллами. Не пытайтесь свести все к моей персоне. Речь идет о многих людях. Я хочу встретиться с полковником Уиллисом. Приведите его ко мне. Или отправьте за ним своих солдат. Меня не интересует, кто будет посыльным.

— Он, без сомнения, уже направляется к нам, — ответил Беллами. — И это, честно говоря, меня пугает.

— Я не боюсь его, — сказала Люсиль.

— Ваш пистолет только ухудшит ситуацию.

— Пистолет? Вы думаете, что моя смелость объясняется оружием?

Люсиль вздохнула.

— Она вообще не имеет отношения к оружию. Я не боюсь, потому что выбрала свой путь.

Ее прямая фигура напоминала цветок, выросший в твердом и суровом грунте.

— Слишком много людей в нашем мире дрожат от ужаса. Включая меня. Я тоже боюсь — например, тех сцен, которые показывают по телевизору. Меня страшили превратности судьбы задолго до появления «вернувшихся». И думаю, когда они исчезнут, я все равно буду бояться. Но встреча с полковником меня не пугает. Я не боюсь того, что скоро может здесь произойти. Я спокойна, потому что мои действия правильные. Хорошие люди не должны бояться праведных дел.

— Но будут последствия, — сказал Беллами, стараясь произносить эти слова не как угрозу, а как предупреждение. — Таковы правила мира. Все действия имеют последствия, и они не всегда соответствуют нашим ожиданиям. Иногда случаются события, которых мы себе представить не могли. Чем бы ни закончился этот вечер — я надеюсь на его мирное завершение, — он вызовет реальные последствия.

Агент приблизился на шаг к Люсиль. Над его головой, словно в мире не происходило ничего плохого, сияли звезды и неслись куда-то облака.

— Я знаю, что вы пытаетесь сделать, — продолжил Беллами. — Вы хотите поставить точку в конце предложения. Вам не нравится, как развивается ситуация, и я разделяю ваше мнение. Мне тоже не по душе текущее положение дел. Наверное, вы думаете, что я забрал у вас целый город и заполнил его людьми, обращаясь с ними, как с грузом — как с товаром на складе. Прошу прощения за такое сравнение.

— Вот почему я не хочу говорить с вами, агент Мартин Беллами. Вы больше ни за что не несете ответственность. Мы с вами попросту теряем время. Я хочу встретиться с полковником Уиллисом.

— Да, мэм, — ответил агент. — Но полковник Уиллис тоже ничего не решает. Он выполняет приказы вышестоящего начальства — примерно так же, как эти молодые солдаты.

— Прекратите оправдывать его! — сказала Люсиль.

— Если вы хотите закрыть лагерь, вам нужно обратиться к штабному руководству. Добраться до верхнего звена цепи.

— Не считайте меня идиоткой, агент Мартин Беллами.

— Над каждым полковником стоит какой-нибудь генерал, а тот, в свою очередь, подчиняется маршалу. Я не совсем уверен в правильной цепочке команд. Мне не доводилось служить в армии, поэтому я черпаю свои знания из телевизионных передач и художественных фильмов. Но я знаю, что ни один солдат не выходит за рамки приказов и, фактически, не несет ответственность за свои действия. Все указания исходят от президента, однако нам с вами известно, миссис Харгрейв, что президент ничего не решает. Он подчиняется воле своих избирателей. На него влияют владельцы крупных компаний и политики, лоббирующие индустрию. Эта иерархическая пирамида не имеет вершины.

Агент сделал еще один шаг вперед. Ему оставалось лишь несколько ярдов, и тогда он мог бы выбить пистолет из рук Люсиль.

— Немедленно отойдите назад! — вскричала пожилая женщина.

— Неужели вы считаете полковника Уиллиса тем человеком, который несет ответственность за это безобразие?

Беллами указал подбородком на спящую Аркадию, которая, перестав быть городом, превратилась в раздувшийся «ГУЛАГ».

— Нет, мэм! Я не стал бы возлагать на него вину за создание лагеря. Наоборот, при такой неустойчивой и двусмысленной ситуации он делает все возможное для защиты людей и «вернувшихся».

Еще один шаг вперед.

— Мартин Беллами!

— Поймите, мы играем за одну команду! Вы, я, полковник Уиллис, Харольд и Джейкоб.

Прозвучал выстрел. Затем, едва удерживая в руке тяжелый пистолет, Люсиль еще раз выстрелила в воздух. Она навела оружие на своего собеседника.

— Я не имею ничего против вас, Мартин Беллами, — сказала она. — Вы знаете это. Но вам не удастся сбить меня с пути. Мне нужен мой сын.

— Нет, мэм, — раздался голос за спиной напуганного агента, который шаг за шагом пятился назад.

Это был полковник. Рядом с ним стояли Харольд и Джейкоб.

— Вас никто не сбивает с пути, — продолжил полковник Уиллис. — Наоборот, нам хочется оказать вам помощь. Смотрите, что мы тут нашли.

Вид Харольда и Джейкоба застал Люсиль врасплох, хотя теперь, увидев их рядом с полковником, она поняла, что ожидала этого. Она тут же навела пистолет на полковника. Солдаты ощетинились винтовками, но полковник жестом велел им сохранять спокойствие. Глаза Джейкоба расширились. Он никогда не видел мать с оружием.

— Люсиль — окликнул ее Харольд.

— Не говори со мной таким тоном, Харольд Харгрейв.

— Что ты, черт возьми, задумала, женщина?

— Я делаю то, что давно уже пора было сделать!

— Люсиль!

— Замолчи! Ты и сам поступил бы так, если бы мы поменялись местами. Скажешь, я не права?

Харольд посмотрел на пистолет в руке Люсиль.

— Возможно, — ответил он. — Но теперь мне приходится поступать так, как это делала бы ты, если бы мы поменялись местами. Потому что наш гребаный пистолет сейчас у тебя.

— Не ругайся матом!

— Послушайте вашего мужа, миссис Харгрейв, — сказал полковник Уиллис.

Несмотря на оружие Люсиль, направленное в его грудь, он выглядел совершенно расслабленным.

— Если вы и ваши мертвые друзья не сдадитесь, дело примет плохой оборот.

— Вы тоже замолчите! — грозно ответила женщина.

— Послушай его, Люсиль, — взмолился Харольд. — Посмотри на всех этих парней с винтовками.

У ворот находилось, по крайней мере, двадцать солдат — что-то подобное она и ожидала. Судя по опущенным винтовкам, парни были расстроенными. Им не хотелось, чтобы все закончилось стрельбой. Потому что перед ними стояла старая женщина в старомодном платье, с трудом скрывавшая свой страх.

Затем Люсиль вспомнила о «вернувшихся», которые решили оказать ей поддержку. Она оглянулась и посмотрела назад. Ее взгляд скользнул по огромной толпе молчаливых людей, наблюдавших за ней — ожидавших, когда она решит их судьбу. Она не планировала этого. Никто не ожидал такого. Она лишь хотела подъехать к воротам и изложить свое мнение полковнику, чтобы тот подумал о Господе и выпустил заключенных из лагеря.

Подъезжая к городу, она увидела нескольких «вернувшихся». Они шли вдоль шоссе, угрюмые и напуганные. В кустах прятались еще какие-то люди. Чуть поодаль на поле виднелись большие группы, наблюдавшие за ней. Возможно, они больше не боялись Бюро. Или решили стать пленниками. Или они были посланы ей Богом. Люсиль остановилась и попросила у них помощи. «Вернувшиеся», один за другим, забрались в грузовик. Не так много, хотя и полный кузов. Но теперь они подходили с трех сторон — дюжинами, сотнями, — словно некий зов пронесся по округе, посланный каждому таинственным способом. И все они ответили на него.

Они, наверное, прятались поблизости, подумала женщина. Или, возможно, это действительно было Божьим чудом.

— Люсиль, — окликнул ее Харольд.

Забыв о своих размышлениях, она посмотрела на мужа.

— Ты помнишь то время? 66-й год? Вечер перед днем рождения Джейкоба? Как раз перед тем, как он покинул нас? Мы тогда возвращались от Шарлотты. Дождь был таким сильным, что нам хотелось повернуть назад и отсидеться до окончания бури.

— Да, я помню это, — ответила Люсиль.

— Та чертова собака выскочила прямо перед грузовиком, — продолжил Харольд. — У меня даже не было времени уклониться. Просто бам, и все! Звук металла, врезавшегося в живую плоть.

— Тот случай никак не связан с нашей нынешней ситуацией, — ответила Люсиль.

— Я не успел бы сложить дважды два, а ты уже плакала. Я не успел даже понять, что случилось, а ты рыдала, словно мы сбили ребенка. Рыдала и повторяла: «О Боже, Боже, Боже!» Снова и снова. Я перепугался до смерти — подумал, что мы действительно сбили какого-то подростка. Но кто мог оказаться на дороге при такой погоде? В такое позднее время? И мне вдруг представилось, что под колесами лежит мертвый Джейкоб…

— Замолчи! — закричала Люсиль дрожащим голосом.

— Там была эта чертова собака. Чья-то сбежавшая собака. Наверное, шла по запаху и сбилась с пути из-за дождя. Дождь лил как из ведра. Однако я вылез из кабины и нашел ее — всю в крови, с переломанными ногами. Я уложил собаку в кузове, и мы повезли ее домой.

— Харольд!

— Мы занесли ее в дом, но ничем не могли ей помочь. Собака уже умирала, а ее тело еще не понимало этого. Мне пришлось взять оружие — то самое чертово оружие, которое ты держишь теперь. Я велел тебе оставаться дома, но ты не послушалась. Не знаю, почему ты решила пойти вместе со мной.

Харольд помолчал пару секунд и прочистил мокроту, собравшуюся в горле.

— Я пристрелил собаку, — сказал он. — Ты помнишь, Люсиль, как это выглядело? Я знаю, ты помнишь.

Харольд посмотрел на солдат, стоявших у ворот, — точнее, на их винтовки. Он поднял Джейкоба на руки.

Пистолет обрел новый вес в руке Люсиль. Дрожь, начавшаяся в ее плече, прошла через локоть к запястью, затем к пальцам. У нее не было другого выбора, поэтому она опустила оружие.

— Очень хорошо, — сказал полковник Уиллис. — Это правильное решение.

— Нам нужно поговорить о том, что здесь творится, — сказала Люсиль, внезапно почувствовав себя очень усталой.

— Мы с вами можем говорить на любые темы, миссис Харгрейв.

— Необходимо изменить ситуацию, — продолжила она. — Перестаньте удерживать людей в вашем лагере. Они не заслужили этого заточения.

Хотя пистолет был опущен, он по-прежнему находился в ее руке.

— Возможно, вы правы, — сказал Уиллис.

Он взглянул на своих солдат, среди которых был парень из Топики. Полковник кивнул головой, указывая ему на Люсиль. Затем он снова повернулся к ней.

— Я не собираюсь стоять здесь и притворяться, что все идет как надо. Вы создали необычную и, можно сказать, неуместную ситуацию.

— Неуместную, — эхом повторила Люсиль.

Ей всегда нравились такие слова, как уместность. Она оглянулась через плечо. За ее спиной по-прежнему покачивалась огромная толпа «вернувшихся». Они с надеждой смотрели на нее — на единственное существо, стоявшее между ними и солдатами.

— Что будет с ними? — спросила Люсиль.

Она повернулась как раз вовремя. Младший почти приблизился к ней. Он даже вытянул руку, чтобы забрать у нее оружие. Парень застыл на месте. Его пистолет был в кобуре. Ему не нравилось насилие. Как и все остальные молодые солдаты, он хотел лишь вернуться домой — живым и невредимым.

— Вы о чем, миссис Харгрейв? — спросил полковник Уиллис.

Лучи прожекторов у южных ворот создавали сияние за его спиной.

— Меня интересует, что будет с этими людьми.

Ее пальцы сжали рукоятку пистолета.

— Предполагая мое возможное сложение полномочий…

— О, черт! — презрительно сплюнув, выругался Харольд.

Он опустил Джейкоба на землю и взял мальчика за руку.

Голос Люсиль вновь обрел жесткие тона.

— Что будет с ними?

Она указала на «вернувшихся».

Младший не слышал прежде слово полномочия. У него возникло чувство, что оно было предвестником не очень хороших поступков, поэтому он отступил на шаг от вооруженной женщины.

— Стой на месте! — рявкнул полковник Уиллис.

Младший выполнил приказ.

— Вы не ответили, — сказала Люсиль, четко произнося каждое слово.

Она шагнула влево, чтобы молодой солдат, которого послали для ее разоружения, не закрывал ей обзор.

— Их арестуют и конвоируют в лагерь, — с усмешкой произнес полковник.

Он выпрямил спину и по-военному поместил руки за спину.

— Неприемлемо, — сказала Люсиль.

Ее голос стал еще тверже, чем был.

— Черт! — тихо выругался Харольд.

Джейкоб со страхом в глазах посмотрел на него. Мальчик понимал, что отец боялся за мать не меньше, чем он. Харольд взглянул на Беллами, надеясь на его поддержку. Агенту полагалось знать, что Люсиль прошла критическую точку. Теперь ее уже нельзя было успокоить. Но Беллами, как и все остальные, был поглощен драматической сценой, которая разворачивалась перед ними.

— Отвратительно! — вскричала Люсиль. — Просто патовая ситуация!

Харольд вздрогнул. Самые худшие споры, которые бывали у них с женой, начинались после слов о патовой ситуации. Это был ее боевой клич. Старик начал медленно отступать к открытым воротам, уходя с места, которое при худшем варианте событий могло простреливаться пулями. А он был уверен, что без пуль тут не обойдется.

— Мы уходим, — сказала Люсиль.

Ее голос был смертельно ровным и спокойным.

— Моя семья и Уилсоны пойдут с нами.

На лице полковника не дрогнул ни один мускул. Он выглядел серьезным и решительным.

— Вряд ли такое может случиться, — ответил он.

— Уилсоны жили в моем доме! Я хочу забрать их отсюда.

— Миссис Харгрейв…

— Я понимаю, что вам нужно сохранить лицо. Ваши люди должны уважать вас, как начальника. Конечно, если семидесятитрехлетняя женщина придет сюда с маленькой хлопушкой и уведет с собой всех заключенных, запертых в стенах этого города, вас посчитают трусом. Вы не желаете этого. Здесь и стратегом быть не нужно, чтобы понимать вашу позицию.

— Миссис Харгрейв! — повторил полковник Уиллис.

— Я не требую лишнего. Но вы должны отдать все то, что принадлежало мне — мою семью и людей, которые находились под моей защитой. Поймите, я выполняю задание Бога!

— Задание Бога?

Харольд подтянул к себе Джейкоба. Казалось, что все заключенные Аркадии собрались у ограждения. Люди молчали. Они ловили каждое слово Люсиль. Старик осмотрел толпу, надеясь увидеть Уилсонов. Если ситуация закончится так, как он ожидал, ему придется взять их под свою опеку.

— Да, задание Бога, — повторила Люсиль. — Не бога Ветхого завета, который раздвинул море для Моисея и уничтожил армии фараона. Нет, того бога больше нет. Возможно, мы сами прогнали его.

Младший сделал еще один шаг назад.

— Стой где стоишь, солдат! — рявкнул полковник Уиллис.

— Харольд, отведи Джейкоба в безопасное место, — крикнула Люсиль.

Затем она снова повернулась к полковнику Уиллису.

— Зло, творимое вами, нужно остановить. Мы устали ждать спасителя — пусть даже Бога, — который помог бы нам уйти от подобных вам мучителей. Мы сами должны позаботиться о себе!

— Ни шагу назад, рядовой! — пролаял полковник. — Ты должен обезоружить эту старуху, иначе ночь закончится не миром, а трупами и кровью.

Младший вздрогнул. Он посмотрел в глаза Люсиль, безмолвно спрашивая ее, что ему делать.

— Убегай, дитя, — сказала она материнским голосом, которым обычно говорила только с Джейкобом.

— Рядовой!

Юноша покорно потянулся за оружием. И тогда Люсиль выстрелила в него.

Армия Люсиль, теперь не такая маленькая, отнеслась к выстрелу довольно спокойно — во всяком случае, не испугалась, как ожидали солдаты. Очевидно, причиной их смелости являлся тот факт, что однажды «вернувшиеся» уже умерли и смерть не стала хранить их вечно. Впрочем, это был только один вариант объяснений — причем не самый вероятный. Скорее всего, они сохраняли мужество, потому что по-прежнему оставались людьми.

Когда Младший упал на тротуар и, схватившись за ногу, взвыл от боли, Люсиль не стала заботиться о нем, как обязательно сделала бы раньше. Вместо этого она перешагнула через парня и направилась к полковнику Уиллису. Тот отдал солдатам приказ вести огонь на поражение. Он даже начал расстегивать кобуру, висевшую на его поясе. Но, подобно Младшему, многие солдаты не хотели стрелять в старуху. Тем более, она была не «вернувшейся», а обычной живой женщиной.

И все же патрульные и постовые открыли стрельбу. Десятки пуль попадали в тела людей, но большинство улетали в воздух или впивались в землю, разогретую летней жарой. Люсиль шагала к полковнику Уиллису, нацелив на него оружие.

Прежде чем Младший рухнул на асфальт, Харольд схватил Джейкоба в объятия и метнулся к солдатской казарме за бетонной стеной. Когда солдаты начали стрелять, Беллами побежал следом за ним. Вскоре он нагнал старика и, не спрашивая Харольда, взял Джейкоба из его рук.

— Бежим дальше, — хриплым голосом сказал Харольд. — Надо найди твою мать.

— Да, сэр, — ответил Джейкоб.

— Я говорю не с тобой, сынок.

— Да, сэр, — произнес Беллами.

Они помчались к палаткам, расставленным на одной из главных улиц города.

У «вернувшихся» не было оружия, но они превосходили солдат своей численностью. Помимо тех людей, которые откликнулись на зов Люсиль, имелись тысячи заключенных, собравшихся по другую сторону южной ограды. Они пока еще являлись узниками Аркадии. Но они уже поняли, что пришла пора действовать. Их было очень много, а солдат — на удивление мало.

«Вернувшиеся», стоявшие у ворот, пошли в атаку — молча, словно это нападение не являлось их целью. Казалось, что они просто играли в массовке на съемках батальной сцены. Солдаты тоже знали, что их винтовки не имели большого значения против такой огромной толпы. В результате стрельба не продлилась и нескольких минут. Кипящая масса «вернувшихся» накрыла горстку патрульных и поглотила их, как мощная приливная волна.

Толпа прорвалась в лагерь, быстро удаляясь от места, где Люсиль по-прежнему держала полковника под прицелом пистолета. До них доносились звуки боя и крики сражавшихся людей. Это была симфония хаоса — стремление к жизни с обеих сторон возникшего водораздела.

Повсюду слышался звон разбитых окон. Стычки происходили в городских парках и у дверей казарм, куда солдаты отступали небольшими группами. Иногда они получали небольшое преимущество благодаря тому, что «вернувшиеся» не обладали знаниями военной тактики. Многие заключенные боялись противостояния с вооруженными людьми, но их мотивировало стремление к свободе. Поэтому они шли вперед под пули.

— Вы могли убить этого парня, — сказал полковник, глядя на Младшего.

Тот перестал кричать. Похоже, он понял, что получил лишь легкое ранение в ногу и в основном был невредим. Солдат тихо стонал и зажимал руками рану.

— Он скоро поправится, — ответила Люсиль. — Мой отец учил меня стрельбе из пистолета еще до того, как я начала ходить. Я знаю, как свалить с ног человека, в которого целюсь.

— У вас ничего не получится.

— Я думаю, уже получилось.

— Сюда пришлют еще больше солдат.

— Но это не отменит факта, что сегодня мы совершили праведное дело.

Люсиль опустила пистолет.

— За вами скоро придут, — сказала она. — Они люди. И они помнят, как вы издевались над ними. За вами скоро придут.

Полковник вытер вспотевшие руки о китель. Он повернулся на каблуках и, ничего не сказав, направился в охваченный восстанием город. Там, на улицах, солдаты убегали от разгневанных толп заключенных. Повсюду велась стрельба. Патрульные отряды все еще пытались взять ситуацию под свой контроль. Но им не удавалось сделать этого. «Вернувшихся» уже нельзя было остановить. Вот почему полковник Уиллис ушел, ничего не сказав.

К Люсиль подбежали Уилсоны. Они и тут сохраняли свое семейное построение: Джим и Конни по краям и дети посередине, защищенные от всех опасностей мира. Джим весело приветствовал ее.

— Надеюсь, вы устроили всю эту заваруху не только из-за нас?

Люсиль крепко обняла Джима. От него плохо пахло. Он нуждался в ванной или в душе. Но она решила, что запах был приемлемым. Он даже придавал ей силы. Ведь это были ее близкие родственники, и с ними плохо обращались.

— Мы совершили праведное дело, — ответила Люсиль.

Очевидно, Джим хотел спросить ее, что она имела в виду. И, наверное, Люсиль просто отмахнулась бы рукой и сказала, что гора тарелок ожидала его возвращения домой. Возможно, она даже прочитала бы ему лекцию о детском воспитании — шутливо, конечно, без всяких обид и только для начала дружеской беседы. Но все оборвал прозвучавший издали выстрел. Джим Уилсон вздрогнул и упал замертво.

Крис Дэвис

Они нашли полковника в его офисе. Уиллис смотрел на стойку с мониторами. Он мог бы убежать. Крис так и сделал бы на его месте. Но полковник был храбрым солдатом. Он лишь выпрямил спину, когда они вошли в его кабинет, и, взглянув на них, сказал: «Я только выполнял свою работу». Крис не мог понять, что означали слова офицера — просил ли он так у них прощения или просто объяснял свое поведение. Хотя полковник не выглядел тем человеком, который стал бы перед кем-то извиняться.

— Я не знаю, кем вы на самом деле являетесь и для чего приходите в наш мир, — сказал полковник. — Возможно, вы, как те парни в Рочестере, готовы сражаться с живыми, пока не умрете второй раз. Но я не верю этому.

Он покачал головой.

— У вас на уме что-то другое. В любом случае это не может так продолжаться дальше. Ситуация зашла в тупик.

Выдержав паузу, он тихо добавил:

— Я выполнял свою работу. Ничего личного.

Крис ожидал, что после этих слов полковник вытащит свой пистолет и убьет его. В тот момент такая драматическая концовка казалась вполне уместной. Но когда Уиллиса арестовали, его оружие оказалось незаряженным. Оно лежало в ящике его стола. Все экраны мониторов — с помощью которых он, наверное, неделями наблюдал за лагерным бытом «вернувшихся» — теперь показывали только старую темнокожую женщину, одиноко сидевшую на койке в пустой комнате.

Полковник печально вздохнул, когда его подняли под руки с кресла. Конвоируя пленника по коридорам школы, Крис представлял себе, какие картины рисовало сейчас Уиллису его воображение.

Когда дверь тюремного изолятора открылась, мальчик внутри, одетый в грязную испачканную одежду, прикрыл рукой глаза от света. Он дрожал от слабости и страха.

— Я умираю от голода, — тихо произнес ребенок.

Один из конвоиров вошел в камеру и помог ему встать на ноги. Подняв мальчика на руки, он вынес его из тюрьмы. Затем Уиллиса втолкнули в помещение, где несколько дней держали под арестом бедного ребенка. Прежде чем дверь закрылась, Крис увидел, как полковник подошел к небольшому зарешеченному окну. Он рассматривал школьный двор, заполненный свободными и ликовавшими людьми. Его глаза расширились от изумления, словно толпы «вернувшихся» внезапно умножились в числе и покрыли собой всю планету, навсегда укоренившись в этом мире, в этой жизни, вопреки их прежней смерти.

— Ладно, мы еще посмотрим, — услышал Крис сердитый голос полковника.

Он не понял, к кому обращался Уиллис. Дверь камеры захлопнулась. Щелкнул засов.

Глава 18

— Нам нужно остановиться, — прохрипел Харольд, морщась от боли в груди.

Все инстинкты Беллами говорили, что им следовало продолжать движение — его мать находилась где-то в центре этого безумия. Но он не стал возражать. Едва взглянув на бледное лицо старика, он понял, что у них не было другого выбора. Агент опустил Джейкоба на землю. Мальчик тут же подбежал к отцу.

— Папа, ты в порядке?

У Харольда начался приступ кашля. Он судорожно втягивал воздух в легкие.

— Садитесь, — сказал Беллами, обхватив рукой талию пожилого мужчины.

Они находились рядом с небольшим коттеджем на тихой улочке, достаточно далекой от возможных боевых столкновений с солдатами. Эта часть города была безлюдной и тихой. Почти все заключенные убежали к воротам, где началось восстание. Те люди, которые хотели покинуть Аркадию, уже разбредались по местным фермам и лесам. Постепенно весь город станет пустым, подумал Беллами.

Если память не изменяла ему, коттедж принадлежал семейству Дэниелсов. Будучи педантом, он старательно запоминал любую информацию, касающуюся его работы. Это относилось и к местному населению. Подобная увлеченность деталями объяснялась не ожиданием какой-то выгоды, а просто тем, что так учила его мать.

В воздух около северных ворот взлетела сигнальная ракета.

— Спасибо, что помогли мне увести сына в безопасное место, — сказал Харольд.

Он посмотрел на свои дрожавшие руки.

— Я бы не управился так быстро.

— Нам не следовало оставлять там Люсиль, — произнес Беллами.

— Разве у нас был выбор? Если бы мы задержались у ворот, то подставили бы Джейкоба под выстрелы.

Он застонал и прочистил горло.

— Вы правы, — кивнув головой, сказал Беллами. — Надеюсь, что это все скоро закончится.

Он мягко похлопал рукой по плечу старика. Харольд продолжал задыхаться и тужиться, сдерживая подступавший кашель.

— Мой папа в порядке? — спросил Джейкоб, вытирая пот со лба отца.

— Не тревожься о нем, — ответил Беллами. — Твой папа самый слабый и больной человек, которого я видел в своей жизни. А ты ведь знаешь, что написано в Библии? Убогим и слабым уготована вечная жизнь.

Агент и мальчик повели старика к ступеням крыльца. Коттедж Дэниелсов, затаившийся под разбитым фонарем у пустой парковки, выглядел полностью покинутым. Харольд кашлял, сжимая до хруста кулаки. Джейкоб ласково поглаживал его по спине. Беллами стоял рядом с ним. Его взгляд был направлен в сердце города — на здание школы.

— Идите, отыщите ее, — хриплым голосом сказал Харольд. — Нас здесь никто не потревожит. Оружие имеется только у солдат, а они теперь спасают свои жизни.

Он еще раз прочистил горло. Беллами продолжал смотреть в направлении школы.

— Никто из «вернувшихся» не станет обижать мальчишку и старика, — продолжил Харольд. — Нам не нужно, чтобы вы присматривали за нами.

Он обнял Джейкоба.

— Разве я не прав, сынок? Ты же позаботишься о папе, верно?

— Да, сэр, — твердо ответил мальчик.

— Вы знаете, где нас искать, — сказал Харольд. — Я думаю, мы вернемся к воротам. Шум битвы затихает. Кто хотел, тот уже покинул лагерь. Я так полагаю, что Люсиль осталась там и ждет, когда мы выйдем к ней навстречу.

Беллами резко повернул голову и покосился в направлении южных ворот.

— Не беспокойтесь о Люсиль, — со смехом продолжил старик. — Ничего плохого не случится с этой женщиной.

Несмотря на показное веселье, в его голосе чувствовалась тревога.

— Зря мы бросили ее, — сказал Беллами.

— Мы не бросили ее. Мы увели Джейкоба в безопасное место. И если бы нам этого не удалось, она лично пристрелила бы нас. Уж я-то знаю, о чем говорю.

Он подтянул сына ближе к себе. Где-то неподалеку раздался выстрел, затем наступила тишина. Беллами потер лоб. Харольд заметил, что впервые с тех пор, как он познакомился с ним, лицо агента вспотело.

— Ваша мать… — сказал старик. — Ее никто не тронет.

— Я знаю, — ответил Беллами.

— Она жива.

Беллами рассмеялся.

— А вот это утверждение я мог бы и оспорить.

Харольд протянул руку и пожал ладонь агента.

— Спасибо вам, — сказал он, немного покашляв.

Беллами усмехнулся.

— Вы стали ко мне мягче относиться.

— Ну, как вам сказать… Я рад вашей компании.

— Ого! — воскликнул темнокожий мужчина. — Неужели я добился этого? Если вы решили устроить мне «обнимашки», я хотел бы заснять такой момент на память. Где мой мобильник?

— Вы большая противная задница, — ответил Харольд, с трудом сдерживая смех.

— Я тоже рад вашей компании, — ответил Беллами.

С этими словами они разошлись в разные стороны.

Харольд сидел с закрытыми глазами, измеряя дистанцию между собой и чертовым кашлем, который, казалось, не хотел никуда уходить. Старик пытался понять, что делать дальше. Он интуитивно чувствовал, что у него осталось какое-то незавершенное дело — причем не очень приятное.

Конечно, все его слова о Люсиль — о том, что ничего плохого не случится, — были просто пустыми фразами. Ему хотелось убедиться, что она действительно осталась живой и невредимой. Оставив ее у ворот, Харольд чувствовал себя виноватым — гораздо сильнее, чем Беллами. Прежде всего она была его женой. Он еще раз напомнил себе, что уводил их сына в безопасное место. Люсиль сама бы попросила его сделать это. При всех тех винтовках, общем страхе и обезумевших людях никто не мог сказать, что случилось бы с отцом, державшим на руках ребенка. Там у них не было никакой защиты. Если бы они поменялись местами и Люсиль оказалась по другую сторону солдат, он несомненно хотел бы, чтобы она схватила мальчишку и убежала в лагерь подальше от пуль.

— Папа?

— Да, Джейкоб? В чем дело?

Харольду отчаянно хотелось курить, но его карманы были пустыми. Он сложил ладони, сжал их коленями и посмотрел на город, который наполнился жуткой тишиной.

— Ты любишь меня?

Старик вздрогнул.

— Что за дурацкий вопрос, сынок?

Джейкоб прижал колени к груди, обхватил их руками и молча отвернулся в сторону.

Они осторожно шли через город к южным воротам. По пути им попадались сотни «вернувшихся». Многие бежали в сельскую местность, но в стенах лагеря по-прежнему оставались тысячи людей. Харольд двигался очень медленно. Он боялся подвергать свои легкие новым истязаниям. Его ум был заполнен случайными мыслями — в основном об Аркадии — о том, каким красивым выглядел их город при прошлой жизни Джейкоба. Харольду казалось важным отмечать те изменения, которые произошли за последние полвека. Например, пустая стоянка рядом с домом Дэниелсов не всегда была такой. В ту пору, когда Джейкоб был живым, там стояла старая будка, где продавали мороженое. Ее снесли во время нефтяного кризиса — примерно в семидесятые годы.

— Расскажи мне какую-нибудь шутку, — попросил Харольд, сжав руку сына.

— Ты уже знаешь все мои шутки, — ответил мальчик.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я учился им у тебя.

Дыхание Харольда восстановилось, и он почувствовал себя лучше.

— Хм! Я надеялся, что ты запомнил что-то новое.

Джейкоб покачал головой.

— А как насчет телевизионных юмористических программ? Там часто рассказывают неплохие шутки. Ты ничего оттуда не взял?

Еще одно покачивание головы.

— А мальчики, с которыми ты играл, пока мы с миссис Стоун оставались в классе рисования? Мальчики всегда делятся шутками друг с другом. Наверное, они рассказали тебе несколько забавных историй, прежде чем лагерь превратился в роящийся улей и прежде чем ты побил плохих ребят?

Старик самодовольно улыбнулся.

— Никто не учил меня новым шуткам, — печально сказал Джейкоб. — Даже ты.

Он высвободил свою руку и сунул ее в карман.

— Понятно, — сказал Харольд. — Тогда, может, мы попробуем сочинить что-то свое?

Джейкоб с недоверием посмотрел на отца и затем улыбнулся.

— Так о чем будет наша шутка, сынок?

— О животных. Мне нравятся шутки о животных.

— И какое животное у тебя на уме?

Джейкоб подумал момент.

— Цыпленок.

Харольд кивнул головой.

— Хорошо. Цыплята дают много поводов для шуток. Особенно молодые петушки. Только не рассказывай эту шутку маме, ладно?

Джейкоб засмеялся.

— Что рукавица говорит руке?

— Что?

— «Можно я буду называть тебя своей наседкой? Ведь я все время покрываю тебя».

К тому времени, когда они приблизились к южным воротам, у них уже имелась своя собственная шутка. Теперь они обсуждали философские аспекты актерского мастерства, необходимого рассказчику.

— Так в чем тут секрет? — спросил Джейкоб.

— В манере изложения, — ответил Харольд. — Рассказывай шутку так, как будто ты полностью уверен, что она будет веселой.

— А зачем это нужно?

— Если люди узнают, что ты сам придумал шутку, они не захотят ее слушать. Люди верят, что шутка забавна лишь тогда, когда ее пересказывали много раз. Они хотят быть частью большой аудитории. Слушая шутку — а мы говорим о старых проверенных шутках, — они полагают, что их знакомят с продуктом истории, превосходящим их по возрасту. Поэтому они запоминают слова, чтобы при случае пересказать их друзьям. Они желают быть распространителями услышанной шутки.

— Понятно, сэр, — сказал Джейкоб.

— И если шутка действительно хорошая?..

— Если шутка действительно хорошая, они будут распространять ее дальше.

— Правильно, — произнес Харольд. — Хорошие вещи никогда не умирают.

Затем перед ними возникли южные ворота — так внезапно, что они даже не успели поговорить о своей новой шутке. Со стороны казалось, что они просто прогуливались, коротая время, а не возвращались туда, где начиналось восстание. Там их ожидала Люсиль, рядом с которой лежало мертвое тело Джима Уилсона.

Харольд пробился через толпу зевак, окружившую труп. Джейкоб шел следом за ним. Лицо Джима выглядело мирным и спокойным. Люсиль стояла на коленях рядом с ним и безутешно плакала. Кто-то сунул скатанную куртку под голову покойного; еще одной курткой накрыли его грудь. Люсиль держала Джима за правую руку. Конни — за левую. Слава Богу, добрые люди увели детей с места убийства.

Неподалеку у ворот сидели небольшие группы безоружных солдат. За ними присматривал отряд «вернувшихся». Некоторые постовые были связаны. Остальные — очевидно, те, кто не оказывал сопротивления, — сидели без пут и молча наблюдали за происходящим.

— Люсиль? — окликнул жену Харольд, с кряхтением присаживаясь рядом с ней.

— Джим был нашим родственником, — отозвалась она. — Это я виновата в его гибели.

Опустившись на колени, старик понял, что сел в лужу крови.

— Харольд Харгрейв, — фальцетом произнесла Люсиль, — где мой мальчик?

— Вот он.

Джейкоб подошел сзади к матери и обнял ее руками.

— Я здесь, — сказал он.

— Хорошо, — сказала Люсиль.

Харольд даже на миг усомнился, что она заметила ребенка. Но женщина схватила Джейкоба за руку и подтянула его к себе.

— Я совершила ужасный поступок, — сказала она, обнимая сына. — Надеюсь, что Господь простит меня.

— Как его убили? — спросил Харольд.

— Кто-то выстрелил ему в спину, — сказала Конни Уилсон, перестав на мгновение вытирать слезы с лица.

Харольд медленно встал. Его ноги казались свинцовыми от усталости и боли.

— Это был один из солдат? Или тот чертов полковник?

— Нет, — ответила Конни. — Солдаты и полковник тут ни при чем.

— В каком направлении смотрел Джим? На город или туда?

Старик указал на шоссе, выходившее из Аркадии. Неподалеку виднелись поля и зеленые рощи.

— Он смотрел в сторону ворот, — ответила Конни. — На город.

Харольд повернулся и окинул взглядом окрестности. Вдоль длинной полосы шоссе, тянувшейся между пустых кукурузных полей, возвышались большие темные сосны. Их кроны рельефно выделялись на фоне звездного вечернего неба.

— Будь ты проклят, — прошептал Харольд.

— Вы о ком? — спросила Конни, услышав в его голосе неприкрытую ненависть.

— Чертов сукин сын! — продолжил старик.

Его ладони сжались в тугие кулаки.

— О ком вы говорите? — вновь спросила Конни.

Ее пробрал страх. Она почувствовала себя под прицелом винтовки. Конни оглянулась, посмотрела на ближайший лес, но увидела лишь темные деревья.

— Заберите детей, — сказал Харольд.

Он взглянул на свой старый грузовик.

— Эй, парни, уложите Джима в кузов. Конни, ты тоже забирайся туда. Ложись и не поднимай головы, пока я не скажу!

— Папа, что-то не так? — спросил Джейкоб.

— Не волнуйся. Все будет хорошо.

Затем Харольд повернулся к Люсиль:

— Где оружие?

— Держи.

Она с гримасой отвращения передала ему пистолет.

— Выброси его.

Харольд сунул оружие за пояс и направился к кабине.

— Папа, что происходит? — спросил Джейкоб.

Он все еще стоял рядом с матерью. Она похлопала сына по руке, словно наконец признала его присутствие.

— А теперь всем тихо! — строго сказал Харольд. — Быстро забирайтесь в грузовик. Дети, садитесь в кабину и пригните головы вниз.

— А где сядет мама? — поинтересовался Джейкоб.

— Сынок, — рявкнул Харольд, — делай, что тебе говорят! Нам нужно убраться отсюда как можно быстрее. Я хочу вернуться домой. Там мы сможем обеспечить безопасность Конни и ее детей.

Джейкоб лег на сиденье в грузовике, и старик одобрительно похлопал мальчика по плечу, давая знать, что это для его же пользы. Он не стал извиняться, хотя уже жалел о том, что накричал на ребенка. Харольд считал, что человек не должен извиняться, если он не делал ничего плохого. Однако в его кодексе поведения не имелось запрета на похлопывание по плечу обиженного паренька.

Когда мальчик устроился, Харольд вышел из кабины и помог уложить тело Джима в кузове грузовика. Пока Люсиль наблюдала за этой сценой, к ней на ум пришла цитата из Писания. Она громко процитировала ее:

— «Мой Бог послал Ангела Своего и заградил пасть львам, и они не повредили мне, потому что я оказался перед Ним чист»[5].

Харольд не стал возражать. Слова звучали правильно.

— Поосторожнее, — сказал он, ни к кому не обращаясь в частности. — Придвиньте тело ближе к борту.

— Я раскаиваюсь, — все еще стоя на коленях, сказала Люсиль. — Раскаиваюсь. Это моя вина.

Когда труп Джима уложили в кузове, Харольд предложил Конни забираться туда же.

— Детей мы разместим в кабине, — сказал он.

Затем он извинился перед ней, хотя и не мог сказать, по какой причине.

— Так что, в конце концов, происходит? — спросила Конни. — Я ничего не понимаю. Куда мы поедем?

— Просто усади детей в кабину, — повторил Харольд.

Конни последовала его инструкциям. Дети сжались на сиденье рядом с Люсиль, Джейкобом и Харольдом. Старик велел им пригнуть головы вниз. Они покорно сделали, как им сказали, и тихо зашептались, когда грузовик помчался по шоссе, все больше удаляясь от города. Люсиль смотрела в темноту перед собой. Ее ум был занят другими мыслями. Конни ехала в кузове. Она лежала рядом с телом мужа — как делала это все годы их семейной жизни и последующей смерти. Она сжимала пальцами его руку. Ее не пугала и не расстраивала близость с мертвым. Она боялась только одного: разлуки с любимым супругом.

Харольд настороженно рассматривал темноту по краям лучей, идущих от фар. Он выискивал в кустах ствол ружья, который в любой момент мог выстрелить и послать его в могилу. Когда город исчез за краем леса и до дома осталось несколько миль, он вытянул руку и погладил предплечье Люсиль.

— Почему мы возвращаемся домой? — спросил Джейкоб.

— Когда ты был в Китае, одинокий и напуганный, что тебе хотелось сделать?

— Поехать домой, — ответил мальчик.

— Так поступают все люди, — сказал Харольд. — Даже если они предполагают, что там их ожидает ад.

Когда грузовик свернул с шоссе на грунтовую дорогу, которая вела к их дому, Харольд обратился к жене:

— Как только мы остановимся, сразу веди детей внутрь. Никаких вопросов. Не тревожься о Джиме. Просто заведи детей и Конни в дом. Ты слышишь меня?

— Да, — ответила Люсиль.

— Когда вы окажетесь внутри, поднимайтесь наверх. Не останавливайтесь ни на секунду. Все остальное можно будет сделать позже.

Выехав на подъездную дорожку, Харольд остановил грузовик, включил «верхний свет» и осветил фарами передний двор. Дом выглядел непривычно заброшенным. Харольд впервые видел его таким пустым и безлюдным. Он нажал на газ и медленно поехал вперед, затем добавил скорость, промчался по дорожке и, сделав крутой разворот, подогнал машину задом к ступеням крыльца, как будто собирался выгружать рождественскую ель или поленья для печи.

Старик интуитивно чувствовал, что за ними началась погоня — вот почему он действовал в такой спешке. И действительно издалека донесся грохот моторов. Судя по звукам, машины свернули с шоссе на грунтовую дорогу. Харольд открыл дверь грузовика и спрыгнул на землю.

— Быстро в дом! — крикнул он.

Харольд вытащил детей из кабины, собрал их вокруг себя, как маленьких жеребчиков, и указал им на крыльцо.

— Живее, детки. Бегите в дом и поднимайтесь наверх.

— Это уже интересно, — произнес Джейкоб.

— Ты тоже беги, сынок.

Внезапно на подъездной дорожке замелькал свет фар. Прикрыв глаза рукой, Харольд вытащил пистолет из-за пояса. Едва Джейкоб, Люсиль и Уилсоны вбежали в дом, во двор въехал первый грузовик. Он остановился под старым дубом. К нему присоединились еще три машины. Их включенные фары освещали дверь дома. Харольд уже знал, кем были его преследователи. Он медленно поднялся на веранду. Двери грузовиков открылись. Водители вышли из своих машин.

— Харольд! — позвал голос, звучавший позади стены света. — Иди к нам, старина!

— Выключи фары, Фред. И скажи своим дружкам, чтобы они сделали то же самое.

Старик встал перед дверью и опустил предохранитель пистолета. До него донесся топот ног по лестнице, ведущей на второй этаж. Женщины и дети выполняли его указания.

— Судя по звуку, Клэренс еще не отрегулировал приводной ремень.

— Не беспокойся об этом, — ответил Грин.

Фары его грузовика погасли. Вскоре остальные водители последовали его примеру.

— Я так понял, что твой громобой по-прежнему при тебе, — сказал Харольд.

Фред вышел из кабины и встал перед своим грузовиком. Когда глаза Харгрейва привыкли к перемене освещения, он увидел в его руках охотничье ружье.

— Я не хотел так поступать, — произнес Фред. — Ты же меня знаешь.

— Кончай болтать, — крикнул Харольд. — Ты ненавидел его с тех самых пор, как он вернулся. И едва только выдалась возможность, ты воспользовался случаем. У тебя всегда был вспыльчивый характер. А когда мир слетел с рельсов, ты стал тем, кем мечтал быть всю свою жизнь — бандитом и убийцей.

Харольд отступил на шаг и приподнял пистолет. Люди, приехавшие с Грином, нацелили на него дробовики и ружья. Но Фред держал свое оружие опущенным.

— Харольд, — сказал он, покачав головой, — отдай их нам, и пусть все на этом закончится.

— Вы хотите их убить?

— Харольд, я тебя прошу!

— Почему вам так нужно, чтобы они умерли?

Харольд сделал еще один шаг назад. Ему не хотелось оставлять тело Джима в кузове грузовика, но другого выбора не было.

— Как вы дошли до этого? — спросил он. — Я думал о вас лучше, парни.

Он был почти у порога.

— Они существуют против правил природы, — ответил Фред. — Никто из них не заслуживает жизни.

Харольд вошел в дом и захлопнул дверь. На миг во дворе перед коттеджем воцарилась тишина. Затем старый дуб зашелестел листвой под внезапным порывом ветра, который пришел с юга, как предвестник несчастья.

— Несите канистры с бензином, — крикнул Грин.

Патрисия Беллами

Он нашел мать в пустом школьном классе. Она сидела на краю металлической койки, ожидая его — ожидая неимоверно долгое время. Ее руки покоились на коленях. Взгляд был нацелен прямо вперед, не фокусируясь на отдельных деталях. Когда она увидела его в дверном проеме, в ее глазах вспыхнули искорки узнавания.

— О, Чарльз! — воскликнула она.

— Да, — ответил он. — Я здесь.

Она улыбнулась с еще большей лучезарностью, чем делала это в его воспоминаниях.

— Я так тревожилась, — сказала она. — Мне даже показалось, что ты забыл обо мне. Нам нужно приехать на вечеринку вовремя. Я не люблю, когда мы опаздываем. Это невежливо. Нас могут не так понять.

— Да, — сказал Беллами, садясь на койку рядом с ней.

Он сжал ее руки в своих ладонях. Патрисия еще раз улыбнулась и прижалась щекой к его плечу.

— Я скучала по тебе, — сказала она.

— Я тоже скучал по тебе.

— Мне даже подумалось, что ты забыл меня, — сказала она. — Разве не глупая мысль?

— Да.

— Но я знала, что ты вернешься.

— Конечно, дорогая, — ответил Беллами.

Его глаза блестели от слез.

— Ты знала, что я не уйду от тебя.

— О, Чарльз! — прошептала старая женщина. — Я так горжусь тобой.

— Я ценю твои чувства, — ответил Беллами.

— Вот почему мы не можем опаздывать. Это его праздничная вечеринка. Знаменательный день, когда он стал большим правительственным чиновником. Наш сынок! Он должен знать, что мы гордимся им. Марти должен увидеть, как мы любим его. Он должен понять, что мы сделаем для него все на свете.

— Я уверен, он знает об этом, — с трудом произнося слова, ответил Беллами.

Они сидели так долгое время. Снаружи раздавались звуки беспорядков. В городе продолжались небольшие столкновения. Такова была природа вещей: некоторые солдаты оставались верными полковнику Уиллису — или, скорее, тому, что он воплощал своей персоной. Они не могли поверить, что все его слова и поступки — его авторитетное мнение о «вернувшихся» — были неправильными. Поэтому они сражались дольше других. Однако патроны убывали, их выстрелы постепенно затихали. И вскоре все закончилось.

В пустой комнате сидели мать и ее сын. Они пытались снова пережить мгновения личного счастья, пока смерть — или то явление, что отзывало «вернувшихся» назад, словно шепот в ночи — не придет за ней или за ним. Он не желал повторять своих ошибок.

— Ах, Марти, — сказала его мать. — Я так люблю тебя, сынок.

Патрисия начала ощупывать свои карманы в поисках конфет. Она часто так делала, когда он был мальчиком. Мартин Беллами сжал ее руку.

— Я тоже люблю тебя, — сказал он. — И клянусь, я больше этого никогда не забуду.

Глава 19

— Наверное, ты думал, что я глупый баран и что я и не приеду сюда? — прокричал Фред.

Его голос проникал сквозь переднюю дверь и тонкие стены дома, как звон колокола.

— Я надеялся на это, — ответил Харольд.

Он только что подтащил кушетку, которой хотел заблокировать переднюю дверь.

— Кончай, Харольд. Не отказывай мне в просьбе. Я с парнями могу поджечь твой дом.

— Да, можете попробовать, — крикнул Харольд, выключив свет в доме. — Но тогда вам придется подойти поближе. У меня имеется пистолет и прочие штучки. Не знаю, как вам понравятся дырки в собственной шкуре.

Когда свет погас и дверь оказалась подпертой, старик устало сел на корточки за кушеткой. Он слышал, как люди Грина выплескивали бензин на заднюю стену коттеджа. Он мог бы пойти в ту часть дома. Он мог бы отстреливаться. Но у него не осталось сил. Ситуация ухудшалась с каждой минутой, и он винил себя за упущенные возможности в активной обороне. Уж одного из нападавших он бы точно пристрелил.

— Харольд, я не хочу сжигать твой дом.

К своему изумлению, старик услышал в голосе Фреда нечто похожее на искренность. Но насколько он мог верить этому убийце?

— Я просто выполняю то, что должно быть сделано, — продолжил Грин.

— По-моему, мы все тут выполняем то, что должно быть сделано.

Харольд посмотрел в направлении лестницы. Скрип половиц наверху подсказывал, что к нему кто-то двигался.

— Держись подальше от чертовых окон! — крикнул он.

На верхней площадке появилась Люсиль. Шаркая ногами, она неуклюже начала спускаться вниз. Артрит заставлял ее морщиться при каждом шаге.

— Возвращайся наверх, черт тебя подери! — рявкнул Харольд.

— Мне нужно кое-что сделать, — ответила его жена. — Это я во всем виновата. Вся вина лежит на мне!

— Господи помилуй, женщина! — проворчал старик. — Разве твоя книга не говорит, что жадность является великим грехом? Перестань скупиться и поделись своей виной. Просто представь, что наш брак пропадет, если ты будешь валить всю вину на себя. Ты высверливаешь в моем сердце дыру, ведущую прямо в ад.

Он вскочил на ноги и пошел навстречу к ней.

— Возвращайся наверх!

— Почему? Потому что я женщина?

— Нет! Потому что я так сказал!

Люсиль не смогла удержаться от смеха.

— Это дело касается и меня, — сказала Конни, спускаясь по лестнице.

— О, черт! — простонал Харольд.

— Что ты задумала, Конни? — спросила Люсиль. — Возвращайся наверх!

— Теперь ты понимаешь, как это чувствуется? — спросил Харольд у своей жены.

— Что будем делать с бандой Грина? — поинтересовалась его супруга.

— Я сам разберусь, — ответил старик. — Вам не о чем тревожиться.

Конни вошла на кухню и, порывшись на полках, достала большой нож. Она старательно пригибалась, стараясь, чтобы ее силуэт не был виден в окнах.

— Что это на тебя нашло? — спросил ее Харольд. — Ты вспомнила ту женщину Боббит с ее ножом мясника?[6]

Он покачал головой и крикнул:

— Фред, давай закончим этот цирк.

— Переговоры с бандитами не приводят ни к чему хорошему, — прошептала Люсиль.

— Я как раз и собирался предложить тебе мирный финал, — ответил Фред.

Судя по звуку его голоса, он поднимался по ступеням на веранду.

— Харольд, — окликнул он, — подойди к окну.

Старик со стоном вновь поднялся на ноги.

— Пожалуйста, Харольд, — прошептала Люсиль, протягивая к нему руку.

— Ладно.

— Давай поговорим о нашем деле, — сказал Грин.

Он стоял на веранде перед самым окном. При желании Харольд мог бы выстрелить в него. Взглянув на тело Джима Уилсона, лежавшее в кузове грузовика, старик почувствовал огромное желание нажать на курок. Но Фред пришел к нему без оружия. И он действительно выглядел обеспокоенным.

— Харольд, я прошу прощения. Мне жаль, что нам приходится тревожить вас с Люсиль.

— Хотелось бы верить твоим словам.

— А ты мог бы мне поверить?

— Да.

— Тогда учти, я не хочу кровопролития.

— Ты говоришь об убийстве живых людей? Я правильно тебя понял?

— Да.

— Но ты хочешь, чтобы я отдал тебе семью Уилсонов? Женщину и детей?

— Пойми, старина, они не люди. Понятие «убийство» к ним не подходит. Мы просто уберем их из нашего общества.

— А разве это не убийство?

— Нет! Считай это починкой мира.

— Починкой мира?

— Мы хотим вернуть ситуацию в нормальное русло.

— И как ситуация станет нормальной? Разве она улучшится, если вы пристрелите еще трех человек? Неужели мир изменился после убийства Джима? Почему, по твоей прихоти, Конни и ее дети должны умереть второй раз? Тебе не хватило первого раза?

— О чем ты говоришь? — крикнул Фред. — Мы не имеем отношения к их прошлому убийству!

— А кто имеет отношение?

— Я не знаю! Их прикончил какой-то незнакомец. Какой-то сумасшедший придурок, который проходил через наш город. Им просто не повезло, что они оказались на его пути. Вот и все. Это не мы. Наша команда поддерживает порядок в Аркадии. Мы не убиваем людей!

— Я не утверждаю, что это сделал ты, — ответил Харольд.

— Но Уилсонов убили, — сказал Фред. — И после их смерти наш город никогда уже не был прежним.

После небольшой паузы Грин мрачно добавил:

— Они больше не принадлежат Аркадии. Поэтому мы должны уничтожить эту семью. Вырвать ее с корнем из нашей земли.

Ни Харольд, ни Фред не смотрели на Джима Уилсона. Его труп был слишком явным показателем того, в каком состоянии теперь находилась Аркадия — в каком состоянии пребывали ее жители.

— А помнишь дни нашей молодости? — спросил Харольд. — Помнишь день рождения Джейкоба? Кругом был солнечный свет. Люди болтали друг с другом, улыбались и все такое. В тот вечер Мэри обещала спеть нам пару песен.

Он вздохнул.

— Но потом все стало по-другому. И мы сами виноваты в переменах.

— Вот об этом я и говорю, — согласился Фред. — Раньше все плохое происходило в других городах: ограбления, изнасилования, убийства людей и преждевременные смерти. В Аркадии такого никогда не случалось.

— Но однажды случилось, — сказал Харольд. — Сначала с Уилсонами, затем с Мэри. И теперь, судя по всему, это произойдет с моей семьей. Огромный мир нашел нас, Фред. Он нашел Аркадию. И ты ничего не изменишь, убив Джима и Конни по второму разу.

Наступило молчание. Каждый оценивал свои потенциалы и возможности. Наконец, Фред Грин покачал головой, отклоняя какие-то доводы в своем уме.

— Мы должны положить конец этой несправедливости, — сказал после паузы Харольд. — Уилсоны не сделали ничего плохого. Джим родился и вырос в Аркадии. Конни тоже. Ее семья приехала из округа Блэден. Они раньше жили неподалеку от фермы моего тестя. А Люсиль уж точно не из чертовых янки. Бог свидетель, будь она родом из Нью-Йорка, я сам бы пристрелил ее!

Двое мужчин посмеялись. Затем Фред оглянулся и посмотрел на тело Джима.

— Я знаю, что могу сгореть за это в аду, — сказал он. — Но мы должны завершить свое дело. Сначала я хотел вести себя по правилам: пришел к полковнику и рассказал ему об Уилсонах, которые прятались здесь. Солдаты приехали и забрали их. Вроде бы все закончилось. Я охотно забыл бы о них. Но нет…

— Джим просто пытался выжить. Он защищал свою семью, как делают все мужчины в нашем мире. Но его не стало.

Фред кивнул головой.

— Теперь его семья находится под нашей защитой.

— Харольд, не принуждай меня к этому. Я прошу тебя. Отдай их.

— Даже не знаю, что еще сказать тебе, — ответил Харольд.

Он тоже посмотрел на труп, лежавший в кузове.

— Представь, что Джим сейчас поднимется и спросит, какого черта я отдаю его семью. Тебе! Убийце! Что я ему отвечу? А если бы там лежала Люсиль…

Он взглянул на жену.

— Нет, — сказал он, покачав головой.

Старик поднял пистолет, давая понять, что разговор закончен.

— Делай что хочешь, Фред, — продолжил он. — А мы будем поступать по-своему.

Грин поднял руки вверх и начал медленно спускаться с крыльца.

— Приготовь огнетушитель, Харольд.

— Он у меня под рукой, — ответил старый Харгрейв.

— Мы не будем стрелять в вас, если ты не станешь палить по нам из окон, — сказал Фред. — Помни! Ты в любую минуту можешь отдать мне этих уродов, и мы уедем. Все в твоих руках. Клянусь, мы даже поможем тебе потушить пожар. Просто отдай их, и мы прекратим свои действия.

Затем он ушел к своей машине. Харольд хотел проверить детей наверху, но в это время Грин что-то прокричал, и задний двор озарился красноватой вспышкой. Затем послышался звук интенсивного горения, которое сопровождалось тихим потрескиванием досок.

— Как мы докатились до этого? — прошептал Харольд, не зная, кому точно он адресовал свой вопрос.

Комната вращалась перед его глазами. Казалось, что ничто уже не имело смысла. Он посмотрел на жену Джима.

— Конни?

— Да? — ответила она, поднимая детей на руки.

Он не мог найти нужных слов. В голове крутились сотни вопросов.

— Харольд… — вмешалась Люсиль.

Они не прожили бы вместе столько лет, если бы не умели читать мысли друг друга. Она знала, о чем ее муж намеревался спросить Конни. Люсиль чувствовала, что Харольд боялся поднимать эту тему. Но она не стала останавливать его. Ей тоже хотелось услышать историю Уилсонов.

— Что тогда произошло? — наконец, спросил старик.

— О чем вы говорите?

Конни покраснела от смущения.

— О той трагедии, которая случилась много лет назад.

Харольд не смел взглянуть ей в лицо.

— Наш город… Он никогда уже не был прежним после этого. И посмотри, где мы оказались. Люди многие годы не верили друг другу. Каждый гадал, кто из Аркадии — кто из наших соседей — мог совершить такое преступление.

Он покачал головой.

— Я думаю, что если бы горожане знали, что тогда случилось, ситуация не стала бы настолько плохой.

Харольд наконец посмотрел Конни в глаза.

— Кто это сделал?

Женщина долгое время молчала. Она смотрела на напуганных детей и, прижимая их к груди, прикрывала им уши руками.

— Мне не известно, кто это был, — произнесла она, с трудом проглотив комок, застрявший в горле.

Харольд, Люсиль и Джейкоб выжидающе смотрели на нее.

— На самом деле я почти ничего не помню, — отрешенным голосом сказала Конни. — Было поздно. Я внезапно проснулась, услышав какой-то шум. Вы знаете, как это иногда бывает: проснешься от странного звука и не понимаешь, был ли он частью сна или пришел из реального мира.

Люсиль кивнула головой, подтверждая ее слова.

— Я уже хотела снова заснуть, когда услышала шаги на кухне.

Она с улыбкой посмотрела на Харольда и Люсиль.

— Родители знают походку своих детей.

Ее улыбка поблекла.

— Вскоре я поняла, что это были не дети. Мне стало страшно, и я разбудила Джима. Он спросонья начал ворчать, но потом тоже услышал шаги. Джим поискал какой-нибудь тяжелый предмет для обороны. Единственной пригодной вещью была моя старая гитара, висевшая над кроватью. Он хотел взять ее, однако передумал. Наверное, боялся сломать. Эту гитару мне подарил отец — еще до нашей свадьбы с Джимом. Конечно, глупо было думать о чем-то таком в минуту опасности, но он всегда был заботливым мужем.

Конни смахнула слезу с уголка глаза.

— Я побежала в детскую комнату, а Джим бросился на кухню. Он велел кому-то убираться из дома. Раздался громкий грохот. Казалось, что они сломали там всю мебель. Потом прозвучал выстрел, и наступила тишина. Самая долгая тишина в моей жизни. Я ждала, что Джим заговорит — что он крикнет что-нибудь или позовет меня. Но он молчал. Затем я снова услышала шаги. Кто-то ходил по дому и что-то искал. Наверное, собирал ценные вещи. Когда грабитель направился к спальной, я спряталась с детьми под кроватью. Мой обзор ограничивался нижней частью дверного проема, поэтому я увидела только старые рабочие ботинки, испачканные краской.

Конни тихо всхлипнула.

— В то время в городе работала заезжая строительная бригада. Парни ремонтировали дом Джонсонов. Я не знала никого из них, но Джим помогал им с покраской стен — мы всегда нуждались в нескольких лишних долларах. Однажды я принесла Джиму ланч и увидела мужчину с точно такими же ботинками. Я почти не запомнила его. Бледное лицо. Рыжие волосы. Вот, пожалуй, и все. Он был просто незнакомцем. Я не ожидала, что увижу его вновь.

Конни подумала пару секунд.

— Этот мужчина выглядел неудачником, — сказала она и покачала головой. — Или, скорее, я считаю его неудачником, потому что мне так легче принимать свою судьбу. Однако истина заключается в том, что я не знаю, кем он был. Мы ничем не заслужили такую смерть. И я не могу представить себе, чтобы какая-то семья заслуживала подобной участи.

Наконец, она открыла уши детям. Ее голос больше не дрожал.

— Иногда мир бывает очень грубым, — продолжила Конни. — Вы можете убедиться в этом в любой день недели, посмотрев телевизионные новости. Но мы любили друг друга до последнего момента. Мы оставались семьей. Вот что на самом деле важно.

Люсиль плакала. Она прижала к себе Джейкоба, поцеловала его и прошептала ему, что любит его. Харольд обнял их обоих. Повернувшись к Конни, он сказал:

— Я позабочусь о вас. Обещаю.

— Что мы будем делать? — спросил Джейкоб.

— Мы будем действовать по обстоятельствам, сынок.

— Ты собираешься отдать их, папа?

— Нет, — сказала Люсиль.

— Мы будем действовать по обстоятельствам, — повторил Харольд.

Огонь распространялся быстрее, чем он ожидал. Наверное, причиной этого была старость дома. Он помнил его долгие годы и поэтому считал их коттедж чем-то незыблемым и неподвластным разрушению. Ему казалось, что такое прочное строение будет трудно вычеркнуть из мира. Но огонь доказывал, что это был просто дом — скопление досок и воспоминаний. А подобные субстанции уничтожаются легко и быстро.

Когда огонь поднялся по задней стене до самой крыши, гостиная наполнилась клубами дыма. Харгрейвы и Уилсоны вновь отступили к передней двери, где их поджидал вооруженный Фред Грин.

— Я задержусь немного, — сказал Харольд. — Хочу забрать коробку с пулями.

Он едва сдерживал подступавший кашель и молил Бога, чтобы это не был один из тех приступов, которые в последнее время неизменно заканчивались обмороками.

— О, Господи! — всхлипнула Люсиль.

Заламывая руки, она винила себя во всех бедах. Она видела перед собой Джима Уилсона. Сначала он — высокий, красивый и живой — обнимал и целовал жену и детей, а затем лежал бездыханно на обочине дороги, застреленный в спину.

— Папа? — позвал Джейкоб.

— Не бойся, сынок, — ответил Харольд. — Все будет в порядке.

— Что же я натворила? — прошептала Люсиль. — Все пошло не так.

Конни прижимала детей к груди. В ее правой руке по-прежнему был нож.

— Что мы будем делать? — спросила она.

— Все пошло не так, — повторила Люсиль.

Дети плакали.

Харольд вытащил из пистолета обойму и, убедившись, что в ней осталось три патрона, вставил ее обратно в рукоятку оружия.

— Иди сюда, Джейкоб, — позвал он.

Когда мальчик, кашляя из-за густого дыма, подошел к нему, Харольд взял его за руку и начал отталкивать кушетку от передней двери. Понаблюдав секунду за мужем, Люсиль пришла ему на помощь. Она не задавала лишних вопросов, всецело доверяя супругу.

— Что будем делать? — спросил Джейкоб.

— Мы будем выбираться отсюда, — ответил Харольд.

— А как быть с ними?

— Делай, что тебе говорят. Я никому не дам умереть.

— Но как быть с ними? — еще раз спросил мальчик.

— У меня достаточно пуль, — сказал Харольд.

В сумрачной безлунной местности прозвучало три громких выстрела. Затем передняя дверь коттеджа открылась, и в воздухе промелькнул выброшенный пистолет. Он упал в кузов грузовика рядом с телом Джима.

— Мы сдаемся! — крикнул Харольд, выходя на веранду с поднятыми вверх руками.

За ним робко следовали Джейкоб и Люсиль.

— Победа ваша, будьте вы прокляты.

Лицо Харольда было мрачным и злым.

— По крайней мере, вы не получите удовольствия, издеваясь над женщиной и детьми. Я прикончил их, ублюдки, потому что знал, что вы не проявите к ним жалости.

Он закашлял.

— Боже, Боже, Боже! — повторяла шепотом Люсиль.

— Мне нужно увидеть их трупы, — сказал Фред Грин. — Парни проследят за окнами на тот случай, если ты решил поиграть с нами в хитрые игры.

Старик спустился по ступеням крыльца и прислонился к грузовику.

— Как насчет моего дома?

— Мы поможем потушить пожар. Но сначала мне нужно убедиться, что ты действительно убил эту нежить.

У Харольда начался приступ. Хриплый кашель согнул его пополам. Он упал на колени перед грузовиком. Люсиль схватила его за руку и присела рядом с ним.

— Что ты медлишь, Грин? — закричала она.

Ее лицо сияло в разгоравшемся свете пожара.

— Прости, Люсиль, — ответил Фред.

— Дом горит, — с присвистом прохрипел Харольд.

— Я помогу тушить его, — пообещал ему Фред.

Он направился к ним. Его ружье было прижато к бедру и нацелено на дверной проем в ожидании того, что мертвые окажутся не мертвыми. От кашля у Харольда перед глазами замелькали маленькие точки света. Люсиль вытирала платком его вспотевшее лицо.

— Будь ты проклят, Фред Грин! — закричала она. — Сделай что-нибудь!

— Хотя бы отгони мой грузовик от дома, — прохрипел Харольд. — Если что-нибудь случится с телом Джима, я перестреляю каждого из вас!

Джейкоб присел на колени и взял отца за руку — частично помогая ему переносить приступ кашля и частично стараясь прикрыть его собой от ружья Грина.

Фред прошел мимо семейства Харгрейвов и взбежал по ступеням к открытой двери. Дым вырывался из дома большими белыми клубами. С веранды были видны языки пламени, пробивавшиеся из задней части коттеджа. Не увидев в прихожей тел, Фред остановился на пороге. Он боялся входить внутрь.

— Где они?

— Надеюсь, уже на небесах, — ответил старик.

Он саркастически хмыкнул. Приступ кашля прошел. Однако у Харольда все еще кружилась голова, и перед глазами вспыхивали искры, заставляя его отмахиваться от них рукой. Он взглянул на Люсиль.

— Все будет хорошо, дорогая. Только присматривай за Джейкобом.

— Не играй со мной в игры, Харольд, — крикнул Фред. — Иначе твой дом сгорит дотла.

Он прищурился, вглядываясь в заполненную дымом кухню. Вероятно, Грин надеялся услышать кашель, стоны или плач, но до него доносился только треск горевших стен и мебели.

— Если они попробуют выбраться из окон, парни изрешетят их пулями. А если они выбегут на веранду, я сам позабочусь об этой нежити. Так что им лучше сгореть в огне.

Он отступил на шаг от нараставшего жара.

— Не беспокойся, Харольд. Ты получишь страховку. Большой чек за сгоревший дом. Хотя я сожалею, что так получилось.

— Да, — ответил старик, поднимаясь на ноги. — И ты, и я сожалеем об этом.

Со скоростью, которая удивила даже его самого, Харольд взбежал по ступеням крыльца на веранду, где Грин все еще заглядывал внутрь горевшего дома. Из-за шума пылавшего огня Фред не услышал, как старик приблизился к нему. Когда же он почувствовал неладное и повернулся на каблуках, большой разделочный нож уже рассек его правую почку.

Нанося удар, Харольд стоял на три ступени ниже Грина. Его лицо оказалось на одном уровне с поясом Фреда. Когда тот от резкой боли нажал на курок, приклад ружья отскочил и, описав небольшую дугу, расщепил надвое носовую кость старика. Как бы там ни было, Грин уже не мог охотиться на Уилсонов.

— Живо оттуда! — прокричал Харольд. — Торопитесь!

Ружье лежало на крыльце рядом с ними, но мужчины находились в ошеломленном состоянии — им не хватало ясности ума, чтобы схватить его.

— Люсиль? — позвал Харольд. — Помоги им!

Захлебываясь кровью, он отчаянно хватал ртом воздух.

— Помоги им!

Она ничего не ответила.

Конни и дети, с трудом расслышав Харольда сквозь шум огня, выбежали из дома под одеялом, которое они предварительно намочили водой. Когда пожар перекинулся на гостиную, они укрылись под ним на кухне неподалеку от двери. Как только дети выбрались на свежий воздух, они начали кашлять. Конни провела их мимо Фреда, который лежал на крыльце, с ножом, торчавшим из спины.

— Забирайтесь в грузовик! — крикнул Харольд. — Его дружки могут появиться здесь в любую секунду.

Семейство Уилсонов пробежало вниз по ступеням крыльца. Конни открыла дверь грузовика и убедилась, что ключи находились в замке зажигания. Ей повезло, что она с детьми остановилась у водительской двери. Когда прогремел первый выстрел, грузовик защитил ее от заряда картечи. Это был «Форд» 72-го года выпуска, сделанный в далекую и славную эпоху — еще до того, как стеклопластик признали подходящим материалом для транспортировки семей из одной точки вселенной в другую. Вот почему Харольд так цеплялся за свой грузовик. В наши годы ни одна машина не выдержала бы выстрела с зарядом в две унции картечи.

В отличие от Конни и ее детей, Харгрейвы оказались по другую сторону грузовика. Они находились в смертельной опасности. В дрожащем зареве горевшего дома Люсиль повалила Джейкоба на землю и, упав, прикрыла его своим телом. Услышав свист картечи, мальчик зажал уши руками.

— Прекратите стрелять! — крикнул Харольд.

Он сидел на крыльце спиной к вооруженным людям, поэтому они, с большой вероятностью, могли не слышать его. И даже если эти парни слышали Харгрейва, они, с еще большей вероятностью, могли бы не прислушаться к его словам. Старик надеялся, что он, по крайней мере, заслонял собой жену и сына.

— Господи, помоги, — сказал он впервые за полвека.

Харольд подобрал ружье Фреда. У него не было сил подняться на ноги, поэтому он решил привлечь к себе внимание другим образом. Старик вытянул ноги перед собой, покачал головой, отгоняя красный туман перед глазами, и сплюнул кровь, которая попала в рот из разбитого носа. Затем он передернул затвор, послал патрон 30–06 в патронник и выстрелил в воздух, поставив все вокруг на паузу.

В зареве горящего дома было видно, как рядом со стариком приподнялась вторая фигура. Фред Грин, обмотав рубашкой раненый торс, сел на ступень бок о бок с Харольдом.

— Может, хватит, парни? — крикнул старик, когда эхо, порожденное выстрелом, затихло в ближайшем лесу. — Я думаю, вы и так уже дел натворили.

— Фред, ты в порядке? — спросил один из стрелков.

Похоже, это был Клэренс Браун.

— Нет, я не в порядке! — ответил Грин. — Меня проткнули ножом!

— Он сам напросился, — прервал его Харольд.

Кровь из носа заливала ему рот, но он не вытирал ее. Для надежного обращения с ружьем ему требовались сухие руки, а на них и так уже была кровь Грина.

— Почему бы вам всем не разъехаться по домам?

— Фред? — крикнул Клэренс.

Его голос был едва слышен через вой пламени и треск горевших досок. Дым выбивался из всех щелей и лопнувших окон. Его большой темный столб тянулся к взошедшей луне.

— Фред, скажи, что нам делать?

— Конни? — позвал Харольд.

— Да? — донесся женский голос из кабины грузовика.

Он был очень тихим. Наверное, Конни пряталась под сиденьем.

— Заводи грузовик и уезжай отсюда, — сказал Харольд.

Он не спускал глаз с вооруженных приятелей Грина. Через минуту грузовик с ревом завелся.

— А как насчет вас? — спросила Конни.

— С нами все будет в порядке.

Конни без лишних слов умчалась в ночь, увозя детей и мертвого мужа. Она даже ни разу не оглянулась, выполняя указание Харольда.

— Вот и хорошо, — сказал старик.

Секундой раньше он хотел попросить ее позаботиться о Джиме. Но это казалось само собой разумеющимся делом. Плюс его сломанный нос ужасно болел, а жар от горевшего дома казался уже невыносимым. Поэтому он просто кивнул ей на прощание и вытер ладонью кровь с верхней губы.

Клэренс и другие парни проводили взглядами уехавший грузовик, но их ружья по-прежнему были нацелены на Харольда. Если бы Фред отдал им приказ, они догнали бы «вернувшихся». Однако их лидер молчал.

Когда Грин, шатаясь, поднялся на ноги, Харольд навел на него оружие.

— Иди к черту, Харольд, — тихо огрызнулся Фред.

Он потянулся за своим ружьем, но старик приставил ствол к его горлу и сердито ответил:

— Сам иди к черту.

Затем он хрипло позвал:

— Люсиль? Джейкоб?

Его жена и сын лежали неподвижно на земле. Люсиль по-прежнему закрывала мальчика своим телом. Харольд хотел подбодрить их какой-нибудь веселой фразой, хотя и понимал, что любая шутка была бы сейчас не к месту. Внезапно он почувствовал, что его легкие перестали функционировать. Казалось, что их наполнили грудой битого стекла. Острый, как бритва, кашель рвался на свободу. Старик пытался сдерживать его, но темный огромный шар уже поднимался вверх к его горлу.

— Уводи отсюда свою семью, — сказал Фред. — Иначе горящая кровля обрушится на вас.

Жар от пламени стал невыносимым. Харольд знал, что ему нужно спешить — что нужно увести семью подальше от этого пекла, — но чертов кашель, разраставшийся внутри его, грозил вырваться наружу и сбить его с ног, скрутив тело в ком неосознающей себя массы. И что тогда будет с Джейкобом?

— Люсиль? — еще раз позвал он.

Она снова не ответила ему. Если бы он услышал ее голос, то мог бы поверить в счастливый конец.

Харольд ткнул ружьем в грудь Фреда.

— Уезжайте отсюда.

Грин понял намек и медленно отступил назад. У старика болело все тело. Он пытался встать, но ноги не держали его.

— О, Иисус, — со стоном прошептал старик.

— Я держу тебя, — сказал Джейкоб, внезапно оказавшийся рядом с ним.

Он помог отцу подняться на ноги.

— Где твоя мама? — спросил Харольд. — Она в порядке?

— Нет, — ответил Джейкоб.

Харольд по-прежнему целился в Грина и придерживал Джейкоба за своей спиной на тот случай, если Клэренс и остальные парни, сидевшие в грузовиках, решат воспользоваться дробовиками.

— Люсиль? — позвал Харольд.

Харгрейвы и Фред отошли подальше от горевшего дома. Грин прижимал ладони к животу. Харольд пошатывался, словно краб, а Джейкоб прятался за ним, как за щитом.

— Ладно, — сказал старик, когда они отошли от дома. — Я думаю, на этом мы и закончим.

Ружье выпало из рук Харгрейва — не потому, что Харольд бросил его, а из-за чертова кашля, огненного оползня в груди, который, наконец, вырвался на свободу. Что-то похожее на бритвенные лезвия терзали его легкие. Такую сильную боль он никогда еще не испытывал. Перед глазами вновь появились огненные искры. Земля поднялась и ударила его по лицу. Везде сверкали молнии и грохотал гром его кашля. С каждым содроганием тела они разрывали его грудь. Он даже не мог выругаться, хотя ругань была бы единственным пригодным средством, которое заставило бы его почувствовать себя лучше.

Фред поднял ружье с земли и отвел назад затвор, проверяя, был ли патрон в патроннике.

— Ты сам виноват, что так получилось, — сказал он.

— Не трогай мальчика, — прошептал старик. — Пусть он останется чудом.

Смерть смотрела ему в глаза, и Харольд был готов принять ее.

— Я не знаю, почему ваша жена не вернулась, — внезапно сказал Джейкоб.

Харгрейв и Грин посмотрели на него с таким удивлением, словно он только что появился перед ними из воздуха.

— Я помню ее, — продолжил Джейкоб. — Она была очень красивая и могла петь песни.

Лицо восьмилетнего мальчика покраснело под коричневой копной волос.

— Она нравилась мне, — признался он. — И я считал вас очень добрым человеком, мистер Грин. Вы подарили мне на день рождения пневматическое ружье, а она обещала спеть для меня песню.

Зарево, исходившее от горевшего дома, омывало его лицо. Глаза мальчика искрились в красноватом свете.

— Я не знаю, почему она не вернулась, — повторил Джейкоб. — Иногда бывает так, что люди уходят из этого мира навсегда.

Фред сделал вдох и задержал его в легких. Тело Грина напряглось, словно любая новая порция воздуха могла взорвать его — словно этот вдох был последним. Он удерживал его изо всех сил. Затем Фред поперхнулся, с долгим выдохом опустил ружье и заплакал — прямо перед мальчиком, который, по какому-то чуду, вернулся из мертвых и не привел с собой его жену. Грин упал на колени и неуклюже согнулся почти до самой земли.

— Уходи, — прошептал он. — Просто уйди, прошу тебя. Оставь меня в покое, Джейкоб.

До них доносились только звуки горевшего дома; только горький плач Фреда; только хриплые стоны Харольда, с трудом дышавшего под темным столбом дыма и пепла. И этот столб стал таким большим, что напоминал теперь длинную руку, протянутую к небу, как будто кто-то из родителей тянулся к своему ребенку… или муж к жене.

Она смотрела в небо. Луна скрывалась за линией обзора, то ли покидая ее, то ли маня за собой. Трудно было сказать, что и как.

Харольд подошел и встал на колени рядом с ней. Он благодарно вздохнул, увидев, что кровь, впитавшаяся в мягкую землю, не казалась такой красной, какой была на самом деле. В дрожащем зареве пожара ее кровь выглядела темным пятном, которое он мог представить чем-нибудь другим — например, разлившейся краской или куском материи.

Она дышала очень медленно и поверхностно.

— Люсиль? — окликнул ее Харольд.

Его рот почти касался губ жены.

— Где Джейкоб? — прошептала она.

— Он здесь, — ответил старик.

Она кивнула головой. Ее глаза закрылись.

— Не делай этого, — взмолился муж. — Не уходи.

Старик потер ладонями свое лицо, покрытое кровью, грязью и сажей. Он понимал, как плохо выглядел.

— Мама? — позвал Джейкоб.

Ее глаза открылись.

— Да, детка? — прошептала Люсиль.

Ее легкие шипели, как пробитые меха.

— Все будет хорошо, — сказал мальчик.

Он склонился и поцеловал мать в щеку, затем лег рядом с ней и прижался щекой к ее плечу, словно она не умирала, а только засыпала на мягкой земле под россыпью звезд.

— Конечно, милый, — с улыбкой ответила она.

Харольд вытер глаза.

— Черт бы побрал тебя, женщина, — дрожащим голосом произнес старик. — Я говорил тебе, что люди не достойны таких жертв.

Она все еще улыбалась. Ее слова были такими тихими, что ему приходилось напрягать слух.

— Ты пессимист, — сказала она.

— Я реалист.

— Ты мизантроп.

— А ты баптистка.

Она засмеялась. Этот миг казался очень долгим, и они делили его друг с другом, как одна неразлучная семья, словно не было горьких лет разлуки… словно их не ожидало расставание. Харольд благодарно пожал ее руку.

— Я люблю тебя, мама, — сказал Джейкоб.

Люсиль выслушала сына. И затем она ушла.

Джейкоб Харгрейв

В первые мгновения после смерти матери его мучили сомнения. Он не был уверен, что сказал ей на прощание нужные слова. Джейкоб надеялся, что правильно выразил свои чувства. По крайней мере, он думал, что выразил их достаточно верно. А вот его мать всегда умела говорить. Слова были ее магией — слова и сны.

В зареве горящего дома, стоя на коленях рядом с мамой, мальчик вспоминал, как хорошо им было в прежние годы — до того злополучного дня, когда он утонул в реке. Ему вспоминались моменты, которые он проводил вместе с матерью. Отец уезжал на заработки и оставлял их одних наедине друг с другом. Джейкоб знал, что мать всегда печалилась, расставаясь с отцом, но он втайне радовался таким периодам их близости. По утрам они садились на кухне за стол, и во время завтрака она рассказывала ему о своих снах, их смысловом толковании и о том, какие события им следовало ожидать в данный день. Джейкоб не помнил своих снов, но его мать могла описывать их в ярких подробностях. В ее сновидениях всегда была магия: невероятно высокие горы, говорящие животные и восход разноцветных лун.

Каждый сон имел для нее особое значение. Горы были предвестниками бедствий. Говорящие животные означали скорую встречу со старыми друзьями. Цвет восходящей луны говорил о настроении, в котором мать предполагала провести текущий день.

Джейкобу нравилось слушать ее объяснения чудесных таинств сновидений. Он вспомнил одно утро, которое они провели вместе в период долгого отсутствия отца. Со двора доносилось пение птиц. Ветер шелестел листвой, и солнце проглядывало сквозь кружевную крону дуба. Мать готовила завтрак, а Джейкоб присматривал за сковородкой, на которой шипели кусочки бекона и колбасы. На столе уже стояли вареные яйца и печенья «серебряный доллар». Все это время мать рассказывала ему о своем последнем сне.

Она зачем-то спускалась к реке. Одна. Вокруг никого не было. Когда она подошла к берегу, вода вдруг стала гладкой, как стекло.

— Наполненная той удивительной синевой, которую можно увидеть только на масляных картинах, пролежавших долгие годы на сыром чердаке, — сказала она.

Мать замолчала и посмотрела на него. К тому времени они уже сели за стол и начали завтракать.

— Ты понимаешь, Джейкоб, о чем я говорю?

Он кивнул, хотя на самом деле не знал, что она имела в виду.

— Синева — это не столько цвет, сколько чувство, — продолжила мама. — И когда я остановилась на берегу, до меня донеслась музыка, звучавшая где-то ниже по течению реки.

— Какая музыка? — спросил ее Джейкоб.

Он так внимательно слушал рассказ матери, что забыл о еде.

Люсиль подумала несколько секунд.

— Ее трудно описать словами. Это была оперная ария. И казалось, что голос доносился с другой стороны широкого поля.

Она закрыла глаза и задержала дыхание, воссоздавая в уме чудесную мелодию. Затем ее глаза открылись. Она выглядела счастливой и немного удивленной.

— Это была музыка, — сказала мать. — Чистая и светлая музыка.

Джейкоб передвинулся на стуле и потер мочку уха.

— И что было дальше?

— Я прошла несколько миль вдоль реки, — ответила мать. — На берегу благоухали орхидеи, большие и красивые — абсолютно не похожие на те, что растут в наших местах. Таких цветов ты не увидишь даже в самых красочных альбомах.

Джейкоб опустил вилку и отодвинул от себя тарелку. Он сложил руки на кухонном столе и опустил на них подбородок. Его длинные волосы упали на глаза. Мать ласково убрала его челку в сторону.

— Нужно постричь тебя, — сказала она.

— Ты что-нибудь нашла? — спросил ее Джейкоб.

Она продолжила свою историю.

— Солнце уже клонилось к горизонту. Я прошла еще несколько миль, но музыка так и не приблизилась. И только на закате дня я вдруг поняла, что звук доносился не из какого-то места ниже по течению, а из середины реки. Это была песня сирен, манивших меня в воду. Но я не испугалась. И знаешь, почему?

— Почему? — спросил Джейкоб, ловя каждое слово.

— Потому что позади меня и этих орхидей на речном берегу я слышала родные голоса. Вы с папой играли на лугу у кромки леса, и ваш смех разносился по всей округе.

Глаза Джейкоба расширились от восторга.

— Внезапно музыка стала более громкой — или, скорее, более цепкой. Она была приятной, как теплый душ после рабочего дня. Как мягкая теплая постель. Мне очень хотелось войти в эту музыку.

— А мы с папой все еще играли?

— Да, — со вздохом ответила Люсиль. — Но ваши голоса тоже стали громче. Словно вы состязались с рекой и пытались привлечь мое внимание. Вы как будто звали меня к себе.

Она пожала плечами.

— Честно говоря, был момент, когда я не знала, куда мне идти.

— И о чем же ты подумала? Что ты решила?

Мать нежно погладила руку Джейкоба.

— Я последовала совету моего сердца, — ответила она. — Отвернулась от реки и пошла к вам с папой. И тогда музыка перестала казаться сладкой и притягательной, потому что в мире не было ничего слаще, чем смех моего сына.

Джейкоб покраснел.

— Ого! — воскликнул он.

Его голос уже менял тональность. Чары истории начинали разрушаться.

— У тебя самые лучшие сны! — сказал он.

Они провели остаток завтрака в молчании. Джейкоб вновь и вновь посматривал на нее, удивляясь, какой таинственной и магической женщиной была его мать.

В те последние мгновения ее жизни, когда он стоял перед ней на коленях, ему хотелось понять, как она относилась к событиям, происходившим в большом мире. К основной причине, по вине которой она умирала в зареве горящего дома на той самой земле, где растила сына и любила мужа. Ему хотелось объяснить ей, почему все так случилось — почему он вернулся к ней после долгой разлуки. Ему хотелось отблагодарить ее за прекрасные и нежные моменты, проведенные вместе в далекие дни его детства, и он был готов сделать для матери то же самое, что она когда-то делала для него — рассказать ей о невероятных чудесах.

Но их общение оказалось недолгим. Так всегда бывает в жизни, хотя он до сих пор не понимал, как это произошло в их случае. Он знал, что весь мир дрожал от страха. Люди боялись «вернувшихся», и каждый человек пребывал в великом смущении. Однажды агент Беллами спросил его, о чем он думал в первые минуты, когда вдруг обнаружил себя в Китае — что он помнил о промежутке времени между прошлой и новой жизнью.

Истина заключалась в том, что он помнил только мягкий отдаленный звук, похожий на музыку. И больше ничего. Воспоминание было таким слабым, что он сомневался в его реальности. Но после своего возвращения он слышал эту музыку каждую секунду… и голос, шептавший его имя. С некоторых пор он стал звучать громче. Казалось, что кто-то призывал его к себе. Джейкоб не знал, была ли эта музыка той же самой, что и в сновидении его матери. Он мог лишь предполагать, что сейчас, когда мать уходила, она снова слышала эту тихую прекрасную музыку, которая иногда звучала, словно смех семьи, объединившейся вместе.

В те последние секунды, когда Джейкоб прощался с умиравшей матерью, ему больше всего не хотелось, чтобы она, закрывая глаза, боялась расставания. Он едва не сказал ей: «Я пока жив, но мы скоро встретимся». Однако чуть позже Джейкоб увидел, что мать не выглядела напуганной. И поэтому он произнес другую фразу: «Я люблю тебя, мама». Это было важнее всего.

А потом он плакал вместе с отцом.

Эпилог

Старый грузовик подскакивал на рытвинах дороги. Двигатель ревел и кашлял. Тормоза визжали. При каждом повороте машина тарахтела, как разбитая телега, но она была на ходу.

— Осталась пара миль, — сказал Харольд, сражаясь с рулевым колесом.

Джейкоб молча смотрел в окно.

— Я рад, что все закончилось, — сказал его отец. — Если бы мы задержались в церкви еще на десять-двадцать минут, клянусь, я стал бы обращенным или начал стрелять.

Он посмеялся себе под нос.

— Или, возможно, первое привело бы ко второму.

Мальчик по-прежнему ничего не говорил.

Они уже подъезжали к дому. Временами грузовик буксовал на грязной дороге, извергая дым из выхлопной трубы. Машина находилась в ужасном состоянии. Харольд мог бы винить в этом картечь. Но на самом деле его старый «Форд» износился до последнего болта. Слишком много миль намотали колеса. Он до сих пор удивлялся, как Люсиль управляла грузовиком все эти летние месяцы. Или как Конни справилась с ним той злополучной ночью. Если бы Харольд мог, он извинился бы перед ней. Однако Конни и ее дети исчезли. Никого из них не видели после смерти Люсиль. Грузовик нашли на следующий день. Он въехал в канаву почти под прямым углом, и у дорожной полиции сложилось впечатление, что какое-то время машина двигалась неуправляемо — то есть за рулем никто не сидел. Похоже, что семья Уилсонов действительно исчезла — испарилась в воздухе, — хотя в эти дни подобные случаи уже стали притчей во языцех.

— Так даже лучше, — сказал Харольд, сворачивая во двор.

На месте дома теперь возвышался деревянный каркас. Фундамент оказался достаточно крепким. Когда пришла страховка, Харгрейв нанял строительную бригаду, и парни предложили ему воссоздать коттедж по прежнему плану.

— Да, пусть будет так, как было, — согласился он.

Харольд остановился в конце подъездной дорожки и выключил зажигание. Древний «Форд» облегченно вздохнул. Отец и сын направились к новостройке.

Шла вторая половина октября. Жара и влажность отступили. После смерти Люсиль маленький Джейкоб замкнулся в себе. Он почти не разговаривал. Харольд, несмотря на усталый и болезненный вид, изо всех сил бодрился и старался не выглядеть старой развалиной.

Люсиль похоронили под дубом напротив того места, где раньше находилась веранда. Священник уговаривал Харольда упокоить ее на церковном кладбище. Но тот не согласился. Ему хотелось быть рядом с ней. Он надеялся, что жена простит его за это.

Мальчик и отец остановились у могилы. Старик присел на корточки и погрузил пальцы в рыхлую землю. Затем он тихо прошептал какие-то слова, встал и направился на задний двор. Джейкоб остался на месте.

Строительство коттеджа продвигалось быстрее, чем ожидалось. Пока был возведен лишь каркас, однако Харольд уже различал прихожую, кухню и гостиную. На верхнем этаже проявлялись контуры спален. Новые доски создавали контраст со старым фундаментом. «Наш дом не будет таким, как прежде, — сказал он однажды Джейкобу, — но мы сделаем его по старому образцу».

Оставив мальчика у могилы, он направился к груде обломков на заднем дворе. Там было все, что сохранилось после пожара. Парни, строившие новый коттедж, предложили ему вывезти мусор, но Харольд запретил им делать это. Он ежедневно приезжал сюда из города и аккуратно просеивал куски обугленного дерева, ветошь и пепел. Старик сам не понимал, что искал. Однако он узнал бы нужную вещь, если бы нашел ее.

С момента трагедии прошло почти два месяца, а Харольд пока ничего не нашел. Но он, по крайней мере, перестал курить.

Час работы не принес результатов. Джейкоб по-прежнему сидел на траве у могилы Люсиль. Подтянув колени к груди и опустив на них подбородок, он отрешенно смотрел куда-то вдаль. Мальчик даже не шевельнулся, когда во двор въехала машина Бюро. И он не ответил на приветствие агента Беллами. Впрочем, тот знал, что Джейкоб промолчит. Так бывало каждый раз, когда он приезжал повидаться с Харольдом и проходил мимо ребенка, сиротливо сидевшего рядом с могилой матери.

— Нашли, что искали? — спросил Беллами, подходя к куче мусора и обломков.

Харольд поднялся с колен и покачал головой.

— Может, вам нужна какая-нибудь помощь?

— Хотел бы я знать, что ищу, — проворчал старик.

— Мне знакомо это чувство, — сказал Беллами. — Я испытываю его, перебирая старые фотографии. Снимки моего детства.

Харольд хмыкнул.

— Наши специалисты все еще не понимают, почему и каким образом возвращаются мертвые.

— Они этого никогда не поймут, — ответил Харгрейв.

Он посмотрел на синее небо — бескрайнее и прохладное, — затем вытер закопченные руки об штанины.

— Я слышал, она скончалась от пневмонии? — произнес он, глядя себе под ноги.

— Да, как и в первый раз. Ее уход был достаточно мирным. Даже лучше, чем прежде.

— То есть все пошло по кругу?

— Нет, — ответил Беллами.

Он поправил галстук. Харольд был рад, что агент снова носил дорогие костюмы. Для него оставалось загадкой, как этот мужчина ходил в них все чертово лето и терпел невыносимую жару. Хотя под конец Беллами утратил лоск и стал таким же растрепанным, как и остальные обитатели лагеря. Но теперь его галстук опять был туго затянут на шее. Безупречный костюм казался идеалом чистоты. Харольд чувствовал, что мир возвращался к исходному состоянию, и Беллами был тому примером.

— На этот раз она находилась в ясном сознании, — добавил агент.

Харольд одобрительно хмыкнул.

— Как прошла церковная служба? — спросил Беллами, обходя кучу обломков.

— Нормально, — ответил старик.

Присев на корточки, он снова начал перебирать золу и обугленное крошево своей прежней жизни.

— Я слышал, пастор вернулся.

— Да, вернулся, — ответил Харольд. — Они с женой решили усыновить детишек из приюта. Хотят стать настоящей семьей.

Его ноги болели. Он опустился на колени, пачкая штаны. Хотя то же самое он делал и вчера, и позавчера, и много дней до этого.

Беллами взглянул на Джейкоба, все еще сидевшего рядом с могилой матери.

— Я сожалею о вашей утрате, — сказал он.

— Вы в этом не виноваты.

— Пусть так, но разве я не могу сожалеть?

— В таком случае я тоже сожалею.

— О чем?

— Обо всем.

Беллами кивнул головой в направлении Джейкоба.

— Он скоро уйдет.

— Я знаю, — ответил Харольд.

— Они, как правило, становятся замкнутыми. По крайней мере, мне так говорили специалисты в Бюро. Конечно, бывают и исключения. Иногда они просто поднимаются в воздух и исчезают. Но обычно за несколько дней перед своим уходом «вернувшиеся» становятся отрешенными и молчаливыми.

— Да, по телевизору тоже так говорят.

Харольд подтянул к себе очередную порцию мусора. Его руки были черными от золы до самых предплечий.

— Не знаю, утешит ли это вас или нет, но исчезнувших «вернувшихся» находят в своих могилах, — сказал Беллами. — Они каким-то образом возвращаются туда.

Харольд ничего не ответил. Его руки двигались по собственной воле, будто бы чувствуя близость той вещи, которую он искал. Пальцы старика были ободраны до крови и усеяны занозами, но он не останавливался. Беллами с печалью наблюдал за его движениями. То же самое он видел на протяжении долгого времени. Наконец, сняв пиджак и опустившись на колени у кучи обломков, он тоже начал перебирать руками золу и обугленные куски досок. Двое мужчин молча рылись в мусоре, пытаясь найти неведомо что.

Когда Харольд нашел эту небольшую металлическую коробку, почерневшую от жара пламени и пепла разрушенного дома, он тут же понял, что его поиски завершились. Руки старика дрожали от возбуждения и усталости.

Солнце клонилось к горизонту. Начинало холодать. Все говорило о скором приходе зимы.

Харольд открыл коробку и достал письмо. Маленький серебряный крестик упал в просеянную золу. Харольд вздохнул и постарался успокоиться. Письмо наполовину обгорело от сильного жара, но многие слова, написанные элегантным почерком Люсиль, сохранились.

…обезумевший мир? Как реагировать на это матери? Что делать отцу? Я знаю, Харольд, как тебе было трудно. Мне тоже временами казалось, что я не выдержу и покончу с собой. Иногда мне хотелось побежать к реке и броситься в воду — на том самом месте, где погиб наш мальчик.

Долгие годы я боялась, что забуду о той счастливой жизни. Долгие годы я надеялась, что воспоминания о ней постепенно поблекнут. Оба варианта меня не устраивали, но они казались лучше того одиночества, которое терзало мое сердце. Прости меня, Господи. Я знаю, у Бога имеется план. Большой план для всего человечества. Он слишком велик для моего понимания. И ты тоже не сможешь узреть его, Харольд.

Я вижу, как ты мучишься. Этот крестик, он сводит тебя с ума. В прошлый раз я нашла его на веранде за твоим креслом. Наверное, ты спал, зажав его в руке, как всегда делаешь в последнее время. Ты просто не заметил, как он выскользнул из твоих пальцев. Я думаю, ты боишься его. Не бойся. Это не твоя вина, Харольд. Что бы ты ни думал о нем и как бы ни связывал его с гибелью сына, не вини себя, милый. Я знаю, после того как душа Джейкоба вознеслась к Славе Господней, ты носишь этот груз вины, как Иисус носил возложенный на Него крест. Но, в конце концов, Он освободился от него. И ты дай этому уйти. Сбрось с плеч свое бремя.

Не путай нынешнего Джейкоба с нашим сыном. Наш сын утонул в реке, выискивая на дне безделушки, похожие на этот крестик. Он умер, играя в игру, которой научил его отец. Вот за что ты не можешь простить себя. Но я помню, каким счастливым он был, когда вы вернулись со своей находкой. Для него она являлась магическим предметом. А потом вы с ним сидели на веранде, и ты рассказывал ему, что мир полон таких секретных предметов. Ты говорил ему, что нас ведет к ним душа и что поиск подобных сакральных вещей является целью любого человека.

В ту пору тебе было чуть больше двадцати лет. Ты еще не обрел своей нынешней мудрости. Сейчас ты проявил бы осторожность — ведь Джейкоб верил каждому твоему слову. Но тогда… Откуда тебе было знать, что он пойдет к реке и утонет?

Остается лишь гадать, что станет с нашим вторым Джейкобом, хотя, честно говоря, меня это мало волнует. Он дает нам возможность, которую мы даже не надеялись получить. Шанс вспомнить настоящую любовь. Шанс понять, остались ли мы прежними: теми молодыми родителями, которые жили мечтой о светлом будущем — которые были уверены, что с их ребенком ничего плохого не случится. Ты понимаешь? Он дает нам шанс любви без страха. Шанс на прощение самих себя.

Не печалься, Харольд.

Люби его, как нашего сына. А затем позволь ему уйти.

Все стало мутным от слез. Харольд сжал в ладони маленький серебряный крестик и рассмеялся.

— Вы в порядке? — спросил Беллами.

Харольд ничего не ответил. Он смял обгоревшее письмо и, прижав его к груди, взглянул на могилу Люсиль. Не увидев Джейкоба, старик вскочил на ноги. Он осмотрел двор и подъездную дорожку. Мальчика нигде не было — ни у новостройки, ни в грузовике. Харольд вытер глаза и повернулся к лесу, который вел к реке. Однажды Джейкоб уже уходил в том направлении. Возможно, он отправился туда и сейчас? И действительно, на какое-то мгновение Харольду показалось, что он увидел вдали фигуру мальчика под диском предзакатного солнца.

Месяцы назад, когда правительство велело запирать «вернувшихся» в домах, Харольд сказал жене, что отныне ситуация будет развиваться в худшую сторону. Он оказался прав. И он знал, как это будет больно. Люсиль не верила, что Джейкоб был их сыном. А Харольд верил. Он никогда не сомневался в своем мальчике. Возможно, так происходило в каждой семье. Некоторые люди, теряя близких, запирали сердца на замок. Другие держали свои души открытыми, позволяя воспоминаниям и любви приходить к ним свободно в любое время. Наверное, такое отличие отношений было естественным для мира, подумал Харольд Харгрейв.

Как бы там ни было, все плохое и хорошее когда-нибудь кончается.