Проблема происхождения Руси и ее изначальной истории привлекала к себе внимание на протяжении многих веков. Русские летописцы вслед за автором «Повести временных лет» начало русского народа связывают с потомством библейского Иафета, одного из сыновей Ноя – родоначальников послепотопного человечества. Связь русской истории с библейской отмечалась и «Синопсисом», который долгое время был учебной книгой по истории России и на протяжении XVII (с 1674 г.), XVIII и XIX вв. много раз издавался, а также распространялся в рукописных копиях. Таким образом, в отечественной исторической науке уже в период ее зарождения русский народ рассматривался как один из самых древнейших и имеющих изначально свое собственное имя.

Однако, начиная с петровских времен, русской историей, как и всей русской жизнью, стали все более и более овладевать иностранцы. В Академии Наук, открывшейся уже после смерти Петра I, главным историографом становится немец Готлиб (Теофил) Зигфрид Байер, который, хотя и провел в России около десяти лет, не удосужился даже ознакомиться с русским языком. Впоследствии его осмеивали, например, за то, что слово Москва он производил от мужского монастыря, а Псков – от «псов»[4]. М.В. Ломоносов негодовал по поводу того, что Байер, следуя своей фантазии, имена русских князей «перевертывал весьма смешным и непозволенным образом для того, чтобы из них сделать имена скандинавские», в результате чего у него из Владимира по-лучился Валдамар, Валтмар и Валмар, из Ольги – Аллогия, из Всеволода – Визавалдур и т. д. «Сего не токмо принять за правду, но и читать без досады невозможно, видя сих имен явное от славенского языка происхождение и согласие с особами государскими, а особливо, что на скандинавском языке не имеют сии имена никакого знаменования. Ежели сии Бейеровы перевертки признать можно за доказательства, – иронизировал Ломоносов, – то и сие подобным образом заключить можно, что имя Байер происходит от российского бурлак»[5]. Разумеется, вклад Байера в становление российской исторической науки неоспорим, но, тем не менее, при всей своей западноевропейской учености и эрудиции он был совершенным невеждой в области русских письменных источников.

В «Комментариях» Академии Наук были опубликованы на латинском языке статьи Байера в 1735 г. о варягах[6] и в 1741 г. – о происхождении русского народа[7], в которых автор указывает на скандинавское происхождение варягов и таких имен, как Рюрик и других, приведенных в летописи, что послужило основанием для так называемой норманнской теории, хорошо известной своим пренебрежительным отношением ко всему русскому и славянскому. Поставив перед собой задачу освободить историю от «баснословий», автор игнорировал не только русские легенды, но и практически вообще все славянские источники, хотя в то же время широко использовал скандинавские сказания. Позже некоторые статьи Байера с подробным комментарием опубликовал В.Н. Татищев в своей «Истории Российской»[8]. Он отмечал, что «Беер… исторей руских и географии не был достаточно сведом и для того в некоторых разсуждениах легко погрешить мог», что «ему руского языка, следственно руской истории, недоставало», из-за чего он допускал «немалые погрешности», что в русскую историю он «нечто ненадлежасчее внес и неисправно толковал» и что он «со избытком к умножению пруских, а к уничижению руских древних владений пристрастным себя показал»[9].

Илл. 1. Киевский синопсис 1674 г.

Преемником Байера стал другой немец – академик Герард Фридрих Миллер (русские его звали Федором Ивановичем). В 1749 г. Академия Наук поручила ему написать речь о происхождении имени и народа российского для торжественного заседания по случаю тезоименитства Елизаветы Петровны. Однако, когда эта речь («диссертация») была подготовлена, возникли сомнения по поводу ее «благонадежности», и текст был роздан членам Академии для оценки. Отзывы большей части академиков были неблагоприятны для Миллера. А в заключительном представлении, написанном адъюнктом и асессором канцелярии Академии Г.Н. Тепловым, было сказано, что автор «во всей речи ни одного случая не показал к славе российского народа, но только упомянул о том больше, что к бесславию служить может, а именно: как их (т. е. русских) многократно разбивали в сражениях, где грабежом, огнем и мечом опустошили, и у царей их сокровища грабили. А напоследок удивления достойно, с какой неосторожностью употребил экспрессию, что скандинавы победоносным своим оружием благополучно себе всю Россию покорили»[10]. Следует отметить, что Миллер, собравший большое количество материалов по разным вопросам российской истории, оставил заметный след в российской историографии, но в вопросах, касающихся начала Руси, он практически популяризировал Байера с заметным усилением норманизма.

Следующий представитель немецких воззрений на русскую историю Август Людвиг Шлецер так же, как Байер и Миллер, считал, что цивилизацию, государственность да и само имя русскому народу дали норманны, начинается же русская история только со второй половины IX в., а до сей поры «все покрыто мраком как в России, так и в смежных с нею местах»[11] и что германцы «назначены были судьбою рассеять в обширном северо-западном мире первые семена просвещения»[12]. Величайшее презрение к русским людям отразилось и в филологических «открытиях» Шлецера, согласно которым, например, слово боярин происходит от «баран» (или «дурак»), дева – от немецкого «Dieb» (вор), голландского «teet» (слово вульгарное, оставляем без перевода) или нижнесаксонского «Tiffe» (сука) и т. п. По этому поводу Ломоносов с гневом заметил: «Из сего заключить должно, каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая допущенная в них скотина»[13].

Илл. 2. М.В. Ломоносов

Илл. 3. «Древняя Российская история» М.В. Ломоносова, изданная в 1766 г.

Начав свои изыскания по древней русской истории как бы по необходимости, в связи с рецензированием вышеупомянутой «диссертации» Миллера, Ломоносов вскоре очень глубоко изучил проблему и изложил ее в своих собственных исторических сочинениях[14], в которых он продемонстрировал широкую эрудицию, бережное отношение к источнику, безупречную логику, умение обосновать не только свои утверждения, но и отрицания. Резко выступая против извращений норманистами русской истории, Ломоносов категорически заявлял, что «мнение… о происхождении россов от шведов, а имени их от чухонцев весьма неосновательно»[15]. Он вновь обращает внимание на имеющиеся в Библии упоминания о народе Рос и начало Российской истории рассматривает в одном ряду с историей древнейших народов мира.

Диссертация Миллера Академией Наук была отвергнута, и ее печатные экземпляры почти все были уничтожены. Однако норманнская теория пустила глубокие корни в исторической науке, ее восприняли западники, она пережила не только XVIII, но и XIX век. Среди российских ученых всегда было немало поборников норманнского происхождения русской государственности; эта теория оказалась закрепленной в науке такими видными историками, как Н.М. Карамзин, М.П. Погодин, С.М. Соловьев. Замечательный русский историк М.О. Коялович в конце XIX в. с горечью писал: «Русская народная вода, нуждающаяся в иноземной окраске, протекла еще дальше, можно сказать, по всему пространству русского исторического движения; просочилась она в изыскания С.М. Соловьева, а за ним в изыскания других наших ученых. Просачивается она и в настоящее время…»[16]. Вполне понятно, что при таком положении дел изучение с научных позиций глубинных корней русского народа было невозможно. Прав был С.А. Гедеонов, который в предисловии к опубликованному им в 1876 г. капитальному труду «Варяги и Русь» заметил: «При догмате скандинавского начала Русского государства научная разработка древнейшей истории Руси немыслима»[17].

Тем не менее, в XIX в. в связи с общим подъемом русского самосознания усиливается и интерес российского общества к древнейшей истории росов. Это нашло отражение в исторических трудах тех же Н.М. Карамзина, М.П. Погодина и П.Г. Буткова; известным собирателем российских древностей и меценатом стал государственный канцлер граф Н.П. Румянцев. В 1854 г. доктор философии и магистр изящных наук Е.И. Классен опубликовал материалы, относящиеся к древнейшей истории славян и, в частности, русов, с приложением очерков по истории русов до Рождества Христова. По его мнению, «история древнейшей славянской Руси так богата фактами, что везде находятся ее следы, вплетшиеся в быт всех народов европейских, при строгом разборе которых Русь сама выдвинется вперед и покажет все разветвление этого величайшего в мире племени»[18]. Заметим, что российский дворянин Классен, хотя и был по происхождению немцем, получившим русское подданство в 1836 г., но Байера, Миллера, Шлецера и целую фалангу их последователей относил к «недобросовестным лицам», ставившим «себе в обязанность уничтожить все то, что относится до Славян, в особенности же до Руссов», покушавшимися «отнять у славяно-руссов не только их славу, величие, могущество, богатство, промышленность, торговлю и все добрые качества сердца, но даже и племянное их имя – имя Руссов, известное исстари как славянское»[19].

В том же XIX в., особенно после Отечественной войны 1812 г., усиливается интерес к изучению истории русского языка, наречий, географических названий, народных песен, поверий, преданий, обычаев и т. д. – словом, всего, что могло составить, по выражению М.П. Погодина, материал «для славянских сеней в русскую историю»[20]. Особенно в этом преуспели так называемые славянофилы и их последователи: К.С. Аксаков, А.Н. Афанасьев, Ф.И. Буслаев, А.Ф. Гильфердинг, В.И. Даль, П.В. Киреевский, П.Н. Рыбников, П.В. Шейн и другие, старания которых дали возможность читающей публике уяснить родство и единство общеславянской жизни, а также понять и объединить все главнейшие явления русской истории, выделить русский народ как своеобразный и самобытный, связанный с общечеловеческим историческим движением. Но, к сожалению, ни один из авторов не сделал даже попытки обратиться к изначальной истории росов как таковых, ограничиваясь, в лучшем случае, констатацией их славянских корней.

В конце XIX – начале XX в. появляются научные исследования, способствующие развитию некоторых смежных с историей дисциплин и использованию последних в деле изучения проблемы происхождения русского народа. Это, прежде всего, труды А.А. Шахматова о летописании и об истории русского языка, В.Р. Розена о скандинавских, византийских и арабских источниках, А.А. Спицына о славяно-русской археологии и др. В дальнейшем, уже в советское время, значительных успехов достигают археология, этнография, антропология, каждая из которых внесла большой вклад в изучение славянских древностей.

В 30-х – начале 50-х гг. были опубликованы результаты исследований по восточнославянской археологии и этногеографии А.В. Арциховского, П.Н. Третьякова, Б.А. Рыбакова, П.П. Ефименко, Н.Н. Чернягина и др[21]. Археологически были выделены и изучены вятичи, кривичи, радимичи, поляне, ильменские словене и другие племена. С середины 1950-х гг. начинается интенсивное исследование проблем славянского этногенеза и формирования восточнославянских племен, ученые обращаются к поискам истоков славянской культуры в широком круге древностей Восточной и Центральной Европы. В 60—70-х гг. широко развернулась работа по обобщению славяно-русских древностей. По инициативе академика Б.А. Рыбакова осуществляется издание «Свода археологических источников», выходят в свет десятки фундаментальных монографий, сотни статей по различным разделам славяно-русской археологии; вопрос о происхождении восточных славян и образовании древнерусской народности входит в число ведущих тем, определяющих направления исследований советских археологов-славистов. В результате проделанных исследований появляются новые концепции происхождения и расселения не только восточного славянства, но и праславян (в их числе концепции П.Н. Третьякова, И.И. Ляпушкина, В.В. Седова, Б.А. Рыбакова)[22].

Разработка коренных вопросов славянской этнической антропологии в 20–40-е гг. неразрывно связана с именами Г.Ф. Дебеца, В.В. Бунака, Т.А. Трофимовой, Н.Н. Чебоксарова[23]. В эти годы усиливается интерес к палеоантропологии, что было связано как с размахом археологических работ, так и с поставленной перед советскими учеными задачей создать на основе марксистско-ленинской методологии основные схемы исторического развития народов нашей страны, которые должны были отразить и проблемы этногенеза и этнических связей. В 1955 г. силами Института этнографии АН СССР и Антропологического научно-исследовательского института МГУ была организована Русская антропологическая экспедиция, результаты пятилетней работы которой были обобщены в коллективном труде «Происхождение и этническая история русского народа (по антропологическим данным)»[24]. Исследования, проведенные комиссией, подтвердили, что в основе русских антропологических вариантов лежит один антропологический пласт, который восходит к эпохам неолита и мезолита (древний восточноевропейский тип) и входит в круг разновидностей европейской группы как особая раса. Большой вклад в дальнейшее изучение антропологического состава восточнославянских народов и проблемы их происхождения внесла Т.И. Алексеева[25]. Крупнейшей работой по этнической антропологии населения европейской части СССР стала монография В.П. Алексеева[26], в которой был фактически исчерпан весь краниологический материал, накопленный за столетие антропологических и археологических исследований. Однако ее автор был вынужден заявить, что вопрос о происхождении собственно славянского типа он считает неразрешенным из-за отсутствия соответствующих материалов.

Немалый вклад в изучение проблемы происхождения восточных славян и их языков внесли советские лингвисты Ф.П. Филин[27], О.Н. Трубачев[28], Б.В. Горнунг[29], Г.А. Хабургаев[30] и др.

Опираясь на достижения смежных дисциплин, а также используя новые подходы к интерпретации уже известных источников, историческая наука в советское время достигла больших успехов в изучении славянского этногенеза. Однако на фоне исторических судеб прото– и праславян проблема древнейшей истории росов как бы нивелируется. Чаще всего эта проблема решается не как самостоятельная, а всплывает в том или ином аспекте в связи с некоторыми спорными вопросами образования Древнерусского государства.

Привлекая довольно широкий, но, в основном, один и тот же круг источников, отечественные и зарубежные историки обосновывают свои гипотезы начала Русской земли и Древнерусского государства, исходя, главным образом, из двух вариантов: северного (новгородского) и южного (киевского). Соответственно к этим двум вариантам тяготеют и существующие научные исследования древнейших корней росов.

Так, академик М.Н. Тихомиров, анализируя летописные известия, приходит к выводу, что «название «Русь» было древним для Киевской Руси и возникло значительно ранее Х в.»[31] Этот вывод ученый подтверждает и иностранными свидетельствами. В частности, он убедительно доказывает, что западноевропейские авторы знали о Руси уже в IX в., а сочинение Ибн-Хордадбе (арабский автор IX в.) «настолько красноречиво говорит в пользу славянского происхождения Руси, что не требует комментария»[32]. «Название «Русь», – подытоживает свое исследование Тихомиров, – древнее прозвище Киевской земли, страны полян, известное уже в первой половине IX в., задолго до завоевания Киева северными князьями»[33]. На южном варианте происхождения Руси настаивал академик Б.Д. Греков, ссылаясь, в частности, на свидетельство Псевдо-Захарии, писавшего в 555 г. о жившем на северо-западе от Нижнего Дона народе Рус (Рос). Подвергая критике «излишне тонкие, но неверные филологические построения» В.А. Брима, который старался доказать, что слово «русь» происходит от скандинавского корня «drôt», означавшего «дружина» (или, вернее, от «drôtsmenn» – «дружинники»), и гипотеза которого имела хождение в советской науке в 20-е и 30-е годы, Греков писал, что термин «русь» как название народа на юге и юго-востоке нашей страны вошел в употребление задолго до IX в. и без всякого участия варягов[34].

Одной из наиболее авторитетных в советской исторической науке стала концепция академика Б.А. Рыбакова, согласно которой должно различать Русскую землю в узком смысле, представляющую собой союз лесостепных славянских племен VI–VII вв., и Русскую землю в широком смысле, охватившую все восточнославянские племена от Балтики до Черного моря и от бассейна Вислы до Волги. Между ними хронологически лежит промежуточный этап процесса превращения Руси из союза племен в суперсоюз и из суперсоюза в восточнославянское государство, в течение которого Русь поглощала другие славянские племенные союзы. Ядром Русской земли было Среднее Поднепровье от бассейна Роси до Тясмина на правом берегу Днепра и часть Левобережья с Переяславлем Русским и нижним течением Сулы, Псла и Воркслы. То есть первоначально это была небольшая территория (около 180 км по течению Днепра и 400 км в широтном направлении), которая располагалась на южном краю плодородной лесостепи, где еще во времена Геродота (V в. до н. э.) и несколько позже располагались земледельческие «царства» сколотов («скифов-пахарей»), являвшихся славянами или, точнее, праславянами. Во II–IV вв. н. э. эта область была сердцевиной славянской лесостепной части так называемой черняховской культуры. Племя росов, или русов было частью славянского массива в первые века нашей эры. Имя росов Рыбаков связывает с рекой Росью, правым притоком Среднего Днепра, а первым письменным свидетельством о росах считает рассказ Иордана (VI в.) о росомонах, враждовавших в IV в. с Германарихом готским. В VI–VII вв. в Среднем Поднепровье сложился мощный союз славянских племен, который иноземцы назвали «Рос», или «Рус»; к середине X в. Русью стали называть как все восточнославянские земли, платившие дань Руси, так и наемные отряды варягов, принимавшие участие в делах Руси[35]. Эту концепцию Рыбакова воспринял целый ряд советских историков[36], она вошла в вузовские и школьные учебники.

Мнение советских ученых М.Н. Тихомирова и Б.А. Рыбакова было принято и польским ученым Х. Ловмяньским, считающим термин «русь» географическим понятием, которое первоначально было местным, среднеднепровским, а затем, с образованием Древнерусского государства приобрело общее значение. Книга Ловмяньского появилась в 1957 г. в Варшаве и лишь значительно позже была опубликована в русском переводе в Москве[37]. В целом, она была посвящена роли норманнов в становлении государственности на Руси. Не отрицая, что русский престол заняла династия скандинавского происхождения, автор в то же время не считает, что это обстоятельство предопределило образование Древнерусского государства. «Топонимика, – отмечает он, – не дает тех свидетельств, которые в ней хотели бы найти норманисты», но она может быть использована как источник, прежде всего отрицающий широкую скандинавскую колонизацию на русских землях[38]. По мнению Ловмяньского, ни сравнительно-исторические, ни ономастические, ни археологические источники не дают оснований говорить о завоевании Руси норманнами и создании ими русского государства.

Другим историкам подобная точка зрения кажется неубедительной. Например, Г.С. Лебедев, решительно опровергая идею первичности Южной Руси, отстаивает северный вариант. Отвергая как несостоятельные любые попытки возвести летописную Русь к росомонам или даже к реке Рось в Среднем Поднепровье, он связывает ее с северными, новгородскими землями, исходя, прежде всего, из данных топонимики: Руса, Поруса, Околорусье в южном Приильменье, Руса на Волхове, Русыня на Луге, Русська на Воложбе, Рускиево в низовьях Свири (Приладожье). В вопросе происхождения названия «Русь» Лебедев примыкает к устаревшей филологической точке зрения, связывавшей его этимологию с финским «Ruotsi» со значением «Швеция», считая, что тем же словом называли и русских[39].

В 70-е гг. вышла в свет книга ленинградского ученого В.В. Мавродина[40], которая долгое время оставалась единственным монографическим исследованием, специально посвященным происхождению русского народа. Автор привлекает широкий круг письменных источников, данные археологии и лингвистики, чтобы доказать самобытность и славянскую принадлежность русского народа и его имени. Однако, считая, что термин «народ» применим лишь к племенам, уже объединенным в рамках государства, Мавродин лишь в самых общих чертах характеризует этнические процессы, происходившие в Восточной Европе в древнейшую эпоху. Историко-этнические корни русского народа, история древнейших росов остались, к сожалению, за рамками его исследования.

Таким образом, в советской исторической науке вопрос о глубокой древности русского народа даже не ставился. Попытка продолжить традицию, заложенную Ломоносовым и опиравшуюся на исторические знания древней Руси, была предпринята в 1940-е гг. за рубежом русским ученым-эмигрантом Г.В. Вернадским. Будучи глубоко убежденным, что «исторические корни русского народа уходят в глубокое прошлое», что процесс консолидации русских племен начался еще в скифский период[41], он в то же время не смог освободиться от тенет норманнской теории. Очень подробно рассматривая, по его собственному выражению, «подоснову русской истории»[42], Вернадский поначалу отстаивает южный вариант происхождения руси, но создает очень громоздкую гипотезу, в которой, на наш взгляд, сам запутался. Так, он пишет: «Несомненно, что анты были наиболее сильным из проторусских племен, и столь же несомненно, что они были тесно связаны с причерноморскими землями, как экономически, так и политически»[43]. В другом месте он утверждает: «Поскольку (по нашему мнению) анты были славянами, организованными иранцами (аланами), правящий род антов должен был быть иранского происхождения»[44]. Впоследствии в Азовском регионе основали свое государство скандинавы, «со временем они приняли название русов», и это государство «стало известно как Русский каганат»[45]. Но поскольку, по мнению Вернадского, Рюрик, пришедший на Русь с севера, был тоже скандинавом, пришлось допустить «существование двух русей»: старой шведской руси Русского каганата и новой фрисландской руси Рюрика[46]. Неслучайно советские историки назвали гипотезу Вернадского «новым изданием норманнской теории»[47].

Что касается западной исторической науки в целом, то в ней вопрос о древних корнях русского народа и не может рассматриваться уже в силу того, что западные историки, как правило, продолжают подходить к проблеме древнейшей истории Руси с позиций норманнской теории.

Пример тому – западногерманский профессор Г. Ротте, который в 1982 г. на международной конференции «Славянские культуры и мировой культурный прогресс» выступил с идеей о том, что славяне на протяжении всей своей истории имели в качестве «поводырей» сначала византийцев, потом скандинавов, хазар, а еще позднее – немцев; восточные славяне вышли на историческую арену поздно и без собственных культурных традиций; культура же Киевской Руси представляла собой простой симбиоз культурных элементов Византии, Хазарии, Скандинавии, и ее дальнейшее развитие зависело от того, насколько русскому народу удавалось сохранить и развить те пласты европейских культур, которые он сделал своими собственными[48]. Новые импульсы норманизм получил в работах западных историков Г. Арбмана, Э. Оксенстиерны, Т. Капелле, Г. Штокля и др. При помощи манипулирования археологическими и письменными источниками они вновь объявляют скандинавов-варягов одной из ведущих сил в создании Древнерусского государства[49].

Близкая по духу к норманнской теории, хотя и с несколько иным содержанием, – идея хазарского происхождения русов, настойчиво пропагандируемая за рубежом профессором Гарвардского университета О. Прицаком. В начале 70-х гг. он рекомендовал историкам «наконец освободиться от пристрастий автора ПВЛ [ «Повести временных лет». – Ю.А.] и не идентифицировать Русь с полянами для середины X в., а вместе с тем проститься с концепцией славянского (полянского) происхождения Руси»[50]. Впоследствии он и полян объявит тоже хазарами. Несостоятельность и нелепость этой версии хорошо аргументировал П.П. Толочко[51].

Наряду со шведско-датским, иранским, хазарским вариантами происхождения русов имеются еще и египетский, и скифо-сарматский, и др. Американский ученый-востоковед А.А. Кур (Куренков, русский по происхождению), пытаясь воссоздать древнейшую историю русского народа, утверждает, что его этнические корни восходят к киммерийцам, с которыми с течением времени слились скифы, «к ним прибавились потомки Суроматов; проходящие мимо Кривичи, Северяне и другие оставили также свой след. Вот это все, – пишет Кур, – наше начало, наша Начальная История»[52].

Подобные версии и их вариации появляются и в новейшей отечественной исторической литературе. Так, вновь до невероятных масштабов раздута роль «заморских скандинавов» и хазар на начальной стадии этнокультурной истории Руси В.Я. Петрухиным. «Варяги и хазары, – утверждает он, – целиком «реализовали» себя в ранней русской истории, приняв участие в этнокультурном синтезе, который привел к становлению Русского государства и культуры»[53]. При этом автор под варягами однозначно подразумевает скандинавов, а начало этнокультурной истории Руси относит к IX–XI векам.

В то же время следует отметить, что в 80-е и особенно 90е годы усилился интерес к предыстории русского народа, к его истокам, корням. В немалой степени этому способствует переворот, произошедший в эти десятилетия в ряде гуманитарных наук: археологии, сравнительном языкознании, сравнительной мифологии и др. Появилась новая наука семиология, предназначенная для изучения «жизни знаков в рамках жизни общества», в котором язык является лишь частью в более широкой совокупности семиологических систем[54]. Была накоплена солидная теоретическая база наукой этнологией. «Новые факты, научные гипотезы, – отмечается в совместной монографии двух известных археологов В.А. Сафронова и Н.А. Николаевой, – совершенно меняют картину истории человечества, начиная от прародины человека до сложения государств и цивилизаций»[55]. Сами указанные авторы в целом ряде научных статей и монографий проводят мысль о том, что «отсчет собственно индоевропейской истории начинается с VIII тыс. до н. э.» и что «с этого времени начинаем свою праисторию и мы, славяне»[56].

Разработка целого ряда вопросов, связанных с древнейшей русской историей, предпринималась А.Г. Кузьминым[57]. Признавая, что «тема начала славянства и Руси практически неисчерпаема, и знания наши в этой области все еще весьма ограничены»[58], он по-новому высвечивает некоторые стороны этой проблемы, заостряет внимание на некоторых важных, но нерешенных вопросах. Идеи, заложенные в работах Кузьмина, продолжают развивать его ученики. Так, в 2004 г. в Московском педагогическом государственном университете Я.Л. Радомским была защищена кандидатская диссертация, посвященная этнической истории Причерноморской Руси в период со второй половины V по Х в.[59].

В 1995 г. в Арзамасе вышло первое издание исторических очерков Е.В. Кузнецова «Этногенез восточных славян»[60], которые впоследствии дополнялись и переиздавались. Автор, прекрасный знаток источников, сосредоточил свое внимание на решении некоторых конкретно-исторических вопросов этногенеза восточного славянства в IV–IX вв. и предыстории Древнерусского государства.

Также следует отметить интересные и чрезвычайно важные наблюдения одного из самых авторитетных лингвистов нашего времени О.Н. Трубачева, изучавшего проблему Причерноморской (Приазовской) Руси, в которой он видел реликт индоарийских племен, населявших Северное Причерноморье во II тысячелетии до н. э. и отчасти позднее[61].

То, что корни русского народа уходят в глубь тысячелетий, настойчиво утверждала и аргументированно доказывала в своих книгах и статьях хорошо известная как в нашей стране, так и за рубежом ученый-индонолог Н.Р. Гусева, которая выявила общие и сходные черты в языке и культуре древнейших предков славян (в том числе и русских) и предков древнеарийских племен[62].

Древнейшей истории русов посвящены книги научного сотрудника Института славяноведения и балканистики РАН В.М. Гобарева, в которых он рассказывает о борьбе за независимость древних народов и племен Центральной и Восточной Европы во II–I тысячелетиях до н. э[63]. Однако предыстория Руси им фактически представлена военной историей праславян, а проблема происхождения русского народа, его историко-этнических корней в его книгах вообще не рассматривается. К тому же, автор не претендует на строгую научность и книги свои относит к произведениям историко-художественного жанра.

Важность проблемы и необходимость ее дальнейшего изучения нашли подтверждение в статьях, опубликованных в 2000 г. двумя ведущими историческими журналами: «Отечественная история» и «Вопросы истории». Автор первой из них, крупный историк, член-корреспондент РАН Л.В. Милов[64] свою статью посвятил, казалось бы, частному вопросу, а именно – происхождению термина Ruzzi как аллографа этнонима «русь». Однако его наблюдения позволили сделать очень важный вывод, касающийся проблемы образования государства у восточных славян: «восточнославянская государственность, несомненно, зарождалась задолго до появления варяжских «находников»«[65]. Автор подтверждает факт раннего присутствия славян в Поднепровье, а под росами, которые, по свидетельству Константина Багрянородного, живут «в верховьях реки Днепр», под народом Rhos, упоминаемом Людовиком Благочестивым, и русьцами (Ruzzi «Баварского географа») следует понимать один и тот же народ.

В другой статье, написанной кандидатом исторических наук Г.И. Анохиным, излагается новая гипотеза происхождения государства на Руси и в большей мере речь идет о соотношении терминов «варяги» и «русы»[66]. Но в ней косвенным образом также решается вопрос и об этнической принадлежности русов. Из статьи следует, что русы – это славяне, издревле проживавшие в районе Приильменья.

Повышенный интерес к проблеме происхождения русского народа, с одной стороны, и, с другой, ее недостаточная изученность академической наукой служат благодатной почвой для некоторых любителей сенсаций, дискредитирующих свои ученые степени и звания. Пример тому – книга двух петербургских докторов наук и академиков «многих академий» В.М. Кандыбы и П.М. Золина «Реальная история России»[67]. Большое место в этой книге отведено происхождению и древнейшей истории русов, а главная идея заключается в том, что русская цивилизация – одна из древнейших и уникальных на всей планете. Однако авторам явно изменяет чувство меры и научного такта, и если в первой, чисто исторической части книги древние русы представлены «многообразием этносов: русы-словаки, русы-скиты (скифы), роксо-ланы» [так у авторов. – Ю.А.], то во второй части («Священная история русов») на ошарашенного читателя сваливаются «первые тонкотелые люди-орусы», которые «своей внешностью во время полетов напоминали летающих змей», а «спустя миллионы лет они сумели соединиться с появившимися в Ориане архантропами и превратились в плотнотелых людей, образовав Народ Русов», «и произошло это ровно 10 млн. лет тому назад»[68].

Итак, несмотря на обилие исторической литературы, в той или иной степени затрагивающей проблему происхождения и древнейшей истории росов, она по-прежнему остается весьма актуальной. Приходится констатировать, что время формирования русского народа в исторической науке практически совпадает со временем образования древнерусского государства, что соответствует сложившемуся в советские времена представлению о древнерусской народности. Имеется большое количество исследований, посвященных славянскому этногенезу, но древнейшие росы в них чаще всего вообще не фигурируют, а на определенном этапе славянской истории как бы всплывают на поверхность в виде восточных славян, и в дальнейшем восточнославянские племена начинают ассоциироваться с русским народом.

Практически во всех исследованиях, посвященных проблеме образования государства у восточных славян, в той или иной мере затрагивается вопрос об этнической принадлежности росов (русов) и о происхождении их названия. И если к настоящему времени большинство ученых принимают концепцию о том, что это были восточные славяне (поначалу одно племя с таким названием или же объединение восточнославянских племен, принявшее это имя позднее), то этимологический аспект этнонима до сих пор является предметом дискуссий. По этой теме накоплена очень обширная литература, которая требует специального внимания и будет проанализирована при рассмотрении вопроса о происхождении названия русского народа.

Лишь в последнее время, благодаря достижениям теоретической этнологии, лингвистики, мифологии, археологии и других, смежных с историей дисциплин, появилась возможность заявить о том, что русский народ имеет свою предысторию, насчитывающую несколько тысяч лет. Назрела необходимость воссоздания этой предыстории – или, иначе, древнейшей истории русского народа, и начало этому уже положено как в работах некоторых отмеченных выше историков, так и автором настоящего иследования в ряде научных статей, двух монографиях, а также в докторской диссертации, защищенной в 2000 г.[69]. Своеобразная, во многом интересная, но далеко не бесспорная концепция происхождения и древнейшей (фактически до середины V в.) истории русского народа нашла отражение в книге В.Г. Манягина[70]. В числе многих вопросов, связанных с ранней историей русского народа, обсуждаются и некоторые вопросы его происхождения и догосударственной истории участниками Международной конференции «Начала Русского мира», ставшей уже традиционной и ежегодно проводимой в г. Санкт-Петербурге с последующим изданием докладов и выступлений.

Для любого исторического исследования, как правило, наибольшую ценность представляют письменные источники. Но, естественно, когда речь идет о столь отдаленных, древнейших временах, их просто может и не быть или они могут быть в очень ограниченном количестве. Тем большую ценность для нас представляют священные книги древних народов, в которых нашла отражение народная память о своих предках, об их истории, верованиях, обычаях.

К таким бесценным памятникам относятся священная книга иудеев и христиан «Библия» (Ветхий Завет), мусульман – «Коран», древних арьев – «Ригведа» и «Авеста». Они сохранили для нас те самые «отпечатки» следов наших далеких предков, которые позволяют не только отодвинуть начало истории росов в глубь тысячелетий, но и получить определенную информацию об их расселении, контактах с другими древнейшими народами, религиозных верованиях.

Несмотря на то, что текст ветхозаветной Книги Бытия едва ли мог возникнуть раньше последней четверти II тысячелетия до н. э[71]., в нем нашли отражение гораздо более древние предания. По мнению И.Ш. Шифмана, изучавшего историю формирования библейских текстов, «составитель Пятикнижия не мог, даже если бы и хотел, пойти на прямую фальсификацию предания, ибо во время составления памятника оно еще, несомненно, продолжало жить в устном народном творчестве. Такая операция не только не способствовала бы авторитету книги, но, наоборот, нанесла бы ей непоправимый урон»[72].

Свои предания, сказки, мифы, верования, обряды, свои песни, своих древних богов уносили с собой племена древних арьев, уходившие тысячелетия назад из Восточной Европы на восток в поисках лучшей доли, чтобы обрести новую родину в Индии и Иране. И, как очень хорошо заметила С.В. Жарникова, изучающая следы глубокой древности в искусстве Русского Севера, «на новой для них земле, среди других народов они свято хранили память о своем прошлом, о своей прародине. Хранили свою и нашу память!»[73]. И эта память нашла свое отражение, в частности, в «Ригведе» и «Авесте».

Более традиционными для историков, интересующихся древними народами, источниками являются сообщения античных авторов, а также историков и путешественников раннего средневековья. Очень важные свидетельства, относящиеся к истории этносов, содержат сочинения Геродота (V в. до н. э.), Плиния Старшего (I в. н. э.), Помпония Мелы (I в. н. э.), Тацита (вторая половина I – начало II в. н. э.), Птолемея (II в. н. э.), так называемая Певтингерова карта (первая половина I тысячелетия н. э.). Следует иметь в виду, что как древнегреческих, так и римских авторов росы, как таковые, не интересовали, однако определенная информация о них может быть обнаружена в сообщениях о других древних народах или их имя может оказаться скрыто под какими-то иными названиями.

Античные источники не называют своим именем не только росов, но и славян вообще. Впервые имя последних в форме Sclaueni встречается в источнике VI в., а именно в сочинении готского епископа Иордана «О происхождении и деяниях гетов» («Гетике»); здесь же содержатся очень ценные сведения об антах и росомонах. Важные сведения о славянах сообщают также Прокопий Кесарийский и другие византийские авторы VI в. К VI же веку относится сообщение сирийской хроники (Псевдо-Захарии) о народе Hros (хрос, рос, рус).

О присутствии росов в Причерноморье задолго до «призвания варягов» свидетельствует целый ряд более поздних византийских источников (сочинения Константина Багрянородного, Льва Диакона и др.).

Илл. 4. Летописец Нестор. Гравюра из «Патерика» 1702 г.

Много важных сведений о русах содержат сочинения арабских и персидских средневековых авторов: Ибн-Русте, ИбнФадлана, ан-Надима, ас-Са‘алиби, Захира ад-дин Мар‘аши атТабари, аль-Ахталя, абу-л-Фиды и др. Как справедливо отметил А.Г. Кузьмин, восточные источники наиболее трудные для анализа, поскольку их авторы, зная Европу, главным образом, с трех точек (Волжской Булгарии, Северного Кавказа и Испании), очень часто, получая какие-то сведения в одном месте, переосмысливали их под влиянием информации, полученной в другом районе. Поэтому описания русов (росов) нередко носят расплывчатый, а иногда и фантастический характер[74].

Из средневековых западноевропейских авторов ценные сведения по нашей проблеме сообщают Адальберт – «продолжатель Регинона» (Х в.), Гельмольд – автор «Славянской хроники» (XII в.), составители так называемой «Великопольской хроники», польский историк М. Стрыйковский (XVI в.), голландский картограф Г. Меркатор (XVI в.) и некоторые другие.

Замечательным источником по истории росов и других народов является русская летопись – «Повесть временных лет» (около 1112 г.). Обнаруживая исключительно широкий этнографический горизонт, Нестор оставил нам очень ценные сообщения и о народах древнего мира, и о современных ему народах. Летописцу достаточно хорошо известны неславянские народы Западной Европы (англяне, греки, немцы, норманны, фряги и т. д.), народы балтийской группы (голядь, корсь, зимигола, летгола, литва, пруссы, ятвяги); весьма основательно он знаком со славянскими народами Запада и Юга и рассказывает о дунайских болгарах, ляхах, мазовшанах, моравах, норцах, поморянах, сербах, хорватах, чехах. И уж, конечно, Нестор отлично знает восточных славян, племена которых представлены им очень полно: бужане, волыняне, вятичи, древляне, дреговичи, дулебы, кривичи, лютичи, полочане, радимичи, северяне, словене, смоляне, тиверцы, уличи и др. Кроме того, будучи прекрасно осведомленным о ближайших северных, восточных и южных соседях Руси, он оставил нам сведения о народах финно-угорской и самодийской групп (печоре, веси, чуди, мере, муроме, мордве, черемисах и т. д.), о ряде тюркских народов (волжских болгарах, печенегах, половцах-куманах, торках, берендеях и др.), некоторых иных народах, обитавших в южных пределах Восточной Европы (хазарах, аварах, хвалисах, таврианах и др.). Знакомы ему некоторые кавказские народы (яссы, касоги), арабы (сарацины), евреи (жидове). М.О. Косвен, специально изучавший этнографию «Повести временных лет», в частности, отмечал: «В XII в., который в западноевропейской литературе того времени характеризуется расцветом этнографической фантастики, русская летопись сохраняет в общем подлинную жизненность и реализм своих этнографических сообщений»[75]. Особо он подчеркнул глубокий реализм русской этнографии этого периода. Все это делает «Повесть временных лет» одним из важнейших источников для изучения происхождения русского народа.

Интересные и важные детали могут быть почерпнуты из Иоакимовской летописи, приписываемой первому новгородскому епископу Иоакиму, жившему в конце Х – начале ХI в. Сама летопись не сохранилась, но ее содержание довольно подробно передал В.Н. Татищев в четвертой главе «Истории Российской»[76]. С тех пор летопись стала частью корпуса древнерусских источников, хотя у определенной части историков и вызывала большие сомнения в своей подлинности. И, как совершенно справедливо отметил современный петербургский историк А.А. Хлевов, исследовавший Иоакимовскую летопись на диссертационном уровне, по мере развития критики источников она все более и более завоевывала «право на объективность и в наши дни является полноправным свидетельством, более того, свидетельством весьма информированным и содержащим, вероятно, ключи ко многим загадкам ранней русской истории»[77].

Илл. 5. В.Н. Татищев

Кроме этих двух русских летописей, разумеется, необходимо использовать и другие, в том числе Троицкую, Густинскую, так называемую «Степенную книгу» и др.

Большую ценность представляют данные фольклористики и, прежде всего, славяно-русской мифологии.

В научной литературе, к сожалению, нередко встречается мнение об отсутствии у славян своей мифологии. Конечно, это не так. У нас нет систематизированной мифологии, как, например, у древних греков, у которых мифы утратили свою первозданность из-за «стараний» античных писателей и поэтов.

Славяно-русская мифология сохранилась практически в необработанном виде. Будучи отражением знаний, выработанных тысячелетиями, и связанных с яркой, неповторимой историей славянских народов, она нашла воплощение в народных сказках, поверьях, обрядах, загадках, вышивках, деревянной резьбе, во многих обычаях и традициях русского народа.

Илл. 6. «История Российская» В.Н. Татищева, изданная в 1768 г.

В качестве источника могут быть использованы русские народные сказки. Особую ценность среди них имеют так называемые «волшебные», поскольку именно они являются наиболее древними и сохранили в себе отпечатки древнейшей жизни наших предков. Замечательный русский этнограф, собиратель и исследователь фольклора А.Н. Афанасьев извлек из архива Русского Географического общества хранившиеся там сказки, собранные из самых разных мест и краев России, и издал их в 1855–1864 гг. в восьми выпусках. Как писал известный русский литературовед В.П. Аникин, в сборниках, издаваемых Афанасьевым, «заговорила огромная страна, протянувшаяся на тысячи верст с севера до юга и с запада до востока»[78].

Огромный интерес представляют практически еще не изученные южнорусские поверья, легенды и сказы, записанные в молодости, а частично восстановленные по памяти писателем и любителем русской старины Ю.П. Миролюбовым, опубликованные за рубежом в 70—80-е годы, уже после его смерти, и лишь совсем недавно ставшие доступными для российского читателя[79].

Интересные данные могут быть почерпнуты из «Голубиной книги», народных песен, заговоров, а также из русского орнамента, нашедшего воплощение в оформлении рукописных книг, народной вышивке, деревянной резьбе.

Очень важными, безусловно, являются данные археологии – науки, которая в последние десятилетия получила бурное развитие и внесла большой вклад в изучение славянского этногенеза. Однако следует помнить, что возможности археологии в этнической идентификации той или иной археологической культуры ограничены. Поэтому в данном случае бо́льшую ценность представляют данные языка. Ведь в основе объединения людей в этнические сообщества лежит, прежде всего, язык, поэтому, как писал В.В. Мавродин, «решать задачу поисков предков современных народов, в том числе и славянских, должно, прежде всего, языкознание, ибо, в конечном счете, проблема этнического развития современных народов есть в первую очередь проблема развития их языков, а не восстановление, по поколениям и коленам, их физических предков, ранних расовых типов»[80]. Является общепризнанным, что факты языка, как и данные археологии – это основной источник изучения истории Руси дописьменного периода, то есть периода до появления Начальной русской летописи.

Также в качестве источников следует привлекать геральдические знаки древнерусских князей. Большую ценность представляет для нас надпись, выбитая на так называемом Пневищинском камне, с помощью которой возможно провести эксперимент, подтверждающий глубокую древность русского докириллического письма.

Использование весьма обширного и разнообразного корпуса источников в сочетании с надежными методами научного исследования позволяет внести ясность во многие весьма сложные и актуальные вопросы начальной истории русского народа.

В исторической науке укоренилось неверное представление о русском народе как о сравнительно молодом, не имеющем своей истории древнего мира и раннего средневековья. И связано это во многом с неправильным толкованием самого понятия «народ». В самом деле, к какой стадии развития той или иной исторически сложившейся человеческой общности могут быть применимы термины «народ» или «этнос»? Насколько правомочно их употребление по отношению к древнейшим росам? И, вообще, когда росы стали «русским народом»? На этих вопросах необходимо остановиться немного подробнее, так как от ответов на них зависит решение принципиально важного вопроса о древности русского народа.

В советские времена становится довольно распространенным мнение о том, что понятие «народ» не может быть применимо не только к первобытной орде нижнего и среднего палеолита, но даже и к племени, и к союзу племен, возникающему на последней ступени первобытного общества[81]. Исходя из такой трактовки, известный советский историк В.В. Мавродин в монографии, посвященной происхождению русского народа, писал, что термин «русский народ» может употребляться только по отношению к «древнерусской народности, русской, или великорусской, народности, русской нации эпохи капитализма, социалистической русской нации», поскольку понятие «народ» применимо лишь «для обозначения этнических образований эпохи феодализма, капитализма и социалистического общества»[82]. То есть, по мнению ученого, это понятие не распространяется на этнические общности доклассового периода. Поэтому, говоря о начальном этапе истории русского народа, он имел в виду тот ее период, когда на смену «племенам», зафиксированным «Повестью временных лет», приходит «новая этническая общность», характерная для эпохи феодализма, то есть древнерусская народность времен Киевской Руси.

Однако подобная трактовка понятия «народ», несомненно, устарела. Современное понимание этноса позволяет не только на теоретическом, но и на научно-практическом уровне начинать историю русского народа не с периода становления государственности, а с его историко-этнических корней, уходящих в глубины общеиндоевропейской эпохи. Для этого, прежде всего, необходимо разобраться, какой же смысл заложен в понятия «народ» и «этнос».

Научный термин «этнос» был заимствован из греческого языка, в котором он, хотя и многозначен (έθνος – народ, племя, толпа, группа людей, иноземное племя, язычники, стадо, рой и др.), но всегда указывает на совокупность существ, имеющих некие общие свойства: обычаи, повадки, внешний вид и т. д. На ранней, архаической стадии в употреблении этого слова преобладает значение «стая», «рой», «группа», но имеет место также значение «племя», «народ», которое в классическое время становится доминирующим. В более позднее античное время термин часто употребляется для обозначения негреческого племени. В научной литературе для наименования объекта этнографических исследований долгое время пользовались или общим, почерпнутым из обыденного языка понятием «народ» (соответственно в немецком языке – Volk, в английском – people и т. д.), или дифференцированными в стадиальном отношении терминами «нация», «народность», «племя».

Введение в международный научный обиход термина «этнос» для обозначения всей совокупности подобных общностей людей происходит в 20–30-е годы ХХ столетия и связано с именем русского ученого С.М. Широкогорова, труды которого получили международную известность[83]. Это греческое слово позволило избежать многозначности, характерной для обыденных наименований в большинстве европейских языков (например, слово «народ» в русском языке довольно часто теряет этнический смысл, означая просто группу людей или «трудящиеся массы», иногда – «простолюдинов»; то же можно сказать о немецком слове «Volk» или английском «people»). Однако со временем, как справедливо отметил доктор философских наук С.Е. Рыбаков, «термин «этнос» стал чрезвычайно популярен среди политиков и даже на обыденном уровне, в то время как в научном сообществе не только нет единства по поводу смысла данного понятия, но порой даже возникают сомнения в его состоятельности»[84].

Выделение этносов среди других человеческих объединений осложняется отсутствием четких критериев для их вычленения, разнобоем во мнениях ученых по этому вопросу. Например, Л.Н. Гумилев под этносом (или народом) имел в виду «коллектив людей, который противопоставляет себя всем другим таким же коллективам, исходя не из сознательного расчета, а из чувства комплиментарности – подсознательного ощущения взаимной симпатии и общности людей, определяющего противопоставление «мы – они» и деление на «своих» и «чужих»[85]. Адаптируясь к окружающей природе, к условиям ландшафта, в пределах которого ему приходится жить, каждый такой коллектив изменяет свое поведение, усваивая какие-то специфические правила поведения (стереотипы), формируя свои особые традиции, которые, по мнению Гумилева, составляют основное отличие одного этноса от другого. Как видно, критерии, предложенные Гумилевым, весьма расплывчаты. В частности, они позволяют отнести к одному этносу людей разных национальностей, но проживающих в одной природно-климатической зоне и объединенных, например, борьбой с общим врагом.

Тот же Гумилев в ряде статей, посвященных теоретическим аспектам этнической проблематики, характеризовал этнос «как биологическую единицу, таксономически стоящую ниже вида, как populatio», замечая при этом, что таким образом «путем применения естественных наук отыскана дефиниция» этноса. Соответственно, по его мнению, «социальные и этнические процессы различны по своей природе»[86].

В целом же, в науке преобладает мнение, что этносы представляют собой одну из разновидностей социальных общностей, хотя среди ученых обнаруживаются некоторые различия как в определении основных свойств (признаков) этносов, значимости тех или иных из этих свойств, так и в типологизации самих этнических общностей. К основным признакам этнической общности, как правило, ученые относят этническое самосознание и самоназвание, язык, территорию, особенности психического склада, культуры и быта, определенную форму социально-территориальной организации или стремление к созданию такой организации. Отмечается также значение для этносов культурной специфики, общности происхождения их членов, эндогамии и некоторых других признаков[87].

Разработке принципов выделения критериев этнических признаков много внимания уделил Ю.В. Бромлей, который относит к таковым прежде всего устойчивые, дифференцирующие (то есть отличающие один этнос от другого) свойства. По его мнению, антропологические, расовые признаки могут играть роль определителя лишь при сопоставлении отдаленных этнических единиц, принадлежащих к разным расам. Для этнического размежевания более значимыми являются групповые особенности культуры в самом широком смысле этого слова, то есть «не только определенные результаты человеческой деятельности, но и сам ее способ, выраженный в действиях и поступках»[88]. Именно в сфере трактуемой таким образом культуры обычно и сосредоточены, по мнению Бромлея, все основные отличительные особенности этнических единиц. При разграничении этносов-народов между собой особое значение имеют такие устойчивые и отчетливо выраженные компоненты культуры, как язык, религия, народное изобразительное искусство, устное творчество, обычаи, обряды, нормы поведения и т. п. Однако ни один из компонентов культуры не выступает непременным и универсальным этнодифференцирующим признаком. «Этнос, – писал Бромлей, – представляет собой не отдельный компонент культуры, а определенную культурную целостность, многие составляющие которой, как правило, в той или иной степени обнаруживают устойчивые отличительные черты»[89].

Отмечая особенности культуры в качестве основных, стабильных этнических свойств, необходимо, прежде всего, отметить коммуникативные функции культуры, обеспечивающие передачу этнокультурной информации через произведения материальной и духовной культуры и, главным образом, через речь (словесная информация).

Большинство ученых придерживаются мнения о том, что из всех компонентов культуры в широком смысле этого слова язык обладает наиболее отчетливо выраженными этническими функциями. Небезынтересно отметить, что во многих памятниках древнерусской письменности, включая и «Повесть временных лет», понятие «народ» обозначается словом «язык»: «А се суть инии языци, иже дань дають Руси»[90]; «Югра же людье есть языкъ нѣмъ, и сѣдѧть с Самоядью на полунощных странах»[91]; «В то же время умножися языка Литовьскаго и начаша пакостити волости Олександровѣ»[92]. Известный специалист в области истории русского языка П.Я. Черных считает, что старшим значением слова «язык» на славянской почве было именно «речь», «то, что связывает людей, соединяет их в народ, в племя» и просто «народ», «племя»[93]. Такое словоупотребление, очевидно, отражает то этнографическое представление, по которому язык считается главным признаком народа.

Это же значение языка имел в виду и один из выдающихся лингвистов А.А. Шахматов, когда писал, что «каждый представитель русского племени, будь то великорус, или белорус, или малорус (украинец), может назвать свой родной язык русским: он русский по его происхождению и в силу этого своего происхождения останется русским, каким бы изменениям не подвергался с течением времени»[94].

Под русским языком наука понимает совокупность тех наречий и говоров, которыми как в настоящее время, так и в предшествующие эпохи пользовались в качестве родного, материнского языка русские племена. Существует множество различных индивидуальных русских языков, которые сближаются по ряду сходных признаков, образуя говоры, или диалекты. В свою очередь, сходные между собою говоры образуют наречия, которые представляют собой обширные языковые группы, деления того великого целого, чем и является русский язык, заключающий в себе всю совокупность индивидуальных языков, связанных между собою сходством, зависящим, прежде всего, от единства происхождения. В настоящее время русский, белорусский и украинский языки рассматриваются уже как самостоятельные, входящие в более обширную группу языков. Но еще в начале ХХ века Шахматов считал их наречиями, отмечая, что все индивидуальные русские языки, исторически образующие единое целое, один русский язык, распадаются на три главных наречия: великорусское, белорусское и малорусское, каждое из которых, в свою очередь, распадается на ряд поднаречий и говоров. Так, поднаречиями малорусского наречия он называл «северное» (в Волынской, части Гродненской, Холмской и некоторых других губерниях), «южное» (на Украине и в Галиции), «угорское, или угро-русское» (в северовосточной Венгрии) и т. д. Понятно, что в гораздо более давние, древнейшие времена не только эти восточнославянские, но и все вообще индивидуальные славянские языки представляли собой наречия, поднаречия и говоры единого целого – языка, общего для всех славян. Называть его можно по-разному (праславянским, протославянским и т. д.), но это был язык древнейших росов. История образования отдельных русских наречий, поднаречий и говоров напрямую связана с историей русского народа, его территориальным делением и колонизационным движением. А связь языковых делений с делениями территориальными неизбежно приводит нас к заключению о связи языковых делений с делениями племенными.

Однако следует иметь в виду, что этническая роль языка возрастает с переходом к эпохе классовых обществ, чему в немалой степени способствует появление письменности. В более раннюю же, первобытнообщинную эпоху язык, являясь важным фактором этнического сплочения племен, пока еще не играл роли важнейшего этнического разграничителя.

В этнологии принято мнение, согласно которому наибольшую, основную этническую нагрузку несет та часть культуры (в узком смысле слова), которую называют традиционно-бытовой культурой – в противоположность профессиональной культуре и неустойчивым, «нетрадиционным» компонентам бытовой культуры. В первобытном обществе, где производство и потребление неразрывно слиты, она охватывает все сферы жизни, но по мере технического и социального прогресса ее удельный вес уменьшается.

Этнические свойства культуры в узком значении этого слова, к сожалению, как правило, не столь четко выделяются обыденным сознанием, как этнические свойства языка. Культура этносов предполагает наличие локальных особенностей, которые более всего характерны для материальной культуры. Этим объясняются трудности, возникающие у археологов при определении этнической принадлежности той или иной археологической культуры. Шахматов совершенно справедливо указывал на то, что расселение русского народа и последующее обособление его отдельных частей, его «территориальное распадение» повело за собою самостоятельное развитие этих частей во всех областях и сферах, в том числе и в области материальной[95]. Но, разумеется, вопрос о соответствии этноса и археологической культуры не снимается указанием на возможность локальных вариантов в материальной культуре, так как археологические памятники несут в себе информацию не только о материальной, но и о духовной культуре племен и народов, их оставивших.

Т.Д. Златковская считает, что в первобытную эпоху общность культуры (не только в узком, но и в широком смысле) была характерна для крупных этнических единиц, охватывающих несколько родственных племен[96]. Однако эта общность не исключает локальных вариантов. Русские племена (или какие-то их части) в результате миграций зачастую оказывались в иной, непривычной для них природно-климатической среде. В силу этого они могли усваивать материальную культуру местных жителей, адаптированную к местным условиям. При отсутствии же устойчивых местных традиций (например, при освоении свободных территорий) они также могли внести существенные изменения в свою прежнюю материальную культуру, исходя из того, что им предлагала для выживания местная природа. В зависимости от климата, ландшафта, наличия того или иного строительного материала, особенностей почвы, близости или удаленности крупных рек и озер могли измениться способы строительства жилья, изготовления посуды, орудий труда, манера одеваться, методы обработки почвы, тип хозяйства и т. д. Но носители этой новой материальной культу

ры по-прежнему оставались росами, поскольку сохраняли русский язык и все то, что составляло в то время русскую культуру в широком смысле этого слова, сохраняли свое этническое самосознание и особенности психического склада.

Этническое самосознание – один из важнейших этнообразующих признаков. Основное его содержание составляют представления о стереотипах – характерных чертах своего этноса и как противоположность им – о чертах иных этносов. Оно присуще этносам первобытной эпохи в форме племенного сознания и включает в себя представление об общности происхождения, выражающейся в кровном родстве членов этноса. Для доклассовой и ранних классовых формаций характерно представление о родстве членов этноса, основанное на мифах и преданиях. Для подавляющего большинства этнических общностей эпохи первобытности родство соплеменников представляет собой реальность. Однако в классовых формациях реальное родство всех членов этноса вряд ли возможно. Поэтому оно не может рассматриваться как объективно существующая отличительная черта этносов всех социально-экономических формаций. Более правильно отражает объективную реальность представление о едином происхождении членов этноса, объясняемое не родством, а общностью исторических судеб. Усиление этнического самосознания, несмотря на ослабление этнических свойств культуры у современных народов, указывает на ту особую роль, которую играет в настоящее время представление об общности происхождения.

Современная наука утверждает, что этническим общностям всех формаций присуща общность психического склада, устойчивые особенности психики. В доклассовом обществе эти особенности характерны для союзов племен, в рабовладельческом и феодальном – для народностей, в более поздних обществах – для наций. Авторы этносоциологического исследования «Русские», давая основные социально-культурные характеристики современной русской нации в сравнении с другими национальностями бывшего СССР, определяя, какое место занимают русские в системе наций, как они «вписываются» в нее, отмечают, что, несмотря на этнические перемены, для русских в инонациональной среде характерна слабая адаптация к культуре и языку национального большинства, в окружении которого они проживают, и устойчивость собственных национально-культурных и языковых установок[97]. Авторы объясняют это явление специфическими условиями Советского Союза, но, думается, в этом гораздо большую роль играет устойчивость психического склада русского народа, которая позволяет ему сохранять свою самобытность даже в условиях иноязычного окружения.

Подтверждением сказанному служат слова, принадлежащие известному русскому философу И.А. Ильину, который, оказавшись в эмиграции, писал в 20-е годы прошлого столетия: «Россия не только «там», где-то в бескрайних просторах и непроглядных лесах; и не только «там», в душах ныне порабощенного, но в грядущем свободного русского народа; но еще и «здесь», в нас самих, с нами всегда в живом и таинственном единении. Россия всюду, где хоть одна человеческая душа любовью и верою исповедует свою русскость»[98].

Эта особенность характерна для русских эмигрантов, проживающих в настоящее время компактными колониями в Австралии, Аргентине, она же позволяет опознать и «вычленить» также и древних росов, оказавшихся, например, в составе скифской державы или среди других народов. Без учета общности психики невозможно объяснить причины устойчивости общих черт того или иного этнического коллектива, а также понять, как осуществляется и чем обеспечивается межпоколенная (диахронная) и пространственная (синхронная) этнокультурная информация, передача этих черт.

Современный философско-антропологический подход к этничности показывает недостаточность только кровного родства для межпоколенной связи. С.Е. Рыбаков утверждает, что в генетике может быть заложена только расовость, этничность же к генам никак не сводится и что наряду с генетической наследственностью существует еще «сигнальная наследственность», которая представляет собой особый механизм усвоения потомством условных рефлексов[99]. Впервые идею об определяющей роли этого механизма в передаче этнической информации из поколения в поколение выдвинул Л.Н. Гумилев, который представлял себе сущностные внутриэтнические связи в виде сплошного «этнического поля», охватывающего всю этнопопуляцию, в которое ребенок погружается сразу же после своего рождения, начиная с первого контакта с полем матери – только находясь в нем, он может стать членом этого этноса; это поле «мы воспринимаем как этническую близость, или, наоборот, чуждость»[100].

Такой подход выводит исследователей на проблему «этнического бессознательного», которое «в свернутом виде заключает в себе весь исторический опыт этноса, а передача этого опыта осуществляется путем сигнальной наследственности, когда ребенок в процессе своей социализации усваивает на бессознательном уровне от родителей и старших этническое «нечто»[101].

Это «нечто» каким-то почти неуловимым образом содержится в русских поговорках, прибаутках, специфических жестах, оно пронизывает русские народные сказки, так любимые нами, без которых немыслимо наше детство и которые незримо сопровождают нас всю жизнь. Замечательный русский писатель Н.С. Лесков устами героя своей знаменитой хроники «Соборяне» Савелия Туберозова говорит: «Живите, государи мои, люди русские, в ладу со своею старою сказкой. Чудная вещь старая сказка! Горе тому, у кого ее не будет под старость! Для вас вот эти прутики старушек [вязальные спицы. – Ю.А.] ударяют монотонно; но для меня с них каплет сладких сказаний источник!…О, как бы я желал умереть в мире с моею старою сказкой»[102].

Известный американский психиатр Станислав Гроф (эмигрант из Чехословакии) в опытах, проводимых в русле трансперсональной психологии, столкнулся с весьма интересным явлением регрессии памяти испытуемого в историческое время. Индивидуум входит в соприкосновение с информацией, относящейся к жизни его биологических предков. Иногда такие «трансперсональные переживания» связаны с недавней историей и непосредственными предками, а в крайней форме могут захватывать много поколений и даже века. Для нашего исследования очень важно то, что, согласно наблюдениям Грофа, содержание таких феноменов всегда соответствует расовому происхождению индивидуума и его культурно-историческим корням. «Так, еврей может переживать эпизоды родовой жизни в Израиле в библейские времена и установить глубокую связь со своим историческим, религиозным и культурным наследием. Личность скандинавского происхождения может оказаться свидетелем различных сцен из полных приключений исследований и завоеваний викингов с весьма живыми специфическими деталями относительно одежды, оружия, украшений и средств мореплавания. Афроамериканец вспоминает сцены из жизни своих африканских предков, включающие обычную деревенскую жизнь, также как и роскошные празднества и ритуалы; в другой раз он может оживить в памяти травматические события из ранней истории рабства». Эти переживания «сопровождаются убеждением субъекта в том, что он столкнулся с событиями, составляющими часть его собственной линии развития, как если бы он читал собственный генетический код»[103].

Ключевым моментом в феномене этничности С.Е. Рыбаков считает контакт сознания с бессознательным, осуществляемый при помощи языка символов, поскольку символы являются единственным способом контакта «с бездной бессознательного, в которой лежат корни этничности»[104]. На символах, по его мнению, основаны обычаи, традиции и ритуалы, в которых зафиксированы все нормы поведения, из чего следует, что образ жизни, как и этнический стиль культуры, являются результатом «символического действа»[105]. Внутриэтническую связь на бессознательном уровне обеспечивает через механизм сигнальной наследственности эндогамия (как известно, припервобытнообщинном строе племя обычно бывает эндогамно, а входящие в него роды – экзогамны); на уровне сознания такую связь осуществляет язык.

Исходя из вышесказанного, С.Е. Рыбаков дает следующее определение этноса: «Этнос – это общность людей на основе обеспеченного эндогамией и языком единства ценностных ориентаций, которое символически выражается в стиле культуры и образе жизни»[106]. На наш взгляд, эти наблюдения и выводы современных ученых помогут не только более полно осветить теоретическую сторону проблемы этноса, но и более глубоко вникнуть в сущность славянской мифологии, проникнуть в святая святых «загадочной» русской души.

Для генезиса этноса также большое значение имеет единство территории его расселения, которое и дает возможность систематического общения, ведущего к появлению специфических черт в культуре. Значительное влияние на развитие этносов, особенно в эпоху первобытности, оказывает географическая среда. Однако на более поздних этапах истории человечества значимость последней постепенно убывает. Значение же экономических связей в развитии этнических процессов, наоборот, возрастает от эпохи первобытности, где они не играют существенной роли, к последующим эпохам. В то время как межплеменной обмен носил эпизодический характер, экономические связи уже в раннеклассовых обществах способствовали формированию народностей. Ярким примером этому является та роль, которую сыграл знаменитый торговый путь «из варяг в греки» в консолидации восточнославянских племен.

В книге «Этнос и этнография» Ю.В. Бромлей предлагает вполне обоснованное разделение понятия «этнос» на две различные этнические категории, что позволяет избежать излишних споров при решении некоторых очень важных этнологических проблем. Первая категория – это этнос в узком смысле слова («этникос»), ядро этнической общности, обладающее совокупностью основных стабильных этнических свойств. Для выявления этих свойств ученый применяет своеобразный и интересный метод. Он считает миграции как бы тем историческим экспериментом, который дает возможность выявить основные стабильные этнические свойства, каковыми, по его мнению, выступают особенности культуры (в том числе языка), психики, а также этническое самосознание. Однако здесь нельзя не согласиться с Т.Д. Златковской, которая считает, что степень устойчивости различных этнических признаков при миграциях зависит от очень многих условий, определяемых не только характером миграции, но и составом (социальным, возрастным и пр.) мигрирующих групп, и особенно средой, в которую эти мигрирующие группы попадают. При этом в одних случаях большую или меньшую устойчивость могут проявить одни признаки, в других – другие. В этом ряду признаков, возможно, следует упомянуть и антропологические признаки. Саму же идею изучения миграционных процессов и их воздействия на мигрировавшие группы для определения главных этнических черт как отдельных этносов, так и в общеэтнографическом плане Златковская считает очень продуктивной[107].

В наиболее общей форме отдельные варианты миграций Бромлей сводит к двум основным видам. Одни из них составляют перемещения больших групп населения или даже целых народов. Таковыми, например, были миграции эпохи Великого переселения народов, в том числе и вторжения кочевников в европейскую степную зону, сопровождавшиеся оседанием в этой зоне протоболгар, венгров и некоторых других народов. В качестве ближайших последствий такого рода миграций для переселенцев можно отметить потерю ими своей традиционной природной среды и значительной части культурного ландшафта, который в те времена был еще слабо развит. К другому виду миграций относятся микромиграции, то есть переселения сравнительно небольшими группами, преимущественно отдельными семьями. Происходить они могут и в рамках массовых переселений, которые в таком случае представляют не единовременный акт, а сравнительно растянутый во времени процесс. Такого рода миграции в том или ином масштабе происходили на протяжении всей истории человечества, начиная от эпохи расширения первоначальной ойкумены[108]; являются они весьма характерными и для всей истории русского народа, начиная с самых древнейших времен. Помимо перемены биосферы и культурного ландшафта, они зачастую влекли за собой существенное изменение материальной культуры, экономических связей, а нередко и значительные социальные перемены. Однако само по себе это не приводило к созданию новых этносов. Оторвавшись от русского материка, если можно так выразиться, оказавшись в совершенно иной природно-климатической и этнической среде, отдельные группы росов, тем не менее, как уже отмечалось, оставались теми же росами, сохраняя свои собственные ценностные ориентации. Отсюда напрашивается вывод о том, что некоторые факторы, имевшие большое значение в качестве условий возникновения тех или иных этнических систем, в дальнейшем продолжают играть роль лишь побочных условий. В то же время, это позволяет выявить основные, специфические свойства этноса, отличающие его от других.

Каждый этникос тесно связан со своей средой, которую составляют как социальные, так и природные факторы, выступающие в качестве непременных условий его возникновения. При этом этнос и среда в силу своей тесной взаимосвязи представляют по существу своеобразное целостное образование, в котором отчетливо выделяются две основные сферы: «внутренняя», составляющая всю совокупность сопряженных с этносом «неэтнических» общественных явлений, и «внешняя» (окружающая природа). Благодаря синтезу этникоса и социальной среды возникает, согласно терминологии Бромлея, «этносоциальный организм» (сокращенно – «эсо»), или «этнопотестарный организм», то есть этнос в более широком смысле слова, вторая этническая категория. Характер сочетаний собственно этнических свойств с социальными в известной мере зависит от пространственных параметров этноса. Поскольку для этноса не обязательно территориальное единство, пространственное размещение носителей этнических свойств имеет не только компактную, но и дисперсную форму. Вместе с тем, почти в каждом компактном этническом образовании обычно присутствуют бо́льшие или меньшие иноэтнические вкрапления. Имеются случаи смешанных гомогенно-гетерогенных этнических образований, когда в пределах одной территориальной единицы вперемежку одновременно проживают представители двух или нескольких этносов. Как правило, в подобных случаях одни из таких представителей образуют сравнительно компактные ареалы, другие находятся в дисперсном состоянии.

Наряду с этнической общностью эсо обычно обладают территориальной, экономической, социальной и политической общностью, однако их основными компонентами являются, с одной стороны, этнические и, с другой стороны, социальноэкономические факторы. Поэтому в отличие от этникоса, который более инертен по отношению к социально-экономическим формациям, этносоциальный организм в зависимости от принадлежности к той или иной формации приобретает специфические черты. То есть взаимопроникновение и пересечение этникоса с этносоциальным организмом имеет историко-стадиальный аспект. Кроме того, следует учитывать еще и пространственный ракурс, проявляющийся в том, что весьма часто наблюдается пространственное несовпадение этникоса и эсо, представляющего собой государственно-политическое образование. В связи с этим выделяются три разновидности этносоциального организма.

Первую из них представляет такое совпадение этникоса и социального организма, при котором за пределами их общей территории первый существует или в гетерогенном виде, или в виде небольших гомогенных групп, не обладающих сколько-нибудь полной общественно-экономической самостоятельностью. Вторая разновидность предполагает вычленение из одного этникоса нескольких этносоциальных организмов. И к третьей относятся случаи, когда в рамках одной социально-политической общности одновременно имеется несколько компактных и относительно самостоятельных этникосов.

Подобные пространственные несовпадения этникоса и социального организма могут относиться не только к классовым обществам, но в значительной мере и к доклассовым. Во всяком случае, каждая из трех разновидностей эсо может быть проиллюстрирована примерами из истории древнейших росов. Так, Геродот, описывая Скифию, говорит, что к западу от скифов-кочевников живут скифы-георгои (земледельцы), которых греки называли борисфенитами[109] по названию реки Борисфен, под которым тогда был известен Днепр. Рассказывая о земледельческом празднике священного плуга и ярма, он приводит и самоназвание днепровских земледельцев «сколоты» – по имени мифического древнего царя Колаксая (по толкованию лингвистов: «Солнце-царя»)[110]. Но это была часть росов, вошедших в державу скифов и в течение долгого времени продолжавших существовать среди них в гетерогенном виде. С другой стороны, судя по многочисленной русской топонимике, а также по некоторым отголоскам, сохранившимся в русском фольклоре, некоторая часть росов, оторванная от основной массы соплеменников, проживала в скифо-сарматской или в финно-угорской среде в виде гомогенных групп. Вторая разновидность эсо может быть представлена в разные времена росами Русского каганата или «островными» росами – руянами, проживавшими на о. Рюген. Примером третьей разновидности может служить социально-политическая общность словен, кривичей, чуди, мери и веси, известная по источникам под названием Славии.

Этникосы и этносоциальные организмы как этнические категории характерны для различных периодов истории человечества. Как уже отмечалось, Бромлей основным этническим подразделением первобытности считает племя. Возражая тем исследователям, которые видят в племени только социальнопотестарную общность и подчеркивают лишь одну из сторон его функционирования – функцию власти, он отмечает, что племя характеризуется также и собственно этническими чертами (общим диалектом, религиозными представлениями, обрядами, собственным именем). Племя является, следовательно, этносоциальным образованием. На ранней стадии развития первобытного общества потестарные функции племени еще слабо выражены и превалируют черты, характерные для этнических общностей в узком смысле слова (племя-этникос). На поздней стадии первобытности, когда племя-этникос превращается в племя-эсо, роль этникоса начинает играть «соплеменность», то есть совокупность всех членов племени, где бы они ни находились: в пределах или же за пределами территории племени[111].

Правда, у некоторых исследователей вызывает сомнение определение племени в качестве основного этнического подразделения первобытной эпохи. Если принять единственно возможный для определения этой единицы путь, выдвинутый самим автором, то есть искать то ядро, в котором были наиболее четко выражены основные этнические признаки – язык, культура, психический склад, самосознание, то оказывается, что племя мало подходит для роли основной этнической единицы первобытности. Оно не обладало языком, который бы мог служить этнодифференцирующим признаком. К этому раннему этапу истории человечества относится существование и функционирование крупнейших лингвистических общностей и семей языков, распадение которых на отдельные языки было результатом чрезвычайно длительного процесса. Именно для этой эпохи характерно также существование и крупных археологических культур, причем ареал распространения их не совпадает с распространением племенной общности: известно, что ранние археологические материалы от эпохи палеолита до культур эпохи бронзы (и даже раннего железа) указывают на существование очень крупных культурных общностей, которые невозможно считать культурой одного племени. Нельзя полностью отклонять и предположения о возможности существования этнического самосознания у носителей этих широких культурных общностей. Отсутствует у отдельного племени такой существенный признак, как особенности психики, прослеживаемый лишь на уровне семей племен. Единое название для крупных племенных объединений, бесчисленные примеры которых дает нам античная историография, было, безусловно, отражением их языковой и культурной общности. Таким образом, создается впечатление, что основными этнодифференцирующими признаками в период «классической» первобытности племя не обладало. Если это так, то племя-эсо не было, однако, этникосом. Его роль играла более широкая этническая общность, о которой мы можем судить по лингвистическим и археологическим материалам первобытной эпохи[112].

Консолидационные процессы в раннеклассовых обществах способствовали формированию новых этникосов. Эти процессы были сложны и противоречивы. Консолидация шла на нескольких уровнях. Так, с одной стороны, шел процесс формирования народностей на основе племенных общностей, объединенных в небольшие политические организмы; с другой же, – протекал процесс формирования обширных народностей, включавших несколько племенных общностей (как родственных, так подчас и неродственных).

В античную эпоху (в отличие от феодальной) формированию более крупных народностей предшествует формирование более мелких, то есть процесс этнической консолидации идет от низших уровней народностей к высшим. Существенно и отличие эсо первобытной эпохи (племен) от эсо первых классовых общностей (народностей). Помимо существенных и очевидных различий в социальной структуре этих подразделений, они отличны и в этническом отношении: у народности менее ярко выражено культурное единообразие, чем у племени, но так как народность, как правило, более крупное территориальное объединение, то в пространственном отношении ее культурная однородность больше, чем у племени. Однако, тем не менее, и в первом, и во втором случаях эсо (этносоциальные организмы) являются этносами, то есть народами.

Говоря о специфических чертах доклассовой и раннеклассовых формаций, следует различать, во-первых, этнические процессы в широком смысле слова, при которых происходит изменение отдельных компонентов этнической системы, имеющее эволюционный характер (этноэволюционные процессы), и, во-вторых, этнические процессы в узком смысле слова, предполагающие скачкообразный переход этноса в новое состояние (этнодискретные процессы). Те из этноэволюционных изменений, которые ведут к этническому разделению народов, чаще всего были вызваны истощением естественных ресурсов племенной территории и необходимостью разделения и расселения племен, а также вытеснением коренных обитателей с их территорий в случае захвата последних чужеземцами. Это приводило к массовым миграциям (характерным как для доклассовых обществ, так и для докапиталистических классовых формаций) и способствовало возникновению многих народов мира, в том числе и разделению славян на целый ряд самостоятельных этносов: «Wт техъ Словѣнъ, – пишет летописец, – разидошасѧ по землѣ и прозвашасѧ имены своими, гдѣ сѣдше на которомъ мѣстѣ»[113]. Со времени разложения первобытного общества доминирующими, однако, становятся процессы этнического объединения. Эти две противоположные тенденции часто сочетались, происходя на различных уровнях этнических общностей. Так, например, при формировании народностей, с одной стороны, идет объединение племен, с другой – еще долго продолжается внутреннее развитие этих племен с тенденцией к их сохранению.

Когда же начинается формирование этносов? Такой авторитетный ученый, как Б.Ф. Поршнев, начальные моменты образования этносов связывает с началом истории человечества, когда «земля начала покрываться антропосферой: соприкасающимися друг с другом, но разделенными друг от друга первобытными образованиями», когда «земной шар перестал быть открытым для неограниченных перемещений» и «его поверхность стала ужe не только физической или биогеографической картой, но картой этногеографической»[114]. Эти «первобытные образования» были всегда эндогамны. «Этнос или другой тип объединения людей, – как утверждает Поршнев, – служит препятствием… для брачно-половых связей с чужими», вырабатывая для этого строгие нормы или обычай. Сначала для неоантропов такими чужими были палеоантропы, потом же эта «биологическая инерция предшествовавшей дивергенции неоантропов с палеоантропами», главнейшим механизмом которой было «избегание скрещивания», в несколько трансформированном виде воспроизвелась уже внутри мира неоантропов. Являясь наследием дивергенции, получившей совершенно новую функцию, именно эндогамия разделила мир неоантропов на взаимно обособленные ячейки, сделала его «сетью этносов»[115].

К этому же времени следует отнести и зарождение этнического самосознания, которое поначалу проявлялось в новых, социальных оппозициях, пришедших на смену оппозициям биологическим. До эпохи верхнего палеолита не было еще достаточной плотности популяции, чтобы возникло постоянное взаимное «трение» человеческих групп и межгрупповая оппозиция, а с верхнего палеолита это условие уже налицо. Эту мысль хорошо развил известный ученый-лингвист В.И. Абаев, который предложил начинать историю человечества «не с появления первого каменного орудия или первого глиняного горшка, а с того времени, когда сношения между человеческими группами… их трение друг об друга стало регулярным явлением и наложило определенный отпечаток на жизнь первобытных людей»[116]. Отношение людей к внешнему миру существует, по его утверждению, только через их отношение друг к другу. С этим связано появление понятий «мы», «наше» – в противоположность к «не-мы», «не-наше», которые были первыми социальными понятиями и в которых познавательный момент был нераздельно слит с оценочно-эмоциональным: «наше» означало «хорошее», «не-наше» – «дурное». «Все двоилось в сознании первых человеческих коллективов, все делилось на «наше» и «не-наше»«, – констатирует Абаев[117]. Ссылаясь на Карла фон Штейнера, ученый приводит в пример бразильское племя бакаири, которое делит всех людей на две категории: кура и курапа. Кура означает «мы все», «наши», а также «хорошие, наши люди»; курапа – «не мы», «не наши», «плохие», «скупые», «больные». Бакаири считают, что все беды исходят от чужих[118]. Таким образом, противопоставление «мы» и «не-мы» было первой социальной классификацией и началом этнического самосознания. «Работа сознания начиналась с осознания своего коллектива в его противопоставлении другим коллективам и в дальнейшем отражала все модификации и перипетии этих отношений»[119].

Каждый этнос, даже в период своего формирования из объединяющихся семейно-родовых групп, имел свое название. Чаще всего это было самоназвание, причем, обычно, как это будет показано ниже, племя называло себя на своем языке словом «люди», считая других (тех, кто «не-мы») как бы нeлюдями – отсюда и запрет на брачно-половые связи с ними, как во времена более отдаленные запрещались подобные связи неоантропов с палеоантропами («дикими» людьми). Соседние племена, конечно, именовали их иначе, но эти имена от столь отдаленных эпох, за редкими исключениями (как, например, «чудь» – чужие, чужаки), не сохранились.

Здесь уместно привести мысль, высказанную ученым-антропологом В.П. Алексеевым: «Мне кажется убедительным соображение о том, что народом может называться какая-то общность людей лишь при наличии самосознания и общего имени»[120].

Что касается росов, то они уже в древнейшие времена имели свое самоназвание (подробнее этот вопрос будет рассмотрен в следующей главе), что свидетельствует о достаточно раннем проявлении у них этнического самосознания. О том же свидетельствует и противопоставление ими Руси и росоврусов как мира людей всему миру «ненаших», миру нечисти. Это, в частности, нашло отражение в так называемых волшебных русских народных сказках, которые по своему происхождению считаются древнейшими. Например, в сказке «Василиса Прекрасная» баба-яга, почуяв присутствие Василисы рядом со своею избушкою, кричит: «Фу, фу! Русским духом пахнет!»[121]. Примечательно, что не «человеческим», а именно «русским» – в зарождавшемся этническом сознании росов «русское» и «человеческое» были тождественны. «Русским духом пахнет» и от Сосны-богатыря, спустившегося в подземельное царство, чтобы сразиться с бабой-ягой, а после того, как он ее «до смерти убил, положил мертвую на огонь, сжег и развеял пепел по ветру», огромная птица выносит его из подземного мира нечисти «на Русь», то есть к людям, к росам[122].

«Семен, малый юныш», рассказывается в сказке «Скорый гонец», упал в море, и морской царь унес его «в самую глубину». «Жил он у того царя целый год, стало ему скучно, запечалился он и горько заплакал. Пришел к нему морской царь: «Что, Семен, малый юныш, скучно тебе здесь?» – «Скучно, ваше величество!» – «Хочешь на русский свет?»[123].

В одном из вариантов сказки «Три царства – медное, серебряное и золотое» Ивашко Запечник, обманутый своими старшими братьями, оказывается в глубоком подземелье, откуда его также «на Русь» выносит орел[124]. В другом варианте этой сказки злой Вихрь украл у царя его жену Настасью и унес ее на горы – «такие крутые, высокие, что и боже мой! верхушками в небо упирались». Здесь ее находит младший сын Иванцаревич. А Вихрь, прилетев, спрашивает у Настасьи: «Фу-фуфу! Что у тебя русским духом пахнет? Аль кто в гостях был?»[125]. Древность этого сюжета косвенно подтверждается тем, что в руках у Вихря была боевая палица (не меч, как в более поздних сказках).

Противопоставление росов другим народам происходило уже в начальную эпоху образования индоевропейских языков, когда они стали отличать себя от чужаков, постепенно формируясь в огромный коллектив родственных племен, объединенных общностью языка, территории, обычаев и общим названием. Но оно настолько укоренилось в русском народном сознании, что сохраняется и во все последующие эпохи. Так, в довольно поздней сказке «Скрипач в аду» скрипач, идя на гулянку, вдруг провалился сквозь землю и угодил в ад, прямо в то место, где за свои грехи мучился богатый мужик. Тут набежала «целая изба ненаших», и спрашивают они у богатого мужика: «Что у тебя русским духом пахнет?». А он отвечает: «Это вы по Руси ходили, русского духу набрались!»[126].

«Ненашими», «немцами» (от «не мы») в народе называли, конечно, не только нечистую силу, но и иностранцев, иноверцев и тех, чье поведение, нравственно-этические нормы и представления не ассоциировались с понятием «русский человек». Один из выдающихся русских мыслителей XIX в. Н.Я. Данилевский в книге «Россия и Европа» приводит интересный разговор с одним поморским промышленником: «Мне любопытно было узнать, как судили о холере поморы, которые по своей развитости далеко превосходят массу нашего крестьянства. Мой собеседник не скрыл от меня, что и у них большинство приписывало эту болезнь отравлению. Да кто же, спросил я, занимался, по их мнению, этим отравлением? – Господа. – Да ведь у вас и господ никаких нет, кроме чиновников; может ли статься, что служащие государю чиновники стали отравлять народ? – Конечно, отвечал он, но, по мнению наших дураков, государь об этом не знал, а господ подкупили немцы (под немцами понимались, как само собою разумеется, иностранцы или европейцы вообще). – Да немцам зачем же вас отравлять? – Как зачем? Известно, что немцы русского народа не любят»[127].

В челобитной грамоте 1646 г. русские купцы жалуются царю Алексею Михайловичу на англичан за то, что последние нарушают торговый договор и нормы международной торговли: «… русские товары они, английские немцы, у Архангельска продают на деньги голландским, брабантским и гамбургским немцам, весят у себя на дворе и возят на голландские, брабантские и гамбургские корабли тайно и твою, государеву, пошлину крадут»[128]. И далее: «Да они же, немцы, привозят всякие товары хуже прежнего; да они же стали торговать не своими товарами; прежде английские немцы торговали чужими товарами тайно, а теперь начали торговать явно»[129]. Торговать нечестно, нарушать договор и установленные нормы считалось «не по-нашему», «не по-русски». Так могли поступать только чужие, немцы.

Итак, проанализировав различные типы этносов и их характерные признаки, можно признать, что практически все они в той или иной мере могут быть применимы и к древнейшим росам. Что касается понятия «народ», то, исходя из всего вышесказанного, думается, было бы наиболее правильным принять толкование, данное ему академиком Л.В. Черепниным, который писал, что это слово – «как этническая и историческая категория» имеет значение более широкое, чем «народность» и «нация», «оно применяется к различным стадиям [выделено мною. – Ю.А.] исторически складывающейся общности людей»[130]. Следовательно, будет вполне правильным употреблять его и по отношению к древнейшим росам, которые представляли собой этническую общность людей, находящуюся на стадии, исторически предшествующей народности. В равной степени это относится и к термину «этнос», поскольку, как отмечается в новейшей этнологической литературе, «значение, которое в итоге закрепилось за понятием «этнос»… в принципе вполне синонимично слову «народ»[131].

В проблеме происхождения русского народа одним из главных является вопрос о происхождении его имени. От решения этого вопроса зависит и ответ на некоторые другие важнейшие вопросы: о древности этого народа, о его этнической принадлежности, о его самосознании и понимании им своего места среди других народов. И решался этот вопрос в разные времена разными авторами совершенно по-разному – в зависимости от конъюнктуры, эрудиции автора, его убеждений и даже симпатий и антипатий.

Так, долгое время была очень популярна версия, согласно которой свое название русские получили от князя Руса. Впервые эта версия встречается в польских средневековых источниках. В XIII–XIV вв., когда Польша переживала трудный период своей истории, связанный с дроблением страны, германизацией населения, патриотически настроенным полякам было чрезвычайно важно обосновать идею этнической целостности, национального единства жителей страны, обладавшей единой культурно-исторической традицией. В этих условиях появляется «Великопольская хроника», пролог которой посвящен происхождению и расселению славян. В нем автор излагает легенду о братьях Лехе, Русе и Чехе, стремясь внушить читателю чувство общеславянского единства, наделить его сознанием происхождения из единого прародительского национального лона, принадлежности к одному роду: «Итак, от этих паннонцев родились три брата, сыновья Пана, владыки паннонцев, из которых первенец имел имя Лех, второй – Рус, третий – Чех. Эти трое, умножась в роде, владели тремя королевствами: лехитов, русских и чехов, называемых также богемцами, и в настоящее время владеют и в будущем будут владеть, как долго это будет угодно божественной воле»[132].

Если имя Лех, будучи уже известным в раннем средневековье, издавна служило эпонимом польского народа и если о прибытии в Богемию славянского племени под водительством «праотца Чеха» сообщается уже в начале XII в. в «Чешской хронике» Козьмы Пражского, то «создателем» третьего брата – Руса является автор «Великопольской хроники»[133]. С тех пор мысль о получении русским народом своего имени от Руса прочно вошла в польские и чешские хроники и исторические трактаты. Например, в ХVI в. М. Меховский в «Польской хронике» писал, что Рус «заселил обширнейшие территории России, и все русские в память о нем сохранили в своем наименовании это имя»[134].

Из западнославянской историографии эта версия с некоторыми вариациями (например, Рус иногда фигурировал как внук Леха, а не брат) перешла в исторические труды других европейских стран. Как писал А.В. Флоровский, легенда о трех братьях – родоначальниках славянских народов «была введена в научное обращение, причем книжники и «ученые» включали эту легенду в хронологическую систему древности, часто полемизируя друг с другом по вопросам хронологического приурочения и исторического истолкования содержащихся в легенде «фактов» о жизни Чеха, Леха и Руса в Иллирии и об их выселении и переселении в северные страны»[135]. Специальные статьи, посвященные каждому из этих трех братьев, были включены в немецкий «Большой универсальный лексикон» Йоганна Хайнриха Цедлера (первая половина XVIII в.), в котором, в частности, говорилось: «Рус [Russus], склавонский принц и брат как Чеха, который положил начало Чешскому королевству, так и Леха, который основал Польское государство. Рус же в VI или VII веках заселил Московское государство, вследствие чего Россия и ее жители были по его имени названы русами»[136].

Петербургский ученый А.С. Мыльников, исследовавший эту легенду о трех славянских братьях, связывает ее появление с польско-литовскими спорами за территориальное и частично духовное наследие Киевской Руси, имевшими место в XIV в[137]. Борьба Польши и Литвы за Галицко-Волынскую Русь наметилась в середине 1320-х годов, достигнув апогея в 40-е годы и завершившись неустойчивым компромиссом в 1352 г., когда большая часть Галичины и западная часть Подолии отошли к Польше, а большая часть Волыни осталась за Литвой[138]. Великое княжество Литовское расширяло свои пределы за счет русских юго-западных земель, входивших ранее в состав Киевской Руси, что приводило к неуклонному повышению удельного веса западнорусского элемента, составившего в середине XV в. не менее 40 % населения страны. Русский язык до конца XVII в. оставался государственным языком Великого княжества Литовского. Претензии Литвы на русские земли нашли отражение в титулатуре литовских правителей: «Dux magnus Lithuanorum Russiaeque dominus et heres (Великий князь Литовский и господин и наследник Русский)», «Magnus dux Lithuaniae Russiaeque (Великий князь Литвы и России)»[139]. В свою очередь, Польша пыталась обосновать свои претензии в отношении наследия Киевской Руси, и идее литовской государственно-политической общности с Русью она противопоставляет идею этногенетической общности поляков и западнорусского населения. Это и обусловило появление в «Прологе» к «Великопольской хронике» Руса – еще одного брата Леха (помимо уже известного в то время Чеха), и в этой связи становится понятным, почему он в этом варианте легенды занял второе по старшинству место, расположившись сразу же после Леха. То есть образ Руса в этой хронике выступает как символ не только этногенетической общности славян, но и особых, близкородственных отношений между поляками и русскими, дающими право Польше претендовать на земли Киевской Руси.

От поляков легенда о Ляхе, Русе и Чехе проникла и в восточнославянскую среду. Однако, как пишет Мыльников, «воспитанные в традициях общего древнерусского летописания, великорусские, украинские и белорусские книжники воспринимали существование славянской общности как некую данность, не нуждающуюся в дополнительных доказательствах»[140]. Что же касается вопросов о происхождении этнонимов отдельных восточнославянских племен и их общего названия Русь, то обращение к образам Леха и Чеха ответа на них не давало, а образ Руса представлялся сомнительным, тем более что он никак не вписывался в сообщения русских летописцев о славянах.

Так, например, в рукописном сборнике белорусского автора Игнация Иевлевича, относящегося к середине XVII в., с большой долей сомнения сообщается: «пишут, якобы Русские земли были названы и заселены Русом, внуком, либо, согласно мнению других, родным братом Леха и Чеха»[141]. В Густинской летописи и в киевском Синопсисе об этих братьях славянских вообще не упоминается. Зато весьма красноречивая запись имеется в «Обширном синопсисе руском» П. Кохановского: «Поведают некотории, яко бы Русь от Руса мели назватися, мовачи: иж три брати были, Рус, Чех и Лех, от Руса князя славенскии народи, над которими он пановал, русь назвалися, от Чеха чехи и от Леха лехи. Але лепей наши летописцы поведают»[142]. То есть у украинского автора было гораздо более доверия к древнерусским летописям, нежели к тому, что «поведают некотории».

Что касается Москвы, то здесь в XVII в. более популярной была легенда о братьях Словене и Русе, которую КаменевичРвовский включил в свое «Историчествующее древнее описание и сказание». В ней рассказывается о том, как Словен и Рус, покинув своих соплеменников из колена Мосохова у Черного моря и на Дунае, отправились «с роды своими» в Скифию и после многолетних скитаний осели у озера, которое они назвали Ирьмерем (Ильменем), и «создаша и град себе, нарекше Волховым, и нарекоша град той во имя князя своего Словена… Словенеск Великий», а «вся Скифская страна и земля» по имени «сих князей своих новопришедших» стала называться «Словенороссийская земля»[143]. Однако в России эта версия о происхождении имени русского народа от легендарного князя Руса уже в XVIII в. была отвергнута. В.Н. Татищев по этому поводу заметил: «Чехи и поляки вымыслили трех братьев: Чеха, Леха и Руса, наш новгородец князя Славена и других странных имян, которые басни от самих тех сложенно легко обличаются»[144]. Так же и по мнению М.В. Ломоносова, «имена Славена и Руса и других братей» были вымышлены[145].

Можно по-разному трактовать причины появления легенды о Русе, но в любом случае она не решает проблему этимологии названия русского народа, поскольку в ней происходит лишь констатация, что имя народа происходит от имени его родоначальника, а что означает и к чему восходит имя последнего, из всего этого неясно.

В XVIII в. предпринимались попытки увязать название русского народа с переводом греческого слова «споры» (Σπόροι), которым византийский историк Прокопий Кесарийский называл славян: «Да и имя встарь у склавинов и антов было одно. Ибо и тех и других издревле звали «спорами», как раз из-за того, думаю, что они населяют страну, разбросанно расположив свои жилища»[146]. Так, Г.З. Байер, один из основоположников норманнской теории, писал о широкой славянской колонизации на европейском Севере, считая, что из-за своей «распыленности» («рассеивания») эти славяне и получили свое название «россы», или «руссы» – «рассеянные»[147]. Такое толкование следует признать абсолютно безграмотным, поскольку, во-первых, в попытке установить семантическое родство между словами «рассеянные» и «росы» просматривается явная натяжка, обусловленная лишь некоторым созвучием, и, во-вторых, приставка (в данном случае «рас-») никогда не может составить основу этнонима.

Одним из результатов преобразований Петра I явилось, как уже отмечалось, засилье немцев в русской науке. Восторжествовал принцип – брать все иноземное, учиться всему у иноземцев и для этого призывать в Россию побольше иноземцев. И именно немцы утвердили в русской историографии один из самых нелепых, но в то же время один из самых живучих выводов о том, что скандинавы и варяги – один и тот же народ и именно от них русские получили свое название и царей[148]. Этот вывод, несмотря на аргументированную критику со стороны Ломоносова, надолго укоренился в науке. Уже В.К. Тредиаковский, размышляя над тем, откуда произошли росы и в каком отношении к славянам они находятся, и, отвергая как несостоятельные мнения о происхождении имени русского народа от военного крика «Рази! Рази!», от слова «рассеяние» и некоторые другие, заключает: «Хотя все вы [рассмотренные предположения. – Ю.А.] в своем роде изрядны, но не настолько, сколько сие непоколебимое – от тех варягов-находников прозвашась Русь», то есть от скандинавов, поскольку Тредиаковский, как и Миллер, видел варягов только в скандинавах[149].

Цитирование строки «и от тех [то есть от Рюрика, Синеуса и Трувора. – Ю.А.] прозвася Руская земля» из «Повести временных лет» стало общим местом практически у всех сторонников так называемой скандинавской школы, хотя она, вопервых, совершенно не свидетельствует о скандинавском происхождении Руси и, во-вторых, вовсе не указывает на скандинавскую этимологию этнонима. Однако «норманнская установка» привела к созданию соответствующей этимологической версии, связывающей слово «Русь» с финским «Ruotsi», причем это последнее согласно указанной версии определяется как «германское заимствование в финский язык». Автором этой версии стал один из активных приверженцев норманнской теории А. Куник, считавший, что «Ruotsi» отражает древне-северное «rôþer» (гребцы, община гребцов) и «Roslagen» (провинция в Восточной Швеции). Впоследствии он присоединился к идее А.С. Будиловича, находившего в слове «Русь» отголосок эпического названия готов – «Hrôthigutôs». Прежнюю же идею Куника возродил и развил В. Томсен, который «Русь» также производил из финского «Ruotsi», а последнее – из древнеисландского «Rо́þsmen» или «Rо́þskarlar» (гребцы, мореходы), поясняя, что аналогичные случаи перенесения названия завоевателей на завоеванное население наблюдались и у франков (Франция), норманнов (Нормандия), новогреков (‘Ρωμιοί), лангобардов (Ломбардия), болгар[150]. Аналогия явно неудачная, поскольку ни исландцы, ни шведы, ни финны не были завоевателями восточных славян.

Очень похоже объяснял происхождение этнонима «русь» в начале ХХ в. шведский ученый Р. Экблом, выводивший его из западноскандинавского корня *roþ[r]s-со значением «гребля», «рыбная ловля», «место причала». По его предположению, этот корень около 800 г. был заимствован в прибалтийско-финские языки в форме *rôtsi, что затем в восточнославянском языке дало форму «русь»[151]. Смысл этнонима, таким образом, разъясняется как обозначение гребцов, мореходов, что соответствует представлению об основных занятиях варягов, викингов.

Попытки разработать скандинавскую этимологию имени русского народа нашли поддержку у русского ученого-лингвиста А.А. Шахматова[152], после чего уже мало кто позволял себе усомниться в научной безупречности этой идеи. Однако не правы те ученые, которые приписывают ему разработку фонетической стороны вопроса. Надо заметить, что Шахматов в вопросе о происхождении названия «Русь» не имел своего твердого мнения. Он приводит лишь как вероятные обе версии, предложенные Куником, а также версии Томсена, Будиловича и Брауна, но при этом заявляет: «Происхождение имени Руси, несмотря на настойчивые старания ученых, остается темным. С уверенностью можно сказать, что более первоначальною его формой было Ros…»[153], – вот и все, что он утверждал наверняка. К тому же, Шахматов не считал название «Русь» (и соответственно «русский») этническим, он, прежде всего, видел в нем термин политический. Сначала, по его мнению, так называли себя и свою страну жители Киевского Поднепровья, а по мере распространения киевского политического могущества термин «русский» охватывал все племена, объединявшиеся в Киевской державе Владимира и Ярослава[154].

В скандинавском происхождении слова «Русь» был убежден В.А. Брим. Именно этим обстоятельством он объясняет причины распространения географических названий, произведенных от основы «рус», в Новгородской губернии – области, давно связанной с Варяжским (Балтийским) морем: Порусье, Порусья, Старая Руса, Новая Руса, Околорусье, Русье, Русские Новики, Русское Огорово, Русская Болотница, Русская Волжа, Русково, Русаново и т. д. Брим приводит очень громоздкое объясненние, как из древнешведского «drôt» (толпа, дружинники) и «drôtsmenn» (дружинники) образовалось финское «Ruotsi», эстонское «Rôts» и водское «Rôtsi», что в конечном итоге, якобы, дало «Русь», закрепившееся за варягами; под этим названием варяги пришли к берегам Днепра, и это имя «быстро и прочно пустило корень среди славян и византийцев, истолковавших, может быть, имя «Русь» как «русый» или «ρούσιος», так как варяги-русы отличались красноватым цветом волос и лица»[155].

В последние десятилетия ХХ в. к финско-шведской гипотезе происхождения этнонима «русь» примкнули некоторые советские лингвисты и, в частности, Г.А. Хабургаев, который в исследовании, посвященном этнонимии «Повести временных лет», излагает свою концепцию возникновения и расширения значения понятия «русь». Ученый настойчиво проводит мысль о том, что «нет для этого этнонима опоры на восточнославянской почве», а в качестве одного из главных аргументов в защиту его скандинавского происхождения он приводит тот факт, что «на севере этот термин отразился как в славянских названиях местности (например, Руса-Старая), так и в ономастической номенклатуре соседних народов: финск. – суоми Ruotsi «шведы», Ruotsalainen «Швеция»; эст. Roots «шведы», Rootslane «Швеция»; водск. Rôtsi «шведы»; ливск. Rúot’šli «Швеция». При этом финск. Ruotsi славянами могло быть воспринято только как русь, подобно тому как финское самоназвание Suomi в Новгородской (!) летописи передается как сумь, самоназвание Vepsi – как вьсь и т. д.»[156]. При всем уважении к этому крупному ученому все-таки приведенный аргумент следует признать неубедительным, так как, во-первых, он вовсе не доказывает, что «Ruotsi» трансформируется только в «Русь» и не объясняет, как это происходит и почему, а во-вторых, эта самая «ономастическая номенклатура соседних народов» относится именно к Швеции, но никак не к Руси. Сам же автор на следующей странице подчеркивает: «все не подвергшиеся славянизации прибалтийско-финские народы знают (и до сих пор сохраняют) этноним Ruotsi… для обозначения шведов (а не славян!)»[157]. Как же из этого можно делать вывод о применении этого этнонима по отношению к русским?

Оставляя без внимания возникающие вопросы и сомнения, к гипотезе В.А. Брима, связывающей название Руси с финским названием Швеции, примкнул и Г.С. Лебедев, который считает, что «Верхняя Русь является единственной областью, где имелись все предпосылки для такого преобразования в виде длительных и устойчивых славяно-финско-скандинавских контактов»[158]. Этой же версии происхождения названия Руси (Русь – от Ruotsi, а Ruotsi от *roþs-) придерживаются и Е.А. Мельникова с В.Я. Петрухиным[159], и И.Н. Данилевский[160].

В версии о скандинавском происхождении имени русского народа много искусственных натяжек. На это неоднократно указывали наши авторитетнейшие ученые. Еще академик Б.Д. Греков, касаясь очень неуклюжей этимологии drôtsmenn > Ruotsi > Русь, выстроенной Бримом, заметил: «Однако совсем не нужны эти излишне тонкие, но неверные филологические построения, когда мы имеем термин русь на юге во всей откровенной форме, не требующей никаких филологических комментариев»[161]. В.В. Мавродин писал: «Трудно себе представить, если стоять на позициях признания финского происхождения слова ruotsi – русь, почему восточные славяне, зная хорошо самоназвание шведов (свеи), норвежцев (урмане), датчан (дони), жителей Готланда (гъте), назвали шведов по-фински ruotsi. Нельзя объяснить, почему шведы в Восточной Европе взяли на себя чужое название, а не «прозвашася своим именем», почему в Швеции неизвестно название Русь, если, хоть и косвенно, оно пришло из Швеции»[162]. Мавродин отмечает, что термин «Russia» вошел в обиход в скандинавских языках лишь в XIII–XIV вв., до этого же употреблялся крайне редко и был книжным, а не взятым из живой речи, поэтому «не может быть сомнений в том, что термин Русь пришел в Скандинавию из Руси славянской, Руси Киевской»[163].

Один из крупнейших польских историков Х. Ловмяньский, которому принадлежит наиболее полное и обстоятельное исследование вопроса о русско-норманнских отношениях, утверждает, что лингвисты, выводившие слово «Русь» из «Ruotsi», превысили границы своих исследовательских возможностей[164]. Украинский историк П.П. Толочко, крупный специалист по истории Древней Руси, также считает, что «кроме некоторого созвучия, в словах этих мало общего, как бы искусно не пытались их сроднить»[165].

Советская скандинавист Е.А. Рыдзевская отмечала, что термин «русь» не может быть скандинавским. Эпоха викингов его не знала; в рунических надписях страна восточных славян называлась Гардар, в древнесеверной литературе – тоже Гардар или Гардарики, а единичное именование «Rusia» представляет собой исключительно книжный термин. В памятниках, написанных на местных языках, а не на латинском, этноним «русь» и производные от него географические названия появляются не раньше ХIII–XIV вв. Таким образом, собственно скандинавское происхождение этого этнонима совершенно исключается. В качестве предположения Рыдзевская считает возможным возникновение этнонима «русь» через посредство финского названия шведов – выходцев из местности Roslagen, хотя тут же замечает, что сопоставление «Ruotsi» и «Roslagen» небезупречно в фонетическом отношении[166].

К этому сомнению можно добавить еще одно. Ведь, если название Руси пришло из финского языка, было бы логично предположить, что и сами финны использовали бы тот же термин, однако они называли Русь Venäjä, то есть страной венедов. Небезынтересно заметить, что даже Байер был уверен, что «россы восприняли свое название не от скандинавов» («non a Scandinavies datum est Rossis nomen»)[167].

Гипотезе северного происхождения этнонима «русь» противостоит гипотеза его южного происхождения. И ее сторонники имеют к тому серьезные основания. Ведь еще С.М. Соловьев, ссылаясь на арабских и греческих авторов, писал о том, что название «русь» на юге было распространено гораздо больше, чем на севере, и что, по всей вероятности, русь на берегах Черного моря была известна еще до середины IX в., то есть задолго до прибытия Рюрика с братьями[168]. А.Н. Насонов писал, что «Русская земля получила свое название от имени местного южного населения», что имя это было «местного, исконного происхождения», которое в период образования государства у восточных славян «было уже народным и, может быть, когда-либо в очень далеком прошлом было племенным»[169]. П.Н. Третьяков, термин «русь/рось» также признает местным топонимическим образованием юга Восточной Европы, непосредственно связанным с бассейном реки Роси, одного из правых притоков Днепра, где это название «с глубокой древности звучало как наименование племени или целой группы племен»[170]. М.Н. Тихомиров писал: «Название Русь – древнее прозвище Киевской земли. Центром указанной местности был бассейн Роси. Быть может, первоначальное название Роси распространялось на все среднее течение Днепра, а корень рось, возможно, уже заключен в геродотовском названии Днепра – Борисфен»[171]. Б.А. Рыбаков полагает, что союз славянских племен Среднего Поднепровья принял имя одного из объединившихся племен – народа Рос, или Рус[172]. Последнее же, по его мнению, совпадает «с названием реки, где это племя жило, и Родь (или Роди) – название того же племени, но происходящее от главного «града» племенного центра, расположенного на высокой неприступной горе у впадения Роси в Днепр»[173]. Подтверждение своей гипотезе о южном происхождении топонима «русь» ее сторонники видят, во-первых, в распространенности в районе Среднего Поднепровья гидронимов, связанных с названием «Русь» (Рось, Россава, Роставица), а также в том, что Русь как название славянского народа и их страны неоднократно упоминается арабскими писателями в сочинениях, написанных еще до призвания варягов. Происхождение же самого этнонима большинство из них связывают с названием реки Рось, более глубокая этимология которого ими не прослеживается.

Интересно отметить, что версия о том, что русский народ получил свое имя от реки, имеет очень древние корни. Так, еще в Густинской летописи сообщается, что имя Русь – «от реки, глаголемая Рось»[174]. В.В. Мавродин сообщает, что сын Ивана Грозного Иван Иванович в приписке на богослужебной книге (служба Антонию Сийскому) подчеркивает: «… нарицается Русь по реке Русе»[175]. Однако здесь нелишним было бы обратить внимание на следующую деталь: автор «Повести временных лет», рассказывая о расселении славян по земле, делает особую оговорку в отношении тех племен, которые получили свои имена по названиям рек. Например: «Яко пришедше, сѣдоша на рѣцѣ имѧнемъ Марава и прозвашасѣ Морава» или «инии сѣдоша на Двинѣи нарекошасѧ Полочане, рѣчьки ради, яже втечеть въ Двину, имѧнемъ Полота, ωт сея прозвашасѧ Полочане»[176]. Однако в отношении народа русь летописец подобной оговорки нигде не делает.

Образование этнических названий от гидронимов – явление довольно распространенное. Примерами этого могут служить уже названные выше моравы – от реки Моравы, полочане – от Полоты, а также бужане – от Буга, балкарцы – от реки Балк (кабардинское название реки Малки на Северном Кавказе) и т. д. Но рассматриваемый случай совсем иной. Дело в том, что гидронимы и топонимы с корнем «рос/рус» известны не только в районе Среднего Днепра, они во множестве представлены во всей Восточной и Центральной Европе (только в Карпатах их насчитывают семьдесят шесть, в том числе десять рек[177]), а кроме того, они нередко встречаются и в Западной Европе, и даже в Азии. И если подходить к этому вопросу формально, то, как остроумно заметил В.П. Кобычев, «значительное количество… названий с неменьшим успехом, чем днепровская Рось, могло бы претендовать на право считаться родоначальником этнического имени русь»[178]. Впрочем, еще в XIX веке русскими историками уже выдвигались подобные предположения относительно Закарпатья и Юго-Восточной Прибалтики (О. Васильев, Н.И. Костомаров, И.П. Филевич), которые не получили поддержки среди ученых. При более внимательном рассмотрении все эти географические названия или сами происходят от имени росов-русов, широко расселившихся по Европе, или же восходят к фонетически созвучным словам из каких-либо древних языков индоевропейской группы. Например, одно из многих значений санскритского слова rasa – «вода», в кельтском языке rus, ros означает «озеро». И именно с понятиями «вода», «река» связывал термины «рось» и «русь» русский исследователь прошлого века С. Гедеонов, считая их однокорневыми со словами «русалка», «ручей», «русый» (по цвету воды), «русло»[179].

Некоторые сторонники южного происхождения этнонима «русь» производят его от иранских слов со значением «светлый», проводя параллели, например, с осетинским ruxs/roxs (свет, светлый), персидским ruxš (сияние), древнеиранским auruša (белый) и т. д., имея в виду указания многих мусульманских писателей на красный (рыжий) цвет славян и русов, в частности. На это обращали внимание аль-Ахталь, аль-Масуди, абу-Амру, абу-Мансур, ибн-Фадлан и др[180]. Следует заметить, что на арабском языке слово «красный (рыжий)» часто обозначает и «русоволосый», «блондин». Но эта версия вызывает ряд вопросов. Во-первых, если в этом случае имеется в виду светлая кожа, светлые волосы славяно-русов, то непонятно, почему это имя восприняли темноволосые днепровские славяне (об этом же, кстати, вопрошал и Х. Ловмяньский) и почему его не приняли по отношению к себе белокурые и голубоглазые германцы? Во-вторых, если краснолицые обитатели северных стран поражали своим необычным внешним видом арабов, привыкших к смуглолицему типу жителей юга, то почему этот термин восприняли по отношению к себе славянорусы, которые жили в окружении людей, подобных себе, и для которых светлый тип кожи был обычным явлением? В-третьих, этнология не знает других славянских этнонимов, которые бы возникали по таким внешним признакам людей, как цвет кожи или волос. К тому же, вышеприведенные иранские слова переходят в «рус-рос» уж с очень большой натяжкой.

На последнее обстоятельство, в частности, обратил внимание О.Н. Трубачев, который полагал, что иранская праформа *rauxšna с ее придыхательным согласным и суффиксом – naмало подходит в качестве источника слова «русь». Трубачев разрабатывал индоарийскую этимологию этнонима, предлагая в качестве его источника близкую по значению бессуффиксную древнеиндийскую форму ruksạ-, которая должна была измениться в *russ-в результате упрощения согласных. В отличие от сторонников предыдущей гипотезы ученый высказал предположение, что существовала древняя (дославянская и дотюркская) региональная традиция именования Северного Причерноморья «Белой, Светлой страной», в результате чего появился и этноним «рос», первоначально тяготевший к Тавриде, Приазовью и Северному Причерноморью и применявшийся к какому-то особому народу; с появлением же здесь славян этот древний инородный этноним постепенно стал насыщаться новым этническим содержанием. Эта гипотеза была подкреплена сопоставлением с этимологическим значением этнонима «куман» (половцы), что означает «беловатый, беловато-желтый»[181].

Этимологию Трубачева подверг критике немецкий лингвист Г. Шрамм, который считал, что упрощение ķs в s(s) при варианте rukşa– > *russ-является труднодопустимым, поскольку ş, по его мнению, должна была дать š, а не s. К тому же, отмечает Шрамм, восточные славяне в IX в. иноязычное u передавали через ъ, поэтому следовало бы ожидать славянское «ръс» с последующим переходом в «рос», но никак не в «русь», учитывая, что в этом слове у – долгое[182]. Эти критические замечания немецкого ученого не убедительны. Во-первых, в рассматриваемом случае u не могло перейти в ъ, поскольку старославянский нелабиализованный гласный средне-верхнего подъема, заднего ряда ъ происходит из индоевропейского краткого *ŭ (например: дъшти < и.-е. *dhụtgēr; ср.: греч. θυγάτηρ, лит. duktẽ)[183], в то время как в этнониме «русь», как это подметил и сам Шрамм, у – долгое. Во-вторых, переход ş в s (ш→ с) известен в индоевропейских языках и имеет название «шатва», о чем будет сказано немного ниже.

В начале двадцатых годов нынешнего столетия В.А. Брим, о котором уже шла речь выше, предпринял попытку объединить северную и южную версии происхождения имени русского народа. Отстаивая скандинавский вариант происхождения термина «русь», он не мог не обратить внимания на широкую распространенность корня «рос» в географических названиях южной России, что, по его мнению, неопровержимо доказывает существование «уже в очень древнее время… у Черноморья и, в частности, на юге России» какого-то историко-географического термина «Рос». «И, конечно, не может быть сомнения, – пишет ученый, – что он оказал влияние на образование национального имени русской народности»[184]. Двойственная огласовка корня (через о и через у) вызвана, по его убеждению, тем, что в терминологии «Россия» – «Русь» сплетены два течения: одно – идущее с юга, другое – идущее с севера. Когда варяги, рассуждает Брим, пришли к берегам Днепра и принесли с собой новое племенное название «Русь», «оно оживило на юге старую прочную традицию вокруг термина «Рось»[185]. По его мнению, эти два термина имеют совершенно разное происхождение и только волею исторических судеб они встретились и продолжают мирно жить в словах «Россия» и «русские». С этим согласиться нельзя. Как будет показано дальше, взаимозаменяемость о и у в имени русского народа (как, впрочем, и во многих других словах) есть явление исторической грамматики русского языка, которое подтверждает факт глубокой древности как самого народа, так и его этнонима и свидетельствует о широком расселении древних русских племен по территории Европы.

Попытался, но не сумел объединить известные ему различные гипотезы происхождения имени русского народа Г.В. Вернадский. Напомнив, что в древности под названием Рос были известны река Волга, часть Немана, приток Донца Оскол, притоки Наревы и Шескзупа, что Дон назывался Русской рекой и т. д., он высказывает мысль о возможности того, что «название рос (иначе русь)… произошло в иранский период»[186]. Это название, по его мнению, могли оставить рекам «сарматские племена аорсы и роксоланы», которые «распространились уже во втором веке до н. э. по территории Волги, Дона, Донца и Днепра». Имена этих племен он связывает с иранскими словами ors или uors (белый) и rukhs (светлый). В дальнейшем «иранское племенное имя могло быть рационализировано местными славянами с помощью их собственного языка (рос от роса)», а торговые отношения могли «привести к распространению имени рос на север». Однако, стараясь примирить эту гипотезу с норманнской теорией, он добавляет: «Но, скорее всего имена, подобные рос и русь, появились в северном регионе в более поздний период готов или даже варягов»[187].

Своеобразную гипотезу возникновения имени русского народа из соционима разработал С.В. Юшков в статье, посвященной начальным этапам Русского государства и напечатанной в 1940 г. В целом, он тоже примыкает к южному варианту происхождения этнонима «русь»: «И византийские, и арабские источники, – пишет автор, – говорят о руси, как о народе, жившем или неподалеку от Черного моря, или же даже на побережье Черного моря»[188]. Своеобразие же его гипотезы состоит в том, что, по его мнению, термин «русь» получил этническое содержание позднее, а первоначально он был термином социальным. Юшков отмечает, что в VIII–IX веках у восточных славян имелась «особая социальная группа», носившая это имя и потом передавшая его всему народу. Эта социальная группа первоначально состояла из купцов, ставших «организаторами первых государств, возникших на территории восточного славянства», далее к ним присоединяются профессиональные воины, ремесленники, родо-племенная знать, которые говорили «на особом, более развитом, нежели наречия славянских племен, языке», имели «более высокую культуру, развивавшуюся под значительным арабским и византийским влиянием», и с течением времени эти социальные группы «настолько резко стали отличаться от массы общинников, которая их окружала и которая платила им дань и находилась под их властью, что возникла необходимость в особом названии этих групп. Так возникло название русь»[189].

Думается, что на появление гипотезы Юшкова оказали влияние размышления над словом «русь» В.О. Ключевского, который, правда, считал, что его первоначальное значение было племенным: «так называлось то варяжское племя, из которого вышли наши князья». И лишь потом, по мнению последнего, «это слово получило сословное значение: русью… назывался высший класс русского общества, преимущественно княжеская дружина, состоявшая в большинстве из тех же варягов»; позднее оно получает «географическое значение» и, наконец, в XI–XII вв. приобретает смысл политический: «так стала называться вся территория, подвластная русским князьям»[190].

Надо заметить, что впоследствии многие ученые будут обращаться к этой модели Ключевского, используя отдельные составляющие ее части. Юшкова в этой модели привлекла ее вторая часть, которую он очистил от норманнского налета и приспособил к южному варианту. Но уже Б.Д. Греков констатировал, что признать эту точку зрения правильной не представляется возможным, «поскольку мы имеем основание считать этнический термин «русь» более ранним, чем наименование тем же термином «социальной группы», отмечаемой нашими источниками»[191]. Много позже А.А. Горский, адресуясь к тем авторам, которые время от времени делают попытки реанимировать эту «социальную» версию происхождения названия «Русь» (правда, уже без ссылок на ее родоначальников), заметит: «В отечественных источниках нет данных, дающих убедительные основания предполагать наличие у термина русь социального смысла»[192].

Однако в последние годы эту же гипотезу вновь включили каждый в свою книгу В.Я. Петрухин и И.Н. Данилевский. Первый пишет об «исходной социальной окраске слова «русь»», которое употреблялось для обозначения княжеской дружины, а впоследствии, в процессе «окняжения племенных территорий» оно «распространилось на подвластные князю земли и воспринималось там, прежде всего, в качестве политонима»[193]. Второй автор считает, что многие вопросы снимаются, «если признать, что слово «русь» не рассматривалось авторами древнерусских источников как этноним» и настаивает на том, что «русь – термин, относящийся не к этническому, а к социальному тезаурусу восточных славян» и в этом смысле «может относиться к представителям различных этнических групп: датчанам, шведам, норвежцам, финнам, восточным славянам и славянам Восточной Прибалтики»[194]. Нам же думается, что подобная трактовка не только не снимает возникших вопросов, но вызывает много новых.

К мнению о том, что «сущность термина «русь» – соционим, а не этноним», склоняется и Г.И. Анохин[195]. Но в отличие от вышеназванных авторов последний происхождение этого «соционима» связывает со значением «дородный», «богатый», которое, по его мнению, имеет слово «рус», «рос», «русь» во всех индоевропейских, а также в финно-угорских языках[196]. В этой версии тоже нельзя не усмотреть явные натяжки и бездоказательность.

Стремлением объяснить, почему этнический термин «русь» в одних случаях фиксируется на юге нашей страны, а в других – на севере, в районе южного побережья Балтийского моря, является и так называемая «ругская» гипотеза, которую отстаивает В.П. Кобычев[197]. Ссылаясь на Страбона, Тацита, Иордана, он полагает, что первоначально этноним «русь» сложился на южном побережье Балтики, где уже с первых веков нашей эры были известны племенные наименования сходного семантического корня: «луги», «руги», «роги». Движение готов вынудило часть ругов во II–III вв. н. э. передвинуться в Подунавье и Прикарпатье. К середине V в. они уже известны на среднем Дунае. «Не исключено, – пишет Кобычев, – что именно здесь руги окончательно утратили свою самостоятельность и ославянились, оставив по себе память лишь в имени, которое на славянской почве в соответствии с законом второй (третьей?) палатализации, подобно словообразованиям кънѧsь из немецкого Konig или – ïhнѧs «мелкая монета» из Pfennig, приобрело форму русь/рось»[198].

Аналогия совершенно неудачная, поскольку здесь ученый явно не разобрался с законами палатализации. По второй палатализации заднеязычный согласный *g перед гласными *e и *i дифтонгического происхождения изменялся в *d’z’(позднее– в z’), но, во-первых, это предполагало бы сохранение твердого g в единственном числе именительного падежа при мягком z’ во множественном числе (как, например: другъ – друзи, рогъ – рози) и, во-вторых, звук g не мог перейти в s. Третья палатализация, в отличие от второй, была прогрессивной, то есть изменение заднеязычного согласного вызывалось предшествующим гласным переднего ряда, а не последующим, а в словах «роги», «руги» согласному g предшествуют гласные заднего ряда. Таким образом, по законам палатализации, «роги-руги» никак не могут измениться в «рось-русь».

И, тем не менее, высказанная гипотеза продолжает свое существование. Как ни досадно, но аналогичного мнения придерживался и А.Г. Кузьмин. В отличие от предыдущего ученого, который не затрагивал вопроса об этимологии этнического термина «руги», последний связывал этот этноним (руги-русы) с понятием «красный», «рыжий», а многообразие вариантов этого названия (руды, роки, рены, руци, рузы и т. д.) он объяснял особенностями фонетики у разных народов[199]. Надо отметить, что в целом «ругская» гипотеза, особенно в трудах А.Г. Кузьмина, содержит много ценного, и мы в дальнейшем еще будем к ней обращаться. Что же касается этнонима «рос», то он, как это будет показано немного ниже, появился гораздо раньше этнонима «руги» с его многообразными вариантами; каждый из них имеет свою особую, независимую одна от другой этимологию (о происхождении и значении названия «руги» будет рассказано в § 3 IV-й главы).

Нельзя не остановиться, хотя бы вкратце, еще на некоторых гипотезах, которые никак не связаны с вышеизложенными и в гораздо меньшей степени были удостоены внимания со стороны официальной науки и критики.

Так, русский историк XIX в., профессор Московского университета Ф.Л. Морошкин считал, что в этнониме «росс» заложен принцип роста, а слово «Россия» означает «древлянская», или «лесная» земля, что, по его мнению, подкрепляется таким семантическим рядом, как: Россия – Roscia – роща. Полагая, что это слово звучит в различных видовых названиях растительного царства, он находил славяно-росов во всех местностях, названия которых походили на названия растений, насчитав до восьми мест, откуда они могли выйти. Например, Ракушино – название нескольких деревень в Новгородской губернии – означает, как считает Морошкин, «лесное селение», поскольку в него входят корни русских слов «ракита», «рогожа», «рог (рожь)», «рука», «руга», «рай», «раз» или «рез» (рост процента согласно «Русской правде»). Все эти названия, поясняет автор, – русские и совершенно понятны: «рог» – нарост на лбу, но в древние времена это слово означало и «лес», на Украине оно и теперь сохранило это значение, «руга» – земля с лесными угодьями, «рука» – ветвь организма, особый вид «рога». По-латыни, – продолжает свои рассуждения Морошкин, – «рус» означает «деревня», а в корне этого слова – тоже «дерево»[200]. Нетрудно заметить, что здесь в один семантический ряд попали слова, имеющие совершенно различный смысл и различную этимологию, поэтому принимать всерьез эти рассуждения никак нельзя.

А. Вельтман, также историк прошлого века, имя русского народа связывал с санскритским rajan (раджа, царь) и, исходя из этого, названия «Русь», «Руссия» переводил как «земля князей русских, то есть родовых владык»[201]. Но даже не нужно быть специалистом, чтобы признать подобную этимологию абсолютно невозможной.

Наш современник Г.С. Гриневич, геолог по профессии, но много сил потративший на дешифровку праславянской письменности и опубликовавший свой труд в первом томе «Энциклопедии русской мысли», ставит знак равенства между словами «рысь» и «русь», «рысичи» и «русичи», считая, что рысь в давние времена считалась тотемом наших предков и дала название древним русам[202]. Вполне возможно предположить, что какой-то русский род действительно называл себя рысичами, связывая свое происхождение с рысью, но только к имени всего русского народа этот гипотетический тотем никакого отношения не имеет. Дело в том, что название зверя «рысь» этимологически восходит к общеславянскому *lysь, а последнее, в свою очередь, происходит от индоевропейского *leuk’– (*louk’-, *luk’-) со значением «светиться» (ср. русские «луч», «лысина»), «гореть», а также «видеть» и связано с характерным свойством кошачьих глаз светиться, как бы «гореть» в темноте[203]. Звук р в слове «рысь» появился значительно позднее, в результате контаминации (ср.: рыскать от общеславянского корня *risk-со значением «быть в движении», «стремиться»), в то время как в слове «русь» он является изначальным.

Похожую версию, но более громоздкую и еще менее вероятную создал и В.И. Щербаков, который считал, что слово «рысь» произошло от названия леопарда, которое писалось «рас», а звучало «рос», «рус» (к сожалению, автор не пояснил, как ему удалось установить это соответствие). Название «рас» он, в свою очередь, нашел в хаттской надписи «капрас», что означает «леопард», а согласно Щербакову – «священный леопард», поскольку от первой части этого слова «кап» происходит славянское «капище» и этрусское «кепен-капен» (жрец)[204]. Надо заметить, что статьи и книги этого писателя и ученого-философа всегда были очень интересные, увлекательные, но в данном случае ему явно не хватило трезвости научного анализа.

Писатель и историк-любитель Р.К. Баландин в качестве понятий, характеризующих русов «людьми суши, земли», предлагает такие слова, как: славянские «рутка» (колодец), «рушить», «крушить», а также «круш» («шахта» по-чешски), шведское «rusa» (вырывать), литовские «rusus» (деятельный), «rausis» (пещера), «rusas» (погреб). А разгадку имени русов он видит в древнем верхненемецком слове «aruzzi», что означает «руда», усматривая в названии русского народа не этнический признак, а, так сказать, профессиональный: русы – рудокопы[205].

Время от времени появляются и гипотезы из разряда курьезных – вроде той, что предложили Ю.А. Хлестков, Н.С. Трушкин и Б.И. Блескин в статье ««Расейская» цивилизация», опубликованной в журнале «Природа и человек» («Свет»). «Откуда произошло само название «Россия»– загадочное название, неподдающееся расшифровке, несмотря на мощнейший диапазон нашего русского языка?» – задают себе вопрос авторы статьи и ответ на него видят в слове «Ра», которое на языке «працивилизации Севера (Гипербореи)… означало просто Солнце»[206]. Исходя из этого, они во всех словах, содержащих буквосочетание – ра-, независимо от того, несет ли оно в себе семантическую нагрузку или нет, усматривают солнечный свет: радуга, правда, прадед, вера, грамота, рассудок и т. д. «Поэтому, – заключают авторы, – и Россия либо Ра-сея – «солнечный свет сеющая», либо, еще короче, Ра-сия – «это солнечная»[207]. Здесь уж, как говорится, комментарии излишни.

Этот ряд гипотез можно было бы продолжить, но и без того ясно, что проблема происхождения названия русского народа продолжает оставаться актуальной и по сей день, волнуя и историков, и лингвистов, и просто любителей славяно-русских древностей. Небезынтересно привести мнение советского лингвиста А.И. Попова, высказанное им в начале 70-х годов прошлого века: «Из существующих многочисленных попыток этимологического объяснения термина «Русь» ни одна не заслуживает признания за ней даже какой-либо степени правдоподобия»[208].

Мысль о том, что вопрос о происхождении имени русского народа пока так и остается нерешенным, прозвучала и в конце 1980-х гг. в статье А.А. Горского. В ней автор, в частности, указал на ряд фактических ошибок в работах сторонников «скандинавской» гипотезы (В.Я. Петрухина, Е.А. Мельниковой, Д.А. Мачинского), снижающих убедительность их аргументации, и подытожил: «Таким образом, аргументация в пользу «скандинавской» гипотезы не представляется убедительной: ее сторонники придают важное значение лингвистическим параллелям, но при этом не учитывают ряда вступающих в противоречие с их концепциями исторических известий и выводов историков»[209]. Южный вариант, по мнению Горского, подкрепляется более надежными историческими свидетельствами, но «пока не имеет достаточно убедительного лингвистического обоснования»[210].

Таким образом, ни одна из множества рассмотренных здесь точек зрения по вопросу о происхождении названия Русь, не представляется убедительной.

Имя росов-русов будет оставаться для нас загадкой до тех пор, пока мы не откажемся от укоренившегося в академической науке представления о них как о народе сравнительно молодом, не имевшем своей истории древнего мира. А ведь совсем не случайно русские летописцы вслед за автором «Повести временных лет» происхождение русского народа связывают с одним из родоначальников послепотопного человечества – библейским Иафетом, младшим сыном Ноя: «Афетово бо и то колено: Варѧзи, Свеи, Оурмане, [Готе], Русь, Агнѧне, Галичане, Волъхва, Римлѧне, Нѣмци, Корлѧзи, Вендици, Фрѧгове и прочии даже присѣдѧть ωт запада к полуночью и съсѣдѧтьсѧ с племѧнемъ Хамовымъ»[211]. Для них не было сомнения в том, что русь была в числе тех народов, которые после разрушения вавилонского столпа и «по раздѣленьи языкъ» «прияша западъ и полунощные страны»[212]. Однако то, что было очевидно летописцам, упорно игнорируют многие современные ученые.

Х. Ловмяньский в книге, о которой уже неоднократно шла речь, приводит очень важную мысль, высказанную А. Брюкнером: «Кто верно объяснит название Руси, найдет ключ к выяснению ее первоначальной истории»[213].

Данными, подтверждающими глубокую древность русского народа и позволяющими делать определенные выводы о происхождении его имени, располагают теоретическая этнология и компаративистика – наука, занимающаяся сравнительным изучением родственных языков с целью восстановления более древнего их состояния (от лат. comparativus – сравнительный).

Согласно данным этнологии и как это уже было показано в предыдущей главе, важным моментом формирования этносов является их самоидентификация, выделение себя из других народов. Начало этого процесса восходит к древнейшим временам. По мнению В.И. Абаева, в эпоху верхнего палеолита не смену биологическим оппозициям приходят новые, социальные, которые находили выражение и объективировались в символах-словах, обозначавших «примерно то, что мы выражаем теперь местоимениями «мы», «наше», в противоположность «не-мы», «не-наше»«[214]³; именно тогда начиналось осознание своего коллектива в его противопоставлении другим коллективам. Это мнение разделяет и Б.Ф. Поршнев в замечательном исследовании о начале человеческой истории. Последний также приводит интересную мысль, высказанную Н.Я. Марром, о том, что древнейшие имена племенных групп были одновременно и негативными обозначениями всего, что «снаружи», то есть обращены вовне, и самоназваниями этих групп и их членов, то есть обращены внутрь[215].

Следуя этой логике, можно утверждать, что русское местоимение «мы» появилось в эпоху верхнего палеолита и вполне возможно, что именно оно, это краткое слово-символ, было первым самоназванием росов. Мы – это все русичи. Вне мира русичей пребывают все «не-мы», то есть немцы. Немцы – это поначалу название не этническое, а оценочно-эмоциональное: те, кто «не наш», разговаривает «не на нашем» языке. В «Повести временных лет» под 1096 г. летописец пишет: «Югра же людье есть языкъ нѣмъ [выделено мною. – Ю.А.] и сѣдѧть с Самоядью на полунощных странах»[216]. Было бы странным употреблять это слово в современном значении (немой, немые) по отношению к целым народам, которые, естественно, разговаривали на своем, не понятном для русичей языке.

«Работа сознания, – писал Абаев, – начиналась с осознания своего коллектива в его противопоставлении другим коллективам и в дальнейшем отражала все модификации и перипетии этих отношений»[217]. Такое противопоставление росов другим народам происходило уже в начальную эпоху образования индоевропейских языков, когда они стали отличать себя от чужаков, постепенно формируясь в огромный коллектив родственных племен, объединенных общностью языка, территории, обычаев и общим названием. Если племенные названия росов могли происходить от названий тотемов, от имен родоначальников, от природно-климатических особенностей местности, которую по тем или иным причинам облюбовало себе то или иное племя, то их общее, видовое название должно было выполнять семантическую нагрузку, объединяющую весь народ.

Этнологи и лингвисты знают, что самоназвание народа часто возникает из слова «люди». В период родоплеменных отношений та или иная этническая группа порой считала людьми только себя, все остальные были как бы «нeлюди», поскольку разговаривали на непонятном языке, придерживались иных, «странных» обычаев. Именно такого происхождения, например, слово «ненцы» – из «ненець», что означает «человек»; точно так же переводится на русский язык этноним «нивх»; «ханты» означает «человек, мужчина» (первоначальное значение: «принадлежащий к роду»); самоназвание немцев «Deutsch» происходит из древнегерманского «Thiuda» – «люди»; древнее самоназвание эстонцев «maarahvas» означает «народ (нашей) земли»; чукчи называют себя «луораветланы», то есть «настоящие люди»; самоназвание народности мяо, проживающей в Индокитае, – «хмонг» (Hmoob), что так же означает «люди», и т. д.

Этноним «росы» нес в себе подобную же семантическую нагрузку. Уже в древнейшие времена он являлся самоназванием русского народа и употреблялся для обозначения народа своей страны (земли) – в отличие от народов чужих. Проследить его этимологию можно, пользуясь методами палеолингвистики и компаративистики.

Дело в том, что слова живут своей жизнью, в течение которой они зачастую несколько меняют свой первоначальный смысл или к их изначальному значению добавляются какие-то новые. Лингвистам хорошо знакомо понятие «метонимия» (от греческого слова μετονυμία – «переименование»). Это перенос названия по смежности, основанный на соположении, смежности предметов, понятий, действий, ничем друг на друга не похожих. Например, школа – это, как поясняет «Словарь русского языка» С.И. Ожегова, учебно-воспитательное учреждение, здание такого учреждения; но это и выучка, достигнутый в чем-нибудь опыт; это и направление в области науки или искусства; это и система каких-либо обязательных упражнений. А когда мы слышим, что вся школа приняла участие в каком-то мероприятии, то прекрасно понимаем, что речь идет об учениках, учителях и сотрудниках этой школы.

Еще один пример. Известно, что название реки Дон на аланском языке, восходящем к сарматскому, означает «вода». Но А.И. Деникин в книге «Очерки русской смуты», обращаясь к событиям 1919 г., пишет: «Я знаю, что Дон может колебаться, что от перенесенных лишений, невзгод, тяжких потерь у малодушных упало сердце. Положение грозное – нет сомнения. <…> Однако Дон встал. Встал во весь рост»[218]. В другом месте он вспоминает о своей просьбе к генералу Уоккеру оказать «немедленную моральную помощь Дону». Совершенно очевидно, что в данном случае речь идет не о воде и даже не о самой реке Дон, а о Донском войске и о всех людях, живущих на земле, прилегающей к Дону.

Подобная трансформация произошла и с исконным русским словом «роса», которое возникло еще в общеиндоевропейскую эпоху и восходит к индоевропейскому корню *rēs(rĕs)-:*rōs(rŏs) – со значением «течь», «истекать», «литься». Лингвисты, изучающие древнейшую лексику народов индоевропейской языковой семьи, в которую входит и русский, в качестве опорного языка используют санскрит, поскольку он – один из самых древних в этой языковой семье и, к тому же, хорошо изучен по сохранившимся письменным памятникам. В санскрите русскому «роса» соответствует слово «rasa». В оксфордском словаре Моньера 1872 года это слово переводится как «вода», «сок», «сироп, «нектар» и т. д[219]. Словарь «Sanskrit-Hindi-English», изданный в Бомбее, к этим значениям добавляет еще «sap» (сок растений, жизненные силы, кровь), «moisture» (влага, влажность, сырость) и «sour» (болотистая почва)[220]. Написание через «а» сохранилось в белорусском языке («раса»), литовском и латышском («rasa»), значение «влага» сохранило латинское слово «rōs».

В старославянском и древнерусском языке слово «роса» могло означать влагу и все влажное и мокрое вообще. Но, как показало обращение к санскриту – одному из важнейших опорных языков сравнительного языкознания – в глубокой древности оно имело значение всего, что делает что-либо влажным, сочным, вкусным, питает и придает силы; роса – это сок земли и ее жизненная сила.

Отступивший ледник оставил после себя обилие воды (Европейский Север до сих пор покрыт болотами, реками и озерами). Малочисленные коллективы охотников проживали на сырых землях, в окружении воды. Но даже когда вода спадала, земля оставалась влажной. С этих давних времен берет начало древнее устоявшееся выражение «Мать Сыра-Земля». Несложно предположить, что эту землю, покрытую болотами, реками и озерами, наши далекие предки также называли Росою, Росью. Санскрит, как было показано выше, тоже в качестве одного из многих значений слова «rasa» сохранил значение болотистой почвы. А в словаре В.А. Кочергиной приводится также форма «rasā», которое переводится и как «жидкость, влага», и (что очень важно) как «земля, страна»[221].

Впоследствии в результате метонимии название земли перешло и на живущих на ней людей: рόсы.

Небезынтересно обратить внимание на сохранившиеся в санскрите слова «rāṣṭrá» и «rāçi» (ṣ читается как ш; ç в русской традиции принято читать тоже как ш или как мягкое ш’; в индийских школах санскрита распространено чтение ç как ш). Эти слова очень близки как по звучанию, так и по смыслу к слову «rasa»: первое имеет значение «территория», «область», «народ», второе – «большое количество», «группа», «толпа».

Эти слова требуют некоторого пояснения. Во-первых, здесь мы сталкиваемся с довольно распространенным в санскрите явлением чередования звуков s(с) и ṣ(ш), получившим название «шатва». Так, например, слово «sā» с предшествующим «e» превращается в «eṣā», «vṛkṣas» в сочетании с «tikate» – в «vṛkṣaṣtikate»; «saṅsada» (собрание, объединение), но «ṣaṅda» (толпа). Подобное явление характерно также и для русского языка (например: краска– крашу, носить– ноша, сягать – шагать). Кстати, в некоторых похожих словах на месте русского с в санскритском языке произносится ṣ(ш) и наоборот. Например: шестой – ṣaṣthá, искать – iṣ, кашлять – kās. Вовторых, санскритские звуки ç и ṣ иногда также чередуются. Например: kо́ça и koṣa (казна, сундук, кладовая, ср.: русское «своекоштный»); pariçī (окружать) и pariṣád (окружающий). В-третьих, на месте санскритского ç (как и на месте ṣ) в русском языке тоже часто произносится с (например: çvetá – светлый, çúṣka – сухой, çvçru – свекровь). Следует также заметить, что для системы гласных санскрита характерно преобладание гласного а (как долгого ā, так и краткого ă), поскольку в индоиранских языках общеиндоевропейские гласные ē, ĕ, ō, ŏ и некоторые другие совпали с ā, ă. Поэтому русское «нос» соответствует санскритскому «nasā», «дом»– «dama», «тот» – «tat», «тогда» – «tada» и т. д. И поэтому же санскритское слово «rāçi» (в значении «большая группа, толпа») можно рассматривать как некую аналогию русскому «росы» в его самом архаичном значении.

Звуки а и ш/ш’ в названии русского народа сохранились в некоторых других индоевропейских языках. Например, они произносятся в английском «Russia»: [`r^۸∫ə]. Одна из исторических областей Сербии называется Рашка, а ее жители – расции. В Ветхом Завете древние росы называются именами Тирас (Быт.) и Рош (Иез.)[222]. Новгородские летописи жителей Старой Руссы называют рушанами.

Самоназвание русского народа имело сакральный смысл, в нем отразилась священная связь его с родной землей. Само выражение «Мать Сыра-Земля» подразумевало связь со стихией Воды: Земля «сырая» потому, что оплодотворена дождем, росою и готова родить урожай. В Орловской области сохранилась двоеверческая молитва, которую произносили, начиная засевать поле: «Батюшка Илья (в языческие времена это обращение, скорее всего, было адресовано Роду-Перуну), благослови семена в землю бросать. Ты напои Мать Сыру-Землю студеной росой, чтобы принесла Она зерно, всколыхала его, возвратила его мне большим колосом»[223]. Род – мужское божество плодородия, родящей силы. Само слово «родина» входит в группу однокорневых слов: родитель, природа, рожать, урожай, родня, народ. Но народ – это большая группа людей (вспомним санскритское «rāçi»), близкие и далекие родственники, родившиеся и живущие на родной, рόсной земле (на Рόсии-Руси), то есть это рόсы.

В научной литературе, как уже отмечалось, весьма распространенно мнение о том, что названия «росы» и «русы» не могут быть отнесены к одному народу. Это мнение зиждется на том основании, что для русского языка якобы не характерно чередование гласных о и у. Но это совсем не так. И, чтобы убедиться в этом, надо просто знать русский язык. Чередование о – у, которое иногда выражает смысловое различие, а иногда нет, прослеживается, например, в таких русских словах, как: ковать – кую, строгать – стругать, строганина – стружка, стопа– ступня, мошка– мушка, дух – задохнуться и т. д. В «Словаре русского языка XI–XVII вв.»[224] приводятся в качестве равноправных в употреблении варианты слов «муравей» и «моравей», «мурoванный» и «морованный», «морошка» и «мурошка» и др.

Памятники древнерусской письменности зафиксировали в ряде случаев употребление гласного у на месте о. Например, в опубликованном И.И. Срезневским так называемого Савинского списка сказания «О письменах» черноризца Храбра отмечается написание противительного союза «ну» вместо «но»: «Прѣжде убо словѣне не имѣху кънигъ, ну чрьтами и рѣзами чьтяху и гатаху, погани суще»[225]; «Ну прѣжде Еллини не имѣху своимъ языкъмь письменъ, ну финичьскыми письмены писаху свою си рѣчь»[226]. В Московском евангелии 1393 г. встречается слово «от укрух» (от крох): «Пси бо ядѧт[ь] от оукрухъ, падающих[ъ] от трѧпезы г[оспод]ии своихъ»[227]. (См. илл. 7). В новгородской грамоте, написанной от имени архиепископа Симеона (датируется 1416–1421 гг.) в слове «толк» (переводчик) отмечается непоследовательное написание буквы «он» (О), которая читается как о, и лигатуры «ук» (ОУ), которая читается как у: «…и на его бр[а]та на Wртѣмью на мєстєрєва толка», «Инца з брат[о]мъ съ Wртѣмьем, с мєстєрєвымъ толкомъ», но «оу его бр[а]та оу Вортѣмьи, оу мєстєрєва тоулку»[228]. (См. илл. 8).

Илл. 7. Отрывок из Московского Евангелия 1393 г.

Илл. 8. Грамота новгородского епископа Симеона. XV в.

Кроме того, в русских говорах разных областей зачастую отмечается «укание» вместо «окания» или «акания». Например, в ряде деревень Новгородской области говорят: «Утуйди ут муего угуроду» («Отойди от моего огорода»). В Смоленской губернии был записан заговор, применявшийся при лечении лихорадочных больных: «Пресвятая мати Бугуродица, пасаби у маим нагавари, аб чом тибе буду прасить, буду малить. Пумяни, госпади, отча Аксентия у царства нябесным…»[229]. Как видно, фонетическая запись заговора также отразила употребление у на месте о.

Владимир Даль, характеризуя наречия русского языка, отмечал, в частности, что в Тверской губернии вместо «ховать» говорят «хувать»[230], в Костромской губернии говорят «ут» вместо «от», «удеяло» вместо «одеяло»[231]; в Рязанской – «уставили» вместо «оставили», «ухота» вместо «охота», «углобли» вместо «оглобли»[232]. В своем словаре он приводит также двоякое написание слов «ропак» и «рупак» (торос, нагромождение льдин), «рохоба» и «рух» (сполох, шум, суета), «стопка» и «ступка» (маленькая кружка, стаканчик, чарка), слово «сyковица» поясняется им как «березовый сок». Ю.П. Миролюбов отмечает, что в Антоновке, на юге России, говорили иногда «скот», а иногда «скут», и приводит поговорку: «Скутына ходила по полю, траву щипала, а до дому попала, тай пропала»[233]. Составитель русской грамматики, изданной в 1696 г. в Оксфорде, Г.В. Людольф в свою бытность в Москве имел возможность ознакомиться с разными слоями живой русской речи, образцы которой он привел в приложении к своей грамматике. И среди них тоже встречаются отдельные примеры «укания»: «Длячево ты вчерасъ не ку мнѣ пришолъ» (вместо «не ко мнѣ»), «То их убычеи» (вместо «обычаи»)[234].

Приведенные примеры говорят о том, что чередование гласных о и у есть явление исторической грамматики русского языка, которое пока еще недостаточно изучено, но которое не следует игнорировать. Можно утверждать, что восходит это явление к очень древней эпохе, что также подтверждается рядом примеров из славянских языков. Взять хотя бы русское слово «стул». В других славянских языках стул очень часто называется словом, восходящим к общеславянскому *stolъ: в болгарском языке – «стол», в словенском – «stol», в верхне– и нижнелужицком – «stol», в польском – «stolek». В общеславянском слове *stopa (рус. «стопa») корень *stop – тот же, что (с назализацией) в общеславянском же *stǫpati (рус. «ступать», «ступня»)[235]. Русскому слову «кол» соответствует польское «kо́l» (читается: кул), чешское «kul»; русским «твой», «бобр» – польские «twо́j», «bо́br» (читается: твуй, бубр); русскому «тупость» – словенское «topost». Русскому «ковать» соответствует украинское «кувати», польское «kuc», русскому «кузнец» – украинское «коваль», сербо-хорватское «ковaч»; однокорневым с ними является и русское «козни»; чередование о и у в этих словах наблюдалось уже в общеславянскую эпоху: *kovati – *kuti– *kovaljь – *kuznь[236]. По наблюдениям А.А. Аникина, к праславянскому *rugja восходят русские слова «наружность», «рожа» и встречающееся в диалектах «ружь» (со значением: внешность, образ, облик)[237].

Глубокая древность лингвистического явления о: у подтверждается также тем, что в разных языках, относящихся к индоевропейской группе, имеется довольно много слов, обозначающих одинаковые или схожие понятия, в которых в одном языке звучит о, в другом – у. Например: дочь (рус.) – dukte (литов.) – духт (тадж.), якорь (рус.) – ‘άγκυρα (греч., читается: анкюра), ноль и нуль (рус.) – nulles (латин.) – noll (швед.) – null (фран. и англ.), тумба (рус.) – tumba (латин.) – tomba (итал.) – tombe (фран.), шкура (рус.) – scorum (латин.) – *scora (о.-с.) и т. д. Много таких случаев прослеживается на примере санскрита и русского языка: ubha – оба, utpad – отпадать, bhrŭ – бровь, çvçru – свекровь. Наконец, чередование о-у свойственно самому санскриту. Например: ruh– rohati (расти, подниматься), rud– roditi (рыдать), budh – bodhati (будить, пробуждаться) и т. д.

Итак, вопрос о происхождении названия росов имеет принципиально важное значение. Его решение дает ключ к начальной истории русского народа. Совершенно неверно связывать его с финским названием шведов Ruotsi. Также ошибочны попытки связать его с понятиями «светлый», «красный», «рыжий» и т. д., равно как и со словами «рост», «рысь», «руда» и т. п. В имени русского народа, как и в большинстве этнических самоназваний, заложено значение «люди», «народ, проживающий на своей, родной земле». Это значение этнонима росы восстанавливается методами сравнительного языкознания и позволяет сделать вывод о глубокой древности этого имени, уходящего своими корнями в общеиндоевропейскую эпоху, а следовательно, и о глубокой древности самого народа. Эту же мысль подтверждает и чередование в этнониме росы/ русы гласных о и у, которое вполне объяснимо с точки зрения исторической грамматики и связано с особенностями формирования русского языка.

Религия так же стара, как и человечество. Поэтому в религии можно и должно искать и находить следы его древнейшей истории. Всякая религия представляет собой отражение души народа, его сути, способа мышления, нравственных и умственных качеств; в религиозных воззрениях любого народа, несомненно, проявляется его этническое самосознание. Поэтому так важно разобраться в тех особенностях религии древних росов, которые помогают отличить их от других народов, идентифицировать русскую принадлежность некоторых спорных в этническом отношении племен, найти место росов среди многочисленных народов, имена которых известны нам по древним источникам.

Одной из особенностей религии предков русского народа является удивительное сходство религиозных воззрений, обрядов и мифологии древних россов и арьев, что указывает на длительное соседство и взаимовлияние этих двух народов в древнейшие времена. Н.К. Рерих, исследуя связи между Россией и Индией, отмечал их культурную общность, которая проявлялась не только в древних корнях их языков, но и в изначальных поверьях и в неожиданных параллелях психического склада. Он предположил, что в далеком прошлом существовал некий общий источник, из которого сформировалась древняя основа культур обеих стран, и что культура, питавшая этот источник, обладала высокой духовностью[238].

Древнейший источник по истории и мировоззрению арьев – одна из священных книг индуизма «Ригведа». Название этой книги обычно переводят как «Веда гимнов», хотя, думается, следует прислушаться к мнению известной индолога Н.Р. Гусевой, считающей, что «Ригведа» (то же, что и «Рикведа» или «Ричведа») в буквальном смысле означает «знание речи» и что первое из слов, составляющих это название («риг»-«рик»-«рич») сохраняется и сейчас в русском «речь» и церковно-славянском «реку»[239]. «Веда» на санскрите означает «знание». Слова с этим корнем очень распространены в русском языке и имеют тот же смысл (ср.: ведать, весть, вещий и т. д.). Большинство ученых считают, что создавалась «Ригведа» в середине или во второй половине II тысячелетия до н. э. Однако предпринимались попытки и гораздо более древней датировки. Так, например, Г. Якоби на основании данных ведийского календаря, то есть отраженных в «Ригведе» астрономических сведений, предлагал считать временем ее создания 4500–2500 гг. до н. э.[240]. Известный индийский ученый Бал Гангадхар Тилак, имеющий немало сторонников, датировал этот памятник 6000–4000 гг. до н. э[241]. С другой стороны, есть немало попыток предельно уменьшить его древность. Не примыкая ни к одной из спорящих сторон, мы все же принимаем как очевидный факт, вытекающий из самого содержания «Ригведы», что ее истоки теряются в глубине тысячелетий, в том далеком времени, когда создавались «веды», формировались сакральные «знания». Надо полагать, что именно в ту эпоху древние росы проживали по соседству с арьями, тесно общаясь с ними. Согласно преданию, большая часть книг (а их в «Ригведе» десять) принадлежит жреческим родам, ведущим свое начало от семи мифических мудрецов. Эти гимны передавались изустно из поколения в поколение, а впоследствии были объединены в один сборник. Поскольку многие гимны были созданы еще в период индоевропейской общности, они служат важным источником для изучения корней индоевропейской, в том числе и славянской религии.

Другим таким источником выступает «Авеста» («Зендавеста»), которая создавалась во II – первой половине I тысячелетия до н. э., в эпоху индоиранской общности, и которая так же, как и «Ригведа», хранит память о событиях и явлениях, происходивших задолго до того, как эти памятники оформились в определенные литературные своды. К древнейшему периоду арийской общности восходит сближение «Ригведы» и «Авесты» как по многим упоминаемым в них богам и религиозным представлениям, так и по географическим, астрономическим и климатическим данным, что свидетельствует о том, что древние арьи в течение долгого времени жили на общих или соседних землях, откуда они потом переселились в Иран и Южную Азию. На новых землях они смешивались с местными племенами, воспринимая их культы, создавая совместный пантеон богов, в котором древние боги, принесенные с собой арьями, не только сохранились, но зачастую заняли в нем ведущие места. И многие из этих же богов продолжали жить в религии древних росов.

Это прежде всего один из основных богов «Ригведы» Агни (agni). Это бог огня во всех его проявлениях: на земле, на небе (солнце) и в воде. Он бог жертвенного костра, «увозящий» жертву к богам, откуда его названия – «жрец-хотар» и «вестник»; он убийца ночных демонов-ракшасов, бог домашнего очага, «гость» в доме жертвователя[242]. Нередко тот, кто приносил жертву Агни, считался его сыном (а иногда, наоборот, его отцом), а дом, где зажигался огонь, считался для Агни «своим домом». Это явствует уже из 1-го гимна, открывающего 1-ю мандалу «Ригведы»:

Таким же образом почитали бога огня и поклонялись ему и древние росы. Культ огня был настолько сильным, что он сохранился через многие века. Так, известен сохранившийся практически у всех славян обряд «очищения» людей перепрыгиванием через костры или «очищения» скота прогоном его между кострами. Этот обряд широко практикуется, например, у современных сербов и называется «прогоница». Большой знаток русских обычаев и обрядов М. Забылин писал о том, что еще в XIX столетии в Малороссии существовал обычай в праздник Ивана Купалы прыгать через купальские огни (а в некоторых местах этот обычай сохранился и до сих пор). В Старой Ладоге, при реке, впадающей в Волхов, купальское ликование ежегодно совершалось около костра на горе Городище. Огонь этого костра на Новгородщине в старину называли живым огнем или царем огня[244]. Ю.П. Миролюбов, проведший свое детство в селе Юрьевке на юге России среди жителей, которых, «городская «культура» с ее пьянством и развращением» не коснулась и «они остались вне ее влияния, как бы застыв на целую тысячу лет в своих традициях»[245], тоже рассказывает о том, что юрьевцы в купальскую ночь разводили костры, а в другом селе Антоновке костров не делали, а зажигали «Огнище» в домах, топили печи – «в знак принадлежности к Огнищанам, ибо и дворы считались по числу «дымов», то есть Огней»[246].

Приведенные примеры – это все обычаи, сохранившиеся в веках с языческих времен. Но есть подобные свидетельства, непосредственно относящиеся к тем далеким, языческим временам. Так, Адам Олеарий, побывавший в Новгороде в 1654 г., сообщал: «Новгородцы, когда были еще язычниками, имели идола, называвшегося Перуном, т. е. богом огня, ибо русские огонь называют «перун». И на том месте, где стоял этот их идол, построен монастырь, удержавший имя идола и названный Перунским монастырем. Божество это имело вид человека с кремнем в руке, похожим на громовую стрелу (молнию) или луч. В знак поклонения этому божеству содержали неугасимый ни днем, ни ночью огонь, раскладываемый из дубового леса. И если служитель при этом огне по нерадению допускал огню потухнуть, то наказывался смертью»[247]. Новгородская археологическая экспедиция, руководимая А.В. Арциховским, в 1951 г. раскопала святилище в урочище Перынь, сохранившего до наших дней имя языческого бога Перуна, – у самого истока Волхова близ Ильменя. Здесь, вокруг площадки-капища был обнаружен неглубокий ров с восемью расширениями, ориентированными по румбам (точкам горизонта), в каждом из которых на дне рва сохранились следы кострища. Очевидно, что капище освещалось и очищалось кострами со всех сторон (см. илл. 9 и 10).

Илл.9. Святилище Перуна под Новгородом в Перыне (реконструкция В.В. Седова)

Через очищающий огонь древние росы отправляли в последний путь своих умерших соплеменников. Многочисленные археологические раскопки и письменные свидетельства говорят о том, что росы сжигали покойников. Например, в Лаврентьевской летописи сообщается: «И Радимичи, и Вѧтичи, и Северъ ωдинъ ωбычай iмѧху: <…> аще кто оумрѧше, творѧху трызно надъ нимъ, и по семь творѧху кладу велику, и възложахуть, и на кладу м(е)ртв(е)ца сожьжаху, и посемь, собравше кости, вложаху в судину малу и поставѧху на столпh на путе, єже творѧть Вѧтичи и нынh»[248].

Илл. 10. Добывание священного «живого» огня» (реконструкция по данным А.Н. Лявданского)

Обряд сожжения знатного руса детально описан Ахмедом Ибн-Фадланом, арабским послом, наблюдавшим его в 922 г. Интересно, что когда Ибн-Фадлан поинтересовался, для чего русы сжигают своих умерших, он получил ответ, очень знаменательный для исследователей: «Вы, арабы, глупы <…> Действительно, вы берете самого любимого вами из людей <…> и оставляете его в прахе. И едят его насекомые и черви. А мы сжигаем его во мгновение ока, так, что он немедленно и тотчас входит в рай»[249]. Это оказывается очень созвучно со строками вышеприведенного арийского гимна: «О Агни, жертва (и) обряд, которые ты охватываешь со всех сторон, именно они идут к богам». Арьи, сжигая умерших, так молили: «О Агни, остерегайся сжечь (окончательно этого покойника). Не разрывай ни его кожи, ни его тела. О Джатаведас[250], если тебе угодны наши жертвы, помоги ему твоей помощью, окружи его с твоими Питрис». То есть, предавая покойника огню, родичи перепоручали его Агни, надеясь, что в дальнейшем он окажет ему помощь.

Огонь уважали и почитали. В него запрещалось бросать какие-либо отбросы, жечь остатки, кости, вообще все нечистое, и в этом проявлялось уважение к Огнебогу (Агни-богу).

Существовала примета: если плюнуть в огонь, то урожай будет выжжен засухой. Тот же Миролюбов, рассказывает про жившую в их семье девяностолетнюю старуху Варвару, которую все называли «прабушкой», «прабой», «прабкой» и которая всегда вставала очень рано и шла с молитвой зажигать огонь в печи. В тот день, когда должны были печь хлеб, она, зажигая солому, говорила: «Огнику, припечи да на наши калачи! Гори ясно, чтоб не гасло! Огнику, Ягня в неби, испечи нам добре хлебы!»[251]. Готовя рождественский пирог, «прабка» всегда молилась, а потом обращалась к Огнику: «Огниче наш, братом мастиру нашому Квастиру будь, тесто поднять не забудь. Гори ясно, чтоб в печи не гасло, а мы тебе поважим, пироги покажем!», «Агуня наш, огненни коники покажь! Слава тебе вовеки! Хай тебе Дуб помогает!»[252]. После «прабкиной» смерти эти и подобные старинные обычаи исполняла мать Миролюбова, несмотря на то, что ее мужем и главой семейства был священник. Обращает на себя внимание еще один интересный факт: «Помнится, в раннем детстве, – пишет упомянутый автор в «Материалах к преистории русов», – возник в семье вопрос: в крещенские дни крестьяне ставили на потолке, в углах, «петушки», то есть след от свечи. Это ограждало от пожара. Отец требовал, чтобы выжигали не «петушки», а крест. Прабка Варвара возражала: «Есть ли в Евангелии что-то об этом? А наши щуры и пращуры всегда «петушки» ставили, и всегда хорошо все было! Агуня от беды хранил»[253]. Из сказанного понятно, что Варвара и другие жители Юрьевки, оставаясь добрыми христианами, тем не менее почитали Огонь как божество, отдавая должное одному из древнейших русских культов.

Еще в начале нашего столетия, в годы перед 1-й мировой войной, на юге России, когда молодые из-под венца ехали домой на свадебное пиршество, для них в воротах раскладывали костер из соломы, через который кони проскакивали во двор. Огонь очищал обвенчанных от всякой скверны и вводил их в новую, супружескую жизнь обновленными, вышедшими из огня.

Очищающий огонь горел в молельных лесах, старых дубравах, березняках. Бел-Горюч Камень русских сказок – это языческий алтарь, на котором приносили жертвы наши предки. Для этого они выбирали, по возможности, белый, то есть кварцевый камень и до начала треб на нем его для очищения обжигали в Перуновом костре (поэтому и «бел-горюч»). Древние росы знали (ведали), что Огонь очищает от всякой заразы, от всякой нечисти, потому что он был от Солнца и им очищалось все лунное. Все, что от Луны (крови женщин, нечистота, зарождающаяся во тьме), очищалось сияющим Солнцем. Огонь дан людям богами, и он сам есть божество. Его почитание так глубоко укоренилось в русском народе, настолько срослось с его мировоззрением, пронизало его мифологию, обрядность, что, конечно, не может считаться случайным или привнесенным какими-то другими народами, с которыми росы общались когда-то.

Рассказывая о песнях, которые в Юрьевке, Анновке и Антоновке распевали старики, собираясь отдельно от молодежи, Миролюбов говорит, что многие из этих песен носили очень древний характер и могли бы быть приравнены к былинам по своему содержанию. Существовали и особые старики и старухи, которые их «рассказывали», больше речитативом, при аккомпанементе других участников. То были старые сказания, дела седой древности. В частности, пели «Песню про Манию», в которой были такие строки:

что можно перевести следующим образом: «А сказали боги Мании, чтоб Огнище делал, а чистые дрова жег из старого дуба, от Отца нашего, от молниеносного того». То есть боги повелели Мании (Ману[255]), первому человеку, зажечь священный огонь в честь Огнебога. «Батька» (Отец) – это Перун, поскольку дуб является символом Перуна молниеносного («блискавица» – молния). Таким образом, при ближайшем рассмотрении почитание Огня (Агни) оказывается для русского народа слишком священным, а потому коренным, исконным – как и для арьев.

И все же, как ни велико было почитание Огнебога, главным в славянском пантеоне был Сварог, имя которого довольно часто упоминается в письменных источниках. По поводу имени Сварога у исследователей нет единого мнения. Большинство ученых производят его из индийского «Swargа» – «небо»[256]. Ю.П. Миролюбов в книге ««Риг-Веда» и язычество» предлагает иную этимологическую версию: «С нашей точки зрения, – пишет он, – искать значение этого имени надо в значении Исвары в браманизме, потому что слово «Исварог» или «Сварог» явно идет от него. Значение же такового: божество, правящее миром. Понятие об Исвароге с этим понятием вполне совпадает. Корень «радж» («рагдж») означает власть и управление, отсюда «раджа» значит царь. По-видимому, в начале было название «Исва-Раджа»«[257]. При всем уважении к исследованиям упомянутого автора, нельзя не отметить некоторую лингвистическую вольность, допущенную им. В санскрите, действительно, одно из самых распространенных значений корня «rāj-» – «царствовать»; отсюда «rājan» – «раджа», «царь», «господин» и т. д., а «sva-rāj» – «самоуправляющий», «самодержец». Но вариант «рагдж» является натяжкой; согласная «г», вставленная здесь совершенно произвольно, понадобилась автору для обоснования наличия этой согласной в имени «Сварог».

Пожалуй, вариант «Swarga» все-таки ближе к истине, но он требует некоторых уточнений. В санскрите это слово состоит из двух частей: svar-gá. Первая часть – «svar» означает «солнце», вторая – «gá» – «идущий». Отсюда и значения этого слова, приведенные в словаре: «передвигающийся в небе», «ведущий на небо», «небесный». Но все-таки буквальный смысл этого слова – «движущееся солнце». Известно, что славяне поклонялись Солнцу. Ему были посвящены важнейшие праздники и обряды: праздник Коляды – время зимнего солнцестояния, Купалы – летнего солнцестояния, Ярилин праздник, Облупа – карауление солнца и др[258]. (О последнем обряде, когда «влюбленные под Петров день солнце караулят», чтобы оно принесло им счастье, вспоминает писатель Н.С. Лесков словами героя хроники «Соборяне» отца Савелия[259]).

Вовсе не случайно автор «Слова о полку Игореве» убежден, что Солнце, не желая погибели русским воинам, посылает Игорю знамение: «Тогда Игорь възрѣ на свѣтлое солнце и видѣ отъ него тьмою вся своя воя прикрыты»[260]. А Ярославна обращается к Солнцу с упреками: «Свѣтлое и тресвѣтлое слънце! Всѣмъ тепло и красно еси, чему, господине, простре горячюю свою лучю на ладѣ вои? Въ полѣ безводнѣ жаждею имъ лучи съпряже, тугою имъ тули затче»[261]. Своими яркими лучами солнце поутру прогоняет ночь, рассеивает туманы, весной топит снег и разбивает на реках лед, но своим жаром и зноем может покарать землю и ее обитателей. Поэтому нет ничего удивительного в том, что имя главного бога древних росов совпало с ведическим названием солнца.

Сварог – это Бог-Творец, создавший и небо, и Землю, и всех богов, и людей. Его созидающая функция нашла отражение в сохранившемся в русском просторечии слове «сварганить», то есть что-либо создать, смастерить. Миролюбов, записавший слышанные им в детстве южнорусские сказки, сказы, поверья, в книге «Русский языческий фольклор», в частности, пишет: «Юрьевские «старые люди» рассказывали: «Пришло Свару на ум сделать Землю. Отцедил Он Воду, слил ее вместе, а Землю стал на Солнце сушить. Сохнет она, зеленеет да пошла цвести цветами. Прекрасной стала Земля. И увидал то Сивый, стал он Тучи-Тьму собирать, чтоб ту Землю затопить, цветы вынищить, траву зеленую сгноить. Повел он Тучи рядами на Землю, стал грозить всему живому. А Свар вырвал Дуб с корнем да и пошел Сивого гонять! Да как уразит его, как стукнет по нему, так тот на тысячи мелких капель и рассыпается. И пал он Дождем на Землю, и где он пал, там почернело все, а где нет, там трава зеленеет. Увидал то Сваро [так у автора. – Ю.А.], вскричал: «Что ж ты ничишь сделанное мной? Разве Я не больше тебя? Разве Тучи Мне не подвластны? Разве Дождь сам не по Моей Воле идет? Остановись, Дождь, говорю!». И Дождь остановился…». Потом Свар позвал великана Громислава и повелел ему разбить все тучи, а всю разлившуюся по Земле воду сдуть в одно место. Так образовалось Черное море. А после этого «лег Громислав и заснул, а Сваро [так у автора. – Ю.А.] его полями прикрыл, горами, чтоб не тряслось все, когда проснется. И лежит он, Громислав, под землей, спит до самого Страшного Суда. Тогда и проснется, и тогда все моря разольются»[262]. В этом древнем сказе Сварог предстает не только Богом-Творцом, но и Богом всемогущим, повелевающим всеми стихиями и способным победить любое зло.

Возникновение культа этого бога, видимо, следует отнести к концу каменного века – началу бронзового. Дело в том, что в одном из древнейших памятников южнорусского летописания Ипатьевской летописи имя Сварога отождествляется с Гефестом («Феостом») и отмечается, что во время царствования этого Феоста-Сварога упали с неба клещи и люди начали ковать оружие, а до этого бились палицами и камнями: «Спадоша клѣщѣ съ н(е)б(е)сѣ, нача ковати оружье, прѣже бо того палицами и камениемъ бьяхусѧ»[263]. То есть Сварог научил людей ковать металл. Он же ввел моногамие – «законъ оустави женамъ за единъ мужь посагати и ходити говеющи», «въстави единому мюжю едину жену имѣти и женѣ за одинъ моужь посагати»[264], то есть установил закон, чтобы женщины выходили замуж за одного мужчину и были воздержаны, а мужчины имели одну жену.

Обращает на себя внимание очень характерная особенность славянского пантеона. При всем многообразии имен очень многие божества так или иначе связаны с Солнцем-Сварогом, находятся как бы «при Боге» (отсюда и термин «прибог», употребляемый многими исследователями), являясь различными его проявлениями или воплощениями. Например, Дажьбог, занимавший очень почетное место в славянском пантеоне, являлся богом солнечного дня. Солнечные лучи представлялись славянину стрелами Дажьбога. Б.А. Рыбаков, вслед за украинским историком В.П. Петровым, объясняет значение его имени сопоставлением с санскритским «dagh» – «день» (отсюда готское «dags» и немецкое «Tag» – «день»), персидским «dagh» – «припекать», «палить», литовским «daga» – «жара» и «урожай»[265]. Однако Рыбаков не прав, утверждая, что «Такого божества с таким именем… в индо-иранском мире нет»[266]. Н.Р. Гусева, хорошо известная трудами по культуре и религиям Индии, проводит параллель между славянским Дажьбогом и индоарийским Дакшей, поясняя: «Дакша – сияющий, жгучий бог, Солнце. Корень «даг» – сжигать, производное от него «дакш» – огонь. (В индоевропейских языках «г» – «ж» чередуются: даг – даж)»[267]. Но зато совершенно справедливо Рыбаков отмечает, что имя Дажьбог хорошо известно у восточных славян и в восточной части южного славянства. У сербов оно встречается в форме «Дабог», или «Дайбог», то есть «дающий бог». В русских источниках тоже появляется форма «Даждьбог» с тем же значением, которая, очевидно, является позднейшим осмыслением[268].

В Ипатьевской летописи есть такая вставка из греческой хроники Иоанна Малалы: «И по семъ ц(а)рствова с(ы)нъ его именемъ С(о)лнце, его же наричють Дажьб(ог)ъ… С(о)лнце-ц(а)рь, с(ы)нъ Свароговъ, еже есть Дажьб(ог)ъ, бѣ бо мужь силенъ»[269] – то есть после Сварога царствовал сын его по имени Солнце, которого называют Дажьбог; Солнце-царь, сын Сварога, который есть Дажьбог, был сильным мужем. Исследователь славянской мифологии Г.С. Белякова обращает внимание на интересный факт: имя греческого бога солнца Гелиоса, которого изображали едущим на колеснице, запряженной четверкой огнедышащих коней, славяне переводили как «Даждьбог»[270]. Следовательно, сын Бога-Солнца был тоже Богом-Солнцем. Дажьбог – это Сварог, проявляющийся в свете и тепле. Глубокая древность этой сакральной идеи единства Солнца-отца и Солнца-сына, на наш взгляд, нашла отражение в этимологии слов «солнце» и «сын». Нетрудно заметить сходство современных английского «son», немецкого «Sohn» (сын) и русского диалектного «сонце», а также готских слов «sunno» (солнце) и «sunus» (сын), соответственно англосаксонских «sunne» и «sunu», сербо-хорватского «сyнце» и русского диалектного «сунце» (солнце). Здесь небезынтересно заметить, что санскритский корень «su-» (хороший) в сочетании с «-ra» (помогающий, способствующий) образует слово «sura», что означает «бог» (буквально: «дающий все хорошее», «способствующий хорошему»), а в сочетании с «-rya» получается опять-таки имя Бога Солнца – Surya (буквально: «источающий добро, все хорошее»).

В русском фольклоре Дажьбог не дожил до эпохи этнографических записей. По предположению Рыбакова, его заменил Ярило[271]. Фаллические обряды, связанные с ежегодными «похоронами» Ярилы-Яровита, дожили до XIX в. и хорошо зафиксированы этнографами. Имя Ярилы восходит к русскому «яръ». Последнее слово имеет множество значений, но, по наблюдениям выдающегося советского лингвиста Б.А. Ларина, первоначально оно обозначало природные явления: «весна, лето, зной», потом «время полевых работ (пахоты, сева)» и далее более отвлеченное понятие «год». На втором этапе существительное «яръ» обогащается значением «любовный пыл, страсть», а прилагательное «ярый» употребляется со смыслом: «молодой → полный сил → порывистый, страстный». И уж на более позднем этапе – в преломлении через христианскую идеологию – существительное «яръ» обозначает «гнев, ярость (греховную страсть)», а прилагательное «ярый» – «похотливый, гневный, заносчивый, жестокий», то есть приобретает отрицательный морально-оценочный характер[272]. Ярило – это молодое, весеннее Солнце, начинающее новый сельскохозяйственный год у славян-земледельцев. Неслучайно в XIII в. праздник в честь Ярилы-Яровита справлялся весной. Русские блины, круглые, горячие, с пылу-жару, которые были основной ритуальной едой на масленицу, – это солнечные диски из взращенного солнцем хлеба; венок из цветов с привязанными к нему разноцветными лентами-лучами или просто из одуванчиков – это тоже символ Ярилы-Солнца. У балтийских славян (племя гаволян) это божество известно миссионерам под именем Геровита, и символом его был блестящий золотой щит, напоминающий солнечный диск. Наличие имени Ярилы и связанных с этим божеством обрядов у южных славян позволили Б.А. Рыбакову датировать время появления культа Ярилы-Яровита эпохой до великого расселения славян в VI в. н.э[273].

Ярило дарил людям радость, так как символизировал пробуждение природы, вешнее состояние, когда цветут деревья, зеленеют поля, «ярятся» животные, «ярится» кровь у молодых людей. «Ярилин венок», надетый на шею возлюбленной, означал предложение. Влюбленные клялись именем Ярилы в вечной верности друг другу, трижды ходили вокруг цветущего куста и с этого дня считались женихом и невестой (отсюда выражение – «у куста венчаны»). Молодежь считала Ярилу как бы своим божеством и поэтому славила его, главным образом, она.

Одной из форм прославления Ярилы-Солнца был хоровод. У болгар сохранился до сих пор народный танец «хора», у сербов – «коло». Хоровод, хора, коло, колесо – все это тоже символы Солнца. Когда во время народных гуляний на столбе укрепляли колесо с привязанными к нему разноцветными лентами и раскручивали его или пускали с горы горящее колесо, тем самым славили Коло-Солнце. Миролюбов, в детстве не раз наблюдавший подобные гуляния, пишет: «Коло представлялось в таком виде: собиравшиеся на Зимние Святки славяне становились в Коло (круг) около Зимы-Бабы (образ Земли Зимой), перед которой зажигалась солома, и от этого Огня (Агни) зажигалась скудель в центре колеса с телеги, которое с песнями и шумом, музыкой и плясом гонялось по дорогам. Коло должно было быть о семи спицах, символизировавших семь светов (цветов) Агни. Обычай этот сохранялся на Руси до самой первой великой войны и нам приходилось его наблюдать самим. В некоторых местах в Коле зажигалась «смолянка», обычно железная коробочка с древесной смолой. В других местах на каждую спицу привязывалась свеча, которую зажигали, и в таком виде Коло гоняли по улицам, как обещание весны»[274]. От «коло» образовано имя божества Коляда.

Л. Нидерле в «Славянских древностях», которые до сих пор пользуются большим авторитетом у специалистов, писал: «Коляда упоминается у славян уже в языческий период, но <…> по своему происхождению этот обряд не славянский, а он заимствован из римского новогоднего празднества «коленда», из названия которого и образовалось славянское «Коляда»»[275]. Ниже он говорит, что бога Коляды в славянской мифологии не было, что это лишь наименование празднества. Но он сам же упоминает о хождении от дома к дому «с наряженной фигурой, называемой Коляда», что само по себе предполагает персонификацию и свидетельствует в пользу божества с таким именем, а не просто праздника. Это же подтверждает и Миролюбов: «У нас каждый мужик знал, что Коляда – божество»[276]. Нельзя принять и мысль Нидерле о заимствовании славянами у римлян этого понятия и связанного с ним праздника. Широкая распространенность среди практически всех славян культа Коляды, наличие лингвистической параллели «Коляда – коло – колесо – хоро – хоровод и т. д.» свидетельствует о глубокой укорененности этого культа. Его формирование следует отнести к общеиндоевропейской эпохе, поскольку следы его сохранились и у римлян (в понятии «календы» как начало нового временнoго периода), и у некоторых других индоевропейских народов. Н.Р. Гусева указывает на три санскритских слова, которые по своему значению сближаются с русским «коло»: «Кхала» (солнце), «гол» (солнечный шар), «гола» (круг, сфера). Вторая часть сложного слова «коловрат» в санскрите соответствует словам «врьт» (вращаться, катиться) и «врата» (правильный, регулярный ход жизни, практики)[277].

Здесь же уместно обратить внимание на древнюю индоевропейскую свастику. С.В. Жарникова – историк и искусствовед, автор монографии и статей по истории и искусству Русского Севера, утверждает, что свастика – это один из характернейших для всех индоевропейцев орнаментов[278]. Она изображается и в своем основном виде – в форме креста и загнутыми под прямым углом концами, и в форме, несколько усложненной новыми элементами в виде дополнительных отростков (см. илл. 11 и 12). Как отмечает Жарникова, слово «свастика» – санскритское, и на других языках у него нет никаких иных названий. Оно состоит из двух частей: «су», что означает «хороший», «счастливый», и «асти» – «есть» (третье лицо единственного числа от глагола «быть»). Согласно правилам санскрита, звук «у» перед гласным «а» заменяется на «в» и получается «свасти», к которому добавляется суффикс «к-» и окончание «-а». Этот знак означает «дарующий все хорошее, приносящий счастье». Если в четырех его «отделах» поместить по точке, то получается символ засеянного поля и одновременно мольба о хорошем урожае (см. илл. 10–в). Знаком свастики, начиная с глубокой древности, у предков арьев и славян стал обозначаться свет, солнце как источник жизни и процветания. Древнеславянский знак солнца «коловрат» (вращающееся Коло) также в своей основе имеет свастику[279].

Б.А. Рыбаков высказывает совершенно справедливое предположение о том, что у праславян (а следовательно, и у «праросов») имела место некоторая путаница, как и у древних греков: «солнце как светило, как предмет, как субъект света нередко сливалось с более широким понятием светлого солнечного божества вроде Аполона или Дажьбога, иногда олицетворяя его, иногда полностью подменяя»[280]. Это предположение объясняет причину того, что в мифотворчестве древних росов Дажьбог часто подменяется Хорсом.

Совершенно не правы те, кто считает, что славяне «позаимствовали» Хорса у скифов-иранцев. Рыбаков обращает внимание на то, что, во-первых, в пантеоне скифов-кочевников Хорс как божество солнца отсутствует; во-вторых, несмотря на целый ряд иранских параллелей, это имя может быть поставлено в один ряд и со славянскими, и с греческими словами, обозначающими «круг», «окружность», «округу»: хоровод, хоро – круговой танец, хорос – круглый светильник, хоромы – круговая застройка (древний смысл), хорошуль – круглый ритуальный пирог-курник[281]. С появлением на небе Хорса-Солнца все хорошеет, он несет с собой все хорошее, светлое, доброе, теплое. «Ярила, да Купала, да Хорос – в поле цвет, стебель, колос!»[282] – говорили в народе, олицетворяя в этих божествах все, что земледельцы связывали с Дажьбогом.

Впрочем, некоторые исследователи высказывают мнение, что Хорс был богом вовсе не солнца, а луны, месяца. Исходит оно из неверного, на наш взгляд, толкования поэтического рассказа «Слова о полку Игореве» о князе-волшебнике Всеславе, который «людемъ судяше, княземъ грады рядяше, а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше: изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутороканя, великому Хръсови влъкомъ путь прерыскаше»[283]. Комментируя этот фрагмент, Н.Ф. Котляр, в частности, пишет: «Ясно, что ночью Всеслав не мог пересечь путь солнцу»[284]. Отсюда и делается ошибочное заключение о том, что великий Хорс – это бог луны. Но дело в том, что путь Всеслава в Тмутаракань лежал на юго-восток от Киева и, проделывая его «до кур» (до петухов, до рассвета), он как бы пересекал утренний путь солнца (Хорса). Так что автор «Слова о полку Игореви» не дает оснований не считать Хорса солнечным божеством.

Илл.13. Сенмурв. Изображение на иранском серебряном кувшине (конец VI – начало V в. до н. э.)

Как уже было показано выше, лингвистическое соответствие «хору» – слово «коло». Здесь уместно вспомнить имя царя сколотов – Колаксай, которое называет Геродот[285] и которое интерпретируется как Солнце-Царь. Рыбаков однозначно считает сколотов приднепровскими праславянами-пахарями, а поскольку их самоназвание происходит от имени их царя (с тем же корнем «коло» – солнце), то оно может означать «потомки солнца»[286]. Но автор «Слова о полку Игореве», называя русичей «Дажьбожьими внуками», тем самым тоже относит их к потомкам Бога Солнца.

Илл. 14. Древо Всех Семян. Изображение на обратной стороне кувшина

Одним из самых загадочных является божество, известное под именем Симаргл (Сѣмарглъ, Симарьгл, Сим и Рег). Уже книжникам XII–XIII вв. это имя было непонятно и поэтому они его всячески искажали. Некоторые исследователи[287] считают, что славянский Симаргл был заимствован из иранской мифологии, в которой он фигурирует под именем Сенмурва. Однако мы придерживаемся другого мнения. Сенмурв, согласно пехлевийскому сочинению «Датастан-и Меног-и Храт», – царь птиц, крылатый пес, покрытый рыбьей чешуей (этот облик символизирует господство в трех стихиях – в воздухе, на земле и в воде); живет он на Древе Всех Семян, исцеляющем от Зла; каждый раз, когда Сенмурв подымается, у дерева вырастает тысяча ветвей, когда же он садится, то ломает эти ветви и рассеивает их семена[288] (см. илл. 13 и 14).

Образ и этимология имени Сенмурва восходят к авестийской орлоподобной птице Саэна мервгхо (буквально: «птицаорел»), а дальнейшим его развитием следует считать вещую птицу Симург в «Шахнаме» и многих персидских легендах[289], имя которой фонетически является, конечно, более близким к славянскому Симарглу. Но дело в том, что в образе Симурга синкретизировались отголоски различных мифов и сказаний народов Азии, которые, как и миф о Саэне мервгхо, восходят, на наш взгляд, к древнейшему индоевропейскому мифу об орле, принесшем на землю растение бессмертия (или в другом варианте – живую воду), который нашел отражение и в гимнах «Ригведы», прославляющих орла, похитившего с «высшего неба» сому, из которого приготовляется напиток амрита, дающий силу жизни и бессмертие богам[290] (сразу же напрашивается сравнение с русскими народными сказками о живой воде).

Славянорусский Симаргл, частично совпадая и с Сенмурвом, и с Саэной мервгхо, и с Симургом, не идентифицируется точно ни с одним из них. Скорее всего, этот образ возник под влиянием мифологии арьев еще в древнейшие времена, в общеиндоевропейскую эпоху. В русском орнаменте изображение Симаргла очень часто сочетается с солнечной символикой, а также со знаками поля, засеянной нивы, знаками плодородия (см. илл. 15).

Илл. 15. Симарглы

Интересно отметить, что позднее происходит антропоморфизация Симаргла и его вытеснение Переплутом. Это, например, хорошо видно на браслете из клада, найденного в Старой Рязани (см. илл. 16). Здесь крылья Симаргла, изображенного в центре, уже почти преобразованы в корни растений. Две симметрично расположенные боковые фигуры в виде фантастических существ с мужскими головами – уже наполовину Переплуты, наполовину Симарглы. Их туловища плавно переходят в корни растений, сохраняя при этом фаллос – символ плодородия. На высоких во́ротах у них четко видны знаки засеянного поля.

Б.А. Рыбаков отмечает, что «все то, что дает нам прикладное искусство о Переплуте, связано с дождем, с напоением почвы влагой, с проникновением этой влаги в корни растения в виде капель или струй соков земли»; он сближает имя Переплута с латинской формой Перплуит – «perpluit» («дождь проникает внутрь») и считает, что она вполне подходит к обозначению божества корней, напоенных дождем[291]. Но еще в прошлом веке М.Е. Соколов убедительно доказал, что Переплут – это бог растительной силы («яри») Ярило[292]. Такого же мнения придерживался и Г. Дьяченко, считавший, что «Переплут – то же, что и Ярило», что это прозвище божества, «которое вообще не имело одного устойчивого имени»[293]. Г.А. Ильинский считал Переплута богом изобилия и богатства[294], что, согласно сказанному немного выше, соответствует Дажьбогу. То есть и в Симаргле-Переплуте проявляет себя все тот же Бог Солнца, проникающий в землю, наполняя ее жизненной энергией, которая переливается в корни растений.

Илл. 16. Ритуальный браслет из Старой Рязани

Такая многоликость Бога Солнца, а точнее сказать, множественность его ипостасей делает понятными строки из «Славянской хроники» Гельмольда (XII в.), служившего священником в земле вагров и поэтому имевшего возможность описать их быт, нравы и некоторые предания: «У славян имеется много разных видов идолопоклонства. Ибо не все они придерживаются одних и тех же языческих обычаев <…> Среди многообразных божеств, которым они посвящают поля, леса, горести и радости, они признают и единого бога [выделено мною. – Ю.А.], господствующего над другими в небесах, признают, что он всемогущий…»[295]. Подобную же мысль по отношению к склавинам и антам уже высказывал намного раньше, в середине VI в., Прокопий Кесарийский: «Они считают, что один только бог (выделено мною. – Ю.А.), творец молний, является владыкой над всеми, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды»[296].

Многие исследователи славянского язычества пытаются искусственно закрепить за каждым славянским божеством какие-то конкретные, определенные функции, но при этом сталкиваются с серьезными затруднениями. То оказывается, что одни и те же функции выполняют разные божества, то, напротив, одно божество представляется многофункциональным, в нем проявляются порой слишком разные качества; то одно божество как бы разделяется на два-три или, наоборот, два-три божества, сливаясь функционально, предстают в качестве одного; то один бог предстает в качестве главного среди остальных, то другой. Это даже дает повод некоторым ученым считать религию древних росов жалкой, убогой – настолько она непохожа на древнегреческую религию, облагороженную и систематизированную античной литературой. Например, Е.В. Аничков писал: «Особенно убого было язычество Руси, жалки ее боги, грубы культ и нравы»[297]. Но в этой кажущейся бессистемности как раз проявляется одна из особенностей религиозных воззрений древних росов, характерная также и для мифологии древних арьев. Эту особенность, на наш взгляд, очень хорошо подметил Ю.П. Миролюбов: «Ведическая мифология сбивает с пути европейского ученого: будучи многотысячелетней, она то возглашает одно божество как главное, то другое, и каждый раз, проходя через максимум, обращается к другому. Разгадка этого явления заключается в том, что ни одно из них не является отдельным божеством, как того хотел бы аналитический ум европейца. Каждое из них – только новое имя все того же «Единого Существа, которому мудрые дают многие имена»[298].

Очень многие имена арийских богов находят аналогии в славянском языческом пантеоне. Так, например, в мифологии древних арьев видное место занимал бог под именем Рудры (rudra), который, с одной стороны, был «рычащим повелителем неба и молний», богом гроз, а с другой, – богом «благостным», исцелителем, связанный и в том, и в другом случае с идеей плодородия и жизни. В одном лингвистическом ряду с его именем стоят такие слова, как: санскритские «rud» – кричать, рыдать, «roda» – вопль (невольно вспоминаются крики женщины при родах), «rodasi» – супруга Рудры как олицетворение молнии, «rudhira» – кровь, красный, кровавый, а также русские «руда» в значении «кровь», «рудый», «рдяный», «род». Н.Р. Гусева считает, что в период «известного культурного единообразия» и «ритуального единства», который предшествовал отделению арьев и их уходу, у Рудры был славянский аналог по имени Род, который был сильным и гневным владыкой неба, проливал на землю семенную жидкость в виде дождя, оплодотворяя все живые существа[299]. Б.А. Рыбаков связывает с именем Рода того единого бога, творца молний, являющегося владыкой над всеми, о котором писал Прокопий Кесарийский; в дальнейшем ему на смену придет Перун, хотя и не повсеместно, поскольку и в XVI в. еще продолжали переписывать церковные поучения против «ставящих трапезу Роду и рожаницам»[300].

Другой характерный пример – Индра. В Ведах это самый популярный бог, ему одному посвящено до 250 гимнов, да и в других он упоминается часто. Известно свойство Индры менять свой облик с помощью божественной силы превращений «maya». Многие гимны характеризуют Индру как непобедимого воителя:

В других гимнах, воспевающих Индру как бога-громовержца, он наделяется качествами, сближающими его со славянским Перуном:

Зачастую Индра ассоциируется с Солнцем:

Жрецы по утрам для него «запрягают пару любимых его буланных коней по обе стороны колесницы, огненно-красных, неустрашимых». Сам он наделяется эпитетами «пламенный», «ярко блистающий», «золотистый» и т. д., он освобождает реки, скованные льдом. И здесь нам не может не вспомниться Ярило. Но в то же время Индра не есть солнце, а он управляет солнцем:

Он разжигает солнце ярче и жарче к весне, чтобы растопить снег и лед. Далее оказывается, что Индра «породил солнце, небо, утреннюю зарю»[305]; он «поддерживатель неба, пространства»[306]; он всеобъемлющ: вмещает в себя целое море[307], «оба мира охватил своим величием со всех сторон»[308]; он «даритель богатств», у него «много даров», «не иссякают (его) милости»[309]. То есть в Индре просматриваются качества и Сварога, и Дажьбога. Он «один властвует от века!»[310].

Арьи верили в то, что Индра бьется с черными демонами, ненавидящими свет, побеждает их и возвращает к жизни воды, превращенные ими в камень, после чего реки снова бегут к морю. Поневоле вспоминается Индрик славянских мифов, который упоминается и в «Голубиной книге» как «индрик-зверь», «всем зверям отец»:

В этом образе явно видится сохранившийся с древнейших времен след Индры: он также освобождает на волю реки и ручьи, неслучайно сравнивается с солнышком и помещается в святую гору (намек на его божественность). Имя Индры слышится и в украинской поговорке, записанной Миролюбовым в 1914 г. в селе Анновка, возле Кривого Рога: «Иди в поле скоро рати, скоро Виндро прийде грати»[312] (пора скорее идти в поле пахать, так как уже скоро взойдет, взыграет на небе Индра).

Вызывает интерес еще одна украинская поговорка: «Слухай, Коник в неби скаче – скоро сонце нас побаче!»[313]. То есть топот небесного скакуна предвещает восход солнца. Смысл этой поговорки также проясняется при обращении к «Ригведе»: Сурья (surya), как уже отмечалось, – Бог Солнца, основное солярное божество; в то же время это и глаз богов, а также и рыжий конь (и колесничий на золотой колеснице одновременно), который скачет по пути, уготованному для него Адитьями, охраняющими вселенский закон.

Выше уже проводилась параллель между арийским божеством Агни и славянским Огнебогом (Огнике, Агуне). Сейчас же уместно добавить, что Агни в некоторых гимнах «Ригведы», как и Индра, тоже предстает в качестве высшего божества, отца богов:

Иногда Агни фигурирует под другими именами-эпитетами:

Нарашанса, и Вайшванара, и Джатаведас, и Танунапат – это все Агни. Иногда он объединяется с Индрой: «Сюда Индру-Агни я призываю», «Индру-Агни украсьте, о мужи!»[316] Но также могут объединяться и имена других богов: Индра-Ваю, Митра-Варуна и др.

Следует отметить еще одну особенность основной мифологической модели «Ригведы», которая заключается в том, что одно и то же природное явление в разных его функциях может моделироваться разными богами. Так, солнце, культ которого был в центре религии как ариев, так и славян, моделировалось Сурьей, Агни, Савитаром, Пушаном, Митрой, Ушас, Вивасватом, конем Эташей (у славян, как было показано выше, – Огнебогом, Сваргой, Дажьбогом, Купалой, Колядой, Хорсом и др.); гроза – Индрой, Марутами, Параджаньей, Рудрой. В результате функции многих ведийских богов пересекаются, что мы наблюдаем и у славяно-русов. В «Ригведе» мы также сталкиваемся с переходом функции главного бога от одного к другому: то это Индра, то Варуна, то Агни, то Тваштар, то Вишвакарман. И подобное же мы встречаем в славянском язычестве: Род – Сварог – Перун – Дажьбог – Стрибог – Святовит и т. д. Но связано это, скорее всего, с тем, что Всевышнему «мудрые дают многие имена», и при более внимательном рассмотрении оказывается, что Дажьбог – это тот же Перун и Сварог, Перун – тот же Род и т. д.

Почти каждое арийское божество, как и славянское, можно как бы «наложить» одно на другое, и они практически «сольются». Неслучайно, в «Ригведе» довольно часто встречается понятие «Все-Боги» (Vicve devah) – это название группового божества, являющее собой единый мистический сплав[317]. По-видимому, было такое понятие и у древних росов. Миролюбов вспоминает, что в молитвах прабки Варвары фигурировал бог по имени Себо («Се-Бо», то есть усеченное «ВсеБог»), который, по поверьям жителей Юрьевки, «когда русам совсем смерть приходила, в свой Род их брал», и потому его «поважать надо». Когда архиерей пытался запретить старинные языческие обычаи, которые старики смешивали с христианскими традициями, Варвара возмущалась: «Забудь-ка Себа, а он возьмет да сам тебя забудет! Что ты тогда делать будешь?»[318] Себо – величайшее божество, которое можно только славить, у него ничего нельзя просить, приближение к нему – величайшее счастье для всякого. Поэтому, когда Варвара в своих молитвах произносила: «Себо вам, татко! Себо вам, мамко!», – она желала покойным отцу с матерью, чтобы Всебог всегда был возле них[319].

Само слово «бог» также попало в язык древних росов в эпоху проживания в единой семье с арьями. Правда, некоторые ученые считают общеславянское *bogъ заимствованным из иранского (скифского) языка[320], ссылаясь при этом на язык «Авесты» («baga-» – «участь», «судьба», «господин», «бог») и, исходя из этого, даже имена Дажьбога и Стрибога объявляют иранскими, якобы заимствованными славянами в «скифский период» их истории. Однако параллельные образования имеются и в древнеиндийском языке. Так, «bhaga-» имеет значение «счастье», «благосостояние», а также «наделяющий», «дарующий»; в «Ригведе» Бхага – один из богов-Адитьев, даритель обильного богатства. Это и дает нам основание утверждать, что данное слово с поправкой на русскую фонетику было известно уже древнейшим росам. И, скорее всего, древние росы (как и арьи) так называли Бога во всех его проявлениях – единого во множественном. И росы, и арийцы, живя лицом к лицу с природой, видели воочию божественное творчество или, точнее сказать, многие божественные атрибуты, творящие каждый по-своему мир, наделяющие его разными качествами. Этот мир очень динамичен, в нем все время что-то меняется: ночь сменяется днем, зима – летом, ясное небо вдруг покрывается тучами, дождь, так необходимый всему живому, может превратиться в ливень и привести к неисчислимым бедствиям. И все это единый, многоликий мир, постичь который до конца невозможно, как невозможно постичь свойства Бога.

В ведической религии есть понятие «Бхагавaн» (все с тем же корнем «bhaga-»). Вот как оно трактуется ведическим учением: «Бхагавaн есть наивысшее проявление Абсолюта… Являясь источником всего, Абсолют должен обладать интеллектом и сознанием. Эти качества присущи личности, и этот верховный личностный аспект Абсолютной Истины называется Бхагавaн»; «В известном смысле, Бог, или Бхагавaн, не имеет имени, но Его действия наделяют Его множеством имен [выделено мною. – Ю.А.]»[321]. А вот вкратце сюжет сказки, которую «старые люди» рассказывали в Юрьевке во время Святок. В давние времена, когда жили «прадеды пращуров и прадеды прадедов», стала «земля трястись» и «хлынула вода великая». Люди стали из степей уходить в горы, но вода поднималась все выше и выше. Тогда некто Орий, опустившись на колени, стал взывать к Богу: «Солнце, Солнечко Красное! Может, ты – Бог?». Но Солнце ему ответило: «Нет, я не Бог, а есть выше меня, тот – Бог!». Обратился Орий к Горе с тем же вопросом, но Гора ответила так же: «Нет, я не Бог, есть выше меня, тот – Бог!». Обращался с тем же вопросом Орий к Ветру, Туче, Заре Ясной, Звезде Утренней, Месяцу Красному, Птице Быстрокрылой, Дереву, Быку и т. д., но все они неизменно отсылали его к Тому, «Кто выше». «Упал тогда на лицо свое Орий и вскричал: «Боже, Ты, который не Солнце, не Месяц, не Трава, не Дерево, не Птица, не Гора, не Бык, не Корова, Ничто [выделено мною. – Ю.А.], помилуй нас! Спаси нас от Воды Великой, не дай сгинуть ни скоту нашему, ни нам!». И тогда начала убывать вода, перестала трястись земля, стало тепло, выросли новые травы. «Так, – заканчивается сказка, – щуры щуров и пращуры пращуров научились в Бога верить!»[322]

Эта сказка, дошедшая до наших дней из глубокой древности, подводит нас к пониманию древними росами Бога. Бог – это Тот, Кто выше всех (Всевышний), это Ничто, потому что у него нет имени, но в то же время у Него много имен, Он многолик: Он – это и Солнце, и Месяц, и Ветер, и Гора, и Бык и т. д., то есть вся живая и неживая природа и все природные явления. И это очень близко к понятию «Бхагавaн». «Под разными именами почиталось на Руси единое Божественное начало, а в звуках этих имен угадывалось истинное Божье имя», – пишет В. Микушевич в своей статье, посвященной славянской мифологии[323].

Конечно, в древности славянское богопонимание не было однородным, не существовало никаких догматов богопонимания, преобладание множественности в атрибутах Бога разбивало единство и самого религиозного вероучения. Впрочем, то же самое характерно и для мифологии, нашедшей отражение в «Ригведе». Видимо, это послужило причиной появления теории генотеизма (катенотеизма), согласно которой любое божество, к которому обращается с восхвалениями адепт, рассматривается как высшее, центральное, совершенно независимо от того, какое место оно занимает в пантеоне «Ригведы» на самом деле, а, казалось бы, второстепенным богам адресуются преувеличенные восхваления[324].

Несколько особняком в славяно-русской мифологии стоит божество, известное под именами Волос, Велес. Для различных ветвей славянства оно было не менее значимым, чем Перун, однако князь Владимир не включил его в пантеон языческих богов. В «Повести временных лет» и некоторых других древнерусских источниках Велес выступает как «скотий бог» – покровитель домашних животных, как бог богатства и власти. Однако в чешском фольклоре известно демоническое существо Велес, сходное с севернорусским бесом Елсом. Д.К. Зеленин, которого поддержал и Р. Якобсон, предположил, что слово «елс» (костромское диалектное «елс» означает «бес, черт, леший, нечистый») является производным от имени Волос[325]. В балтийской мифологии Велес (Велняс) также означает демона и черта, он – оборотень с рогами и копытами, который может воплощаться в камне, дереве и животных, иногда выступает как древнее божество подземного царства, загробного мира, которому посвящены дни мертвых. У некоторых славян день, когда совершали обряд поминовения усопших, тоже считался днем Велеса[326].

Скорее всего, имя этого божества следует соотнести с именем демона Валa, который запер коров в скале с таким же названием (vala – буквально «замыкающий»). «Проломил преграды Валы», «раскрыл мрак вместе с утренней зарей, солнцем» и выпустил коров «Индра могучий», «Индра-громовержец»[327]. Из процитированных гимнов «К Индре» становится понятно не только, почему славянский Волос ассоциируется с нечистой силой, бесом, подземным миром (он демон скалы, он запер коров в мрачной пещере, он совершил зло), но и почему ему поклонялись скотоводы и считали богом-пастухом (он сберег коров, он пас их под землей) и почему его особо почитали купцы (скот – основное богатство арьев и древних росов-скотоводов). Так же становится понятным, почему, несмотря на это поклонение и почитание, он не был включен во Владимиров пантеон (противник Индры – противник Перуна). Эти гимны также позволяют говорить о глубочайшей древности мифа о Вале, а следовательно, и Волосе-Велесе: ведь коров, запертых Валом, нашли Ангирасы – «наши древние отцы», мифические родоначальники одного из родов певцов-риши, превратившиеся уже в полубогов; Индра проломил скалу «вместе с Навагва» и «вместе с Дашагва»[328], а те и другие также относятся к классу мифических предков, первых жертвователей.

Близость религиозных верований древних росов и арьев прослеживается и в некоторых обычаях, сохранившихся до последних времен и восходящих к магическим ритуалам многотысячелетней давности. Так, кровь, по убеждениям древних, была носителем и хранителем жизни человека. Красный цвет, цвет крови, был символом жизни. Символом жизни было и яйцо. И поэтому весной, когда происходит обновление природы, славяне красили куриные яйца, преимущественно, красной краской (очень хорошо имитирует кровь отвар луковой кожуры). Ю.П. Миролюбов вспоминает, что в Юрьевке на Пасху краской, оставшейся от крашенок, кропили землю во дворах, а многие женщины раскрашивали глинобитные полы своих хат разными узорами из синьки, муки и сурика, крашеную муку сыпали по ветру[329]. В свою очередь, Н.Р. Гусева сообщает некоторые детали о праздновании Холи (Дня Весны) в Индии.

Здесь тоже используют краски и, прежде всего, красную, но красят ею не куриные яйца, а людей. Красный порошок разводят в воде и с восходом солнца люди, приплясывая и распевая песни, поливают из бутылок и насосов друг друга (древний смысл этого действа сводится к вере в то, что кровь является носителем и хранителем жизни). Порошки другого цвета обычно в воде не разводят, а просто осыпают ими друг друга с головы до ног[330]. Интересно заметить, что весенние праздники, связанные с культом Солнца, сохранились у многих народов, но использование красок во время их проведения отмечается только у славян и в Индии.

Другой характерный пример – распространение у древних росов фаллических обрядов, связанных с культом Рода и предназначавшихся обеспечить продолжение жизни и плодородие. В «Слове некоего христолюбца», одном из важнейших древнерусских поучений против язычества, говорится: «И егда же у кого их будеть брак, творять с бубны и с сопельми и с многыми чюдесы бесовьскыми и ино же сего горее есть: устроивше срамоту мужьскую и вкрадывающе в ведра и в чаше, пьють и, вынемше, осморкывають и облизывають и целують»[331].

Похожее свидетельство содержится и в «Слове святого Григория об идолах»: «Словене же на свадьбах вкладываюче срамоту и чесновиток в ведра пьють… От них же от фюфильских же и от арвитьских писаний болгаре научившеся, от срамных уд истекшюю скверну вкушать, рекуще, яко же сим вкушеньем оцещаються греси»[332].

Археологи на территории расселения древних росов находят деревянные и каменные идолы фаллической формы (см. илл. 17), сущность которых напрямую связана с идеей рождения новой жизни, плодовитости, урожая; сохранение фаллических обрядов у восточных славян в поздние века подтверждают этнографические материалы (см. илл. 18). Гусева же сообщает о повсеместном распространении в Индии почитания фаллических изваяний Рудры-Шивы, именуемых «шивалингам» или «рудралингам», и о том, что к этим изваяниям все относятся с глубоким почтением как к главному магическому знаку продления рода. Интересно, что эпитетом Рудры-Шивы является «шишнадева» то есть «богоноситель шишны», а «шишна» – это название мужского органа (ср. русское «шиш», то есть непристойный жест из трех пальцев, «фига»)[333].

Илл. 17. Славянские идолы фаллической формы, найденные в Новгородской области

Общие корни религиозных воззрений и мифологии древних росов и арьев обнаруживаются и при сопоставлении целого ряда русских и индоарийских религиозных и магических терминов. К некоторым уже приведенным выше примерам можно добавить следующие. Древнее языческое культовое сооружение у росов называлось капищем; индоарийский термин «капа» (Г.)[334] означает название группы богов (воображаемой или изображаемой). Кикимора (шишимора) – злой дух, иногда – жена домового или лешачиха; «шишумара» (Г.) – злой дух, убивающий по ночам детей.

По В. Далю, кудесa, кудeсы (отсюда – кудесник) – это чудеса, чары, волхование; «куд» (Г.) – говорить обиняком, не соответствующее действительности, а «чуд» (Г.) – помогать в достижении желаемого, добиваться (для другого).

Илл. 18. Набор предметов свадебного фаллического культа (Ленчица. Польша. XII в.)

Миролюбов, пересказывая сказку «Про Птицу-Огняницу», которая, долетев до солнца, зажгла сухой сучок, принесла его людям и научила их разводить огонь и костры, отмечает, что в Антоновке эту же птицу называли не Огняница, а Матаруха[335]; соответствие этому имени мы находим в «Ригведе», где Матаришван – неясный мифологический персонаж, похитивший в изначальном мире огонь для богов и для людей. Ямой очень часто на Руси называют и могилу; а в «Ригведе» Яма – царь мертвых, первый смертный, указавший людям путь смерти.

Чрезвычайно распространенный персонаж в славяно-русской мифологии – Баба Яга, образ которой противоречив и неоднозначен. В русских народных сказках Баба Яга чаще всего предстает злой колдуньей-людоедкой, олицетворением злых, темных сил. Живет она чаще всего в лесу, в «избушке на курьих ножках», забор вокруг ее избы сделан из человеческих костей, на заборе – черепа, вместо замка – рот с острыми зубами, в печи она жарит похищенных детей. Русский язык не позволяет проследить этимологию ее «странного» имени. Однако в санскрите имеется глагол yaj (жертвовать, приносить жертву), от которого образовано слово yaga, что означает «жертва, пожертвование». Это позволяет видеть в Бабе Яге изначально жрицу – исполнительницу кровавого обряда жертвоприношения, а миф о ней отнести к разряду древнейших. Будучи персонажем русской мифологии, Яга никогда не ассоциируется с Русью, но, напротив, всегда ей противопоставляется. Она из «не-наших». Детей и красных девиц она крадет из Руси, всевозможные козни строит также русским героям, росам. Их же она и побаивается, пасует перед их храбростью и смекалкой и нередко вынуждена помогать им.

Знаменательно то, что, несмотря на схожесть с мифологией арьев, мифология древних росов, их религиозные верования, обряды уже изначально имели свои особенности. Это нашло отражение и в большом количестве особых, несовпадающих с арийскими божеств, и в несколько измененных именах общих богов, и в самостоятельных мифологических сюжетах, особых ритуалах, и в наделении божеств, имеющих общее происхождение, другими, отличительными функциями. Последнее очень хорошо проявляется, например, в широко распространенном среди древних росов культе Волоса-Велеса, который, сохранив свою основную сущность в качестве бога загробного царства и скота, со временем приобрел и дополнительные земледельческие функции, и функции покровителя поэзии, становится центром святочно-масленичной карнавальной обрядности, в то время как у арьев Вала был только злым демоном. А вот Баба Яга со своими кровавыми жертвоприношениями, напротив, так и осталась чуждой русскому этническому сознанию; войдя в мифологию древних росов, она оказалась среди «не-людей», среди нечистой силы.

Религия древних росов характеризуется высокой духовностью. Ю.П. Миролюбов обращает внимание на отсутствие у славянских богов земных, человеческих побуждений, страстей, чувств. Они лишены антропоморфичности, и это отличает их от богов греческих, римских, египетских, германских, религии которых «не только антропоморфны, но и материальны»[336]. Античные боги постоянно вмешиваются в земную жизнь людей, ссорятся друг с другом, мстят, строят различные козни, но и зачастую принимают человеческий облик, соблазняют смертных женщин (богини – мужчин), в результате чего рождаются герои-полубоги. Различные антропоморфические толкования отношений между божествами характерны и для германцев, у которых боги завидуют друг другу, мстят, что-то похищают и дерутся между собой. Славяно-русские божества никогда до подобного не опускаются. Они величественны и строги, не знают зависти, обмана, интриг, хитрости. Находясь со всеми росами в родстве, они вместе с ними составляют единый мир: все божества – дети Сварога, Сварожичи, а русичи – «внуки Дажьбога» и «Велесовы внуки», то есть правнуки Сварога. Являясь, дедами людей, боги им помогают, но без излишней, мелочной опеки, не вмешиваясь в их частную жизнь. Они регулируют явления природы, а люди должны жить в согласии с природой. В отличие от древних семитов, у которых идея Бога-Отца зиждилась на страхе перед Яхве, грозящим всем жестоким наказанием за грехи, славяно-росы не должны были трепетать перед Творцом, поскольку Он был их прадедом. Если семиты заключают союз с Богом (идея Завета), то росы считают себя находящимися в родстве с Ним, поэтому так важно было соблюдать сыновние отношения, помнить и уважать своих пращуров, всегда поддерживая идею непрерывной связи с ними. Обряды, основанные на этой идее, сохранялись и в период христианства. Миролюбов вспоминает: «На Святках полагалось сходиться всем родичам, чтобы праздновать вместе. Когда они приходили, старший в Роде дед вставал, крестился и говорил: «Ну, слава Богу, все вместе родичи собрались!». После этого подавали всем угощение, а остатки несли в баню, в жертву, в доказательство, что все были вместе»[337].

Баня, кстати, была не только местом омовения наших предков, но и местом молитвы и совершения обряда очищения, с которым связано выражение «смыть с себя все грехи». В омовении видели религиозный акт, который уподоблялся акту творения человека: «Б(ог)ъ мывъсѧ въ мовници и вспотивъсѧ, ω(тер)сѧ ветъхомъ, и верже с н(е)б(е)се на землю»[338]. Угощение же, которое ставилось в бане или предбаннике, было жертвой Роду – Богу, от которого пошли все родичи.

Миролюбов вспоминает, как свято соблюдали в их деревне «дедовский закон», «дедовщину». Следить за его исполнением полагалось старшему или старшей в роде, он же (или она) был и хранителем домашнего очага. В семье Миролюбовых таким лицом была прабка Варвара, которая поучала: «Богу молись, Христу, Царице Небесной поклонись да и Дедовщины не забывай! Дедовщина тоже святая _<…_>, ею весь Свет держится, стоит на месте _<…_> А уйдет Дедовщина, и Русь погибнет!»[339]. Он также вспоминает песню кобзаря Олексы, из которой следовало, что забыть «дедовщину» было равносильно потере счастья:

Тот, кто живет по «дедовским законам», в ладу с Богом, тот богатый человек. Поэтому просительных молитв у славяно-росов почти не было, а все их древние песни-молитвы были, главным образом, славословием. Росы, как и арьи, славили свои божества, поэтому так прочно в русском языке укоренилось выражение «Слава Богу!»; поэтому славословие так распространено и в русском фольклоре, и в православных молитвах.

Итак, мы остановились на некоторых особенностях религии росов, которые позволяют утверждать, что в глубокой древности они не только проживали очень длительный период в одной семье с арьями, но и были духовно близки к ним. Уже в древнейшие времена предки современного русского народа имели не только собственное самоназвание, но и собственные религиозные воззрения, у них начинает формироваться собственная мифология, во многом сходная с мифологией древних арьев и других народов индоевропейской группы, но в то же время и отличающаяся от нее. А это служит свидетельством появления собственного этнического сознания. Все это подтверждает глубокую древность историко-этнических корней русского народа и его истории. Начало формирования русского народа совпадает с начальными страницами истории арьев – одного из самых древних народов мира. В дальнейшем, по мере продвижения на восток и юг, арьи, попадая в новые природно-климатические условия, сталкиваясь и смешиваясь с иными народами, многое изменили и в своих религиозных воззрениях, усложнилась их мифология, претерпели значительную эволюцию многие обряды. Естественно, изменялось и усложнялось и славяно-русское язычество. Однако же росы, оставшись, в отличие от арьев, на земле своих предков (Матери Сырой-Земле – Рόсии, Руси), на земле Рода (Родине), гораздо дольше сохраняли свои древние верования и традиции, которые во многих местах дожили вплоть до начала XX столетия.

Священные книги, как правило, принято привлекать в качестве источников при изучении истории религий. Однако в них содержатся не только религиозные учения, но и огромные знания, накопленные человечеством, о мироздании, об истории племен, народов, государств. Человечество всегда заботилось о своих потомках. Интересная, многогранная, насыщенная важными событиями жизнь не должна была исчезнуть из памяти вместе со стремительным бегом времени. Уже в глубокой древности сознание людей беспокоила мысль о необходимости передать в будущее накопленный опыт, осведомить последующие поколения о главных событиях прошлого. И историческая наука не вправе эти знания игнорировать. Правда, довольно часто они бывают завуалированы, как бы покрыты пеленой веков и даже тысячелетий, и требуется большая, кропотливая работа по их реставрации, по извлечению отдельных крупинок, которые для историка могут оказаться воистину драгоценными. Такими драгоценными крупинками, в частности, являются и отдельные упоминания о народе Рос в Библии и Коране.

Библия является воистину неисчерпаемой сокровищницей древнейших знаний. Высокую ценность Библии как исторического источника признавали многие виднейшие зарубежные и отечественные исследователи. Академик Б.А. Тураев, например, отмечал, что ее авторы были «настоящими представителями господствовавшей в их время культуры»[341].

Большой интерес представляет родословие трех сыновей Ноя: Сима, Хама и Иафета, – то есть перечень главных родов послепотопного человечества, известный под названием «этнографической таблицы» или «таблицы народов», так как имеет своей целью выяснение происхождения и расселения первобытного человечества по разным странам древнего мира. Эта таблица содержится в Х (и отчасти в ХI) главе Книги Бытия и, по характеристике одного из комментаторов Библии А.И. Покровского, «составляет один из важнейших памятников не только специально-библейской, но и всемирной истории человечества»[342]. Известный французский ориенталист Франсуа Ленорман называет ее документом «наиболее драгоценной и полной истории расселения народов в древнем мире» и говорит, что «подлинность ее удивительно подтверждает сравнительное языкознание и физиологическое исследование различных наций»[343]. Однако, чтобы правильно судить о библейской этнографии и не предъявлять к ней необоснованных требований, не соответствующих ее задачам и особенностям эпохи, следует иметь в виду некоторые ее особенности. Генеалогические таблицы у народов Древнего Востока были самым важным и широко распространенным явлением; они тщательно сохранялись, передавались из рода в род, из поколения в поколение, позволяя удерживать в памяти историческое прошлое. Но по самому характеру подобных памятников они никогда не отличались особенной полнотой и подробностью, а сохраняли в самой сжатой форме лишь самое знаменательное и важное. Поэтому в библейской «таблице народов», являющейся, несомненно, памятником глубокой древности, восходящим к эпохе праотцов, не следует искать полного перечня всех родов и этнических групп, а нужно видеть исчисление только того, что с точки зрения семитов заслуживало упоминания и сохранения в традиции. В ней одни народы имеют очень подробную генеалогию, другие лишь называются, третьи не упоминаются вообще. Во-первых, в эпоху библейских праотцев существовали далеко не все из ныне известных народов; во-вторых, из уже существовавших далеко не все заслуживали упоминания. Внимательный анализ библейской генеалогии позволяет утверждать, что в ветхозаветные времена предки русского народа не только уже были известны семитам, но и были названы в одном ряду с другими древнейшими народами. Чтобы найти их в этнографической таблице Книги Бытия, следует иметь в виду еще одну особенность древневосточных генеалогий: иногда в них по именам перечисляются отдельные индивидуальные личности, иногда даются имена целых расовых групп, иногда тот или иной народ называется именем страны, в которой он поселился. В библейской этнографической таблице встречаются все эти три приема, и задача состоит именно в том, чтобы правильно определить тот смысл, в котором употреблено то или иное собственное имя или генеалогический термин, и не считать собственное заблуждение или смешение понятий невежеством или наивностью бытописателя.

Итак, Х глава Книги Бытия, начиная «таблицу народов», повествует: «Вот родословие сынов Ноевых: Сима, Хама и Иафета. После потопа родились у них дети. Сыны Иафета: Гомер, Магог, Мадай, Иаван, θувал, Мешех и θирас. Сыны Гомера: Аскеназ, Рифат и θогарма. Сыны Иавана: Елиса, θарсис, Киттим и Доданим. От сих населились острова народов в землях их, каждый по языку своему, по племенам своим, в народах своих»[344]. Продолжает эту таблицу родословие сынов Хама и Сима, которое, впрочем, уже никак не связано с задачей настоящего исследования.

Большинство экзегетов, историков и этнографов считают, что под словом «сыны» ветхозаветной этнографической таблицы подразумеваются «потомки-племена». Правда, одни исследователи под именами Сим (Шим, Шем), Хам и Иафет понимают расы: оливковую, черную и белую; другие усматривают в них связь с ориентацией по частям света: средняя часть, южная и северная; третьи склонны искать в этих именах географический смысл и пытаются, пользуясь указаниями древнееврейских сказаний, найти ту местность, где должны были жить люди тотчас после потопа.

Обращает на себя внимание то, как в Библии определяется место потомков Иафета среди других народов. Иафет является младшим из трех сыновей Ноя. На это указывает порядок перечисления их имен. Так, в предыдущих главах Книги Бытия отмечается: «Ною было пятьсот лет, и родил Ной Сима, Хама и Иафета»[345]. «Ной родил трех сыновей: Сима, Хама и Иафета»[346]. «В сей самый день вошел в ковчег Ной, и Сим, Хам и Иафет, сыновья Ноевы, и жена Ноева, и три жены сынов его с ними»[347]; «Сыновья Ноя, вышедшие из ковчега, были: Сим, Хам и Иафет»[348]. В приведенных фрагментах всегда на первом месте называется Сим, на втором – Хам и на третьем – Иафет. Тот же порядок сохраняется и в Первой книге Паралипоменон (Летописи)[349]. Это позволяет сделать вывод о том, что старшим из братьев был Сим, а младшим – Иафет. Этот вывод подтверждает и следующий стих: «Были дети и у Сима, отца всех сынов Еверовых, старшего брата Иафетова»[350]. Итак, Иафет – младший брат из трех Ноевых сыновей. Однако бытописатель начинает свою таблицу народов именно с его потомства, нарушая последовательность изложения с вполне определенной целью, которая становится понятной из пророчества Ноя, приведенного в предшествующей главе: «И сказал [Ной. – Ю.А.]:…Да распространит Бог Иафета; и да вселится он в шатрах Симовых; Ханаан же будет рабом ему»[351]. То есть Ной предрекает блестящую судьбу Иафетову потомству, которому предсказано и количественное преимущество, и качественное преобладание над всеми потомками детей других родоначальников послепотопного человечества.

Как следует из повествования бытописателя, потомки старшего из родоначальников послепотопного человечества Сима заняли Азию, по преимуществу Аравийский полуостров с прилегающими странами. От него произошли все семитские народы, он был «отец всех сынов Еверовых», то есть племен и народов, родственных народу еврейскому. Потомки Хама поселились, в основном, в Африке, за исключением Ханаана, обосновавшегося в Палестине, и Нимрода – основателя Вавилонского царства. Потомкам же Иафета, согласно пророчеству Ноя, было суждено дать начало многочисленным племенам и народам, широко расселившимся на землях, лежащих к северу от колыбели послепотопного человечества в Европе и Азии, от них произойдут все народы индоевропейской языковой группы. В качестве сыновей Иафета Книга Бытия, как уже отмечалось, называет Гомера, Магога, Мадая, Иавана, Тувала, Мешеха, Тираса[352]. Те же имена повторяет и Первая книга Паралипоменон[353].

По мнению большинства историков, этнографов, экзегетов, под именем Гомер следует понимать киммирийцев (гимири, гимераи, кимры), под Магогом – скифов; имя Мадай удержали в своем названии мидяне; Иаван ассоциируется прежде всего с ионянами, а через них и со всеми греками. Сложнее поддаются идентификации имена Тувал (Фувал, Тубал) и Мешех. По предположению, первоначально эти народы обитали в верховьях Тигра и Евфрата, прослеживается их близость к скифам и мидянам. Последним из сыновей Иафета в «таблице народов» назван Тирас (θирас), на имени которого хотелось бы остановиться подробнее.

Нелишним было бы заметить, что «Большой путеводитель по Библии», изданный в Мюнхене в 1985 г.[354], комментируя имена Гомер, Магог, Тувал (Фувал) и другие, совершенно умалчивает об имени Тирас. В.Л. Лебедев[355], рассматривая библейские собственные имена в их религиозно-историческом значении, также обходит стороной интересующее нас имя. Нет этого слова и в «Общедоступном еврейско-русском словаре» С.Д. Гомбарга[356], изданного в качестве пособия для изучения Библии и древнееврейского языка. Весьма странное умалчивание. Но, в то же время, еще в 1816 г. ученый с мировым именем, специалист по семитским и арийским языкам академик И. Гаммер, отвечая на запрос государственного канцлера, видного русского мецената Н.П. Румянцева, сделанный им в Парижсккую Академию наук по поводу древних источников по истории русского народа, утверждал в письме к нему от 18 ноября, что под библейским именем Тирас (во французском оригинале написано «Tiras») нужно понимать народ Рас или Рос («Ras ou Ros»)[357].

Несколько слов об особенностях библейского написания этого имени. В еврейском письме (квадратный шрифт) имя Тирас (θирас) пишется как  и читается справа налево. Следует иметь в виду, что первоначально Библия была написана на пергаменте древнесемитским шрифтом без гласных и без разделения на слова. Такой текст легко подвержен искажениям и мог быть понятен только до тех пор, пока его язык оставался живым и разговорным. В последние века до нашей эры евреи, утратив свой древний язык, стали говорить по-арамейски и ввели так называемый квадратный шрифт. Древние книги были переписаны этим шрифтом, постепенно стала улучшаться их орфография, появляется разделение слов, обозначение же гласных звуков вводится лишь в редких случаях. Поэтому и в указанном выше имени, состоящем из пяти звуков, писалось только четыре буквы. Первая справа буква ת («тав») в грече ском письме передавалась буквой θ («тета») и произносилась как глухой английский звук [θ], в кириллице она соответствовала букве θ («фита»), которая писалась так же, как и греческая «тета»; но, поскольку в русском языке звук [θ] отсутствует, его произносили как [Ф] или [Т], а в современном русском письме буквы «тав», «тета», «фита» заменяются буквами Ф (например: Фома, фимиам), или Т (например: Тома, теократия). Все вышесказанное объясняет причины появления различных вариантов написания ветхозаветного имени  θирас, Фирас, Фирос, Тирас, Тирос. Что касается начального элемента Ти– (Фи-, θи-), то это, скорее всего, сросшееся с именем собственным древнерусское указательное местоимение ти, которое указывало на уже известный предмет или лицо, а также на предмет, более удаленный, как, например, в летописи: «Такоже и ти Словене пришедше и седоша по Днепру, и нарекошася Поляне»[358]. В этом примере форма «ти Словене» является аналогичной форме «ти Рас», что побуждает предположить факт проникновения этого имени в язык семитов от самих носителей этого имени, то есть от древних росов.

В этнографической таблице Книги Бытия народу Тирас уделено мало места. Можно предположить, что во времена бытописателя он (как и Магог, и Мадай, и Тувал, и Мешех) был слишком известен и не нуждался в более подробных комментариях, с точки же зрения семитской традиции он также не требовал дополнительной информации. По этой же причине иафетянам вообще уделено места намного меньше, чем сынам Хама и Сима. Если последним Х глава Книги Бытия посвящает соответственно 15 и 11 стихов, то первым – всего четыре. Однако, в отношении иафетян сделана следующая оговорка: «От сих населились острова народов в землях их, каждый по языку своему, по племенам своим, в народах своих»[359].

Последний стих требует некоторого пояснения. Во-первых, не следует его относить лишь к сынам Иавана, о которых шла речь в стихе предыдущем, – в нем содержится резюме именно по отношению ко всем сынам Иафета. Это подтверждается аналогичными резюме после подробных родословий сынов Хама (ст. 20) и сынов Сима (ст. 31). Во-вторых, выражение «острова народов» здесь следует понимать как общеупотребительное, довольно широкое обозначение разных племен, обитавших за пределами Палестины, в самых различных областях. В Библии этому можно найти множество подтверждений[360]. Например, в Псалтири говорится: «Господь царствует: да радуется земля; да веселятся многочисленные острова»[361]; в Книге пророка Иеремии встречается выражение «острова Хиттимские»[362]. В то же время, в латинском переводе Библии Хиттим (или Киттим) ассоциируется с римлянами[363], в апокрифических книгах под этим названием подразумеваются македоняне, и многие комментаторы усматривают в нем царство Александра Македонского и последующие за ним царства[364]. Все это, конечно же, не укладывается в понятие «острова». Выражение «острова народов» объясняется представлениями древних евреев о послепотомном мире, в котором народы проживали на островах суши посреди сплошной водной стихии. Следовательно, в процитированном выше стихе из Книги Бытия о расселении иафетян, в том числе и народа Тирас, речь идет об их расселении по различным землям.

Обращает на себя внимание, что здесь речь идет не о полном переселении этих народов на новые места, а как бы об отделении от них некоторой части для расселения в других землях: «от сих населились». Часть племен народа Тирас поселилась на берегах Днестра, дав ему свое имя. В этом нас убеждает схожесть названий: древнее название реки Днестр – Тирас. Не в этих ли ветхозаветных временах берет свое начало Черноморская Русь? Ведь известно, что некоторые восточные авторы (аль-Масуди и др.) в своих гео-этнографических трудах считают русов прибрежными жителями Черного моря и само это море называют Русским, а византийские хронографы (например, Лев Диакон) отождествляют название рус с тавроскифами.

Примечательно также упоминание народа Тирас в Х главе Книги Бытия рядом с народами Магог, Тувал и Мешех. Это позволяет идентифицировать его с именем Рош (Рос) Книги пророка Иезекииля, которую в определенном смысле можно рассматривать как продолжение этнографической таблицы. Иезекииль, живший в VI в. до н. э., называет имена многих древних народов, и если сведения, сообщаемые бытописателем, имеют весьма неопределенные хронологические ориентиры, то можно с большой долей уверенности считать, что пророк говорит о народах, известных в его время (хотя сами пророчества на эти народы, конечно же, касаются будущих времен).

В Книге пророка Иезекииля народ Рош упоминается в следующем контексте: «И было ко мне слово Господне: Сын человеческий! Обрати лице твое к Гогу в земле Магог, князю Роша, Мешеха и θувала, и изреки на него пророчество. И скажи: так говорит Господь Бог: вот Я – на тебя, Гог, князь Роша, Мешеха и θувала!»[365]. В таком же контексте это имя встречается и в следующей главе[366]. Совершенно очевидно, что народы Рош, Мешех и Тувал объединены под началом князя Гога и находятся на земле Магог. Эти народы, «сборище великое и войско многочисленное», согласно пророчеству, пойдут на сынов Израилевых «от пределов севера»[367] – «за то, что они поступали вероломно», «за нечистоты их и за их беззакония»[368].

Итак, земля Магог – земля северная по отношению к Израилю, и, как уже отмечалось выше, в исторической литературе она ассоциируется со Скифией. Следовательно, во времена Иезекииля народ Рош входил в Скифскую державу наряду с Тувалом и Мешехом и находился в «пределах севера».

Для комментаторов Библии эти фрагменты Книги пророка Иезекииля являются непростыми, в частности, из-за различного толкования слова Рош. Многие из них предпочитают следовать латинскому переводу, осуществленному блаженным Иеронимом в конце IV – начале V в. н. э. и известному под названием Вульгаты (то есть народная, общедоступная), где имя собственное Рош на латинский язык переведено как нарицательное имя существительное caput (голова, глава). Так же переводил это слово и Лютер, хотя в этом случае латинский перевод «Gog principem capitis Mosoch et Thubal»[369] не имеет логического смысла.

Здесь следует пояснить, что слово ראשּׁ (рош) на иврите действительно означает «голова», «глава», «начальник» и т. д. Но важно обратить внимание на особенности написания в иврите буквы шин: с точкой вверху справа (שׁ) она читается как русская Ш, а с точкой слева (שׂ) – как С. Нам, конечно, сложно судить о том, как писалась эта буква в слове Рос в первоначальном древнееврейском тексте. Дело в том, что ни одно из произведений, включенных в состав Библии, не дошло до нас в том виде, в каком оно вышло из-под пера автора (или авторов). Они переписывались от руки, при этом в текст вкрадывались описки, ошибки, искажения, и такие искажения затем могли копироваться последующими поколениями переписчиков. Предположительно в III в. до н. э. был осуществлен перевод книг Ветхого Завета на греческий язык (так называемая Септуагинта), над которым трудились семьдесят два мудреца. Оригинал этого перевода до нашего времени тоже не сохранился, но, если учесть, что во всех греческих текстах Библии интересующее нас слово пишется как Ρως (то есть Рос, а не Рош!) и имеет значение названия народа («καὶ εἰπὸν αὐτῷ τάδε λέγει Κύριος Κύριος· ἰδοὺ ἐγὼ ἐπὶ σὲ Γὼγ ἄρχοντα Ρώς, Μοσὸχ καὶ Θοβὲλ»[370]), можно утверждать, что и в оригинале Септуагинты (а следовательно, и в ранних древнееврейских текстах) оно писалось так же и имело то же значение. Осуществляя через семь веков перевод Библии на латинский язык, Иероним следовал Септуагинте, но, как показывают исследования специалистов, далеко не всегда. Сейчас уже невозможно наверняка судить о том, что побудило Иеронима отойти от смысла Септуагинты, когда он слово Ρως перевел как caput, но известный исследователь библейских собственных имен протоиерей П.Ф. Солярский приводит объяснение, высказанное по этому поводу Лютером: «потому что в других местах ни в Ветхом Завете, ни у Флавия не упоминается о народе с именем Рош»[371]. Нам подобное обоснование представляется весьма слабым и недостаточным, тем более что, как было показано выше, в ветхозаветной Книге Бытия этот народ назван в числе потомков Иафета.

В дальнейшем в разных переводах и изданиях Библии мы встречаем обе трактовки этого слова. Во всех изданиях Библии на греческом и церковнославянском языке употребляется форма Ρως/Рос в значении названия народа. В Синодальном переводе Библии, осуществленном в XIX в., интересующее нас слово пишется как Рош, но понимается оно тоже как этноним – имя народа: «И было ко мне слово Господне: сын человеческий! Обрати лице твое к Гогу в земле Магог, князю Роша, Мешеха и Фувала, и изреки на него пророчество и скажи: так говорит Господь Бог: вот, Я – на тебя, Гог, князь Роша, Мешеха и θувала!»«(Иез. 38:1–3). Причем, важно отметить, что в данном случае для перевода канонических книг в основу был положен еврейский подлинник. В значении этнонима слово Рош (Rosh) употребляется и в современном американском издании «New American Standard Bible» («Thus says the Lord GOD, «Behold, I am against you, O Gog, prince of Rosh, Meshech and Tubal»«), и во французском – «Louis Segond version»[372].

В то же время, в изданных на английском языке «New International Version» и на французском «La Bible de Jerusalem», как и в новых изданиях Вульгаты, это слово переводится со значением «глава», «предводитель» (prince – англ., chef – фр., caput – лат.)[373].

Разный смысл вкладывают в слово Рош и комментаторы Библии. А.А. Кур (Куренков) в исследовании, посвященном истории предков русского народа, цитирует мнение крупного специалиста в области халдейского и иудейского языков Вильгельма Гезениуса (1786–1842), авторитет которого был признан всеми Академиями Наук: «…народ Рос, упомянутый пророком Иезекиилем (гл. 38:2,3 и гл. 39:1), нужно считать предком русских»[374].

Не как имя нарицательное, а как имя собственное, обозначающее название народа, трактовал слово Рош известный исследователь библейских собственных имен протоиерей П.Ф. Солярский[375].

Известный комментатор Библии У. Келли пишет: «Но было бы полезно избавиться от некоторых заблуждений, которые из-за неверного перевода стиха 2 [Иез. 38:2. – Ю.А.] уже давно для большинства читателей искажают смысл пророчества. К счастью, самая древняя из версий Ветхого Завета (Септуагинта) передает истинный смысл, а греческие версии Теодоциана и Симмаха не отвергают, а подтверждают ее. Ни на каком верном основании невозможно отрицать, что Септуагинта и ее сторонники правильно переводят фразу из стиха 2 словами archonta Ros»[376]. И далее: «…не может быть сомнений в том, что это слово следует рассматривать как имя собственное, однако в данном случае не как имя человека, если придерживаться общего толкования, но как название народа»[377].

В то же время В.Ф. Лебедев в исследовании о библейских именах 1916 года объяснял его как «голова»[378]. И этот перечень взаимоисключающих трактовок можно продолжить.

Очевидно, имя народа Рос оказалось фонетически близким еврейскому слову «голова», что и послужило причиной неверного толкования первого в отдельных случаях. Однако, думается, не последнюю роль в нежелании признать правильность смысла, нашедшего отражение в Септуагинте, является и стремление к замалчиванию и искажению всех фактов, свидетельствующих о глубокой древности русского народа. Ведь в противном случае пришлось бы признать, что народ Рос, о котором пророк Иезекииль писал еще в VI в. до н. э., является предком современного русского народа, который, как оказывается, имеет очень глубокие, древние корни и был известен среди других народов древнего мира.

Но этот факт очевиден. И совсем не случайно в так называемой Острожской Библии, издание которой было осуществлено в 1580 и 1581 гг. и в которой православные славяне впервые получили напечатанные на церковнославянском языке ветхозаветные книги, Гог назван князем русского народа: «И ты, сыне человечь, прорцы до Гога и рцы: «Се глаголет [Адонаи] Господь: «Се, аз на тя, Гог, князя росска, мосох и товель. И соберу, и наставлю тя, и возведу тя от конца северска, и возведу тя на горы израилевы» (Иез. 39:1)[379].

Пророк Иезекииль употребляет слово Рош три раза и всегда в сочетании с Мешех и Тувал, но поскольку последние два являются названиями народов, то и первое также следует понимать как название народа. И совершенно логично искать имя народа Рош (Рос) в генеалогии сынов Ноевых рядом с именами Тувал и Мешех. То есть это и есть Тирас (θирас) этнографической таблицы Книги Бытия – младший сын Иафета, несмотря на некоторые различия в написании.

Подтверждением того, что библейское Рош (Рос) следует понимать не как «голова» (или «глава») а именно как название народа и что это название идентично имени Тирас, является пророчество, приводимое арабским историком Айни (ум. в 1451 г.) в его «Всемирной истории»: «И за ними [Гогом и Магогом] поднялись три народа: Тавил, Тарас и Монсок» (цитирую по французскому переводу, сделанному академиком Гаммером: «Et derrière eux (les Gog et Magog) s‘élèvent trois peoples: les Tavil, les Tarasses et les Monsok»)[380]. Комментируя этот фрагмент, Гаммер высказывает глубокое убеждение в том, что арабские имена народов Тавил и Монсок соответствуют библейским именам Тувал и Мешех, а Тарас (или Тарос) есть то же, что и Тирас. С этим можно вполне согласиться, а небольшое различие в написании последнего имени объясняется лишь тем, что древнерусское указательное местоимение ти перешло в та, то есть приняло форму среднего рода множественного числа. Аналогичное грамматическое явление встречается и в древнегреческом языке, когда артикль среднего рода множественного числа употребляется с существительным единственного числа, например: τά Σόδομα – Содом, жители Содома (множественное число в значении единственного).

В литературе также упоминается интересная для историков книга «Рос Келалах», написанная в ХIII в. неким анонимом, которая содержит в себе кабалистическое пророчество на потомков иезекиилева Роша, под которыми кабалисты тоже подразумевают русских[381].

Некоторые современные историки сомневаются в самой возможности получения евреями в ветхозаветные времена каких-либо сведений о таких далеких народах, какими были для них древние росы. Однако, как писал известный исследователь библейской истории Ветхого Завета А.П. Лопухин, земля обетованная, «несмотря на свою внешнюю незначительность, _<…_> занимала в высшей степени выгодное и важное положение в древнем мире… Дороги купцов и воителей как по суше, так и по морю проходили по ее границам; караваны и полки, двигавшиеся с берегов Евфрата и обратно, соприкасались с ее окраинами <…>. Она соприкасалась как бы со всеми тремя частями тогдашнего света. Подле нее встречались между собой Азия, Африка и Европа». Так как она «занимала как раз серединное положение в древнем историческом мире и около нее именно сходились и расходились те великие пути, по которым текла историческая жизнь этого мира», то народ, которому выпало на долю владеть этой землей, «имел все средства входить в сношения с окружающим миром» и «становился наблюдателем всего хода исторической жизни окружающего мира»[382]. Следовательно, нет ничего удивительного и в том, что сведения даже об отдаленных народах, какими были древние росы, через этих «купцов и воителей», «караваны и полки» доходили и до земли обетованной и нашли отражение в Библии.

Как уже видно из цитируемой выше «Всемирной истории» Айни, древнейшие росы были известны и народам мусульманского Востока. Об этом свидетельствуют скупые упоминания о них в одном ряду с другими древними народами в Коране, а также в сочинениях арабских, персидских и турецких географов и историков. В Коране, священной книге мусульман, в том или ином контексте упоминаются очень многие народы и племена. Сура 25 – «Различение», в которой речь идет о разделении всех людей на правоверных, уверовавших в Аллаха и Коран, и неправедных, в числе последних, которым уготовано «мучительное наказание», называет «народ Нўха» (т. е. ветхозаветного Ноя), потопленный по воле Аллаха, сделавшего его «для людей знамением», «и ‘Āд, и Самўд, и обитателей ар-Расса, и поколения между этим многие. И всем им, – говорится в Коране, – Мы приводили притчи, и всех Мы погубили гибелью»[383]. Повторение примерно той же мысли содержится и в Суре 50 – «Каф»: «Считали ложью [истину. – Ю.А.] и до них народ Нўха, и обитатели ар-Расса, и Самўд и ‘Āд, и Фир‘аун, и братья Лўта и обитатели ал-Айки, и народ Тубба’, – все сочли лжецами посланников [Аллаха. – Ю.А.], и оправдалась Моя угроза»[384].

В цитируемых сурах обращает на себя внимание выражение, которое в русском переводе, сделанном И.Ю. Крачковским, выглядит как «обитатели ар-Расса». В арабском тексте Корана это выражение читается как «ассхабир ар-Рас» и пишется следующим образом: لصخاب للرش. Первое слово здесь (разумеется, при условии чтения справа налево), скорее, означает не «обитатели», а «руководители (главари, впереди идущие)» и соответствует еврейскому נשיא из Книги пророка Иезекииля и греческому αρχοντος, что в русском переводе Библии дало слово «князь»: «Гог, князь Роша, Мешеха и θувала». А имя ар-Расс является идентичным имени народа Тирас (Рос, Рош), о котором шла речь выше. В пользу этого заключения свидетельствует, во-первых, написание этого имени. Оно состоит из двух частей: определенного члена (артикля) ар-и собственно имени Расс. Употребление согласного в артикле зависит от начального звука следующего за ним слова: в большинстве случаев это мягкий л′ (как, например, в аль-Джабарти, аль-Масуди и др.), но ряд звуков вызывает явление ассимиляции, в результате которого происходит удвоение согласного (например, ас-Сави, ат-Тахтави, ан-Несефи); под влиянием рокочущего р артикль принимает форму ар– (ар-Рахман, ар-Расс). Употребление определенного артикля с именем собственным как бы подчеркивает известность этого имени: «тот самый имярек», – что по функции делает его фактически идентичным указательному местоимению ти в библейском имени Тирас (ти Рас). Вовторых, имя ар-Расс в Коране оба раза упоминается вместе со словом «ассхабир», как и имя Рош в пророчестве Иезекииля, что также позволяет идентифицировать его с библейским народом Рош, или Тирас.

Таким образом, анализ этнографической таблицы Книги Бытия и пророчества Иезекииля из Библии, а также 25-й и 50-й сур из Корана убеждает нас в том, что под именами Тирас (θирас), Рош (Рос) и ар-Расс священных книг следует понимать народ Рос, позволяет видеть в них имя предков русского народа и утверждать, что русский народ является одним из древнейших и играл определенную роль в исторических судьбах народов древнего мира.

Вывод о росах как об одном из древнейших народов подтверждается и тем фактом, что о нем знали и писали многие древние авторы, в том числе древнегреческие и римские. Однако следует иметь в виду, что в большом перечне народов, о которых пишут или упоминают античные источники, зачастую бывает очень сложно увидеть предков современного русского народа, поскольку разные авторы для обозначения росов употребляли разные названия. Как вполне справедливо писал Е.И. Классен, «греки и римляне давали многим славянским племенам свои, произвольно составленные прозвища, относя их то к местности, то к наружности, то к суровости в войнах, то к образу жизни; но кой-где в их сказаниях проявляются и настоящие имена тех племен». Это обстоятельство, по мнению упомянутого ученого, привело к тому, что в древней истории представлено «более полусотни имен лишних, ничего особого не означающих, которые должны быть наперед уничтожены, если мы хотим прояснить сколько-нибудь этот хаос и отделить из него резкою чертою славянское племя, которое станет тогда в свое место непринужденно, ненасильственно, не по приговору своеволия и красноречия, а по однознаменательности и сродству обстоятельств»[385].

Мы привыкли к тем племенным названиям славяноросов, которые дошли до нас благодаря автору «Повести временных лет»: поляне, древляне, дреговичи, радимичи, вятичи и т. д. – летописец приводит их до полутора десятка. Но это лишь названия наиболее крупных племен, сумевших возглавить племенные объединения. А кроме них было множество племен более мелких, тоже имевших свои названия; имели свои имена и роды. Из всего этого множества этнонимов одни не сохранились вовсе, другие запечатлелись в топонимах и гидронимах, третьи дошли до нас в сочинениях древних авторов, которые зачастую очень сильно их исказили, приспособив к фонетическим особенностям своего языка. К тому же, эти авторы зачастую и не стремились узнать настоящие племенные имена, используя прозвища, связанные с особенностями рода занятий, быта, одежды, или даже бранные названия, данные тем или другим родам или племенам их соседями.

Конечно, греческие и римские историки не оставили нам даже кратких исторических очерков о славяноросах. Их преимущественно занимали войны, грабежи, разрушения, а жизнь мирных, трудолюбивых земледельцев и пастухов, каковыми и были, в основном, славяне, их вовсе не интересовала. На них обращали внимание, лишь когда те проявляли себя с другой стороны, защищая свои родные земли во время бурных столкновений с соседними народами.

Илл. 19. Карта Европы по Помпонию Меле

Спорным до сих пор среди ученых является название роксоланов – народа, жившего в древности вдоль Азовского побережья и о котором упоминает целый ряд позднеантичных и раннесредневековых авторов. Его, например, называет Помпоний Мела в географическом трактате «Хорография», написанном в 40-х годах I-го в. н.э[386]. (см. илл. 19). Отдельно от скифов и аланов называет роксоланов в «Естественной истории» другой римский ученый, государственный деятель и полководец Гай Плиний Старший[387]. Среди народов, населяющих Сарматию, упоминает их в «Географическом руководстве» древнегреческий астроном, географ и картограф Клавдий Птолемей (II в. н. э.): «Заселяют Сарматию очень многочисленные племена: Венеды – по всему Венедскому заливу; выше Дакии – Певкины и Бастерны; по всему берегу Меотиды (Азовское море. – Ю.А.) – Языги и Роксоланы; далее за ними внутрь страны – Амаксовии и Скифы-Аланы»[388] (см. илл. 20). На так называемой Певтингеровой карте, восходящей к топографическим справочникам рубежа нашей эры, но составленной, повидимому, в начале III-го в.[389], роксоланы помещены по обе стороны Южного Буга (см. илл. 21).

Илл. 20. Фрагмент карты Сарматии по Птолемею

Илл. 21. Фрагмент Певтингеровой карты

Довольно многие авторитетные ученые видят в роксоланах древних росов. Так, например, в XVIII в. Г.З. Байер, пересказывая «Географию» равенского географа Гвидо (Ravenna Guido, IX в., по другим данным XII в.), писал: «К северной стране самая Европа имеет конец окиан, которой подался к Скифии степной, также к амазонам, где они, как читаем, изстари жили, когда из гор Кавказских вышли. Потом он досягает до роксаланов (так он руских называет) и до сарматов опять к Скифии»[390].

Конечно, в этом отрывке обращает на себя внимание пояснение Байера о том, что Равенна Гвидо роксоланами называет русских. А вот что писал о них М.В. Ломоносов: «С роксоланами соединяются у Плиния аланы в один народ сарматский. И Христофор Целларий примечает, что сие слово может быть составлено из двух – россы и алланы, о чем и Киевского Синопсиса автор упоминает, из чего видно, что был в древние времена между реками Днепром и Доном народ, называемый россы»[391]. На тождестве росов и роксолан, настаивал Д.И. Илловайский. Приверженцем этой точки зрения был Г.В. Вернадский. Из советских историков ее поддержали С.П. Толстов и Е.Ч. Скржинская. Правда, у этой гипотезы всегда были и остаются противники. Например, В.П. Кобычев в примечаниях к своей монографии, посвященной поискам прародины славян, категорически заявляет, что роксоланы к термину «Русь» не имеют никакого отношения[392]. Взгляд на роксоланов как на «рос-аланов» вызвал негативную оценку также и у известного ученого-лингвиста О.Н. Трубачева, который, однако, возражает и тем авторам, которые толкуют этот этноним по-ирански как «светлые аланы»[393]. Он указывает на то, что иранский язык знает только форму «раухшна», что означает «свет», «светлый», которая в этой позиции должна бы сохраняться, но этого не произошло. Латинская же форма «Roxolani», по его мнению, напоминает древне-индийское «рукса» с близким значением.

Автор указывает на ряд явных следов пребывания населения индоарийской группы в Причерноморье и именно с этим населением связывает происхождение этнонима роксоланы[394].

Таким образом, проблема роксоланов еще далеко не исчерпана. Если принять гипотезу Трубачева (а нам она представляется наиболее интересной и заслуживающей внимания), то что же все-таки за народ были эти «светлые аланы»? Небезынтересно отметить, что азербайджанский поэт XII в. Низами Гянджеви, не отождествляя напрямую древних росов с аланами, в то же время пишет о них как об имеющих отношение к последним или как о входящих в объединение аланов и арков:

Как будет видно из следующей главы, «светлыми аланами» вполне могла оказаться часть росов, увлеченная потоком арьев на юг и вошедшая в Приазовско-Причерноморскую Русь.

Внимание историков также давно привлекает сочинение, относящееся к эпохе раннего средневековья, – «О происхождении и деяниях гетов» («Гетика»), написанное в середине VI в. на латинском языке Иорданом. В частности, вызывает интерес фрагмент, в котором автор описал драматические события 70-х годов IV в., связанные с крушением Остготского королевства (государства Германариха). В нем рассказывается о том, что готы (Иордан называет их гетами), победившие многие народы, оказались напуганными появлением гуннов (хуннов), которые были «в высшей степени приспособлены к бою» и ограбили уже многие племена. Трудным положением готов тут же решил воспользоваться «неверный род Росомонов, который тогда наряду с другими высказывал покорность» их королю Германариху (Херманарику). И вскоре им представился «удобный случай»: «Ведь после того, – пишет Иордан, – как король, движимый яростью, приказал некую женщину по имени Сунхильда из названного рода за коварный уход от мужа разорвать, привязав к свирепым лошадям и побудив (лошадей) бежать в разные стороны, ее братья Сар и Аммий, мстя за гибель сестры, ударили мечом в бок Херманарика. Получив эту рану, он влачил несчастную жизнь вследствие немощи тела». Узнав об этом, король гуннов Баламбер двинул свое войско «в край остроготов»[396].

Ряд исследователей отождествляет росомонов с древними росами. Г.В. Вернадский предполагал, что этот этноним, упомянутый Иорданом, «является другой формой произношения имени роксоланы» и рассматривал его как вариант этнонима «рос, росс, или русь», что, по его мнению, проливает свет на «источники греческого ρως и славянского русь»[397]. Академик Рыбаков был абсолютно уверен в том, что слово «росомоны» буквально означает «русские люди». По его мнению, оно легко расчленяется на две части: «росо» и «мойне». А так как «мойне» по-осетински означает «муж», то получается в результате «росы-мужи» или «люди-росы»[398]. Здесь требуется пояснить, что осетинский язык в известной мере является наследием аланского, а Иордан был, видимо, выходцем из аланов[399] (вопреки распространенному мнению об его готском происхождении). Однако другие историки склонны видеть в названном народе германцев. Например, Кобычев пишет: «Как можно судить по личным именам этого племени, упомянутым Иорданом, – Сунильда, Сар и Аммий, – _<…_> росомоны были, скорее всего, одним из восточногерманских, готских племен»[400].

Чтобы разобраться с росомонами Иордана, нужно немного подробнее прокомментировать приведенный выше фрагмент из «Гетики». В переводе А.Н. Анфертьева, использованном в цитируемом издании, Сунхильда была казнена за нарушение верности супругу, то есть король выступил в роли блюстителя нравственности. Но на ранней стадии государства, на которой находилась остготская держава Германариха, в функции короля не входило решение семейных проблем его подданных. К тому же, уход жены от мужа не считался преступлением; женщина могла расторгнуть брак без особых помех и даже сохранить за собой свое приданное. Измена жены была внутрисемейным делом или поводом для межродового разбирательства, но никак не для вмешательства короля. Очевидно, что гнев Германариха и страшная казнь Сунхильды имели иные причины. В переводе Анфертьева сказано, что «род росомонов… тогда наряду с другими выказывал покорность» королю готов. Следует заметить, что латинское слово «gens» скорее может быть переведено не как «род», а как «племя» или «народ». Росомоны «выказывали покорность» Германариху вынуждено, потому что были подчинены ему силой как завоевателю, и только и ждали «удобного случая», чтобы освободиться. За это Иордан и называет их «неверными». Уже это заставляет нас усомниться в том, что росомоны были готским племенем.

В другом переводе текста Иордана, сделанном Е.Ч. Скржинской, причина гнева Германариха представлена иначе: «Одну женщину из вышеназванного племени, по имени Сунильда, за изменнический уход ее мужа (выделено мною. – Ю.А.) король… приказал разорвать на части…»[401]. Дело в том, что в латинском языке предлоги могут опускаться, если их значение подсказывает падежная форма существительного. Но для переводчиков эта особенность создает определенные трудности. В данном случае и первый вариант перевода, и второй формально правильны, но по смыслу, на наш взгляд, более правильным является второй. К сожалению, мы никогда не узнаем, как звали этого мужа и в качестве кого он состоял при короле, но знаем, что он не стал служить своему поработителю и бежал от него, что и явилось причиной описанной Иорданом трагедии, которая в конечном итоге привела к смерти Германариха и разгрому его державы гуннами.

Исходя из вышесказанного, нам представляются весьма убедительными выводы Б.А. Рыбакова, который идентифицирует росомонов с древними росами, тем более, что эти выводы он подкрепляет и данными археологии, сопоставляя этот народ с областью двуглавых фибул Поросья, где также известны пышные клады мартыновского типа[402]. Что же касается нерусских имен Сунхильды (Сунильды) и ее братьев, то это довольно просто объясняется возможностью смешанных браков. Росы очень долгое время жили по соседству с германскими племенами, и отношения между ними далеко не всегда были враждебными.

Большое количество интересных и разнообразных свидетельств о средневековой истории европейских народов, включая и русский, содержит весьма объемный корпус византийских источников. Их обзор следует начать с проповеди патриарха Прокла (434–447 гг.), посвященной вторжению гуннов. Об этой проповеди, в частности, пишет Никифор Каллистус в «Истории Церкви»[403]. Для нас она представляет интерес тем, что нападение гуннов Прокл расценивал как кару Господню за беззакония византийцев и, увидев в нем осуществление пророчества Иезекииля, вновь вспомнил библейский народ ‘Ρως (рос). Такая аналогия могла иметь место в том случае, если в армии Руги (Ругилы) находились и росы, иначе его аргументация теряла бы убедительность. Косвенное подтверждение возможности участия росов в нападении на Византию вместе с гуннами содержится в сочинении Гильома де Рубрука, хотя и написанном намного позже (в 1253 г.), но основанном на более древних источниках: «Язык Русских, Поляков, Чехов (Воеmorum) и Славян один и тот же с языком Вандалов, отряд которых всех вместе был с Гуннами, а теперь по большей части с Татарами, которых Бог поднял из более отдаленных стран»[404]. Поэтому можно вполне согласиться с Вернадским, который писал, что проповедь Прокла содержит первое упоминание о народе рос (русь) в византийской литературе[405].

Исследователи отмечают одну важную особенность византийской традиции – «актуализацию античных географических представлений и этнических наименований, что приводит к неожиданному внешнему эффекту: население Руси обозначается (нередко в переносном смысле) многочисленными архаическими племенными названиями: скифы, тавроскифы, тавры, киммерийцы, меоты, хазары (для Крыма) и др.»[406]. Но мы сознательно не останавливаемся здесь на источниках, употребляющих эти этнонимы по отношению к предкам современного русского народа, поскольку нас в данном случае интересует только использование этнонима «рос/рус». По этой же причине мы опускаем многочисленные сообщения византийских авторов о венедах, склавинах и антах и, не задерживаясь на источниках VI–VIII вв., в которых имя росов скрыто под иными именами, обратимся сразу к одному документу IX века. Видимо, в сознании византийцев прочно укоренилась ассоциация росов с библейским народом ‘Ρως. Поэтому их настоящее имя вновь возникает в рассказе об их нашествии на византийский город в Малой Азии Амастриду, приведенном диаконом Игнатием в «Житии Георгия Амастридского»[407]. Издатель «Жития» В.Г. Васильевский считает, что написано оно было в период иконоборческой деятельности Игнатия, то есть до 842 г., а нападение росов на Амастриду, вероятнее всего, произошло около 820 г. Не вдаваясь в полемику по поводу этих датировок, отметим лишь три важных для нас момента. Во-первых, русский народ назван здесь своим именем задолго до «призвания варягов», с которыми норманисты связывают возникновение этнонима «русь». Во-вторых, из «Жития» следует, что, хотя автор и представляет росов как «варваров», народ «в высшей степени дикий и грубый», они были хорошо известны византийцам, были достаточно организованы, располагали довольно солидной военной силой. И в-третьих, Игнатий, как и Прокл, считает, что эти росы имеют непосредственное отношение к народу ‘Ρως пророка Иезекииля, то есть являются его потомками.

В качестве народа, единого с библейским ‘Ρως, воспринимает росов и византийский историк второй половины Х в. Лев Диакон. Уделив много внимания описанию их обычаев и верований, он замечает: «О том, что этот народ безрассуден, храбр, воинствен и могуч, [что] он совершает нападения на все соседние племена, утверждают многие; говорит об этом и божественный Иезекииль…» (далее цитируется известный фрагмент из книги пророка)[408]. Такого же мнения придерживается и Псевдо-Симеон, другой историк того же времени: «Росы, или дромиты (еще одно название, под которым могут «скрываться» росы в византийских источниках. – Ю.А.), получили свое имя от некоего могущественного Роса, после того, как им удалось избежать последствий того, что предсказывали о них оракулы, благодаря какому-то предостережению или божественному озарению того, кто господствовал над ними»[409]. Поскольку здесь под «оракулом» явно имеется в виду пророк Иезекииль, то следует понимать, что Псевдо-Симеон имя росов также связывает с библейским народом по имени Рос.

Как видно, византийские авторы, усматривавшие в нападениях росов на Византию в V и IX вв. осуществление пророчества Иезекииля о народе Рос (Рош), не сомневались в существовании между ними прямой преемственности, а следовательно, и в глубокой древности русского народа, известного уже в библейские времена.

Эту мысль подтверждает и наблюдение за формой написания этнонима. Весьма характерно, что для обозначения росов употреблялся несклоняемый вариант этнонима – ‘Ρως, то есть такой же, как и в Библии[410]. Сомнений в том, что это имя относится к русскому народу, быть не может, хотя бы потому, что в такой же форме оно употребляется в сообщении о крещении Руси, сохранившемся в парижском кодексе: «В царствование императора Василия Македонянина, в 6390 году, был крещен народ Рос»[411]. Константин Багрянородный (Х в.) в трактате «Об управлении империей» русский народ, его территорию и язык обозначает несклоняемым ‘Ρως и склоняемым ‘Ρωσία, а также ρωσιστί, то есть «по-росски». Термин Росия для обозначения Руси встречается впервые именно у Константина Багрянородного. Наименования, сопоставимые с термином «Русская земля» древнерусских источников, у византийских авторов впервые встречаются опять-таки у Константина Багрянородного («страна Росии») и у Феодора Продрома (первая половина XII в., «Росийская земля»); ставшая нормой в новое время форма с двумя «с» (Россия) в греческих текстах встретится лишь в XIV в. – в «Исторических записках» византийского гуманиста Никифора Григоры[412].

Народ Рос, как уже отмечалось в предыдущей главе, не остался незамеченным и для восточных авторов. Масштабные изменения, происходившие в среде славянских племен в V–VI вв., не могли не волновать народы Востока. Участие росов в походах гуннов и в общеантском движении привлекало к ним внимание восточных географов и историков.

В то время, когда Иордан писал свою «Гетику», безымянный автор-сириец в дополнении к сочинению Захари Ритора (555 г.) сделал весьма любопытное сообщение о народе hrws (хрос, ерос, рос, рус), которое до сих пор вызывает большой интерес у историков. «Соседний с ними (амазонками. – Ю.А.) народ ерос [hrws], – пишет Псевдо-Захария, – мужчины с огромными конечностями, у которых нет оружия и которых не могут носить кони из-за их конечностей»[413].

Процитированный отрывок был предметом анализа многих историков. Немецкий ориенталист Й. Маркварт и украинский историк М.С. Грушевский связывали народ Hrws с росомонами[414]. В советской историографии это сообщение впервые изучалось Н.В. Пигулевской. Не рассматривая его подробно, она отметила: «Если это не сказочное имя, то возможно, что в этом названии далекого, рослого, сильного народа следует искать имя Русь, народ, которому еще предстояло выйти на широкие исторические пути»[415]. Это предположение было поддержано А.П. Дьяконовым, который в подтверждение сообщения Захарии Ритора привел ряд известий, свидетельствующих о том, что в Сирии о росах знали уже в IV в. Дьяконов сделал вывод, что «имя hros, или росиев, носили антские племена»[416].

Надо заметить, что в сирийских источниках вообще содержатся ценные сведения о славянах и других древних народах. Утратив еще в III в. свою независимость, сирийцы как народность оказались разорванными между двумя государствами: Восточно-Римской империей и Ираном. В таком положении они просуществовали до арабского завоевания. В течение первых семи веков нашей эры сирийцы были главным торговым народом Ближнего Востока и Средиземного моря. Широкие торговые связи уводили их далеко от родной страны; они посещали Италию, Галлию, Египет, Иран, Индию, Эфиопию. Поэтому у сирийцев были гораздо более широкие представления о мире, чем у тех народов, которые были привязаны к своей земле и не выходили за пределы своего государства[417].

Н.В. Пигулевская, изучая сирийские источники по истории народов СССР, вернувшись в дальнейшем к изучению известий сирийских источников о славянах, подчеркнула, что Захария Ритор сообщал о росах, местом жительства которых считались области, лежащие по Дону. Она же поясняет, что буква вав в сирийском тексте, не имеющем огласовки и диактрических знаков, может читаться и как о и как у, поэтому произношение имени может быть и hros и hrus; а поскольку этноним «рус» передан в сирийском тексте через армянскую традицию, то буква h обозначает густое придыхание, предшествующее r[418]. Это мнение разделил и М.Б. Свердлов, который категорично заявил, что «Древнейшее известие о русах находится в хронике VI в. сирийца Захария Ритора»[419].

Е.Ч. Скржинская народ Hros отождествляет с роксоланами: «По-видимому, первая часть названия «роксоланы» всплыла как самостоятельное этническое имя в сообщении сирийской хроники Захарии Ритора (Псевдо-Захарии)»[420].

Б.А. Рыбаков, подробно комментируя сообщение продолжателя Захарии Ритора, идентифицирует этот народ с росамирусами и приходит к заключению, что проживал он к западу или северу от кочующих «амазонок», где «в лесостепной полосе, мы находим и Русскую землю наших летописей, и культуру пальчатых фибул, которая может помочь в географическом приурочении народа рос (рус) середины VI в.»[421].

Такого же мнения придерживается и В.П. Кобычев, который считает, что сближению народа «ерос, хрос» с древними росами соответствует и его местоположение, и указание на отсутствие у него оружия, в чем названный автор усматривает противопоставление мирных земледельцев воинственным кочевникам[422].

Некоторых историков смущает чрезмерно крупное телосложение народа Hros, и поэтому они, не доверяя сообщению Псевдо-Захарии, склонны усматривать в нем авторскую фантазию. Но, скорее всего, сам автор лично никогда и не встречался с росами, а знал о них понаслышке. А их внешний вид действительно поражал многих и вызывал удивление и страх даже у более поздних арабских авторов IX–X вв. Вот отзывы некоторых из них о русах: «Народ этот могущественный, и телосложение у них крупное, мужество большое…» (Ибн Мискавейх); «Храбрость их и мужество хорошо известны, так что один из них равноценен многим из других народов. Если бы у них были лошади и они были наездниками, они были бы страшным бичом для человечества» (Шараф ал-Марвази)[423].

Упоминаемый выше автор поэмы «Искендер-Намэ», источниками для которой послужили арабские и персидские хроники, «книги еврейские, христианские и пехлевийские», а также устные предания азербайджанского народа[424], писал:

Описывая шестой бой Искендера с русами, Низами так характеризует одного из этих героев:

Кстати, имя одного из таких героев, сына «царя русов» – чисто славянское – Купал. Здесь уместно вспомнить русские былины, в которых наши богатыри (например, Святогор) характеризуются примерно такими же чертами.

По всей видимости, росы действительно отличались от южных народов крупным телосложением и поражали их воображение, и многие авторы, как, в частности, и Псевдо-Захария, использовали при их описании прием гиперболы, что не должно смущать исследователей. «Народ «рос», люди-богатыри VI в., – пишет Рыбаков, – был активным творцом новой истории Европы, начавшейся с завоевания Рима и почти полного овладения вторым Римом – Византией»[427].

Известно, что интерес к географии и истории народов был высоко развит среди ученых Арабского халифата. Это стимулировалось сильной централизованной властью и общегосударственными задачами, связанными с развитием торговли, расширением границ, исламизацией соседних народов и т. д. Все это требовало не только хороших путей сообщения и отчетливого представления о маршрутах, но и знаний о различных народах. Сведения о народах Восточной Европы, в том числе и о росах, в страны халифата могли проникать разными путями. Одним из таких информационных каналов была Византия, по всей территории которой проживало множество славян. Немало их поселилось и в малоазийских провинциях Византии, которые в VII в. становятся ареной длительной арабо-византийской войны. В «Хронографии» Феофана рассказывается о том, что в 664 г. пять тысяч славян, спасаясь от византийцев, пришли в Сирию и поселились в области Апамее, а спустя двадцать семь лет еще двадцать тысяч славян из войска императора Юстиниана II перешли к арабскому полководцу Мухаммеду, который с их помощью через три года взял в плен многих византийцев[428]. Поэтому неслучайно, что из арабоперсидских авторов самое раннее упоминание о славянах как о «златокудрых саклабах» дошло до нас в рукописи «Дивана» аль-Ахталя (вторая половина VII в.), проживавшего в столице Сирии[429]. Этноним ас-саклаб (мн. число ас-сакалиба), употребляемый аль-Ахталем и другими арабо-персидскими авторами применительно к славянам, восходит к греческой форме Σκλάβοι, Σκλαβήνοι. Греки в слоге «сла-» для удобства произношения вставляли «к», а арабы из-за невозможности стечения в арабском языке двух согласных в начале слова добавляли еще «а» между ними.

Росов арабы называли ар-рус/ар-русийа. Известный востоковед В.В. Бартольд отметил, что это слово не могло быть заимствовано у тюркских народов, язык которых не допускает звука «р» в начале слов. По мнению ученого, этот этноним тоже был воспринят от греков и соответствует греческому ‘Ρως/‘Ρωσíα[430], Но это не означает, что арабы знали о росах только понаслышке и не имели с ними контактов. Во-первых, среди славян, о которых пишет Феофан, могло быть немало росов из Азовско-Причерноморской Руси. Во-вторых, в еще более ранние времена росы вместе с иранскими и тюркскими племенами часто тревожили северные границы державы Сасанидов, которая, кроме Ирана, включала в себя большую часть территории Афганистана, Ирака, Армении, Грузии и Кавказскую Албанию.

Отзвуки этих событий можно найти в сочинении иранского филолога и историка ас-Са‘алиби (961—1038) «Лучшее из жизнеописаний персидских царей и известий о них». Рассказывая о постройке персидским царем Хосровом I Ануширваном (531–579) Дербентской стены, автор среди враждебным персам северных народов наряду с турками и хазарами называет и русов[431]. А историк ХV в. Захир ад-дин Мар‘аши в «Истории Табаристана, Руйана и Мазандерана», рассказывая о событиях VI в., отмечает, что один из кавказских владетелей по имени Фаруз унаследовал от своего отца «во всех владениях Русов, Хазар и Славян». И. Гаммер, о котором уже упоминалось в предыдущем параграфе, первым обратил внимание на важность этого свидетельства для истории древних росов и сообщил о нем в своих письмах к графу Румянцеву[432].

О русах, «которые суть враги целому миру, в особенности же арабам», говорится в «Истории царей» арабского историка ат-Табари (838–923) в связи с событиями 643/44 г. на Кавказе[433]. По некоторым ориентирам, содержащимся в тексте, следует, что эти русы, по мнению автора, находились к западу от хазар, около Черного моря. Несомненно, прав А.П. Новосельцев, изучавший «Историю царей», который полагает, что между «ар-рус», упомянутыми в этом сочинении, существует генетическая связь с русами ас-Са‘алиби и Захир ад-дина[434]. Но, кроме того, существует явная связь между русами, фигурирующими в рассказах арабо-персидских авторов о кавказских событиях VI–VII вв., и русами, совершавшими разрушительные походы на Каспийском море в первой половине Х в. Эта очевидная преемственность не только подтверждает факт существования Азовско-Причерноморской Руси, но и позволяет сделать вывод о глубокой древности ее пребывания в этом регионе.

В Северном Причерноморье издревле располагались греческие колонии, поэтому греки могли контролировать выходы русов из Днепра в Черное море. Но у русов имелись и иные, тайные маршруты для совершения опустошительных набегов в Дербент, в Табаристан (Персия), в легендарно богатый город Бердаа (равнинный Карабах). Эти маршруты очень подробно описаны кандидатом исторических наук, действительным членом Фарерской Академии наук Г. Анохиным[435], который свыше пятидесяти лет отдал их исследованию и воссозданию и несколько раз прошел по ним. Эти набеги на Каспийское море обязательно приходились на весну, когда едва сходил лед на степных реках. Русы использовали русла притоков Днепра, а также степные речки, впадающие в Азовское море. В то далекое время, когда климат в степях был более влажный и теплее, в бассейн Азовского моря можно было попасть даже без волока. Из Азовского моря, используя Ейский или Дон-Манычский варианты, можно было попасть в бассейн озера Маныч-Гудило. А здесь, на Азово-Каспийском водоразделе, подземные половодья конца марта – начала апреля с горы Эльбрус вспучивались наружу, создавая бифуркацию, то есть сток воды одновременно и непосредственно с водораздела в обе стороны. Эта бифуркация длилась недели две и больше, и в этот период времени флотилия русов могла свободно плыть без волока по Восточному Манычу и реке Куме на юго-восток, в Каспийское море. И неслучайно арабские источники тысячелетней давности сравнивали русов со стаями саранчи.

Активная роль, которую древние росы играли в кавказских событиях, позволяет связать их с «обитателями ар-Расса», о которых говорится в Коране, а некоторым исследователям даже локализовать последних в районе Аракса. Так, академик Гаммер, о котором уже неоднократно шла речь, в письме к Румянцеву писал о «невежестве некоторых комментаторов Корана», которые, пытаясь найти росов («les Ras ou Ros») в Аравии, конечно, не знают, где их отыскать, и «подменяют реку Рас, на которой они проживали, на источник (колодец)», и отмечал, что «комментаторы более осведомленные» считали местом их расселения берега реки Аракс в Азербайджане, ссылаясь при этом, в частности, на сочинение Ибн Кессира «Джиханнума»[436].

Первым толкователям Корана, которых Гаммер упрекал в невежестве, мешало недостаточное знание географии и мусульманской концепции, а также слепая вера в слово Корана, в котором говорилось о полном истреблении ар-Расса как народа неправедного. Именно это побуждало их видеть в этом народе какое-то древнее арабское племя, от которого якобы сохранилось одно лишь имя. Однако уже арабский историк Ибн Кессир размещает народ Расс не в Аравии, а в Азербайджане, на берегах Аракса. Интересен в этом отношении отрывок из географического сочинения Абу-л-Фиды (1273–1331), прослывшего «королем арабской географии», в котором говорится о реке ар-Рас. Приведем его полностью в переводе с французского: «Эта река стекает с горы Каликла на 67º долготы и 41º широты; она протекает через Дебил на 70º долготы и 39º широты. Она протекает через Вернан и впадает в Куру совсем близко от Каспийского моря. Эти две реки соединяются и, образуя одну, впадают в море. Позади реки ар-Рас, как говорят, находятся 360 разрушенных городов. Это те самые, которые Бог упоминает в Коране, говоря: «предводители ар-Раса и многие поколения, существовавшие между ними»«[437]. Многие сведения Абу-л-Фида почерпнул из сочинения Амадеддина Исмаила Ибн-Елефдхаля Али, известного под именем учителя Хамá (ум. В 1355 г.), который, в свою очередь, написал свой труд на основе свидетельств более древних восточных авторов. Достаточно взглянуть на любую современную географическую карту, чтобы понять, что в приведенном отрывке речь идет, несомненно, о реке Аракс, несмотря на несколько странные географические координаты. Как видно, восточные авторы называли ее рекой ар-Рас, то есть Русской, и связывали это название с одноименным народом, упоминаемым в Коране. Кстати, в арабском тексте цитируемого отрывка название реки пишется практически так же, как в Коране пишется имя народа ар-Расс.

Предпринимались попытки найти реку Аракс с населявшими ее берега росами в Средней Азии. Например, русский офицер и исследователь Л.П. Чайковский в книге, посвященной арийской проблеме, этой рекой считал высохшее русло Джан-Дарьи, ассоциируя ее с геродотовым Араксом, который «сорока устьями изливается в болота и топи, а одним руслом в Каспийское море»; древние же развалины человеческого жилья по берегам этого русла он относил к эпохе Зороастра[438]. Однако Абу-л-Фида в вышеупомянутом сочинении, во-первых, указывает на направление течения реки от шестьдесят седьмого градуса долготы к семидесятому – следовательно, с запада на восток, а не наоборот; во-вторых, отмечает, что неподалеку от Каспийского моря она сливается с Курой. Таким образом, это – современная река Аракс, которую средневековые арабские географы и историки называли Русской, потому что в древности по ее берегам жили росы, вызывавшие ассоциацию с народом ар-Расс, упоминаемым в Коране. Не стремлением ли возвратить себе некогда потерянные земли объясняются эти упорные и жестокие вторжения южных росов в северные пределы державы Сасанидов (а впоследствии Арабского халифата), о которых рассказывают арабо-персидские источники?

Глубокая древность существования южной Руси подтверждается и тем фактом, что восточные авторы пишут о том, что по морям Маиотис (Азовское) и Найтас (Черное) никто кроме русов не плавает, и по этой причине даже называют Черное море Русским[439]. Русской рекой (нахр ар-Рус) называли Волгу вместе с участком Дона от излучины до устья, который принимали за рукав Волги, соединяющий ее с Черным морем. Ибн Русте (конец IX – начало X в.) и Гардизи (XI в.), ссылаясь на более ранние источники, оставили нам сообщение об острове русов, расположенном в море (на озере), «протяженностью в три дня пути», на котором проживают сто тысяч жителей, управляемых царем, называемым «хакан-е рус»; будучи плохими наездниками, они передвигаются на кораблях, совершая набеги на другие народы[440]. Споры о местонахождении «острова русов» породили огромную историографию. Но если принять во внимание, что город Русийа, о котором сообщает ал-Идриси (XI в.) и который более поздние авторы считают главным городом русов, локализуют, как правило, в Керчи[441], этот «остров», думается, можно отождествить, если не с Керченским, то с Таманским полуостровом (арабское слово «джазира» означает как остров, так и полуостров).

Условно к восточным источникам можно отнести и еврейский хронограф середины Х в., составленный в Южной Италии и известный под названием «Книга Иосиппон». По мнению специалистов, в основу хронографа были положены созданный в IV в. латинский перевод «Иудейских древностей» и пересказ «Иудейской войны» Иосифа Флавия (отсюда и название – «Иосиппон»)[442]. Помимо собственно еврейских списков (как фрагментов, так и полных версий XII–XV вв.), известен его арабский перевод, сделанный в XI в. Этот источник нас вновь возвращает к народу Тирас, известному по ветхозаветной таблице народов. Как и многие другие средневековые хроники, «Иосиппон» начинается с перечисления народов и указания мест их проживания. Знаменательно, что при перечислении потомков Иафета в нем имеется пояснение: «Тирас – это Руси»; и немного ниже добавлено: «Руси живут на реке Кива»[443]. Интересно, что о реке Кива говорится в Охсфордском списке и арабском переводе, что, по мнению одного из издателей документа Д. Флюссера, связано с переносом на название реки названия города Киева, в то время как в тексте, изданном А.Я. Гаркави, говорится: «Руси живут по реке Кира, текущей в море Гурган»[444]. Гурган – это Каспийское море, а Кира – скорее всего, несколько искаженное название Куры. Таким образом, древнееврейский хронограф позволяет еще раз соединить в одно целое этнонимы Тирас, Русь и ар-Рус и идентифицировать их с древними росами.

Особый интерес представляет вопрос о том, что знали и помнили о своих историко-этнических корнях сами славяне. Конечно, генетическая память русского и других славянских народов сохранила следы древнейшей истории своих предков в народных сказках, мифотворчестве, языческих обрядах и т. д. Но сохранились ли какие-нибудь письменные свидетельства, подтверждающие осознание родства с древнейшими росами?

Для большинства ученых, изучающих историю славянства вообще и русского народа, в частности, свойственно несколько пренебрежительное отношение к наследию научной мысли до XVIII в. как к периоду «донаучному». Хотя, как пишет уже цитированный нами ученый из Петербурга А.С. Мыльников, «кто, собственно, способен провести четкий водораздел между «научными» и «донаучными» представлениями о славянстве, если учесть, что каждая эпоха в истории познания имеет свои представления о мере и степени истины? И разве каждый последующий этап поисков не является продолжением непрерывной цепи напряженной работы ума предшественников, отнюдь не возобновляясь, как полагают некоторые, якобы «c нуля»?»[445]. Русские летописцы внесли огромный вклад в развитие отечественной этнологии, оставив нам бесценные свидетельства о древнейших народах, – бесценные, потому что в их руках были не сохранившиеся до нашего времени источники, предания, с течением времени утраченные народной памятью; они были богобоязненны и совестливы, а потому с крайней осторожностью и ответственностью (перед Богом и перед потомками!) относились к каждому слову, выходившему из-под их пера. То же можно сказать и об авторах хронографов и исторических повестей. И если эпоха Просвещения, осложненная в России немецким засильем в науке, привела к скептическому отношению к их наследию, то, как выразился тот же Мыльников, «это свидетельствовало не только и не столько о прогрессе, сколько об его относительности, подтверждая, как ненадежна и опасна абсолютизация плодов научного познания в качестве окончательных, непререкаемых истин»[446]. Поэтому, нисколько не преуменьшая, а напротив, отдавая должное вкладу ученых нового и новейшего времени в изучение древнейшей истории русского народа, все-таки небезынтересно и небесполезно более внимательно приглядеться к свидетельствам, содержащимся в славянских летописях, хрониках, исторических сочинениях более ранней поры.

Автор «Повести временных лет», оставаясь верным библейской традиции, начало русского народа связывает с потомством Иафета, младшего сына Ноя. Ответ на вопрос, «отъкуду есть пошла Руская земля», он предваряет довольно пространным этнографическим введением, в котором после рассказа о разделе земли между Симом, Хамом и Иафетом дается экскурс в изначальную историю славян.

Многие исследователи «Повести» приходят к заключению о неславянском происхождении русского народа, исходя из того, что славяне и русь названы здесь порознь и даже в разных частях (причем, русь названа дважды). Но, чтобы подобные сомнения рассеялись, необходимо более внимательно присмотреться к композиции этого введения.

После сообщения о разделе земли между сыновьями Ноя следует описание территорий («стран»), доставшихся каждому из братьев, без перечисления народов, проживающих на этих территориях. В числе северных и западных стран, доставшихся Иафету, названы Мидия, Албания, Аркад, Скифия, Сарматия и т. д. Здесь же названы и Словене – в смысле всех земель, населенных славянами. Потом перечисляются острова, относящиеся к уделу Иафета, и далее – реки. Вторая часть этнографического введения посвящена народам, проживающим в этом уделе. И здесь на первом месте названа русь, после которой следуют чудь и все другие чудские племена: меря, мурома, весь и т. д. После этого перечисляются народы, которые «преседять к морю Варяжскому». И далее – западные народы: англичане, римляне, немцы и др., рядом с которыми во второй раз названа русь[447].

Не может не обратить на себя внимание то, что в этой части, при перечислении народов славяне вообще не упоминаются. Это может быть объяснено только тем, что этноним «Русь» здесь употреблен в его изначальном значении: все потомки библейского народа Рос. Именно поэтому русь названа дважды: как среди восточноевропейских народов, так и среди западных. Разъяснение же понятия «словене» в смысле «славянские земли», употребленного в первой части этнографического введения, дается в его третьей части, в которой рассказывается о том, как они «разидошася по земле и прозвашася имены своими».

Этой библейской традиции, закрепленной «Повестью временных лет», долгое время следовали и все остальные русские летописцы. Нашла она отражение и в древнерусской литературе. Так, например, в знаменитой «Задонщине» великий князь Дмитрий Иванович обращается к князю Владимиру Андреевичу с такими словами: «Пойдем, брате, тамо в полунощную страну жребия Афетова, сына Ноева, от него же родися русь православная. Взыдем на горы Киевския, и посмотрим славного Непра, и посмотрим по всей земли Руской»[448].

Несомненно, древнерусские книжники, как и летописцы, имели какие-то источники, повествующие об их еще более древних предках, древних росах. И это давало им право писать с такой уверенностью о том, что «не въ новыхъ бо лhтехъ Руская земля многа и велика пространствомъ и неисчетна сильна воиньствомъ, но вельми отъ древнихъ лhтъ и временъ многимъ странамъ и царствомъ бяху и многимъ одолhваху»[449]. «Степенная книга» повествует о том, что еще и до Рюрикова пришествия «не худа бяше держава Словенскаго языка»; ее автор, ссылаясь на «Жития» великомученника Димитрия и святого архиепископа Стефана Сурожского, пишет, что и раньше Русь осуществляла военные походы «и на Селунскiй градъ, и на Херсонъ, и на прочихъ тамо <…>, и на самый Царьградъ многажды прихожьжаху». Очень важно сообщение о том, что еще «царь Феодосiй Великий имhяше брань съ Русскими вои», а после «при Ираклiи цари ходиша Русь и на царя Хоздроя Перськаго»[450]. Феодосий I Великий был римским императором в 379–395 гг. Следовательно, «русские вои» прославились уже в это время. Автор «Степенной книги» говорит, что и гораздо древнее подобное происходило «во многихъ странахъ Русскаго царствiя», но многое «безъ вhсти быша, понеже тогда въ нихъ не бяше писанiя»[451]. Мысль о глубокой древности русского народа настолько органично вошла в сознание русского человека, что не нуждалась в особом обосновании.

Таким же органичным было и представление о существовании изначальной славянской общности. Именно этим объясняется отсутствие в древних русских летописях имени собственно славянского «прародителя». Интересно отметить, что идея о Мосохе как «прародителе» славян, выдвинутая польской исторической мыслью, в кругах русских книжников долгое время не находила поддержки, видимо, из-за своей откровенно искусственной конструкции «Мосох – Москва – московиты», явно ориентированной на Московское государство. И, тем не менее, польский историк XVI в. М. Стрыйковский, ссылаясь на рукопись Б. Ваповского (1456–1535), писал: «Поскольку славаки, или словяне, предки наши, прозвались от озера Словеного, которое расположено в Московских пределах, то поляки, чехи, болгары и прочие славаки и русаци происходят от Мосоха, или Москвы, сына Иафетова, и вышли из краев Московских»[452]. Обращает на себя внимание тот факт, что в данном случае польские историки взяли на себя труд мифологического обоснования не только родства всех славян, но и их общей прародины на территории России.

В русскую историографию эта версия вошла лишь в 1670 г., когда завершилась переработка Ипатьевской летописи в соответствии с польскими хрониками и был создан летописный свод, известный под названием Густынской летописи. Русское общественное сознание приняло ее, поскольку она, пусть и на мифологическом уровне, защищала правильную по своей сущности мысль об этногенетической общности славянства.

В этом смысле такими же правильными по своей сути были и различные варианты легенды о Чехе, Лехе и Русе, о которых уже шла речь во втором параграфе предыдущей главы. И легенда о Мосохе, и особенно легенда о трех славянских братьях – обе они были попытками ответить в мифологизированной форме на кардинальные, системообразующие вопросы, связанные с возникновением суперэтнической славянской общности, ее постепенным расселением на обширных пространствах Европы и формированием в ходе этого расселения отдельных, связанных родством происхождения народов. Возможно, что в этих эпонимических легендах отложилась историческая память, которая в дописьменный период передавалась от поколения к поколению в форме устного народного творчества. Во всяком случае, С. Лесной, проанализировав легенду о Чехе и сопоставив ее с историческими данными, пришел к заключению, что в ней отсутствует элемент фантастики; оттолкнувшись от вполне достоверного, исторически установленного факта, она и в дальнейшем все время остается на почве реальности[453]. «Рациональные элементы» этой легенды отмечает и такой серьезный ученый как А.С. Мыльников[454]. Следует обратить внимание на то, что легенда о Чехе, Лехе и Русе говорит о них не как о родоначальниках чешского, польского и русского народов, а как об основателях трех «королевств», следовательно, народы эти существовали уже и до них. И уж, конечно, под этими «королевствами» не нужно понимать современные славянские государства. Речь шла о небольшой территории на стыке Чехии, Польши и Закарпатской Руси, где первоначально сели названные братья, возглавившие отдельные племена. Нет ничего неправдоподобного в том, что одного из вождей, сумевшего организовать и повести за собой часть росов, легенда называет Русом.

Таким образом, можно констатировать, что как в позднеантичные времена, так и в эпоху средневековья у разных народов имелись сведения о древнейших росах. Конечно, их имя зачастую заменяется на какие-то совершенно иные имена, которые даже с трудом поддаются идентификации, очень часто они «теряются» среди скифов, сарматов, готов, гуннов, но, тем не менее, целый ряд свидетельств, зафиксированных в письменных источниках, сохранил и их истинное древнее самоназвание: рос, росы, русь.

Один из важнейших вопросов, связанных с древнейшим периодом истории наших далеких предков, – это вопрос о существовании у славян письменности в языческий период. Без его окончательного решения наши знания о древней Руси будут оставаться неполными.

Уже В.Н. Татищев был глубоко убежден в том, что «славяне задолго до Христа и славяно-руссы собственно до Владимира письмо имели»[455]. Из советских ученых первым к этой проблеме обратился Л.В. Черепнин, который пришел к заключению, что восточные славяне еще задолго до принятия христианства «пользовались какими-то знаками письменности»[456]. П.Я. Черных, обобщив факты, накопленные наукой к середине ХХ столетия, сформулировал принципиально важный вывод: «Таким образом, можно полагать, что восточные славяне с древнейшего времени умели писать. Можно говорить о непрерывной (с доисторической эпохи) письменной традиции на территории древней Руси»[457]. Болгарский ученый Е. Георгиев обратил внимание на то, что такие слова как «письмо», «писать», «читать», «книга» и некоторые подобные им являются общими для всех славянских языков, что свидетельствует об их древности и подтверждает умение славян читать и писать «очень давно, еще прежде, чем зажить самостоятельной жизнью в новосозданных славянских державах»[458].

На обширной территории, принадлежавшей некогда древней Руси, и далеко за ее пределами учеными и простыми любителями старины обнаружен целый ряд предметов самого разного предназначения с имеющимися на них надписями, о которых мы практически с полной уверенностью можем утверждать, что они принадлежат славянам и написаны по-славянски. Однако их прочтение вызывает очень серьезные затруднения, поскольку письменные знаки этих надписей не принадлежат ни кириллице, ни глаголице, а какой-то совершенно иной, оригинальной письменности. К тому же, как предполагают ученые, у славян еще задолго до появления известных нам алфавитов и унифицированной системы письма уже существовало несколько независимых друг от друга письменностей. Памятников каждой из них найдено пока немного, никаких попыток собрать их и опубликовать в едином издании не предпринималось, что крайне затрудняет их изучение. В научной литературе долгое время держалось мнение о том, что из-за своей фрагментарности и принадлежности к разным системам эти надписи не поддаются расшифровке. И лишь в конце 90-х годов петербургским ученым М.Л. Серяковым были опубликованы результаты прочтения им памятников исконной русской письменности, которую автор называет «княжеской»[459]. По его мнению, эта письменность использовалась славянами очень долго: как минимум, с VIII по XIV в. Ученый отмечает ее необычайное сходство и, следовательно, родство с древнеиндийской письменностью брахми и выдвигает гипотезу о происхождении брахми и исконной русской письменности из единого источника. В соответствии с этим предположением, корни русской письменности должны уходить, как минимум, во II тысячелетие до н. э., а то и в более отдаленные времена. Если гипотеза М.Л. Серякова окажется верна, то это позволит ученым заглянуть в самые глубины общеиндоевропейской истории и поможет дать ответы на многие вопросы, связанные с происхождением индоевропейцев вообще и русского народа, в частности.

Несколькими годами раньше издательство Русского физического общества «Общественная польза» в серии «Энциклопедия русской мысли» опубликовала результаты дешифровки «праславянской письменности», полученные Г.C. Гpинeвичeм[460]. По мнению последнего, этой письменностью выполнены древнейшие из известных науке письменные памятники, в том числе Тэртерийские надписи V тысячелетия до н. э., протоиндийские (XXV–XVIII вв. до н. э.), критские (ХХ – ХIII вв. до н. э.), этрусские (VIII–II вв. до н. э.), а также надписи, найденные на территории современного расселения славян и выполненные так называемым письмом типа «черт и резов». Книга получила негативную оценку у специалистов. Так, известный палеограф Л.П. Жуковская отмечала, что «в своих расшифровках Г. Гриневич допускает ошибки, обнаруживает неосведомленность в истории славян и сравнительно-исторической грамматике славянских языков»[461]. Однако нападки вызвала, главным образом, проделанная автором работа по расшифровке надписей знаменитого Фестского диска, которые он прочитал по-славянски. Соглашаясь полностью в этой части с мнением как Жуковской, так и других специалистов, в то же время нельзя не признать, что методика прочтения славянского письма типа «черт и резов», разработанная Гриневичем, заслуживает внимания.

О том, что славяне пользовались этим письмом, мы узнаем из сказания черноризца Храбра «О письменах», относящегося к IX – началу Х вв.: «Прежде убо словене не имеху кънигъ, ну чрьтами и резами чьтяху и гатаху, погани суще»[462]. Видимо, о подобного же рода письменных знаках поведал нам и Абул-Фарадж Мухаммед Ибн-аби-Якуб – арабский автор второй

половины Х в., более известный под прозвищем эль-Недим (или Ибн-ан-Надим), в своей «Книге росписи наукам»: «Мне рассказывал один, на правдивость коего я полагаюсь, что один из царей горы Кабк (Кавказ. – Ю.А.) послал его к царю Русов; он утверждал, что они имеют письмена, вырезываемые на дереве. Он же показал мне кусок белого дерева, на котором были изображения; не знаю, были ли они слова или отдельные буквы, подобно этому»[463]. Эль-Недим приложил к своему сообщению перерисовку этой записи, которая стала известна русским ученым в 1836 г. и с тех пор неоднократно воспроизводилась в различных изданиях и подвергалась изучению.

Анализируя древнейшие письменные знаки славян, Г.С. Гриневич пришел к выводу, что письмо типа «черт и резов» принадлежит к слоговому письму. Исследовав 25 надписей, найденных на территории расселения восточных и западных славян, он насчитал 240 знаков, из которых 116 были знаками разными, исключая разделительные и ограничительные, а также знаки веса и иероглифы (рисунчатые знаки)[464]. Такое количество письменных знаков слишком велико для фонетического письма и недостаточно для словесно-слогового, но вполне соответствует письму слоговому. Этот вывод ученого подкрепляется обнаруженным в ряде надписей косым штрихом, стоящим обычно в нижней части строки справа от письменного знака и очень напоминающим значок «вирам» из индийского слогового письма, который ставился у последнего знака слова (или слога), показывая, что он оканчивается на согласный, а не на гласный звук. Использование этого значка имеет смысл только в слоговой письменности. Кроме того, наличие «вирама» позволило ученому предположить, что для письма типа «черт и резов» характерны лишь открытые слоги типа СГ (согласный плюс гласный) и Г (гласный), а его расположение справа от письменного знака указало на направление письма – слева направо. Последнее обстоятельство весьма важно, поскольку известны попытки читать подобное письмо наоборот – справа налево.

Интересно отметить, что каждый из упомянутых авторов, М.Л. Серяков и Г.С. Гриневич, проделали сложную работу по расшифровке надписи эль-Недима, о которой речь шла выше, и пришли к совершенно различным результатам. Первый, считая «княжеское письмо» фонетическим, применил для прочтения надписи алфавит брахми, а затем, заменив буквы брахми на кириллические, получил фразу: «ДАЙ УДАЧИ ТѢ РАТЬНЫИ Б̃Г» («Дай удачи тебе ратный Бог») – пожелание удачи в борьбе с врагами[465]. Второй прочитал этот же текст «по слогам», и в его расшифровке надпись получила следующий вид: «РАВЬИ И ИВЕСЪ [или ИВЕРЪ] ПОБРАТАНЕ», то есть «Равьи и Ивес [или Ивер] – союзники [братья]»[466]. И в том, и в другом случае недимовская надпись рассматривается как своего рода посольский документ.

Оба варианта заслуживают внимания. Однако следует заметить, что попытки прочитать древнейшие русские надписи фонетически и, в частности, используя алфавит брахми, не всегда удаются, в то время как система, разработанная Гриневичем, открывает более широкие возможности для дешифровки письменности древних росов. В частности, она позволила автору настоящего пособия прочитать надпись на так называемом Пневищинском камне.

История Пневищинского камня изложена в сборнике «Полоцко-Витебская старина» за 1916 г. и вкратце сводится к следующему. В 1873 г. в местечке Романове Горецкого уезда Могилевской губернии строилась каменная церковь. Камни для этой цели привозили из других местностей. И вот в куче камней, привезенных из деревни Пневищи, оказался один гранитный валун пирамидальной формы, с сильно закругленными краями, слегка приплюснутый сверху, с непонятными знаками, высеченными на нем с двух сторон каким-то железным орудием. В длину он был около одного метра, в ширину и высоту – по две трети метра, весил около 500 кг. Камнем заинтересовался любитель старины князь А.М. Дондуков-Корсаков, который приобрел его и перевез в свое имение в г. Смоленск. По его поручению, местность, откуда был доставлен этот камень, была тщательно осмотрена, и оказалось, что в окрестностях деревни, на полях нельзя найти ни одного камня, а те, что были привезены крестьянами, общим весом около 33 тонн, лежали в одной куче, покрытые землей и кустарником. Напрашивается вывод, что эти камни были сюда доставлены в очень давние времена специально для сооружения каменного кургана (керна), на вepxу которого и был установлен валун с надписью (илл. 22 и 23).

Илл. 22. План местности близ Пневищи

Князь Дондуков-Корсаков сделал рисунок этого валуна (илл. 24) и показал его ученым, съехавшимся в 1874 г. в Киев на 3-й археологический съезд. Надпись на камне вызвала интерес у ученого из Моравии, доктора Г. Ванкеля, который специально приехал в Смоленск, в имение князя, осмотрел камень и сделал собственную копию надписи (илл. 25). К великому сожалению, буквально через час после его отъезда в имении произошел пожар, каретный сарай, в котором стоял камень, сгорел, а сам гранитный валун рассыпался на мелкие кусочки. Так исчез этот загадочный памятник старины, от которого остались лишь рисунки, сделанные двумя различными людьми.

Илл. 23. Пневищинский курган

Вскоре за расшифровку надписи взялся А. Мюллер – библиотекарь из моравского городка Ольмюц. В Пневищинском камне он увидел следы пребывания близ Смоленска… финикийцев, а надпись посчитал выполненной «семитическим письмом» и часть ее прочитал следующим образом: «Памятник Ваала. Здесь мы его выдолбили (высекли)»[467].

Илл. 24. Пневищинский камень по рисунку А.М. Дондукова-Корсакова

Подобное прочтение ни у кого не вызвало поддержки. И в самом деле, невозможно объяснить, чем обычный камень напомнил Мюллеру одного из главных финикийских богов, почему «памятник Ваалу» оказался на славянской территории, почему этот библиотекарь русские «черты и резы» решил читать по-еврейски, и, наконец, для чего нужно было выполнять такую трудоемкую работу, чтобы высечь на камне фразу «Здесь мы его выдолбили», лишенную всякой информативности? Все эти вопросы ответов не имеют, следовательно, и «прочтение» господина Мюллера нужно признать абсолютной бессмыслицей. Что касается надписи на обратной стороне, то она вообще не поддалась его расшифровке.

Илл. 25. Пневищинский камень по рисунку Г. Ванкеля

Поскольку камень не сохранился, а сделанное Дондуковым-Корсаковым описание было опубликовано в местном, малоизвестном сборнике, о надписи на долгие годы забыли. И только М.Л. Серяков в уже упомянутой выше книге вновь опубликовал ее и подробно описал свою методику расшифровки надписи. Автор считает, что эта надпись была высечена в VI–VII вв. и является уникальным памятником исконно русской (княжеской) письменности. Текст на одной стороне Пневищинского камня он с помощью алфавита брахми прочитал так:

«А граду прави/ть/ наряд Одари теперь  род Щека, к/ои/ мог ущити/ть/ роту а//»; на другой стороне: «Вот княже речь да/л/». Интерпретируется эта надпись им как княжеский завет соплеменникам: «[Когда я умру —?], граду хранить порядок [вариант: устройство].  [Боже —?] одари теперь род Щека, который мог защитить справедливость [вариант: клятву] а… Вот княже речь дал»[468].

Подобная интерпретация выглядит слишком вольной и надуманной. К тому же, целая строка, состоящая из шести знаков, вообще не поддалась прочтению. Непонятым оказался знак, напоминающий рыбу. Ошибочно прочитав в надписи имя Щека и пойдя у него на поводу, автор так же ошибочно произвел датировку этого памятника исконного русского письма VI–VII веками. Хотя сама идея существования на Руси «княжеской» (исконно русской) письменности, в целом, заслуживает внимания и поддержки. На ней, в частности, писались международные договоры, делались надписи на монетах (легенды); в «Повести временных лет» она названа «Ивановым написанием»: «На оутверженье ж неподвижние быти меже вами, хр(и)стьаны, и Роус(ь)ю бывшии миръ сотворихом Ивановым написанием [выделено мною. – Ю. А.] на двою харатью, ц(а)рѧ вашего и своею роукою, предлежащим Честнымъ Кр(ес)т(о)мъ и С(вя)тою Единосущною Тр(ои)цею един(а)го истинаг(о) Б(о)га нашег(о) извѣсти и дасть нашим послом»[469].

Предпринял попытку прочитать надпись на Пневищинском камне В.А. Чудинов, который уверен, что в этой надписи «речь идет о воровстве заготовленной рыбы, видимо, вяленой». Текст им прочитывается следующим образом: «Въ лете ночь дълога. В ночь же! Въ ночь ты будь вь ево заводи, и его рыбу режь, бери, вози и ешь!»[470]. Но вызывает большое сомнение, чтобы два мелких ночных воришки выбрали для обмена тайной информацией столь оригинальный (и, опять же, невероятно трудоемкий) способ.

А.А. Бычков вообще склоняется к мысли, что пневищинская надпись написана скандинавскими рунами, которые от времени стерлись, и поэтому возможность ее прочтения сведена к минимуму[471].

Но, тем не менее, надпись на Пневищинском камне поддается прочтению и вполне осмысленному историческому и лингвистическому комментарию, если исходить из того, что выполнена она чертами и резами, т. е. русским докириллическим письмом – причем, письмом слоговым (а не фонетическим, как ошибочно посчитали вышеуказанные авторы). Все знаки этой надписи можно найти в «Сводной таблице знаков праславянской письменности», опубликованной Г.С. Гриневичем[472] (см. илл. 27-а, б, в,г и 28).

Начинать чтение следует с той стороны, которая М.Л. Серяковым ошибочно, на наш взгляд, определена как задняя. Для этого расположим последовательно все знаки, имеющиеся на рисунках А.М. Дондукова-Корсакова и Г. Ванкеля (илл. 26).

Илл. 26. Знаки на рисунках А.М. Дондукова-Корсакова и Г. Ванкеля

По всему видно, что надпись была не очень разборчивой: время, ветер и влага, морозы и солнце сделали свое дело, коечто стерлось, кое-где образовались трещинки, которые трудно отличить от знаков, сделанных рукою человека. Поэтому на обоих рисунках они не всегда одинаковы, а на первом их даже на два меньше, чем на втором.

Первый знак на обоих рисунках напоминает «единицу» и в таблице Гриневича читается как слог ПО. Горизонтальные черточки второго знака у Дондукова-Корсакова можно принять за трещинки, поскольку Ванкель на них не обратил внимания; тогда его можно прочитать как Л’А (ля). Третий знак у Ванкеля полностью соответствует слогу НЬ, четвертый (особенно на рисунке первого автора) очень похож на слог ЧИ или ЦИ. Таким образом, читается слово «поляньчи». Такой вариант названия полян (с окончанием – чи) вполне допустим, если вспомнить, что камень был найден в Могилевской губернии, где в древности проживали племена, названия которых тоже оканчивались на – чи: радимичи, дреговичи, а территория расселения их примыкала к полянской земле. Надпись, вероятно, относилась к тем полянам (поляничам), которые жили среди радимичей и дреговичей. Пятый знак почти одинаков на обоих рисунках и легко читается как слог НО.

Илл. 27-а. Сводная таблица знаков праславянской письменности (по Г.С. Гриневичу)

Илл. 27-б (продолжение)

Илл. 27-в (продолжение)

Илл. 27-г (продолжение)

Илл. 28. Линейные знаки типа «черт» и «резов»

Некоторое затруднение вызывает шестой знак. Видимо, на него наслоились трещинки, поэтому Дондуков-Корсаков перерисовал его весьма условно, ограничившись двумя кривыми чертами, а Ванкель, в свою очередь, значительно усложнил. Такого знака у Гриневича нет. Но, если принять нижнюю половинку левой вертикальной черточки и небольшую косую черточку справа за образовавшиеся на камне трещинки, то в нем легко узнаются два знака: m (СИ) и + (ТĔ), соединенные в лигатуру – прием, который будет использоваться и значительно позднее, в русском кириллическом письме (в полууставе, в славянской вязи).

Седьмой знак – простая, почти вертикальная черточка – есть у Ванкеля, но отсутствует у первого автора, скорее всего, это образовавшаяся от времени трещинка, поэтому его можно не рассматривать. Восьмой знак снова более аккуратно прорисован у Ванкеля и очень похож на два из нескольких вариантов слога РЫ, приведенных Гриневичем. Девятый знак нарисован совершенно одинаково на обоих рисунках и похож на слог БА сводной таблицы и еще больше – на Б(-) таблицы «Линейные знаки типа» черт и резов»«[473] (см. илл. 28, № 5). Знак десятый тоже нарисован абсолютно идентично у обоих авторов и соответствует пятому знаку, который читается как слог НО. Получаются еще два слова: «носите рыбно». «Носите» – форма повелительного наклонения второго лица множественного числа глагола «носить». «Рыбно» – именная форма субстантивированного прилагательного среднего рода единственного числа в винительном падеже. Подобные образования – это, скорее всего, результат «дифференциации первоначально нерасчлененного имени в процессе синтаксической специализации названий предметов и признаков»[474]. В данном случае имеется в виду рыбная продукция.

Пожалуй, самый странный знак на этой стороне камня – последний, одиннадцатый. У Дондукова-Корсакова его нет. Почему? Может быть, он посчитал его тоже за образовавшиеся на камне трещинки и не счел нужным перерисовывать их?

Но тогда почему же Ванкель так тщательно изобразил его на своем рисунке? А если это письменный знак, то какой? У Гриневича ни в одной таблице похожего нет. Единственное решение, позволяющее прочитать этот знак, – признать горизонтальную черту вверху за титло – надстрочный знак, указывающий на сокращенное слово, а основной знак, то есть нижнюю часть – за первый слог СЬ обстоятельственного наречия «сьдесь» (которое в результате действия фонетических законов падения редуцированных гласных и озвончения согласных позднее примет форму «здесь»). Вся фраза первой стороны Пневищинского камня читается так: «Поляньчи, носите рыбно сьдесь», то есть поляне, проживавшие на этой территории, должны были приносить сюда, на это место во время полюдья рыбу и рыбную продукцию.

Основные письменные знаки на обратной стороне камня на рисунках обоих авторов практически совпадают. Иx можно разделить на четыре группы. Первую группу составляют знаки, расположенные в левой части: . Их, следуя сводной таблице Гриневича, можно прочитать как: «И-НО РА-БИ» («иное – рабы»), – то есть для рабов требования несколько иные. Над этой строчкой имеются eще две вертикальные искривленные черточки, но это, вероятно, трещинки, которые не следует принимать во внимание (кстати, их не рассматривал и Серяков). Что же требовалось от рабов? Ответ на это дается во второй и третьей группах знаков.

Знаки второй группы расположены в три строки. Первая строка: . Серяков, идя, на наш взгляд, ошибочным путем, попытался было прочитать ее как «Ререк» и отождествить с именем знаменитого Рюрика, но отказался и в результате получил набор звуков «раераерок», лишенный какого-либо смысла; в конце концов он вынужден был констатировать: «Верхняя строчка… не поддается удовлетворительной интерпретации, во всяком случае, в настоящее время»[475]. Однако попытаемся прочитать и ее. В этой строке первый, третий и пятый знаки читаются как И (или Й), второй и четвертый – как ВО (или БО) и шестой – как НЬ. Во второй строке имеется всего два знака: . Первый из них обозначает, несомненно, слог И. Во втором знаке, скорее всего, стерлось и осталось незамеченным соединение внизу, и, если его восстановить, получится , что соответствует слогу ДЕ. Третья строка у Дондукова-Корсакова вообще отсутствует, а у Ванкеля представлена одним знаком , который можно прочитать как слог ТИ.

Черточки слева принимать во внимание не следует – вероятно, это трещины или царапины (поэтому их и проигнорировал Дондуков-Корсаков). Тогда эти три строки читаются следующим образом: «И ВОИ БОИНЬ, И ДЕТИ». «Вои» – это, понятно, воины (например, в Лаврентьевской летописи написано: «Володимеръ же собра вои многи… и поиде на Рогъволода»[476]). Что же такое «боинь» (или «бойне»)? В академическом «Словаре русского языка XI–XVII вв.» одно из значений слова «бой» объясняется как «оружие, вооружение»; следовательно, слово «боини» нужно понимать как «вооруженные», которое в родительном падеже множественного числа дает форму «боинь». В словосочетании «и вои боинь» нашло отражение связанное с категорией лица грамматическое явление, заключающееся в совпадении в некоторых случаях форм винительного и родительного падежа (как и в приведенном выше примере из Лаврентьевской летописи: «собра вои»). Слово «дети» вышеуказанный словарь определяет как «молодые слуги, дружинники».

Третья группа знаков расположена в правой части камня. Первый знак в этой группе представляет собой рисунок рыбы, который у Гриневича фигурирует как один из вариантов слога РЫ. Над рисунком имеется значок, напоминающий титло, поэтому его (рисунок) можно принять за сокращенное слово «рыба» (или «рыбу»). За ним расположены один под другим знаки ʔ (слог ГА) и Ƅ (слог РЬ), после них – знак , обозначающий слог Бѧ (ѧ обозначал носовой звук О, перешедший впоследствии в У). Следующая, практически вертикальная черта означает букву И, далее идут знак , явно напоминающий слог ДИ, знак , который, скорее всего, означает мягкий Ш’, а за ним – значок «вирам», показывающий, что слог оканчивается на согласный (т. е. делает открытый слог закрытым). Следовательно, в третьей знаковой группе написано: «РЫБУ ГАРЬБУ И ДИЩ».

Пояснения требует слово «гарьба». Скорее всего, это местное название какой-то рыбы, заимствованное из финских языков (например, финское harri, а также вепсское haŕd’uz или haŕg’us означает хариуса, русские поморы хариуса называют гарвиз, в Оренбуржской губернии так называли пеструшку, форель, лососку). В слове «дищ» (дичь) мы встречаем известное в исторической грамматике явление утраты противопоставления с дифференциальным признаком фрикативности ~ аффрикатности (ш’~ч’), восходящим к раннему древнерусскому периоду[477].

Четвертую группу знаков составляют мелкие значки, беспорядочно расположенные в нижней части камня справа. Это какие-то неясные пометки, которые, возможно, имели цифровые значения. К тому же, в нижней части камня больше трещин. И количество значков, перерисованных ДондуковымКорсаковым и Ванкелем, и их внешний вид в этой части очень сильно не совпадают.

Таким образом, пневищинская надпись читается следующим образом: «Поляньчи, носите рыбно сьдесь. Ино раби: и вои бойне, и дети, рыбу гарьбу и дищ». То есть полянам предписывалось приносить во время полюдья сюда, на это место, к керну, рыбу (рыбную продукцию). А рабы, кроме того, должны были поставлять князю вооруженных воинов и молодых слуг, а также рыбу гарвиз и дичь.

Как видно, поляне поставлены в особое, гораздо более легкое положение; надпись, обращенная к ним, высечена на одной стороне, а надпись, регламентирующая обязанности «рабов», – на другой. Поляне не включены в понятие «раби», и это понятно: они были представителями господствующего племени, хотя и живущими «в диаспоре». Кто же здесь назван рабами? Для ответа на этот вопрос надо обратиться к истории.

Известно, что русские князья осенью отправлялись с дружинниками к подчиненным племенам на полюдье. Еще княгиня Ольга установила уроки – обязанности, которые нужно было выполнять к определенному сроку, «будет ли то уплата известной суммы денег, известного количества каких-нибудь вещей или какая-нибудь работа»[478]. Дань доставлялась к определенному месту: «По всей Земле оставила она [Ольга. – Ю.А.] следы свои, повсюду виднелись учрежденные ею погосты»[479]. Видимо, одно из таких мест находилось и близ деревни Пневищи на земле радимичей, которых еще князь Олег обложил данью. Однако некоторые отдаленные племена со временем перестали платить дань. Например, вятичи, которые попали в зависимость от киевского князя при Святославе, воспользовавшись уходом последнего в Болгарию и последовавшей после его смерти княжеской междоусобицей, перестали платить дань Киеву. Таким же образом, видимо, поступила и часть радимичей. В 981 г. князь Владимир, как сообщает летописец, организовал поход в землю вятичей, победил их «и възложи на нь дань <…>, яко же и ω(те)ць его имаше»[480], то есть возложил на них такую же дань, какую брал его отец Святослав. В следующем году вятичи восстали, и вновь Владимир пошел на них и победил их вторично. А в 984 г. он пошел на радимичей, послав впереди себя своего воеводу по прозвищу Волчий Хвост, и тот встретил радимичей на реке Пищане (Песчаной) и победил их. «Thмь и Русь, – пишет летописец, – корятся Радимичемь, глаголюще: «Пищанци волчья хвоста бhгають»[481], то есть с тех пор на Руси укоряют радимичей, что пищанцы бегают от волчьего хвоста.

Любопытно, что отголосок этих событий жил в украинском фольклоре еще во второй половине XIX в., когда Н.И. Костомаров записал весеннюю песню с такими словами:

Во времена Костомарова первоначальный смысл предания о покорении радимичей был уже утерян, но все-таки остались волк («вовк») и название небольшой речки Пищани, протекающей неподалеку от современного города Славгорода (Белоруссия) и впадающей в реку Сожь. Это лишний раз подтверждает мысль о том, что в фольклоре, в том числе и в мифотворчестве, очень многое является отголоском реальных исторических событий.

Радимичи были расселены на очень обширной территории, и немыслимо предположить, что все они отказались платить дань киевскому князю. Если бы это сделали радимичи, жившие по Днепру, они тотчас же были бы наказаны и приведены к послушанию. Очевидно, это могли сделать те, кто жили в глубинке, вдали от главной водной магистрали. В таком случае карательный поход, предпринятый великим киевским князем Владимиром, преследовал важную политическую цель: доказать и этим радимичам, что они должны находиться в зависимости от Киева и покоряться княжеской власти. И именно их и называет Пневищинский камень рабами. Кстати, Дондуков-Корсаков сообщает, что в десяти верстах от деревни Пневищи имеется селение под названием Городец (то есть укрепленное), что может свидетельствовать о пребывании в этом месте русской рати, поскольку во всех покоряемых землях князья оставляли отряд, которому поручалось следить за порядком в той местности и взимать дань. А в одной версте от Пневищ стояла деревня Песочная, что тождественно названию Песчаная (Пищана). Можно предположить, что она некогда составляла центр «пищанцев», о которых писала летопись. Если это действительно так, то воевода Волчий Хвост воздвиг из камней памятник около самого центра мятежных радимичей, которых великий киевский князь назвал своими рабами, и, чтобы впредь не забывались, велел на камне высечь напоминание об их обязанностях по отношению к великому князю киевскому и водрузить его на каменную насыпь.

Датировка надписи на Пневищинском камне концом Х века подтверждается и данными исторической грамматики. Дело в том, что в надписи нашло отражение начало процесса падения редуцированных гласных. Например, в слове «рыбно» уже произошла утрата редуцированного ъ, поскольку знак , по Гриневичу, означает Б без ъ (см. илл. 28, № 5). В то же время, в слове «сьдесь» еще не произошло озвончения первого согласного ввиду пока еще сохранившегося редуцированного ь, хотя именно в подобных позициях (абсолютно слабых, то есть там, где слабые редуцированные никогда не чередовались с сильными) они перестали звучать раньше всего. Этот факт показывает, что отмеченный процесс еще только начался и был далек от завершения. А история утраты редуцированных как самостоятельных гласных фонем живой восточнославянской речью берет начало в конце Х – начале XI вв[483].

Таким образом, расшифровка надписи, сделанной в конце Х века на Пневищинском камне, позволила проиллюстрировать некоторые страницы не только нашей отечественной истории, но и истории русского языка и русской письменности. А главное, она продемонстрировала не только удивительную живучесть исконной русской письменности («черт и резов» – по выражению черноризца Храбра), но и ее глубокую древность. Ведь если эта письменность своими корнями уходит в глубь тысячелетий, то это означает, что еще более древние корни имеет ее создатель – русский народ.

Этническое формирование росов происходило на местной, индоевропейской основе, то есть на основе тех первобытных человеческих коллективов, которые еще в каменном веке широко расселились по Центральной и Восточной Европе, став как бы неразрывной частью ее природы.

В настоящее время у подавляющего большинства ученых нет сомнений в том, что русский народ, вместе с другими славянскими народами, принадлежит к крупнейшей в мире индоевропейской языковой семье, к которой также принадлежат современные индо-арийские, иранские, балтийские, германские, кельтские, романские, италийские, тохарские, армянский, греческий, албанский языки и ряд уже мертвых языков: латинский, хеттский, готский, прусский, санскрит и некоторые другие. Одиннадцать из девятнадцати самых распространенных в современном мире языков произошли от индоевропейского праязыка, имевшего множество ветвей. О принадлежности росов к индоевропейцам свидетельствуют данные языкознания, характерные особенности языческой религии древних росов, славянорусская мифология, происхождение этнонима «росы» (о чем уже говорилось во 2-й главе) и многое другое. Следовательно, история древнейших росов неразрывно связана с историей ранних индоевропейцев, их формированием и расселением по европейской территории, приспособлением к суровым и разнообразным природно-климатическим условиям, осознанием своего места в мире природы и в мире людей.

Если не принимать во внимание частные мнения тех ученых и псевдоученых, которые пытаются связать происхождение русского народа с египтянами, тонкотелыми людьми-орусами и т. д. (об этом говорилось в гл. I, § 1), то нужно отметить, что большинство современных исследователей историю древней руси начинают с поисков славянской прародины. Но еще А.А. Шахматов, считая, что первым, коренным вопросом в жизни славянства является вопрос о славянской прародине, ставил его в зависимость от вопроса о прародине индоевропейцев: «уяснение последнего вопроса, – писал он, – ведет неминуемо к освещению первого»[484]. Однако за более чем полторы сотни лет, прошедшие с тех пор, как было установлено родство между индоевропейскими языками, по вопросу об индоевропейской прародине появилось множество самых различных гипотез, из которых наибольшее число сторонников получили две. Одна из них производит древнейших индоевропейцев с побережья Балтийского и Северного морей, другая – из Северного Причерноморья.

В последние десятилетия среди многих ученых получила популярность гипотеза Т.В. Гамкрелидзе и В.В. Иванова, успешно работающих над реконструкцией индоевропейского праязыка и полагающих, что «прародина индоевропейцев находилась в области, где были изобретены колесницы, где впервые стали возделывать ячмень и виноград, а именно: в северной части Передней Азии (Малая Азия – Северная Месопотамия)»[485].

Крупный ученый-археолог, известный своими исследованиями в области индоевропейской археологии и мифологии, В.А. Сафронов отсчет собственно индоевропейской истории начинает с VIII тысячелетия до н. э. и доказывает, что уже в этом тысячелетии индоевропейцы находились «в Малой Азии и в Восточном Средиземноморье, а до этого они жили на северо-западе Восточной Европы»[486].

Все больше подтверждений получает концепция выдающегося индийского санскритолога, специалиста по Ведам Бала Гангадхара Тилака (1856–1920), согласно которой родиной всех народов, относящихся к индоевропейской языковой семье (по Тилаку – народов «арийской расы»), является Арктика[487]. Свое открытие Тилак сделал на основе историко-религиоведческого анализа гимнов Ригведы и текстов других памятников ведической литературы. Его книга «Арктическая родина в Ведах» была опубликована в Индии еще в 1903 г. и вызвала в науке много сомнений в связи с отсутствием материальных доказательств. В России эта книга нашла горячую поддержку в книге известного биолога начала XX века Е. Елачича «Крайний Север как родина человечества»[488]. В настоящее время гипотеза северного происхождения индоевропейцев находит все больше подтверждений, которые были проанализированы в ряде публикаций Н.Р. Гусевой[489].

Таким образом, вопрос о территории и хронологических рамках индоевропейской прародины представляется очень сложным и пока однозначного ответа на него наука не дала. Но следует обратить внимание на очень важную мысль, высказанную известным лингвистом Л.А. Гиндиным, относительно того, что периоды относительной стабилизации индоевропейской территориальной протоэтнической общности чередовались с периодами ее миграционного членения и что «в акт консолидации этой общности в результате дивергентноконвергентных процессов могли быть вовлечены, помимо собственно индоевропейского этнолингвистического ядра, этносы и языки отдаленно родственные, а также так называемые индоевропеоидные, возникшие под влиянием ареальных контактов»[490]. Примерно такое же, но еще более категоричное мнение высказывал Шахматов, писавший что вопрос об индоевропейцах и их прародине – это, прежде всего, не антропологический вопрос, а культурно-этнографический. Как в настоящее время индоевропейская языковая семья включает в себя самые различные антропологические типы, так же разнороден был ее антропологический состав и в глубокой древности. Путем культурного взаимодействия или завоеваний к первоначальному индоевропейскому ядру приобщились разнородные как в антропологическом, так и в этнографическом, а следовательно, и в лингвистическом смысле европейские и азиатские племена. Именно этим объясняется большое разнообразие как антропологического материала, так и археологических культур на территории Средней и Восточной Европы.

Возвращаясь к вопросу о славянской прародине, отметим, что уже не одно поколение ученых ломает копья вокруг поисков конкретной, более или менее точно очерченной и не очень обширной территории, на которой произошло отделение славян от остальных индоевропейцев. Нет необходимости приводить здесь многочисленные гипотезы по этому вопросу, поскольку они много раз были предметом анализа таких крупных ученых, как Б.А. Рыбаков, В.В. Седов, П.Н. Третьяков, В.П. Кобычев и др. и при желании более подробно с ними можно познакомиться по работам этих авторов. Отметим лишь, что в исследованиях ученых ХХ века наиболее четко определились три основные тенденции в определении древнейшей территории расселения славян. Сторонники первой, так называемой висло-одерской, гипотезы считают прародиной славян территорию на запад от Буга и Вислы до Одера, другие отстаивают гипотезу висло-днепровскую, сторонники третьей гипотезы, объединив первые две, считают возможным отнести к славянской прародине все пространство от Днепра до Одера. Академик Б.А. Рыбаков, сторонник третьей гипотезы, воспользовался тремя археологическими картами, составленными разными исследователями и имеющими отношение к славянскому этногенезу: картой тшинецко-комаровской культуры XV–XII вв. до н. э., раннепшеворской и зарубенецкой культур II в. до н. э. – II в. н. э. и картой славянской культуры VI–VII вв. н. э. типа Прага-Корчак (см. илл. 29-а, б, в). Он произвел наложение этих карт одну на другую и обнаружил их удивительное совпадение, и, поскольку тшинецко-комаровская культура, по мнению ученого, является синхронной отделению праславянских племен от других индоевропейцев, он посчитал возможным признать область ее распространения тем географическим плацдармом, на котором развивалась дальнейшая история славянства.

Илл. 29-а. Тшинецко-комаровская культура XV–XIII вв. до н. э.

Илл. 29-б. Пшеворская и зарубенецкая культуры III в. до н. э. – III в. н. э.

Илл. 29-в. Часть славянского мира в V–VII вв. н. э. (культура типа Прага-Корчак)

Таким образом, прародина славян в бронзовом веке, то есть «та территория, которую мы должны держать в поле зрения при рассмотрении вопросов славянского этногенеза и первичной истории славянской культуры»[491], рисуется Рыбаковым в следующем виде: «Западная граница ее доходила до Одера и Варты, т. е. до Брандебурга-Бранибора, который этимологизируется как «оборонный, пограничный бор». Северная граница шла от Варты на излучину Вислы и далее почти прямо на восток, оставляя к югу (внутри прародины) весь Западный Буг и Припять. Припять могла быть важным магистральным путем с запада на восток к Днепру. Северо-восточные рубежи прародины захватывали устья таких рек, как Березина, Сож, Сейм; нижнее течение Десны оказывалось внутри прародины. Вниз по Днепру граница доходила до Роси, а иногда до Тясмина (древней Тисмени). Южная группа шла от Днепра к Карпатам, пересекая в верхнем течении Южный Буг, Днестр и Прут. Далее граница скользит по северному склону Карпат и идет к верховьям Вислы и Одера»[492]. Это была зона лиственных лесов с большим количеством болот и с почвами, пригодными для земледелия, хотя и не слишком плодородными. Большая, почти непрерывная цепь европейских гор, протянувшихся с запада на восток (Рудные горы, Исполинские горы, Судеты, Татры, Бескиды и Карпаты), играли важную роль в истории первобытных европейцев, разделяя их на южных и северных, и, по мнению Рыбакова, составляли для праславян прочную южную границу, переступить которую они не могли до середины I тысячелетия н. э. Юго-восточная граница проходила примерно по южной окраине лесостепи. Горного барьера здесь не было, а реки Днестр, Буг, Днепр, текущие в Черное море, облегчали связь с более южными племенами. На севере территория расселения праславян, как утверждает тот же ученый, первоначально не доходила до Балтийского моря, однако проникновение к его берегам было возможно благодаря рекам, текущим с юга на север и впадающим в него. Никаких естественных границ, кроме лесных массивов и болот, на севере и северо-востоке не было, что облегчало расселение племен в этом направлении.

Таким образом, Б.А. Рыбаков (вслед за лингвистом Б.В. Горнунгом[493]) начинает праславянский период с XV в. до н. э., а далее намечает пять этапов его эволюции. После тшинецко-комаровского (XV–XII вв. до н. э.) следует второй этап, условно называемый лужицко-скифским (XI–III в. до н. э.), на протяжении которого славяне были носителями разнохарактерных культур: лужицкой, белогрудовской, чернолесской и скифской лесостепной. Третий этап (II в. до н. э. – II в. н. э.) представлен пшеворской и зарубенецкой культурами, четвертый (II–IV вв. н. э.) – пшеворской и черняховской и пятый (V–VII вв. н. э.) – культурой пражского типа.

Иной точки зрения придерживается В.В. Седов. По его мнению, славяне как самостоятельная этноязыковая единица начали формироваться в середине I-го тысячелетия до н. э. в результате взаимодействия и «метисации» носителей восточной части лужицкой культуры с расселившимися на их территории племенами поморской культуры. Самыми ранними славянами он считает носителей культуры подклошовых погребений (400–100 гг. до н. э.), памятники которой территориально охватывают бассейны средней и частично верхней Вислы и почти целиком бассейн Варты, а в среднелатенское время на западе достигают среднего течения Одера и на востоке – Припятского Полесья и Волыни[494] (см. илл. 30).

В настоящее время практически все ученые признают необходимость при решении проблемы происхождения славян максимально использовать данные и истории, и археологии, и языкознания, и этнографии, и других смежных наук. Однако до сих пор не выработано надежных, научно обоснованных методов и приемов сотрудничества ученых разных отраслей науки, которые могли бы эффективно применяться при решении этногенетических проблем. В последние десятилетия приоритет в поисках прародины славян принадлежит археологам. Это очень отчетливо проявляется и в вышеприведенных концепциях двух авторитетнейших ученых, хотя их выводы очень сильно отличаются друг от друга. «В исследовании древнейшей истории славян археологии принадлежит ведущее место», – пишет Седов[495].

Относясь с большим уважением к археологии и к огромному вкладу, внесенному археологами в изучение проблемы, тем не менее, приходится констатировать, что находимые ими материальные вещи почти всегда безмолвны, и ученым приходится лишь предполагать, часто меняя свои собственные выводы, какими именно народами эти вещи были созданы. Чаще всего той или иной группе материальных находок, имеющих признаки взаимного сходства, присваивают название какой-либо археологической культуры по месту первых находок (Трипольская, Дьяковская, Льяловская и т. д.), без учета этнической принадлежности ее носителей. «Родины» и «прародины» народов ищут, главным образом, на тех территориях, где сконцентрированы наиболее густо памятники, которые удалось идентифицировать с тем или иным этносом. По этому принципу, конечно, можно судить о длительном пребывании какого-то народа в данном месте; но тут же возникает целый ряд иных вопросов: откуда носители данной культуры появились в этой местности, не являются ли носители обнаруженной культуры лишь частью какого-то более многочисленного этноса, не является ли эта культура полиэтничной и т. д.?

Разумеется, наука ищет и находит ответы на подобные вопросы, но чаще всего эти ответы бывают на уровне предположений, порою многочисленных, противоречивых и даже взаимоисключающих друг друга. Происходит это, на наш взгляд, из стремления большинства ученых привязать начальную историю всех народов, даже таких многочисленных, как арийцы, славяне, германцы и т. д., к какой-то конкретной, ограниченной местности. И лишь некоторые задают вопрос: а были ли вообще на земле такие прародины и родины? Ведь изначально люди в поисках пропитания совершали далекие переселения, вслед за животными шли за отступающими к северу ледниками, обходили в восточном и западном направлениях края этих ледников и многочисленные озера и топи, а в периоды похолоданий вновь отступали на юг, осваивая таким образом огромные пространства. Думается, была права Н.Р. Гусева, которая считала, что «о возможности уверенно указать территорию прародины того или иного народа, вероятно, и речи быть не может»[496]. Маршруты передвижений человеческих коллективов на разных этапах их исторического развития очень часто пересекались, совпадали. В периоды долгого совместного или близкого проживания эти коллективы могли вступать друг с другом в родственные отношения, оказывать друг на друга хозяйственное, социальное, культурное, языковое влияние. Впоследствии они в силу тех или иных причин могли вновь отдалиться друг от друга, а при очередном сближении, даже через несколько поколений, узнать «своих людей» по понятному языку, по общей мифологии, схожим обычаям и т. д. – и это при том, что материальная культура, которая для археологов имеет первостепенное значение, могла у них измениться в силу различных природно-климатических условий, в которых эти коллективы оказались в результате переселений.

В свое время Б.А. Рыбаков высказал очень важную мысль о том, что территорию славянской прародины не следует рассматривать как замкнутую и единственно данную: «Этногенетический процесс мог охватывать и соседние области в разных исторических комбинациях, могла происходить иммиграция в эту область из соседних, равно как возможен и миграционный процесс из прародины вовне»[497]. То есть понятие «прародина» получается очень размытым как в территориальном отношении, так и в хронологическом. Отсюда следует, что понимание обозримого прошлого, достигнутое анализом и сопоставлением добытого и доступного материала, не может считаться достаточным для заключений о прародине любого народа. В таком материале необходимо выявлять, по выражению того же Рыбакова, «тысячелетнюю архаику отдаленной первобытности» и, тщательно изучая пережитки древности, находить пути и возможности связать их с теми условиями, к которым восходят их корни. И, видимо, следует не углубляться в поиски прародин народов, а уделять внимание следам их древнейших связей.

Данные археологии показывают, что уже в позднем палеолите (40–12 тыс. лет назад) существовало несколько различавшихся между собой областей развития культуры. Особенно ясно в ту эпоху прослеживалось три области: европейская приледниковая, сибирско-китайская и африканско-средиземноморская. Европейская приледниковая область охватывала территорию Европы, испытавшую непосредственное влияние оледенения. Несмотря на то, что во всей этой зоне наблюдалось единство культуры палеолитического населения, тем не менее, внутри нее все-таки было заметно некоторое своеобразие культур отдельных групп населения. В частности, культура населения Русской равнины, территории Чехословакии и прилегающих к ней областей Центральной Европы уже тогда заметно отличалась от культуры населения Западной Европы.

Процесс расообразования начинается еще на первых ступенях человеческой истории, а в период позднего палеолита, который соответствует последним этапам валдайского оледенения, он завершается; тогда же оформляются три основные человеческие расы: европеоидная, негроидная и монголоидная. К этому периоду археологи относят стоянки древних людей, обнаруженные за Полярным кругом: на Печоре и в Приуралье. В 1950-х годах археологическая экспедиция АН СССР под руководством О.Н. Бадера обнаружила на реке Сунгирь вблизи г. Владимира захоронение скелетных останков мужчины, который по всем антропологическим промерам точно соответствовал характеристикам индоевропейской расы. С помощью радиоактивного анализа выяснилось, что жил он 25 тысяч лет назад.

К эпохе мезолита (12—5 тыс. лет назад) относится выделение крупных ветвей в пределах больших человеческих рас. Внутри европеоидной выделяются ее северная и южная ветви, хотя их представители обнаруживают все гаммы переходов от самых светлоглазых и светловолосых на земном шаре людей к неграм. Мезолитические люди осваивают Шотландию, Скандинавию, Прибалтику, часть побережья Северного Ледовитого океана. Это были охотники и рыболовы. Уже ко времени мезолита возникают локальные варианты культур, объединяющие группы стоянок и свидетельствующие о постепенной консолидации родовых общин в более широкие коллективы – племена. Этнографические и археологические данные позволяют ученым сделать вывод о том, что для этой стадии родо-племенной организации характерна незначительная, хотя и постепенно возраставшая, роль племени и очень большая, доминирующая роль рода. Еще не было племенного самоуправления, совета, вождя и других признаков развитого племенного строя, племена были лишь в незначительной степени общностями социальными, но они обладали всеми признаками общностей этнических, а именно: имели свое имя, свою территорию, свой диалект, свои культурно-бытовые особенности[498].

Вопрос о начале и путях сложения языковых семей в науке решается по-разному. Большинство специалистов считают, что их формирование совершалось, в основном, в эпоху разложения первобытно-общинного строя и было сопряженно с происходившими в то время массовыми перемещениями и связанными с ними процессами смешения населения. Это, с одной стороны, приводило к дифференциации языка некоторых крупных племен (то есть праязыка, языка-основы), а с другой стороны, – к неполной ассимиляции племенных языков, что в дальнейшем давало начало новому разделению праязыка. Несколько иначе решает этот вопрос С.П. Толстов, который, развивая гипотезу советского языковеда Д.В. Бубриха, выдвинул положение о так называемой первобытной языковой непрерывности. По его мнению, человечество первоначально говорило на многочисленных родовых языках, которые на границах родовых общин постепенно переходили один в другой и уже в конце позднего палеолита – начале мезолита начали выкристаллизовываться в более крупные группы, что и привело к образованию языковых семей. Впрочем, как считает А.И. Першиц, эти взгляды не исключают друг друга. Образование языковых семей могло зародиться в период расширения первоначальной ойкумены и значительно ускориться в бурную эпоху разложения первобытного и образования классового общества[499]. Как в памятниках материальной культуры, так и в древнейшей лексической основе языка и его диалектных особенностях прослеживаются следы миграционных направлений племен, территории их близкого или совместного проживания. Что касается славян, то как их материальная культура, так и славянские языки обнаруживают родство со многими другими индоевропейскими народами, а следы пребывания предков славян обнаруживаются на территории гораздо более обширной, нежели приведенные выше контуры славянских прародин.

Илл. 31. Славянские сосуды-клоши

В связи с этим вызывает недоумение стремление В.В. Седова связать прародину славян только с культурой подклошевых погребений. Неужели славяне (праславяне) действительно начинаются только с того момента, когда ввели у себя обычай накрывать остатки трупосожжений колоколовидными сосудами-клошами, перевернутыми вверх дном? (См. илл. 31). Но ведь тот же самый народ существовал очень длительное время и задолго до введения этого обычая. С другой стороны, несомненно, какая-то часть этого народа отселилась на другую территорию еще до его введения, и тогда ей только по этой причине следует отказать в праве быть в числе наших далеких предков. А как быть с тем народом, от которого, в свою очередь, в еще более давние времена отделились эти будущие «подклошевики»?

Б.А. Рыбаков, как было показано выше, ставит вопрос о славянской прародине гораздо шире: он отводит для нее гораздо более обширную территорию, а ее формирование отодвигает хронологически на целое тысячелетие назад. Кроме того, очертив контуры первичной истории славянской культуры, он делает еще два чрезвычайно важных дополнения.

Во-первых, по его мнению, при определении признаков славянства очень трудно «нащупать истину», поэтому он не настаивает категорически на принятом им славянском эталоне, называя его «условным», и считает, что к славянскому этногенезу могли иметь отношение племена, облик археологической культуры которых отличался от этого эталона. Второе дополнение касается хронологического рубежа. «Мы не должны, – пишет он, – начинать наше рассмотрение лишь с того момента, когда единство на такой огромной территории уже стало историческим фактом, – нам необходимо в меру наших возможностей определить, из каких более древних элементов, местных или пришлых, оно создавалось»[500]. Считая, что праславянские племена середины II тысячелетия до н. э. были земледельцами и оседлыми скотоводами и что контуры славянского мира можно уже угадывать в культурах бронзового века, Рыбаков в то же время ставит вопрос о том наследстве, которое предки славян получили от предшествующего времени. Это наследство он связывает, прежде всего, с индоевропейцами, которые уже в V тысячелетии до н. э. «предстают перед нами как земледельческие племена с яркой и интересной культурой»[501]. В результате широкого расселения индоевропейцев в неолите значительная часть будущей славянской прародины оказалась заселенной южными индоевропейскими земледельческими племенами. А со времен энеолита (IV–III тысячелетия до н. э.) лингвистами вполне определенно начинают прослеживаться языковые предки славян, – в частности, среди носителей трипольской культуры[502]. По предположению Рыбакова, к этногенезу славян имела отношение также и лендельская культура, которая являлась продолжением линейно-ленточной и была распространена среди племен, проживавших западнее Вислы. Помимо этих земледельческих племен, проникавших на территорию будущих праславян с дунайского юга, сюда со стороны Северного моря и Балтики проникали также и носители культуры воронковидных кубков, поселения которых довольно часто встречаются вдоль Эльбы, Одера и Вислы и которых, по-видимому, следует считать субстратом по отношению к славянам[503].

На рубеже III–II тысячелетий в истории северных индоевропейцев наступает новый этап, который ученые связывают с так называемой культурой шаровых амфор. Эта культура была распространена на огромной территории от Эльбы до Днепра, включая практически всю территорию будущей славянской прародины, кроме земель, лежащих к востоку от Днепра, и охватывала также все южное побережье Балтийского моря от Ютландии до Немана. Польский ученый В. Гензель считает, что в этническом отношении область культуры шаровых амфор была представлена протобалтами (Померания и Пруссия), протогерманцами (Одер – Эльба) и протославянами (Одер – Висла – Днепр)[504].

Б.А. Рыбаков так характеризует этот этап: «Увеличение стад крупного рогатого скота, борьба за эти стада, отчуждение и неравномерное распределение их, возможность перемещаться вместе с имуществом в повозках-телегах (колымагах) на значительные расстояния под охраной конных воинов, развитие обмена – все это коренным образом меняло устоявшийся земледельческий уклад, вносило в него и социальное неравенство, и военное начало, и отношения господства и подчинения как внутри каждого племени, так и между отдельными племенами»[505]. Применительно к этому же времени он допускает и появление первичных союзов племен, и слияние мелких племенных диалектов в более обширные языковые области.

Дальнейший период истории протославян связан с культурой шнуровой керамики (или иначе – культурой боевых топоров), в которую в известной мере переросла предыдущая культура шаровых амфор. Длится этот период почти до середины II тысячелетия до н. э. В это время происходит широкое расселение конных воинов-пастухов по Центральной и Восточной Европе. Как пишет Рыбаков, «они еще не стали кочевниками, регулярно перегонявшими свои стада, они занимались и земледелием, разводили свиней, что несовместимо с перекочевками, но они пасли свои стада на более широких пространствах и перемещались свободнее, чем пахари… Дошли «шнуровики» в своем неторопливом перемещении на быках и конях до Финского залива, Верхней и Средней Волги вплоть до Самарской Луки»[506].

Перемещение и расселение нескольких сотен родственных индоевропейских племен завершилось, по мнению Рыбакова, к середине II тысячелетия до н. э., примерно к XV в.; именно в это время оседлые племена, жившие между Одером и Днепром и занимавшиеся земледелием и скотоводством, начали консолидироваться в однородную массу праславян[507].

Концепция Б.А. Рыбакова, одного из крупнейших ученых, отличного знатока славянской археологии и мифологии, – в настоящее время, пожалуй, самая авторитетная. Но в ней нет места древнейшим росам. Как уже отмечалось, этноним рос/ рус он этимологически производит от названия речки Рось – правого притока Днепра, считая, что первоначально носителем этого этнонима было небольшое славянское племя, проживавшее в бассейне Роси, а первое упоминание о росах им соотносится с событиями IV в. н. э. Но, как было показано в I главе настоящего исследования, народ рос был известен уже в древнейшие времена и играл определенную роль в событиях истории древнего мира. Генетическая память русского народа сохранила следы начального исторического опыта росов, начальной эпохи формирования их этнического самосознания, их «этнического поля». Выявить эти следы позволяет нам русский язык и русская мифология.

Так, прекрасный ученый, исследователь русских сказок В.Я. Пропп считал, что древней основой волшебных сказок служит колдовской обряд инициаций, сопровождавшийся ознакомлением посвящаемых с мифологическим содержанием обряда. «Совпадение композиции мифов и сказок с той последовательностью событий, которые имели место при посвящении (в охотники), – пишет он, – заставляет думать, что рассказывали то самое, что происходило с юношей, но рассказывали это не о нем, а о предке, учредителе рода и обычаев, который, родившись чудесным образом, побывавший в царстве медведей, волков и пр., принес оттуда огонь, магические пляски (те самые, которым обучают юношей) и т. д. Эти события вначале не столько рассказывались, сколько изображались условно драматически… Посвящаемому здесь раскрывался смысл тех событий, которые над ним совершались»[508]. Истоки таких сказок Пропп связывает с эпохой охотничьего хозяйства и матриархата[509].

Б.А. Рыбаков, анализируя очень распространенный сюжет русских сказок – «бой на калиновом мосту», многократно описанный исследователями, впервые обратил внимание на, казалось бы, поразительную нелогичность: мост, по которому должно пройти массивное чудовище, изготовлен из калины, то есть он заведомо крайне непрочный. Но эта нелогичность исчезает, если предположить, что ветками калины была прикрыта охотничья яма-ловушка. Ученый считает, что этот сюжет отразил охоту древних людей на мамонта. И действительно, чудовище (Чудо-Юдо, Змей, Идолище) часто называется «хоботистым», своих противников он не кусает, не разрывает когтями, а бьет или «вбивает в землю» хоботом. Когда он приближается к «огненной реке» (видимо, огненная цепь загонщиков), «гром гремит, земля дрожит» (топот самого зверя и шум, грохот, устроенный охотниками). Чудовище убивают не только сказочным мечом, но и стрелами, копьями и раскаленными камнями. Далее Рыбаков излагает свою версию, объясняющую, как могли у восточных славян, никогда не видевших мамонта, сохраниться подобные «воспоминания»[510]. Но, думается, это излишне, если принять во внимание, что этот сюжет вошел в генетическую память русского народа, сохранившись в форме русских народных сказок. А подобное возможно только в том случае, если он изначально возник в среде предков росов – тех самых охотников, которые неоднократно сами устраивали подобные облавы на мамонтов. То есть сюжет «бой на калиновом мосту» помогает протянуть цепочку от современного русского народа к тем далеким его прапредкам, которые жили еще в каменном веке. Мамонты исчезли еще в конце палеолита, но рассказы об охоте на них передавались из поколения в поколение; со временем рассказчики уже и сами не понимали, о каком звере идет речь, поэтому появляется «хоботистое Чудо-Юдо»; с другой стороны, устаревший набор охотничьего оружия каменного века (камни, стрелы, копья) дополняется мечом[511].

Таким же мостиком в каменный век является и медвежий культ. Рыбаков приводит обильный археологический и этнографический материал, позволяющий судить о его преемственности и сохранности у русских вплоть до начала XX в.[512]. Но тема медвежьей лапы очень распространена и в русских народных сказках. В одной из них, например, рассказывается, как мужик отрубил лапу у медведя и отдал ее жене, а ночью, когда она варила ее, медведь на деревянной ноге пришел в их дом и съел и старика, и старуху[513]. Утраченный, казалось бы, смысл этой сказки восстановил Рыбаков: лесной хозяин покарал людей за то, что они использовали его лапу в утилитарных целях (старуха ночью варила медвежье мясо, пряла его шерсть, сушила кожу). Очевидно, культ медведя у русского народа (как, впрочем, и у многих других) восходит к архаическим тотемическим представлениям. Это подтверждается обилием русских, украинских и белорусских сказок об Ивашке Медвежьем Ушке, полумедведе-получеловеке (например, Иванко Медведко – «до пояса человек, а от пояса медведь»[514]). Весьма примечательно частое сближение медведя с одним из древнейших славянских божеств Волосом-Велесом, которое прослеживается со времен неолита и бронзового века (неолитические следы медвежьего культа обнаружены у с. Волосова; ритуальный топор фатьяновского типа с головой медведя найден в г. Ростове на месте, где еще в XI в. было капище Волоса) почти до наших дней (А.Б. Зернова сообщает, что в Подмосковье крестьяне еще в начале XX в. для охраны скота вывешивали во дворах медвежью лапу, которую называли «скотьим богом», то есть так же, как летопись называла Волоса[515]).

Память росов об эпохе мезолита сохранила семантическая связь названия «берегини» (духи добра и благожелательности) со словами «беречь», «оберегать» и «берег», на которую также обратил внимание Б.А. Рыбаков. «Только в ту эпоху, – пишет он, – когда водная стихия меняла лицо земли, прорывая горы, разливаясь на сотни километров, меняя очертания морей, создавая новые контуры материков, и мог первобытный человек, впервые столкнувшийся с такой массой неустойчивой и неукротимой воды, связать семантически «берег» и «оберегать». …Спасительной полосой земли для охотника, бродящего по лесу или плывущего по воде на челне-долбленке, был берег, береговые дюны. Именно здесь, на песчаной отмели, человек и ставил свои недолговременные жилища. Берегини, которых впоследствии сопоставили с русалками, могли первоначально быть связаны не с самой водной стихией, а с ее концом, рубежом, с берегом как началом безопасной земли»[516]. Но поскольку возникновение веры в берегинь (как и в упырей-вампиров) Рыбаков относит к эпохе мезолита, то к этой же эпохе следует отнести и русские слова «берег» и «беречь».

Такой же цепочкой, связывающей русский народ с племенами каменного века, являются многочисленные и многообразные русские заговоры, которые также сохранила народная память. Причем, поскольку в заговорах особое внимание уделялось слову, формуле, они донесли до нас даже такие слова, смысл которых был давно утрачен и забыт.

Все это позволяет нам утверждать, что историко-этнические корни русского народа уходят в глубь тысячелетий, что у древних росов были свои предки и прапредки, следы которых уводят нас в далекую первобытность каменного века. Поэтому, говоря о языковых предках славян, о прото-и праславянах, занимаясь поисками славянской прародины, следует значительно раздвинуть как хронологический, так и территориальный горизонт проблемы, который бы мог охватить и древнейших росов.

Поиски «прародины» и «праязыка» индоевропейских народов в свое время привели к возникновению дискуссии о возможности существования в древности особой арийской расы, в ходе которой многие ее участники вышли далеко за рамки научных исследований, что вызвало нелепое утверждение об «арийстве» немцев и «неарийстве» многих других народов, в том числе и славян. Но подобные теории, по заключению современных специалистов, не имеют никаких оправданных оснований и относятся лишь к области геополитических спекуляций. Всем памятно, до каких нелепостей доводили немецкие фашисты свои «арийские достоинства», но никаких подобных достоинств не было и не могло быть, поскольку, как утверждает Н.Р. Гусева, один из крупнейших ученых-индологов, «нигде на земле и никогда в истории не существовало этой пресловутой «арийской расы»»[517].

Однако, поскольку проблема арьев имеет самое непосредственное отношение к нашему исследованию, необходимо сделать некоторые пояснения на этот счет. Утвердившееся в науке и литературе название «арьи» (или «арии») является условным и относится к древнейшей общности племен индоиранцев, говоривших на близкородственных диалектах и создавших некогда сходные формы культуры, а затем в процессе своего исторического развития разделившихся на две группы: индоязычных и индоиранских племен. Перевод слова «арья» (а в санскритских словарях и литературе именно такая форма является первым написанием этого термина) как «благородный» дошел до европейских исследователей не из Вед, а из более поздней индийской литературы, в которой это название применялось по отношению к пришлым индоиранцам, считавшим себя «благородными», светлокожими и прямоносыми в отличие от темнокожего и более плосконосого местного населения австралоидного типа. Современные индийские специалисты переводят и поясняют его по-другому. Так, например, М.Д. Баласубраманьян в докладе, прочитанном им в 1964 г. на 26-м Международном конгрессе востоковедов в Нью-Дели, сообщил, что, по мнению древнеиндийских грамматистов, это слово означает «хозяин», «скотовод-земледелец (вайшья)», «член кочующего племени» – последнее производится от глагольного корня «рь (ри)», который означает «передвигаться», «идти», «кочевать»[518] (напрашивается сравнение с русским «ринуться»). То есть уже в самом термине «арьи» заложена идея широкомасштабных передвижений. Однако сами арьи это слово никогда не употребляли в качестве своего родового или племенного имени. В Ведах, «Авесте» и индийском эпосе во множестве сохранились настоящие названия арийских племен: кауравы, пауравы, дарада, бхарата и т. д. Кстати, сами индийцы свою страну называют «Бхарата». Так что термин «арьи» («арии») утвердился в науке, можно сказать, по недоразумению и употребляется условно, в силу традиции.

Как уже было показано во II главе настоящего исследования, древнейшие росы очень длительное время проживали по соседству с арьями, что нашло отражение и в религиозных верованиях, и в языке, и в культуре, и даже во внешности. Н.Р. Гусева в одной из своих книг опубликовала фотографию девушки из Камшира, пояснив, что такой тип внешности признается «арийским»[519]. Но, если не обращать внимания на восточные украшения, то эту девушку вполне можно принять и за русскую или украинку (илл. 32).

Илл. 32. Девушка из Кашмира с «арийским» типом внешности

По мнению большинства историков, арьи стали волна за волной уходить в сторону Ирана и Индии в конце III – начале II тысячелетий до н. э., при наступлении затянувшегося периода засухи. Следовательно, росы жили рядом с ними в предшествующий период, и следы пребывания арьев в Европе помогут нам найти места расселений древнейших росов.

В настоящее время многие ученые видят «прародину» арьев в лесостепной зоне Причерноморья[520] или на пространстве Черноморско-Каспийских степей[521]. В 1995 г. вышла в свет очень объемная (744 с.) монография Ю.А. Шилова, в которой автор на основе археологических материалов, относящихся к культурным слоям IV–II тысячелетий до н. э., а также данных лингвистики и мифологии приходит к выводу о том, что «арийская общность представляется не праэтносом («обломком» более обширной и древней индоевропейской общности), а довольно-таки напряженным содружеством двух этнокультурных образований – кеми-обинского (затем таврского) и старосельского (новотитаровского), – внедрившихся в восточную группу индоевропейцев, носительницу стадиально сменявших друг друга культурно-исторических общностей»[522].

Соотношение этих двух культурно-исторических общностей, согласно Шилову, в среде арьев (индоиранцев) постоянно менялось. В раннеямный период наблюдается господство кеми-обинского компонента, который унаследовал традицию аратто-шумерских связей и который называется автором «праиндийским»; в в позднеямный и раннекатакомбный периоды усиливается второй компонент (старосельско-титаровский), преобладавший впредь примерно от Кальмиуса до Урала и называемый автором «праиранским». В дальнейшем господство этих двух ветвей сменяется по принципу маятника: позднекатакомбный период – праиндийская (особенно проявившаяся в ингульской культуре), раннесрубный – праиранская, позднесрубный – вновь праиндийская (особенно белозерско-киммерийская культура), далее она вытесняется скифо-иранской. И все это время центром историко-этнических процессов, по мнению Шилова, является Нижнее Поднепровье, которое он и объявляет прародиной арьев. «Далеко не всегда здесь возникали, но именно отсюда, – пишет автор, – распространялись затем и конница, и курганный обряд <…> и антропоморфные изваяния, и повозки <…> и катакомбы <…> и погребальные маски, и чаши-секстанты, и «длинные» курганы, и могильники киммерийцев и скифов»[523]. Исследование Шилова, особенно его расшифровка мифотворчества строителей курганов, представляет несомненный интерес. Однако, на наш взгляд, оно страдает локальной односторонностью. Занявшись поисками «прародины» арьев, он сосредоточился на одном, сравнительно небольшом регионе, несомненно, очень важном в историко-этническом отношении, поскольку здесь издревле давали о себе знать близость Дуная, Балкан, Ближнего Востока, но он совершенно без внимания оставил другие районы расселения восточных индоевропейцев, в том числе восточные и северные.

В «Ригведе» и в других древнейших текстах (и в комментариях к ним) говорится о том, что арьи до своего появления в Индии прошли много стран, но пока так и нет ясности, что́ это были за страны и о каком хронологическом периоде идет речь. Также неясно, сколько тысяч лет назад и где появились первые гимны. В то же время, имеются многочисленные следы пребывания арьев на севере и северо-востоке Европы (современном Русском Севере) и их контактов с другими племенами в этом регионе, в том числе и с древнейшими росами.

Н.Р. Гусева в уже цитированной нами статье «Арктическая родина в Ведах» обобщила весьма обширный материал, убедительно свидетельствующий о том, что арийские племена долгое время жили на Крайнем Севере. Вот некоторые из этих свидетельств.

В древнеиндийском правовом трактате «Законы Ману» есть такие слова: «Солнце отделяет день и ночь – человеческие и божественные. <…> У богов день и ночь – (человеческий) год, опять разделенные надвое: день – период движения солнца к северу, ночь – период движения солнца к югу». Солнце, уходящее к югу на полгода, по мнению Гусевой, могло означать только полярную ночь, равно как и уходящее к северу – незакатный полярный день. В «Вендидаде», одной из частей Авесты, говорится, что для богов один день и одна ночь – это то, что есть год[524]. Вызывает интерес приведенное в статье мнение индийского специалиста Р.К. Прабху, который объясняет индусскую традицию особо уважительного отношения, граничащего с обожествлением, к числам 16, 24, 40, 64, 86 тем, что эти числа соотносятся с продолжительностью полярной ночи и полярного дня, количеством дней весеннего восхода и осеннего захода солнца, а также «долгих сумерек» перед восходом и после захода солнца на определенных северных широтах. Например, на 68 градусе северной широты (то есть немного севернее Нарьян-Мара и Воркуты) полярная ночь длится 24 суток, а незакатный день – 40 суток.

Также благодаря Н.Р. Гусевой, мы имеем опубликованный перевод на русский язык книги индийского ученого Б. Г. Тилака «Арктическая родина в Ведах»[525]. Последний принадлежал к высшему сословию брахманов, прекрасно знал санскрит во всех его формах и глубоко понимал древнюю индийскую литературу. В своей книге он приводит множество аргументов, подтверждающих его главную мысль, что «в самые давние времена» арьи жили в пределах Полярного круга. В частности, он обратил внимание на то, что в ведической литературе говорится о неподвижном стоянии Полярной звезды (dhruvá) над головой и о том, что вокруг нее описывают круги все небесные светила. В Индии до сих пор сохраняется поклонение этой северной звезде, хотя оттуда ее разглядеть практически невозможно. И только в приполярных широтах во время полярной ночи видно, как звезды описывают около стоящей неподвижно Полярной звезды свои суточные круги, создавая иллюзию круга неба над кругом земли, скрепленных как колеса неподвижной осью.

Следы пребывания арьев за Северным полярным кругом во множестве содержатся в гимнах «Ригведы». Только на Крайнем Севере восходу солнца предшествует многодневная заря, и только люди, пережившие долгую полярную ночь, могут ждать окончания этой зари и появления на небе желанного солнца с таким нетерпением, как создатели этого древнего арийского гимна:

Обычная ночь, которая приходит ежесуточно и через определенное количество часов обязательно сменяется световым днем, не могла породить панический страх перед губительною силою мрака. Подобный страх и неистовая жажда света могли возникнуть только в условиях долгой полярной ночи, кажущейся бесконечною:

Во время полярной ночи реки скованы льдом, поэтому борьба Индры против Вритры за освобождение солнца одновременно является и борьбой за освобождение вод:

Ледяная твердь становится мягкою (лед начинает таять) с наступлением весны, когда исчезает мрак и появляется солнце:

После долгой полярной ночи и холодной зимы вскрываются и очищаются ото льда реки, наступает полярный день, когда солнце уже не исчезает:

Воспоминания о северном периоде жизни, помимо «Ригведы», сохранили и другие древние индийские предания, на которые обращали внимание и индийские, и русские ученые. Так, например, в «Махабхарате» легендарный герой, образец мудрости, преданности и справедливости по имени Бхишма говорит:

Здесь же приводится очень любопытный сюжет, который мог возникнуть на вполне определенной территории, под впечатлением виденного северного сияния. Великий человек, божественный мудрец, посредник между богами и людьми по имени Нарада отправился на берег этого Молочного моря и оттуда на северо-запад, где «есть большой остров, известный под именем Белый Остров (Шветадвипа)», на котором он встретил «людей светлых, сияющих подобно месяцу». Воздев руки к небу, Нарада стал призывать в молитве верховного Бога, восхваляя его и называя тайными именами. И вот явился Бхагаван, «зримый во вселенском образе». Он был

Специалист по истории и искусству Русского Севера С.В. Жарникова провела очень точное, на наш взгляд, сравнение этого древнего описания с тем, что писал о северном сиянии русский писатель С.В. Максимов, наблюдавший его на Новой Земле. Вот этот отрывок: «Справа и слева, спереди и сзади опять залегает неоглядная снежная степь, на этот раз затененная довольно сильным мраком, который в одно мгновение покрыл все пространство, доступное зрению, и, словно густой, темный флер, опустился на окольность. Вдруг мрак этот исчез, началось какое-то новое, сначала смутно понимаемое впечатление, потом как будто когда-то изведанное: весь снег со сторон мгновенно покрылся сильно багровым, как будто занялось пожарное зарево, кровяным светом. Не прошло каких-нибудь пяти мгновений – все это слетело, снег продолжал светиться своим матово-белым светом. Недолго, думалось мне, будет он белеться: вот обольет всю окольность лазуревым, зеленым, фиолетовым, всеми цветами красивой радуги, вот заиграют топазы, яхонты, изумруды…» Проводник, сопровождавший Максимова, заметил, что «в иную зиму все небо горит, столбы ходят да сталкиваются промеж себя, словно солдаты дерутся, а упадут – таково красиво станет!»[534]

Думается, не будет большой натяжкой, если мы, в свете вышесказанного, Молочное море отождествим с Баренцевым. В Приполярном Урале имеется гора Народная, возвышающаяся на 1895 метров над уровнем моря. Но современное ее название является искажением в духе советской эпохи; правильное же название, употреблявшееся до двадцатых годов, – Нáрода, что соответствует имени героя вышеприведенного сюжета. Последний после «покорения» этой вершины по северным рекам мог спуститься к морю. Шветадвипа – это один из северных островов (или полуостровов), поскольку çvetá означает «белый, светлый, блестящий», а dvīpa (dvi(r) + apa) буквально означает «имеющий с двух сторон воду».

О пребывании древних арьев на территории Русского Севера свидетельствуют многочисленные гидронимы. Например, главная водная артерия Северной Индии, священная для каждого индуса река носит название Ганга (русское – Ганг), а С.В. Жарникова в вышеупомянутой статье приводит шесть идентичных названий северорусских рек и озер, взятых ею из карт дореволюционных изданий: река Ганга в Онежском уезде, река с тем же названием и озеро Ганго в Кемском уезде Архангельской губернии, Гангрека и Гангозеро – река и озеро в Ладейнопольском уезде Олонецкой губернии, еще одно Гангозеро в Кижском погосте[535]. Другая великая река Индии – Инд. Очень похожие гидронимы распространены на Русском (арийском) Севере: Индога, Индега, две Индиги, Индоманка.

Просто поражает обилие рек, названия которых оканчиваются на – га; к уже отмеченным можно добавить такие, как: Пинега, Онега, Вадега, Вага, Ковальга, Волонга, Камчуга, Тарнога и т. д. Их происхождение вызывает среди ученых дискуссии: одни считают эти гидронимы финскими (А.И. Шегрен, М. Фасмер, А.И. Попов, О. Соважо), другие – угорскими (Д. Европеус, Б.А. Серебренников), третьи – самодийскими (А.П. Дульзон)[536]. Но очень мало кто попытался связать их с пребыванием на этой территории древних арьев. Между тем, в санскрите «gā» означает «идти», а «-ga» – «идущий», и составным словам с исходом на – ga придается значение движения или направленности (к примеру, слово «sаmudra» означает «море, океан», а «samudra-ga» – «река» со значением «текущая в море»).

Вообще, в научной литературе очень много внимания уделяется изучению финно-угорского компонента в северо-русской топонимии[537], но лишь единичными учеными затрагивается вопрос об арийской топонимии этого региона. Тем ценнее работа по сопоставлению названий рек (гидронимов) Русского Севера и возможных древних корней этих названий, обнаруженных в санскрите, проведенная С.В. Жарниковой при содействии Н.Р. Гусевой. Вот лишь некоторые из обнаруженных ими параллелей: реки Гавиньга, Гавяна, Гавишна (соответственно Кирилловского, Устьсысольского и Вельского уездов Вологодской губернии) и санскритские слова (в русской транскрипции) «го, гави» (корова), «гавини» (стадо коров), «гавиша» (жаждущий коров, владелец стада) – эти названия ясно свидетельствуют о связи рек с началом скотоводства; р. Гар (Устьсысольский уезд) и санскритское «гар» (брызгать), р. Гиридая и «гирида» (горами данная, то есть горная), р. Кала (Вельский уезд) и «кала» (темный, небольшой, тихий); реки Кама (приток Волги), Камавелица и Камчуга (Тотемский уезд), озера с названием Камозеро (в Кирилловском и Кемском уездах) и санскритские слова «кам» (вода, счастье; вызывать любовь), «камда» (дающий воду), «кама» (стремление к, наслаждение); реки Лала (в Сольвычегодском, Устюжском и Никольском уездах), Ляла (в Печорском), Лаля (в Архангельском) и санскритское «лал» (играть, быть вольным, веселиться); реки Лакшма (в Каргопольском и Устюжском уездах) и «Лакшми» (богиня красоты, богатства); реки Сара (в Кадниковском, Ладейнопольском и Белозерском уездах), Сарова (в Пинежском), оз. Сарозеро (в Ладейпольском) и санскритское «сара» (вода, энергия, сила; наполненный)[538].

Эти параллели можно продолжить как наблюдениями Жарниковой и Гусевой, так и своими собственными – достаточно обратиться к географическим картам Русского Севера и санскритско-русскому словарю. Например, названия реки Пинега и города Пинюг легко объясняются значениями санскритских слов «piñga» (красно-бурый), «piñgalá» (золотистый), «piñjara» (золотистый, красновато-желтый), особенно если учесть, что здесь встречается золотой песок и пирит (золотая обманка). Название реки Вага соответствует санскритскому «vāg + ga», где первый компонент означает «речь, голос, звук» (вспомним, что и русское «река, речка» – однокорневое со словом «речь»). Гидроним Юга соответствует санскритскому «yu + ga», где первый компонент означает «попутчик, товарищ, приятель» (возможно, эта река получила такое название в связи с тем, что она вела к жилищу какого-то доброго человека); к этой же группе следует отнести гидронимы Юг, Подюга, название города Великий Устюг. Легко объясняется значение гидронима Двина как «сдвоенная, двойная»: ведь эта река образуется от слияния двух больших рек – Сухоны и Вычегды, а на санскрите «dvi-» означает «два»). В названиях рек Хатаяха, Хата-Аркаяха, Хата-Аркавим также легко усматриваются санскритские слова «khā» (ключ, родник), «khatā» (колодец, пруд) и «arc» (сиять, сверкать), в названии Маленьга (приток реки Ухты в Карелии) – «mála» (грязь) и «malin» (грязный). Название реки Пеша, впадающей в Чешскую губу, (напрашивается аналогия с городом Пешавар в северо-западной Индии) может происходить от «páçu» со значением «мелкий домашний скот». Здесь санскритское «а», видимо, перешло в русском языке в «е» (вариант – «е»), как в taks-тесать-тес, asti-есть, ad-едим, vā-веять, arav-реветь-рев и т. д.

Что касается русской топонимики, то она на севере представлена в изобилии: озера Долгое, Кривое, Круглое, Белое, Черное, Красное, Дикое, Щучье, реки Песчаная, Каменка, Травянка, Крутовалка, Гусеница, Крутая, Сухая, всякого рода «цветные» (Белая, Черная и т. п.), горы Сточная, Сиверка, поселения Горшок, Кадь, Заячья Курья, Окуньково, Елкино, Березник, Дубрава и т. д. Конечно, многие топонимы могли возникнуть в эпоху гораздо более позднюю, но, думается, что среди них имеется и довольно много следов расселения древнейших росов.

Волшебные русские народные сказки, отразившие в себе наиболее древние времена жизни росов, также содержат в себе следы пребывания их создателей на Севере. Очень многие из них рассказывают о чудесном путешествии героя «за тридевять земель, в тридесятое государство», за тридцать озер. Путь его почти всегда лежит через дремучий лес, темный, непроходимый, болотистый. Иногда сказочный герой, преодолев эти необъятные леса, болота и озера, выходит к морю. А «молочные реки с кисельными берегами» – не северные ли это реки (белые, с ледяною шугой), по берегам которых очень рано поспевает морошка, переспевшие ягоды которой и по виду, и по вкусу напоминают кисель? К тому же, слово «кисель» этимологически связывается со словом «кислый», а на Севере, как известно, в изобилии растет кислая ягода клюква, которая хорошо сохраняется под снегом и весной становится еще вкуснее.

Упоминаются в сказках хрустальные или стеклянные горы и дворцы, расцвеченные самоцветами, что не может не навести на мысль о ледяном царстве Севера. Показательны в этом отношении сюжет и образы русской народной сказки «Хрустальная гора»[539]. Иван-царевич, наделенный способностью обращаться в ясного сокола, «взвился и полетел в тридесятое государство, а того государства больше чем наполовину втянуло в хрустальную гору». В это царство прилетают змеи: один о трех головах, другой – о шести и третий – о двенадцати, которые отнимают у стада коров, а последний похитил царскую дочь. Иван-царевич, вступает в поединок с каждым из этих змеев, снимает с них головы и, разрубив туловище третьего, «на правой стороне нашел сундук; в сундуке – заяц, в зайце – утка, в утке – яйцо, в яйце – семечко». Зажег он семечко, поднес к хрустальной горе, и «гора скоро растаяла». Из этой горы Иван-царевич выводит царевну, приводит ее отцу и женится на ней. В этой сказке хрустальная гора (которая втянула в себя больше половины государства, а впоследствии растаяла), несомненно, связана с воспоминанием о наступлении и отступлении ледника. Двенадцатиглавый змей удивительно напоминает Вритру (со своими злыми помощниками он крадет стада коров, прячет в ледяной горе царевну), а Иван-царевич – это русский Индра (зажег семечко, осветил мир, разогнав мрак долгой ночи, растопил ледяную гору, освободил царскую дочь).

Царство Кощея Бессмертного также часто помещается в стране мрака и холода. Иногда он закован в цепи (оцепенел от холода), но с таянием снегов ему удается напиться весенней воды, он срывается с цепей, похищает красавицу Марью Моревну – прекрасную королевну, уносит ее далеко в свои горы и подземные пещеры. Находит Марью Моревну и спасает Иван-царевич[540]. Этот древний сюжет русских сказок очень напоминает древнеиндийский миф о Вале и Индре (см. главу II, § 3). Имя Кощей (от слова «кощь» или «кошть» – «кость») означает «окостеневший», то есть застывший, оцепеневший от сильного холода, и, возможно, сначала применялось в качестве эпитета, а уж потом перешло в имя собственное[541]. Смерть Кощея, по русским сказкам, скрыта в яйце, яйцо – в утке, утка – в зайце, заяц – в сундуке, который стоит под дубом; а дуб этот растет «на море, на океане, на острове Буяне». Но в те далекие времена, когда создавались волшебные сказки, нашим предкам могло быть известно только одно «море-океан» – это «Молочное море», часть Северного Ледовитого океана.

Наши ученые исключают из славянской прародины какое бы то ни было море на том основании, что слово «море» в славянских языках якобы по́зднее и ранним славянам не было известно. Думается, что подобное мнение – результат не очень глубокого проникновения в этимологию этого слова. Славянским языкам, в том числе и русскому, хорошо известны слова «мрак» (полная темнота, полное отсутствие света), «морока», «мор», однокорневым с которыми является и слово «смерть» (с чередованием о-е). В санскрите им соответствуют «maraka» (мор), «mara» (смерть), «mar» (умирать, погибать; разламывать, разбивать). Но в латинском языке море – это mare, в древнем верхненемецком – marī, в готском – marei и т. д. Все эти слова восходят к индоевропейскому корню *mor– (:*mer-:*merə.). И все эти этимологически родственные слова объединяет идея кромешной тьмы и смерти. Не случайно один из литературных героев Р.Л. Стивенсона, бывший моряк Гордон дает морю совершенно жуткую характеристику: «…не будь это напечатано в Библии, так я бы уж подумал, что не Господь, а сам проклятый черный дьявол сотворил море»; «море – проклятое преддверье ада!»; «да гляди вы глазами, которыми вас одарил Господь, так поняли бы всю злобу моря, коварного, холодного, безжалостного»[542]. Вряд ли Стивенсон вникал в компаративистику, но он очень точно определил изначальное значение слова «море»: крупный специалист в области сравнительного языкознания М.М. Маковский пишет, что латинское слово «mare» (море) первоначально означало «нижнее небо», «бездна», «преисподняя»[543] – очевидно, что в противоположность небу верхнему, божественному. Северный Ледовитый океан как нельзя лучше соответствует термину в его древнейшем значении. Слово «бездна» в значении «море», «океан» (и «преисподняя») также было известно уже древним росам.

Север, который всегда ассоциировался с холодом, который насылал темную полярную ночь, также в своей основе имеет значение бездны. Дело в том, что слово «север» оказывается сродни слову «сверлить» (се-вер, с-вер-л-ить), а сверлить значит проникать куда-то в глубину (индоевропейское «*ver» – «дыра, отверстие»). Этот смысл, в частности, отложился в древнеанглийском «wer» (бездна). Но эта бездна, если смотреть в ожидании солнца на восток, находится с левой стороны (ср.: авестийское «vairya» – «левый»)[544]. Таким образом, в сознании древних европейцев понятия «море», «бездна», «север» в одинаковой степени ассоциировались с мраком, холодной морской пучиной, а это было возможным только при условии их долгого проживания на Крайнем Севере. И поскольку эти слова с теми же значениями сохранились в русском языке, мы вправе считать, что среди первобытных землепроходцев, осваивающих европейский Север, были и наши предки – древнейшие росы.

Подтверждением того, что предки росов в древнейшие времена жили за Полярным кругом, служит ритуальное языческое действо, совершаемое на ежегодном празднике в честь бога Света (Световида, Светилы) после окончания жатвы и описанное первым русским профессором-дворянином Г. Глинкой. После молений и предсказаний о плодородии будущего года вносили огромный круглый пирог из пряничного теста (символ Солнца), в который мог спрятаться человек. В него входил жрец и спрашивал у собравшихся людей, видят ли они его. Услышав отрицательный ответ, жрец, обращаясь к Световиду, «молил его, чтобы на предбудущий год хотя несколько его увидели»[545]. То есть жрец, олицетворявший Солнце, удалялся от людей и молил Световида о своем возвращении к ним после долгой полярной ночи.

Глухим отголоском этой древнейшей стадии в жизни росов является также уничтожение чучела (куклы) Мары во время весенних и купальских языческих обрядов. Белорусы ее топят в воде, другие разрывают на части, но чаще всего ее сжигают. Среди этнографов существует мнение, что соломенное чучело Мары (Морены) символизирует зиму, зимнее омертвение природы, а его ритуальное сожжение означает воскресение вегетативных сил[546]. Но, думается, что это действо имеет гораздо более древнюю символику: огонь (Агни) – это солнце, появившееся после полярной ночи, которое своими лучами уничтожает мрак (Мару) и одаривает людей и всю природу живительным светом и теплом.

Илл. 33. Прялки с изображением круговорота Солнца

Еще один «материальный» отголосок жизни предков росов в стране полярного дня и полярной ночи – весьма характерное изображение годичного круговорота солнца (коловорота) на русских прялках (см. илл. 33). Здесь крупное верхнее солнце означает летнее, незакатное, а мелкие солнышки символизируют солнце, восходящее и заходящее ежедневно – весеннее и осеннее. Особый интерес вызывает символическое изображение ящера (иногда рельефное), который всегда располагается рядом с зимним, «подземным» солнцем; он хозяин подземно-подводного мира и держит до поры до времени солнце в плену, как и змей Вритра из гимнов «Ригведы».

Народная память сохранила некоторые детали, позволяющие определить время жительства на Севере наших далеких предков – это эпоха мезолита. Дело в том, что очень часто герой русских волшебных сказок – охотник: «Пошел стрелок в путь-дорогу»; «стрелец-молодец … поехал за тридевять земель»; своей цели он достигнет, «когда истычет копья»[547]. Обращает на себя внимание арсенал оружия, характерный для каменного века: копья, стрелы (стрелок – от слова «стрела»); меч, сабля в русских сказках появятся значительно позже. Сказочный герой зачастую учится «лесной науке» у «дедушки лесового» или у Бабы-Яги, после чего он начинает понимать язык зверей и птиц, приобретает способность превращаться в различных зверей. В этом нельзя не усмотреть связь с первобытными инициациями, которые, как уже отмечалось, ученые относят к периоду мезолита. Часто помощником героя становится серый волк. Б.А. Рыбаков считает, что «это – самый глубокий архаизм после Чуда-Юда» и что «сказочный Серый волк, верой и правдой служащий охотнику, – это впервые прирученная собака»[548]. Но известно, что приручение собаки произошло еще в конце палеолита, а в мезолите она становится помощницей охотника.

Начало эпохи мезолита практически совпало с отступлением ледника и со сменой плейстоцена голоценом. Быстрое и глобальное потепление климата началось примерно за 13 тысяч лет до н. э. Огромные территории освобождались ото льда. Особенно ощутимо это было в Восточной Европе, где уже в XII тысячелетии до н. э. ледника не было вплоть до Ледовитого океана и на две тысячи километров к северу открылась новая земля, в то время как в Западной Европе произошло освобождение сравнительно небольшой полосы земли. Вслед за отступающим ледником на север уходили и животные, и, естественно, люди – охотники и рыболовы. В мезолите индоевропейцы дошли до Прибалтики, Белого моря, севера Кольского полуострова, а восточнее – до Вычегды и Печоры.

Применительно к бореальному периоду (ориентировочно 7000–6000 гг. до н. э.) ученые в температурном отношении выделяют области, разделенные линией, проходящей от Кольского полуострова на Урал, к широте 60º с.ш. и далее на Байкал. К северу от этой линии в указанное время климат был намного теплее нынешнего – местами более, чем на 5º С, а к югу – напротив, холоднее. Осадков в северной части территории выпадало тоже больше, чем сейчас, хотя в южной – на 100 мм, а местами на 200 мм меньше. В следующий, атлантический период субарктические леса сместились примерно на 300 км севернее их нынешней полярной границы, а в Восточной Сибири и Северной Америке на несколько сот километров отступила к северу вечная мерзлота. Наиболее теплый и благоприятный в климатическом отношении период, продолжавшийся примерно с 4000 г. до н. э. до 2700 г. до н. э. (позднеатлантическая фаза голоцена), получил название климатического оптимума, или теплового периода[549].

Таким образом, в течение нескольких тысяч лет природа предоставляла людям, живущим в районах Европейского Севера, все условия для развития хозяйства и культуры. Здесь в изобилии росли различные злаки и разнотравье, что стимулировало развитие пастбищного скотоводства.

Следует заметить, что в археологическом отношении Европейский Север изучен пока слабо. Еще в начале пятидесятых годов А.Я. Брюсов, говоря о первичном заселении Севера европейской части СССР, констатировал: «Далее на Север [то есть севернее течения верхней Волги и Среднего Урала. – Ю.А.] пространство оставалось, по-видимому, долгое время незаселенным. По крайней мере…, мы не знаем ни одной стоянки древнее конца (точнее – второй половины) III тысячелетия до н. э.»[550]. Тем не менее, археологические исследования последних десятилетий заставляют отказаться от подобных пессимистических выводов.

Наиболее изученным археологами регионом северной Евразии является Карелия. Исследования, начатые еще в царской России и продолженные в советское время, показали, что территория Карелии была заселена выходцами из более южных районов уже в эпоху мезолита. Благоприятные условия способствовали сохранению на многих мезолитических стоянках Карелии остеологического материала. Эта категория находок была проанализирована в совместной статье Ю.А. Савватеева и Н.К. Верещагина[551]. Судя по их данным, основным занятием населения Карелии в это время была охота, а главным ее объектом – северный олень. Другим важным промысловым животным был лось. Г.А. Панкрушев относит наиболее ранние мезолитические стоянки Карелии к последней четверти X тысячелетия до н. э.; стоянки же с жилищами датируются VII тысячелетием до н. э[552].

Также археологами обнаружены стоянки и в Заполярье[553], которые свидетельствуют о том, что здесь, на местах длительного проживания семейных и семейно-родовых коллективов, постепенно формировались локальные культуры и по мере укрупнения человеческих сообществ и развития хозяйства люди постепенно откочевывали к югу. В.И. Канивец, описывая пещеры, обнаруженные в предгорьях Приполярного Урала и вдоль русла Печоры и ее притоков, отмечает наличие в них инвентаря, указывающего на церемонии приношения жертв, костные останки диких и домашних животных, наконечники стрел и копий, скребки и ножи, осколки керамической посуды и т. д. Все эти находки археологи относят к концу III – началу II тысячелетий до н. э. и предположительно связывают с финно-угорским населением. В то же время они совершенно определенно указывают на возможность унаследования этих вещей от предшествующего периода, то есть финно-угры не были здесь первыми. Помимо останков коров, которые играли огромную роль в хозяйстве древних арьев и постоянно упоминаются в «Ригведе», здесь обнаружены также кости древнейшей дикой лошади, что Н.Р. Гусева считает возможным связать с развитием коневодства у арьев в V–IV тысячелетиях до н. э.[554].

Известный венгерский ученый П. Хайду, подвергая критике тезис Д. Ласло, согласно которому Северное Приуралье в эпоху палеолита и мезолита было непригодным для жилья и незаселенным, отмечает, что этот тезис «ошибочен не только с точки зрения биогеографии: его опровергают приумножающиеся из года в год археологические находки. Ныне, – пишет Хайду, – можно с уверенностью утверждать, что на европейской стороне Северного Урала первобытный человек селился, начиная уже с эпохи среднего и верхнего палеолита (в ряде мест бассейнов Печоры и Камы открыты памятники мустьерской и мадленской эпох). Таким образом, область между Уралом и Камой была издавна обитаема»[555]. Позднее расселение финно-угров по землям Русского Севера в значительной мере скрыло от науки более древнее население Приполярья. Среди ученых укоренилось мнение, что восточные славяне поселяются здесь лишь в конце I тысячелетия н. э. Ученый из ЛосАнджелеса Х. Бирнбаум, опираясь, в частности, на исследование нашего отечественного лингвиста Г.А. Хабургаева, пишет о «завоевании восточнославянскими пришельцами областей, первично заселенных финским населением», о том, что «славянские племена, которые впоследствии стали восточнославянскими (или, еще точнее, которые мы привыкли называть восточнославянскими)», «захватили северо-восточную Европу»[556]. Но расселение русских племен в этом регионе было не началом знакомства росов с северными территориями, а его продолжением, возвратом в те места, которые были освоены их предками еще в древнейшие времена и генетическая память о которых у них никогда не исчезала.

Пользуясь методом лингвистической палеонтологии, уже упоминаемый выше П. Хайду выдвинул теорию, которая опровергает существование непосредственной исторической преемственности между палеолитическим населением Приуралья и финно-уграми. Он пришел к выводу о том, что прародина уральцев (впоследствии разделившихся на финно-угров и самодийцев) в VI–IV тысячелетиях до н. э. локализовалась в Западной Сибири, между нижним и средним течением Оби и Уральскими горами. Областью, где происходит обособление финно-угров, по заключению Хайду, «можно считать ту территорию, где типично сибирский комплекс преимущественно еловых таежных лесов со вкраплениями пихты, кедра и лиственницы встречался в своей северо-западной части с крайне восточными форпостами вяза (выявленными в районе истоков Печоры и Камы). Территория прародины еще не могла быть вытянута далеко в глубь зоны смешанных лиственных лесов, поскольку названия других лиственных деревьев сформировались позднее, в обособившихся группах родственных языков»[557]. В западной части этой же территории происходят и события финно-угорской эпохи (приблизительно до конца III тысячелетия до н. э. Распад финно-угорской общности, отделение от нее финно-пермской ветви и распространение ее все дальше на запад, по мнению П. Хайду, относятся к III–II тысячелетиям до н. э. Такая датировка соответствует данным палеоботаники, согласно которым дуб появляется в истоках Печоры только во второй половине среднего голоцена (заметим, что название дуба служило одним из аргументов у сторонников европейской прародины уральцев); названия пород деревьев, характерных для широколиственных лесов, в финно-пермских языках также возводятся большей частью к этой же эпохе[558]. Таким образом, этническое родство населения лесной полосы между Восточной Прибалтикой и Уралом не является исконным и объясняется не тем, что финно-угры были изначально расселены на всем этом пространстве. «Оно явилось результатом длившейся в течение многих столетий экспансии урало-камского населения на запад и знаменует собой этапы продвижения финно-угорских групп… Финно-угры накатывались все новыми и новыми, разделенными во времени и пространстве волнами, пока не овладели лесной полосой Восточной Европы»[559].

Слабое место созданной П. Хайду теории некоторые ученые усматривают в том, что она не объясняет ранние языковые контакты с индоевропейским населением[560]. Но этот недостаток исчезает, если принять во внимание, что после своего переселения за Урал, то есть на территорию современного Русского Севера, финно-угры вступили в контакт с уже проживавшими здесь предками арьев и росов. Лингвист из Вены К. Редеи среди самых древнейших индоевропейских заимствований в уральских языках всего семь слов относит ко времени около 4000 г. до н. э. и восемнадцать слов – ко времени не позднее 3000 г. до н. э.[561]. Но если это время наложить на модель, предложенную П. Хайду, то мы получим еще одно подтверждение тому, что пребывание предков арьев и росов на Северо-Востоке Европы предшествовало появлению там финно-угров.

Отношения пришлых финно-угров с местными индоевропейцами далеко не всегда были мирные, что нашло глухое отражение в древнейших гимнах «Ригведы», упоминающих о столкновениях арьев с какими-то иными народами. Заметим, что на санскрите слово «угра» (ugrá) означает «жестокий, строгий, сильный, ужасный» (не жестокость ли восточных соседей, совершавших набеги из-за Урала, дала повод так назвать их?). Название Югра в русских летописях относилось к области расселения предков современных ханты и манси, а также вплоть до XVIII в. – и к самим этим народам. Однако пока нет сколько-нибудь убедительного объяснения происхождения этого слова. Попытки доказать финно-угорское или иное происхождение русского «Югра» наталкиваются на серьезные трудности историко-фонетического характера[562]. Насколько нам известно, попытки объяснить это название при помощи санскрита до сих пор не предпринимались, а зря.

Временные похолодания, перемещения животных или другие причины побуждали поселенцев оставить освоенное место жительства с тем, чтобы по истечении какого-то времени вновь вернуться сюда. Но зачастую, вернувшись на свое прежнее место, они заставали здесь чужаков. Такая конфликтная ситуация нашла отражение в одном из гимнов «Ригведы», из которого явствует, что жители были вынуждены покинуть свое поселение, поскольку, видимо, из-за наступившего сильного похолодания лишились воды: «на месяцы (и) годы были заперты врата» «к колодцу с каменным устьем, струящему мед, который Брахманаспати пробуравил (своей) силой». Но, когда они «снова отправились туда, откуда они вышли, чтобы проникнуть (в гору)», оказалось, что их пещеру обманным путем заняли пани (племя, враждебное арьям). С помощью Индры-Брахманаспати («стрелы, которыми он стреляет, прямо попадают в цель») арьи прогнали своих врагов, и, войдя в пещеру, «они (нашли) в скале огонь, разожженный (своими же) руками»[563].

Итак, в древнейший период своей истории и арьи, и предки росов жили на Европейском Севере в непосредственной близости друг от друга. На эту близость указывает сходство или даже единство божеств, обычаев, ритуалов, традиций; она проявляется в сходстве мотивов вышивки, орнаментов, встречающихся в ювелирных украшениях, в резьбе по дереву, в росписи посуды[564]. Многие специалисты отмечают удивительное сходство русского языка с санскритом (лексическая система которого более чем на 80 % индоевропейская). Например, доктор санскритологии, профессор Дурга Прасад Шастри (Индия), услышав русскую речь, заметил: «Вы все здесь разговариваете на какой-то древней форме санскрита, и мне многое понятно без перевода»[565]. А в сообщении, сделанном на конференции Общества индийской и советской культуры в 1964 г. он сказал: «Если бы меня спросили, какие два языка мира более всего похожи друг на друга, я ответил бы без всяких колебаний: «русский и санскрит»»[566].

И действительно, эти два языка имеют не только множество похожих слов, но и схожесть структуры слова, стиля, синтаксиса, правил грамматики. Н.Р. Гусева, сопоставив лексику русского языка и санскрита, пришла к удивительному заключению: «Разница во времени, прошедшем с эпохи последнего расставания славянских и арийских племен составляет около 4 тысячелетий, а оба языка хранят в себе близкие и общие слова и формы, возникшие еще в незапамятные времена, но легко воспринимаемые на слух и во многом понимаемые даже неспециалистами, как славянами, так и индийцами»[567]. По ее наблюдениям, русским приставкам «от-», «пере-», «про-», «нис-» в санскрите соответствуют близкие по произношению приставки «ут-», «пера-», «пра-», «ниш-», которые сообщают словам в этих двух языках одинаковые по смыслу новые значения; аналогичные значения придают словам также суффиксы – к-, -т-, -н-. Санскрит позволяет восстановить значения некоторых русских слов, изначальный смысл которых давно забыт и которые употребляются в настоящее время только в устойчивых словосочетаниях. Например: трын-трава (в санскрите «трьна» означает «трава»), бука забодает (бука – коза), тихой сапой (сапа – змея)[568]. Продолжая этот перечень, возьмем на себя смелость высказать предположение о значении выражения «Чудо-Юдо», встречающемся в русских народных сказках (см. выше анализ сюжета «бой на калиновом мосту»). В санскрите сохранилось слово yudh (воевать, сражаться; борец; борьба, сражение). Не связано ли с ним название того «хоботистого» чудовища – мамонта, с которым приходилось сражаться нашим далеким предкам – охотникам из каменного века?

Особый интерес представляют слова, составляющие древнейшую основу лексики и имеющие соответствия в санскрите и русском языке. Это термины родства (mātár – мать, матерь; brátar – брат; sūnú – сын; jāni – жена; devár – деверь; tāta – отец, ср.: тятя), части тела (nás – нос; grīvā – затылок, ср.: грива; о́şţha – губа, ср.: уста), глаголы (jīv – жить, ср.: жив, живу; sad – сидеть, ср.: садить; tras – бояться, дрожать, ср.: трястись; grabh – хватать, ср.: грабить; dā – давать; lubh – вожделеть, ср.: любить; rac – созидать, устраивать, ср.: рачительный; lip – лепить, ср.: липкий; raţ – кричать, ликовать, ср.: орать, ратовать), числительные (dva – два, dve – две, tri – три, ubha – оба, şaş – шесть, trin ׂçát – тридцать), местоимения (te – те, tat – тот, eta – этот, katara – который) и многие другие слова, появившиеся в древнейший период и свидетельствующие о длительном проживании наших предков рядом с арьями (pastya – стойло, конюшня, хлев, ср.: пасти, пастбище; khātá – подземный ход, яма, дупло, ср.: хата; prastārá – равнина, плоская поверхность, ср.:простор; agni – огонь; çvetá – светлый, белый; su-gá – проходимость, хороший путь, ср.: шуга; sad – сидеть, ср.: садить; vākya – слово, диспут, ср.: вякать; vení – сор, мусор, ср.: веник; dvā́r – дверь; tā́raka – звезда, зрачок, ср.: таращить глаза; datti – дар, подарок, ср.: дать, отдать; dāná – пожертвование, уплата, ср.: дань; ruc – сверкать, блестеть, ср.: ручей; yūni – юная; yūṣa – отвар, бульон, ср.: юшка; rátha – воитель, герой, ср.: ратник;

Словарный состав санскрита позволяет уточнить исконный смысл многих славянорусских имен и сделать предположение о том, что их возникновение также восходит к древнейшей эпохе. Например, имя Ананий очень созвучно с санскритским словом ananya (единственный в своем роде), Аника – с ánīka (войско, острие, лицо), Ваня (не Иван!) – с ványa (лесной, дикий) или с vāṇá (стрела), Ванька – с vañka (бродяга), Варя – с várya (выдающийся, передний, первый, самый лучший) или vā́rya (драгоценность, богатство), Таня – с tána (дитя, ребенок), Ира – с īra (ветер) или irā (освежающий напиток, освежение, подкрепление), Ирина – с iriṇa (родник, ручей); Катя – с kāţā (глубина, бездна), Рая – с raya (поток, напор, торопливость), Тарас – с táras (проникающая сила, напор, энергия, быстро), Анна – с ánna (еда, пища), Васса – с vāsá (дом, жилище) или vāsа (благовоние); Витя – с vīţā (галька) или vītá (желанный, приятный); Санька – с sañkā (битва, бой) и т. д.

Длительный период проживания предков росов и арьев по соседству друг с другом нашел отражение и в общности сюжетов, распространенных не только в русских народных сказках, но и в индийском эпосе. В качестве примеров можно назвать сюжет русской сказки «Ведьма и Солнцева сестра» (бегство царевича и спасение его от сестры-ведьмы)[569], известный так же и по индийским сказкам. Общим для русских и индийских сказок является также мотив пожирания собственных кишок или мозгов («Лисичка-сестричка и серый волк»)[570]. Сюжет о подменной жене, очень распространенный в славянских сказках (например, «Буренушка»[571]), нашел отражение в индийской «Махабхарате». Сказки типа «Три царства – медное, серебряное и золотое» (младший брат Иван-царевич покинут своими братьями в подземной пещере и прилетает оттуда на гигантской птице)[572] вошел в древний индийский сборник «Двадцать пять рассказов Веталы». Древнейший литературный вариант сюжета русской сказки «Иванко Медведко», о которой уже упоминалось выше, встречается в индийской «Катхатсаритсагаре». Эти факты были отмечены еще А.Н. Афанасьевым в примечаниях к изданным им русским народным сказкам[573]. Часть общих сюжетов, встречающихся как в русских, так и в индийских сказках (например, о молодильных яблоках)[574] свидетельствуют о том, что контакты древних росов и арьев продолжались и в последующий период их истории, после того, как они покинули северные земли (на Севере не могло быть речи о яблоках).

Северный период истории наших предков, как уже было отмечено, приходится на теплые фазы голоцена. Однако даже и в тепловой период случались климатические аномалии. В частности, ученые фиксируют резкое похолодание и иссушение климата в 3680 и 3100 гг. до н. э., а к III тысячелетию до н. э. тепловой период заканчивается, начинается похолодание и наступление тундры[575]. Следующий, суббореальный период, к тому же, отличается значительными флюктуациями продолжительностью до 200 лет[576], которые не позволяли новым поколениям незаметно адаптироваться к более суровым условиям, а, скорее, имели характер катастроф, которые нашли отражение в гимнах «Ригведы»: «О Небо и Земля, защитите нас от ужаса!», – так заканчивается почти каждая строфа гимна «К Небу и Земле»[577]. Видимо, страх перед голодом породил такие строки:

Многие гимны заканчиваются строкой: «Мы хотим найти щедрую общину, легко дарящую!» Всем, кто хотел выжить, необходимо было принять ответственное решение – навсегда покинуть некогда благодатные северные земли. И снова – мольба к Агни:

Воспоминание об этой прекрасной стране и обрушившейся на людей природной катастрофе сохранилось и в «Авесте»: «Как первое лучшее из мест и стран создал я, Ахура-Мазда, Арианам-Вайджа Доброй Датии. Но в противовес этому сотворил смертоносный Анхра-Манью красного [? – речного?] дракона и созданную дэвами зиму. Там десять зимних месяцев, лишь два летних, и они холодны для воды, холодны для земли, холодны для растений. И [есть] середина зимы, и [есть] сердце зимы; и [когда] зима подходит к концу, тогда [бывает] очень много наводнений»[580].

Внезапное наступление холодов было, вероятно, основной причиной, заставившей арьев навсегда оставить обжитые места. Естественно, они, покинули северные территории не вдруг и не сразу. Многие из них уходили на юг и в более ранние периоды, постепенно расселившись на огромном пространстве. И вместе с ними (или параллельно с ними) уходили на юг и древнейшие росы, унося с собой созданную ими культуру, навыки и приемы ведения хозяйства, свои северные мифы, сохраняя в своей генетической памяти образ чудесного Беловодья с незакатным солнцем и долгой ночью, с солнечными оленями и молочными реками с кисельными берегами и всем тем, что составило древнейшую основу русского фольклора, русского самосознания, русской культуры.

Таким образом, многочисленные данные мифологии, лингвистики и исторической географии (в частности, топонимики) убеждают в существовании длительного «северного периода» в истории предков русского народа, который приходится на теплые фазы голоцена. В эту эпоху древнейшие росы проживали по соседству с предками арьев, осваивали земли Европейского Севера, занимались охотой и скотоводством, создавали свою культуру. Общая территория, общие условия жизни и трудовой деятельности, общность языка способствовали формированию у них этнического самосознания, позволявшего древнейшим росам ощущать свою принадлежность к единому, отличающемуся от других, этносу.

В настоящем исследовании не ставится заведомо бесперспективная задача отыскать «прародину» росов, очертить ее границы, а также определить более или менее точное время начала этногенеза русского народа. Известный этнолог и антрополог В.П. Алексеев, высказал мысль о том, что становление народа как историческое явление само по себе представляет очень сложный исторический процесс и поэтому говорить о «точке отсчета» нецелесообразно, поскольку ее не существует. Длительность этногенеза как явления пока еще остается за пределами теоретической постановки вопроса, «хотя интуитивно сознавалась и сознается всеми работающими в этой области»[581]. В то же время он отмечает, что при анализе конкретных этногенезов стремление найти эту «точку отсчета» все-таки остается «и до нее накопление отдельных этнических признаков оценивается в рамках становления отдельного народа, а после нее – как развитие уже сложившегося народа»[582].

Постепенное накапливание этих «отдельных этнических признаков» у далеких предков будущего русского народа в составе древнейших европейцев началось в эпоху верхнего палеолита, а затем и мезолита. Согласно В.П. Алексееву, уже самые ранние человеческие популяции имели «популяционную специфичность», то есть различались «по генетическим маркерам» в смысле обладания каждой из них «определенным сочетанием генных частот». Эти исходные популяции были малочисленны и эндогамны. Последнее объясняется не столько эндогамными запретами, сколько изолированностью географического положения и относительной оседлостью, поскольку каждая популяция имела достаточно большую охотничью территорию (известно, что на прокорм одного охотника требуется 100 кв. км земли, в силу чего плотность населения Европы в эпоху финального палеолита определяется как один человек на 50 – 100 кв. км)[583]. Однако замкнутость у большинства популяций никогда не была абсолютной в силу контактов между отдельными группами на границах охотничьих территорий, а также при случайных встречах. Проницаемость генетических барьеров, инкорпорирование чужаков приводило к изменяемости морфологических признаков и генетических маркеров уже на самых ранних этапах человеческой истории и может рассматриваться в качестве дополнительного фактора, обусловившего именно такое, а не другое географическое сочетание групповых вариаций. Эти контакты учащались в связи с миграциями животных, поскольку из-за них разрушались границы охотничьих территорий и маршруты охотничьих групп зачастую пересекались.

В процессе освоения новых пространств происходит создание новых коллективов, объединенных общими навыками и приемами охоты и собирательства, способами обработки камня и изготовления орудий, общим языком, верованиями – всего того, что составляло психологическую основу того чувства, которое позволяло каждому члену коллектива воспринимать других в качестве себе подобных людей и каждому соотносить себя и всех остальных с понятием «мы» в отличие от чужаков («не-мы»). А это уже и было проявлением первичного этнического самосознания. В течение длительного проживания на землях современного Русского Севера и в прилегающих к нему районах происходило дальнейшее развитие этнического самосознания росов. Тесные контакты с арьями, одинаковые природно-климатические условия и похожие методы хозяйствования приводили к формированию похожей на первых порах мифологии, религиозных верований, обрядов. Однако постепенно определялась и углублялась дифференциация. Появлялись какие-то свои божества, а общие наделялись новыми, отличительными функциями; возникали свои легенды, свои герои; происходили какие-то важные события, память о которых передавалась из поколения в поколение; формировался свой этнический стиль культуры, свои символы, которые, по выражению С.Е. Рыбакова, являются «ключом, открывающим глубины духа народа»[584].

Как уже отмечалось, формирующиеся этносы как арьев, так и славяно-росов, разрастаясь, начали свое продвижение к югу в поисках новых земель для своих развивающихся обществ еще задолго до окончания климатического оптимума голоцена, но с наступлением похолодания подобные миграции становятся систематическими. По мере продвижения на юг и расселения по Восточной Европе одни племена оседали на новых местах, другие продолжали свое продвижение дальше, отклоняясь на запад или на восток, некоторые со временем оказывались ассимилированными местными племенами, некоторые, напротив, покоряли более слабых, ассимилируя их, в свою очередь.

Продвигаясь с севера на юг, а потом и на восток[585], арьи оставили множество следов на географической карте в виде гидронимов. Например: река Сура, впадающая в Пинегу, и одноименный правый приток Волги (санскритское sura – бог); река Рана на юге Архангельской области и Ранова в Рязанской (может иметь значение «рокочущая, звучащая», так как санскритское ran означает «звучать»); река Сить Вологодской области и одноименная река – приток Волги, печально известная как место гибели Владимирского великого князя Юрия, (sitá – белый, светлый); реки Кала и Калия Архангельской области и опятьтаки печально известная по битве 1223 г. южнорусская Калка (kāla – черный, темно-синий; kalka – грязь); река Кубена и Кубенское озеро в Вологодской области и река Кувена в Индии; Река Нара в Московской области и канал с одноименным названием в Индии (nára – разряд мифических существ, имя многих эпических персонажей) и т. д. Один из ведущих современных лингвистов О.Н. Трубачев доказал, что арьи вплоть до середины II тысячелетия до н. э. заселяли обширные области Северного Причерноморья, включая западное Приазовье и Крым[586].

Параллельно, а зачастую вперемешку с арьями двигались с севера на юг по средним землям Восточной Европы племена древнейших росов. Н.Р. Гусева считает, что, поскольку в славянских языках (как и других явлениях культуры) гораздо больше схождений с санскритом, чем с иранскими языками, и поскольку санскрит является древнейшим «предком» современных индоарийских языков, следует думать, что индоязычные (термин Гусевой) древние арьи были ближе и родственней предкам славян, чем развившие позднее иранскую ветвь своих языков более восточные и южные группы арьев. Из этого вытекает вполне логичное заключение, что предки славян продвигались и еще долгое время продолжали жить рядом именно с индоязычными арьями, которые почти не переходили за пределы Волги, то есть на те территории, где начали расселяться племена их ираноязычной части[587].

В это время продолжается процесс этнической дифференциации росов и арьев. Все более ощущается языковое различие. Происходит формирование общеславянского языка, который выделяется из общей индоевропейской языковой семьи. Это, в частности, нашло отражение в фонетической системе, главным отличием которой от индоевропейской становится делабиализация гласных, повлекшая за собою, в свою очередь, возникновение системы фонем, в которой гласные противопоставляются по признакам ряда (передние – задние) и количества (краткие – долгие). Такое построение вокализма стало причиной изменений не только в системе гласных, но и согласных и, в частности, вызвало тенденцию к палатализации согласных[588]. Отмечаются и другие новые языковые явления. Однако в общеславянском единстве оказались изначально разные диалекты, которые могли восходить и к арьям, и к западным индоевропейцам, что являлось отражением сложного процесса этногенеза.

Характеризуя протославянский период, Б.А. Рыбаков писал о «необычайной перемешанности древних племен в ту историческую пору», когда «одни племена раньше занимали немногочисленные лесные пастбища, другим приходилось двигаться дальше, проделывая в десятки, а может быть, и сотни лет путь в 1–2 тысячи километров». Поэтому он и подчеркивал, что «рассматривать протославян, выделяемых лингвистами», следует «без опасной в данном случае географической определенности»[589]. Очевидно, что значительная часть этих племен, о которых писал Рыбаков, была представлена древнейшими росами. Пользуясь отсутствием серьезных естественных преград (реки только облегчали продвижение), они с восточной стороны внедрялись в районы, отводимые учеными под славянскую «прародину», встречаясь там и смешиваясь с другими индоевропейскими племенами. Весьма примечательно, что Рыбаков никогда не настаивает категорично на том, что славянские племена даже во II тысячелетии до н. э. проживали только на той территории, рамки которой он очертил, определяя прародину славян. Сам он подчеркивает, что это лишь «территории, которые, согласно данным лингвистики и археологии, могли занимать древние славянские племена в XV–IX вв. до н. э.», что прародина эта – «условная» (!), что это лишь «область объединения славянских племен после завершения пастушеского разброда XX–XVI вв. до н. э.»[590]. Следовательно, ученый допускает существование на иных территориях славяно-русских племен, не вошедших в это объединение.

Конечно, невозможно определить точно время закрепления слова росы в качестве этнонима за далекими предками современного русского народа. Однако его этимологический анализ, произведенный во 2-й главе II части настоящей монографии, позволяет предположить, что оно было им известно еще в пору первичного освоения районов Крайнего Севера и проживания по соседству с арьями. Вот какую картину нарисовали в своей совместной монографии известные археологи Н.А. Николаева и В.А. Сафронов: «Оторванно от внешнего мира живут на небольших останцах земли малочисленные коллективы охотников, 35–40 человек. В ограниченном количестве пасутся дикие животные. Пока не растаял лед, они приходят сюда из более южных широт, из тайги, за тысячу верст отсюда: спасаются от летнего гнуса и комара _<…_>. На небольших территориях суши люди знают животных наперечет. Часть их стараются сохранить «про запас». С надеждой напряженно они всматриваются вдаль: ждут спада воды. Может быть, появится новый остров, необходимый для выживания рода…»[591]. И снова вспоминается известное выражение «Мать Сыра-Земля». Земля, пропитанная влагою-росою, вскармливала и сберегала живущих на ней людей, которые, ощущая свое единство и неразрывную связь с ней, называли себя росами – жителями росной земли, Рόсии. В древнеиндийских текстах мы не встретим употребления этого слова в значении этнонима, из чего следует, что этот термин наши предки закрепили за собой в качестве общего, видового названия уже после ухода арьев из Европы. Н.Р. Гусева отмечает, что «жившие здесь рядом с праславянами арьи, занимавшиеся, главным образом, скотоводством, стали волна за волной уходить в сторону Ирана и Индии в конце III – начале II тысячелетия до н. э.»[592]. «Мы» (в отличие от «не-мы»), «наши» (в отличие от «не-наши») остались жить на своей, материнской земле. Этнический термин «росы» объединял всех «своих» и отличал их от «чужих» по принципу общей территории, общей этнической культуры, общности исторических судеб.

В дальнейшем, по прошествии многих веков, вятичи, поляне, кривичи, дреговичи и другие племена, расселяясь по широким просторам Восточной и Средней Европы, помнили, что все они росы, поэтому и землю свою называли везде Росией. Традиционное русское написание этого слова с одной «с» сохранялось на протяжении многих веков. Например, в «Сказании Авраамия Палицына» (XVII в.) написано: «И ныне всяк возраст да разумеет и всяк да приложит ухо слышать, киих ради грех попусти Господь Бог нашь праведное свое наказание и от конец до конец всея Росия, и како весь словенский язык возмутися, и вся места по Росии огнем и мечем поядены быша»[593]. Эта традиция сохранилась в современном украинском – «Росiя», в польском – «Rosja», в болгарском – «Руси́я». Написание в этом слове двух «с», несвойственное русскому языку, перешло к нам из латинского, скорее всего, через посредство немецкого. В последних двух языках буква «с» удваивается для предотвращения ее озвончения в позиции между гласными. В русском языке написание в слове Россия двух «с» не имеет смысла.

Закономерно возникает вопрос о соотношении этнических терминов «росы» и «славяне». Но, чтобы ответить на него, сначала нужно уточнить значение второго этнонима. Этимологии и семантике этого слова посвящена обширная литература. Существует большое количество самых разнообразных толкований, анализ которых можно найти в книге В.П. Кобычева «В поисках прародины славян»[594]. Мы, как и автор указанной книги, разделяем точку зрения, которой в свое время придерживались русский историк XIX века Н.М. Карамзин, чешский ученый П. Шафарик, известный лингвист А.Г. Преображенский и многие другие. Согласно этой точке зрения, в основе этнонима «славяне» лежит лексема «слово», которая, помимо своего основного смысла, имеет также значение «речь», «способность говорить». Именно от нее образована более древняя форма этнонима – «словене», «словhни». Именно она, с огласовкой через о зафиксирована в русских летописях, ее сохранили в своем языке украинцы («слов’яни»), отразили в своих самоназваниях словаки и словенцы, сохранилась она в белорусских топонимах Большие Словяне и Малые Словяне (и это несмотря на резко выраженное «акание» белорусов). Огласовка «славяне» (через а и с суффиксом – ’ан-) оформилась в русской книжно-литературной среде в XVIII в. По мнению Г.А. Хабургаева, употребление этнонима «словене» в летописи «только с невосточнославянским суффиксом —ěн-(не – ’ан-)» указывает на его «зависимость от старославянских и греческих источников, куда этот термин попал из диалекта «западных» славян (собственно восточнославянское было бы *словляне – ср. древляне, полочане и др.)»[595]. Но это лишь подтверждает глубокую древность его образования (во всяком случае, задолго до окончания общеславянской эпохи), а также на его укорененность в среде как западных, так и восточных славян.

Прекрасно сказал современный русский ученый, председатель комиссии преподавания литературы и русского языка Российской АН Троицкий В.Ю.: «Слово выражает не только мысль, но всего «человека говорящего», целокупность его связи со всем окружающим и отклик на все окружающее, и внутри него происходящее в границах этого произнесенного слова. Слово объединяет мысль, чувство, духовидение, оно – единство внутренних откликов на внешний мир, осознаваемых и неосознанных»[596].

Этническое название «словене», образованное от лексемы «слово», в отличие от этнонима «росы», несло в себе семантическую нагрузку со значением «говорящие на одном языке, понимающие друг друга» и выполняло различительную функцию. Росы его употребляли, когда, встречаясь с представителями иных народов, внешне зачастую почти не отличавшимися от родных соплеменников, им было необходимо отличить «своих» от «чужих» (а в этом и состоит назначение практически всех этнонимов!). С другой стороны, оно выполняло функцию объединительную, включая в категорию «своих» всех тех, кто говорил на понятном языке. Это очень хорошо соотносится с древнерусским словом «язык», которое одновременно означало и «речь», и «народ».

Поэтому оба эти термина (росы и славяне), наряду с местными, племенными и родовыми названиями, могли употребляться одновременно довольно долгое время среди многих славянских племен, широко расселившихся по территории Европы. Этот факт подтверждается, в частности, тем, что еще летописец Нестор, отвечая на вопрос «откуду есть пошла Руская земля», отождествляет русское со славянским, а автор Густинской летописи употребляет выражение «народ Словенский, или Руский»[597], ставя, таким образом, между этими этнонимами знак равенства. Чрезвычайно важным для нашего исследования является и тот факт, что польский историк, живший в XVI в., М. Стрыйковский всех древних славян именовал «русацами» или «рускими славянскими народами»[598].

В результате миграционного движения росы-славяне зачастую оказывались в чуждом для себя окружении, среди других народов. «По мнозhхъ же времянhх, – отмечает летописец, – сhли суть словhни по Дунаеви, гдh есть ныне Угорьска земля и Болгарьска. И от тhхъ словhнъ разидошася по землh…»[599]. В этих условиях принцип общности языка был главенствующим, поэтому они и именовали себя «словене». В дальнейшем же расселившиеся племена стали называть себя различными именами: «иногда от мест и стран, на них же пришедше селяхуся, иногда от народов, к ним же прихождаху, иногда от храбрых вожей своих и проч.»[600]. Однако некоторые сохранили этноним «словене» в качестве своего племенного названия. Так, его сохранили ильменские (новгородские) словене, жившие по соседству с балтами и финно-уграми, а также оказавшиеся на сложной в этническом отношении территории словенцы и словаки.

Свидетельством того, что росы, несмотря на различные племенные названия, знали и помнили свое общее этническое имя, являются многочисленные гидронимы и топонимы с корнем «рос»/«рус» на обширной территории Восточной и Центральной Европы: р. Россонь – в бывшей Ижорской земле, г. Старая Русса и р. Порусье – в Новгородской области, с. Рослятино – в Вологодской, г. Ростов – в Ярославской, г. Рославль – на Смоленщине, р. Русляна, дер. Русилово, река и город Руза – в Подмосковье, г. Россошь – в Воронежской области, р. Рось (старое название р. Оскол) – в Белгородской, Росия (город в Приазовье, известный по древним источникам); Русна (старое название Куршского залива), р. Русс (нижнее течение Немана), города Русне и Расейняй – в Литве; Трусо (средневековый торговый центр на Нижней Висле) и озеро Рось – в Северо-Восточной Польше; Рацисбург (город полабских славян, о котором упоминает Адам Бременский); города Россь и Россоны – в Белоруссии; р. Рось (приток Днепра) и р. Русь (приток Сейма) – на Украине; Тирас (древнее название Днестра) – в Молдавии; целое гнездо из 76 названий в Карпатах, в том числе 10 рек (Русс, Рося, Русо, Рось, Рускица и др.)[601]; г. Русе – в Болгарии; г. Рас (центр восточно-сербского епископата до XI в.), область Рашка с одноименным городом – в Сербии и т. д. Возможно, что некоторые из приведенных здесь географических названий имеют кельтскую или какую-то иную этимологию, но, тем не менее, отрицать, что многие из них оставлены росами/руссами, мы не можем.

В настоящем исследовании не ставится цель подробно проследить конкретные пути миграций древних росов и их исторические судьбы. Да это и невозможно – во всяком случае, на современном уровне науки. Понадобятся еще усилия многих ученых – историков, археологов, лингвистов, антропологов, палеоэтнологов (если можно применить такой термин) – для того, чтобы воссоздать страницы древнейшей истории русского народа. Однако многое видится уже и сейчас.

Например, еще в начале 60-х годов Б.В. Горнунг в качестве языковых предков славян указал на один из локальных вариантов трипольской культуры, который покрывал ее юго-восточную часть[602]. В 90-е годы Ю.А. Шилов, основываясь на археологических материалах, относящихся к культурным слоям IV–II тысячелетий до н. э., пришел к заключению о том, что трипольская культура и сформировавшиеся на ее основе в междуречье Днепра и Южного Буга «ингульцы», культура которых позднее распространяется от Среднего Днепра до Кавказа, имеет непосредственное отношение к протославянам[603]. Но из нашего исследования следует, что те племена, которые сейчас принято называть «протославянами», имели свое имя – росы.

О.Н. Трубачев убедительно доказывает, что после отхода индоарьев из Северного Причерноморья на восток во II тысячелетии до н. э. значительная часть их (синды, меоты) осталась здесь же[604]. Н.Р. Гусева, которая с большим уважением относится к работам названного автора, полагает, что эта оставшаяся часть индоязычной ветви арьев смешивалась в указанном регионе «с теми группами предков славян _<…_>, которые, видимо, появились на землях Юго-Восточной Европы вслед за арьями, пришедшими сюда по близким или одинаковым с ними путям»[605]. Думается, что именно с этого времени следует отсчитывать начало истории Азово-Черноморской Руси. И именно отсюда тянется цепочка, помогающая нам объяснить тексты Льва Диакона, который упорно связывал Боспор Киммерийский с родиной росов. Удивительно, но об этом знали (или, может быть, лучше сказать, помнили) еще в XVI в. Так, уже упоминаемый нами польский историк Стрыйковский писал: «А часть этих русацей первоначально осела по Черному морю – Понту Эвксинскому, и по Танаису, или Дону, и Волге»[606].

Другая цепочка протягивается от древних росов, расселившихся в Средней Европе, к западным русам, известным по средневековым источникам и событиям европейской истории под разными названиями: руги, ройсы, рутены, росани и др.

О ругах упоминают такие древние авторы, как Страбон, Тацит, Иордан. Несмотря на то, что Иордан называет ругов в числе народов, вышедших вместе с готами с «острова Скандзы» (то есть из Скандинавии), скорее всего, как считает В.П. Кобычев, это были коренные жители южной Прибалтики и островов, на что указывает их второе наименование – «ульмеруги», то есть «островные руги»[607]. Такого же мнения придерживается А.Г. Кузьмин, отмечая, что в начале I тысячелетия н. э. руги жили у южного берега Балтики и на островах[608].

Подтверждением тому, что этот народ проживал на острове Рюген, является и название этого острова на карте, составленной в XVI в. Г. Меркатором – Rugia[609] (см. илл. 34).

Надо сказать, что по поводу этнической принадлежности ругов среди историков нет единого мнения. Чаще всего их относят к германцам, называя в одном ряду с готами, гепидами, герулами, скирами. Но на отличие ругов от германцев указывал еще Иордан, отмечая, что они «превосходя германцев как телом и духом, сражались всегда со звериной лютостью»[610].

Илл. 34. Остров Рюген (Ругия) из «Атласа» Г. Меркатора – Ю. Хондиуса

Прокопий Кесарийский причисляет ругов к числу готских племен, но и он вынужден отметить их отличительные качества: «они издревле жили самостоятельно», и «стали числиться в среде готов», когда «Теодорих объединил их с другими племенами». «Они никогда не вступали в брак с чужеземными женщинами и благодаря этому несмешанному потомству они сохраняли в своей среде подлинную чистоту своего рода»[611]. Причисление ругов к готам было, видимо, вызвано тем, что большая часть их во II–III вв. была поднята со своих мест движением последних и была увлечена ими на новые места; к тому же, хотя чаще всего руги и готы были во враждебных отношениях, иногда они выступали в качестве союзников в битвах с другими народами.

Некоторые историки обращают внимание на схожесть ругов со славянами, но объясняют это воздействием славянской среды. Кобычев, например, отмечая, что в эпитафии Мартину Думийскому при перечислении варварских народов, которых этот аббат приобщил к христианству, руги названы в числе народов, живущих по соседству с паннонцами и славянами, делает предположение: «Не исключено, что именно здесь (то есть в Подунавье. – Ю.А.) руги окончательно утратили свою самобытность и ославянились»[612]. Но это предположение никак не объясняет общепризнанное славянство ругов, проживавших на острове Рюген в Балтийском море.

И лишь совсем небольшая часть историков настаивает на идентичности ругов и русов. Среди последних своей убежденностью выделялся А.Г. Кузьмин. «Тождество ругов и русов не гипотеза и даже не вывод, – писал он. – Это лежащий на поверхности факт, прямое чтение источников, несогласие с которыми надо серьезно мотивировать. …Мы вообще ничего не поймем во многих упоминаниях Руси, если отвлечемся от названного факта»[613]. Но в славянских корнях ругам-русам уважаемый профессор отказывал. Констатируя, что пока остается неясным, на каком языке они говорили первоначально, Кузьмин в ряде работ высказал предположение об их кельтском происхождении, а затем, по его мнению, «руги, как и большинство венедо-герульских племен, восприняли славянский язык, но привнесли некоторые свои предания, которые позднее воспринимались как славянские и даже общеславянские»[614].

Действительно, подтверждений идентичности ругов и русов можно найти множество. И Ругия Балтийская, и Ругиланд, и Киевская Русь в западных источниках именуются и как Ругия, и как Руссия, и как Рутения, встречаются также названия Руйя, Руйяна. Город, основанный русскими участниками 1-го крестового похода (1096–1099 гг.) на территории нынешней Сирии, в разных записях назывался то Ругией, то Руссией, то Руйей. В XIII в. Фома Сплитский, рассказывая о событиях IV в., упоминает Рутению как область, смежную с Паннонией, а это есть Норик, то есть позднейший Ругиланд[615]. Стремление держаться старого латинского написания побуждало императорскую канцелярию Оттона I называть Киевскую Русь Ругией. Поэтому в хронике продолжателя Регинона Прюмского, рассказывающей о неудавшейся попытке Оттона I обратить Киевскую Русь в христианство по западному образцу, русская княгиня Ольга названа «королевой ругов» (regina rugorum). О Либуции и Адальберте, на которых возлагалась христианская миссия в Киевскую Русь, в хронике говорится, что они были «поставлены в епископы ругам»[616]. В комментариях к законам короля Эдуарда Исповедника указано: «Terra Rugorum quam nos vocamus Russeiam» («Земля Ругов, которую мы зовем Руссейей»)[617].

Итак, можно с уверенностью утверждать, что руги, рутены, русы – это лишь разные названия одного и того же народа. Но тогда можно утверждать и то, что руги – такие же славяне, как и русы. Однако, как уже было отмечено, в исторической литературе их соотносят с германцами или кельтами, а это логически приводит и к отрицанию славянской принадлежности русов. Поэтому нужно найти подтверждения тому, что руги – это не ославянившиеся германцы или кельты, а изначальные славяно-росы. И такие подтверждения имеются.

Так, например, в «Германии» Тацита (2-ая половина I – начало II в. н. э.) сказано, что ругии живут «у самого Океана»[618]. И в то же время Птолемей (середина II в. н. э.) пишет, что «вдоль всего Венедского залива» живут венеды[619]. А поскольку и под Океаном, и под Венедским заливом понимается Балтийское море (залив океана), то, следовательно, ругии Тацита относятся к венедам, то есть к славянам. В свою очередь, признать в упоминаемых в этих и некоторых других источниках венедах славян (что было сделано уже в первой четверти XIX в.) побуждают три обстоятельства. Во-первых, славянство венедов прямо подтверждается Иорданом, который о последних сказал, что, «хотя теперь их названия меняются в зависимости от различных родов и мест обитания, преимущественно они все же называются славянами и антами»[620]. Во-вторых, в средние века и новое время этим же этнонимом (вене, винды) называли славян германцы, финны и эсты. В-третьих, висленская локализация венедов (Птолемеем и др.) соответствует тому факту, что именно здесь многие археологи и лингвисты находят древнейшие славянские памятники.

Впрочем, славянство ругов подтверждается и напрямую. Так, немецкий хронист Адам Бременский (XI в.) в описании Славянии рассказывает, в частности, и об острове, расположенном «напротив вильцев», которым «владеют руяне, очень храброе славянское племя»[621]. Речь идет, конечно же, о Рюгене и его жителях, которых немецкие источники называют также ругами, ранами, ренами, русами, рутенами.

Продолжая перечень источников, свидетельствующих о славянстве ругов (рогов), можно также привести краткое уточнение, имеющееся в так называемом Раффельштеттенском документе: «Славяне же, которые от Рогов» (Slavi vero, qui de Rogis). Этот же факт подтверждается в «Славянской хронике» Гельмольда (XII в.), который служил в земле прибалтийских славян, а потому был хорошо о них осведомлен. Гельмольд, в частности, пишет, что руги (rugiani) были сильнейшим племенем из западных славян, так как только у них одних имелись князья[622]. Эту же мысль о славянской принадлежности ругов подтверждают и более поздние авторы. Например, немецкий историк А. Кранц, живший во второй половине XV – начале XVI в., называл их в числе полабско-поморских славян, расселившихся на территории Германии[623].

Итак, можно считать доказанным, что руги – это и русы (росы), и славяне. Точнее сказать, это была часть западных росов, восходящих к потомкам древних росов, поселившихся на острове Рюген (Руген, Ругия), от которого происходит и их название: руги, рюги, руяне, ругины, рутены. Семантически все эти слова оказываются сродни древнерусскому рюти, рути и словенскому rjuti (реветь). От этих же слов происходит и русское название месяца сентября – рюень, рувень, что связано с «течкой» и ревом оленей (ср. в старочешском řújě – «течка», отсюда в современном чешском «říje» – название месяца октября). Одного семантического корня оказывается и древнее верхненемецкое «rūhin, ruhen» (рев, рычание). В санскрите корень «ru» имеет два значения: во-первых, «звучать, вопить» и, во-вторых, «ломаться, разбиваться». Именно со вторым значением связано «ruj» (разбиваться на куски), что соотносимо с русским «рушить» или «рухнуть».

Смысл всех этих близких по значению слов в применении к острову Рюген может стать более понятным, если вспомнить, как уже цитированный мною Стивенсон описывает море у берегов острова Арос (Шотландия), который почти смыкается с сушей: «…прилив здесь, стремительно мчась, точно по мельничному водостоку, образует у оконечности суши длинную полосу сшибающихся волн – Гребень, как мы ее называем»; даже «во время полного штиля при отливе… волны закручиваются в водоворотах, вздуваются и клокочут, точно в водопаде, а порой раздается бормотание и ропот, словно Гребень разговаривает сам с собой. Но когда начинается прилив да еще в бурную погоду, … рев волн разносится вокруг не меньше, чем на шесть миль. Ближе к открытому морю вода особенно буйствует, и именно там пляшут пляску смерти огромные валы»; «Господь спаси и помилуй человека, который заслышит кипение этого котла»[624]. А вот что об интересующем нас острове писал в «Космографии» Г. Меркатор (XVI в.): «Остров в древние лета многим пространнее был, неже ныне. Божиею волею промыла вода сквозь той остров и отделила особно остров Руден на удивление всем, что неподобно тому было тако статися, страшными волнами морскими и трясением земли и ветры великими потопило многие домы и костелы и колокольни между Ругией да между Руденом на 5 миль»[625]. На карте, составленной Меркатором, внизу, справа от острова Rugia виден этот небольшой островок Ruden и надпись, гласящая о том, что некогда он был продолжением первого (илл. 35). На обратной стороне карты также пояснялось, что «этот остров некогда был намного больше, чем теперь, и настолько близко подходил к острову Руден, что их отделял узкий пролив, который можно было перепрыгнуть даже с небольшим шестом», а теперь этот пролив «свободно пропускает большие груженые корабли»[626]. После всего сказанного становится понятным, почему о. Рюген заслужил это название – Ревущий (и, что близко и семантически, и фактически, – Рушащий).

Доказав принадлежность ругов к росам/руссам, мы вправе считать их историю частью истории древней Руси, пополнив ее многими яркими страницами. Благодаря очень выгодному стратегическому положению (неприступность острова, возможность контролировать прибрежные племена) руги постепенно становятся сильнейшим племенем среди других племен Южной Прибалтики и значительно расширяют свою территорию. В III–IV вв. они, как и некоторые другие прибалтийские народы, расселяются по разным районам Европы: к верховьям Одера, в Прикарпатье, Поднепровье, Причерноморье, на Дунай. В 307 г. они упоминаются как союзники Рима, в V в. участвуют в битвах и миграциях народов в разных районах Балкан и Подунавья.

А.Г. Кузьмин, хорошо проследивший судьбу ругов[627], отметил, что некоторая часть их вместе с вандалами и аланами уходит в Испанию и затем в Северную Африку, а большинство поселяется на территории нынешней Нижней Австрии и тогдашнего Верхнего Норика, где возникает королевство ругов с наследственной династией во главе, которое германские авторы называют Ругиланд. В первой половине V в. оно входит в состав державы Аттилы. В 451 г. в грандиозной битве народов на Каталаунских полях (нынешняя Франция), в которой погибло около 200 тысяч человек, руги сражались вместе с остготами на стороне гуннов против римлян и их союзников, в числе которых были и вестготы. После смерти Аттилы созданная им держава развалилась из-за усобиц и восстаний подвластных племен. В результате руги оказались расколотыми на два лагеря: одни продолжали борьбу на стороне гуннов, другие перешли в стан противников, возглавленный гепидами. По предположению Кузьмина, с гуннами остались те руги, которые пришли с ними из Причерноморья, и после поражения они снова отступили к Причерноморью и Днепру, а небольшая их часть ушла в Византию. Большинство ругов осталось в Ругиланде и в Паннонии, которой в то время обладали остготы. Об их пребывании в Паннонии во второй половине V в. подробно рассказывается в «Житии святого Северина» Эвгиппиуса и у Прокопия Кесарийского.

Ругом по происхождению был и знаменитый Одоакр. Источники называют его то ругом, то скирром, то герулом, видимо, потому что он был вождем группы племен. Но, как отмечается в «Житии святого Северина» – «апостола Норика», написанном в самом начале VI в., в Италию он пришел из Норика, где как раз и проживали руги, а в позднейшей традиции его выводили с острова Рюген. И, главное, у Иордана в «Romana» (§ 344) есть указание на то, что Одоакр был «genere Rogus», то есть ругом[628]. В «Истории Польши» Яна Длугоша, опубликованной в 1615 г., в рассказе о славянских братьях Лехе, Чехе и Русе указывается: «От того Руса, первопредка и основателя Руси, ведет свой род и поколение русин Одоакр»[629]. Имя его в источниках фигурирует в различных вариантах: Одоакр, Одоацер, Одонацер, Одоахар, Одоахрос, Одовахар. Думается, что правильным является первое, а в остальных легко усматриваются его латинский, греческий и другие варианты. Если прибегнуть к помощи санскрита (ādā – «получать, брать себе, захватывать» и akrá – «знамя»), то можно выявить и древнюю семантику этого имени: Одоакр – «овладевший знаменем», «обладатель знамени».

В 476 г. Одоакр, возглавив отряд, объединяющий представителей разных племен, в том числе и ругов, низложил императора Западной Римской империи Ромула Августула и 14 лет владел Римом, господствуя в Италии, ведя борьбу с вестготами в Галлии, вмешиваясь во внутренние дела Ругиланда, что не могло не приводить к конфликтам. Следствием одного из них было нападение Одоакра во главе целой коалиции племен на Юваву (нынешний г. Зальцбург). Во время этого нападения, были, в частности, убиты святой Максим и его ученики, останки которых покоятся в катакомбах капеллы Максимус, в монастыре Святого Петра. На надгробной плите написано по-латыни: «Лета Господня 477 Одоацер, царь рутенов, гепидов, готов, унгаров и герулов, свирепствуя против Церкви Божией, блаженного Максима с его 50 товарищами, спасавшихся в этой пещере, из-за исповедания веры, сбросил со скалы, а провинцию Нориков опустошили мечом и огнем» (см. илл. 35–37).

Конечно, этот памятник ни в коей мере нельзя отнести к числу прославляющих деяния русов на Западе, но зато он вполне реально подтверждает факт их пребывания на австрийской земле и их участия в описываемых событиях. В 489 г. в Италию вступил король готов Теодорих и нанес поражение Одоакру, который после этого был вынужден скрываться в Равенне, а через три года, получив от Теодориха предложение о разделе власти, был обманут им и убит.

Илл. 35. Свято-Петровское кладбище в г. Зальцбурге (Австрия) и вид на катакомбы

События этого времени нашли отражение в германском эпосе о Теодорихе (Тидреке), где значительное место отводится и русским конунгам и витязям, с которыми воевал последний. О Дунайской Руси много говорится и во французском эпосе XII–XIII вв. Правда, в некоторых поэмах действия переносятся в эпоху Карла Великого, и тогда русские отряды и витязи сражаются и на стороне Карла, и на стороне его соперников[630].

Западная Русь (Ругиланд, Рутения) не смогла сохранить за собой ту роль, которую она играла в эпоху раннего средневековья, но и не исчезла бесследно. В чешских хрониках XIV–XVI вв. упоминается о том, что Русь в IX в. входила в состав Великой Моравии. В конце IX в. в результате вторжения в Паннонию венгров Дунайская Русь оказалась разделенной на несколько частей, одна из которых была включена в состав Венгерского королевства, где у границ с Австрией располагался Русский город (по-венгерски Орошвар). Русские земли входили в состав королевства Хорватии, поэтому наследник престола мог носить титул «русского герцога». Основная часть Дунайской Руси входила в состав Восточной марки (позднейшей Австрии), Штирии и Каринтии.

Илл. 36. План Свято-Петровского кладбища и катакомб (а) с капеллой «Максимус» (б)

Русская марка упоминается в «Житии Конрада» (архиепископа зальцбургского) в связи со встречей посла австрийского герцога с венгерским королем в 1127 г. В послании Фридриха Барбароссы Саладину 1189 г. в числе важнейших областей империи названа Рутония, расположенная где-то между Австрией и Иллирией. Эта же Русь упомянута в торговых уставах австрийских герцогов 1191–1192 гг. В начале XIII в. император Фридрих II жаловался на то, что австрийский герцог задержал подарки от русского герцога[631].

Илл. 37. Надгробный камень и надпись с упоминанием имени Одоакра – «царя» рутенов

Со временем название Русия в Подунавье все более ассоциируется с Хорватией. Например, северо-итальянский автор XVI в. Гваньини, побывавший в Польше и России, в своем «Описании Европейской Сарматии» на месте Хорватии располагает Россию, от которой производит и Расцию – Сербию[632]. Напомним, что жители Рашки (область в Сербии) до сих пор называют себя расциями. В Сербии и Хорватии до сих пор существует особая этническая группа – русины (около 30 тысяч человек; культурные центры – Руски Крстур и Нови Сад), разговаривающие на русинском, близком к русскому, языке. Интересно также заметить, что жители западной Украины еще в ХХ в. называли себя не украинцами, а русинами.

В XIV–XVI вв. западные источники называют всех русских ройсами, рутенами, росанами, роксанами. Например, на карте Мариино Санудо, выполненной в 1320 г. для римского папы Иоанна XXII, рутены помещены на Новгородской земле и между Днепром и Днестром, то есть совершенно ясно, что здесь этим именем назван русский народ[633]. (См. илл. 38).

Илл. 38. Карта Мариино Санудо от 1320 г.

В «Космографии» Пикколомини (папа римский Пий II, 1405–1464) в главе «О Трансильвании» упоминаются «северные роксаны» (roxani), или «рутены» (ruthenos) – два этнонима, относящиеся к одному народу. А в главе «О Рутенах», посвященной восточнославянскому населению, он пишет: «Рутены, которых Страбон знал под именем росанов (rosanos)». Петербургский ученый А.С. Мыльников, изучая этот труд в библиотеке Упсальского университета (Швеция), обратил внимание на то, что некий читатель конца XV или первой половины XVI века на полях, рядом с приведенным выше сообщением сделал пометку: «Russia, Rutheny, Rossani»[634]. Этот факт так же говорит о том, что в средневековой Европе русский народ называли и русью, и рутенами, и росанами. Упоминавшийся выше А. Кранц, сделав обзор территории, занятой в древности славянами, отмечает, что «в настоящее время среди этой нации насчитывается много сильных народов» и на первом месте указывает ройсов, добавляя при этом: «Ройсы, которых по большей части именуют Рутенами»[635].

Проанализированные отрывки из западноевропейских хроник примечательны тем, что даже в позднее средневековье западные русы (фигурирующие под именами ругов, ройсов, рутенов и т. д.) воспринимались как народ, этнически единый с русским (восточными славянами), в то время как чехи, словаки, поляки и некоторые другие, сознавая свое славянское родство с русским народом, тем не менее, очень сильно от него отдалились.

На Руси долгое время не только помнили о своем родстве с западными русами, но вполне осознавали его. Именно поэтому автор «Повести временных лет» в своей «этнографической таблице» дважды повторяет имя русского народа Русь: в первый раз – при перечислении народов восточноевропейских, в одном ряду с чудью, мерей, мордвой, литвой и т. д. и во второй раз – при перечислении народов европейского запада, в одном ряду с англичанами (агняне), шведами (свеи), немцами, римлянами и т. д.

Примечателен и тот факт, что, повествуя об обрах (аварах), как они издевались над дулебами, жившими некогда в Паннонии, и как Бог за это истребил их всех до единого, летописец добавляет: «Есть притъча в Руси и до сего дне: погибоша, аки Обре»[636]. Почему эта притча сохранилась на Руси? Это может быть понятно, если обратить внимание на то, что Фома Сплитский, живший в XIII в., рассказывая о событиях IV века, упоминает Рутению как область, смежную с Паннонией, а выше уже говорилось о пребывании ругов (то есть тех же рутенов, руссов) и в самой Панонии.

Не только помнил о Дунайской Руси, но и называл ее серединой своей земли киевский князь Святослав, заявивший своей матери Ольге и боярам: «Не любо ми есть в Киевh быти, хочю жити в Переяславци в Дунаи, яко то есть середа в земли моеи, яко ту всѧ бл[а]гая сходѧтсѧ»[637].

В контексте вышесказанного становится понятным один очень любопытный, но не вполне верно комментируемый некоторыми историками документ под названием «Список русских городов дальних и ближних», который вышел из окружения русского митрополита Киприана в конце XIV в. Вот небольшой отрывок из этого документа: «На Дунаи Видычев град, о седьми стенах каменных, Мдин. И об ону страну Дунаа Тернов, ту лежить святаа Пятница. А по Дунаю Дрествин, Дичин, Килиа. А на усть Дунаа Новое Село, Аколякра. На море Карна, Каварна. А на сеи стороне Дунаа, на усть Днестра над морем, Белъгород, Черн, Ясьскыи торг на Пруте-реце, Романов торг на Молдове, Немечь, в горах Корочюнов камен, Сочява, Серет, Баня, Чечюнь, Коломыя, Городок на Черемоше. На Днестре Хотень»[638] (см. илл. 39).

Очевидно, память о Дунае как о «середине Русской земли» была жива и в XIV в., поэтому Киприан, хотя и был по происхождению болгарином, упорно настаивал на передаче перечисленных городов русской митрополии.

Илл. 39. Карта к «Списку русских городов дальних и ближних»

А.Г. Кузьмин отмечает, что в составе Хорватии особо выделялась область в долине реки Савы, правого притока Дуная, к которой долгое время совсем не случайно сохраняли интерес галицкие князья, делавшие вклады в местный монастырь; здесь получали уделы изгнанники из Галицкой Руси, искавшие приюта у венгерских королей[639]. При дворах тюрингской знати обычно искали пристанища изгнанники из Киева в XI в., а среди жен в аристократических фамилиях Саксонии и Тюрингии, по наблюдениям того же Кузьмина, очень много «русских» (из какой именно Руси, западной или восточной, происходили эти русские женщины, не уточняется). В конце XI или начале XII века на деньги киевских князей возводится монастырь Святого Мариама в Регенсбурге в Баварии – на окраине бывшего Ругиланда. В середине XIII в. галицкие князья приняли участие в борьбе за австрийское наследство, видимо, руководствуясь какими-то имеющимися на это правами[640].

Хранили на Руси и память об Одоакре – во всяком случае, она была жива еще в XVII в. среди украинцев (южных русов). Когда в 1648 г. Богдан Хмельницкий, «гетман славного Войска Запорожского i всея по обоϊх сторонах Днiпра сущея Украϊни Малоросийскiя» в своем «Унiверсале» обращался ко «всiм украϊнським малоросiянам», призывая их начать войну и поднять оружие на защиту своего Отечества от поляков, он обратился именно к памяти Одоакра – князя «валечных» (то есть воинственных) росов из Ругии: «Кгди ж ежели ветхий Рим, (iже всiх eвропейских градов матерiю нарешися может), многими панствами i монархiями владiвший, i о шести стах чтиридесяти i пяти тисящах войска своeго древне гордившийся, давних оних вiков, далеко меншим, против помененной воϊнственной сили римской валечних руссов з Ругiϊ от Поморiя Балтицкого албо Нiмецкого собранieм, за предводительством князя ϊх Одонацора [выделено мною. – Ю.А.], року по Рождествi Господнем 470, был взятий i чотирнадцят лiт обладаемий, то нам тепер, кшталтом оних древних руссов, продков наших, кто может возбранити дiлности воϊнственной i уменшити отваги рицерской»[641]. А в «Летописи событий в Юго-Западной России в XVII в.», составленной бывшим канцеляристом Войска Запорожского Самоилом Величко, приводится слово на погребение Богдана Хмельницкого, произнесенное его секретарем Самойлом Зоркою в августе 1657 г. Весьма примечательно обращение последнего к покойному: «К тебе обращаю я тщетное слово, возлюбленный нам вождь древний русский Одонацарь…»[642]

Вряд ли это было уместным, если бы народу не было известно имя Одоакра и если бы оно не было связано с историей росов.

Таким образом, древние росы, широко расселившись по территории Европы, оказались в разных природно-климатических условиях и в окружении или по соседству с различными этносами. Это не могло не отразиться на их материальной культуре, на дальнейшем развитии языка, на исторических судьбах. Осознавая свое родство по принципу происхождения, начальной истории, общности языка («словене»!), тем не менее, значительная их часть утратила свою связь с «материковой» Русью (Росой) довольно рано, составив особую, западную группу славян. Позже сформируется также особая южнославянская группа. Южная часть росов, оказавшаяся с остатками древних «индоарьев» в Северном Причерноморье, будет вынуждена на протяжении веков переживать соседство всякого рода кочевников, испытывая на себе их воздействие и в то же время оставаясь Русью и не утрачивая историко-этнической связи с остальными восточными славянами. И, наконец, такую же связь долгое время сохраняли западные русы, сделавшие русский народ соучастником средневековой западноевропейской истории.

Вопрос о том, кто такие варяги, кем были Рюрик и его братья, откуда и почему они, согласно русским летописям, пришли в 862 г. в Новгородскую землю и установили свое правление на Руси, принадлежит к числу важнейших вопросов древнерусской истории. С ним отчасти связано решение проблемы образования Русского государства, проблемы происхождения русского народа, он лежит в основе так называемой норманнской теории.

Сущность норманнской теории, а также история борьбы антинорманнизма с норманнизмом многократно освещались в исторической литературе – как российской, так и зарубежной[643]. К настоящему времени острота спора притупилась, и может показаться, что о норманнах и о варягах нам уже все известно. В официальной исторической науке возобладало мнение, согласно которому летописный рассказ о призвании на княжение варяжских князей – не что иное как выдумка летописца, объясняемая его политическими интересами. Рюрик, согласно этой версии, – неизвестно откуда взявшийся варяжский конунг-авантюрист, узурпировавший власть в Новгороде, а его братья Синеус и Трувор вообще никогда не существовали, их имена – лингвистический курьез, результат неправильного перевода летописцем шведских слов. Варяги однозначно признаются норманнами (скандинавами), которые, конечно же, были известны на Руси, входили в состав княжеских дружин, но никакой роли в образовании Древнерусского государства не сыграли, не имели никакого отношения ни к строительству городов, ни к развитию русской культуры и, вообще, оказавшись среди восточных славян, очень быстро «обрусели».

Советская историческая наука, несомненно, внесла большой вклад в критику норманнской теории. Усилиями археологов, лингвистов, историков было убедительно доказано, что роль норманнов в истории древнерусского общества ничтожно мала. Однако, на наш взгляд, российские историки-антинорманисты остановились на полпути. Признание Рюрика и всех варягов, а многими историками и народа русь норманнами (и, следовательно, германцами) неизбежно ведет к возрождению и усилению указанной теории, к искаженному пониманию нашей истории.

Между тем, еще в первой половине ХVI в. посол германского императора в России Сигизмунд Герберштейн, подробно ознакомившись с вопросом о призвании варягов на Русь, пришел к весьма логичному заключению: «… мне кажется вероятнейшим, что русские призвали к себе Князей из Вагров или Варягов, а не из иноземцев, несходных с ними ни верою, ни нравами, ни языком»[644]. Аналогичного мнения придерживался и прусский филолог и историк Матфей Преторий (1635–1707), который в своей «Orbis gothicus» утверждает, что «русси от народа своея крови владетеля призвали»[645]. То есть даже таким иностранцам, как Герберштейн и Преторий, которых трудно заподозрить в русофильстве, было понятно, что варяги для русов были своими, а не чужестранцами-норманнами.

М.В. Ломоносов в отзыве на печально известную диссертацию Г.Ф. Миллера «Происхождение имени и народа Российского» убежденно утверждал, что варяги «происходили от роксолян, народа славянского», «говорили языком славянским», «всегда себя русью называли», что «Рурик с братьями был сродственник князям славенским и для того в Россию призван на владение»[646]. Вот еще некоторые замечания Ломоносова: «Варяги, из которых был Рурик с братьями», происходили из «колена и языка славенского, как о том автор Синопсиса Киевского объявляет»; «варягами назывались народы, живущие по берегам Варяжского моря; итак, россы, или русь только при устьях реки Немени, или Русы имели имя варягов, а простираясь далее к востоку и югу, назывались просто руссы или россы… Белая и Чермная Русь, которые лежат в Польше, а отчасти в России, имеют имя свое, конечно, не от чухонцев…, но ясно показывают, что варяги-русь были те же с живущими далее к югу и им смежными белороссийцами, где ныне Новгородек, воеводства Минское, Мстиславское, Вытепск и Полоцк, а от Полоцка простирались и до старой Русы»[647].

Таким образом, согласно Ломоносову, варягами называли разные народы, живущие по берегам современного Балтийского моря, среди которых были и западные росы: варяги-русь. Но, как известно, голос Ломоносова в то время не был услышан. Его антинорманнские сочинения и сейчас вспоминаются, главным образом, в историографических обзорах, хотя они требуют к себе самого внимательного отношения, а его указания на русское происхождение части варягов, как правило, вообще игнорируются. Попытки некоторых авторов[648] развить эту мысль, подтвердить ссылками на источники объявлялись ненаучными, дилетантскими. Работы автора этих строк[649] продолжают замалчиваться. По этой причине в современной исторической литературе, даже антинорманнского направления, Рюрик и пришедшие с ним на новгородские земли варяги по-прежнему объявляются норманнами-скандинавами.

Однако обратимся снова к русским летописям. «Повесть временных лет» по Лаврентьевскому списку, которым чаще всего и пользуются историки, под 859 г. констатирует, что варяги из заморья взимали дань с чуди, словен, мери, веси и кривичей. А под 862 г. уже сообщается о том, что эти племена изгнали варягов за море, прекратили выплату дани и начали сами собой владеть, но вскоре начались усобицы, вражда между собой. «И идоша за море к Варягам, к Руси, сице бо ся звахуть и варязи суть [в Paдзивилловском и Академическом списках: варязи-русь. – Ю.А.], яко се друзии звуться Свое [вариант: Свие. – Ю.А.], друзии же Урмане, Англяне, друзии Готе, тако и си. Реша Русь, Чудь, Словени и Кривичи и вся [из сравнения с другими списками видно, что здесь упоминается племя «весь». – Ю.А.]: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет. Да поидите княжить и володети нами»»[650]. Уже из этого отрывка понятно, что послы от руси, словен, чуди, мери, веси и кривичей отправились за князем к варягам, но не к норманнам, не к англичанам и т. д., а именно к руси. Летописец поясняет, что те варяги, к которым пошли послы, звались русью, в то время как другие – норманнами, англичанами или готами.

Выражение «реша русь, чудь, словени, и кривичи, и вси» у некоторых исследователей вызывает недоумение, поскольку кажется нелогичным, что русь вместе с другими славянскими и неславянскими племенами принимала участие в приглашении князей от варягов-руси. На этом основании указанное место переводится ими, как: «сказали руси чудь, словене, кривичи, весь»[651], т. е. русь здесь предстает не как приглашающая сторона, а как приглашенная. Но, во-первых, «реша» – это не «сказали», а «решили» (в смысле «сказали» летописец неоднократно употребляет древнерусское «рекоша»); во-вторых, ничего нелогичного в том, что русь приняла участие в совете всех племен Северной Руси, нет. Русь издревле была широко расселена и по южному побережью Балтийского моря, и к востоку от него (о чем, в частности, свидетельствуют данные топонимики), варяги-русь являлись лишь ее небольшой частью.

Что заставило названные племена принять решение о приглашении к себе князя от варягов, которых они сами совсем недавно «изгнаша за море»? Для ответа на этот вопрос нужно вкратце восстановить политическую ситуацию, сложившуюся на Русском Севере к 862 г. Поможет нам в этом Иоакимовская летопись, о содержании которой мы можем судить по пересказу В.Н. Татищева.

Конечно, Иоакимовская летопись из всех источников его «Истории Российской» вызвала наибольшее количество сомнений, но они, главным образом, исходили из стана норманнистов и, как писал известный исследователь этой летописи П.А. Лавровский, «главною виною несчастного для чести Татищева поворота в мнении о нем, первым, кто высказал сомнение сам и проложил дорогу к нему для других, был Шлецер» – один из основоположников норманнской теории. Сам Лавровский высоко оценивал заслугу Татищева, благодаря которому мы имеем представление об указанной летописи и можем пользоваться ею. Он призывал быть признательными «к памяти несправедливо запятнанного упреком в подлоге Татищева, передавшего потомству отрывок Якимовской летописи и сообщившего о нем свои замечания»[652]. Эта летопись содержала некоторые интересные и важные подробности, неизвестные другим летописцам. Скептическое отношение к ней некоторых историков нам не представляется оправданным, и мы считаем возможным довериться Татищеву, вклад которого в летописеведение высоко оценивают многие исследователи-специалисты. Так, замечательный знаток русского летописания М.Н. Тихомиров, ссылаясь на исследование С.К. Шамбинаго об Иоакимовской летописи, заметил: «Нет нужды доказывать, что эта летопись была особым произведением, отнюдь не выдуманным Татищевым». И далее: «Нет никакого сомнения, что эта летопись была сочинена каким-то довольно образованным автором, использовавшим источники различного характера». Полностью отметая от знаменитого русского историка всякие подозрения в подлоге, Тихомиров отмечал, что Татищев по счастливой случайности «пользовался как раз теми материалами, которые не сохранились до настоящего времени, и в этом отношении его труд имеет несравнимо бо́льшие преимущества как первоисточник, чем труд Карамзина…»[653] Современный петербургский историк А.А. Хлевов пишет, что после публикации Татищевым Иоакимовской летописи она стала «частью корпуса древнерусских источников» и что по мере развития критики источников она все более полно завоевывала право на объективность «и в наши дни является полноправным свидетельством, более того, свидетельством весьма информативным и содержащим, вероятно, ключи ко многим загадкам ранней русской истории»[654].

Согласно Иоакимовской летописи, у ильменских словен, возглавлявших обширный союз племен, существовала династия князей, славянские корни которой сомнений вызвать не могут. В числе этих князей были Славен, Избор, Владимир (Древний), Столпосвят, Буривой и т. д., замыкал эту династию Гостомысл. «Сей Гостомысл бе муж елико храбр, толико мудр, всем соседом своим страшный, а людем его любим, расправы ради и правосудия. Сего ради вси окольни чтяху его и дары и дани даюсче, купуя мир от него. Многи же князи от далеких стран прихождаху морем и землею послушати мудрости, и видете суд его, и просити совета и учения его, яко тем прославися всюду»[655]. У Гостомысла было четверо сыновей и три дочери. Все сыновья погибли, не оставив наследников мужского пола. Согласно летописи, решить вопрос о преемнике Гостомыслу к концу жизни помог вещий сон. Он, якобы увидел, будто «из чрева средние дочери его Умилы» вырастает чудесное дерево, плодами которого питаются «людие всея земли». Проснувшись, Гостомысл созвал «весчунов», рассказал им свой сон, и те предсказали, что «от сынов ея имать наследити ему, и земля угобзится [обогатится, умножится. – Ю.А.] княжением его»[656].

Татищев высказал мысль о том, что Гостомысл сам придумал эту историю со сном, чтобы решить сложную задачу. Дело в том, что при отсутствии наследника по мужской линии можно было продолжать династию по женской линии, передав княжение внуку – сыну старшей дочери. Но старший внук народу не нравился – скорее всего, из-за того, что его отцом был неславянин, а что можно ожидать от чужаков, на Руси уже знали по опыту общения со скандинавами и с хазарами. Когда же Гостомысл, «видя конец живота своего», созвал старейшин от всех племен, входивших в его княжение, и «яви им сновидение», этот вариант был принят всеми, поскольку предполагал передачу власти внуку своего князя, к тому же рожденному от отца-славянина.

Такие авторитетные историки, как М.Н. Тихомиров, Б.Д. Греков, Б.А. Рыбаков и др. убедительно доказали, что на Руси без участия норманнов (к тому же задолго до Рюрика) имелись свои княжения, свой русский, а не немецкий «порядок». Однако среди сторонников норманнской теории большим авторитетом и популярностью пользуется очень часто цитируемое стихотворение А.К. Толстого «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева», в котором, в частности, есть такие строки:

Но поэт здесь продемонстрировал неверное понимание летописного текста «Повести временных лет». В Лаврентьевском и некоторых других списках под 862 г. приводятся слова, с которыми послы от указанных выше племен обратились к варягам-руси: «Вся земля наша велика и обильна, а наряда [выделено мною. – Ю.А.] в ней нет. Да поидите княжить и володети нами». Впрочем, не только поэт, но и многие историки тоже переводят слово «наряд» как «порядок». Идея понятна: без варягов-норманнов (вариант: немцев) русь, славяне были не способны навести порядок в своих землях.

Однако тот же Татищев пояснил это слово как «распорядок и справедливость», «руководительство». В «Словаре русского языка XI–XVII вв.» одно из значений слова «наряд» определяется как «руководство», «управление», «надзор» и это значение, в частности, иллюстрируется цитатой из «Измарагда» (рукопись XIV–XV вв.): «Буди ко своим повинником добръ и тихъ в нарядh». Псковская 1-я летопись в рассказе о призвании князей содержит существенное добавление, позволяющее правильно понять его смысл: «Вся земля наша добра, а наряда в ней нет; пойдите, княжите и владейте нами, и судити право»[658]. Становится ясно, что «наряд» означает вовсе не «порядок», а «власть», «управление». Очевидность этого факта следует из того, что в летописях Софийской 1-й, Воскресенской, Тверской, Холмогорской в аналогичной фразе вместо слов «а наряда в ней нет» написано «а нарядников в ней нет» (в Пискаревском летописце – «рядника»). То есть в связи со смертью князя власть временно отсутствует, из-за этого возникают раздоры, усобицы, и преемник Гостомысла Рюрик должен принять власть, вступить в свои права.

Где проживали варяги-русь? В летописи сказано: «И идоша за море к варягам, к руси». Норманнисты понимают это однозначно: призванная на княжение русь пришла из-за моря, следовательно из Швеции, а значит, русь – это норманны, скандинавы. Однако «за море» вовсе не обязательно должно означать, что послы отправились в Скандинавию. Ломоносов отмечал: «Варяги и Рурик с родом своим, пришедшие в Новгород, были колена славенского, говорили языком славенским, происходили из древних роксолан или россов и были отнюд не из Скандинавии, но жили на восточно-южных берегах Варяжского моря, между реками Вислою и Двиною»[659]. И в другом месте он снова настойчиво повторяет: «Древних варягов-россов область простиралась до восточных пределов нынешния Белыя России, и может быть, и того далее, до Старой Руссы, от которых она создана или проименовалась»[660]. Эти свои заявления Ломоносов подтверждает данными топонимики. Так, он напоминает, что «Курский [Куршский. – Ю.А.] залив слыл в старину Русна», а река Неман «к устью своему слывет Руса». Кстати, нижнее течение реки Неман называлось Руссом на картах, издававшихся до 1917 г. в Санкт-Петербурге, так же оно называется и на современных картах, издаваемых в Германии и Польше, в то время как ни на одной советской карте это название не сохранилось. К указанным географическим названиям, сохранившим следы пребывания русов на южном побережье Балтийского моря, можно добавить города Русне (около устья Немана), Расейняй (в бассейне Немана), Росток (на берегу Мекленбургской бухты), Трусо – бывший крупный торговый центр на Эльблонгской Висле, упоминаемый в хронике Орозия (IX в.)[661] и др.

Путь в эти земли западных русов с Ильмень-озера шел по реке Волхов и по Ладожскому озеру, которое в те времена, по наблюдениям географа В. Паранина, соединялось с Балтийским морем двумя проливами (современные река Нева и система Вуоксы), превращавшими в прошлом Карельский перешеек в остров[662]. Далее необходимо было преодолеть еще два больших залива (современные Финский и Рижский). Кроме того, надо иметь в виду, что уровень Балтийского моря в IX в. был намного выше современного, поэтому и Чудское озеро в то время тоже воспринималось как морской залив. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что земли варягов-русов воспринимались как лежащие далеко «за морем». А если учесть, что, согласно Иоакимовской летописи, Рюрик в то время взимал дань с ободритов, земля которых прилегала к Мекленбургской бухте, то посланцам Гостомысла надо было действительно совершить плавание «за море», то есть на другой конец Балтийского побережья.

В 30-е годы XIX в. далекий от затянувшегося спора норманистов и антинорманистов французский путешественник и писатель, ставший впоследствии членом французской академии, К. Мармье записал в Северной Германии среди песен, легенд и обычаев местного населения также и легенду о призвании на Русь Рюрика и его братьев. Перевод «слово в слово» этой легенды приводит известный советский писатель В. Чивилихин в романе-эссе «Память»[663], ее использует и С. Лесной[664]. Здесь, на территории Северной Германии и проживало некогда славянское племя ободритов (бодричей). В центре их земли стоял город Зверин (нынешний Шверин), а на побережье – города Росток и Рерик (или Рарог – современный Мекленбург). Средневековая легенда, сохранившаяся в памяти потомков западных русов, называет Рюрика и его братьев сыновьями короля Годлава (славянское имя – Годослав, Годслав), который управлял племенем ободритов.

Е.И. Классен – доктор философии, магистр изящных наук, российский дворянин, немец по происхождению, – в исследовании, посвященном древнейшей истории славяно-русов, убедительно доказал, что имя Рюрик – славянское (между прочим, Рюриком звали брата владетельного князя Богемского, которого никак нельзя назвать пришедшим из Скандинавии, «ибо в Богемию никогда ни Скандинавы вообще, ни варяги в особенности не приходили»). Слово «рюрик», поясняет Классен, очень часто встречается у славян – «в разных видоизменениях, смотря по свойству славянских наречий, более или менее мягких и гибких, означает всегда сокола»: у лютичей – «рêрик», у бодричей-ободритов – «рарог», у древлян – «рурик», у верхних лужичан – «рурк» и т. д. «Итак, прозвище «Рюрик» есть чисто славянское, означающее сокола, – подытоживает Классен, – и безуспешны будут все притязания скандинавоманов на него»[665].

Московский ученый О.М. Рапов доказал[666], что княжеские знаки на сохранившихся плинфах киевской Десятинной церкви вовсе не трезубцы, как было принято считать раньше, а символическое изображение сокола. На монетах Рюриковичей X–XI вв., в том числе и на знаменитых серебряных деньгах Ярослава Мудрого, тоже изображены контуры сокола в атакующем полете (илл. 40). На рис. 40-в даже отчетливо просматриваются глазки. Очевидно, сокол (инкарнация славянского Огнебога) является древнейшим тотемом рода, из которого происходил Рюрик, и на Руси он превратился в символ княжеской власти. Тем, кто и сейчас пытается усмотреть в этом тотеме-соколе трезубец, которым якобы скандинавы во время своего путешествия в Новгородскую землю били рыбу для своего пропитания, следует обратить внимание хотя бы на то, что в подобном случае такой трезубец должен бы иметь и рукоятку, и направлены зубья должны быть вниз (ведь рыба не летает над головами рыболовов), а на княжеских гербах и на монетах Рюриковичей нет и намека на рукоятку и «зубья» (на самом деле – стилизованные соколиные крылья и хвост) всегда направлены вверх. И, самое главное, уж очень эти изображения похожи именно на сокола в атакующем полете (см. илл. 41)[667].

Славянское происхождение Рюрика также подтверждается результатами антропологических исследований останков его прямого потомка, Рюриковича – Ярослава Мудрого. В.В. Гинзбург, производивший исследование черепа Ярослава Мудрого, пришел к заключению, что по расовому типу он ближе всего подходит к черепам славян, описанным В.В. Бунаком, к северянам, изученным Г.Ф. Дебецем, и к новгородским словенам XI–XII вв., изученным А.М. Юзефовичем. По целому ряду признаков он занимает промежуточное положение между длинноголовым и короткоголовым типами. Последний был присущ в 1-м тысячелетии до н. э. основной массе населения юга и юго-востока европейской части бывшего СССР, восходя еще к сарматам, а «что касается длиноголового элемента в данном черепе, то он не характерен для северного типа и скорее может быть славянского»[668].

Гинзбург В.В. Об антропологическом изучении скелетов Ярослава Мудрого, Анны и Ингигерд // Краткие сообщения Ин-та истории мат. культуры. 1940. № 7. С. 63, 66.

Братьев Рюрика, пришедших вместе с ним на Русь, русские летописцы называют именами Синеус и Трувор. В советской и современной российской исторической литературе стало почти всеобщим мнение, высказанное еще в XVIII веке Байером, о том, что этих братьев вообще не существовало. Процитируем дословно одного из уважаемых нами историков П.П. Толочко: «Два брата, как это уже давно доказано, оказались мифическими. Появились они под пером летописца, плохо знавшего шведский язык. Синеус (или Sine hus) означает «свой род», а Трувор (или thru voring) – «верная дружина»[669].

Это мнение разделял, к сожалению, академик Б.А. Рыбаков[670], оно вошло в школьные и вузовские учебники. Однако насколько произвольны подобные интерпретации, свидетельствует хотя бы то, что ставший в последнее время особо популярным в России Г.В. Вернадский вслед за Н.Т. Беляевым считал имена Синеус и Трувор эпитетами самого Рюрика (!) – на том основании, что, дескать, по-скандинавски Signjotr означает «победоносный», а Thruwar – «заслуживающий доверия»[671]. Но Signjotr даже отдаленно не напоминает русское имя Синеус, а слова Thruwar нет в скандинавских языках (есть trovärdig – швед., truverdig – норв., troværdig – дат.).

Илл. 41. Ставка кречетов

Позволим себе не согласиться с подобными «уже давно доказано», так как ровным счетом ничего не доказано. Во-первых, как уже отмечалось, о трех братьях, призванных на Русь, рассказывает средневековая легенда, записанная К. Мармье в земле ободритов, – источник, независимый от русских летописей. Во-вторых, русскому летописцу вовсе не обязательно было знать шведский язык, поскольку он писал о событиях, имевших место на Руси, и пользовался, главным образом, русскими источниками, в том числе и русскими преданиями (а шведских источников о Рюрике попросту не существует!!!). Втретьих, во многих летописях сообщается, что, когда три брата «с роды своими» прибыли на новые места, Рюрик обосновался в Новгороде (или, по другому варианту, сначала «срубиша город Ладогу»), Синеус – в Белоозере, Трувор – в Изборске, а через два года, после смерти двух младших братьев, Рюрик один принял всю власть. По непонятным причинам указанные выше исследователи совершенно не обращают внимания на эту «мелочь», но если принять их трактовку имен Синеуса и Трувора, то получается, что Рюрик обосновался в Новгороде (или Ладоге), «его род», призванный быть социальной базой и опорой князя на новом месте, – в Белоозере, а его «верная дружина», которая должна была охранять князя, участвовать с ним в военных походах и т. д., – в Изборске. Это явная нелепость. И, наконец, славянская этимология имен Синеус и Трувор прослеживается гораздо яснее, нежели шведская.

Имя Синеус – аналог славянских имен-прозвищ таких, как: Белоус, Черноус, Мокроус и т. д. (отсюда и весьма популярные соответствующие русские фамилии Белоусов, Мокроусов и т. п.). Но что могут означать «синие усы»? В «Толковом словаре живого великорусского языка» В. Даля поясняется, что в народе иногда говорят: «синий» или «голубой» – вместо «серопепельный». В легенде, о которой упоминалось выше, Синеус назван Сиваром (Siwar), в чем ясно слышится искаженное русское слово «сивый». У того же Даля читаем: «Сивый, по цвету: темносизый, серый и седой, темный с сединою, с примесью белесоватого либо пепельного». В чешском языке «sivak» означает «сивой масти» (конь), «сизарь» (голубь). На шведском же языке, действительно, слово «sin» означает «свой», а «hus» – «дом», но, во-первых, «sin hus» – это все же не «Синеус», а во-вторых, в шведском языке такое сочетание невозможно: «свой дом» пишется как «sitt hus», а «со своим домом» – «med sitt hus», то есть ничего похожего на имя брата Рюрика.

Следует знать, что формирование древнешведского языка (как и древнедатского, древненорвежского, древнеисландского) начинается примерно с XI века, а наиболее ранние памятники древнешведской письменности – это рунические надписи XI–XII вв. Самая же древняя шведская рукопись, написанная латинским письмом, относится к концу XIII века. Поэтому реконструировать фразу «со своим домом» абсолютно точно в соответствии с нормами рунического письма сейчас, пожалуй, не представляется возможным; предположительно же она будет звучать на древнешведском как «mäth husinu», а на древнедатском (втором восточно-скандинавском языке) – как «med hans hus». Как видно, это не имеет совершенно ничего общего с Синеусом. К тому же, нет никакой уверенности в том, что в то далекое время слово «hus» (дом) могло иметь значение «род» – скорее всего, этот смысл оно приобрело в результате метонимии значительно позднее.

В современной Швеции встречается имя Siwar, но с позиций шведского языка его этимология не прослеживается, оно явно заимствованно в более позднее время.

Итак, Синеус – это русское эпитетное имя, которое означает только то, что второй из призванных на Русь братьевкнязей имел красивые, темные с сединою, серопепельные усы. К этому еще можно добавить, что Саксон Грамматик (конец XII – начало XIII в.) в описании идола бога Святовита, стоявшего на острове Рюген, отмечает у него «холеные усы и подстриженные волосы», изображенные скульптором «сходно с обычной прической руян»[672]. То есть даже внешний вид Синеуса, обычай носить холеные усы соответствует общепринятому у ругов-русов.

Имя третьего брата, Трувор, – западнославянского происхождения, тоже эпитетное и означало, что у его носителя была заячья губа (то есть как бы «трехгубый» – явление хоть и не слишком распространенное, но довольно хорошо известное; сравните с русскими фамилиями Трегубов, Трегубович). В современном польском языке ему соответствует слово «trо́jwargy» (польское о́ читается как русское у), которое в несколько искаженном русском произношении дает «Трувар». Кстати, в легенде, записанной К. Мармье, третий брат назван именно так: Truwar (то есть последняя гласная – а). В севернорусском, окающем наречии это имя вполне естественно превратилось в «Трувор». Более поздним переписчикам летописей уже не всем был понятен исконный смысл этого имени, поэтому некоторые из них даже заменили его на «Тривор» или «Трувол».

Советские историки, археологи, лингвисты много сил потратили на то, чтобы доказать (и небезуспешно), что норманны, якобы пришедшие на Русь с Рюриком, не оставили существенных следов ни в материальной культуре, ни в языке, ни в религии. И объясняли это тем, что, дескать, эти варяги-норманны очень быстро ассимилировались, «ославянились». Но в том-то и дело, что на Русь пришли не варяги-норманны, а варяги-русь, русы поморские: Рюрик, Синеус, Трувор пришли «с роды своими и пояша по собе всю Русь», то есть пришли со своими родственниками и соплеменниками – такими же русичами; пришли с территории, называвшейся Русской землей, к своим собратьям. Советские ученые (Т.И. Алексеева, В.В. Седов), изучавшие антропологические типы населения северо-западной Руси, пришли к заключению, что пребывание норманнов не оставило сколько-нибудь заметного следа в населении этой территории и что оно, напротив, обнаруживает антропологическое сходство со славянами балтийского ареала[673].

Летописец, как бы предугадывая будущие споры по поводу этнической принадлежности руси, которую братья-князья «пояша по собе» (то есть взяли с собой), рассказывая о миссионерской деятельности апостола Павла среди славян, подчеркнул: «а Словеньский язык и Рускый: одно еси». Здесь слово «язык» следует понимать даже не как «речь», а как у В. Даля – «народ, земля с одноплеменным населением своим, с одинаковою речью». Это ясно и из контекста, поскольку в цитируемом отрывке речь идет о том, что Павел «учил еси язык Словенеск» (был учителем славянского народа) и после себя оставил «Словеньску языку» (то есть славянскому народу) в качестве епископа и наместника апостола Андроника. «От него же языка и мы есмо Русь» (то есть «из того же славянского народа и мы, русь»)[674].

Подтверждение того, что пришедшие в Новгородскую землю «варяги-русь» были славянами, а не норманнами, можно найти и в сохранившихся отрывках начала Троицкой летописи – той «харатейной» (пергаменной) рукописи, которая была найдена Н.М. Карамзиным в библиотеке Троице-Сергиевой Лавры, передана им Обществу Истории и Древностей Российских и сгорела в Московском пожаре 1812 г. В ней есть такие строки: «И придоша стареишии Рюрикъ, седе Новегороде, а другии Синеоусъ – на Беле-озере, а третии – во Изборстеи Труворъ. И от техъ прозвася Роусьская земля, а Новогородци от рода Варяжьскаго преже бо беша Словени»[675]. Из этого отрывка ясно, что пришедшие с Рюриком варяги были русскими, поэтому они и назвали землю Руси, Чюди, Словен, Кривичей и Веси Русской землей; точнее, вернули ей ее древнейшее название. И летописец уточняет, что пришлые новгордцы-варяги («от рода Варяжьскаго») и раньше были тоже такими же славянами («преже бо беша Словени»).

Таким образом, русские летописи настойчиво проводят мысль о том, что славяне и русы (варяги-русь) являются одним народом. Именно поэтому последние и не могли оставить после себя «норманнских следов» в языке, как не могли они и «ославяниться» или «обрусеть».

По вопросу о происхождении и значении слова «варяг» в разное время было высказано много различных версий. С.М. Соловьев, сличив различные толкования ученых, пришел к заключению, что «под именем варягов разумелись дружины, составленные из людей, волею или неволею покинувших свое отечество и принужденных искать счастья на морях или в странах чуждых; это название, как видно, образовалось на западе, у племен германских»[676]. В примечаниях к первому тому «Истории России с древнейших времен» он приводит целый ряд слов из западноевропейских языков, из которых, по его мнению, можно произвести слово «варяг»: «warg» (иначе «wrag») – «в Западной Европе средних веков означал изгнанника, изверженного из известного округа», «wraecca» – слово с тем же значением у англосаксов, «wargus» – в законе салическом, шведское «werg» – волк, «как разбойник между зверями» (хотя следует заметить, что «волк» по-шведски – не «werg», а «varg»), финское «waras» – разбойник, изгнанник и т. д. «Будем ли производить слово от var – воина или от славянского варяю; будем ли указывать на древанское warang – меч, – заключение будет одно, – подытоживает историк, – что варяг означал дружинника, воина по преимуществу»[677]. Правда, подобное заключение не совсем понятно: ведь «var | e» в скандинавских языках означает «товар», а древнерусское «варяти», «варяю» – «предварять, встречать».

М. Фасмер, считавший варягов однозначно выходцами из Скандинавии, рассматривал это слово как заимствованное из древнескандинавского языка, производя его из «*varingr, væringr», то есть «союзники, члены корпорации» (от «vár» – верность, порука)[678]. В.Я. Петрухин в упомянутом выше исследовании пишет, что первоначальное значение слова «варяг» – «наемник, принесший клятву верности», и производит его вслед за Фасмером так же от скандинавского «vár»; это название, по его мнению, отличало наемников от руси (княжеской дружины) и распространялось в русской традиции с XI в. на всех заморских скандинавов[679].

Однако далеко не все исследователи признают скандинавско-германскую этимологию этого слова. Еще Е.И. Классен отмечал, что «хотя варяги и могли принадлежать к разным народам, согласно летописи», но «слово «варяг» есть славянское»[680]. Ссылаясь на Дитмара, он пишет, что у бодричей были особенные вооруженные стражи, наблюдавшие за сохранностью товара, которых называли «варагайче» (от двух бодричских слов: «вара» – товар и «гаичь» – охранять)[681].

Опровергает скандинавское происхождение этого слова и известный советский лингвист П.Я. Черных. Он убедительно, строго научно доказал, что этимология «варяги < væringiar» не выдерживает критики ни с семантической, ни с хронологической точки зрения. Поскольку, по норманнской теории, родиной варягов считается Швеция (точнее – восточное побережье этой страны), важно отметить, что в письменных памятниках древнешведского языка не обнаруживается именительного падежа ни единственного, ни множественного числа или какой-либо иной эквивалентной собственно шведской формы с той же основой. Это означает, что в этом языке интересующее нас слово не может быть исконным. В древнеисландском же языке слово «væringiar» впервые отмечено в саге, возникновение которой относится ко времени после 1040 г., и является переделкой среднегреческого «βαρανγοι«(наемная лейб-гвардия византийских императоров, набиравшаяся, главным образом, из скандинавов), которое никакого отношения к русскому «варяги» не имело. К тому же, корневое æ (е открытое) могло в древнерусском языке дать только h, но никак не а. ВВизантии указанное слово впервые упоминается лишь в 1034 г., на Руси же – значительно раньше, да и смысловое значение имело иное. Черных принимает точку зрения А.А. Шахматова, согласно которой слово «варяг» попало в русский язык от аваров, которые так передавали искаженное в тюркском произношении имя франков, сыгравших заметную роль в судьбе аваров, и в древней Руси означало нечто вроде «чужестранный воин (с севера или с запада), которому доверяют защиту князя, его семьи и его власти»[682].

Есть и другие версии. Однако позволим себе предложить иную этимологию слова «варяг». Сравнительно-исторический метод языкознания приводит нас к мысли о том, что это слово уходит своими корнями в общеиндоевропейскую эпоху и имеет гораздо более древнюю историю. В санскрите, который, напомним, является одним из важнейших «опорных» языков компаративистики, «vāri» означает «вода». Поскольку это слово среднего рода, то в родительном и отложительном падежах оно дает форму «vāriṇaḥ» («vāriṇas»), то есть со звуком [n] происходит неполная прогрессивная ассимиляция, и он превращается в носовой церебрального ряда [ṇ]. В языке древних росов – iṇaḥ перешло в носовое – ѧгъ (ѧ – юс малый, обозначал славянский носовой е^н, впоследствии в русском языке перешедший в я) – по аналогии с «колбѧгъ», «ятвѧгъ», отсюда: варѧгъ. Родительный падеж в санскрите приименной, обозначает отношение, принадлежность, а отложительный обозначает исходное место действия, отвечая на вопрос «откуда?» (от, из чего-то). Следовательно, русское «варяги» (от «варѧгъ») является аналогичным санскритскому «vāriṇaḥ» и изначально означало «люди от воды», «живущие около воды», «имеющие отношение к воде» и т. д. То, что это слово в русском языке не имело этнической окраски, подтверждается также и тем, что новгородцы и полочане – ближайшие к Балтийскому морю восточные славяне – для определения скандинавских народов и земель употребляли иные названия: жители Швеции назывались «свеи», Норвегии – «урмане (нурмане, мурмане)», Готланда – «готи (гъти, гтяне)», Дания называлась «Донь (Донскою землею)». Это видно из «Повести временных лет» (см. этнографическое введение и статью под 862 г.), 1-й Новгородской летописи (статьи под 1130, 1134, 1240, 1302, 1339, 1419 гг.), новгородских и смоленских договорных грамот XIIXIII вв. и других памятников. Неудивительно, что термин «варяги» закрепился за жителями побережья и островов Балтийского, Северного и Белого морей, которые издревле совершали далекие плавания по морям и рекам, занимались торговлей. Поскольку эти путешествия, тем более с ценными товарами, были далеко не безопасными, варяги должны были вооружаться, создавать дружины. Преимущественный характер и род занятий варягов породил и такие слова, как: «варяжничать» (заниматься торговлей), «товар», шведское «var|a – an, – or» (товар), древнерусское «варовати», (защищать, сохранять), чешское и словацкое «warowati» (беречь), англосаксонское «varnian» (защищать) и т. д. Но нередко варяги сами допускали грабежи и насилия, поэтому, используя игру слов, их на Западе называли «варгами» (волками; ср. шведское «varg – en, – ar» – волк). Так что славяно-русам не было нужды заимствовать слово «варяг» из скандинаво-германских или каких-либо других языков, оно исконное, славяно-русское и изначально имело смысл чисто территориальный.

Итак, варяги-русь, о которых упоминают русские летописи в связи с призванием на княжение Рюрика, Синеуса и Трувора, были этническими росами, расселившимися вдоль южного побережья Балтийского моря и частично на островах. Их история – это тоже часть истории русского народа. Причислять их к норманнам – значит совершать историческую ошибку.

1. [Адам Бременский] Из «Деяний священников Гамбургской церкви» Адама Бременского // Откуда есть пошла Русская земля. Века VI–X: в 2-х кн. Кн. 2 / Сост., автор предисл., введения к доктам и коммент. А.Г. Кузьмин. М.: Молодая гвардия, 1986. С. 596.

2. А се имена всем градом рускым далним и ближним // Тихомиров М.Н. Русское летописание. М.: Наука, 1979. С. 94–96.

3. Авеста в русских переводах (1861–1996) / Сост., общ. ред., примеч. И.В. Рака. Изд. 2-е. СПб.: Журнал «Нева», Летний Сад, 1998. 480 с.

4. Афанасьев А.Н. Народные русские сказки / А.Н. Афанасьев. В 3-х тт. М.: Госполитиздат. Т. 1. 1984. XVI, 511 с.; Т. 2. 1985. 510 с.; Т. 3. 1985. 572 с.

5. Библия: электрон. версия. URL: http://www.bible-center.ru/ bibletext (дата обращения 30.10.2009).

6. Библиа, сиреч книгы Ветхаго и Новаго Завета, по языку словенску: электрон. версия. URL: www.mirknig.com/2007/11/05/ ostrozhskaja_biblija_1581g.html (дата обращения 20.08.2009).

7. Ванкель Г. Эратический валун с финикийскою надписью, найденный близ Смоленска, в России / Г. Ванкель // Полоцко-Витебская старина. Вып. III. Витебск, 1916. С. 36–43.

8. Великопольская хроника // «Великая хроника» о Польше, Руси и их соседях XI–XIII вв.: (Перевод и комментарии) / Под ред. В.Л.Янина. М.: Изд-во МГУ, 1987. С. 51—260.

9. Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (С половины VII в. до конца Х в. по РХ) / А.Я. Гаркави. СПб.: Изд-во Имп. АН, 1870. VIII, 308 с.

10. [Гельмольд] Из «Славянской хроники» Гельмольда // Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. С. 605–606.

11. [Георий Амастридский] Житие Георгия Амастридского // Васильевский В.Г. Труды: в 4-х тт. Т. 3. СПб.: Изд-во АН, 1915. [CCLXXXVIII], 122 с.

12. Герберштейн С. Московские записки барона Сигизмунда Герберштейна / С. Герберштейн / Пер. А. И. Малеина. СПб.: Тип. Вингебера, 1847. С. 17.

13. Геродот. История в девяти книгах / Геродот. В 2-х тт. Т. I. / Пер. с греч. М.: Изд. А.Г. Кузнецова, 1888. С. 303–355.

14. Глинка Г. Древняя религия славя / Г. Глинка // Кайсаров А.С., Глинка Г.А., Рыбаков Б.А. Мифы древних славян. Велесова книга / Сост. А.И. Баженова, В.И. Вардугин. Саратов: Надежда, 1993. С. 80—140.

15. Голубиная книга. Русские народные духовные стихи XI–XIX вв. / Сост. Л.Ф. Солощенко и Ю.С. Прокошин. М.: Моск. рабочий, 1991. 351 с.

16. Густинская летопись // Полное собрание русских летописей (Далее: ПСРЛ). Т. II. СПб.: Тип. Э. Праца, 1843. С 233–373.

17. Деникин А.И. Очерки русской смуты: электронная версия. URL: http//www.rusrevolution.info/books/index.shtml? (дата обращения 27.10.2009)

18. [Захарий Ритор] Хроника Захарии Ритора // Пигулевская Н.В. Сирийские источники по истории народов СССР. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1941. С. 148–167.

19. [Иоакимовская летопись] О истории Иоакима, епископа Новгородского // Татищев В.Н. История Российская: в 7-ми т. Т. I. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 107–119.

20. Иордан // Свод древнейших письменных известий о славянах / В 2-х тт. Т. I (I–VI. вв.) / Сост. Л.А. Гиндин, С.А. Иванов, Г.Г. Литаврин. М.: Восточная литература, 1994. С. 98—169.

21. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. «Getica» / Иордан / Вступ. статья, пер. и коммент. Е.Ч. Скржинской. М.: Изд-во вост. лит., 1960. 436 с.

22. Ипатьевская летопись // ПСРЛ. Т. II. СПб.: Тип. М.А. Александрова, 1908. С. 278.

23. Книга Иосиппон. Таблица народов / Пер. с иврита П.В. Петрухина и Я.Д. Эйделькинда // Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков. Смоленск: Русич; М.: Гнозис, 1995. С. 36–40.

24. Книга степенная царского родословия // ПСРЛ. Т. 21: в 2-х чч. Ч. 1. СПб.: Изд. Имп. археогр. комиссии, 1908. С. 6—63.

25. Коран / Пер. И.Ю. Крачковского. М.: Дом Бируни, 1990. 512 с.

26. Книги Ветхаго Завета // Библiя. Книги Священного Писанiя Ветхаго и Новаго Завhта. Каноническiя / Рус. пер., указат. и примеч. пастора Б. Геце. Б/м.: Изд-во Б. Геце, 1939. С. 5—892.

27. Ковалевский А.П. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. / А.П. Ковалевский. Харьков: Изд-во Харьк. ун-та, 1956. 347 с.

28. Лев Диакон. История / Лев Диакон / Пер. М.М. Копыленко. М.: Наука, 1988. 239 с.

29. Летопись по Лаврентьевскому списку. Повесть временных лет // ПСРЛ. Т. I. М.: Изд-во восточ. лит-ры. 1962. С. 1—286.

30. Лhтопись событiй въ Юго-Западной Россiи въ XVII вhкh. Составилъ Самоилъ Величко, бывший канцеляристъ канцелярiи Войска Запорожскаго, 1720. Т. 1. Кiевъ: Лито-Типографическое заведение Иосифа Вальнера, 1848. С. 292.

31. Людольф Г.В. Русская грамматика / Г.Ф. Людольф / Переизд., перевод, вступ. статья и примеч. Б.А. Ларина. М: Изд. НИИ языкознания, 1937. С. 74–80.

32. Мать Сыра-Земля: электрон. версия. URL: http://veleslav13. livejournal.com/18301.html (дата обращения 30.10.2009).

33. Махабхарата: Философские тексты: в 7-ми вып. Вып. V. Кн. 4: Нараяния / Пер. Б.Л. Смирнова. Ашхабад: Ылым, 1984. 325, [I] с.

34. Меркатор Г. Атлас / Г. Меркатор // Борисовская Н. Старинные гравированные карты и планы XV–XVIII веков. М.: Галактика, 1992. С. 53–78.

35. [Меркатор Г.] Из «Космографии» Герарда Меркатора // Кузьмин А.Г. Кто в Прибалтике «коренной»? М.: Изд-во Писательского АО, 1993. С. 22–23.

37. Московское евангелие 1393 г. (фотокопия фрагмента) // Пронштейн А.П., Овчинникова В.С. Развитие графики кирилловского письма. Ростов-на-Дону: Изд-во Ростовского ун-та, 1987. С. 89.

38. Низами Гянджеви. Искандер-намэ / Г. Низами. В 2-х чч. Ч. 1: Шараф-намэ / Пер. Е.А. Бертельса. Баку: Аз. ФАН. 1940. С 394 с.

39. Олеарий Адам. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию, составленное секретарем посольства Адамом Олеарием / А. Олеарий / Пер. с нем. П. Барсова. М.: О-во истории и древностей российских при Моск. ун-те, 1870. С. 80–81.

41. Певтингерова карта // Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. С. 63–80.

42. Повесть о жизни и о храбрости благоверного и великого князя Александра [Житие Александра Невского] // «Изборник» (Сборник произведений литературы древней Руси) / Сост. Л.А. Дмитриева и Д.С. Лихачев. М.: Худ. лит-ра, 1969. С. 328–343.

43. [Продолжатель Регинона] Из хроники «Продолжателя Регинона» // Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. С. 564.

44. Прокопий из Кесарии. Война с готами / Прокопий из Кесари / Пер. с греч. С.П. Кондратьева. М.: Изд-во АН СССР, 1950. 516 с.

9. Прокопий Кесарийский // Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. С. 170–250.

44. Псковская 1-я летопись // ПСРЛ. Т. 4. СПб. 1848. С. 173.

1. [Птолемей] Из «Географии» Птолемея // Откуда есть пошла Русская земля. Кн. 2. С. 15.

2. Рак И.В. Мифы древнего и раннесредневекового Ирана (зороастризм). СПб.—М.: Журнал «Нева» Летний Сад, 1998. 560 с.

3. Ригведа. Мандалы I–IV / Издание подготовила Т.Я. Елизаренкова. Отв. ред. П.А. Гринцер. М.: Наука, 1989. 767 с.

4. Рубрук Г. Путешествие в Восточные страны / Г. Рубрук / Перевод А.И. Малеина: элекрон. версия. URL: http://sputnik.mastertelecom.ru/Kultura/Kultura1/www.hist.msu.ru/er/etext/rubruk.htm (дата обращения 01.11.2009).

5. Русский народ. Его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия / Собр. М. Забылиным. Репринт. воспроизвед. изд. 1880 г. М.: Книга принтшоп, 1989. 607, VIII с.

6. Се Повести временных лет: Лаврентьевская летопись / Сост., авторы примеч. и указат. А.Г. Кузьмин, В.В. Фомин. Арзамас: Изд-во АГПИ им. А.П. Гайдара, 1993. 383 с.

7. [Симеон, еп.] Грамота новгородского епископа Симеона. XV в. (фотокопия) // Леонтьева Г.А. Палеография, хронология, археография. М.: Прометей, 1997. С. 78.

52. Сказание Авраамия Палицына // «Изборник». 487–508.

1. Скифия и Кавказ [Scythica et Caucasica]. Известия древних писателей греческих и латинских о Скифии и Кавказе: в 2-х т. Т. II. Вып. 1 / Собрал и изд. с рус. пер. В.В. Латышев. СПб., 1904. 271 с.

2. Слово некоего христолюбца и наказание отца духовного (о покорении и послушании) // Волошина Т.А., Астапов С.Н. Языческая мифология славян. Ростов н/Д: Феникс, 1996. С. 331–332.

3. Слово о великом князе Дмитрии Ивановиче и о брате его, князе Владимире Андреевиче, как победили супостата своего царя Мамая [Задонщина] // «Изборник». С. 380–397.

56. Слово о полку Игореве // Там же. С. 196–213.

1. Слово святого Григория об идолах // Волошина Т.А., Астапов С.Н. Указ. соч. С. 332–334.

2. [Тацит] Из «Германии» Тацита // Кузьмин А.Г. Кто в Прибалтике «коренной»? С. 14.

3. Смоленский этнографический сборник / Сост. В.Н. Добровольский. Ч. 1. СПб.: Имп. Рус. географ. о-во, 1891. С. 167.

4. Сохранившиеся отрывки начала Троицкой летописи // Симеоновская летопись / Подгот. к изд. А.И. Цепков. – Рязань: Узорочье, 1997. С. 11–36.

5. Ставка кречетов // Художественная галерея Игоря Землянских. URL: http://proeco.visti.net/naturalist/ornitology/orn_009.htm (дата обращения 01.11.2009).

6. Унiверсал «всiм украϊнським малоросiянам». 1648, червень. Табiр пiд Бiлою Церквою // Документи Богдана Хмельницького. 1648 1657 / Упорядники I. Крип’якевич та I. Бутич. Киϊв: Вид-во АН Укр. РСР, 1961. С. 645–649.

7. Челобитная русских купцов 1646 г. № 13 // Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Академии наук: в 4-х тт. Т. IV. СПб.: Тип. Имп. АН, 1836. С. 15–18.

8. Чичуров И.С. Византийские исторические сочинения («Хронография» Феофана, «Бревиарий» Никифора). Тексты, перевод, комментарий / И.С. Чичуров. М.: Наука, 1980. 215 с.

9. Чрьноризьца Храбъра отъвети о письменехъ // Журнал Министерства народного просвещения. 1848. Ч. 59. Отд. II. С. 32–42.

10. Чрьноризьца Храбъра отъвети о письменехъ // Русская азбука в инициалах XI–XVI веков / Сост. и вступит. ст. Г.В. Аксеновой. М.: НИЦ «Скрипторий», 1998. С. 132–139.

11. Шедель Г. Всемирная хроника (Аугсбургская хроника 1497 г.) / Г. Шедель // Борисовская Н. Указ. соч. С. 23–28.

1. Extraits de l’Histoire Universelle d’Aini // Hammer I. Sur les origines Russes: Extraits de manuscrits orientaux. SPb. 1827. Р. 25.

1. Extraits de l’ouvrage géographique d’Aboulfeda // Ibid. Р. 9.

2. Η Παλαια Διαθικι. Ηεζ. 38:3: электрон. версия. URL: http://www.myriobiblos.gr/bible/ (дата обращения 30.10.2009).

1. Iordanis Romana et Getica, recensuit Theodorus Mommsen // MGH. Auct. antiquiss. T. V., P. I. Berlin, 1882. Р.72.

2. Remarques extraites d‘une lettre du 18 Novembre 1816 // Hammer I. Sur les origines Russes. Р. 24.

3. Sacrorum bibliorum vulgatae editiones concordantiae Hugonis cardinalis. Viennae: Endterium, 1714. 15, 1411 р.

4. Scriptores rerum Prussicarum: Bd. 1–5. Bd. 1 / Нerausg. von Theodore Hirsch, Max Toeppen, Ernst Strehlke. Leipzig, 1861. Р. 732.

1. Абаев В.И. Отражение работы сознания в лексико-семантической системе языка / В.А. Абаев //Ленинизм и теоретические проблемы языкознания. М.: Наука, 1970. С. 232–262.

2. Абаев В.И. Скифо-европейские изоглоссы на стыке Востока и Запада / В.И. Абаев. М.: Наука, 1965. 168 с.

3. Акашев Ю.Д. Божества древних росов в сопоставлении с арийскими / Ю.Д. Акашев // Вопросы отечественной истории и историографии. Межвузовский сборник научных трудов. Вып. 3 / Отв. ред. И.В. Сучков. М.: Изд-во МГОПУ, 2000. С. 12–31.

4. Акашев Ю.Д. «Варяги-русь» русских летописей: кто они? / Ю.Д. Акашев // Проблемы отечественной истории: новые факты, подходы, решения / Гл. ред. Б.В. Леванов и В.А. Корнилов. М.: Издво МГПУ-МИЭТ, 1999. С. 134–153.

5. Акашев Ю.Д. Имя русского народа в свете данных компаративистики Ю.Д. Акашев // Вопросы отечественной истории и историографии. Межвузовский сб. науч. трудов. Вып. 2 / Отв. ред. И.В. Сучков. М.: Изд-во МГОПУ. 1999. С. 4–8.

6. Акашев Ю.Д. Имя твое рос (историко-этнические корни русского народа) / Ю.Д. Акашев. М.: ФГУП Изд-во «Нефть и газ» РГУ нефти и газа им. И.М. Губкина, 2006. 341 с.

7. Акашев Ю.Д. Историко-этнические корни русского народа / Ю.Д. Акашев. М.: Социум. 2000. 238 с.

8. Акашев Ю.Д. Народ Рос в этнографической таблице Ветхого Завета / Ю.Д. Акашев // Вопросы отечественной истории. Межвузовский сб. науч. трудов / Отв. ред. А.В. Ушаков. М.: Изд-во МГОПУ, 1996. С. 4—11.

9. Акашев Ю.Д. Отражение начальной русской истории в народной мифологии // Шатурская Мещера. Историко-краеведческий альманах. Вып. 3. Шатура, 2010. С. 17–33.

10. Акашев Ю.Д. С чего начинается история русского народа? // Труды 1-й Международной конференции «Начала Русского мира», 28–30 октября 2010 г. СПб., 2011. С. 18–33.

11. Акашев Ю.Д. Этноним «росы» как древнее самоназвание русского народа / Ю.Д. Акашев // Гуманитарные науки. Сб. ст. Вып. 12 / Под ред. Г.Г. Косарова, Т.В. Ершовой, Г.А. Белоусовой. М.: МАДИ (ТУ), 2001. С. 12–34.

12. Акашев Ю.Д. Южные росы по сообщениям арабских и персидских средневековых источников / Ю.Д. Акашев // Проблемы отечественной истории. Сб. ст. Вып. 3 / Под ред. В.А. Корнилова и др. М.: МГПУ, 2004. С. 3—11.

13. Алексеев В.П. О самом раннем этапе расообразования и этногенеза / В.П. Алексеев // Этнос в доклассовом и раннеклассовом обществе. М.: Наука, 1982. С. 32–35.

14. Алексеев В.П. Происхождение народов Восточной Европы / В.П. Алексеев. – М.: Наука. 1969. С. 12–56.

15. Алексеева Т.И. Славяне и германцы в свете антропологических данных / Т.И. Алексеева // Вопросы истории. 1974. № 3. С. 66–67.

16. Алексеева Т.И. Этногенез восточных славян по данным антропологии / Т.И. Алексеева. М.: Изд-во МГУ им. М.В. Ломоносова, 1973. С. 3—218.

17. Аникин А.А. Опыт семантического анализа праславянской омонимии на индоевропейском фоне / А.А. Аникин. Новосибирск: Наука, Сиб. отд., 1988. 123, [2] с.

18. Аникин В. Александр Николаевич Афанасьев и его фольклорные сборники / В. Аникин // Народные русские сказки. Из сборника Афанасьева. М.: Правда, 1982. С. 3—21.

19. Аничков Е.В. Язычество и Древняя Русь / Е.В. Аничков. СПб.: Тип. Стасюлевича, 1914. 386 с.

20. Анохин Г.И. Новая гипотеза происхождения государства на Руси / Г.И. Анохин // Вопросы истории. 2000. № 3. С. 51–61.

21. Анохин Г. И принудили греков платить дань… Маршруты русов-мореходов IX столетия / Г.И. Анохин // Родина. 1996. № 9. С. 36–37.

22. Арциховский А.В. В защиту летописей и курганов / А.В. Арциховский // Советская археология. 1937. Т. IV. С. 21–29.

23. Арциховский А.В. Курганы вятичей / А.В. Арциховский. М.: Ранион, 1930. 221, [2] с.

24. [Байер Г.З.] Из книг северных писателей, сочиненное Сигфрдом Беером / Г.З. Байер // Татищев. История Российская: в 7-ми т. Т.

1. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962. С. 208–232.

1. Байер Г.З. Сочинение о варягах автора Феофила Сигефра Баэра / Г.З. Байер. СПб.: Изд-во Имп. АН, 1767. 56 с.

2. Баландин Р.К. Кто вы, рудокопы России? / Р.К. Баландин. М.: Знание, 1990. 48 с.

3. Бартольд В.В. Арабские известия о руссах // Сочинения: в 9-ти т. Т. II. Ч. 1. М.: Изд-во вост. лит-ры, 1963. С. 810–859.

4. Беллингер Г. Большой путеводитель по Библии / Пер. с нем. / Г. Беллингер, Р. Людвиг, Б. Польман и др. М.: Республика, 1993. 479 с.

5. Белякова Г.С. Славянская мифология / Г.С. Белякова. М.: Просвещение. 1995. 239 с.

6. Библейская энциклопедия: в 2-х кн. / Репринт. изд. Полной популярной Библейской энциклопедии: в 4-х вып. М. 1891. М.: NB-press, Центурион, АПС, 1991. Кн. 1. 496 с., Кн. 2. 400 с.

7. Бирнбаум Х. Еще раз о завоевании северо-восточной Европы славянами и о вопросе финно-угорского субстрата в русском языке / Х. Бирнбаум // Балто-славянские исследования 1988–1996. Сборник научных трудов / Отв. ред. Т.М. Судник, Е.А. Хелимский. М.: Индрик, 1997. С. 23–29.

8. Блаватский В.Д. О скифской и сарматской этнонимике / В.Д. Блаватский // Краткие сообщения института археологии. Вып.

143: Античная археология. М.: Наука, 1975. С. 79–83.

1. Бонград-Левин Г.М. От Скифии до Индии. Древние арии: мифы и история / Г.М. Бонград-Левин, Э.А. Грантовский. М.: Мысль, 1983. 206 с.

2. Борисенков Е.П. Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы / Е.П. Борисенков, В.М. Пасецкий. М.: Мысль, 1988. 522, [2] с.

3. Брим В.А. Происхождение термина «Русь» / В.А. Брим // Россия и Запад. Исторические сборники / Под ред. А.И.Заозерского. Т.1. Пб.: Academia, 1923. С. 5—10.

4. Бромлей Ю.В. Этнос и этнография / ЮВ. Бромлей. М.: Наука, 1973. 283 с.

5. Бромлей Ю.В. Теория этноса / Ю.В. Бромлей // Этнография и смежные дисциплины. Этнографические субдисциплины. Школы и направления. Методы / Отв. ред.: М.В. Крюков, И. Зельнов. М.: Наука, 1988. С. 45–49.

6. Брюсов А.Я. Очерки по истории племен Европейской части СССР в неолитическую эпоху / А.Я. Брюсов. М.: Изд. АН СССР, 1952. 264 с.

7. Вельтман А.Ф. Индо-германы, или сайване. Опыт свода и поверка сказаний о первобытных населенцах Германии / А.Ф. Вельтман. М.: Университет. тип., 1856. 4, IV, 171 с.

8. Вернадский Г.В. Древняя Русь / Пер. с англ. / Г.В. Вернадский. Тверь: Леан, 1996. 448 с.

9. Волошина Т.А. Языческая мифология славян / Т.А. Волошина, С.Н. Астапов. Ростов-н/Д.: Феникс, 1996. 448 с.

10. Гадло А.В. Антропология / А.В. Гадло // Советское источниковедение Киевской Руси. Историографические очерки / Отв. ред. В. В. Мавродин. Л.: Наука, 1979. С. 125–129.

11. Галкина Е.С. Росский каганат и остров русов / Е.С. Галкина, А.Г. Кузьмин // Славяне и Русь: Проблемы и идеи: Концепции, рожденные трехвековой полемикой, в хрестоматийном изложении / Сост. А.Г. Кузьмин. М.: Флинта, Наука, 1988. С. 456–481.

12. Гальковский Н.М. Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси / Н.М. Гальковский. В 2-х тт. Т. 1. Харьков: Епархиальная тип, 1916. IV, 376 с.

13. Гамкрелидзе Т.В. Первоначальная прародина индоевропейцев / Т.В. Гамкрелидзе, В.В. Иванов // Наука в СССР. 1981. № 2. С. 80–92.

14. Гедеонов С.А. Варяги и Русь. Историческое исследование / С.А. Гедеонов. СПб.: Тип. Имп. АН, 1876. XIX, 569, CXVI с.

15. Георгиев Е. Славянская письменность до Кирилла и Мефодия / Е. Георгиев. София: Болг. АН, 1952. 96 с.

16. Гиндин Л.А. «Карта предполагаемых прародин шести ностратических языков» В.М. Иллич-Свитыча и современные вопросы индоевропейской прародины / Л.А. Гиндин // Балто-славянские исследования. С. 209–223.

17. Гинзбург В.В. Об антропологическом изучении скелетов Ярослава Мудрого, Анны и Ингигерд / В.В. Гинзбург // Краткие сообщения Ин-та истории мат. культуры. 1940. № 7. С. 63–66.

18. Гиршман Р. Иран и миграция индоариев и иранцев / Р. Гиршман // Этнические проблемы истории Центральной Азии в древности / Редкол. М.С. Асимов и др. М.: Наука, 1981. С. 140–144.

19. Гобарев В.М. Предыстория Руси / В.М. Гобарев. В 2-х чч. М.: Менеджер, 1994. 682 с.

20. Гобарев В.М. Русь до Рождества Христова / В.М. Гобарев. М.: Менеджер, 1996. 432 с.

21. Гомбарг С.Д. Общедоступный еврейско-русский словарь. Пособие для изучения Библии и древнееврейского языка / С.Д. Гомбарг. Одесса: Мория, 1916. 261 с.

22. Горнунг Б.В. Из предыстории образования общеславянского языкового единства / С.Д. Горнунг. М.: Изд-во АН СССР, 1963. 143 с.

23. Горский А.А. Проблема происхождения названия Русь в современной советской историографии / А.А. Горский // История СССР. 1989. № 3. С. 131–137.

24. Горшкова К.В. Историческая грамматика русского языка / К.В. Горшкова, Г.А. Хабургаев. М.: Высшая школа, 1981. 359 с.

25. Греков Б.Д. Киевская Русь / Б.Д. Греков. М.: Госполитиздат, 1953. 568 с.

26. Гриневич Г.С. Праславянская письменность. Результаты дешифровки / Г.С. Гриневич. М.: Общественная польза, 1993. 324 с.

27. Громов Д.В., Бычков А.А. Славянская руническая письменность: факты и домыслы / Д.В. Громов, А.А. Бычков. М.: ООО Издательский дом «София», 2005. 384 с.

28. Гроф С. Области человеческого бессознательного: опыт исследований с помощью ЛСД / С. Гроф / Пер. с англ. М.: МТМ, 1994. 236 с.

29. Грушевський М.С. Iстория Украïни-Русi / М.С. Грушевський. В 11 тт. / Репр. вид. Киев: Наукова думка. Т. I. 1991. XXVI, 648 с.; Т. III. 1993. 586 с.

30. Гумилев Л.Н. О термине «этнос» / Л.Н. Гумилев // Доклады отделений и комиссий Географического о-ва СССР. Вып. 3. Л., 1967. С. 20–24.

31. Гумилев Л.Н. От Руси до России: очерки этнической истории / Л.Н. Гумилев. М.: Сварог и К, 1998. 336 с.

32. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли / Л.Н. Гумилев. Л.: Изд-во ЛГУ, 1989. 495 с.

33. Гурина Н.Н. Древняя история северо-запада Европейской части СССР / Н.Н. Гурина // Материалы и исследования по археологии СССР. 1961. № 87. 588 с.

34. Гусева Н.Р. Арийство. История. Слова / Н.Р. Гусева // Экономическая и философская газета. 2004. № 16 (496).

35. Гусева Н.Р. Арктическая родина в Ведах / Н.Р. Гусева // Древность: арьи, славяне / Отв. ред. Н.Р. Гусева. М.: Палея, 1996. С. 8—31.

36. Гусева Н.Р. Арьи, славяне: соседство или родство? / Н.Р. Гусева // Там же. С. 63–87.

37. Гусева Н.Р. И спросим снова: соседство или родство? / Н.Р. Гусева // Экономическая и философская газета. 2007. № 25–26 (659).

38. Гусева Н.Р. Русские сквозь тысячелетия. Арктическая теория / Н.Р. Гусева. 2-е изд. М.: Белые альвы, 1998. 160 с.

39. Гусева Н.Р. Русский Север прародина индо-славов / Н.Р. Гусева. М.: Вече, 2003. 416 с.

40. Гусева Н.Р. Слияние христианства с язычеством / Н.Р. Гусева // Древность: Арьи. Славяне. С. 126–134.

41. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка / В.И. Даль. В 4-х т. М.: Русский язык, 1981–1982. Т. I. LXXXVIII, 699 с.; Т. II. 779 с.; Т. III. 555 с.; Т. IV. 683 с.

42. Данилевский И.Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX–XII вв.). Курс лекций / И.Н. Данилевский. М.: Аспект Пресс, 1998. 399 с.

43. Данилевский Н.Я. Россия и Европа / Н.Я. Данилевский. М.: Книга, 1991. 574 с.

44. Древняя Русь в свете зарубежных источников / Под ред. Е.А. Мельниковой. М.: Логос, 1999. 608 с.

45. Дьяченко Г. Полный церковно-славянский словарь / Г. Дьяченко. М.: Наследие братьев Салаевых, 1900. 1120 с.

46. Евсюков Е. Колесницы на земле и в небесах / Е. Евсюков, С. Комиссаров // Атеистические чтения. Вып. 14. М.: Политиздат, 1985. С. 78–94.

47. Елачич Е. Крайний Север как родина человечества / Е. Елачич. СПб.: Т-во худож. печати, 1910. 99 с.

48. Жарникова С.В. Древние тайны русского севера / С.В. Жарникова // Древность: Арьи. Славяне. С. 96–97.

49. Жуковская Л. Комментарий специалиста / Л. Жуковская // Техника молодежи. 1988. № 4. С. 57.

50. Журавский А.В. Европейский Русский Север. К вопросу о грядущем и прошлом его быта / А.В. Журавский. Архангельск: Изд. губ. тип, 1911. 33 с.

51. Зернова А.Б. Материалы по сельскохозяйственной магии в Дмитровском крае / А.Б. Зернова // Советская этнография. 1932. №

3. С. 40–49.

1. Златковская Т.Д. Об этнических общностях и этнических процессах в доклассовой и раннеклассовой эпохах (О книге Ю.В.Бромлея «Этнос и этнография». М., 1973) / Т.Д. Златковская // Вестник древней истории. М.: Наука, 1974. № 2 (128). С. 158–188.

2. Ильин И.А. О России (1926–1933) / И.А. Ильин // Молодая гвардия. 1997. № 11. С. 164–188.

3. Ильинский Г.А. Одно неизвестное славянское божество / Г.А. Ильинский // Известия АН СССР: Серия лит. и яз. Т. 21. М.: Наука, 1962. № 5–6. С. 369–372.

4. Итс Р.Ф. Введение в этнографию / Р.Ф. Итс. Л.: Изд-во ЛГУ, 1974. 169 с.

5. Кандыба В.М. Реальная история России: традиции обороны геополитики, истоки духовности / В.М. Кандыба, П.М. Золин. СПб.: Лань, 1997. 464 с.

6. Канивец В.И. Канинская пещера / В.И. Канивец. М.: Наука, 1964. 136 с.

7. Келли У. Толкование на Библию. Иезекииль. Главы 28 38. Электрон. версия. URL: www.blagovestnik.org/bible/kelly/k26-3.htm. (дата обращения 30.10.2009).

1. Классен Е.И. Новые материалы для древнейшей истории славян вообще и славяно-руссов до рюриковского времени в особенности с легким очерком истории руссов до Рождества Христова.

2. Вып. 1–3 / Е.И. Классен. М.: Изд-во Е. Классена, 1854. Репринт. изд. СПб.: Андреев и согласие, 1995. 315 с.

8. Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. 1 // Сочинения: в 9 тт. / В.О. Ключевский. Т. I. М.: Мысль, 1987. 430, [1] с.

9. Кобычев В.П. В поисках прародины славян / В.П. Кобычев. М.: Наука, 1973. 165 с.

10. Косвен М.О. Материалы к истории ранней русской этнографии (XII–XVII вв.) / М.О. Косвен // Очерки истории русской этнографии, фольклористики и антропологии. Вып. 1. М.: Изд-во АН СССР, 1956. С. 30–70.

11. Котляр И.Ф. Древняя Русь и Киев в летописных преданиях и легендах / И.Ф. Котляр. Киев: Наукова думка, 1986. 159 с.

12. Кочергина В.А. Санскритско-русский словарь / В.А. Кочергина. 3-е изд. М.: Филология, 1996. 944 с.

13. Коялович М.О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинениям / М.О. Коялович. Минск: Лучи Софии, 1997. 688 с.

14. Кто они и откуда? Древнейшие связи славян и арьев / Отв. ред. и сост. Н.Р. Гусева. М.: Изд. Ин-та этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН, 1998. 220 с.

15. Кузнецов Е.В. Этногенез восточных славян: исторические очерки (IV–IX вв.) / Е.В. Кузнецов Изд. 3-е. Арзамас: АГПИ им. А.П. Гайдара, 2006. 226 с.

16. Кузьмин А. Кто в Прибалтике «коренной»? / А. Кузьмин. М.: Изд. Писательского АО, 1993. 32 с.

17. Кузьмин А.Г. Одоакр и Теодорих / А.Г. Кузьмин // Страницы минувшего. Сборник: Очерки / Сост. Л.М. Анисимов. М.: Сов. писатель, 1991. С. 511–531.

18. Кузьмин А.Г. Падение Перуна (Становление христианства на Руси) / А.Г. Кузьмин. М.: Мол. гвардия, 1988. 240 с.

19. Кузьмин А.Г. Правильная постановка вопроса и есть его решение (закон диалектики) / А.Г. Кузьмин // Славяне и Русь: Проблемы и идеи. С. 430–436.

20. Кузьмин А.Г. Руги и русы на Дунае / А.Г. Кузьмин // Там же. С. 436–454.

21. Кур А.А. Из истинной истории наших предков. По новейшим данным / А.А. Кур // Молодая гвардия. № 1. 1994. С. 205–319.

22. Лавровский П.А. Исследование о летописи Якимовской / П.А. Лавровский // Уч. зап. II-го отд. Императорской АН. Кн. II. Вып.

1. СПб., 1855. С. 4—85.

1. Лазарев Е. Забытая культура Российского Севера / Е. Лазарев // Мифы и магия индоевропейцев. Вып 6 / Сост. А. Платов. М.: Менеджер, 1998. С. 158–167.

2. Ларин Б.А. История русского языка и общее языкознание (Избранные работы) / Б.А. Ларин. М.: Просвещение, 1977. 224 с.

3. Лебедев В.Ф. Библейские собственные имена в их религиозно-историческом значении. Историко-апологетическое исследование / В.Ф. Лебедев. Пг.: Синод. тип, 1916. 536 с.

4. Лебедев Г.С. Эпоха викингов в Северной Европе: Историкоархеологические очерки / Г.С. Лебедев. Л.: Изд-во ЛГУ, 1985. 286 с.

5. Лебон Г. Психология народов и масс / Г. Лебон. СПб.: Макет, 1995. 311, [2] с.

6. Лесков Н.С. Соборяне // Собр. соч.: в 5-ти тт. / Н.С. Лесков. Т. 1. М.: Правда, 1981. С. 180.

7. Лесной С. А. История «руссов» в неизвращенном виде: в 10 вып / С.А. Лесной. Париж; Мюнхен: Изд. авт., 1953–1960. 1175 с.

8. Лесной С. Откуда ты, Русь? Ростов-н/Д: Донское слово, Квадрат, 1995. 352 с.

9. Ловмяньский Х. Русь и норманны / Х. Ловмяньский / Пер. с польск. М.Е. Бычковой. М.: Прогресс, 1985. 304 с.

10. Ломоносов М.В. [Древняя Российская история от начала Российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого, или до 1054 года] // Полн. собр. соч.: в 10 т. / М.В. Ломоносов. Т. 6. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 163–286.

11. Ломоносов М.В. [Замечания на диссертацию Г.-Ф.Миллера «Происхождение имени и народа Российского»] // Там же. С. 17–80.

12. Ломоносов М.В. Краткий Российский летописец с родословием // Там же. С. 287–358.

13. Лопухин А.П. Библейская история Ветхого Завета / А.П Лопухин. Монреаль: Изд. братства преп. Иова Почаевского, 1986. 402 с.

14. Лурье С.В. Историческая этнология: Учебное пособие для вузов / С.В. Лурье. М.: Аспект Пресс, 1997. 448 с.

1. Ляпушкин И.И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства (VIII первая половина IX в.). Историко-археологические очерки / И.И. Ляпушкин // Мате

2. риалы и исследования по археологии СССР. Л.: Наука [ЛО], 1968. № 152. 192 с.

15. Мавродин В.В. Древнейшие сведения о славянах (К вопросу о происхождении славян) / В.В. Мавродин // Вестник ЛГУ. № 20: Серия истории, языка и литературы. Вып. 4. 1956. С. 23–29.

16. Мавродин В.В. Происхождение русского народа / В.В. Мавродин. Л.: Изд-во ЛГУ, 1978. 184 с.

17. Маковский М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках: Образ мира и миры образов / М.М. Маковский. М.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 1996. 416 с.

18. Максимов С.В. Год на Севере / С.В. Максимов. Архангельск: Сев. – Зап. кн. изд-во, 1984. 605 с.

19. Манягин В.Г. История русского народа от потопа до Рюрика. М., 2009. 384 с.

20. Матвеев А.К. Из истории изучения субстратной топонимики Русского Севера / А.К. Матвеев // Вопросы топономастики. Вып.

5. Свердловск: Изд-во Уральск. ун-та, 1971. С. 7—34.

1. Матвеев А.К. К лингвоэтнической идентификации финноугорской субстратной топонимии / А.К. Матвеев // Балто-славянские исследования. С. 30–39.

2. Мельникова Е.А. Название «Русь» в этнокультурной истории Древнерусского государства / Е.А. Мельникова, В.Я. Петрухин // Вопросы истории. 1989. № 8. С. 24–38.

3. Микушевич В. Мир это ты. / В. Микушевич // Славянская мифология. Словарь-справочник / Сост. Л.М. Вагурина. М.: Линор, Совершенство, 1998. С. 7—16.

4. Милов Л.В. RUZZI «Баварского географа» и так называемые «русичи» / Л.В. Милов // Отечественная история. 2000. № 1. С. 94—101.

5. Миролюбов Ю.П. Сакральное Руси / Ю.П. Миролюбов. Собр. соч.: в 2-х тт. М.: Золотой Век, 1996–1997. Т. I. 582 с., Т. II. 596 с.

6. Морошкин Ф.Л. Историко-критическое исследование о руссах и славянах / Ф.Л. Морошкин. СПб.: Тип. Вингибера, 1842. 304 с.

7. Мыльников А.С. Картина славянского мира: взгляд из Восточной Европы: Этногенетические легенды, догадки, протогипотезы XVI начала XVIII века / А.С. Мыльников. СПб.: Петербургское Востоковедение, 1996. 320 с.

8. Мюллер М. Сравнительная мифология / Пер. с англ. И.М. Живаго. М.: Тип. Грачева и Кº, 1863. 122 с.

9. Насонов А.Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства: Историко-географическое исследование / А.Н. Насонов. М.: Изд-во АН СССР, 1951. 262 с.

10. Нидерле Л. Славянские древности / Л. Нидерле. М.: Ин. лит-ра, 1956. 450 с.

11. Никитин А.Л. Костры на берегах: Записки археолога / А.Л. Никитин. М.: Мол. гвардия, 1986. 494 с.

12. Николаева Н.А. Истоки славянской и евразийской мифологии / Н.А. Николаева, В.А. Сафронов. М.: Белый волк, 1999. 312 с.

13. Новосельцев А.П. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI–IX вв. / А.П. Новосельцев // Древнерусское государство и его международное значение / Новосельцев А.П., В.Т. Пашуто, Л.В. Черепнин и др. М.: Наука, 1965. С. 355–419.

14. Откуда есть пошла русская земля. Века VI–X: в 2-х кн. / Сост., автор предисл., введения к док-там и коммент. А.Г. Кузьмн. М.: Мол. гвардия, 1986. Кн. 1. 699, [2] с.; Кн. 2. 703 с.

15. Панкрушев Г.А. Мезолит и неолит Карелии: в 2-х кн. / Г.А. Панкрушев. Кн. 1: Мезолит. Л.: Наука [ЛО], 1978. 136 с.

16. Паранин В. Корела, она же Русь Начальная / В. Паранин // Родина. 1995. № 12. С. 12–13.

220. Пекарский П.П. История императорской Академии Наук в Петербурге: в 2-х тт. / П.П. Пекарский. СПб.: Отд. рус. яз. и словесности АН. Т. 1. 1870. LXVIII, 775 с.; Т. 2. 1873. LVII, 1042 с.

221. Першиц А.И. История первобытного общества / А.И. Першиц, А.Л. Монгайт, В.П. Алексеев. М.: Высшая школа, 1968. 208 с.

222. Петров В.П. Назви слов’янських (давньоруських) божеств / В.П. Петров // Тези доповідей VI Укр. Славістічноі конференції. Чернiвцi: Вид-во Чернiвец. держ. ун-та, 1964. С. 169–172.

223. Петрухин В.Я. Начало этнокультурной истории Руси IX–XI веков / В.Я. Петрухин. Смоленск; М.: Русич, Гнозис, 1995. 320 с.

224. Пигулевская Н.В. Имя «рус» в сирийском источники VI в. / Н.В. Пигулевская // Академику Б.Д. Грекову ко дню семидесятилетия / Ред. коллегия В.П. Волгин, А.А. Новосельский, П.Н. Третьяков и др. М.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 42–48.

225. Пигулевская Н.В. Сирийские источники по истории народов СССР / Н.В. Пигулевская. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941. 172 с.

226. Пигулевская Н.В. Сирийский источник VI в. о народах Кавказа / Н.В. Пигулевская // Вестник древней истории. 1939. № 1. С. 111–116.

227. Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции о русской истории: в 7-ми тт. / М.П. Погодин. Т.1. М.: Моск. о-во истории и древностей российских, 1846. XXXII, 494 с.

228. Покровский А.И. Комментарий на I – ХХУ главы Книги Бытия / А.И. Покровский. СПб.: Странник, 1905. 152 с.

229. Попов А.И. Славяне, Русь, Россия / А.И. Попов // Русская речь. 1972. № 2. С. 108–112.

230. Попов М.Б. Введение в старославянский язык / М.Б. Попов. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1997. 84 с.

231. Попова Л.М. Предисловие / Л.М. Попова, Н.И. Щавелева // Великопольская хроника. С. 5—50.

232. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) / Б.Ф. Поршнев. М.: Мысль, 1974. 487 с.

233. Прiцак О. LENZEN-IN Константина Порфiрородного / О. Прiцак // Universitas Libera Ucrainensis. Facultas Philosophica. Studia. T. 7: Symbolae in honorem Georgii Y.Shevelov. München: Logos, 1971. S. 359.

234. Происхождение и этническая история русского народа (по антро-пологическим данным) / Под ред. В.В. Бунака. М.: Наука, 1965. 415 с.

235. Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки / В.Я. Пропп. Л.: Изд-во ЛГУ, 1986. 364 с.

236. Радомский Я.Л. Этнический состав Причерноморской Руси. Канд. дис / Я.Л. Радомский. М.: Моск. пед гос. ун-т, 2004. 291 с.

237. Рапов О.М. Знаки рюриковичей и символ сокола / О.М. Рапов // Советская археология. 1968. № 3. С. 62–69.

238. Редеи К. Древнейшие индоевропейские заимствования в уральских языках / К. Редеи // Балто-славянские исследованияю С. 141–155.

239. Ротте Г. Основные этапы культурного процесса у славян в соотношении с развитием мировой культуры / Г. Ротте // Славянские культуры и мировой прогресс. Тезисы докладов и сообщений / Международная научная конференция. Минск, 28 сент. 1 окт. 1982 г. Минск: Наука и техника, 1982. С. 8–9.

240. Русские: Этносоциологические очерки / Отв. ред. Ю.В. Арутюнян. М.: Наука, 1992. 464 с.

241. Рыбаков Б.А. Глубина памяти / Б.А. Рыбаков // Древность: Арьи. Славяне. С. 35–57.

242. Рыбаков Б.А. Древние славяне и античный мир / Рыбаков Б.А. // Держава. 1997. № 1 (8). С. 17–25.

243. Рыбаков Б.А. Древние русы / Б.А. Рыбаков // Советская археология. 1953. Т. XVII. С. 23—104.

244. Рыбаков Б.А. Исторические судьбы праславян / Б.А. Рыбаков // История, культура, этнография и фольклор славянских народов. Доклады сов. делегации / VIII Международ. съезд славистов. Загреб; Любляна, сент. 1978 г. / Отв. ред. И.И. Костюшко. М.: Наука. 1978. С. 182–196.

245. Рыбаков Б.А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. / Б.А. Рыбаков. М.: Наука, 1982. 592 с.

246. Рыбаков Б.А. Поляне и северяне / Б.А. Рыбаков // Советская этнография. 1947. Вып. VI–VII. С. 31–40.

247. Рыбаков Б.А. Проблема происхождения Руси / Б.А. Рыбаков // Очерки истории СССР. III–IX вв./ Отв. ред. / Б.А. Рыбаков. М.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 740–771.

248. Рыбаков Б.А. Язычество древней Руси / Б.А. Рыбаков. М.: Наука, 1987. 783 с.

247. Рыбаков Б.А. Язычество древних славян / Б.А. Рыбаков. М.: Наука, 1981. 607 с.

248. Рыбаков С.Е. К вопросу о понятии «этнос»: философскоантропо-логический аспект / С.Е. Рыбаков // Этнографическое обозрение. 1998. № 6. С. 3—15.

249. Рыдзевская Е.А. Древняя Русь и Скандинавия IX–XIV вв.: Материалы и исследования / Е.А. Рыдзевская. М.: Наука 1978. 240 с.

250. Савватеев Ю.А. Охотничье-промысловые животные в мезолитических памятниках Карелии / Ю.А. Савватеев, Н.К. Верещагин // Изыскания по мезолиту и неолиту в СССР / Отв. ред. Л.Я. Крижевская. Л.: Наука [ЛО], 1983. С. 175–184.

251. Сатсварупа даса Госвами. Очерки ведической литературы. Что говорит о себе великая традиция / Сатсварупа даса Госвами. М.; Л.; Калькутта; Бомбей; Нью-Дели: Бхактиведанта Бук Траст, б/г. 143 с.

252. Свердлов М.Б. Восточные письменные источники / М.Б. Свердлов // Советское источниковедение Киевской Руси. С. 63–71.

253. Седов В.В. Происхождение и ранняя история славян / В.В. Седов. М.: Наука, 1979. 158 с.

254. Семенов Ю.И. Категория «социальный организм» и ее значение для исторической науки / Ю.И. Семенов // Вопросы истории. 1966. № 8. С. 88—106.

255. Серяков М.Л. Русская дохристианская письменность. СПб.: Омега, 1997. 108 с.

256. Словарь русского языка XI–XVII вв.: в 29-ти вып. М.: Наука, 1975–2009.

257. Соколов М.Е. Старорусские солнечные боги и богини. Историко-этнографическое исследование / М.Е. Соколов. Симбирск: Тип. А.Т.Токарева, 1887. 179 с.

258. Соловьев С.М. История России с древнейших времен / С.М. Соловьев // Сочинения: в 18 кн. Кн. 1. Т. 1–2. М.: Мысль, 1988. 797, [1] с.

259. Срезневский И.И. Об обожании Солнца у древних славян / И.И. Срезневский // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. 51. Отд. II. СПб.: Тип. Имп. АН, 1846. С. 36–60.

260. Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию / Ф. де Соссюр. М.: Прогресс, 1977. 695 с.

261. Стивенсон Р.Л. Веселые молодцы / Р.Л. Стивенсон // Собр. соч.: в 5 тт. Т. 1. М.: Правда, 1981. С. 283–333.

262. Татищев В.Н. История Российская: в 7-ми тт. / В.Н. Татищев. Т. I. М.; Л.: Изд. АН СССР, 1962. 500 с.

263. Тилак Б.Г. Арктическая родина в Ведах» / Б.Д. Тилак / Пер. с англ. Н.Р. Гусевой. М.: ФАИР-ПРЕСС, 2002. 528 с.

264. Тихомиров М.Н. Русское летописание / М.Н. Тихомиров. М.: Наука, 1979. 384 с.

265. Толочко П.П. Древняя Русь / П.П. Толочко. Киев: Наукова думка, 1987. 246 с.

266. Толочко П.П. Спорные вопросы ранней истории Киевской Руси / П.П. Толочко // Славяне и Русь (в зарубежной историографии): Сб. научных трудов / АН УССР. Ин-т археологии. Киев: Наукова думка, 1990. С. 99—121.

267. Толстов С. Древнейшая история СССР в освещении Г. Вернадского / С. Толстов // Вопросы истории. 1946. № 4. С. 114–115.

268. Толстой А.К. История государства Российского от Гостомысла до Тимашева / А.К. Толстой // Соч.: в 2-х тт. Т. 1. М.: Худож. лит-ра, 1981. С. 251–265.

269. Тревер К.В. Сэнмурв-Паскудж. Собака-птица [Характеристика образа] / К.В. Тревер. Л.: Тип. им. И.Федорова, 1937. 71 с.

270. Третьяков П.Н. Восточнославянские племена / П.Н. Третьяков. М.: Изд-во АН СССР, 1953. 312 с.

271. Третьяков П.Н. Расселение древнерусских племен по археологическим данным / П.Н. Третьяков // Советская археология. 1937. Т. IV. С. 17–29.

272. Третьяков П.Н. У истоков древнерусской народности / П.Н. Третьяков. Л.: Наука [ЛО], 1970. 156 с.

273. Троицкий В.Ю. Путь к доброделанию (о возрождении национально-государственного воспитания) / В.Ю. Троицкий // Держава. 1997. № 1 (8). С. 35–42.

274. Трубачев О.Н. В поисках единства: Взгляд филолога на проблему истоков Руси / О.Н. Трубачев. М.: Наука, 1997. 281 с.

275. Трубачев О.Н. Indoarica в Северном Причерноморье: Источники. Интерпретация. Реконструкция / О.Н. Трубачев // Вопросы языкознания. 1981. № 2. С. 3—21.

276. Трубачев О.Н. К истокам Руси (наблюдения лингвиста) / О.Н. Трубачев. М.: Наука, 1993. 293 с.

277. Трубачев О.Н. Лингвистическая периферия древнейшего славянства. Индоарийцы в Северном Причерноморье / О.Н. Трубачев // Вопросы языкознания. 1977. № 6. С. 13–31.

278. Трубачев О.Н. Названия рек Правобережной Украины (Словообразование. Этимология. Этническая интерпретация) / О.Н. Трубачев. М.: Наука, 1968. С. 289.

279. Тураев Б.А. История Древнего Востока: в 2-х тт. / Б.А. Тураев. Т.1. Л.: Соц. – эк. изд., 1936. 362 с.

280. Ульянкин Н.А. Откуда есть пошла Русская земля? Ветожетка, 1993. 63 с.

281. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка / М. Фасмер. В 4-х тт. / Пер. с нем. и доп. О.Н. Трубачева. СПб.: Терра, 1996. Т.1. 573 с.; Т. 2 671 с.; Т. 3. 830 с.; Т. 4. 860 с.

282. Филевич И.П. История древней Руси / И.П. Филевич. Варшава: Тип. Ф. Чернака, 1896. XII, 384 с.

283. Филин Ф.П. Образование языка восточных славян / Ф.П. Филин. М.; Л.: Изд-во АН СССР [ЛО], 1962. 294 с.

284. Флоровский А.В. Легенда о Чехе, Лехе и Русе в истории славянских изучений / А.В. Флоровский // Sbornik praci I sjezdu slovaskych filologu v Praze: 2 тт. T.2. Praha, 1932. S. 51–59.

285. Фомин В.В. Варяги и варяжская Русь: к итогам дискуссии по варяжскому вопросу / В.В. Фомин. М.: Русская панорама, 2005. 488 с.

286. Фомин В.В. Начальная история Руси / В.В. Фомин. М.: Русская панорама, 2008. 295 с.

287. Хабургаев Г.А. Этнонимия «Повести временных лет» в связи с задачами реконструкции восточнославянского глоттогенеза / Г.А. Хабургаев. М.: Изд-во МГУ им. М.В. Ломоносова, 1979. 229 с.

288. Хайду П. Уральские языки и народы / П. Хайду/ Пер. с венгер. Е.А. Хелимского. М.: Прогресс, 1985. 432 с.

289. Хеннинг Р. Неведомые земли: в 4-х тт. / Р. Хеннинг / Пер. с нем. М.: Изд-во ин. лит-ры. Т. III. 1962. 471 с.; Т. IV. 1963. 547 с.

290. Хлевов А.А. Норманнская проблема в отечественной исторической науке / А.А. Хлевов. СПБ.: Изд-во С.-Пб. ун-та, 1997. 103 с.

291. Хлестков Ю.А. «Расейская» цивилизация / Ю.А. Хлестков, Н.С. Трушкин, Б.И. Блескин // Природа и человек (Свет). 1996. № 8. С. 72–75.

292. Хлопин И.Н. Сегментация в истории первобытного общества / И.Н. Хлопин. // Вопросы истории. 1968. № 8. С. 98—101.

293. Чайковский Л.П. Родина народов арийской расы, где она была и отчего покинута. (Материалы к историко-географическому исследованию арийской проблемы) / Л.П. Чайковский. М.: Тип. т-ва И.Н. Кушнерев и Кº, 1914. [XI], 407 с.

294. Чебоксаров Н.Н. Проблемы типологии этнических общностей в трудах советских ученых / Н.Н. Чебоксаров // Советская этнография. 1967. № 4. С. 93–98.

295. Черепнин Л.В. Условия формирования русской народности до конца ХV в. / Л.В. Черепнин // Вопросы формирования русской народности и нации: Сб. ст. / Под ред. Н. М. Дружинина, Л. В. Черепнина. М.; Л.: Изд-во ЛО АН СССР, 1958. С. 6—19.

296. Черепнин Л.В. Русская палеография / Л.В. Черепнин, Н.С. Чаев. М.: Учпедгиз, 1946. 537 с.

297. Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка / П.Я. Черных. В 2-х тт. М.: Рус. язык, 1994. Т. 1. 622 с.; Т. 2. 560 с.

298. Черных П.Я. Происхождение русского литературного языка и письма / П.Я. Черных. М.: Учпедгиз, 1950. 40 с.

299. Черных П.Я. Этимологические заметки. Варяг / П.Я. Черных // Научные доклады высшей школы. Филологические науки. 1958. № 1. С. 29–36.

300. Чивилихин В.А. Память / В.А. Чивилихин. Роман-эссе. М.: Современник, 1982. 767 с.

301. Чудинов В.А. Загадки славянской письменности / В.А. Чудинов. М.: Вече, 2002. 528 с.

302. Шаскольский И.П. Норманнская теория в советской историографии / И.П. Шаскольский // Советская историография Киевской Руси. С. 152–165.

303. Шаскольский И.П. Норманская теория в современной буржуазной науке / И.П. Шаскольский. М.; Л., 1965. 222 с.

304. Шастри Д.П. Связь между русским языком и санскритом / Д.П. Шастри // Кто они и откуда? Древнейшие связи славян и арьев / Отв. ред. Н.Р. Гусева. М.: Ин-т этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН, 1998. С. 84–93.

305. Шахматов А.А. Введение в курс истории русского языка. Ч.1: Исторический процесс образования русских племен и наречий / А.А. Шахматов. Пг.: Изд-во студенческого издат. комитета при ист. фил. фак-те Петроградского ун-та, 1916. 148 с.

306. Шахматов А.А. Древнейшие судьбы русского племени / А.А. Шахматов. Пг.: Изд-во Русского исторического журнала, 1919. 64 с.

307. Шилов Ю.А. Прародина ариев: История, обряды и мифы / Ю.А. Шилов. Киев: СИНТО, 1995. 744 с.

308. Широкогоров С.М. Этнос. Исследование основных принципов изменения этнических и этнографических явлений / С.М. Широкогоров. Шанхай, 1923. 134 с.

309. Шифман И.Ш. Ветхий завет и его мир / И.Ш. Шифман. М.: Политиздат, 1987. 240 с.

310. Шлецер А.Л. Нестор. Русские летописи на Древле-Славенском языке / А.Л. Шлецер / Пер. с нем. Ч.1. СПб.: Имп. тип., 1809. 15, XLI, Р̃О̃Є̃, 475 с.

311. Щербаков В. Сыны леопарда уходят на север / В. Щербаков // Техника молодежи. 1988. № 4. С. 44–47.

312. Юшков С.В. К вопросу о происхождении Русского государства / С.В. Юшков // Ученые записки Моск. юр. ин-та НКЮ СССР. Вып. 2. М.: Юрид. изд-во НКЮ СССР, 1940. С. 37–59.

313. Adamus J. O tytule panującego i państwa litewskiego parę spostrzeżeń / J. Adamus // Kwartalnik historyczny. 1930. № 3. S. 313–319.

314. Bayer Th.-S. De Varagis. / Th.-S. Bayer // Commentarii Academiae Scientiarum imperialis Petropolitanae. T. IV. Petropolis: Typ. Acad., 1735. P. 275–311.

315. Bayer Th.-S. Origines Russicae / Th.-S. Bayer // Ibid., T.VIII. 1741. P. 382–436.

316. Hammer I. Sur les origines Russes: Extraits de manuscrits orientaux / I. Hammer. SPb., 1827. 40 p.

317. Hensel W. Polska Starožytna / W. Hensel. Wrocław: Ossolineum, 1980. 640 s.

318. Jacobi H. Uber das Alter des Rigveda / H. Jacobi // Festgruss an Rudolf vо́n Roth. Stuttgart, 1893. S. 72.

319. Jakobson R. The slavic god «Veles» and his indo-european cognates / R. Jakobson // Studi linguistici in onor di Vittore Pizani: II vv. V. II. Brascia: Paideia, 1969. S. 595–596.

320. Markwart J. Osteuropäische und ostasiatische Streifzüge / J. Markwart. Leipzig, 1903. P. 360–385.

321. Monier-Williams M. A Sanskrit-English dictionary / M. Monier-Williams. Oxford, 1872. XXV, 1186 p.

322. Moszyński K. Pierwotny zasiąg języka prasłowiańskiego / K. Moszyński. Wrocław; Krakόw: Zakł. im. Ossolińskich, 1957. 332 s.

323. Sanskrit-Hindi-English dictionary / Surya Kanta Shastri. Bombey, 1975. XVII, 686 s.

324. Schramm G. Die Herkunft des Namens Ruś. Die Kritik des Forschungsstandes / G. Schramm // Forschungen zur osteuropäischen Geschichte. Bd. 30. Berlin: Osteuropa-Inst. an der Freien Universitat, 1982. S. 30–31.

325. Shirokogoroff S.M. Psychomental complex of the Tungus / S.M. Shirokogoroff. London: K. Paul, Trench, Trubner & Cº, 1935. XVI, 496 s.

329. Thomas H.L. Archaeological evedence for migrations of the Indo-Europeans / H.L. Thomas // The Indo-Europeans in the Fourth and Third Millennia. Ann Arbor: Karoma Publishers, 1982. P. 61–86.

327. Thomsen V. Der Ursprung des russischen Staates / V. Thomsen. Gotha, 1879. P. 99—105.

328. Tilak B.G. The Origin or Researches into the Antiquity of the Vedas / B.G. Tilak. Bombay: Sagoon, 1893. P. 206.

329. Zedler J.H. Großes vollständiges Universal-Lexicon aller Wissenschaften und Künste: 64 bd. Bd. 32. Leipzig-Halle, 1740. Электронная версия. URL: http://www.zedler-lexikon.de/ (дата обращения 27.10.2009).