— Каждая красавица достойна своего чудовища…

— Мама, что ты несешь? — возмутилась прехорошенькая блондинка, отодвигая от себя полную тарелку.

— Что не так? — удивилась хозяйка дома. В руке она держала кофейник.

— Секунду назад ты обозвала своего зятя чудовищем! — взвизгнула девушка.

Мать поставила кофейник на резиновый коврик, лежавший около блюда с овощами.

— Аллочка, мне и в голову не пришло оскорблять Витю.

Дочь вскочила, обвела глазами сидящих за столом.

— Все слышали твои слова: «Каждая красавица достойна своего чудовища». Катя, почему ты молчишь?

Симпатичная брюнетка сделала вид, будто не слышит вопроса, и стала сосредоточенно намазывать на ломтик хлеба масло.

— Аллуся, — ахнула мать, — отчего ты решила, что я говорила о тебе и о Вите? Я всего лишь прокомментировала телепрограмму. Там показывали молодую прелестную актрису, которая вышла замуж за старого пузатого мужика. Я посмотрела на них и сказала про чудовище.

— Алка считает, что единственной красоткой во всем мире является она, — вот и среагировала, — произнесла брюнетка. — У сестрицы и мысли не возникло, что на свете много симпатяшек, и кое о ком из них по зомбоящику вещают. Мама, а что это за пакость ты подала сегодня на ужин?

— Оладьи из кержача, солнышко, — пояснила хозяйка дома, — к ним соус из ягод годжи.

— Я не хочу стать героиней таблоидов, — ни к селу ни к городу заявила Алла.

— Вроде кирзачи это сапоги, — протянул мужчина, сидевший слева от меня, — их солдатам выдают.

— То-то блинчики на вкус подошву напоминают, — хихикнула Катя.

— Вау, ты ела подошвы? Знаешь, какие они на вкус? — съязвила Алла.

— Олег, ты ошибаешься, — сказал рыжеволосый толстяк, муж обидчивой красавицы, — кирза не обувь, а композитный материал, который используется в качестве заменителя кожи.

Олег уставился на говорившего.

— Но армейские сапоги из него делают?

— Нет, — возразил толстяк, взяв салфетку, — только ту часть, которая охватывает голень.

— Арефьев, а голенище, по-твоему, не сапог? Витя, это смешно! — Олег и впрямь засмеялся. — Моя сестра вышла замуж за зануду.

— «Хелло, хелло, хелло…» — вдруг запел женским голосом дорогой сотовый, лежащий возле его тарелки.

— Ну и звонок, — поморщилась Алла. — Однако тупая песня у тебя в телефоне, братик!

— Слушаю, Сергей Иванович, — сказал в трубку Олег. — Да, как всегда. Извините, я ужинаю с семьей.

Виктор Арефьев увидел, что шурин, закончив разговор, положил мобильный на то же место, и завел:

— Нет, голенище не сапог, а всего лишь его часть. Еще в нем есть…

— Боже, перестаньте! — поморщилась Алла. — Оба прекратите. Олег, не дразни Витю. Говорить во время еды про вонючие ботинки отвратительно!

— Алла, сапог не ботинок, — упрямо заявил Виктор, — надо соблюдать точность в…

Я поняла, что сейчас разразится скандал, и решила перевести разговор на другую тему.

— Нина Анатольевна, все же что такое кержач?

Хозяйка явно обрадовалась возможности сменить тему.

— Это, Виолочка, рыба. В России она не популярна, а зря. В кержаче содержатся уникальные микроэлементы, крайне необходимые человеку. Кстати, я готовила оладушки, перемолов филе в пластиковой мельнице, ведь металл разрушает витамины. И, естественно, манной крупы в составе блюда нет. На гарнир пюре из брюквы, купленной у фермера, выращивающего овощи без химикатов. А соус из ягод годжи повышает иммунитет.

— В здоровой еде есть лишь один недостаток, — серьезно заметил Олег.

— Какой, сынок? — поразилась Нина Анатольевна. — Я готовлю по книге «Как прожить триста лет», стараюсь точно придерживаться рецептов.

— Мама, не спорю, правильное питание сделает нас всех вечными, — сказал сын, — но вот беда: есть все эти полезные продукты просто невозможно. Жареная картошка, по твоему мнению, яд, зато она очень вкусная.

— О да! — закатила глаза Алла. — Помните, как папа ее готовил? С корочкой!

— Геннадий Петрович был прекрасным человеком, — прошептала миловидная шатенка, до сих пор не проронившая ни слова. — Он был лучший на свете муж и отец, о таком свекре любая женщина мечтает.

— Спасибо, Эллочка, — нежно пропела Нина Анатольевна, — я очень ценю твое доброе отношение к моему покойному мужу.

— Элла всегда знает, когда и какое замечаньице ввернуть, — ехидно заметила Алла. — И — раз, за это ей конфетка в ротик валится.

— Я имею право высказывать свое мнение, — пролепетала Элла, — а если оно кому-то не нравится, извините. Папа Гена был и навсегда останется для меня самым близким и родным человеком. Безмерно жаль, что он так рано нас покинул.

— Спасибо, кисонька, — еще больше растрогалась хозяйка дома, — ты совершенно права. Но из-за врожденной деликатности не упомянула, что он скончался из-за вредных привычек. Увы, мой супруг курил, ел жареное, жирное, копченое, соленое, не занимался спортом…

— Мама! — в один голос воскликнули Алла и Катя. А последняя добавила:

— Виоле Ленинидовне, наверное, не хочется слушать твои причитания.

— Нет, нет, мне интересно узнать о чужих семейных традициях, — сказала я и осеклась, осудив себя мысленно. Ну, Вилка, ты сморозила отменную чушь. Какие такие традиции ты имела в виду? Смерть от обжорства? Сиди лучше молча и, чтобы не обижать хозяйку, попытайся слопать хоть кусок непотребного блина из неизвестной рыбы.

— Ой, Виолочка, — испугалась Нина Анатольевна, — извините, я не хотела доставить вам неудобство! Вы столько хорошего сделали для нас, предоставили сыну шанс, о котором он мечтал. Олегу не везло, никто его всерьез не воспринимал, и тут вы, добрый ангел, фея…

Олег вдруг отшвырнул вилку. Та угодила прямо в тарелку Кати. Пюре из брюквы взметнулось и осело на белой блузке девушки. Отпрыск Николаевой вскочил и быстро ушел в глубь дома.

— Мама! — укоризненно произнесла дочь, вытирая салфеткой блузку. — Ну нельзя же так!

— Что плохого я сделала? — удивилась Нина Анатольевна. — Просто поблагодарила Виолу. Почему Олежек вышел из себя?

Катя, закатив глаза, тоже встала из-за стола и убежала из столовой со словами:

— Ну, мама, ты просто безмозглая курица!

Хозяйка повернулась к другой дочке:

— Аллочка, что происходит? По какой причине Олег и Катя разволновались?

Блондинка усмехнулась:

— Мама, успокойся. Некоторые вещи ты просто не способна понять. Никогда. Поэтому расслабься и забудь. Знаешь, как пашет адронный коллайдер? Объяснишь принцип его работы?

— Кто? — жалобно спросила Нина Анатольевна. — Андрон Колкайдер? Он тоже режиссер, как Олежек?

Аллочка поднялась, подошла к матери и похлопала ее по плечу.

— Вот видишь, ты чудесно живешь, не парясь от того, что не слышала про одно из величайших достижений современной науки. А про войну в Кении знаешь?

Хозяйка дома опешила.

— Значит, нет, — резюмировала дочурка. — В мире происходит миллион разных событий, о которых ты понятия не имеешь и не страдаешь от этого. Почему ты разволновалась из-за Олега? Ведь твой любимый сынок в планетарном масштабе пылинка.

— Расстроилась, что обидела его, — пробормотала Нина Анатольевна. — И Катя недовольна. Оладьи ей не по вкусу пришлись — унеслась, их на тарелке оставила.

После этих слов из глаз Аллы ехидство испарилось. Она вернулась на свое место за столом, быстро запихнула в рот все оладьи, демонстративно пожевала, схватила салфетку, вытерла губы и, держа в руке бумажный комок, с чувством произнесла:

— Мамуля, ужин прекрасен! Я бы попросила добавку, но ведь не стоит растягивать желудок, да?

С лица Нины Анатольевны исчезло несчастное выражение.

— Конечно, солнышко, ты права.

— Спасибо, всем спокойной ночи, — улыбнулась Алла и ушла, унося испачканную салфетку.

Я посмотрела вслед девушке. За несколько дней, проведенных под крышей семейства Николаевых, я убедилась: обе дочери считают мать глупой курицей и не особенно ее любят. Но у Аллочки порой просыпается нечто вроде жалости к родительнице. Вот и сейчас старшая дочь заявила, что восхищена оладьями, искусно изобразила, будто с аппетитом их ест. Но я заметила: вытирая рот, она выплюнула еду в салфетку, которую, удаляясь, предусмотрительно прихватила с собой.

— Кофейку? — засуетилась Нина Анатольевна. — Виолочка, напиток из цикория полезен невероятно!

— С удовольствием попробую, — покривила я душой.

— А как вам оладушки? — спросила она. — Я соли совсем чуть-чуть в них добавила.

— Они потрясающие, — похвалила я, — ароматные, нежные, настоящий кулинарный шедевр.

— О-о-о! — зарделась хозяйка. — Наверное, вы из вежливости мой ужин нахваливаете?

— Нет, нет! — горячо возразила я. — Кирзач…

— Кержач, — поправил Витя.

— Впервые попробовала его, вот название и перепутала, — оправдалась я. — Рыбка великолепна, я готова есть и есть ее, никогда ничего вкуснее не пробовала.

Нина Анатольевна повеселела.

— Приятно это слышать! Похвала всегда окрыляет. Знаете, я люблю читать интервью знаменитостей, так вот, некоторые из них говорят, что их мотивирует к движению вперед критика. Поругают звезду зрители, журналисты, а он или она думает: «Назло вам во всех рейтингах первые места займу!» И принимается работать с десятикратным усердием. А со мной все наоборот: если услышу от родных, что блюдо невкусное или я что-то другое плохо сделала, сразу расстраиваюсь, плачу, опускаю руки. Сейчас кофеек из цикория подам…

Хозяйка убежала на кухню, а я начала мысленно уговаривать желудок, шокированный порцией кержача, не урчать на всю столовую.

Наверное, пора рассказать, почему я очутилась в доме Николаевых. А заодно и о том, что я делаю в городе с поэтичным названием Гидрозавод.

Весной текущего года Иван Николаевич Зарецкий, владелец издательства «Элефант», решил снять телесериал по книгам Арины Виоловой и буквально заставил меня написать на основе моих произведений сценарий. Иван не стал связываться с московскими кинокомпаниями, обратился на фирму «Кинофабрика» из Гидрозавода. Объяснил он свое решение просто:

— Народу надоели одни и те же актеры, мелькающие на всех каналах. Вчера я специально сел телик смотреть, чтобы понять, что людям нравится, и развеселился. На одном канале Николай Бузлакин злодея изображает, а на другом он же влюбленный юноша. Причем везде парень одинаковые рожи корчит. Смешно, ей-богу! Пощелкал пультом, попал на псевдоисторическую ленту. И кто в ней царем в парче и золоте на троне восседает? Опять же Бузлакин со своими выпученными глазами и мимикой больного гиббона. Мне такой радости не надо. В провинции много прекрасных лицедеев, но о них столичные режиссеры не слышали и работают с теми, кто под носом вертится. Короче, твой сериал снимаем в Гидрозаводе. Там вполовину меньше, чем в Москве, денег на производство израсходуем, местные актеры мегагонораров не потребуют. Кстати, знаешь, сколько у Бузлакина один съемочный день стоит? Десять тысяч долларов.

— Круто! — восхитилась я.

— И за какие таланты ему столько отстегивают? — бушевал Иван Николаевич. — За выпучивание глаз? Больше-то красавчик ничего не умеет. Да я за такую сумму армию кривляк найму, уж найдется среди них один талантливый артист, а не просто пучеглаз. Короче, в Гидрозаводе одним выстрелом мы двух зайцев убьем: сократим бюджет и найдем незамыленные лица исполнителей. Между прочим, на тамошней «Кинофабрике» уже многие московские проекты снимали. Продюсеры приглашают парочку столичных звезд и дополняют актерский состав провинциальными артистами.

— Неужели в Гидрозаводе такое количество актеров? — удивилась я.

Зарецкий потер руки:

— В массовых сценах снимается местное население, на «Кинофабрике» работает отдел подбора исполнителей. Смотришь фото и говоришь: «О, вот этого хочу». А тебе в ответ: «Артист служит в Ухрюпинском театре, сейчас свяжемся с ним». Утром «Алену Делону» местного розлива звякнут, вечером он уже в Гидрозаводе. Это Бузлакин выделывается: «Я сейчас занят… сценарий не подходит… обеспечьте мне гримваген-люкс… на обед кролика, фаршированного икрой, подайте…» Ребята же из глубинки совсем не капризны, на все ради роли готовы. А таланта у них часто поболе, чем у столичного выпендрежника.

— Я не понимаю, как делают кино, — осторожно заметила я, — но, думаю, многое зависит от режиссера.

Зарецкий выложил на стол снимки.

— Есть три кандидатуры. Номер один — Эдгар Бондарчук-Герасимов.

— Наверное, режиссер взял такой псевдоним? — предположила я. — Ведь навряд ли он потомок сразу двух великих режиссеров, Сергея Бондарчука и Сергея Герасимова. Однако как-то нескромно, я бы не решилась написать на обложке своей книги Виола Кристи-Конан Дойл.

— Мне выскочка не понравился, — поморщился Зарецкий. — Представляешь, нахал заявил: «Никаких вмешательств в свой творческий процесс я не потерплю. С вас исключительно бабло, остальное — задача великого творца. То есть моя». Красиво, да? Я, значит, ему вагон денег, а он мне в ответ то, что получится. Забирай, Иван Николаевич, и ешь. Как тебе сей герой?

Я пожала плечами.

— У продюсеров всегда есть свои желания, их надо учитывать.

— Во-во, — кивнул Зарецкий, — и я того же мнения. Теперь глянь на Георгия фон Траубе. Этот, едва в офис зашел, заявил: «Я прямой потомок германского кайзера фон Траубе».

— А что, был такой? — удивилась я. — Про Гогенцоллернов я слышала, про фон Траубе нет. Но я не являюсь знатоком истории.

Иван упер в снимок указательный палец.

— Его в прессе хвалят, называют лучшим режиссером интеллектуального кино.

— У нас детективный сериал, — напомнила я, — странно, что такой деятель за него берется.

— Он объяснил свое согласие так: «Сейчас достойных сценариев не пишут, народ предпочитает дерьмо смотреть. Чтоб с голоду не сдохнуть, решил за вашу кинушку взяться».

— Отлично… — пробормотала я. — По крайней мере, господин фон Траубе откровенен и честен. Но автору дерьма не особенно приятно будет с ним работать. И, наверное, этот фрукт тоже не обрадуется, если услышит от продюсера или сценариста скромное замечание.

— Третий в нашем забеге Олег Николаев. Хоть фамилия нормальная, под потомка великих режиссеров и кайзера не косит, — отметил Зарецкий. — Я с ним встретился: он вежливый, спокойный. О гениальных замыслах не пел, про желание плюнуть в вечность не вещал. В отличие от первых двух мужиков мегагонорара не ждет, готов работать, учитывая общие интересы, за скромное вознаграждение. Мне о нем сказал Григорий Андреевич Васькин, владелец «Кинофабрики». Нет, он не просил утвердить Олега режиссером, просто намекнул: «Есть хороший парень, работоспособный, без закидонов, внук Елизаветы Гавриловны Николаевой, подруги моей покойной мамы Веры Дмитриевны. Интеллигентный умный человек. Если мой протеже покажется тебе приемлемой кандидатурой, рассчитывай на скидку при аренде павильона».

— Очень тонкий намек, — рассмеялась я. — Бизнесмен хочет дать работу отпрыску близкой знакомой. Что ж, ничего удивительного. Наверное, парень вчерашний студент?

Зарецкий сложил фотографии стопкой.

— Васькин не обманщик, расхваливая Олега, не скрыл, что принимает участие в его судьбе. Мог бы промолчать о дружеских отношениях своей мамы с бабушкой претендента, но не стал этого делать. И еще он упомянул про одно «но».

— Всегда есть какое-нибудь «но», — вздохнула я. — Что же с ним не так?

— Николаев окончил вуз давно, однако до сих пор служил вторым режиссером, то есть опыт имеет только как помощник. Тем не менее мне Олег понравился. Вопрос, стоит ли рисковать? Следует ли, так сказать, становиться первой женой девственника?

— Все великие когда-то были новичками, — изрекла я ходульную истину, — по крайней мере с этим претендентом возможен диалог. А с остальными нет.

Зарецкий разорвал два снимка.

— Договорились. Работаем с Николаевым.

Я прилетела в Гидрозавод спустя неделю после запуска съемок.

В общем-то, мое присутствие на площадке совсем не требовалось, но Иван Николаевич позвонил мне и стал бурно восторгаться:

— Виола, дорогая, тут райское место! Погода замечательная, плюс двадцать пять, ветра нет, на базаре полно фруктов за копейки, работает масса ресторанчиков, где кормят на убой. Кроме того, здесь есть озеро размером с море, противоположного берега не видно. Прилетай скорее, отдохнешь прекрасно!

— В Гидрозаводе есть аэропорт? — удивилась я.

— Нет, городок небольшой, но он расположен неподалеку от Нижнегорска, а вот там самолеты из столицы садятся, — объяснил Зарецкий. — Встречу тебя на машине представительского класса.

Мне стало смешно. Издатель считает меня звездой первой величины и всегда демонстративно подчеркивает мой статус. Помнится, на последней книжной ярмарке всем участникам вручали скромные букетики из пяти розочек, а мне приволокли клумбу от известного флориста. Если пиар-отдел «Элефанта» рассылает релизы о каких-то мероприятиях, где предполагается присутствие Виоловой, то перед моей фамилией всегда стоят эпитеты «великая» и «гениальная». А недавно я наткнулась в Интернете на новость о себе, которая начиналась словами: «Незабвенная Арина снова порадовала нас супермегаархиинтересной книгой». Сначала я рассмеялась, затем потратила около часа, объясняя начальнице пиар-отдела издательства, что слово «незабвенная» больше подходит для некролога, но так и не добилась успеха.

Прибыв в Гидрозавод, я полагала, что поселюсь в гостинице. Но меня привезли в большой старый дом, окруженный огромным участком, в конце тихой улицы.

— Смотри, какая красота, — вздыхал Зарецкий, когда мы шли по вымощенной декоративным камнем дорожке, ведущей к крыльцу. — Все тут напоминает английскую провинцию: запущенный сад, особняк, в котором, похоже, живет парочка привидений… А воздух какой! Его пить можно! Вот, держи ключи от машины. Иномарка под навесом, она совершенно новая, но я на всякий случай велел вычистить салон. Покатайся по округе, полюбуйся видами, до озера отсюда всего два километра, там прекрасный пляж.

Я принялась благодарить издателя:

— Большое спасибо! Очень хотела отдохнуть, но чудесно бы устроилась в гостинице. Снимать для одного человека здоровенный дом слишком дорого.

— Нет, нет, — остановил меня Иван Николаевич, — это пансион, который принадлежит Елизавете Гавриловне Николаевой, той самой, чей внук снимает наш сериал.

— Ага, — пробормотала я.

Зарецкий взял меня под руку и стал рассказывать:

— Геннадий Петрович, зять хозяйки, муж ее дочери Нины Анатольевны, был доктором наук, ректором университета в Нижнегорске, уважаемым человеком. Увы, он скончался. Нина Анатольевна всю жизнь просидела за спиной супруга, ни дня не работала, родила сына Олега и двух дочерей, Аллу и Катю. Дети у Николаевой хорошие, но пока успеха не добились. Катя вроде модельер, один раз даже устраивала показ своей коллекции в Нижнегорске. Но дальше этого дело не пошло, на продажу она ничего не шьет. Алла поступила в московский Литературный институт, но на первом курсе перестала ходить на лекции, решила стать «Мисс мира».

— Кем? — удивилась я.

— Главной красавицей земного шара, — уточнил Иван. — Справедливости ради отмечу: она очень хороша внешне. Алла пыталась участвовать в конкурсах, но ей в столице живо объяснили: у нас своих симпомпончиков тьма. А из вуза девушку выперли за несданную сессию. Алла вернулась к матери и дома победила сначала в конкурсе «Краса Гидрозавода», затем стала «Мисс Нижнегорска». А вскоре весьма удачно выскочила замуж за Виктора Арефьева, сына владельца сети кинотеатров, Иннокентия Ефимовича. Но парень нигде не работает, он профессиональный знаток.

— Знаток чего? — не поняла я.

— Всего, — хмыкнул Зарецкий, — Витя член местной команды «Что? Где? Когда?», участвует во всевозможных викторинах на эрудицию, получает призы, в том числе денежные. Думаю, он рассчитывает на тучное наследство, ждет, когда папаша тихо отправится на кладбище. Его отец живет один, Иннокентий Ефимович вдовец, второй раз не женился, детей, кроме чрезмерно умного Вити, не имеет. Краем уха я слышал, что бизнесмен выпер отпрыска из дома за потрясающую лень, за откровенное нежелание работать вообще и на фамильной фирме в частности. Наш режиссер, как и Алла, учился в Москве, но, в отличие от сестрицы, получил диплом и состоит в штате «Кинофабрики». До перестройки в Нижнегорске существовало огромное предприятие, выпускавшее какие-то трубы, а Гидрозавод возник неподалеку как место, где селились его рабочие и ИТР. В конце восьмидесятых производство закрылось, народ побежал кто куда. А в самом начале девяностых Григорий Васькин скумекал: страна скоро поднимется из разрухи, значит, обязательно будет развиваться кинопроизводство, а до Нижнегорска от Москвы менее двух часов лета. Бизнесмен купил руины завода, переделал бывшие цеха в съемочные павильоны, и теперь Гидрозавод с Нижнегорском живут за счет местной «фабрики грез», куда хлынул поток артистов, операторов, режиссеров, художников и прочих специалистов киноиндустрии. Аборигены держат частные гостиницы, сдают приезжим квартиры, открыли ресторанчики, работают гримерами, костюмерами, осветителями, играют в массовках. Олег Николаев женат на Элле. Супругу он привез из Москвы, о ней все в один голос твердят: тихая, милая, даже слишком воспитанная — если случайно кошке на лапу наступит, долго перед ней извиняется. Элла служит в пиар-отделе «Кинофабрики».

Мой работодатель потер затылок.

— Геннадий Петрович, зять Елизаветы Гавриловны, кормил всех своих домочадцев. Когда он умер, для семьи настали черные дни — дом большой, содержать его непросто, на одном электричестве разоришься, а из домашних только Элла и Олег регулярно зарплату получают, причем оклады у них невелики. Надо было бы остальным ленивые задницы от диванов оторвать, но они не желают. Катя по-прежнему изображала из себя Шанель и Дольче с Габбаной, Алла бегала по маршруту: фитнес-косметолог-стилист, готовилась к очередному конкурсу красоты, Виктор участвовал в викторинах. Вдова, Нина Анатольевна, впала в депрессию. И тут всех приструнила бабка, Елизавета Гавриловна, которой, кстати, на днях стукнуло девяносто. Уникальная женщина, героическая, просто легенда! По национальности она пуштанка.

— Никогда не слышала о такой, — удивилась я.

— Россия огромна, я сам о пуштанах ничего не знал, — сказал Иван Николаевич. И продолжил: — Григорий Васькин, владелец кинофабрики, устроил мне экскурсию в музей и тебя туда отведет. Он тоже пуштан, Комани для него… слов не подберу… ну, как Ленин для октябренка. Понимаешь?

— Кто такие Комани? — растерялась я.

— Это девичья фамилия Елизаветы Гавриловны, — пояснил Зарецкий. — Давай коротенечко введу тебя в курс дела…

Пуштаны — малочисленный народ, который селился кучно в одном районе на границе с Китаем. Пуштанов, занимавшихся сельским хозяйством, было несколько тысяч человек, они сохранили свой язык, письменность, обычаи, жили замкнуто, никому не мешали. Но в сорок шестом году Сталин решил, что пуштаны предатели. Дело в том, что никто из них во время Великой Отечественной войны на фронт не пошел — им религия не позволяла оружие в руки брать, вот вождь и решил с пуштанами разобраться, направил в глухомань сотрудников МГБ[1]. Те живо согнали население в гетто, расстреливали взрослых мужчин, женщин и подростков старше четырнадцати лет. Детей помладше отнимали у родителей, отправляли в детские дома по всему СССР. Народ хотели истребить вовсе, поэтому ребятам давали другие фамилии, в документах в графе национальность писали «русский», запрещали говорить на родном языке[2]. Да и с кем малышам говорить было? Власти следили, чтобы двух пуштанских детей в один приют не отправляли.

Но не все эмгэбэшники оказались жестокими палачами, кое-кто помогал пуштанам. Один из присланных из Москвы сотрудников по имени Семен влюбился в двадцатилетнюю Лизу Комани, и они стали уводить пуштанов тайными тропами из гетто. Елизавета и Семен спасли многих, но в конце концов он попался, его расстреляли, а Лизе удалось скрыться. Позже она вышла замуж за Анатолия Николаева, поменяла фамилию. Она выучилась сначала на медсестру, потом на врача, у нее родилась дочь Нина. Та выросла, стала женой Геннадия Петровича Николаева, семья переехала в Гидрозавод. О своем происхождении Елизавета Гавриловна никому не рассказывала.

Спустя какое-то время к Григорию Андреевичу Васькину, основавшему «Кинофабрику», приехала мать, Вера Дмитриевна, историк. Она сразу побежала в гости к Елизавете, и вот тут выяснилась правда: оказывается, Васькина пуштанка и она собирает материал для книги о своем народе. В процессе работы она выяснила, что Елизавета Гавриловна настоящая героиня, спасшая от смерти многих соплеменников. В далеком детстве Вера жила в соседнем с ней доме, прекрасно знала семью Комани, потом ее отправили в детдом, а все родные — отец, мать, старшие братья — погибли. Большую часть жизни она скрывала свое происхождение, у Веры Дмитриевны не осталось ничего памятного о близких: ни фото, ни какой-либо безделушки, ведь при отправке в интернат девочке не разрешили взять из дома что-либо, кроме одежды. Елизавета Гавриловна оказалась единственным человеком, с кем Вера Дмитриевна могла поговорить о прошлом. Ей это было очень нужно, ведь Васькина писала историю пуштанов, сидела в архивах, разыскивала своих сородичей.

К сожалению, Вера Дмитриевна умерла до выхода своего труда в свет. Григорий Андреевич попросил Ивана Николаевича издать книгу матери. Зарецкий не отказал, так и началась его дружба с Васькиным.

— Хорошо, что мне не довелось жить в сталинские времена, — поежилась я.

— С одной стороны, да, хорошо, — кивнул Иван. — Но с другой… В те годы в СССР царил невероятный энтузиазм, люди ощущали душевный подъем, свою причастность к происходящим историческим событиям, гордость за то, что живут в великой стране. Я порой завидую отцу и матери, мне бы тоже хотелось испытать такие чувства, с восторгом работать во славу отечества.

— Но ведь ты мог очутиться в лагере и валить лес, — вздохнула я. — Или бы тебя расстреляли как врага народа за некстати рассказанный анекдот.

— Вернемся в нашу действительность. Когда Елизавета Гавриловна поняла, что после смерти зятя-профессора к ним подступает нищета, она стукнула кулаком по столу и навела порядок: велела организовать мини-отель. Теперь семья сдает гостевой дом приезжим, там четыре спальни и столовая-гостиная. Большой участок позволяет хозяевам не пересекаться с постояльцами, те входят на территорию через специальную калитку. Прислуги у Николаевых нет, Нина Анатольевна хлопочет по хозяйству, готовит гостям завтраки, а Катя и Алла убирают номера, стирают белье.

— Думаю, молодым женщинам это не особенно нравится, — заметила я.

— С Елизаветой Гавриловной не поспоришь, — улыбнулся Иван. — Возраст над ней не властен, в девяносто она сохранила бодрость, ум и здоровье. Да, небольшое уточнение: дом и сад принадлежат старухе. Семья перебралась в Гидрозавод давно, когда дети Николаевых были совсем крошечными, а Григорий Петрович имел звание только кандидата наук. Думаю, больших денег у него тогда не было, Елизавета же Гавриловна скопила некую сумму. В те времена недвижимость и земля в провинции почти не ценились, теще будущего профессора удалось приобрести участок и поставить на нем маленький дом. Зять быстро сделал карьеру на научном поприще, защитил докторскую и прошел путь от простого преподавателя до ректора университета Нижнегорска. Григорий Петрович возвел большой особняк, гараж, а старое здание превратил в домик для гостей, завел садовника, стал оплачивать все расходы. И тем не менее собственницей недвижимости оставалась Елизавета Гавриловна — новый просторный коттедж тоже был оформлен на ее имя. Посему у дамы с родными разговор короткий: не нравятся мои требования — до свидания, собирайте манатки и сматывайтесь, никого насильно здесь не держу, я вас люблю, но кормить-поить бездельников не желаю. Думаю, Катя и Алла недовольны ролью горничных, но выбора у них нет. Красавицы давно уже не юны, обеим подкатывает к тридцати. Аллочка еще пытается принимать участие в конкурсах красоты, но звание «Мисс мира» нашей блондинке не светит. Катя продолжает рисовать модели одежды, хотя денег ей за это никто не платит. Небось внучки ждут, когда бабушка умрет, рассчитывают на завещание, надеются получить и дом, и участок, и деньги.

— Откуда у пожилой дамы такие средства? — удивилась я. — Сколько лет она на пенсии?

Иван развел руками:

— Ты, как всегда, права. Старуха давно не работает, и то, что Николаевы вынуждены содержать пансион, говорит об их не очень устойчивом материальном положении. Но по Гидрозаводу вовсю циркулируют слухи о сказочном богатстве Елизаветы Гавриловны. Якобы кто-то видел, как она сдавала в Москве в скупку роскошное колье… Это только сплетни, но, похоже, в них верят не только чужие, но и свои, поэтому ждут от бабки золота-бриллиантов. А та этим пользуется. Если кто из родни ее не слушается, она не злится, а просто тихо говорит: «Поступай как знаешь, но я сделаю выводы». Аллочка, например, собиралась выйти замуж за парня из местных. Нина Анатольевна у детей авторитетом не пользуется, она старшей дочери ничего запретить не могла, и девушка жениха чуть ли не в доме поселила. Собиралась уже подвенечное платье покупать, а потом — упс! Любовь лопнула. И Алла вскоре расписалась с Виктором. Все вокруг уверены: бабка внучке объяснила, что в случае брака с нищим помощи от нее не будет, имя счастливой новобрачной из завещания она вычеркнет. Арефьев же пришелся ко двору. Он, правда, зануда и зарабатывает копейки, но в перспективе у него маячит бизнес отца. У меня создалось впечатление, что Елизавета Гавриловна к внучкам равнодушна, те у нее уважения не вызывают, к Олегу же она относится лучше. Во всяком случае, его единственного старуха не заставила работать в пансионе. А ведь даже Виктор, наследник владельца кинотеатров, обязан участвовать в семейном бизнесе: эрудит встречает гостей, привозит их в мини-гостиницу, провожает отъезжающих и возит тех, кто платит за услуги водителя. Одному Олегу позволительно в промежутках между не очень частыми съемками ничего не делать. И его жену Эллу, сироту из детдома, Елизавета Гавриловна встретила приветливо. Вот такой расклад. Ну, пошли…

Зарецкий направился в сторону большого дома, я двинулась следом, удивляясь на ходу.

— Ты прямо исследование провел. Зачем столько информации о Николаевых собрал?

Иван остановился.

— Виола, дорогая, я же не мог поселить тебя в семье, не узнав, с кем рядом будет жить лучшая писательница России. Это опасно, люди всякие встречаются. Вдруг среди Николаевых есть бывшие уголовники? Я не мог оставить тебя в подобном обществе. Нет уж, сначала я должен был узнать, достойны ли они приютить Арину Виолову. И я их строго предупредил: никакого использования имени детективщицы в рекламных целях. Между прочим, за право получить тебя в постоялицы боролось несколько отелей.

— Значит, Николаевы выиграли тендер? — развеселилась я. — Почему?

Зарецкий остановился.

— Елизавета Гавриловна верная твоя фанатка, у нее в библиотеке собраны все твои книги. Нина Анатольевна тоже обожает тебя, она очень благодарна за то, что ты выбрала Олега в качестве режиссера-постановщика сериала. К тому же Николаевы предложили нам лучшие условия проживания: тебя не поселят в доме с остальными постояльцами, предоставят комнаты Геннадия Петровича в особняке, у них отдельный вход. Общаться с посторонними тебе не придется, трапезничать с ними вместе тоже. Тебя ждут именно как дорогую гостью. Захочешь с семьей вместе поужинать? Хозяева от счастья едва ли чувств не лишатся. Пожелаешь вкушать еду у себя? Принесут на подносе готовое. Решишь сама что-то приготовить? В тех апартаментах, где ты будешь обитать, есть кухня. У профессора дома на первом этаже была отдельная квартира со всеми удобствами, из нее можно как в другие помещения особняка пройти, так и в сад. Ученый любил одиночество, семейный уют ему порой осточертевал. Кстати, выяснить все о Николаевых оказалось просто — мне про них рассказал Григорий Васькин, который преклоняется перед Елизаветой Гавриловной, восхищается отважной, образованной пожилой дамой, считает ее героиней. С Геннадием Петровичем у Васькина сложились прекрасные, дружеские отношения. Нина Анатольевна, вдова профессора, владельцу «Кинофабрики» тоже по-человечески нравится, он ее называет заботливой дочерью, самоотверженной супругой, чудесной матерью, всю себя отдающей семье. Об Олеге Васькин говорит сдержанно, но не ругает его, а вот Аллу и Катю он недолюбливает, девицы, по его мнению, самозабвенные лентяйки. Очень тихая, затюканная мужем и Елизаветой Гавриловной Элла вызывает у Васькина жалость. Григорий мне так о ней сказал: «Жена Олега прекрасный работник, ответственный, аккуратный, креативный. Но Элла очень похожа по характеру на свекровь — она тоже не способна настоять на своем, предпочитает подчиняться, чтобы, не дай бог, не вышло скандала. Не знай я хорошо Николаевых-младших, выросших на моих глазах, мог бы подумать, что именно Элла родная дочь Нины, а Катя с Аллой не пойми кто, в них-то ничего от матери нет».

— Ясно, — сказала я. — Спасибо тебе большое за заботу, хотя, думаю, в обычном отеле мне было бы проще.

— Виола, ты звезда, — запел Иван Николаевич, — поэтому в гостинице покоя не жди. Налетят фанаты, будут просить автографы, фотографии. Да еще актеры, приехавшие на разные съемки, примутся ломиться к тебе в номер и рекламировать себя гениальных. О производстве многосерийного сериала по твоим книгам известно всем, лицедеи захотят получить роль.

— Ладно, поняла, — сдалась я. — Но ведь я не обязана ужинать-завтракать с Николаевыми и вести с ними долгие разговоры?

Зарецкий взял меня под руку.

— Конечно, нет. Ты вип-клиентка, хозяева должны обеспечить тебе наилучшие условия. Тебе ни в коем случае не надо чувствовать перед ними неловкость — ты благодетельница, предоставившая Олегу шанс стать полноправным режиссером, за одно это ему и его родным следует перед тобой ниц падать. Я знаю твою деликатность, поэтому предупредил всех домочадцев: будете приставать к звезде, в ту же секунду она покинет пансион.

— Ой, как странно! — воскликнула я.

— Что тебя поразило? — спросил Иван.

Я показала на особняк, к которому мы успели подойти совсем близко.

— Смотри: наружная лестница, напоминающая пожарную, сделана так, чтобы человеку было удобно и безопасно по ней ходить. Ступени окружены коробом из металлических прутьев. Я впервые вижу, чтобы подобное сооружение вело не на крышу, а к одному из окон второго этажа.

Зарецкий кивнул:

— Сам удивился, когда его впервые увидел, и весьма бестактно спросил у Нины Анатольевны, не кажется ли ей, что нелепая конструкция портит внешний вид здания. И в чем смысл штуки, смахивающей на гигантскую птичью клетку? Она ответила: «В детстве я стала свидетельницей страшного зрелища: горел двухэтажный жилой дом, и одна женщина, спасаясь от огня, выпрыгнула на моих глазах в окно. Вроде невысоко было, но несчастная разбилась насмерть. С той поры я панически боюсь, что случится пожар, а я не смогу спастись. Эта фобия сильнее меня, поэтому я попросила соорудить лестницу, ведущую к окну моей спальни. Муж и мама посмеялись надо мной, но спорить не стали».

— Детские впечатления самые сильные, — кивнула я, — у каждого свой кошмар. Я вот, например, трясусь от страха, садясь в самолет. Лестница выглядит уродливой, но если она нужна для спокойствия хозяйки, то ее внешний вид значения не имеет.

Первые три дня все шло, как обещал Зарецкий. Я вставала в девять утра, пила кофе, завтракала в своей комнате, пыталась писать новый роман, потом садилась в машину, ехала на съемки или на пляж. Хозяева старались быть невидимками. Поднос с едой притаскивали, когда я принимала утром душ, комнаты убирали в мое отсутствие, белье меняли каждый день. На стол в кабинете ставилась ваза с букетом, на тумбочке у кровати я ежевечерне находила шоколадки и тарелку с фруктами. Халат и полотенца в ванной радовали мягкостью, шампунь и гель для мытья в маленьких бутылочках были хорошего качества.

В среду в мою дверь робко постучали. В ответ на мое разрешение войти появилась Нина Анатольевна и, краснея и заикаясь, робко заговорила:

— Глубокоуважаемая Виола Ленинидовна, простите за бесцеремонность, не сочтите за нахальство… Разрешите пригласить вас сегодня на день рождения Елизаветы Гавриловны. Моя мать обожает ваши книги и мечтает увидеть вас.

— Да, конечно, — согласилась я, — непременно буду. А где состоится торжество?

— Мы хотели устроить его дома, но наш друг Григорий Андреевич Васькин, владелец «Кинофабрики», решил затеять, как всегда, масштабное мероприятие. Сбор в пять вечера в ресторане «Долина». И, пожалуйста, не покупайте подарок, ваше появление — наилучший сюрприз.

Но я, конечно, не послушалась совета хозяйки, скаталась в Нижнегорск и приобрела в ювелирном магазине красивую цепочку с медальоном. Заодно сделала прическу, так что пришла на праздник при полном параде и впервые увидела пожилую даму.

Внешний вид старухи поразил меня до глубины души: не знай я возраста именинницы, могла бы подумать, что ей от силы лет шестьдесят пять. Старейшина семьи сохранила стройную фигуру, прямую спину, четкость ума и речи. На все поздравительные оды она отвечала стоя, с юмором. На Елизавете Гавриловне было темно-красное платье-футляр. Оно подчеркивало тонкую талию и красивые бедра, одним словом, наряд сидел безупречно. Со спины весьма пожилую даму можно было принять за тридцатилетнюю, регулярно занимающуюся спортом женщину. Ноги Николаевой обтягивали прозрачные колготки, и поверьте, никаких следов варикоза я не заметила, туфли у Елизаветы Гавриловны были на девятисантиметровой шпильке. В какой-то момент героиня вечера уронила крохотную сумочку и, прежде чем окружающие среагировали, легко наклонилась, подняла клатч с пола.

— Ваша мама выглядит моложе многих присутствующих, — сказала я стоявшей рядом вдове профессора.

— О да! — воскликнула та. — Она никогда не курила, не увлекалась алкоголем, ведет здоровый образ жизни, до сих пор каждый день занимается в спортзале с инструктором, и вот результат. Мамочка пример для всех. К тому же она настоящая героиня — спасала людей и никому об этом не рассказывала. Правда о ее прошлом выяснилась случайно не так давно. Знаете, Виолочка, я просто обомлела, когда узнала, что являюсь пуштанкой. Ведь никогда ранее об этой национальности не слышала, считала себя русской, православной, а пуштаны-то исповедуют религию, отдаленно напоминающую буддизм. И дети, конечно, остолбенели от этой новости. Налетели на бабушку, стали ее упрекать: «Почему ты молчала, правду о наших корнях утаивала?» Трудно было им, рожденным в конце двадцатого века, объяснить про страх советских людей перед спецслужбами, ребята в других условиях были воспитаны. Я очень удивилась, когда Элла, ровесница Кати, сказала: «Бабушка боялась не только за себя, но и за семью. Вдруг в России опять власть поменяется, коммунисты новый переворот устроят, на пуштанов снова гонения начнутся? Лучше было, чтобы вы русскими считались по национальности». Эллочка умная девочка.

На следующий день я, поблагодарив хозяйку за приглашение на праздник, завтракала с Ниной Анатольевной и Елизаветой Гавриловной. У нас установились добрые отношения, и теперь утром и вечером я трапезничаю вместе с хозяевами.

Нина Анатольевна неплохо готовит, но дочери вечно ее критикуют. Она старается не жарить мясо, не подает колбасу-копчености-соленья-маринады. Сахар заменила на мед, конфеты на сухофрукты, пироги-торты не печет. На мой взгляд, кабачковые оладьи, куриная грудка на пару, отварная цветная капуста, салат, заправленный смесью оливкового масла с лимонным соком, — пища вкусная, но Катя с Аллой недовольно фыркают и называют мамину стряпню «ужас в тарелке». Обе дочери постоянно вспоминают покойного отца, взахлеб рассказывают, как тот жарил на сале картошку, ел свиные отбивные, куриные крылышки в кляре. Нина Анатольевна хватается за голову и бормочет:

— Девочки, папа курил паровозом, мало двигался, не ходил на профилактические визиты к врачу. Не стоит брать с него пример.

Обе доченьки считают мать дурой и, не стесняясь, говорят ей в лицо:

— У тебя своего ума нет. Да и откуда ему взяться, ты же никогда нигде не работала, дальше кухни не выходишь, книги в руки не берешь. С какой стати нам лекции о здоровом образе жизни читаешь? Что ты в правильном питании понимаешь? Разве у тебя диплом диетолога?

Если мать пытается спорить с гарпиями, робко говорит: «Я вела домашнее хозяйство, воспитывала вас, это самая нужная и трудная работа. И я телевизор смотрю, Интернетом пользуюсь, много чего узнала», — Катя и Алла начинают хохотать. А потом заявляют:

— Лучше не хвастайся, что черпаешь сведения из зомбоящика и с тупых сайтов.

Когда доченьки начинают клевать мать, Олег и Виктор помалкивают, а Элла всегда пытается защитить Нину Анатольевну, за что моментально слышит от сестриц: «Ты подлиза-подхалимка!» Но распоясываются Катя и Алла только в отсутствие Елизаветы Гавриловны, если она восседает во главе стола, обе девицы сидят тише воды, ниже травы и преданно смотрят старухе в рот. На глазах у нее капризницы молча съедают любые блюда и даже отпускают матери комплименты.

Один раз, когда глава семьи не успела спуститься к ужину, Катя стала делать матери едкие, злые замечания. Добрая доченька покритиковала еду, затем принялась язвить по поводу манеры Нины Анатольевны одеваться. Я чувствовала себя не в своей тарелке: молча слушать гадости Кати, значит, соглашаться с ними, но затевать спор с ней считала неприличным. Я ерзала на стуле, думая, как бы побыстрее сбежать, и тут загремел голос Елизаветы Гавриловны:

— Немедленно замолчи!

Скандалистка вздрогнула, обернулась и мигом захлопнула рот. Старуха опустилась на свое место и обратилась ко мне:

— Простите, Виола, бестактность Екатерины. Она подвержена немотивированным приступам истеричного раздражения. Работать ей больше надо! Когда человек занят трудом, у него времени на скандалы нет.

Потом Елизавета оглядела притихшую родню.

— Не стоит забывать: вы — Николаевы, у нас безупречная репутация в обществе. Мне все равно, как вы друг к другу относитесь, но при посторонних должны выглядеть любящими и уважительными родственниками. Не сметь позорить нашу семью!

— Да, бабуля, — хором ответили внучки и заискивающе улыбнулись.

Но меня выражение их лиц не обмануло. Я уже успела понять, что у девиц нет ничего общего, они постоянно цапаются, как дворовые кошки, делящие территорию подвала, объединяет их только одно: презрение к матери. Глядя на дочурок Нины Анатольевны, я несколько раз ловила себя на крамольной мысли, что отсутствие детей вовсе не горе. Генетика — лотерея, и неизвестно, какой билет ты вытащишь из закрытой коробки. Родишь ребенка, будешь о нем истово заботиться, вложишь в него массу сил и денег, урезая себя во всем, чтобы он получал игрушки, одежду и должное образование, потом наплюешь на свою карьеру и найдешь подработку в трех местах, влезешь в ипотеку, чтобы купить отпрыску отдельную квартиру, а в конце концов услышишь от него: «Мать, ты меня перед приятелями позоришь, вечно глупости несешь. Перестань ко мне в гости таскаться, хватит советы давать, я уже взрослый, без тебя прекрасно проживу…»

Нет, на свете много людей, которые любят своих родителей, почитают их, но риск, что в заботливо поливаемом тобой огороде вырастут такие вот Катя с Аллой, существует. Как сделать так, чтобы сын или дочь относились к родителям с нежностью? Понятия не имею, не спрашивайте об этом.

— Виолочка, вы устали? — донеслись до меня слова Нины Анатольевны.

Я встрепенулась, прогнала ненужные мысли и ответила:

— Есть немного. Спасибо за чудесный ужин, пойду спать, завтра мне рано вставать.

— Принести вам на ночь травяной отвар? — засуетилась хозяйка.

Я не успела ответить. Большая люстра, висевшая на витой цепи, вдруг мигнула и погасла.

— Бли-ин, — протянула Алла, — электричество вырубили.

— Сейчас аварийный генератор включится, — успокоила я ее. — Он у вас установлен на улице возле лестницы, которая к окну Нины Анатольевны ведет. И, судя по размеру, агрегат очень мощный.

— Да он постоянно не работает, — заканючила Алла.

— Из него масло течет, а какой-то нужной детали у мастера не оказалось, теперь он только в понедельник подъедет, — жалобно сказала Нина Анатольевна. — Ой! Свет дали!

Я встала.

— Ну вот, а вы расстраивались. Спокойной ночи. Спасибо, мне не хочется пить.

— Отдыхайте, дорогая, — сказала хозяйка дома. — Если что понадобится, сами не ходите. Вы же помните, что у нас работает внутренняя связь? Берете городской телефон, нажимаете кнопочку с надписью «int», потом единичку, и я вам из кухни отвечу.

Вернувшись в отведенные мне покои, я решила принять душ, пошла в ванную и поняла: тот, кто сегодня приводил санузел в порядок, забыл поставить на полочку гель, шампунь и прочие средства. Вызывать Нину Анатольевну по телефону, как горничную в отеле, показалось мне невоспитанным, лучше все-таки самой сходить к ней. Я вошла в столовую, увидела Эллу со свекровью, склонившихся над столом, и сказала:

— Простите…

Женщины отпрянули в разные стороны. Стало понятно, что смотрели они на аппетитный темно-коричневый кекс в центре овального блюда. Мысли о геле для душа сразу улетучились из моей головы.

— Обожаю кексики! — воскликнула я. — Ммм, какой чудесный десерт… Нина Анатольевна, кажется, я зря отказалась от вашего травяного отвара. Нальете чашечку? Отрежете кусочек кекса? Он упоительно пахнет.

— Э… э… э… — забормотала Нина, — Виолочка… уж простите… э… э…

— Это не кекс, — сказала Элла, — обычная коврижка. Свекровь ее не сама пекла, купила в кондитерской «Веселый эклерчик» на нашей улице. Виолочка, нам не жаль вас угостить, но вам не понравится выпечка без дрожжей и яиц, очень постная, с начинкой из чернослива. Лучше угощу вас халвой.

— Не люблю ее, — поморщилась я. — А насчет коврижки вы не правы. Приехав в ваш город, я сразу приметила «Веселый эклерчик». Название понравилось, заглянула туда, кондитерша, кажется, ее Ларисой зовут, посоветовала выпить чаю и дала мне попробовать эту, как она сказала, «черносливку». Коврижка оказалась восхитительной. Я хотела купить целую, но ее не было в наличии. Лара пояснила, что к вечеру ассортимент оскудевает, народ расхватывает самое вкусное днем. Кстати, эта начинка моя любимая.

— Виолочка! Не могу вам отрезать кусочек! — с отчаянием воскликнула Нина Анатольевна. — Понимаете, мама велела купить ей целую и подать на ночь в спальню с чаем. А у Ларисы осталась всего одна штука. Если я не выполню приказ Елизаветы Гавриловны, она обидится. Притащить ей половину десерта и вовсе нельзя — мама рассердится, скажет, что я объедки принесла. Простите, пожалуйста, что отказываю вам!

Я смутилась.

— Это вы меня извините, как ребенок, угощение выпрашиваю… Ни в коем случае не покушаюсь на то, что куплено для Елизаветы Гавриловны.

— Ой, как неудобно! — запричитала вдова профессора. — Но мама… она иногда бывает капризной… наверное, возраст сказывается…

— Бабушка очень обижается, если ее пожелание не выполняют, — вступила в разговор Элла. — Виолочка, завтра обязательно куплю вам «черносливку».

— Ну что вы, не надо, — возразила я. — Да и не стоит лопать на ночь выпечку, это плохая привычка, стану размером со слона.

— Знаете, сколько вам съесть надо, чтобы стать хоть отдаленно похожей на слона? — засмеялась Элла. — С такой фигурой спокойно можно в кровати десять штук пирожных умять, и ничего плохого не случится. Честно говоря, я вам по-доброму завидую.

В столовую вошла Катя и тут же воскликнула:

— Ой, коврижка! Почему ее на ужин не подали? Очень хочу сладкого.

— Это для бабушки, — снова пояснила Нина Анатольевна.

— Вот оно что… — процедила сквозь зубы Екатерина. — Вкуснятину теперь из-под полы раздают? Родным дочкам фигу, лучшее для старухи оставлено?

— Боже, ты все неправильно поняла, — начала оправдываться мать, — просто бабуля попросила купить ей «черносливку».

— Почему всем не купили? — надулась Катя. — Отчего не подумали, что мне тоже полакомиться захочется?

— Детонька, — залебезила мать, — вчера все ели пирожные, человеку необходимо разнообразие, нельзя питаться однообразно.

— Ага, бабка во время прошлого ужина лопала эклеры с корзиночками, — пошла в атаку Катя. — Но ей сегодня опять сладкое приготовили, а другим нет.

— Солнышко, я забочусь о твоем здоровье, — запела Нина Анатольевна, — один день бисквит с кремом, потом перерыв, завтра испеку морковный торт.

— Блевотина! — топнула ногой дочурка.

— Ты плохо себя чувствуешь? Тебя тошнит? — испугалась мать. — Сейчас заварю желудочный сбор.

Но Екатерина остановила ринувшуюся на кухню Нину.

— Нет, мама, это твой бисквит из моркови блевотина. Его и умирающий с голодухи не сожрет. Странно, однако, что отсутствие сегодня десерта связано с заботой о моем здоровье, а бабке ты собралась кекс припереть. Можно сделать вывод: ты обожаешь доченьку…

— Конечно, солнышко, я люблю тебя больше жизни, — кивнула Николаева.

— А свою мамашу ненавидишь, убить хочешь, — договорила девушка.

Нина Анатольевна ойкнула, схватилась ладонями за щеки и пролепетала:

— Ужас говоришь! Придет же такое в голову…

— Нет, — насела на нее Катя, — все логично. Родной дочке не даешь коврижку, так как она испортит мне желудок, а Елизавете Гавриловне ее несешь. Зачем? А чтобы вредная старуха, от самодурства которой житья нет, в ящик побыстрее сыграла. Так получается.

Нина Анатольевна покраснела. Катя рассмеялась, схватила блюдо и заявила:

— Я сама нашей императрице отволоку угощенье, погляжу, как у нее рожа при виде меня перекосится. Люблю дразнить бабулю, наш цветочек от злости пожелтеет, когда обожаемая внученька к ней в покои войдет.

— Нет, нет, поставь! — потребовала Элла. — Не трогай!

Екатерина вскинула брови.

— Это почему?

— Ну… просто не бери, — промямлила невестка.

Катя вскинула подбородок.

— Еще чего! Решила мне указания раздавать? Считаешь себя тут главной? Хочешь меня в угол загнать? Зубы скалишь?

— Катюша, я тебя люблю, — залепетала Элла, — только скандала опасаюсь. Бабуля увидит тебя и…

— Лопнет от злобы, — договорила Катя. И улыбнулась: — А мне того и надо!

— Оставь «черносливку», — хором произнесли Нина Анатольевна и Элла.

— Отвяньте! Что хочу, то и делаю! — объявила Катя и ушла с блюдом.

Николаева покосилась на меня и, теребя в руках край скатерти, забормотала, оправдывая грубиянку:

— Виолочка, поверьте, Катя обожает бабушку. Понимаете, у молодежи своеобразное чувство юмора, и шутки дочки могут показаться вам… э… странными… но… э… в действительности она глубоко уважает и Елизавету Гавриловну, и меня. В девочке до сих пор живет подросток… она по каждой ерунде спорит не со зла… просто так… И вообще… Катюша всех в семье любит без памяти… она чудесный человек… Правда, Элла?

— Да, да, — подхватила невестка, — сейчас Катя шутила, Елизавета Гавриловна очень обрадуется, когда ее увидит.

Раздался громкий стук.

— Уфф… — выдохнула Нина Анатольевна. — Похоже, дверь в спальню мамы хлопнула.

— Ну вот, — обрадовалась Элла, — значит, Катюша уже бабуле сладкое доставила.

— Думаешь, не стоит переживать? — неожиданно спросила Николаева.

— Конечно, нет, — засмеялась невестка, — Катюша не станет безобразничать.

— Эллочка, проверь, отдала ли она бабушке десерт, — велела Нина Анатольевна.

Жена Олега молча побежала к лестнице.

— Спокойной ночи, — пробормотала я и поспешила к себе, забыв про гель, шампунь и все прочее.

Едва я вошла на отведенную мне территорию, как в кармане брюк затрезвонил мобильный. Меня разыскивала пиарщица «Элефанта» Варя Романова, давно ставшая мне близким человеком.

— Ты — подружка! — заявила она, забыв поздороваться.

— Да, — удивилась я. — А что, возникли сомнения в наших хороших отношениях?

— Ты — подружка, — повторила Романова. И зачастила: — Нужны точные мерки — объем груди, талии, бедер, длина рукава и юбки. Ой, чуть не забыла! Как ты относишься к розовому? Мы решили сделать его основным цветом.

Я наконец сообразила, почему Варя так странно со мной разговаривает: она явно перепутала телефоны и обсуждает чей-то наряд для презентации.

— Варюша, ты набрала неправильный номер, попала к Таракановой…

Но собеседница, перебив меня, произнесла еще более странные слова:

— В моем положении вообще-то женщины глупеют, но я пока еще в адеквате. Привет, Вилка. Ты — подружка, цвет розовый. Не против?

— Не против чего? — окончательно растерялась я.

— Цвет нравится? — рассердилась Варя. — Тогда бери сантиметр.

— В принципе, да, нравится, — осторожно ответила я. — А зачем нужны мерки?

— Господи, ну как с тобой разговаривать? — вскипела Романова. — Разжевала тебе все, объяснила семь раз. И что? Повторяю снова: надо платье тебе купить.

Я ничего не поняла.

— Какое?

— Для подружки.

— Чьей?

— Моей! — заорала Варя. — Ну вот, в моем положении нужны только положительные эмоции, а я нервничать начала.

— Ты беременна? — неуверенно предположила я.

— Да!

— Поздравляю, — обрадовалась я.

— Так, — протянула Варвара, — ясненько, ты опять не прослушала автоответчик.

— Есть грешок, — забормотала я, — забываю его включать.

Романова издала стон.

— А я-то распиналась, детали описывала… Тараканова, ау, ты здесь?

— Ну конечно, держу трубку около уха, — заверила я.

— Выбрось из головы всякие другие мысли, встрепенись и слушай внимательно, — приказала подруга. — Я жду ребенка. Мы с Мишей решили пожениться. Свадьба через месяц. Ты подружка невесты, всего вас четверо, основной цвет праздника розовый. Мое платье белое, а платья подружек — цвета зари. Теперь разобралась?

— Да, мерки пришлю, спасибо за приглашение, очень рада за вас с Мишей. Что вам подарить? — на одном дыхании выпалила я.

— Подожди с презентами, есть более значимые проблемы, — сказала Варечка. — Размеры нужны сегодня, времени мало, если не успеем подготовиться в срок, торжество не состоится, потому что я не влезу в подвенечный наряд. Ты не представляешь, живот увеличивается с пугающей скоростью. Похоже, я рожу слона!

— Сию секунду возьму сантиметр, — пообещала я.

— Отлично. И закажи билет, — продолжала Варя, — мы всем оплатим дорогу, но каждый сам покупает проездной документ.

— Праздник не в Москве? — удивилась я.

— В Каргополье, на родине жениха, — объяснила Романова. — У Миши сто пятьдесят тысяч родни, и если она вся в столицу потянется, мы разоримся на гостинице и ресторане. А в Каргополье тети-дяди пир горой сами организуют. Для них это дело чести, там принято праздниками меряться, у кого круче. Из Москвы в этот замечательный край ходит фирменный поезд «Лабуда».

— Отличное название, — захихикала я.

— Не вздумай при моей новой родне на эту тему шутить! — предостерегла Варя. — Обидишь насмерть — лабуда их национальное блюдо. Поезд раз в неделю по четвергам утром укатывает из Москвы и в пятницу вечером на месте.

— Долго как ехать… — загрустила я. — Варюша, лучше я полечу самолетом, хоть и боюсь его до трясучки. Понимаю, что вы оплачиваете билеты, по железной дороге дешевле, но можно я сама оплачу свой перелет? Неохота почти двое суток на полке трястись, да еще неизвестно, кто в соседях окажется.

Романова тихо кашлянула.

— Вилка, в Каргополье даже на метле не приземлиться, там нет аэропорта.

— Ерунда, — засмеялась я, — справлюсь со своим страхом и долечу куда можно, потом возьму такси до места.

Варвара издала стон.

— От города Олегов, где садятся авиалайнеры, на рейсовом автобусе семь часов езды до Каргополья. Причем учти, тамошний транспорт совсем не тот, на котором из Парижа в Милан катаются — с биотуалетом, кондиционером, буфетом и остановками в интересных городках. Тебе придется сесть в страшный полуразвалившийся рыдван, сортир в придорожных кустах, для приятного сквознячка раскрытые окна, куда пыль с трассы летит. Остановок будет много, в каждой деревне. Одна бабка с козой выйдет, другая с поросенком сядет. Ездила когда-нибудь рядом с хрюшками?

— Нет, — честно ответила я.

— Лучше и не пробуй, — отрезала Романова, — не понравится. Не из экономии про поезд говорю, просто это наиболее приемлемый в данном случае транспорт. Кстати, в составе есть вагон под названием «сингл-бизнес», в нем всего два купе, оба одноместные, с душем, туалетом, рукомойником. Поедешь царицей. Утром завалишься на полку, никаких соседей, лежи, пиши новый роман, читай, проводники по звонку прибегут. Поверь, полный кайф! Отдохнешь в пути. Или без помех поработаешь.

— Ладно, — сдалась я, — лучше полтора дня в комфортных условиях, чем семь часов в компании с поросятами и козами. И, откровенно говоря, самолет меня очень пугает.

— Правильно решила, умница, — похвалила Варя. — А, я забыла еще один довод привести: местный автобус может сломаться. Тогда кранты, застрянешь в деревне неизвестно насколько, пока покойника реанимируют.

Утром, когда я спустилась в столовую, там уже сидели Элла, Олег, Виктор, Алла и Нина Анатольевна.

— Виолочка, — засуетилась хозяйка, — хотите какао? На соевом молоке. Налить кружечку?

— Чашку, — неожиданно сказал Витя Арефьев.

— Прости, дорогой, ты о чем? — не поняла теща.

— Кружка — высокий полый сосуд из разнообразных материалов емкостью более двухсот пятидесяти миллилитров. Чашка — низкий полый сосуд небольшого объема, менее двухсот миллилитров, — пробасил зять. — Слова «кружка» и «чашка» не синонимы. Сейчас на столе представлены чашки. Поэтому, Нина Анатольевна, Виоле Ленинидовне надо предложить чашечку какао.

— Ага, — пробормотала хозяйка, — ты, наверное, прав.

— Сам путал посуду, — признался Виктор, — но перед Новым годом готовился к конкурсу «Знаток фарфора», тогда и прочитал материал.

— Ага, — повторила Нина Анатольевна, — ну… конечно…

— Мама, что за ерунда? — воскликнула Алла. — У меня вилка лежит справа!

Нина прикусила губу.

— Да? Разве это плохо?

Аллочка покраснела от злости.

— Плохо? Да это безобразие! Полное незнание сервировки! Справа должен быть нож, а вилка слева. Повторяю: вилка — слева! Сто раз объясняла, как правильно класть приборы, и все впустую, у тебя в голове ничего не задерживается. Купи книгу по этикету, законспектируй, потом все наизусть выучи. А то стыдоба! Еще ты бумажные салфетки всем на тарелки бросаешь.

— Разве нельзя? — прошептала Николаева.

— Нет! — завопила дочурка. — Нет, нет и нет! И хлеб кладут в корзинку, а не на овальное блюдо. Мы жрем, как в рабочей столовке завода резиновых клизм! Кстати, откуда такая мерзотная скатерть?

— Мне она показалась красивой, — сказала Нина Анатольевна, — с колокольчиками.

Алла скорчила рожу.

— На ней олени, Дед Мороз и елка. То есть она предназначена для Рождества и встречи Нового года, а у нас на дворе август. Ку-ку, мамуля, лето за окном!

Глаза Нины Анатольевны налились слезами.

— После завтрака поменяю. Можно постелить желтую с цветочным орнаментом. Подойдет?

Аллочка выдохнула, ее щеки побледнели, злоба испарилась.

— Да. Прекрасный выбор. Мамуля, сегодня вкусный салат из моркови, удался на славу.

— Правда? — мигом повеселела хозяйка. — Вкусно?

— Восхитительно! — воскликнула дочь. — Заправка на высшем уровне. Ты гениально готовишь!

Нина Анатольевна расцвела.

И тут Виктор откашлялся.

— К вопросу о сервировке. Блюда следует…

Лицо тещи вновь стало несчастным. Я решила вмешаться:

— Какие роскошные орхидеи! Украшение для царского стола!

— Это Элла их выращивает, — объяснила Нина Анатольевна. — Видите, сколько цветов повсюду? Невестка гениально пестует растения.

— Я заметила в глубине сада оранжерею, — кивнула я, — но она оказалась заперта.

— Жена Олежека никого туда не пускает, — сказала Нина Анатольевна, — говорит, цветы посторонних боятся.

— У них есть душа, — подхватила Элла. — А дверь я всегда закрываю, потому что разница температур может убить орхидею. В помещении поддерживается специальный климат, а если постоянно впускать внутрь воздух с улицы, может беда случиться. Виолочка, хотите устрою вам экскурсию в дом моих растений?

— Не советую соглашаться, — вмешалась Нина Анатольевна. — Я один раз сунулась в оранжерею и еле жива осталась. Там нечеловеческие условия — жара, влажность, пахнет непотребно. Больше я туда ни ногой. И вам, Виола, не советую, задохнетесь.

В комнату бодрым шагом вошла Елизавета Гавриловна.

— Что сегодня на завтрак? Если белковый омлет, то мне не надо. В кои-то веки моя дочь права — в оранжерее действительно нечем дышать, я там тоже чуть в обморок не упала, больше туда не заглядываю.

— Бабушка! — подпрыгнула Элла.

— И что тебя так удивило? — прищурилась старуха.

— Нет, ничего, — пробормотала та, — просто…

— Просто что? — продолжала допрос старуха.

— Бабулечка, у тебя кофта задом наперед надета, — вступила в разговор Алла, — карман на спине оказался.

Элла шумно выдохнула, взяла со стола бутылку минеральной воды, сделала несколько больших глотков прямо из горлышка и произнесла:

— А я постеснялась про блузку сказать.

— Подумаешь! — фыркнула Елизавета Гавриловна. — Не голая же перед вами появилась, ничего страшного.

— Конечно, нет, бабулечка, — подобострастно согласилась Алла.

— Вот и ладно, — улыбнулась старуха. — Так чем тут угощают?

— У нас сегодня геркулесовая каша с курагой, — ответила Нина Анатольевна.

— А где Катя? — перебила ее пожилая женщина.

Нина посмотрела на пустой стул.

— Наверное, умывается.

— Кто постояльцам завтрак отнес? — добавила металла в голос бабка.

— Я, — пискнула Нина Анатольевна.

— Почему ты, если это обязанность Екатерины? — спросила старейшина семьи.

— У Катюши вчера голова болела, — начала выгораживать дочку мать, — она плохо себя почувствовала, затемпературила…

Бабка стукнула ладонью по столу.

— Хватит! Олег, ступай и растолкай лентяйку, вели ей немедля явиться сюда, прямо как есть!

Внук молча встал и двинулся к лестнице.

— Я с тобой, — кинулась за ним Элла. — Неудобно получится, если Олежек один пойдет, а Катенька вдруг голая.

— Полагаешь, он ее красоты испугается? — хмыкнула бабка. — Нина, неси кашу.

— Затируху, — уточнил эрудит Арефьев.

— Ты о чем? — удивилась Елизавета Гавриловна.

— Блюдо приготовлено Ниной Анатольевной из цельного, заранее замоченного овса, — забубнил победитель конкурсов знатоков, — оно называется затируха и в наше время не популярно. Каша же…

— Можешь дальше не продолжать, — остановила его бабушка, — по мне так, что лошадь, что кобыла, все едино.

— Нет, — не успокоился Витя, — лошадь — это вид животного, кобыла — самка лошади, а самец — жеребец. И…

— А-а-а-а! — раздался со второго этажа крик. — А-а-а-а!

Мы с Ниной Анатольевной одновременно вскочили и хором воскликнули:

— Что случилось?

— Наверное, Элла мышь увидела, — ухмыльнулась Алла. — Она их до жути боится, а Катька ее пугает. Сестра купила в зоомагазине искусственных полевок, на настоящих один в один похожих, их выпускают для кошек, чтобы те играли. Катерина эти муляжи в коридоре у своей двери или в холле раскладывает, Элка видит и орет. Анекдот просто!

— Скорей… скорей… там… помогите, — зашептала Эллочка, вбегая в столовую. — Там… на полу…

— Знаем, мышка, — заржала Алла.

— Нет, Катя… — еле слышно пролепетала Элла, закатила глаза и, цепляясь за буфет, сползла на ковер.

Елизавета Гавриловна вскочила и полетела к лестнице, я ринулась за ней.

Спальня Катерины оказалась большой, с четырьмя окнами. Мебель была в стиле «мечта маленькой принцессы», кровать стояла в самом центре, и над ней колыхался розовый балдахин с золотыми кистями. Занавески радовали глаз вышитыми на них мишками. Не зная, кто тут живет, я бы подумала, что в комнате поселилась первоклассница, которую обожают и балуют взрослые.

— Солнышко, что случилось? — закричала Нина Анатольевна, кидаясь к лежащей на полу Кате.

Олег, стоявший неподалеку от тела сестры, схватил мать за плечо.

— Не надо.

— Катенька заболела? — испуганно спросила Нина.

— Нужно вызвать полицию, — мрачно заявила Елизавета Гавриловна, войдя в помещение.

— «Скорую помощь»! — закричала Нина Анатольевна. — Катюша в обмороке!

— Олег, уведи мать, — приказала старуха. — Алла, Виктор, ступайте в столовую и ждите там.

— Да, бабушка, — прошептала внучка.

— Виола Ленинидовна, вы со мной, — скомандовала бабка. — Ты, Элла, встань у двери и никого не пускай внутрь до особого разрешения. Когда приедет Семен, пусть сначала зайдет ко мне.

— Хорошо, — пролепетала жена Олега. — Можно я сяду в коридоре на стул? Ноги трясутся.

Старуха сдвинула брови, потом, вдруг сменив гнев на милость, кивнула:

— Конечно. Только никому не разрешай в спальню Екатерины входить.

Елизавета Гавриловна выплыла в коридор, я последовала за ней. Комната, куда мы пришли, напоминала библиотеку — две стены были заняты полками с книгами, в углу стоял шкаф со стеклами, затянутыми занавесками. Старуха подошла к нему и открыла дверцы. Я увидела собрание своих сочинений, причем не в одном экземпляре.

— Собрала все ваши издания, — объявила пожилая дама, — у меня полная коллекция.

— Надо же, у вас есть даже книги, которые никогда не продавались, а раздавались фанатам, победившим в разных издательских конкурсах! — изумленно сказала я.

Елизавета Гавриловна села в кресло и показала мне на маленький диван.

— Устраивайтесь… Ваня Зарецкий уламывал меня написать воспоминания о тех годах, когда мы с Семеном пытались спасти хоть кого-то из пуштанов, да я отказалась — память уже подводит, к тому же составлять складно текст не умею. Тогда настырный Иван предложил другой вариант: надо все рассказать Арине Виоловой, она прекрасную повесть напишет.

— Впервые об этом слышу, — пробормотала я. — Извините, Елизавета Гавриловна, я с огромным удовольствием поговорю с вами, но чуть позднее.

— Почему не сейчас? — спокойно спросила старуха. — Много времени я не отниму.

— Надо спуститься вниз… — пробормотала я.

— Екатерина умерла, — остановила меня хозяйка, — врач ей не надобен. Остальные, когда узнают, что случилось, в истерику впадут, будут рыдать-вопить.

Я с изумлением смотрела на старуху. У нее железное самообладание или ей плевать на кончину внучки? Обычно пожилые люди плохо справляются с ударами судьбы, нервная система у них барахлит. Но у Елизаветы Гавриловны сейчас нет ни малейшего следа ужаса или паники, впрочем, незаметно и горя.

— Книгу для «Элефанта» я писать не стала, — как ни в чем не бывало продолжала пожилая дама, — но из чистого любопытства взяла в руки детектив Виоловой и — увлеклась. Теперь я ваша верная почитательница, собрала все произведения, а также интервью и диски с телепрограммами, где вы принимали участие. Кстати, можно звать вас Вилкой?

Я кивнула.

— Вы постоянно говорите: «Отчество «Ленинидовна» трудное, его перевирают на разные лады, лучше обращаться ко мне просто: «Вилка». — Елизавета Гавриловна усмехнулась. — Но, полагаю, вам неприятно напоминание об отце, не лучший он человек. Я его откровения в прессе прочла и вот что скажу: врет он много. Хотя бог с ней, с ложью, большинство так называемых «звезд» записные вруны, у многих в биографиях концы с концами не сходятся. Вот, например, актриса Инна Никина. Такую жалостливую историю о себе прессе поведала: воспитывалась в детдоме, ее там били-унижали… А в другом интервью на каком-то телеканале запела: мама у нее графиня из древнего рода, отец князь. И чему верить? Но ты так не делаешь… Кстати, давай я перестану «выкать»? Возраст мой позволяет с молодыми женщинами без церемоний общаться.

Я опять кивнула.

— Сейчас сюда прискачет начальник полиции Семен Егорович Баков, — скривилась Елизавета Гавриловна. — Нашей семье до славы Арины Виоловой далеко, но в Гидрозаводе и Нижнегорске мы, как сейчас пишут газеты, «селебретис». Я почти до ста лет дожила, с ума не сошла, хожу самостоятельно, слюни не пускаю, уже по этой причине моя личность интерес вызывает. Геннадий, муж Нины, был ректором вуза, доктором наук, а для провинции человек, защитивший диссертацию и получивший вдобавок профессорское звание, элита. Поэтому Баков не просто сотрудников пришлет, сам явится. Но вот тут закавыка…

Елизавета Гавриловна сложила руки на груди.

— Екатерина нашла себе любовника — молодого, богатого, всем хорошего, но… женатого. Зовут героя ее романа Анатолий Фирин. Я разок попыталась с внучкой поговорить, объяснила ей: на чужом несчастье своего счастья не построишь, даже если женится Толя на тебе, ничего хорошего не получится, не сироти малышей. Но она дурой прикинулась: «Бабулечка, не понимаю, о чем ты говоришь. Мы с Антониной Фириной в одном классе учились, мне ее муж не нужен, не слушай сплетни. А правда, что ты сама за женатого замуж вышла? Отбила его у семьи?»

Пожилая дама усмехнулась:

— Думала, уест бабку! Только Анатолий Сергеевич, мой супруг, вдовцом был, и встретились мы с ним на кладбище. Я тогда в городе Черноповск жила, очень по родителям тосковала и однажды на местный погост пошла — решила, погуляю среди крестов, душа и успокоится. Забрела на старую территорию, глядь, могилка заброшенная, ограда покосилась, памятник лежит на боку… Короче, жаль печальная! Я с плиты мох оторвала и увидела: мужчина там похоронен, он родился в один день и год с моим отцом. Ну и стала потом за его захоронением следить, порядок навела, цветочки посадила. Как-то раз на соседнем участке появился приятный брюнет, молодой, с грабельками. Разговорились, он рассказал, что жена у него от тяжелой болезни умерла. Сначала мы просто друг друга морально поддерживали, а после стали семьей жить. Не состояла я никогда в любовницах.

Елизавета Гавриловна округлила глаза.

— Теперь самое главное. Жену Фирина зовут Антонина Семеновна, в девичестве Бакова. Угадай с трех раз, чья она дочь?

— Понятно, — протянула я. — Налицо конфликт интересов. Начальнику полиции придется отказаться от дела, если в нем замешана ближайшая родственница.

Собеседница выпятила нижнюю губу.

— Все гораздо сложнее, Ну, отойдет Семен в сторону, а кто на его место встанет? Павел Глотов, его заместитель. Они с Баковым вместе на охоту-рыбалку катаются. И в Нижнегорске у Сеньки сплошные друганы в полицейском управлении.

В дверь спальни постучали.

— Входи, Иван Николаевич, — чуть повысила голос старуха.

В комнату на самом деле вошел Зарецкий, он с порога спросил:

— Что случилось? Как только я получил вашу эсэмэску, сразу примчался к вам.

Я удивилась — и когда Елизавета Гавриловна успела отправить сообщение? Вроде мы все время находились вместе, я не видела, чтобы она бралась за телефон.

— Екатерина умерла, — ответила старуха. — Садись, Ваня. Виола уже в курсе, хочу вас обоих кое о чем попросить.

— Слушаю, — слегка настороженно произнес Зарецкий.

— У вас много друзей повсюду, сделайте так, чтобы смерть Кати не стала главной новостью в прессе, — озвучила свою просьбу старуха.

Издатель попытался спрятаться в кусты.

— Ну, это нелегко…

Губы Елизаветы Гавриловны скривила гримаса.

— Очень мне шума не хочется, толпы корреспондентов вокруг дома, воплей газетчиков, программ по местному телевидению. Моя семья живет честно, а сейчас откроется шлюз для разного дерьма. Начальник полиции думает, что Екатерина у его дочери мужа отнять хотела, расстарается, будет про Николаевых гадости репортерам врать. А те набрешут, что Катю убили, вспомнят, как Алку из института выгнали, напридумывают, чего и не было. Хотя нет, сам Баков молчать будет, велит подчиненным языком молоть. Я любые деньги заплачу, лишь бы в нашу семью комья грязи не швыряли. Никто Катю не убивал, посторонних в доме не было. Кроме Виолы, конечно.

Я подпрыгнула.

— Намекаете, что я имею отношение к смерти вашей внучки?

— Я-то прекрасно знаю, что ты ни при чем, но репортеры костер разожгут, и тебе тоже достанется, — продолжала старуха. — Прямо вижу заголовки: «Арина Виолова последней видела умершую», «Смерть в доме Николаевой. Причастна ли к убийству писательница?», «Автор детективов зарезала дочь хозяйки пансиона?»… Шум не нужен ни мне, ни вам обоим. Иван Николаевич, заткни борзописцев, очень прошу. У тебя полно знакомых в верхах, пусть велят Бакову объявить смерть Кати естественной и живо закрыть дело. Расследование по реноме нашей семьи больно ударит. У Николаевых безупречная репутация, но ведь любой факт можно так исказить…

Старуха говорила и говорила, а я не верила своим ушам. Елизавета Гавриловна не горит желанием узнать, почему умерла ее внучка? Ну да, скорей всего смерть Кати не криминальная. Окна в ее спальне были закрыты, в доме из посторонних находилась только я. Но ведь можно ночью тайком кого-то впустить в особняк… Надо же понять, по какой причине молодая, с виду здоровая девушка неожиданно ушла из жизни. Если у нее и впрямь был женатый любовник, то его супруга вполне могла навредить разлучнице.

Елизавета Гавриловна неожиданно замолчала и посмотрела на нас с Зарецким.

— Жарко мне стало… Выйдите, пожалуйста, ненадолго, я переоденусь.

Мы с Иваном молча покинули комнату.

— Весьма необычная старуха — сохраняет полнейшее спокойствие, — тихо сказала я. — Увидев внучку на полу, не впала в истерику, не кинулась к телу, сразу поняла, что девушке не помочь. Уникальное самообладание! И как она сообразила, что Катя мертва? Ведь смотрела на нее издали.

Иван Николаевич прислонился к стене.

— Муж Елизаветы был следователем, занимался особо тяжкими преступлениями, супруга стала медэкспертом. Когда муж умер, она ушла работать в больницу. Николаева много лет на пенсии, но «автопилот» до сих пор включается. Опыт-то у нее какой. Годы работы из памяти не выкинешь.

— Фамилия дамы Комани, — поправила я. — Ты про нее раньше упоминал, и в музее я видела стенд с названием «Лиза Комани. Героиня нашего города». Николаевой стала ее дочь Нина, когда вышла замуж за Геннадия Петровича.

— Комани девичья фамилия старухи, — уточнил Зарецкий, — Елизавета вышла замуж за Анатолия Сергеевича Николаева. Ох, давно это было… Меня Васькин в музей затащил, и я внимание на дату ее свадьбы обратил — двадцать седьмое февраля тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. А у меня мама двадцать седьмого февраля родилась в тридцать пятом году. Она всегда говорила: «Хорошо, что день рождения не двадцать девятого, а то бы я раз в четыре года подарки получала». Помнится, я на стенд глянул, дату бракосочетания Николаевых увидел и подумал: «Число, как у мамы, а год ее перевертыш: пятьдесят три — тридцать пять». Вот и запомнил. Муж Нины оказался ее однофамильцем, при регистрации ей не потребовалось менять паспорт.

Издалека донесся мужской голос:

— Нам тут налево?

— Баков приперся, — с этими словами в коридор выскочила Елизавета Гавриловна и, прежде чем мы с Иваном Николаевичем отреагировали, понеслась дальше.

Я сообразила, что старуха может затеять скандал, кинулась за ней и схватила за руку.

— Елизавета Гавриловна, не нервничайте.

— Я спокойна как удав, — ровным голосом ответила дама и повернулась к краснолицему толстяку в мятых брюках и рубашке с коротким рукавом.

— Здравствуй, Семен.

— Добрый день, Елизавета Гавриловна, — отозвался Баков. — Хотя нет, день совсем недобрый. Примите мои соболезнования по поводу утраты, скорблю вместе с вами.

— Странно от тебя сие слышать, — отрезала старуха.

Семен Егорович сделал вид, будто не услышал ее.

— Мы тут с парнями осмотримся, вам лучше пока полежать или в столовую спуститься. Понимаю, горе у семьи, но нам нужно со всеми потолковать.

Елизавета Гавриловна исподлобья посмотрела на полицейского.

— Нет, Семен, ты сейчас же отсюда уедешь.

— Извините, это невозможно, — возразил Баков, — в доме совершено убийство.

— С чего ты взял? Может, Катя упала, головой о кровать ударилась и умерла? — вкрадчиво поинтересовалась бабушка. — Или у нее с сердцем плохо стало, а? По какой причине про преступление запел? В комнату еще не заходил, тела не видел, а вывод сделал. У тебя уже и версия есть? Подозреваешь кого?

Баков стиснул зубы, вынул мобильный и вежливо ответил:

— Просто я повторил то, что по телефону услышал. Вот…

Семен Егорович нажал на экран, по коридору полетел задыхающийся мужской голос: «Скорей… скорей приезжайте! Катю зарезали… насмерть…»

— Узнаете, кто говорит? — осведомился начальник местной полиции.

Елизавета Гавриловна молчала.

— Конечно, голос по телефону искажается, — вздохнул Семен Егорович, — но я определившийся номерок по базе прогнал — принадлежит он Виктору Арефьеву, мужу Аллы, вашей внучки.

Пожилая дама вздернула подбородок, открыла рот, но ничего не успела сказать, потому что с лестницы раздался громкий голос:

— Семен Егорович, подождите!

В конце коридора появилась коренастая фигура, она быстро приблизилась к нам, и я узнала Григория Андреевича Васькина, владельца «Кинофабрики».

— Вам еще не звонили? — забыв поздороваться, спросил он.

— Кто? — прищурился Баков.

И тут телефон в его руке запищал. Семен поднес его к уху.

— Добрый день, Михаил Ильич. Слушаю… Понял. Конечно. Да, выполню.

Потом начальник местной полиции сунул трубку в карман пиджака и сообщил:

— К нам из столицы выехали московские специалисты, они и займутся делом Екатерины. Мне велено у варягов на подхвате быть.

— Это я организовал, — перебил Бакова Васькин. — Как услышал про убийство Екатерины, сразу позвонил Андрею Платонову.

— Вы знаете Андрюшу? — удивилась я.

— Кто сказал про Катю? — одновременно со мной воскликнула старуха.

— Нас с Андреем связывает дружба, — ответил мне первой Григорий Андреевич. — Лет шесть назад я делал телесериал о полиции, понадобился консультант, и я позвонил Ивану Николаевичу: «Много детективов печатаешь, у тебя небось есть человек, способный заметить огрехи в сценарии. Наверное, ты и с полицейским начальством на короткой ноге. Не посоветуешь кого-нибудь?» И Зарецкий свел меня с Платоновым, за что я ему очень благодарен. С той поры мы с Андреем тесно общаемся. А про смерть Кати радио «Голос Гидрозавода» сообщило, добавив: «Полиция полагает, что убийство совершено членом семьи или любовником внучки Елизаветы Гавриловны».

Старуха побагровела:

— Твари! И как только новость разнюхали?

— На номер местной службы спасения поступил звонок от Арефьева, — пробормотала я. — Пресса платит тем, кто сидит на пульте, за «горячую информацию». Если господин Баков уточнит, кто принял вызов, он выяснит личность того, кто «стучит» журналистам.

— Спасибо за подсказку, госпожа Тараканова, — буркнул Семен Егорович, — мне самому вовек бы не додуматься до этого. Но ловля «кротов» не моя обязанность. И, если вы забыли, напомню: в России свобода слова.

Васькин сделал шаг вперед и заявил:

— Платонов суперпрофи, он все раскопает.

— И как тебе, Гриша, в голову пришло вызвать людей из Первопрестольной? — процедила сквозь зубы Елизавета Гавриловна. — Почему ты так забеспокоился?

Я прислонилась к стене. Странно, что старуха Николаева задает этот вопрос. Мне ответ на него понятен. Сейчас объясню, почему.

С бизнесменом меня в день приезда познакомил Зарецкий. Григорий Андреевич оказался приятным человеком и устроил мне экскурсию по своему предприятию. Затем Васькин отвез меня в местный музей, показал стенд, посвященный Елизавете Гавриловне, подарил роскошно изданную книгу «История пуштанов» и, вручая том, пояснил:

— Моя мама была пуштанкой, но долгое время скрывала это. Ей было восемь лет, когда ее навсегда разлучили с семьей, однако она, несмотря на то что попала в детдом малышкой, не забыла свое детство. В шестнадцать девочке выдали паспорт, в котором в графе «национальность» значилось: русская. Фамилия тоже была другая. У пуштанов простые имена: Вера, Галина, Валентина, Петр, Сергей, а вот фамилии заковыристые, на них сразу обратишь внимание: Комани, Лавини… Детям, отправленным в интернат, давали фамилии: Федоров, Кузнецов, Михайлов. Мама получила высшее образование, стала историком, кандидатом наук, работала в вузе, студенты ее обожали, даже провожали после лекций домой. Вера Дмитриевна писала учебники, но у нее была мечта — издать историю своего народа, поэтому она потихоньку собирала материал, не афишируя то, чем занимается. Как многие люди, пострадавшие от репрессий, мама боялась властей, думала, что ее труд никогда не издадут, но все равно продолжала свою работу. Ей очень хотелось поговорить с теми, кто остался в живых, но взрослых пуштанов почти всех истребили, а детей распихали по приютам, поменяв их личные данные. Повторюсь: поиски были очень затруднены, однако мама не сдавалась. Ей в голову пришла гениальная догадка: часто младенцам, подброшенным на порог домов призрения, дают фамилии, как у директора учреждения. Может, и с малышами пуштанов поступили так же? Она получила доступ к нужным архивам, сидела в них не один год и в конце концов составила список. Конечно, далеко не полный, в нем было всего двенадцать фамилий. Долго рассказывать, как мама по крупицам собирала сведения о ребятах…

— Елизавета Комани вместе с сотрудником МГБ Семеном спасли часть взрослых пуштанов от смерти, — напомнила я. — Вера Дмитриевна могла связаться с ними.

Григорий Андреевич развел руками.

— Тогда она ничего не знала о геройском поведении Елизаветы, понятия не имела о ее подвиге. Веру увезли в детдом одной из первых, ей не довелось жить в гетто. В общем, мама стала связываться с детьми, прошедшими через интернаты. Естественно, на тот момент, они уже выросли, обзавелись семьями.

— Наверняка не все согласились общаться с историком Васькиной, — предположила я.

— Увы, да, — помрачнел бизнесмен. — Кое-кто говорил Вере Дмитриевне: «Что за бред? Я русский, вали отсюда, тетя». Помню, как она приехала со встречи с одним мужиком очень расстроенная. Я спросил: «Этот тоже отрицал, что он пуштан? Вот трус!» И знаете, что услышал в ответ? «Не следует осуждать людей, — укорила меня мама. — Пареньку исполнилось тринадцать, когда его оторвали от родителей. Стукни ему четырнадцать, был бы расстрелян, закопан во рву. Такой страх навсегда в душе поселяется».

Васькин помолчал и продолжил рассказ:

…Но были люди, которые бросались обнимать Веру Дмитриевну, выкладывали ей все, что помнили о своих семьях. А когда она приехала к Валентине Семеновой, та поведала ей про героизм Лизы Комани.

У Валечки была очень трудная судьба. Ее мать рано умерла, отец женился второй раз на тетке с двумя детьми. Новая его супруга оказалась классической мачехой, она изводила падчерицу. Как-то ночью Валя лежала в своей кровати, отгороженной от общего зала занавеской, и вдруг услышала возню, шепот — родители одевали детей, приказывая им молчать. Потом в дом постучали, в комнату кто-то вошел и раздался вопрос:

— Готовы?

Девочка сразу узнала голос Елизаветы Комани.

— Да, — ответила мачеха.

— Выходите по одному через заднюю дверь, — велела Лиза. — Сначала дети, потом женщина. Через пять минут после них мужчина. Ну, вперед быстро!

Елизавета ушла, послышались торопливые шаги. Валечка, которой было двенадцать, помертвела, вспомнив обрывки слышанных ею ранее разговоров взрослых. Стало понятно: папа с новой семьей убегает, дочь от первого брака он решил бросить.

Вдруг занавеска, за которой пряталась кровать девочки, раздвинулась, появился отец.

— Валюша, — завел он скороговоркой, — запоминай. Улица Порогова, дом восемь, квартира девять, город Владимск. Завтра за тобой придет Лиза Комани. Не волнуйся, ничего не бойся, она посадит тебя на поезд до Владимска. В машине только четыре места, сегодня мы тебя взять не можем, но ты уже большая, сама доедешь, а малыши нет. Я буду тебя ждать по указанному адресу. Если завтра кто из соседей в избу постучит, никого не впускай, скажи: «Все заболели, корь от младшего брата подцепили». Сама во дворе не бегай, никуда не ходи, сиди тихо, жди полуночи. Все будет хорошо. Лиза многих спасла, она не первой семье помогает, сейчас нас вывезет, завтра тебя. Вот, выпей это и спи.

Но на следующее утро в дом ворвались солдаты, чтобы арестовать отца и мачеху. Валечку они еле-еле разбудили. Девочка не поняла, что происходит, и на вопрос офицера: «Где твои родители?», с трудом пробормотала:

— Не знаю, вечером дома были.

— Где отец и мать? — повторил человек в форме.

— Мамочка умерла, — залепетала Валя, — я с мачехой живу.

Мужчина неожиданно взял с тумбочки, стоявшей у кровати, чашку, понюхал ее и уже не таким злым голосом осведомился:

— Кто чай наливал?

— Папа, — прошептала Валя.

Незваный гость бросил чашку на пол.

— Вставай. Отец с мачехой тебя бросили, удрали, прихватив с собой общих детей. А чтобы ты хай не подняла, сонным зельем тебя опоили. Пошли, поедешь в приют.

Валечка заплакала от страха, начала просить, чтобы ее оставили дома, но, конечно же, никто девочку не послушал. А она не выдала Лизу, не сказала, что Комани помогла отцу и мачехе бежать.

Став взрослой, Валентина пыталась найти отца, но тот словно в воду канул. Может, он тоже разыскивал ее, но дочь по фамилии стала Семеновой, и отчество у нее теперь другое…

Вера Дмитриевна пообщалась еще с несколькими выросшими детьми пуштанов, и один из них рассказал нечто похожее на печальную повесть Вали. Мальчиком он слышал, как его дед и бабушка договорились с Елизаветой Комани. Побег был назначен на десятое число, но семье не удалось спастись — девятого за стариками пришли солдаты, их внука отправили в детдом.

Историк захотела узнать судьбу Комани. Васькина выяснила, что отец и мать Лизы погибли, девушка как-то сумела спастись. Потом вышла замуж, стала Николаевой, живет в городе Гидрозавод. Последнее показалось мистическим совпадением, потому что именно в этом городе Григорий, сын Веры Дмитриевны, недавно основал кинобизнес. Мать приехала к сыну в гости, побежала к Елизавете… Дальнейшее известно.

К сожалению, Васькина не дожила до выхода своей книги. На момент первого посещения ею Гидрозавода рукопись уже была готова, но автор после общения с Елизаветой решила добавить еще одну главу — про геройство Лизы Комани. Григорий Андреевич обожал мать, и едва работа над этой главой была закончена, отнес ее в журнал «Алло». Публикация вызвала большой интерес, Вера Дмитриевна очень радовалась откликам, но увидеть изданную сыном книгу не успела, умерла.

Васькин считает Николаевых самыми близкими себе людьми в городе. Он пристроил в пиар-отдел «Кинофабрики» Эллу, ввел в штат фирмы Олега, затем попросил Зарецкого взять его режиссером на сериал. Конечно же, бизнесмен, услышав по радио сообщение о смерти Кати, ужаснулся, подумал, что Баков не справится с расследованием, и бросился звонить Андрею Платонову.

Поэтому мне и странно, что Елизавета Гавриловна спросила, зачем Григорий Андреевич вызвал столичных специалистов, это же очевидно.

Ну да, старуха не хотела шума, надеялась, что кончину Кати сочтут ненасильственной и репутация семьи Николаевых останется незапятнанной. Но гром уже прогремел, а прилет профессионалов из Москвы сделает его раскаты особенно звучными. Ох, похоже, Елизавета Гавриловна совсем не любила Катю, смерть внучки ее не волнует, пожилую даму больше беспокоит общественное мнение. Мда, некоторые люди к старости становятся бессердечными и эгоистичными…

— Из Москвы едут специалисты, вам нельзя расследование затевать. Сами знаете, почему, — говорил тем временем Васькин.

— Понятия не имею, по какой причине не должен убийство разматывать, — преспокойно солгал Баков. — Когда столичные птицы прилетят, с радостью им вожжи отдам. Но пока никого нет, мои парни приступят к работе.

— Никогда! — отрубила Елизавета Гавриловна. — Нет вам моего разрешения на какие-либо действия здесь, уходите! Вы все в газеты сливаете, сейчас видеозапись сделаете и на телевидение продадите. Прощелыги!

Баков скривил рот.

— И труп оставить? Не трогать покойную? Так запах же пойдет.

Иван Николаевич обнял старуху.

— Думаю, вам нужно выпить чаю. Как считаешь, Виола?

— Да, да, — закивала я, взяв владелицу особняка под руку. — Пойдемте вниз, у Нины Анатольевны определенно найдется успокаивающий напиток.

Елизавета Гавриловна отпрянула в сторону.

— Нечего из меня убогую истеричку делать! Баков, я к тебе хорошо относилась, а ты что устроил? Как только твой сотрудник звонок Виктора принял, ты решил сразу радио оповестить? Убирайся, я тебе не доверяю! Не хочу, чтобы из нашего дома для телевидения-газет полицейский репортаж вели. Вон твои гаденыши стоят, у одного вижу камеру.

— Это для оперативной съемки, — мрачно пояснил Баков. — Она необходима, ее никуда не выложат. А за «гаденышей» и привлечь можно, оскорбление при исполнении.

Старуха насупилась, потом вытянула вперед руки.

— Давай, цепляй наручники. Думаешь, я испугаюсь? Дурачина! Я эмгэбэшников в сталинские времена не боялась, много народа от них спасла. С какой стати от твоих угроз трястись? Ну, где «браслеты»?

— Как вы смеете так с Елизаветой Гавриловной обращаться? — взвился Васькин. — Сию секунду сообщу о вашем поведении начальству. Вы, Семен Егорович, просто обязаны самоустраниться. Ваш зять Анатолий Фирин был любовником Екатерины!

Лицо Елизаветы из багрового стало серым.

Трое мужчин, стоявших около Семена Егоровича, отступили назад и притворились, будто ничего не слышат.

— Прикажут отойти — выполню, — безо всякой агрессии ответил Семен, — а пока мне велено у москвичей на подхвате быть. Я обязан работать. Господин Васькин, не стоит повторять сплетни. Дочь моя с мужем счастлива, у них все хорошо.

— Нет, все у них плохо, — отрезал Григорий Андреевич. Он вынул айфон и начал перелистывать его. Потом сунул гаджет полицейскому под нос. — Полюбуйтесь!

Я, забыв о приличиях, тоже посмотрела на экран и увидела Катю, а позади нее молодого симпатичного мужчину, одетого в дорогое бежевое пальто. Пара была запечатлена на ступеньках лестницы какого-то дома в момент, когда поднималась вверх.

— Узнаете фигурантов? — продолжал Васькин.

— И что? — пожал плечами Баков. Затем вытащил свой сотовый, порылся в нем и продемонстрировал собеседнику. — Вот другой кадр — мы с Ниной Анатольевной сидим в кафе, я ее за плечи обнял, улыбаемся во весь рот. По-вашему, мы, значит, спим вместе?

— Не городи чушь! — взвилась старшая Николаева. — Просто где-то столкнулся с моей дочерью, и там третий человек был, который снимок для вас сделал по обоюдному желанию.

Семен Егорович улыбнулся:

— Так-так, Елизавета Гавриловна, когда речь о Нине идет, логика у вас железная. Верно подметили, я поехал в Нижнегорск, ботинки хотел купить и встретил в торговом центре Нину с Эллой, они по магазинам бродили. Пошли мы вместе перекусить. Элла нас с Ниной Анатольевной на память щелкнула, вот и вся история. Я это к чему говорю. Мы тут в обнимку сидим, но вы дурного не заподозрили, а Катя с Толей друг за другом идут на расстоянии. Они случайно рядом оказались.

— А вот и нет, не случайно, — возразил Васькин. — Там вывеска в камеру попала: «Гинекологическая клиника Воробьева». Аборт Катя от вашего зятя делала.

— Да ну? — вскинул брови Баков. — И как вы это поняли? Может, Екатерина заболела, придатки застудила.

— А Анатолию вашему что в женском центре делать? — хмыкнул Григорий Андреевич.

Полицейский пожал плечами:

— Точного ответа не знаю, но в курсе, что моя дочка ребенка хочет. Наверное, отправила супруга найти врача, чтобы беременность вел. Или попросила Толю генетические анализы сдать. Елизавета Гавриловна, я понимаю, вы любили Катю, но вспомните, как сами работали на местах преступлений, что говорили родственникам, которые бригаду к убитому не подпускали. Сейчас на дворе лето, стоит жара, процесс разложения тела идет ускоренно, и чем дальше, тем труднее будет определить истинную причину смерти. Если вы хотите найти виновника гибели внучки, то дайте нам возможность действовать. Мне начальство приказало место происшествия обработать. Да и труп необходимо побыстрее увезти в морг. Я, конечно, могу уехать, но что из этого выйдет? Через несколько часов у вас в доме такой запах образуется… Да чего я вам рассказываю, сами все знаете. К тому же по городу новые слухи полетят: раз Николаева следователей выгнала, небось девушку убил член семьи, бабушка улики прячет, она же судмедэкспертом была, знает, как следы замести. Вам это надо?

Баков повернулся к владельцу «Кинофабрики»:

— На вас, Григорий Андреевич, я не сержусь, всем известно, как вы любите и оберегаете Елизавету Гавриловну, считаете ее родней. Использовали свои мощные связи и кликнули спецов из Москвы? Что ж, я даже рад такому повороту дела. Но клеветать на моего зятя не позволю. Снимок ваш ничего не доказывает. И давайте по-честному. Господин Васькин недолюбливает Анатолия Фирина. Почему вас при виде моего зятя передергивает? Весь Гидрозавод ответ знает, но я его озвучу. Потому что у Толи когда-то горел роман с Аллой, а потом отношения прервались. Только расстроились-то они из-за того, что девушка ушла к Арефьеву. Не Анатолий Аллу бросил, а она его на сына богатого человека променяла. Кто ж знал, что мой зять после разрыва с дочерью Геннадия Петровича бизнес откроет и спустя короткое время ни в чем нуждаться не будет? Толя и моя Антонина поженились через год после свадьбы Аллы и Виктора. Выходит, старшая внучка Елизаветы Гавриловны не на ту лошадку поставила. Фирин ей бесперспективным бедняком показался, вот и бортанула парня. Ну а теперь Анатолий на «Бентли», Тоня в шубе из соболя рассекают, Алла же горничной в домашней гостинице служит, а Виктор все никак наследства от отца не дождется. Каждому по делам его воздается. Ну, так как? Нам приступать? Труп забирать? Или тут оставить?

Иван Николаевич повел Елизавету Гавриловну к лестнице.

— Пойдемте в столовую.

Я схватила Васькина за плечо.

— Григорий Андреевич! Семен Егорович прав, необходимо обработать место происшествия. Чем дольше тянуть, тем меньше шансов узнать, что случилось с Катей. Андрей Платонов разберется в случившемся, но его пока тут нет, а на улице жара. Давайте спустимся на первый этаж и дадим господину Бакову возможность делать свою работу.

Безнесмен неожиданно молча покорился, мы двинулись по коридору.

— Откуда у вас фото Кати и Анатолия? — спросила я.

— Вадим Булгарин принес, — мрачно пояснил он, — владелец холдинга «Газеты-журналы Нижнегорска». Мы с ним дружим. Ему прислали снимок с предложением написать эксклюзивный материал про отношения Кати и Фирина, сообщили, что есть другие фото, где они вместе у кабинета врача сидят, и так далее. Вадим сказал: «Я информатору крылья подрежу, материал нигде не появится, могу это гарантировать. А ты взамен пристроишь мою племянницу в телесериал». Я согласился. Елизавете Гавриловне и Нине ничего не сказал — зачем их волновать? Но, думаю, Николаевы правду знают. Булгарин не обманул, статья в прессе не появилась. Он ведь понимает: если он нарушит данное слово, его протеже сразу вон со съемок попросят. Сегодня я увидел Бакова и не сдержался. Только зря снимок показал. Хотел Елизавете Гавриловне помочь, вызвал Платонова, а сам, как дурак, начал телефоном размахивать…

На следующий день около четырех часов мы с Зарецким и Платоновым сидели в беседке на участке Николаевых.

— Баков с радостью передал мне дело, — заметил Андрей. — Обычно местные полицейские недовольны появлением столичных птиц, а этот заявил: «Баба с возу, кобыле легче. Ежели чего надо, только свистните, любую помощь окажем».

— По городку ходят сплетни о романе Кати с Анатолием, зятем начальника полиции, — подсказала я. — Агентство «Одна баба сказала» работает вовсю, никто ничего точно не знает, но все уверены в адюльтере. Вчера я обедала в кафе, потом поехала на съемки, и везде на языке у людей эта тема: Антонина убила Катю из ревности, отец дочурку стопроцентно отмажет. «Сотрудники» агентства ОБС расходятся только в мелких деталях, в частности, не могут договориться, каким образом Екатерину лишили жизни: застрелили, задушили, утопили или отравили. А еще аборигены уверены: Семен Егорович вызвал из Москвы ближайшего другана, отдал ему расследование, и все будет чики-брики: столичная шишка объявит кончину Кати ненасильственной и укатит домой, Антонину ни в чем не заподозрят, к Бакову претензий не возникнет, не он же следствием рулил.

— Местные кумушки выдвигают свои версии, — усмехнулся Платонов.

— Что же случилось с Катей? — спросил Иван Николаевич. — Молодая здоровая женщина внезапно не умрет.

— Ее застрелили? — предположила я. — Нос, рот и подбородок несчастной были в крови. Я сразу обратила на это внимание. Но окно в комнате не открывали, в спальню можно попасть, только поднявшись с первого этажа по лестнице. Могу сказать, когда я видела жертву в последний раз. Екатерина спустилась в столовую вечером в районе десяти, увидела, что Элла собралась нести Елизавете Гавриловне коврижку, и устроила скандал. Она возмущалась, что кекс не подали всем к ужину. Выговорившись, Катя схватила поднос со сладким и решила сама доставить его бабушке. Девушка выглядела совершенно здоровой, во время ужина вела себя как обычно — приматывалась к матери, делала ей замечания. Посторонних в доме не было. Нина Анатольевна, перед тем как подавать семье ужин, маниакально проверяет, не открыты ли парадная и «черная» двери, гремит замками, задвигает здоровенные засовы. Позже, около полуночи, она скребется ко мне в спальню и осведомляется: «Виола, простите за беспокойство, у вас закрыт выход в сад? Разрешите, я посмотрю?» Мне выдали связку ключей, я могу приходить-уходить в любое время, не тревожа хозяев, попадая в особняк через отдельную дверь. Но Нина Анатольевна не ложится спать, пока я не окажусь на месте, и обязательно проверяет, точно ли я заперла створку.

— Безобразие! — рассердился Иван Николаевич. — Почему ты раньше мне не сказала? Нина обещала, что тебя ни при каких условиях не станут беспокоить.

Я улыбнулась:

— Мне никто не мешает, Николаева забегает на пару минут.

— Отвратительно! — еще сильнее разозлился Зарецкий. — Ты оказала услугу, поселившись в ее особняке. Вчера я слышал, как одна актриса сказала другой: «Виола живет в пансионе на Рябиновой улице, хочу узнать, нет ли у них свободной комнаты. Писательница не дура, небось выбрала лучшее место в городе». К Николаевым теперь клиенты потянутся, а они вип-гостье отдыхать не дают, в полночь в дверь ломятся!

Я посмотрела на Андрея.

— Я рассказала о привычках Нины вовсе не для того, чтобы пожаловаться. Хотела объяснить: вчера вечером в доме не было посторонних. Понимаешь?

— Конечно, — кивнул Платонов. — Катя с кем-нибудь в семье конфликтовала?

— Она была ехидной, если не сказать злюкой, — вздохнула я. — О покойниках плохо не говорят, но сейчас нужно быть объективной. Екатерина постоянно грубила матери, сестре, привязывалась к Элле, Виктору, Олегу.

В моем кармане завибрировал сотовый. Номер оказался местным, незнакомым, голос, зазвучавший из трубки, я раньше никогда не слышала.

— Виола Ленинидовна? — спросила женщина.

— Да, — подтвердила я.

— Вас беспокоит Тоня, дочь Семена Егоровича Бакова. Можете со мной встретиться? Речь пойдет о Кате, хочу кое-что пояснить.

— Хорошо, — согласилась я. — Где и когда?

— Если вам удобно, то в семь вечера в магазине сувениров на Фабричной. Над ним вывеска в виде медведя, сразу увидите.

Я положила трубку на стол, произнесла задумчиво:

— Странный звонок… Антонина Фирина просит поговорить с ней, хочет сообщить какую-то информацию о Екатерине.

— Конечно, иди, — обрадовался Андрей, вынул из сумки ноутбук и поставил его перед собой. — Теперь о причине смерти девушки. Катя погибла от перфорации желудка. Грубо говоря, в нем образовалась дыра. Обычно это является следствием пептической язвы, но у покойной ее не было — к врачу с жалобами на боли в эпигастрии она не обращалась. И вот странность: желудок Кати похож на дуршлаг, он весь в перфорациях. Что их вызвало, выяснить пока не удалось. Женя, наш эксперт, сказал: «Впервые с таким случаем сталкиваюсь. Выглядит так, словно девушка ежа проглотила и тот у нее внутри ворочался». При вскрытии желудка нашли остатки пищи. Екатерина перед смертью ела коврижку, о которой ты, Вилка, рассказывала, потом закусила пирожными: взбитые сливки, джем и песочное тесто. До кучи она слопала несколько конфет, их состав обычен: какао-масса и соевый эмульгатор, это шоколад не самого высокого качества. В спальне покойной на подоконнике за занавеской обнаружили пакет из кондитерской «Веселый эклерчик», в нем пустая упаковка из-под корзиночек с кремом и чек. Умершая приобрела десерт вечером и слопала его после ужина.

— Нина Анатольевна — фанатка здорового образа жизни, дома у Николаевых ни конфет, ни сдобного печенья, ни чего-либо подобного не сыскать, — прокомментировала я. — Во время ужина Катя капризничала, оладьи из рыбы даже пробовать отказалась. Похоже, она была сахарной наркоманкой — прямо затряслась от гнева, когда узнала, что коврижку не поставили на стол. Думаю, внучка принесла бабушке «черносливку», попросила для себя кусочек, Елизавета Гавриловна милостиво отрезала ей ломтик. Девица слопала коврижку, а потом отправилась в свою спальню лакомиться собственными запасами.

— Судя по объему съеденного, одним кусочком коврижки не обошлось, похоже, покойная ее почти всю схомячила. Прямо Плохиш какой-то — Катя постоянно ела сладкое в одиночестве, — усмехнулся Платонов. — У нее был тайник: подоконник в спальне поднимается, внутри полость. Там мы обнаружили небольшой электрочайник, несколько упаковок лапши быстрого приготовления, пачку рафинада, фруктовый чай в пакетиках, коробку соленых крекеров, пластиковую банку с печеньем типа курабье, более килограмма конфет.

— Все это, по мнению Нины Анатольевны, страшный яд! — воскликнула я. — Но кто оборудовал для Кати тайник?

Платонов повернул ноутбук экраном ко мне.

— При жизни Геннадия Петровича первый этаж дома выглядел вот так.

— Столовая и кухня на втором этаже? — удивилась я. — Странно. Как правило, владельцы загородной недвижимости размещают эти помещения внизу, выше располагаются спальни.

Андрей встал и стал ходить по беседке.

— Я показал Нине Анатольевне тайник дочери. Мать пришла в ужас, воскликнула: «Она себя убивала, вся в отца пошла!» Потом слегка успокоилась и прояснила ситуацию. По словам вдовы, профессор Николаев был гениальным, прекрасным и еще сто подобных эпитетов… человеком. Но! Интеллигентный, верный, щедрый супруг и добрый отец не любил общаться с родными. Утром он отбывал на работу, вечером приезжал и садился писать научные труды. Однако в большой дом семья переехала не сразу, сначала все жили в маленьком коттедже, где сейчас устроена гостиница. Геннадий Петрович постоянно жаловался на галдящих детей, на то, что Нина Анатольевна гремит кастрюлями-сковородками, а теща очень громко разговаривает. Шум мешал профессору. Затеяв строительство просторного особняка, он решил избавиться от нервотрепки, сделал себе отдельные апартаменты. А общие помещения, включая кухню, поместил на втором этаже.

— Не проще ли было Николаеву самому перебраться выше? — удивилась я.

— Нет, не проще, — возразил Андрей. — Он сильно уставал на службе, поэтому часто дистанцировался от семьи, не желал никого видеть по вечерам, устроил отдельный вход в дом. Кроме того, он дымил как паровоз. Жена умоляла бросить вредное для здоровья занятие, а он не желал слушать ни супругу, ни лечащего врача. Единственное, на что он соглашался, это иногда выходить с сигаретой во двор. Беседка, где мы сидим, построена для отца семейства, который в хорошую погоду тут курил. Интересная подробность: детям и женщинам заходить сюда запрещалось.

— Прямо домострой, — поежилась я. — Суровые нравы.

— Геннадий Петрович содержал семью и требовал от домочадцев исполнения своих желаний, — подчеркнул Платонов. — Сколько я на своей работе разных теток наслушался, не передать, и многие из них одинаковые слова говорят: «Я супругу всю жизнь отдала, дом вела, он только деньги на хозяйство давал, ни о чем другом не заботился, орал на меня, а потом ушел к некрасивой дуре, которая целый день на работе торчит, ему теперь приходится самому белье стирать. Почему муж меня, хозяйственную-заботливую, на ленивую прошмандовку променял?»

Я молча слушала Платонова. Дамы, запомните: никогда нельзя превращаться в своем доме в прислугу, в «тыбы». Что такое «тыбы»? «Ты бы сбегала в магазин, мне некогда, я работаю»; «Ты бы следила за детьми как следует, они двойки из школы приносят, мне некогда, я работаю»; «Ты бы не спорила с моей матерью, мне некогда в скандалах разбираться, я работаю»… Короче, сплошные «ты бы то…», «ты бы это…» так и сыплются изо рта главы семьи в адрес супруги-домохозяйки.

И не стоит становиться няней собственных отпрысков — исполнится ребенку три года, отведите его в садик и идите работать. Успешную, самодостаточную, получающую зарплату женщину муж уважает, а о ту, что ничего собой не представляет, будет ноги вытирать.

Полюбуйтесь на Нину Анатольевну. Сначала ею Геннадий Петрович помыкал, теперь дети мать ни в грош не ставят. Всеми делами в семье рулит Елизавета Гавриловна, именно ей принадлежат оба строения и участок, и неизвестно, кому она недвижимость в наследство оставит. Думаю, прибыль от гостиницы тоже оседает в цепких лапках старухи. Она одета лучше дочери, посещает салон красоты, каждый день выезжает из дома по делам, ведет, можно сказать, бурную светскую жизнь. Да, да! Пенсионерку зовут выступать в школах, она рассказывает детям иронические истории из своей жизни. Старшая Николаева частый гость на «Кинофабрике», консультирует съемочные группы, объясняет, как люди одевались во времена ее юности, как тогда был устроен быт. Я пока ни разу не видела пожилую даму в халате, с всклокоченными волосами, без пудры на лице. Нина Анатольевна же мечется по маршруту пансион — большой дом — рынок — магазин, в ее руках то поварешка, то тряпка, то метла, то сумка с картошкой. О своей внешности она не печется, кое-как пригладит торчащие после сна волосы, и ладно. И что бедняга получает в награду за беззаветное служение родным? Ее постоянно критикуют, ругают и даже в лицо называют дурой.

— После смерти зятя Николаева-старшая отремонтировала особняк, столовая переехала вниз, — продолжал тем временем Андрей. — Из бывшей кухни на втором этаже сделали спальню, там поселили Катю. А холодный шкаф под окном не заложили — о нем, похоже, элементарно забыли. Во всяком случае Нина Анатольевна удивилась, когда увидела, куда дочка прятала снедь, воскликнула: «Давным-давно я там держала банки с вареньем! У нас тогда кладовки не было, Гена позже чулан соорудил».

— Так чем Катя повредила желудок? — остановила я Андрея.

— Не имею понятия, — ответил тот. — И Женя, эксперт, тоже. Это точно травма, следов яда в организме нет. И какого-нибудь инородного предмета не найдено. Она съела что-то, продырявившее внутренности. Но что? И куда оно потом подевалось? Ответа нет. Зато я знаю, по какой причине девицу переклинило на сладком — она была беременна на малом сроке, девять недель. Женщин в таком положении глючит на еде, одни соленое-маринованное трескают, другие на торты налегают.

— Вот так новость! А кто отец? — поразилась я и услышала от Платонова.

— Хороший вопрос, но на него ответа тоже нет.

— Можно сделать анализ ДНК плода, — подсказала я.

Платонов вскинул брови и усмехнулся:

— Правда? Нам бы самим никогда не пришла в голову такая гениальная идея… Вилка, подумай: ну получит Женя результат. И с чем его сравнить? Где нам взять ДНК папаши? Понятия не имеем, кто он.

Гидрозавод не велик, до места встречи с Антониной я могла дойти пешком, но поленилась, села в машину, арендованную для меня Зарецким, и отправилась в путь. Пробок в городке нет, но скорость движения ограничена, я медленно покатила по центральной улице, остановилась у светофора, начала глазеть по сторонам и увидела вывеску: «Агентство «Кэмел — верблюд дорог». Продажа билетов в любую точку земного шара. Консьержское агентство любых услуг». Тут же вспомнила вчерашний разговор с Варей Романовой и ее просьбу заранее застолбить место в поезде до города Каргополье. Я посмотрела на часы и, как только на светофоре загорелся зеленый глаз, перестроилась в правый ряд и припарковалась у входа в агентство.

— Отправим вас куда хотите, на чем угодно! — заявила женщина в синем пиджаке, увидев в совершенно пустом офисе потенциальную клиентку. — Я администратор Марина, готова выполнить любое ваше желание. Годовое обслуживание в агентстве стоит…

— Надо обязательно приобретать членство? — приуныла я. — Хотела просто билет купить.

— Нет проблем, — засуетилась Марина, — сделаю все в наилучшем виде, просто абонемент дает скидку. Да, вам сначала покажется, что он дорог, три тысячи евро за двенадцать месяцев, но когда начнете им пользоваться, оцените выгоду. Сейчас объясню.

— Мне требуется два проездных документа, — остановила я тетку, — туда-обратно, и все.

— Билеты! — обрадовалась Марина. — Демонстрирую на их примере, как работает членство. Теоретически представим, что ваше путешествие стоит пятнадцать тысяч плюс наша комиссия за прекрасные услуги, получится семнадцать. В любую точку Гидрозавода заказик доставят вам за сто рубликов, в Нижнегорск за триста. Выгодно, да?

— Не понимаю, в чем выгода? — удивилась я.

— Не членам лучшего в мире агентства консьержек за услуги насчитают две тысячи десять, а за доставку сто пять, — расплылась в улыбке Марина, — на пятнадцать рублей больше.

— Надо отдать три тысячи евро, чтобы получить скидку всего пятнадцать целковых? — уточнила я.

Марина вынула калькулятор.

— Оценивать финансы нужно во всем объеме. В году триста шестьдесят пять дней, вы ежесуточно пользуетесь услугами нашего агентства. Умножим на пятнадцать и… имеем пять тысяч триста сорок рублей. Это сумма.

— Но чтобы сберечь ее, надо отсчитать несколько тысяч евро, а это намного больше. И я не собираюсь ежесуточно путешествовать, — сказала я. — Кстати, почему оплата членского взноса в евро? Вроде в России другая национальная валюта.

— Наше предприятие международное, — зачастила администратор, — штаб-квартиры находятся в Нью-Йорке, Лондоне и Пекине.

— Тем более непонятно, при чем здесь европейские деньги, — продолжала я ненужный разговор, — тогда уж требуются доллары, фунты стерлингов и юани.

— Лучшее на Земле агентство консьержек работает с евро, — повторила служащая.

Я устроилась в кресле. Сказать даме, что она путает слова? Консьержкой именуют милую тетушку, которая сидит у лифта в вашем подъезде, а тот, кто исполняет желание клиента и служит волшебной палочкой, называется консьерж.

— И за евро вы получите эксклюзивные услуги, — продолжала трендеть Марина. — Потрясающие! Уникальные!

— Например? — заинтересовалась я.

— Хотите похудеть на двадцать пять кило и при этом есть все без ограничения? Скажем, тортик перед сном, салатик «оливье» каждый вечер… — принялась искушать меня Марина.

— Если я потеряю двадцать пять килограммов, буду весить меньше дворовой кошки, — развеселилась я, — а от безудержного пожирания бисквита с кремом печень руки вверх поднимет.

— У печенки лапок нет, — возразила сотрудница агентства «Кэмел — верблюд дорог». — Клиентам с годовым абонементом абсолютно бесплатно, то есть безвозмездно, даром, предоставляется на неделю похудательный тренажер. Некоторые наши заказчики, использовав его, потом ехали в Австрию отъедаться, потому что их вес стал отрицательным, приходилось набирать его. Ну как жить, если в тебе минус пятнадцать кило?

— Да уж, затруднительно, — согласилась я, стараясь не расхохотаться. — Можно взглянуть на удивительное приспособление?

Марина потянулась к стопке бланков.

— Конечно. Оплачивайте членство, и я покажу вам наше ново-хаво.

— Ново-хаво? — изумленно повторила я. И закашлялась, сообразив, что имеется в виду. — А, так сказать, одноразовым посетителям ноу-хау не демонстрируют?

— Простите, нет, — пропела тетка, — оно для группы «А». Если каждому показывать, то те, кто заплатил, обидятся. У нас много суперского, но только для членов.

— Мне нужен билет Москва — Каргополье на поезд «Лабуда» в вагон «сингл-бизнес», — озвучила я свое требование, — отправление третьего сентября, назад двенадцатого.

Марина начала двигать «мышкой».

— «Москва — Каргополье» третьего и «Москва — Каргополье» двенадцатого… Ой, а двенадцатого состав из столицы не идет.

— Вы не поняли, — остановила я бестолковую дамочку, — третьего, в четверг, из Москвы в Каргополье, а в следующую субботу из Каргополья в Москву.

— Ага, ага, третьего туда, пятого оттуда, — пропела Марина.

Я повысила голос:

— Двенадцатого!

— Вы сказали: в четверг — туда, — возразила Марина.

— Верно, туда — третьего числа девятого месяца, — продолжала я. — Ну подумайте сами, на месте я окажусь четвертого, а пятого назад? В чем смысл поездки?

— Разная дурь людям в голову лезет, — вздохнула собеседница. — Один наш вип хотел тридцатого декабря прилететь в Израиль, а двадцать восьмого вернуться.

— Это невозможно, — засмеялась я.

— А он требовал купить ему билет, — вздохнула женщина. — Вы подчеркнули: в следующую субботу. А она пятого.

— Я имела в виду двенадцатое, — смутилась я.

— О’кей, о’кей, — заулыбалась Марина, — туда… сюда… Хм, сингл-бизнес. Билет недешевый.

— Знаю, — кивнула я. — Только проверьте, чтобы в купе были туалет и душ, не перепутайте с СВ или с плацкартным вагоном.

— Я работаю почти со дня основания фирмы и ни разу не ошибалась, — гордо заявила администратор.

— А когда открылось агентство? — полюбопытствовала я.

Дама откашлялась.

— Впервые «Кэмел» распахнул двери в тысяча восемьсот двадцатом году.

Я уставилась на говорившую. Ей никак не может быть двести лет!

— Первого сентября Ричард Нильсен организовал путешествие французского археолога Филиппа Буарэ по Африке на верблюдах, — принялась выдавать заученный текст администратор. — Поэтому впоследствии агентство и получило название «Кэмел», что в переводе с иностранных языков обозначает: «верблюд». Просто верблюд. Правда интересно? В России офисы появились на заре двадцатого века, в девятьсот втором, тогда царь Николай Второй ездил через «Кэмел» в Японию. После большевистского переворота фирма свернула свою деятельность и заново открыла российское отделение в Гидрозаводе одиннадцать месяцев назад, для наших клиентов оно носит расшифрованное название: «Кэмел — верблюд дорог». Так что нам скоро двести лет. Значит, туда двенадцатого сентября, назад третьего?

— Да, — машинально кивнула я и вздрогнула. — Нет! Нельзя уехать в Москву, не приехав в Каргополье.

— Вы передумали? — вздохнула Марина. — Случается. Отменяю бронь.

— Нет, оставьте, — велела я.

Марина изобразила восторг.

— Прекрасно! Начинаем еще раз! Каргополье — Москва, третье…

— Двенадцатого — туда! — гаркнула я. — Назад третье! То есть не так… назад двенадцатого, туда третьего сентября. Ясно?

— Нет, — жалобно пропищала сотрудница фирмы. — Может, составим карточку заказа? И вам, и нам будет легче.

— Отлично. Где она? — оживилась я.

Марина протянула мне два листка.

— Вот. Это женский образец. Заполняйте анкету по нему, пишите разборчиво.

Я взяла торчавшую из держателя ручку. Так, сейчас разберусь. Имя, отчество, фамилия. Анна Ивановна Иванова. Паспорт серия ХХХХ, номер: 11111, заказывает билет в город Москва из города Москва… Все понятно, вместо Анны Ивановой и прочей чепухи нужно вписать данные о себе. Легче только бутерброд съесть.

— Какая вы умница, — запричитала Марина, забирая у меня заполненную карточку, — за десять минут справились, другие по полдня корпят. Чудесно. Оплачивайте проездные документы, завтра вам их доставят в любое удобное время.

— Разве нельзя распечатать их сразу? — удивилась я. — Всегда так делаю, когда куда-то лечу на самолете.

— Поезд не самолет, на железной дороге свои правила, — заявила Марина. — Во сколько надо прибыть курьеру?

— Вечером, — разрешила я, — после восьми.

— Отлично, — сказала Марина. — Пожалуйста, теперь оплатите.

— Карточкой можно? — уточнила я.

— Ну, конечно! — засмеялась администратор. — Гидрозавод цивилизованное место, давным-давно кредитками пользуемся. Плиз, вводите код. И еще плюс двенадцать тысяч наличными мне.

— За что двенадцать тысяч? — удивилась я.

— В стоимость билета не включены две тысячи транспортного налога, — пояснила Марина.

— Хорошо, — не стала спорить я. — А еще десять откуда?

— Три нужно отдать на топливный сбор, — отчеканила тетушка.

— Поезд не на керосине работает, — возмутилась я, — вроде он от электричества бегает.

— Здрассти вам! Оно что, бесплатное? Теперь в России за все копеечку требуют.

— Согласна, — сдалась я. — Итого, пять, а вы просите намного больше.

Марина вытянула руку и начала загибать пальцы.

— Тысяча — стоимость бесплатного питания, две — за подарочный набор пассажира, в него входят: одноразовая расческа, зубная щетка, мыло, тапочки и журнал по вкусу.

— Бесплатное питание выдается бесплатно, — отбила я подачу. — Подарочный набор тоже. Иначе с чего бы он так назывался?

Марина подбоченилась.

— Сингл-бизнес-люкс-вип-вагон снабжается элитным набором еды, там не вареная, а копченая колбаса с длительным сроком годности, вместо черствого хлеба свежие мягкие сухари и приложен рулон туалетной бумаги.

— Свежие мягкие сухари? — захихикала я. — Прикольнее только твердое натертое звездочками растительное масло. А что, пассажиры из экономкласса не могут воспользоваться в сортире бумагой?

— Почему, она есть, но пипифакс общественный, один на всех, а у вас свой, не тронутый, никем не захватанный. Поэтому и берется доплата за виповость, — растолковала Марина.

— Мне не нужны ни еда, ни подарок, — отрубила я, — вычеркните их.

— Нельзя, — приуныла администратор, — все включено в стоимость проезда.

— Выходит, за все это доплачивать не надо, — сделала я вывод.

— Нет! — заспорила Марина.

— Все учтено в билете, сами только что сказали, — уперлась я.

Марина закатила глаза.

— Стоимость купе — да, а к нему еще коробки с наборами. Их нельзя выкинуть.

— Почему? — не поняла я.

— Потому! Они прилагаются к вагону!

— Но если мне не нужны бутерброды?

— Не ешьте их. Но оплатить обязаны.

Я вновь признала свое поражение.

— Ладно. Набежало восемь тысяч. Но не двенадцать же!

Администратор откашлялась.

— Две штуки за спешел-убранство купе.

— Спешел-убранство? — повторила я. — Какое красивое словосочетание.

— На столике будет лежать льняная, а не бумажная салфетка, — зажурчала Марина, — на окошке висеть закрывающая от света штора. А то станете на каждой стоянке от света фонарей просыпаться, и народ на платформе вас увидит. Плюс одноразовые тапки и розетка, где телефон заправить можно.

Я хотела сказать, что все вышеперечисленное, кроме шлепок, которые вообще-то входят в подарочный набор, является оборудованием вагона и должно быть включено в цену проезда, а не оплачиваться отдельно, но потом буркнула:

— Понятно, восемь плюс два равно десять. Или я неверно посчитала? За что еще две тысячи с пассажира состригают?

Марина начала тыкать пальцем в монитор.

— Служащие участка дороги «Лапино — Бурундуково» содержат приют для старых и больных, не способных работать железнодорожных животных. Все, кто проезжает этот отрезок пути, добровольно жертвуют на благотворительность две тысячи.

Я разинула рот.

— Железнодорожные животные? Хотите сказать, что из Москвы в Каргополье состав тянут лошади? Ну тогда следует отменить топливный сбор, ведь кони не питаются электричеством.

Марина ринулась в бой.

— Коней нет, вагоны прет паровоз, или как там это называется. Речь идет о собаках, которые охраняют пассажиров, обнюхивают пути на предмет взрывчатки, кошках, которые ловят мышей, о коровах, которые дают молоко к кофе для вагона-ресторана. Понимаете? Стареньких псинок и прочее зверье списывают с довольствия, но им же надо кушать. Неужели вам не жаль четвероногих?

— Интересно, сколько людей перевозит поезд Москва — Каргополье? — полюбопытствовала я.

Марина подвигала мышку.

— Без обслуживающего персонала восемьсот сорок человек.

— А сколько пассажирских составов минует перегон «Лапино — Бурундуково»? — вкрадчиво спросила я.

— Не знаю, — растерялась Марина, — много.

— Штук десять будет? — не успокаивалась я.

— Наверное, больше, — предположила администратор, — расписание плотное. В Луковск, Запрянск, Нелигинов брег, Капустино, Волганск, Орлов-Нижний и еще много куда пассажиры из Москвы мимо «Лапино — Бурундуково» едут.

Я вынула телефон и открыла калькулятор.

— Пусть составов пятнадцать. Теперь решим задачу. Для удобства будем считать, что в каждом поезде примерно восемьсот человек, значит, всего… умножим поезда на людей, получим двенадцать тысяч пассажиров. С каждого по две тысячи, значит, в день получается… Ой, мама! Двадцать четыре миллиона! Страшно подумать, сколько получают собачки-кошечки в месяц, наверное, они живут в золотых будках, крыши которых выложены бриллиантами.

— Это же не я придумала, — заныла Марина. — Наша наценка маленькая, всего сто рублей за услугу. Берете билеты? Или передумали?

— Покупаю, — махнула я рукой.

— Отлично, — обрадовалась Марина. — Завтра, как договорились, их получите. Вам от нашей фирмы положен подарок. Вот, держите буклет об успехах «Кэмел — верблюд дорог».

Увидев меня на пороге магазина, его хозяйка, симпатичная стройная шатенка, вышла из-за прилавка.

— Спасибо, что приехали. Гидрозавод маленький, у каждого жителя по шесть глаз и восемь ушей. Если пойдем в кафе, народ сразу заинтересуется, почему это московская писательница с Тоней Фириной беседует. Напридумывают такого, что сами потом изумятся. А ваш поход в сувенирную лавку не вызовет удивления. Я на заказ портреты пишу, как художники на Старом Арбате в Москве. Садитесь в кресло, я мольберт поставлю, появится кто — сразу понятно станет, чем мы занимаемся. Хотите чайку? Толя, завари нам свой фирменный!

Минут через пять из служебного помещения появился мужчина, я сразу узнала его — муж хозяйки был запечатлен на том снимке, который Васькин показывал Бакову.

— Хотим вам кое-что рассказать, — начал бизнесмен, ставя на столик поднос с чайником и стаканами. — Это касается смерти Кати. Ее убили, местные сплетники считают преступницей Тоню, все уверены, что у меня с дочерью Нины Анатольевны был роман.

— А это не так? — спросила я.

Супруги переглянулись.

— Нет, конечно, — ответил Анатолий. — Нам просто не повезло. Когда я привез Катюшу в московскую клинику доктора Воробьева, там оказалась Инна Боярова, врач из больницы Гидрозавода. Идиотское совпадение! В той лечебнице работал ее брат, он и устроил сестре стажировку в столице. Ни я, ни Катя понятия об этом не имели. Боярову мы не заметили. А она увидела нас и, вернувшись домой, начала болтать направо и налево: «Фирин привез дочь Нины Анатольевны анализы сдавать, он от нее ребенка хочет». Народ стал новость обсуждать, получилось, как в игре испорченный телефон. Одни врали, что Катюша аборт сделала, другие…

— Но вы посещали клинику? — остановила я рассказчика. — Ходили туда вместе?

Фирин опять взглянул на жену, Тоня улыбнулась и стала наполнять чашки.

— Сейчас все объясню, а то Толик с конца начал. Мы с Аллой учились в одном классе и поддерживали хорошие отношения вплоть до получения аттестата. Потом Николаева уехала учиться в столицу, а я поступила в вуз в Нижнегорске, чтобы стать художницей. Пока Алла жила в Москве, у меня завязалась дружба с ее младшей сестрой, Катей, небольшая разница в возрасте нам не мешала. Спустя некоторое время Аллочка вернулась в Гидрозавод и завела роман с Толей Фириным, дело у них шло к свадьбе. Я часто прибегала к Николаевым и, естественно, прекрасно знала жениха своей бывшей одноклассницы. Но потом Алла бросила его и закрутила роман с Виктором Арефьевым.

— Не скрою, я испытал много негативных эмоций, — перебил жену Анатолий. — Попытался вернуть невесту, купил букет, вызвал ее на свидание. Алла пришла, взглянула на цветы и сказала: «Толя, у нас недавно умер отец, возникли большие трудности с деньгами, иногда даже на молоко не хватает. Бабушка велела превратить гостевой домик в пансионат. Мама станет кухаркой, мы с Катей горничными. Вот какой ужас творится. Я тебя люблю, но в твоем кошельке одна дыра. Мне же совсем не хочется всю жизнь пылесосить комнаты, мыть унитазы и завидовать столичным актрисам-жиличкам, разодетым в красивые шмотки. Сама хочу наряжаться и приказывать другим мне кофе в постель подавать. Ты можешь обеспечить жене достойный образ жизни?» Мне пришлось ответить: «Сейчас нет, но я непременно добьюсь успеха». Алла поморщилась: «Толик, завтрашние радости меня не вдохновляют. И не верю я в твои способности зарабатывать деньги. Почему ты до сих пор этого не сделал? У Виктора очень богатый и к тому же старый, больной отец. Иннокентий Ефимович скоро умрет, Витя станет единственным наследником капитала и хорошо налаженного бизнеса. Когда он получит деньги, мы улетим в Нью-Йорк и забудем Гидрозавод как страшный сон. Арефьев перспективный жених, а ты нет. Вопросы есть?» Я встал и ушел.

— Нельзя назвать Аллу бескорыстной девушкой, — заметила я, — некрасивый разговор.

— А я ей даже благодарен, — улыбнулся Фирин. — Вернулся в тот день к себе, оглядел ободранную съемную комнату и подумал: «В одном Алла права: если я считаю себя способным чего-то добиться в жизни, почему бездействую? Что я умею? Что знаю? Как могу это использовать?» Через неделю я продал единственную оставшуюся от родителей ценность — золотые карманные часы деда, на вырученные деньги поехал в Китай, купил там за бесценок мобильные телефоны в прикольных корпусах в виде собак-кошек или голых женщин. Трубки ушли влет. Через год открыл в Нижнегорске лавочку, понадобился продавец. Решил, что это должна быть хорошенькая девушка, которая согласится стоять за прилавком в разных маскарадных костюмах, и позвонил Кате, мы с ней отношения поддерживали. Она отказалась у меня работать, но посоветовала Тоню, которую я встречал у Николаевых, знал, что она одноклассница Аллы.

— Итог, — вмешалась Тоня, — сейчас у Анатолия сеть магазинов, он торгует бытовой техникой, компьютерами, мы хорошо обеспечены. Алла же так и служит в домашнем пансионе горничной, а Виктор зарабатывает ерунду, участвуя в конкурсах знатоков, потому что его старый и больной отец никак не умрет. Катя была моей подружкой на свадьбе. Мы с Толей расписались скромно, ведь тогда еще денег особых не было, а вот пятилетие брака отметили шумно. У нас есть все, кроме ребенка. Беременность у меня наступает легко, но из-за генетической мутации крови на восьмой-девятой неделе происходит выкидыш. К сожалению, я не могу выносить младенца.

Антонина встала и прислонилась спиной к прилавку.

— Я обошла всех московских специалистов, лучших в своей области, мне кололи разные препараты, я пила лекарства, лечилась пиявками, ходила к гомеопатам, знахарям. Результат — шесть неудачных беременностей. В конце концов мы с Толей решились на суррогатное материнство. Но было страшно.

— Поначитались в Интернете историй, когда женщина-«инкубатор» не отдавала новорожденного, — вклинился в разговор Фирин, — или требовала непомерные деньги за него, болтала налево-направо, для кого выносила малыша. Речи о том, чтобы найти эрзац-мать в Нижнегорске и уж тем более в Гидрозаводе, не было. Я съездил в московское агентство, где предложили несколько кандидатур, но они нам не понравились. Кроме того, Тоня хотела каждый день общаться с беременной, следить за ней. А как это осуществить? Привезти дамочку из столицы и поселить у нас? Это невозможно.

— Мы решили сохранить тайну, я собиралась носить накладной живот, — уточнила Антонина. — Никто, даже мой отец, не должен был знать правду. В курсе нашего замысла случайно оказалась Катя. Она пришла сюда, в магазин, когда у меня случился очередной выкидыш. Никогда бы не стала рассказывать ей о своей проблеме, но тут просто нервы отказали. Я разрыдалась на плече подруги и все ей выложила. Тогда мы с Толей уже приняли решение нанять суррогатную мать, неудавшаяся беременность была последней моей попыткой самостоятельно выносить ребенка. Я так Николаевой и сказала. Потом опомнилась и стала умолять ее никому не говорить ни слова. Катюша пообещала хранить тайну и не обманула, никаких сплетен о нас в Гидрозаводе не появилось.

— Екатерина оказалась порядочным человеком и хорошим другом, — подчеркнул Толя. — Позже она пришла к нам и предложила: «Давайте я выношу для вас младенца. Очень хочу как можно скорее отсюда уехать. За услугу купите мне квартиру за границей, лучше всего в Париже, Лондоне или Нью-Йорке — мечтаю работать в мире моды. Я талантлива и непременно пробьюсь. С семьей Николаевых через некоторое время жуткая беда случится, все рухнет, разразится неимоверный скандал. Не желаю в позоре купаться».

— Что Катя имела в виду? — спросила я.

Тоня развела руками:

— Мы задали ей тот же вопрос, и Катя сказала так: «Жить тут всем нам станет невозможно, а убраться куда подальше, где о Николаевых не слышали, денег нет. Вот я и хочу из Гидрозавода смыться. Не знаю, когда бабахнет, может, на днях, а может, через год, но точно взорвется бомба. Ребята, мы с вами нужны друг другу: я решаю свою проблему, вы получаете малыша. Давайте поступим так: за ваш счет я досконально проверю состояние моего здоровья, сдам анализы, пройду обследование, а потом побеседуем». Но что произойдет у них дома, она не объяснила.

— Анатолий повез Катю в столицу, и в клинике доктора Воробьева их увидела Инна Боярова, гинеколог из Гидрозавода, — догадалась я.

Фирин сложил руки на груди.

— Мерзавка! По околотку сразу полетели слухи, люди изгалялись как могли. Но мы решили не обращать внимания на злые языки.

— Катя оказалась полностью здорова, — вставила Тоня. — Толик нашел ей симпатичную студию в центре Парижа на улице Мон Табор. Там рядом рю Камбон, где Коко Шанель жила. Договорились так: Анатолий приобретает недвижимость на свое имя, и Катюша улетит во Францию на десятой неделе беременности. Рожать она будет в госпитале Святой Екатерины, туда же приедем мы, и врач сразу отдаст нам ребенка. На следующий после родов день квартира станет Катиной. И все прекрасно складывалось…

Антонина закрыла лицо ладонями и заплакала.

Ее муж подхватил нить рассказа:

— У Екатерины шла седьмая неделя беременности, мы уже купили билеты во Францию. Сами собрались лететь самолетом, а Николаевой взяли купе в поезде, не хотели рисковать. Доктор предупредил, что беременным лучше не пользоваться воздушным транспортом, перепад давления мог спровоцировать выкидыш…

— Не дает нам Господь стать родителями, — всхлипнув, перебила супруга Тоня, — не судьба. Мы так радовались, когда у Кати все с первой попытки получилось. А теперь она умерла, и наш малыш вместе с ней ушел к ангелам.

Анатолий встал и обнял жену.

— Мы рассказали вам правду, потому что сделают вскрытие и обнаружат, что Катя ждала ребенка.

— Я из семьи полицейского, — прошептала Антонина, — мама умерла, когда мне семь лет исполнилось, и папа из-за меня более не женился. Квартирка у нас маленькая, все его разговоры по телефону я прекрасно слышала, за много лет узнала, как обычно следствие идет. Эксперт доложит о результатах вскрытия. ДНК младенца можно получить и выяснить, кто его отец. Если вспомнить о слухах, большого числа кандидатур на роль любовника Кати не будет. В криминалистической лаборатории работают женщины, они обязаны язык на привязи держать, но…

— Но ведь и врач должен тайну хранить! — разозлился Анатолий. — А Инна тут растрезвонила, кого в столичной клинике видела. Мы непременно будем искать новую суррогатную мать и очень не хотим, чтобы правда об отце малыша, которого носила Катя, разлетелась по округе.

— То-то радость будет кумушкам, — вспыхнула Антонина, — вот счастье: не ошиблись они, Толя мне изменял. Рассказать о нашем договоре с Катей нельзя. Ведь потом, когда в следующий раз ребеночек родится, непременно кто-нибудь в садике или школе ему скажет: «Мама у тебя не настоящая».

— Зачем вам навсегда оставаться в Гидрозаводе? — удивилась я. — Можете жить где угодно, бизнес Анатолия не привязан к производству, управлять делами легко из любого города.

— Это из-за моей мамы, — пояснил бизнесмен. — Она никуда перебираться не хочет, говорит: «Если уедешь, бросишь меня, я умру от тоски».

— Ей всего пятьдесят пять, — уточнила Антонина, — сына рано на свет произвела. Едва мы поженились, она твердить стала: «Я жизнь Толе посвятила, лучшие годы ему отдала, теперь его черед настал о матери заботиться». Пока Галина Михайловна жива, нам отсюда не рыпнуться.

— Понятно, — кивнула я. — А чего вы от меня хотите?

Тоня облокотилась о прилавок.

— Папа вчера мне рассказал, что Васькин показал фото, где Толя и Катя вместе в московскую клинику входят. У владельца «Кинофабрики» полно знакомств, он на кнопки нажал, из Москвы спецы летят, им делом заниматься придется, а местный начальник полиции побоку. Папа не расстроился, наоборот, обрадовался. Он сказал: «Зарецкий и Виолова друганы столичного следователя, а тот, говорят, мегапрофи. Вот и хорошо, мне лучше самому не вести это расследование, меньше проблем получу. Но вам с Толей нервы измотают. Я-то знаю, что зять на Катьку и не посмотрел бы, но остальным пасти не заткнуть. Может, вам пока за границу улететь месяца на три?» Вскрытие делал эксперт, прилетевший из столицы, отцу о результатах не доложили. Пожалуйста, поговорите с московским следователем, попросите его никому о беременности Екатерины не говорить. Я понимаю, какие у него мысли в голове появятся: девушку лишил жизни любовник — услышал об ее интересном положении, испугался и отравил.

— Мы готовы сдать анализ ДНК, — подхватил Толя, — станет ясно, что плод у Николаевой от нас. И покажем договор с клиникой Воробьева, там написано про суррогатное материнство.

— Нельзя, чтобы местные правду узнали. Помогите нам, пожалуйста! — взмолилась Тоня.

— Побеседую с Платоновым, — пообещала я. — А почему вы решили, что Катю отравили?

— Она не могла умереть от болезни, — отрезал Фирин. — Я отдам вашему приятелю результаты ее анализов, там нет никаких отклонений от нормы. Будущую суррогатную мать изучили под лупой, сделали массу исследований. Еще весной Катю признали стопроцентно здоровой. Никаких болячек! И вдруг — внезапная смерть…

— Гастроскопию ей делали? — спросила я.

Анатолий вынул из кармана айфон и полистал его.

— Сделали компьютерное обследование, оно не показало никакой патологии. Но томограф не считывает желудок и какие-то части кишечника. Врач при мне беседовал с Катей об их семейных болезнях, она объяснила, что ее бабушке девяносто, а та умственно и физически здорова, мать ни на какие хвори не жалуется, сестра с братом не имеют хронических недугов. Вот отец скончался от прободения язвы желудка, началось кровотечение, Нина Анатольевна и Геннадий Петрович спали раздельно, ему стало плохо ночью, позвать на помощь он не смог. Утром его нашли мертвым.

Я невольно поежилась. Не знала, что временно поселилась там, где скончался хозяин дома, думала, профессор умер в больнице.

— Кате провели эндоскопическое исследование желудка, — без запинки говорил Фирин, — и даже легкого гастрита не нашли. Доктор восхитился: мол, таких крепких здоровьем людей он давно не видел.

— Николаев умер от прободной язвы? — удивилась я. — Вроде Нина Анатольевна говорила об инфаркте. Может, я не так ее поняла? Значит, Катя не объяснила, почему в семье Николаевых в скором времени может беда приключиться?

Антонина покачала головой:

— Нет. Я, конечно, спросила, но Катя не стала откровенничать, сказала: «Тебе лучше ничего не знать». И по тому, как она произнесла это, мне стало ясно: подруга очень нервничает. Вдруг ее отравили из-за каких-то семейных неурядиц?

— Или у вас, Анатолий, как у всякого успешного человека, есть недоброжелатели, — предположила я. — И один из них решил ударить вас в самое больное место. То есть дело не в Кате, а в нерожденном ребенке, уничтожить хотели его. У вас есть близкие родственники, которые могут претендовать на наследство? Братья, сестры, дети от прежних браков…

— Никого, — отрезал Анатолий. — Тоня моя первая жена, я единственный ребенок у матери. И ни одна душа не знала о том, что Катя носит малыша. Всего три человека были в курсе дела: мы с Тоней и сама Екатерина.

— Посвященных в тайну намного больше, — заспорила я. — Врачи из клиники Воробьева плюс медсестры, работница регистратуры. Брат Инны Бояровой, которая разнесла по Гидрозаводу весть о связи Николаевой и Фирина, все еще там служит. И кто-то же сделал ваше с Катей фото на лестнице возле входа, а затем отослал его хозяину газетно-журнального холдинга. Кто бы ни был этот человек, он определенно рассчитывал, что снимок опубликуют и разразится скандал. Анатолий, я вынуждена задать вам бестактный вопрос: у вас есть обиженная любовница? Вы не бросили недавно какую-нибудь женщину?

Фирин не возмутился.

— Виола, вы устроили мне допрос в присутствии жены. Думаю, мало найдется супругов, которые дали бы честный ответ при таком раскладе. Но мне на самом деле скрывать нечего: Антонина единственная женщина, с которой я делю и постель, и дом, и кошелек. Могу поклясться на иконе, что не интересуюсь никакими другими дамами. И ответный вопрос к вам: зачем лишать шанса на жизнь нерожденный плод? Это еще не ребенок, так, эмбрион без имени. Если бы какой-то человек хотел сделать больно мне или Тоне, ему было бы выгоднее дождаться, когда младенец родится, дать нам полюбить его, привязаться к малышу, а потом уж отравить его, скажем, в годовалом возрасте. А так… Мы прекрасно относились к Кате, ее смерть нас тяжело ранила, и мысли о нерожденном сыне выбивают из равновесия, но что помешает нам найти новую суррогатную мать и повторить попытку? Нет, убрать хотели Катю. И я…

Анатолий замолчал, в его глазах появилась тревога.

— Договаривайте, — велела я.

— Все сказано, — процедил бизнесмен.

— Нет, вы что-то хотели добавить, — не сдалась я.

— Мне тоже так показалось, — неожиданно пришла мне на помощь Антонина. — Ты сказал «И я…», но не закончил фразу.

Фирин вынул мобильный, постучал пальцем по экрану и положил на стол.

— Читайте вслух, Виола.

Я начала озвучивать эсэмэски.

— «С днем рождения, милый, пусть тебе сопутствует удача, целую». «Надеюсь, ты получил мое поздравление? Обнимаю». «Почему не отвечаешь?». «Надо поговорить. Давай встретимся». «Пожалуйста! Очень хочется поболтать». «У меня беда, обратиться не к кому, ты единственный во всем мире близкий и родной человек…»

— Там еще много похожих сообщений, — остановил меня Анатолий, — прямо забросала посланиями.

— Кто? — поразилась Тоня.

— Алла, — нехотя ответил Фирин.

Антонина покраснела:

— Ты ни слова о переписке не говорил.

— Не хотел тебя нервировать, — тихо произнес муж. — Да и не было переписки, думал, если я не отреагирую, она отстанет.

— Алла отличается большой настойчивостью, — заметила я, — бывшему жениху по десять эсэмэсок ежедневно отправляла. Последняя пришла за месяц до смерти Кати, и больше посланий не было. Можно сделать вывод, что вы встретились.

— Толя, я не ревнивица, но все же скажу: идти на свидание с Аллой тебе не стоило, — укорила Тоня мужа. — И почему ты меня не поставил в известность обо всем?

— Зачем доставлять тебе неприятные минуты? — пожал плечами Фирин. — Я позвонил Алле и категорично велел: «Оставь меня в покое». Та зарыдала, пришлось согласиться на разговор с глазу на глаз. Николаева приехала в мой офис после девяти вечера, сотрудников на работе не было, секретаршу я отпустил.

Анатолий посмотрел на Тоню:

— Я думал, ей деньги нужны, начнет в долг просить. Приготовил тысячу евро, положил купюры в стол. Собирался выслушать стоны госпожи Арефьевой, вручить ей деньги и, предупредив: «На большее не рассчитывай, помогаю всего один раз», выпроводить ее вон. Тоня, ты же не ревнуешь меня к этой козе? Отлично знаешь, я люблю только тебя.

— И в мыслях нет заподозрить тебя в неверности, — ответила Антонина, — просто неприятно, что у самого близкого человека завелись секреты. С ерунды начинается большая беда. Сперва ты мне об эсэмэсках не сообщил, потом о свидании…

— Так я и предполагал: услышишь ты о сообщениях и скандал устроишь, — вздохнул Анатолий.

— Сам виноват! — взвилась жена. — Какого черта решил поганке деньги давать?

— Штука евриков не сумма, — глупо попытался оправдаться Фирин.

— Да ну? — прищурилась Антонина. — А что, фантики?

— Жалкая подачка, — фыркнул муж.

— Милостыню нищим у церкви подают, — не утихала Тоня. — Бабе, которая тебя на богатенького променяла, руку протягивать не стоит, даже если она в реке тонет.

Мне надоело слушать их перебранку.

— Судя по тому, что вы сейчас показали переписку, общение с Аллой оказалось не мирным? — спросила я Анатолия. — Не в деньгах дело было, да?

— Угадали, — вздохнул тот. — Алла стала вспоминать, как хорошо мы проводили время вместе. Затем предложила: «Женись на мне, я готова забыть твою измену».

— Твою из-ме-ну? — по слогам повторила Антонина. — Восхитительно!

— Я тоже от такого заявления опешил, — признался Фирин. — Но взял себя в руки, показал нахалке на дверь и сказал: «Ты замужем, я давно в счастливом браке. Прошло время, когда я любил тебя, нынче испытываю к тебе лишь брезгливость и не хочу находиться с тобой рядом на одном гектаре». Алла вскочила, смела с письменного стола все, что там было, на пол и прошипела: «Пожалеешь, что нахамил мне! Непременно расскажу Тоньке, что ты с Катькой спишь, слышала ее разговор с тобой. Сестра, дура, на балкон вышла ночью и давай с тобой трындеть: «Толя, анализы я по почте скинула, я здоровее коровы, сейчас перешлю тебе письмо». Что ж, я разрушу твой брак!» Мне стало смешно, я решил немного попугать гадину: «Пожалуйста, я могу Тоню сюда пригласить, выдашь ей новость в моем присутствии, сообщишь про связь с Катей. Но вспомни закон Ньютона: на каждое действие есть противодействие. Поэтому, едва ты откроешь огонь из всех орудий, я отвечу адекватно: позвоню Виктору и дам ему прослушать запись сегодняшней беседы». Алка в лице изменилась. «Что за чушь ты несешь?» Я пояснил: «Мой офис оборудован аппаратурой. Сюда разные люди заглядывают, не все доброжелательны, поэтому я принял меры предосторожности — все разговоры остаются на пленке». И я включил запись. Алла услышала свой голос, ногами затопала, заорала: «Подлец! Сотри сейчас же!» Но я отказался, пригрозил: «Начнешь гадости про меня и Катю распространять, Витя получит аудиофайл. То-то он обрадуется, когда услышит из уст женушки пассаж про жирного козла, чей отец никак не подохнет. Твой стон: «Витька обманул, обещал, что папаша его вот-вот в ящик сыграет и он меня в Ниццу увезет, а старикашка до сих пор воздух портит. Толечка, я когда с потной обезьяной сплю, всегда тебя представляю, думаю, это мы с тобой вместе», — надо по радио в назидание мальчикам из богатых семей проигрывать. Пусть мажоры знают, что невесты не их самих, а деньги родителей обожают.

Анатолий посмотрел на жену:

— Мы с Аллой год вместе были, она хорошо знает, что давить на меня бесполезно, а вот на жалость я ведусь. Она сообразила, что совершила большую ошибку, решив угрожать мне разоблачением в супружеской измене, и сменила тактику, начала всхлипывать. Сейчас припомню ее слова: «Толя, я давно раскаиваюсь в том, как поступила. Понимаешь, я-то не хотела расставаться с тобой, но бабка заставила. Елизавета Гавриловна конкретно приказала: «Или ты выходишь замуж за Виктора, или убирайся вон из семьи. И уж будь уверена, если ты решишь остаться с голодранцем, я сделаю так, что ему руки-ноги переломают». Толечка, я тебя не бросала, я тебя спасала! Витя деньги, вероятно, вообще не получит. Не спрашивай почему, нет сил рассказывать. Теперь бабка меня в угол зажала, талдычит: «Разводись с Арефьевым, тебе надо выйти замуж за другого, я нашла подходящего человека». А тот другой, Толечка, старый, жуткий, отвратительный. Милый, спаси! Давай уедем вместе далеко-далеко! Я тебе десять детей рожу. Я же одного тебя всегда любила». Ну и тому подобное. Мне надоело ее концерт слушать, велел стерве убираться. Она к двери побежала, на пороге обернулась и прошипела: «Еще пожалеешь. Горько пожалеешь, да поздно будет. Отомщу так, что тебе жить расхочется. Отниму самое дорогое».

— Катя умерла ночью, — пробормотала я, — в доме посторонних не было, только свои…

— Члену семьи ничего не стоило ей яд подлить, — сказала Тоня. — Алка сестру убила, больше некому. Мотив налицо: хотела Толе досадить, считала, что он с Катей спит.

Я посмотрела на бизнесмена:

— Вы вспомнили, что бывшая невеста, умоляя вас уехать с ней, бросила фразу: «Рожу тебе десять детей». Вдруг она каким-то образом узнала о беременности Екатерины? Про суррогатное материнство Алла понятия не имела, могла подумать, что ребенок у сестры от вас.

Анатолий отвернулся к окну и с минуту молчал. Затем задумчиво проговорил:

— Катя прекрасно себя чувствовала, но у нее начался утренний токсикоз. А ведь она должна была чистить туалеты в семейной гостинице. Она мне пожаловалась как-то, что Нина Анатольевна из экономии покупает самые дешевые средства, которые воняют хлоркой. Катю от запаха тошнило, один раз прямо наизнанку вывернуло. Алла в тот момент мыла пол в коридоре, могла услышать характерные звуки и понять, отчего сестра к унитазу кинулась.

Выйдя от Фириных, я стала названивать Платонову. Но Андрей не отвечал, пришлось поехать домой, так и не побеседовав с другом. Уже повернув на улицу, в конце которой располагался участок Николаевых, я решила сделать Елизавете Гавриловне приятный сюрприз и притормозила у лавки со сладостями.

— Понравилась коврижка? — спросила кондитерша.

— Очень, — призналась я, — дайте две штуки.

— Ни одной не осталось, — приуныла женщина, — последнюю Эллочка, невестка Нины Анатольевны, купила. Возьмите мармелад.

— Не люблю его, — честно ответила я.

— А пряники? — оживилась тетушка. — Или имбирное печенье? Его очень Геннадий Петрович уважал. Почти каждый день полкило свеженького брал. Я уже знала: профессор в одиннадцать вечера прикатит. Вообще-то кондитерская в десять закрывается, но у нас с ним уговор существовал, он в дверь позвонит, а я его впущу. Мы с сыновьями наверху живем, спуститься мне нетрудно. Ради постороннего покупателя морочиться не стану, народ наглый, некоторые прочитают табличку «Закрыто», дверь потрясут, заметят звонок и ну на него жать. Я из окна гостиной гляну, увижу, что невесть кто ломится, и не реагирую. Но ради Геннадия Петровича готова была ночью с кровати сорваться. Прекрасный человек был, с золотой душой. Моего старшего, Вадика, в свой институт пристроил, я и не рассчитывала, что сын высшее образование получит. Балбесом он в школе слыл, на тройки учился. Репетиторы мне не по карману, одна двух мальчиков тяну, про алименты не слышала, бывший муж сразу смылся, как только Вадюша родился, ищи его, свищи. На коммерческое отделение парню не попасть, там дорого, а на бюджетное и думать нечего, знаний у лодыря — пшик. Приготовилась я в армию его провожать, страшно боялась дедовщины. И тут вдруг профессор за любимым печеньем зашел, спрашивает: «Лариса, почему невеселая? Неужто имбирные звездочки подгорели?» Я ему возьми да про свой страх и выложи. А он сказал: «Пусть Вадик документы ко мне в университет на факультет детской педагогики подает, туда всегда на сто девочек берут двух мальчиков. Я стараюсь женский монастырь чертями разбавлять. Не переживай, заставлю недоросля за ум взяться». Я в успех не верила, но Геннадий Петрович Вадика в железные рукавицы взял. Уж как мой троечник все пятерки на вступительных получил, никому неведомо, но он учиться стал и диплом честно заработал. Я Геннадию Петровичу руки целовать готова была. По вечерам его всегда в моей кондитерской имбирное печенье поджидало.

— Наверное, Нина Анатольевна на вас сердилась, — предположила я. — У ее мужа были проблемы со здоровьем. Не очень-то хорошо с язвой желудка сдобные бисквиты постоянно употреблять.

Лариса достала из коробки одну печенюшку.

— Попробуйте. Я готовлю исключительно из фермерских продуктов. Кстати, у профессора здоровье было бычье, он никогда на недуги не жаловался. И про больной желудок я от него ни разочка не слышала.

Кондитерша показала на кофе-машину.

— Варю латте, капучино, но могу и настоящий горький шоколад приготовить со взбитыми сливками, это мой фирменный напиток. Геннадий Петрович придет, сядет за столик и просит: «Ларочка, нашамань вкуснятины». Выпьет бокал, сигареткой попыхтит, скажет: «Хорошо у тебя, уютно, пахнет вкусно, тихо, прямо наслаждение. Но пора коню в стойло». Спрячет печенье в портфель и уйдет. Я давно поняла: Нина Анатольевна с Елизаветой Гавриловной его допекли. Жена мужа здоровым образом жизни травила. А теща… Ой, не приведи господь с ней поспорить, пока на своем не настоит, не успокоится. Она, конечно, героиня, ей в музее стенд посвящен… Не умаляю ее подвига, говорят, старуха когда-то много народа спасла от смерти, подробности не знаю, ну да их можно в музее выяснить… но ведь в семье главный мужчина, а не бабка. Разве я не права?

— По-разному бывает, — улыбнулась я. — Ваше имбирное печенье превосходно.

Лариса не стала кокетничать.

— Да, Геннадий Петрович тоже так говорил. Жаль, что он умер, да еще так внезапно. Вечером, как всегда, пакет взял, а утром в десять мимо кондитерской «Скорая» пронеслась. Я на пороге стояла, вышла покурить. Проводила минивэн глазами, гляжу, он во двор к Николаевым заруливает. Грешным делом решила: померла у них бабка, царствие ей небесное, две жизни даже героям не положены. И ведь так неудобно получилось…

Лариса предалась воспоминаниям, я ее не перебивала.

…Через пару часов в кондитерскую пришла Нина Анатольевна вся в черном и поинтересовалась:

— Лариса, можете на поминки пирожные испечь? Народу много будет. Справитесь с большим заказом?

Лариса ее успокоила:

— Не волнуйтесь, все сделаю, вызову помощников. Ой, как мне вашу мамочку жаль, примите соболезнования в связи с ее кончиной.

Николаеву аж к стене отшатнуло.

— Типун вам на язык. Мама жива!

Кондитерша этого не ожидала и от недоумения брякнула:

— Кто же умер?

Нина Анатольевна села за столик, и лицо у нее таким стало, что Лариса засуетилась, чаю принесла, булочек свежих с заварным кремом. Николаева кружку взяла и говорит:

— Геннадий Петрович ушел.

— Как же так! — изумилась хозяйка заведения. — Еще не старый, здоровый мужчина… Что произошло?

Вдова ответила:

— Неизвестно пока точно. Муж себя губил — курил, спортом не занимался, не хотел есть правильную пищу, поздно ложился спать, и вот результат, инфаркт у него случился. Или желудок подвел, язвой он страдал. Как нам теперь жить?

Сама не зная почему, Лариса вдруг возразила:

— Не болел у Геннадия Петровича желудок, ни разу от него жалоб не слышала.

Нина Анатольевна на нее взглянула, как ошпарила. И губы поджала.

— С чего бы моему супругу малознакомой женщине на проблемы со здоровьем жаловаться? Ты не врач.

Промолчать следовало, но кондитершу понесло:

— Мы с профессором дружили, он моего Вадика к себе в институт устроил, всегда по вечерам здесь шоколад пил и печенье имбирное покупал.

Тут вдова вскочила и давай кричать:

— Ах, вот кто моего мужа убивал! Я-то ему кабачки на пару готовила, белое мясо куриное и, когда Гена с работы приедет, ужин в комнату подавала… А через часок зайду за тарелкой, смотрю — все нетронуто. Вот по какой причине он от здоровой еды отказывался! Он у тебя дрянью обжирался! Это ты его на тот свет отправила!

Затем она как треснет локтем по витрине — стекло дождем на пол. Лариса перепугалась, что вдова поранилась и кровью истечет. Но на ней была толстая суконная куртка, которая предохранила от порезов. Нина сразу убежала, а Лариса минут пятнадцать опомниться не могла. Потом совок взяла, начала убирать осколки. И тут Элла примчалась вся в слезах, запыхавшись, затараторила:

— Ларочка, дорогая, не сердитесь на свекровь, она не в себе. Утром Геннадия Петровича мертвым нашла, чуть разума от горя не лишилась. Не звоните в полицию, не жалуйтесь на хулиганство. Не со зла Нина Анатольевна витрину разбила, от горя. Сейчас я все замету, пол вымою, прореху временно заделаю, а завтра мастера вызову, он новое стекло поставит, какое хотите, можно с золотой росписью, с надписью «Веселый эклерчик», с картинкой. Свекор вас уважал, всегда хвалил, вы ему нравились. И к Вадику Геннадий Петрович почти как к родному относился. Ради покойного никому о происшествии не рассказывайте!

Элла отняла у Ларисы веник, принялась убирать.

А Лариса поняла, что Нина шок пережила, ничего никому не сказала. Да только народ все равно узнал.

Рассказчица протянула руку к окну:

— Видите особнячок на той стороне? В нем Ксения Виноградова живет, главный язык Гидрозавода. Вы еще чихнуть не собрались, а Ксюша уже в курсе, что у вас в носу свербит. Не успела Элла уйти, как Виноградова приперлась, кексов морковных ей захотелось. До того в кондитерскую не заходила, у нее дочь на Центральной площади кафешку держит, Ксения там выпечку берет, а тут прилетела и завела: «Чего Нина стекло расколошматила? Небось тебя к покойному мужу приревновала? Ну да, частенько он тут по вечерам сидел после закрытия, шоколад пил, ворковали вы голубками». С трудом я удержалась, чтобы ей по наглой морде не врезать, спокойно ответила: «Профессор моего старшего сына Вадика на учебу пристроил, я благодарна ему по гроб жизни. Ну да, окна в кондитерской не занавешиваются, когда свет горит, ты видела, как Григорий Петрович угощается, потом он домой уходит. И что? Не била Нина витрину, приходила на поминки пирожных заказать, да плохо ей стало, ее шатнуло, вот и…»

— Мать! — раздался хриплый голос.

Я повернула голову на звук, увидела за прилавком небольшую дверь и юношу, который, приоткрыв ее, выглядывал в зал.

— Мать, — повторил он, — отпусти человека, хватит трындеть.

— Так ей спешить некуда, — возразила Лариса, — съемки сериала сегодня закончились, писательница за коврижкой зашла. Это и есть мой старший сынок. Строгий очень, вечно меня воспитывает.

Парень вышел к прилавку.

— Покупательница из вежливости твои байки слушает, а ты, если тебя не остановить, до утра язык упражнять будешь.

Лариса выставила вперед подбородок.

— Слышали? Яйца курицу учат. Вадим, приди в себя! Я тебя родила, изволь меня уважать. Зачем в торговый зал вышел? Хочешь за прилавком постоять? Отлично, занимай мое место, как раз скоро Рогова придет за заказом, обслужишь ее.

— Нет, я занят, — буркнул парень и исчез.

— Вот что с ним делать? — пожаловалась Лариса. — Вырос и решил, что он главный. Вечно меня окорачивает, упрекает. Не понимает, дурачок: с людьми я работаю, от клиентов завишу. Если к покупателям со злой мордой повернусь, кто сюда ходить станет? Человеку хочется не просто коврижку купить, а время приятно провести, поговорить. Вадик стесняется, что я кондитер. Сколько раз его просила: «Приводи сюда свою Лену, посидите, попьете шоколад, у нас уютно, угощенье вкусное». Так нет, ни разу девушку не пригласил. Он с ней в кафе, которым дочь Виноградовой владеет, ходит. Не понимает, глупыш, что тем самым семейному бизнесу вредит. Народ ведь думает: если хозяйский сын у матери есть не желает, значит, чего-то у нее не так. Знаете, какая сейчас конкуренция? До того как Васькин «Кинофабрику» сделал, посторонние в Гидрозаводе не появлялись, соседи друг друга знали. Кафе всего два было, в них очереди стояли. А теперь… — Лариса махнула рукой. — Полно приезжих, артисты всякие, режиссеры-операторы. С одной стороны, это хорошо, город, считайте, съемками живет, но таким, как я, непросто. Я открыла «Веселый эклерчик», когда Григорий Андреевич про бизнес и не думал, в восемьдесят пятом году.

Она понизила голос:

— Еще при советской власти на заказ работала, торты людям пекла. Нелегально, конечно. А что делать? Вадик рос, ботинки-брюки рвал. А народ-то всякий! Один раз приходит ко мне домой Елизавета Гавриловна и давай просить: «Ларочка, испеки мне на день рождения бисквит в виде клумбы цветов. Заплачу сколько скажешь». Я ей калькуляцию расписала: столько на муку-сахар-яйца-шоколад уйдет, столько за работу. Она заныла: «Дорого очень». И что? Если не по карману, не заказывай, купи кирпич ржаного хлебушка и ставь на стол, дешево и сердито. Но так, конечно, не сказала, вежливо объяснила: «Знаете, что в стране творится? Продукты пропали, беру все не в магазине, а у людей, которые за копейку товар не отдадут». Елизавета поахала, повозмущалась и заявила: «У меня правило вперед не платить. Испечешь торт — получишь деньги».

Лариса скривилась:

— Расстаралась я изо всех сил. За тортом старуха Нину прислала, та конверт с рублями отдала. Я, дурында, пересчитать постеснялась, коробку отдала, потом клапан открываю… Ни фига себе! Там половина суммы! Следовало сразу к старшей Николаевой идти, да я, балда, решила, что старушка просто закрутилась, гостей ведь ждет, вот и перепутала купюры, не те сунула. Пришла на следующий день, деньги показала. Елизавета удивилась: «Клала четыре бумажки». Я возразила: «Две в конверте лежало». Она губы покусала, вынесла недостающие, в руки мне сунула, дверь захлопнула, не извинилась, что напутала. Елизавета себя правой считала, а я ушла, как обгаженная. Через неделю ко мне милиция приперла, давай орать: «Соседи жалуются, что вы на дому пекарню устроили, духовые шкафы поставили. Когда включаете их, во всем доме электричество еле горит». Я их внутрь впустила. «Смотрите, одна газовая духовка на кухне». Они не успокоились: «Нельзя на продажу печь! Законом запрещено, сейчас в отделение заберем!» И тут, на мое счастье, соседка заглянула. Она юрист, услышала, в чем дело, и как шуганет их: «Уходите, не имеете права без ордера вламываться. — А мне потом объяснила: — Всех гони вон, если бумаги от прокурора нет. Из наших никто на тебя пожаловаться не мог, кто-то из твоих подруг позавидовал, что ты деньги зарабатываешь». Но я уверена, это Елизавета в отделение стукнула, разозлилась, что я свое потребовала, и решила отомстить.

Болтунью перебил странный звук.

— Щелк-щелк!

Потом кто-то гортанно произнес:

— Ложечка-корежечка. Бом-бом. Шшш-шшш.

Я завертела головой в разные стороны, но в кондитерской воцарилось молчание. Спустя секунд десять снова послышалось:

— Шшш-шшш-чпок!

Я вздрогнула.

— Это Боня, — засмеялась Лариса, показывая на полку с банками, — вон он сидит.

Я только сейчас увидела маленькую невзрачную птичку. А та расправила крылья, спланировала на голову кондитерши и разразилась серией звуков:

— Дзынь-дзынь, трык-трык, кхе-кхе…

— Это попугайка Геннадия Петровича, — пояснила Лариса. — Помните, я говорила, как Нина окно разбила? Элла прореху затянула пленкой вроде той, какой растения на зиму укутывают. Она садовод, такие цветы выращивает!

— У них в доме повсюду горшки и кадки, — вставила я слово в нескончаемый поток речи, — в столовой очень красивые орхидеи, огромные. Сначала я подумала, что они искусственные, очень уж яркие…

— В Нижнегорске каждый год устраивают фестиваль цветов, — перебила меня Лариса. — Элла всегда первые места получает. Талант! Посадит в землю кирпич — он тоже розой распустится. Пленки для парников у нее дома полно, Элла кусок ее принесла и скотчем к раме приклеила, пообещала после поминок мастера прислать. Не обманула, пришел в пятницу стекольщик. В субботу жена Олега вновь прибежала, проверила, как новая витрина смотрится, и клетку мне протянула со словами: «Ларочка, Нина Анатольевна плохо себя чувствует, поэтому меня прислала с извинениями. Ей стыдно за скандал. Свекровь хочет вам на память о Геннадии Петровиче Боню отдать, любимого попугая профессора. Он неприхотливый, все ест. Жаль, разговаривать не умеет. Свекор пытался его обучить, но без толку. Пусть Боня у вас живет, не держите на мою свекровь зла». А еще цветок принесла. Красивый, в горшке. Но я с растениями плохо уживаюсь, помер он. Зато Боня хорошо себя чувствует. Ау, попка!

Птичка нахохлилась, Лариса засмеялась:

— У, вредина… Но Элла ошиблась, Боня через месяц после того, как у меня поселился, заговорил. Произносит отдельные слова, звуки смешные. Но он упертый, болтает исключительно по настроению.

— Щелк-щелк, ложечка-корежечка! — проскрипел Боня. — Бом-бом, шшш-шшш.

— Вот, слышали? — обрадовалась Лариса. — Это у него любимое.

— Ложечка-корежечка, — повторила я.

— Прилипчивые слова, — засмеялась хозяйка. — Теперь тоже будете их повторять. Я Бонины речи давно наизусть затвердила. Он всегда одно и то же талдычит. Сначала: «Щелк-щелк, ложечка-корежечка, бом-бом, шшш-шшш». Подождет немного и выдает: «Шшш-шшш-чпок». Иногда на этом останавливается, но чаще спустя какое-то время продолжает: «Дзынь-дзынь-трык-трык-кхе-кхе». И ведь ни разу порядок не перепутал, строго его соблюдает.

Дверной колокольчик звякнул, в кондитерскую вошел мужчина. Лариса сразу потеряла ко мне интерес.

— Добрый вечер. Что хотите? Недавно приехали? На съемки?

Я попятилась к выходу, благополучно очутилась на улице и попыталась навести в голове порядок. Лариса Кузнецова явно принадлежит к категории людей, способных до основания разрушить чужой мозг. Я заходила в кондитерскую несколько раз, но там всегда находились другие покупатели, хозяйка бегала от прилавка к полкам, у нее не было времени на пустую болтовню. Сегодня же мы с ней очутились один на один, и теперь у меня от ее трескотни легкая тошнота и головокружение.

— Ложечка-корежечка, — пробормотала я, садясь за руль, — ложечка-корежечка.

Похоже, Лариса права, привязалось ко мне глупое выражение.

Не успела я, войдя в дом, вымыть руки, как в дверь тихо постучали. В комнату всунулась Элла.

— Простите, Виола, вы заняты?

— Нет, — ответила я.

Жена Олега зашептала:

— Пожалуйста, выйдите к ужину, Нина Анатольевна специально для вас кое-что приготовила. Она в ужасном настроении.

— Да уж, — вздохнула я, — у нее ведь дочь внезапно скончалась.

Элла потупилась:

— Свекровь возня с кастрюлями отвлекает. Пожалуйста, если не трудно, съешьте то, что она приготовила. Ее это поддержит.

Я поспешила в столовую и увидела Аллу, Виктора, Олега и Нину Анатольевну.

— Виола, дорогая, — засуетилась последняя, — вам очень понравились оладушки из кержача. Вы так их нахваливали!

— Да, да, да, — соврала я, — потрясающе вкусные.

Хозяйка торжественно сняла крышку с тарелки и поставила ее передо мной.

— Сегодня я опять сделала их для вас. Остальным творожную запеканку с курагой. Наслаждайтесь, Виолочка!

Я изо всех сил постаралась сохранить на лице приветливое выражение. Вчерашний ужин по вкусу напоминал вату, политую рыбьим жиром, похвалила его я исключительно из желания польстить хозяйке, на которую обрушились с критикой домашние. И вот результат: мне снова предстоит давиться кержачом, тогда как те, кто капризничал, лакомятся запеканкой. А я очень люблю творог с курагой!

— Кушайте, Виолочка, — поторопила меня Нина.

Делать нечего, пришлось взять столовый прибор.

— Ой! У вас не вилка, а ложка, — заметила Алла, — кто-то, накрывая на стол, перепутал. А мне вместо ножа щипчики для сахара положили.

— Это я начудила, не о том думала, — покраснела Элла. — Простите, сейчас заменю.

Она вскочила и побежала в кухню.

— Ложечка-корежечка, — машинально произнесла я. И тут же, спохватившись, стала объяснять присутствующим: — Вот привязалось глупое выражение… Зашла в кондитерскую, хотела купить коврижку, а там попугай про ложечку-корежечку твердил, теперь не могу от этой фразы избавиться.

— Боня умеет разговаривать? — удивилась Элла, входя в столовую. — Он всегда молчал как пень.

— Издает всякие нелепые звуки и произносит «ложечка-корежечка», — пояснила я. — Смешная птица, но своенравная, болтает исключительно по собственному желанию.

Нина Анатольевна в этот момент как раз наливала Виктору чай, рука ее дрогнула, заварка полилась на скатерть.

— Мама! — возмутилась Алла. — Аккуратнее!

Нина Анатольевна поставила чайник и молча ушла.

— Что это с ней? — удивился Олег.

Я покосилась на него. Хороший вопрос по отношению к женщине, у которой сегодня утром умерла дочь. Но Олег, похоже, не сильно расстроен смертью сестры. Да и Алла ведет себя как обычно, позволила себе упрекнуть мать. Дети Нины Анатольевны бездушные люди, им ничего не досталось от ее эмоциональности. И они в придачу злые, не хотят поддержать ее. Хоть бы ради приличия изобразили горе.

— Ой, ой, сейчас уберу! — запричитала Элла. — Бедненькая Ниночка Анатольевна, совсем у нее нервы сдали… Это из-за ложки-корежки. Она это выражение услышала, и пружину сорвало.

Мне стало не по себе.

— Выражение «ложечка-корежечка» задело хозяйку?

Алла отломила кусок запеканки.

— Папа так говорил.

Олег потянулся к хлебу.

— Ага, мог так высказаться. А на нас шипел, если употребляли слова типа «отпад», «зыко», «круто». Требовал: «Говорите правильно по-русски». Я один раз не выдержал и возразил: «Тебе можно коверкать слова, а мне нет? Сам «ложечка-корежечка» выдаешь». Отец разозлился: «Чушь! Не придумывай глупости!»

— А я помню тот случай, — протянула Алла. — Ты решил его уличить, доказать, что он сам хорош.

Олег начал резать сыр.

— Что с тринадцатилетнего паренька взять? Мне как раз на Новый год подарили диктофон, и я задумал его испробовать. Пока отец от ворот к дому шел, помчался к нему в кабинет, включил аппарат и оставил за занавеской на подоконнике. Минут через десять ужин ему на подносе принес, причем аж две чайные ложки на него положил. Отец удивился: «А где мама?» Я чего-то наплел, вроде она у Алки уроки проверяет, и ушел. Твердо был уверен, что папа начнет чай пить и про ложечку-корежечку скажет. На следующий день забрал диктофон, там кассета закончилась и батарейки сели. Я новые воткнул и стал слушать. Сначала тишина стояла, потом позвякивание, шуршание, что-то щелкнуло, затем отец забубнил: «И где ложечка-корежечка? Вот она, ложечка-корежечка. Иди сюда». Точно чушь сейчас не повторю, давно дело было, что-то он еще говорил. А вот свое удивление помню: часы напольные в кабинете время отбили, два или три раза блямкнули, а уже одиннадцать было. Это мне странным показалось.

Алла захихикала:

— Ну ты тогда зажег! Сели мы ужинать, и Олег ни с того ни с сего произнес: «Мама, дай мне ложечку-корежечку». Папа тут же заорал: «Сто раз говорено, не смей выражаться как грузчик с рынка, повторять всякие там «шашлык-машлык», «колеса-молеса»… Ты растешь в интеллигентной семье, у тебя отец доктор наук…» Вдруг Олежек диктофон включил, и что мы услышали?

Алла подавилась и закашлялась.

— Да, скандал был знатный, на всю жизнь я его запомнил. — Олег поежился. — Папа шмякнул о пол диктофон, впервые схватился за ремень… До сих пор не по себе при этом воспоминании делается.

Аллочка справилась с кашлем и подхватила:

— Папа никогда нас не бил, но тогда брату досталось по полной за то, что решил его слова записать. Как он кричал! Прямо орал на него.

— Отец вообще не отличался кротостью нрава, — вздохнул Олег, — взрывался по поводу и без оного. Причем чаще было последнее. Визжал: «Неуважение к человеку, который лентяев-лоботрясов содержит, преступно!» Из-за ерунды на метле летал. Войдет в столовую, где я чай пью, глянет на меня — и хренак тарелкой об пол и ну выступать: «Почему не здороваешься со старшими?» А я просто не успел кусок проглотить, не мог ничего сказать с полным ртом. Редкий вечер в тишине проходил.

— Злился отец бурно, — подхватила Алла. — Если поссориться решил — не остановится, ему любой повод годился. Увидит, что на кухне из крана вода течет, а мама у холодильника стоит, и давай возмущаться: «С ума сошла? Закрути сейчас же! Ты денег не зарабатываешь, а мои в трубу спускаешь». И чего из-за воды бухтел? Раньше ведь ее расход не учитывали. Потому бесился, что просто дерьмо в нем в очередной раз забродило. Еще он ненавидел, когда во дворе фонари горели. Придет домой и сразу вопит: «Нина! Жжешь деньги!» Но это хоть понятно, счетчик киловатты наматывал. Только ведь недорого все было, и папа хорошо зарабатывал. А уж Боня его…

Алла засмеялась:

— Гадючий попугай! Летал по его комнатам, гадил где хотел, Эллу и маму больно клевал, когда они убирать заходили, жрачку свою по всему кабинету расшвыривал. Но папа с ним сюсюкал. После смерти отца Элка птицу кондитерше отдала, вроде как на память о Геннадии Петровиче, а на самом деле ей надоело грязь за пернатым убирать. Хорошо хоть дрянь летучая только по комнатам отца планировала, он в дом Боню не выпускал, боялся за своего любимчика. Папа попугая больше, чем нас, своих детей, любил.

— Раньше вы рассказывали, какой ваш отец был хороший, всем вкусную картошку жарил, — не выдержала я.

Алла скорчила мину.

— Ага, бывало и такое. Настроение у папаши менялось быстро. Иногда он был душка. Придет домой веселый, сковородку на огонь поставит, маме скажет: «Не зуди, дай детям нормальную еду поесть», и картошки вкусной пожарит. Но чаще он был мрачный, запрется у себя и сидит, носа не высовывает. Я его понимала, мать кого угодно разговорами о правильном образе жизни достать может. Она-то не работала, дома сидела, а папа приедет из университета, всем видно: он на взводе, лучше не лезть к нему. А мамаша давай гундеть: «Геннадий Петрович, не кури!» Отец на нее наорет и к себе убежит, к попугаю молчаливому. И он был экстрасенс!

— Лечил людей? — с сомнением спросила я.

— Нет, мысли читать умел. — Алла усмехнулась. — Мама пыталась скрыть от отца наши мелкие шалости. Собственно, ничего плохого мы в детстве не делали, но учились не ахти. У матери был заведен «час правды». Она, психолог доморощенный, вычитала в каком-то журнале, как со школьниками себя вести надо, и внедрила это в жизнь. Каждый день после ужина нам предписывалось по очереди являться к ней в спальню. Сначала шел Олег, затем я, Катя последняя. Мать усаживалась в кресло, ребенку велела устроиться напротив и торжественно произносила: «Между нами не должно быть секретов. Рассказывай честно, как день прошел. Если набезобразничала, доложи сразу. Я сохраню это в тайне, папу и бабушку расстраивать не стану. Но мне надо все знать. Начинай. Да не вздумай соврать, сразу ложь учую». Ну мы и принимались каяться: украли из буфета банку варенья, разбили вазу, списывали на контрольной… Мама нам грехи отпускала, на том все и заканчивалось. Но вот что интересно. Папа как-то про все наши проступки узнавал: и про варенье, и про вазу, и про списывание на контрольной. Сразу никого не наказывал, но когда ему в брюки бешеная муха залетала, обязательно детям аутодафе устраивал. А мы голову ломали: ну как отец правду выяснил?

— Ну это просто, — улыбнулась я, — ему жена докладывала.

— А вот и нет, — возразила Алла. — Ей он больше всех тогда по башке стучал, вопил: «Хотела скрыть от меня гадости? Не вышло! Имейте в виду, я все всегда знаю!» Маманя рыдать начинала: «Прости, прости, я не хотела тебя нервировать». Говорю же, экстрасенс он был.

— А у нас дома тишина, как в могиле, висела, аж в ушах звенело, — неожиданно сказал Виктор. — Мой отец никогда не дебоширил, всегда молчал. Даже когда мама умерла, ничего не сказал. На мой взгляд, лучше, если орут, отношения выясняют.

— Просто ты с родителем-психом не жил, — хмыкнул Олег. — Не говори о том, чего не знаешь.

— Мама отца раздражала, — продолжала Алла, — да, он ее еле переносил, и нам из-за этого доставалось. Сядем ужинать, на столе мерзость на пару, папа же любил жареное, с корочкой, сочное, жирное. Ковырнет капусту вилкой, и давай по детям глазами шарить. У меня сразу желудок в колени падал, я понимала, сейчас разбор полетов стартует. Он к матери не всегда вязался, зато нам постоянно доставалось из-за нее. Единственным человеком, на кого отец никогда не орал, была Елизавета Гавриловна.

— Бабушка к зятю хорошо относилась, — согласился Олег. — Папа умер шестого октября, в тот день дождь лил не переставая. После похорон мама хотела разобрать его комнаты, но Елизавета Гавриловна не позволила, сказала: «Сама займусь. Не лезь, ты глупая, выкинешь что-нибудь нужное». И почти месяц потом каждый день в помещении, где жил папа, порядок наводила. Сама ковры скатала, занавески сняла, все в химчистку отдала, а потом на место вернула. Библиотеку книга за книгой просмотрела, и бумаги в столе… Она почти ничего не выкинула, оставила и книги, и картины, и всякие мелочи. Только личные вещи отца в церковь отнесла. Бабушка строгая, суровая, от нее я даже в детстве поцелуя или ласки не ждал. Но зятя она любила. Правда, это только после смерти папы понятно стало. А при жизни теща иногда такой на него взгляд бросала, что отец передергивался.

— Нина Анатольевна Геннадия Петровича обожала, — завела Элла, — поэтому и заботилась о его здоровье. Он был прекрасный человек! Лучший! Зря вы сейчас про его плохой характер говорите. Я свекра очень любила, шестое октября, день его смерти, для меня траурный.

— Ты со свекром недолго прожила, — перебила ее Алла, — а мы с отцом с пеленок. Хочешь всех уверить, что папа ангел? Тебе ведь тоже доставалось. Платье шлюхи забыла?

Жена Олега стала пунцовой.

— Я сама виновата, нарядилась неподобающим образом. Не поняла, в какую семью попала, купила на рынке прикид.

— Отпадная была вещичка, — закатила глаза Аллочка, — до сих пор красотища перед глазами стоит. Представьте, Виола, у Елизаветы Гавриловны день рождения, количество гостей по числу индейскую конницу, которая на Екатеринбург напала, превосходило.

Виктор отложил вилку.

— Индейцы никогда на Урале не воевали.

— У тебя нет чувства юмора, — отмахнулась жена, — я пошутила. Праздник в ресторане устроили. Мы собрались туда ехать, все во двор вышли, а Эллы нет. Отец на часы взглянул и буркнул: «Точность вежливость королей. Поскольку невестка не венценосная особа, она, видимо, полагает, что имеет право опаздывать». Бабушка в голосе зятя раскаты грома уловила и как рявкнет: «Не желаю в день рождения твой визг слушать! Недоволен чем-то, сиди дома!» А родитель наш ее побаивался, она одна могла заставить его заткнуться. В общем, отец рот захлопнул. И вдруг…

Алла расхохоталась:

— Вдруг из дома выплывает Элка. Они с Олежкой свадьбу незадолго до этого сыграли, медовый месяц у них был. Так вот, на ней было светло-бежевое платье с длинным рукавом, совершенно гладкое, без рюшек, воланов, оборок. Украшений никаких, стразы, вышивка отсутствуют, наряд сшит из тонкого трикотажа, сидит в облипку. А сверху дурында черный пиджак нацепила. Бли-и-ин! Мне сначала померещилось, что Элка голая, в одном жакете. Потом я сообразила: нет, платье есть, просто его не видно. Все онемели. Затем у Геннадия Петровича голос прорезался. Ну он и высказался!

— Говорю же, сама виновата, — потупилась жена Олега. — Хотела как лучше. Моя одежда казалась мне провинциальной, я побоялась в грязь лицом ударить и пошла на рынок. Попросила торговца показать красивое модное платье, но не красное, не яркое, без украшений, объяснила: я из семьи профессора, нужно интеллигентно выглядеть. Бежевое показалось мне оптимальным, черный пиджачок у меня был, надела его, чтобы по дороге не замерзнуть. То, что на голую смахиваю, не догадалась…

Эллу прервал звонок в дверь.

— Кто это? — удивилась Алла. — Поздно для незваных гостей.

Жена Олега вскочила.

— Сейчас узнаю.

— Подлиза она, — процедила Алла, когда Элла убежала, — неискренняя. Очень себе на уме. Фальшивая. Ни разу честно не показала, как к кому относится. Изображает, что всем довольна, всех обожает.

— Ты не права, Элка без двойного дна, — заступился за супругу Олег, — она наивная и честная.

Алла потянулась за пирожком.

— Ошибаешься. Актриса она. Выделывается. Владеет собой как агент национальной безопасности. Не первый год в доме и никому не нахамила, а это странно. Перед свекровью стелется, словно вчера невесткой стала. Такие бабы, улыбчивые и заботливые, ночью тесак на кухне берут, и — брык-тык — родня покойники. Фильм «Полночь в полдень» видел? Там именно тихоня серийной убийцей оказалась.

— Прекрати! — разозлился Олег. — Надоела!

— Ой-ой-ой, — закудахтала Алла, — не делай вид, что обожаешь жену. Она же тебе совсем неинтересна, ты думаешь лишь о собственной славе. Если Элка под трамвай попадет, ты переживать не станешь, а вот то, что о тебе газеты не пишут, это тебя волнует. Знаю, знаю, мой братец хочет стать круче Никиты Михалкова и Федора Бондарчука, на остальное ему плевать.

— Заткнись, наконец! — выкрикнул Олег. — Хоть бы гостьи постеснялась.

Алла дурашливо поклонилась мне:

— Уж простите, выпала из образа милой девочки, правду сказала. Не обижайтесь, Виола!

— Там макаронную машину привезли, — сообщила Элла, вернувшись, — уверяют, что получатель Виктор Арефьев.

— Макаронную машину? — опешила Алла. — Что за фигня?

— Спагетти делать, — пояснила Элла.

— Это приз, — сказал Виктор, — вчера выиграл. Спонсором конкурса знатоков был ресторан «Alto pasta», победителю дали деньги в конверте и макароновыбивалку.

— Зачем спагетти бить? — не поняла Алла.

— Ну выдавливать, — поправился Виктор.

— За фигом нам эта хрень? — не успокаивалась жена.

— Следовало оставить приз? Уйти без награды? — осведомился Витя. — Агрегат продать можно, какой-нибудь ресторан с руками его оторвет.

— Эй, хозяева, долго мне тут стоять? — закричал из прихожей грубый мужской голос.

Мы все поднялись и пошли к двери.

У вешалки громоздился здоровенный короб из плохо обструганных досок, рядом маячил толстый парень в комбинезоне.

— Распишитесь в получении, — мрачно попросил он. — Кто Арефьев?

— Я, — ответил Виктор, взял протянутые ему листы бумаги и начал изучать текст.

— Нельзя побыстрее? — не выдержал через пять минут доставщик.

— Нет. Я должен ознакомиться внимательно, — миролюбиво ответил супруг Аллы. — Вот тут написано: «Принимающая сторона должна подписать акт о неповрежденном внешнем виде».

— Ага, давай, — кивнул парень, — ставь автограф.

— Макаронница запакована, как понять, что нет сколов? — резонно спросил Арефьев.

— Сдирай доски, — пожал плечами грузчик.

Знаток упер палец в строку.

— Подарок от фирмы обязан вскрыть доставщик.

— Глазастый, блин… — просипел курьер. — Лады, ща.

Очень медленно и лениво рабочий открыл висевшую на поясе сумку, вытащил оттуда короткую железку с крючком и ловко освободил агрегат от досок.

— Машинка красненькая, — восхитилась Элла, — симпотная. А как работает?

— Инструкцию гляньте, — зевнул доставщик, — приложена к документам.

— Непременно, — пообещал Виктор. — Не сомневайтесь, изучу ее с карандашом в руке. Теперь несите презент на кухню.

— Не-а, мое дело до двери допереть, — возразил рабочий.

— Вас как зовут? — кокетливо улыбнулась Аллочка.

— Вова. А что? — насторожился грузчик.

— Вовочка, окажите девушке любезность, — продолжала Алла, — вы сильный, смелый мужчина, а я маленькая, хрупкая…

Толстяк в робе поджал губы.

— Вона скока тут у вас мужиков, нехай прут. Или плати пять тыщ.

— Хам! — рассвирепела Алла, полагавшая, что ее неземная красота произведет на курьера неотразимое впечатление.

— Тут написано, что внос в дом бесплатный, — заявил Виктор. — Я аккуратнейшим образом изучаю договоры.

— И чего? — усмехнулся парень. — Впер без денег. Мы где стоим, на улице, что ли?

— В доме, — сказала Элла.

— О! Дальше пихайте сами, — обрадовался Владимир. — Подписывайте и ауфвидерзеен вам.

— Секундочку! — занудил Виктор. — Согласно документу… цитирую: «Внос вносимой без применения спецмеханизмов внесения кухонной техники осуществляется за счет фирмы в размере семнадцати с половиной метров от места внесения со стороны улицы. Если территория внесения превышает вышеуказанный метраж, то дальнейшее внесение без применения спецмеханизмов внесения кухонной техники должно оплачиваться в размере двадцати семи рублей двенадцати копеек за восемьдесят девять сантиметров пути, проделанного вносителем, предоставленным фирмой».

— Вау! Ваще слом мозга! — потрясла головой Алла.

— Да, текст составлен коряво, — согласился Виктор, — но смысл ясен: Владимир обязан втащить машину по производству макарон на кухню.

— С какого перепуга? — оскалился грузчик. — У меня пупок развяжется бесплатно груз переть.

— А за баблосики назад завяжется? — съязвила Аллочка.

Арефьев помахал договором.

— Здесь указаны семнадцать с половиной метров, а до нашего пищеблока как раз столько.

— Так я тебе и поверил! — фыркнул грузчик. — Не, это сверх оплачивается!

— Пожалуйста, не спорьте, — дрожащим голосом попросила его Элла, — в доме горе, не надо скандалить. Олег, объясни ему.

— Сама ерундой занимайся, — отказался муж, — мне завтра рано вставать на съемку.

Элла растерянно посмотрела в спину уходящего супруга, но ничего не сказала.

— Точно знаю размер коридора, — завел Виктор, — в нем семнадцать моих шагов, сто раз их считал.

— Делать больше нечего? — пожал плечами Владимир. — Хорошо живешь, раз ерундой маешься. Дай-ка сам проверю. Куда идти?

— Налево, — подсказала Алла.

Арефьев двинулся в сторону кухни, грузчик семенил рядом.

— Эй ты, гномик? — рассмеялась Аллочка. — Шагаешь, словно ножки у тебя с мизинец размером.

— Пятьдесят восемь, — заявил Володя.

— Шестнадцать, — выдал свой результат Виктор, делавший размашистые шаги.

— Давай еще раз посчитаем, — предложил грузчик.

— Всенепременно, — кивнул Арефьев.

И на сей раз у замерщиков получился результат: шестьдесят два и четырнадцать.

— Надо в третий разок сгонять, — ажитировался Владимир.

— Лучше сантиметром воспользоваться, — подсказала Алла. — Элла, где он?

— На кухне в ящике с фольгой и пергаментом лежит, — прошептала невестка.

— Принесите наконец чаю! — закричала со второго этажа Елизавета Гавриловна. — С коврижкой! Устала ждать!

— Ой, ой, — испугалась Эллочка, — забыла про бабушку…

— Сейчас она тебе голову откусит, — радостно сказала Алла. — Раз на кухню собралась, захвати заодно сантиметр оттуда.

Жена Олега быстро притащила требуемое. Владимир и Виталий принялись измерять коридор, Алла шагала рядом, командуя:

— Аккуратно, не кривите ленту.

И тут снова раздался звонок в дверь.

— Откройте, пожалуйста! — крикнула из столовой Элла.

— Нам некогда, — возмутилась Аллочка, — мы делом заняты. Эй, Владимир, зачем широкую дугу закладываешь? Здесь под углом девяносто градусов поворот!

Я открыла дверь и увидела девушку лет восемнадцати.

— Иванова Анна Ивановна тут живет? — перекатывая языком жвачку во рту, осведомилась она.

— Сейчас уточню, — пообещала я и обернулась. — Алла, спрашивают Иванову Анну Ивановну.

— Ошибочка, — ответила та, — у нас таких нет.

— Точно по указанному адресу приехала, — возразила гостья, — доставка билета в Москву.

— Наверное, ей в пансион надо, — сообразила я.

— Не-а, там сейчас два мужика, — уточнила Алла. — Владимир, не жульничай!

— Тридцать восемь метров, — подвел итог грузчик.

— Ни фига, четырнадцать, — возразила Аллочка.

— Это почему? — возмутился грузчик.

— По кочану! Ты ленту перевернул.

— Где?

— Здесь!

— Чай принесут в конце концов? — вновь закричала издалека Елизавета Гавриловна.

— Уже лечу, — пообещала Элла, — коврижечку резала.

— Я не просила ее кромсать, — разозлилась старуха.

— Сорок метров, — раздалось из кухни.

— Двенадцать, — тут же возразил Виктор.

— Где Анна Ивановна? — заныла курьер. — Она билет в Москву заказала.

У меня закружилась голова.

— Девушка, вы ошиблись.

— Вот, гляньте, здесь название улицы и номер дома написаны, — засуетилась доставщица, — явилась точно по адресу.

Я взяла листок.

— Вроде верно.

— Супер! — обрадовалась курьер. — Держите. С вас триста рублей за доставку.

— Не собираюсь пока в столицу, — вздохнула я. — И, кстати, уже имею обратный билет.

— Сорок два метра! — донеслось из кухни.

— Одиннадцать!

— Отказываетесь? — напряглась девица. — Это не моя забота. Велели привезти, я выполнила свою работу честно. Оплачивайте!

— Элла! Почему в чае сахар? — загремела старуха.

— Ой! Ой! Перепутала! Принесла кружечку Олега, — закричала невестка, сбегая вниз по лестнице.

— Где твоя голова? — заорала ей вслед Елизавета Гавриловна.

— Сорок шесть метров, — провозгласил доставщик.

— Пятьдесят.

— О! О! Отлично! — обрадовался Владимир. — Полтинник это хорошо, согласен.

— Нет, нет, я оговорился, пятнадцать, — зачастил Виктор.

— Первое слово дороже второго, — уперся грузчик. — Значит, так, считаю… с вас шесть тысяч сто рублей.

— Как у тебя эта сумма получилась? — поразился Витя.

— На калькуляторе перемножил, — объяснил Владимир, — пятьдесят метров на тридцать рублей, выходит стока, скока сказал. Чаевых от вас фиг дождешься!

Арефьев откашлялся:

— В договоре сказано: оплата двадцать семь рублей двенадцать копеек за восемьдесят девять сантиметров пути.

— Округли для удобства, — не смутился посланец ресторана.

— Даже если вы правы, то, умножив пятьдесят метров на тридцать целковых, получим полторы тысячи, — рассердился муж Аллочки, — а у нас двадцать семь рубликов двенадцать копеечек.

— И не за метр, а за восемьдесят девять сантиметров, — подсказала жена.

— Вау! — заорал толстяк в комбинезоне. — Значит, вы мне больше заплатить должны.

— Почему? — растерялась Алла.

— Потому что восемьдесят девять сантиметров меньше, чем метр, — мрачно пояснил супруг.

— Если меньше, то зачем нам платить больше? — не сообразила Алла.

— Мммм, — простонал Витя, — как-нибудь потом объясню. Дорогая, может, тебе пойти принять душ?

— Нет, — отрезала Алла.

— Сейчас выясним, сколько раз восемьдесят девять сантиметров содержится в пятидесяти метрах, — пообещал доставщик. — Где мой калькулятор? О! Получается двести сорок три раза. Умножим на тридцать… имеем девять тысяч десять копеек. Последние я вам на бедность скину.

— Обманщик, — вскипел Арефьев, — всего-то… э… пятьсот сорок семь раз.

— Заметано! — закричал грузчик.

— Нет, нет, я не туда пальцем ткнул! — заорал Виктор. — Все, ты мне весь мозг вынес, уходи!

— Сам короб попрешь?

— Да!

— Покедова, жлобина.

— Стой!

Толстяк, успевший добежать до прихожей, притормозил.

— Чего еще?

— Протащи положенные по договору семнадцать с половиной метров, а потом проваливай, — велел Витя.

Доставщик вцепился в машину для производства макарон.

— Триста за доставку, — заканючила девушка-курьер.

Я вынула кошелек и протянула ей три купюры.

— Суперски! — обрадовалась та. — А на чай не подкинете?

Я добавила еще одну ассигнацию.

— Билетик забирайте, — пропела курьерша.

— Он не мой, — напомнила я, — верните в агентство. А еще лучше позвоните им, скорей всего Иванова волнуется.

— Ладно, — согласилась доставщица и ушла.

Я захлопнула дверь и увидела грузчика, он говорил:

— Самый умный, да? Умножать умеешь? Вот, реши задачку! Найдешь ответ, доволоку хрень в коробе куда хочешь бесплатно. Не найдешь — у порога брошу, пятнадцать метров не пропихаю.

— Семнадцать, — поправила Алла.

— Давай, — загорелся Витя, — озвучь условие.

— Ты попросил денег у родителей, — завел Владимир, — отец дал двадцать пять рублей и мать двадцать пять. Скока вместе?

— Полтинник, — хором ответили мы все.

Владимир потер ладони.

— Ок. Ты пошел в магазин, встретил друга, дал ему в долг трешку. Скока осталось?

— Сорок семь, — снова в один голос произнесли мы.

— Ок. В лавке потратил сорок пять, два целковых осталось, — затараторил Володя. — Потом пришел домой, отдал отцу рублик и маме стока же. И скока предкам теперь должен?

— Брал у них по двадцать пять, рубль вернул, значит, двадцать четыре, — живо посчитал Витя.

— Супер, — похвалил Владимир. — Теперича сложим и подведем итог. Предкам тебе в общей сложности надо сорок восемь вручить. Так?

— Два раза по двадцать четыре, — кивнул знаток.

— Приятель тебе должен три, — прищурился грузчик. — Помнишь?

— Конечно, — подтвердила Алла.

— Сорок восемь плюс три получается пятьдесят один, — кивнул парень, — а в долг взято было пятьдесят. Вопрос: откуда появился лишний рубль? А? Ваши варианты?

— И как так получается? — забормотала Алла. — Было пятьдесят рублей, в магазине потрачено сорок пять. Значит, в кошельке пятерка. Трешка другу, по рублю родителям. Выходит, теперь маме и отцу по двадцать четыре надо отдать. Так, Виола?

— Вроде да, — осторожно согласилась я.

— Значит, всего сорок восемь, — посчитала Аллочка. — Правильно?

Я кивнула, а она застыла в недоумении.

— Но мне еще три рубля вернуть должны. Сорок восемь плюс долг равно пятьдесят один рубль. Но изначально был полтинник! И как такое получилось? А?

— Ну, вы решайте, а я домой порулил, — заржал грузчик.

Входная дверь стукнула о косяк, толстяк ушел.

— Не знаю, — растерялась я, — странно, но в итоге сумма на целковый больше.

— Почему мне не дали варенье к чаю? — загремело со второго этажа.

Аллочка быстро улепетнула в туалет, я втянула голову в плечи и, стараясь стать невидимкой, прошмыгнула в отведенное мне помещение.

Захлопнув дверь, я несколько минут наслаждалась блаженной тишиной. Может, Геннадий Петрович и был гневлив, но, похоже, он не переносил шума. Только сейчас я поняла, что апартаменты, где жил профессор, хорошо звукоизолированы, сейчас сюда не долетали ни бас Вити, пытавшегося решить хитрую задачу, ни визгливое сопрано Аллы, ни крик Елизаветы Гавриловны, требующей срочно подать ей варенье. Остается лишь пожалеть бедную Нину Анатольевну, которая старается угодить всем капризным родственникам.

Лежавший на письменном столе мобильный затрезвонил, на экране высветилось «номер скрыт». В полной уверенности, что меня разыскивает Зарецкий, я воскликнула:

— Ну наконец-то! Куда вы с Платоновым подевались? Почему не отвечаете? Давно вас ищу!

Но вместо баритона Ивана раздался дискант:

— Доставка билетов. Вы Анна Ивановна Иванова?

— Нет, — изумилась я. — Кто это?

— Рая Голубева, курьер. Принесла вам билет в Москву. Адрес неверный в агентстве назвали, подскажите, куда…

Я не дала собеседнице договорить.

— Раиса, откуда у вас мой номер телефона?

— Так администратор дала, Марина.

— Вы от «Кэмел — верблюд дорог»? — осенило меня.

— Ага.

— Сотрудница агентства перепутала, я действительно сегодня приобрела у нее билет по маршруту Москва — Каргополье и назад…

— Нет, у меня на руках плацкарт в Москву, — перебила курьерша.

— Марина ошиблась, — терпеливо повторила я, — завтра объясните ей это. Спокойной ночи.

— Стойте!

— Что еще? Мы все выяснили, — удивилась я.

— А деньги за доставку?

— Я же отдала триста рублей!

— Но это вторая доставка, — вкрадчиво произнесла Раиса, — по другому адресу.

— Какому? — уточнила я.

— Для Анны Ивановны Ивановой, — брякнула курьерша, — сейчас принесу.

Я нажала на экран. С меня хватит. Завтра позвоню этой Марине… Мобильный замигал, на дисплее вновь возникла надпись «номер скрыт». Я рассердилась и буркнула в трубку:

— Раиса, прекратите!

— А кто у нас Раиса? — спросил Платонов.

— Это ты! — обрадовалась я. — У меня куча новостей.

— Хотел сказать то же самое, — подхватил Андрей. — Давай поужинаем? Или ты уже спать собралась?

— Ты на машине? Где припарковался? — в свою очередь спросила я.

— В начале улицы около кондитерской, — объяснил Платонов, — нашел в соседнем переулке кафе, оно всю ночь открыто.

— Уже бегу, — пообещала я, хватая сумочку и тихо радуясь, что Геннадий Петрович сделал для себя отдельный выход, поспешила к другу.

— Суррогатное материнство… — задумчиво повторил Платонов, когда мой рассказ иссяк.

Я стала осторожно вытаскивать из рыбы кости.

— У Фириных на руках пакет медицинских документов, подлинность их легко проверить, в клинике должны подтвердить, что Екатерине делали ЭКО[3].

— Больше новостей нет? — осведомился приятель, наматывая спагетти на вилку.

— Тебе мало? — удивилась я. — Еще могу сказать, что Алла, Виктор и Олег не опечалены кончиной Кати. Елизавета Гавриловна тоже ведет себя так, словно в доме ничего не произошло. И уж совсем удивительно, что Нина Анатольевна приготовила для всей семьи ужин и позаботилась сварганить для меня особую «вкусняшку», совершенно несъедобную, к слову.

Платонов достал из сумки ноутбук, открыл его и повернул экраном ко мне.

— Читай. Лучше вслух. Можешь по ходу задавать вопросы.

— «Тамара Юрьевна Николаева, — начала я, — девичья фамилия Макарова, скончалась в результате ДТП. Дети: Олег трех лет, Алла, которой исполнилось два, и годовалая Катя остались на руках отца». Постой! Ничего не понимаю! Кто такая эта Тамара?

— Первая жена Геннадия Петровича, — пояснил Андрей и засунул в рот кусок мяса.

— Дети у профессора не от Нины Анатольевны? — поразилась я.

— Ммм… бу-бу-бу, — произнес Платонов.

— Немедленно прожуй и тогда говори, — потребовала я.

Андрей энергично заработал челюстями, отхлебнул воды, и его речь стала внятной.

— В первый раз Геннадий Петрович женился на Макаровой. Будущая супруга работала научным редактором в издательстве, которое выпускало его монографию. Думаю, Тамара правила текст автора, и рабочие отношения плавно перетекли в личные. Тогда Николаев еще не имел профессорского звания, был всего лишь скромным кандидатом наук без больших денег. Родители его давно скончались, других родственников он не имел, пробивался по жизни сам, никто ему не помогал, карьерный рост не обеспечивал. Тамара и вовсе оказалась девятым ребенком в семье, самым младшим. Ее родители жили бедно, мать была уборщицей, отец сторожем на местном кладбище. Куча детей, всех обуть-одеть-накормить надо, так что, полагаю, достатка в доме не было. Но Тамарочка была умненькой, получала в школе одни пятерки и поступила в институт, а когда защитила диплом, ее взяли в издательство. Там двадцатитрехлетняя девушка и встретила Геннадия.

— Откуда ты столько подробностей выяснил? — поразилась я. — Ни профессора, ни его первой супруги нет в живых.

Андрей потянулся к салату.

— Некрологи в газетах. Семья тогда жила в городе Октябрьск, о смерти Тамары пресса много писала.

Я вновь удивилась.

— Чем скромная женщина привлекла внимание журналистов?

Платонов отодвинул пустую тарелку.

— Ну, тут особый случай. В Октябрьске находился научно-исследовательский институт, работавший на оборону. Одну из лабораторий возглавлял всемирно известный физик Николай Сажин, лауреат кучи международных премий. Мужик был диссидентом, не боялся критиковать советский режим и потому являлся костью в горле у власти. Но засадить его в лагерь по какой-нибудь уголовной статье не могли.

Я взяла меню и открыла раздел «Десерты».

— Слышала о таких историях. Советская власть не хотела вызывать упреки Запада в преследовании инакомыслящих. Если какой-нибудь никому не известный человек принимался сыпать антикоммунистическими лозунгами, его живо объявляли сумасшедшим, запихивали в психушку, и конец истории. А вот с ученым мировой величины так не поступишь, «Голос Америки», «Свободная Европа» и прочие радиостанции поднимут вой, разразится скандал.

Андрей наколол на вилку дольку помидора.

— Верно мыслишь. А еще некоторых знаменитых диссидентов не трогали, разрешали им говорить что взбредет в голову и даже выпускали за границу. Знаешь, почему?

Я отложила меню.

— Чтобы иметь возможность заявить лидерам капиталистических стран: «О каком притеснении инакомыслящих ведете речь? Посмотрите на Сажина. Он заведует лабораторией, имеет ордена-медали и критикует советскую власть. У нас полная свобода слова».

Платонов откинулся на спинку стула.

— Догадываешься, сколько нервов и крови бунтующий ученый испортил секретарю обкома партии Леониду Кравченко?

— Думаю, тот не особенно любил Сажина, — согласилась я.

— Сразу после начала перестройки жители Октябрьска устроили демонстрацию с требованиями убрать Кравченко, — продолжал Андрей. — Дошло до швыряния камней в его дом. Партийного бонзу обвиняли в кумовстве, воровстве и прочих грехах, а во главе протестного движения стоял Николай Сажин. Новое руководство страны сразу после захвата власти играло в демократию, Кравченко сместили, лишили всех привилегий, заставили освободить роскошный особняк. Вместо него управлять областью стал диссидент-физик. О бывшем главе райкома целый год никто не слышал, а потом тот вынырнул из небытия… в качестве владельца желтой газеты «Вся правда» и местного телеканала под тем же названием. Эти СМИ сразу стали бешено популярными, что вполне понятно. Это сейчас люди привыкли к сплетням, охотничьим историям и скандальным разоблачениям, а во второй половине восьмидесятых подобное было в новинку. Папарацци писали о многих местных знаменитостях, но особенно доставалось Сажину. Тут надо признать: физик-лауреат, как и большинство диссидентов, прекрасно умел критиковать власти, привык кричать, что все плохо, хозяйство в области ведется неправильно, деньги из бюджета невесть куда деваются, но когда сам очутился в кресле начальника, растерялся, поскольку не знал, как наладить хорошую жизнь. Нападать ведь намного легче, чем созидать. Чтобы область выжила, Сажину пришлось принимать непопулярные решения, например, он отменил бесплатный проезд в транспорте. Для всех.

— Да уж, — протянула я. — Представляю, как бы заорал ученый, пойди на такую меру его предшественник.

— Еще у физика были горе-советчики, — поморщился Платонов, — которые порекомендовали ему поселиться в бывшем доме Кравченко. Дескать, это служебное жилье, придется устраивать приемы…

— Совсем некрасиво, — вздохнула я. — Знаешь, мне кажется, что тот, кто громче всех кричит о желании сделать жизнь народа счастливой-богатой-сытой, получив власть, вмиг забывает о сирых-убогих и принимается набивать собственные карманы.

— СМИ Кравченко не оставляли ни одного действия Сажина без комментариев, — продолжал Платонов, — и под их влиянием простые люди стали считать физика мелким гадом, который их обманул. Так вот, за рулем «Волги», сбившей Тамару, находился Сажин.

— Ого! — воскликнула я.

— В тот день Николаев был на работе, а его жена пошла утром в магазин, оставив Катю, Олега и Аллу с соседкой, — не отвлекался от темы Андрей. — Нужно было пересечь улицу, и Тамара, подождав, пока вспыхнет зеленый сигнал светофора, пошла через проезжую часть. И тут вылетевшая из-за поворота машина физика-губернатора сшибла многодетную мать. Тамара скончалась на месте, свидетелей ДТП оказалось более десяти человек.

— И пресса начала трубить о кончине жены Геннадия Петровича, — предположила я.

Платонов кивнул:

— Смерть несчастной владелец СМИ Кравченко использовал по полной. Его газета писала, что физик убил прекрасного человека, выложила на страницы описание детства Тамары, напомнила про полученную ею золотую медаль в школе и красный диплом в вузе. Рефреном звучала фраза: «Трое малышей осиротели, муж окаменел от горя».

— Но это правда, — вздохнула я.

Андрей отпил кофе.

— Бывший диссидент не стал отрицать свою вину, признался, что всю ночь гулял у приятеля на дне рождения. Выпил, правда, немного, пару бокалов сухого вина, это не доза для стокилограммового мужика, но все равно в его крови нашли алкоголь. У Сажина был шофер, но когда требовалось поехать по личным делам, Николай всегда сам садился за руль. В субботу он поехал к другу без водителя, зная, что не наклюкается до поросячьего визга, ведь всегда был умерен в спиртном. Но бессонная ночь притупила его внимание, вот он и не заметил, что поворачивает на красный свет. Сажин страшно переживал, просил прощения у Геннадия, подарил вдовцу свою кооперативную «трешку», купленную еще в советские годы, и Николаев быстренько перебрался из коммуналки в прекрасное жилье.

Андрей стал ковырять кофейную гущу ложечкой.

— Началось следствие. Сажина признали виновным, отправили на зону. Если б не истерия в СМИ, физик мог бы избежать столь сурового наказания, но Кравченко сделал все возможное, чтобы упрятать своего врага за решетку. Геннадий Петрович один справиться с тремя малышами, естественно, не мог, поэтому нанял для них няню, медсестру Ниночку. Девушка работала в больнице и с радостью бросила клинику, а вскоре стала женой Николаева. Супруг оказался ее однофамильцем. После свадьбы пара, прихватив детей и Елизавету Гавриловну, мать новобрачной (отец давно умер), переехала в Гидрозавод, Нина официально стала мамой сирот, своих ребятишек не родила.

Я откусила пирожное.

— Думаю, Олег, Алла и Катя ничего не слышали о Тамаре Юрьевне. Они зовут Нину Анатольевну мамой. Хотя… Вдруг младшая сестра каким-то образом узнала правду? Антонина Фирина говорила, что подруга в последнее время сильно изменилась, в качестве суррогатной матери себя предложила, потому что хотела уехать подальше от Гидрозавода, опасалась шумного скандала, который скоро случится в их семье, непременно став достоянием общественности. Катя не сообщила Тоне подробностей, но Фирина прекрасно поняла: девушка опасалась, что на свет выплывет некая некрасивая тайна Николаевых. Возможно, Екатерина выяснила, кто являлся ее родной матерью, и испугалась, что это известие разнесут газеты.

Платонов вынул кошелек.

— Не вижу в этом ничего дурного. Общественное мнение целиком и полностью оказалось бы на стороне Нины Анатольевны. Ею можно только восхищаться: она, полюбив вдовца, воспитала его детей, стала идеальной супругой, матерью… Погоди, Женя звонит. Слушаю! Ага, ага… да… Уверен? Интересно…

— Какие-то новости? — полюбопытствовала я, когда Андрей положил мобильный на стол.

Платонов протянул подошедшей официантке кредитку.

— Евгений у нас дотошный, не все эксперты такие. Я долго искал неравнодушного специалиста, влюбленного в свое дело, разные со мной люди работали, пока Родионов не пришел, его предшественника вообще со скандалом вытурил. Женька не только гений в своем деле, у него еще и чуйка есть. Если он говорит: «Не нравится мне этот поворот, ох не нравится…», значит, что-то определенно не так.

— И что ему не по нраву сейчас? — спросила я.

— Непонятно же, по какой причине желудок Екатерины в решето превратился, — напомнил Платонов. — Женя над справочниками завис. Язвы у девушки стопроцентно не было, по всем показателям она была здоровее многих, и — упс… Знаешь, я маленьким на лето к бабушке в деревню ездил. Там растение росло, местные его звали «недотрогой». На веточках вызревали маленькие стручки, а когда они становились пузатыми, дети на них пальцами нажимали. Бумс! — в разные стороны летели мелкие семена. Женька сказал, что в желудке Кати словно что-то взорвалось. Типа, плод того растения или бомбочка, начиненная мелкими, очень острыми штучками, вроде пирамидок с заточенными гранями.

— Пирамидки с заточенными гранями? — повторила я. — Катя проглотила какой-то фрукт, который разлетелся на куски, или бомбу? И как она эту взрывчатку съела? Налицо самоубийство или… Я видела ее вечером, она вела себя обычно — придиралась к матери, закатила ей скандал из-за коврижки и совершенно не походила на человека, задумавшего суицид. К тому же она была беременна, подписала договор с Фириными, знала, что вот-вот уедет в Париж, находилась на расстоянии вытянутой руки от своей мечты: ее ждали квартира в столице Франции и возможность попасть в мир моды.

Андрей убрал кредитку в портмоне.

— Ей могли что-то подсунуть. Что именно, неизвестно. Кто? Неясно.

— Как можно незаметно слопать бомбу? — опешила я.

Платонов провел ладонью по скатерти.

— Речь не идет о том, что напоминает по размеру гранату. Травмы пищевода нет, следовательно, таинственное орудие убийства было гладким и крошечным. Ты никогда не съедала случайно горошинку черного перца, плавающую в супе?

— Наверное, случалось, — предположила я. — Но сколько пирамидок с острыми гранями может поместиться в крохотной горошине?

Платонов закатил глаза.

— Нет ответов ни на один вопрос. И Женька в недоумении. Но ему пришло в голову посмотреть результаты вскрытия Геннадия Петровича. Не спрашивай, по какой причине, мне он так сказал: «Осенило, что надо проверить все по профессору». Угадай, что он обнаружил?

Я осторожно осведомилась:

— Пирамидки с острыми гранями?

— Ага, — кивнул Андрей, — тоже нечто вроде взрыва в желудке. Патологоанатом написал: причина смерти — прободная язва. Но Евгений никаких признаков этой болезни не увидел.

— И почему прозектор так поступил? — спросила я.

Андрей развел руками:

— Очередной вопрос без ответа.

— Геннадий Петрович скончался не так давно, — засуетилась я, — надо поинтересоваться у этого Айболита…

— Инпосибел, — отрезал приятель. — К сожалению, вскрывавший труп Николаева патологоанатом через полгода умер от инсульта.

— Похоже, их убили, — прошептала я, — сначала отца, потом дочь. Почему?

Андрей почесал лоб:

— Ты сегодня прямо девочка-почемучка.

Я не успокоилась.

— Кто мог так ненавидеть профессора и его дочь?

Платонов закрыл ноутбук.

— Геннадий Петрович считался значимой фигурой в местном обществе, у него точно были завистники, недоброжелатели.

— И убийца отца имел зуб на Катю? — подхватила я. — Может, она закрутила роман с кем-то из женатых сотрудников Николаева, и его супруга решила избавиться от тех, кого считала разрушителями семьи?

— Было у меня когда-то дело Алевтины Коротич, — сказал приятель. — Убили ее мужа, мать и двоих детей. Смерть членов семьи довольно искусно выдали за банальное ДТП: люди поехали купаться в жаркий летний день, у автомобиля оказались неисправны тормоза… Дальше понятно. Четыре гроба опустили в могилу, Алевтина попала в психиатрическую лечебницу, так и не оправившись от удара — потерять разом всех близких очень тяжело. А ее мать работала судьей. Сечешь, какие версии появились, когда экспертиза установила, что тормоза испортили? Проверили армию уголовников, отправленных за решетку, думали, кто-то из близких отомстил за несправедливо назначенный срок. Пусто. Погибший муж был хирургом, переворошили его пациентов. Также ничего. И что выяснилось в конце концов? Годом раньше подруга Коротич потеряла в авиакатастрофе супруга. Алевтина на поминках, утешая вдову, сказала: «Все уладится. Ты молодая, еще найдешь свое счастье». Не очень уместная фраза в скорбный день, но расхожая, ее часто говорят. А подружка оскорбилась и решила показать Коротич, как это страшно — остаться одной. И лишила ее всех близких. Возможно, в нашем случае убийца ничего не имел против Геннадия Петровича и Кати, но хотел сделать больно Елизавете Гавриловне. Бабушка местная знаменитость, в свое время она спасла много людей, вывезла обреченных на смерть в безопасное место. Но всем шанс на жизнь предоставить не могла, кто-то определенно погиб, и, вероятно, его родичи решили наказать старуху.

Я отодвинула пустую тарелку на край стола.

— Андрюша, Елизавета Гавриловна увозила пуштанов из гетто сразу после окончания Великой Отечественной войны. С тех пор минуло семьдесят лет, подавляющее число спасенных Николаевой скончалось от старости. Даже если Елизавета унесла младенца и не успела спасти его родителей, тому ребеночку сейчас перевалило на восьмой десяток. Поздно он на месть решился, ему пора о своей душе подумать. Почему он раньше не опомнился? Отчего решил на старости лет Николаеву за свое сиротство наказать? И какого черта он первым убил Геннадия Петровича? Тот не сын, а зять старухи, то есть не родная кровь, а чужой ей человек. Кондитерша Лариса уверяет, что профессор был идеален, обожал и жену, и тещу, содержал всех, ни в чем домашним не отказывал. Алла и Олег сегодня за ужином сказали, что отец отличался гневливостью, постоянно скандалил, орал на детей, на жену. Думаю, истина находится где-то посередине. Николаев, вынужденный тащить на плечах голодное семейство, иногда уставал совать в открытые рты воронят червячков и впадал в агрессию. Как любого добытчика, Геннадия Петровича мучили мысли: смогу ли прокормить, выучить, одеть-обуть, обеспечить необходимым всех, кто едет на моем горбу? Жена — домашняя хозяйка, теща — пенсионерка, дети — бездельники, ни у кого достойной зарплаты нет. Алла вспомнила, что отец впадал в бешенство, увидев незавернутый кран на кухне или не выключенные на ночь фонари во дворе. Дочь с кривой ухмылкой назвала его «психопатом». Но Аллочка-то за коммунальные услуги не платила, она понятия не имеет, какая сумма каждый месяц за электричество из кармана утекает. Профессор просто хотел минимизировать расходы. Думаю, он и Елизавете Гавриловне замечания делал, а та злилась. Почему убийца решил, что кончина зятя больно ранит тещу? Ему следовало отправить на тот свет Нину Анатольевну, на которой, собственно, держится дом, или кого-то из внуков бабки.

— Следующей жертвой стала как раз Катя, ее внучка, — напомнил Андрей. — Ладно, возможно, ты права, морально убить хотели не старуху, а Нину Анатольевну, та ведь обожала супруга. Все, с кем я сегодня беседовал, в один голос твердили: «Нина за Геннадием как за младенцем смотрела. Столько лет вместе прожили, а она чуть в обморок от любви к мужику не падала».

Я засмеялась:

— Нина безобиднее бабочки, она ведет домашнее хозяйство, подруг у нее нет, в наличии врагов сильно сомневаюсь. Она занята кухней и пансионом, хотя ее заведение не конкурент другим гостиницам, в маленьком домике всего четыре комнаты. Подведу итог: коллег по работе у дочери Елизаветы нет и никогда не было, подружек нет, любовников она не заводила, а ее бизнес такой малоприбыльный, что рыдать хочется. Кому она могла перейти дорогу?

— Вспомни историю Коротич, — вздохнул Платонов. — Для разжигания лютой ненависти хватило одной бестактной фразы, произнесенной не в том месте не в тот час.

— Катю убили спустя несколько лет после отца, — возразила я. — Конечно, месть — блюдо, которое подают холодным, но ведь не заледеневшим.

Платонов засопел, потом попросил:

— Поговори с Ниной Анатольевной, попытайся вызвать ее на откровенность. У каждого человека есть тайны. Вдруг у нее все же есть любовник, а у того офигевшая от ревности жена?

— Скорей уж у меня хвост вырастет, чем у Нины воздыхатель обнаружится, — засмеялась я. — Она не первой молодости, далеко не красавица, совсем не следит за собой, одевается кое-как, у нее прическа под названием «Драка в гнезде ворон»…

Андрей прервал меня, взяв за руку:

— Пожалуйста, побеседуй все же со вдовой. Расспроси ее о покойном муже, о Кате, расскажи, что дочь хотела уехать подальше от дома. Вероятно, мать знает, какой скандал грозит Николаевым.

— Навряд ли Нина Анатольевна согласится выложить перед чужим человеком семейные тайны, — усомнилась я.

— Ну, пожалуйста, — повторил Платонов. — Со мной она точно откровенничать не станет, а у тебя есть шанс хоть что-то выведать.

— Ладно, — сдалась я, — попытаюсь. Но положительного результата не гарантирую.

Из-под двери спальни Нины Анатольевны пробивалась узкая полоса света. Я постояла в коридоре, прислушиваясь. Вроде Николаева не спит, но ведь бывают люди, которые глаз не сомкнут в темноте. Поколебавшись, я осторожно постучала, но никто не спешил открыть дверь. Потом из-за створки послышался голос хозяйки:

— Кто там?

— Извините, — ответила я, — это Виола.

— Секундочку, — крикнула Нина, — только халат наброшу.

— Не торопитесь, — смутилась я.

Минут через пять дверь открылась, показалась Николаева со встревоженным лицом.

— Боже, что случилось?

— Все в полном порядке, — быстро заверила я.

— Фу… — выдохнула Нина Анатольевна. — А то прямо сердце перевернулось.

— Простите, пожалуйста, — забормотала я, — не хотела вас тревожить. Но совершенно случайно стала обладательницей некой информации, и мне показалось, что вам надо ее знать.

Из комнаты донесся шорох.

— Однако если вы сейчас заняты, то можно перенести разговор на завтра, — сказала я.

— Дела все давно переделала, читала книгу, — ответила Нина. — Заходите, пожалуйста, сейчас окошко закрою. Дождь льет как из ведра, погода испортилась.

— Завтра наладится, — оптимистично заметила я, глядя, как она захлопывает раму.

— Очень надеюсь, — подхватила Нина Анатольевна. — Терпеть не могу слякоть, промозглость. Вот моя мама любит ненастье, она поздней осенью, когда у всех депрессия из-за отсутствия солнца начинается, прямо расцветает. Я же с сентября по март буквально умираю.

Нина Анатольевна оперлась о подоконник рукой и поежилась.

— Еще и ветер резкий, воды в комнату нахлестало.

Я взглянула на спешно задернутые хозяйкой шторы. Если так не любишь сырость, зачем распахивать окно?

Нина опустилась в кресло и показала на обтянутый гобеленом диванчик, стоящий рядом.

— Устраивайтесь поудобнее.

Я села, увидела рядом толстую книгу и восхитилась:

— Роскошное издание! Можно посмотреть?

— Конечно, — любезно разрешила Нина Анатольевна.

Я взяла том в руки.

— Переплет из настоящей кожи, золотой обрез, бумага, как в художественных альбомах. «История моего народа», автор Вера Васькина. Не думала, что научные труды так великолепно издают. Слышала об этом произведении, оно о пуштанах.

Николаева сдернула со спинки кресла шаль и закуталась в нее.

— Дед Веры Дмитриевны был русский по национальности. Его семья жила неподалеку от Комани. Лиза и Вера в детстве почти не общались. Гавриил Комани считал, что его дочь не должна заходить к соседям, дескать, у них в доме не те порядки, которые соблюдают пуштаны. Вера, мол, не чистокровная.

— Совсем ничего не знаю о пуштанах, — призналась я. — До приезда в Гидрозавод я о них не слышала.

Нина Анатольевна расправила концы шали.

— Большинство представителей народа, к которому принадлежим моя мама и я, убили в сталинское время, а их детей распихали по приютам, они выросли, понятия не имея о своих предках. У Веры была тяжелая судьба: отец и мать умерли в гетто, старший брат погиб там же, девочку отправили в детдом.

Николаева шумно вздохнула:

— До того как к маме пришла Вера Дмитриевна, я тоже понятия не имела о своем происхождении, считала себя русской. Николаева Нина Анатольевна. Кем я могу быть с таким именем-фамилией? Китаянкой? Еврейкой? Смешно, право слово. И вдруг оказалось, что во мне половина неведомой крови, а мама настоящая героиня. Открытие было шоком для всех, включая Геннадия Петровича. Не припомню, в каком году это случилось, но мы уже в Гидрозаводе жили, а Григорий Андреевич «Кинофабрику» открыл. Тогда мы с Васькиным близко не общались, только здоровались, если встречались. Непростое было для нас время — муж затеял строительство большого дома и, чтобы заработать денег, пропадал на работе, я воспитывала детей, занималась бытом. Елизавета Гавриловна так сердилась…

Хозяйка замолчала.

— Теща злилась на зятя за то, что тот свалил все семейные обязанности на вас? — осторожно уточнила я.

— Нет, — после небольшой паузы ответила Николаева, — мама была недовольна мной. Она надеялась, что я стану врачом, но я плохо училась в школе, хотя старалась изо всех сил. Заучивала учебники наизусть, но математика и химия не давались мне совсем, получила в аттестате тройки по точным и естественным наукам только из жалости. Если говорить откровенно, я этих оценок не заслужила, мои знания были даже не плохими, они вообще отсутствовали. Очень стыдно признаваться, но я кое-как освоила четыре арифметических действия, пишу до сих пор с грамматическими ошибками. Пока Олег, Алла и Катя были маленькими, я не комплексовала, но потом они пошли в школу, и один раз сын начал смеяться над запиской, которую я детям на кухне оставила. «Мама, ты хуже Петьки из нашего класса! Надо же такое написать: «Борщь в кострюле»… Ох, простите, Виола, что-то меня понесло не в ту степь. Вы хотели о чем-то спросить?

Я откашлялась и принялась самозабвенно лгать:

— Одна моя знакомая, Лена, работает в газете в Нижнегорске. Поскольку я москвичка, общаемся мы исключительно по скайпу, а сегодня удалось наконец обнять друг друга. Мы пошли в кафе, поболтали, я в процессе разговора сообщила, что живу у вас, и Елена сказала: ей поручили написать материал о семье Николаевых.

— Господи, — удивилась Нина Анатольевна. — По какой причине?

— Геннадий Петрович был не последним человеком в здешних местах, к вашей фамилии до сих пор есть интерес, Елизавете Гавриловне посвящен стенд в музее, — нашла я нужный ответ. — К сожалению, если у знаменитостей случается беда, пресса оживляется.

Собеседница втянула голову в плечи.

— Да, понимаю… Катя… это ужасно.

— Простите, что явилась поздно вечером с такой новостью, — продолжала я, — но мне показалось, вам лучше знать, какую информацию нарыла подруга.

Лицо Николаевой вытянулось, в глазах заплескался ужас.

— Что такое?

— Елена утверждает, будто Олег, Алла и Катя не ваши дети, их родная мать Тамара Юрьевна Макарова, первая жена Геннадия Петровича, — выпалила я.

Нина Анатольевна резко выдохнула:

— Да, это сущая правда. Но давайте вспомним поговорку: не та мать, что на свет произвела, а та, что вырастила. Зачем вытаскивать на всеобщее обозрение давнюю историю?

Я развела руками:

— Любой скандал вызывает повышение тиража.

— Но как репортерша выяснила истину? — недоумевала Нина. — Я очень давно официально стала матерью сиротам. Сначала пришла в дом Геннадия Петровича няней. Сейчас попытаюсь рассказать все по порядку. Год, когда я познакомилась с будущим мужем, оказался очень трудным. Моего отца к тому времени давно не было в живых. Он когда-то работал следователем, мама, по образованию терапевт, трудилась в одном с ним коллективе, исполняла обязанности судмедэксперта. А когда муж умер, она ушла из милиции, устроилась в роддом акушером-гинекологом и вскоре стала главврачом.

— Разве доктор общего профиля может принимать роды? — удивилась я.

Нина зябко повела плечами:

— Октябрьск не особенно крупный населенный пункт, и все это много лет назад происходило. В провинции и сейчас с медпомощью плохо, а тогда совсем кадров не было. Когда мама пришла в горздрав и показала свои документы, заведующая от радости не знала, куда ее посадить, сказала: «Вас нам сам Бог послал, в роддоме четыре вакантные должности. Сразу вас завотделением назначу». Мама напомнила, что она вообще-то терапевт, но услышала в ответ: «Вы же, как все мы, проходили курс акушерства-гинекологии, вот и помогите роддом из ямы вытащить». Елизавета Гавриловна согласилась, а я в то время как раз получила аттестат зрелости.

Нина Анатольевна облокотилась о ручку кресла.

— Уже говорила, что плохо училась в школе, нечего было и думать о поступлении в вуз, но мама спала и видела меня врачом. Она велела мне подать документы в медицинский, я, конечно, срезалась на первом же экзамене.

Николаева сняла шаль.

— Но моя мать не привыкла сдаваться. Отругав меня, она заявила: «Выучишься на медсестру, а там посмотрим». Но смотреть было не на что. Из училища меня не выперли исключительно из уважения к матери и покойному отцу. Теорией я не овладела, а вот с практикой дело обстояло лучше, кое-чему я обучилась и была распределена в детское отделение горбольницы. Работа там — ужас! Рыдала я каждый день, глядя на недужных ребятишек, руки от жалости к ним тряслись, в голове все путалось, пару раз я допустила ошибки, и в конце концов мне стали доверять исключительно техническую работу: помыть палату, привести в порядок кабинет, раздать обед. Потом завотделением вызвал меня и сурово сказал: «При всем уважении к Елизавете Гавриловне оставить тебя на службе не могу. Нина, ты балласт, фактически работаешь уборщицей, а занимаешь ставку медсестры. Средний персонал справедливо возмущается: «Почему мы должны за Николаеву пахать, а она шваброй по коридору помашет и чай пить идет?» Уволить тебя, молодого специалиста, я права не имею, поэтому пиши заявление по собственному желанию».

Рассказчица поежилась, вспоминая неприятное событие своей жизни.

— Я перепугалась и стала просить: «Пожалуйста, не выгоняйте! У нас накоплений нет, живем на заработанное, с деньгами негусто. Мама берет лишние дежурства, очень устает. Если я работы лишусь, то сяду к ней на шею. Куда мне пристроиться? Больница в городе одна». И тут заведующий протянул мне бумажку: «Позвони по этому телефону. Мой знакомый, Геннадий Николаев, ищет няню для детей». Так я попала в дом к будущему мужу. Спустя полгода мы расписались. Малыши быстро забыли Тамару, начали звать мамой меня, я официально стала их родительницей. Вскоре у Олега выявили аллергию на кустарник, который рос в округе повсеместно, супруг стал подыскивать место, куда бы переехать. И наконец мы оказались в Гидрозаводе. Я предполагала рассказать ребятам правду, когда они подрастут, но Геннадий велел этого не делать. Вот и вся история.

Нина Анатольевна прижала руки к груди.

— Я долгие годы не работала, воспитывала детей мужа, вложила в них душу, считаю их родными. Наверное, все-таки следовало открыть им истину, но Гена не хотел. А после его смерти мне показалось неправильно поступить по-своему. Ведь согласитесь, это некрасиво: супруг в могилу сошел, а я совершаю то, чего он никогда бы не одобрил. Как-то непорядочно получается.

Николаева посмотрела мне прямо в глаза.

— Виола, попросите свою знакомую не разглашать эту информацию. Олег с Аллой будут шокированы, Елизавета Гавриловна расстроится, что внутренние дела семьи выставили напоказ. Пожалуйста, пусть репортер не вмешивается в нашу жизнь. Мы еще не похоронили Катю, тело пока не отдают, нам всем очень тяжело.

Мне стало стыдно за свое вранье.

— Я постараюсь убедить Елену оставить вас в покое. Но есть кое-что еще. Корреспондент выяснила, что Катя хотела тайно уехать из дома, даже сняла квартиру в другом городе.

Николаева от удивления приоткрыла рот.

— Боже! Это неправда! С какой стати Катюше убегать? Да и зачем?

— Ваша младшая дочь сказала одной подруге, что скоро ее семья станет эпицентром громкого скандала, поэтому она хочет покинуть Гидрозавод, прежде чем стартуют неприятности, — пояснила я.

Нина прижала ладони к щекам.

— Бред! Бред!! Бред!!! У Катерины не было в городе подруг. Она уродилась в отца, а Геннадий со всеми поддерживал хорошие отношения, но душу никому не открывал. Даже я не знала, что у него на уме. А Катя в придачу получила еще и гневливость бабушки по линии отца. О покойных плохо не говорят, но Галина Константиновна взрывалась гранатой. Могла такую чушь нести!

— Погодите, — остановила я хозяйку, — вас наняли няней, потому что у Геннадия не было родни, способной помочь с детьми. А оказывается, была бабушка?

Нина Анатольевна прикусила язык, поняв, что проговорилась. А я быстро добавила, чтобы помочь ей выйти из неловкого положения:

— Это тоже журналистка выяснила, она очень дотошная.

Николаева отвела взгляд в сторону.

— У свекрови был плохой характер. Галина Константиновна конфликтовала с Тамарой, злилась на нее за рождение троих детей, кричала: «Только дура производит на свет толпу погодков». А еще она требовала от сына гиперзаботы, придумывала себе болезни, заставляла Геннадия сидеть около своей постели. В конце концов тот не выдержал и разругался с мамашей. Когда Тамара погибла, бабушка категорически отказалась воспитывать внуков, но все же помирилась с сыном, стала часто к нему заходить. Мне, няне, от старухи доставалось по полной — вечно мной недовольная, она читала мне нравоучения. А когда мы с Геной расписались, свекровь словно с цепи сорвалась — примчалась к сыну, начала орать: «Ты сошел с ума! Посадил себе на шею нищету, неумеху! Немедленно разведись!» Муж попытался мать приструнить, но куда там. Галина Константиновна наш сервиз переколотила, а уходя пожелала мне: «Чтоб ты сдохла, как Тамарка! Проклинаю тебя!» Гена покраснел и налетел на мать: «Убирайся отсюда и больше не приходи!» И представляете, что свекровь учудила? Написала в милицию заявление, якобы я, чтобы выйти замуж за Николаева, убила Тамару. Как вам это, а? Слава богу, у людей из отделения хватило ума задуть скандал. Меня вызвал следователь, показал «телегу», посочувствовал: «Нина Анатольевна, к вам ни малейших претензий нет. Тамара Юрьевна умерла из-за травм, полученных в ДТП. Я вашу семью прекрасно знаю, понимаю, что дочь Елизаветы Гавриловны и Анатолия Сергеевича на преступление не способна. Но Галина Константиновна не успокоится. Может, вам уехать подальше от свекрови?»

Николаева сложила руки на коленях.

— Вот так, кирпичик к кирпичику, и сложилось. Аллергия Олега, невозможность находиться рядом с матерью мужа. И тут как раз моей маме предложили должность в Нижнегорске, там был нужен начальник отдела здравоохранения. Мама поговорила с местным начальством, и все так здорово уладилось: Геннадию нашлось место в университете, мы поселились в Гидрозаводе, потому что тут дешево продавался отличный земельный участок. Началась у нас счастливая жизнь. Олежек перестал постоянно чихать, супруг написал докторскую, построили особняк… У нас нет тайн, кроме той, что связана с рождением детей. Семья Николаевых никому не причинила вреда. Катюша никак не могла бросить семью, я представить себе не могу, о каком скандале она говорила. Журналистка что-то напутала.

Я встала и извинилась за неприятный разговор.

— Ну что вы, Виола, — бросилась ко мне Нина Анатольевна, — вы совершенно правильно поступили. Пожалуйста, поговорите с корреспонденткой. Как, вы сказали, ее зовут?

— Лена, — повторила я.

— А фамилия?

— Иванова, — соврала я.

— Нет ничего плохого в желании воспитать детей мужа, стать им родной матерью, и если появится статья, меня никто не осудит, — прошептала Нина Анатольевна. — Но Олег и Алла обидятся, что им раньше не сообщили правду.

— Я сумею убедить Елену не публиковать материал, — пообещала я. — Спокойной ночи, еще раз простите за беспокойство. Пойду к себе.

Я сделала шаг к двери, и тут из коридора раздался звон.

— Господи! — испугалась Нина Анатольевна, открыв дверь. — Что случилось? О! Вазочка со столика упала. Давно хотела стол подальше от лестницы поставить, на него несколько раз Олег натыкался. Но всегда успевал вазу схватить, а сегодня, видно, не получилось. Завтра бабушка рассердится, она терпеть не может, когда что-то в доме ломается.

— Навряд ли до нее донесся шум, — предположила я, — ведь ее спальня в противоположном конце коридора. Давайте помогу быстренько замести осколки, авось никто не заметит исчезновения вазы.

— Элла, Виктор, Алла точно о ней не вспомнят, а мама мигом пустой столик увидит. Виола, дорогая, умоляю, не говорите ей, что Олежек ее кокнул!

— Не видела, кто толкнул столик, только слышала звон, — улыбнулась я, — преступнику удалось скрыться незамеченным. А почему вы решили, что это сделал ваш сын? Вероятно, это Элла, Алла или Виктор. Ваза была дорогой, памятной для Елизаветы Гавриловны?

— Совсем нет, — возразила Нина, — даже не помню, кто и когда ее подарил. Дело, собственно, не в ней. Доктор посадил Олежека на строгую диету, у сына проблема с поджелудочной. Но как заставить взрослого мужчину ограничивать себя в еде? За ужином он ест мало, а потом, когда все заснут, крадется в кухню. Свет в коридоре не зажигает, хочет остаться незамеченным, но я его уже пару раз у холодильника ловила. Мальчику запрещены сливочное масло, сыр, белый хлеб, и уж точно нельзя даже смотреть на бекон. По-хорошему, когда в доме не совсем здоровый человек, чтобы его не искушать, лучше эти продукты вообще не покупать. Однако Алла и Катя злятся, если гастрономию не находят, мама тоже любит бутерброды. Но Олега она нещадно за нарушение диеты ругает, если у него боли начинаются, сердится: «Сам виноват, силы воли нет, опять объелся запрещенным. Аленький цветочек, а не мужик». Бабушка его затюкала, а сообразит, что тот сегодня поздним вечером к холодильнику пошел, запинает совсем. Сейчас точно Олег на стол наскочил, больше некому, остальные спят. Виола, пожалуйста, ни словечка моей маме! Завтра утром скажу ей, что сама вазочку разбила, пусть лучше на меня нападает. Олежек у нас излишне эмоциональный, а у него первые съемки в роли режиссера-постановщика, ему нельзя нервничать. Врать нехорошо, но не такая уж это громадная ложь, правда?

Я пообещала не выдавать Олега и пошла вниз по лестнице. Миновала площадку между первым и вторым этажом, наступила на очередную ступеньку, поскользнулась, упала и дальнейший путь проделала, сидя на пятой точке.

— Боже, что случилось? — шепотом осведомилась хозяйка, перегнувшись через перила. — Виола, вы в порядке?

— Прекрасно себя чувствую, — прокряхтела я, вставая, — просто шлепнулась.

— Ужас! — всполошилась она. — Вам нужна мазь от ушибов, сейчас вниз сбегу, свет зажгу, в аптечке поищу.

— Ни в коем случае, ничего мне не надо, — возразила я, потирая ноющую часть тела, — разбу́дите домашних, придется им объяснять, почему я ночью к вам поднималась. Мне совсем не больно.

— Спокойной ночи! — прошептала Николаева.

— И вам добрых снов, — пожелала я и медленно двинулась по коридору. Но вдруг ощутила, что ноги разъезжаются, и плюхнулась на паркет.

Согласитесь, странно ни с того ни с сего рухнуть два раза подряд, причем не на улице зимой в гололед, а летом, да еще в доме. Прежде чем подняться, я ощупала пол вокруг себя и попала рукой во что-то скользкое, масляное…

Осторожно встав на ноги, я доковыляла до своей спальни, зажгла свет, сняла тапочки и увидела, что их подошвы испачканы специфически пахнущей жидкостью. Она же обнаружилась сзади на джинсах. Я вымыла руки, натянула летние брюки, вышла в коридор и, включив в айфоне фонарик, начала осматриваться.

На паркете обнаружилась цепочка круглых следов, идущих из холла. Я сделала их фото и переместилась в прихожую. Там были те же пятна. Пришлось накинуть дождевик и выйти во двор.

Ливень прекратился, я постояла на крыльце, спустилась на дорожку, обогнула особняк и увидела единственное окно на фасаде, в котором горел свет. Именно к нему снаружи вела длинная железная лестница с удобными перилами и широкими ступенями. Я подошла к ней, принялась осматривать нижние ступеньки, заметила кое-где красные волокна. Затем мой взгляд переместился на стоящий около стены оранжевый механизм, из-под которого выливалась темная лужица машинного масла.

Сразу вспомнилось, как вчера, когда неожиданно погас свет, Алла начала недовольно ворчать, возмущаться, почему генератор плохо работает. Нина Анатольевна пояснила, что нужна какая-то деталь, ее в ремонтной мастерской нет, пришлось заказывать. И тут, к общей радости, люстра снова вспыхнула.

Я присела на корточки, осторожно обмакнула один палец в темно-коричневую субстанцию, поднесла его к носу. Пахло точь-в-точь как от моих испачканных джинсов и тапок. А еще чуть правее масляного «озера» было немного черной земли и валялось несколько коротких темно-синих трубочек для коктейля. Я взяла одну в руку и удивилась: это была вовсе не пластиковая трубочка, а стебелек какого-то растения. Я сфотографировала его айфоном, вернулась к себе и отправила Платонову снимки следов, найденных в коридоре, присовокупив к ним слова: «Перешли Жене и спроси: похоже это на отпечатки женских ступней?» А еще сбросила ему изображение синих «трубочек».

Минут через десять на экране телефона высветилась фамилия «Платонов».

— Ну? — воскликнула я.

— Женя считает, что оттиск очень похож на тот, что оставляет человек, наступивший в какую-то жидкость, предположительно масляную, а потом идущий по паркету в гольфах, подследниках, чулках, носках и так далее, — сказал Андрей.

— А синие стебли от какого растения?

— Евгений такие впервые видит, — ответил Платонов. — Очень заинтересовался, велел тебе аккуратно собрать их, положить в вымытую и высушенную пластмассовую коробочку с крышкой, а завтра отдать ему. Ботаника — конек Жени, его задело, что с ходу он не смог определить, что ты нарыла.

— Ладно, сделаю, — пообещала я, — у меня есть нужная упаковка.

— А теперь объясни, что там у вас происходит, — потребовал Андрей.

Я рассказала другу о посещении Нины Анатольевны.

— Ничего интересного, — резюмировал он.

— Когда я вошла в ее спальню, там было открыто окно, — продолжала я, — Николаева, трясясь от холода, кинулась закрывать раму. Странно распахивать окно в непогоду, ветер задул в комнату капли дождя, Николаева потом долго куталась в шаль, пытаясь согреться, сказала: «Моя мама обожает слякоть, а я люблю тепло».

— Даже те, кто в восторге от жары, не хотят спать в духоте, — перебил меня Платонов, — хозяйка решила на ночь проветрить комнату.

— Дослушай до конца, — попросила я. — Нина Анатольевна не сразу меня впустила, сначала пошла за халатом, я ждала за дверью. Потом любезно пригласила меня внутрь, а сама поспешила к окошку. Когда наша беседа завершилась, из коридора раздался звон, оказалось, что со столика у лестницы свалилась ваза. Потом я пошла вниз и упала один раз на ступенях, а второй в коридоре первого этажа.

— Ну и? Говори, наконец, в чем дело, — потребовал Платонов.

— Экий ты торопыга, — упрекнула я его. — Думаю, в момент, когда я постучала в дверь, у Николаевой в спальне находился некто, и она не хотела, чтобы я встретилась с этим человеком, попросила меня подождать за створкой, а таинственный незнакомец вылез в окно, спустился по наружной лестнице, наступил носками в лужу масла, вытекшего из сломанного генератора, пробежал по мокрой дорожке, наследил на паркете, на ступеньках и стоял в коридоре у двери Нины Анатольевны, чтобы подслушать не предназначенный для него разговор. Когда я собралась уйти, этот человек, чтобы не столкнуться со мной, поспешил к лестнице, но носки у него были в масле, ноги разъехались, вот он и схватился за столик, чтобы не упасть, уронил вазу и удрал. В особняке три этажа, таинственный посетитель Николаевой мог спуститься в столовую, кухню, гостиную, затаиться в кладовке, туалете, спрятаться в бане. Или драпанул на самый верх, там, в мансарде, расположены постирочная, гардеробная, гладильная комнаты, чулан, в котором хранится постельное белье.

— Странно, что у них хозблок под крышей, — удивился Андрей, — обычно его в цоколе размещают.

— В доме Николаевых подвал отсутствует. Здание вообще необычное, вспомни про квартиру Геннадия Петровича с отдельным входом из сада и лестницу, ведущую к окну Нины Анатольевны, — отметила я. — Дело за малым: надо узнать, кто бегает по дому в одних красных носках, и сообразить, по какой причине этот человек не хотел столкнуться со мной. В доме посторонних нет. Значит, к Нине Анатольевне могли заглянуть Элла, Алла, Виктор, Олег.

— Или Елизавета Гавриловна, — добавил Платонов.

— Бабушку можно исключить, — возразила я, — в девяносто лет из окна второго этажа по лестнице скакать не станешь.

— Старуха бодра, выглядит максимум на шестьдесят пять, — заспорил Платонов.

— Ладно, — сдалась я, — приму твое абсурдное предположение, что старуха способна на каскадерские трюки, к сведению. А теперь объясни, зачем скрывать от меня встречу с кем-либо из родственников? Ну, зашла мать после полуночи в комнату дочери. Или, допустим, Алла заглянула. И что? Обычная ситуация. По какой причине гость спешно удрал?

Спустившись утром к завтраку, я столкнулась у входа в столовую с Олегом, который держал в руке небольшой предмет, завернутый в фольгу.

— На съемку спешу, — пояснил он.

— Так рано? — удивилась я.

— Сегодня приедет журналист из Нижнегорска, — с восторгом произнес сын Нины Анатольевны, — не сказал когда, обещал в течение дня. Вдруг к девяти прикатит?

— Навряд ли, — улыбнулась я, — пресса любит поспать. Может, мне тоже подъехать?

— Нет, нет, — испугался режиссер, — интервью хотят взять исключительно у меня, вы не нужны. Да и про вас постоянно пишут, по телику показывают. Ничего, скоро я тоже стану медийным лицом… Ну, я побежал!

Я посмотрела вслед Олегу. Похоже, Алла, говорившая, что брата волнует только слава, права. Ради беседы с репортером Олег вскочил ни свет ни заря и перепугался, когда я сказала, что не прочь присутствовать при встрече. Хотя, собственно, что тут такого? Желание прославиться заставляет некоторых людей много и плодотворно работать.

Я вошла в столовую, улыбнулась Нине Анатольевне и услышала из холла недовольный голос Олега:

— Мать! Где ключи от твоей машины?

— Их Аллочка взяла, — ответила Нина Анатольевна, подавая мне тарелку. — Виола, дорогая, помню, как вам понравился кержач, приготовила вам на завтрак рагу из этой рыбки.

Я обреченно заулыбалась. Как бы намекнуть хозяйке, что меня тошнит при виде этого изыска? И зачем только я похвалила оладьи из неведомого обитателя вод…

— Какого черта Алка уехала на тачке? — сердито спросил режиссер, возвращаясь в столовую.

— Вчера один из постояльцев прожег на кухне в пансионе скатерть, и Аллуся отправилась купить новую, — мирно пояснила Нина Анатольевна. — Скоро вернется. Олежечек, а ты зачем ищешь сестру? Может, я чем помогу?

— Мать, — ледяным тоном продолжил сын, — Алка мне сто лет не нужна. Я же вчера сказал, что поставил свой джип в сервис, и велел тебе отдать мне ключи от своей машины. И как теперь ехать на съемки, а?

В столовую вбежала Элла и, услышав слова мужа, замерла. Нина Анатольевна, прикрыв рот рукой, охнула:

— Господи, совсем забыла… Прости, дорогой, я виновата!

Я ковыряла вилкой содержимое тарелки. Интересные, однако, порядки в доме Николаевых. Сыночек решил починить джип и, видите ли, велел матери отдать ему свою малолитражку. Разве она обязана выполнять приказы Олега? Легковушка принадлежит ей, отпрыск может лишь вежливо попросить разрешения временно ею воспользоваться.

— Из-за тебя я теперь опоздаю! — кипятился Олег. — Еще и нервничаю, сбиваю эмоциональный настрой…

— Олежечек, давай я вызову такси, — робко предложила Элла.

Муж повернулся к ней:

— Предлагаешь ехать в грязном, воняющем бензином салоне, слушая блатные песни по радио? Кто-нибудь в этой семье понимает, как тяжела и ответственна работа постановщика фильма? Вам не приходит в голову, что режиссеру нужно создать нормальные условия для творчества?

— Конечно, Олежек, — промямлила мать.

— У Нади, хозяйки винного магазина, сын извозом подрабатывает, — продолжила Элла, — можно его попросить. У парня новый «Мерседес», он возит звезд, которые на съемки прилетают.

— Считаешь, что тупой артист важнее режиссера? — пошел вразнос Олег. — Дура!

— Замолчи сейчас же, — сказала Елизавета Гавриловна, появляясь в столовой. — Будешь орать, печень лопнет, помрешь в одночасье. Ты еще ни одного шедевра не снял, не по заслугам запросы. Если бы не я, не видать бы тебе контракта на телесериал.

— Сейчас к Наде сбегаю, — засуетилась Элла.

— Сидеть! — скомандовала старуха. — Ну-ка, посмотрели все на меня. Кто вас кормит?

— Ты, мамочка, — залебезила дочь.

— Рада, что хоть ты правильно оцениваешь ситуацию, — почти миролюбиво продолжала бабка. — Вижу вокруг себя одних неудачников и лентяев. Олег за разными гениями стулья на площадках носил, чай им таскал, пока я с Зарецким не побеседовала. Нина сопли лила после смерти Геннадия, пока я не приказала пансион открыть. И что? Олег из себя Феллини корчит, а семейный бизнес из-за лени хозяек на ладан дышит. Почему у нас всегда три четверти номеров пустые? Отвечаю: завтрак дрянь, комнаты убраны отвратительно. И что я делаю, когда по вашей милости деньги в семейной кассе заканчиваются?

— Продаешь очередной экземпляр из папиного наследства, — подобострастно подсказала Нина Анатольевна.

Елизавета Гавриловна повернулась ко мне:

— Простите, дорогая Виола, вы невольно оказались в эпицентре нашего не очень приятного разговора. Но даже у меня, человека, идеально собой владеющего, случаются срывы. Мой муж, Анатолий Сергеевич Николаев, был старше меня и происходил из семьи очень богатых купцов. Его отец когда-то торговал рыбой, имел перерабатывающий завод. Он любил говорить: «Ассигнации — просто бумага». Поэтому прибыль свою вкладывал в ювелирные украшения, да приобретал не ерунду с мелкими камнями, а коллекционные изделия. Естественно, большевики отняли у него и дом, и бизнес, но вот до золотого запаса не добрались, отец Толи тщательно сокровище спрятал. Потом буквально бедствовал, но ни одной вещички не продал, все перед кончиной передал сыну. Анатолий тоже боялся тронуть ювелирку, мы теснились в неудобной однокомнатной квартирке, единственное жилое помещение перегородили ширмой, чтобы для дочки угол выделить. И вдруг на работе объявление вывесили: кто хочет расширить жилье, может вступить в кооператив. Я загорелась, предложила супругу съездить в Москву, продать кое-что из запасов отца, чтобы купить трешку. Но Анатолий отрезал: «Никогда. Начальству известно, какая у нас с тобой зарплата и что подработать нам негде. Сразу вопрос возникнет: откуда в семье такие деньжищи? О том, что владеем отцовской кубышкой, распространяться нельзя, ее отнимут». Так мы и жили на двенадцати метрах втроем. А теперь я вынуждена сбывать то, что долгие годы сберегалось ценой лишений. Почему? Да потому, что вокруг меня тунеядцы, дураки и лентяи. Что сейчас наша гостья-писательница, делая вид, что от завтрака в восторге, съесть пытается?

— Рагу из кержача, — пролепетала Нина Анатольевна.

Старуха подняла указательный палец.

— О! Иллюстрация к моим словам! Дочь, если ты сошла с ума на почве здорового питания, то ешь его сама. Зачем других мучаешь? Вот поэтому клиенты в пансион и не спешат. Кому охота гадость жрать? Вынырни из озера своего маразма, оглянись вокруг! Виолу коробит от поданного ей яства.

Глаза Нины медленно налились слезами. Я стала быстро запихивать в рот куски непотребной дряни, глотать их и бормотать:

— Нет, нет, очень вкусно…

Елизавета Гавриловна хмыкнула и перевела взор на Эллу.

— Забудь про «Мерседес», это недешевое удовольствие. Существует маршрутное такси, Олег не барин, прокатится на общественном транспорте. У вас с мужем нет средств пользоваться иномарками бизнес-класса. Где мои бутерброды с паштетом, а?

Элла молча метнулась на кухню. Красный, вспотевший Олег, не сказав ни слова, ушел. Я продолжала поглощать рыбу. Виктор молча намазывал на хлеб масло. Нина Анатольевна, схватив со стола салфетку, прижала ее к глазам.

Елизавета Гавриловна поморщилась:

— Дочь, попрошу без сцен. Тебе сказали правду, сделай выводы.

— Хорошо, мама, — всхлипнула несчастная, — прости.

— Кто разбил вазу в коридоре второго этажа? — перешла к другой теме старуха. — Только не говорите, что ее там не было! Антикварная вещь, мне ее Григорий Васькин на Новый год подарил.

— Это я, — сказала дочь, — случайно боком задела столик.

— Врешь, — возразила мать, — наверняка Алла или Олег постарались. Кстати, где она?

— Нет, нет, честное слово, я вазу уронила! — зачастила Нина. — А девочка отправилась за новой скатертью, надо сменить ту, что постоялец прожег.

— Твоя дочурка поехала в магазин? — удивилась Елизавета Гавриловна.

— Да, мамочка. Вернее, на рынок. Рано утром ускакала, ни свет ни заря. Алла экономная, решила поискать скатерть подешевле.

Бабушка вскинула брови.

— Что лентяйке за это обещано? Новые туфли? Платье? Просто так она ничего не делает.

Нина Анатольевна растерялась.

— Мамочка, я ни о чем не просила, девочка сама сегодня утром сказала: «Один из клиентов скатерть испортил, дай денег, сгоняю быстренько на рынок, куплю замену». Я ей вручила деньги и разрешила свою машину взять.

— Ох, странно, — протянула старуха. — С чего, интересно, Алка такая хозяйственная стала? Она же ненавидит базар. Во сколько девчонка из дома смылась?

— В шесть, — уточнила Нина, — сказала, что утром там дешевле и выбор больше.

Елизавета Гавриловна поджала губы.

— Обычно ее раньше десяти из постели не вытащишь. Что же оторва задумала? Виктор!

Арефьев не ответил.

— Эй! — повысила голос старуха. — Зять любезный, очнись!

Виктор посмотрел на старейшину семьи Николаевых.

— Да?

— Что у твоей жены на уме? Отвечай! — потребовала Елизавета Гавриловна.

— Не знаю, — пробормотал Витя. — Я к конкурсу готовлюсь, тематика кулинарная, в качестве приза бесплатно дадут автоматическую овощечистку и тридцать тысяч. Нина, вы макаронницу опробовали?

— Нет, но сегодня непременно ее испытаю, — пообещала теща.

— Где мои бутерброды с паштетом? — загремела старуха. — Сколько завтрака ждать прикажете?

— Простите, они куда-то подевались, — испуганно ответила Элла, выглядывая из кухни, — не могу найти.

— Что значит «не могу найти»? — разозлилась бабка.

— Я сделала для вас сэндвичи, — продолжала Элла, — завернула их в фольгу, чтобы не обветрились, положила на вашу любимую голубую тарелочку и оставила в холодильнике, чтобы, не дай бог, не испортились. А сейчас на полке пустая тарелка.

Елизавета Гавриловна оперлась ладонями о столешницу.

— Невестка разлюбезная, какого дьявола ты патэ загодя по батону размазала? Фуа-гра нужно подавать к столу в стеклянной посуде вместе с кусками свежего белого хлеба. Только придурки загодя бутерброды с паштетом делают, потом их укутывают и на холод ставят.

— Вы же любите, когда заранее все приготовлено и по первому требованию подано, — замела хвостом Элла, — я всегда так делаю. Как только вы в столовой появляетесь, я фольгу долой и — пожалуйста, ваш завтрак на столе. Сэндвичи только сочнее становятся.

— Ясно теперь, почему я всегда получаю размякший хлеб с замерзшими сыром-колбасой, — гаркнула бабуся. — С сегодняшнего дня будешь готовить при мне.

— Простите, — зашептала Элла, — боюсь, быстро тогда не получится.

— Чушь, — отмахнулась бабка, — ты не обо мне печешься, о себе. Чем занялась после того, как паштет испортила?

Элла опустила голову.

— На секундочку наверх поднялась.

Старуха не выпустила жертву из зубов.

— Зачем?

— Умыться, — пояснила жена Олега.

Владелица особняка выпятила нижнюю губу.

— Слышала из твоей спальни звук работающего телевизора, шло шоу «Дома у звезды». Так что не ври, ты мою еду испакостила, чтобы программу поглядеть. Предполагала, что я, как обычно, в одиннадцать спущусь или попрошу в комнату завтрак подать, значит, успеешь в экран попялиться. Потом фольгу сдернешь, и жри, Елизавета Гавриловна, месиво. Не вышел номер, сегодня я раньше спустилась. Признавайтесь, кто слопал мой завтрак?

Нина Анатольевна открыла рот, явно собираясь сказать о вредности жирной гусиной печени, но вовремя поняла, что лучше промолчать.

— Ну, кто сожрал мой завтрак? — слишком спокойным голосом повторила вопрос старуха.

— Не знаю, мамочка, — прошептала Нина.

— Не знаю, — эхом подхватила Элла.

— А кто в курсе? — не успокоилась бабка.

Я наконец-то справилась с рагу и прикидывала, как бы побыстрее покинуть столовую.

— Бутеры были завернуты в фольгу? — вдруг спросил Виктор.

— Да, — обрадовалась Элла, — чтобы не заветрились. Ой! Боже! Ты их съел! Витя, что ты наделал?!

Я взглянула на сурово сдвинувшую брови старуху.

К сожалению, многих пожилых женщин родственники не жалуют. Дети и внуки считают бабушку выжившей из ума маразматичкой, им и в голову не придет спросить у нее совета. И одевают пенсионерку по остаточному принципу, то есть тратят на нее деньги, оставшиеся после того, как нарядится молодежь. Да и покупают какую-нибудь серо-буро-малиновую бесформенную хламиду, приговаривая: «Зачем старухе модная дорогая вещь? Дома у телика в чем угодно тухнуть можно».

Но в этой семье дела обстоят иначе, здесь лучше всех выглядит Николаева-старшая. Когда я познакомилась с ней, то подумала: бабушку в семье очень любят, ей дарят красивую одежду, возят ее в салон на укладку и маникюр. Потом поняла: нежных чувств к Елизавете Гавриловне домашние не испытывают, ее побаиваются, девяностолетняя бабка ухитряется крепко держать родственников в узде. И вот сейчас стало ясно, по какой причине дочь, внуки и зять лебезят перед старухой, — у нее в руках источник финансового благополучия Николаевых, ювелирные изделия из коллекции ее тестя.

Одна из сотрудниц «Элефанта» год назад продала на аукционе «Сотбис» кольцо, доставшееся ей от прапрадеда, и купила загородный дом. Да, да, если вы обладаете антикварной драгоценностью в хорошем состоянии, которая имеет клеймо мастера плюс камни чистой воды, то можете не бояться нищей старости — некоторые украшения уходят с молотка за миллионы. Полагаю, золотой запас Николаевой хранится в банке, а родственнички надеются, что бабка упомянет их в завещании.

— Витя, ты съел бутерброды Елизаветы Гавриловны? — продолжала допрос Элла. — Но я на них прикрепила записочку: «Не трогать. Завтрак бабушки».

— Нет, я не прикасался к сэндвичам, их Олег упер, — пояснил Виктор.

— Олежек? — ахнула Элла.

— Ага, — подтвердил Витя. — Я стоял у мойки, а твой муж в холодильник нос засунул, сверток из фольги вынул и присвистнул, глядя на твое послание: «Спасибо, что предупредила. Завтрак бабки! Ей всегда самое вкусное достается. Ну, ничего, сегодня Елизавете Крокодиловне придется маманькину здоровую еду хомячить». Взял сверток и ушел.

— Почему я этого не видела? — удивилась Нина Анатольевна.

— Вы как раз пошли в чулан за сгущенкой, — пояснил Арефьев, — а Элка наверх поднялась.

— Сейчас позвоню и попрошу его еду не трогать, — засуетилась Элла, — поеду на «Кинофабрику», привезу бутерброды назад.

— С ума сошла? — остановила ее старуха. — Не прикоснусь к бутерам, которые туда-сюда полдня путешествовали. Что за тупая идея? Так! Что я получу на завтрак взамен утраченных сэндвичей?

Элла сгорбилась и вцепилась пальцами в столешницу. Нина Анатольевна втянула голову в плечи.

Я поняла, что сейчас начнется феерический скандал, осторожно встала, и тут во всю мощь зазвенел мой мобильный. Вне себя от радости я схватила трубку и, пробормотав: «Простите, беспокоят со съемочной площадки», — выскользнула из комнаты.

— Анна Ивановна Иванова? — замурлыкало сопрано.

— Вы ошиблись, — ответила я и отсоединилась.

Но трубка снова зазвонила.

— Анна Ивановна Иванова?

— Девушка, здесь такой нет, — вздохнула я.

— Вот странно, — удивились на том конце провода. — Сейчас номер назову, может, он все-таки ваш…

— Действительно, номер мой, — удивилась я, когда звонившая замолчала.

— Ну вот, а говорите, что нет, — обрадовалась она. — Билетик вам вчера доставляли, а вы его не взяли, заказ аннулировали, теперь вам самой подъехать нужно, чтобы оформить возврат оплаты.

— Вы Марина? Из «Кэмел — верблюд дорог»? — предположила я.

— Ой, как здорово! Вы вспомнили! — обрадовалась администратор.

Я пустилась в объяснения:

— Произошло недоразумение. Вы звоните Виоле Таракановой, вчера я покупала железнодорожные билеты Москва — Каргополье и назад в вагон сингл-бизнес. Помните?

— Конечно, — заверила Марина.

— Мне доставили билет на имя Ивановой в Москву, я сказала курьеру, что это ошибка, но девушка все равно потребовала деньги за свои услуги, — растолковала я.

— Пакостница! — возмутилась Марина. — Уволим ее, вы не первая жалуетесь, заказы привозят бесплатно. Вот дрянь, наших клиентов обирает!

— Где мои билеты? — прервала я администратора.

— Вы же отказались от поездки.

— Нет, просто не взяла билеты, предназначенные Ивановой, — повторила я.

— Непонятно, я же сама вас оформляла… — забубнила Марина. — Соответственно заполненной вами анкете аккуратненько вбила данные… сейчас прочитаю. Кхе, кхе! Пассажир Анна Ивановна Иванова, паспорт серия икс, икс, икс, номер один, один, один, следует из Гидрозавода в Москву, это значит туда, двенадцатое сентября, а назад третье число десятого месяца, из столицы в Гидрозавод поедете, вагон первый, место один. Это плацкарт. А почему вы все время говорили про сингл-бизнес? Да ладно, вы все равно отказались. Я вам должна вернуть деньги за билет. А вот топливный и благотворительный взнос…

— Марина, — остановила я тараторку, — не хочу вас обидеть, но вы говорите нереальную чушь. Как можно уехать из вашего города двенадцатого числа, а вернуться третьего того же месяца?

— Ммм, — протянула сотрудница агентства, — клиент всегда прав, как он хочет, так мы и сделаем.

Я набрала побольше воздуха в легкие.

— Я не намеревалась ехать из Гидрозавода в столицу, хочу предпринять путешествие по маршруту Москва — Каргополье — Москва. В вагоне «сингл-безнес», плацкарт исключен. И я не отказывалась от билетов.

— Курьер сказала: «Клиент передумала», — возразила администратор.

Я разозлилась.

— Не стоило доверять словам доставщика. Надо было соединиться с заказчиком.

— Именно это я и делаю, — обиделась Марина, — а вы отвечаете, что не Анна Ивановна.

— Правильно, меня зовут Виола Тараканова… — завела я и осеклась.

— Ну? Вспомнили? — обрадовалась собеседница. — Может, вы представляетесь Виолой, а по паспорту Анна Ивановна?

Я потерла рукой лоб.

— Марина, вас не смутила серия документа: икс, икс, икс? И номер: один, один, один?

— Странновато, — согласилась та, — но всякое бывает.

— Вы перепутали листки, — объяснила я, — выписали мне билеты по образцу.

— Конечно, — согласилась дурочка, — взяла написанное вами и вбила в компьютер.

— Нет, не так. Вы ведь даете клиенту образец, где написано, как правильно оформить заявку, — продолжала я. — На свете не существует Анны Ивановны Ивановой с такими паспортными данными…

— Ну, народ! Сами бог знает чего вычудят, а на других сваливают! — перебив меня, возмутилась Марина. — Да теток с именем Анна Ивановна Иванова в России тучи!

— У вас там еще указан адрес дамы. Ну-ка, прочитайте его, — попросила я.

— Москва, Красная площадь, один, — озвучила собеседница.

Я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться.

— Если не ошибаюсь, в этом доме находится Исторический музей. Это не жилое здание.

Но сотрудница агентства не сдалась.

— Вероятно, там есть квартира директора.

— Марина, поройтесь на столе, точно найдете анкету, где вписаны данные Виолы Таракановой, — велела я.

Пару минут из трубки доносилось лихорадочное шуршание, потом администратор торжествующе воскликнула:

— А вот и нет такой! Вчера лишь двое клиентов заходило, вы и Николаева Алла Геннадиевна, ее заказ есть. Причем она уже выкупила два билета на сегодня, но не на поезд, а на самолет.

— Кто? — подпрыгнула я. — Куда? На когда?

— Хотите убедить меня, что вы Алла Геннадиевна? — ехидно спросили из трубки. — Ну, тогда вы уже в Москве приземляетесь, лайнер в десять часов улетел.

— Сейчас приеду, никуда не уходите, — велела я.

— Рабочий день в разгаре… — завела Марина, но я отсоединилась и рысью понеслась к машине.

— Убедитесь, что сами неправильно анкету заполнили, — заявила администратор агентства, подавая мне бланк, — здесь черным по белому написано: Анна Ивановна Иванова.

— С этим разберемся позднее, — отмахнулась я. — Уверены, что Алла Николаева улетела в Москву?

Марина сложила руки на груди.

— Не имею права сообщать информацию о других клиентах, она строго конфиденциальна.

— Уже разболтали о покупке Николаевой двух билетов, — возразила я.

Марина поджала губы.

— Случайно вырвалось. Но больше ни словечка не скажу.

Я достала из сумки кошелек.

— Хоть все золото мира предложите, не выдам сведений о заказчике, можете меня пытать, промолчу, — гордо заявила Марина. — Хозяин меня с работы вытурит, если секретность нарушу.

Я схватила со стола карточку.

— А как поступит владелец, если я покажу ему это?

— Заполненную вами анкету заказа? Да пожалуйста, — хмыкнула сотрудница агентства, — не вижу тут криминала.

— Я вносила данные авторучкой, — улыбнулась я, — не пользовалась вашим компьютером.

Администратор вздернула подбородок.

— Во-первых, заказчика никто к нашему служебному ноутбуку не подпустит, во‑вторых, бланк нужно заполнять именно от руки.

Я сунула Марине под нос листок.

— Похоже, в моем случае имеет место явное нарушение — текст напечатан.

Собеседница прищурилась и испугалась.

— Как вы это проделали? Когда мы с вами по телефону разговаривали, была запись шариковой ручкой.

— Маловероятно, — возразила я. — Вы заказали билет для несуществующей Анны, проживающей в Историческом музее, а моя анкета валяется под батареей. Вон она, гляньте!

Марина ойкнула, а я встала, подняла с пола листок и протянула ей.

— Смотрите, тут написано: Виола Ленинидовна Тараканова… ну и так далее. Ваш хозяин будет в восторге, узнав, как работает его фирма. Кстати, где билеты Москва — Каргополье — Москва?

— Вы же отказались взять проездные документы, — вновь попыталась оправдаться дурочка.

— Для Анны Ивановны Ивановой? — уточнила я. — Назовите хоть одну причину, по которой я должна была это сделать. Давайте жалобную книгу или то, что ее заменяет.

— Нет, нет, нет, — зачастила Марина, — сейчас заказик оформлю, не сомневайтесь, в лучшем виде свои билеты получите.

— Все-таки я хочу сообщить владельцу агентства «Кэмел — верблюд дорог» о безответственности работников его фирмы, — уперлась я.

Администратор заныла:

— Виолочка, выполню все, что вы хотите, только не кляузничайте!

— В обмен на информацию о том, куда улетела Алла Николаева, я готова забыть о вашем промахе, — пообещала я.

— Попросите что-нибудь другое, — заканючила Марина, — Григорий Андреевич очень щепетилен в отношении охраны информации о наших клиентах. В Гидрозавод прибывают звезды кино и телевидения, они через нас билеты оформляют. Мою предшественницу выгнали за рассказ о том, куда в свободные от съемок дни летал один актер. Такая буча поднялась! Оказалось, у него была любовница…

— Агентство принадлежит Васькину? — сообразила я.

— Да, — кивнула Марина, — как и телестудия, и вообще весь город. Меня сюда взяли, потому что покойная мать хозяина написала книгу, а Раиса Павловна Кожухова, моя мамочка, была ее литературным редактором. Вера Дмитриевна тогда у нас прямо поселилась…

Мне опять пришлось перебить болтливую Марину:

— Алла не узнает, откуда я получила сведения. А вот если я пожалуюсь Григорию Андреевичу, с которым близко знакома, вы точно окажетесь на улице.

— И что мне делать? — простонала администратор.

Я пожала плечами.

— Решайте, как себя вести. Узнаю про Аллу — промолчу при встрече с Васькиным про глупую историю с моим билетом. Не узнаю про Николаеву, доложу владельцу агентства о вашем промахе.

Марина покусала губы и схватилась за «мышку».

— Алла Геннадьевна и ее муж сегодня улетели в Москву. Оттуда у них стыковочный рейс в Палермо. Наверное, уже сели в итальянский самолет. Ну да, он в полдень взлетел. Билеты куплены в один конец.

— Марина, — рассердилась я, — не понимаю, как вы ухитряетесь работать с людьми. Виктор Арефьев, супруг Аллы, сейчас находится дома. Я могла бы поверить вам, но видела парня сегодня утром, сидела с ним за одним столом.

Марина показала на монитор.

— Нет, мужчину зовут Иннокентий Ефимович Арефьев.

— Не может быть! — подпрыгнула я. — Вы опять вбили не те данные!

— Один раз всего напутала с этой Анной Ивановной, а вы никак не успокоитесь, — надулась администратор. — Вот копия паспорта в компьютере. Я еще, помню, удивилась: жена молоденькая, а муж сгнивший пень, в дедушки ей годится. И надо же, медовый месяц у них. Не верю я в страсть к старику, наверное, Иннокентий Ефимович богатый.

Я уткнулась в экран, несколько раз перечитала данные о клиентах и оторопела. Марина тщательно отсканировала все странички как общегражданских, так и загранпаспортов заказчиков. В российском паспорте и у отца Виктора, и у Аллы стояли штампы о браке. Если верить печатям, Иннокентий и Алла законные супруги.

— Наизусть заучиваете? — хмыкнула Марина, наблюдая за мной.

Я оторвалась от экрана, воскликнув:

— Алла развелась с Виктором!

— С кем? — заморгала Марина.

Я показала на экран.

— Вон штамп в паспорте Арефьевой. Они с Витей разорвали отношения еще зимой. Ну и ну! Слов нет!

— Вы знаете Аллу Геннадиевну? — удивилась администратор.

— Вы давно живете в Гидрозаводе? — задала я свой вопрос.

— Не-а. Раньше у нас с мамочкой была квартира в Нижнегорске, — пояснила Марина, — это очень большой город. Ну, конечно, не столь громадный, как Москва, но там и аэропорт есть, и метро. Шумный мегаполис, я прекрасно себя в нем чувствовала. Проблема была в квартире — мы в коммуналке жались. Когда Вера Дмитриевна к нам впервые заехала, за голову схватилась: «Раиса Павловна, как вы в таких условиях рукописи читаете?» Мама ей ответила: «А что делать? Редакторская работа малооплачиваемая, на приличное жилье не накопишь. Ничего, нам с дочкой комфортно, соседи чудесные, мы не ругаемся с ними». А через месяц Григорий Андреевич вручил маме крупную сумму. То есть просто подарил деньги. Если бы мы купили квартиру в Нижнегорске, получилась бы двушка. Но мама любит в земле копаться, сад-огород ее хобби, и она захотела собственный домик с участком, сказала мне: «Доченька, я мучаюсь в бетонной башне, мечтаю о коттедже, вокруг которой цветы посадить можно. А еще собачку завести хочу, кошку. Ты не против, если мы в Гидрозавод уедем? Купим там хороший участок, сорок соток, и начнем потихоньку строить домик». Мне совсем не хотелось такого счастья, но ради мамы я сделала вид, что в восторге от ее предложения. А еще я подумала: коттедж сразу не построишь, не надо сейчас спорить, землю приобретем, а там поглядим. И, конечно, я права оказалась. Дом строили не один год, до ума довели только в этом марте. А в мае мы переехали. С мебелью у нас пока плохо, но ничего, постепенно обставимся. Но почему вы интересуетесь, когда я в Гидрозаводе очутилась?

— Городок невелик, местное население друг о друге все знает, я удивилась, что вы не в курсе, кто такие Алла Николаева и Иннокентий Ефимович Арефьев, — пояснила я. — Теперь понятно — вы не из аборигенов.

— Тех, кто много лет в Гидрозаводе проживает, горсточка осталась, — возразила Марина. — Я сюда иногда в детстве ездила, бабушка, мать отца, тут избенку имела. Убогое место тогда было, деревня, в которой козы и куры по улицам ходили, и стояло общежитие завода. Местный люд либо на предприятии работал, либо натуральным хозяйством жил. Когда Васькин «Кинофабрику» открыл, кое-кто в Нижнегорске и соседних городах перспективу просчитал и сюда рванул. Бывшие рабочие с радостью свои квартиры продали и смылись, а те, кто вместо них прибыл, гостиницы-кафе пооткрывали и живут припеваючи. Просто я не любопытная, не сплетница, мне некогда посторонними людьми интересоваться.

— Ты уверена, что видела скан страницы паспорта Аллы, где стоит печать о браке с Иннокентием Арефьевым? — с недоверием спросил Андрей, когда полчаса спустя мы встретились с ним в кафе. — Может, баба из агентства перепутала? Судя по твоему рассказу, она полная дура.

— Нет, — возразила я, — Марина аккуратно все засняла.

Платонов присвистнул:

— Интересный зигзаг. Ты когда в последний раз беседовала с Аллой?

— Вчера вечером, — ответила я. — Она вела себя как обычно, Виктор тоже. Ничто не намекало на то, что Алла расписалась с Арефьевым-старшим, а до этого развелась с младшим. Нина Анатольевна именует знатока зятем, Елизавета Гавриловна обращается к нему так же. Похоже, о разрыве отношений пары никто в семье понятия не имеет.

Андрей взял телефон.

— Бред какой-то… Никита, привет. Ну-ка, глянь, Виктор Иннокентьевич Арефьев и Алла Геннадьевна Николаева супруги? Ладно, жду звонка.

Платонов положил трубку у тарелки с пирожками.

— Абсолютно уверен, что это ошибка. Алла купила скатерть и сейчас убирает семейный пансион.

— Это легко проверить, — улыбнулась я и достала свой мобильный. — Алло, Нина Анатольевна? Виола вас беспокоит. Когда поеду вечером домой, купить в кондитерской коврижку для Елизаветы Гавриловны? Нет, мне совсем не трудно. Да, помню, с начинкой из чернослива, с шоколадом не брать. Будьте любезны, позовите Аллочку, хочу у нее спросить… Да? Не волнуйтесь, наверное, она в пробку попала. К сожалению, мобильная связь не очень хорошо работает… Понимаю вас, но все же не беспокойтесь, полагаю, ничего плохого не случилось.

— Ну ты даешь! — фыркнул Платонов, когда я вернула сотовый в сумку. И повторил: — «Наверное, в пробку попала»… Гидрозавод не Москва!

— Главное, ты понял, что Аллы нет дома? Нина места себе не находит.

Телефон Платонова зазвонил.

— Говори, — произнес Андрей в трубку. — Ага… ага… ага… Уверен? Мда…

— Пусть еще выяснит, улетела ли Алла Николаева сегодня в столицу, — попросила я. — И был ли с ней Иннокентий Арефьев.

— Слышал? — осведомился Андрей. — Это голос Виолы. Никита, работай давай, не тормози…

— Твой сотрудник подтвердил, что супруги разбежались? — налетела я на Платонова.

— Да, в самом конце зимы, — мрачно ответил тот. — А вчера Алла оформила брак с отцом Виктора. Все законно.

— Хм, в доме Николаевых о рокировке никто понятия не имеет, — оживилась я. — Зарецкий, рассказывая мне об их семействе, говорил: «Алла жена Виктора Арефьева». Андрюша, почему ты не проверил, кто кому кем приходится? Я думала, полиция всегда внимательно изучает родственников жертвы.

Платонов нахмурился:

— Надо срочно поговорить с Ниной Анатольевной и ее бывшим зятем.

Мобильный Андрея снова замерцал экраном, приятель схватил телефон.

— Ну? Ага… ага… А теперь объясни, по какой причине о факте разрыва Виктора и Аллы, а также о новом браке Николаевой я узнаю не от тебя, а от Виолы?

Я решила защитить Никиту.

— Не злись на парня, он хороший специалист. Сведения в базу данных обязан вводить работник местного загса, но, наверное, он не торопится.

— Я не могу работать, не зная точной информации, — злился Платонов. — Помощник обязан был отыскать правильные сведения. Точка!

— Экий ты суровый… — вздохнула я. — Никита же не бегает сам по полю, сидит у компьютера. И скажи, ты велел ему уточнить семейное положение всех Николаевых? Нет. Ну и кто виноват? Похоже, начальник.

— Виктор дома? — сразу сменил тему Платонов.

— За завтраком сказал, что собирается готовиться к очередному конкурсу знатоков, к кулинарному, — уточнила я.

— Думаю, надо посетить дом Николаевых, — решил Андрей. — Смотри, у тебя телефон мигает.

— Странно, почему он не зазвонил? — удивилась я, взяв трубку. — Ой, случайно поставила режим «без звука». Алло?

— Виола, дорогая, к огромному сожалению, я вынужден срочно улететь в Москву, придется бросить тебя одну, — заговорил Зарецкий.

— Что-то случилось? — насторожилась я.

— В «Элефанте» пожар.

— Ой! — испугалась я.

— Нет, нет, все не так страшно, — заверил Иван Николаевич, — уже потушили. Ущерб вроде невелик, пострадала одна комната. Но я должен сам во всем разобраться. Пожарные предположили, что имел место поджог. Извини…

— Улетай спокойно, — остановила я издателя, — мне же не три года. И тут Платонов.

— Выясню все в издательстве и вернусь, — пообещал Зарецкий. — Очень не хочется тебя покидать. Виола, помни, ты звезда, не общайся со всеми, как обычный человек. Ох, зря я улетаю!

Я засунула трубку в карман. Приятно, когда о тебе заботятся, но Иван порой перегибает палку. Кажется, он считает меня неразумным дитятей, за которым нужен глаз да глаз, это иногда напрягает.

— Аллочка еще не вернулась, и мобильный у нее отключен, — нервно сообщила Нина Анатольевна, увидев, что я вхожу в столовую. — Ох…

Хозяйка попятилась.

— Господин Платонов, здравствуйте. Что-то случилось? Говорите скорей! С Аллой беда?

— Ваша дочь жива-здорова, — поспешил успокоить ее полицейский, — недавно она прилетела в Москву и сейчас направляется в Палермо.

Нина опустилась на стул.

— Кто в столице? Алла? Вы путаете, она поехала на рынок за скатертью.

— Нина Анатольевна, а где Виктор? — осведомилась я.

— Вроде на втором этаже готовится к конкурсу, — еле слышно произнесла хозяйка. — Мы с ним дома вдвоем. Мама уехала красить волосы, а Эллочка… Она в оранжерее, за особняком. Невестка увлекается разведением цветов, у нее потрясающие орхидеи. Элла их на конкурсе в сентябре выставляет и всегда медали получает. Растения…

Андрей не дал Николаевой договорить.

— Разрешите к Виктору подняться? Или пусть он, если ему нетрудно, вниз спустится.

— В столовой удобнее, — засуетилась Нина Анатольевна, — в кабинете двоим устроиться негде. Сейчас вам чайку подам с ягодным мармеладом… и сбегаю за зятем… Ой, что-то ноги дрожат… Аллочка в Москве? Это невозможно… нет… нет… нет…

Хозяйка пошла к лестнице, повторяя:

— Улетела в столицу? Нет, она скатерть ищет, по рынку ходит… Алла любит все красивое… у нее вкус отменный…

Я посмотрела вслед растерянной матери.

— Думаю, ей лучше не присутствовать при нашей беседе с Виктором, как бы Нине плохо не стало.

— Ты можешь велеть ей посидеть в своей спальне, пока мы с ее зятем толкуем? — прищурился Андрей.

— Нет. Но ты полицейский, — напомнила я, — имеешь право на подобную просьбу.

— Все равно Николаева узнает правду, — отмахнулся мой друг, — и чем раньше, тем лучше.

— Неприятно ей будет услышать, что начудила дочь, — вздохнула я.

— По-моему, на ситуацию стоит посмотреть с другой стороны, — хмыкнул Платонов, — Алла жива, и это главное.

— Вы меня искали? — как всегда, ровным голосом спросил Виктор, входя в столовую.

— Добрый день, — поздоровался Платонов, — мне нужно задать вам пару вопросов.

— Пожалуйста, — согласился Арефьев, усаживаясь за стол.

Андрей решил не подбираться к интересующей его теме издалека.

— Вы с женой в хороших отношениях?

Арефьев не удивился вопросу.

— Давайте сначала определим, что вы имеете в виду под словом «жена». Если речь идет о женщине, с которой у меня фактические брачные отношения, а именно…

— Вы развелись с Аллой? — не выдержала я.

Виктор моргнул:

— Давайте уточним, что вы имеете в виду, говоря о разводе. Фактический разрыв отношений? Прекращение ведения совместного хозяйства? Исполнение интимных супружеских обязанностей? Признание у супругов непримиримых противоречий? Или юридическую процедуру, по завершении которой в паспортах появляется штамп о снятии ярма брака?

Платонов засопел, а Виктор вещал дальше:

— Рассмотрим каждый вариант в отдельности. Первый. Фактически разрывая отношения, но не ставя печать в основной документ гражданина РФ, официально вы остаетесь супругами, хотя в реальности таковыми не являетесь. Второй. Вы оформили развод юридически, но продолжаете жить одной семьей, а через энное время, получив то, ради чего фиктивно разбежались, опять женитесь.

— Витюша иногда странно выражается, — сказала Нина Анатольевна, выплывая из кухни с подносом в руках, — вроде каждое его слово по отдельности понятно, а сказанное целиком кажется загадочным.

— Ну прямо как у наших политиков, — заключил Андрей. — Жонглируют словами, вроде умно выступают, а когда с трибуны сойдут, удивляешься: что депутат имел в виду? Был ли смысл в его речи?

— Зачем любящим людям фиктивно разрушать семью? — недоумевала хозяйка. — Витя, ты перемудрил сейчас.

Зять взял у нее чашку.

— Допустим, пара живет в однушке, метров у них по норме, бесплатно большую квартиру никто не даст. Тогда муж с женой разводятся, делят лицевой счет, и жилье становится коммунальным, а тем, кто мыкается в общей квартире, условия улучшают в первую очередь. Муж и жена, каждый по отдельности, отжимают у мэрии по однушке, затем снова бегут в загс, съезжаются, и вот у них уже просторная двушка. Это самый примитивный вариант.

Мне надоело слушать разглагольствования знатока, и я перебила его:

— Почему вы с Аллой развелись? Я видела копию ее паспорта.

— У людей подчас случается недопонимание… — протянул Витя.

Нина Анатольевна уцепилась за сервант.

— Что? Вы с Аллочкой разошлись? О нет, наверное я неправильно поняла Виолу. Витюша, почему ты молчишь?

Зять уставился в чашку с чаем.

— Погорячились, наговорили друг другу гадостей, помчались в загс. Детей у нас нет, имущественных споров тоже, нас быстро развели.

— Боже! — обомлела Николаева. — Но… как? Почему вы мне не сказали?

Арефьев отвернулся к окну.

— Решили ни вас, ни Елизавету Гавриловну не нервировать. Штампы нам шлепнули, мы на улицу вышли и сообразили: наглупили по полной программе, повели себя как повздорившие дети. Вернулись в загс, попросили: «Аннулируйте развод, мы передумали». Нам ответили: «Здесь не магазин, чтобы товар обменивать. Подавайте заявление и снова вступайте в брак». Ну и зачем всем о собственной глупости объявлять? Думали, никто не узнает.

Нина Анатольевна всплеснула руками:

— Господи! Вы же взрослые люди! Из-за чего война вспыхнула?

Виктор не стал откровенничать, отмахнулся:

— Ерунда! Не стоит об этом и говорить, оба просто погорячились.

Я молча слушала его. Аллочка не очень сдержанна, может летать на метле из-за неправильно положенной вилки. Отлично помню, как она возмутилась из-за прибора, и ее не смутило присутствие постороннего человека, то бишь мое. Алла с азартом объясняла матери, как правильно накрывать на стол, посоветовала купить книгу по этикету, припомнила массу ее промахов, и чем дольше вещала, тем сильнее заводилась. Но! Едва скандалистка увидела, что глаза несчастной матери наполняются слезами, как осеклась и замолчала. А минут через пять совсем другим тоном произнесла:

«Мамулечка, какой сегодня вкусный салат из морковки! Прямо чудо! Ты изумительно его приготовила!»

Нина Анатольевна тут же заулыбалась и забыла о хамстве дочки.

Да, Алла гневлива, но отходчива. Вот Катя была другой, она говорила матери гадости и уходила из столовой с гордо поднятой головой. Я могу поверить, что старшая дочь Николаевой закатила супругу знатный скандал. Но ведь нельзя супругам забежать в загс на волне эмоций, второпях заполнить заявление о разводе и через полчаса выпорхнуть на улицу свободными людьми. Любой паре дают несколько месяцев для примирения.

— Правильно ли я вас понял: вы психанули — развелись, тут же пожалели об этом и снова подали заявление о заключении брака? — уточнил Платонов.

— Да, — нагло соврал Виктор. — Поэтому никому и не сказали, что повздорили. Не хотели идиотами выглядеть. Простите, Нина Анатольевна, мы ваши нервы берегли.

Андрей достал из сумки ноутбук, открыл его и повернул экраном к собеседнику.

— Вы не первая пара, решившая возобновить отношения после развода, в озвученной вами истории нет ничего оригинального. Кроме небольшого штриха: Алла вчера вышла замуж за Иннокентия Ефимовича Арефьева, своего бывшего свекра. И сегодня утром счастливые молодожены улетели в Москву, а оттуда в Италию. Секундочку…

Андрей схватил телефон.

— Говори, Никита. Так, так, так… Ага! Спасибо, очень вовремя сведения сообщил. Вышли их на почту.

Платонов отложил трубку и продолжил:

— Виктор, за пару месяцев до вашего развода Иннокентий Ефимович приобрел дом в Палермо. Отличное жилье: два этажа, пятьсот квадратных метров, сад, выход к морю. Именно туда сегодня и отправились новобрачные.

Нина Анатольевна разинула рот, затем забормотала:

— Боже, что вы такое говорите? Безумие! Зачем Аллочке менять Витю на его отца? Это невозможно, неправда…

Платонов показал ноутбук.

— Изучите документы. Как раз имейл от моего сотрудника прилетел. Два билета до Москвы, потом стыковочный рейс в Италию. Кстати, лайнер недавно там приземлился.

Я посмотрела на Виктора. Он сидел со спокойным выражением лица, но его правое веко мелко дрожало.

— Дом Иннокентий Ефимович подарил молодой супруге, — не утихал Платонов, — полюбуйтесь, документ оформлен по всем правилам. И вот видео с камер наблюдения аэропорта в Нижнегорске. Время — сегодня, рано утром. Пассажиры рейса до Москвы идут на посадку. Это кто?

— Аллочка, — прошептала мать.

— Отлично. Мужчину рядом с ней узнаете? — не утихал Платонов.

— Иннокентий Арефьев, — одними губами произнесла Николаева. — Но… Не может быть! Витя, как же так? Милый, что происходит?

— Да, Виктор, что происходит? — повторил ее последний вопрос Андрей. Не услышал ответа и продолжил: — Не хотите рассказывать? Тогда еще один просмотр. Аэропорт Шереметьево. Вновь картинка от службы безопасности. Та же пара направляется к самолету, чтобы улететь в Италию. Молодожены счастливы, Алла нежно обнимает Иннокентия Ефимовича, целует его. Между ними явно полное взаимопонимание. А что у новобрачной на руке блестит? Сейчас увеличу. Ого, кольцо! Подлинность камня по видео определить трудно, но здорово на бриллиант смахивает. Забыл уточнить: билеты свежеиспеченные супруги купили в один конец, возвращаться в Россию они не намерены.

— Но… Нет! Нет! — затрясла головой Нина Анатольевна. — Аллочка уехала на машине… у нее при себе была крошечная сумочка… девочка не взяла вещей…

— Вот дрянь! — заорал Виктор, вскакивая. — Шлюха!

Николаева ахнула:

— Витенька, нельзя произносить такие слова в присутствии женщин.

— Сволочь! — закричал Виктор, пунцовея и размахивая руками. — Ваша дочь продажная шлюха! Она меня обманула! Я поверил ей, а Алка развела меня как лоха!

Нина Анатольевна перепугалась.

— Витюша, дорогой! Тебе плохо?

Арефьев плюхнулся на место, оперся локтями на стол и схватился ладонями за голову.

— Мерзавка! Змея подколодная… Мы договорились, а она… Я должен был сразу понять, с чего это Алка ласковой стала… В койку ко мне каждый вечер прыгала, а раньше у нее без конца все болело…

— Что он говорит? — жалобно пропищала Нина.

— Правду, маменька, правду! — опять заорал Витя. — О вашей дочери-шлюхе! Хотите ее услышать?

— Нет, — прошептала теща, — лучше всем чайку заварю, успокаивающего, он не покупной, сама смешиваю.

— Хватит, — взвизгнул зять, — надоело про ваш огород слушать! Обрыдло!

— У меня нет огорода, — залепетала Нина Анатольевна, — я овощи не выращиваю.

— Садик с цветуечками… — пошел вразнос Виктор. — Что, тещенька, не хочется тебе истину о дочурке знать? А мне обрыдло твои стоны о ромашках-хренашках слушать. Только поесть спустишься, как ты щебечешь, щебечешь и щебечешь! Никак не заткнешься!

Николаева прикрыла рот рукой, Виктор расхохотался:

— Отлично! Настало время тебе, заботливая наша, из розовых тряпок на реальную жизнь взглянуть.

Нина Анатольевна попятилась к выходу, но зять живо схватил ее за руку, вопя:

— Стоп! Сидеть! Молчать! Я говорю! Остальные заткнулись!

Изо рта Арефьева полился рассказ; даже если выбросить все непечатные выражения, история останется очень некрасивой.

…Виктор никогда не имел друзей. Тихий мальчик, всегда сидевший на задней парте, решительно не нравился одноклассникам, ребята считали его зубрилой — он учился на одни пятерки, свободное время проводил в детской библиотеке. Ни в кино, ни в театр, ни на каток Арефьев никогда не ходил, на свой день рождения конфет в класс не приносил, не хвастался подарками, полученными от родителей на Новый год, был хуже всех одет и получал, как ребенок из неимущей семьи, бесплатные обеды в столовой.

В одном классе с Витей учился Филипп Медведев, которого воспитывала одинокая мама. У Фила тоже не было дорогих игрушек, он ходил в кем-то ношенных вещах и обедал в столовой даром. Но Медведев был веселым, постоянно смеялся, разрешал всем списывать у себя домашние задания, ловкой обезьяной лазил на уроках физкультуры по канату и гонял в футбол. Филиппа любили за веселый нрав и спортивные успехи, а угрюмого Витю обходили стороной.

В начале девяностых Иннокентий Ефимович, всегда, как мантру, повторявший сыну слова: «У нас нет ни копейки лишней», неожиданно для всех и в первую очередь для собственного отпрыска, создал в Нижнегорске первый видеосалон. Похоже, деньги к старшему Арефьеву потекли водопадом, скоро дело расширилось, бизнесмен охватил своими заведениями другие города. Затем построил один кинотеатр, второй, третий… Иннокентий Ефимович стал хорошо одеваться, пересел в шикарную иномарку, перебрался в новую квартиру. Но сыну по-прежнему денег не давал. Окончив школу, Витя-отличник поступил на бюджетное отделение университета в Нижнегорске. Он выбрал философский факультет, чем страшно разозлил отца.

— Что за дурацкая идея? — возмутился тот, услышав, чему намерен учиться сын. — Собрался мыслителем работать? Пока не поздно, перекинь бумаги на юридический. Моей фирме нужен хороший адвокат.

— Мне это не интересно, — ответил отпрыск.

— Лады, тогда ступай на экономический, — не спорил отец, — станешь мне помогать, у меня нет нужного образования.

— Мне это не интересно, — повторил Виктор.

Иннокентий Ефимович помолчал и продолжил:

— Собственный врач в семье тоже не помешает, отправляйся на медицинский.

— Мне это не интересно, — эхом отозвался сын. — Философия, вот чем я хочу заниматься.

— Что делают философы? — спросил отец.

Виктор попытался дать исчерпывающие объяснения.

— В переводе с греческого «философия» означает «любовь к мудрости». Философия — особая форма познания мира, система знаний о наиболее общих характеристиках и фундаментальных принципах бытия и познания. К числу основных философских вопросов относятся, например, такие — познаваем ли мир? Существует ли Бог? Что такое истина? Что такое хорошо? Что есть человек? Что первично: материя или сознание?

— Ага… — протянул родитель. — А конкретно-то чем по жизни заниматься планируешь?

— Получу диплом, поступлю в аспирантуру, — оживился Витя, — напишу кандидатскую диссертацию, затем докторскую, стану профессором.

— Значит, хочешь сидеть под деревом и размышлять, можно ли познать мир? — усмехнулся отец. — А кто философа кормить будет?

Абитуриент растерялся.

— Ну… стипендию получать буду.

— Здорово! — рассмеялся отец. — Небось на богатого папу рассчитываешь, надеешься, что я лентяя содержать стану? Значит, так, идешь учиться на юриста, экономиста или медика. Давить не собираюсь, выбирай, какая из трех профессий тебе больше нравится. Я тебя поддержу.

— Нет, — отрезал юноша, — мой путь — философия.

— Ладно, — согласился отец, — сам выбрал, сам и неси ответственность. Но знай: я не намерен кормить лежащего под пальмой обалдуя, занятого раздумьями о сущности бытия.

Иннокентий Ефимович никогда не баловал единственного сына. Даже когда в его портмоне вместо звона медных копеек зашуршали купюры, он по-прежнему покупал Вите что подешевле и не давал ему денег на карманные расходы. Как-то раз девятиклассник сказал папе:

— Наш класс собирается в Питер на каникулы.

— Хорошо, поезжай, — разрешил отец.

— Нужно оплатить билеты и гостиницу, — продолжил мальчик.

— Отлично, сделай это, — кивнул родитель.

— Но у меня нет денег, — пробормотал сын.

— Заработай, — спокойно посоветовал Арефьев-старший. — Например, можно до уроков мыть один из моих кинозалов.

— Мы уезжаем в субботу, сегодня среда, — растерялся Витя.

Отец похлопал его по плечу:

— Впредь тебе наука: планируй отдых заранее.

— Ты не дашь денег? — приуныл подросток.

— За что? Просто так? — уточнил папенька. — Деньги зарабатывают, сами они в руки не падают.

Не желая снабжать отпрыска рублями, отец все же кормил-поил мальчика, худо-бедно одевал его. А вот когда Витя не послушался его и поступил на философский факультет, он отреагировал жестко. Иннокентий Ефимович потребовал от сына частичной оплаты коммунальных услуг, выделил ему полку в холодильнике, сказав: «Сам себе продукты покупай», — и, конечно, по-прежнему не давал парню ни копейки на расходы.

Витя обносился, одевался в секонд-хенде, выглядел полубомжом. Правда, на втором курсе он начал зарабатывать на конкурсах знатоков и хотя бы перестал голодать. Друзей в институте юноша не завел, девушки шарахались от мрачного парня в мятых брюках, который не мог пригласить их даже на утренний сеанс в кино.

Одновременно с получением диплома Виктор испытал сильный удар по самолюбию. В школе-то он считался самым умным, а на философском факультете были другие Знайки, и именно они попали в аспирантуру. Младший Арефьев очутился за бортом научной лодки.

Не стоит живописать, как он жил. Ничего хорошего с ним не случалось. И вот однажды он столкнулся в магазине с Аллой. Она уронила сумочку, парень ее поднял, Николаева улыбнулась и сказала:

— Спасибо. Накупила всего, теперь до дома тяжело тащить. Не поможете?

Витя донес продукты до особняка, где жила красавица, та пригласила его попить чайку… Так и начался роман. У младшего Арефьева никогда не было никаких отношений с противоположным полом, он мгновенно влюбился в Аллу, а через три месяца сказал отцу:

— Хочу жениться.

— На здоровье, — равнодушно ответил Иннокентий. — Кто невеста?

— Алла Николаева, — сказал сын. — Ее отец Геннадий Петрович был ректором вуза в Нижнегорске, он недавно умер.

— Прекрасно, — кивнул добрый папенька, — сваливай жить к супруге. Надеюсь, ты не рассчитываешь на то, что я оплачу свадьбу?

— Нет, — вздохнул Виктор и ушел.

Целый год молодожен был счастлив. Потом жена неожиданно спросила:

— Как себя чувствует твой отец?

— Понятия не имею, — удивился муж, — не общаюсь с ним.

— Ты же единственный ребенок в семье? — продолжала странную беседу Алла.

— Да, — подтвердил Витя, — ни братьев, ни сестер нет. Когда мама умерла, отец сказал мне: «Хватит, более жениться я не намерен, на одного тебя прорву деньжищ трачу».

— А как здоровье Иннокентия Ефимовича? — вкрадчиво поинтересовалась супруга. — Говорят, он при смерти.

Последние слова удивили парня больше всего.

— Кто при смерти? — поразился Виктор.

— Твой отец, — повторила Алла. — Мне Маргарита Федоровна о том, что старик Арефьев вот-вот ласты склеит, еще до нашего с тобой знакомства рассказывала. Вроде у него неоперабельный рак головного мозга.

— Никанорова? — уточнил Витя. — Из аптеки на Центральной улице?

— Да, — кивнула жена. — Я у нее разные витамины для мамы с бабушкой покупаю. Только зайду в аптеку, Маргарита Федоровна заводит: «Забегал Иннокентий Арефьев, обезболивающее брал. Ох, ему так плохо! Химию делают, да ни черта лечение не помогает, скоро богача вперед ногами на кладбище понесут». Она и сейчас так говорит, когда меня видит. Кажется, твоему отцу совсем нехорошо, рядом никого нет, думаю, тебе с ним помириться надо. Конечно, ты на него справедливо сердишься, но пришло время забыть о распрях, перед лицом смерти надо простить отца.

Виктор был не готов возобновить отношения с человеком, который никогда не выказывал добрых чувств по отношению к собственному сыну. Но Аллочка оказалась на редкость настойчива, несколько месяцев пилила мужа. А потом заявила:

— Хватит из себя принципиального идиота корчить. Кому Иннокентий дом, деньги и бизнес оставит?

— Не знаю, — опешил Виктор, — никогда не думал об этом.

— Не о чем тут думать, ты единственный наследник! — топнула ногой Алла. — Короче, помирись с отцом, надо ему последние дни на земле скрасить.

— Но он же меня терпеть не может, — робко возразил супруг.

Аллочка обняла его:

— Если твой папаша свинья, это еще не значит, что и ты должен быть сволочью.

Виктор признал правоту жены и скрепя сердце приехал в отчий дом. Старший Арефьев встретил единственного сына сердито.

— Чего надо? Денег? Не дам!

Витя хотел сразу развернуться и уйти, но вспомнил, что отцу остались считаные месяцы жизни, и ответил миролюбиво:

— Нет, папа. Мы с женой не нуждаемся.

— Зачем тогда приперся? — прогудел тот. — Полагаешь, что я на работу тебя возьму? Хороший оклад положу? Ошибся в расчетах. Мыслители на моей фирме без надобности.

— Нельзя все на деньги переводить, — не удержался от упрека молодой человек. — Я узнал, что тебе плохо, вот и приехал. Давай забудем разногласия. Мы с Аллой готовы за тобой ухаживать, и нам ничего не надо за заботу.

Иннокентий Ефимович приподнял бровь.

— С чего ты решил, будто я помирать собрался?

— Маргарита Федоровна из аптеки говорит, что тебе химиотерапию делают, — бесхитростно выложил карты на стол Витя.

Старший Арефьев расхохотался:

— А ты, значит, посидел, пофилософствовал и скумекал: папаша на тот свет укатит, кому нажитое оставит? Потому и прибежал мириться? Ну и кто из нас до денег жаден? Какое-то время назад у меня с той Маргаритой перепихон случился, голый секс, ничего больше, а она по дури решила, что я на ней жениться обязан. Пришлось показать идиотке, где выход из моего дома находится. Теперь баба от злости всем про мою скорую кончину вещает. Не надейся, Виктор, я еще тебя переживу. А чтобы ты зря не суетился, сегодня нотариуса вызову, завещание составлю. Все имущество на благотворительность пущу и специально укажу: навсегда лишаю сына права на наследство из-за любви к философии и желания с отца три шкуры содрать.

Витя вернулся домой и пересказал беседу Алле. Она притихла.

С того дня отношение Аллочки к супругу изменилось. Она стала закатывать ему скандалы, жаловалась на нищету, сыпала упреками, причитала:

— Ты ничего не зарабатываешь, у меня нет денег, чтобы новую сумочку купить, хожу в одних туфлях второй год…

— Стараюсь, как могу, — оправдывался муж, — по конкурсам бегаю, призы получаю.

— Лучше устройся на работу. Десяти тысяч долларов в месяц нам хватит, — заявила однажды Алла.

— Столько нигде не дадут, — опешил Виктор, — такие деньжищи честно не заработаешь.

— Встречаются менеджеры и с намного большим окладом, — взвилась Алла, — у них счастливые жены, у которых и новая шуба, и поездки за границу, и своя квартира есть. Мы из-за твоей лени живем с мамой, бабкой и прочими. Неужели никогда отдельным домом не обзаведемся?

Арефьев-младший развел руками:

— Сидеть целый день в конторе за какие-то тридцать тысяч глупо.

— Тридцать тысяч… — с тоской повторила Алла. — Я достойна лучшего. Иди читать лекции в вуз.

— Там больше не заплатят, — продолжал отбиваться Витя. — Я не кандидат наук, меня возьмут младшим преподавателем за гроши, заставят каждый день ходить с десяти до шести на кафедру. А я сейчас семьдесят-восемьдесят штук в месяц имею на конкурсах, это выгоднее и удобнее, чем служба в институте, и времени свободного больше.

Алла разрыдалась и убежала. Пару месяцев после той беседы она ходила мрачная. Злилась на мать, сестру, по каждому поводу и без оного цеплялась к мужу, не хотела заниматься сексом, лопала конфеты, объедалась булочками, затем бежала в туалет, где ее рвало. Витя не понимал, что случилось с супругой, но вопросов ей не задавал, надеялся, что буря уляжется, они опять заживут хорошо. И оказался прав.

В конце декабря прошлого года Аллочка вдруг снова стала ласковой, начала часто обнимать-целовать мужа, а потом сказала:

— Нам надо развестись.

— Почему? — испугался Арефьев. — Ты меня разлюбила?

— Дурачок, — пожурила его Алла, — я обожаю своего заиньку, как в день свадьбы. Нет, мое чувство стало еще сильнее. Знаешь, почему мы в последнее время ругались?

— Это ты злилась, — уточнил Витя, — я молчал.

— Котик, — замурлыкала Аллочка, нежно целуя супруга, — меня родичи бесят. Мы с тобой ни на минуту одни не остаемся. Я давно хочу с тобой в ванне полежать, но разве получится? Только вместе в санузле запремся, мать стучать начинает: «Деточки, чем вы там занимаетесь? Скоро выйдете?» Тупая коза! Старая дура! Надо отдельно от всех жить, вот тогда никто нам не помешает. Разве тебе, любимый, удобно к конкурсам в каморке готовиться?

— Нет, — простодушно признался Витя, — там душно.

— А в своей квартире мы оборудуем тебе большой кабинет с балконом, — зачирикала Алла. — Сделаем шикарные полки с книгами. Согласен?

— Конечно, — уныло ответил Арефьев. — Но чего зря мечтать? Денег-то нет.

Алла села на колени к мужу и прижалась к нему.

— Мне предложили работу секретаря у владелицы строительной компании «Микс». Оклад три тысячи рублей.

Витя погладил жену по спине.

— Шутишь, да?

— Нет, — возразила Алла. — Зарплаты, считай, нет, зато через два года работы дадут бесплатно четырехкомнатные апартаменты в любой возводимой фирмой новостройке. Понимаешь, сколько девушек рвется в приемной сидеть?

— Да уж, — выдохнул Виктор.

Аллочка начала тормошить супруга.

— Наталья Михайловна отобрала меня из многих претенденток. У бизнес-вумен лет десять назад умерла дочь, я на нее похожа один в один. Понимаешь? Через двадцать четыре месяца мы получим жилье и свалим отсюда. Навсегда! Но нельзя никому ничего рассказывать, если мать или бабка о наших планах узнают, ни фига не получится. Боюсь, если я квартиру заработаю, они ее сдавать заставят, а деньги в общий котел складывать потребуют. Катька от зависти почернеет, гадить примется, незнамо чего придумает, чтобы меня из фирмы вытурили. В общем, держи язык за зубами. Понял? Думай о нашем счастье и — молчок.

Витя разжал объятия.

— Я не отличаюсь болтливостью. Но родственники все равно догадаются — ты же будешь с утра укатывать на работу.

Аллочка захихикала:

— Нет. С восьми до девятнадцати с Натальей Михайловной всегда находится ее помощница Елена. Я нужна с семи вечера до полуночи. Скажу матери и бабке, что записалась на курсы гостиничного дела в Нижнегорске, чтобы правильно работу нашего пансиона организовать.

— Они не поверят, — усомнился муж.

Алла повисла у него на шее.

— Все получится!

— А зачем развод? — опомнился Виктор.

— Бизнес-вумен берет на службу только тех, у кого брак рухнул, потому что ее покойную дочь муж бросил, — объяснила Аллочка. — Мы по-тихому разведемся. Завтра в загс зайду, и все будет тип-топ.

Арефьев изумился:

— Разве можно это по-быстрому провернуть? И, по-моему, при разводе в загсе необходимо присутствие обоих супругов.

Аллочка начала расстегивать рубашку Вити.

— Не парься, у меня есть знакомая, она поможет. Возьму твой паспорт, верну уже со штампом.

— Но…

Жена закрыла Виктору рот поцелуем, потом прошептала:

— Заинька, пошли в кроватку! Представляешь, какие мы с тобой праздники сможем в нашей собственной квартире устраивать, а?

И тут в дверь постучали.

— Ребятки, вы спите? — спросили из коридора.

— Да, мама, — сердито ответила Аллочка, — да!

Но створка открылась, Нина Анатольевна вошла в супружескую спальню, держа в руках какую-то тряпку.

— Хочу посоветоваться по поводу цвета новых штор в нашей гостинице, — начала она. Увидела, что Аллочка сидит на коленях у снявшего рубашку Вити, и густо покраснела. — Ой, дети, простите. Я некстати?

— Верно, мама, — процедила дочь. — Я же тебе ответила, что мы ложимся спать. Зачем после этих слов лезть в комнату к семейным людям?

Нина Анатольевна убежала, Алла прижалась к мужу.

— Вот в своей квартире такого идиотства не будет. А всего-то надо фиктивно развестись, никому не рассказать о наших планах и подождать немного. А потом опля, свобода!

…Виктор замолчал. Когда пауза затянулась, нарушил тягостную тишину Платонов.

— И вы поверили жене?

Арефьев дернулся.

— Да.

— Извините, Витя, но этот бред мог показаться правдой только полному идиоту, — не выдержала я. — Бизнес-вумен платит секретарше три тысячи в месяц, зато через два года дарит ей новую квартиру? Условия работы более чем странные. Весь день с начальницей находится помощница, а с вечера до полуночи Алла? И секретарша владелицы стройконторы не должна быть замужем? Неужели вас, умного человека, это не смутило?

— Я считал супругу не способной на ложь, — пояснил Арефьев. — И потом, тем, кто работает на предприятиях, подчас выдают зарплату продукцией. В ста километрах от Гидрозавода находится город Кожинск, там расположен завод, выпускающий эмалированную посуду. Если поедете на машине через этот населенный пункт, увидите людей, которые на обочине с чайниками-тазами-кастрюлями сидят. Вполне логично, что секретарша владелицы строительной компании получит вместо положенных ей денег апартаменты. И, повторяю, я считал Алку честным человеком.

— Хорошо, пусть вам затмила разум вера в честность жены, — не отставала я, — но почему вы не усомнились в искренности намерений Натальи Михайловны? Четырехкомнатные хоромы стоят недешево, а оклад секретарши невелик.

Платонов схватил «мышку», а я продолжила:

— Дама могла элементарно надуть нанятую работницу, заставить ее пахать пару лет за пустяковые деньги, а за несколько месяцев до окончания оговоренного срока выгнать.

— Они договор подписали, — уточнил Арефьев.

— Покажите его, — потребовал Андрей, не отрываясь от ноутбука.

— Не знаю, где он, — пробормотал Виктор, — жена его куда-то спрятала.

— Вам не пришло в голову, что супруга бегает к любовнику? — наседала я. — Что историю про вечернюю работу она придумала, чтобы встречаться с другим мужчиной? Не беспокоились, отпуская Аллу допоздна в Нижнегорск?

— Сообщи мне супруга такую историю, я сразу бы решил, что она спит с другим или подрядилась в клубе стриптиз плясать, — вклинился в разговор Платонов. — Внимание, приз в студию! Ни в Нижнегорске, ни в близлежащих городах нет организации с названием «Микс». Теперь немного цифр, только что найденных мной в Интернете. Итак, продажа квартир в Нижнегорске. «Четверка» в новостройке стоит от девяти до семнадцати миллионов. Предположим, Алле достанется жилье за десять, не самое дешевое, но и не элитное. Делим сумму на двадцать четыре и получаем четыреста шестнадцать тысяч — таким должен быть оклад вашей, Виктор, жены, чтобы ей, как вы доверчиво считали, «продукцией платили». За такие деньги я бы сам к Наталье Михайловне нанялся. Кстати, для расширения вашей эрудиции сообщаю: секретарша в Нижнегорске получает от семи до тридцати тысяч в месяц, в основном помощницам руководителей платят около двадцати. И повторяю: строительной фирмы «Микс» не существует.

— Я мог ошибиться, не так запомнить название, — глухо произнес Витя.

— Вы же умный человек, почему не залезли на сайт конторы, не прочитали хоть какую-то информацию о ней? — укорила я Арефьева.

— Зачем? — спросил тот. — Мне Алла все рассказала.

Платонов развернул ноутбук экраном к нему.

— Знатоки, которые побеждают на всяких викторинах, обладают хорошей памятью, но я бы не назвал это умом. Скорее это талант — забивать голову кучей сведений, как полезных, так и ненужных. Ум — нечто иное, например, умение, изучив информацию, делать выводы. Но не станем размышлять на сию тему, нам важнее другое. Вот список деловых женщин России, владеющих строительным бизнесом. Он не очень длинный, и дамы с именем «Наталья Михайловна» в нем нет. И ни одна из контор, где руководят бабы, не работает в Нижнегорске. Мне никогда не победить в игре «Кто хочет стать миллионером», на вопросы типа, чем питается панда и сколько воинов участвовало в Куликовской битве, ни за какие коврижки не отвечу. Признаюсь к тому же, что не очень уверенно плаваю в Интернете, однако за пять минут я понял: «Микс» вместе с его хозяйкой, довольно странным образом оплакивающей умершую дочь, на свете не существует. Знаете, что я думаю по данному поводу? Вы, Виктор, на ходу придумали историю про строительную фирму. Времени у вас на создание саги не было, поэтому она получилась с огрехами…

— Мама, мама! — раздалось из коридора, и в столовую влетела Элла. — Ой…

Она замерла на пороге, а Платонов продолжал говорить, не обращая внимания на вошедшую.

— Было хорошо видно, что известие об отлете Аллы в Италию и сообщение о покупке ею билета в одну сторону явилось для вас шоком. Но то, что госпожа Арефьева поменяла сына на отца, вас совсем не удивило. Да, Иннокентий Ефимович прекрасно выглядит, вполне бодр, хотя ему за семьдесят. Короче, я полагаю, что рокировка — часть хитроумного плана. Думаю, вы с женой с нетерпением ждали, когда бизнесмен отойдет, так сказать, в мир иной, а потом каким-то образом выяснили, что тот намерен лишить вас наследства — Иннокентий Ефимович недолюбливает философов вообще, а к своему отпрыску в частности ни уважения, ни любви не испытывает. И тогда у вас с супругой родился план: Алла разводится с вами и — охмуряет тестя. Арефьев-старший совсем не идиот, но даже самые умные мужики, перешагнув шестидесятилетний рубеж, хотят доказать всем, а в особенности себе, что они еще — о-го-го, молодые и резвые кони. Аллочка блестяще справилась с задачей, ей удалось отвести побитого молью жениха в загс.

Платонов закрыл ноутбук.

— Дальше понятно: когда «молодой муж» умрет, вдова получит наследство и снова распишется с прежним. Так, наверное, супруга вам, Виктор, обещала. Конечно, пересудов не избежать, весь Гидрозавод с восторгом примется обсуждать это событие. Но на чужие языки плевать, когда речь идет о больших деньгах. Вообще-то сплетники должны были оживиться раньше, развод ведь оформлен несколько месяцев назад. Но сотрудница загса, поставившая вам штампы в паспорта, оказалась честным, неболтливым человеком, и информация о развале вашей семьи никуда не утекла. Или наоборот, та женщина совсем не честна, просто получила от вас взятку, поэтому и не раскрыла рта.

— Чушь! — разозлился Арефьев-младший. — Напридумывали тут целый сериал… Включите логику. Мы, по-вашему, собирались ждать смерти моего отца? Но сами сказали, что он здоровее быка, на тот свет явно не собирался.

— Ну, можно ведь и поторопить старушку с косой, — пожал плечами Андрей. — Некоторые нетерпеливые люди применяют всякие уловки по отношению к престарелым родственникам.

— Боже! Боже! — запричитала Нина Анатольевна. — Аллочка не способна на плохие поступки!

Платонов, мельком глянув на нее, продолжил:

— Удушить мужа подушкой или подсыпать старикашке яд опасно — тело отправят на вскрытие и поймут: Иннокентия Ефимовича убили. Однако возможны варианты. Был в моей практике случай кончины пожилого мачо, который повел под венец очаровательное юное создание. Брак длился меньше года, пенсионер скончался от инфаркта, что очень не понравилось детям дедули от предыдущих браков, которых он официально лишил наследства. В процессе расследования выяснилось, что молодая жена обожала мужа. Она не отходила от плиты, готовила ему оладьи, омлеты, сочные котлеты, свиные отбивные, варила борщи-рассольники-солянки на крепком мясном бульоне, пекла пироги-кексы-печенье… Ну и сексуальными забавами его не обделяла, конечно. После сытного обеда-ужина — сразу в постель. А поскольку у мужчин в возрасте даже с юной нимфой в сексе возникают сложности, старичку приходилось принимать хитрые таблетки. Теперь сложим части уравнения: богатая холестерином пища плюс слишком активная постельная гимнастика плюс виагра. И что получим? Естественно, инфаркт. В чем можно обвинить жену, которая своей любовью довела мужа до смерти? В готовке вкусной еды? В излишней страсти? Это смешно. Я-то понял, как молодка дедулю на тот свет отправила, но осудить ее за убийство невозможно. Вам, Виктор, оставалось лишь ждать отлета папы на небеса, чтобы опять соединиться с супругой и счастливо жить на капитал, который та унаследует. Но Аллочка не так проста и наивна, она решила вести свою игру. С самого начала вы были ей нужны только в качестве получателя будущего наследства. Когда девица сообразила, что муженьку достанется пшик, она придумала план, как разбежаться с вами по-тихому и поменять на переправе молодого осла на старого тигра. Думаю, идея с разводом и новым замужеством принадлежит именно дочери Нины Анатольевны.

Я молча слушала Платонова. Похоже, Андрей со всех сторон прав. Аллочка мечтала стать женой богатого человека, оба Арефьева, младший и старший, ей совсем не нравились. За первого она выскочила замуж, надеясь на получение наследства, а когда осознала, что сделала не ту ставку, перетасовала карты, став официально свободной, и завела роман с бывшим тестем.

Жадная красотка решила ловить рыбу в двух озерах и параллельно попыталась возобновить отношения с Фириным. А что: в отличие от Иннокентия Ефимовича, Анатолий молод, симпатичен, ранее любил ее, предлагал руку и сердце. Вероятно, и до сих пор неровно дышит к коварной невесте. Толя намного приятнее владельца кинотеатров, авось удастся его вернуть.

Аллочка засыпала бывшего жениха эсэмэсками, а потом как-то выяснила про беременность Кати, раздобыла фото, где сестра вместе с супругом Антонины входит в московскую клинику, и взбесилась. Не сомневаюсь, скандальный, как она считала, снимок в газетный холдинг был отправлен ею. Но его не опубликовали, а Фирин послал бросившую его бывшую невесту куда подальше.

Девица сообразила, что у нее остался лишь один вариант — Иннокентий Ефимович, и сумела довести хозяина сети кинотеатров до загса. Старшая дочь Нины Анатольевны неприятный человек, я бы с ней никогда дружить не стала, но внешне она эффектна — стройная, высокая, с пышной грудью и прелестным личиком, с роскошными густыми волосами. Алла пыталась сделать карьеру на поприще борьбы за звание «Мисс мира», но у нее ничего не получилось, самое крупное достижение — победа на конкурсе красоты в Нижнегорске.

Платонов, ничего не знавший о моих мыслях, тем временем продолжал:

— Вы, Виктор, апатичны, ленивы, вас вполне устроила отведенная бывшей супругой роль: молчать о разводе, а потом опять соединиться с ней. Но Алла рассудила иначе. Зачем ей снова становиться женой человека, которого она не любит и не уважает? Лучше смыться с новым мужем в Италию, в Гидрозавод она больше никогда не вернется, будет следить за здоровьем Иннокентия Ефимовича, доводить его до преждевременной кончины не станет, сделает все, чтобы тот полюбил ее еще больше и написал завещание на имя молодой супруги. Ну и зачем ей делиться с вами полученными денежками? Алла уж проконтролирует, чтобы в последней воле бизнесмена Арефьева было указано: сыну Вите — фига. Но каким-то образом младшая сестра выяснила, что задумала старшая. Наверное, Алла поняла, что Катя в курсе ваших планов и может разболтать, что вы с ней задумали.

— Екатерина говорила о позоре, который ожидает семью Николаевых, — включилась я в речь друга, — поэтому она хотела уехать из Гидрозавода куда подальше, но не успела, семейка Арефьевых ее отравила. Виктор, что вы подложили свояченице в еду?

Участник конкурсов знатоков резко встал.

— Я долго слушал бред, который вы тут несли, не перебивал из вежливости, но сейчас — все, наелся глупостей. Может, я, по вашему мнению, и дурак, зазубривший массу всякой информации, но память у меня прекрасная, книги читаю разные, поэтому знаю: вы не имеете права меня ни в чем обвинять. Я в разводе с Аллой, что и как бывшая жена собирается делать с новым супругом, меня не касается, я не несу ответственности за ее поступки. Факт нашего сговора с Аллой недоказуем, да он и не имел места. Все, только что сказанное, плод больного воображения господина Платонова. Профессиональные болезни полицейских — язва желудка от неправильного питания, алкоголизм, который возникает из-за привычки заливать стресс водкой, и маниакальная подозрительность. Последнюю вы сейчас продемонстрировали в полном объеме. Нормальному человеку в голову не придет то, что напридумывал московский следователь. Это шизофрения. Я не имею ни малейшего отношения к смерти Кати.

Виктор повернулся к Николаевой:

— Нина Анатольевна, я любил Аллу, хотел жить с ней отдельно в своей квартире, потому согласился на развод. Да, это было глупо, я не проверил, существует ли в действительности бизнес-вумен Наталья Михайловна. Я и подумать не мог, что ваша дочь меня обманет, напридумывает с три короба, чтобы стать свободной и бегать по вечерам на свидания к моему отцу. Я виноват лишь в том, что доверял супруге. Разрешите остаться на некоторое время в вашем доме? Мне пока некуда идти, но я непременно решу вопрос с жильем.

— Конечно, Витюша, живи по-прежнему, никто тебя не гонит, — прошептала хозяйка. — Умоляю вас всех, не говорите ни слова Елизавете Гавриловне… ну… про развод… отъезд Аллы… Мама непременно разозлится, а она пожилой человек… Может… э… э… объяснить ей так: Аллочка улетела в Москву… учиться?

— Думаю, бабушка уже в курсе, — остановила свекровь Элла, — Нина Анатольевна, простите, что я вас назвала мамой, это некорректно. Но я очень разволновалась, поговорив с кондитершей, и побежала домой. Я вас считаю родным человеком, вы для меня столько хорошего сделали, вот и сорвалось с языка случайно.

— Мне приятно, что ты называешь меня мамой, — слабым голосом прервала ее Николаева.

— Чем вас разволновала Лариса? — удивилась я. — У нее опять закончилась коврижка?

Элла шмыгнула носом.

— Я зашла к ней за печеньем из крапивы.

— Бывает и такое? — удивился Платонов.

— Очень вкусное, — заверила Элла. — Мой муж его любит. Я попросила полкило, и тут Лариса говорит: «Эллочка, а правда, что Алла сегодня с Иннокентием Ефимовичем в столицу отправилась?» Я стою, не знаю, как реагировать. Ларка жуткая сплетница, у нее в голове все услышанные истории странным образом переворачиваются. Увидит, что вы голубей в парке кормите, и пойдет направо-налево говорить, будто вы их сетью ловили, суп из них варили, а потом им ее угощали. Лариске нельзя доверять. Но через пару минут в лавку вошла Вера Майорова, которая работает в нижнегорском аэропорту. Чем она точно там занимается, не знаю, вроде оформляет перевес багажа. Я спиной к двери стояла, она не видела, кто перед ней, и с порога завела: «Прикинь, Ларка! Отстояла я ночную смену, утречком по терминалу иду, на автобус спешу, спать охота, сил нет, и вдруг вижу — Алка Николаева со своим тестем на посадку бодренько шагает. В Москву намылились. Она его обнимает, прямо виснет на мужике, а тот ее за задницу щиплет. Вона как, Иннокентий Ефимович, оказывается, с невесткой шуры-муры крутит!» Лариса глаза округлила, рожи Майоровой корчит, а той невдомек, что я в кондитерской нахожусь, и она продолжает соловьем разливаться, как старик Арефьев Аллу обжимал. Я не выдержала, повернулась. Думаете, Вера смутилась? Ни на секунду! Ко мне бросилась, давай интересоваться: «Элка, ты в курсе, что Алка с отцом мужа спит?» Я из кондитерской убежала, про печенье забыла. Думаю, две сороки, Ларка и Верка, уже по всему Гидрозаводу новость разнесли. Ну что с людьми творится? А у Олега сегодня бутерброды украли.

— Бутерброды украли? — неожиданно обрадовалась Нина Анатольевна. — Вот и славно! Пожалуйста, Эллочка, сделай мне чайку успокаивающего. Заварка в красной банке. Что-то голова закружилась, ноги трясутся.

— Вы мою эсэмэску не получили? — удивилась невестка. — Написала вам о краже сразу, как только на «Кинофабрику» приехала, думала, повеселю вас историей о пропавших сэндвичах.

Я взглянула на Николаеву. Бедная Нина Анатольевна… Ей в последние дни сильно досталось — сначала смерть Кати, теперь скандал с Аллой. Несчастная совсем растерялась и странно реагирует на известие об украденной еде, почему-то улыбается, с облегчением выдохнула: «Вот и славно!» Разве это нормальная реакция? Успокаивающий чай из красной банки тут не поможет, Нину Анатольевну надо срочно уложить в кровать и вызвать к ней врача.

Элла продолжала объяснять:

— Олежек сегодня оставил дома папку со сценарием. Я через некоторое время после ухода мужа на работу в прихожую вышла, гляжу, она лежит. Такая приметная — розовая в зеленую клетку. Супруг забыл ее в портфель сунуть. Кстати, он у него новый, красивый, темно-бордовый, в правом нижнем углу золотом меленько написано «Чертова кожа» и изображение дьяволенка выдавлено. Фирма так называется, которая всякие аксессуары для мужчин производит: сумки, ремни, портсигары, фляги — все лучшего качества, дорогое. Я представила, как Олег задергается, когда увидит, что рабочих материалов нет, решит, что обронил папку в маршрутке, и помчалась на «Кинофабрику». Как назло, автобуса долго не было, я испереживалась, пока до места докатила, аж желудок заболел.

— Надо было позвонить супругу, успокоить его, — сказала я, — тогда бы и сама не дергалась.

— Виолочка, на площадке всегда отключают мобильники. Разве вы не знаете? — удивилась Элла. — Олег так поступает и от остальных того же требует. Войдет актер в рабочее состояние, начнут его снимать и вдруг — дррр у кого-то из кармана. Артист мигом настрой потеряет. Я затесалась среди техработников, дождалась, пока муж прервется, и передала ему розовую папку. Он так обрадовался! «Спасибо, — говорит, — Элка, а я уж решил, что ее тоже бутербродный вор спер». Я не поняла, в чем дело, а муж объяснил: «Утром положил сверток из фольги в кабинете на стол, рассчитывал в перерыве попить кофе и перекусить. И тут приехал корреспондент из Нижнегорска, пораньше прибыл, как я и думал. Я повел его на съемочную площадку, довольно долго с ним общался, а когда он укатил, поспешил назад в кабинет, хотел папку с материалами взять. А дверь открыта, портфель исчез. Кабинет у меня небольшой, шкафов нет, только стол, диван, пара стульев и вешалка, все вещи на виду. Дверь я, уходя с репортером, запер, но замок хлипкий, его скрепкой открыть можно. По «Кинофабрике» полно народа шастает, все павильоны под проекты заняты. На двери у меня табличка висит: «Режиссер-постановщик телесериала «Поворот» (рабочее название), Олег Николаев». Я решил, что какой-то мерзавец подумал: «У мужика, который на съемках главный, деньги есть, он бутылку у себя небось держит», — ну и влез в помещение. С выпивкой забулдыге не повезло, ее у меня не водится, гляжу — нет телефона. Потом увидел пустую тарелку и сразу понял: вор все унес. На еду плевать, а мобильник жалко, хотя контакты в ноутбуке продублированы. Но мои записи… Я так расстроился! И тут ты с папочкой…»

— Кто бутерброды унес, неизвестно? — слабым голосом осведомилась Нина Анатольевна.

— Нет. Да это и не важно, — сказала Элла, — главное, материалы рабочие никуда не делись.

— Голова кружится, — прошептала Николаева, — нехорошо мне.

— Надо врача вызвать, — испугалась жена Олега. — Вдруг давление поднялось? Сейчас уложу вас в кровать, вызову доктора и за печеньицем в кондитерскую смотаюсь. Не хочу его у Ларисы оставлять. Она такая наглая, беспардонная, еще припрется к нам домой под предлогом забытую покупку отдать и начнет с вопросами приставать. Виола, можно вас попросить дверь открыть, если «неотложка» приедет, пока меня нет?

Я встала.

— Лучше я сама схожу к Ларисе, а вы ухаживайте за свекровью.

— Нет, нет, нет! — заспорила Элла. — Не хочу вас утруждать.

— Мне нетрудно пройти пол-улицы, — заверила я.

— Спасибо, спасибо, спасибо, — словно заевшая пластинка твердила молодая женщина.

Нина Анатольевна внезапно заплакала.

— Позор! Боже, какой позор! На нас станут пальцами показывать… Елизавета Гавриловна впадет в ярость… Господин Платонов, я не могу продолжать беседу, меня тошнит, извините…

Элла обняла свекровь и посмотрела на Андрея.

— Не подумайте, что я прошу вас уйти, сейчас заварю свежего чаю. Нине Анатольевне нужно срочно лечь. Она не в себе, очень переживает. У нас непростое время: умерла Катя, теперь вот Алла начудила…

Платонов поднялся.

— Собственно говоря, я приходил к Виктору и уже все выяснил.

— Думаешь, Катю отравили Виктор с Аллой? — спросила я у Андрея, когда мы вышли на улицу.

— Мы с тобой недоумевали, о каком позоре Екатерина обмолвилась Антонине Фириной, — напомнил Платонов. — Теперь ясно: младшая сестра узнала о планах старшей и сообразила, какой ад начнется. Мало того, что сплетники Гидрозавода будут полоскать грязное белье Николаевых, так еще Елизавета Гавриловна разозлится и покажет родне небо с овчинку.

Я пожала плечами:

— Ни Катя, ни Нина, ни Элла, ни Олег не виноваты, все затеяли Алла и Виктор. Зачем бабке наказывать других членов семьи?

Платонов открыл машину.

— Старуха городская знаменитость, ей оказывают почет и уважение, семья Николаевых принадлежит к элите местного общества, и вдруг такой шмат грязи в нос: Аллочка меняет сына на отца. О рокировке сообщат все газеты околотка, думаю, через пару часов возле особняка бабки-героини появятся представители местных телеканалов и журналисты. Пресса бесцеремонна, российские репортеры взяли за образец худшую манеру поведения коллег из западных желтых изданий и могут превратить жизнь человека в кошмар, извратить события. Да что я тебе объясняю, сама знаешь.

— Елизавета Гавриловна очень печется о реноме семьи, — вздохнула я, — постоянно повторяет: «Не стоит забывать: вы — Николаевы, у нас безупречная репутация. Дома хоть поубивайте друг друга, а при посторонних держитесь так, как следует. Не позволю запятнать нашу фамилию». Похоже, ты прав, бабка не станет разбираться, кто прав, кто виноват, устроит родне аутодафе, каждому свой мешок «счастья» достанется.

— Потому Катя и решила удрать с подводной лодки, пока та тонуть не стала, — сказал Платонов. — Она могла не сдержаться, в ответ на очередную подколку Аллы шепнуть ей: «Или ты затыкаешься, или я расскажу бабке, что вы с Витькой развелись». Катя могла не знать про грядущий брак сестры со свекром, просто случайно увидела ее паспорт с печатью о разводе или услышала обрывки разговора сестры с мужем. Арефьевы решили не рисковать и отравили глупышку.

— Чем? — поинтересовалась я.

— Понятия не имею, — пожал плечами Платонов. — Женя уже голову сломал, пытаясь найти ответ на этот вопрос. Виктор читает кучу всякой ерунды и, возможно, в одной из книг наткнулся на изощренный способ убийства. Или сам придумал метод казни.

— Твоя версия имеет право на жизнь, — дипломатично согласилась я, — но есть небольшая заноза. Как выяснилось, желудок покойного Геннадия Петровича травмирован тем же способом. Но если в случае с Катей Арефьевы попадают под подозрение: у них был мотив, то профессор ушел к праотцам до свадьбы Аллы и Виктора. Зачем парню убивать ученого? Он с ним даже знаком не был.

— Одинаковый способ устранения жертв не всегда является свидетельством того, что их уничтожил один и тот же преступник, — возразил Андрей. — Был у нас случай с маньяком, который душил женщин пластиковыми пакетами из супермаркета «Кошка Бу». Отличное название, второго магазина с таким не сыскать, это не сеть, а небольшая лавочка. Короче, серийщика взяли, он сознался, стал сотрудничать, но от одного эпизода наотрез отказался. Пятнадцать жертв признал, а на шестнадцатой в истерику впал, стал орать: «Эту я не трогал!» Я ему возразил: «Слушай, тебе все равно пожизненное светит, почему ты вдруг очевидное отрицать решил?» А он визжит: «За содеянное мной отвечу, а за чужое не хочу». Начал я копать, и что выяснилось? Другой парень, который про маньяка ничего не слышал, свою любовницу таким же пакетом задушил. Совпадение. Вот и в этом деле, похоже, Катю лишили жизни сестра и ее муж, а профессора убил кто-то другой.

— Пирамидки с острыми гранями, которые дырявят желудок, большая редкость, — уперлась я.

— Пакеты с надписью «Кошка Бу» тоже, — не дрогнул Платонов.

— Ладно, — сдалась я, — пойду, заберу печенье и лягу спать.

— За коврижечкой прибежали? — спросила Лариса. — Вот она, свеженькая.

— Отлично, — обрадовалась я, — давайте ту, что с черносливом. Недавно к вам Элла заходила и купила печенье, но забыла пакет на прилавке.

— Если покупатель что оставил, я всегда верну в целости и сохранности, — кивнула кондитерша и нагнулась. — Вот бисквиты, я положила их под прилавок. Неудивительно, что у невестки память отшибло. Слышали, какое у Николаевых происшествие?

Я прикинулась удивленной.

— Нет.

У Ларисы загорелись глаза.

— Алку, старшую дочь Нинки, знаете?

— Очень поверхностно, — сухо ответила я, — красивая, хорошо воспитанная женщина.

Кондитерша легла грудью на прилавок.

— Что я вам расскажу! Алла сегодня мужа бросила, улетела с его отцом, своим свекром в Америку на ПМЖ. Иннокентий Ефимович в Нью-Йорке дом купил. О как! Вера Михайлова застукала парочку в аэропорту, они там сексом в разных позах занимались.

— Прямо на чемоданах? — серьезно спросила я.

Лариса выпрямилась.

— Чего?

— Алла и Иннокентий на глазах всего народа прямо на саквояжах в интимную связь вступили? — уточнила я. — Иначе откуда Вера про секс знает?

— До такого они пока не дошли, — противно захихикала Лариса, — в туалете устроились, в женском.

— А-а-а, — протянула я, — ясненько.

Кондитерша уловила в моем голосе иронические нотки, и ее понесло.

— Не верите? А зря! Свекор невестке шубу купил из соболя. Алка в ней в самолет шла.

— Небось вспотела, бедняга, — хмыкнула я, — жарко ведь в августе в дохе из меха.

— Пар костей не ломит, — заявила владелица лавки. — Алка топала вся в брюликах, на голове диадема. А потом Виктор появился, и драка случилась. Муж хотел Алку домой утянуть, а его папаша не дал, сцепились мужики не по-детски.

— Вот это да! — восхитилась я. — Прямо Санта-Барбара. И кто победил?

— Иннокентий Ефимович, — объявила сплетница. — Он невестку подхватил и в самолет унес. Короче, опозорила Алка семью Николаевых. Ко мне сегодня много народу заходило, и все только об этом судачили.

— Щелк-щелк… ложечка-корежечка, — прохрипел попугай из клетки, — бом-бом… шшш-шшш.

— Боня сегодня разговорился, — засмеялась Лариса, — с утра веселый.

— Шшш-шшш-чпок, — продолжала птица, — дзынь-дзынь-трык-трык-кхе-кхе. Щелк-щелк, ложечка-корежечка, бом-бом, шшш-шшш…

— И всегда одно и то же несет! — развеселилась Кузнецова. — Говорила уже, ни разу порядок не перепутал. Сначала щелкает, про столовый прибор вещает, затем бомкает и шипит. Сейчас следующую порцию выдаст.

Боня чуть наклонил голову.

— Шшш-шшш-чпок.

— Ну, что я вам говорила? — обрадовалась Лариса. — Ну, давай, ждем последнюю серию.

Птичка не подвела хозяйку.

— Дзынь-дзынь-трык-трык-кхе-кхе…

— Цирк в зоопарке! Ухохочешься от него! — продолжала веселиться кондитерша.

Дверной колокольчик звякнул, появился подросток в черных джинсах и красной рубашке.

— Сыночек пришел… — закудахтала Лариса. — Почему сердитый?

— Отстань, — бросило дитятко, заходя за прилавок и открывая кассу.

— Эй, эй, куда полез? — возмутилась мать.

— Деньги нужны, — огрызнулось чадо, — тысяч пять.

— Зачем?

— Надо.

— Это не ответ!

Сын сменил наглый тон на просительный.

— Ну, мама, дай…

— Вот, полюбуйтесь, младшенький мой, Алеша. Пока не узнаю, куда собрался такую сумму потратить, ни копейки не получишь, — заявила Кузнецова. — Я тут из платья выпрыгиваю, на жизнь зарабатываю, а лодырь погулять собрался? У тебя пересдача по биологии, помнишь? Садись за учебники, нечего по клубам шастать! Это тебя Наташка за деньгами прислала? Пиявка малолетняя решила, что богатенького нашла, с мамой, у которой магазин. Закрой кассу, не позорь меня перед покупательницей!

— Ну, пожалуйста, мне очень надо, — заныл подросток. — Гарик в больницу попал, хочу ему фруктов купить и пожрать чего.

— Расторгуев? — уточнила Лариса.

Мальчик кивнул.

— Сколько хавки ты ему на пять тыщ притащить хочешь? Грузовик? И почему я должна оборванца кормить? — зашумела Кузнецова. — У него своя мать имеется, нехай она о ребенке думает. Иди, поработай где-нибудь и зарплату за свой труд отдай Гарику.

— У него маманя пьет, не просыхает, — вздохнул Леша, — о сыне не думает.

— Хорош ребеночек, с полтонны коровеночек! — хмыкнула Лариса. — Бери метлу, помаши ею в парке и заработаешь себе на мороженое. Там сейчас объявление висит, берут на лето тех, кому пятнадцать стукнуло.

— Мне учиться надо, — нашел аргумент Алексей, — а то экзамен опять завалю.

Спор прервал женский голос, который несся со стороны паренька, хриплое сопрано произнесло: «Хелло, хелло, хелло…» — потом заиграла музыка.

— Это что? — изумилась Лариса.

У сына забегали глаза.

— Ничего. Плеер.

— Не смей врать! — взвизгнула мать.

Алексей развернулся и хотел удрать, но Лариса, неожиданно проявив проворность, вцепилась сыну в рубашку, засунула руку в карман его брюк и вытащила мобильный в темно-бордовом кожаном чехле.

— Откуда у тебя сотовый? — спросила она.

— Купил, — огрызнулся Алексей.

— И на какие шиши? — не отставала Лариса.

— Заработал, накопил.

— Где деньги получал?

Парень решил сменить тактику.

— Ну, мамуль, мобильник не мой.

— Вижу, что чужой, — взвизгнула та, — немедленно объясни, как он оказался в твоем кармане.

— Вовка свой поносить дал, — с самым честным видом сказал лгунишка.

— Зачем ему дорогую мобилу другому давать? — искренне удивилась Лариса.

Алексей слегка воспрял духом.

— Я Ленку в кино пригласил, она на лоха с древней трубкой и не посмотрит. У меня не мобильник, а позор.

— И Владимир тебя выручил? — прищурилась Лариса. — Фамилию назови.

— Чью? — прикинулся дурачком Леша.

— Доброго Вовы, — заорала мать.

— Филиппов, — выпалил сынуля.

Лариса сжала кулаки.

— Убью на хрен! У Филиппова мать уборщица, за воротник заложить любит, у нее денег на хлеб не хватает. За что мне это горе? Почему сын в отца-уголовника удался? Где мои хорошие качества, а?

«Хелло, хелло, хелло…» — вновь запела трубка.

— Можно посмотреть? — спросила я, протягивая руку к сотовому. И, не дожидаясь разрешения, приложила телефон к уху.

— Котик, это Сергей Иванович, продюсер, — захихикал девичий голосок. — Ты один или крокодилица рядом? Ага, поняла, раз молчишь, значит…

— Это крокодилица, но не та, про которую вы думаете, — ответила я. — Я нашла сотовый на улице, похоже, хозяин его посеял, хочу отдать, но не знаю кому. Подскажите…

Договорить мне не удалось — из мобильного раздалось несколько коротких гудков, затем повисла тишина.

Модель сенсорного аппарата, который я держала в руке, была мне прекрасно знакома, у самой такая же. Я открыла «Избранное», увидела записи «дом», «мать», «жена», «бабушка» и нажала на первую строчку.

— Алло, — откликнулась на звонок Элла. — Олежек, ты уже закончил? Домой едешь?

— Это Виола, — ответила я.

— Вот чудеса! — изумилась супруга режиссера. — А у меня определился номер мужа. Как это получилось?

— Надо же, как сотовая связь глючит, — удивилась я, — звоню, чтобы вас успокоить: печенье в целости. Скоро принесу его.

Я взглянула на поникшего Алексея.

— Однако ты дурак. В следующий раз, когда украдешь мобильник, сразу выбрасывай симку и отключай аппарат. И тебе фатально не повезло: звонок у телефона легко запоминается, я узнала мелодию. Трубка принадлежит режиссеру Олегу Николаеву, который снимает мой сериал. Ты сегодня ездил на «Кинофабрику»? Или обокрал Олега в маршрутке?

Лариса отвесила сыну оплеуху.

— Отвечай, сволочь! По отцовским стопам решил пойти? На зоне хочешь, как папаша-недоумок, очутиться? Я тебе помогать не стану, хватит мне одного урода.

— Это не я, — захныкал Алексей, — Гарик спер. Мы были на кастинге. Объявление в Инете увидели: «Для съемок приглашаются подростки от тринадцати до шестнадцати лет», ну и поперлись. Приехали, а там одни герлы, им, оказывается, тока девки нужны. Решили по «Кинофабрике» погулять, жрать захотели, а денег нет. Гарик у одной двери остановился и сказал: «Во! На табличке написано: «Режиссер-постановщик». Давай зайдем? Таким всегда коньяк-пирожные-бутеры на стол ставят». Вынул он отмычку…

Лариса застонала.

— Отмычку! С вором дружишь!

— В комнате ваще ничего стоящего не было, — огорчился Леша, — ничего вкусного не нашлось. Только пакет лежал фольговый, а рядом папка с бумагами, розовая в зеленую клеточку. Расторгуев ее проглядел, думал, может, деньги там есть. Ни фига. В кульке обнаружили сэндвичи. Нормально так пахли. Гарик на диване мобилу увидел, взял ее, потом бутеры слопал в одно рыло, я к ним и не притронулся.

— Моральные принципы не позволили полакомиться украденным? — усмехнулась я.

— На хлеб паштет был намазан, — пояснил подросток, — а у меня на свинину аллергия, сразу задыхаться начинаю, решил не рисковать. Неизвестно же, из чего жрачка, неохота в больницу загреметь.

Я спокойно слушала кающегося грешника. Алексей зря осторожничал, патэ было из гусиной печени. Экими путешественниками оказались тостики: их приготовили для Елизаветы Гавриловны, но пакет из холодильника стащил Олег, затем бутеры очутились у подростков и в конце концов закончили свое «турне» в желудке воришки Расторгуева.

— Я не тырю чужое, — оправдывался Алексей, — это все Гарька придумал. Чес-слово!

— Почему же трубка очутилась в твоем кармане? — остановила я вруна.

Мальчик на секунду запнулся и снова заговорил:

— Мы еще немного по фабрике походили и уехали в Нижнегорск к Филиппову в гости. Вовка нам супу налил. Ну и блевотину его мать готовит! Жрать невозможно, и пахла похлебка мерзотно. Я не стал даже пробовать, а Гарик съел. И ему вскоре плохо стало, затошнило сильно. Он хотел лечь на диван, а Вовка нас выпер, заорал: «Валите отсюда! Из-за Гарьки теперь сортир мыть надо, блюйте во дворе!»

— Отличный друг, — прокомментировала я, — с таким в разведку хорошо ходить.

— Мы поперлись на автобус, — вещал дальше Леша, — и опоздали, следующий на Гидрозавод шел через два часа. Решили посидеть в парке, двинули туда. Расторгуева все время выворачивало, зря он суп хавал, отравился дерьмом. А потом Гарька вдруг сел на тротуар, икнул и стал кровью плевать. Я перепугался, не знал, чего делать. Увидел через дорогу больницу.

Алексей замолчал.

— Ну, говори, — уже другим, совсем не сердитым тоном попросила мать.

— Там такая бабень в приемном покое, ваще мразиш, — поморщился подросток. — Говорю ей: «Моему другу сильно плохо, помогите, пошлите к нему врача», а она как понесет: «Тут всем плохо, ждите своей очереди. И доктора по улицам не носятся, или в «Скорую» звони, или сюда больного веди».

Леша зашмыгал носом.

— Я Гарика кое-как доволок, мужик в халате на него посмотрел и велел в палату везти. А Расторгуев мне шепнул: «Телефон себе забери, спрячь пока, его продать хорошо можно, я блевать перестану и отнесу трубку Марку». Вот и все. Его в лифт укатили, а я домой поехал. Хотел денег взять и яблок другу купить.

Лариса обняла сына.

— Горе ты мое… Умойся и иди поешь. Если человек отравился, ему фрукты есть нельзя. В первый день лучше голодать, а потом сухарик с чаем можно, рис отварной без масла.

Алексей вывернулся из рук матери и пошел к двери за прилавком.

— Когда вы вскрыли кабинет режиссера? — остановила я подростка.

— В одиннадцать, — ответил тот.

— Уверен? — удивилась я. — Неужели точно запомнил?

Паренек взялся за ручку, собираясь открыть дверь.

— Только Гарька отмычку в замок вставил, как сверху по радио мужик заорал: «Одиннадцать утра! Расторгуев, блин, почему тебя нет в пятом павильоне?» Я еще заржал: «Беги, Гарька, тебя зовут. Ща в Голливуд самолетом отправят, главную роль в блокбастере получишь».

— Маленькие детки спать не дают, от больших сам не уснешь, — вздохнула кондитерша, когда сын ушел.

— Моя тетя Раиса говорила: «Маленькие детки — маленькие бедки, подросли детки — подросли и бедки», — дополнила я.

— Лишь бы в папашу не пошел, — всхлипнула Лариса. — С отцом Леши я сразу развелась, когда его, мерзавца, в чужой квартире поймали. Вы-то из другого общества, понятия не имеете, как это кисло, когда в семье уголовник.

Я сохранила на лице улыбку. Лариса не знает, что мой папаша, ныне актер, а раньше большой любитель пошарить по чужим карманам, частый посетитель исправительных заведений.

Кузнецова умоляюще сложила руки.

— Пожалуйста, не рассказывайте Николаеву, что его трубка у Лешки в кармане нашлась. Мой мальчик хороший, просто с плохим парнем подружился — у Гарика мать алкоголичка, отца нет. Правда, тетка есть, она пытается за парнем следить, но у нее самой трое детей. Очень вас прошу, не рушьте Леше жизнь, его за кражу могут в малолетку отправить. Я сына знаю, он лентяй, учиться не желает, хочет весь день у компьютера сидеть, по танкам стрелять, но чужое он брать не станет. Это Расторгуев его подначил.

— Сотовый нужно вернуть хозяину, — остановила я кондитершу.

Лариса кинулась к полкам.

— Вы можете сказать, что нашли его во дворе. Ну, допустим, Олег обронил трубку, когда на работу шел. Ну пожалуйста! А я вам сейчас всего-всего положу бесплатно. И коврижку, и прянички, и пирожки. Заходите каждый день, пейте кофеек-шоколад, кушайте за счет заведения.

— Спасибо за предложение, — пробормотала я, решив более не заглядывать в лавку. — Ладно, не выдам Алексея. Но понимаете, если он сейчас выскочит сухим из воды, у него возникнет чувство безнаказанности, он опять пойдет на воровство, и когда попадется, уже не отмажется.

— Нет, нет! — затрясла головой Лариса. — Запру дурака дома, позвоню тетке Гарика, расскажу, чем ее племянничек занимается, как хороших детей на грабежи толкает, запрещу Леше даже на километр к гаденышу приближаться.

Я взяла телефон Олега, пакет с печеньем, забытый Эллой, кулек, набитый сладостями, который мне протянула Лариса, и вытащила из сумки кошелек.

— Не обижайте меня, — засуетилась кондитерша. — Это подарок от чистого сердца. Вы моя лучшая подруга теперь!

Испытывая сильное неудобство, я поблагодарила ее, направилась к двери и притормозила на пороге.

— Лариса, наверное, надо известить мать Игоря о том, что сын в больнице.

Кузнецова скорчила гримасу.

— Пьянчуга и не помнит про ребенка, ее не интересует, где сын шляется.

— Значит, тетю надо предупредить, — посоветовала я.

— Вы добрый, отзывчивый человек, — залебезила Лариса, — одно удовольствие с вами иметь дело. Как хорошо, что мы друзья. Приходите почаще, автор лучших в мире книг у меня все получит бесплатно!

— Нашли телефон Олега? Вот здорово! — обрадовалась Элла. — Муж очень расстроился, когда обнаружил, что мобильного нет. Где он был?

— В саду у калитки, — солгала я.

Элла всплеснула руками:

— Олежек растеряха, то перчатки посеет, то кошелек в магазине оставит. А зонтики ему я вообще покупать перестала, он их несметное количество неизвестно где оставил. Спасибо вам! Большое спасибо!

— Позор! — раздался голос Елизаветы Гавриловны. — Весь город об Алле и Иннокентии гудит! Запрещаю девке здесь появляться!

Элла втянула голову в плечи и зашептала:

— Бабушка из салона красоты буквально вне себя приехала. Ей как раз волосы краской намазали, и тут какая-то клиентка вошла, начала про Аллу говорить. Представляете? Елизавета Гавриловна домой вернулась и никак не успокоится, приказала Алле позвонить и сказать: «Ты нам больше не родня». Нина Анатольевна набрала номер дочери, а тот отключен.

Я попыталась успокоить расстроенную Эллу.

— Неприятности не длятся вечно. Сплетники поболтают языками и замолчат.

— Вы из Москвы, уклада маленького города не знаете, — вздохнула Элла, — а тут люди столетиями о чужих ошибках помнят. Я в детстве жила в Октябрьске в интернате. Город большой, не Москва, но и не Гидрозавод, скорее как Нижнегорск, жителей много. Так наши воспитательницы каждый день о своих соседях и знакомых сплетничали, все про них знали. Говорили, например: «У Петровых дочь родила. Небось Наташка не от мужа забеременела, от своего любовника-шофера. У Петровых всегда девочки рождаются, и прабабка ее, и бабка, и мать дочками разрешались, а у Наташки парень». Здорово, да? Детьми педагоги совсем не занимались, только чужие дела обсуждали да орали на нас. Я все время, пока была там, мечтала найти родную маму. Ложилась вечером в кровать и представляла: открывается дверь, входит красивая-красивая женщина, улыбается мне и говорит: «Эллочка, тебя из коляски цыгане украли. Я много лет искала доченьку и наконец нашла. Пошли домой!» А потом узнала, что меня мать в роддоме оставила. Звали ее Татьяна Петровна Попова.

— Разве детям-отказникам сообщают, кто их на свет произвел? — удивилась я. — Думала, это запрещено.

Элла спрятала руки под передником.

— Мне никто ничего не рассказывал. Просто в четырнадцать лет я залезла тайком в канцелярию детдома и нашла свою карту, а там было про Попову написано, даже адрес ее имелся. На следующий день я вместо школы к ней поехала. Дверь мужчина открыл. Услышал, что я Татьяну Петровну ищу, и руками замахал: «Ишь кого вспомнила! Сестра моя давно спилась, ступай отсюда. Я тебе никто, не навязывайся в родственницы, помогать не стану, самому денег не хватает».

— Печальная история, — вздохнула я. — Я ведь тоже могла в детдоме очутиться, но мне повезло: нашлась женщина, которая меня приютила и воспитала.

— Важно не начало жизни, а то, какой она потом стала, — сказала Элла. — И мне невероятно повезло, я с Ниной Анатольевной живу, она лучшая свекровь на свете.

— Элла! — заорала Елизавета Гавриловна. — Где тебя носит?

— Ой! — спохватилась жена Олега. — Обещала бабушке массаж ног сделать, ей от нервов помогает. Извините, Виола, побегу. Ужин на столе, Ниночка ваши любимые котлетки из кержача сготовила. Она такая внимательная! На нее забот через край навалилось: Катя умерла, Алла убежала, придется ей одной в пансионе крутиться. Ну ничего, я подала заявление об уходе, буду Нине Анатольевне помогать, как-нибудь справимся.

— Элла! — снова завопила старуха.

Та кинулась на зов, а я прошмыгнула в отведенное мне помещение и заперла дверь. Ни за что не пойду в столовую, там сейчас бушует старуха. Да и есть отвратительные рыбные биточки, изображая восторг, я уже просто не могу. Покойный профессор тоже частенько прятался здесь от семейных сборищ. В небольшой нише в кабинете Геннадий Петрович оборудовал кухонный уголок, там на столике стоят электрочайник, сахарница и коробка с чаем. Я открыла картонную коробку и понюхала пакетики. Совсем свежие, наверное, Нина Анатольевна купила чай специально для меня. Прекрасно, ужин есть — кондитерша всучила мне пакет с выпечкой, в нем непременно найдется что-то вкусное.

Я пошла в ванную, налила в чайник воды из-под крана и неожиданно уронила его, крышка открылась, вода вылилась на плитку. Я огляделась по сторонам, не нашла тряпки, решила вытереть лужу с помощью туалетной бумаги, промокнула ее, стала вставать и пребольно ударилась спиной обо что-то твердое. Послышался громкий щелчок.

Держась за поясницу, я выпрямилась и поняла, что стукнулась о прикрепленную к стене пустую полочку, которая чуть приподнялась. Рассердившись на себя за неуклюжесть, я попыталась вернуть полку на место, дернула ее. Неожиданно снова раздалось «щелк-щелк». Доска из пластика вдруг сдвинулась, но вместо того, чтобы опуститься, задралась еще выше и прилипла к стене, ее дно открылось, оттуда выпал черный мешочек. Я успела схватить его, прежде чем он спланировал на пол. В полке оказался тайник, а я ухитрилась его открыть.

Неприлично совать нос в чужие тайны, но я не удержалась и достала из торбочки самую обычную чайную ложку, не серебряную, не золотую, а из дешевого мельхиора. Во времена моего детства такие столовые приборы имелись почти в каждой семье, не отличавшейся большим достатком. Мы с теткой Раисой пользовались похожими ножами-вилками. А вот у соседки Зины Казаковой были серебряные приборы, и она этим очень гордилась. Но зачем так тщательно прятать совсем недорогую вещь?

Я осмотрела находку. Рукоятка ложки имела весьма необычную S-образную форму. До сих пор все виденные мною чайные ложки имели либо круглые, либо овальные окончания, ведь вещицей с изогнутой ручкой неудобно пользоваться. Хотя иногда попадались странные варианты. Один раз в каком-то кафе мне подали вилку и нож, ручки которых представляли собой до блеска отполированные… трубки. Пользоваться этими приборами было невозможно, они выскальзывали из пальцев. К сожалению, дизайнеры часто увлекаются красотой или необычностью формы, позабыв о том, что вещь должна служить человеку, а не просто радовать глаз.

— Ложечка-корежечка, — пробормотала я. — И зачем тебя, ложечка-корежечка, спрятали? Что в тебе, ложечка-корежечка, особенного? А?

Внезапно в моей голове зазвучал голос попугая Бони: «Щелк-щелк, ложечка-корежечка, бом-бом, шшш-шшш…» Потом вдруг вспомнился рассказ Олега о том, как он в подростковом возрасте записал на диктофон то, что говорил отец, оставшись один. Геннадий Петрович произнес: «А где у нас ложечка-корежечка? Вот ложечка-корежечка». Затем сын услышал, как куранты пробили два раза, и удивился, ведь был вечер, то ли десять, то ли одиннадцать часов.

Держа в руке находку, я прошла в кабинет Геннадия Петровича, открыла напольные куранты и начала внимательно осматривать циферблат, пространство за маятником и гирями… Часы были новоделом, их просто стилизовали под старину. Как я это поняла? В самом низу нашлась маленькая табличка «Мастер И. Горкин, 1999 г.».

Спустя минут десять я констатировала, что никаких отверстий нигде нет, постояла в раздумье, потом перевела маленькую стрелку на цифру два, а большую на двенадцать. Прогудело: бом-бом.

Ну и что дальше? Зачем ложка?

Я уставилась на циферблат. Минуточку, под цифрой 1 открылось небольшое отверстие. Я сунула туда S-образно изогнутый конец ложки, легко повернула его… шшш-шшш… из часов в самом низу, почти у пола, выехал ящик.

Я села на корточки. Интересно, Геннадий Петрович сам заказал куранты с секретом или они продавались такими? Здорово придумано, замочная скважина становится видной, только когда стрелки показывают два часа, потом она исчезает. Но даже если кто-то непосвещенный окажется у часов в это время, он ни о чем не догадается, через минуту время изменится, отверстие закроется. Единственное неудобство: если ящик выдвинут, часы останавливаются. Но ведь их нетрудно запустить снова, надо всего лишь толкнуть маятник.

В тайнике лежала тетрадь в кожаном переплете. Я открыла ее и увидела записи, сделанные каллиграфическим почерком человека, у которого в первом классе был предмет под названием «чистописание». Геннадий Петрович пользовался чернильной ручкой и каждую буковку выводил очень тщательно. Я начала читать не предназначенные для моих глаз строки и поняла: передо мной дневник, который хозяин дома методично вел не один год. Это не заметки о событиях жизни, а скорее бухгалтерия.

«17 июня. Е. Г. 450 тыс. 30 т — ремонт машины. 10 т — Н. А. на продукты. Безобразие, она много тратит на ерунду».

«18 июня. Осталось 410 тыс. 25 т. — срубили 5 деревьев. Короед. 12 т — коммуналка + электричество. Е. Г. отругала меня. В доме слишком много люстр!»

«19 июня. Осталось 373 т. 8 — продукты. Сколько можно жрать?! Н. А. не умеет вести хозяйство! 9 т. на платье для Кати. Безобразие, у Катерины полно вещей! Е. Г. снова меня отчитала».

Я медленно перелистывала страницы. Е. Г. — это, конечно, Елизавета Гавриловна, Н. А. — Нина Анатольевна. Стало понятно, что Геннадий Петрович постоянно получал от тещи деньги на содержание семьи. Суммы были немаленькими, но большой дом — большие расходы. В особняке постоянно что-то ломалось, детям требовались одежда, обувь…

Не знаю, сколько зарабатывал профессор, в кондуите были только записи о расходовании средств старухи. Видимо, она требовала от зятя отчета за каждую копейку, вот он и вел бухгалтерию. Понятно, почему доктор наук тщательно скрывал заметки от посторонних глаз. Жена, трое детей, невестка, да и все вокруг считали, что они живут за счет трудов отца. Ан нет, денежный дождь капал из рук Елизаветы Гавриловны. Почему старуха пряталась за зятя?

А еще, читая дневник, я сообразила: профессор боялся тещи и ненавидел ее, терпеть не мог жену, считал ее дурой, а детей — обузой. Замечания, сделанные автором на полях, ехидны, злы и полны негодования по отношению к тем, на кого приходилось тратить деньги. Ясно, по какой причине Геннадий Петрович дистанцировался от домашних — они его раздражали, подчас бесили.

Значит, Алла, сказавшая при мне, что отец боялся бабушку, которая могла легко заткнуть его, вопящего от ярости, была права. Ну да, Геннадий Петрович не мог ослушаться владелицу толстого кошелька. Но откуда у старухи столько денег? Вроде она говорила о том, что после смерти зятя вынуждена продавать драгоценности, которые достались ей от мужа. Однако это не подарки щедрого супруга, ювелирные украшения собирал отец Анатолия Сергеевича, богатый купец. Вероятно, серьги-браслеты-ожерелья Елизавета Гавриловна выставляла на торги много лет. Но зачем это скрывать? Она тратит то, что ей завещал покойный муж, никакого криминала нет. Она боялась сплетен, чужой зависти? И почему прикрывалась зятем, а не дочкой? Хотя на последний вопрос ответ есть: Нина-то никогда не работала, откуда у нее деньги…

Я отложила гроссбух, снова заглянула в ящик и вынула толстый блокнот размером с ладонь. Почти все страницы были заполнены рисунками, сделанными яркими разноцветными карандашами. На первом изображена полная женщина в бальном платье, волосы у нее уложены в высокую прическу, шею обвивает жемчужное ожерелье, от которого на цепочках свисают крупные камни в тонкой золотой оправе. Внизу подпись: «Валентина Мадини. Первое июня. Праздник Солнца. Рисовала Надя Василини. 1943 г.».

Я медленно переворачивала странички, восхищаясь талантом художницы. И что за карандаши были у нее? Рисунки совершенно не выцвели, а ведь с момента их создания прошло более семидесяти лет. Похоже, что некая группа людей отмечала первого июня праздник Солнца, и все надели на торжество старинную одежду. На женщинах были длинные, в пол, пышные платья, их широкие юбки стояли колоколом, сверху был корсет и глубокое декольте. Ни одной темной вещи я не увидела, только яркие сочные краски. Наряды выглядели излишне пестро, отчего напоминали оперение попугая. Мужчины тоже не смущались голубых брюк, зеленых пиджаков, к которым прикрепляли большие броши, сильный пол в сороковые годы прошлого века ничего подобного не носил. Это сегодня мужик в розовом свитере и желтых брюках не вызовет удивления, а в то время его сочли бы сумасшедшим.

Я просмотрела блокнот несколько раз. Надо же, даты с сорок первого года по сорок пятый. Большинство картинок создано тогда, когда СССР воевал с фашистской Германией, и люди делали все, что могли, ради Победы. Тетка Раиса рассказывала мне маленькой, как она, еще девочка, сама голодала, ела лебеду, живя в деревне, потому что весь урожай отдавали для фронта. И как ее мать отнесла крестик и обручальное кольцо, единственные дорогие вещи, на сборный пункт, где бесплатно принимали от населения золото, чтобы построить танк, который будет громить врага. Но, оказывается, кое-кто в тяжелую годину веселился на празднике Солнца и щеголял в бриллиантах.

Я отложила блокнот и в глубине тайника обнаружила пухлый пакет, на котором под длинным рядом наклеенных марок темнел штемпель: «Заказная бандероль с уведомлением о получении». Ниже был адрес: Нижнегорск, улица Герцена, дом пятнадцать, университет, ректору Николаеву Геннадию Петровичу лично. Отправила послание Надежда Ивановна Оконцева, проживавшая в городе Октябрьск. Я открыла конверт и вытащила школьную тетрадь в линеечку, исписанную очень мелким, но разборчивым женским почерком. Некрасиво, конечно, читать чужие письма, но ведь мной двигает не любопытство, а желание найти убийцу. Поэтому я углубилась в текст.

«Добрый день, уважаемый Геннадий Петрович! Сразу хочу попросить у вас прощения за то, что наконец-то решилась отправить вам это послание. Умоляю, дочитайте его до конца.

Я долго собиралась написать вам, но мешал страх. Меня испугала смерть Веры Дмитриевны Васькиной. Однако сейчас, когда я знаю свой диагноз и понимаю, что жить мне осталось считаные дни, ужас от того, что меня убьют, как Веру, ушел. Нет смысла трястись, болезнь все равно скоро меня съест.

Думаю, вам надо знать правду. Простите, если истина покажется вам ужасной, но я не могу уйти на тот свет, унося с собой тайну. Это нечестно по отношению к тем, кто погиб.

Наверное, мне нужно представиться. Я Надежда Олеговна Василини, по национальности пуштанка. В тринадцать лет меня оторвали от семьи, отправили в детдом, дали фамилию Оконцева и отчество Ивановна. Я с ранних лет прекрасно рисовала, мечтала стать художницей. Родители, школьные учителя, подруги считали меня очень талантливой. Потом был интернат, после него поступить в творческий вуз мне не удалось, пришлось учиться на воспитательницу детского сада.

Первого июня пуштаны отмечали праздник Солнца. Случись в этот день на Земле мировая катастрофа, мой народ все равно бы провел этот обряд. Впрочем, пуштаны верили, что, пока хоть один из них разожжет в эту дату ритуальный костер, ничего дурного на планете не произойдет, солнце не померкнет. В этот день из шкафов доставали наряды предков. В повседневности пуштаны одевались просто, но первого июня скромность отбрасывали, платья женщин и костюмы мужчин поражали своим великолепием.

В конце тридцатых годов прошлого века от моего некогда многочисленного народа осталось несколько тысяч кучно живущих людей. Пуштанов погубили близкородственные браки. Наша религия толерантна к чужим, но создавать семью с инородцами старейшины всегда запрещали. Да, встречались люди, которые ослушались патриархов, например, бабушка Веры Дмитриевны Васькиной. Она выбрала себе русского мужа, тот принял веру пуштанов, жил по их обычаям, но его все равно считали чужаком, детей их называли инородцами, так же говорили и о внуках. Из-за того, что народ жил замкнуто, стало появляться слабое больное потомство, и пуштаны начали вымирать. Когда случилась Великая Отечественная война, мой народ на фронт не пошел — религия запрещает нам брать оружие в руки и убивать кого-либо. К слову сказать, мы вегетарианцы.

Несмотря на то что СССР вел войну с гитлеровской Германией, пуштаны не отменили праздник Солнца. С сорок второго по сорок пятый год первого июня все ликовали и танцевали, на людях, как всегда, в этот день сверкали драгоценности. О последних следует сказать особо. Все семьи берегли родовые украшения, расстаться с ними — значит, огорчить предков в загробном мире. Да, иногда кое-кто продавал браслет или кольцо, но на то надо было иметь очень вескую причину, чтобы умершие прадеды не рассердились. Отнести в скупку ожерелье, чтобы построить себе большой дом, нельзя.

В сорок первом году я была маленькой девочкой, но хорошо помню, как к нам пришли старики Комани и Лаврини, сели за стол и молча посмотрели на маму. Она заплакала, открыла потайное отделение в буфете, вынула оттуда коробочку с бриллиантовым кольцом и отдала патриархам. А те, по-прежнему не вымолвив ни слова, ушли.

Едва старики покинули дом, я бросилась к маме с вопросами и получила объяснение ее поведения. Я услышала вот что:

— Надюшенька, если кто-то из нас лишит жизни человека, пусть даже врага, он никогда не попадет после смерти на небеса, куда уходят пуштаны, его душа обречена вечно страдать в одиночестве. Поэтому мы все сегодня ради встречи с предками отдали по одному украшению. Есть человек, который за большие деньги сделает так, чтобы к пуштанам не приходили повестки, уничтожит в военкомате их личные дела.

Это оказалось правдой, про нас вроде забыли, никто повестку не получил.

В начале сороковых фотоаппарат в СССР стоил дорого, снимки проявляли дома или отдавали специалисту. У нас никто не умел этого делать, а все лаборатории в ближайших городах в связи с войной закрылись.

Первого июня сорок второго года рано утром дедушка вручил мне большую коробку цветных карандашей, чистый блокнот и сказал:

— Пока не закончится война, ты будешь летописцем наших праздников. Карандаши используй исключительно для зарисовки костюмов и драгоценностей, на другое их тратить нельзя — набор один, его следует беречь. Фотографии мы сделать не можем, пленку купить и проявить негде. Вся надежда на тебя. Перенеси на бумагу, как выглядят наши украшения, одежда, тщательно запиши, у кого какие платье, браслеты, бусы. Наденька, запомни, если случится что-то плохое, ты обязана сберечь блокнот, это наша история. Поклянись на фигурке божества, что выполнишь мой указ, несмотря ни на что…

Став взрослой женщиной, я поняла, что мудрый дед предчувствовал беду, знал, что после победы пуштанам придется несладко. Но тогда я просто сделала то, что он велел, — произнесла клятву, а потом принялась работать над портретами. Дедушка предупредил всех, мне охотно позировали. Я намечала контур простым карандашом, а потом в течение месяца рисовала картинку в цвете. Если детали забывались, шла к людям домой, мне показывали праздничную одежду и украшения. Все знали: Надя Василини — летописец.

В октябре сорок пятого года поселение, где жили пуштаны, обнесли колючей проволокой, а весь народ обвинили в предательстве. У людей отняли паспорта и велели сдать семейные драгоценности. Солдаты обыскивали дома, но хозяева успели хорошо спрятать то, что получили от предков.

Не стану описывать нашу жизнь в гетто, с нами сделали то, что фашисты сотворили с евреями, цыганами и другими не арийцами. Над взрослыми издевались, их убивали. А вот до уничтожения детей все же не опустились. Всех, кто был младше четырнадцати лет, отправили в интернаты, поменяв им имена и фамилии и запретив даже думать о том, что они пуштаны.

Но чем сильнее гнет, тем быстрее человек понимает, что надо спасаться. Мои родители решили бежать. Я была самой маленькой в семье, но у меня оказались большие уши. Папа с мамой, думая, что дети спят, строили планы по ночам, а я не дремала и старательно их подслушивала. Один раз к родителям пришел Минори, лучший друг нашей семьи, и я узнала шокирующую правду.

— Пусть предки подарят крепкое здоровье Лизе Комани, — говорил Алексей Борисович, — она уже спасла многих, например Покрани. Сергей Михайлович, перед тем как убежать, отвел меня к Елизавете. И завтра мы всей семьей уходим отсюда. Я сказал Комани о вас, она согласилась помочь. Но за побег надо отдать драгоценности, Лиза ими с каким-то офицером из охраны расплачивается. Завтра на рассвете мы уйдем, а вы будете следующими. Не надо медлить, ведь всех могут убить, поскорее договаривайтесь с Елизаветой.

— На стене комендатуры висит указ о расстреле Покрани при побеге, — сказал мой отец. — Может, им не удалось на свободу выбраться?

— Это липа, — отрезал Алексей Борисович. — Сам подумай, Олег, что эмгэбэшникам было делать? Все видят: дом Покрани пуст. Как объяснить отсутствие семьи? Вот и повесили бумажонку про казнь. Они и про Лаврини такое писали, и про Гарпачи. И про нас наврут, и про вас. Не бойся, спасай семью.

— Ты прав, — согласился мой папа.

На следующее утро я кинулась к Маше Минори, своей лучшей подружке. Мы спрятались в сарае и стали шептаться.

— Знаю, вы сегодня убегаете, — сказала я, — наша семья тоже вскоре уйдет.

— Да, — подтвердила Маша, — в четыре утра надо быть в лесу у поваленной березы, где Ведьмино болото. Смотри.

Машенька подняла кофту, и я увидела у нее на шее медальон из золота в виде райской птицы невероятной красоты, ее хвост и крылья были усыпаны рубинами. Украшение было мне знакомо, я его рисовала.

— Ты надела мамину вещь, — испугалась я. — С ума сошла? Нельзя брать ничего без спроса.

— Мамочка сама мне велела так поступить, — пояснила подружка. — За наше спасение от смерти надо все драгоценности отдать. Но мама хочет птичку сохранить, поэтому приказала ее под одеждой спрятать. Ой, мне так страшно! Я боюсь!

Я решила подбодрить Машу.

— Все будет хорошо.

Но она все плакала, никак не могла успокоиться. И тогда я сказала:

— Хочешь, пойду с тобой?

— Очень, — всхлипнула Маша. — Только это невозможно, Лиза уводит одну нашу семью.

— Прибегу на болото за час до вас, — пообещала я, — залезу на кривую ель, спрячусь в ветвях. Мне дедушка объяснял, как лучше в лесу ховаться: не в кустах надо сидеть — те, кто за тобой гонится, первым делом «зеленку» обшарят, — а вскарабкаться на дерево с густой кроной, люди редко вверх смотрят. Меня никто не заметит, но ты будешь знать, что я рядом, и перестанешь бояться.

Трудно придумать большую глупость, чем та, которую я предложила. Но вспомните, сколько мне было лет. К тому же старшие постоянно твердили детям: все пуштаны братья и сестры, вы обязаны помогать друг другу, вы одной крови. Я была ребенком, но дети в гетто взрослеют рано. Конечно, я знала, что эмгэбэшники уничтожают тех, кто отказывается им подчиняться. Почему не подумала, что за Минори могут проследить, поймать их, расстрелять, что солдаты заметят меня на елке и не колеблясь убьют? Ответ один: я об этом просто не думала».

Я на секунду оторвалась от письма.

«Мы с тобой одной крови, ты и я» — так пантера Багира советовала Маугли говорить при встрече с любым зверем.

Люди тоже животные. В учебниках биологии про нас написано: «Человек. Тип: хордовые. Подтип: позвоночные. Инфратип: челюстноротые. Надкласс: четвероногие. Класс: млекопитающие. Подкласс: плацентарные или высшие звери. Отряд: приматы. Подотряд: сухоносые обезьяны. Инфраотряд: обезьянообразные. Парвотряд: узконосые обезьяны. Надсемейство: человекообразные обезьяны. Семейство: гоминиды. Род: люди. Вид: человек разумный». Наука считает нас обезьянами, а мы думаем, что являемся царями природы. Вот только на массовые убийства, кровопролитные войны, уничтожение друг друга из желания стать богатыми и могущественными способны исключительно люди. Может, человечество использует данный ему разум неправильно?

Я достала из сумочки таблетки от головной боли, проглотила одну и продолжила чтение.

«На ель я залезла заранее и в назначенный час увидела Машу, ее пятилетнюю сестру Олю, отца и мать. С ними пришла и Лиза.

— Что нам теперь делать? — нервно спросил Алексей Борисович.

И тут из тьмы леса вышел мужчина, я его сразу узнала, это был Анатолий Сергеевич Николаев, начальник эмгэбэшников, охранявших гетто. Пуштаны очень его боялись, старались лишний раз не попадаться карателю на глаза.

Минори попятились, Николаев улыбнулся:

— Все в порядке, я друг.

— Отдайте Анатолию Сергеевичу драгоценности, — попросила Комани. — Потом я проведу вас к дороге, там ждет машина.

Алексей Борисович протянул офицеру пакет.

— Тут все.

— Хорошо, — кивнул Николаев, — сейчас получите новые паспорта.

Эмгэбэшник начал рыться в кармане куртки, и вдруг раздались тихие хлопки. Я не поняла, что случилось, но все Минори, включая детей, как подкошенные упали в траву.

— Проверь, — велел Николаев Лизе.

Комани наклонилась над Машей.

— Эта еще жива.

Анатолий поднял руку, я увидела пистолет. Снова послышался негромкий звук, такой издает бутылка с домашним квасом, когда мама откупоривает пробку.

— Тащи ребят, сам займусь взрослыми, — деловито распорядился Николаев.

— Погоди, — остановила его Комани. — Они иногда кое-что спрятать пытаются.

Елизавета расстегнула кофту моей подружки.

— Ну вот, что я говорила, медальон в виде райской птицы. Очень красивый!

— Молодец, — похвалил Лизу офицер.

Она надела себе на шею драгоценность Минори, схватила Машеньку за ноги и потащила тело к болоту.

Вцепившись руками в ветви, я сидела на ели и боялась дышать. До меня наконец-то дошло, что происходит: Комани и главный эмгэбэшник убивают пуштанов. Лиза договаривается с людьми, обещает им в обмен на ценности жизнь и свободу, ей верят, она ведь своя, мы все одной крови… Я просто оцепенела. А эти двое, сбросив трупы в болото, ушли.

Не знаю, сколько времени я просидела на дереве, но в конце концов кое-как спустилась и побрела домой, намереваясь разбудить родителей и рассказать им все, что видела. Вошла в избу, но прежде чем броситься к отцу, захотела попить. Опустила кружку в ведро и услышала крик:

— Всем встать!

К нам ворвались солдаты. Для моих нервов это оказалось слишком, в глазах потемнело, больше я ничего не помню.

В себя я пришла от того, что кто-то плеснул мне в лицо водой.

Я открыла глаза и увидела мужчину в ненавистной форме. Он резко сказал:

— Десять минут. Берешь одну сумку, суешь самое необходимое. Живо!

Мне стало понятно: ни отца, ни мамы, ни моих старших братьев в доме уже нет, их всех увели. Мы даже не смогли проститься. Я взяла портфель, с которым ходила в школу, и положила туда блокнот с рисунками. Мои записи оказались самым ценным из того, что у меня было, я же летописец. Ни о смене белья, ни о зубной щетке, куске мыла, ни о бутербродах, ни о чем другом я не подумала. Ушла, в чем была, имея при себе лишь записи.

По приезде в детдом у меня отняли одежду, обувь, выдали интернатскую форму. Толстая тетка, принимавшая новую воспитанницу, мне попеняла:

— Почему у тебя ничего нет? Хоть бы носки прихватила.

— Вы же их все равно заберете, — прошептала я.

Баба оглянулась на дверь и неожиданно погладила меня по голове.

— Эх, горемыка… Не от злобы так поступаю, свыше приказ дан. Должна и блокнот с рисунками забрать. Кто у тебя дома так ловко карандашом чиркал? Отец?

— Сама, — ответила я.

— Ух ты! — восхитилась воспитательница. — Здорово. Это твои родственники?

Я кивнула. Тетка потрепала меня по плечу.

— Ладно, спрячь-ка блокнот в белье и иди в спальню. Только не говори никому, что я тебе разрешила его оставить. Если кто найдет, начнет расспрашивать, отвечай: «Это я просто балуюсь, выдумываю всякие сказки». А ты взамен портрет моей дочки нарисуй.

Я сберегла свои работы, в свободное время добавляла новые, по памяти. Смешно, конечно, но мне казалось, что пока зарисовки целы, все эти люди живы.

Нет никакого смысла описывать вам мою дальнейшую жизнь. Я никогда не забывала, что являюсь пуштанкой, помнила о том, как эмгэбэшники убивали моих сородичей, боялась, вдруг кто-нибудь выяснит, что Надя Оконцева, от рождения Василини, представительница народа, который объявлен предателем. Кстати, это клеймо с пуштанов сняли лишь в середине девяностых.

Я не знаю точно, что случилось с моей семьей, хотя понимаю: маму, папу и братьев убили. Я научилась жить, не боясь воспоминаний. Даже иногда разглядывала свой блокнот и удивлялась: зачем его берегу? История праздников Солнца никому не нужна, пуштанов уничтожили, а те дети, которых, как меня, сослали в интернаты, давно забыли о своем происхождении или боятся говорить о нем вслух. Но я же летописец! Я обещала дедушке хранить материалы!

Понимаете теперь, Геннадий Петрович, каким шоком для меня явился звонок Веры Дмитриевны, которую я знала в детстве? Мои родители хорошо относились к Васькиным, а вот дед сердился, если видел, что я болтаю с Верой, тут же звал меня домой.

Один раз я его спросила:

— Почему ты не любишь Верочку?

— Она не наша, — отрезал старик, — не чистая кровь.

Интересно, как бы дедушка отреагировал, узнав, что именно Вера решила написать книгу о пуштанах и начала собирать сведения о нашем несчастном народе? Впрочем, надо сказать, что близких отношений у нас с Васькиной в детстве не было, она младше меня на несколько лет, и я относилась к девочке как к неразумной крошке. Но в зрелости такая разница в возрасте значения не имеет. Дети восьми и тринадцати лет — это как два разных мира, а когда вы обе пенсионерки, дата рождения уже неважна.

Вера приехала ко мне в гости, рассказала о своей книге, переживала, что поздно нашла меня, труд-то уже написан. Но заверила:

— Не волнуйся, я непременно расскажу и о твоей судьбе, мой труд пока не издан, добавлю главу. Надеюсь, тираж хорошо разойдется, надо, чтобы о пуштанах узнали все. Гриша, мой сын, опубликовал отрывок в журнале, так не поверишь, какой интерес он вызвал. В планах у нас съемки художественного фильма о Комани, вот закончу книгу и сяду за сценарий.

Она говорила, говорила и припевом повторяла: «Елизавета герой, невероятная скромница, не хотела о том, как спасала людей, рассказывать, но я ее вызвала на откровенность». Я слушала Веру и не знала, как ей правду про Комани сказать. Поверит ли мне Васькина? Вдруг сочтет меня выжившей из ума клеветницей? Ведь в ту ужасную ночь в лесу находились только Минори, семья моей несчастной подруги Машеньки, начальник охраны Анатолий Николаев, который их всех убил, коварная Лиза Комани и я, тайно сидевшая на дереве, случайная свидетельница расстрела. И никаких доказательств того, что я не лгу, нет.

Очень мне не по себе было, но в конце концов я собралась с духом и выложила, как обстояло дело со спасением Минори. Вера Дмитриевна выслушала молча, задала лишь один вопрос:

— Можешь подробно описать золотую райскую птицу — украшение, которое Комани сняла с шеи убитой Машеньки?

Я принесла блокнот и открыла рисунок.

— Вот оно. Я старательно выполняла поручение дедушки.

— Невероятной красоты вещь, — прошептала Васькина, — оригинальная, такую ни с чем не перепутаешь.

— Золото с рубинами, — подхватила я, — хвост и крылья ажурные, плетение цепочки повторяет их узор. Когда я делала портрет Татьяны Петровны, мамы Маши, она поведала, что птичку в давние времена ее прапрапрапрадед заказал для своей жены на первую годовщину свадьбы. Его супруга тогда сильно заболела, все даже думали, что она умрет. Но когда муж повесил ей на грудь медальон, она очнулась и сразу пошла на поправку. Помнится, Татьяна Петровна завершила рассказ фразой: «Если райская птичка «улетит» от нас, вся семья умрет, я берегу ее как зеницу ока». А ведь так и случилось: амулет перешел к Комани, когда Минори погибли.

Вера Дмитриевна молча достала из сумки папку, открыла ее, перелистала разные бумаги и протянула мне цветной ксерокс статьи со словами:

— Ее выпускают в Нижнегорске, она приурочена к девяностолетию Елизаветы Гавриловны Николаевой, в молодые годы носившей имя Лиза Комани. Прочитай вот этот кусок вслух.

Я послушно озвучила текст интервью:

«— На вас сейчас потрясающей красоты украшение. Оно старинное?

— Да, мне его подарил тесть. Отец Анатолия Сергеевича унаследовал от своего родителя коллекцию ювелирных украшений, одно из них он преподнес мне в день свадьбы».

Не удержавшись, я воскликнула:

— Вранье! Наглая, отвратительная ложь!

Вера Дмитриевна показала другую страницу.

— Посмотри на фото.

Я уставилась на снимок и потеряла дар речи, потому что увидела старуху со злым лицом, на шее которой висел амулет Минори, райская птичка из золота с ажурным хвостом и крыльями, усыпанными рубинами.

— Хоть я и маленькая была, но помню Татьяну Петровну, — пробормотала Вера, — очень хорошая была женщина. А вот на ее украшение на празднике Солнца внимания не обращала, мне очень нравились мамины серьги-колокольчики, которые горели, как маленькие солнца.

Ко мне вернулся дар речи.

— Комани убийца! Как она не побоялась щеголять в медальоне Минори?

— Наденька, ты помнишь, что было у Родани? — вдруг поинтересовалась Вера.

Я быстро порылась в блокноте.

— Вот, например, диадема.

— Очень красивая, — восхитилась Васькина. — А чем украшала себя Елена Бордани?

— Не успела сделать ее портрет, — расстроилась я. — Про то, что у нее было, ничегошеньки не знаю.

— Вот и ответ на твой вопрос, — вздохнула гостья. — Елизавета отлично понимает: прошло очень много лет, наши бабушки-дедушки, мамы-отцы, хорошо знавшие, что у кого было из драгоценностей, давно убиты эмгэбэшниками или умерли в гетто. Кто остался в живых? Дети? Четырнадцатилетних расстреливали со взрослыми, самые старшие из очутившихся в интернате были твоего возраста, Надюша. А я из мелких. Стыдно признаться, даже вещи мамы сейчас не узнаю. Ну разве что только те серьги-колокольчики, да и то могу ошибиться. И ты, Надя, о Бордани ничего сказать не можешь, потому что не зарисовала ее вещи. Елизавета уверена: свидетелей не осталось. Но даже если вдруг кто-то воскликнет: «Ба! У вас райская птичка Минори», всегда можно возразить: «Нет, вы ошибаетесь, это подарок тестя». И поди докажи обратное.

— Главный эмгэбэшник, тот, кто убил Машу и ее семью, женился на Елизавете, — ахнула я, только сейчас сообразив, кто такой Анатолий Сергеевич Николаев.

— Похоже, да, — согласилась Вера Дмитриевна. — Но я не изучала углубленно биографию супруга Комани, знаю, что он следователем работал, а она у него медэкспертом. Когда Николаев умер, Елизавета стала гинекологом. Могу поднять архивы, вдруг удастся найти, где Анатолий Николаев служил в конце сороковых… Это будет совсем непросто, такие сведения закрыты, но я очень-очень постараюсь. Главное, сейчас не сдавать мою книгу в печать, в рукописи Комани названа героиней. Да, натворила я беды! Пообщалась с Валей Семеновой, поверила ей, что Елизавета пуштанов от смерти спасала. И еще один мальчик то же самое утверждал. Ну, как я могла столь легкомысленно поступить? Я же историк, ученый, обязана досконально изучать факты, то, о чем говорят люди.

Я попыталась успокоить Веру.

— Но ведь ни Семенова, ни тот мальчик правды не знали. Думаю, Комани специально распускала в гетто слухи о том, что она может помочь. Если семью пуштанов убивали эмгэбэшники, драгоценности получало государство, а если их расстреливал Анатолий, ювелирные изделия оказывались у него и Лизы. Елизавета Гавриловна рассказала о своем геройстве. Любой бы поверил. Какие факты? И как их можно проверить? Николаева поэтому и соврала про подвиги только сейчас — истину-то уже невозможно откопать. Она же не знала, что я сидела на елке в момент расстрела Минори и у меня сохранился блокнот с рисунками, сделанными с натуры.

— Ну да, Елизавета всю жизнь молчала о своем прошлом, — кивнула Васькина, — а когда к ней примчалась я и стала про спасение пуштанов расспрашивать, восхищаться ее храбростью, скромностью, она просто подтвердила мою версию ее геройства. Получается, именно я сделала ее знаменитостью. Ужас какой!

Мы проговорили долго, в какой-то момент я воскликнула:

— Надо найти улики, доказывающие, что Елизавета Комани-Николаева убийца. Может, в том болоте кости сохранились? Не одни Минори, наверное, в лесу погибли.

Ох зря я эти слова произнесла! Васькина грустно возразила:

— Может, и есть останки, да кто их искать станет.

А потом вдруг повеселела.

— Знаю, как поступить. Спрячу в карман диктофон, приду к Елизавете, начну расспрашивать ее про райскую птичку, попрошу показать украшение и скажу: «Ну надо же! У Минори точь-в-точь такое было, я отлично его помню, видела в детстве». Она себя точно выдаст, что-нибудь скажет от неожиданности. Подловлю ее, голос-то Елизаветы запишется, вот и получим доказательство.

Я стала просить Веру не ходить к старухе, испугалась, что Васькина, человек честный, эмоциональный — не сдержится и бросит Комани в лицо обвинение в убийстве, поэтому чуть ли не на колени встала, умоляла:

— Ни в коем случае не общайся с преступницей!

Васькина заплакала:

— Это я ее прославила, рассказала журналистам о геройских подвигах Елизаветы. Я породила миф, мне его и развенчивать.

В конце концов мне удалось вырвать у Веры обещание держаться подальше от монстра. Уходя, она сказала:

— Моему сыну пока не надо знать правду. Он так восхищается этой бабкой! Опубликовал в журнале главу из моей невышедшей книги, ту, где Лиза воспета, организовал посвященный ей стенд в музее, оплатил празднование юбилея. А еще Гриша часто повторяет: «Я наполовину пуштан и горжусь, что во мне течет кровь людей, среди которых есть выдающиеся личности. Елизавета Гавриловна пример для всех, для меня в первую очередь. Надо быть, как она: не сгибаться, ничего не бояться, совершать добрые дела». Сын с ума сойдет, когда узнает истину. Я попрошу его задержать издание книги, объясню, что хочу внести еще одну главу, свою беседу с Надей Оконцевой, урожденной Василини. Ну а потом переделаю рукопись… Уж тогда ему придется все узнать. Я подниму архивы и найду доказательства вины Лизы!

Вера Дмитриевна уехала. От нее долго не было вестей, я очень нервничала и в конце концов позвонила Васькиной домой. Трубку сняла женщина, она объяснила:

— Меня наняли квартиру помыть. Хозяйка умерла. Что случилось, не знаю, не спрашивайте. Запишите номер ее сына, Григория Андреевича, он велел, если кто Веру Дмитриевну искать станет, дать его контакт.

Я моментально соединилась с Васькиным, представилась, он со мной очень ласково заговорил:

— Дорогая Надежда, мама мне о вас рассказывала. После беседы с вами она решила дополнить свою книгу. К сожалению, не могу порадовать вас хорошими новостями. Вера Дмитриевна внезапно скончалась от желудочного кровотечения. Врачи говорят, что у нее была язва, но болезнь протекала бессимптомно. Оказывается, так бывает. Мама на диете не сидела, лекарств не пила, вот и произошла беда.

Меня сковал ужас. Я знала: Веру убила Елизавета. И даже поняла, как она это проделала. Поэтому спросила у Васькина:

— Скажите, ваша мама незадолго до кончины не ходила случайно к Николаевой?

— Они постоянно встречались, крепко подружились, вместе в парке гуляли, — ответил Григорий Андреевич. — Елизавета Гавриловна испытала глубокий стресс, узнав о смерти Веры Дмитриевны, прислала на похороны роскошный венок с лентой «От всех пуштанов». Я был очень тронут. Вы, наверное, знаете, что дед моей мамы был русским, он принял веру жены, жил как настоящий пуштан, но его все равно считали чужаком, а его потомство инородцами. Маме в детстве часто намекали: ты не стопроцентная пуштанка. Ее это больно ранило. Если бы Вера Дмитриевна увидела венок с такой лентой, она бы прослезилась. Елизавета Гавриловна человек удивительной души. А почему вы спрашиваете про их встречу?

— Просто так, — промямлила я и распрощалась.

С того дня, Геннадий Петрович, нет мне покоя. Видимо, Вера Дмитриевна не сдержалась, высказала вашей теще в лицо все, что о ней думает, и пообещала открыть правду людям. Вот старуха и лишила ее жизни. Елизавета в юности уничтожила много людей, небось и сейчас ни секунды не колебалась. Конечно же, она знала про Иванову смерть.

Чтобы пояснить, что это такое, мне, Геннадий Петрович, придется рассказать вам о некоторых тайнах из жизни пуштанов.

Я уже писала, что мы никогда не берем в руки оружия, убить живое существо для представителя нашего народа невозможно. Своих детей пуштаны воспитывали строго, запретов была масса. Священников в понимании православных людей у нас не было, но имелись три старейшины, которые мудро правили народом. Одним из них являлся мой дед. Поэтому у нас дома часто обсуждались разные дела.

Когда дедушка и два других патриарха усаживались за стол для разговоров, меня отправляли в мансарду, приказывали сидеть там, учить уроки или штопать одежду. Однажды я уронила иголку и начала ползать на коленях, разыскивая ее. Иголка была ценностью, зимой сорок первого года ее нельзя было нигде купить. Желая во что бы то ни стало найти потерю, я легла на пол и вдруг отчетливо услышала голос деда. С тех пор всякий раз, когда старейшины приходили к дедушке, я торопилась под крышу, плюхалась на пол и подслушивала не предназначенные для детских ушей разговоры. А потом сообразила: можно ведь еще заглянуть в щель между досками и увидеть расположенную внизу комнату. В свое оправдание могу лишь сказать: никогда никому не говорила, что узнала, а выяснила я, подросток, много.

Нельзя руководить людьми, используя только пряник, должен быть и кнут. Если нет страха перед наказанием, в человеке просыпается не самое лучшее. Кое-кто из пуштанов иногда совершал нехорошие поступки. Один раз старейшины, среди них был и дед Елизаветы Комани, обсуждали, что делать с Сергеем Аладини, который работал водопроводчиком. Парень пришел в дом к Гаврани, чтобы заменить трубу, увидел, что никого взрослых нет, и изнасиловал их дочь. Чтобы девушка не кричала, мерзавец засунул ей в рот кляп, и она задохнулась. Это было страшное преступление. В милицию пуштаны никогда не обращались, сами судили провинившихся. Сергея привели в нашу избу. Он плакал, просил его простить, но старик Комани поставил перед ним на стол небольшую коробочку и сказал:

— Сам реши свою судьбу.

Юноша впал в истерику, попытался убежать, но ему не удалось, дверь и окна были заперты. В конце концов Сергей открыл шкатулку, зачерпнул оттуда ложкой какой-то порошок, проглотил его, выпил два стакана воды и ушел. Его никто уже не останавливал.

Меня настолько поразило произошедшее, что вечером, когда мама зашла поцеловать меня на ночь, я не выдержала и спросила:

— Почему Аладини сначала не отпускали, а потом, когда он съел что-то, ему разрешили уйти? Чего он плакал и кричал?

Мама схватила меня за руки:

— Откуда ты знаешь, как вел себя Сергей?

И я поняла, что выдала себя. Делать было нечего, пришлось рассказать, чем я занимаюсь в мансарде.

Мамочка зашептала:

— Если дедушка узнает, тебе не поздоровится — лишит всех праздников, на день рождения даже поцелуя в подарок не получишь. Поклянись, что больше никогда не станешь подслушивать. Ты узнала тайну, которую пуштанам сообщают в день двадцатилетия. Сергей совершил ужасное преступление и не имел права жить дальше, поэтому старейшины достали Иванову смерть.

Я разинула рот, а мама продолжала:

— Раз уж ты видела то, что не следует, открою правду тебе до конца. Ты умная девочка и, конечно, понимаешь: никому из подружек даже намекать на то, что знаешь, нельзя. Так вот, совету старейшин приходится разбирать разные дрязги. Чаще всего они мелкие, бытовые…

— Знаю, мамочка, — перебив, сказала я, — слышала, как Игорь Саретони у Лавини деньги взял и не отдал. Дедушка приказал виновному через час долг вернуть и в наказание велел ему бесплатно в лавке Лавини три месяца полы мыть. Еще дедуля не разрешил Маше Уради от мужа-пьяницы уйти. Отчитал ее: «У хорошей жены супруг к горячительному не потянется. Ты лентяйка, дом не убираешь, обед не готовишь, Михаил себя неприкаянным чувствует. Хоть сто спутников жизни поменяешь, добра не жди. Самой надо другой стать. Приказываю тебе с сегодняшнего дня тряпку в руки взять, утюгом махать и еду нормальную готовить».

— Экая ты… ушастая, — вздохнула мама. — Дедушка знает, что идеальных людей нет, в каждом червячок сидит. Но иногда случается… как с Сергеем… Что с ним делать? Выгнать вон нельзя, ведь наверняка он опять зло сотворит, раз уж оказался на такое способен. Его поймают, тень на всех пуштанов падет. А у нас есть закон: когда человек кого-то убил, он обязан своей жизнью за содеянное расплатиться. Если все старейшины соглашаются, что преступник должен умереть, ему дают коробку с Ивановой смертью. Негодяй сам должен ее съесть, водой запить и уйти. Наутро он умрет. Понимаешь? Мерзавец самоубийством жизнь заканчивает, это грех для него, но не для остальных. Старейшины никого на тот свет не отправляют, преступник сам решает свою судьбу.

— Мамочка, а что такое Иванова смерть? — прошептала я.

— Растение такое. Стебли у него синие, цветет оно раз в несколько лет. Раньше в лесу росло, но давно не встречается, его надо в горшке выращивать, а это совсем непросто. Молодая поросль не годится, старая тоже, в ход идут лишь зрелые стебли. Их надо определенным образом высушить, в порошок перетереть. Когда человек пудру проглотит и водой запьет, Иванова смерть быстро в размерах увеличится, превратится в очень острые треугольники, которые раздерут ему внутренности. И все.

— А если он пить не станет? — спросила я.

— Так не бывает, — покачала головой мама, — рано или поздно выпьет, и ему каюк.

Но я никак не могла успокоиться.

— Мамочка, Сергей не хотел себя убивать, старейшины его не отпускали, пока он порошок не съел. Выходит, они его заставили с собой покончить. Разве это нашим предкам понравится?

Мать рассердилась:

— Мала еще рассуждать! Так испокон веков пуштаны с мерзавцами поступали, не нам уклад менять. Ну-ка, закрыла рот! Только попробуй кому-нибудь хоть слово о Сергее вымолвить, узнаешь тогда, что такое фунт лиха! Дед тебя вон выгонит, станешь побродяжкой!

Больше я к матери с вопросами не подходила, в моей душе поселилось смятение. Нам нельзя убивать, запрещено брать в руки оружие, стрелять. А принудить человека съесть Иванову смерть, значит, можно? Сергей ужасный преступник, но получается, что мой дедушка и другие старейшины тоже убийцы?

Однако не стану излагать вам размышления и метания ребенка, вернусь к Васькиной.

Я донельзя перепугалась, узнав, что Вера Дмитриевна умерла от язвы. Похоже, не было у нее этой болезни, Григорий Андреевич говорил, что его мама на диете не сидела, врачи никогда ей о такой необходимости не говорили. Ладно, не берем в расчет докторов, они часто ошибаются. Но если у человека что-то болит, он сам беречься будет. Вот я знаю, что от кофе меня всегда тошнит, и не пью его. Вера Дмитриевна у меня в гостях с аппетитом жареную курочку с макаронами ела, чай с вафельным тортом пила. Разве человек с язвой так питается? И у нее после обеда ничего не заболело.

Впрочем, Геннадий Петрович, я уверена: у вашей тещи есть коробочка с Ивановой смертью. Елизавета Гавриловна страшная убийца.

Зачем я написала вам это письмо? Сама не знаю. Надо было мне в Гидрозавод приехать и громко, при всех, правду о «героине» рассказать. Да только кто же мне поверит? Скажут: оклеветала святую женщину. Мне на земле недолго осталось, у меня аневризма головного мозга, прооперировать которую нельзя, разорваться может в любой момент. Вера Дмитриевна умерла, мне тоже вот-вот в дорогу. Но кто-то же должен рассказать всем, кем является Елизавета? Я труслива. Может, вы рискнете сдернуть лживую маску с лица злодейки?

Извините, если испортила вам настроение. Желаю вам всего хорошего, долгой жизни, крепкого здоровья.

27 сентября. Надя Оконцева-Василини».

Еле-еле дождавшись восьми утра, я позвонила Платонову.

— Ты прямо экстрасенс, — обрадовался Андрей. — Хотел сам тебя побеспокоить, но боялся разбудить, писатели, говорят, раньше полудня глаз не открывают.

— Прекрати нести чушь, — рассердилась я. — Не верь Интернету, он врет. Мне срочно надо с тобой поговорить. Скажу Нине, что проведу весь день на съемках, а сама порулю к тебе. Давай встретимся в начале одиннадцатого где-нибудь подальше от дома Николаевых. Лучше всего в районе «Кинофабрики», надеюсь, Елизавете Гавриловне туда сегодня не надо. Сейчас посмотрю в сети, есть ли там поблизости кафе посимпатичнее.

— Так ведь, по-твоему, Всемирная паутина лжет, — не упустил Андрей возможности ущипнуть меня.

— Значит, встретимся в парке, — отрезала я, — он расположен через дорогу от места съемок. Давай прямо у входа.

— Могу быть там через пятнадцать минут, — заявил Платонов.

— До сих пор я не уходила из дома раньше десяти. Не хочу менять график, выйду как обычно, — ответила я.

— Женя определил, какому растению принадлежат синие стебли, найденные тобой у электрогенератора, — сменил тему разговора Андрей. — Это… сейчас попытаюсь воспроизвести название… э… эневидум… нет, эневедидумо… Черт! Энзевичи…

— Не старайся, — остановила я приятеля, — латынь сложна, лучше употребить народное название — Иванова смерть.

— Да, так проще, — обрадовался Платонов. И осекся: — Эй, откуда ты про этот цветок знаешь?

— Объясню при встрече, — пообещала я.

— Купи мне в кондитерской около Николаевых пирожки, — попросил Андрей. — Три штуки. Нет, пожалуй, пять. Два с мясом, остальные с капустой. Хотя лучше поровну, тройку с говядиной и тройку с… Правда, там и с яблоками отличная выпечка.

Я засмеялась:

— Поняла, получишь полный ассортимент.

— Нет, я много не съем, — возразил Платонов, — четыре с курицей, три с грибами, два с антоновкой.

— А с мясом? — подначила я друга.

— Угу, прихвати парочку.

— Лариса еще чудесные сочники делает, — тоном змея-искусителя пропела я.

— Очень люблю булочки с творогом, — оживился Платонов.

— Шоколад привезти? — продолжала я.

— Я не блондинка, конфетами не увлекаюсь.

— Имела в виду напиток.

— Тогда непременно, самый большой стакан, — вошел во вкус Платонов. — А лучше два. Много не бери, я малоежка.

— Скорей уж, малопивка, — хихикнула я.

Едва увидев меня, Лариса выбежала из-за прилавка.

— Виолочка! Ужас!

— Что случилось? — напряглась я.

— Гарик Расторгуев умер, — запричитала кондитерша.

— Гарик Расторгуев? — повторила я, недоумевая, почему имя кажется мне знакомым.

— Приятель моего младшего, — напомнила Лара, — ну, тот, что Лешу подбил в кабинет режиссера на «Кинофабрике» залезть.

— А, мальчик, укравший бутерброды с паштетом, — протянула я. — Что с бедным Гариком случилось?

— Передоз, — уверенно ответила кондитерша. — Хотя Алексей врет про отравление, говорит: «Володька нас тухлым супом угостил, хорошо, что я его не стал есть». Но я на мальчика не давлю, вижу, он в ужасе, до сих пор считал себя и своих дружков бессмертными. Да, да, наверняка Расторгуев наркотой баловался. Куда катится мир! Люди с ума посходили. В семь утра сегодня заявилась мать Игоря, пьяница подзаборная, и давай мне мозг выносить: «Сын умер, надо его упокоить, поминки справить, а денег нет. Еще и за коммуналку задолжала, электричество отрезать пригрозили. Дайте мальчику на гроб, он с Алешей дружил, вы обязаны помочь». Стоит, трясется в ознобе, перегаром от бабы на километр несет, морда в бланшах, видать, подралась с кем-то. Сама грязная, вонючая, сто лет не мытая… Я ей вежливо ответила: «У самой с наличностью плохо, заначки нет. Вам от государства материальная помощь положена. И можно кредит взять. Зачем по людям ходить и клянчить?» Думаете, нахалка устыдилась и ушла? Как же! За столик села и продолжила ныть…

Дверь, ведущая из внутреннего помещения лавки, открылась, появился Алексей.

— Мать, заткнись! — зло произнес он и выбежал на улицу.

— Во! Слышали? — всплеснула руками Лариса. — Хамит мне, потому что не захотела его приятеля хоронить, кошелек не расстегнула. Если опять меня в жадности упрекать будет, скажу: «Ладно, отнеси алкоголичке деньги, которые я тебе на оплату института собираю. Но имей в виду, она их вмиг пропьет, а ты без высшего образования останешься, в армию загремишь. У тебя и так мозга нет, а после срочной службы вовсе идиотом вернешься». Вы хотели кофе попить? Шоколад?

— Нет, — пробормотала я, — за пирожками заглянула.

— Где сейчас блокнот с рисунками и письмо? — осведомился Платонов, когда я пересказала ему послание Надежды Василини.

— Назад в тайник положила, — ответила я. — А что узнал Евгений?

Платонов вытащил из пакета очередной пирожок.

— В принципе то же, что ты уже знаешь. Растения, именуемого в народе Ивановой смертью[4], в природе практически не осталось. Да и ранее оно было редким, потому что требует особой почвы, к тому же влажной. Но и там, где оно хорошо росло, его уничтожали крестьяне, которым было прекрасно известно: если Иванова смерть, в виде сена, попадет в корм корове, козе или овце, животное умрет. Черные колдуны в деревнях знали, что в зеленом виде цветы безвредны, для того, чтобы получилась отрава, их стебли нужно высушить и перемолоть. Если человек съест порошок и запьет водой, то скоро неминуемо окажется на погосте. Соединившись с жидкостью, дисперсная пыль резко увеличивается в объеме, образуя пирамидки с острыми гранями, которые ранят желудок. В сушеном виде Иванова смерть может храниться годами. Вырастить в комнатных условиях растение очень сложно, нужна теплица, а главное, специальный грунт.

— И все же вырастить растение можно, — пробормотала я.

— Да, — подтвердил Андрей, — просто потратишь много времени и сил. Точно не перескажу доклад Евгения, как с Ивановой смертью возиться надо, просто поверь: это сплошной геморрой. Есть еще одна засада — смертельно опасной пакость становится на четвертый-пятый-шестой год жизни, когда стебли обретают ярко-синий цвет. Если они зеленые, даже светло-голубые, то опасности не представляют. Но иногда Иванова смерть бывает готова года через три после посадки, а порой и через восемь лет для убийства не годится.

— С цианистым калием, стрихнином и мышьяком гораздо легче, — вздохнула я.

— Ну да, — согласился Платонов. — Только эксперт быстро поймет, что применили один из этих ядов. Цианид имеет характерный запах горького миндаля, от стрихнина на лице жертвы появляется характерная гримаса, напоминающая улыбку, при медленном отравлении мышьяком выпадают волосы. А от Ивановой смерти ничем не пахнет, внешних признаков нет, при вскрытии патологоанатом обнаружит множественные травмы желудка, непонятно чем нанесенные. Тут ведь вот какая штука: острые частицы Ивановой смерти, сделав свое дело, вскоре растворятся, от них и следа не остается. Понимаешь?

Я кивнула и стала делиться своими мыслями.

— Все обстояло совсем не так, как мы предполагали. В один узел сплелись три истории. Алла понятия не имела о прошлом Елизаветы Гавриловны. Старшая дочь Геннадия Петровича после смерти отца быстро поняла: она не хочет провести остаток жизни, убирая комнаты семейной мини-гостиницы. Аллочка жаждала денег и решила использовать для их получения то, чем обладает: свою красоту.

— Не слишком оригинальная идея, — хмыкнул Андрей, — девушка не первая блондинка, решившая захомутать олигарха.

— Количество обеспеченных людей в Нижнегорске и Гидрозаводе ограничено, — продолжала я. — Аллочка быстро избавилась от нищего, как она думала, Толи Фирина и отвела в загс Витю Арефьева в надежде на то, что его папаша скоро умрет, оставив сыну тучный кошелек. Но жизнь повернулась к девице не тем боком. Анатолий женился, быстро поднял бизнес, а Иннокентий Ефимович не собирался отбывать на тот свет, прекрасно себя чувствовал, а затем и вовсе лишил сыночка-философа прав на наследство. Алла сначала попыталась разбить семью Фириных, стала отправлять бывшему жениху сладкие послания, но тот уже знал ей цену и послал ее по известному адресу. Но Николаева совсем не глупа. Она понимала, что затея с Анатолием может не завершиться успехом, и заранее приготовила запасной аэродром — одновременно расставила силки на Арефьева-старшего, и ей удалось поменять лентяя Витю на его богатого отца, сейчас Алла кайфует в Италии. Весь Гидрозавод самозабвенно обсуждает рокировку, проведенную ловкой девицей, скандал получился на пять с плюсом. Елизавета Гавриловна, крайне озабоченная репутацией семьи, в бешенстве, Нина Анатольевна в шоке, Элла тоже, Олегу по барабану все, что происходит не с ним, а Виктор не может опомниться от коварства бывшей супруги, которая столь артистично его обманула.

Дойдя до этого места в своих рассуждениях, я невольно хихикнула — ситуация ведь на самом деле получилась забавная, и кто из этой парочки аферистов больший мошенник, сразу и не скажешь.

— Идем дальше. Арефьев-младший развелся с женой, зная, что та выйдет замуж за его отца. Полагаю, они договорились так: Алла изображает любящую супругу, ждет, пока Иннокентия Ефимовича увезут на кладбище, получает в наследство бизнес покойного и опять играет с Витей свадьбу. Потому что ну не мог наш знаток поверить в существование Натальи Михайловны, владелицы компании «Микс», которая через некоторое время вручит Аллочке ключи от четырехкомнатной квартиры, не такой он идиот. Но и коварство вкупе с обезьяньей хитростью у Виктора отсутствует. Когда в процессе нашего разговора он усек, что Аллочка улетела в Италию навсегда и снова с ним семью создавать не собирается, а будет весело жить, тратя богатства, которые в перспективе получит одна, вид у него был совершенно растерянный. Это первая история. Теперь вторая, под названием «Катя». Младшая Николаева ненавидела Гидрозавод, не желала до старости служить горничной в семейном отеле, мечтала о карьере в мире моды и нашла свой путь к счастью — стала суррогатной матерью для Фириных. Обе эти истории никак не связаны, их объединяет только время: ушлые сестрички почти в один день затеяли побег из Гидрозавода. Они не дружили, друг друга не любили, не сговаривались, просто так получилось. И вот Алла сидит на чемоданах с билетом в Италию, Катя находится в той же стартовой позиции, собираясь отбыть в Париж. Ну и зачем старшей сестре убивать младшую?

— Екатерина могла выяснить правду о намерениях Аллы и шантажировать ее. Или Алла узнала о беременности сестры, решила, что Катя ждет ребенка от Фирина, и потеряла голову от злости, — объяснял Платонов. — Знавал я одну красотку, которая отравила мать лишь за то, что та купила себе на Новый год красивое платье, а на наряд для дочери денег не осталось.

— Не будем спорить о мотиве, — миролюбиво предложила я. — Ты совершенно прав, кое-кто способен совершить преступление по ничтожной причине. Гораздо важнее найти ответы на другие вопросы. Например, где Алла достала Иванову смерть? Какой ей смысл отправлять на тот свет младшую сестру за день до вылета? Ну вот смотри. Допустим, Катя потребовала от Аллочки денег. Но ведь та уже имеет на руках билет на самолет! Лично у меня в таком случае в голове сразу бы возникла мысль: «Сейчас расправлюсь с вымогательницей, приедет полиция, начнется следствие, и мне не удастся смыться к теплому морю и к самой вкусной в мире пицце». Я бы пообещала Екатерине денег: «Хорошо, в пятницу получишь нужную сумму». А в четверг спокойненько улетела бы, как и намеревалась, за границу. Нет, Андрей, Алла не трогала Катю. И растение-убийцу ей негде раздобыть. Екатерина, думаю, захотела состричь шерсть с другой овцы, не сестры. Девица говорила Фириным, что скоро в семье разразится невиданный скандал, и мы с тобой решили, что Катя имела в виду побег Аллы. Ан нет! Полагаю, она узнала правду про Елизавету Гавриловну, что бабушка вовсе не героиня, Лиза Комани не спасала, а наоборот, грабила и убивала пуштанов. Катя пришла к старухе и потребовала у нее за свое молчание драгоценности. А милая бабулька подсыпала внученьке Иванову смерть, о которой та понятия не имела.

Умолкнув на секунду, я бросила взгляд на Платонова. Тот молча ждал продолжения.

— И вот третья история. Вспомним письмо Надежды Оконцевой-Василини. В нем говорится, что дед Комани, как и дед Нади, был старейшиной, а значит, он имел коробочку со смертельным порошком. Девочка подслушивала и подсматривала за старшими, но и Лиза могла это делать. Кроме того, последней в конце войны исполнилось двадцать лет, а в этом возрасте пуштанам рассказывали, как патриархи наказывают преступников. Теперь отмотай события назад. Под посланием Оконцевой стоит дата — двадцать седьмое сентября, на конверте есть почтовые штемпели. Бандероль была отправлена двадцать восьмого сентября, в Гидрозавод ее доставили четвертого октября, значит, на следующий день она попала к профессору. Так вот, Элла один раз упомянула при мне, что ее свекор умер шестого октября, а по словам Аллы, ее отец имел взрывной характер, взлетал ракетой сразу. Наверное, прочитав откровения Надежды, Геннадий Петрович бросился к теще и стал ее расспрашивать. Елизавета Гавриловна небось возмутилась, обозвала Василини сумасшедшей… а потом угостила зятя Ивановой смертью. Порошок легко подсыпать в любую еду, старухе часто приносят в спальню разные вкусности вроде коврижки, она могла предложить зятю кусочек. Или как-то исхитрилась отравить его ужин. После смерти профессора мать не разрешила дочери убирать комнаты мужа, сказала: «Пусть там все останется как есть. И тебе будет трудно порядок наводить, я сама займусь скорбным делом». Об этом при всех рассказал Олег, который счел слова бабки свидетельством ее любви к зятю и проявлением заботы о дочери. Но на самом деле, думаю, Елизавета Гавриловна надеялась найти в апартаментах покойного профессора письмо Оконцевой и блокнот с рисунками. Однако не обнаружила тайник в часах. Кстати, до расправы с Геннадием Петровичем старуха убила Веру Дмитриевну Васькину. Ученая дама представляла для нее большую угрозу — приостановила издание своей книги, собралась дописать главу, рассказывающую правду про Николаеву. Историк, судя по тому, что я слышала, была прямым, честным человеком. Она не умела кривить душой, поэтому, вернувшись в Гидрозавод, встретилась с Елизаветой Гавриловной, стала задавать ей неудобные вопросы, и…

Платонов отхлебнул из стакана шоколад и первый раз перебил меня:

— Будь я на месте Николаевой-старшей, то в ответ на обвинения Веры Дмитриевны спокойно ответил бы: у Оконцевой маразм, она напридумывала сказок. И все. Как доказать, что Надежда говорит правду? Свидетелей ведь нет. Слово одной старой женщины против слова другой. Наверное, это и сама Оконцева понимала. Она не обратилась в газеты, не выступила с разоблачением в какой-нибудь телепрограмме — сообразила, что ее заявление легко счесть за клевету. Елизавета Гавриловна звезда местного масштаба, о пуштанах в России мало кто знает. Хотя… Вообще-то шоу «Обсуждаем вместе» могло уцепиться за эту тему. Однако Оконцева в СМИ не обратилась, явно чувствуя шаткость своей позиции. Что она покажет в качестве доказательства своих слов? Блокнот с рисунками? Смешно! Услышав о смерти Веры Васькиной, Надежда сильно перепугалась. Оконцева не знала, сообщила ли та Елизавете, кто целую жизнь назад видел ее на болоте в момент убийства семьи Минори, назвала ли Вера имя девочки, сидевшей на елке. Поэтому письмо Геннадию Петровичу Надежда отправила не сразу после кончины Васькиной, а только тогда, когда ей стало ясно, что долго она не проживет, бессмысленно трястись, смерть все равно маячит на пороге.

— Ты во многом прав, — согласилась я. — Но улики можно найти. Нина Анатольевна и все остальные говорили, что дом построен на деньги, заработанные Геннадием Петровичем, он очень хорошо содержал семью. Но когда Николаевы перебрались в Гидрозавод, он имел скромное звание кандидата наук и получал не так уж много, уютный особняк явно помогла возвести теща, продав что-то из ювелирки. Мы теперь знаем это точно — в тайнике лежит тетрадь, куда зять Елизаветы Гавриловны аккуратно записывал расходы. Геннадий Петрович успешно поднялся по карьерной лестнице, занял в местном обществе одну из лидирующих позиций, но больших денег все равно не имел. В советские годы доктор наук, завкафедрой получал в месяц от трехсот пятидесяти до четырехсот рублей, и это в Москве, Питере и некоторых других крупных городах, причем не во всех вузах, только в университетах, в провинции же оклады были существенно скромнее. А после перестройки профессура вообще превратилась в племя нищих. Да и сейчас положение не намного лучше. У одной моей знакомой муж имеет все самые высокие научные звания, регалии, преподает в МГУ, а на круг с приработками у него выходит примерно пятьдесят тысяч. Так что я уверена, особнячок возвела Елизавета. Но она не хотела, чтобы сплетники задавали вопросы, откуда у нее деньги, поэтому и прикрывалась зятем. Если показать бабке гроссбух, который вел Геннадий Петрович, то…

— То ничего, — прервал меня Андрей. — Давай представим теоретически эту беседу с ней. Профессор мертв, я выкладываю перед ней тетрадь с записями и объявляю: «Ваш зять фиксировал каждую полученную от тещи копейку. Откуда у вас деньги?» Возможны два ответа. Первый: «Молодой человек, идите-ка вы куда подальше! Вы что, налоговая инспекция, чтобы мне перед вами отчитываться?» Второй: «Я скромная пенсионерка, после смерти зятя наша семья вынуждена содержать пансион. Что профессор написал, понятия не имею, о таких суммах даже не слышала». На этом наша беседа и закончится. Только не говори, что надо ехать туда, где некогда жили пуштаны, рыться в болоте, искать останки. Никто этим заниматься не станет. Это только в американских телесериалах собака притаскивает из леса череп, и через полчаса на опушку прилетают на вертолете полицейские с кучей оборудования. В жизни все не так.

— Можно зацепиться за нестыковки в биографии старухи, — заспорила я. — После прочтения письма Оконцевой-Василини, несмотря на поздний час, я попросила у Нины Анатольевны книгу Васькиной и до утра листала ее. Григорий Андреевич после смерти матери издал ее труд, предварив содержание сообщением, что она не успела закончить книгу. Вера Дмитриевна проделала титаническую работу — она перелопатила архивы, разыскала тех, кого маленькими детьми отобрали у родителей, и сообщила, что Лизе Комани помогал некий эмгэбэшник Семен. В сноске автор упомянула, что очень хотела разузнать фамилию героя, но Елизавета Гавриловна Николаева, Лиза Комани, не смогла помочь, объяснила: «Сеня очень боялся, что его поймают. Мне он назвал свое имя, более ничего. Порой я думаю, может, он и не Семен вовсе был. Офицер добывал паспорта и увозил семьи, я только приводила людей в указанное место. Не знаю, какие данные были в новых документах, кем становились мои соплеменники: Петровыми? Сергеевыми? Ивановыми? Я была всего лишь ступенькой в лестнице к свободе, самой нижней». Прикидываясь героиней, старуха поведала историку о том, как она познакомилась с Анатолием Сергеевичем. Лиза якобы тогда жила в городе Черноповск, осталась на свете одна-одинешенька, очень тосковала, вот и ходила на кладбище, где нашла какую-то заброшенную могилу и ухаживала за ней, представляя, что под плитой ее родня.

— Романтично, — поморщился Андрей, — прямо слезу выжимает.

— Подожди, сейчас ты вообще зарыдаешь, — пообещала я. — А рядом полировал надгробье вдовец, потерявший жену, звали его Анатолий Сергеевич Николаев.

— Мда, — крякнул Платонов.

— Эту же версию бабка сообщила и мне в день, когда нашли тело Кати, — продолжала я. — Теперь высморкаемся, вытрем сопли и включим логику. Вера Дмитриевна документально доказала, что все пуштаны (кроме тех, которых якобы спасла Лиза) погибли в гетто. Выжили лишь дети до четырнадцати лет, отправленные в интернаты. Вопрос: каким образом Лиза Комани очутилась в Черноповске? В тот год, когда Сталин объявил ее народ предателями и приказал его уничтожить, девушке исполнилось двадцать. Молодых женщин, способных производить потомство, каратели уничтожали первыми, а Лизу не тронули, и она несколько лет якобы героически уводила людей из гетто. Надо поднять архивы, узнать, кто служил начальником охраны резервации. Уверена, что всплывет имя Анатолия Сергеевича Николаева. Рассказ про кладбище — сказка. Лиза была любовницей офицера, они хорошо заработали на желании пуштанов спастись. Потом Николаев получил назначение в Октябрьск, пара поженилась. Почему сотруднику МГБ разрешили взять в жены пуштанку? По какой причине Анатолий не побоялся связать свою судьбу с представительницей народа-предателя? Сталин-то еще был жив! За это Николаев сам мог угодить за колючую проволоку. Ан нет, он получил должность следователя. Так вот, я думаю, кто надо знал, что Елизавета Комани являлась тайным сотрудником МГБ, осведомителем. Даже убийца невинных людей способен на сильное чувство. Наверное, Анатолий любил Лизу, раз рискнул расписаться с ней. Неизвестно, что бы стало с семейной парой, проживи Сталин дольше. Но свадьбу сыграли двадцать седьмого февраля пятьдесят третьего года, а пятого марта тиран умер. В местном музее открыт стенд, посвященный Комани, там указаны вехи ее биографии. Молодоженам просто повезло.

— Остановись, — попросил Андрей. — Никто не станет копаться в биографии бабки. Кончина Геннадия Петровича объявлена естественной, тело кремировано. Следов проданных драгоценностей не найти, но даже если вдруг и обнаружится какое-то пуштанское украшение, то доказать, кому оно принадлежало, невозможно. Блокнот Нади — это просто рисунки девочки, мало ли кто и что намалюет. Письмо Оконцевой легко объявить фальшивкой, мол, это просто ничем не подтвержденный рассказ старой женщины, и все.

Я решила не сдаваться.

— Сначала внезапно умерла от язвы желудка Вера Дмитриевна Васькина, спустя некоторое время от того же недуга ушел на тот свет профессор Николаев, недавно к ним присоединилась Катя. Уверена, что их всех отравила Ивановой смертью старуха. Вот какой скандал имела в виду младшая дочь Нины Анатольевны — он связан с разоблачением бабки. Но я уже об этом говорила.

— Отлично. А где доказательства? — в который раз спросил Платонов. — Не бла-бла, а улики.

— Смерть мальчика Расторгуева, — заявила я.

— Кого? — удивился Андрей.

Я рассказала о «путешествии» бутербродов с паштетом и завершила повествование словами:

— Елизавета Гавриловна отравила Катю коврижкой. При вскрытии в желудке девушки нашли остатки сладкого пирога. Наверное, внучка принесла старухе блюдо, а та предложила: «Съешь сама кусочек, только руки вымой». Беременную Катю замкнуло на сладостях, она побежала в ванную, а добрая бабуля подсыпала в коврижку Иванову смерть.

— Ну… это возможно, — с неохотой согласился Платонов, — допустимо.

Я воодушевилась.

— Следующей ее жертвой предстояло стать Олегу.

— Прямо истребительница внуков, — хмыкнул Андрей.

— Они ей не родные, — напомнила я, — это дети зятя от первого брака. Бабка смешала порошок с паштетом, думала, что Олег им за завтраком полакомится, но он взял сэндвичи на работу, оставил их в кабинете. Туда влезли Алеша Кузнецов и Гарик Расторгуев, подростки украли телефон режиссера и бутерброды. Сын кондитерши не стал есть — у него аллергия на свинину, он не знал, что патэ из гусиной печени, а вечно голодный сын пьянчужки слопал бутерброды. Потом Гарик пообедал супом в гостях у друга, и ему сразу стало плохо, похлебка активировала Иванову смерть.

— Мда… — протянул Платонов. — А почему старуха решила убить Олега?

— Не знаю. Но наверняка причина есть.

— Где она взяла порошок? — продолжал Андрей.

Я развела руками:

— Может, хранит коробку, взятую когда-то у деда? Хотя… Погоди-ка, я вспомнила кое-что интересное! Элла замечательный цветовод, часто побеждает на местных конкурсах орхидей, у Николаевых есть теплица. Правда, я туда ни разу не заходила, она заперта. Что, если Елизавета Гавриловна велела Элле выращивать страшное растение? Но не сказала ей, за чем она ухаживает. Откуда около генератора взялись синие стебли? Их кто-то уронил, и…

— Вилка, — перебил Платонов, — у меня возник вопрос.

— Дай договорю, — возмутилась я.

— Виола, остановись! — повысил голос Андрей. — Ты пару секунд назад сказала: «Олег взял приготовленные для старухи сэндвичи». Не понял, для кого их сделали и кто?

Я рассердилась:

— Ты не сообразил?

— Нет, — пожал плечами Платонов. — Сначала решил, что бабка сама своему внучку завтрак приготовила, а потом услышал от тебя, что бутеры вроде ей предназначались.

— Наверное, я плохо объяснила, — согласилась я. — Елизавета Гавриловна ни к плите, ни к холодильнику не приближается. Она вообще на кухню не заходит, ей все подают. Если она не желает в столовую спуститься, ей на подносе трапезу доставят. Старуха не соблюдает диету, ест что хочет.

— Если я до ее возраста доживу, в чем сильно сомневаюсь, тоже все подряд лопать и пить буду, — хмыкнул Платонов. — Когда к ста годам подкатывает, уже все по барабану, наверное.

— Елизавета Гавриловна обожает фуа-гра, — продолжала я, — и заботливая Элла приготовила для нее вкусные сэндвичи, а чтобы они не засохли, завернула их в фольгу и убрала в холодильник. Олег, собираясь на работу, решил прихватить что-нибудь пожевать и взял сверток. Но сэндвичи оказались с Ивановой смертью. Режиссер сразу их не съел, оставил в кабинете, а туда влезли подростки…

— Дальше не надо, — остановил меня Андрей. — Итак, на основании твоего рассказа можно сделать два вывода. Олег решил с помощью Ивановой смерти покончить с собой…

— Что за бред? — закричала я. — У него нет и намека на депрессию. Он сейчас на коне, снимает свой первый сериал и ходит по дому гоголем, на мать с женой покрикивает и страшно переживает, что пресса пока на гениального творца внимания не обращает. Версия о желании Олега совершить суицид тупее всех тупых.

— Ладно, — не стал спорить Андрей, — значит, убить хотели бабку.

Я подскочила на скамейке.

— С ума сошел?

Платонов смял пустой пакет из-под пирожков.

— Я буду задавать вопросы, а ты отвечай только «да» или «нет». Старуха не заходит на кухню?

— Да! То есть нет. В смысле да. — Я запуталась и пустилась в пояснения: — Елизавета Гавриловна не готовит еду, не моет посуду, не шарит в холодильнике, просто говорит: «Хочу сыра». И ей с поклоном его подают.

— Значит, бабулька сама паштет на хлеб не намазывала?

— Ты меня вообще не слушаешь? — разозлилась я. — Четко сказала: сэндвичи делала Элла. Элла!

— О’кей, не нервничай. В фольгу их завернула невестка?

— Да.

— Старуха спустилась в столовую, когда ее завтрак уже был в холодильнике?

— Да. Более того, Олег успел спереть сверток, поэтому Елизавета устроила разбор полетов. Элла бросилась звонить мужу, хотела забрать у него сэндвичи…

— Стоп! — скомандовал Платонов. — И когда же бабулька в фуа-гра Иванову смерть натрясла? Бутеры приготовила и убрала Элла, с полки их Олег забрал до того, как старуха спустилась. Если в них была отрава, то логично предположить, что она предназначалась Елизавете Гавриловне.

Я заморгала:

— Ну… может, Элла выходила из кухни… в чулан, например… или пошла не знаю куда… А Елизавета Гавриловна в это время…

— Тайком, на цыпочках спустилась на первый этаж и всыпала в свой собственный завтрак отраву? — Андрей засмеялся. — Откуда бабка могла знать, что сверток именно Олег возьмет? Вдруг его Виктор прихватит, Нина Анатольевна или ты… Или ей все равно, кого на тот свет отправить?

— Я не захожу на кухню, и у меня нет привычки без спроса шарить в хозяйских припасах, — пробормотала я. — В отведенной мне комнате есть чайник, холодильник, шкафчик с посудой. Если нет желания сидеть с хозяевами в столовой, я могу купить в городе любую еду и слопать ее в одиночестве. Геннадий Петрович так же поступал.

Андрей стряхнул с брюк крошки.

— Либо Элла замыслила свести старуху в могилу, либо в бутербродах ничего ядовитого не было, мальчик отравился супом, которым его в гостях попотчевали. Сейчас же велю Женьке заняться трупом подростка…

— Угу, — пробормотала я, пытаясь сложить вместе куски пазла.

Элла повезла на «Кинофабрику» папку со сценарием, обнаружив, что муж забыл ее в прихожей. Такую розовую в зеленую клеточку… Кто еще о папочке, кроме невестки Нины, говорил? Почему это кажется мне важным?

— Слушай, а как ты догадалась, что тайник в часах? — с запозданием удивился Андрей, названивавший помощнику.

Я выбросила из головы мысли о папке режиссера.

— Попугай подсказал.

— Кто? — не понял Платонов.

Я рассказала приятелю о Боне и о том, как ударившись спиной о полочку в ванной, случайно нашла ключ-ложку.

— Вилка, ты — мозг! — восхитился Андрей.

— Когда тайник открывался, раздался очень характерный звук, — пояснила я. — Мне вспомнилось, что Боня его ловко имитирует: «щелк-щелк». А потом попугай говорил «ложечка-корежечка» и два раза «бом-бом»… Ну я и сообразила, что к чему. Полагаю, никто в доме о захоронке понятия не имеет. А у попугаев хорошая память. У моей знакомой Лейлы Гашимовой живет ара, и когда кто-то звонит в дверь, он кричит: «Мамочка пришла! Топ-топ, дрык-дрык, чмок-чмок». Понимаешь? Птица повторяет то, что делает Лейла. А поступает Гашимова всякий раз одинаково — сначала вслух радуется: «Мамочка пришла!», затем несется к двери. Лейла худенькая, но шаг у нее тяжелый: топ-топ. Открывается замок: дрык-дрык. Мать с дочкой целуются: чмок-чмок. Церемония повторяется ежедневно, ара ее зазубрил. С Боней произошло то же самое. Геннадий Петрович постоянно открывал тайник. Щелк-щелк — это ученый поднимал полочку. Брал ключ и бубнил про ложечку-корежечку. Бом-бом — профессор ставил стрелки на два часа, открывалась скважина. Шшш-шшш — выдвигался ящик. Геннадий Петрович доставал гроссбух и начинал записывать расходы, снабжая бухгалтерский отчет едкими замечаниями в адрес членов семьи.

Платонов прищурился:

— Никто не знал о тайнике, кроме попки. А его отдали кондитерше. Почему?

Я поерзала на жесткой скамейке.

— Рассказывала тебе, как Нина Анатольевна, придя к Ларисе, чтобы заказать пирожные на поминки мужа, впала в истерику, разбила в кондитерской окно. На следующий день Элла наняла стекольщика, притащила клетку с Боней, извинилась, а потом сказала: «Это любимая птичка свекра, пусть она у вас теперь живет. На память о дружбе с Геннадием Петровичем». Лариса была тронута таким проявлением внимания, сразу простила Нину Анатольевну. Но когда во время моей совместной с Николаевыми трапезы зашла речь о птичке, выяснилась маленькая деталь. Оказывается, попугай редко сидел в клетке, он летал по комнатам профессора и какал где хотел. Хозяйке приходилось постоянно мыть полы, оттирать мебель, стирать занавески, чистить люстру. Пока профессор был жив, его любимой птице все позволялось, но едва он умер, Нина «арестовала» хулигана, и тот, не приученный к неволе, начал истошно орать. Его выпустили, Боня стал безобразничать пуще прежнего. От него решили избавиться. Но куда его деть? Выгнать любимца покойного мужа на улицу вдове не позволяла совесть. И она отослала клетку с дебоширом Ларисе, убив двух зайцев: вроде извинилась таким образом за свою истерику, а заодно сплавила наглеца из дома. Лариса полюбила Боню, он у нее свободно по кондитерской планирует.

— И гадит на пирожки, — резюмировал Андрей. — Ты закрыла тайник?

— Конечно, — кивнула я.

— И звуки повторились в обратном порядке?

— Нет, — после некоторого раздумья ответила я. — Сейчас вспомню… сначала щелк-щелк — полка, потом слова «ложечка-корежечка», бом-бом — часы, шшш — ящик. Назад было так: шшш-шшш-чпок. Боня эту серию тоже воспроизводил.

— Вроде ты говорила, что он еще кое-что произносил? — спросил Андрей.

Я кивнула:

— Да, у меня есть запись разговора с Ларисой. Когда она начала рассказ про истерику Нины, я незаметно включила в кармане диктофон.

— Ты не мозг, ты супермозг! — восхитился Платонов. — Можешь найти место, где попугай произносит звуки?

— Легко, — пообещала я и полезла в сумку.

— Боня сначала выдал, как открыть захоронку, — констатировал Платонов, прослушав запись, — потом воспроизвел ее закрытие: шшш-шшш — ящик задвинулся, чпок — захлопнулся. Но когда ты стала прощаться с Ларисой, попугай разразился другими звуками: дзынь-дзынь-трык-трык-кхе-кхе. Это что было?

— Не знаю, — растерялась я. — Совсем про эту серию звуков забыла, я про выступление попугая вспомнила, только увидев, что хранится в полке, когда сама произнесла «ложечка-корежечка».

— Ну-ка включи речь попки еще раз, — потребовал Платонов.

Я молча повиновалась.

— Дзынь-дзынь-трык-трык-кхе-кхе, — повторил спустя короткое время Андрей, — сначала что-то звенело, затем…

— Вроде открывалось, — предположила я.

— Потом следовало нечто, смахивающее на кашель, — договорил Платонов. — Ты сейчас думаешь о том же, о чем и я?

— В кабинете есть еще один тайник! — воскликнула я. — Давай прямо сейчас поедем к Николаевым и займемся поисками.

— И кто выдаст нам ордер? — скривился Платонов. — Нет ни малейшей причины обшаривать дом.

— Все здание нам не нужно, — возразила я, — то, что нам надо, находится в комнатах профессора. Боня жил у него, на общую территорию его не выпускали, чему и Нина Анатольевна, и Элла крайне радовались. Мы с тобой незаметно войдем через сад и тихо осмотрим квартиру Геннадия Петровича. Не очень-то прилично вести себя таким образом, но на войне как на войне. Если я не ошибаюсь, сейчас в особняке одна Нина Анатольевна. Элла и Олег на работе, Виктор куда-то после завтрака подался, а за Елизаветой Гавриловной в три часа должна была прибыть машина. У нее сегодня встреча с авторами сериала «Однажды в семидесятые». Она часто съемочные группы консультирует, ей за это неплохо платят. Васькин изо всех сил продвигает лучшую подругу матери.

Платонов взглянул на часы.

— Сейчас полтретьего.

Я встала.

— Пошли. Надо отыскать тайник как можно скорее.

— А если Нина Анатольевна нас застукает? — засомневался приятель. — Или у бабки голова заболела, и она отказалась от встречи?

— Ни разу не слышала от Елизаветы Гавриловны жалоб на здоровье, — усмехнулась я. — Собственно, пусть в особняке хоть толпа народа окажется. Мне предоставили помещение с отдельным входом, я имею право позвать к себе гостя. Может, ты мой любовник? Никто не узнает, что мы тайник искали.

— Ага, твоя правда. Насчет любовника это намек? — приосанился Платонов.

— Не надейся, — отрезала я.

В шесть часов вечера мы, устав как те пони в зоопарке, что таскают без отдыха тележки, набитые вопящими детьми, решили отдохнуть. Андрей сел в стоящее около маленького столика кресло.

— Тебе здорово повезло, что стукнулась спиной о полку, иначе б никогда не нашла ключ.

— Верно, — согласилась я, — ложечка-корежечка обнаружилась случайно. Хочешь чаю? Или кофе?

— Нина Анатольевна дома, — напомнил Платонов, — когда мы через сад шли, я видел ее машину на парковке. Порулишь на кухню, хозяйка привяжется с разговором, удивится, что ты так рано домой вернулась.

— Говорила ведь, мне не надо выходить, — возразила я, — все нужное здесь. Видишь, вон там чайник и прочее.

— Супер! Завари зеленый, — обрадовался Андрей. И заворчал: — Ну кто догадался втиснуть кресло в самый неудобный угол? В комнате полно места. Надо было поставить его у противоположной стены, а то здесь не повернуться.

— Не ворчи, — улыбнулась я, доставая из шкафа заварку, — интерьер не меняли, все оставили, как было при профессоре. Наверное, это любимый уголок Геннадия Петровича.

— Мы облазили все, — сменил тему Платонов, — и ничего, издающего звон, не обнаружили.

Я решила не терять оптимизма.

— Еще не вечер, переведем дух и продолжим.

— Больше негде искать, — приуныл приятель. — Может, чертов Боня просто так звенел, трыкал и кашлял?

— С чего бы ему воспроизводить никогда не слышанные звуки? — удивилась я. — Попугаи имитаторы, сами ничего придумать не могут. Вот твой чай. Осторожно, горячий, не глотай сразу.

Я аккуратно поставила чашку с блюдцем на столик.

— Надо руки помыть, — пробормотал Андрей и пошел в ванную.

Я опустилась на диван и в который раз обвела глазами кабинет Геннадия Петровича. Ну и что тут может зазвенеть? Бара с бутылками и хрустальными бокалами нет, стеклянные фигурки отсутствуют, на письменном столе пусто, никаких сувенирных колокольчиков нигде не видно, над дверью нет сооружения из металлических трубочек, которые издают от сквозняка тихий звон…

Платонов вернулся в комнату, сел в кресло, потянулся к чашке и стукнулся коленом о столик. Дзынь-дзынь… Немного чая выплеснулось на блюдце.

— Нет, ну почему надо было впихивать сюда кресло? — снова стал возмущаться друг. — Тесно-то как, ноги деть некуда.

— Ну-ка, потянись опять за чашкой, — попросила я.

— Зачем?

— Просто сделай это.

Андрей выполнил просьбу, его колено снова толкнуло столик. Дзынь-дзынь…

— Дзынь-дзынь, — повторила я. — Слышал?

— Угу, — кивнул Платонов. — Включи-ка диктофон.

Я быстро вытащила гаджет, нашла нужное место.

— Дзынь-дзынь…

Платонов сделал вид, что хочет взять чашку.

— Дзынь-дзынь…

— Хм, прямо один в один, — протянула я.

— Тютелька-в-тютельку, как говорила моя одноклассница Лариса Вульф, — обрадовался Андрей. — А, понял! Я задеваю столик, и звенит ручка ящика. Смотри, она металлическая, прикреплена к такой же пластине, она бьется об основание и издает звук.

— А ты удивлялся, почему кресло поставили в углу, — пробормотала я. — На то, похоже, была причина. Мужчины всегда сидят, широко расставив ноги, именно поэтому ты сейчас, пытаясь попить чайку, пинал столик. С Геннадием Петровичем происходило то же самое. Он устраивался отдохнуть и задевал коленом столик. Но он легко мог его переставить, у другой стены пусто. Зачем ему ютиться на пятачке?

Андрей встал.

— Тайник где-то здесь. Ну и что тут может тренькать?

— Нет, у попки было не трень-трень, а трык-трык, — поправила я. — Столик! Наверное, тайник в нем.

— Или в полу, или в стене, или в кресле, — воодушевился Платонов и опустился на колени.

Но я остановила его.

— Это неудобно. Николаев ставил чай на столешницу, садился, и трык-трык. Вернись в кресло, пошарь вокруг.

— Тут колечко, — объявил вскоре приятель, — за спинкой, торчит из стены, если отвести правую руку назад, сразу нащупывается.

— Дерни за него, — обрадовалась я.

— Сейчас, — кивнул Андрей.

И тут же раздалось:

— Трык-трык, кхе-кхе…

— Вот! Оно самое! — обрадовалась я.

— А вот и вкусный чаек, — вдруг совсем рядом громко произнесла Элла. — С чабрецом, мелиссой.

Я отпрыгнула на середину кабинета, Андрей быстро сложил руки на коленях, мы оба заулыбались, повернулась в сторону двери и… никого не увидели.

— Ты тоже слышала женский голос? — спросил Андрей.

— Дерни еще раз за колечко и замри, — велела я.

Платонов подчинился.

— Давай вспомним, что советовала делать невропатолог, когда у тебя проблема с дыханием возникает, — сказала Элла.

— Расслабиться, взять теплое питье, подумать о приятном, — прошептала Нина Анатольевна.

— Вот-вот, глотни чай с вареньем.

— Сладкое — яд для сосудов, — слабо возразила свекровь.

— И отличное лекарство от панической атаки, — засмеялась Элла.

Я приложила палец к губам, потом встала на колени и пролезла между креслом и стеной. Увидела руку Андрея, сжимавшую небольшой крючок, расположенный чуть выше, аккуратно взяла из ладони Платонова железное кольцо, зацепила его за закорючку, выползла из-за кресла и встала.

— Вот и хорошо, — продолжала Элла. — Почему ты в унынии?

— Катя погибла, — прошептала Николаева, потом всхлипнула.

— Мамочка, — нежно сказала Элла, — она сама виновата. Мы ни при чем.

Нина Анатольевна заплакала.

— Ну-ну, перестань, тебе нельзя расстраиваться, — занервничала невестка. — Мамулечка, слушай меня внимательно. Екатерина была капризной, наглой грубиянкой. Не помню дня, чтобы она тебе какую-нибудь гадость не сказала. Она даже хуже Алки. Та хоть после того, как напакостничает, испытывала чувство вины и неуклюже пыталась исправить свое хамство. А Катька нет.

— Никто не заслуживает смерти, — всхлипнула вдова профессора.

— Разве мы хотели ее убить? — спросила Элла.

— Нет, нет, — испугалась Николаева. — Ни у тебя, ни у меня таких мыслей не было. Никогда. Да, Екатерина меня с детства не любила. Понимаешь, детонька, я оказалась в чрезвычайно трудном положении — вышла замуж за человека с тремя детьми.

— Мамочка, мы сейчас с тобой одни, — прервала Нину Элла, — нас никто не слышит, мы в твоей спальне, в доме ни души, поэтому можем говорить предельно откровенно. Нет, не ты вышла замуж за человека с тремя детьми, тебя заставили это сделать. Разве у вас с Геннадием Петровичем была страстная любовь?

— Нет, солнышко, — после небольшой паузы призналась свекровь, — я любила только твоего отца, Никиту Сергеевича. Он был красавец, умница. Приехал из Москвы в нашу больницу на практику, и все девочки прямо голову от него потеряли. Я и не надеялась на его внимание, ведь в отделении работала Света Калашникова, удивительная красавица…

— Мамочка, ты лучше всех!

— Да ладно тебе, — засмеялась Нина Анатольевна, — я знаю, что не одарил меня Господь ангельской внешностью. Но Никита на Калашникову, да и на остальных, даже не смотрел. Потом кто-то из наших разузнал, что у него в Москве жена, дочь академика медицины, который зятю бархатную дорожку по карьерной лестнице раскатал. Получит Никита диплом и сразу в ординатуру пойдет, потом защитится… Короче, понятно, что не станет пятикурсник жене изменять, побоится, ведь ее отец, если он дочурку обидит, легко крылья ему подрежет.

— Но он в тебя влюбился? — спросила Элла.

Нина протяжно вздохнула:

— Солнышко, все случилось так давно… Я была наивная, глупенькая, хоть за двадцать мне было, а ума нет. Мать меня в железных рукавицах держала. Если я с работы на десять минут опаздывала, автобус, скажем, вовремя не приехал, то таких лещей получала! Ничего без маминого разрешения сделать не могла, все только с ее одобрения. Отца я плохо помню, он скончался, когда я в третий класс пошла. Да и не видела его совсем — Анатолий Сергеевич пропадал на работе, возвращался за полночь, мама была при нем. Я росла с няней. А после смерти отца она пошла в больницу гинекологом, и у нее прямо навязчивый страх возник. Вернется со смены и кричит на меня: «Не сметь о мальчишках думать! Принесешь в подоле, убью! Мне двоих не прокормить! Денег у нас нет!» Я молчала. А что может девочка на такое ответить? Мы и правда очень скромно жили, одежду мне покупали исключительно по необходимости. В школу-то тогда дети в одинаковой форме ходили.

Я не дыша слушала, как Нина Анатольевна повествует о своем небогатом детстве и авторитарной Елизавете Гавриловне, которая не давала дочери без своего разрешения даже воды хлебнуть. Но это неудивительно, я встречала женщин, которые боялись поспорить со своей матерью, даже заимев собственную семью. Меня шокировало другое. Помнится, Алла сказала, что Геннадий Петрович был экстрасенс, потому что непостижимым образом узнавал любые тайны детей. И сейчас мне стало понятно: никакими талантами профессор не обладал, просто при строительстве дома он создал шпионскую систему. По вечерам, взяв чашечку чая, Николаев садился в кресло, верный попугай Бони устраивался у хозяина на плече. «Дзынь-дзынь» — это колено Геннадия толкнуло столик, «трык-трык, кхе-кхе» — распахнулась прослушка. Профессор закреплял кольцо за крючок и слушал, о чем говорят дети, что делает жена. Потом отцеплял колечко, и прослушка закрывалась.

Нина Анатольевна тем временем перестала сетовать на нищенское детство и принялась вещать о своей любви.

— Однажды маме стало плохо, ее положили в больницу с почечной коликой. Она там Никиту увидела и попросила: «Найдите срочно мою дочь, Нину Николаеву, медсестру из детского отделения, попросите ее мне халат, тапки, зубную щетку принести». Мобильных-то тогда не было. Мы жили через дом от клиники, я как раз пообедать убежала. Никите сказали: «Нина домой пошла, через час вернется». Он адрес спросил и побежал мне о болезни Елизаветы Гавриловны сообщить. Помню, жара стояла несусветная, я решила душ принять, только под лейку встала, слышу — кто-то в дверь колотит. Накинула прямо на голое тело халат…

Николаева замолчала, потом понизила голос:

— В общем, я сама не поняла, как на диване очутились… Никита потом еще несколько раз приходил, в обед мы встречались. А перед отъездом он шепнул: «Ты мне нравишься, но я женат, давай не беспокоить друг друга. Адреса своего не оставлю. Просто хорошо провели время вместе. Все, продолжения не будет».

— Вот скот! — вскипела Элла.

— Не говори так, — попросила Николаева. — Он мне ничего не обещал, в любви не клялся. Я могла отказаться от близости с ним, заставлять меня Никита бы не стал. Через некоторое время после его отъезда мне стало понятно, что я беременна. С того дня основной задачей было не вызвать подозрений у матери. Мне повезло, токсикоз не возник, живот рос медленно, на седьмом месяце почти не виден был. А потом раз — в один день выпер. Ох! Мать чуть меня не убила. Велела уволиться из клиники, заперла дома. Родила я тебя в своей комнате.

— Ужас! — прошептала Элла.

— Нет, все очень легко прошло, почти никакой боли я не ощутила, — сказала Нина Анатольевна. — Мама взяла младенца и унесла. Я ее умоляла: «Оставь мою девочку». Но разве Елизавету Гавриловну переубедишь? По-генеральски скомандовала: «Молчать!» — и ушла. Месяца три-четыре я сидела взаперти, затем мать заявила: «Есть хороший мужчина, преподаватель Геннадий Николаев. Фамилия у него, как у нас, это добрый знак. Он вдовец, его жена под машину угодила. Дура была, нарожала погодков, теперь Геннадий один с детьми не справляется, поэтому ищет няню. Вот адрес. Сегодня вечером езжай к нему, постарайся вдовцу понравиться. Я не желаю дармоедку кормить! Ума у тебя нет, с трудом диплом медсестры получила, но с работой не справляешься, роль няньки должна тебе быть по плечу». Вот так оно и вышло, Геннадий меня к детям взял. Малыши неухоженными были, в квартире… ну, не то чтобы грязь, хозяин старался, порядок наводил, но он ведь мужчина, посередине пол вымоет, а по углам пыль. Открыла я шкаф, так его даже жалко стало: рубашки не поглажены, детские вещи в дырках, к красному платью дочки пуговицы белыми нитками пришиты.

— И ты порядок навела, — буркнула Элла. — Няней же нанималась, не домработницей.

— Да как-то так само получилось… — пробормотала Нина Анатольевна. — А через полгода Геннадий Петрович предложение мне сделал: «Нина, выходи за меня замуж, Елизавета Гавриловна согласна». Я, помню, удивилась: «Вы с моей мамой беседовали?»

Он тогда ко мне на «ты» обращался, а я к нему на «вы»…

Мы с Андреем слушали разговор, стараясь не шуметь. А беседа в комнате продолжалась…

Геннадий ответил:

— Меня так мать воспитала, в первую очередь нужно ее интересы учитывать.

Я попросила время на обдумывание. Пришла вечером домой, а мать на меня налетела:

— Почему ты вернулась? Отчего у Николаева ночевать не осталась?

Я прямо опешила.

— Мама, но мы же еще не женаты!

Ох, как ее понесло… Она заорала:

— Как с московским подонком в кровати кувыркаться, тебе штамп о браке не понадобился! А перед тем как с приличным человеком, который мне понравился, переспать, ты печать в паспорте захотела? Чтобы завтра дома не появлялась! Надо же, тебе, дуре, уродине тупой, представился шанс свою судьбу устроить, а ты рожу воротишь?

Я попыталась объясниться:

— Мамочка, Геннадий мне совсем не по душе. Он угрюмый, вспыльчивый, никогда не улыбается. И сомневаюсь, что он в меня влюбился, ему просто хозяйка в доме нужна. Я поняла, у Николаева тяжелый характер, ему лучше всего в одиночестве жить, для семейной жизни он не создан. Вернется с работы, дети к нему летят: «Папочка, папочка», а он их мимоходом по волосам погладит и морщится: «Нина, убери крикунов, я устал» — и шмыг в свою комнату, запрется там и сидит. Зачем ему жена?

Тут такой скандал начался! Елизавета Гавриловна мне пощечин надавала, вопила:

— Хочешь всю жизнь на моей шее сидеть? Николаев — это твой уникальный шанс. Плевать на детей, как-нибудь вырастут. Геннадий в Октябрьске не задержится, уедет в большой город. Он карьерист, будет нормально зарабатывать, семью обеспечит. Не хочу в старости в нищете сдохнуть!

Прервав рассказ матери, Элла вспылила:

— Вот сволочь! У нее столько золота-бриллиантов в запасе было, а она…

— Но я тогда про ее драгоценности понятия не имела, — уточнила Нина Анатольевна, — думала, мы еле-еле концы с концами сводим, вот и решила: «Мой долг обеспечить мамочке комфортную жизнь. Никита ведь никогда о медсестре из Октябрьска не вспомнит». Ну я и согласилась расписаться с Николаевым. Свадьба у нас получилась — куда уж лучше: у меня близких друзей никого, со стороны невесты только мать, у жениха трое детей и моя свекровь. Торжество у Геннадия на квартире устроили. Галина давай плакать, мол, сын родную мать на нищую проститутку променял. Елизавета Гавриловна обиделась, ушла, дверью хлопнула. Потом Олега стошнило, я не заметила, как ребенок почти весь торт съел. В общем, весело получилось.

— Ага, обхохочешься, — фыркнула Элла.

— Мать у Геннадия с непростыми заскоками оказалась, — вздохнула рассказчица, — тяжелый человек со злым языком. Она меня в убийстве его первой жены обвинила, дескать, это я Тамару под машину толкнула.

— Вот гадина! — выпалила Элла.

Нина Анатольевна опять вздохнула:

— Рассказываю тебе о своей жизни не первый раз, и ты всегда возмущаешься.

— Разве может быть иначе? — удивилась Элла. — Когда я тебе о себе говорю, ты тоже не можешь спокойно реагировать.

— Твоя история хуже моей, — всхлипнула Нина Анатольевна.

— Нет, нет! — жарко возразила Элла. — Конечно, в детдоме мне несладко пришлось, но там можно нормально жить, если соблюдать правила. В интернате сирот не били, голодом не морили, просто все взрослые были равнодушными людьми: пришли на работу в восемь, ушли в семь, а дежурный воспитатель в учительской телик включила, и трава не расти. Еда у нас всегда невкусной была, потому что повариха продукты тырила и с начальницей делилась. Медсестра от всех болезней зеленку прописывала. Голова болит? Она воспитаннице коленку ею помажет, и все. Игрушки-книжки старые, одежда ветхая, но физического насилия не было. Детдом меня научил простым истинам. Не хочешь неприятностей? Тогда всем улыбайся, держись вежливо даже с тем, кто говорит тебе гадости, ни перед кем душу не открывай, ни у кого ничего не проси. Дадут конфету — не бери. Возьмешь, быстро съешь и забудешь, а тот, кто ею поделился, когда ему что-то потребуется, скажет: «Я тебя угостил, теперь иди на кухню чистить за меня картошку».

Элла секунду помолчала, затем продолжила:

— В тринадцать лет мне страстно захотелось узнать, от кого я родилась, и ночью я залезла в канцелярию. Шкафы там стояли самые обычные, не сейфы, замок даже открывать не надо, потряси за ручку, сам отщелкнется. Дежурная воспитательница после отбоя спать завалилась и захрапела, я тихонечко в комнату прокралась и свою папку нашла. Между прочим, не одна я так поступила, у нас в комнате было восемь девочек, и все в документы лазили. Я очень боялась, что у меня, как у большинства из них, будет написано: «родители неизвестны, подкидыш». Я знала, что одну девочку младенцем в парке бросили, другую в мусорном контейнере нашли, третью в каком-то подвале… Но мне повезло, я оказалась из отказников, меня оставила в роддоме Татьяна Петровна Попова. Дальше просто: я запомнила указанный в деле адрес и пошла к тетке. Жила она через улицу от интерната. Иду и думаю: «Интересно, она знает, что брошенная дочь рядом находится? Или ей не сказали, куда ребенка отправили?» Что я хотела от родной матери? Да ничего. Просто посмотреть на нее решила, любопытство замучило. О материальном не думала, денег просить не собиралась, ругать-стыдить тоже. И уж совсем не намеревалась в семью проситься. Позвонила в дверь, открыла пожилая женщина, узнала, что я Татьяну Петровну видеть хочу, и сказала:

— Она давно умерла, алкоголичка была. А ты зачем Попову ищешь? Заходи, деточка, чаем угощу. Поди замерзла? Вся трясешься.

И я ей все про себя рассказала. Она заплакала.

— Элла, я Ольга Васильевна Попова, Татьяна моя дочь. Да только не дай боже никому таких детей. Пьяница горькая! Когда ее со всех работ выгнали, она стала собой торговать, прямо домой клиентов водила, не было мне покоя.

Наверное, я в лице переменилась, потому что бабушка руками замахала:

— Не бойся, детонька, нет у тебя дурной наследственности. На самом деле Таня не твоя мать. Дочь постоянно на аборты бегала, а один раз вернулась из больницы с… тортом. Я удивилась, а Танька такую историю поведала. К ней в роддоме обратилась женщина, она только что ребенка на свет произвела и предложила: «Хочешь заработать? Мою дочь оформят как твою, а ты от нее сразу откажешься. Сама этого сделать не могу, не спрашивай почему». Татьяна хоть и дура, да возразила: «Но я ведь никого не рожала!» Баба ответила: «Это не проблема, про формальности не думай. Просто подпиши отказ и забудь, по документам оформят, будто это твоя дочь». Таня на все была за деньги готова, вот и подмахнула бумаги.

— А как ту женщину звали? — спросила я.

— Не знаю, милая, — грустно ответила Ольга Васильевна. — Ты на родную мать зла не держи, видно, не от хорошей жизни она тебя бросила. Радуйся, что жива, хотя и в сиротском доме обитаешь. А то ведь, бывает, какая-нибудь родит втихаря да и придушит новорожденного. А твоя не стала грех на душу брать. Если тоской маешься, можешь ко мне приходить, я давно одна живу.

Я стала навещать Ольгу Васильевну, и через полгода она мне вроде любимой бабушки стала. Очень хорошая женщина, добрая, умная, образованная. В доме библиотека огромная, я ее всю перечитала. Мне тетя Оля казалась совсем древней, но потом я сообразила, что она не старуха, просто плохо выглядит. Ольга Васильевна работала заведующей архивом Октябрьска, я к ней и на службу заглядывала. Мне там так понравилось, что, когда я пошла в десятый класс, сказала ей:

— Хочу поступать в историко-архивный, буду вместе с тобой работать.

Она улыбнулась:

— Эллочка, всем моя служба хороша, кроме одного: платят здесь три копейки. Ты большая умница, идешь на золотую медаль, и сиротам при поступлении положены льготы, первый экзамен на «отлично» сдашь, и ты уже студентка, может, даже МГУ, лучшего вуза страны. Выбери профессию, связанную с экономикой или рекламой, в этом бизнесе большие оклады.

Я ее послушала и стала первокурсницей университета, но на все каникулы приезжала к Ольге Васильевне. Получив диплом, тоже к ней помчалась и — испугалась. Попова оказалась в больнице с очень нехорошим диагнозом. И стала я за ней ухаживать. Накануне операции она мне сказала:

— Могу на столе умереть, поэтому сейчас всю правду поведаю. Прости меня, Элла, обманула я тебя. Дочь моя, когда из роддома после аборта вернулась, ту версию выложила, что я тебе открыла в нашу первую встречу. На самом же деле… Понимаешь, Таня запоями страдала. Она четырнадцать дней ходила трезвая, потом, бац, неделю в полном неадеквате. И опять две недели ни в одном глазу. Так вот, в очередной пьяный заплыв Танька истину мне и выложила. Фиктивный отказ от ребенка ей предложила подписать Елизавета Гавриловна Николаева, заведующая гинекологическим отделением больницы, которая целый спектакль устроила: в кровать Тани младенца положила, девочку, затем в палату несколько человек вошли, комиссия по отказникам, дочь бумаги подмахнула, ребенка забрали. А врач денег ей дала. Выложила Татьяна мне, как дело обстояло, и давай смеяться: «Ну, ничего, теперь Николаева мне еще бабок отслюнит, поеду к ней и скажу: «Молчание дорого стоит». Некоторые меня дурой безмозглой считают, мол, пропила Попова ум. Ан нет! Елизавета Гавриловна тоже, наверное, так решила, но я скумекала, что произошло. Зачем завотделением постороннюю бабу за мать отказного ребенка выдала? За такое можно работы лишиться или вообще из врачей попрут. На аборт я трезвая пошла, так что все помню. Отделение маленькое, рожениц и абортниц в одну палату кладут. Было нас там девять человек, шестеро, как я, на чистку, трое с младенцами, и у всех мальчики были. Откуда девка взялась? Вопрос! Но я на него ответ нашла. У Елизаветы дочь есть, Нина, которая раньше в больничке медсестрой служила, потом уволилась. Небось она ребенка нагуляла, мать у нее дома роды приняла, а младенца в детдом пристроила. Но просто на крыльцо положить побоялась. А ну как милиция заинтересуется новорожденным, начнет мать-кукушку искать и найдет? Вот Елизавета и придумала ход: какой-нибудь абортнице девочку приписать, а потом законным образом отказ оформить. Выбрала для этой цели меня, потому что мужа не имею и выпиваю, значит, можно со мной не церемониться. Ошибочка у нее вышла, придется ей теперь каждый месяц мне платить. Пойду-ка за своими деньгами…»

Тут Ольга Васильевна замолчала — тяжело ей было говорить. Но я попросила ее продолжить и услышала вот что.

— Я Таню умоляла не шантажировать Николаеву. Даже если она правильно рассудила и Елизавета Гавриловна дочкин грех замазала, не нам ее осуждать. Да разве алкоголичка, у которой желание выпить главное в жизни, кого послушает? Таня убежала, и больше я ее не видела. Не знаю, встречалась она с Николаевой или нет, но наутро ее нашли мертвой на улице. А патологоанатом мне сказал: «У молодой женщины внутренности как у столетней старухи, и сердце, и печень, и почки — все алкоголь убил. Умерла от язвы, желудок буквально развалился». Так вот, Эллочка, когда мы с тобой подружились, я в архиве порылась и нашла фото Нины, дочки Елизаветы Гавриловны. Вот, глянь, это снимок из личного дела, которое кадровик в больнице завел, когда Нина Николаева туда на работу медсестрой устроилась.

Я прямо ахнула. Одно лицо со мной!

А Ольга Васильевна продолжила:

— Даже родинка на шее, как у тебя. Но это не доказательство общей крови, встречаются очень похожие люди, хотя совсем друг другу чужие. А как узнать, твоя ли она мать, мне неведомо. Да и надо ли тебе это выяснять? Небось не поедешь к Николаевой, ничего требовать не станешь. В общем, мучилась я, рассказывать тебе правду или промолчать, а потом решила: лучше признаюсь, перед лицом смерти выложу, что знаю…

— Не первый раз твой рассказ слушаю и постоянно плачу, — всхлипнула Нина Анатольевна.

— Нет, нет, не надо плакать! Мне нравится это вспоминать, — зачастила Элла. — Тем более что Ольга Васильевна не умерла, вышла из больницы. И вот тогда я ей сказала: «Все-таки хочу найти свою маму. Ничего мне от нее не надо, просто издали посмотрю». Попова в документах порылась и выяснила: дочь Елизаветы Гавриловны вышла замуж за Геннадия Петровича Николаева, вдовца с тремя детьми, ей даже фамилию менять не пришлось, семья живет в Гидрозаводе. И я поехала к тебе.

— Господи… — прошептала Нина Анатольевна. — Я хорошо помню то время. Иду в магазин, гляжу, девушка неподалеку шагает. Сначала внимания не обратила, мало ли прохожих на улицах. Но когда тебя за три дня раз пятнадцать рядом заметила, насторожилась и решила выяснить, почему незнакомка за мной следит.

— Я наблюдала, как ты яблоки выбираешь, — засмеялась Элла, — незаметно для себя подошла поближе, а ты вдруг обернулась и спросила: «Девушка, что вы хотите? Зачем меня преследуете?» Я так растерялась, что помимо своей воли выпалила: «Я Элла, ваша родная дочь, мне ничего не надо, просто хочу вас обнять». И помертвела: ну все, сейчас Нина Анатольевна рассердится, закричит: «Отстань, сумасшедшая!»

— А я мигом почувствовала: незнакомка говорит правду, — снова всхлипнула Николаева. — Схватила тебя за руку, меня как током дернуло — моя, моя, моя доченька… Господи, сколько слез я за долгие годы пролила, думая о том, где моя малышка. Чужих нелюбимых детей воспитывала, с равнодушным мужем в служанках жила, никакой радости и вдруг — ты. Меня прямо счастье несказанное охватило, захотелось обнять тебя, прижать к себе и больше не отпускать. А ты серьезно так предложила: «Давайте куда-нибудь отойдем, расскажу, как я вас нашла. И надо анализ ДНК сдать, чтобы родство подтвердить. Вдруг я ошиблась в расчетах? Вы ни копейки не потратите, я сама за исследование заплачу, и никто об этом не узнает. Я в Москве была в лаборатории, договорилась там, мне контейнер с ватной палочкой дали. Больно не будет, просто мазок изо рта…» А я стою и думаю: без всяких анализов ясно: доченька моя передо мной. Да и вдруг в Москве напутают, напишут, что общей крови нет? Очень мне страшно стало. Я не хотела тебя терять!

— А потом, мамулечка, мы с тобой придумали, как нам навсегда вместе остаться, — засмеялась Элла. — Ты мне сказала: «Мой пасынок Олег в Москве вуз заканчивает, получит диплом и непременно в Гидрозавод вернется. Парень в отца пошел, мрачный эгоист, только о себе заботится, девушки у него нет — характер тяжелый, женщины рядом с ним не задерживаются. А Геннадий Петрович недавно сказал мне: «Ищу сыну невесту. Сам-то он личную жизнь не устроит, а уже взрослый, не дай бог, начнет по бабам таскаться, подцепит дурную болезнь, принесет в дом. Ему нужна постоянная женщина, чистоплотная, хозяйственная. И лучше сирота — не хочу, чтоб невесткина родня к нам без конца наезжала. Но дурочка, которая, как крольчиха, рожать будет, не подходит. Хорошо бы она вообще бесплодной оказалась. Мать моя не умна, но одно правильно говорила: «Зачем тебе, сынок, свиноматка? Хочешь всю жизнь на прокорм спиногрызов пахать?» Меня угораздило по молодости с Тамарой связаться, которая как раз и стала младенцев одного за другим производить. Так вот, внуки мне не нужны». Я мужа выслушала и спросила: «Геннадий Петрович, зачем Олегу в загс идти? Он один себя прекрасно чувствует». Супруг, как всегда, на метле полетел. «Своего ума нет, живи моим! Не спорь с человеком, который профессорское звание имеет! Спасибо скажи, что тебя, дуру, от материальных проблем избавил. Нигде не работаешь, ничего целыми днями не делаешь…»

— Мамочка, он так говорил, чтобы ты еще больше на кухне топталась, — возмутилась Элла, — трое детей, муж, мать, огромный дом, никаких помощниц по хозяйству. Ты трудилась, как египетский раб!

Нина Анатольевна, словно не слыша слов дочери, продолжала цитировать слова мужа:

— «…Да и возраст у тебя не юный. Что мне делать прикажешь, если ты не сможешь с домашними управляться? Катя и Алла замуж выйдут, откажутся об отце заботиться. В общем, слушай мой приказ: девчонок от скорых замужеств удержи, пусть до тридцати пяти лет дома сидят, меньше проблем будет. Я в университете преподаю, современную молодежь изучил, она живет по одному сценарию: парочка сошлась — двух детей погодков родила — поругалась — разбежалась. Нынче семью быстро заводят и легко рушат, не то что во времена нашей молодости. И что дальше? Бывший муж снова жених, гуляет, веселится. А женщина вместе с отпрысками родителям на шею садится. Мне такого счастья не надо. Так вот, повторяю: Аллу с Катей в загс не пускать! А Олега, наоборот, побыстрее женить надо. Пусть невестка у тебя ведению хозяйства обучается. Ты умрешь, она всем займется, не придется мне в мятых брюках ходить…»

— Вот гад! — прошептала Элла. — Ошибся, однако, ты его пережила.

— Разговор этот состоялся месяца за два до твоего появления в Гидрозаводе, — вещала Николаева, — я пребывала в растерянности. Геннадий велел мне найти сироту с высшим образованием, с тихим характером, не желающую или не способную обзавестись детьми, интеллигентную, воспитанную в уважении к старшим… Где взять такой бриллиант? И тут как раз ты появилась.

— Как у нас все хорошо вышло! — зааплодировала Элла. — Ты мне рассказала, где и как можно познакомиться с Олегом, что ему говорить надо… Мамочка, ты гениальный психолог! Олег мне быстро предложение сделал, и мы поженились. Правда, пришлось в Москве задержаться, комнату там снимать.

— Нет, солнышко, это ты умница, — возразила Нина Анатольевна, — а Олег вообще ни при чем. Я Геннадию Петровичу про тебя рассказала: «Вот, откопала сироту из столицы…» Муж обрадовался, даже похвалил меня. А потом позвонил сыну и велел: «Знаю, ты завязал отношения с девушкой. Однако неприлично в гражданском браке жить. Развратно. Привози невесту сюда, и если она мне понравится, сыграем свадьбу». Олег спорить с отцом не стал — боялся его.

— И стали мы с тобой жить счастливо, — защебетала Элла, — каждый день рядом друг с другом. Так хорошо нам было, пока Ольга Васильевна не позвонила и не попросила спешно к ней приехать.

— Ох, не в добрый час Вера Дмитриевна решила свою книгу написать, — вздохнула Нина Анатольевна и закашлялась.

Послышалось бульканье, потом донесся голос Эллы:

— Мамуля, выпей, пожалуйста.

Повисла тишина. Мы с Платоновым молча ждали, когда разговор двух женщин возобновится.

И вдруг я вспомнила, как Алла, сидя в столовой, сказала, что Элла вовсе не наивная, наоборот, себе на уме, она, как агент национальной безопасности, постоянно себя контролирует, каждое слово взвешивает, прикидывается искренней и восторженной. А еще в памяти ожила одна сцена. Элла, приехав с «Кинофабрики», взволнованно кричит издалека: «Мамочка!» Затем вбегает в столовую, видит, что там сидим мы с Андреем, осекается и — начинает оправдываться. Что она тогда лепетала? Точно не вспомню, но смысл был таков: свекровь Элле как мать родная, поэтому обращение «мамочка» и вылетело. И Нина Анатольевна мигом вступила в игру: «Ничего, мне приятно от супруги сына это слышать».

Наверное, Элла и раньше так же случайно проговаривалась, но никого это не смущало, окружающие наверняка думали: Элла же невестка Николаевой, небось подольститься к свекрови хочет, изображает любовь к ней. И еще мне стало понятно: жена Олега способна врать людям с самым честным видом. Помнится, во время какого-то разговора она рассказала, что росла в детдоме, решила узнать про своих родителей, нашла адрес матери, отказавшейся от нее, и поехала к ней. Дверь Элле открыл мужик, сообщил о смерти женщины, которая произвела ее на свет, и захлопнул дверь, сирота ушла не солоно хлебавши. Я тогда не усомнилась в ее словах. Но сейчас выяснилось, что история совсем другая, Эллочку приголубила Ольга Васильевна, грубого мужика не было в помине. А я поверила фальшивой истории, Элла говорила очень убедительно. Выходит, невестка Нины Анатольевны талантливая лгунья.

До нас с Андреем снова донеслись голоса, и мы опять оба превратились в слух…

— Вера Дмитриевна прикатила к Ольге Васильевне, — вздохнула Элла, — и попросила ее помочь. Васькиной требовался доступ к бумагам МГБ-КГБ, она хотела посмотреть личное дело Анатолия Сергеевича Николаева, мужа Елизаветы Гавриловны. Они некогда служили в Октябрьске, Анатолий следователем, Елизавета судмедэкспертом, потом он умер, а вдова переквалифицировалась в гинеколога…

Попова Васькиной ответила:

— Этих бумаг в подведомственном мне хранилище нет, они на особом учете.

Автор книги поинтересовалась, как ей выйти на закрытое учреждение. Ольга Васильевна разъяснила:

— Молодежь в нашу профессию не идет, оклады копеечные, работа монотонная. Мне вот давным-давно на пенсию пора, а кем заменить старую архивную крысу? Вот и сижу в кабинете, прямо из него и унесут меня вперед ногами. В том месте, куда вам проникнуть нужно, моя бывшая однокурсница Ангелина Семеновна царствует, могу с ней побеседовать, но только если узнаю, в чем дело. У вас научный интерес? Диссертацию пишете? По какой теме?

И Вера Дмитриевна под большим секретом поведала Ольге Васильевне правду о пуштанах и «геройстве» Елизаветы Гавриловны. Все выложила: и про Иванову смерть, и о своей беседе с Надеждой Оконцевой-Василини. Попова ее упрекнула:

— Вы ученый, исследователь, а значит, должны понимать, что нельзя далеко идущие выводы на основании рассказа одного человека делать. Надежда Оконцева-Василини уже не молода. Может, у нее маразм начался, старческий бред? Или она оговорить Елизавету Гавриловну хочет, зла на нее за что-то? Необходимо сначала документальное подтверждение ее словам найти… Хорошо, я свяжусь с Ангелиной Семеновной. Если она выяснит, что Анатолий Сергеевич Николаев действительно служил начальником охраны гетто, где держали пуштанов, и что всех взрослых представителей народа убили, вот тогда и можно будет спрашивать: «А почему осталась жива Лиза Комани? Как она стала Николаевой?» Вы, Вера Дмитриевна, пока сидите тихо…

— А мы с тобой ничего не знали! — воскликнула Нина Анатольевна, прервав рассказ дочери.

Элла протяжно вздохнула:

— Да, мамочка, мы жили счастливо. И когда Васькина умерла, ничего не заподозрили.

— И когда Геннадий Петрович столь неожиданно скончался, тоже, — добавила мать. — Все открылось после твоей поездки в Октябрьск. Ольга Васильевна позвонила, попросила тебя спешно приехать, и ты помчалась.

— Как же иначе? — удивилась Элла. — Попова для меня очень близкий человек, я ей безмерно благодарна, ведь это она нас с тобой свела. Очень я нервничала, боялась не успеть, понимала, что зря Ольга Васильевна меня вызывать не станет, лет-то ей много… Извелась до головной боли, пока добралась, вошла в квартиру — и мне так страшно стало! Вмиг сообразила: все, не жилица тетя Оля. И вот какой у нас разговор произошел…

Она мне папку отдала, строго предупредила:

— Там много копий документов. Я начала их по просьбе Веры Дмитриевны Васькиной собирать, но ей ничего сказать не успела, она внезапно умерла. Моя сокурсница всю жизнь в Москве особым архивом рулит, и она много чего по моей просьбе в своем закрытом хранилище обнаружила. Я почитала бумаги — аж мурашки по спине пошли. Ангелина от инфаркта пару месяцев назад умерла, теперь мой черед настал. Забирай папку и думай, надо шум поднимать или лучше молчать.

Я руками замахала:

— Тетя Оля, ты уже один раз с жизнью прощалась перед операцией. И что? Чудесно на ноги встала. Сейчас тоже все обойдется.

Попова возразила:

— Эллочка, я тогда намного моложе была, просто испугалась болезни, а сейчас я старая. Да и чувствую: время мое вышло, умру скоро. Ты меня похорони по-хорошему, больше-то некому обо мне позаботиться. А уж как с бумагами собранными поступить, сама решай. Хочешь — выброси. У меня рука не поднялась. Там столько страшного! И я поняла, что дочь моя, Татьяна, не от водки умерла, похоже, отравила ее Елизавета Гавриловна. Не послушала Таня меня, пошла к Николаевой. Стала ее небось шантажировать, деньги требовать, а Николаева дочь мою Ивановой смертью угостила. Ты сейчас вопросов не задавай, бумаги почитай, в них все ответы найдешь. Тебе надо правду знать, ведь рядом со старухой Николаевой живешь. Больше всего удивляюсь я тому, что ты сама доброта, родная внучка такой змеи…

— И ты, доченька, после кончины Поповой привезла портфель домой, — пробормотала Нина Анатольевна. — Мы с тобой его по ночам разбирали, читали документы, а там — ужас.

— Ужас, — эхом повторила Элла. — Ангелина Семеновна, подруга тети Оли, нашла всю информацию о пуштанах. Взрослых перед тем, как расстрелять, допрашивали, и они много чего рассказали, в частности про Иванову смерть, про то, как ее выращивать надо, как она работает. В деле есть описи драгоценностей, которые у несчастных отнимали, сведения, куда их детей малолетних отправили. История уничтожения целого народа… И донос Елизаветы Комани в целости и сохранности в архиве хранился. Когда поселение проволокой обнесли, внучка одного из самых уважаемых пуштанов, старейшины, настучала коменданту на своих соседей, узнав, что те из гетто бежать собираются, и впредь обещала оповещать обо всех, кто ускользнуть попытается. А взамен просила сохранить ей жизнь. И кто же был в резервации главным начальником? Анатолий Сергеевич Николаев! Вот когда они с Лизой познакомились. А потом скорешились и стали пуштанов грабить-убивать. После того как последний взрослый пуштан исчез с лица земли, Елизавета поступила в медвуз. Небось опять же Николаев ей помог. В пятьдесят третьем они поженились, через некоторое время Анатолия отправили следователем в Октябрьск, жена стала работать с мужем. Кстати, историку Васькиной Елизавета Гавриловна соврала, будто ей помогал уводить пуштанов из гетто офицер Семен, фамилию которого она якобы не знает. Из документов явствует: человека с таким именем не было ни в охране, ни в комендатуре. Выдумала его старуха Николаева. А вот про свой донос, конечно, промолчала. Я прямо похолодела, когда его увидела…

— Не сам документ, копию, — поправила Нина Анатольевна, — подлинники из архива вынести нельзя. Работница хранилища передала Поповой именно копии.

— Да, конечно, — пробормотала Элла, — но от того, что мы рассматривали не оригиналы документов, легче не стало. Помню заявление Елизаветы дословно: «Прошу сохранить мне жизнь в обмен на сведения о предательской деятельности пуштанов. Буду сообщать их бескорыстно, так как хочу наказать врагов моей социалистической Родины. Сама я не являюсь пуштанкой, меня удочерили, это тайна нашей семьи. У Анны Комани умер новорожденный младенец, его заменили мною».

— Думаю, это ложь! — звонко сказала Нина Анатольевна. — Небось ей соврать подсказал мой отец, комендант гетто, почуяв в Елизавете родственную душу. Моя мать стала обещать людям жизнь, за которую несчастные пуштаны платили драгоценностями… а на самом деле никто живым не ушел. Она — страшный человек! Фу… как тяжело…

— Давай не будем об этом, — сказала Элла.

— У нас с тобой сегодня день особенный, — произнесла Николаева. — Нужно все вспомнить. Как в школе перед контрольной необходимо учебник перечитать. Натворили мы с тобой бед, доченька…

— Нет, мамочка! — возразила Элла. — Не мы начали. Вспомни, к какому выводу мы пришли, когда поняли, что старуха убийца, на ее совести кровь многих людей, повинных лишь в том, что они были пуштанами. Она и потом продолжила убивать — отравила Ивановой смертью Татьяну Попову.

— Наверняка мы этого не знаем, — возразила Нина Анатольевна.

— Мамочка, Елизавета Гавриловна нас разлучила! — воскликнула Элла. — Она сдала меня в детдом, организовав дело так, что я якобы отказной ребенок Поповой. Ну и кто, кроме нее, мог лишить жизни Татьяну? Причина понятна — та явилась с требованием денег. На совести карги Вера Дмитриевна и Геннадий Петрович. Эта женщина монстр, которому Господь зачем-то долгую жизнь подарил. Нечестно это, несправедливо! Ее надо уничтожить! Как крысу! Как таракана! И мы не с бухты-барахты действовали. У нас на выращивание растения много времени ушло. Мы же решили сами разобраться. В полицию идти не могли — зачем нам с тобой позор? Да и вряд ли бы там стали старые дела ворошить. Лучше подсыплем старухе порошок, а потом часа через два к ней войдем и скажем: «Знаем всю правду, откуда драгоценности, имеем на руках копии документов. Ты убила Веру Дмитриевну Васькину, Геннадия Петровича, Татьяну Попову. Ты скоро умрешь, мы тебя на смерть осудили и казнили». Мы поставили перед собой задачу — восстановить справедливость, наказать гадюку за все невинно погубленные ею души.

— До сих пор удивляюсь, как ты семена раздобыла, — вставила свое слово в речь дочери Нина Анатольевна.

Элла пояснила:

— Росток, мамочка, не семя. Что тут удивительного? Просто я в Интернете полазила. Добрые люди подсказали контакт сотрудника ботанического сада в городе Бавловск, где собрана уникальная коллекция растений. Мамочка, сейчас за деньги что угодно можно купить. Главное, найти место, где есть то, что тебе нужно. Я за росточком, как за младенцем, ухаживала, среди орхидей в оранжерее его прятала. Кто ж знал, что так получится! И зачем только литераторшу у нас в доме поселили?

— Так ведь Елизавета Гавриловна от глупых книжонок Виоловой в восторге, захотелось ей со звездой пообщаться! — сдавленным голосом произнесла Нина Анатольевна. — Все из-за этой детективщицы! Я очень аккуратно порошок в коврижку запихнула, ты уже собралась ее старухе нести, и тут… Здравствуйте, писательница в столовую вернулась! Чего ей надо-то было?

— Уж не помню, — сказала Элла. — Встала у стола, начала болтать… Потом Катя пришла, скандал затеяла, «черносливку» схватила…

— И ведь мы не отдавали ей коврижку! — с отчаяньем воскликнула Николаева. — Прямым текстом сказали: не трогай! Не бери! Но она была очень вредная. Надо было силой отнять у дурочки десерт, но рядом Виола стояла, у нее на лице недоумение появилось, прямо вопрос на лбу читался: почему мать дочке коврижку не дает? Я аж вздрогнула — не дай бог, детективщица что-то заподозрит. А Катя блюдо сцапала и умчалась.

— Мы правильно поступили, мы правильно поступили, — как мантру повторяла Элла. — Катя нас обманула. Пообещала, что отнесет коврижку бабушке, сама же ее в спальню к себе уперла и слопала. Мамочка, я ведь за ней поспешила, стала в дверь стучать, просила открыть, упрашивала не трогать коврижку. Умоляла даже, позабыв про осторожность. Вдруг бы девчонка заорала: «Чего привязалась? Жаль сладкое? Почему ты хочешь его бабушке отдать?» Но она молчала, потом захохотала: «Отвянь, я все уже съела. Теперь Елизавета Гавриловна Элке-подлизе клизму с гвоздями засандалит. Так тебе и надо!» Ну что можно было сделать? А?

— Бог Елизавету Гавриловну спас, — всхлипнула Нина Анатольевна, — а Катю погубил.

— Не Господь бабке помог, а сатана! — рассердилась Элла. — Мамочка, не переживай, Катя нам никто, она и к тебе, и ко мне очень плохо относилась. И вырвать коврижку из ее рук было невозможно. Нет, ну какая же писательница любопытная — почти ночью к тебе в спальню вперлась! Я едва-едва по приставной лестнице удрать успела.

— Кстати, зря ты это сделала, — упрекнула ее мать. — Ноги в масле перепачкала и стебли Ивановой смерти потеряла. Я потом их искать ходила, да не нашла, хорошо, что у нас запас порошка имелся. И ты еще на полу наследила, Виола поскользнулась, дважды упала.

Дочь заявила:

— Так ей и надо!

— И ты вазочку разбила, — не успокаивалась Нина Анатольевна.

— Да черт бы с ней, не велика ценность, — сказала Элла. — Может, я и ступила, когда к окну бросилась, но в тот момент я испугалась, вдруг детективщица задумается: что невестка в комнате свекрови за полночь делает? Да еще у меня в кармане несколько созревших стебельков лежало. Я их как раз обрезала, чтобы высушить, решила: запас Ивановой смерти есть, но пусть еще будет.

— Солнышко, у страха глаза велики, — заметила мать. — Твоему присутствию масса объяснений бы нашлась. Ну, допустим, Элла, ты зашла… э… э…

— Что, — засмеялась дочь, — сразу не придумывается?

— Ну… да, — призналась Нина Анатольевна. — Да наверняка бы Виола ничего плохого не подумала. Что тут такого, просто свекровь с невесткой говорят… обсуждают… э… что-то по хозяйству…

— Среди ночи? — засмеялась Элла. — Дня нам не хватило? Нет, мамочка, я, удрав, правильно поступила, эта чертова детективщица слишком хитрая обезьяна.

— Эллочка, нам нельзя более пытаться наказать Елизавету Гавриловну, — тихо, но твердо сказала Николаева.

— Да ты что? Мама, вспомни, что она натворила! — возмутилась дочь. — И до сих пор осталась ненаказанной, живет себе счастливо-богато, а те, кого Лиза Комани к болоту привела, недолго солнышку радовались.

— Нет, на этом все!

— Мамулечка, а как же Геннадий Петрович, Вера Дмитриевна? В конце концов, Татьяна Попова? За их смерть бабка тоже не ответит? — вскипела Элла.

— Нехорошо, наверное, так говорить, но я все же скажу, — заявила Нина Анатольевна. — Когда Елизавета Комани пуштанов на смерть вела, я еще не родилась, не знала никого из сородичей, о них у меня сердце не болит. С Татьяной Поповой не встречалась, с Верой Дмитриевной знакома была поверхностно. Геннадий Петрович… Солнышко, мать ведь приказала мне замуж за него идти. Геннадий был тяжелый человек, ему нужна была домработница и нянька детям, а не супруга. Он меня не любил, не защищал, под дудку тещи плясал. Прости, но я после его смерти о нем не скорбела. Кстати, не пойму, а зачем мама меня в рабыни к Николаеву отдала?

— Господи, какая ты наивная… — удивилась Элла. — Объяснение же на поверхности лежит: бабка хотела из Октябрьска уехать. Почему? Не знаю. Может, из-за того, что Татьяну убила и испугалась, вдруг следствие начнется, ее поймают, вылезет на свет история с моим рождением, а еще, не дай бог, и про пуштанов все выяснится. Это же было давно, тогда Елизавета побаивалась, как бы о ее предательстве не узнали. У страха глаза велики, вот и решила она сбежать туда, где никто о ней ничего не слышал. Старуха, конечно, гадина, но умная, сообразила, что Геннадий Петрович научную карьеру сделает, вот и решила его в зятья взять. Подумай, могла ли Елизавета сама роскошный дом построить, жить на широкую ногу? Естественно, нет. Иначе мигом сплетни поползли бы, где это пенсионерка столько денег взяла, что и на особняк хватило, и на шубы для себя вкупе с нигде не работающей доченькой? А вот если у нее зять доктор наук, профессор, тут вопросов точно не возникнет, люди же считают, что человек с такими регалиями деньги в семью на «КамАЗах» возит. На самом деле бабка продавала драгоценности, вот откуда благосостояние Николаевых, а зять лишь щеки раздувал. Вспомни, как он на нас орал. Чуть ли не каждый день вопил: «Извольте уважать того, кто вас кормит-поит!» Но стоило теще на него глянуть, как он сразу затыкался. Мама, Елизавета редкая дрянь!

— Понимаю, но все, хватит, — вновь произнесла Нина Анатольевна. — Олег едва не погиб.

— Это идиотская случайность, — сказала Элла. — Я Иванову смерть в паштет подмешала, сэндвичи в фольгу упаковала, убрала, чтобы кто-нибудь не схватил. Олег никогда еды с собой не брал! И с чего вдруг сверток сцапал? Я перепугалась, сразу ему звонить начала, но он не отвечал. Кинулась тогда на «Кинофабрику»…

Элла говорила и говорила. Я прекрасно слышала ее и параллельно думала о своем. Только сейчас мелкие, вроде бы незначительные детали складывались в цельную картину.

Вот я возвращаюсь после ужина в столовую, вижу, что Элла выкладывает на блюдо коврижку, и, чтобы получить кусочек, начинаю нахваливать «черносливку», спрашиваю у хозяйки:

— Чай пить собираетесь?

— Нет, — почему-то испуганно отвечает Нина Анатольевна, — это бабушке.

Обычно хлебосольная и радушная Николаева не предложила мне угоститься. А чуть позже не разрешила пришедшей Кате попробовать коврижку. Меня это немного удивило, но Нина пояснила, что ее мать впадает в гнев, увидев, что ей притащили начатый десерт. Я и подумать не могла, что кекс отравлен. На следующее утро, когда старуха спустилась к завтраку, Элла чуть не уронила чайник и выпалила:

— Елизавета Гавриловна? Это вы?

Бабка ехидно осведомилась:

— А кого ты ожидала увидеть? Почему так удивлена?

Да, невестка была изумлена. И теперь мне ясно, почему — жена Олега не ожидала увидеть Елизавету, полагала, что та мертва.

Причем я абсолютно уверена, что вскрытие тела старухи и не подумали бы делать. Зачем? Если умер человек, справивший девяностолетие, диагноз понятен: он скончался от старости.

Элла от неожиданности выпалила неуместный вопрос, поняла, что почти выдала себя, растерялась, и тут ее выручила Алла:

— Бабуля, у тебя кофта задом наперед надета, карманы на спине.

И это была правда. Эллочке повезло, все подумали, что она удивилась, увидев оплошность старухи.

Элла не скрывает свою страсть к разведению цветов, по всему дому расставлены горшки с растениями, а во дворе расположена оранжерея. Меня посетить ее не приглашали. Елизавета Гавриловна сказала, что удивляется, как Элла может проводить в стеклянном павильоне часы, там ведь невероятно душно и пахнет мерзко. Бабушка заметила, что один раз заглянула туда, сделала вдох и тут же закашлялась, а потому немедленно ушла и более не посещала «цветочный рай». Старуха понятия не имела, что услужливая невестка выращивает Иванову смерть. Да и мне в голову ничего дурного не взбрело, многие женщины страстные цветоводы.

А теперь вспомним происшествие с бутербродами. Элла занервничала из-за их пропажи. И опять я не удивилась, хотя, согласитесь, довольно странно, что человек столь сильно переживает из-за пары кусков хлеба, пусть даже намазанных дорогим деликатесом.

Когда Элла вернулась с «Кинофабрики» домой, она сказала:

— У Олега украли сэндвичи.

И как отреагировала на ее слова Нина Анатольевна? «Фу… Вот и славно!»

Услышав эту фразу, я наконец-то удивилась. Почему хозяйка вздохнула с облегчением? Что ее обрадовало? Очень странно, когда мать говорит такое, узнав, что сын лишился перекуса. Но я быстро нашла объяснение поведению Николаевой — решила, что она находится в сильном стрессе, вот и ведет себя неадекватно. А еще я не обратила внимания на маленькую нестыковку.

Жена Олега несколько раз подчеркнула: ринулась на «Кинофабрику», чтобы привезти мужу забытую им дома розовую папку в зеленую клеточку. И только сейчас я вспомнила рассказ Алексея, младшего сына Ларисы. Он, рассказывая о том, как разбойничал с приятелем в кабинете режиссера, пояснил: «Ничего там хорошего не было, на столе лежали сверток фольговый и дурацкая розовая папка в зеленую клетку». А мальчишки обшаривали помещение до визита Эллы к мужу. Вопрос: откуда же тогда там взялась папка с рабочими документами? Ответ: Элла нагло соврала. Олег папку не забыл, просто она, не дозвонившись ему, кинулась забирать бутерброды. О чем сейчас и рассказывает Нине Анатольевне.

— Это просто глупая случайность. И, слава богу, Олег жив, — договорила Элла. — Мы должны довести дело до конца.

— Нет, дорогая, — отрезала Нина Анатольевна, — более не пытаемся наказать Елизавету Гавриловну. Нас Господь останавливает.

— Мама! А как же наши планы?

— Планы остаются в силе, — ответила та. — Но сегодня мы старухе ничего не подсыпаем. Точка!

— Убийца пуштанов останется безнаказанной?

— Да. Пусть живет. Недолго ей осталось, скоро умрет сама.

— Ведь ты же хотела ее наказать!

— Хотела, но не вышло. Элла, у нас в семье умерла Катя, если еще и Елизавета скончается, это внушит подозрения. Васькин вызвал специалиста из Москвы, в доме живет любопытная писательница. Мне следовало запретить тебе делать бутерброды, но я была деморализована кончиной Кати, допустила ошибку, не остановив тебя. Хорошо, что Олег не пострадал. Эллочка, нам с тобой повезло, смерть Кати не насторожила бабку, та не задалась вопросом, почему неожиданно погибла внучка.

— Мамуля, подлая старуха понятия не имеет, что мы в курсе ее тайн, что вырастили Иванову смерть. Елизавета полагает, что никого из тех, кто мог бы ее разоблачить, уже на свете нет. Ты родилась после того, как твои родители уехали в Октябрьск, я еще позднее. То, что я ее родная внучка, монстру в голову не приходит. Ненавижу Васькина! Кто его просил москвичей звать? Идиот! Эта писательница еще… Угораздило ее у нас поселиться именно тогда, когда мы начали действовать и отменить все было невозможно, отложить казнь нельзя. У нас же… Вот! Вот они!

Послышалось шуршание.

— Да, солнышко, именно потому, что я их вижу, мы с тобой оставим Елизавету в покое, — прошептала Нина Анатольевна. — Все!

— А как же я? Елизавета отняла меня у тебя, сдала в детдом. Я хочу ей отомстить за свое ужасное детство, за безрадостную юность, за годы без матери.

Нина Анатольевна протяжно вздохнула.

— Знаешь, как-то раз Васькин, придя к нам в гости, сказал моему мужу: «Гена, как тебе повезло! Ты встретил Нину, женщину-мечту». Муж сделал вид, что не слышит, как Григорий Андреевич назвал меня женщиной-мечтой. Промолчал. Если бы Васькин только знал, какие три желания были у женщины-мечты. Первое: чтобы ее любил хоть кто-нибудь. Второе: чтобы я увидела свою родную дочь. Третье: чтобы я уехала из дома мужа куда глаза глядят. Но теперь мы вместе. Забудь о прошлом. Все позади, впереди у нас счастье. Мы возьмем…

Николаева не успела договорить — раздался громкий голос Елизаветы Гавриловны:

— Есть дома кто-нибудь? Темень везде! Нина! Что происходит?

— Она вернулась, — прошептала Элла.

— Пошли, — откликнулась ее мать.

Послышался звук шагов, затем хлопок двери…

— Отцепи колечко, — шепнула я Андрею, — закрой прослушку.

— Однако полезная вещь шпионское «ухо», всегда знаешь, что родные затевают, — сказал Платонов.

— Катя погибла случайно, никто не знал про суррогатное материнство, — пробормотала я. — Как теперь поступим?

Приятель посмотрел на часы.

— Уже поздно, сегодня затевать беседу нельзя. Начну задавать Нине Анатольевне неудобные вопросы, она меня выгонит и будет права. Я не имею законных оснований для ее задержания. Николаева в полном праве выставить следователя из дома. Избавившись от меня, она сразу свяжется с Васькиным, тот пришлет адвоката, и он раскатает меня в блин. Что я имею на руках? Подслушанную беседу? Это не улика. Элла с Ниной заявят, что ни о чем таком не беседовали. Их слово против нашего.

— В оранжерее мы найдем Иванову смерть, — напомнила я. — А Елизавета Гавриловна прячет в доме драгоценности.

— И что? — скривился Андрей. — Выращивать цветы не преступление. Где доказательство, что Элла знала, как действуют синие стебли? Она обомлеет и воскликнет: «Ой! Вот ужас! Понятия не имела об отраве, мне цветок своим оригинальным видом понравился». А насчет золота-бриллиантов… Кто мне ордер на обыск выпишет? Как я смогу подтвердить, что ювелирка принадлежала пуштанам? Нет, давай поступим так. Я сейчас поеду в гостиницу, посоветуюсь с Женей, мы подумаем, что лучше предпринять. А ты ложись спать, утро вечера мудренее. Нина Анатольевна приняла решение более не покушаться на жизнь Елизаветы Гавриловны, поняла, что смерть еще одного члена семьи вызовет подозрения. До завтра ничего не случится, а там разберемся. И…

Платонова прервал стук в дверь.

— Виолочка, — окликнула меня Нина Анатольевна, — идите ужинать. Сегодня суфле из кролика…

Я не успела ответить, дверь приоткрылась, хозяйка заглянула в комнату.

— Ой, простите, у вас гости! Боже, как неудобно получилось! Зачем я влезла без спроса? Извините! Но, может, господин Платонов тоже с нами поужинает? Я учла критику, приготовила массу вкусного. Увы, неполезного, правда, но один раз-то можно отойти от здорового питания.

— Спасибо, с удовольствием, — неожиданно согласился Андрей.

— Бегу вам тарелочку ставить, — обрадовалась Николаева и скрылась.

— С ума сошел? — накинулась я на Платонова.

— Спокойствие, только спокойствие, — улыбнулся приятель, — за столом мы будем не одни, а в компании Олега, Виктора, Елизаветы Гавриловны. Зато, может, что-то интересное узнаем. Не бойся, Элла с Ниной никого травить не собираются, можно есть спокойно. Заодно кое-что выясним и одновременно дадим понять парочке, что их ни в чем плохом не подозревают. Любой преступник, убедившись, что он не интересует полицию, расслабляется, успокаивается, теряет бдительность и — начинает совершать ошибки. Я хороший психолог, потому и согласился на ужин.

Утром меня разбудил грохот и чей-то громкий вопль.

— А-а-а-а!

Я скатилась с кровати и, прямо как была, в пижаме, выскочила в коридор. Крик летел со второго этажа. Полная самых ужасных предчувствий, я бросилась вверх по ступенькам и остановилась. Пока неслась по лестнице, крик стих, я не успела определить, из какой комнаты он доносился.

— Кто орал?

Через секунду я очнулась и бесцеремонно толкнула дверь спальни Нины Анатольевны. Комната оказалась пуста, кровать аккуратно застелена. Я ринулась в помещение, занимаемое Елизаветой Гавриловной. Та полулежала на диване, около нее стоял Виктор.

— Быстро вызывай «Скорую», — крикнула я ему, взглянула на старуху и увидела: она не моргая смотрит застывшим взглядом на книжные полки.

Часть томов в красивых кожаных переплетах лежала на полу, в стене зиял открытый сейф, в дальнем его углу я увидела небольшую старинную жестяную коробочку из-под конфет. Я схватила ее, заметив на крышке надпись: «Семеновъ. 1889», и аккуратно открыла. Внутри был порошок. Я быстро закрыла находку. Значит, мы с Андреем не ошиблись, Елизавета Гавриловна прихватила из родного дома запас Ивановой смерти.

— Доктор едет, — прошептал Витя, держа телефон в руке.

— Выйди из комнаты, — попросила я и поторопилась в спальню Олега и Эллы.

Сын Геннадия Петровича мирно посапывал на левой стороне двуспальной кровати, вторая часть ее была несмятой, на подушке белел листок. Я схватила его.

«Прощай, мое несчастье. Тебе нас не найти. Наконец-то свобода! Заявление на развод, оформленное по всем правилам, лежит на письменном столе. Когда ты проснешься, я уже буду на другом конце Земли. Элла».

Мне сразу стало понятно, почему Элла и Нина Анатольевна вчера, не зная, что мы с Платоновым их подслушиваем, подробно вспоминали свое прошлое, историю того, как дочь нашла мать, и все прочее… Николаева сказала, что у них сегодня особенный день, когда надо подвести итог, а еще в беседе женщин прозвучало, что мой приезд их насторожил, но они уже не могли ничего отменить, отложить казнь Елизаветы Гавриловны. Мы с Андреем не поняли, почему заговорщицы не дождались моего отъезда, зачем затевать убийство, когда в доме находится посторонний человек. Но теперь все ясно. Они собрались бежать и, наверное, не могли обменять билеты — порой авиакомпания не разрешает этого сделать. Ну, например, когда вы покупаете билеты со скидкой.

У матери с дочкой все было спланировано заранее, возможно, путь их лежит в столицу, а потом им надо успеть на стыковочный рейс. Помнится, Элла произнесла: «Угораздило писательницу у нас поселиться именно тогда, когда мы начали действовать и отменить все было невозможно, отложить казнь нельзя. У нас же вот! Вот они». И послышалось шуршание. Я не сообразила, что имела в виду Элла, чем она шелестела? Ответ нашелся только сейчас: она явно говорила о билетах.

Ощущая, как в голове кто-то бьет в колокол, я начала трясти Олега. Тот с трудом разлепил глаза.

— Что? Кто? Который час?

Я взглянула на электронный будильник, стоявший на прикроватной тумбочке, и обомлела — на экране высветились цифры 18:12.

Через два дня вечером, сев в самолет «Нижнегорск — Москва», мы с Платоновым подвели итог произошедшего.

Накануне побега Нина Анатольевна угостила всех нас вкусным ужином. Котлетки из кролика, картофельное пюре, лимонный торт, салат — все оказалось необыкновенно вкусным. Елизавета Гавриловна, Виктор, Олег и мы с Андреем поели с аппетитом. Интересно, в какое блюдо хозяйка подмешала мощное снотворное? Я, решив есть только то, что будут пробовать Нина Анатольевна и Элла, внимательно следила за женщинами, а те угостились всеми представленными блюдами. Может, они заранее пометили котлеты без «начинки»? Не знаю.

После трапезы Платонов уехал, а я приняла душ, попыталась почитать, но быстро заснула. Мама с дочкой дождались, когда весь дом захрапит, открыли сейф старухи (понятное дело, что Нина Анатольевна каким-то образом узнала код), забрали золотой запас и улизнули. А коробку с отравой оставили там, где она была, потому что уже никого убивать не собирались.

Первой от действия лекарства очнулась Елизавета Гавриловна. Старуха увидела свое железное хранилище пустым, закричала, и ее разбил инсульт. Она скончалась, как говорили в старину, от апоплексического удара. Вскрытие подтвердило острое нарушение мозгового кровообращения, в желудке не было никаких дефектов. Нина Анатольевна сдержала слово, не пыталась отравить мать, просто ограбила ее, что и послужило толчком для инсульта.

Платонов легко выяснил, что Нина Анатольевна и Элла Николаевы вылетели в Москву рейсом в пять утра. Поскольку мы все очнулись ближе к вечеру, парочка благополучно растворилась во многомиллионном городе, обнаружить ее следы не удалось.

Григорий Андреевич Васькин, прочитав письмо Нади Оконцевой-Василини, отправленное Геннадию Петровичу, долго не мог прийти в себя и наконец воскликнул:

— Этого не может быть! Почему мама ничего мне не рассказала? По какой причине отправилась беседовать с Елизаветой Гавриловной, не посоветовавшись со мной?

— Не знаю ответа на ваш вопрос, — признался Андрей. — Думаю, Вера Дмитриевна, несмотря на возраст и жизненный опыт, сохранила детскую наивность. Она рассчитывала, что Елизавета Гавриловна, услышав из ее уст рассказ о своих преступлениях, испугается, признается во всех грехах. И мы понятия не имеем, как протекала беседа женщин, каким образом Николаева угостила гостью Ивановой смертью, но я уверен: она это сделала. Вот только доказательств нет. Ваша мать и Елизавета Гавриловна мертвы, правды мы никогда не выясним.

Узнав о случившемся, Иван Николаевич стал названивать мне и просить вернуться в Москву. В тот момент я уже ехала в аэропорт. Съемки сериала прекрасно пройдут без Арины Виоловой.

Да, да, работа над телепроектом продолжается. Олег раздает указания на площадке. Похоже, смерть сестры и бабушки, смена мужа, затеянная другой сестрой, побег матери и собственной жены не выбили его из равновесия. Режиссер думает исключительно о своей карьере, у него явно генетика Геннадия Петровича, которого тоже волновали только свои личные дела.

— Знаешь, что мне кажется особенно неприглядным в этой отвратительной истории? — спросила я, когда шасси самолета коснулось посадочной полосы в московском аэропорту. — То, что Нина Анатольевна и Элла, возмущаясь поведением Елизаветы Гавриловны, тем, что она, чтобы заполучить драгоценности пуштанов, отправляла их на смерть, прихватили при побеге из дома обагренные кровью ювелирные изделия. Ну и чем они лучше старухи? Убивая убийцу, человек сам становится убийцей. Воруя у вора, сам делается вором.

— Ну, жить-то им на что-то надо, — поморщился Платонов. — Мать с дочерью решили: не пропадать же добру. Думаю, идея опустошить сейф принадлежит Элле.

— А может, Нине Анатольевне? — возразила я. — Хотя не важно, кто первый предложил украсть ювелирку, главное, они это сделали. А теперь ответь, зачем беглянки решили отправить на тот свет старуху?

Андрей поднял бровь.

— Они говорили о желании наказать ее за погибших пуштанов, осудили на казнь за смерть Веры Дмитриевны, Геннадия Петровича и Татьяны Поповой. Но, думаю, все это лишь самооправдание, истинные причины другие.

— Я тоже так считаю, — кивнула я. — Нина многие годы жила под гнетом матери, которая отняла у нее ребенка, а у раба копится ненависть к хозяину. Элла, узнав правду о своем рождении, возненавидела Елизавету Гавриловну. Но им обеим не хотелось признавать, что мотив у них — вульгарная месть старухе. Вот они и нашли для себя оправдание: мол, наказывают убийцу пуштанов, Васькиной, профессора и Поповой. То есть хотели выглядеть в собственных глазах благородно.

Платонов усмехнулся:

— Или жаждали заполучить драгоценности, смыться от тех, кого не любили, спрятаться в тихом месте и наконец-то жить счастливо, но признаться в этом не могли даже себе. Однако очень терпеливые дамочки — дождались, пока Иванова смерть созреет, планировали убийство, каждый день улыбались Елизавете, зная, что уничтожат ее. Почему раньше не подлили всем снотворное и не смылись? Отчего решили отказаться от столь долго подготавливаемого убийства старухи? Из-за смерти Кати? Что-то мне в это не верится.

Я пожала плечами:

— Сейчас повторю слова, сказанные тобой пару дней назад: «Есть вопросы, ответы на которые неизвестны». Впрочем, если когда-нибудь я столкнусь с Ниной Анатольевной и Эллой, непременно поговорю с ними на эту тему.

— Нет, ты их более не увидишь, — подвел итог разговору Андрей. — Мать и дочь умны и хитры, они удерут куда-нибудь подальше. Да и искать их не станут. Елизавета умерла от инсульта, а доказать, что Николаевы пытались ее убить и случайно лишили жизни Катю, мы не можем. Конец истории.

Третьего сентября я приехала на вокзал, нашла поезд со смешным названием «Лабуда», подошла к вагону с табличкой «сингл-бизнес» и протянула проводнику билет.

— Вам не ко мне, — вежливо улыбнулся тот.

— Почему? — удивилась я.

И услышала в ответ:

— У вас два проездных документа: один на место шестнадцать, другой на полку с номером семь в десятом вагоне, а он дальше.

— Не может быть, — заспорила я, — брала «сингл-бизнес», купе целиком.

— Владимир Сергеевич, выйдите-ка, — крикнул стюард.

На платформу спрыгнул мужчина лет сорока пяти и представился:

— Бригадир поезда Сафонов. В чем проблема?

Я протянула ему билеты, рассказала о желании ехать первым классом в одиночестве и завершила речь пассажем:

— Кстати, вот еще и квитанция об оплате топливного сбора, вип-комплекта еды и прочего.

Проводник и начальник переглянулись.

— Что-то не так? — спросила я.

— Понимаете, — протянул Владимир Сергеевич, рассматривая выписанную служащей агентства «Кэмел — верблюд дорог» бумажку, — вас, похоже, надули. РЖД никогда ничего такого с пассажиров не берет. Все учтено в стоимости билета, а что касается благотворительного взноса для железнодорожных животных…

Услышав последние слова бригадира, проводник расссмеялся, попытался изобразить кашель и удрал в вагон.

— …О таком я вообще никогда не слышал, бред какой-то, — закончил фразу бригадир. — Напишите заявление, укажите, где билет брали, я доложу начальству, пусть разбирается с мошенниками.

Я вспомнила Марину, которая жаловалась мне на отсутствие денег для покупки мебели, и пробормотала:

— Ясненько…

— Теперь о ваших билетах, — продолжил Владимир Сергеевич. — Сами подумайте, ну как они могут быть выписаны в одно купе, если одно место седьмое, а другое шестнадцатое? И цена их как за два купейных, «сингл-бизнес» в три раза дороже стоит.

Я растерялась, забормотала:

— Мне очень надо в Каргополье, у подруги свадьба…

— Так езжайте себе спокойненько, — улыбнулся бригадир. — У вас два места, идите в вагон, выбирайте соседей поприятнее.

Поняв, что придется путешествовать в компании посторонних людей, я нашла купе, открыла дверь…

На нижней полке сидели трое солдат, наряженных как клоуны на Пасху. На гимнастерках сверкало множество самых разных значков, а еще их украшали аксельбанты, похоже, из бельевых веревок. Фуражки, лежавшие в сетках на стене, украшало нечто, смахивающее на метелки для стряхивания пыли с хрупких предметов, а на пальцах добрых молодцев сверкали перстни из самоварного золота с изумрудами, здорово похожими на осколки бутылочного стекла. Поезд еще не тронулся, а у трех богатырей лежали на столике колбаска, жареная курица, помидорчики-огурчики и прочая еда в немалом количестве.

— Здрассти! — сказали они хором.

Потом один добавил:

— У нас две полки нижние, но вы не переживайте, мы вам одну уступим.

— Завсегда женщин уважаем, — прибавил второй. — Если кушать хотите, присаживайтесь.

— Праздник у нас, — вступил в разговор третий, — дембеля мы, домой едем. Закусите с нами? Все свежее, тока что на платформе купили.

Я попятилась.

— Спасибо, ребята, приятного вам аппетита, я ошиблась купе.

— Жаль, — вздохнул первый, — приятно было бы с симпатичной дамочкой ехать.

Я вышла в коридор и перевела дух. Путешествовать сутки в компании дембелей развлечение незабываемое, но мне это не нужно. Будем надеяться, что с другим билетом повезет больше.

Состав тронулся. Хватаясь за поручни, я добралась до конца вагона и вошла в другое купе. На меня уставились три бабульки.

— О, приперлась, — сердито заметила одна. — Надеялись, одни покатим, без чужих.

— Молодые в последний момент прискакивают, — проскрипела вторая. — Безголовые, чего с них взять.

— Твоя полка верхняя, — отрезала третья. — Залезай аккуратно, ноги не свешивай, не шуми, веди себя тихо.

— У меня нижнее место, — возразила я.

— Старшим уступать надо!

— Ишь, решила пенсионерку под крышу запихнуть?

— Наглые какие девки пошли! — хором завозмущались старухи. — Лезь, куда велено, и помалкивай. Мы тишину любим, давлением страдаем.

Пару секунд я пребывала в растерянности. Наконец решила, что вредные бабки будут более тихими спутницами, чем солдаты, вскарабкалась на полку, легла, закрыла глаза и задремала.

— Ой, мороз, моро-о-оз! — визгливо заорали снизу. — Не моро-о-о-зь ме-еня!

— И моего-о-о коня-я, — присоединился к дисканту бас, — лоша-а-адку-у-у мохноногую-ю-ю.

— Не порти песню, вечно слова путаешь!

— Нет, это ты, старая дура, куплет забыла. Смолоду тупой была, сейчас и вовсе гусыней стала.

— Эй, хорош скандалить! — зачастил дискант.

Я свесилась с полки и увидела, как одна бабуся, схватив со столика пустую пивную бутылку, опустила ее на макушку благообразной старушки в голубой кофточке.

— Убивают! Спасите! — заверещала та.

Третья бабка, не обращая внимания на дерущихся подружек, громогласно завела:

— Ямщи-ик, не гони лошадей! Мне некуда больше торопиться!

— Спешить, старая дура, — размахивая бутылкой, поправила первая бабуля, — нескладуха у тебя.

— Режут! — орала вторая.

— Не морозь меня! — вопила первая. — Моего коня-я!

— Полиция!!!

— В той степи глухой танцевал ямщик!

— Идиотка, он замерзал!

— Сначала сплясал, потом помер, — заявила третья старушенция.

Первая бросила в нее крутое яйцо, вторая завизжала и швырнула в меня помидором. Я увернулась, спрыгнула на пол, схватила сумку и побежала к дембелям.

Солдатики тихо лежали на полках, левая нижняя оказалась свободной.

— Располагайтесь, дамочка, — ласково сказал паренек, устроившийся справа. Положил на стол книгу, которую читал, и сел. — Вам бутербродик сделать? У нас морс клюквенный есть. Хотите?

— Спасибо, не откажусь, — кивнула я, разглядывая обложку издания. «Философское понимание сущности бытия». Нет, ну надо же! Дембеля, разукрашенные «веревками» и значками, пьют сладкие безалкогольные напитки и читают научную литературу, а пожилые женщины хлещут пиво, орут песни и дерутся. Что происходит с нашим миром?

В полдень поезд притормозил на большой станции.

— Стоянка пятнадцать минут, — объявил проводник.

Я решила купить конфет милым, не проронившим за все время пути ни слова, увлеченно перелистывающим страницы книг юношам. Спрыгнула на платформу, пошла к ларьку, ощутила спиной чей-то взгляд, обернулась и увидела в вагоне стоящего на соседнем пути состава… Нину Анатольевну и Эллу Николаевых, сидевших у окна. Несколько мгновений мы молча разглядывали друг друга, потом я заметила в ушах Эллы крупные серьги с прозрачными камнями, а на шее Нины Анатольевны ожерелье из витых золотых цепей.

— Поезд Ореховск — Банск отправляется, доброго вам пути, — забубнило радио.

Состав с Ниной Анатольевной и Эллой двинулся с места, ускорился и исчез из зоны видимости. Только тогда я, очнувшись, схватилась за телефон… Но мобильная связь отсутствовала. Да и какой смысл звонить Платонову? Андрей давно занят другим делом, вдову Геннадия Петровича и беглую супругу Олега никто не ищет, они это понимают, потому и нацепили украденные драгоценности. Три желания Нины Анатольевны, три желания женщины-мечты, о которых она говорила Элле, исполнились. Она встретила родную дочь, та ее очень любит, и Нина уехала из дома куда глаза глядят.

— До отхода поезда Москва — Каргополье осталось три минуты, просим пассажиров занять свои места, — вновь ожил динамик.

Кто-то тронул меня за плечо:

— Ты вроде со мной в одном вагоне. Чего замерла? Так и от поезда отстать недолго.

Я вздрогнула, усилием воли прогнала из головы мысли о Нине с Эллой и увидела деда в спортивном костюме и тапочках.

— Лезь внутрь, не спи, — велел тот. — Эх, молодежь, глаз да глаз за вами нужен. Чего такая смурная? Лица на тебе нет. Беда случилась?

Я улыбнулась заботливому старику:

— Нет, все в порядке.

— Не ври! — строго сказал дед. — У меня три дочки и семь внучек, знаю, когда у вас мордочки несчастными становятся. С мужем развелась?

Чтобы не обижать приветливого дедушку, я кивнула — пусть будет рад своей прозорливости.

Он взял меня под руку:

— Забудь, за другого выйдешь. Хочешь подскажу, как правильного мужика выбрать? Сначала на его отца глянь — если тот хороший хозяин, то в квартире все приколочено-привинчено. Потом на будущую свекровь посмотри. Есть у нее шуба? Одета красиво? Муж с ней ласково разговаривает? Коли на все вопросы ответ положительный, смело с их сыном в загс иди, он в правильной семье рос, к тебе прекрасно относиться будет. Ну, чего стоишь, полезай в вагон!

Я схватилась за поручни.

Дедуля прав, очень часто дети похожи на родителей. Но иногда-то выходит иначе — папа с мамой прекрасные люди, а сынок уголовник, или у пары алкоголиков вырастает дочь-умница.

Я знаю лучший способ выяснить, стоит ли отправляться с женихом в загс. Какой? Очень простой. Сделайте вместе ремонт в квартире, и если в процессе его вы не убьете друг друга, совет вам да любовь!

МГБ — Министерство госбезопасности, создано в 1946 г. До этого было: ВЧК (1917–1922 гг.), ГПУ (1922–1923 гг.), ОГПУ (1923–1934 гг.), НКВД СССР (1934–1941 гг.), НКГБ СССР (1941 г.), ГУГБ НКВД СССР (1941–1943 гг.), НКГБ СССР (1943–1946 гг.). Позднее, в 1953 г., МГБ превратилось в МВД СССР (1953–1954 гг.), КГБ (1954–1991 гг.), МСБ (1991 г.), ЦСР (1991 г.), МБР, ФСК, ФСБ — с 1995 г. по наши дни. — Здесь и далее примечания автора.

Пуштаны — народ, выдуманный автором. Но мы знаем печальные страницы истории, когда во время войны и после нее по приказу Сталина массово депортировались из родных мест ингуши, чеченцы, этнические немцы, карачаевцы, балкарцы, калмыки, курды, хемшины, кумыки, аварцы, абазины, тавлины, ногайцы… Список можно продолжить. Ни в чем не повинные люди были обвинены в предательстве, объявлены врагами СССР. Они массово погибали, очутившись в непривычных климатических условиях, умирали с голоду, не имея возможности заниматься тем, чем занимались их предки, многие были расстреляны.

ЭКО — экстракорпоральное оплодотворение.

Растение, действующее аналогичным образом, существует в реальности, но сегодня почти истреблено. Выращивать его в горшках очень трудно, но кое-кому удается. Название Иванова смерть придумано автором. Как зеленое насаждение именуется на самом деле, не указывается из этических соображений.