© Mia March, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Письмо, изменившее жизнь Беа, застало ее на кухне бостонского «Безумного бургера», где она выполняла четыре заказа на фирменное блюдо под названием «Гора Везувий» – стопка в фут высотой из трех кусков булки, прослоенных зажаренным до прозрачности луком, беконом, швейцарским сыром, салатом-латуком, томатами, пикулями и острым соусом. Одна из ее новых соседок, Нина, снимавшая на лето часть унылой квартиры с тремя спальнями, в которой Беа жила теперь вместе с двумя незнакомыми женщинами, просунула голову в дверь кухни и сказала, что расписалась за Беа в получении заказного письма и, поскольку шла на ланч в «Бургер», захватила его с собой.

– Заказное? От кого? – спросила Беа, бросив быстрый взгляд на пакет, пока перекладывала со сковородки зажаренный до прозрачности лук. «М-м-м». Она жарила лук три часа и все равно запах ей не надоел.

Нина посмотрела в верхний левый угол конверта.

– В обратном адресе значится – от Бейкера Клейна, улица Двенадцати штатов, Бостон.

Беа пожала плечами.

– Открой, пожалуйста, и прочти мне первые строчки. Я не могу одной рукой закончить этот бургер.

Барбара, менеджер Беа, вышла бы из себя, застав в кухне постороннего человека, но Беа любопытно было узнать, что в письме, – а Безумная Барбара, как называл ее за спиной персонал, проводила инвентаризацию в своем кабинете.

– Конечно, – откликнулась Нина, вскрыла конверт, вытащила письмо и прочла: – Моя дорогая Беа.

Девушка замерла, ее рука застыла над листьями салата-латука.

– Что? – Именно так всегда начинала свои письма ее мать, когда писала ей в колледж. – Переверни листок – от кого оно?

– Тут подписано «Мама».

Беа подняла бровь.

– Ну, поскольку моя мама умерла больше года назад, это явно не от нее.

– Оно от руки, – сказала Нина, – но тут точно написано «Мама».

Бессмыслица какая-то. Однако мать Беа всегда подписывала свои письма «Мама».

– Сядь-ка на тот табурет, Нина. Я закончу последний бургер и прочту письмо в свой перерыв. Спасибо, что принесла его.

Приближался такой нужный пятнадцатиминутный перерыв: она пришла на смену в «Безумный бургер» в одиннадцать, а сейчас было уже почти два часа. Беа нравилось работать в популярной бургерной в бостонском районе Бэк-Бей, пусть даже работа эта была временной, поскольку девушка закончила колледж год назад и все еще не нашла место учителя, но начальница доводила ее до белого каления. Если Беа тратила на перерыв шестнадцать минут, Барбара вычитала у нее из зарплаты. Эта женщина жила ради вычетов из зарплаты. На прошлой неделе один из «Везувиев» Беа выборочно измерили, в нем оказалось всего одиннадцать дюймов, и она получила на пять долларов меньше.

На каждый кусок булки – а всего их три – Беа положила начинку, добавила лишнюю порцию острого соуса, накрыла все верхней ее частью и измерила свое сооружение. Чуть-чуть не дотягивает до нормы, значит, придется добавить салатных листьев. Наконец она положила его на тарелку рядом с тремя другими «Горами», поставила корзинку с колечками лука и корзинку жареной картошки с сыром, затем вызвала звонком официантку, вернула с перерыва другого повара, Мэнни, и, взяв конверт из плотной коричневой бумаги, вышла в переулок и подставила лицо июньскому солнцу. Как чудесно каждой клеточкой, каждым волосом ощутить теплый легкий ветерок после того, как полдня провела в маленькой кухне.

Беа достала из конверта листок – и оцепенела. Письмо было от матери; она безошибочно узнала почерк Коры Крейн.

Датировано более года назад и прикреплено к каким-то бланкам.

Беа вытащила письмо из-под толстой скрепки и просмотрела бланки. Документы об удочерении двадцатидвухлетней давности, выданные агентством по усыновлению «Рука помощи» в Брансуике, штат Мэн.

Дрожащими руками Беа засунула бумаги в конверт, прошлась по переулку, потом остановилась, вынула письмо и перечитала. Написанные черными чернилами слова начали сливаться: «Должна была сказать… Сотрудник агентства по усыновлению… Прости…» Если бы не мамин почерк и качественная бумага, которую она использовала для своей корреспонденции, Беа подумала бы, что ее кто-то разыгрывает.

«Удочеренная? Как так?»

Письмо и документы переслала юридическая фирма, о которой Беа никогда не слышала; ее мать Кора Крейн давно овдовела и была небогата, и когда умерла в прошлом году, после нее остался всего лишь скудно обставленный съемный коттедж, где она жила круглый год, слишком далеко от пляжа на Кейп-Коде, чтобы в нем поселиться. Беа осмотрела все ящики и шкафы, собирая последние драгоценные напоминания о матери, и будь это письмо в доме, нашла бы его. Ее мать, совершенно очевидно, устроила так, чтобы Беа узнала эту новость значительно позже ее смерти, когда немного утихнет скорбь.

Она попыталась представить мать, самого милого человека, которого когда-либо знала, сидящей в кровати в хосписе, пишущей это письмо и, скорее всего, страдающей. Но перед глазами вставала другая картина: ее мать, ее отец двадцать два года назад знакомятся с Беа, которой один день от роду. «Вот ваша дочь», – сказал, наверное, сотрудник агентства по усыновлению. Или что-то в этом роде.

«Кто же я, черт возьми?» – задумалась Беа. Она вспомнила снимок в рамке на столике у своей кровати. Это была ее любимая семейная фотография, сделанная когда ей исполнилось четыре года, и Беа любила смотреть на нее каждый вечер перед сном и каждое утро, проснувшись. Она сидит у отца на плечах, ее мать стоит рядом с ними, смотрит на Беа и смеется, позади них пылает оранжевыми и красными листьями дерево. На Беа плащ Бэтмена, который она упорно ежедневно носила несколько месяцев, и красная шапочка, связанная матерью. Кора сберегла эти старые любимые вещи, и теперь Беа хранила их в шкафу, в коробке с памятными вещами. Вспомнилась другая фотография, стоявшая на письменном столе в ее комнате: Беа с матерью на выпускной церемонии в колледже прошлым маем, чуть больше года назад, всего за несколько недель до того, как ее матери стало плохо и у нее диагностировали рак яичников, словно она только и держалась, чтобы увидеть выпуск Беа. Через два месяца ее не стало.

Кора Крейн, преподаватель игры на фортепиано, обладавшая терпением святой, с темными кудрями, ярко-голубыми глазами и открытой улыбкой, была ее матерью. Кит Крейн, красивый рабочий-строитель, каждый божий день певший ей перед сном в детстве ирландскую песню, пока не умер, когда ей было девять лет, был ее отцом. Крейны были чудесными, безумно любящими родителями, чью любовь Беа чувствовала каждый день своей жизни. Если кто-то другой произвел Беа на свет, это ничего не меняло.

Но ведь на свет ее произвел кто-то другой. Кто?

В ее душе поднялось смятение.

– Беа! – Ее начальница, Безумная Барбара, в гневе выскочила на улицу. – Какого черта ты там делаешь? Время ланча еще в самом разгаре! Мэнни сказала, что ты ушла не меньше двадцати минут назад.

– Просто я получила очень странное известие, – растерянно ответила Беа. – Мне нужно несколько минут.

– Если только кто-то умер, а если нет – немедленно возвращайся на работу. Берет увеличенный перерыв во время обеденной запарки, – забормотала себе под нос Барбара. – Кем она себя возомнила?

– Вообще-то… – смутилась Беа, понимая, что не справится с лавиной заказов. – Мне нужно домой, Барбара. Я только что получила странное письмо и…

– Или ты возвращаешься к работе, или уволена. Мне до смерти надоели все эти отговорки – целый день у одного болит голова, у другого заболела бабушка. Делай свое дело, или я найду того, кто способен оправдать свою зарплату.

Беа работала в «Безумном бургере» три года, с прошлого лета – на полную ставку, и была лучшим и самым расторопным поваром на кухне. Но Безумной Барбаре никогда не угодишь.

– Знаешь что? Я увольняюсь.

Она сняла фартук, сунула его Барбаре, в кои-то веки лишившейся дара речи, и пошла за сумкой из личного шкафчика.

Убрав в нее письмо, она полмили до дома прошагала как в тумане и споткнулась о чей-то рюкзак, едва войдя в квартиру в четырехэтажном кирпичном здании. Боже, как же неприятно жить с незнакомыми людьми. Она прошла по узкому коридору, наступив на чьи-то трусы-боксеры, отперла дверь в свою комнату и захлопнула ее за собой. Уронив сумку на пол, Беа села на кровать, прижимая к груди старую мамину подушку, вышитую крестиком, – и неподвижно просидела несколько часов.

Только идиотка стала бы печь пирог «Любовь» – шоколадный с карамельным кремом, по особому заказу – во время просмотра «Гордости и предубеждения». Добавила она ваниль? А соль? Будь он неладен, этот Колин Фёрт в своей намокшей в пруду белой рубашке. Вероника положила мерные ложки на засыпанный мукой рабочий стол и переключила внимание на маленький телевизор, стоявший рядом с кофеваркой. Боже, как же ей нравится Колин Фёрт. Не только потому, что он такой красивый. Этот телевизионный мини-сериал снят не меньше пятнадцати лет назад, и Колину Фёрту сейчас под пятьдесят. Хотя выглядит он по-прежнему великолепно. Но дело не только в этом. Колин Фёрт – это шесть футов два дюйма надежды. Для Вероники он воплощал то, что она искала всю жизнь, но так и не нашла и, вероятно, никогда не найдет. Веронике было тридцать восемь. До сих пор не замужем.

«Если бы ты хотела любви, действительно хотела любви, ты бы ее получила», – много раз говорили ей подруги, даже бойфренды. «С тобой что-то не в порядке, – заявил ее последний кавалер и ушел, хлопнув дверью, потому что она не согласилась выйти за него замуж. – У тебя как-то не так работает сердце».

Может быть. Да нет, Вероника знала, что это правда. И знала, в чем причина. Но сейчас, в тридцать восемь лет, подруги переживали, что она так и останется одна. Вот и приходится говорить то, что кажется одновременно легкомысленным и правдивым: она надеется встретить мужчину, который станет для нее Колином Фёртом. Ее подруга из закусочной прекрасно знала, что имеет в виду Вероника.

– Конечно, он – актер, играющий роли, но я понимаю, – сказала тогда Шелли. – Честный. Порядочный. Вселяет уверенность. Ума – через край. Верный. Просто веришь всему, что он говорит с этим его британским акцентом, – и доверяешь.

Всё это и еще – он так немыслимо красив, что Вероника запуталась с собственным пирогом «Любовь», который могла бы испечь и во сне. Ее особые чудо-пироги пользовались большим спросом с тех пор, как она вернулась в Бутбей-Харбор чуть больше года назад. Она выросла в Бутбее, но дом купила не в том районе, где жила с родителями. Она с первого взгляда влюбилась в лимонно-желтое бунгало на Морской дороге, и в день своего вселения туда услышала чей-то плач, когда вешала деревянные жалюзи на раздвижные стеклянные двери, ведущие на террасу. Вероника высунула голову и увидела соседку, сидевшую на заднем крыльце в черном неглиже и черных кожаных туфлях на шпильках. Она подошла и спросила, чем может помочь, и женщина крикнула, что ее брак распался. Вероника села и уже через несколько минут ее соседка, Фрида, выложила всю историю – как старалась завлечь собственного мужа, едва смотревшего на нее в последнее время, домой на ланч. Но он сказал, что захватил остатки от прошлого ужина и ему достаточно.

– Он скорее съест сэндвич с холодным мясным рулетом, чем займется мною! – воскликнула Фрида. – Сколько месяцев я пытаюсь его вернуть, но ничто не помогает.

И она вновь залилась слезами.

Вероника сказала соседке, что испечет особый пирог, которым Фрида угостит мужа на десерт этим вечером. Подавая ему его порцию, Фрида должна думать о том, как сильно любит и хочет своего мужа, и погладить его по затылку.

Тем же вечером Фредерик Малверсон посетовал, будто что-то на него нашло, и вернулся. Теперь Вероника каждую пятницу пекла для Фриды пирог «Любовь». Одно словечко друзьям и родным Фриды, и телефон Вероники начал разрываться от звонков, как это было и в Нью-Мексико. Пирог «Любовь» пользовался наибольшим спросом.

Она пекла свыше двадцати особых пирогов в неделю. Плюс два в день для «Лучшей закусочной в Бутбее», где работала официанткой. И девять в неделю – для трех местных гостиниц. Но те – для закусочной и гостиниц – были всего лишь пирогами «Счастье», вкус которых наводил на мысль о летних каникулах. Свои особые чудо-пироги она приберегала для клиентов по всему городу, все – от пирога «Выздоравливай», который выполняла во всевозможных диетических вариантах, например без клейковины, без молока и даже без сахара, до пирога «Уверенность», в состав которого входил сок лайма.

А вот чего ей не удавалось, так это приготовить для себя пирог «Колин Фёрт». Для сотен заказчиков она испекла «Любовь», похоже, привлекая к ним это чувство. Конечно, может, все дело в самовнушении, но что с того, если это работает? «Ты получаешь то, во что веришь», – говаривала бабушка Вероники. При мысли о дорогой Ренате Руссо, умершей всего за несколько месяцев до трудностей, начавшихся у Вероники в шестнадцать лет, она закрыла глаза. Она позволяла себе помнить те времена, когда у нее была семья, и Вероника, ее родители и бабушка садились за стол в доме, где она выросла – всего в нескольких милях отсюда – и наслаждались большим итальянским обедом. Фрикадельки и столько лингвини в домашнем томатном соусе, приготовленном бабушкой, что, казалось, ее кастрюли бездонны.

Она тосковала по тем дням, закончившимся апрельским утром, когда шестнадцатилетняя Вероника выложила за завтраком с блинами, что беременна. Вот у нее есть семья – минус любимая бабушка. А через миг Веронику отправили прочь.

«Зачем ты расстраиваешь себя мыслями обо всем этом?» Она снова переключила внимание на экран и поверявших друг другу свои любовные тайны сестер Беннет, Элизабет и Джейн в очаровательных белых платьях. Но с момента возвращения в Бутбей-Харбор только о прошлом и могла думать. Поэтому-то и приехала домой, чтобы взглянуть прошлому в лицо. Перестать… убегать.

Она думала, что если вернется сюда, если встретится со своим прошлым лицом к лицу, тогда, возможно, ее сердце заработает как надо. И может быть, может быть, может быть, с ней свяжется дочь, которую она отдала приемным родителям. Вероника жила в Нью-Мексико, когда ее дочери исполнилось восемнадцать, и позвонила в агентство по усыновлению «Рука помощи», оставив контактную информацию, затем сделала то же самое, позвонив в регистрационный отдел штата Мэн. В тот день она ждала звонка. И на следующий. Но молодая женщина не объявилась и не спросила, не она ли Вероника Руссо, не она ли родила девочку 12 октября 1991 года в Бутбей-Харборе, штат Мэн. В следующие несколько недель Вероника постоянно держала телефон при себе, в любую минуту ожидая звонка. Она не знала, почему верила, что ее дочь свяжется с ней в день своего восемнадцатилетия, но верила.

Печь пироги, вселявшие надежду, она начала тогда, четыре года назад в Нью-Мексико. Прежде она не слишком увлекалась выпечкой, но как-то посмотрела кулинарное шоу, посвященное праздничным пирогам, и купила ингредиенты для приготовления торта. Ей понравились мука на ощупь, бледно-желтые кусочки холодного сливочного масла, текстура кулинарного жира, белизна сахара и соли, прозрачность воды. Такие простые составляющие, хотя ничего сложного в приготовлении теста из обычных продуктов не было. Но Вероника не сдавалась, пока не добилась совершенства для своего теста, всех видов, в зависимости от пирога. Именно так она открыла то, что ее успокаивает, заменяет одинокие ночи любимой работой на кухне. Ей нравилось печь пироги. Они казались ей необыкновенными, и, готовя их для подруг, она называла их по тем поводам, ради которых пекла. Для подруги с разбитым сердцем – «Заживляющий». Для больной подружки – «Выздоравливай». Для хандрящей – «Счастье». Для страдающих от безнадежной любви – «Любовь». Для обеспокоенных – «Уверенность». Пользовался популярностью и ее пирог «Надежда». Одна подруга хотела, чтобы ее бойфренд, вновь отправлявшийся в зону военных действий, вернулся из Афганистана целым и невредимым, и Вероника испекла для нее чизкейк с соленой карамелью, в который вложила всю надежду, и подруге велела сделать то же, когда та будет отрезать первый кусок. Бойфренд вернулся лишь с переломом ноги. Ее пироги оказали свое благоприятное магическое воздействие на стольких людей, что Вероника обзавелась обширной клиентурой. «Как это действует?» – хотели они знать. Вероника обладает магическими способностями или все дело в молитве? И удаче. Может, во всем понемногу.

Но Вероника ни разу не испекла для себя пирог «Колин Фёрт», чтобы привлечь в свою жизнь мужчину, которого наконец-то полюбит. Все волшебные пироги мира не смогли бы излечить ее разбитое сердце. Она утратила способность полюбить кого-то, несмотря на всю свою доброжелательность к окружающим. Однажды она любила так пылко, и была так непоправимо оскорблена. Смертью бабушки. Шестнадцатилетним парнем. Отказавшимися от нее родителями. Она пыталась любить, изо всех сил пыталась. Эти годы Вероника провела не одна, привязанности были. Кто-то на пару лет, кто-то всего на несколько месяцев – самые разные мужчины. От привлекательного повара по дежурным блюдам в первой закусочной, в которую в шестнадцать лет ее взяли официанткой – это было во Флориде, куда она переехала после рождения дочери, – до гордого моряка в Нью-Мексико, заявившего, что устал ждать ее согласия и они едут в Лас-Вегас, чтобы пожениться, нравится ей это или нет. Она снова попыталась объяснить, сказала, что можно провести чудесный, романтический уик-энд в Вегасе и без брачной церемонии, без разговоров о женитьбе, но он решил, что она сбежит, как только они доберутся до свадебной часовни. Она не сбежала. Это он, взбешенный, раскричался, что с него хватит и ее самой, и ее неспособности связать себя с ним брачными узами, и, бросив ее там, у часовни, уехал, и Вероника его больше не видела. Когда на следующий день она вернулась в Нью-Мексико, его немногочисленные пожитки исчезли из дома, в котором он практически жил с ней. Она так и не открыла ему свое сердце. Оно ни для кого не открылось полностью, кроме Тимоти Макинтоша, парня, о котором она старалась не думать последние двадцать два года.

Именно там, перед маленькой белой свадебной часовней, Вероника поняла, что должна вернуться в Бутбей-Харбор. Если она хочет когда-нибудь прийти в себя, нужно вернуться. В свой родной город, где ее отослали из дома, где она родила свою девочку, две минуты подержала на руках, а затем вынуждена была отдать. Вероника поверила, что если вернется, встретится со всеми воспоминаниями, то пирог «Надежда» сработает, возможно, и для нее, и сердце внезапно раскроется, и та малышка разыщет ее.

Веронике просто хотелось знать, что у ее дочери, которую она отдала, все благополучно. Иногда она думала, что достаточно узнать это, чтобы жить дальше. Ее разбитое сердце исцелится, и жизнь изменится. Во всяком случае, могла бы измениться.

Поэтому она вернулась домой, хотя и испытывала неуверенность. Вернулась и сразу же попыталась встретиться со своими демонами. Прежде чем искать жилье в городе, Вероника поехала к дому, в котором выросла, белому коттеджу – два этажа с фасада и один – с обратной стороны, двухскатная крыша с длинным скатом на одноэтажную часть и сдвинутым к передней части коньком; новые хозяева выкрасили ее дом в синий цвет. Вероника остановила автомобиль на обочине, ее затошнило, и она быстро оттуда уехала. Но несколько раз возвращалась, и реакция становилась все менее острой. Как и в отношении дома, где жили Макинтоши, кирпичного коттеджа, где они с Тимоти провели столько времени. Она даже сходила в лес, где они ставили старую скаутскую палатку и часами обсуждали свои мечты, говорили, что уедут из Мэна сразу же после школы – на автобусе компании «Грейхаунд» во Флориду: там всегда тепло и не бывает снега. Старая палатка, в которой был зачат их ребенок.

Вероника старалась посмотреть в лицо своему прошлому, но, видимо, что-то делала не так – может, смотрела не на те вещи, – потому что чувствовала себя в Бутбей-Харборе так же неуютно, как и в тот день, когда приехала сюда год назад. Почему, понять она не могла. Никому не было дела до случившегося двадцать два года назад, кроме нескольких человек, помнивших ее девчонкой, забеременевшей за год до выпуска из школы, девчонкой, родители которой были настолько обескуражены, что выгнали ее, продали свой дом и уехали из города, из штата, бросив дочь на произвол судьбы. Двое из этих, действительно помнивших, людей записались, к несчастью, на ее курс по приготовлению пирогов, начинавшийся в понедельник вечером, – Пенелопа Вон Блан и Сиси Олвуд, которые ходили с ней в школу и вели теперь идеальный образ жизни и делано улыбались Веронике, а потом шушукались за ее спиной. Курсы Вероники пользовались популярностью; она уже провела четыре таких, но ограничивала класс пятью учениками, чтобы уделить внимание каждому. Какая ирония, ведь бо́льшую часть минувшего года она старалась не обращать внимания на Пенелопу и Сиси.

Лицо Фицуильяма Дарси заполнило экран. «Однако, если ваши чувства изменились, я скажу вам: вы безраздельно пленили меня, и я люблю, люблю, люблю вас. И желал бы с этого дня никогда с вами не расставаться», – говорил он Элизабет, и что-то шевельнулось в душе Вероники, как всегда при этой сцене. Боже, как же он настойчив. Настойчив в своей пламенной любви.

В дверь позвонили, и Вероника оторвалась от поцелуя, которого ждала на протяжении всей серии. Вытерла о фартук перепачканные мукой руки, бросила последний взгляд на экран и пошла открывать.

Офицер Ник Демарко и его дочь, которой, как прикинула Вероника, было девять лет, может, десять. Вероника всегда про себя называла его офицер Демарко, хотя они вместе учились в школе. Ну, во всяком случае, до предпоследнего года. Он дружил с Тимоти, парнем, как все знали, сделавшим Веронике ребенка. Поэтому Вероника держалась на расстоянии от Ника, который, в свою очередь, тоже не искал с ней сближения. Сейчас он был не в полицейской форме, а в джинсах и футболке бостонских «Ред Сокс». Дочка была копия отца. Темные волосы с более светлыми каштановыми прядями и темно-карие глаза с длинными ресницами. Правда, подбородок у нее был маленький, хотя в Нике Демарко ничего маленького не наблюдалось.

– Мы не опоздали? – спросил Ник, заглядывая в глубь дома. Девочка выжидающе смотрела на Веронику.

– Не опоздали куда? – спросила она.

– На занятие, – сказал он.

«На занятие?» Ник Демарко точно не записывался на ее курсы. Если бы так, то даже двухчасовое лицезрение Колина Фёрта на протяжении последних четырех вечеров не позволило бы Веронике забыть об этом.

– Ну, вообще-то, вы рано. Мой курс по приготовлению пирогов начинается в понедельник вечером. Время правильное, день не тот. Но ведь вы ко мне не записывались, или я ошибаюсь?

Ник поморщился.

– Твоя рекламная листовка неделю лежала у меня в кармане, я все собирался позвонить, а потом решил, что мы просто придем.

У девочки был такой вид, будто она сейчас заплачет.

– Но ведь мы все равно можем прийти на ваши занятия? – обратилась она к Веронике.

Вот черт. Группа была набрана полностью. У нее и так уже шесть человек, а она действительно предпочитала ограничивать четырехнедельные курсы пятью учениками. В противном случае, Вероники на всех не хватало, да и становилось тесновато. Слишком много локтей за рабочими столами.

Офицер Демарко смотрел на нее не отрываясь, умоляя сказать: «Да, конечно, ты можешь прийти на мой курс, милая девочка».

– Так удачно получилось, что у меня есть несколько свободных мест, поэтому все в порядке, – улыбнулась она его дочери.

Вероника увидела, как ребенок расслабился, и удивилась про себя, почему для нее так важно научиться печь пироги – и возможно, один из ее особых пирогов.

– Как тебя зовут, милая? – спросила она.

– Ли. Ли Демарко. Мне десять лет.

– Хорошо, Ли, приходи с папой в понедельник ровно в шесть часов и не забудь фартук. – Взгляд Ника сказал ей, что фартука у них нет. – Но если у тебя его нет или ты забудешь, у меня есть лишние.

Ли улыбнулась, и ее личико осветилось.

– Ты хочешь научиться печь какой-то особый пирог? – спросила Вероника у девочки. – На первом занятии я планирую заняться яблочным, но не скрываю и рецепты моих особых чудо-пирогов, если кто-то решит испечь один из них.

Девочка покосилась на отца, потом уставилась в пол.

– Яблочный подойдет. На прошлой неделе я пробовала его за ужином. Очень вкусно.

Девочка явно выбрала какой-то из особых пирогов, но не хотела говорить об этом в присутствии отца.

– Ах да, мой яблочный пирог «Счастье», – сказала Вероника.

– Я действительно почувствовала себя счастливой, когда его ела, – согласилась Ли, но ее плечики поникли.

Ник взъерошил волосы дочери.

– Что ж, не станем больше тратить твое время, Вероника. Прости, что напутали. Значит, увидимся в понедельник в шесть.

Ему было настолько неловко, что Вероника его пожалела. Она хорошо разбиралась в людях, именно это позволило ей прославиться своими пирогами. Но почему Ник Демарко так спешит уйти, понять не могла. Скорее всего, служебные дела.

Не успела Вероника запереть дверь, как снова позвонили.

На этот раз на крыльце стояла только Ли Демарко. Ее отец остался на дорожке. Он поднял руку, и Вероника кивнула ему.

– Да, милая? – обратилась она к Ли.

– Я вспомнила, какой особый пирог хочу научиться печь, – прошептала Ли. – Но пусть это останется тайной, если можно.

– Конечно.

Закусив губу, Ли обернулась, желая убедиться, что отец не услышит.

– Я хочу научиться печь пирог, который вы делали для миссис Бакмен. Она моя соседка. На прошлой неделе она пригласила меня перекусить после школы и дала кусок этого пирога. Она сказала, что вы испекли его специально для нее. Она сказала, что от него и у меня улучшится настроение.

Сердце Вероники сжалось. Пирог, который она испекла для Аннабет Бакмен, назывался «Душа», шу-флай, единственный, который, судя по всему, помогал Веронике почувствовать себя ближе к бабушке. Ничего особенного, просто черная патока и посыпка из крошек с коричневым сахаром, его теперь редко встретишь, но Вероника его любила. Ее бабушка выросла, готовя этот пирог для своей семьи в самые безденежные времена, и Рената Руссо говорила, что была бы счастлива больше никогда в жизни не печь шу-флай и иметь доступ к фруктам, хорошему шоколаду и другим восхитительным ингредиентам. Но однажды, в первые недели по возвращении в Бутбей-Харбор, Вероника так затосковала по бабушке, что впервые испекла шу-флай, и когда запахло густой патокой и посыпкой из крошек с коричневым сахаром, ощутила в комнате ее присутствие. Она почувствовала ее так близко – ее любовь, все то, что она сказала бы Веронике теперь. Боже, насколько иначе сложилась бы жизнь, будь бабушка жива, когда Вероника забеременела. Скорее всего она оставила бы ребенка, а не отдала на усыновление. Бабушка взяла бы их в свой дом.

«Сосредоточься на Ли», – приказала она себе, коротко вздохнув.

– Я знаю, о каком пироге ты говоришь, Ли. Это мой пирог «Душа» – шу-флай. Когда ты его готовишь или ешь, то думаешь о человеке, близость которого хочешь ощутить. Вот так он действует. Пирог этот получил свое название давно, он был таким сладким, что привлекал мух, пока остывал. Поэтому хозяйки приговаривали: прочь, муха! – шу, флай[1]! И название пристало.

– Шу-флай, – повторила Ли. Потом кивнула и собралась было уйти, но снова повернулась и сказала: – Спасибо.

«Это связано с ее матерью, – сообразила Вероника. – Ли, должно быть, хочет почувствовать ее присутствие». Вероника слышала, что жена Ника Демарко погибла в результате несчастного случая на воде два года назад.

«О, Ли», – подумала она, глядя, как девочка просовывает ладошку в руку отца и они уходят по Морской дороге.

Эта приятная малышка без труда впишется в ее занятия. Отец, вероятно, не продержится дольше первого урока. Они, видимо, из тех, кто «делают что-то вместе», а потом он просто не привезет Ли на следующее занятие, и Веронике не придется в маленьком пространстве своей кухни находиться с Ником Демарко, который, без сомнения, помнит ее по школе и в курсе, что она забеременела, а потом таинственным образом исчезла. Тогда все знали, что ее отослали в «Дом надежды», заведение для беременных девочек-подростков на окраине города. Немногочисленные подруги Вероники сказали ей, что все это обсуждают и Тимоти Макинтош отказывается от отцовства, говорит, будто Вероника спала со многими.

«Почему же до сих пор при этих воспоминаниях так больно в груди?» – удивилась она, прибавляя громкости в телевизоре. «Забудь обо всем, кроме “Гордости и предубеждения” и лица Колина Фёрта», – сказала себе Вероника. В конце концов, ей нужно испечь пирог «Любовь», а для этого необходимо находиться в определенном настроении. Она досмотрела «Гордость и предубеждение», пожирая глазами Колина Фёрта, и вернулась к работе.

С того момента, два дня назад, когда Джемма увидела розовый плюсик на экспресс-тесте на беременность, она пребывала в самой настоящей панике. Своей новостью она ни с кем не поделилась. Как только она сообщит Александру, он схватит ее в охапку, закружит по комнате, потом позвонит своим родным, закажет грузовик праздничных сигар и запустит в действие план, который медленно высосет жизнь из души Джеммы.

Поскольку на прошлой неделе Джемма потеряла работу – работу, которую любила настолько сильно, что все еще каждый вечер засыпала со слезами на глазах, – она знала, что Александр, помощник прокурора, использует все свое изрядное мастерство для обоснования довода, вынашиваемого им уже почти год: обзавестись тремя детьми, переехать в тот же городок в округе Уэстчестер, где жили его родители и семья брата, предпочтительно на равном расстоянии от обоих домов, и Джемма превратится в домоседку, устраивающую свидания в песочнице. «Нам по двадцать девять, бога ради, Джемма, – постоянно говорил Александр. – Мы женаты пять лет. Мы взрослые люди».

Джемма стиснула перила балкона в их квартире, высоко над улицами Манхэттена, на восемнадцатом этаже. Минуту назад ей было так хорошо. Она сидела на кровати с ноутбуком, договариваясь с Джун насчет своего приезда этим вечером в Мэн на свадьбу их общей подруги, назначенную на завтрашний вечер. Затем – щелк, щелк, щелк. Семь мейлов от матери Александра. Списки домов в Доббс-Ферри с мыслями и чувствами Моны Хендрикс по поводу каждой комнаты, выбора краски, пейзажей и краткой информацией о соседях, поскольку Мона считала своей обязанностью заранее их оценить.

Господи боже. До этого момента Джемма чувствовала себя прекрасно. Зная, что скоро сядет в машину и поедет в Мэн на девичник, на уик-энд вдали от Александра, который продохнуть ей не дает (то ли еще будет, когда она скажет ему о беременности – он станет невыносимым), Джемма сумела успокоиться, паника немного утихла. Затем от Моны пришли письма – образ той жизни, которую пытается навязать ей Александр, и Джемма выскочила на балкон глотнуть воздуха.

О нет. Теперь Бесселлы, их соседи, вышли на террасу со своим младенцем Джейки. Джейки-Вейки то, Джейки-Вейки сё. Джемма слышала, как Бесселлы всю ночь ворковали над своим ребенком: «Джейки-Вейки нужно поменять памперс-мамперс!» Похоже, даже в три ночи Бесселлы с восторгом меняли обкаканный подгузник.

Лидия Бесселл держала Джейки и дула на голый животик малыша, а Джон Бесселл делал вид, будто покусывает крохотную ступню. Джейкоб гукал от удовольствия.

Джемма во все глаза смотрела на них, пытаясь представить себя с ребенком, но не могла. Она прирожденный журналист, пишущий призовые статьи о жизни в бруклинском многоквартирном доме или о том, как ураган «Сэнди» повлиял на жизнь людей в конкретном квартале Фар-Рокуэя. Она должна была находиться там, узнавать, кто, что, где и почему, и писать статьи, вызывающие сотни писем и откликов. Она – репортер, была репортером с того момента, когда ступила в редакцию школьной газеты в старших классах. Она всегда хотела заниматься только этим, докапываться до истины, делить с людьми их подлинные чувства, давать читателям свою точку зрения на события. Но ее напряженная работа, выплаты профсоюзных взносов, все продвижение по службе, круглосуточное сидение над статьями, чтобы успеть к немыслимым срокам, – все пошло коту под хвост, когда на прошлой неделе ее вызвали в кабинет к начальству в «Нью-Йоркском еженедельнике», давно выходящей, уважаемой альтернативной газете, где твое имя в начале статьи кое-что да значило. Ее отпустили. Отпустили со словами: «Мне так жаль, Джем, я за тебя боролся, но времена тяжелые, и наверху сказали, что персонал, проработавший меньше пяти лет, уходит первым на этом витке увольнений. Тебя быстро подберут, Джемма. Ты – лучшая».

Верно. Лучшая. Хотя лучшую не отпустили бы, да? Александр, надо отдать ему должное, настаивал, что «лучшая» не имеет никакого отношения к «верхам» и их идиотским решениям. Он заверил Джемму, что любая газета в городе ухватится за нее. Да только они не ухватились. «Никого не берем, извините», – рефреном услышала она в пяти газетах. Но затем Александр начал говорить, что увольнение к лучшему и настало время обзавестись детьми, перейти к следующему этапу их жизни.

Джемма даже не знала, что повергло ее в больший шок – потеря работы в «Нью-Йоркском еженедельнике» или розовый плюсик теста.

Как это случилось? Джемма аккуратно принимала противозачаточные таблетки, ровно в семь каждое утро. Полтора месяца назад ей прописали антибиотики из-за бронхита, и когда врач сказал, что они ослабляют эффективность противозачаточных, Джемма заставила Александра пользоваться презервативами, вызвав у него тяжелый вздох.

А теперь она беременна. Один дурацкий порвавшийся презерватив. Бац.

Александру она не скажет, пока не разработает надежный план, достаточно убедительный, чтобы опровергнуть любой его довод. Она обдумывала его два дня. Они останутся в Нью-Йорке. Не переедут в Уэстчестер – не говоря уже о городке, в котором живут властные Хендриксы. Она разошлет новую партию резюме по следующему кругу новостных изданий. Она найдет классное новое место, доработает до родов, родит, затем вернется на работу, когда ребенку исполнится три месяца, загодя договорившись с няней, которая станет приходить на бо́льшую часть дня или на весь день. Они с Александром составят расписание отгулов, чтобы сидеть с больным ребенком или ходить с ним на осмотр к педиатру. В последние два дня, когда Джемма думала об этом в таком ключе, на душе становилось полегче, хотя все, что касалось собственно младенца, пугало ее до смерти. Она понятия не имела, как это – быть матерью, хотеть быть матерью, хотеть хоть чего-то подобного.

Но Александр ни за что не согласится на ее план. Уже много месяцев он говорит только о своем желании полностью изменить их жизнь: ребенок, дом в пригороде, безопасный, надежный автомобиль, например «субару», вместо их шикарной маленькой «миаты». Послушать Александра Хендрикса, так у них мог уже быть второй ребенок, как у его брата, имевшего двухлетнего малыша и второго на подходе. Александр был по горло сыт Нью-Йорком – толпами, шумом, воем сирен, сумасшедшими таксистами, подземкой. Последние полгода он говорил ей, что «нельзя играть в одни ворота, нас двое в браке». То же самое она скажет ему. Тупик.

Джемма посмотрела на соседку, игравшую на террасе с маленьким Джейкобом. Но внезапно личико малыша исказилось и покраснело. Лидия положила младенца на мягкий шезлонг и принялась двигать его ножками, имитируя езду на велосипеде. Ребенок тут же перестал волноваться.

«Откуда она знает, что делать? – удивилась Джемма. – Может, это так же легко, как выглядит у Лидии? Может, материнство просыпается инстинктивно?»

Но у Джеммы никаких материнских инстинктов не имелось. И Лидия Бесселл для нее не пример; в прошлом эта женщина была сотрудником по инвестициям в банке на Уолл-стрит и на работу возвращаться не собиралась. Бесселлы уже нашли дом своей мечты в Территауне и собирались переехать туда в конце лета. «Видишь, – говорил Александр Джемме, поскольку знал, что Лидия пользуется ее симпатией и уважением. – Даже Лидия отказалась от своей зарплаты в три тысячи долларов, чтобы стать домохозяйкой и матерью в пригороде. Это жизнь-мечта, Джемма».

Узнав о ее беременности, Александр своего не упустит. Это сейчас он не дает ей вздохнуть? Она даже не могла представить, в какой кошмар превратится ее жизнь. Опека, придирки, постоянные звонки: «Ты сделала? Ты уверена? Не забудь…» Борьба за тот образ жизни, к которому он стремится. Дело закрыто.

– Джем, если ты хочешь добраться в Мэн засветло, тебе нужно ехать! – крикнул из кабинета Александр. – Уже двенадцатый час.

Ей совершенно точно необходимо поехать. Одна в машине семь благословенных часов. Божественно. Она сможет подумать, выстроить план, аргументы. Прежде всего разобраться со своим отношением к беременности. Пока у нее только одно чувство: паника.

Когда Джемма уже собралась уйти с балкона, на террасу вышла мать соседки, приезжавшая практически каждый день. Она устремилась к младенцу, осторожно взяла его на руки и заворковала. У Джеммы, как всегда, сжалось сердце: она не могла представить на месте этой женщины свою мать, холодную и нелюдимую. Даже Александр, навидавшийся за время своей работы помощником прокурора штата Нью-Йорк самых сомнительных персонажей, был поражен недостатком тепла и коммуникабельности у своей тещи.

Джемма вернулась в квартиру и прошла в импровизированный кабинет мужа, который он устроил и ненавидел – две стены из гипсокартона, ежедневно напоминавшие, что у него недостаточно места и он вынужден прибегать к фальшивым стенам. Александр сидел, уставившись в экран монитора компьютера. На секунду, как порой бывало, когда она смотрела на мужа, Джемма изумилась его красоте – высокий, мускулистый, со светлыми рыжеватыми волосами и умными темно-карими глазами, которые ничего не упускали.

Ей полюбилась его властная манера поведения, когда они только познакомились, понравилось, как встретила ее семья мужа при их третьем свидании, как будто они уже поженились, – Александр привез ее познакомиться с громогласными, самоуверенными Хендриксами. Непривычная к счастливому, шумному семейству, она прониклась к нему обожанием. В первые месяцы, пока они с Александром встречались, его мать звонила Джемме, интересуясь ее мнением по любому поводу – от того, какого цвета туфли надеть к коричневому платью, до того, какой подарок им с мужем выбрать Алексу на день рождения. Джемме было приятно, что Хендриксы вовлекают ее в свою жизнь, нравилась их решительность в мыслях, мнениях и на семейных собраниях, спонтанно устраивавшихся среди недели. В своей семье ей было так одиноко, ее мать, преподаватель французского языка, бо́льшую часть времени говорила дома по-французски, хотя Джемма и ее сестра так до конца и не освоили этот язык, а отец-бизнесмен проводил неделю в разъездах. Джемме исполнилось одиннадцать лет, когда родители развелись, и она было вздохнула с облегчением, подумав, что мертвая тишина закончится, и оба они вдруг станут приветливыми и любящими в своих отдельных домах, но этого не случилось.

Поэтому – да, Джемма была без ума от дружелюбных, пусть даже немножко лезущих в душу Хендриксов. Но за пять лет их брака она от них устала, а они хотели, чтобы она изменилась, стала похожа на них. Когда они с Александром ссорились, он бил ниже пояса фразой, которая, знал, ранит ее больше всего: «Ты ведешь себя, как твоя мать, Джем».

Когда-то она так его любила – и все еще любит, – но теперь рада была уехать на выходные. Лучшего времени – по крайней мере, в данной ситуации – и выбрать нельзя. Может, выходные в разлуке заставят его поскучать о ней, увидеть как отдельную личность со своими мыслями, мнениями, своей мечтой о жизни, куда не входит переезд в Уэстчестер и участь матери-домохозяйки.

Паническое ощущение вернулось, и Джемма напомнила себе, что через семь часов, если не будет пробок, окажется в Бутбей-Харборе, усядется вместе со своей старой подругой на красивый белый деревянный диван-качели на крыльце гостиницы «Три капитана», и умная, проницательная Джун поможет все это обмозговать. Спасибо, господи, за подружек, владеющих очаровательными старыми гостиницами в Мэне.

– Я готова, – сказала она Александру, бросая взгляд на экран монитора: списки недвижимости.

– У тебя такой усталый вид, – заметил он, разглядывая ее.

– Просто переживаю, что не могу найти работу… работу, которую действительно хочу. От этого не сплю по ночам.

Он встал и обнял ее.

– Все будет хорошо, Джем. А знаешь почему? Потому что я принял командирское решение. – Он взглянул на жену, как бы собираясь с духом перед ее возможной реакцией. – Я предложил цену за дом в Доббс-Ферри. Это почти рядом с моими…

Джемма почувствовала, что закипает.

– Постой минутку. Что? Ты предложил цену за дом? Хотя знаешь, что я не хочу уезжать из Нью-Йорка?

– Джемма, что-то нужно менять, а ты упрямишься. – Он протянул ей распечатку. – Этот дом идеально нам подходит, и я не хочу упустить возможность поторговаться за него. Он совсем рядом с моими родителями… это значит, что, когда у нас будет ребенок, моя мама сможет помогать по первому зову. Он в нескольких минутах ходьбы от центра. Там выходят региональные газеты, и ты сможешь подать заявление на неполный рабочий день, если уж настаиваешь на работе. И в Нью-Йорк мне удобно оттуда ездить. Просто посмотри, ладно?

«Неполный рабочий день. Если я настаиваю на работе». В душе Джеммы поднялась злость.

– Ты не должен был делать предложение, не поговорив со мной, Алекс.

– Мы уже не один месяц об этом говорим. Ничего не меняется. И поэтому мы так и должны сидеть здесь, раз этого хочешь ты? А как же мои желания? – Он досадливо вздохнул. – Я не хочу ссоры перед твоим отъездом, Джем. Просто возьми с собой распечатку и информацию, – попросил он, протягивая ей пачку бумаг. – Дай мне слово просмотреть их, хорошо?

Джемма впала в бешенство: «Да как он смеет?»

– Пообещай мне немедленно, что не купишь дом, если на твое предложение согласятся. Пообещай мне, Александр.

– Я пообещаю, если ты обещаешь просмотреть эту информацию.

«Ладно, оставим пока так, – сказала себе Джемма. – Просто садись в машину и уезжай». Однако, не успев еще толком обдумать свои слова, выпалила:

– Алекс, я собираюсь остаться в Мэне на неделю, а не только на выходные. По-моему, это пойдет мне на пользу.

Александр уставился на нее, потом выражение его лица смягчилось.

– Хорошая мысль. Свежий воздух, красивые коттеджи, вода. Мне кажется, ты увидишь, что жизнь в маленьком городке – это замечательно.

Она-то совсем не это имела в виду. Джемма посмотрела на часы.

– Как ты сказал, мне лучше ехать, если я хочу добраться до Мэна засветло.

Он устремил на нее взгляд, говоривший, что их разговор на эту тему не закончен, но они столько раз обсуждали это, и слов почти не осталось. Александр получил требуемые обстоятельства, склонившие чашу весов в его пользу: Джемму уволили, и она не может найти другую работу. Беременность и вовсе прижмет эту чашу к полу. Она представила себе дом в Доббс-Ферри: свекровь дышит ей в затылок, Александр составляет для нее списки нужных дел и расписание кормлений и пеленаний. Девять месяцев беременности! Что, черт возьми, стряслось с ее жизнью?

Она забрала из спальни уложенный чемодан, мельком подумав, должна ли учитывать его вес. Выпивать на свадебном приеме она, разумеется, не станет. Есть еще, вероятно, сотня других мелочей, о которых ей нужно знать, будучи беременной. Пища, которую нельзя есть, например сыр бри и заправку к салату «Цезарь», не так ли?

Но Александр Хендрикс отпросился на работе, чтобы проводить ее, поэтому, огорченный поведением же-ны или нет, он конечно же отнес чемодан в гараж в подвале их здания и положил в багажник автомобиля. Затем обнял ее на прощание и напомнил, чтобы просмотрела распечатку. Только оказавшись на шоссе I-95, Джемма вздохнула с облегчением.

Беа остановила машину на обочине дороги, рядом с огромным зеленым знаком «РЕГИОН БУТБЕЯ». Сердце стучало слишком часто. На мгновение она подумала, не повернуть ли обратно, просто забыв обо всем этом деле. Два с половиной часа назад она едва не развернулась на границе между штатами Нью-Гемпшир и Мэн, увидев плакат: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МЭН: ЖИЗНЬ ДОЛЖНА БЫТЬ ТАКОЙ». Плакат показался ей угрожающе большим. На нем с подобным же успехом могло значиться: «Поезжай по этой дороге, чтобы встретиться со своей биологической матерью».

Прошло три недели со дня получения маминого письма, а она даже не была уверена, хочет ли находиться здесь, чтобы увидеть родную мать, не говоря уже о том, чтобы с ней познакомиться. Беа понятия не имела, чего хочет. Разве что какого-то… итога. Нет, неправильное слово. А может, и правильное. Она знала, что иногда для достижения итога надо двинуться в нужную сторону.

Например, запросить свое настоящее свидетельство о рождении, которое пришло вчера по почте. От одного вида слов «Имя: девочка Руссо» она задрожала, как и от всего остального: «Имя матери: Вероника Руссо. Имя отца: Неизвестен. Время рождения: 7:22 вечера. Выдано: Прибрежной больницей, Бутбей-Харбор, штат Мэн».

Беа не могла отделаться от ощущения, что она – кто-то другой и начала жизнь совсем другим человеком, принадлежа другим людям, другой семье, в другом месте. Нужно выяснить, кто эти люди, кто такая Вероника Руссо.

Поставив машину на общественной стоянке, Беа заглянула в свою записную книжку: «Лучшая закусочная в Бутбее» располагалась на Главной улице, главной магистрали, где она сейчас и находилась. Беа посмотрела в окно. Бутбей-Харбор был прибрежным летним городком – множество туристов гуляли по узким, мощенным булыжником улочкам и выложенным кирпичом переулкам, вдоль которых, куда ни посмотри, тянулись магазинчики, рестораны морской кухни и гостиницы.

На эту ночь Беа нашла дешевый мотель. Она переночует здесь, возможно, сходит в больницу, где родилась, погуляет, подумает. Решит, хочет ли встречаться с Вероникой Руссо. В городе она может оставаться сколько захочет, поскольку дома у нее больше нет. Несколько дней назад она застала своих новых соседок за сексом в гостиной. Беа была по горло сыта этой квартирой, этими незнакомыми людьми. Одна из соседок сказала, что ее сестра хочет к ним переехать, и вопрос решился. Теперь деньги, которые Беа откладывала на оплату жилья в июле, помогут ей продержаться здесь, пока она не решит, куда поедет дальше. А поехать она могла куда угодно, и это пугало. Единственным желанным местом был Кейп-Код, маленький коттедж ее матери. Но ее матери он больше не принадлежал. Придется или действовать наугад, или подать заявления во все школьные округа Соединенных Штатов и отправиться туда, где ее возьмут на работу. Пока домом ей служил автомобиль. Все, кроме маминой мебели, лежало в багажнике старенькой «тойоты» – одежда, ноутбук и книги, родительские альбомы с фотографиями, потрепанный старый Винни-Пух, которого отец подарил ей на шестилетие. Материнскую мебель она сдала на хранение в дешевое заведение. Когда Беа где-нибудь осядет, то заберет мамины вещи. Устроит себе самый лучший, какой только сможет, дом.

Беа пошла по Главной улице, но нужная закусочная не попадалась, не видела она ее и на другой стороне, да и не готова была к этому. Девушка свернула на широкий причал со множеством сувенирных магазинов и ресторанов, с видом на гавань. Стоял великолепный ранний вечер июньской субботы, и причал был заполнен людьми, которые делали покупки, ели роллы с омарами, лизали мороженое, торчавшее из вафельных рожков, пили кофе со льдом, разглядывали суда. Идя мимо пар, прогуливавшихся за руки или под ручку, Беа ощутила укол чистой зависти. Ей хотелось от кого-нибудь услышать, что все будет хорошо, и ощущать кого-то рядом, если хорошо не будет. Последний парень, с которым она встречалась несколько месяцев, бросил ее, когда заболела мама; он даже не пришел на похороны.

Она стала свидетелем неожиданного романтического поцелуя молодой пары, кто-то зааплодировал. Никогда Беа не испытывала такой тоски. Или одиночества.

Она купила лимонное мороженое у продавца с тележкой и встала на солнце, пытаясь сориентироваться по взятой у одного из магазинов карте для покупателей, понять, где находится. Беа не представляла, как пройти к «Лучшей закусочной» от этого причала. Закусочная оказалась отмеченной на карте – всего в четверти мили от того места, где стояла Беа.

Она убрала карту, сердце снова учащенно забилось. Вот так, в одну минуту, она может встретиться со своей биологической матерью, о существовании которой не подозревала еще несколько недель назад. Безумие какое-то. Как и внезапное осознание, что любая женщина за сорок из идущих мимо могла быть Вероникой Руссо. Вон та, блондинка, как Беа, в бледно-желтом сарафане и сандалиях-шлепанцах – такой наряд Беа выбрала бы и для себя. Она смотрела, как женщина проверила мобильный, затем окинула взглядом причал, словно ждала кого-то. Возможно, биологического отца Беа. Впрочем, ее биологические родители наверняка обзавелись семьями. Всегда имели семьи. Других детей, старше или моложе. Может, и тех и других. У Беа могла быть сестра. Братья-близнецы.

Она села на скамейку у ресторана с потемневшими от времени и погоды стенами и громадной вывеской «ЛУЧШИЕ В БУТБЕЕ РОЛЛЫ С ОМАРАМИ». Надо с этим заканчивать, а не то можно сойти с ума. Три недели она гадала, думала. Да откуда ей знать, что за жизнь у ее биологической матери?

Вероника Руссо могла быть высокой блондинкой, пробегавшей мимо трусцой вместе с золотистым лабрадором. А может, Беа унаследовала светлые волосы от отца, и Вероника – вон та рыжая, которая отошла от окошечка, торгующего блюдами из морепродуктов на вынос, откусывает от ролла с омарами и глазеет на кита, появившегося в заливе. «Мне надо что-нибудь узнать о тебе, Вероника Руссо, – подумала девушка. – О моем биологическом отце. О моих биологических бабушках и дедушках. Мне нужно узнать, кто я была до того, как меня удочерили Крейны».

Беа достала из рюкзака красную записную книжечку. «Вероника Руссо. Домашний адрес: Морская дорога, 225. Тел.: 207-555-3235. Работа: “Лучшая закусочная в Бутбее”, Главная улица, 45». Судя по карте, ей нужно лишь немного пройти вперед и свернуть направо.

«Просто зайди в закусочную, – сказала она себе. – Просто посмотри на Веронику Руссо».

Вероника несла тяжеленный поднос к седьмому столику: четыре тарелки, четыре кофе, четыре апельсиновых сока и корзинки мини-печений с яблочным сливочным маслом. Воскресное утро, восемь часов, а поскольку закусочная открылась в шесть тридцать, Вероника подала уже, кажется, пятьсот порций яиц, от яичницы-болтуньи и омлетов до глазуний, жаренных с обеих сторон, и самых простых блюд – картофеля по-домашнему, бекона и тостов и, наверное, тысячу чашек кофе. А люди все приходили. У дверей образовалась очередь, у стойки не протолкнуться, и все столики заняты. «Лучшая закусочная в Бутбее» оправдывала свое название и была одним из самых популярных заведений в городе. Даже рыба с чипсами не уступала блюдам из специализировавшихся на морепродуктах ресторанов, а в прибрежном городке штата Мэн это о чем-то говорит. И разумеется, за пирогами люди шли только сюда.

Из всех закусочных, в которых она работала за прошедшие двадцать два года, «Лучшая закусочная в Бутбее» была ее любимой. Во-первых, она нравилась Веронике красотой интерьера. Полы из широких досок настланы были еще в конце девятнадцатого века, когда здесь размещался универмаг. Вместо стандартных виниловых сидений в кабинках стояли белые деревянные скамьи (конечно, их можно мыть) с удобными подушками в принтах из морских звезд. И двадцать пять круглых полированных столов. В перерывах между наплывами посетителей Вероника любила рассматривать развешанные на стенах работы местных художников. А задняя комната представляла собой рай для официанток – удобные кресла с откидывающимися спинками и подставками для ног и даже очаровательный переулок, куда можно выскочить, чтобы глотнуть свежего воздуха. Владелица закусочной, Дейрдре, устроила из заднего двора настоящий цветник, и Вероника часто проводила свой перерыв среди больших горшков с голубыми гортензиями, вдыхая аромат роз.

– Я вижу свободный столик, юная леди, – услышала Вероника знакомый резкий голос женщины, окликавшей хостес.

Только не это. Миссис Баффлмен, указывающая с обычным хмурым видом на только что освободившийся столик из тех, что обслуживала Вероника. Миссис Баффлмен преподавала английский язык, когда Вероника училась в предпоследнем классе. Несколько лет назад она вышла на пенсию и практически ежедневно завтракала в этой закусочной; Вероника давно попросила хостес сажать ее к другим официанткам, но иногда ничего нельзя было поделать, и Баффлмен оказывалась в ее части зала.

– Доброе утро, миссис Баффлмен, мистер Баффлмен, – произнесла Вероника, остановившись у их столика с кофейником в руке. – Кофе?

Миссис Баффлмен мгновение разглядывала ее, как обычно разочарованно покачивая головой. Когда Вероника бросила школу, всех учителей известили о причине этого, но миссис Баффлмен, единственная, решила обсудить с ней этот вопрос. «Какой стыд, – сказала она Веронике, едва сдерживавшей слезы, и покачала головой. – Какая пустая трата жизни». И Вероника, считавшая, что почувствовать себя хуже просто невозможно, совсем пала духом.

Она никогда особо не любила миссис Баффлмен, но старая перечница ставила ей «отлично» за каждую письменную работу, и на каждом экзамене Вероника получала высшую оценку. Английский давался ей лучше других предметов, но она все равно не планировала становиться ни учителем, ни каким-нибудь редактором – не знала, чем хочет заниматься. Увлекшись выпечкой четыре года назад, она стала подумывать, не открыть ли собственную пекарню, но на это требовалось много денег, и хотя сбережения у нее были – отложенные за двадцать два года работы официанткой, сэкономленные за счет дешевого жилья и небольших расходов на себя, – она боялась потратить их на предприятие, которое может провалиться. У нее не было спутника жизни, готового оплачивать половину ее счетов, половину платежей по займам, хотя и при наличии мужа никогда не знаешь, что может произойти. Тем не менее приятно было помечтать о маленькой пекарне.

– Эта девушка бросила школу из-за беременности, – прошептала миссис Баффлмен своему мужу по меньшей мере в сотый раз с тех пор, как Вероника вернулась в город.

Вероника закатила глаза и застонала при виде Пенелопы Вон Блан и ее матери, сидевших за столиком на двоих в ее секции. Придется и Пенелопу внести в список людей, которых не надо сажать в ее части зала. Большего сноба Вероника в своей жизни не встречала, и, к несчастью, Пенелопа записалась на ее кулинарный курс, начинавшийся завтра вечером. Странно, что эта женщина пожелала учиться у нее искусству печь пироги, тут явно не обошлось без какого-то скрытого мотива. Возможно, она захотела узнать секреты создания чудо-пирогов, чтобы отнять приличный заработок.

Пенелопа начала шептаться с матерью, едва Вероника направилась к ним с кофейником. Можно было не сомневаться, о чем та говорит: «Помнишь потаскушку, которая забеременела за год до нашего выпуска и бросила школу, уйдя в “Дом надежды”? Это она. Работает в закусочной. Понимает, что мы видим, как сложилась ее жизнь».

– Вероника! – с напускной веселостью воскликнула Пенелопа, и та поразилась ее необычно скромному виду – волосы не так идеально распрямлены, одежда более консервативная и всего пара простых украшений вместо кучи побрякушек. – Я так волнуюсь перед завтрашним занятием у тебя. – Повернувшись к матери, она сказала: – Вероника известна в городе своими особыми пирогами. Ты когда-нибудь их пробовала?

– О, я не верю в подобную чепуху, – пренебрежительно отмахнулась та. – Пироги не принесут тебе любви и не излечат от рака. Я тебя умоляю.

– Что ж, но на вкус они точно хороши, – засмеялась Вероника.

– Знаю. Я ела здесь ваш пирог, – без улыбки ответила мать Пенелопы. – Кофе, пожалуйста.

Вероника налила им кофе и приняла заказы. Пенелопа попросила фруктовую тарелку. Заказ ее матери был самым хлопотным из тех, что Вероника когда-либо имела неудовольствие записать в своем блокноте. Два яйца – одно глазуньей, зажаренной с обеих сторон, другое – обычной глазуньей. Ржаной тост, чуть-чуть обжаренный, но еще теплый, намазанный растопленным сливочным маслом. Картофель по-домашнему, но без поджаренных ломтиков, что Вероника любила больше всего – когда лук и картошка покрываются легкой корочкой.

Сталкиваясь с такими людьми, как Пенелопа или Баффлмен – особенно в один день и в одно время, – Вероника ощущала порой укол старого стыда. Конечно, не сравнить с тем временем, когда ей было шестнадцать, она только что узнала о беременности, и люди таращились на нее, словно на ее шее висела табличка. Просто отголосок прошлого, заставлявший ее чувствовать себя… неуютно. Как будто ее жизнь могла сложиться совсем иначе, если бы ей не сделали ребенка. Наверное, она была бы замужем. Имела двоих детей. И разобралась бы, чего хочет от жизни. Гораздо раньше обнаружила бы свой кулинарный талант, потому что пекла бы своим детям пироги для школьных распродаж. Может быть. А может, и нет. Кто, черт возьми, знает?

Она посмотрела в сторону стойки, где обычно сидел офицер Ник Демарко, когда частенько заглядывал сюда. Но только не сегодня утром. Очень жаль, что его не было здесь вчера, тогда она напустила бы его на этого зануду и пьяницу Хью Фледжа, без конца приглашавшего ее на свидание. По школе, Ника она почти не помнила, но знала его в лицо, знала, что он из компании Тимоти. Каждый раз при взгляде на него ей казалось, будто он видит ее насквозь, знает о ней всякие вещи, не соответствующие действительности. Это чувство Вероника ненавидела, и поэтому избегала Ника всякий раз, когда видела в закусочной или в городе. Но завтра вечером на занятиях избежать его не удастся. Придется быть отменно вежливой еще и из-за его дочери.

В такие моменты Вероника задумывалась, а не было ли ошибкой возвращение в Бутбей-Харбор? Сумеет ли она когда-нибудь по-настоящему здесь прижиться и не бояться своего прошлого? Даже спустя год она не чувствовала себя в Бутбей-Харборе снова дома. И хотя у нее появилось несколько подруг, например Шелли, как раз сейчас объяснявшая у девятнадцатого столика разницу между омлетом по-западному и омлетом по-деревенски, и множество знакомых, особенно среди ее клиентов, которые, похоже, полагались на нее, словно на какую-то прорицательницу, Вероника… тосковала. Тосковала по чему-то, чего и сама не могла определить. По любви? По большой компании близких подруг, которой никогда не имела, за исключением семи месяцев пребывания в «Доме надежды»? Она только знала, что ей чего-то не хватает.

«Люди будут появляться в твоей жизни и уходить из нее по всевозможным разумным и безумным причинам, – говорила ее бабушка в своей грубоватой, откровенной манере. – Поэтому тебе придется самой быть себе лучшей подругой, знать, кто ты такая, и никогда не позволять никому называть тебя кем-то, кем ты точно не являешься».

Веронике было тринадцать, когда бабушка сказала ей всё это в связи с заявлением одной девочки, переставшей с ней дружить, поскольку ее мать считала, что Вероника выглядит «слишком взрослой». Уже в восьмом классе она носила бюстгальтер третьего размера, и, как бы строго ни одевалась, мальчишки так и вились вокруг нее. В девятом классе девочки, включая Пенелопу, начали сплетничать, что Вероника «спит со всеми подряд», а она даже ни разу не целовалась с парнем французским поцелуем. Несколько мальчиков, приглашавших ее на свидания, сочиняли потом, как далеко зашли, и Вероника разрывала отношения с ними. К шестнадцати годам, когда она начала встречаться с Тимоти Макинтошем, у нее была дурная репутация, хотя ни один парень даже бюстгальтера ее не видел. Тимоти верил ей, говорил, что она красивая и интересная, и никогда не обсуждал ее со своими друзьями. Девочки всегда ее сторонились, поэтому Тимоти стал ее первым настоящим лучшим другом. Пока холодным апрельским утром она не сказала ему, что беременна.

Вспомнив тот день, Вероника почувствовала новый укол боли в груди. Может, ей всегда будет больно от этого, даже через тридцать лет с настоящего момента. «Перестань думать о нем», – приказала она себе, громко диктуя в открытое окошко кухни заказ Пенелопы Вон Блан и ее матери, от которого повар Джо демонстративно закатил глаза. Она сожалела, что не может прекратить это. Но в первые несколько недель по возвращении в Бутбей-Харбор случайно видела Тимоти в супермаркете, и с тех пор воспоминания не давали ей спать по ночам. Она была настолько поражена, заметив его, что спряталась, метнувшись за стеллаж с бананами. Сначала Вероника засомневалась, он ли это, но потом услышала, как он смеется в ответ на слова своей спутницы. Вероника успела рассмотреть только ее аккуратную стрижку и изумительную фигуру. Тимоти обнял женщину, и Вероника узнала этот профиль, строгий, прямой римский нос. У нее перехватило дыхание. Это случилось так неожиданно. Она не думала, что он живет здесь; Вероника поискала его в справочниках, чтобы знать, не столкнется ли с ним в городе, но ничего не нашла, и ни до этого, ни после его не видела. Вероятно, он навещал родных.

– О боже мой, – произнесла Шелли, взяв с обслуживаемого ею столика оставленное воскресное приложение к местной газете.

– Что, Шел? – спросила, подходя, Вероника.

Шелли, миниатюрная рыжеволосая женщина, приближавшаяся, как и Вероника, к сорокалетнему возрасту, с желтовато-ореховыми, словно у кошки, глазами, не сводила глаз с газетной страницы.

– Вот, – указала она на центральную часть раздела «Жизнь и люди».

Один взгляд на первую полосу, и Вероника вслед за Шелли повторила:

– О боже мой.

Фотография Колина Фёрта, совершенно неотразимого в смокинге, рядом с коротенькой заметкой, что для съемок части сцен новой драматической комедии с участием Колина Фёрта съемочная группа разместила оборудование в Бутбей-Харборе, возле Лягушачьего болота. Под статьей было помещено объявление, приглашающее статистов.

Значит, это правда. Колин Фёрт приезжает в Бутбей-Харбор – и вполне мог быть вчера в «Кофе с видом на гавань», хотя девушка за стойкой клялась, фигурально выражаясь, на стопке Библий, что Колин Фёрт в заведении не появлялся. Возможно, он удалился через черный ход, когда стало известно, что он там. Человек, вероятно, просто хотел кофе со льдом и лепешкой, а не нападения вопящих поклонниц. Как, например, она сама.

– Приходи сегодня ко мне, и я сделаю кучу твоих фотографий, – сказала Шелли, отрывая первую страницу, и, сложив ее, сунула Веронике в карман фартука.

– Моих фотографий? Зачем?

– Чтобы ты могла подать заявление на участие в массовке!

Вероника засмеялась.

– Я? Я же работаю здесь. Пеку тысячу пирогов в неделю. Разве я смогу всё бросить и участвовать в съемках? Я как-то читала, что статисты сидят наготове целыми днями, пока в их местности снимают фильм. Они ждут под навесом и читают или болтают, пока режиссер не приказывает им молча пройтись на заднем плане или сделать что-то другое.

И все же мысль об участии в массовке на съемках фильма, главную роль в котором играет Колин Фёрт, вызвала в душе Вероники такое возбуждение, какого она не испытывала уже пару десятилетий.

– Конечно, ты подашь заявление, – сказала Шелли, прекрасно зная о любви Вероники к Колину Фёрту. По крайней мере, трижды в месяц та приглашала подругу к себе посмотреть какой-нибудь фильм с участием этого актера, сопровождая просмотр напитками, закусками и пирогом. «Разве мы не смотрели “Реальную любовь” пару месяцев назад?» – спросила как-то Шелли в ответ на приглашение Вероники составить ей компанию. Как будто «Реальная любовь» может наскучить. – У тебя есть деньги, Вероника. Твой пироговый бизнес позволит тебе взять несколько недель отпуска, даже пару месяцев. Ты собираешься упустить возможность поучаствовать в фильме с Колином Фёртом, который снимают в твоем родном городе?

«Нет, не собираюсь», – подумала Вероника, и перед глазами возник насквозь мокрый мистер Дарси, выходящий из пруда. Она ни в коем случае не упустит такого шанса. Она развернула газетную страницу и уставилась на фотографию своего кумира и объявление, улыбаясь при этом идиотской улыбкой.

«Для участия в съемках большого кинофильма требуются статисты из числа местных жителей». Боже милостивый, Вероника может оказаться рядом с Колином Фёртом, дышать одним с ним воздухом. Она будет статисткой – почему нет? И Шелли права – ее пироговый бизнес идет настолько хорошо, что она спокойно может взять отпуск в закусочной.

Она окажется в одном помещении с Колином Фёртом и посмотрит в глаза мистеру Дарси!

Она первой подаст заявление.

А это значит, что впервые в жизни нужно будет составить резюме, сообразила она, глядя на стойку у кухонного окошка, куда уже передали два ее заказа. Вероника поставила тарелки на поднос. Она с шестнадцати лет работала в оживленных закусочных и уехала из Мэна во Флориду. Для поступления на эту работу требовалось лишь на деле доказать, что у тебя есть опыт, и тебя нанимали. Неужели нужно перечислить все заведения, в которых она трудилась за минувшие двадцать два года – от Флориды и Нью-Мексико до Мэна? Она подумает над этим позже, когда выполнит заказы на пироги. Если киношникам требуются местные жители, значит, им нужны настоящие люди с настоящей работой, и не обязательно с резюме, полными достижений. Она напишет правду, пойдет сегодня вечером к Шелли, чтобы та ее сфотографировала, а затем, скрестив на удачу пальцы, подаст заявление.

Она и для себя испечет пирог «Надежда», чизкейк с соленой карамелью. Помимо всего прочего.

В девять тридцать в понедельник утром Джемма вышла из кабинета доктора Лары Бауэр (акушера-гинеколога) с подтверждением беременности – во всяком случае, анализ мочи дал второй положительный результат, – рецептом на витамины для беременных и ожидаемым сроком родов.

3 января. Новогодний ребенок.

Врач ответила на все вопросы Джеммы касательно того, каких продуктов ей следует избегать (деликатесного мяса, рыбы с высоким содержанием ртути и заправки к салату «Цезарь» из-за сырых яиц) и можно ли выпивать хотя бы чашку кофе в день (можно). Ей повезло попасть на прием; Джун осторожно поинтересовалась у Изабел фамилией ее гинеколога, и благодаря тому, что одна из пациенток в последний момент отменила этим утром свой визит, Джемме назначили данное время. Результаты анализа крови будут готовы через несколько дней, но докторша сказала, что при двух положительных тестах она совершенно точно беременна.

Джемма коснулась живота, пока еще совершенно плоского. Когда же она по-настоящему осознает свое положение? Быть может, когда младенец в первый раз толкнется? Обручальное кольцо Джеммы блестело на солнце, пока она шла по Главной улице. «Я беременна, – сказала она себе. – У меня будет ребенок». Это реальность, пусть даже пока реальностью не ощущавшаяся. Возможно, для Джеммы это к лучшему. Та ее часть, которая безумно любит мужа, хотела позвонить ему и поделиться новостью, но каждый раз, берясь за телефон, она себя останавливала. От ликующего крика «Я буду отцом!» разговор перейдет к переезду в Уэстчестер, к плану – Джемма сидит дома с ребенком и работает неполный день, если будет «настаивать», в бесплатной еженедельной газете. Прошлым вечером Джун сказала, что, с ее точки зрения, это звучит просто здорово, но она забеременела в двадцать один год, будучи студенткой колледжа, и не могла разыскать отца ребенка, а значит, подруга имела в виду только одно: Джемме повезло. У нее есть любящий муж. Слишком любящий, возможно, но она просто счастливица. И тем не менее, разве плохо хотеть карьеры, которая так много для нее значит? Если уж она забеременела, неужели нельзя совместить и то и другое? Ребенка и работу?

Месяц назад, выполняя редакционное задание в бруклинском приюте для бездомных, она сидела на койке рядом с матерью-одиночкой, которой некуда было идти. Она не имела трудовых навыков и не могла пойти работать, не оставив дома свою двухлетнюю дочь, спавшую на той же самой койке. Джемма была настолько тронута историей этой женщины, что организовала для нее собеседование в центре дневной медицинской помощи, но место санитарки досталось другому человеку. Позднее, вдвоем обзвонив двадцать с лишним таких центров, они нашли работу с удобным графиком, чтобы не оставлять девочку одну. В течение двух недель мать-одиночка смогла переселиться в собственную маленькую квартирку. Материал Джеммы о трех обитательницах приюта вызвал более тысячи откликов на сайте «Нью-Йоркского еженедельника» – некоторые ругали ее и женщин за их положение, другие от души сочувствовали тяжелой ситуации. Именно этим Джемма и хотела заниматься – разговаривать с людьми, рассказывать их истории: одни – душераздирающие, другие – противоречивые, – или просто писать об обычных людях, которые, подобно многим другим, борются с трудностями. Александр однажды сказал, что, по его мнению, стремление Джеммы быть репортером гуманитарной направленности проистекает из желания, чтобы людей услышали, мол, этим она неосознанно компенсировала невнимание к ней в детстве со стороны родителей. Может, и правда. Иногда ей казалось, что Александр хорошо ее понимает. А иногда…

Пожалуй, она позвонит ему сегодня вечером и сообщит новость. После встречи с Клер Ломакс в «Бутбейских региональных ведомостях». Джемме необыкновенно повезло натолкнуться на Клер в субботу на свадьбе их общей подруги. Подростками Клер и Джемма, подружки по летнему отдыху, играли в репортеров, интервьюируя людей на улице и занося их ответы в блокноты. Клер всегда умела придумывать задания; ничего удивительного, что теперь она влиятельный редактор в популярной региональной газете.

На приеме в честь свадьбы их подруги Клер обняла Джемму с прежней сердечностью, и, прихватив мини-пирожки с крабами и фаршированный стилтоном[2] виноград, они устремились к столу, чтобы поделиться новостями; в последний раз они виделись на похоронах тетки Джун, два года назад. Джемма откровенно рассказала о себе, и подруга поздравила ее с беременностью, посочувствовала сложностям в отношениях с мужем и потере любимой работы, а также пригласила зайти к ней этим утром и обсудить их возможное сотрудничество. Старинная приятельница, Клер положительно отреагировала на все, что поведала Джемма, и готова дать ей отличное задание – историю, которой занимается уже несколько дней. Сообщения с места события и сбор материалов позволят Джемме окрепнуть, снова почувствовать себя самой собой. Она будет лучше подготовлена к беседе с Александром, когда тот снова заведет песню, что не было бы счастья, да несчастье помогло – имея в виду ее увольнение.

Проходя мимо магазинчика «Итальянская пекарня», Джемма вдруг страшно захотела канноли. Она пожирала глазами блюдо в витрине, на котором были выложены восхитительные пирожные. «Только одно, – сказала она себе. Вошла и вышла с четырьмя: для себя, для Джун, если увидит ее позже, для Изабел в гостинице и одно на вечер, когда она размечтается о десерте. Джемма уселась на скамейку рядом с магазином и обнаружила, что ее внимание приковано к проходящим мимо матерям. И младенцам. Внезапно они оказались повсюду. В колясках. В мягких сидушках на груди у родителей. Или в изысканных хитрых приспособлениях на манер рюкзака. Одна мамаша несла своего малыша в перевязи через плечо.

Однако все эти женщины имели общую черту. Можно было подумать, что они всегда выполняли свои родительские обязанности. Их лица были спокойны. Женщина с рюкзаком остановилась у витрины магазина, другая, катившая коляску, помедлила, чтобы ответить на звонок телефона, затем отправилась дальше по улице, словно в заботе о младенце не было ничего особенного. Джемме придется взять себя в руки. Очевидно, можно выполнять одновременно несколько дел. Возможно, она научится держать маленького ребенка и в то же время с кем-то разговаривать. Видит бог, матери были матерями испокон века. Она сумеет научиться. Можно спросить совета у руководящей «Тремя капитанами» Изабел, как вести дела и растить ребенка. У Изабел прекрасная няня, но она говорила, что частенько в гостинице ей помогает Джун. Сестра Джеммы, старше ее на пять лет, жила в Калифорнии, они не поддерживали отношений и вообще никогда не были близки. Сестра всегда держалась холодно, как и ее мать, и не стремилась к обществу Джеммы.

Внезапно нахлынули воспоминания, как она ребенком сидела одна в квартире, не представляя, где мать, не в состоянии найти ее – отец, как обычно, был в командировке. В поисках матери Джемма бродила по комнатам и, обнаружив запертую дверь, понимала, что нашла ее. Мать работала на полную ставку преподавателем, но нанимала нянь присматривать за маленькой Джеммой, а как только девочка стала достаточно взрослой, чтобы ей можно было доверить ключ, ее встречала пустая квартира, а сестра была поглощена своей жизнью. Должна же найтись золотая середина, но, убейте ее, если Джемма знала, где она и что это такое. Но она точно никогда не испытывала того чувства, о котором рассказывали подруги, – страстного желания иметь ребенка. Александр часто утверждал, что это из-за ее страха, из-за того, как она воспитывалась, из-за отсутствия у нее доброй и заботливой матери. Еще он утверждал, что из нее самой получится прекрасная мать, ибо она любящая и добрая, полная сострадания и ответственная, а для того чтобы стать прекрасной матерью, только это и требуется.

Правда, Джемма не была так уж в этом уверена. Нужно что-то еще. Нечто большее, чем сочетание всех этих качеств. И прежде всего желание быть матерью.

Джемма ужаснулась подобной мысли, и из глаз ее потекли слезы, ведь внутри ее росла жизнь. Жизнь длиной в четверть дюйма, с сердцем в виде трубочки, только-только начинающим биться, по сведениям книги, рассказывающей о беременности неделя за неделей, которую она открыла в пятницу вечером. Ее малыш. Малыш Александра.

Джемма приложила ладони к животу, гадая, ощутит ли движение. По-прежнему – ничего. «Ты мальчик или девочка? У тебя будут мои прямые светло-каштановые волосы? Или светло-русые, как у Александра? Его карие глаза? Мои – темно-синие?» Он не возражал бы, если ребенок унаследует от Хендриксов ямочку на подбородке. И – да, их обволакивающую сердечность. Сколько бы она на них ни жаловалась, Мона и Арти Хендриксы станут фантастическими бабушкой и дедушкой, о каких только может мечтать ребенок, – не чающими в нем души, балующими, постоянно обнимающими и любящими.

Подошел пес на длинном поводке и выхватил из рук Джеммы канноли. Она всего-то два раза от него откусила. Владелица рассыпалась в извинениях и сказала, что сейчас же купит для Джеммы другое, но та с улыбкой открыла коробку – у нее есть еще, поэтому не переживайте, да и вообще – пес оказал ей услугу.

Спасибо Господу за смышленых, таскающих канноли собак, которые помогают отрешиться от навязчивых мыслей. Она взглянула на часы. Время идти в «Ведомости». Если удача улыбнется, Клер поручит ей освещать главную тему, о которой гудит весь город, – в минувшие выходные у Лягушачьего болота разместилась киносъемочная группа. Интервью с дивным Колином Фёртом, одним из ее любимых актеров, возможно, за канноли из «Итальянской пекарни», отвлечет ее от собственных проблем. До смерти хочется попросить его повторить ее самые любимые слова, когда-либо произносившиеся с экрана: «Ты мне нравишься. Очень. Такая, как есть». Но, конечно, она не попросит.

И интервью с большой знаменитостью на родной земле Джеммы – ну да, на летней родной земле – поможет ей вернуться. Личный взгляд в сочетании с историей и интервью кинозвезды первой величины? Такой материал возвратит ей расположение бывшего начальника. И, очень даже возможно, работу.

Сбросив груз мыслей, отчего полегчало на сердце и даже плечи как-то расправились, Джемма пошла по Портовой улочке, одной из ее любимых, с булыжными тротуарами, где в здании напротив «Книжного магазина братьев Букс», на втором и третьем этажах располагалась редакция «Ведомостей». Она улыбнулась при виде чайной «Лунный чай», заведения на Портовой улочке, куда они с Джун и Клер часто ходили подростками, чтобы почувствовать себя более взрослыми, заказывали там чай и крохотные сэндвичи. Еще она посещала гадалку, обосновавшуюся по соседству. Джемма заглянула в окошки, почти полностью задернутые красными бархатными шторами, и разглядела мадам Перьо, сидевшую за круг-лым столом с какой-то женщиной. Может, попозже Джемма к ней зайдет. А может, она не хочет знать свое будущее. «Вы в растерянности, а какой-то очень близкий вам человек теряет терпение», – скажет эта немолодая предсказательница. Джемма спросит, удастся ли им с Александром разрешить сложившуюся ситуацию, найти для себя золотую середину, и мадам Перьо ответит: «Да, разумеется». Нет необходимости выкладывать за это тридцать пять долларов.

Джемма посмотрела на часы. До встречи еще пятнадцать минут, и она нырнула в «Книжный магазин братьев Букс», где Джун работала менеджером. Джемма нашла ее у полок с литературой, посвященной достопримечательностям штата Мэн, – Джун помогала мужчине выбрать книгу о восхождении на гору Катадин.

– Сумасшедшее утро, а мы открылись всего-то в девять, – сказала Джун, поцеловав подругу в щеку, когда покупатель ушел. – Нормально себя чувствуешь?

– Что-то в здешнем воздухе и в этом городе помогает приободриться, – ответила Джемма. – И угадай, куда я сейчас направляюсь? Повидаться с Клер в «Ведомостях» насчет задания.

Джун улыбнулась.

– Это же замечательно!

Два покупателя ждали помощи продавца, поэтому Джемма сжала ее руку и сказала, что скоро забежит. Потом осмотрела стойку с блокнотами, купила один, чтобы захватить с собой на собеседование, и посмотрела на часы. Все еще десять минут до встречи в редакции «Ведомостей». Джемма скользнула взглядом по полкам с художественной литературой и перешла к специализированному разделу, привлеченная табличкой «ЭТИ КНИГИ ПОМОГУТ ВАМ РАЗОБРАТЬСЯ В СИТУАЦИИ». Как раз для нее. Вся полка была посвящена вопросам брака. Отношениям между людьми. И несколько изданий поднимали проблему развода. Развод. Джемма отвернулась – снова стало тяжело на сердце – и переключила внимание на литературу для беременных. «Вот ты кто, – напомнила она себе. – Беременная. А не женщина, стремящаяся развестись. Просто беременная. Вся жизнь которой идет теперь совсем в другом направлении». Она бросила взгляд на часы. Пора. Время вернуться в привычное русло.

Беа едва могла повернуться в узком душе убогого мотеля на другой стороне гавани – напротив старой части Бутбей-Харбора. Но вода была горячей, шампунь приятно пахнул, а на полке в ванной комнате стояли миниэлектроплитка, кружка и лежал пакетик растворимого кофе с искусственными сливками и сахаром. А главное, мотель был дешевым. Беа получила от «Безумного бургера» чек на зарплату за последние полнедели, но потратила уйму денег на газ, чтобы доехать до Мэна, и уже провела две ночи в мотеле – понятия не имея, когда отсюда съедет. В мотеле – самом дешевом, какой удалось найти в середине лета в этом набитом туристами городке, – брали шестьдесят девять долларов за ночь. Она могла позволить себе еще одну ночевку, но и то уже с трудом. Если она намеревалась задержаться здесь на неделю или две, собираясь с духом для знакомства со своей биологической матерью, следовало незамедлительно подыскать какую-нибудь временную работу. Учитывая летний сезон, в один из множества ресторанов наверняка требуется кухонный работник. После визита в больницу она поищет таблички «Требуются» или купит местную газету.

Прикрепленным к стене крохотным грошовым феном Беа высушила светлые, до плеч волосы, слегка подкрасилась – немного коричневой подводки для глаз и туши, мазок розового блеска на губы, – затем вернулась в маленькую комнатку за сумкой. На прикроватный столик она поставила фотографию, на которой была запечатлена вместе с матерью в день выпуска из колледжа – чтобы напоминать себе, кто она такая, и безумная тайна, открытая на смертном одре, не изменила того факта, что она – Беа Крейн, дочь Коры и Кита Крейнов. Они воспитали ее, они ее любили.

Они ей лгали.

Беа без сил опустилась на край кровати, знакомое тошнотворное чувство настигало ее каждый раз, когда мысли возвращались к данному факту. Умолчание. И серьезное. Последние несколько ночей она лежала в постели и перебирала сцены из своего детства, те моменты, когда родители могли открыть ей правду. Например, во втором классе она выполняла задание под названием «О моей семье» – фотографии и несколько предложений о каждом из родственников, и одноклассница сказала: «Ты совсем не похожа ни на маму, ни на папу. Ты, наверно, марсианка».

В тринадцать лет Беа на три дюйма переросла отца, в котором было пять футов семь дюймов роста.

Может быть, когда проходит время, а слова так и не произнесены: «мы тебя удочерили, мы тебя выбрали, мы тебя взяли», – уже просто невозможно сказать их ребенку постарше, поскольку это может пагубно отразиться на семилетней или двенадцатилетней девочке. Кажется, Беа понимала, почему родители промолчали. Вероятно, в первые годы они хотели это сделать, но, как только она достигла определенного возраста, просто не смогли заставить себя разрушить ее мир, ее личность, представление о самой себе.

Когда Беа злилась из-за этого умолчания, предпочитая в таком случае слово «ложь», она старалась вспоминать вот об этом – о сложности и непоправимости ситуации, в которую попали ее родители.

Подкрепившись кофе и взбодрившись с помощью горячего душа, Беа почувствовала себя готовой поехать в Прибрежную больницу, где родилась. Ну, или, по крайней мере, так ей казалось. В оригинале свидетельства о рождении значилось «ДНП», но подписано оно было врачом данной больницы и выдано там. Возможно, «ДНП» – это сокращенное название родильного отделения или больничного корпуса. Взяв сумку, Беа вышла на улицу, и снова у нее поднялось настроение от сияющего в ослепительно голубом небе солнца, облачков, похожих на ватные шарики, и ветерка, смягчающего жару. А ведь ей нравится, что она родилась в этом красивом месте, в прекрасном штате с его водой, деревьями и свежим, чистым воздухом. Всего два дня в Бутбей-Харборе, с середины субботы до утра понедельника, а он уже начинает казаться более знакомым. Но облик Вероники Руссо маячил в ее сознании, такой же чужой, как и в субботу, когда Беа побывала в закусочной. Биологическая мать была совершенно посторонним человеком, связанным с Беа самым коренным образом. Это в ее голове не укладывалось.

С резюме и фотографиями в конверте из коричневой бумаги Вероника отправилась к Лягушачьему болоту в три часа дня в понедельник, прикидывая, что будет одной из первых в очереди желающих участвовать в массовке фильма с Колином Фёртом. Но там уже собралось не меньше сотни человек, каждый со своим конвертом из коричневой бумаги. Вероника узнавала многих жителей городка и махала им, оценивая как своих конкурентов. В основном все выглядели, как и должны, по общему мнению, выглядеть статисты: обычными людьми. Однако несколько женщин нарядились и обвешались украшениями, словно на новогоднюю вечеринку.

Этим утром Вероника позволила себе потратить пару часов, перерыв свой гардероб в попытках добиться нужного вида. Она понимала, что будет ждать в очереди, заполнять анкету и отдавать резюме и фотографии, и ничто из этого не требовало «выглядеть», но никогда не знаешь, кто принимает документы и какие пометки ставят на твоем резюме, когда ты его подашь. Слишком старается. Слишком старая. Слишком молодая. Слишком много косметики. Слишком скучная.

Вероника постаралась выглядеть самой обычной женщиной – проходящей мимо, сидящей за соседним столиком в ресторане, делающей покупки в супермаркете «Ханнфорд» или прическу в парикмахерской в соседнем кресле. Члены массовки сливаются с фоном. Обладая ростом пять футов десять дюймов, стройной фигурой, грудью четвертого размера и густыми, блестящими рыжевато-каштановыми волосами до плеч, Вероника с фоном никогда особенно не сливалась, поэтому надела старые джинсы, бледно-желтую блузку в деревенском стиле, удобные сабо, волосы собрала в низкий хвост и добавила фартук «Лучшей маленькой закусочной в Бутбее», как будто потом ее ждала работа. Ведь кто еще может быть самой что ни на есть обычной женщиной, если не самая настоящая официантка? Она замечательно умела без слов прохаживаться с кофейником по «Лучшей маленькой закусочной», никому не мозоля глаза. Как правило, ей требовалось лишь поднять кофейник, увидев, что кто-то кивнул, вот и весь разговор. Фартук она положила в сумку.

Уверенность Вероники исчезала и возвращалась каждые несколько секунд в течение трехминутной поездки до Лягушачьего болота. Ей очень хотелось участвовать. Ужасно хотелось.

Съемочная площадка разрослась с тех пор, как Вероника была здесь в последний раз. Множество трейлеров вместо одного. Три фургона. Три ряда ограждений. Возле трейлера, принадлежавшего, как узнала Вероника, второму помощнику режиссера, стоял длинный стол. Узнала она это следующим образом: когда очередь за ней выросла до двухсот человек, из трейлера вышел молодой мужчина и сказал:

– Так, послушайте. Меня зовут Патрик Ул. Совершенно верно, Ул. И предупреждаю сразу – я все это слышал. Стул. Мул… Последнее предпочитает один АВ – для новичков на киносъемках, это значит «ассистент видеорежиссера». Я второй помощник режиссера в этом фильме, пока еще не имеющем названия. В Бутбей-Харборе мы снимаем четыре сцены, одну в «Лучшей маленькой закусочной в Бутбее», две – на улицах и одну на круизном судне. Мы собираемся набрать от пятидесяти до семидесяти пяти статистов…

Одну – в «Лучшей маленькой закусочной в Бутбее»… Вероника посмотрела на свой фартук и едва сдержала улыбку. Может, ей сегодня повезет. Уж кого она могла сыграть, так это официантку в «Лучшей маленькой закусочной в Бутбее». Это значит, что на время съемок закусочная закроется. Режиссер, продюсер или кто уж там у них за это отвечает, должно быть, выплатит Дейрдре кругленькую сумму.

– Когда приезжает Колин Фёрт? – крикнула женщина в начале очереди. – Меня только это и волнует, – добавила она со смешком.

– Вы, – рявкнул Патрик Ул, указывая на подавшую голос претендентку. – Вам запрещено появляться на съемках. Прошу вас уйти.

– Постойте, но… – начала она.

Охранник – Вероника никогда не видела такого здоровенного детины – немедленно повел женщину к выходу. Вероника пожалела ее: та хоть и отворачивалась, но видно было, что в глазах у нее блестят слезы.

– Прошу прощения, – сказал Патрик. – Я не сволочь, но это хороший урок. Если вы здесь для того, чтобы глазеть на звезд, снимающихся в фильме, лучше сразу уходите. Если же считаете работу в массовке на съемках большого фильма по-настоящему интересной и надеетесь получить от нее удовольствие, прошу, оставайтесь. Правило номер один для статистов – со звездами вы не разговариваете. Не беспокоите их. Не фотографируете. Не говорите им, что любите их с тех пор как… и все такое прочее. Вы просто этого не делаете. Если с этим ясно и вы все еще здесь – отлично.

Что ж, вот тебе и кинуться к Колину Фёрту, едва он появится, впрочем, он, собственно, и не появился; одним глазом Вероника смотрела на Патрика Ула, а другим – на трейлеры, надеясь, что Колин Фёрт вдруг возникнет с этой своей ослепительной улыбкой.

Она должна попасть в массовку. Должна. Чем больше второй помощник режиссера рассказывал о требованиях, предъявляемых к статистам: иметь свободное время, часами ждать на съемочной площадке, соблюдать мертвую тишину во время съемок, выполнять его указания, – тем сильнее росла ее надежда.

Наконец очередь начала потихоньку двигаться, и Вероника предстала перед двумя мужчинами, включая Патрика Ула, и женщиной, сидевшими за длинным столом со стопкой резюме. Женщина увидела фартук Вероники, сняла ее «Полароидом», даже не дав себе труда поднять глаза и улыбнуться, черкнула что-то на обороте, затем взяла у Вероники конверт и скрепкой пришпилила к нему снимок. Со словами «спасибо» и «мы с вами свяжемся» Веронику отпустили, и Патрик Ул крикнул:

– Следующий.

Все произошло так стремительно, что она даже не догадалась спросить, но, по счастью, это сделала женщина позади нее, и Вероника услышала, как Патрик Ул ответил, что выбранных статистов уведомят в ближайшие несколько дней. Сегодня вечером, если не совсем вымотается на занятии, она испечет себе пирог «Надежда» с соленой карамелью и съест огромный кусок.

Джемма сидела с ноутбуком на диване-качелях на крыльце «Трех капитанов», печатая заметки по итогам своего визита в «Дом надежды». У нее было минут десять до приезда Беа для встречи с Изабел по поводу работы на кухне. Хорошо, что она записала интервью с Полиной Ли на диктофон и делала пометки; столько всего предстояло осмыслить, а каждый ответ Полины порождал новые вопросы. Из семи нынешних обитательниц «Дома надежды» одна оставляла ребенка, четыре – отдавали на усыновление, включая тех, чей разговор с Беа вышел из-под контроля, а две еще не решили, в том числе только что забеременевшая семнадцатилетняя девушка, имевшая стипендию для обучения в колледже и обдумывавшая прерывание беременности.

Семеро подопечных «Дома надежды» приехали из самых разных мест: две – из Нью-Йорка, четыре – из штатов Новой Англии, среди них одна как раз из Бутбей-Харбора, а другая – даже из Джорджии. По словам Полины Ли, никто из них беременеть не собирался. Двое «залетели», поскольку их партнеры сказали, что «вытащат», поэтому им «не о чем волноваться». Другая вообще не пользовалась контрацептивами, услышав, что женщина может забеременеть только в определенные дни месяца, и чувствуя себя в безопасности. Еще две забыли принять противозачаточные таблетки. И две последние сообщили, что их партнеры пользовались презервативами, но те порвались.

Джемма могла бы засвидетельствовать, что порвавшийся презерватив действительно способен стать причиной неожиданной беременности.

Сама она потеряла девственность в шестнадцать лет со своим школьным бойфрендом, привлекательным, напористым коллегой по школьной газете, который, к сожалению, поднял понятие «получить материал любой ценой» на новую высоту и стал очень непопулярным. Они встречались больше года, и Джемма устала от его непреклонной решимости поставить материал выше человеческих чувств; это была черта, которую она как репортер никогда не переходила – и никогда не собиралась переходить.

Она спросила своего шефа в «Нью-Йоркском еженедельнике», явилось ли это истинной причиной ее увольнения, и он промямлил, что, как правило, в доверенных ей материалах люди все равно были важнее. Но имелся один случай, когда Джемме поручили встретиться с женщиной, недавно потерявшей сына-солдата, и добиться ее реакции на противоречивые обстоятельства, сопровождавшие его смерть, и Джемма отказалась. Другая газета поместила фотографию скорбящей, разгневанной женщины, так и не захотевшей говорить с журналистами. Но отказ Джеммы, беспокоить несчастную мать, не прошел незамеченным.

Имелись вопросы, которые она не желала задавать и для статьи о «Доме надежды». Те, что были слишком личными и никого не касались. Черта существовала, и Джемма, как правило, знала, где она пролегает. Ее школьный дружок не верил в такую черту, и восхищение Джеммы этим парнем сменилось презрением.

А если бы она тогда забеременела? Если бы презерватив порвался не в двадцать девять лет, а в шестнадцать? Что бы она сделала?

Неизвестно. Но в голове промелькнула мысль: «Если бы не милость Божия, так было бы и со мной».

«Прежде всего потому, что ты занималась сексом», – услышала она голос старшей сестры, как будто Анна сидела рядом с ней. Однажды, когда Джемме было шестнадцать и она волновалась из-за возможной беременности – менструация запаздывала почти на неделю, – Анна, приехавшая домой из колледжа на рождественские каникулы, сказала почти то же самое. «Если бы ты не занималась сексом, тебе не пришлось бы переживать из-за возможной беременности. Не делай этого, и ничего не будет. Никакой премудрости».

«Ничто никогда просто не бывает, – подумала Джемма. – Абсолютные истины, возможно. Но не чувства».

Зазвонил телефон, и она схватила его, надеясь, что это директор «Дома надежды». Полина обещала спросить у нескольких девушек согласия поговорить с Джеммой и фигурировать в статье.

Но это оказалась не директриса. Это была Мона Хендрикс, ее свекровь. Джемма со вздохом ответила. Она живо представила себе пятидесятишестилетнюю Мону, с ее кудрявыми стрижеными волосами и очками для чтения в разноцветной оправе на цепочке из бусин – воплощенная изысканность вроде говядины по-бургундски в кухне, превышающей размерами гостиную Джеммы.

– Джемма, почему ты остаешься в Мэне на неделю? – спросила Мона. – Вы с Алексом не поссорились?

Неужели все свекрови задают такие неудобные, личные вопросы?

– Я приехала сюда на свадьбу, а поскольку лишилась работы, то решила продлить свой визит к подругам. Я нечасто с ними вижусь.

– Ты и Александра не очень-то увидишь, находясь от него за три сотни миль, – заметила женщина. – Когда ты возвращаешься домой? Я хочу договориться о встрече с риелтором, о котором слышала прекрасные отзывы. На рынок выставили два новых дома, которые, как мне кажется, идеально подходят вам с Александром. Один – в колониальном стиле с…

– Мона, прошу прощения, что прерываю вас, но только что подъехала моя подруга, поэтому мне нужно идти. Я скоро перезвоню. Пока.

Бесполезно напоминать Моне, что она не хочет покидать Нью-Йорк. Свекровь ее не слышит, ей наплевать на ее чувства. Хендриксы думают, что она ошибается и ведет себя эгоистично, желая остаться в городе.

Может, Джемма и чувствовала себя виноватой, оборвав разговор со свекровью, но Беа действительно въехала на подъездную дорожку. Она сменила джинсы и футболку на красивое хлопчатобумажное платье и туфли-балетки, собрала длинные светло-русые волосы в хвост. Что-то в Беа вызывало у Джеммы желание защитить эту девушку. Она была одна во всем мире и пыталась справиться с эмоционально тяжелой ситуацией. Слушая Беа, пока та рассказывала о письме с предсмертным признанием – год спустя – от своей покойной матери, Джемма гадала, как бы чувствовала себя, получи она подобное письмо: «Не я тебя родила. Мы тебя удочерили». Но между чудесной матерью Беа и матерью Джеммы, явно страдавшей каким-то психическим расстройством, существовала большая разница. Джемма прочитала бы подобное письмо и с облегчением подумала: «Ах да, теперь все понятно, ничего удивительного, на самом деле она мне не мать». Но материнство совсем другое дело – в этом Джемма была уверена. Быть матерью – не значит родить, удочерить, воспитать. Материнство – это любовь, обязанности, ответственность. Постоянно быть рядом. Хотеть быть рядом.

«Не то чтобы я не желаю этого, – обратилась она к своему животу. – Просто… Мне кажется, я хочу вернуть свою работу больше, чем материнства. Я знаю, это ужасно. Потому что через семь с половиной месяцев я стану матерью».

«Ты говоришь совсем как мама», – обругала она себя, и опять словно ледяная рука сжала ей сердце.

– Привет, – окликнула ее Беа, поднимаясь по ступенькам. – Я очень благодарна тебе за предложение представить меня управляющей. Не знаю, что из этого выйдет, поскольку неизвестно, надолго ли могу здесь остаться.

– Что ж, пойдем найдем Изабел. Я сказала ей, что познакомилась с девушкой, которая идеально подойдет для работы на кухне, и она ждет нас. Я скрещу за тебя пальцы.

Изабел они обнаружили в вестибюле – она выкладывала на стенд новые карты и брошюры, младенец висел у нее на груди в специальном креплении. Изабел протянула Беа руку, представившись и представив малышку Элли.

Джемма уставилась на младенца, в который раз пытаясь вообразить себя вот так же занимающейся разными делами с висящим спереди ребенком. Почему у Изабел все кажется так легко, когда этого просто не может быть?

– Мое собеседование включает в себя приготовление традиционного американского завтрака и уборку, – сказала Изабел. – Надо было попросить Джемму предупредить тебя не наряжаться для интервью – прекрасно сгодилась бы грязная старая одежда.

Джемма едва не рассмеялась. Беа могла бы приехать в заляпанных индейкой и майонезом джинсах – в самый раз для этого собеседования.

– Джемма, – проговорила Изабел, – я знаю, что прошу слишком многого, но нам нужно примерно полчаса – ты не присмотришь за Элли?

Джемма онемела. Присмотреть за маленьким ребенком? Прежде всего ее шокировало доверие Изабел. Разумеется, она считалась другом семьи и знала сестер Нэш с детства, но с чего это Изабел подумала, что ей известно, как держать ребенка, не говоря уже о смене памперсов? Может, в ближайшие полчаса Элли не покакает?

– Мы отойдем минут на тридцать, – сказала Изабел. – Поверь мне, если Беа в течение половины этого времени не приготовит яичницу-болтунью и тост, значит, не о чем и говорить, – добавила она, подмигнув Беа.

Джемма посмотрела на малышку с пухлыми щеками, та с любопытством взирала на мир большими голубыми глазами, не плакала, не издавала непонятных звуков. На полчаса ее хватит. Она сумеет это сделать. Это станет хорошей практикой.

– Без проблем, – сказала она Изабел.

– Можешь отнести ее на задний двор. Там ее колыбелька, а рядом сумка с подгузниками и всем остальным, что может понадобиться. Недавно я кормила Элли и сменила ей подгузник, поэтому, думаю, достаточно просто подержать ее или покачать в колыбели.

– Ясно, – ответила Джемма. «Я могу это сделать. Через семь месяцев я и сама буду это делать. Я сумею».

Изабел извлекла ребенка из крепления, и девочка в мгновение ока очутилась на руках у Джеммы. Она оказалась такой легкой!

«Я это делаю!» Джемма до года не брала на руки свою племянницу, дочь брата Александра. Но однажды малышку сунули ей в руки, поскольку невестке Джеммы понадобилось в туалет, а ее муж жарил мясо на гриле. Как же неуютно она себя чувствовала, пока Мона не выхватила у нее ребенка.

Беа улыбнулась Джемме и последовала за Изабел на кухню, и Джемма осталась с младенцем. Она посмотрела на крохотный носик Элли, на ее пухлые щечки. Девочка была очень красивая. Джемма прошла по короткому коридору и попала в другую маленькую гостиную и библиотеку, откуда раздвижные двери вели на огороженный задний двор, в дальнем конце которого росли огромные деревья и лежал небольшой валун. В патио были расставлены шезлонги и зонтики, и рядом с одним из кресел стояла колыбелька Элли. Джемма посадила малышку к себе на колени и слегка подбросила.

Все шло нормально. Дела обстояли не так уж плохо.

Она обвела взглядом окна, нашла кухонное и увидела трудившуюся у рабочего стола Беа, Изабел сидела за столом и разговаривала.

– У меня будет ребенок, – прошептала Джемма Элли. – В январе у меня родится такой же малыш, как ты.

Ее снова охватил страх. Одно дело в течение получаса присмотреть за младенцем и отдать его назад. Совсем другое – отвечать за ребенка в течение следующих восемнадцати лет. «До конца жизни», – поправила себя Джемма.

Элли начала… правильно назвать это «ерзать»? Джемма встала и, перехватив девочку по-другому, стала ее баюкать, как делала невестка. Элли успокоилась, но потом завозилась и захныкала.

– Может, ты хочешь покачаться? – Джемма усадила Элли в бледно-желтую с белым колыбельку и мягко ее толкнула.

Телефон снова зазвонил, и Джемма засомневалась, стоит ли отвечать, раз она присматривает за ребенком, но она видела, как матери и няни постоянно разговаривали по телефону на улице и детской площадке, а Элли надежно сидела в колыбельке.

Достав из кармана телефон, Джемма увидела, что это Полина Ли, директор «Дома надежды».

– Одна из наших подопечных заинтересовалась разговором с вами для статьи, – сказала Полина. – Хлое Мартин. Ей семнадцать лет, пять месяцев беременности, хочет оставить ребенка.

Семнадцать и оставляет ребенка. В семнадцать самой большой заботой Джеммы было попасть в колледж по своему выбору. Жизнь Хлое Мартин будет совершенно иной.

– Мне лучше подъехать в какое-то определенное время? – спросила она.

– Если вы свободны, завтра в полдень ей подойдет.

– Отлично, – ответила Джемма.

Понедельник, еще нет и семи, а она прекрасно распорядилась своим временем для работы над статьей. Полученная от Полины информация, фотографии, которые она сделала на свой телефон, история Беа, а теперь и одной из обитательниц «Дома» – она успеет вовремя сдать материал. Можно надеяться, что завтра и в среду она побеседует с бывшими обитательницами «Дома» и, возможно, с кем-то из приемных матерей. Она могла бы написать статью и отослать ее Клер в «Ведомости» к утру пятницы, когда, по мнению Александра, двинется в обратный путь в Нью-Йорк.

Она действительно скучала по мужу. А ведь сейчас только понедельник. Но Джемма не очень-то стремилась покинуть Бутбей-Харбор. Она чувствовала себя здесь… как дома. Далеко, далеко от мнений Александра и в таком ладу с собой. Он не слишком донимал ее: присылал сообщения, а не звонил, позволяя использовать это время для себя. Она откинулась в шезлонге, поглядывая на Элли, и разрешила себе расслабиться – солнце конца июня вовсю сияло в небе.

Элли заерзала в колыбели. Джемма отстегнула планку и взяла малышку на руки, но та заплакала. О нет. И что теперь? Джемма подкинула Элли, но она расплакалась сильнее, на глазах краснея.

Ребенок извивался и громко кричал. Вышедшая в патио пара уставилась на Джемму.

Сколько она уже здесь находится? Минут двадцать? Может, взглянуть, не заканчивают ли Изабел и Беа? Ей не хотелось прерывать собеседование, особенно «интерактивное».

Ребенок заплакал громче. В окне появилось лицо Изабел, и через несколько секунд она уже шла к Джемме, чувствовавшей себя никчемной идиоткой. Она не смогла успокоить плачущего ребенка? Не смогла продержаться полчаса?

Подтвердилось очевидное: она для этого не создана.

– Что случилось, моя крошка? – спросила Изабел у Элли, взяв ее на руки. Девочка не унималась, что позволило Джемме почувствовать себя чуточку лучше. – Газы в животике? Зубки режутся? Давай-ка дадим тебе твое любимое кольцо для зубов. – Изабел улыбнулась Джемме. – Спасибо, что присмотрела за ней. Я забыла сказать, что у нее полным ходом режутся зубы. О, кстати, твоя подруга Беа знает, как обращаться с плитой. Ее яичница-болтунья может посоперничать с яичницей моей тети Лолли, а это о чем-то говорит. Меня вызвали к дверям расписаться за доставленную посылку, и когда я вернулась, Беа успела все прибрать. Я проверю ее рекомендации, но уже сейчас скажу: я тебя обязана.

У ребенка просто режутся зубы. Джемма оказалась не самой худшей на свете нянькой. И Изабел не рассердилась, что она не сумела успокоить Элли. Добавьте к этому, что Беа получает работу – если ее рекомендации выдержат проверку, – а значит, сегодняшний день прошел путь от безумного до чертовски хорошего.

В среду утром Беа проснулась в своей маленькой комнате в гостинице «Три капитана», кровать здесь была гораздо удобнее, чем в супербюджетном мотеле. Большую кладовую на втором этаже превратили в уютную спальню с небольшим арочным, как из сказки, окошком. Зеленовато-розовые обои, широкая постель с красивым кованым изголовьем, накрытая мягким старым покрывалом, расшитым морскими звездами. Стоял тут и комодик с круглым зеркалом над ним, на полу лежал пушистый ковер, а на стене висела картина с изображением далекого маяка. Беа могла прожить и без собственной ванной: как раз напротив находилась большая санитарная комната, которой никто не пользовался, поскольку в трех других номерах второго этажа были свои санузлы. А спальня Джеммы находилась на третьем этаже, такая же крохотная, как у Беа, напротив апартаментов для новобрачных, которые занимали сейчас три серьезных поклонницы Колина Фёрта.

Беа вселилась сюда поздно вечером накануне, на следующий день после встречи с Изабел. По-видимому, ее начальник в Письменном центре и прежний босс «Безумного бургера» – не Безумная Барбара – дали Беа блестящие рекомендации. Она приступала к работе этим утром, что было просто идеально, поскольку деньги практически кончились. Она отвечает за приготовление завтрака для гостей, оставляя принятие заказов и болтовню с постояльцами Изабел. Затем наводит порядок в столовой и кухне, убирает в общих помещениях и патио и готовит список продуктов, которые в гостинице заканчиваются. Ее рабочий день начинался в шесть утра и заканчивался в одиннадцать дня, и за это она получала комнату, бесплатный завтрак, пользование кухней для приготовления своей еды и небольшую зарплату. Гостиница была красивой и уютной и располагалась совсем близко от центра города. После случившегося в понедельник днем в «Доме надежды» Беа пребывала в полной растерянности, но благодаря Джемме обрела теперь почву под ногами. Даже еще лучше: по словам Изабел, ее не смущало, что Беа не может трудиться здесь все лето. Гостиница полностью забронирована на неделю до и после Четвертого июля, и если Беа пообещает остаться на этот срок, то получит эту работу.

Разумеется, теперь, обретя некоторую уверенность, Беа почувствовала чуть бо́льшую готовность связаться со своей биологической матерью. Может, как раз сегодня. Она позвонит ей, и они встретятся, например, за ланчем, а поскольку Беа останется в городе на несколько недель, смогут периодически видеться за кофе, поэтому Веронике не придется рассказывать свою историю сразу. Если только, конечно, она сама не захочет.

По крайней мере, так это виделось Беа. Они встретятся за ланчем и поговорят. Беа спросит о жизни Вероники, о ее семье. Спросит о своем настоящем отце и его готовности, по мнению Вероники, к контакту. Затем их ланч закончится, и они разойдутся, каждая в свою сторону. Но теперь, когда Беа находилась здесь, имея крышу над головой и работу, она может увидеться с Вероникой еще несколько раз, и возможно, они узнают друг друга поближе.

Солнце только начало подниматься. Беа перебралась с постели на узкий стул у красивого окошка, чтобы полюбоваться занимающимся над дубами рассветом. Комната ей нравилась. На комодик, рядом с коллекцией морских раковин, уже лежавших тут, когда она вселилась, Беа поставила две любимые семейные фотографии. Она подошла к комодику и взяла снимок, запечатлевший ее четырехлетнюю с родителями.

– Вы – мои родители, несмотря ни на что, – прошептала Беа, ставя фотографию на место и беря раковину, напомнившую ей об отце.

Кит Крейн любил океан и, когда Беа была маленькой, сказал ей, что, если у нее есть вопрос, на который она не может найти ответа, стоит только взять морскую раковину, большую или маленькую, приложить к уху и слушать.

– А надо задавать ей вопрос? – спросила семилетняя Беа.

– Нет, – ответил отец. – Вопрос уже внутри тебя, нужно только приложить раковину к уху и внимательно слушать.

Беа помнила многочисленные поездки на пляж, когда она находила раковину и прикладывала к уху, мысленно задавая жгучие вопросы. Подружусь ли я в классе с парнем? Понравлюсь ли ему тоже? Смотрит ли на меня мой папа? Она старательно прижимала ее к уху, и хотя раковина ничего ей не говорила, сквозь шум получала ответы. Много позднее Беа поняла, что результат зависел от того, во что она в глубине души верила. Иногда раковина безмолвствовала. Порой подтверждала худшие опасения. Или дарила надежду. Но сколько себя помнила Беа, она всегда задавала морским раковинам животрепещущие вопросы.

Девушка приложила раковину к уху.

– Позвонить ли мне сегодня после смены Веронике Руссо и представиться? – спросила она.

Похоже, время настало. Она приехала в Бутбей-Харбор в пятницу, и с тех пор прошла уже почти неделя. Ей повезло увидеть Веронику в день приезда, но больше Беа не заходила в «Лучшую маленькую закусочную в Бутбее»; мысль о возвращении туда вызывала у нее странное чувство незащищенности и ощущение, будто она шпионит за Вероникой.

Она прислушалась. Раковина шумела. А потом пришел ответ в душе самой Беа. Да.

Веронике нравилось находиться на съемочной площадке, нравилось сидеть в этой большой палатке с шутливой надписью: «ЗАГОН ДЛЯ МАССОВКИ». Даже если весь вчерашний день и бо́льшую часть сегодняшнего она и ее коллеги только и делали, что ждали… и ничего, в общем, не дождались. Она в основном провела время за разговорами, шепотом обсуждая общее обожание Колина Фёрта, обдумывала рецепты новых пирогов и гадала, как справились ее ученики с собственными шу-флаями. С вечера понедельника, уже два дня, она собиралась обзвонить их и спросить, испекли они дома шу-флай по рецепту, который она им дала, или нет. Но именно этой группе Вероника боялась показаться навязчивой: чувствовавшему себя неловко Демарко, который, как думала его дочь, может захотеть «попросить прощения» у ее матери, и десятилетней Ли, потерявшей мать в столь юном возрасте, с такой надеждой на милом личике. Вероника не могла представить, что звонит высокомерной в прошлом Пенелопе, переживающей загадочные неприятности, хотя не удивилась бы, если бы та позвонила ей сама. А Изабел, которую Вероника воспринимала в первую очередь как клиентку, а уж потом как ученицу, и ее сестру Джун она недостаточно хорошо знала для близкого общения, поэтому просто решила дождаться вечера следующего понедельника и получить ответы на свои вопросы.

Вероника до сих пор не могла поверить, что Вселенная подарила ей такую удачу – попасть в массовку. Поздно вечером в понедельник, когда ученики уже давно разъехались по домам и она прибралась на кухне, на ее мобильный поступил вызов. Веронику охватило возбуждение – чувство, которое она не испытывала с подросткового возраста; оно началось с покалывания в пальцах ног и, поднимаясь по позвоночнику до затылка, взорвалось внутри ее фейерверком, застав врасплох. Она хотела поработать статисткой на съемках фильма с Колином Фёртом, да. Но не осознавала, что до такой степени. Возможно, она давно не позволяла себе ничего желать с такой силой. Это было неким уходом от действительности, возможностью увидеть Колина Фёрта – а влюбленность в актера представлялась Веронике роскошью, потачкой себе.

И вот она принята в массовку, о чем всего несколько дней назад восторженно говорила в закусочной ее подруга Шелли. Начальница только порадовалась за Веронику и сказала, что работа подождет до окончания ее волшебной сказки. А это действительно немного походило на сказку – наблюдение за всеми этими, такими киношными с виду, людьми, спешившими мимо палатки с планшетками и айфонами, тащившими оборудование и созывавшими совещания. Статистам велели прийти в обычной одежде, поэтому Вероника выбрала свою униформу, заслужив возглас «замечательно!» от костюмерши, которая проверяла каждого участника массовки и многих отсылала в соседнее помещение переодеться. Вчера и сегодня в большой белой палатке вместе с ней находились около сорока человек, некоторые из них читали книжки с названиями типа «Внимание, мотор!» и «Как добиться успеха в Голливуде». Вероника и другие статистки составили список всех фильмов с участием Колина Фёрта, какие только могли вспомнить, а из Интернета Вероника с удивлением узнала, что актер снялся более чем в пятидесяти фильмах и еще несколько находятся в производстве. Вероника собралась смотреть по одному каждый вечер. Киномарафон с Колином Фёртом представлялся райским наслаждением после долгого дня мечтаний увидеть его во плоти. Если он и находился в городе, на съемочной площадке не появлялся. Вероника глядела во все глаза, как и несколько других сидевших рядом с ней женщин, старательно скрывавших свою Колиноманию от Патрика Ула, не терпевшего назойливых поклонников звезд.

Вчера Вероника и еще тридцать человек собрались к восьми утра для каких-то проб с освещением, а потом ожидались съемки, но днем актриса ушибла колено, и съемки все откладывались и откладывались.

Время близилось к четырем часам, наконец в палатку вошел Патрик Ул и объявил, что процесс пошел. Ура! Статисты вокруг Вероники подобрались от возбуждения. Патрик объяснил сцену на сегодня: ведущая актриса, красавица, имя которой Вероника постоянно забывала, стояла на соседнем лугу среди полевых цветов вместе со своей эгоистичной матерью, которая делилась с дочерью своими опасениями насчет ее предстоящей свадьбы с идеальным, как той казалось, мужчиной, не Колином Фёртом. Мать играла актриса, которую Вероника много раз видела в кино. Патрик напомнил правила – никаких разговоров со звездами. Никаких разговоров, и точка. И никаких фотографий.

Вероника и еще примерно сорок статистов подошли к ограждению с надписью: «Массовка ждет здесь». Патрик Ул разместил человек десять из них в кадре – кого-то на дорожке между прудом и лугом, кого-то на лугу – изображать компанию на пикнике, двое выгуливали собак. Веронике следовало пройти мимо матери, когда та произнесет первую фразу, при этом никуда конкретно не смотреть и один раз взглянуть на часы. Женщина позади нее должна была нести коричневый бумажный пакет с продуктами. Мужчина – помахать кому-то в отдалении. Остальным надлежало просто пройти мимо обычным шагом.

Патрик сказал: «Приготовились», – и снова Веронику охватило возбуждение. Она находилась так близко от двух актрис, стоявших на краю луга, что видела морщинки на лбу матери и действительно изысканную красоту молодой актрисы.

Режиссер дал команду снимать, и Вероника, дождавшись, пока мать произнесет первые слова, пошла мимо актрис, никуда конкретно не глядя, как ее проинструктировали. Но когда она проходила мимо, мать ткнула в лицо дочери пальцем с таким презрением, с такой злостью, что вызвала воспоминание, от которого у Вероники задрожали руки. Она прошла со всей естественностью, на какую была способна, посмотрела на часы, как ей велели, и легким шагом удалилась из поля зрения камеры, чувствуя, что ее трясет. Господи боже. Что с ней такое? Кто-то ткнул на кого-то пальцем, и она выбита из колеи?

Вероника редко позволяла себе думать о родителях, о жестокости матери. Но стоя по другую сторону ограждения, внезапно почувствовав себя такой одинокой среди множества людей, снующих вокруг и наблюдающих за съемками, – она вспоминала, как ее собственная мать вот так же резко тыкала пальцем ей, шестнадцатилетней, в лицо, услышав о беременности.

Она не позволит себе вспоминать тот разговор. Особенно не здесь и не сейчас. Присутствие на съемочной площадке, участие в этом волшебстве немного напоминало Рождество. Но правда заключалась в том, что и двадцать два года спустя этот направленный на нее палец, безжалостные слова, боль воспоминания нисколько не померкли.

Вероника зажмурилась, отгоняя непрошеные мысли, но в голове возникло столько других слов, фраз, – которые она никогда не забудет, – сказанных ее матерью и Тимоти. «Сосредоточься на съемках, – приказала она себе. – На твоих глазах снимается кино. Да, может, завтра ты увидишь Колина Фёрта!» Но лицо матери не исчезало – злое, полное стыда. Теперь, когда она вернулась домой, у нее новая нормальная жизнь. Разве она приехала не для того, чтобы встретиться с прошлым? Но каким образом ей помогут воспоминания о жестокости родителей? Что способны принести эти мысли, кроме жгучей боли и напоминания об отсутствии семьи, если не считать подруг?

Однако ей как-то надо справляться со своим прошлым. Она сейчас дома, и воспоминания тут повсюду. Она обрадовалась, когда Патрик крикнул статистам: «Отличная работа, ребята!» – и отпустил их на сегодня, сказав, что на следующее утро снова ждет к восьми часам для пересъемок этой сцены в двух других вариантах.

Два других варианта. Возможно, не сосчитать, сколько их еще будет. Она должна преодолеть страх перед этим указующим перстом, если хочет стать частью данного фильма.

Выйдя из палатки и накинув из-за ветра кардиган, Вероника услышала позади себя шаги.

– Роскошная, – произнес мужчина и прищелкнул языком, словно восхищаясь собственным определением, данным Веронике. – Я пришел сюда посмотреть съемочную площадку и увидел тебя в большой палатке. Может, выпьем вместе? Расскажешь мне о жизни массовки.

Ох! Этот несносный Хью Фледж. «Сделай вид, что не слышишь его, и дуй отсюда», – сказала себе Вероника. Судя по нечеткому произношению, он уже выпил. Она ускорила шаг.

– Ты не сможешь долго сопротивляться моему обаянию и красоте, – со смехом бросил он ей вдогонку, когда она уже заворачивала за угол.

Даже вечность будет недостаточно долгой. Он когда-нибудь прекратит за ней следить?

Однако Хью Фледж не слишком-то отвлек Веронику от ее мыслей. Она обошла стороной причал, где много раз целовалась с Тимоти Макинтошем. Тем не менее воспоминания преследовали ее до самого дома.

В дверь ее номера в «Трех капитанах» постучали, и Джемма вздрогнула. Оторвалась от ноутбука, стоявшего на столике у окна, сквозь которое лился утренний солнечный свет, и взглянула на часы: начало десятого. Она работала с того момента, как поднялась два часа назад, и даже не спустилась к завтраку, но материал продвигался хорошо. Первые несколько абзацев своей статьи о «Доме надежды» – история, немного прошлой и нынешней статистики – она закончила, подойдя к длинной средней части – рассказам бывших подопечных, теперешних обитательниц. Подлинным судьбам.

Направляясь к двери, Джемма подняла руки над головой и потянулась. В коридоре стояла Беа Крейн с таким видом, будто сейчас взорвется.

– Я это сделала, – сказала девушка. – Я позвонила своей биологической матери вчера вечером. Сегодня мы встречаемся у нее дома. Меня трясет.

Джемма стиснула ладонь Беа. Девушка выглядела совсем юной – светлые волосы собраны в хвост, на миловидном лице никакой косметики.

– Как прошел разговор? О боже… я, наверное, кажусь назойливой журналисткой. Я спрашиваю как подруга. Помни, тебе достаточно сказать, что это не для печати, и все твои слова останутся между нами.

– Используй для своей статьи, что хочешь, – ответила Беа. – Кроме имени Вероники, конечно. Хотя, насколько я понимаю, она была бы рада поделиться с тобой своим мнением.

– Было бы здорово, если бы она согласилась, – проговорила Джемма. – Естественно, я не жду, что ты придешь к ней домой и скажешь: «Приятно с вами познакомиться. Не хотите повторить все это для журналистки, которая пишет статью про “Дом надежды”?»

Беа улыбнулась.

– Так я, конечно, не поступлю. Но подниму эту тему. Она должна знать, что я рассказываю о ней репортеру, даже если ее имя и не упоминается.

Джемме очень хотелось, чтобы родная мать Беа согласилась дать интервью для статьи. Взгляд с двух сторон – биологическая мать из «Дома надежды» и дочь, которую она отдала приемным родителям, – оживил бы материал. Но Беа и ее биологическая мать впервые встречаются сегодня вечером – Джемма могла рассчитывать, что Вероника побеседует с ней, если, конечно, захочет, только через несколько дней. Все зависело от ее характера – насколько ей интересно поделиться своей историей.

– Если тебе нужно будет с кем-то поговорить как с другом, заходи или звони, хорошо? Даже если просто понадобится поддержка перед вечерним визитом к ней домой.

– Спасибо большое, – сказала Беа. – Мне лучше вернуться к работе – дети из «Скопы» устроили в столовой перестрелку кашей. – И она с улыбкой побежала вниз по лестнице.

Джемма закрыла дверь, мысли крутились вокруг встречи матери и дочери, эмоций, которые этим вечером наполнят тот дом. История Беа трогала сердце. Если Джемме удастся заполучить рассказ ее биологической матери для статьи…

Схватив телефон, она позвонила Клер и сообщила, что, возможно, сумеет взять интервью у женщины, отдавшей своего ребенка на удочерение, а теперь они воссоединяются. Она бы осветила это событие с двух сторон, но ей потребуется еще пара недель для статьи, раз уж официально она нужна Клер не раньше середины июля.

– Никаких проблем со временем, – сказала та. – Она действительно нужна мне не раньше восемнадцатого июля, чтобы поставить в воскресный номер перед пятидесятой годовщиной, а это будет тридцатого. Так что не торопись. Готовь по-настоящему полный, потрясающий материал, именно о таком я и мечтала.

«Отлично», – подумала Джемма, текст уже складывался в голове. Теперь у нее достаточно времени, чтобы развить статью, углубить, выдать замечательный сюжет.

Завтра она собиралась вернуться в Нью-Йорк, но поняла, что останется здесь еще на пару недель: «Потому что я не хочу ехать домой».

Джемма встала перед зеркалом, висевшим рядом с дверью гардероба, и положила ладонь на живот, повернулась боком – не округлился ли он уже немного? Пока нет. Но она определенно беременна; письмо от врача, подтверждающее положительный результат анализа крови, доставили вчера днем.

Она посмотрела на себя – лицо слегка побледнело, небольшие тени залегли под темно-синими глазами, что вполне может быть результатом интенсивной работы в последние несколько дней. А вот светло-каштановые волосы до плеч выглядят более густыми, если только это ей не кажется. Более пышными почему-то. И ногти стали длиннее. У нее никогда не было таких длинных ногтей.

«Как вам повезло», – прозвучали в памяти слова семнадцатилетней Хлое Мартин.

Прошло немногим больше недели с тех пор, как она увидела плюсик на тесте по определению беременности. Недели, в течение которой она держала эту новость в секрете от Александра. Но Джемма по-прежнему не готова была сказать ему. Еще несколько дней, чтобы закончить статью, сдать ее, а потом она вернется домой. Она уже во многом чувствовала себя прежней – недолго пожив в настоящем репортерском ритме, интервьюируя, собирая материал, работая над статьей… и понемногу привыкая к мысли о беременности. Еще через пару недель она станет более уверенной, прочнее будет стоять на земле, сообщая Александру эту новость.

Взяв телефон, она набрала его номер. О беременности она пока умолчит, а вот сказать о том, что завтра домой не едет, должна.

– Еще две недели? – повторил он после нескольких секунд мертвой тишины. – Что, черт побери, происходит, Джемма?

– Я только хочу поработать над статьей. У меня намечается возможность взять интервью у биологической матери одного из моих источников. Это даст…

– Джемма, ты уехала в Мэн на выходные. Они превратились в неделю. Теперь это уже три недели.

– Просто я…

– Ты хочешь сказать, что нам нужно отдохнуть друг от друга? Если дело в этом, так и говори. Не прикрывайся статьей для газеты в каком-то городишке.

«Мне нужно от тебя отдохнуть», – мысленно произнесла Джемма, закрывая глаза.

– Никакая статья или газета не малы для меня, Алекс. Почему ты не можешь понять, насколько для меня важна моя карьера?

– Господи, Джемма, какая карьера? Тебя уволили. Работы нет. В настоящий момент у тебя нет никакой карьеры. Ты гоняешься за какой-то неинтересной темой для газеты летнего туристического городка, в которой имела колонку, когда тебе было одиннадцать лет. Я тебя умоляю. Если ты меня бросаешь, так и скажи. Но не заставляй ждать, пока «разбираешься в своих чувствах» и интервьюируешь подростков, угощая их мороженым.

Боже, он умеет вывести из себя. Джемма ходила взад-вперед по комнате с тяжело бьющимся сердцем. «Успокойся, – сказала она себе. – Просто успокойся. Посмотри на это его глазами. Своего он хочет так же сильно, как и ты».

– Алекс, я просто пытаюсь…

«Найти свой путь в новой реальности, – молча закончила она, снова положив ладонь на живот. – Найти себя в этом».

– Что ты пытаешься? – рявкнул он. – Какого черта ты пытаешься сделать, если не разрушить наши отношения? Я хочу знать, что за черт…

– Я беременна! – выкрикнула она и расплакалась.

О боже!

Мгновение царила тишина.

– Что? Джемма… что?

– Я беременна, Алекс.

Она не верила, что сказала это вслух.

– Ты уверена? – спросил он, его тон кардинально изменился. Вместо злости в нем звучало… изумление.

– Два положительных результата тестов по определению беременности и один положительный результат анализа крови.

– Боже мой, Джемма. Это же замечательно! У нас будет ребенок! Постой минутку. – В его голосе послышалась нерешительность. – Как давно ты знаешь?

– Первый тест я сделала в прошлую среду. Он оказался положительным. Я была потрясена… ты можешь себе представить. Я подумала, что, наверное, у меня сбился цикл из-за стресса в связи с потерей работы. Тест я сделала, только чтобы исключить самую невероятную причину задержки. Мы пользовались резервными средствами, когда я принимала антибиотики. – Закрыв глаза, Джемма села на край кровати. – Но я увидела розовый плюс.

Александр снова помолчал несколько долгих секунд.

– Джемма, ты неделю знала, что беременна, и не сказала мне? Уехала в Мэн и не сказала? Какого черта, Джемма?

– Это сложная тема, Алекс.

– Сложная? – презрительно переспросил он. – Значит, ты не рада? Из-за этого все выкрутасы?

– Я не знаю.

– Ты не знаешь, – ровно повторил он. – А ты собиралась сказать мне сейчас, если бы случайно не проговорилась?

– Тоже не знаю. Я ничего не знаю, кроме того, что не хочу переезжать в Доббс-Ферри и жить рядом с твоими родителями. Я не хочу работать полдня в местной газете, если настаиваю – как ты это назвал – на работе. Я не хочу жизни, которую ты так усердно пытаешься мне навязать.

– Ну знаешь, Джемма, ты беременна. Дело больше не в тебе.

– А в ком же, скажи на милость?

– В ребенке. Во мне. В нас. В нашем браке, семье.

На Джемму внезапно навалилась страшная усталость.

– Я не знаю, как отношусь ко всему этому, Алекс. Мне нужно время, чтобы…

– Джемма, ты не пятнадцатилетняя забеременевшая девчонка, как одна из тех, у кого берешь интервью. Ты взрослая женщина. Вот и веди себя соответственно.

– Я сейчас ухожу, Алекс. Мне нужно идти.

Отбой.

Она уронила голову на руки и заплакала.

В романтическом мексиканском ресторанчике у причала Беа сидела напротив Патрика, высокого, темноволосого и неглупого второго помощника режиссера в фильме с участием Колина Фёрта, и слушала уморительный рассказ, без имен, об одном киноактере, звезде первой величины, с которым ему довелось работать. Беа импонировало, что Патрик не сыплет именами и не сплетничает. Ей понравилось, как он сказал, что некоторые известнейшие кинозвезды – самые приятные люди из всех, с кем он встречался в жизни. Нравилось, как внимательно он ее слушает, тепло в его взгляде. Патрик ей симпатичен. Ему двадцать восемь лет, он из Сиэтла и мечтает ставить интересную документалистику. С киносъемочными группами разных фильмов он поездил по миру, но ничуть не задается. И чем дольше Беа смотрела на него, тем привлекательнее он становился. И рост у него самый подходящий – при своих пяти футах десяти дюймах Беа редко носила каблуки, иначе она возвышалась над окружающими, – и глаза – узкие, синие, и веснушки, и сексуальные темные волнистые волосы. В гостиницу он зашел за ней точно в назначенное время, и они прогулялись до яркого ресторана, где Патрик заказал столик, хотя в пять часов дня необходимости в этом не было.

Когда официантка, приняв их заказ, отошла, Патрик попросил Беа рассказать о себе, и она едва не выпалила, что меньше чем через три часа впервые в жизни встречается с родной матерью, но вместо этого заговорила о смерти Коры Крейн и о том, что, видимо, окончательно распрощалась со своей мечтой работать учителем и, может быть, в увольнении из «Безумного бургера» нет худа без добра.

– Что же привело тебя в Бутбей-Харбор? – спросил он, макая кукурузные чипсы в мисочку с восхитительной сальсой, стоявшую между ними.

Беа рассказала о письме Коры. О том, как не одну неделю бродила по Бостону, обдумывая, встречаться или нет со своей биологической матерью. И как наконец решила поехать в Мэн, чтобы определиться.

– Я тоже не назову имен, но вокруг съемочной площадки ходила, потому что моя биологическая мать, – с которой я впервые встречаюсь сегодня вечером, – снимается в массовке. Я узнала, что она работает на фильме, и просто хотела посмотреть.

Он поднял, салютуя ей, бокал с «маргаритой».

– Я восхищаюсь твоим поступком, Беа. Это требует мужества. Особенно после такого удара, как то ошеломляющее письмо. Ты хоть немного со всем этим свыклась?

– Пожалуй. Иногда мне кажется, что это просто не может быть правдой, но потом я достаю мамино письмо, перечитываю его и понимаю: это правда.

– Я вдвойне сожалею, что Тайлер – ассистент видеоинженера – так на тебя вчера налетел. Но, с другой стороны, если бы он этого не сделал, я не услышал бы ваши пререкания и вообще с тобой не познакомился бы. Я ужасно рад, что познакомился.

Беа улыбнулась.

– Я тоже.

Под принесенные закуски – энчиладас суизас для Беа и стейк фахитас для Патрика – они говорили обо всем на свете – от фильмов, которые оба любили или терпеть не могли, и книг до мест, где побывали – тут он Беа превзошел, – и самой чуднóй еды, какую им доводилось пробовать. Беа рассказала, как ей приходилось замерять бургеры «Гора Везувий», чтобы убедиться – они действительно высотой в фут, а Патрик поведал ей о съемках фильма рядом с вулканом в Италии. Они беседовали так легко, так естественно, и Беа поймала себя на том, что смеется, наверное, первый раз за этот месяц. А может, и за много месяцев.

После ужина они выпили кофе и съели на двоих корзинку жареных крендельков чурро, а потом отправились на заднюю веранду с видом на залив, где попытались поймать краба в примыкающем бассейне, но удача улыбнулась восьмилетнему мальчишке, который его вытащил, избежав клешней.

Когда они уходили, Беа сказала, что дойдет с ним до съемочной площадки, поскольку дом ее биологической матери находится поблизости и та скоро должна вернуться.

– Не могу поверить, что меньше чем через час увижусь с ней, буду говорить.

– Мне бы очень хотелось узнать, как все пройдет, – сказал Патрик. – Завтра весь день сумасшедший, но в субботу приходи примерно в час к моему трейлеру, быстренько поедим на площадке. Ты поразишься, какой у нас стол для технического персонала.

Беа улыбнулась.

– С удовольствием.

Он улыбнулся в ответ, взял ее за руку, и Беа поразилась, как спокойно и приятно ей стало. Да, этот парень ей нравится.

Когда они подходили к трейлерам, где суета со вчерашнего дня только усилилась, послышался мужской голос:

– Эй, народ, Колин Фёрт раздает автографы перед пабом О’Доналда!

Люди помчались к маленькому пабу, но единственным стоявшим перед ним человеком была пожилая женщина, кормившая двух чаек хлебом из пакета. Она вскрикнула при виде несущейся на нее лавины, из паба появился мужчина – определенно не Колин Фёрт – и одним прыжком заслонил ее собой от бушующей толпы.

– Осторожно! – крикнул он. – Не сбейте эту леди.

– Колин Фёрт здесь? – спросила какая-то женщина.

– Единственный Колин в пабе О’Доналда – это мой пьяный дядя, приехавший в гости из Шотландии, – ответил мужчина. – Что за ерунда?

Беа посмотрела на человека, крикнувшего про автографы Колина Фёрта. Высокий, очень худой и, возможно, немного навеселе, этот широко улыбавшийся мужчина сорока с лишним лет напоминал приглашавшего на свидание Веронику.

– Неужели он врет про появление Колина Фёрта, чтобы заставить людей бежать туда как ненормальных?

Патрик посмотрел на него.

– Очень может быть, потому что Колина Фёрта еще даже нет в стране. Он должен прилететь на съемки только через несколько дней.

Беа едва успела поблагодарить Патрика за ужин, как к нему уже кинулись три сотрудника со срочными вопросами.

– Тогда до послезавтра, – сказал он, быстро прижавшись к ее губам очень приятным поцелуем.

Беа улыбнулась.

– До завтра.

Она смотрела, как он торопится к лугу, где вокруг одной из камер толпились люди.

Послышалось громкое фырканье и знакомый голос:

– Не говорите, что я вас не предупреждал.

Она повернулась и увидела Тайлера Иколса, сидевшего на складном стуле рядом со своей юной сестрой Мэдди, на коленях у которой лежала открытая книга «Убить пересмешника», но девочка смотрела куда угодно, только не в нее.

– Да мы даже не знакомы, – сказала Беа.

Что же такое с этим парнем?

– О, постойте, это вам все известно об этой книге? – обратилась к ней сестра Тайлера, поднимая «Убить пересмешника». – Кто такой Страшила?

– Страшила Редли, – улыбнулась Беа. – Городской затворник в Мейкомбе. Никто никогда его не видел, но все знают, что его держат дома с детства, и строят на его счет разные догадки. Ошибочные догадки. Заканчивается тем, что Страшила выручает детей. На примере его образа очень хорошо показан вред сплетен и домыслов.

Мэдди выпрямилась на стуле.

– Правда? Ненавижу сплетни. Несколько месяцев назад у нас в школе стали распространять слухи об одной девочке, и она не вернулась после весенних каникул. Может, я почитаю еще немного, чтобы добраться до глав о нем.

– Это замечательная книга, – улыбнулась Беа. – Честно. Вся целиком.

– Ой, это кто там – Кристофер Кейд? – спросила Мэдди, уставившись на высокого красивого актера на лужайке, окруженного людьми в наушниках и с планшетками.

– Больше читай, меньше пялься на звезд, – велел сестре Тайлер, поправляя сползшие очки в тонкой оправе.

В ответ Мэдди закатила глаза.

– Да у меня все равно уже есть его автограф.

Она вернулась к чтению, но то и дело украдкой поглядывала на красивого актера двадцати с чем-то лет.

Тайлер снова сделал вид, что перед ним не Беа, а пустое место, и девушка посмотрела на часы. Пора двигаться к дому Вероники.

Она пожелала Мэдди удачи с книгой, игнорируя Тайлера, и с трепещущим сердцем пошла к гавани.

Вероника закрыла за Беа дверь, разрываясь между стремлением догнать, крепко обнять дочь, попросить ее вернуться и желанием никогда больше не отвечать на ее вопросы.

Беа так походила на Веронику и на Тимоти. Блондинка, как он, овал лица и общее его выражение – все от Тимоти Макинтоша, но черты – Вероники. Круглые светло-карие глаза. Прямой острый нос. Широкий рот. На подбородке – намек на ямочку, как у Тимоти. Она была высокой, как оба они. Тонкая кость – от Вероники.

«У тебя мой нос, – не переставая думала Вероника, пока сидела так близко от Беа, стараясь не разглядывать ее. – И мой рот. В твоем лице я вижу себя».

Всякий раз, как Беа улыбалась, что было нечасто, Вероника видела свою улыбку и длинные, ровные, белые зубы Тимоти.

Она села на диван, глядя на чашку Беа, на едва заметный след розовой помады на краю.

Зазвонил телефон, и Вероника не ответила бы, но это могла быть Беа.

Это оказался Ник Демарко. Напряжение отпустило, она расслабила плечи.

– Просто проверяю, – сказал он. – Я знаю, что сегодня вечером ты встречаешься со своей дочерью.

Вероника разрыдалась – и не могла остановиться. Она сидела, сжимая трубку, и плакала, не в состоянии вымолвить ни слова.

– Вероника, я еду. Держись.

Она повесила трубку и закрыла лицо ладонями. «Тебя просто захлестывают эмоции, только и всего», – сказала она себе.

Пошла в ванную комнату за салфеткой и промокнула глаза, но когда посмотрела на себя в зеркало, то единственной мыслью было сходство Беа с ней и то, что молодая женщина, сидевшая на ее диване пятнадцать минут назад, была тем шестифунтовым грузом, который Вероника прижимала к груди в машине «Скорой помощи» двадцать два года назад.

В дверь позвонили, и когда Вероника открыла, вид Ника, в джинсах и темно-зеленой футболке от «Хенли», вытеснил все остальные мысли. Выражение его глаз – сочувствие, любопытство… интерес – именно то, что нужно ей сейчас. Подруги у нее были, и она частенько откровенничала с Шелли, но в основном держала все в себе и никогда не говорила о ребенке, отданном на усыновление, и о своих перемещениях за последние двадцать два года. Но Ник знал; он знал ее со средней школы. Знал, что Беа ей позвонила. Знал, что сегодня вечером они впервые встретились. И вот стоял у ее порога – сильные плечи и все такое.

Вероника не помнила, когда в последний раз имела возможность прислониться к сильному плечу, и ей страстно захотелось, чтобы он ее обнял. Конечно, Ник этого не сделает, безумие какое-то, но ей хотелось, чтобы сделал… и это ее пугало. Она никогда ни на кого не полагалась.

– Вы с ней сегодня встретились? – спросил Ник.

Вероника кивнула и посторонилась, впуская его.

– Я бы выпила кофе. Может, бокал вина.

– Я буду то же, что и ты, – сказал он. – Ли сегодня в гостях у подружки, с ночевкой и в школу поедет прямо от них, поэтому я могу не спешить домой.

– Как дела с родителями жены? – спросила Вероника, пока они шли на кухню.

– Они ежедневно звонят Ли… иногда мне кажется, чтобы проверить меня, а не потому, что хотят услышать о ее домашнем задании на умножение двузначных чисел. Боже сохрани, если она не съест яйцо на завтрак… конца этому нет. А когда она сказала им, что идет сегодня в гости с ночевкой, проведя предыдущую ночь у них… Они сделали вывод, что я гоню ее из дома, чтобы «привести женщину».

– О, Ник, как я сочувствую, что тебе приходится выдерживать такое давление. Непросто одному воспитывать дочку.

– Сказать по правде, это не так уж и трудно. Дома у нас все нормально, в основном потому, что Ли чудесный ребенок. У нас свой распорядок, прекрасные отношения. Я даю ей все необходимое, я живу ради нее. Но поскольку я не ее мать, поскольку на момент смерти ее матери у нас были проблемы, я враг уже два года, и теперь они ведут список моих нарушений.

– Из-за сладких пирожков на завтрак? Из-за всего, если это не «яйцо»?

– Она съела миску сухих колечек со стаканом апельсинового сока, а это, по их мнению, слишком скудный завтрак.

Вероника нашла в шкафу бутылку вина, подарок от Шелли на последнее Рождество. Она его не особенно жаловала, но сейчас ей захотелось немного выпить.

– Думаю, бокал вина не повредит нам обоим.

Ник сел за круглый столик у окна, и Вероника невольно обратила внимание на лунный свет, сочившийся сквозь занавеску и серебривший темные волосы Ника, его зеленую футболку.

– Впрочем, хватит о моей ненормальной жизни. Расскажи о встрече со своей дочерью.

– Она восхитительная, – сказала Вероника, подавая ему бокал и садясь напротив. – Очаровательная. Кажется очень умной, вежливой, доброй. О своем удочерении она узнала всего месяц назад. Это стало известно из предсмертного письма.

Ник поднял брови.

– Ее родители умерли?

Вероника кивнула.

– Не представляю, какой шок она пережила, получив это письмо. Наверное, сразу же усомнилась во всем, что о себе знала.

– Видимо, у нее было к тебе много вопросов.

– А я даже не представляла, как трудно будет на эти вопросы отвечать. Я не хочу рассказывать ей, как все было ужасно, как обращались со мной мои родители, как повел себя ее отец, в каком полном одиночестве я оказалась.

Ник сделал глоток вина, посмотрел на стол и поднял глаза на Веронику. На этот раз на его лице явственно читалось сочувствие.

– Шестнадцать лет. Ты, наверное, была здорово напугана.

Она тоже глотнула вина.

– Да. Иногда, вспоминая то время, я не понимаю, как вообще выдержала.

Ник покачал головой, помолчал.

– Я помню, Тимоти говорил нам – компании своих друзей, – что его подружка утверждает, будто забеременела от него, но это никак не может быть правдой. Тогда я не знал, что и подумать.

Вероника почувствовала, как в душе поднимается знакомая волна стыда, смущения.

– Из-за моей репутации?

– Тимоти был моим другом, а тебя я совсем не знал. Он никогда не приводил тебя с собой.

Вероника кивнула.

– Обычно он объяснял нежелание приглашать меня в свою компанию отвращением к тому, что будто бы знали обо мне его друзья, он ненавидел мою репутацию. Он говорил, что никогда не сумеет ее изменить, заставить всех думать, что встречается со мной, поскольку я действительно ему нравлюсь, а не потому что «переспала с ним».

– Я был не настолько близок с Тимоти, скорее дружил с несколькими его близкими друзьями, но помню, как все говорили ему разные непристойности – как, мол, ему повезло. Боже, я сожалею, Вероника.

– Ну, а потом я забеременела и подтвердила всеобщее мнение о себе. Потаскушка залетела. Я думала, он меня поддержит, скажет всем, что он – единственный парень, который у меня существовал, но, вероятно, он был настолько потрясен, может, напуган, что захотел поверить худшему, чтобы можно было бросить меня, притвориться, будто не имеет к этому отношения.

– Потому и говорил всем, что он не отец, пользовался презервативами, и ребенок не может быть от него.

Вероника кивнула.

– Больше я никогда его не видела и не слышала. Ни слова. На следующий день после того, как я сказала ему, что беременна, меня отправили в «Дом надежды», дом для беременных девочек-подростков на окраине Бутбей-Харбора. Мои родители умыли руки… они даже заполнили от моего имени документы на освобождение от родительской опеки. И после рождения ребенка я уехала из штата. Как я могу рассказать все это Беа?

– Но ведь правда есть правда?

Пожав плечами, Вероника отвела взгляд.

– Когда она сидела рядом со мной, я думала только о том, что она была той девочкой шести футов весом, которую я две минуты держала на руках. Совершенно невинная, не имеющая никакого отношения – и полностью связанная – с тем, как появилась на свет. Я не хочу, чтобы она знала правду. Даже если она и говорит, что желает этого.

– Ты хороший человек, Вероника, – проговорил Ник, беря ее за руку. – Мне жаль, что я не знал тебя тогда в школе. Жаль, что не был твоим другом.

Она снова заплакала, и в одну секунду Ник очутился рядом, поднял ее со стула и наконец-то обнял.

Утренний свет, лившийся сквозь прозрачные оконные занавески в комнате Джеммы в «Трех капитанах», разбудил ее, и она с удивлением увидела рядом в постели Алекса. Целая неделя вдали от него, и Джемма уже привыкла занимать центр кровати и безраздельно владеть одеялом. Она привыкла, что Алекса нет рядом. И в последнее время его отсутствие, увы, было ей приятно. Но вид загорелой спины мужа, густых завитков рыжеватых волос за ухом по-прежнему оставался привычным и успокаивающим для Джеммы.

Весь вечер они спорили и ни к чему не пришли. Сходили поужинать в китайский ресторан, поскольку Джемме страшно захотелось курицы в кунжуте и жареных клецок, и она выложила мужу свой план. Она найдет прекрасную новую работу журналиста, несмотря на беременность. Будет трудиться до последней минуты, потом возьмет отпуск по беременности и родам. Во время отпуска они отыщут заботливую няню с безупречными рекомендациями, затем Джемма в срок выйдет на работу. Они с мужем по очереди будут отпрашиваться, если ребенок заболеет или для визита к педиатру. Они вдвоем станут брать отгулы для посещения школьных собраний, концертов и различных праздничных мероприятий. Она ни при каких условиях не превратится в Кэтлин Ауэрмен, добавила про себя Джемма.

– Абсолютно исключено, – заявил Алекс после долгого, тяжелого взгляда.

– Однако мой план в точности совпадает с тем, что планируешь делать ты, не так ли? Разве что в отпуск по беременности и родам не пойдешь – тебе не нужно, верно? И няней буду я, да? Это я буду сидеть дома с ребенком. Я буду возить его по врачам.

– Бога ради, Джемма, да не няней ты будешь. Ты будешь матерью. Уясни наконец.

– Но твоя жизнь совсем не меняется.

– Нет, меняется. Я один буду отвечать за материальное обеспечение нашей семьи. Я буду отцом. Вся моя жизнь изменится. Как ты смеешь это отрицать?

– Ты не отказываешься ни от чего, чего хочешь ты. Почему ты этого не видишь?

– Джемма, от чего отказываешься ты? Работы у тебя нет. Нельзя представить более подходящего момента.

Она знала, что именно это он и скажет.

– Значит, если бы мы поменялись местами, – спросила она, – если бы это ты потерял работу, то рад был бы сидеть дома с ребенком, стать домашним отцом, вся твоя жизнь вращалась бы вокруг младенца, а не вокруг преследования преступников, торжества справедливости, влияния на мир?

– Джемма, ты беременна. У тебя нет работы. Ты разослала кучу резюме и в ответ – ни одного звонка. Ты полагаешь, будто легко получишь работу своей мечты, поведав на собеседовании, что беременна?

– Можем мы просто поесть? – Она вонзила вилку в клецку и удивилась, что не утратила аппетит.

– Джем, я тебя люблю. У нас будет ребенок. Неужели ты совсем этому не рада? У нас будет ребенок!

Джемма положила вилку, на глазах выступили слезы.

– Я все равно окажусь плохой матерью, – прошептала она. – У меня нет материнской жилки.

Алекс взял ее ладони в свои.

– Есть. Ты невероятно любящая, добрая и великодушная. У тебя огромное сердце, Джем. Из тебя получится прекрасная мать.

– Не знаю, откуда ты черпаешь эту веру, – проговорила она, как обычно, ободренная его отношением. – Ты правда думаешь, что я буду хорошей матерью?

– Ты будешь прекрасной матерью. В этом нет сомнений.

Сейчас воспоминание об облегчении, принесенном этими словами, уверенность в его голосе заставили Джемму повернуться к мужу, прижаться щекой к его теплому плечу. Интересно, а вдруг он прав, и она сумеет развить материнский инстинкт? Может, как только ты рожаешь ребенка, вступают в дело гормоны и биологические импульсы? Ребенка своего любить она будет, уж в этом-то Джемма не сомневалась. Вероятно, любовь составляет три четверти успеха, является большой мотивацией.

Алекс повернулся к ней, и поток солнечного света заиграл в его волосах.

– Как ты себя чувствуешь, Джемма?

– Вообще-то, очень хорошо. Мне просто не терпится приступить к выполнению сегодняшних планов. У меня назначено три интервью. Одно с девочкой-подростком, которая отдает своего ребенка на усыновление, и два – с жительницами Бутбей-Харбора, имеющими твердое мнение о «Доме надежды» и о влиянии, которое он, на их взгляд, оказывает на город. Одна из них считает, что дом для беременных подростков поощряет девочек беременеть, дает ложное чувство защищенности. Другая же уверена, что такой центр должен быть в каждом округе штата.

Джемма надеялась встретиться хотя бы с одной из бывших подопечных «Дома», живших там в шестидесятых или семидесятых, и Полина пыталась договориться о такой беседе.

– Вижу, что мой репортер уже на низком старте, – сказал Алекс. – Но я имел в виду твое физическое состояние. Ты ничего не хочешь рассказать о своей беременности? Как ты себя ощущаешь в этом качестве? По-твоему, это мальчик или девочка? О каких именах ты думала? Ведь у тебя была целая неделя, а?

– Эту неделю я провела, привыкая к беременности. Об именах я как-то не задумывалась.

Он приподнялся, опираясь на локоть.

– Я думаю, Александр-младший, если это мальчик. Джемма-младшая, если девочка.

Она подняла бровь.

– Правда? Джемма-младшая?

Алекс провел пальцем по ее щеке.

– Мне бы очень понравилась крошка Джемма. С твоим красивым лицом и хлестким умом.

Джемма едва не расплакалась.

– Почему ты так сильно меня любишь, Алекс?

– Потому что люблю. И мы все это уладим. Как-нибудь.

Как-нибудь. Как-нибудь им придется.

Джемма поцеловала его, крепко, и почувствовала, как его руки забрались под одеяло, погладили живот и стали подниматься выше, медленно приближаясь к грудям.

– Они увеличились, – заметил Алекс, смешно двигая бровями.

– О, это романтично.

Он засмеялся и накрыл их обоих с головой одеялом, ложась на Джемму, и как-то незаметно она напрочь забыла об интервью, детских именах и окружающем мире.

Без нескольких минут девять в пятницу Беа направилась в гостиную «Трех капитанов» на киновечер. Там уже находились Изабел и Джун и сидевшая на диванчике для двоих Джемма, она помахала Беа, указывая на место рядом с собой. Та поспешила занять его, пока ее не опередила одна из поклонниц Колина Фёрта. Беа никогда так не радовалась знакомому, дружескому лицу. Минувшую ночь она ворочалась с боку на бок после встречи с Вероникой и весь день бесцельно бродила, пытаясь разобраться, почему так напряжена.

Больше всего Беа, пожалуй, волновало дальнейшее развитие событий, она не знала, как вести себя с Вероникой Руссо. Кто она для Беа? Вчера вечером в доме Вероники ее охватило чувство, что эта женщина – чужой ей человек. Но вряд ли это так. Бога ради, она же родила Беа. Но что с того? Она получит от Вероники контактную информацию о своем биологическом отце, если у той она есть… или хотя бы какие-то исходные данные, поскольку в телефонной книге Бутбей-Харбора значился не один Макинтош, и что потом? Они с Вероникой должны подружиться?

– Ты телефон, что ли, выключила? Я несколько раз пыталась тебе дозвониться, – сказала Джемма. – Очень интересно узнать, как прошла твоя встреча с матерью.

– Нормально, – прошептала в ответ Беа. – Она очень милая. Но мы обе чувствовали себя немного скованно. Я сказала ей, что ты пишешь статью о «Доме надежды» и хотела бы взять у нее интервью, но она не готова к этому.

– Ничего. И спасибо, что спросила у нее. – Джемма наклонилась поближе. – Еще я звонила, потому что Изабел упомянула фильм с Колином Фёртом, который мы будем смотреть, это «Так она нашла меня». Он о биологической матери, пытающейся наладить отношения с дочерью, которую отдала на удочерение. Я хотела тебя подготовить. Я смотрела его, когда он впервые вышел на экраны, чудесный фильм. Но, может, тебе неприятны будут совпадения с твоей ситуацией.

– Возможно, я почерпну что-то полезное, – произнесла Беа, тронутая участием Джеммы.

Изабел и Джун, раздавая присутствующим попкорн, представили свою кузину Кэт, приехавшую в гости на выходные. Кэт держала две миски с попкорном, прижимая одну из них к груди, и Беа вскочила помочь.

– Отлично… это как раз для вас, на маленьком диване, – сказала Кэт. – У всех есть попкорн? – спросила она, обводя комнату взглядом.

Фан-клуб Колина Фёрта, три лучшие подруги из Род-Айленда, снова в футболках с надписью: «Счастье – это Колин Фёрт», оккупировали большой белый диван; три другие гостьи, одна из которых сделала самый требовательный заказ на памяти Беа – не кладите «это», добавьте «то», – расположились в мягких креслах, а Изабел, Джун, Кэт и приятная пожилая помощница Перл взяли мягкие складные стулья. Беа предложила свое место Перл, но та сказала, что для ее спины стул лучше.

– Я рада, что вы снова проводите киновечера, – обратилась к Изабел Кэт. – Как будто моя мама смотрит вместе с нами.

Изабел рассказывала Беа, что ее тетя Лолли, мать Кэт, умершая два года назад, оставила им троим эту гостиницу. Киновечера много лет были традицией, а после смерти Лолли они целый месяц смотрели фильмы с участием Мерил Стрип, ее любимой актрисы. Лолли воспитала Изабел, Джун и Кэт после гибели своего мужа и родителей сестер Нэш в автомобильной катастрофе, и для этих женщин киновечера и Лолли были синонимами.

Джун сжала руку Кэт.

– Не сомневаюсь, что смотрит, – сказала Изабел, устанавливая диск. – Ну, приготовьтесь к просмотру «Так она нашла меня» с участием Колина Фёрта, который, к сожалению, пока не приехал в наш город, и чудесных Хелен Хант, Бэт Мидлер и Мэтью Бродерика.

Изабел потушила свет, и Беа взяла горсть попкорна. Вот тебе и попытка позабыть о своих мыслях и отвлечься с помощью фильма, но, как она сказала Джемме, может, удастся что-то почерпнуть, увидеть ситуацию с другой стороны.

Беа смотрела, как Мэтью Бродерик, по фильму муж Хелен Хант, игравший тридцатидевятилетнюю учительницу из Нью-Йорка, бросает ее за день до смерти матери. Затем в жизни Хелен появляется ее биологическая мать, сыгранная напористой Бэт Мидлер, и настаивает на знакомстве, а Хелен сопротивляется. Ведь у нее была мать. Бэт играет несносную женщину, сочиняющую нелепые истории, будто отцом Хелен был Стив Маккуин. Влюбившись же в отца своего ученика, которого и играл Колин Фёрт, Хелен начинает успокаиваться, ощущает подлинное счастье. Но потом обнаруживает, что беременна – сбылась ее давняя мечта – в результате одной встречи с собственным, уже отдельно живущим мужем, и ей приходится разбираться с головоломкой, заданной жизнью.

– Ты как, нормально? – шепотом спросила Джемма.

– Да, – шепнула в ответ Беа. – Вероника совсем не такая настырная, как Бэт Мидлер. Я сказала ей, что мне нужно время, чтобы все осознать, и она не звонит. Бэт сегодня утром уже была бы у моей двери. И сейчас выталкивала бы тебя с дивана.

Джемма улыбнулась.

Интересно, чувствует ли Вероника то же, что и Бэт, хочет ли присутствия Беа в своей жизни, хочет ли быть близка с ней? Может, ей тоже нужно немного прийти в себя от расспросов Беа о ее родном отце, о родителях Вероники.

Беа понравилась сцена, в которой Колин Фёрт приходит на вечеринку в честь Бэт Мидлер вместе с Хелен Хант. Понравилось, как он оберегает Хелен, как явно влюблен в нее. Беа радовалась, что завтра днем встречается с Патриком – немного веселья, очарования и романтики для самой себя.

Но чем дальше она смотрела, тем больше осознавала, что кое-что роднит Веронику и Бэт: одинаковый, полный надежды взгляд.

Воскресным полднем Вероника сидела в своем автомобиле на подъездной дорожке гостиницы «Три капитана», напоминая себе, что приехала сюда доставить три пирога и забрать Беа на экскурсию по своей жизни. Она взяла из багажника коробки с выпечкой, к верхней был прикреплен конверт со счетом за июнь. Коробка с этикеткой черничного пирога напомнила ей о Нике; в пятницу он сказал, что Ли подхватила простуду, и Вероника испекла особый пирог «Выздоравливай» – черничный – и отвезла его вечером в пятницу. Дом Ника, обшитый белым сайдингом коттедж, находился недалеко от центра города. Ли сидела в подушках на диване и смотрела «Как приручить дракона», девочка пригласила Веронику посмотреть мультфильм вместе с ними, но Ник не подтвердил приглашение. Может, два кинопросмотра за два дня в ее компании – это немного чересчур, а может, слишком неожиданным получился их вечер в четверг. Ник уехал вскоре после окончания «Одинокого мужчины», пожав Веронике руку, хотя она ожидала поцелуя. Нельзя сказать, чтобы она была готова к поцелую Ника Демарко – вот и говори после этого об ожиданиях, – но если честно, жаль, что ему не захотелось ее поцеловать. Что он не желал ее.

Потому что он олицетворял ее прошлое? Потому что тогда ее не принимали? Потому что единственный парень, который ее принял – и с которым приятельствовал Ник, – бросил и предал ее? Или, может, все гораздо страшнее, чем эти причины. Быть может, ей просто… нравился Ник.

С коробками в руках Вероника направилась по красивой каменной дорожке к гостиничному крыльцу. Уже почти год она еженедельно доставляла в «Три капитана» пироги, и очаровательный викторианский особняк был знаком ей не хуже собственного дома, но теперь здесь находилась ее родная дочь. Дожидалась ее в гостинице, чтобы отправиться на экскурсию по жизни Вероники в шестнадцать лет.

«Это была твоя идея», – напомнила себе Вероника, кладя пироги на стол в вестибюле, где всегда оставляла их для Изабел. Она прошла в гостиную, но Беа там еще не было. Пахло в гостинице чудесно – в воздухе витал легкий аромат бекона и теплого хлеба. Со своего места на маленьком диванчике Вероника увидела появившуюся на лестничной площадке Беа – в бледно-розовом топе на тонких лямках и джинсах – и встала, когда дочь вошла в комнату.

– Значит, это благодаря тебе здесь так хорошо пахнет? – спросила Вероника, когда они направились к выходу, и сама удивилась, что способна болтать сейчас о пустяках.

– Пожалуй, да. Столовая была закрыта с десяти часов – время бранча в воскресенье. Сегодня утром все хотели бекон… я нажарила, наверное, фунтов пять. Если ты чувствуешь запах хлеба, это Изабел – она берет уроки хлебопечения у владельца итальянской пекарни. Горячий итальянский хлеб с хрустящей корочкой и сливочным маслом. Что может быть вкуснее?

– Она и на мои занятия ходит, учится печь пироги, – сказала Вероника, открывая для Беа дверцу пассажирского сиденья. – С ее новыми познаниями она, пожалуй, вытеснит меня из бизнеса.

– Твои пироги – настоящий хит в гостинице, особенно за чаем. Изабел говорит, что никто и близко не сравнится с тобой в приготовлении пирогов. Я хотела сказать ей, что Вероника Руссо, знаток пирогов, моя биологическая мать, но ты, вероятно, захочешь оставить это втайне.

Вероника сама была не рада напряженному выражению своего лица. Почему она стремится держать это в секрете? От неизжитости чувств, испытанных из-за ее родителей? Чувств, обрушившихся на нее во время поездки в город на седьмом месяце беременности? Ощущения стыда. Нечистоты. Ущербности. Невыносимы были перешептывания и пристальные взгляды знакомых и незнакомых людей.

Беа застегнула ремень безопасности.

– Ты точно хочешь устроить для меня эту экскурсию? Если тебе слишком тяжело, я пойму.

– Мне будет тяжело, – ответила Вероника. – И, вероятно, к лучшему для меня. Я вернулась в Бутбей-Харбор, чтобы встретиться со своим прошлым лицом к лицу, перестать от него бегать. Но жизни здесь в одиночестве оказалось недостаточно… целый год я провела, не выходя из кокона, крепко заперевшись изнутри. Мне нужно… позволить себе вспомнить.

Вероника проехала небольшое расстояние до средней школы, находившейся в дальнем конце Главной улицы. Она постоянно ездила мимо, но редко разрешала себе посмотреть на здание. Она ненавидела себя тогдашнюю, свои ощущения в этих коридорах и классах. Только пять кратких месяцев, когда она была девушкой Тимоти Макинтоша, все это не имело значения. Она ходила по коридорам с высоко поднятой головой, и впервые ей казалось, будто ничто не может ее коснуться, причинить боль.

Она остановилась на парковке и посмотрела на здание школы.

– Сейчас мне кажется безумием, что я влюбилась в Тимоти всего после нескольких месяцев свиданий, но ты знаешь, как это бывает в шестнадцать лет. День представляется месяцем, все случается так быстро и мощно.

Беа кивнула.

– Неловко признаваться, но у меня и до сих пор так.

– У тебя его улыбка, – сказала Вероника. – Мой рот, но улыбка его. Я так сильно любила его лицо, что могла смотреть на него часами. У него были совсем светлые волосы, как у тебя, и самые красивые зеленые глаза. Он обладал бунтарским характером. Носил потертую кожаную куртку, пахнувшую его мылом, и при малейшей прохладе отдавал мне. Мне нравилось носить его куртку.

– Ты сказала, его зовут Тимоти Макинтош?

Вероника кивнула.

– Все всегда удивлялись, когда тихий парень в кожаной куртке и с опущенной головой вдруг поднимал руку и задавал умные вопросы или правильно отвечал. Я так была в него влюблена, и когда он пригласил меня на свидание, сначала отказала ему. Я слишком привыкла, что меня приглашают из-за моей репутации… из-за лжи, которую обо мне распространяли, – сначала вредные девчонки, завидовавшие, что за мной бегают популярные ребята, а потом и парни, сочинявшие, будто спали со мной. И я так и сказала. Я его отшила… впервые так поступила, сопротивлялась изо всех сил. Но он настаивал, что я нравлюсь ему и пообещал не лезть с поцелуями ко мне в течение месяца, если я стану с ним встречаться.

– Ну, и ты поймала его на слове?

– Конечно. Но он и не пытался. В тот первый месяц мы проводили вместе очень много времени. Он ни разу не попробовал.

Беа улыбнулась.

– Мне это нравится.

– Мне тоже, – погрузилась в сладкие воспоминания Вероника. – У нас были такие откровенные беседы – о наших чувствах, о школе, учителях, родителях, о мире, правительстве, обо всем. По сравнению со мной он жил в более суровых условиях, и я настолько за него переживала, что хотела отвлечь от всего этого, просто любя изо всех сил.

– И у тебя получилось?

– В первые пять месяцев получилось. А потом я обнаружила, что беременна. – Она включила двигатель и, проехав три мили до дома, в котором выросла, припарковалась на другой стороне улицы. – Видишь тот синий дом номер сорок пять? Там я и жила. У меня задержались месячные на неделю, и я просто тряслась, делая тест на беременность. Я так перепугалась, когда появился плюсик. Сказала себе, что это не может быть правдой – мы пользовались презервативами. Но позднее в тот же день сделала еще один тест, и он тоже оказался положительным. Мне потребовалось двое суток, чтобы собраться с духом и сказать матери. Я так боялась произнести вслух эти слова. Но как-то утром мы с родителями ели блины, и я все выложила.

Беа перевела взгляд с дома на Веронику.

– И они не очень хорошо это восприняли?

– Это еще мягко сказано. Никогда не забуду лицо матери. – Воспоминание было настолько живо, что, повторяя Беа слова своей матери, Вероника словно заново пережила тот момент.

«Твоя бабушка сейчас в могиле переворачивается», – кричала мать, а отец только качал головой и все бормотал: «Как ты могла быть такой глупой, такой беспечной?» Снова и снова.

Всей душой Вероника хотела тогда, чтобы бабушка была жива, чтобы именно ей она все рассказала. Она знала: бабушка обняла бы ее, успокоила, сказала бы, что все будет хорошо, они это переживут, ведь они – Руссо, а Руссо сильные люди.

Вместо этого мать тыкала пальцем ей в лицо и говорила: «Ты просто дрянь. Не лучше той гнусной девчонки, дочки Моры, которая забеременела и теперь в семнадцать лет сидит с ребенком. А я этого не потерплю».

Вероника стояла потрясенная.

«Что, черт тебя побери, все подумают?! – закричала мать. – Проклятие!» И дала ей пощечину.

Вероника дернулась, как будто мать ударила ее сейчас.

– О, Вероника, – прошептала Беа.

– Я побежала… в единственное место, где чувствовала себя в безопасности, в наше с Тимоти «местечко».

Вероника завела автомобиль, вернулась назад на Главную улицу, недалеко от школы, и встала напротив переулка Чаек, кирпичной дорожки, ведущей к заливу. Здесь они с Тимоти наконец поцеловались, в первый раз. Место их встреч.

Место, где она сказала ему, что беременна.

– Я нашла телефон-автомат и позвонила ему. Меня сотрясали такие глубокие рыдания, что я едва могла говорить. Он примчался ко мне… вон туда, – уточнила она, показывая на переулок. – А мне было страшно открыться. Несмотря на нашу близость, на все разговоры и планы убежать вместе после окончания школы, мне страшно было произнести эти слова. Его мать забеременела в шестнадцать лет, и из-за этого жизнь у нее сложилась неважно, и я понимала, что новость его расстроит.

– Что он сказал? – спросила Беа.

– Он долго молчал. Потом сказал, что это не может быть его ребенок. И много всего другого. – Она на секунду прикрыла глаза. – Но он был от него. Просто не мог быть ни от кого другого. Я была так потрясена, мне было так больно, потом я вернулась домой как в тумане, и мать велела мне собрать вещи, сказала, что для меня есть место в «Доме надежды». На следующий день я уехала.

– На следующий день, – повторила Беа. – Не могу поверить, что все это случилось так быстро. Не представляю, что ты пережила.

Вероника проехала пять миль до «Дома надежды», длинная грунтовая дорога и очаровательный белый фермерский дом с диваном-качелями на крыльце показались такими же знакомыми. На земле кое-где еще оставался снег, когда она прибыла сюда в начале апреля шестнадцатилетней девочкой.

– На самом деле это место осталось светлым пятном. Я прожила здесь семь месяцев.

Вероника рассказала Беа, каким был тогда «Дом», как некоторых девочек отправляли сюда, потому что их семьи стыдились беременных дочерей-подростков, но большинство родителей приезжали каждую неделю, привозя разные вкусности, свитера от Л. Л. Бин и книги о беременности и о том, что происходит с твоим телом, хотя их полно было в библиотеке «Дома надежды». И эти девочки вернулись домой, родив и отдав детей на усыновление, а дома придумали истории, будто они на два семестра уезжали за границу на учебу по обмену.

Она рассказала, что за семь месяцев пребывания здесь никто не приехал ее проведать. Мать позвонила ей дважды – один раз натянуто спросила, не надо ли ей чего-нибудь, и второй раз сообщила, что умерла их собака. Мать, совершенно очевидно, хотела заставить Веронику страдать, но даже после этого она надеялась, что та снова позвонит, однако этого не произошло. И каждый раз, когда Вероника звонила домой, никто не брал трубку и не перезванивал потом. Поэтому в конце концов она перестала звонить.

– О боже, – проговорила Беа, ловя ее взгляд. – Тебе, наверное, было так одиноко.

Вероника не сводила глаз с белого фермерского дома, с дивана-качелей.

– Ну, честно говоря, со своими родителями я постоянно чувствовала себя одиноко, даже до беременности. С ними трудно было сблизиться, они всегда держались холодно, благопристойно, отчужденно. В лице отца моя мать нашла родственную душу. Они даже отказались от опеки надо мной, чтобы не нести за меня никакой ответственности.

Беа покачала головой.

– Но подружки в «Доме надежды» у тебя были?

Вероника кивнула.

– С некоторыми девочками не всегда удавалось ладить, но в целом мы жили дружно. Персонал был чудесный.

– Хорошо, – откликнулась Беа. – Я рада это слышать. Схватки начались у тебя в «Доме», но я появилась, когда ты была в «Скорой»?

– Я так орала – ужасно больно было, до смерти страшно, – но фельдшер, который тебя принял, прекрасно ко мне отнесся. Он сказал, что до больницы мы не успеем, и наставлял меня в течение всех родов. Потом ты родилась. Я подержала тебя две минуты, и он забрал тебя, чтобы обмыть.

– А по дороге в больницу? – спросила Беа. – Ты смогла еще меня подержать?

– Ехавший с нами социальный работник сказала, что правила безопасности это запрещают и, кроме того, это неразумно.

– Значит, ты хотела?

Вероника судорожно вздохнула.

– Да.

Минуту Беа молчала.

– У тебя были мысли не отдавать меня?

Вероника не ответила; снова двинулась в путь, на этот раз к больнице. Остановилась на основной парковке, и они обе посмотрели на внушительное кирпичное здание.

– У меня были разные фантазии. О побеге с тобой. Но мне было шестнадцать, мне некуда было идти, я не имела семьи, ничего. А социальные работники очень хорошо знали свое дело, заверяя меня, что для тебя так будет лучше всего, что я самоотверженная, а не эгоистка.

– И что было после моего рождения? Тебе удалось еще меня увидеть?

Вероника отвела глаза. Эти вопросы ей не нравились.

– Только один раз. Уходя из больницы. Хотя мне и сказали, что смотреть не следует – это может оказаться слишком болезненным, поскольку последним моим воспоминанием будет то, как я тебя оставляю. И медсестра была права. Даже мысли, как я держала тебя на руках в течение двух минут в «Скорой», было достаточно, чтобы доконать меня. И я научилась все это блокировать. Спустя какое-то время даже с трудом представляла.

Беа помолчала.

– Значит, ты ушла из больницы, что потом?

– Я вернулась в «Дом надежды», уложила вещи и уехала во Флориду. А перед отъездом позвонила в агентство по усыновлению, оставила для досье свое имя и сказала, что позвоню и сообщу все данные, когда найду жилье. Я думала, что если не оставлю своего имени, то однажды мне покажется, будто вообще ничего не случилось, и я не родила ту девочку. Но оказавшись во Флориде, я в итоге так много работала, что невольно так себя и чувствовала – будто ничего не было.

– Это я могу понять, – сказала Беа. – После всех испытаний. Как ты самостоятельно выжила во Флориде? Как ты вообще туда попала? Тебе же было семнадцать лет.

Об этом говорить было легче. Вероника снова включила двигатель и поехала на автостанцию в Уискассете.

– В тот момент я была самостоятельной несовершеннолетней, спасибо моим родителям, подготовившим для меня все документы. У меня имелось около шестисот долларов, отложенных за время моей подработки, поэтому я попросила подвезти меня сюда и купила билет в один конец до Флориды.

– Почему до Флориды?

Вероника объяснила, что Флорида, где нет метелей и много апельсиновых рощ, была старой мечтой ее бабушки. Хотя Вероника любила зиму, любила снег, она всегда считала, что жаркая и солнечная, полная апельсинов мечта звучит волшебно. Оказавшись там, она солгала насчет возраста, получила работу официантки, более или менее ей понятную, и нашла милую девушку, на пару с которой снимала квартиру в жилом комплексе с пальмами и бассейном. Она прожила во Флориде год, встречалась с одним парнем, потом с другим, ни одного из них не любила и, само собой, ни с кем не делилась своей историей. Когда один из парней обвинил ее в измене, чего Вероника никогда в жизни не делала, это напомнило ей о Тимоти, и она снова двинулась в путь. К этому времени ей было почти восемнадцать и лгать о возрасте не приходилось. Стало легче. Она направилась на запад, пересекая южные штаты, по несколько месяцев живя в разных городах, пока не узнавала про какое-то место и не перебиралась туда. Дольше всего она прожила в Нью-Мексико, но потом бывший кавалер бросил ее в Лас-Вегасе, когда она отказалась выйти за него замуж, и Вероника поняла, что придется вернуться домой, если она надеется обрести себя.

– Я уже ждала, что мы сейчас поедем во Флориду, – улыбнулась Беа.

Вероника улыбнулась в ответ.

– Ты еще разговаривала со своей мамой?

– В течение многих лет я пыталась наладить контакт, звонила в день ее рождения, в день рождения отца. На Рождество. Но разговоры выходили натянутыми. Шли годы, а они не могли меня простить, не могли преодолеть те события и жить дальше. – После пятнадцатиминутной поездки Вероника остановилась перед своим домом. – Тогда я переехала сюда.

Перед самым переездом в Бутбей-Харбор она сообщила матери, что возвращается в родной город и надеется примириться с прошлым. Вероника решила, что давно следует отказаться от матери, как та отказалась от нее. Но едва услышав материнский голос, снова затосковала по ней, по переменам. Однако ничего не изменилось. За двадцать два года Вероника кое-что поняла о сроках давности: иногда, даже если ты крайне нуждаешься в любимых людях, они не могут через себя переступить. Или не хотят. Ее мать ответила ей по телефону: «Думаю, прошло слишком много времени, но я желаю тебе всего хорошего», – и ошеломленная Вероника повесила трубку. Господи боже, неудивительно, что ее мать такая. Как действовать правильно с подобным сердцем?

– Я отвезу тебя в гостиницу, – произнесла Вероника. Она была как выжатый лимон. Даже больше, чем представляла.

Когда они остановились у «Трех капитанов», Беа сказала:

– Спасибо тебе за все это. Я хотела знать и, хотя кое-что слышать было нелегко, рада, что услышала правду. Ты как, нормально?

– Со мной все будет хорошо. А ты как?

Беа кивнула.

– Я выдержу. Мне просто нужно освоиться со всей этой информацией. У меня свидание, оно поможет. Думаю, мне надо сказать, что я встречаюсь с одним человеком, который работает на съемках фильма. С Патриком Улом. Он кажется мне чудесным парнем. У нас было только одно свидание.

Переплетение двух миров показалось удивительным.

– Ну да, я знаю Патрика. Он отвечает за массовку и хорошо с нами обращается, следит за нашей работой и нашим комфортом.

– Я не сказала ему, что ты моя родная мать. То есть сообщила, что настоящая причина моего приезда в этот город – встреча с родной матерью и ты статистка на съемках, но фамилию не назвала. Я строго соблюдаю твою тайну.

– Спасибо. Может, это не так уж важно, но, как говорила, мало кто знает, что я отдала своего ребенка на усыновление, и мне хотелось бы сохранить это в тайне.

Как же она измучилась. Почему не чувствует себя лучше? Почему воскрешение тех событий не помогло ей раскрыться изнутри?

Она посмотрела на Беа, выражение лица которой переменилось. Неужели ее тревожит, что Вероника хочет сохранить все в секрете? Она так долго жила, ни с кем не делясь своим прошлым, не говоря о нем, накрепко заперев в себе.

– Беа? Я что-то не то сказала, ты огорчена?

– Просто думаю о своей матери. Про все те моменты, когда она могла открыть мне правду – в два года, в три, четыре. Она хотела стереть это все, сделать вид, будто удочерения никогда не было. Она поступила так ради себя… и ради меня.

Веронике хотелось сказать, как любовь, надежда и необходимость могут иногда заставить тебя сделать – или не сделать – то, что следует, и тебе это прекрасно известно. Порой, чтобы защитить других. Порой – чтобы защитить себя. Но она не смела обсуждать мать Беа, женщину, которая ее воспитала. А о Коре Крейн в итоге знала лишь, что она была прекрасной матерью и вырастила чудесную молодую женщину, только что совершившую экскурсию по жизни шестнадцатилетней Вероники.

– Что теперь? – спросила Беа. – Я не совсем понимаю, кем мы должны быть, кто мы друг другу.

– Мы – часть нашей общей истории.

– Однако, полагаю, это не обязательно должно быть связано с будущим.

«Это прозвучало как утверждение, а не как вопрос», – заметила Вероника, и сердце у нее сжалось.

Закусив губу, Беа выбралась из машины.

– Спасибо за сегодняшний день, Вероника, – сказала она в открытое окошко. – Я знаю, что для тебя это было очень нелегко.

«Не обязательно должно быть связано с будущим…» Так, значит? Она никогда больше не увидит Беа?

– Это того стоило.

Беа вздохнула.

– Я просто не понимаю, как должна к тебе относиться. Я лучше пойду. Еще раз спасибо за сегодняшний день. – И она торопливо устремилась к гостинице.

«Я знаю, как к тебе отношусь, – подумала Вероника, глядя на исчезающую за дверью дочь. – Как всегда к тебе относилась с того момента, когда тебя, новорожденную, положили мне на грудь».

Вероника любила Беа, всегда любила. И сейчас поняла: вот чему она была не в состоянии посмотреть все эти годы в лицо.

Посвятив утро поискам разных данных и интервью, включая душещипательный завтрак с женщиной, отдавшей ребенка на усыновление в 1963-м, в год открытия «Дома надежды», и мучительный час с беременной пятнадцатилетней девочкой, желавшей найти для своего малыша богатых родителей, однако же испытывавшей трудности с подбором достаточно любящей пары, Джемма подъехала к съемочной площадке. Она надеялась хоть одним глазком взглянуть на Колина Фёрта и уговорить его на интервью. Редактор «Ведомостей» сказала, что назначила репортера для освещения съемок в городе, но это не мешало Джемме попробовать добиться у этого актера интервью. Почти закончив со своими исследованиями, она готова была написать длинную среднюю часть статьи в ближайшие несколько дней, а потом отдать удостоверение, выданное ей Клер, снова став безработной.

Придется вернуться домой и разбираться со своим будущим.

Но интервью с Колином Фёртом может послужить ей пропуском на работу. Личная беседа со звездой первой величины, обладателем «Оскара», всеми уважаемым красивым англичанином – это несколько оживит подборку ее статей… и вполне может поспособствовать осуществлению мечты. Может, даже вернуть ей место в «Нью-Йоркском еженедельнике». А как только она снова станет репортером, Алексу придется смириться с ее планами остаться в городе.

Только теперь он Нью-Йорк ненавидит – и вынуждать его жить там несправедливо.

– Эй, народ! Колин Фёрт раздает автографы в «Лучшей маленькой закусочной»! – крикнул какой-то мужчина, и огромная толпа рванула к гавани по Главной улице.

Джемма изумилась, как быстро добралась до закусочной – она сократила путь через мощенный кирпичом переулок, который помнила еще со времен летних каникул, и, запыхавшись, влетела в заведение, а толпа уже наступала ей на пятки. В закусочной было людно даже в одиннадцать утра, и Джемма обежала ее взглядом, надеясь заметить Колина Фёрта и добраться до него раньше остальных. «Простите, мистер Фёрт, – скажет она, – я бы с удовольствием угостила вас десертом, например вон тем восхитительным черничным пирогом на стойке, если бы могла задать несколько вопросов для “Ведомостей”». Но его нигде не было видно: ни в кабинках, ни у стойки, ни у стены в попытке остаться неузнанным в ожидании своего кофе.

– Ну где же он? – крикнула какая-то женщина, отталкивая Джемму.

За соседним столиком официантка наполняла сахаром маленькую сахарницу.

– Кто именно?

– Колин Фёрт. Кто-то сказал, что он здесь, раздает автографы.

Невысокая рыжая официантка сорока с небольшим лет подняла бровь.

– Опять? Да если бы Колин Фёрт был здесь, думаете, я раскладывала бы пакетики с заменителем сахара? Да от одного его вида я бы стояла тут и таяла!

– Это все отговорки! – завопила другая женщина и бросилась обыскивать туалеты, в том числе и мужской. – Наверное, он прячется на кухне!

– Не прячется, клянусь, – обратилась к ней официантка. – Если вы пришли сюда не для того, чтобы поесть, прошу уйти.

«Может, удастся подловить его на съемочной площадке», – думала Джемма, покидая закусочную с большим стаканом травяного чая со льдом. За недавнее время она посмотрела два фильма с его участием: «Дневник Бриджит Джонс» и «Так она нашла меня», – а несколько других видела в последние годы: «Король говорит», «Реальная любовь» и «Мамма миа!». Поработав над статьей сегодня вечером, она посмотрит один из его новых фильмов и набросает план интервью. Обладатель «Оскара» прибывает в маленький город в штате Мэн. Мистер Дарси приезжает на съемки. Англичанин в Бутбей-Харборе. Возможно, он поделится впечатлением об уже увиденных достопримечательностях Мэна, если, конечно, он их видел, и Джемма могла бы подать это в формате путевых заметок. И как поклонница, конечно. Она обожала Колина Фёрта и, без сомнения, сама растаяла бы, стоя в шаге от него, слушая этот его потрясающий акцент. Идеи роились в голове, и на подходе к Лягушачьему болоту Джемма достала блокнот, чтобы их записать, и тут зазвонил ее телефон. На экране высветилось имя свекрови. О нет.

– Джемма, что, бога ради, происходит? – спросила Мона Хендрикс голосом, полным праведного гнева.

Джемма закатила глаза. Неужели Алекс сказал, что она беременна? Правда, они не обсуждали, сообщать или не сообщать всем на ранних сроках, но чем позже узнает Мона, тем лучше.

– Не понимаю, о чем вы, Мона.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Ты беременна и три недели носишься по Мэну? Ты доставляешь Александру неприятности в связи с переездом в Доббс-Ферри!

Господи боже! Неужели он натравил на нее свою мать?

– Конечно, он пытался представить дело так, будто это для него неважно. Он сказал, что в конце концов вы можете и остаться в городе, раз уж ты так непреклонна. Где же, черт возьми, предел твоему эгоизму?

– Простите, Мона, но почему это Александр не эгоист, хотя хочет переехать в Уэстчестер, когда я предпочитаю остаться в городе?

– Не глупи. Ты прекрасно знаешь почему. Ты беременна. Ты несешь жизнь в этот мир. Дело не только в тебе.

Что сын, что мать. Александр сказал то же самое.

– Мона, это касается только нас с Александром.

«Не срывайся на нее. Просто сверни разговор. Не увеличивай количество проблем».

– Это семейное дело. Мы все живем здесь, в Доббс-Ферри. А теперь, когда ты в положении, вы трое тоже должны жить здесь. Подумай о ребенке, если тебя не волнует собственный муж.

– Мне нужно идти, Мона, – сказала Джемма, просто кипя от злости. – До свидания.

Да как она смеет! «Подумай о ребенке, если тебя не волнует собственный муж».

Она должна получить интервью у Колина Фёрта. Должна.

– Я могу понять, что ты чувствуешь, – сказал Патрик, садясь напротив Беа за маленький круглый столик на балконе в своем отеле.

Даже вид на залитую светом гавань, необыкновенный ужин, который Патрик заказал через обслуживание номеров, и сам привлекательный сотрапезник не могли отвлечь Беа от того, что рассказала и показала ей Вероника.

Она глотнула вина, потеряв аппетит к жаренной на гриле семге.

– Но разве мои слова не были жестокими? Что я не знаю, как должна ее воспринимать?

Она пребывала в полной растерянности. Накануне вечером, когда она позвонила Веронике ради координат Тимоти, та отвечала как-то натянуто. Но этим утром Беа нашла адресованный ей конверт, подсунутый под дверь. Внутри были фотография и записка. Ее биологический отец. «Я подумала, возможно, ты захочешь это иметь. Тимоти Макинтош, март 1991 года».

Беа долго разглядывала снимок. Она очень походила на подростка, запечатленного там в кожаной куртке. Но сколько бы ни смотрела, никакой связи с этим человеком не ощущала. Вероятно, из-за услышанного от Вероники. Тимоти Макинтош никогда не чувствовал себя связанным с ней. А вот Вероника чувствовала.

Беа не воспользовалась полученными сведениями. Клочок бумаги, на котором она записала имя, адрес и телефон, лежал под одной из морских раковин на комоде в ее гостиничном номере. Прошлым вечером, закончив разговор с Вероникой, она взяла раковину и задала не дающий покоя вопрос: позвонить ли Тимоти Макинтошу?

Обычный шум, и ничего больше. Ни да. Ни нет. Просто… ничего. Она подождет пару дней, даст эмоциям улечься – ведь его адрес и телефон у нее есть, она может связаться с ним, когда будет готова.

– Эти отношения новы для вас обеих, – сказал Патрик, отправляя в рот последний кусок меч-рыбы. – Очень хорошо немного выждать. Разобраться, что ты чувствуешь, как тебе спокойнее.

Беа кивнула. Это разумно. Спешить некуда, а ощутить что-либо на пустом месте она не может. Надо осмыслить свои отношения с Вероникой. Так же как и Веронике требуется сделать то же самое по отношению к ней.

Патрик поднялся и встал позади Беа, его теплые руки принялись массировать ей плечи.

– Спасибо, что помогаешь мне в такой момент, – сказала она. – И спасибо за ужин. Великолепная еда. И весь вечер был великолепен.

– Всегда пожалуйста. И я тоже прекрасно провел время. – Он сел, подвинув стул поближе к Беа. – Завтра на площадке ожидается сущее безумие, и еще мы будем готовить к съемкам одну городскую закусочную, на несколько дней, но может, ты зайдешь повидаться часов в пять? Обидно ни разу не увидеть тебя за целый день.

– Я бы с удовольствием, но в пять у меня урок. С Мэдди, сестрой Тайлера.

– Тайлера Иколса, АВ? – спросил он. Как ей показалось, озабоченно.

Беа кивнула.

– Он платит мне пятьдесять долларов за час. Они мне определенно пригодятся.

– Наверное, мне не следовало бы ничего говорить, – начал Патрик, – но, учитывая твою ситуацию с биологической матерью…

Беа уставилась на него.

– О чем это ты?

Патрик как будто колебался.

– Послушай, я не знаю Тайлера так уж хорошо, и может, неправильно его понял, но не думаю. Примерно месяц назад, когда мы работали в Нью-Йорке, я случайно услышал его разговор с другим АВ о документальном фильме, который он снял в качестве дипломной работы, об усыновлении. Во всяком случае, Тайлер говорил тому парню, что его сестра – приемный ребенок и он разыскал для девочки родную мать… и вытряс из нее сколько-то денег. Он только что закончил колледж, был на нулях и прикинул, что она почувствует себя виноватой и даст ему все, что он пожелает, за встречу с дочерью. Надо отдать ему должное, он, кажется, искренне хотел помочь сестре, но, похоже, одним выстрелом убил двух зайцев, понимаешь? Установил контакт – и набил карманы.

– Боже, – проговорила Беа. – Какая низость.

– Если бы он не знал так хорошо свое дело, я бы его уволил. Впрочем… может, он просто трепался. Но я решил сказать тебе – вдруг он не захочет заплатить за обучение сестры?

Она будет начеку.

– Спасибо. Очень своевременное предупреждение. Так он получил деньги с биологической матери?

Она вспомнила слова Тайлера, что данный опыт принес разочарование, так что, по-видимому, нет. И неудивительно, что Тайлер просил не затрагивать этот вопрос при общении с его сестрой. Может, они оба мошенники. А может, сестра не подозревала, что затевал Тайлер.

– Не знаю, – ответил Патрик. – Просто убедись, что он честно с тобой рассчитается.

– Хорошо.

Ей нравилось, что кто-то за нее переживает: ей не хватало заботы.

Она проведет с Мэдди одно занятие и посмотрит. Если девочка покажется ей подозрительной, Беа не станет продолжать. Но и предвзято не отнесется, только потому, что ее брат негодяй.

– Мне очень нравится этот вид, – сказал Патрик, и на сей раз его лицо, огни и корабли оказали свое магическое действие.

Беа и Патрик выпили немного вина, потом он забрал у нее бокал, поставил его и поцеловал девушку.

Все мысли о родных матерях, отцах и подозрительных ассистентах видеоинженера вылетели у нее из головы – она думала только о губах Патрика, о восхитительных ощущениях, пробегавших по ее телу. Как давно она не целовалась? Почти год. Слишком долго.

Рука Патрика подобралась к застежке на джинсах Беа. Она задержала его руку.

– Ты действительно нравишься мне, Патрик. Но давай будем двигаться немного помедленнее, ладно? Мне правда пора. Но спасибо тебе за этот вечер.

– Ты уверена, что я не смогу убедить тебя остаться? – спросил он, поглаживая ее по спине.

– Мне нужно идти, – сказала Беа. – До скорого?

– Жду не дождусь, – ответил он и поцеловал ее на прощанье.

Субботу Вероника провела на кухне, в окружении муки, сливочного масла, сахара и корзин с фруктами. Она пекла двенадцатый клиентский пирог за день, этот последний был лаймовым – «Уверенность» для ее соседки Фриды, нервничавшей в связи с подачей заявления на программу подготовки медсестер – в качестве второй профессии. Натирая цедру в миску, поверх сгущенного молока, яичного желтка и сока лайма, она пыталась и сама собраться с духом – чтобы позвонить Беа. Позвонить Нику. С вечера понедельника от него не было никаких вестей. Ни слова с тех пор, как они с Ли покинули ее дом после занятия. Она была уверена, что он заедет или позвонит – как-то проявится, – но ничего подобного. Возможно, она увидела больше в их расцветающей… дружбе, чем там было. Или же посещение занятий имело какие-то последствия из-за ополчившихся на ее пироги дедушки и бабушки Ли. Тем не менее она не могла не думать о нем, благодаря чему ее пироги «Любовь» и «Надежда» исключительно удавались в последние несколько дней.

Зазвонил телефон, и, вытерев руки, Вероника схватила трубку, скрестив пальцы, чтобы это оказалась Беа. Дочь тоже не давала о себе знать с вечера понедельника, когда позвонила ради сведений о Тимоти. Пять дней. Связалась она с Тимоти или нет? Отказался ли он от своего отцовства? Или сейчас они сидят друг против друга в ресторане?

– Алло, Вероника слушает.

Секундное молчание. А потом:

– Вероника, это Тимоти. Макинтош.

Она выронила трубку и подхватила ее. Господи Иисусе! Сердце колотилось, во рту пересохло.

– Вероника? Ты меня слышишь?

Она глубоко вдохнула.

– Слышу.

Она не удивилась, что он ее нашел: номер телефона и адрес значились в телефонном справочнике.

– Вчера я получил письмо от некой Беа Крейн. Это правда? Я – отец? В смысле, без тени сомнения?

Вероника села к столу, пытаясь оправиться от шока при звуке его голоса.

– Я была девственницей, когда начала с тобой встречаться, Тимоти. Ты был единственным парнем, с которым я спала до девятнадцати лет.

Она услышала его судорожный вздох.

– Ты уверена? Абсолютно уверена?

– Уверена. Сейчас, как и тогда.

Несколько мгновений он молчал.

– Она написала мне письмо. Сказала, что готова сделать анализ ДНК, если я этого пожелаю. Полагаю, мне стоит на это пойти, просто ради юридической стороны вопроса.

Вероника услышала тревогу в его голосе, страх. Тот же самый голос, что и в шестнадцать лет, разве что немного ниже.

– Ей двадцать два года, и при рождении она была официально удочерена. У тебя нет никаких законных обязательств перед ней, Тимоти, если тебя это заботит.

– Просто я так ошеломлен, это слишком неожиданно. Она говорит, что хочет со мной встретиться, чтобы узнать о семье своего биологического отца.

– Она очаровательная девушка, Тимоти. Могу тебя в этом заверить.

– Просто я не знаю, – сказал он. – Я считал годы. Когда… ребенку исполнится восемнадцать. Гадал, позвонят ли мне.

Вероника встала и заходила по кухне, насколько позволял телефонный провод.

– Значит, тебя все же интересовало, отец ты или нет?

– Ну, я всегда знал, что это возможно. Честно говоря, я много думаю об этом в последнее время. Моя жена говорит, что это меня изводит. Особенно потому, что я не так давно тебя видел, с полгода назад. Мы с женой были в гостях у ее друзей, и, проходя мимо закусочной, я тебя увидел. Я не часто приезжаю в Бутбей с тех пор, как мои родители отсюда уехали. Я чуть в обморок не упал – так это было неожиданно. Я слышал, что ты перебралась на юг.

– Я вернулась в город год назад.

– Моя жена считает, что мне следует узнать ответ на вопрос, был я тогда отцом твоего ребенка или нет. За последние несколько лет она не раз настаивала, чтобы я позвонил тебе и спросил прямо. Но я снимал трубку и тут же ее вешал. Еще месяца не прошло, как Бэт сама дала мне телефон и умоляла позвонить тебе и просто раз и навсегда выяснить этот вопрос, вместо того чтобы так терзаться.

Вероника замерла.

Бэт. Ее клиентка, заказавшая пирог «Изгнание».

«Такой пирог, который заставит человека не думать о другом человеке…»

Так вот что по желанию Бэт он должен был выбросить из сердца.

«Не мне нужно выбросить кого-то из сердца. Это другому человеку нужно выбросить кого-то из его проклятой головы».

Бэт, так ей и не заплатившая, была женой Тимоти.

– Меня всегда это преследовало, – сказал он. – Не зная, правда ли это, я ужасно с тобой обошелся и поступил неправильно. Я так никогда и не узнал истины. Никогда не хотел знать.

Вероника отогнала его образ – как он стоял в мощенном булыжником переулке в последний раз, когда она его видела. Выражение лица Тимоти, гнев, когда она, дрожа и плача, сказала о своей беременности.

– Думаю, увидев Беа, если согласишься с ней встретиться, ты раз и навсегда поймешь, что она твоя дочь. У нее твои волосы, твоя улыбка. Что-то абсолютно твое в выражении лица.

– Боже, – проговорил Тимоти. – Прости, Вероника. Прости.

Он заплакал, а потом кто-то заговорил с ним, и он сказал, что ему надо идти, и повесил трубку.

Во вторник, ближе к полуночи, Джемма покинула дом Вероники Руссо, нагруженная пакетом с двумя пирогами – шоколадным и лаймовым. На улицах по-прежнему было довольно много туристов, приехавших на Четвертое июля, и хотя праздник уже прошел, открытые веранды ресторанов, выходящие на причалы, были все еще освещены и полны посетителей. Джемма спешила в гостиницу, чтобы закончить статью. История Вероники не раз трогала ее до слез в процессе рассказа. Теперь статья получит логическое завершение.

Тихонько, чтобы никого не разбудить, она вошла в гостиницу, но следом за ней появились молодожены из «Скопы», размахивая закупоренной бутылкой шампанского, и спросили у Джеммы, не обидится ли, по ее мнению, Изабел, если они совершат набег на холодильник ради того невероятного пирога, который подают у нее каждый день. Бесшабашная, но милая пара, и Джемма отдала им шоколадный пирог, оставив себе лаймовый – «Уверенность».

Когда, поднявшись по лестнице, она проходила мимо двери Беа, ее так и подмывало постучать и рассказать обо всем, что поведала Вероника, но, разумеется, она этого не сделала. «Все эти двадцать два года я думала, что убегаю от своего прошлого. Я думала, что вернусь в Бутбей для встречи с этим прошлым. Но оказалось, что мое прошлое – беременность, реакция семьи, отца ребенка – бледнеет в сравнении с тем, от чего я действительно убегала: от того, насколько сильно любила свою малышку-дочь, которую две минуты держала у своей груди. Как сильно люблю ее сейчас, хотя едва знаю. Вы верите, что можно любить малознакомого человека? Вот с чем я сражалась все эти годы. Но больше этого не делаю. Невзирая на то, хочет ли моя родная дочь моего присутствия в ее жизни или нет, я всегда буду ее любить».

«Может, это и есть тот самый материнский инстинкт?» – размышляла Джемма, по-хорошему растревоженная историей Вероники. Она надела шумоизолирующие наушники, чтобы не слышать смеха из комнаты молодоженов, и засела за работу, ее пальцы летали над клавиатурой, пока она писала длинную среднюю часть статьи, посвященную личным историям: биологическая мать воссоединяется с дочерью, которую отдала на удочерение; девочка-подросток решает отдать своего ребенка богатой паре, а потом обнаруживает, что одних денег недостаточно – нужно любящее сердце; женщина, вышедшая замуж и родившая детей и так и не сказавшая мужу, что семнадцать лет назад отдала на усыновление ребенка; две женщины, которым сейчас за шестьдесят, бывшие беременными подростками, когда «Дом надежды» открылся пятьдесят лет назад, поделившиеся с Джеммой своими историями – по телефону и по скайпу, – заставившими ее плакать. Многое изменилось за пятьдесят лет. А многое – не изменилось. Джемма писала, пока от усталости не начали слезиться глаза.

В начале третьего статья была готова. Она откинулась на стуле, ожидая от себя печали и чувства утраты, но ощутила лишь гордость – и небывалую уверенность в том, что не изменила своему призванию.

Одна из женщин, с которой она беседовала, возможная приемная мать, произнесла именно эту фразу: «Я чувствую, что призвана быть матерью, но не уверена, произойдет ли это когда-нибудь…»

«Как вам повезло», – вспомнила Джемма слова другой своей собеседницы, семнадцатилетней Хлое Мартин из «Дома надежды», сказанные в ответ на признание Джеммы о беременности.

«Когда же она сама это поймет?» – недоумевала Джемма. А если этого так и не случится? Как она может вернуться на этой неделе домой, к жизни, которую не представляет? Если бы у нее была приличная репортерская работа, она сумела бы совместить и ее, и материнство. Работающая мать, подобно многим другим женщинам. Но без работы, без зацепки даже – а она послала документы в девять изданий за время пребывания в Мэне – она вернется домой и медленно превратится в мать и сестру Александра, эта статья станет ее лебединой песней.

Беа стояла перед домом 26 по Березовому переулку в Уискассете, в пятнадцати минутах езды от Бутбей-Харбора, занеся палец над кнопкой звонка. Через несколько секунд она встретится с Тимоти Макинтошем, своим биологическим отцом. Она закрыла на мгновение глаза и вспомнила совет Патрика сегодня за ланчем – не забывать, что Тимоти перезвонил ей, пригласил к себе домой. По телефону его голос звучал дружелюбно, хотя и немного нерешительно. Тимоти объяснил, что, с одной стороны, искренне не считал себя отцом ребенка Вероники Руссо, а с другой – беспокоился все прошедшие годы, а вдруг это правда. Это уже давно, очень давно тяготило его, и он с нетерпением ждал возможности наконец-то все выяснить.

Она позвонила.

Когда дверь открылась, раздался общий вздох изумления. Мужчина был на двадцать два года старше парня на фотографии, но разительно походил на Беа. Высокий, с густыми волнистыми светлыми волосами. Глаза зеленоватые, а не карие, как у нее, но было что-то общее в их чертах: овал лица, быть может, улыбка.

– Мне кажется, анализ ДНК тебе не потребуется, – сказала стоявшая чуть позади Тимоти блондинка.

Он прижал ладонь ко рту.

– Очень приятно с тобой познакомиться, – проговорил он, распахивая дверь, чтобы впустить Беа. – Это моя жена Бэт. Наша дочь у друзей, но, может, ты познакомишься с ней в другой раз, когда мы, конечно, ей о тебе расскажем.

– С удовольствием, – согласилась Беа.

Так странно было держать блокнотик для записи заказов, стоять в своей привычной униформе – джинсах, белой блузке и фартуке «Лучшей закусочной в Бутбее», когда в помещении три большие камеры, микрофоны и со всех сторон громадные осветительные приборы. А сколько наблюдающих! Вероника посмотрела в окно на собравшуюся за ограждением толпу на другой стороне улицы и вздрогнула, увидев этого зануду Хью Фледжа, который как сумасшедший размахивал над головой руками и посылал ей воздушные поцелуи, глупо улыбаясь во весь рот. Она надеялась, что он настолько же безобидный, насколько, кажется, надоедливый, навязчивый человек, но… в здравом уме. Она поговорит с Ником, можно ли как-то повлиять на Фледжа, чтобы он оставил ее в покое.

В этой сцене Вероника играла официантку за стойкой. Новый второй помощник режиссера, Джо Как-там-его (Патрика Ула, по всей видимости, перевели на работу с оборудованием и отстранили от контактов с массовкой; болтали, что его застукали за шашнями с несовершеннолетней), заявил, что ее лицо – это воплощение мудрости, доброты и штата Мэн и он хочет видеть ее на лучшем месте.

Вероника размышляла над слухами о Патрике и переживала за Беа, но, возможно, ее дочь хотела рассказать ей в том числе и об этом. И о том, как прошла ее встреча с Тимоти.

«Я действительно за нее переживаю, – осознала Вероника, когда Джо Как-там-его отошел с одним из актеров за ограждение, где стояли занятые в сцене артисты. – Как же я старалась не пустить ее в свою жизнь, но она преодолела все преграды». Вероника улыбнулась при мысли о худенькой, юной Беа – мисс Крепкий Орешек.

Помощник режиссера дунул в свисток, висевший у него на шее, таким раздражющим образом призывая всех к вниманию. Отлично, начинаем сниматься – правда, Колина Фёрта сегодня не будет. Прошел слух, что он приезжает в город завтра, но если бы Вероника получала пенни за каждый раз… И потом, желание поскорее отсняться в этой сцене, чтобы купить продуктов для лазаньи, подсказывало ей, что участие в массовке больше не стоит для нее на первом месте. Сегодня вечером на ужин придет Беа – вот это главное.

За всеми столиками в закусочной сидели статисты, и за стойкой половина мест была занята; Вероника от души посмеялась над «типичными посетителями закусочной в Мэне»: раздражительный старик, читавший газету и поедавший жареную пикшу с картошкой; три девочки-подростка, словно сошедшие со страниц каталога Л. Л. Бин; сдержанная женщина средних лет в костюме-двойке и жемчуге, которой было велено дважды промокнуть губы салфеткой, прежде чем приступить к яблочному пирогу – кстати, приготовленному Вероникой; папа с маленьким сыном, к стене рядом с ними прислонили детскую удочку; два хипстера лет двадцати, развернувшие перед собой карту штата Мэн. И Вероника за стойкой с кофейником в руках.

Недоставало только Колина Фёрта. На его красивое лицо она сполна насмотрелась в фильмах с его участием – больше десяти за последние две недели, а «Реальную любовь» посмотрела даже дважды, потому что она вызывала у нее ощущение огромного счастья.

И пробуждала жуткую сентиментальность. Вероника Руссо и сентиментальность. Это просто чудо какое-то.

Но она перестала фантазировать о мистере Дарси. Он был персонажем, образом. Очень хорошим, но – образом. И Колин Фёрт, несмотря на всю любовь к нему Вероники, был актером на экране. Ник же Демарко представлял собой шесть футов два дюйма реальности, и Вероника готова была открыть ему свое сердце. Когда прошлым вечером она испекла свой пирог «Колин Фёрт», не о мистере Дарси она думала, смешивая для начинки вишню, сахар и ваниль, и не Колина Фёрта представляла, съедая все до крошки, – думала она только о Нике.

Актеры заняли свои места, и Вероника сосредоточила все внимание на съемочной площадке. В этой сцене актриса, игравшая главную роль, и ее жених ссорились, и в итоге она бросала в него роллом с омаром и в гневе убегала. Они отрепетировали эту сцену четыре раза с пустыми тарелками и сделали сегодня два дубля с настоящей едой, что означало часовые перерывы, чтобы выбрать кусочки омара из волос Кристофера Кейда и переодеть его. Костюмеры, судя по всему, припасли десятка три одинаковых голубых рубашек.

Пока устраняли какие-то неполадки со звуком, Вероника расслабилась за стойкой и решила, что сегодня после ужина научит Беа готовить один из своих пирогов «Счастье». Самый любимый – шоколадный.

Гостиная была полна перед началом киновечера в «Трех капитанах». Клуб поклонниц Колина Фёрта, три женщины в футболках с надписью: «Счастье – это Колин Фёрт», снова поселились в гостинице, поскольку в городе ходили упорные слухи, что завтра актер прибывает для съемок сцены в «Лучшей маленькой закусочной в Бутбее». Гости из номеров «Морская раковина» и «Синяя птица» расселись по всей комнате, включая двух мужей, а по словам Изабел, мужчины редко посещали киновечера, поскольку ковбойские фильмы почти не показывали. Джун раздавала красивые пакетики с попкорном, которые ее сын разукрасил для такого события, а Изабел оделяла гостей кусками пирогов Вероники.

Беа и Вероника ждали на большом диване, придерживая место для Джеммы. Вероника по такому случаю принесла три пирога, и Джемма положила себе кусок шоколадного, поскольку отдала его тем вечером молодоженам. Эти двое пристроились вместе на мягком пуфе и, обнявшись, кормили друг друга лаймовым пирогом. Джемма вспомнила то время, когда они с Александром делали подобные сентиментальные глупости, и улыбнулась. Она скучала по Александру. Если уж надо возвращаться на встречу со своим будущим, она хотя бы едет домой к мужу.

– Все готовы к просмотру «Девушки с жемчужной сережкой»? – спросила Изабел.

«Девушка с жемчужной сережкой». Джемма мысленно перенеслась на одно из первых свиданий с Александром, в Метрополитен-музее, когда им было по двадцать три года, денег было маловато, и они просматривали художественные открытки для доски объявлений у себя на работе. Алекс купил ей две репродукции с картин Вермеера – «Спящая девушка» и «Девушка с жемчужной сережкой», и она всегда любила их, но особенно – западающее в память лицо «Девушки с сережкой», ее глаза, единственную изумительную жемчужную серьгу. Открытки у Джеммы сохранились, но сейчас, с тех пор как ей пришлось освободить свой стол в «Нью-Йоркском еженедельнике», они лежали в большой коробке с вещами. Внезапно ей захотелось, чтобы Александр был здесь, сидел рядом и держал ее за руку.

«Завтра», – подумала она, и воинственное настроение немного улеглось.

Свет выключили, фильм начался, и Джемма перенеслась в Голландию семнадцатого века, где бедная юная девушка по имени Грит, которую играла Скарлетт Йохансон, постепенно набирается смелости, чтобы помогать и позировать хозяину дома, художнику-затворнику Йоханнесу Вермееру, у которого была очень ревнивая беременная жена.

Благодаря превосходно воссозданным деталям эпохи и сильной игре Колина Фёрта Джемма, как и все остальные, не могла оторваться от экрана.

– Какое у них сильное влечение друг к другу! – воскликнула Джун, когда включили свет. – Даже если не брать во внимание красоту фильма, искусные съемки, просто от одного того, как передана страсть между Грит и Вермеером, мне сделалось немного не по себе.

– Потому что между ними ничего не могло быть, их связь и была такой особенной, – сказала Беа.

– Как же невероятно сексуален Колин Фёрт с этими длинными волосами, вы согласны? – проговорила одна из фанаток актера. – А эти долгие взгляды, насыщенные чувствами! – Она обмахнула лицо.

Все с ней согласились.

Обсуждение продолжалось еще какое-то время, некоторые говорили, что фильму не хватает действия, но Джемма считала его прекрасным – и очень печальным. Молодожены ушли к себе, бросая друг на друга преувеличенно призывные взгляды а-ля Грит и Вермеер, и Джемма невольно улыбнулась. Фан-клуб Колина Фёрта настаивал, что завтра актер будет в городе; знакомый знакомого одного знакомого сообщил им, что тот прибывает утром для съемок сцены в закусочной, но Вероника, донимаемая фанатками на предмет подробностей и информации, поклялась на стопке воображаемых Библий, что даже она – и помощник режиссера – не может точно сказать, приедет ли Колин Фёрт.

Джемма улыбнулась, вспоминая, как считала интервью с ним чем-то важным. И оно будет важным для редакторов, интересующихся статьей об этом актере, особенно такое, как задумывала Джемма – в виде путевых заметок. Но сейчас она хотела только одного – уехать домой, к мужу, снова очутиться в его объятиях и медленно преображаться в новую Джемму – будущую мать, она вложит в эту роль все сердце и душу, как бы трудно это ни было. Она была готова ехать домой, где бы этот дом ни оказался. Она так или иначе наладит свою новую жизнь.

Гостиная потихоньку пустела. Беа и Вероника отправились в «Кофе с видом на гавань», и Джемма помогла Изабел и Джун собрать крошки пирогов и кусочки попкорна, завалившиеся за диванные подушки, и подмести пол. А затем настало время подняться к себе, чтобы в последний раз переночевать в облике прежней Джеммы, неустрашимого репортера.

Кто-то постучал в дверь гостиницы, и Изабел, направившись к выходу, удивилась, не забыла ли она о приезде позднего гостя, а вернулась с Александром.

Джемма уставилась на него.

– Алекс? Что случилось?

– Ты считаешь, что я позволил бы своей любимой беременной жене ехать семь часов, скорчившись за рулем нашей маленькой «миаты»? – спросил он. – Я прилетел, чтобы завтра утром отвезти тебя домой.

Какой же он замечательный.

– Спасибо.

Она обняла Алекса, вдыхая его запах, ощущая надежность мужа. Иногда очень, очень хорошо это почувствовать.

Джемма не могла поверить, что он действительно здесь, стоит перед ней, немного усталый, светло-русые волосы взъерошены, но в остальном – просто чудо.

– Пойдем-ка погуляем, – предложил Александр. – Покажи мне тот желтый дом, фотографию которого прислала. Посмотрим, что ты имеешь в виду. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Она знала, что он говорит искренне. Держась за руки, они вышли в теплую июльскую ночь; восхитительный ветерок взметнул волосы Джеммы. Они прошли по Главной улице и свернули в Луговой переулок.

– Вот он, – указала Джемма на полюбившийся ей дом со вдовьей площадкой и качалкой на крыльце.

Он посмотрел на него и повернулся к жене.

– Последние несколько дней я много размышлял. Я считаю, что ты должна принять предложение работать в «Ведомостях», Джемма.

Она уставилась на него, внутри похолодело.

– Ты имеешь в виду, что хочешь развода?

– С ума сошла? – удивился он. – Конечно, нет.

– Но мотаться из Доббс-Ферри, штат Нью-Йорк, в Бутбей-Харбор – путь неблизкий.

– Верно, но мотаться не придется, – произнес он, указывая на желтое бунгало.

– О чем ты?

– Я же сказал, что каким-то образом мы найдем способ уладить наши разногласия, – произнес Алекс. – И вот к чему я пришел. Мы отложили много денег. Я смогу на несколько лет уйти с работы, если мы будем экономны и поселимся в Бутбей-Харборе, а не в Нью-Йорке, и если ты будешь добытчиком в семье и станешь содержать нас благодаря твоей полной занятости.

От изумления Джемма разинула рот.

– Ты собираешься сидеть дома с ребенком?

– Почему нет? Мне не помешает продолжительный отпуск. Когда Джемма-младшая пойдет в детский сад, я вернусь на работу. Но на эти три года нам придется урезать свои расходы. За нашу квартиру мы получим в три раза больше, чем я заплачу за дом здесь. Мои родители будут не в восторге, что мы переезжаем так далеко, но перелет сюда из Нью-Йорка занимает полтора часа. Ты станешь работающей матерью, а я отцом-домохозяйкой. Мы оба будем менять подгузники ребенку.

Глаза Джеммы наполнились слезами.

– Я самый счастливый человек на земле.

– Мы оба.

Наутро, благодаря хлопотам Тайлера и Вероники, Беа и Джемму пригласили на съемочную площадку, и специальные пропуска, висевшие на шее, помогли им передвигаться в толпе за ограждениями вдоль Главной улицы. Но добравшись до «Лучшей закусочной в Бутбее», они узнали, что съемки отложили на три часа, и никто не мог с уверенностью сказать, приедет ли Колин Фёрт.

Статистов распустили до двух часов дня, поэтому Вероника вывела Беа и Джемму через черный ход к кофе-бару, устроенному позади закусочной, там же стояли трейлеры и оборудование, которое, по ее мнению, вряд ли бы туда поместилось.

– Эй, народ, это Колин Фёрт! – раздался мужской голос.

Джемма закатила глаза.

– Мне нравится, что ни один из нас даже не повернулся в ту сторону. Настолько достал нас хулиган, поднимавший ложную тревогу.

– Хулиган, возбуждавший ложные надежды, ты хочешь сказать, – заметила Беа.

Вероника вдруг остановилась.

– Погоди-ка. Тип, распространявший ложные слухи, в тюрьме.

Все трое быстро посмотрели направо, и там в сторону трейлера, припаркованного в широком переулке, быстро шел Колин Фёрт собственной персоной, в джинсах и зеленых резиновых сапогах.

Вероника широко улыбнулась.

– Я пережила бы, если бы его не увидела, но, честно говоря, эти пять секунд того стоили. И все же, чего я хочу больше всего теперь? Вместе с Беа поискать помещение для моей пекарни.

Джемма улыбнулась.

– Я прекрасно тебя понимаю. Несколько дней назад я ломилась во все трейлеры, чтобы взять у него интервью. Но сейчас я желаю только одного – искать дом вместе с мужем, здесь, в Бутбей-Харборе.

– Я до сих пор не могу поверить, что вы сюда переезжаете, – сказала Беа. – И ведь мы будем встречаться иногда по пятницам на киновечерах?

Джемма обняла девушку.

– Обязательно. И, Вероника, быстрее открывай пекарню, потому что всю беременность я буду сидеть на твоем шоколадном пироге.

– Вчера вечером, после кино, мы с Беа испекли для тебя шоколадный пирог, – улыбнулась Вероника. – Он в холодильнике в гостинице, с твоим именем. Это тебе за все, что ты сделала для «Дома надежды» и для нас. С нетерпением жду выхода статьи.

Джемма быстро обняла Веронику, но их оттолкнули друг от друга женщины, спешившие занять места, откуда будет видно происходящее в закусочной.

Беа посмотрела на трейлер, в котором стремительно скрылся Колин Фёрт. Вокруг него, за ограждением, уже собралась огромная толпа, полицейские пытались поддерживать какое-то подобие порядка. «Я увидела его для тебя, мама», – мысленно произнесла Беа.

Затем Беа, Вероника и Джемма пошли прочь под все нараставшие крики, свидетельствовавшие, что на сей раз это действительно он.

К этому роману не прилагается рецептов по той простой причине, что секрет особых чудо-пирогов Вероники, будь то шоколадный с карамельным кремом «Любовь» или лаймовый «Уверенность», заключен в вас – а не в ингредиентах. Возьмите любой, какой вам нравится, рецепт пирога, скажем, с арахисовым маслом и кокосом или черникой, и, бережно раскатывая тесто или смешивая сахар, сливочное масло и шоколад, думайте о своем желании, и еще подумайте о нем, когда будете наслаждаться готовым пирогом. Или, если вы ограничены во времени, просто купите пирог в своей любимой пекарне и загадывайте желание, пока не съедите все до последней крошки. Ваши мечты вполне могут сбыться.

Не хватит благодарности всего мира, чтобы выразить признательность моему литературному агенту Алексис Херли из «ИнкУэлл менеджмент». Лучшая из лучших. И моему редактору, чудесной Карен Коштолник из «Саймон энд Шустерс геллери букс», спасибо, что помогли найти настоящую историю, а также всем в «Геллери» за невероятную поддержку – Луизе Берк, Джен Бергстром, Хизер Хант и неутомимой Кристин Дуайер. Громадное спасибо секретному оружию каждого писателя – потрясающей подруге писателя: Ли Николс Нафтали, я очень тебе обязана, особенно теперь, за три тысячи миль от тебя.

Я никогда не забуду, как в середине 90-х, во время просмотра мини-сериала Би-би-си «Гордость и предубеждение», я спросила себя: «Кто это?» – когда на экране появился Колин Фёрт. С тех самых пор я покорена им. Спасибо вам, мистер Фёрт, за ваши пятьдесят с лишним ролей, за то, что мы теряем голову, за то, что заставляете нас верить и волноваться, за то, что переносите нас в другую реальность, – за радость кино.

  От англ. fly – летать. – Здесь и далее примеч. ред.

  Английский сыр.

  Огороженная площадка на крышах домов моряков в Новой Англии; когда-то с таких площадок смотрели в море, ожидая возвращения кораблей, которые могли принести жене известие о гибели мужа – откуда и пошло это название.