Девочкам — Хейли и Шэрон — строго-настрого запретили играть в подвале. Папа Хейли, Эд Уэстин, сказал об этом с несвойственной ему строгостью: «Дети, никогда, никогда, — проговорил он с нажимом и очень серьезно, давая понять, что дело нешуточное, — никогда не играйте в подвале. Вам ясно?» Обычно он был смешным и веселым, почти как клоун, из тех «уморительных пап», которыми Шэрон всегда про себя восхищалась, — ее собственный папа, Ларри Лайнарт, был человеком угрюмым, унылым, вечно всем недовольным, словно внутри у него поселилась какая-то тайная неприязнь ко всем и вся, которую он лелеял, и холил, и постоянно прикасался к ней мыслями, как ты всегда прикасаешься больным пальцем ко всему, до чего получается дотянуться, — но насчет игр в подвале папа Хейли совсем не шутил. Он был тверд и непреклонен. Почти пугающе непреклонен.

— Вам все понятно, девчонки?

Они кивнули. Не одновременно: Хейли кивнула первой — в конце концов, это был ее дом и ее папа, — а Шэрон за ней повторила.

— Стало быть, всем все понятно, — подвел итог Эд Уэстин.

Его лицо оставалось серьезным. Он не улыбался, что было совсем необычно; он улыбался так часто, что в уголках его рта пролегли глубокие, уже не проходящие морщинки. В эти мгновения папа Хейли напоминал Шэрон ее отца — жесткого, мрачного человека, — хотя Шэрон понимала, что мистер Уэстин просто переживает за их безопасность, так что его можно было понять и простить. Тем более все остальное время папа Хейли был совсем не таким, как папа Шэрон — во всем, вплоть до внешнего вида. Эд Уэстин не отличался высоким ростом и был слегка полноват. Девочки это не раз обсуждали, но не обидно, а просто как факт. Ларри Лайнарт был высоким и стройным, с узкой талией и широченными плечами. Темные деловые костюмы сидели на нем как влитые. Словно вторая кожа.

Шэрон часто задумывалась о том, что все должно быть наоборот. Эд Уэстин должен быть стройным и крепким, потому что работает руками, на свежем воздухе. Мистер Уэстин — электрик в строительной фирме братьев Козейд. Ларри Лайнарт целыми днями сидит за столом у себя в кабинете; он юрист, владелец адвокатской конторы, расположенной в центре города. Однако, как Шэрон сразу же сказала Хейли, ее папа не занимается интересными делами об убийствах и похищениях детей. Он занимается слиянием корпораций, передачами в собственность недвижимого имущества и всем в таком роде. Неудивительно, что он все время такой мрачный. У него скучная работа, и одеваться приходится тоже скучно. Костюм, галстук, белая рубашка, кожаные туфли. А папа Хейли ходит в джинсах, фланелевой рубашке, ботинках и бейсболке.

Этой осенью Шэрон и Хейли исполнилось по восемь лет. Они стали лучшими подругами совсем недавно. Дружба — серьезная штука с четкими, неумолимыми правилами. У каждого есть один, и только один, лучший друг или подруга, и ты везде и всегда ходишь с ним или с ней: на переменках, в школьной столовой, во дворе после уроков — где бы то ни было.

Шэрон всегда хотелось дружить с Хейли Уэстин, но до недавнего времени это было никак невозможно. У Хейли уже была лучшая подруга — худенькая тихая девочка по имени Саманта Боллинджер, а у Шэрон вместо лучшей подруги был лучший друг, Грег Пью. Вообще-то правило для лучших друзей непреложно: девочки дружат с девочками, мальчики — с мальчиками. Но родители Грега жили по соседству с родителями Шэрон еще до того, как Шэрон и Грег появились на свет, и Шерон и Грег знали друг друга с младенчества и играли вместе всю жизнь, так что для них вроде как сделали исключение. Они с Грегом пробыли лучшими друзьями весь первый и второй класс — и какую-то часть третьего.

А потом родители Саманты Боллинджер развелись, и Саманта с мамой переехала в другой город. Все случилось стремительно и внезапно, и, к вящей радости Шэрон, Хейли осталась без лучшей подруги. Шэрон с восторгом заняла освободившееся место. Теперь Грег Пью остался один.

Несколько раз в эту осень, когда Хейли и Шэрон становилось совсем уж скучно, они медленно проезжали на велосипедах мимо старого дома Саманты — в двух кварталах от дома Хейли — и украдкой на него поглядывали. Папа Саманты по-прежнему жил в этом доме, совсем один. Если так совпадало, что он выходил к машине как раз в ту минуту, когда девочки проезжали мимо, он замирал на месте и таращился на них во все глаза. Однажды он даже поднял кулак, словно хотел что-то крикнуть, но все же взял себя в руки. Опустил сжатый кулак, отвернулся. Шэрон сразу поняла, что это был злой, гадкий папа. Не уморительный, как у Хейли.

Теперь дом Саманты казался каким-то другим. На лужайке у дома не валялся брошенный велосипед, колеса которого еще крутились, потому что Саманта бросила его две секунды назад, а сама забежала в дом выпить сока. Занавески на окнах прежней комнаты Саманты уже не были розовыми. Наверное, папа их поменял. Дом словно дышал кислятиной, натужно вдыхая и выдыхая, как старик с постоянной одышкой.

Саманта хорошо бегала, лучше всех в школе. Длинные ноги, казалось, несли ее сами, безо всяких усилий; складывалось впечатление, что бег — это ее естественное состояние, просто все остальные ходят, а Саманта вот бегает. Но Саманта уехала, уехала насовсем, словно вышла на пробежку однажды вечером и побежала, не останавливаясь ни на миг, все дальше и дальше, и ее тоненькая фигурка растворилась в малиново-розовых сумерках, как скрывается в кулисах ушедший со сцены участник школьного спектакля — легкое шевеление ткани, и все. Ее уже нет.

Шэрон бегала плохо. Она была полноватой. Не то чтобы толстой, но близко к тому. В последнее время это стало все больше и больше раздражать ее папу — он постоянно делал замечания, что она ест слишком много, и поэтому каждый семейный обед превращался в пытку, — но Хейли, кажется, совершенно не волновало, какая у Шэрон комплекция. На самом деле Шэрон была полной противоположностью Саманты Боллинджер во многих смыслах. Саманта была тихой, а Шэрон любила поговорить. Саманта училась «чуть выше нижесреднего» — эту фразу Шэрон однажды случайно подслушала в разговоре двух учителей о Саманте, и ей понравился прозвучавший в этих словах намек на посредственность, на безнадежную заурядность, — а Шэрон училась лучше всех в классе. Училась «блестяще», как о ней говорили учителя. Ей нравились английский, математика и естествознание. Она обожала все, связанное с ракетами и космическими путешествиями. И еще с атомной энергией.

Может быть, думала Шэрон, Хейли как раз и привлек этот контраст. Может быть, Хейли втайне уже надоела Саманта Боллинджер — и ее длинные стройные ноги прирожденной бегуньи, и то, как она сидела на уроках, упираясь коленями в парту, с совершенно пустым лицом и даже не делала вид, что она понимает слова учителя. Шэрон всегда притворялась, что ей все понятно, даже когда она вообще ничего не понимала. Такое случалось нечасто, но если случалось, она все равно делала умный вид, изображая готовность понять и желание учиться. У нее была даже теория на этот счет: если ты делаешь вид, что тебе все понятно, то рано или поздно ты все поймешь.

Когда Шэрон поделилась своей теорией с папой Хейли, тот рассмеялся и сказал: «Притворяйся, пока не получится, малышка. Притворяйся, пока не получится». Он произнес это так, словно гордился ею. Как будто она была его дочкой, его плотью и кровью, и от этой мысли у Шэрон легонько защекотало в животе. Это было странное ощущение, но совсем не плохое. Поначалу ей стало немножко стыдно, что она вроде как предала свою семью, но она решила не думать об этом и просто наслаждаться новым ощущением. Как будто в летний погожий день едешь на велосипеде босиком: ты знаешь, что так нельзя, потому что это опасно — если палец застрянет в спицах, будет много боли и крови, — но тебе так хорошо, так привольно, что ты все равно делаешь, как нельзя.

Папе Хейли надо было уйти. Предполагалось, что в субботу утром он будет дома и присмотрит за Хейли и Шэрон, — такая была договоренность, так Шэрон сказала маме, когда отпрашивалась в гости к Хейли: «Папа Хейли весь день будет дома, он за нами присмотрит», — но теперь ему пришлось уйти на работу.

Шэрон видела, что он не хочет никуда идти, но у него не было выбора.

Он позвонил своему начальнику, чтобы проверить, все ли в порядке на стройке. И оказалось, что там у них неприятности. Что-то с электропроводкой. Кто-то сделал что-то не так, какой-то другой электрик «облажался по полной программе», как сказал папа Хейли в мобильный телефон. Его голос звучал твердо и деловито, хотя он только что сообщил своему начальнику, что ужасно расстроен и зол, как черт. Хейли и Шэрон внимательно прислушивались к разговору. К тому, что говорил папа Хейли.

— Хорошо, — говорил он, расхаживая по комнате взад-вперед. Одной рукой он прижимал к уху мобильник, другой чесал в затылке. — Хорошо, Рой. Я понял. Да. Думаю, что получится. Да, я смогу. Только предупреди всех, чтобы не лезли. Я сам все сделаю. Да, уже еду.

Он захлопнул крышечку телефона и посмотрел на Хейли и Шэрон. Они лежали, растянувшись, на ковре в гостиной и просто бездельничали, как обычно по субботам.

Хейли уверила Шэрон — чтобы та, в свою очередь, уверила маму, — что ее папа весь день будет дома. Хотя, если честно, это было как-то даже глупо; они уже взрослые девочки, и их уже можно оставлять дома одних. Их время от времени оставляли одних, ненадолго. Например, когда Хейли приходила в гости, мама Шэрон иногда выбегала забрать заказ из химчистки, и все всегда было нормально. Шэрон не знала, сдают ли Уэстины одежду в прачечную и химчистку, как Лайнарты, каждую неделю, потому что папины рубашки и костюмы должны быть вычищены и выглажены в лучшем виде, а если вдруг что не так, папа начинает «говниться», как однажды сказала мама, когда думала, что Шэрон не слышит.

— Я уеду совсем ненадолго, — сказал им папа Хейли. — Где-то на час. Самое большее — на полтора. У нас там большой проект рядом с торговым центром — вы же видели, да? Бизнес-парк? Так вот, какой-то ублюдский кретин напортачил с предохранителями, и там теперь все искрит и бабахает.

Шэрон потрясенно застыла. Ее папа никогда не сказал бы при ней таких слов — «ублюдский кретин». И никогда бы не стал выражать свои чувства, как это делает Эд Уэстин. Эд Уэстин переживает о своей работе, ему хочется, чтобы все делалось правильно и хорошо. Это видно сразу. Хейли рассказывала Шэрон, что ее папа работал в НАСА — говорила об этом небрежно, как бы между прочим, но они обе знали, как это круто. Он тогда служил в военно-морском флоте, и его вместе со всей остальной командой подрядили на какие-то электромонтажные работы для одного из космических «Шаттлов». Сам он об этом не говорил, но если взглянуть на его руки, сразу становится ясно, что он может все. И Шэрон было нетрудно представить, как папа Хейли что-то там делает с проводами, проверяет соединения, потом кивает кому-то и поднимает вверх большой палец. Он сделал все в лучшем виде — в космосе все будет работать отлично.

— В общем, я быстренько съезжу и сразу вернусь, — сказала он. — Очень скоро вернусь. Еще до обеда. Честное слово.

Он стоял с таким видом, словно сам был не очень уверен в своих словах. Хейли и Шэрон лежали на животах на ковре, подперев подбородки руками. Девочки смотрели по телевизору повтор сериала «Баффи — истребительница вампиров», который Шэрон не разрешали смотреть дома — что лишь добавляло ему привлекательности, — и когда папа Хейли вошел в гостиную с телефоном, Хейли вежливо сделала звук потише.

— Вы же будете умницами, да, девчонки? — спросил он с неуверенным видом.

Шэрон видела, как он разрывается между двумя обязательствами.

— Да, пап. Конечно, — сказала Хейли.

Без излишнего пыла. Не насмехаясь над папиной озабоченностью. Шэрон отметила про себя: Хейли не переигрывает. И правильно делает. Если начнешь что-то доказывать с пеной у рта, родителей это сразу же насторожит. Хейли, надо отдать ей должное, была страшно умной. Не в смысле учебы и книжных знаний — в этом Шэрон не было равных, — а в смысле, как надо общаться с родителями.

— Вот и славно, — сказал он.

А потом строго-настрого предупредил насчет подвала:

— Только не вздумайте играть в подвале. Ни в коем случае, ясно?

Ответом были скучающие кивки. Хейли даже не оторвала глаз от телевизора, и Шэрон снова подумала, что так и надо. На экране Баффи только что победила плохого вампира, применив прием карате.

— Никогда, никогда, никогда не играйте в подвале. Вам ясно? — повторил папа Хейли. — Вам все понятно, девчонки?

Шэрон снова кивнула, а Хейли — неожиданно умная Хейли! — взглянула на папу так, словно вообще позабыла о том, что он рядом, полностью поглощенная действием «Баффи». Они так увлеклись сериалом, что папа мог бы спокойно уйти и вернуться, а они даже и не заметили бы, что его не было. На лице Хейли явно читалось, что им не придет в голову даже подумать о том, чтобы спуститься в подвал, не говоря уж о том, чтобы и вправду туда спуститься. Им и так есть чем заняться. Они даже не помнят, что в доме вообще есть какой-то подвал.

Они продолжали смотреть телевизор, пока папа Хейли искал ключи от машины, ветровку и красную бейсболку с белой надписью «БРАТЬЯ КОЗЕЙД». Уже выходя из дома, он на миг задержался в дверях и проговорил с обеспокоенным видом:

— Ладно, девочки. Я скоро вернусь. Если вдруг что — звоните. Телефон у меня с собой.

В ответ они только хмыкнули. Здесь, в доме Хейли, такой ответ воспринимался вполне нормально, хотя дома у Шэрон подобное было бы неприемлемо. Папа Хейли кивнул и ушел.

Поначалу девочки не сдвинулись с места. Они продолжали смотреть на экран, подперев подбородки руками. Потом быстро переглянулись. Им было слышно, как во дворе перед домом завелся двигатель, как машина папы Хейли медленно вырулила на улицу.

Шум постепенно затих вдали.

Они остались одни. Без присмотра.

Они не сказали ни слова, но каждая знала, что сейчас сделает ее подруга, словно все было спланировано заранее — оговорено сто раз и тщательно подготовлено.

Это была настоящая гонка, кто быстрее поднимется на ноги — хотя, если честно, то никакой гонки не получилось, потому что из-за лишнего веса Шэрон была медлительной и неуклюжей, так что Хейли выиграла без труда, — а потом, кто быстрее прибежит в кухню и схватится за черную ручку на белой двери в подвал.

Хейли прибежала первой, но когда она взялась за дверную ручку, в кухню влетела Шэрон и накрыла руку подруги своей рукой. Так что дверь они открыли вместе.

Они одновременно переступили через порог и, хотя Шэрон была крупнее и тяжелее, по лестнице они спустились бок о бок, нарушив правило в одну и ту же секунду, и никто не смог бы сказать, кто виноват больше и кто кого подстрекал.

Кто из них включил свет на лестнице?

Шэрон не смогла вспомнить, чья рука тронула выключатель на стене прямо за дверью, и над лестницей зажегся свет. Это было неважно. Они мчались вниз по ступенькам, касаясь друг друга локтями, их ноги стучали, отбивая дробный ритм, как это бывает, когда быстро спускаешься вниз по лестнице, а наверху горел свет, и было видно, куда бежишь, и ты не боялась споткнуться. Они хихикали на бегу, но смех пробивался между их учащенными выдохами и вдохами и был больше похож на икоту. Ступеньки легонько поскрипывали, особенно наверху.

Почему они бегут? Шэрон не знала. Папы Хейли не будет дома еще минимум час. До торгового центра ехать двадцать минут, а сегодня — в субботу — может быть, даже дольше, потому что всем надо по магазинам, и на дороге наверняка будет пробка. Даже если папа Хейли управится со своим делом за десять минут — а это вряд ли; если судить по тому, как звучал его голос, когда он разговаривал по телефону с начальником, там у них приключилось что-то серьезное, — но даже если он починит все быстро, у них все равно есть больше часа.

Так почему они мчатся по лестнице со всех ног, толкая друг друга локтями и задыхаясь от смеха?

Шэрон не знала. И Хейли, наверное, тоже не знала. Хейли рассказывала Шэрон, что она сама бывала в подвале лишь пару раз. Это было папино царство.

Наверное, им просто казалось естественным бежать сломя голову, не давая себе задуматься почему. Может быть, чтобы обогнать все сомнения: если ты струсишь уже по дороге, импульс движения все равно утянет тебя вперед. Обе знали, что так и будет. Поняли все без слов. В ту же секунду, когда папа Хейли сказал, чтобы они не ходили в подвал, «никогда, никогда, никогда», они уже знали, что туда непременно пойдут. Сразу, как только он выйдет за дверь. Шэрон подумала, что, наверное, так всегда и бывает с лучшими подругами: они читают мысли друг друга. Это происходит само собой.

Они добрались до нижней ступеньки. И вот тогда Шэрон все поняла. Ей сразу же сделалось ясно, почему папа Хейли запретил им спускаться в подвал. Здесь Эд Уэстин оборудовал себе мастерскую, потрясающую мастерскую. Куда и вправду не стоит пускать детей, чтобы они ничего не сломали и не перепутали.

Шэрон в жизни не видела мастерской круче. Все буквально сверкало. Вдоль трех стен стояли высокие деревянные верстаки с фанерными спинками, испещренными крошечными отверстиями, в которые были вставлены серебристые крючки. На крючках висели самые разные инструменты: молотки, стамески, сверла, зажимы, уровни — всевозможных размеров. Все аккуратно развешано по местам.

Шэрон не знала названий многих инструментов. Она знала, конечно же, молотки, отвертки и сверла, но там было много других инструментов — каких-то совсем специальных и непонятных. Все они были подобраны явно не просто так, а для какой-то конкретной задачи. Шэрон подумала — и почему-то ей было приятно об этом думать, — что с таким набором инструментов можно смастерить все что угодно.

Комод, книжный шкаф, стол или лодку. Все что захочешь.

Даже ракету.

— Тут его инструменты, — сказала Хейли. — Вот почему он не хочет, чтобы мы сюда заходили. Не хочет, чтобы мы играли с его инструментами. Потому что они для дела.

Шэрон не нуждалась в пояснениях. Она никогда не решилась бы даже притронуться ни к одной вещи в этой мастерской. Здесь все такое красивое. Все идеальное. Ей бы и в голову не пришло трогать руками эти верстаки, покрытые лаком цвета густого золотистого меда — таким насыщенным и блестящим, словно в течение десятилетий лак вбирал в себя солнечный свет. Она бы и пальцем не тронула ни один инструмент, не говоря уж о том, чтобы взять его в руки. Это было бы неуважением к папе Хейли.

— Здесь удивительно, — сказала Шэрон.

— Ага.

Они по-прежнему стояли у лестницы, не решаясь пройти в глубь мастерской.

Шэрон не знала, откуда в ней эта уверенность, но она ни капельки не сомневалась: папа Хейли строит здесь что-то особенное. Вот почему он не хочет, чтобы посторонние спускались в подвал. Да, он беспокоился за свои инструменты, но дело не только в этом.

Есть что-то еще.

Как только Шэрон об этом подумала, она вдруг ощутила легкое покалывание в кончиках пальцев. Она поняла, что именно строит здесь папа Хейли.

Но она не могла сказать Хейли о своей догадке. Потому что ей не хотелось смущать подругу. А вдруг Хейли еще не знает и ей вряд ли будет приятно, что Шэрон — даже не родственница, а, по сути, вообще никто — первой раскрыла тайну ее отца. Шэрон любила загадки и головоломки, ей нравилось думать и искать ответы. У нее хорошо получалось. Она отлично решала кроссворды и судоку, очень неплохо играла в «Скраббл» и шахматы. Она справлялась с любой задачей, требующей сосредоточенных размышлений, непременно приправленных толикой воображения. Хейли, кажется, нравилось, что Шэрон такая умная — ее это не возмущало, она не завидовала уму подруги, а просто ценила его по достоинству, — и Шэрон никак не могла понять, почему Хейли так долго дружила с Самантой Боллинджер, которая, скажем прямо, была не особенно умной. Не то чтобы дурой, но близко к тому.

— Твой папа участвовал в строительстве космического корабля, да? — спросила Шэрон.

Она, конечно, знала ответ. Они с Хейли сто раз говорили об этом, но ей хотелось потихоньку подвести подругу к разговору о том, чем сейчас занимается ее папа. Подтолкнуть ее к мысли. Пусть Хейли решит, что она сама обо всем догадалась, и будет горда и довольна собой. Шэрон никогда не подаст виду, что это она помогла ей раскрыть тайну, давая подсказки. Шэрон хватит и того, что она будет знать для себя: ей удалось сделать так, чтобы подруга почувствовала себя умной.

— Ага. — Хейли пожала плечами. — Когда служил на флоте.

— Значит, ему нравится все космическое?

— Да, наверное.

— И он может построить все, что угодно. — Шэрон обвела мастерскую широким жестом. — В смысле со всеми этими инструментами. Все, что хочешь, можно построить.

— Ну да. — Хейли снова пожала плечами.

Она шагнула вперед и направилась к ближайшему верстаку. Шэрон схватила ее за футболку, пытаясь удержать; Хейли не остановилась, и ткань растянулась у нее за спиной.

— Стой, — сказала Шэрон. — Здесь нельзя ничего трогать. Твой папа сразу поймет, что мы здесь были.

— Отпусти.

Хейли сердито вырвала футболку у Шэрон. Потом снова пожала плечами. Однажды Шэрон подсчитала, сколько раз Хейли пожимает плечами в течение одного часа: получилось семнадцать раз.

— Я ничего трогать не буду, — сказала Хейли. — Я просто смотрю.

— Только ты там осторожнее.

Шэрон хотелось, чтобы Хейли прислушалась к ее словам, чтобы она сосредоточилась. Она была близко. Совсем-совсем близко. К тому, чтобы сообразить, как сообразила Шэрон, что именно папа Хейли строит в подвале.

Шэрон наблюдала, как Хейли легонько касается инструментов, одного за другим — буквально кончиками пальцев, едва-едва. Перед мысленным взором Шэрон встала картина: ее собственный папа, вечно хмурый, в костюме и галстуке, с тонким кожаным портфелем в руках. В этот глупый портфель не поместится ни один инструмент, подумала Шэрон. Ни один. Ее папа вообще не умеет делать что-то руками. Если в доме что-то ломается, папа звонит и вызывает специалистов: сантехников, плотников, электриков. Двор у них выложен кирпичом — им занималась бригада строителей. То же и с бытовой техникой. Если ломается телевизор, холодильник или плита, папа кому-то звонит, чтобы приехали и починили. Он вечно всем недоволен. И всегда найдет повод придраться. Найдет к чему приложить «верх абсурда», свою любимую фразу. Папа Шэрон ненавидит все нелогичное, бесполезное и бессмысленное. Его коробит от незавершенной работы, от незастеленных постелей, от грязной посуды, оставленной в раковине. И от неуклюжих, толстых дочерей.

А папа Хейли — совсем не такой. Он всегда улыбается, шутит, смеется. Но это не главное его отличие от ее папы, как теперь поняла Шэрон.

Шэрон заметила его сразу, как только они с Хейли спустились в подвал. Это и стало первой подсказкой. В дальнем углу, протянувшись от пола до потолка, стоял какой-то цилиндр из блестящего серебристого металла, похожий на бок самолета или…

Ракеты.

Да, точно. Вот он, секрет.

Теперь Шэрон все поняла. Папа Хейли строит в подвале ракету. Он не мог никому рассказать, потому что, скорее всего, это было незаконно. Наверное, чтобы построить ракету, нужно разрешение от правительства или что-нибудь в этом роде. Но папа Хейли был не из тех, кто заполняет кучу бумаг и ждет разрешения от правительства, — в отличие от ее папы, подумала Шэрон, который всегда делает все как положено и соблюдает все правила, чтобы потом, когда ничего не получится, можно было брюзжать, что он сделал все так, как ему говорили, и все равно ничего не вышло, — нет, папа Хейли совсем не такой. Он бунтарь. Он не спрашивает разрешения. Он делает все по-своему. Если потом у него будут какие-то неприятности… что ж, значит, так тому и быть. Он готов отвечать за свои поступки. Он знал, на что шел.

Шэрон не знала, откуда она это знает. Просто знала и все. Это ракета. Папа Хейли много всего умеет, у него есть инструменты, и теперь ясно, почему он не хочет, чтобы кто-то узнал, чем он здесь занимается. Он строит ракету, и как-нибудь ночью — Шэрон почему-то решила, что это будет уже совсем скоро, — он поднимет ее из подвала, погрузит в кузов грузовичка и отвезет в парк… «Нет, — мысленно поправила себя Шэрон, — конечно, не в парк, что за глупая мысль, парк — это слишком открытое место…» Он отвезет ее за город, на огромное поле, где поблизости нет домов. Там он поставит ее на землю, зажжет огнепроводный шнур, отбежит, спрячется за каким-нибудь деревом и, заткнув пальцами уши, будет смотреть, как ракета стремительно взмоет в ночное небо, извергая искры, и дым, и струю очень красивого желто-синего пламени, такого же подлинного и яркого, как уважение, которым Шэрон прониклась к папе Хейли, к его мечте и готовности воплотить мечту в жизнь. Это и вправду достойно всяческого восхищения.

Знала ли об этом Хейли? Догадалась уже или нет? Сложно сказать. Шэрон наблюдала, как Хейли ходит по мастерской, трогая инструменты, и у нее внутри крепло странное ощущение, что Хейли бывала в подвале гораздо чаще, чем говорила. Ей явно знакомы эти инструменты, она видела их не раз. Когда она прикасалась к какому-нибудь инструменту, в ее жестах не было удивления и интереса. Шэрон подозревала, что Хейли бывала здесь много раз. От этой мысли ее уважение к Хейли чуть-чуть пошатнулось.

Но если Хейли бывала здесь часто, она должна была уже давно обо всем догадаться. Она должна знать, что ее папа строит ракету, подумала Шэрон. И, может быть, даже рассказывала об этом Саманте Боллинджер.

Шэрон почувствовала укол ревности. И решила, что надо спросить. Обязательно надо спросить.

— А ты приводила сюда Саманту?

Шэрон очень старалась произнести это легко и непринужденно, но ее предал собственный голос. Он прозвучал слишком звонко, на грани дрожи. И даже как будто немного с вызовом.

— А?

— До того как она переехала, я имею в виду, — пояснила Шэрон. — Вы с ней тоже сюда приходили?

Хейли пожала плечами. Провела рукой по краю скошенной столешницы верстака, по всей длине, из конца в конец. Потом повернулась к Шэрон и посмотрела на нее совершенно пустыми глазами.

— Саманта не переехала, — сказала Хейли.

— Что?

— Саманта пропала. Ее так и не нашли. Она поехала кататься на велосипеде и не вернулась домой. Своей маме она сказала, что едет к нам, но это неправда. В тот день мы ее даже не видели. — Голос Хейли звучал совершенно спокойно, без всяких эмоций. Она просто перечисляла факты. — Ее мама свихнулась от горя и покончила с собой. Помнишь? Она заперлась в гараже, завела двигатель автомобиля — и так умерла. Неужели не помнишь, Шэрон? Не знаю, что тебя вечно тянет проезжать мимо их дома. Теперь там живет только ее отец, совсем один. Он тоже немного сошел с ума. И от горя, и от всех этих странных мыслей обо мне и о папе.

Да, это правда. Шэрон не могла не признать правоту подруги. Она вычеркнула из памяти все, что случилось с Самантой Боллинджер на самом деле, и придумала другую историю, которая ей нравилась больше, — историю, изменившую судьбу Саманты так, как хотелось Шэрон.

— Как б ты то ни было, — сказала Шэрон, — ты уже все поняла, да? Ты уже сообразила, чем занимается здесь твой папа?

— Ну да. — Хейли пожала плечами. — Правда, мне удивительно, что ты тоже сообразила. В смысле так сразу.

Так сразу? Шэрон чуть не рассмеялась. «Я же умная, — подумала она. — Может, я страшненькая и толстая, но зато умная. Очень умная».

Именно так ей однажды сказал ее папа: «У тебя хотя бы есть мозги». Шэрон мысленно подставила первую часть фразы, которую папа не произнес, но явно подразумевал: «Пусть ты и толстая, но у тебя хотя бы есть мозги».

— Твой папа строит ракету, — выпалила Шэрон. Ей опять захотелось смеяться. От волнения и восторга. Подумать только! Ракету! — Но ты не волнуйся, — быстро добавила она. — Я умею хранить секреты. Честное слово. Я никому не скажу.

Хейли молча смотрела на нее.

С лестницы, сверху, донесся шум. Резко скрипнула ступенька, когда на нее наступили ногой в тяжелом ботинке. В голове Шэрон молнией мелькнула мысль: «Папа Хейли сможет ее починить. Сделать так, чтобы она не скрипела. Наверняка он уже внес это в список ближайших дел». Она не обернулась на звук. Она застыла на месте, глядя в глаза Хейли. Шаги приближались. А потом папа Хейли одним стремительным неуловимым движением обхватил шею Шэрон согнутой в локте рукой, а другой рукой зажал ей рот, оборвав крик.

Он потащил ее к блестящему металлическому цилиндру в углу, держа за шею, словно тяжелый большой мешок. Ее толстые ноги брыкались, такие ненужные и бесполезные. Шэрон вдруг поняла — понимание взорвалось ослепительной вспышкой, осветив небо мыслей, — что он не звонил никакому начальнику, а лишь притворился, что звонит и что его срочно зовут на работу. А потом перед мысленным взором возникла другая картина, такая же яркая и живая: Шэрон увидела, как летит в небо над крышами города, над собственным домом, и там внизу — мама, и папа, и сестры, Элизабет и Меган, и ее пес Оливер, и ее набор «Юный химик», мензурки и колбы стоят аккуратным рядком на верхней полке книжного шкафа — точно так, как она их оставила. Она явственно слышала голос Хейли в телефонной трубке, серьезный и сосредоточенный голос: «Не знаю, миссис Лайнарт. Она уже давно ушла домой и не говорила, что зайдет по дороге куда-то еще, я не знаю, да, конечно, мы сразу же позвоним, если что-то станет известно…»

Потом Шэрон услышала скрежет металла по полу, увидела, как блеснула металлическая откидная створка, когда Хейли со знанием дела задвинула ее на место, и на Шэрон обрушился запах влажной земли — темный, холодный и окончательный. Что-то толкнуло ее в спину, что-то ударило по виску, и оказалось, что Шэрон падает, падает неумолимо и тяжело, как ракета — с небес.

С Рэем Брэдбери у меня вышло так, что сначала я съела десерт. Еще ребенком, будучи ненасытным читателем-сладкоежкой, я поглощала фантастику и ужасы с таким же пылом и упоением, как шоколадные конфеты и карамельные батончики, вовсю наслаждаясь «Марсианскими хрониками» и «Человеком в картинках». Позже, став взрослой, я добралась до основного блюда: романов и статей — и тех же самых рассказов, которыми я пировала еще ребенком. Однако теперь я смогла оценить меру художественного труда, вложенного в эти вещи, чтобы они представлялись такими легкими, словно написанными без малейших усилий, играючи. Они читаются не как вымышленные истории, а просто как данность, как явление природы, и это — бесспорное доказательство феноменального мастерства Рэя Брэдбери, его запредельного воображения: его истории воспринимаются как подлинные.

Прямым источником вдохновения для «Папы Хейли» стал рассказ «Весь город спит», дьявольски жуткая история, чье окончание выжало меня, как лимон, и заставило дрожать от страха. Никогда прежде и ни разу после ничто из прочитанного не цепляло меня с такой силой. Когда я читала эту историю в первый раз, она вцепилась в меня мертвой хваткой и потащила, податливую и доверчивую, за собой — а потом, в самом конце, резко выбила почву у меня из-под ног и опрокинула в темноту. Я отчаянно отбивалась. Я хватала ртом воздух. А после, когда отдышалась, вдруг подумала про себя: интересно, какие умные инопланетяне под покровом ночи доставили в наш ничего не подозревающий мир этого волшебника в очках, этого Рэя Брэдбери, этого доброго гения, обладавшего магической силой, отчаянной храбростью и непревзойденным талантом рассказчика?

Сборник статей Рэя Брэдбери «Дзен в искусстве написания книг» стал основной поворотной точкой на пути моих литературных амбиций. Рэй разрешил мне мечтать, разрешил мне быть смелой, сбросить страховочные колесики с детского велосипеда и разрезать веревку, что привязывала меня к установленным правилам и приличиям. «Потому что писатель обязан быть прежде всего увлеченным, — объявил Рэй Брэдбери. — Обязан нести в себе жар и восторг». А его слова должны «бить в страницу, как молнии». У меня до сих пор колет кончики пальцев, когда я вспоминаю этот отрывок.

А добрым инопланетянам, давшим нам Рэя Брэдбери — как же еще объяснить появление на Земле такого блестящего, великолепного мастера и поэта? Только инопланетным вторжением, — мы скажем большое человеческое спасибо и сразу же уточним, что обратно его не отдадим.