Дождь, начавшийся ранним утром и сбивший жаркую духоту июня, к обеду стал только сильнее. Глядя на пузырящиеся лужи, которыми покрылся асфальт, шофер покачал головой:

— Вот погодка-то…

Попутчик, как обычно, не отозвался, поэтому шофер перешел от лирики непосредственно к сути дела:

— Хреновая погода. Может, переждешь, пока дождь?

— Это никогда не кончится, — наконец разжал губы попутчик. — А мне надо идти.

— Ну, коли так, счастливо…

— Спасибо тебе, — произнес попутчик фразу, которую водитель «ЗИЛа» уже и не ждал от этого человека. Немного странного человека. Хотя кого только не встретишь сегодня по дорогам.

Шофер не ответил на благодарность, не из-за природного хамства, а из-за некоторой растерянности. Он молча положил руки на рулевое колесо и смотрел вслед человеку, которого час назад подобрал на Ярославском шоссе по пути в Москву.

Теперь незнакомец, большую часть дороги просидевший молча и мрачно глядя перед собой, шел в сторону Медведкова.

Он шел, неловко ставя ноги в лужи, хотя, в общем-то, по-другому он идти и не мог — сухого места на асфальте уже давно не осталось. Брызги из луж летели на полы старенького коричневого плаща, сверху лил дождь. Человек не пытался защититься от летящей с небес влаги, позволяя каплям омывать голову и стекать ручьем за шиворот.

Нетвердым шагом, чуть покачиваясь из стороны в сторону, он уходил все дальше — одинокий путник под темным небом, посреди потока дождя. Шофер не знал, что было причиной неуверенной походки бывшего попутчика — то ли болезнь, то ли усталость… Но вроде бы не алкоголь — запах шофер почувствовал бы.

Удаляющийся мужчина в коричневом плаще напоминал последнего солдата разбитой армии, возвращающегося в город после долгой и жестокой битвы. Он возвращался с вестью о поражении и страшился лиц своих сограждан.

Повернув за угол, мужчина в грязном коричневом плаще, едва доходившем ему до колен, скрылся из поля зрения шофера. Еще через некоторое время водитель «ЗИЛа» напрочь забыл о своем случайном знакомом. Это было очень просто сделать, потому что шоферу-дальнобойщику встречаются сотни таких вот попутчиков. Попадались среди них типы и причудливей нынешнего молчуна в плаще.

Но, скрывшись из виду и исчезнув из мыслей водителя, человек в плаще отнюдь не прекратил свое земное существование. Хотя мысли об этом временами приходили ему в голову.

Он продолжал неуклюже ковылять по лужам, чувствуя воду в хлюпающих ботинках. Когда боль в бедре становилась невыносимой, он и вправду начинал мечтать о том, как прекрасно было бы взять и раствориться в воздухе. Бесследно и безболезненно. Распасться на молекулы и не чувствовать рези в желудке, не страдать от холода по ночам, не кусать губы от болей в негнущемся позвоночнике…

Но дальше мечтаний дело не шло. Слишком велик был в нем запас прочности, заложенный давным-давно. Задолго до того, как все пошло кувырком. И поэтому он все еще надеялся дойти. Надеялся выжить.

Если бы еще не этот дождь, черт его побери! Казалось, что может быть хуже испепеляющего летнего солнца, да еще в открытом поле, когда нет укрытия от безжалостных лучей… Но вот он уже в городе, зато теперь льет как из ведра. Льет уже несколько часов безостановочный поток воды, а плащ, как выяснилось, — неважная защита. Две хлопчатобумажные майки — ничего другого под плащом у него не было, — надетые одна поверх другой, давно промокли и знобили больное тело.

Рана в бедре повела себя совершенно по-свински и отозвалась на изменение погоды незатухающими импульсами боли, то и дело напоминая о себе, хотя он и не думал о ней забывать. Такое не забудешь…

Вдобавок этот ровный шум дождевых струй предательски усыплял, шепча что-то ласковое, лишающее рассудка. От этого шепота и этой боли хотелось остановиться, упасть и уснуть, чтобы по распростертому телу вечно барабанили прохладные капли. Но он упрямо дернул головой и двинулся дальше…

Минут через пять человек в плаще оказался напротив стеклянной двери супермаркета, на которой изнутри были приклеены названия кредитных карточек, принимаемых здесь к оплате: «Виза», «Америкэн Экспресс» и так далее.

Красивые картинки, но тусклый взгляд мужчины лишь скользнул по золотым буквам, которые в этот момент значили для него не больше, чем инопланетные письмена. Слишком уж он был занят собой и дождем, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

И он шагнул бы дальше и прошел мимо — да, именно так он и собирался сделать, не теряя времени у этой замечательной двери. Она была ему совершенно не нужна, ведь попрошайничать он не стал бы и под угрозой голодной смерти. Он непременно прошел бы мимо, если бы…

Если бы в тот миг стеклянная дверь не распахнулась, больно ударив мужчину в плечо, и из супермаркета не появился низкорослый человек в аккуратном сером костюме и в серой же шляпе с широкими полями. Этот коротышка даже в шляпе едва доставал до подбородка мужчины в плаще, но посмотрел он высокомерно и презрительно, чтобы сразу стало понятно, кто внизу, а кто вверху. И только так, а не иначе.

Лишь частично осознавая происходящее вокруг, мужчина в плаще все-таки различил сквозь дождь брезгливое выражение лица коротышки и почувствовал обращенный на себя взгляд.

И почувствовал он не только это: следовавший за человечком в шляпе рослый тип с мрачной физиономией с силой толкнул мужчину в грудь, недовольно пробурчав:

— Уйди, убогий…

Толчок этот не был таким уж убийственным, просто в данный момент мужчина в плаще все еще балансировал на больной ноге после неудачной встречи с дверью супермаркета. После толчка в грудь он окончательно утратил равновесие и, смешно раскинув руки в последней попытке устоять на ногах, рухнул наземь.

Он больно ударился об асфальт основанием позвоночника. К тому же короткий плащ задрался, и брюки мгновенно вымокли до нитки. От боли и досады мужчина открыл рот, но ничего не сказал и даже не вскрикнул, лишь часто и глубоко задышал…

Ни человек в шляпе, ни его могучий сопровождающий уже не смотрели на упавшего. Перед коротышкой предупредительно открылась дверь автомобиля, он остановился, снял шляпу и внимательно осмотрел ее, будто подсчитывая число капель, посмевших упасть на любимый головной убор. Затем человечек в сером костюме все-таки уселся в машину. Там было тепло, сухо и уютно. Мрачный тип, занявший место водителя, включил приемник. Или это был проигрыватель компакт-дисков? Какие-то обрывки незнакомой мелодии донеслись до человека в плаще, потом заревел мотор, и белый «форд» унесся прочь.

А человек в коричневым плаще остался сидеть в луже под проливным дождем. И думал он в этот миг не о своих обидах, а о том, как бы ему сейчас подняться на ноги и пойти дальше…

Через пять минут он все-таки встал и пошел, чуть сильнее прихрамывая и стараясь подальше держаться от супермаркетов.

Как обычно, по дороге домой Иван тормознул у продуктового рынка, раскинувшегося у станции метро. Он быстро прошелся по рядам, наполняя сумки молодой картошкой, помидорами, перцем, упаковками мясного фарша и многим другим вкусно пахнущим. Сам воздух рынка был особенным и вызывал приятное волнение — обилие острых запахов щекотало обоняние. Иван даже замедлил шаг, откровенно наслаждаясь аурой летнего рынка.

Но в конце концов от многочисленных соблазнительных запахов у Ивана потекли слюнки и призьюно заурчало в животе, он поспешил к машине и забросил сумки с едой в багажник. Затем он огляделся по сторонам, озабоченно пытаясь вспомнить — не забыл ли чего…

Так он озирался вокруг, и тут его взгляд неожиданно наткнулся на…

Сначала он не поверил своим глазам. Этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда. Иван даже помотал головой, чтобы странное наваждение поскорее исчезло.

Он закрыл глаза, потом вновь раскрыл и уставился для начала в небо, а уже после этого осторожно перевел взор на так поразивший его объект. И обнаружил, что тот не исчез, подобно миражу в пустыне, а следовательно, является подлинным, настоящим созданием из плоти и крови, как и сам Иван.

Между тем человек, которому было уделено столько внимания и столько искренних переживаний, ни о чем подобном и не подозревал. По крайней мере так он выглядел со стороны — невозмутимый или скорее отрешенный взгляд, устремленный в некую одному ему известную точку, имеющую одному ему известный вселенский смысл. Казалось, что окружающая обстановка совершенно не волнует этого человека.

Однако трудно было представить менее подходящую обстановку для глубоких раздумий о смысле жизни (или о чем там думал этот мужчина средних лет в грязном коричневом плаще, особенно нелепом в солнечный летний день). Кругом суетились и переговаривались десятки людей, передавая, из рук в руки деньги и товары. Отрешиться от этого гама и шума было трудновато, но — судя по виду мужчины в плаще — вполне возможно.

Он сидел на шатком пластиковом стуле под красным солнцезащитным зонтиком и сосредоточенно жевал сосиску, запеченную в тесте. Это было самое дешевое блюдо в меню местного бистро, чей пестро разукрашеный вагончик стоял здесь же.

На столике перед мужчиной стоял одинокий пластмассовый стаканчик с мутным кофе.

Пережевывание сосиски, видимо, требовало от мужчины большого напряжения сил и концентрации внимания: он никак не реагировал на происходящее вокруг. Его соседи по столику — муж и жена с ребенком — встали и ушли, их место заняли две дамы внушительных объемов, немедленно занявшихся пиццей, а он даже не удостоил вновь прибывших взглядом.

Иван словно попал под гипнотизирующее воздействие поедателя сосисок. Он медленно захлопнул крышку багажника, медленно повернулся к поразившему его человеку и еще раз внимательно осмотрел мужчину в коричневом плаще с ног до головы.

— О-о-о, — негромко произнес Иван. Теперь, когда он окончательно решил, что видит не мираж и не привидение, а живого и хорошо знакомого человека, то оценил увиденное по критериям реальной жизни. И увиденное ему не понравилось. Все-таки этот человек выглядел больным.

Он был худ и бледен, с ввалившимися усталыми глазами. Особенно беззащитной казалась шея, тонкая, напряженная, словно полузадушенная наглухо застегнутым воротником плаща.

Мужчина был небрит. Темная щетина на лице производила тягостное впечатление и не делала его более мужественным и суровым, как это бывает с лицом какого-нибудь американского актера. В этом случае щетина говорила о запущенности, а не о суровости.

А этот плащ… Честно говоря, Иван сначала подумал, что плащ был найден на какой-то помойке. Такими же грязными были и черные брюки или джинсы — определить это с расстояния в десять метров не представлялось возможным. Но наиболее печальным зрелищем были изношенные осенние ботинки — на них Иван просто не мог смотреть без омерзения.

А если учесть, что на дворе стоял июнь месяц, ртутный столбик не опускался за последние дни ниже двадцати градусов, а люди вокруг были одеты в майки и рубашки с короткими рукавами, то вывод напрашивался один. Мужчина за столиком одевался явно не по погоде и не в соответствии с указаниями некоего экстравагантного модельера. Он нацепил на себя все то, что сумел найти. Возможно, что искал он эти вещи в мусорных баках.

И слава Богу, подумал Иван, если под плащом у него еще что-то надето.

Скорее всего там просто голое тело. Короче говоря, этот будто примерзший к стулу мужчина основательно походил на бомжа. Щетина и сальные волосы, свисавшие жидкими прядками на воротник, давали к такому заключению дополнительные основания.

Иван вспомнил, каким был этот человек два года назад, когда они встречались последний раз, и снова покачал головой. Невозможно, чтобы он так изменился… Это даже трудно назвать «изменением». Падение? Деградация? Что могло так сломать этого человека? Могло ли его вообще что-то сломать? Увиденное Иваном говорило, что могло и сломало.

Все еще отказываясь окончательно поверить в реальность происходящего, Иван медленно двинулся вперед, чтобы подобно Фоме неверующему дотронуться до ран собственными перстами и убедиться, что они действительно кровоточат.

Расстояние от машины до столиков бистро было небольшим — метров десять. Но, пока Иван преодолевал это расстояние, уже успело кое-что произойти.

Человек в грязном коричневом плаще все так же сосредоточенно двигал челюстями, не видя, как от прилавка бистро отошел нагруженный тарелками с едой плотный, хорошо одетый парень. Расстегнутая чуть ли не до пупка гавайская рубашка открывала для обозрения массивную цепь желтого металла на могучей шее. Он огляделся, и выражение его лица стало удивленным — свободных мест за столиками не оказалось, а парень с цепью, очевидно, не привык к таким ситуациям. Во всяком случае, он не собирался мириться с такой ситуацией.

Еще раз осмотрев внимательным взглядом жующих людей, он безошибочно определил в этом разношерстном сборище слабое звено — того, кого можно было запросто вышвырнуть из-за стола, не вызывая при этом возмущения общественности. А также не навлекая на себя нежелательных последствий. Уже с прежним уверенным выражением лица парень поставил свои тарелки с пиццей, салатом и шашлыком на столик, за которым сидел человек в плаще. Тот никак не отреагировал, и тогда парень посчитал необходимым внести ясность в ситуацию, увесисто хлопнув мужчину по плечу.

— Эй, друг! — сказал парень вовсе не по-дружески. — Ну-ка, освободи жизненное пространство. Иди погуляй, а то людям поесть негде…

Толстые дамы сделали вид, что их это совершенно не касается, но и мужчина в плаще не пошевелился, то ли действительно не заметив парня, то ли игнорируя его — с риском для собственного здоровья. В любом случае парень остался недоволен, он снова хлопнул сидевшего по плечу. Но теперь рука его там и осталась. Она с силой сжала плечо под плащом.

— Ты, кажется, не понял, — парень с цепью пока не повышал голоса, но чувствовалось, что его терпение истекает. — Вали отсюда…

Вот тут-то и подоспел Иван, чье появление и вмешательство были неожиданными в равной степени как для изголодавшегося парня с цепью, так и для отключившегося от реальности человека в плаще.

Увидев прямо перед собой Ивана, который был на полголовы повыше, парень нахмурился.

— Сам отвали, — стараясь быть спокойным, сказал Иван. — И не надо хамить в общественных местах.

Парень ничего не ответил, но и не отступил. На его лице читались сомнения — отступать или лезть в драку, пусть и по такому дурацкому поводу. Иван продолжал нависать над ним и неотрывно глядел противнику в глаза. Этого парень не выдержал, он стал стрелять встревоженным взглядом по сторонам, однако не обнаружил никого из знакомых. В этом были свои плюсы и свои минусы: он не мог рассчитывать на поддержку друзей в случае мордобоя (а Иван выглядел довольно внушительно, как бы предлагая хорошо поразмыслить перед началом решительных действий), а с другой стороны, отсутствие друзей позволяло парню с цепью отступить, не теряя при этом авторитета в своей среде.

Был избран второй вариант поведения: как раз освободилось место за соседним столиком, парень подхватил тарелки и устремился туда, так и не произнеся в ответ ни единого слова. Впрочем, Иван и так его прекрасно понял.

Проводив парня взглядом, Иван повернулся к человеку в плаще и негромко проговорил:

— Привет, Тёма…

Только теперь Артем прекратил жевать, нескладным механическим движением поднял голову и ничего не выражающим взглядом посмотрел на Ивана. И ничего не ответил. Зато челюсти его продолжали двигаться, продолжая перемалывать бесконечную сосиску. Это потрясло Ивана больше всего.

Теперь он по-настоящему испугался и основательно встряхнул Артема за плечи, будто надеясь, что от таких вибраций в немытой голове Артема все станет на свои места, а взгляд станет осмысленным и живым.

— Артем! — повторил Иван почти в самое ухо. — Эй! Ты меня слышишь?!

Артем напрягся и проглотил свою тесто-сосисочную массу, помедлил пару секунд, а затем ответил еле слышно: — Да.

— Что «да»? — не понял обеспокоенный Иван.

— Да, слышу.

— Слава Богу…

— Чуть из-за тебя не подавился, — все таким же шепотом сообщил Артем. Он смотрел вроде бы на Ивана, но не в глаза, а куда-то мимо.

Иван, не обращая внимания на изумленные взоры толстых дам за столиком, присел на корточки, чтобы видеть глаза Артема, и наконец задал ему вопрос, занимавший его с того самого момента, как он увидел своего старого приятеля.

— Артем, что ты тут делаешь? — спросил Иван.

— Ем, — коротко ответил Артем. Сказано это было с абсолютной уверенностью в естественной правоте, законности и необходимости данного занятия, причем именно здесь и именно сейчас. Ивану даже стало немного стыдно за свой дурацкий вопрос. Конечно же, если у человека в руке зажата половина сосиски, а во рту пережевывается другая — значит, этот человек ест.

— А почему ты… — Иван не смог точно сформулировать свой второй вопрос, так как подразумевал слишком многое: почему ты в такой грязной одежде, почему у тебя больной вид, почему ты сидишь здесь и ешь эту гадость?.. Этот список можно было продолжать и дальше, но все это и заключалось в произнесенных Иваном трех словах, сказанных с осторожным удивлением, чтобы невзначай не задеть какой-нибудь болезненной струны Артемовой души, не вторгнуться грубо и бесцеремонно в область тягостных и неприятных воспоминаний, возможно, запретных для посторонних лиц…

В том, что воспоминания эти неприятны, у Ивана уже не осталось ни малейших сомнений — внешне Артем напоминал единственного уцелевшего после авиационной катастрофы, так до сих пор и не пришедшего в себя, балансирующего на грани недавнего кошмара и нынешнего чувства волшебного спасения.

Каким бы «отключенным» ни выглядел Артем, но общий смысл вопроса он понял даже по этим трем словам, по интонации собеседника.

— Почему я? — переспросил он и прикрыл глаза, будто отправляясь в долгое плавание по темным закоулкам своей памяти в поисках ответа на вопрос. Иван снова испугался, теперь того, что Артем потеряет сознание. Но ничего страшного не случилось, и глаза Артема через минуту широко раскрылись.

— Почему я весь в таком дерьме? — неожиданно четко и громко спросил он.

На него стали оборачиваться люди, а две полные дамы поспешили закончить трапезу и направились к метро. Иван и сам сообразил нелепость выяснения Артемовых проблем прямо здесь, поэтому предложил другу:

— Поехали ко мне. Там обо всем и поговорим.

— Я вообще-то и шел к тебе, — сообщил Артем и странно улыбнулся, показав зубы в желтом налете.

— Ко мне? — Иван даже обрадовался, хотя момент был и неподходящий. Его приятно удивило, что старый приятель, с которым в последнее время общался редко и мимолетно, в трудный период своей жизни ищет помощи именно у него, у Ивана.

— Не совсем к тебе, — тут же испортил Ивану ход мыслей Артем. — Вообще к кому-нибудь из наших. Кого смогу найти. А ты мне сам попался… Большая удача для меня. Я уже второй день в Москве, а все никого не могу найти.

— Да? Вроде бы все по старым адресам…

— Ну так, значит, я забыл эти адреса, — невесело сказал Артем. — И вообще, передвигаться для меня теперь — большая проблема. Я очень медленно стал ходить с некоторых пор…

Он снова грустно улыбнулся и положил свою землистого цвета ладонь на бедро:

— У меня нога за ногу заплетается…

— Болеешь?

— Всё вместе…

— Как это?

— И болею тоже.

— А еще что?

— Много всяких болячек ко мне прицепилось за последнее время, — взгляд Артема будто остекленел. — Слишком много… Плохие для меня настали времена. Никогда даже и не думал, что дойду до такого состояния…

— И я тоже, — вырвалось у Ивана. Он тут же пожалел о своей реплике, но было уже поздно. Артем же, несмотря на отстраненный взгляд, не пропустил слов друга мимо ушей.

— Ты тоже? — На миг апатия и усталость исчезли с его лица, на нем появилось выражение жесткой иронии, знакомой Ивану куда больше, нежели нынешняя маска Артема. — Да, конечно, и ты тоже не мог предположить. Никто не мог предположить. Но есть на свете такие вещи, насчет которых предполагай не предполагай, а результат один. Вот он перед тобой.

— Тебе не жарко? — спросил Иван, чтобы как-то уйти от неприятной и явно будоражившей Артема темы. Впрочем, тема, предложенная взамен, оказалась не лучше.

— Мне холодно, — коротко сообщил Артем. — Уже пару недель, как все время я мерзну самым зверским образом. Особенно по ночам. Земля, знаешь ли, очень холодная. Потом весь день пытаюсь согреться, да все без толку…

— Земля? Ты спал на земле?! — Иван вспомнил свои недавние умозаключения насчет происхождения одежды Артема и понял, что не ошибся.

— Много чего мне пришлось делать по дороге сюда, — уклончиво ответил Артем. — Но твое предложение двинуться отсюда куда-нибудь в другое место я с удовольствием приму. Мне здесь, честно говоря, не очень нравится.

— Конечно, — спохватился Иван. — Поехали ко мне.

— Ты на машине?

— Да.

— Это хорошо. Теперь главное для меня — дойти до твоей машины. Она далеко?

— Нет, пара шагов.

— Это очень хорошо, — Артем с видимым усилием наклонил корпус вперед и попытался подняться со стула. — Я сейчас очень слабый, как ты уже мог догадаться… И я не обижусь, если ты протянешь мне руку дружбы и поможешь подняться с этого чертова стула.

— Да, конечно, — Иван торопливо ухватил друга за руку и потянул, но без особого успеха. Артема словно заклинило в согнутом положении, и Иван просунул свои руки ему под мышки и рывком поставил на ноги, осторожно помогая Артему принять полностью вертикальное положение.

— Большое спасибо, — процедил Артем, морщась от боли. — В такие волнительные моменты я начинаю жалеть, что не сдох по дороге сюда. Где-нибудь под Рязанью. У меня была масса возможностей.

— Ну зачем же так? — недоуменно-растерянно пробормотал Иван. Он знал своего приятеля как большого жизнелюба, и слова о смерти поразили его. — О чем ты, Тёма?

— Не хочу быть инвалидом, — пояснил Артем. — Лучше уж сыграть в ящик. Ах, черт!

— Что случилось?

— Теперь еще и плечо, — скривился Артем. — Этот болван хлопал по нему, будто по попке Синди Кроуфорд. Но ты появился вовремя, ничего не скажешь. Если бы он настроился решительнее и вмазал мне, то я, наверное, просто упал бы и умер.

— Ну это ты загнул! — подбодрил его Иван, хотя сам в глубине души был совершенно согласен с Артемом.

— Иногда мне вообще кажется, что я давно и безоговорочно сдох, — продолжал свои пессимистические рассуждения Артем. — И только мой усталый призрак шатается по земле. Но и ему пора на покой…

Иван кое-как довел Артема до машины и с большим трудом запихнул его на заднее сиденье. Артем с мучительной гримасой привалился к спинке, посидел немного с закрытыми глазами и слабо прошептал:

— Поехали…

Когда Иван сел за руль и включил зажигание, то, оглянувшись назад, испугался: Артем уже лежал, странно и неподвижно вытянувшись. Перегнувшись через спинку водительского кресла, он увидел белое, словно у мертвеца, лицо друга. Веки были прикрыты, но грудь едва заметно вздымалась и опускалась. Артем спал. Он уснул, как только его голова коснулась кожаной обшивки сиденья.

Иван нахмурился. Похоже, дела Артема обстояли куда хуже, чем показалось с первого взгляда. Иван еще некоторое время смотрел на друга, чьи бледность и неподвижность делали его больше похожим на покойника, нежели на спящего. Ясно как белый день, что для Артема нечаянная встреча со старым другом оказалась просто спасением. Но вот что несла эта встреча для самого Ивана?

Настя, жена Ивана, регулярно подсовывала ему разную литературу насчет гороскопов, оракулов и тому подобной дребедени, после которой Иван и сам стал тайно, никогда не признаваясь жене и друзьям, по-прежнему высмеивая Настино увлечение, верить в судьбу.

С этой точки зрения ничто в мире не происходило случайно и хаотично, все события являлись элементами гигантской мозаики, которую складывал высший разум. Возможно, что взгляд Ивана вовсе не случайно остановился на коричневом плаще Артема, в этом был некий смысл, некое предзнаменование будущих событий. Сегодняшняя встреча должна была привнести в жизнь Ивана нечто новое. Но что? К лучшему или к худшему будут эти перемены?

На эти вопросы у Ивана не было ответов, но ведь и Настя утверждала, что истолкование смысла знамений — самое сложное. Пытаясь понять таинственные судьбы, Иван всего лишь заработал головную боль и решил, как настоящий фаталист, благодарно принять явление Артема, к каким бы последствиям это ни вело в перспективе.

«Делай свое дело, и будь что будет», — припомнил он старую истину, и наконец-то его машина тронулась с места.

Десять минут спустя, остановившись перед гаражом-«ра-кушкой» во дворе своего дома, Иван задумался: то ли вытаскивать спящего Артема на руках, то ли оставить отсыпаться в машине. И все-таки он принялся расталкивать спящего друга. Артем встрепенулся, сел и ошарашенно огляделся, не понимая, где он оказался.

— А, это ты, — облегченно вздохнул он, наткнувшись взглядом на озабоченное лицо Ивана.

— А ты думал кто?

— Да я вообще подумал, что проснулся в гробу: темно и какие-то стенки кругом…

— С тобой не соскучишься.

— Да просто ерунда какая-то снилась…

— Ладно, вылезай, приехали.

Артем осторожно спустил ноги на асфальт и по-старчески крякнул. Он попытался вылезти, но не смог и раздраженно покачал головой:

— Помогай, а то я здесь застряну…

— Момент, — Иван потянул друга на себя, и выдернутый из машины Артем едва не рухнул на грудь спасителю.

— Легче, легче, — пробурчал Артем. Иван помог ему принять устойчивое положение, крепко держа за руки. С правой рукой Артема явно что-то было не так. Иван глянул мельком — эта рука была рукой инвалида.

— Господи… — потрясенно прошептал Иван.

— Ты о чем это? — Артем проследил направление его взгляда. — Об этом? Да, есть на что посмотреть… Мне, правда, эта картина не очень нравится. То, что было раньше, нравилось мне больше.

На правой руке у Артема осталось лишь три здоровых пальца — большой отсутствовал полностью, а указательный сохранил лишь одну фалангу. Сама кисть была покрыта красными шрамами ожогов.

— Господи, да что же с тобой случилось?! — В голосе Ивана и в его глазах чувствовалась настоящая боль. Артем виновато ухмыльнулся:

— Ничего страшного, я уже привык…

— Но что же…

— Это еще мелочь, — проигнорировал вопрос Артем. — У меня были неприятности и посерьезнее.

— Представляю, — мрачно сказал Иван и, продолжая поддерживать друга, повел его к подъезду.

— А я вот не представлял раньше, что со мной такое может случиться. Что можно в такое вляпаться… Теперь представляю. И, наверное, ничего хуже того, что со мной уже случилось, не случится впредь. Это меня радует…

Иван сочувственно приобнял его за плечи, и они вошли в подъезд.

Чуть позже, перепоручив Артема заботам жены, Иван бегом спустился вниз, поставил машину в гараж, а затем в ожидании лифта еще раз удивился сегодняшней встрече. Вот уж действительно неисповедимы пути… И судьба ломает самых стойких, будто имевших внутренний стержень из железобетона. Куда подевалась стойкость? И куда подевался железобетон? Это Ивану еще только предстояло узнать.

И все-таки надежды на то, что, отъевшись и отмывшись, Артем поведает историю своих злоключений, не оправдались.

Он вышел из ванной, закутавшись в синий халат Ивана, с какой-то неземной блаженной улыбкой на лице. За столом ел мало, и шутки Ивана типа: «Неужели ты сосиской наелся?» — никакого воздействия на Артема не оказали. А полрюмки розового «Мартини», что были выпиты под тост о долгожданной встрече, вовсе доконали гостя.

Поковыряв вилкой в тарелке с великолепной разваристой молодой картошкой, Артем как бы невзначай прислонился к стене и прикрыл глаза. Настя толкнула мужа в бок, тот пригляделся и понял — Артема снова сморил сон.

Уже в который раз за сегодняшний вечер Иван подхватил друга под руки и потащил на диван, где было постелено. По дороге туда Артем на миг очнулся, поглядел вокруг своим стеклянным, ничего не выражающим взглядом и опять погрузился в сон, и спал до самого утра.

Настя посмотрела на вернувшегося Ивана и тихо сказала:

— Во-первых, ему как минимум три дня надо отсыпаться и отъедаться. Сколько ему нужно лечиться — я не знаю. Во-вторых, этот жуткий плащ выброси на помойку — там ему только и место.

Иван согласно кивнул.

— Ну а остальное, что было на нем, надо хотя бы выстирать.

Иван опять согласился.

— Ты не кивай головой, а тащи его одежду. Где она?

Брюки и две грязные майки лежали на полу ванной комнаты. Иван сгреб их в кучу и понес было на кухню, где стояла автоматическая стиральная машина, но тут из кармана брюк что-то выпало, звонко ударившись о кафельный пол. Иван нагнулся и услышал за спиной голос жены:

— Что ты тут роняешь?

— Это не я, — пробормотал Иван, накрывая упавший предмет ладонью. — Это у Артема из штанов выпало…

— Что выпало?

— Деньги, — соврал Иван.

— У него еще и деньги водятся? — удивленно заметила

Настя и усмехнулась. Иван отнес одежду Артема, вернулся в комнату и укрыл лежащего на диване друга пледом.

Затем он вышел на балкон, закурил и при свете огонька сигареты рассмотрел лежащий на ладони предмет. Тот, что выпал из кармана брюк Артема.

Ничего особенного. Обыкновенная стреляная гильза. Мало ли что может заваляться в карманах у такого путешественника и искателя приключений на свою голову, как Артем. К тому же брюки, как и плащ, вполне могут оказаться позаимствованными на некоей свалке, а следовательно, Артем не имеет к этой гильзе никакого отношения.

Однако интуиция — а если верить гороскопам, то у Ивана, родившегося под знаком Рыб, она великолепно развита — подсказывала, что пуля из этой гильзы была выпущена когда-то именно Артемом. И это было куда больше похоже на прежнего Артема, которого Иван имел честь знать уже более десяти лет, нежели все то, что Иван с удивлением наблюдал сегодня.

Он поднес гильзу к носу, и ему показалось, что запах пороха не выветрился окончательно и все еще волнующе щекочет ноздри.

Таким образом, к списку вопросов, которые Иван собирался задать своему неожиданно появившемуся другу, добавился еще один. Но Иван не удивился бы и не оскорбился, если б Артем послал его вместе со всеми вопросами куда подальше.

Каждый имеет право на личные маленькие секреты, и Иван в этом смысле не был исключением.

Сзади стукнула балконная дверь, Иван опустил гильзу в нагрудный карман рубашки и обернулся к вышедшей на балкон жене.

— Мавр сделал свое дело, — сказала она, позевывая и одновременно вешая сушиться выстиранные вещи Артема. — Мавр может идти спать. Ты долго еще здесь будешь торчать?

— Докурю…

— Давай, отгоняй комаров, — Настя прикрыла за собой дверь.

Иван посмотрел ей вслед, взглянул на темные стекла балконной двери, за которой в мертвый сон провалился искалеченный Артем.

Скажи ему кто-нибудь, что он встретит Артема в таком виде и при таких обстоятельствах — счел бы такого человека идиотом. А сам Артем разбил бы фантазеру морду в кровь за подобные шутки.

Ибо среди тех немногочисленных вещей, что ценились и почитались Артемом, важное место занимал не то чтобы комфорт или роскошь, а, как любил выражаться сам Артем Метел ьский, — стиль. Способ двигаться по жизни.

И тот стиль, с которым Артем передвигался по жизни на протяжении последних десяти лет, полностью исключал запущенный внешний вид, посещение дешевых забегаловок, невнимание к собственной персоне и гнетущую апатию. Теперь же все это, ранее отвергаемое, с избытком переполняло Артема Метельского, бывшего одноклассника и старого друга. Обстоятельства их встречи были весьма примечательными и заставили Ивана Цветкова предположить, что в жизни приятеля произошли серьезные перемены. Перемены к худшему.

У Ивана были достаточные основания так думать — он просто сравнивал Артема, каким знал его несколько лет назад, и нынешнего изможденного усталого мужчину, который выглядел старше своих двадцати шести лет.

Иван припоминал, что пресловутый стиль был для Артема настоящей идефикс. Из-за стиля он мог свихнуться или, по крайней мере, натворить достаточно глупостей, стараясь соблюсти выдуманные им самим правила. В десятом классе Артем с легким сердцем не являлся на экзамен по литературе — у него в тот день была назначена встреча со знакомым фарцовщиком, обещавшим обалденные итальянские кожаные туфли. Во время последующего скандала с участием всего школьного начальства Артем мило улыбался, то и дело посматривая на украшавшие его ноги чудеса итальянской обувной промышленности. Кстати, туфли такого фасона стали модными в Москве только пару месяцев спустя. Так что здесь Артем попал в «десятку», и это удавалось ему всегда. Или почти всегда.

С того самого момента, как Артем появился в Цветковском классе (а это случилось 1 сентября 1987 года — теплый, по-летнему ленивый день), он вызывал уважительный шепот и пристальные взгляды одноклассников и одноклассниц. Было ясно с первой минуты — у этого парня все в в порядке.

Позже выяснилось, что родители Артема работают за границей в торговом представительстве, и это многое объяснило.

Но и позже, уже сблизившись с Артемом после футбольных матчей класс на класс, после относительно невинных школьных дискотек, Иван был поражен, как много, просто неприлично много внимания уделяет его новый друг этому самому стилю.

— Одно из двух, — популярно разъяснял Артем на пустыре за школой, дымя сигаретой (конечно, «Мальборо»), — или ты себя уважаешь, или нет. Если ты себя уважаешь, то не выйдешь из дома в плохой одежде или вообще такую не наденешь. Не будешь есть всякую гадость, не будешь курить «Дымок». Если, конечно, ты себя уважаешь. Как личность. А если тебе наплевать на себя, то можно ходить в рваных спортивных штанах… Можно тогда и в туалете задницу не вытирать. Это все одно и то же. Надо держать свой стиль и отличаться от серой массы.

Иван тогда молча слушал друга и думал, что сам пока может рассчитывать только на роль серой массы: на дискотеку он пришел в банальных кимровских кроссовках и индийских джинсах, которые не могли сравниться с артемовскими «Левис 501». Что еще хуже — левая кроссовка скрывала дырявый носок, а это могло быть расценено Артемом только как отсутствие уважения к себе и, следовательно, отсутствие стиля.

— И насчет девок тоже, — развивал Артем свою излюбленную тему, переводя разговор в неизбежную для мужской компании любого возраста сексуальную плоскость. — Если уж захотелось перепихнуться, то не бросайся на первую попавшуюся, лишь бы вставить… Пусть пореже, но лучше! — Артем прищелкнул языком, обозначая таким образом высшую степень женской привлекательности.

— Хорошо, когда на все это бабки есть, — пробормотал тогда Иван, выдавая мучившую его сторону дела. — Тогда со стилем легко, нет слов…

— Правильно, — одобрил ход мыслей друга Артем. — А вывод отсюда какой? Значит, нужно зарабатывать столько денег, чтобы и ты сам, и другие тебя уважали. А с деньгами, сам сказал, стиль легко держать.

Иван тогда серьезно задумался над этими его словами — насколько мог быть серьезным семнадцатилетний пацан. Но

мысль, как семя, брошенное в землю, со временем дала свои всходы. На это ушло несколько лет, но однажды Иван четко осознал цель и назначение собственных действий в этой жизни: обеспечить себе и своей семье нормальную жизнь. Когда уважаешь себя сам, уважают и остальные. Артем мог бы назвать такую жизнь стильной, но дело было не в названии, а в сущности.

А отсюда вытекала другая мысль — для того чтобы обеспечить себе хорошую стильную жизнь, можно пойти на многое. Очень многое.

Через месяц после своей женитьбы на Насте Иван еще раз обдумал обе эти глубокие мысли и вновь признал их абсолютную истинность.

Примечательно, что Артем Метельский независимо от Ивана пришел к такой же точке зрения на средства достижения стильной жизни. Иван даже подозревал, что уже десять лет назад, на школьном пустыре, Артем был готов на многое. Он всегда опережал Ивана в мыслях и поступках.

Но похоже, что в первый раз за время их знакомства спешка Артема пошла во вред его собственному здоровью.

Докурив сигарету, Иван бросил ее с балкона вниз и пошел спать.

Иван проснулся поздно, в половине десятого. Настина половина супружеского ложа оказалась пустой — жена ушла по магазинам. Обнаружилось также, что в затылочной области поселилась тупая и совершенно неуместная головная боль. Иван решил, что это следствие вчерашних полуночных размышлений о времени, Артеме и себе, после чего поклялся больше так не утруждать свои мозги.

Массируя затылок, он прошел в зал, но Артема там не было. Смятый халат валялся на диване, сам же гость куда-то исчез.

Он стоял на балконе в одних трусах — веселеньких, в белосинюю полоску, также позаимствованных у Ивана. Артем, широко расставив руки, вцепился в балконный поручень и хмуро смотрел на утренний город, будто предводитель армии перед штурмом. Хотя, если вся армия была в таком же состоянии, что и ее командир, то город мог спокойно зани-маться своими обычными делами. Ивану даже показалось, что Артем слегка пошатывается от легкого ветерка. Но это только показалось.

Позевывая, Иван встал рядом, хотел приветливо хлопнуть друга по плечу, но вспомнил вчерашнее состояние Артема и сдержался. Да и нынешний вид приятеля заставлял воздерживаться от резких движений: казалось, что от сильного толчка этот обтянутый бледной, нездорового вида кожей костяк развалится в тот же миг. Но опять-таки это только казалось.

Иван предпочел не проверять своих впечатлений на практике и просто сказал:

— Доброе утро.

— Если оно действительно доброе, — мрачно отозвался Артем. Он сложил руки на груди и поежился. — Хотя, конечно, сегодня лучше, чем вчера…

— Вот видишь, — снова зевнул Иван. — А завтра будет лучше, чем сегодня…

— Ага. Вчера меня разбудила бродячая собака. Вцепилась мне в ботинок, дура… А сегодня проснулся от того, что какая-то шавка разлаялась под окном. Большой прогресс…

— Бродячая собака? Где же вы с ней повстречались?

— Где-где… Проснулся на пустыре, рядом с мусорными баками…

— Что значит «проснулся на пустыре»?! А где ложился?

— Не лови меня на словах, — поморщился Артем. — Тут все нормально, ложился я тоже на пустыре, рядом с мусорными баками. Там же и проснулся. Теперь доволен?

— А другого места ты не мог подыскать? Или это принципиально?

— Принципиально, — с усмешкой ответил Артем. — Уж больно страшное там место, народ вообще старается туда не заглядывать… Так что как раз по мне местечко — не люблю, когда спишь, а об твои ноги все время кто-то спотыкается.

— Но почему не дома? — удивился Иван. — У тебя же квартира есть!

Артем криво усмехнулся:

— Ничего уже у меня нет! Забудь про это. — Он хрустнул пальцами. — Помойка одна осталась… Вот про нее и расскажу.

Представь картину. Светает. Легкий бриз от мусорных баков. Эта лохматая дура — я имею в виду собаку — нежно теребит меня за ногу. Думала, что я сдох. Немного поторопилась…

— И давно ты обретаешься по свалкам?

— Обретаешься… Слово-то какое подыскал! Чем тебе свалки не нравятся? Тихое уютное место, наводит на разные философские мысли…

— Например?

— Много у меня там было разных идей… Записать не на чем было.

— И что?

— Что-что… Всё забыл. И вообще, знаешь ли, я в последнее время места для ночлега не выбираю…

— А как же тогда?

— А вот так. Где упал, там и упал. Там и спал.

— Упал?

— Ну да. Ветром меня шатает последнее время. Падаю где ни попадя.

— А что ж так? — поинтересовался Иван. Он чувствовал неуклюжесть своих расспросов, но пока не мог сообразить, как иначе подобраться к загадке нынешнего состояния Артема. Головная боль усиливалась и не давала возможности сосредоточиться.

Артем помедлил, а потом все-таки ответил:

— Да глупость одна вышла…

— Какая? — Иван напряг слух, боль в затылке возросла, да так, что отдалась в висках.

— Расскажу как-нибудь. Сейчас настроения нет. Глупость, она и есть глупость. Вот, смотри, — он показал Ивану правую кисть. — Эта глупость обошлась мне в два пальца, да еще и…

Артем повернулся к другу и продемонстрировал на ввалившемся животе отметины едва зарубцевавшихся пулевых ран.

— Это еще что? — нахмурился Иван.

— Все то же. Подарки, да еще и здесь, — он хлопнул себя по бедру. — В общем, глупая история, а мне, дураку, так и надо, не хочу сейчас вспоминать…

— Как хочешь.

— Главное — результат. А результат на мне. Видно невооруженным взглядом.

— Это точно. Я вижу, до…

— Да что тебе еще от меня надо? — уже раздраженно отозвался Артем.

— Вижу, но не совсем понимаю…

— Чего тут понимать… Просто получилась такая ситуация, что… Как же тебе в двух словах объяснить? — задумался Артем. — Короче, я, самоуверенный кретин, представлял себя героем, непотопляемым авианосцем и еще хрен знает чем. Как только я о себе все это подумал и возгордился — тут же получил три пули в брюхо и свалился в грязную канаву, откуда потом еле вылез. Вот с этих пор и все мои несчастья… Ну, поначалу все неплохо вышло — добрые люди подобрали, обогрели… Нашли мне фельдшера. Я, правда, думаю, что это был ветеринар. Зашил как умел, до сих пор побаливает.

Иван посерьезнел, и выражение его лица, изменившись, чем-то стало напоминать Артема.

— Да, — вздохнул Артем. — Долго лежать не пришлось. Мне сказали: «Иди-ка ты, парень, куда хочешь…» Пришлось идти. Деньги, все, что были, за лечение отдал. Точнее, меня и не спрашивали. Забрали, пока я без сознания валялся. И я пошел. Денег нет. Документов нет. Одежда такая на мне, что не в каждую попутку посадят. Поразмыслил я да и решил в Москву податься. А куда еще? Здесь, по крайней мере, еще друзья остались. И я не ошибся, ведь так?

— Так, — мрачно ответил Иван.

— Идти пришлось долго. Два месяца.

— Сколько?! — Иван не поверил своим ушам.

— Два, — спокойно повторил Артем. — Сейчас ведь июнь, я не ошибаюсь?

— Июнь, — выдавил из себя Иван.

— А подстрелили меня в апреле… Число точно не помню, да не смотри ты на меня как на привидение. Просто дело было далековато отсюда. Идти пришлось долго. Ну и заносило меня в стороны от главного направления… Так и вышло два месяца.

— Да, — сказал Иван, потому что ничего другого в голову ему не пришло.

— Все не так страшно, — продолжал его успокаивать Артем. — Масса новых впечатлений… Не всё же на джипах разъезжать, надо и ногами походить по земле. Только ноги у меня болят после таких прогулок. Желудок тоже… О себе напоминает. Жрал всякую гадость.

— Надо врачу показаться, — посоветовал Иван. — Мало ли что тебе там наштопали.

— Надо бы… Только все не так просто, как кажется.

— А в чем проблема?

— Проблема? Это не проблема. Это жизненный факт. Я слишком долго был наверху. У меня были деньги, машина, бизнес, — Артем произнес это слово с плохо скрываемой иронией. — А потом — хоп! И ничего у меня не осталось. И два месяца по родной стране пешкодралом…

— Ну и что? Два месяца еще не срок…

— Для тебя, может быть, это не срок, а для меня это вечность. Рухнуло в один миг все, — Артем поморщился, сплюнул вниз с балкона, потом невесело усмехнулся, — а может, так и надо? Может, таскал я за собой ненужный хлам — эту свою машину, этот гребаный бизнес… И вот все сгорело. Может, это и к лучшему? Может, пора что-то новое делать? Такая вот была у меня мысль.

— Что-то в этом есть, — задумчиво произнес Иван.

— Только не все так просто. Дело в том, что машина-то сгорела… Но кое-что из моей прошлой жизни осталось. И это кое-что мне еще попортит кровушку.

— Это в каком смысле?

— В прямом.

— Ну и все-таки: как насчет подлечиться? — Иван так до конца и не понял рассуждений друга.

— Не все сразу. Дай прийти в себя, отлежаться.

— Ради Бога, — пожал плечами Иван. — У меня к тебе такое предложение…

— Ну-ка, ну-ка…

— Я даю тебе ключи от квартиры, есть у меня такое убежище на всякий пожарный… Однокомнатная квартира в Ясеневе. Поживи там пока, оклемайся, обрастай мясом, а то пока одни кожа да кости. Насчет денег не волнуйся — дам сколько нужно. А уж когда станешь на человека похож, тогда и подумаем, что дальше делать. Согласен?

— Угу, — Артем сосредоточенно смотрел куда-то в небо, и по его лицу трудно было определить, искренне он говорит или нет.

— Я бы и здесь тебя оставил, но, сам понимаешь, жена…

— Понимаю.

— Да и тебе там посвободней будет.

— Это точно.

— Так значит, согласен?

— А что остается делать старому больному ишаку с простреленным брюхом? — трагически сказал Артем. — Куда хозяин погонит, туда и пойду…

— Вот и славно, люблю послушных животных.

— Так значит, это твоя запасная квартира? — неожиданно спросил Артем с явным интересом в голосе.

— Да.

М-м-м… — Артем поднял брови. — Процветаешь?

— Не так чтобы очень… Просто понадобилась для работы, вот и обзавелся. Жена, кстати, не знает, так что…

— Понял. Строгий секрет, государственная тайна.

— Вот именно.

— Значит, для работы, — задумчиво повторил Артем. — Ну и когда же ты отвезешь меня на свою конспиративную квартиру?

— Теперь это твоя конспиративная квартира, — поправил его Иван. — Когда захочешь, тогда и отвезу.

— Тогда давай сейчас. Не будем тянуть, да и висеть обузой на тебе не хочу…

— Ты не висишь обузой, — возразил Иван. — Тебе нужна помощь, а я тебе помогаю.

— Ладно, хватит расшаркиваться… Там есть телефон?

— Есть. Если не возражаешь, то я буду иногда позванивать и иногда появляться.

— Не возражаю, у меня будет к тебе встречная просьба.

— Слушаю.

— Я бы не хотел, чтобы кто-то, кроме тебя, знал, что я снова появился в Москве.

— Хорошо, ты же знаешь, я не из болтливых, — произнес Иван как нечто само собой разумеющееся. Одновременно он почувствовал — благословенна будь его прославленная рыбная интуиция! — что в просьбе Артема содержится нечто важное, какой-то смысл…

Артем же, получив гарантии сохранения тайны, заметно повеселел, и Иван не сдержался:

— Что-то серьезное?

— Где? — Артем моментально принял прежний образ аскетического страдания.

— Ты не хочешь, чтобы знали о твоем приезде. На это есть серьезные причины?

— Да как тебе сказать, — медленно ответил Артем. — Смотря что называть серьезной причиной… Если я скажу тебе, что мне стыдно появляться перед старыми знакомыми в таком виде, ты сочтешь это достаточно серьезной причиной?

— Пожалуй, да.

— Значит, у меня есть серьезные причины прятаться в твоем Ясеневе. Просто не хочу, чтобы меня жалели, достаточно и одного тебя.

— Больше вопросов не имею, — развел руками Иван, покривив душой, — вопросов оставалось предостаточно. Радовало одно — Артем сегодняшний куда больше напоминал самого себя, нежели вчерашние человеческие останки, завернутые в замызганный коричневый плащ.

— Тогда поехали, — подытожил Артем. — Кстати, как ты думаешь, если бы у меня были действительно серьезные причины от кого-то прятаться, сказал бы я тебе об этом?

— Конечно, — твердо сказал Иван.

— С чего это такая уверенность?

— Но я же твой друг. Ты можешь всегда на меня рассчитывать. В любом деле, — сказал Иван, глядя в устало-равно-душные глаза Артема. Он прекрасно понимал, что этот разговор имеет какой-то скрытый подтекст. На миг в глазах Артема появилось удивление, он покачал головой и негромко проговорил:

— Надо же, как хорошо ты обо мне думаешь. Жаль, что у меня нет серьезных проблем, которые я мог бы тебе доверить…

— Я могу и подождать, пока они появятся, — настойчиво сказал Иван.

Артем вздохнул и предложил:

— Поехали в Ясенево, а?

Примерно час спустя, оставив Артема осваиваться на новом месте жительства, Иван ехал по Новоясеневскому проспекту по направлению к центру.

На боку запищал пейджер, Иван скосил глаза на маленький экран и прочитал сообщение: «Позвоните Диспетчеру. Есть работа».

— Непременно, — пробормотал Иван. — Нам только дай работу… Только дай.

Оглядев предоставленную ему жилплощадь, Артем сразу пришел и выводу, что использовалась она Иваном не для любовных свиданий — слишком уж скудной и непрезентабельной была обстановка. Состояла она из желтого платяного шкафа и кровати с пружинным матрасом, жалобно заскрипевшим, как только Артем опустил на него свои исхудалые ягодицы. Старые выцветшие обои в цветочек делали квартиру похожей на гостиничный номер где-нибудь в глухой провинции.

Занавесок на окне не было, и солнце нещадно било сквозь немытые стекла, нагревая пыльный паркетный пол. За окном виднелся лес, над которым неожиданно высились четыре заводских трубы. Но дальше, за трубами, к самому горизонту, радуя глаз, тянулась зеленая полоса, сливаясь с небом.

Сочетание цветов небесно-голубого, разбавленного грязно-белыми пятнами облаков, и зеленого умиротворяюще подействовало на Артема, и он со вздохом облегчения развалился на кровати.

Артем прикрыл глаза и блаженно вытянул ноги, оперевшись загрубелыми пятками о деревянную спинку кровати. Если смотреть в окно из этого положения, то все оно было квадратом нежно-голубого цвета, нереально спокойным и недвижным островком в мире суеты. И это было как раз тем, чего не хватало Артему в последнее время: покой, расслабленность, умиротворенное оцепенение.

Голубой квадрат неба действовал на него гипнотизирующе, он притягивал взгляд и кружил мысли в плавном водовороте засыпающего сознания. Еще недавно Артем поразился бы такому поведению своего организма — да сколько же можно спать, в конце концов?! Но он перенес так много боли, страха и мучений, что чувствовал себя бесконечно измотанным, как загнанная лошадь. И теперь эта лошадь хотела только отдыха, и ничего больше. И если глаза слипаются, а волны бессознательности плавно и властно накатываются на тело — значит, так и надо. Пусть так и будет.

Через некоторое время он заснул, дыша ровно и спокойно. К счастью, ему не снились сны, потому что любые воспоминания о прошлом могли сейчас восприниматься как кошмары. Но похоже, что все кошмары закончились вечером предыдущего дня.

Или…

В то время, как старый друг мирно посапывал, раскинувшись на кровати в однокомнатной ясеневской квартире, Иван ехал в сторону центра. У метро «Профсоюзная» он остановил машину и поспешил к телефонам-автоматам, целый ряд которых расположился вдоль стены ближайшего дома. К счастью, один из автоматов был свободен, и, опять-таки к счастью, он был исправен. Иван достал из кармана жетон, набрал номер, который не был записан ни в одной из его записных книжек, но который четко и навсегда врезался в его память. Внимательно прислушиваясь к гудкам в трубке, он установил жетон в прорези.

Иван повернулся к телефону боком, так что сторонний наблюдатель не смог бы подглядеть порядок набираемых цифр, а Иван, в свою очередь, держал в поле зрения все вокруг. Такая осторожность требовалась и для сохранности автомобиля: хотя до него было всего лишь пару шагов, но мало ли… Неровен час, какой-нибудь малолетний придурок попытается угнать машину или захочет стащить магнитолу — уж лучше быть начеку. По официальной статистике в Москве угоняют сорок машин в день, а кто знает, сколько на самом деле? В любом случае Иван предпочитал, чтобы его имя не фигурировало в этом «топ-сорок».

Трубку все еще не брали, и в ухо долбили монотонные длинные гудки. Иван облизал пересохшие губы. Он волновался сейчас так, как никогда не волновался во время работы. По одной простой причине: когда работаешь, то нет времени на волнения или страх. Надо шевелиться и соображать на ходу, да с такой скоростью, что сам потом удивляешься — откуда что взялось?

Сейчас же он волновался потому, что в данный момент меньше всего зависел от быстроты собственных рефлексов, силы мышц и интуиции. Это и злило. Сейчас Иван зависел от качества телефонной связи, от наличия абонента на месте — того самого абонента, который тридцать минут назад передал ему сообщение на пейджер. Слишком много было в этой ситуации тонких мест, слишком многое не зависело от Ивана, как ни старался он свести к минимуму процент возможных случайностей и неприятностей. А где тонко, там и рвется…

Иван всегда помнил об этом. Поэтому и звонил из обшарпанного телефона-автомата у станции метро. Хотя мог воспользоваться мобильным телефоном и отзвонить из машины, не сбрасывая скорость и лишь небрежно держа аппарат у левой щеки, как это делают элегантные мужчины в рекламных роликах на телевидении. Но Иван не стал этого делать, потому что такие разговоры может подслушать любой радиолюбитель, не говоря уже о профессионалах — «слухачах», которым положено по службе ловить в эфире легкомысленно выбалтываемые чужие тайны. Иван не был легкомысленным человеком и предпочитал, чтобы его тайны и оставались тайнами.

Возможно, мужчины в рекламных роликах, одетые в шикарные костюмы от «Босс» и «Армани», не знали о существовании «слухачей». А может быть, у них просто не было тайн, которые нужно скрывать от посторонних. Мимо Ивана как раз проехал автобус с таким рекламным плакатом, и Иван усмехнулся — он-то жил в реальном мире. Он-то знал о существовании сотен любопытных ушей. Поэтому, еле слышно чертыхнувшись, он в третий раз набрал номер, надеясь, что теперь связь сработает и ничего не сорвется.

Каждый раз приходилось мучиться с этими телефонами, но овчинка стоит выделки, и конфиденциальность дороже всего. Потому что за ее отсутствие приходится платить по высшей цене. Даже если в разговоре по сотовой не упоминалось имен и адресов — все равно, береженого Бог бережет. И каждый раз перед связью с Диспетчером Иван тщательно готовился к разговору — чтобы не произнести ни одного лишнего слова.

Наконец-то гудки прервались коротким щелчком. Кто-то взял трубку:

— Да.

— Мне звонили, — неторопливо проговорил Иван.

— Кто это?

— Это Джон, — псевдоним казался Ивану совершенно идиотским, да еще и примитивным — просто вариант произношения его имени на английском. Но выбирать ему в свое время не дали. Произнеся это имя при очередном разговоре, Иван испытывал забавное ощущение игры в шпионов и однажды настолько развеселился, что чуть не представился по телефону Джеймсом — по ассоциации с бессмертным агентом 007.

— Здравствуйте, Джон, — произнесли на том конце провода. — Спасибо, что позвонили. К сожалению, вы откликнулись не так быстро, как требовалось. Заказ уже передан другому человеку.

— Что?! — опешил Иван.

— Заказ уже ушел, — холодно ответили ему. — Надо быть пошустрее.

Иван едва не выругался в трубку: не хватало еще, чтобы его отчитывали как мальчишку. Пусть даже и Диспетчер, который снабжал его работой последние два с половиной года. Да и само известие об отмене заказа удивило Ивана. Такое случалось с ним в первый раз. Обычно Диспетчер подбирал заказы под конкретного исполнителя в соответствии со спецификой работы, и та скорость, с которой заказ ушел к другому, наводила на мысль о том, что изначально Диспетчер отправил информацию нескольким людям и заключил сделку с первым отозвавшимся. Это тоже было отступлением от обычных правил.

Возможно, работа действительно была настолько срочной, что полчаса решали многое и Диспетчер не мог ждать. Но все равно Ивану не понравилась спешка, с которой его оттолкнули от заказа.

Уже позже он сообразил, что раз это дело мог сработать каждый, оно наверняка было несложным, а следовательно, недорогим. Значит, и жалеть об упущенном заказе не стоило. Но эта мысль пришла потом, а пока Иван сказал в трубку, без особого успеха пряча досаду в голосе:

— Пошустрее? Ну раз вам нужно пошустрее, то и нанимайте себе… — он замешкался, как назло ничего обидного на ум не приходило.

— Кого? — насмешливо переспросили в трубке.

— Кроликов! — раздраженно бросил в ответ Иван.

— Не понял, — растерялись на другом конце провода.

— Знаете, как кролики размножаются? Очень шустро! У них, правда, мозгов нет, но вам это и не требуется, как я понял!

— Ну, не стоит принимать все так близко к сердцу, — более дружелюбно сказал голос в трубке. — Никто не ставит под сомнение вашу квалификацию. Мы по-прежнему будем поддерживать с вами контакты. Ждите сообщений.

— Пока, — Иван резко повесил трубку и посмотрел на часы: весь разговор занял меньше минуты. Норма. Хотя бы в этом смысле все в порядке.

Несколько секунд он бесцельно разглядывал цифры на наборном диске телефона, обескураженный и озабоченный происшедшим.

— Мужчина, вы закончили? — нетерпеливо поинтересовался кто-то стоявший рядом и ожидающий своей очереди.

— Закончил, — небрежно бросил Иван и пошел к машине, не глядя по сторонам и, кажется, даже задев плечом этого ожидающего. Но Иван не уделил своего драгоценного внимания таким малозначительным вещам. Хмурясь, он сел в машину, положил руки на руль и основательно задумался.

На перекрестке прямо перед ним проносились в разных направлениях десятки машин. Все куда-то торопились, ему же после этого разговора спешить было некуда.

Заказ сорвался. Работы на ближайшее время не предвиделось. И дело было даже не в деньгах — их пока хватало, бумажник в левом кармане брюк отягощала вполне приличная сумма. Его бесили вынужденный простой, бездеятельность и неопределенность.

И что самое настораживающее — эта пренебрежительная интонация Диспетчера, чего он раньше никогда не позволял себе в отношении Ивана. Обеспокоенная этим, мысль, как потревоженная змея, зашевелилась, со страхом обращаясь в разные стороны, пытаясь определить, откуда исходит опасность.

«Если вдруг я перестал им нравиться, то они запросто могут меня грохнуть. На всякий случай. Слышал я о таких случаях. С точки зрений безопасности Диспетчера это, конечно, разумно, но мне это совсем не нравится».

Раздражало и то, что Иван никак не мог сообразить, чем он не угодил своему работодателю, когда и как он сплоховал…

Подобные размышления в душном автомобиле запросто могли кончиться приступом неврастении, и Иван благоразумно решил не делать пока далеко идущих выводов из одного-единственного факта отмены заказа и холодности в голосе Диспетчера. Спокойствие, и только спокойствие.

Понаблюдав еще некоторое время за движением машин на перекрестке, Иван дождался зеленого света, выехал от тротуара и понесся в потоке автомобилей вперед и направо, в Лужники. Играть в пейнтбол.

Если уж не работа, то хотя бы ее имитация.

— Ну и куда же ты подевал друга своего Артема? — спросила Настя, доставая из кухонного шкафа тарелки. Ужин разогревался в микроволновой печи, а Иван добросовестно изображал уставшего после работы кормильца: сидел в кресле с газетой.

— Я не слышу. Что ты говоришь? — отозвался он.

— Так иди сюда, раз не слышишь, — посоветовала жена. — Не будем же мы с тобой перекрикиваться…

— Почему бы нет, — сказал Иван, но все-таки отложил «Сегодня» и пошел на кухню. — Так о чем это ты?

— Куда ты подевал своего друга? Он вчера был в таком состоянии, что хоть «Скорую помощь» вызывай.

— А… — Иван, признаться, и запамятовал об Артеме, слишком уж разволновался после разговора с Диспетчером и слишком уж яростно старался забыться в пейнтболе. Кстати, на качестве игры его ярость сказалась своеобразно: никогда еще Иван не получал столько зарядов краски по себе, никогда не промахивался так много. «Спокойствие, спокойствие и еще раз спокойствие», — повторял он про себя, стоя в душе после игры.

— Ты хоть догадался вызвать врача? — не отставала с расспросами Настя.

— Врача? — Мозговой кризис, начавшийся утром, продолжался, и Иван соображал потрясающе медленно.

— Ну да, надо было вызвать врача, — микроволновая печь запищала, и Настя принялась вытаскивать из нее блюда.

Иван таким образом получил несколько секунд на обдумывание ответа.

— А он сам ушел, — наконец сказал он.

— Куда?

— В больницу.

— Точно? А то ведь мог сказать, что пойдет в больницу, а сам… у него такой вид…

— Какой?

— Не внушающий доверия.

— Ну не знаю, не знаю… Точно могу сказать, что в больницу он все-таки пошел. Я его лично подвез до ворот. Теперь он уже не пропадет.

— Вот и славно, — облегченно вздохнула Настя. Она сама вроде бы неподвижно стояла на месте, но руки ее безостановочно двигались, и мало-помалу стол заставлялся тарелками с ужином. — Погоди-ка…

Теперь и руки ее замерли, а Иван насторожился: он где-то явно переврал.

— В какую больницу ты его отвез?

— В эту, — Иван снова мобилизовал все работоспособные клетки своего мозга. — В районную поликлинику. Ну куда поближе было, туда я его и отвез. А что?

— Ты же мне говорил, что он все документы потерял, так?

— Так, — подтвердил Иван, еще не понимая, в чем дело, но явственно предчувствуя провал своих сочинений об Артеме.

— И как же его без документов положат в больницу? Туда, наверное, только с пропиской в нашем районе берут, а у него вообще никаких бумажек нет! Значит, дали ему от ворот поворот, и спит сейчас твой приятель где-нибудь под забором!

— Погоди, погоди, — заспешил Иван, опасаясь, что Настя в порыве гнева отправит бессердечного мужа искать по Москве Артема. — Его и без документов взяли лечить.

— С чего это вдруг?

— А у него… А, у него была резкая боль. В желудке. А с резкой болью они берут, не глядя на прописку. Лечить-то надо.

— Да? — подозрительно посмотрела на него жена. — Ты точно знаешь?

— Конечно. Я с ним вошел в больницу, и в регистратуре ему сказали, что так, мол, и так… И сразу его положили в отделение… Не помню, как называется, в общем, где желудки лечат, — Иван почувствовал, что на лбу у него выступили капельки пота.

— Вот и хорошо, — Настя достала из шкафа вилки. — Ты завтра будешь на работе, а я схожу навещу его. А то ведь у него никого нет в Москве. Кроме нас.

Ивану показалось, что пот сейчас польет с него градом.

— Нет, не получится, — он виновато посмотрел на жену.

— Почему?

— Его положили не в нашу больницу, а куда-то в другое место. Сказали, что особый случай и что нужен особый уход. Поэтому сразу и увезли.

— А куда увезли? В городскую?

— Не помню. Или в городскую, или в какой-то медицинский институт.

— Институт?

— Ну да. В котором желудочные болезни изучают.

— Это что же, с ним настолько плохо?

— Наверное. Я не знаю точно, — Иван нервно пожал плечами.

— Не знаешь, — Настя вздохнула. — Что ты только знаешь?! Появляется школьный друг, с которым не виделся десять лет…

— Два года, — тихо поправил ее Иван.

— Какая разница? Одним словом, давно. Друг приходит больной, а ты его сплавляешь в больницу, даже не разобравшись, как он себя чувствует!

— Он плохо себя чувствовал, — сумел встрять Иван. — Его нужно было отправить в больницу.

— Но ты ведь даже не узнал, в какую!

— Забыл, — виновато потупился Иван.

— Вот именно. Ничего, я завтра позвоню в районную поликлинику и узнаю, куда отправили твоего Артема, — обнадежила мужа Настя. Тот, несмотря на всю свою любовь к жене, едва не выматерился, лишь страшным напряжением воли сдержавшись.

— Позвони, — из последних сил стараясь быть спокойным, сказал Иван. — Только я не уверен, что тебе там что-нибудь расскажут.

— Почему это?

— Мне кажется, они его даже не зарегистрировали, а сразу отправили в другую больницу. Очень спешили.

— Тогда я позвоню в центральную справочную. Там должны знать, кто где лежит. Как фамилия Артема?

— Метельский, — уныло вымолвил Иван, раздавленный железной логикой жены. — Только прежде чем ты начнешь его искать по всем клиникам, поликлиникам и больницам Москвы, ответь мне на один простой вопрос…

— Пожалуйста, — теперь насторожилась Настя.

— Мы будем сегодня ужинать или нет?! Об Артеме ты можешь говорить часами, а у меня не догадалась спросить, хочу я есть или нет!

— Успокойся, сейчас спрошу. Милый, ты хочешь ужинать?

— Да!

— Не буду тебе возражать. Я сделала сегодня фаршированный перец…

Иван сглотнул слюнки и взял вилку.

— Эго мы с тобой съедим, — продолжила Настя. — А это: я завтра отнесу Артему в больницу. Что-то случилось? — Она удивленно взглянула на вытянувшееся лицо мужа.

— Случилось. — Иван поудобнее взял вилку. — Если ты еще раз сегодня заикнешься об Артеме, то я…

— Заколешь меня вилкой? — подсказала жена.

— Нет. Я буду думать, что он вчера произвел на тебя неотразимое впечатление, от которого ты до сих пор не можешь отойти.

— Ты? Ты так обо мне подумаешь? — возмутилась Настя.

— Хуже. Я уже так о тебе думаю, — торжествующе улыбнулся Иван и отправил себе в рот большой кусок перца.

— А я уже молчу, — смиренно отозвалась Настя.

После этого до самого конца ужина Иван наслаждался тишиной, нарушаемой лишь звяканьем вилок и ножей. Потом он вышел покурить на балкон, жена мыла посуду, на удивление молча.

«И стоило устраивать весь этот сыр-бор из-за Артема? — с досадой подумал Иван. Правда, досада его была уже сытой, а потому беззлобной. — Врать собственной жене… Нет ничего опаснее. Хотя другого выхода все-таки не было, да и сыр-бор разгорелся не из-за Артема, а из-за конспиративной квартиры, существование которой нужно было сохранить в тайне от жены во что бы то ни стало».

Вернувшись в квартиру, он обнаружил жену сидящей в кресле с книгой в руках. При появлении Ивана книга моментально захлопнулась.

— Слушай, я хотела тебе сказать, — начала Настя.

— Про Артема? — обреченно вздохнул Иван. — Да не переживай ты так за него, будет он жить, и я его завтра сам навещу.

— Я не про Артема.

— А про что? — Иван сел в кресло напротив и расслабился.

— Ты в состоянии сейчас обсуждать важные дела?

— Важные? Нет, не в состоянии.

— Ну тогда нет и смысла говорить, — обиженно заявила Настя.

— Нет, если хочешь…

— Ты сказал, что не в состоянии говорить о важных вещах. А у меня важный разговор.

— Я сосредоточился, я весь внимание. Слушаю тебя.

— Ваня, я долго думала…

— Хорошее начало.

— Если ты будешь издеваться…

— Не буду, — он шутливо поднял руки вверх. — Я больше не буду.

— Так вот. Я долго думала и решила, что мне нужно идти работать. Дома я насиделась уже — дальше некуда.

— Да? И куда же ты пойдешь?

— Вообще-то я думала, что ты возьмешь меня к себе.

— Что?! — Иван подскочил в кресле как ужаленный. — Ко мне?!

— Ну да, а что такого? Все так делают. Поможешь мне на первых порах, а потом уже я сама начну пробиваться… И почему это ты так реагируешь? Не хочешь, чтобы я работала рядом с тобой?

— О Господи! — только и смог пробормотать Иван. Сумасшедший день продолжался. Весь вечер на манеже популярный дуэт комиков: Настя и Иван Цветковы! Истерический смех в зале! Публика вне себя от восторга!

Правда, последние шутки супругов Цветковых имеют несколько специфический характер, и не вся публика их понимает. Почтенной публике было бы полезно узнать, что

Анастасия Цветкова до последнего времени имела довольно отдаленное представление о профессии своего мужа. Настя знала об этой профессии, что она, во-первых, высокооплачиваемая; во-вторых, связана с командировками; в-третьих, связана с торговлей.

Последнюю идею Насте подбросил Иван, поскольку это было самое простое. Большая часть знакомых Насти что-нибудь продавали или покупали, вне зависимости от образования и основного места работы. Так что на вопрос подруги: «А твой чем занимается?» — Настя спокойно отвечала: «Да так, приторговывает», и этот ответ устраивал всех.

Что именно продает Иван и как он это делает — это уже были такие детали, которыми Настя не особенно интересовалась. На жизнь хватает, и ладно. А уж чем муж торгует… Ясно, что не женским бельем на ярмарке в Лужниках.

Коллег мужа по работе Настя никогда не видела и для себя объясняла сей факт тем, что люди они занятые, часто ездят в командировки, как и Иван. По гостям шляться времени у них нет. Надо деньги зарабатывать.

Так это продолжалось первые годы их семейной жизни, пока Насте не обрыдло сидеть целыми днями дома в ожидании мужа. У нее, правда, была одна знакомая, которая в подобной ситуации дома не сидела, а активно занималась личной жизнью. Но такой вариант совершенно не отвечал Настиным представлениям о морали и ее характеру в целом. Ей нужно было серьезное занятие, и решение пришло быстро. Работа, и лучше всего — с любимым мужем.

Реакция мужа на это радостное известие Настю несколько огорчила.

— Ты не хочешь, чтобы я с тобой работала, — горестно констатировала она. — Почему?

— Настя…

— У тебя там что, любовница? Секретарша?

— Настя…

— Или ты считаешь меня дурой, неспособной работать у вас? Ты скажи, не стесняйся!

— Настя, послушай…

— Хорошо, у меня нет специального образования. Но ведь существуют всякие курсы. Три месяца — и диплом на руки, да и ты меня поднатаскаешь!

— Как я тебя поднатаскаю?

— Покажешь, что и как ты делаешь. Я неглупая. Я научусь.

— Настя…

— Что?

— Настя, зачем тебе это нужно?

— А ты не понимаешь?

— Нет, — честно сознался Иван.

— Мне двадцать три года. Из них три года я работаю на тебя домохозяйкой…

— Ну что значит «работаю на тебя»…

— Иначе говоря, сижу в четырех стенах. Я не хочу еще сорок лет такого удовольствия. Пока я еще не старуха, я хочу чем-нибудь заняться.

— Я понимаю, — начал Иван. — Я все прекрасно понимаю. Но разве обязательно работать, чтобы убить время? По-моему, я достаточно зарабатываю, и нужды в твоем заработке у нас нет. А если так, то можно решить проблему свободного времени иначе. Займись спортом или…

— Или?.. Ольга посоветовала мне обзавестись любовником. Как тебе такой выход из ситуации? — язвительно поинтересовалась Настя.

— Это решит твою проблему свободного времени, — кивнул Иван. — Раз и навсегда, потому что я сразу же задушу тебя.

— Ты готов задушить меня, но не взять к себе на работу, — констатировала Настя.

— У нас нет свободных вакансий, — принялся врать Иван. — И вообще семейственность у нас не поощряется.

— А ты хорошенько попроси свое начальство, — посоветовала Настя, и Иван в отчаянии закатил глаза. — Объясни им ситуацию.

— Какую ситуацию? — спросил Иван с дрожью в голосе.

— Такую ситуацию: дома у тебя назревает кризис семейной жизни с угрозой развода.

— Это правда?

— Конечно. И все из-за того, что твоя жена хочет работать вместе с тобой. Я думаю, что тебе пойдут навстречу. Если тебя ценят на работе, конечно.

— Меня там очень ценят, — заверил жену Иван, впрочем, без особой внутренней уверенности. — И тебя бы там оценили, если бы у тебя была какая-то специальность. У тебя же, извини…

— Ну здравствуйте! — возмутилась Настя. — А кто же это, спрашивается, не дал мне доучиться? Из-за кого я бросила институт?!

— Я же не мог предвидеть тогда, что тебе приспичит зарабатывать на хлеб собственноручно? Если мне не изменяет память, ты была счастлива, что муж полностью тебя всем обеспечивает!

— Времена меняются…

— А раз времена меняются, то иди доучивайся. Получай специальность, и тогда будем уже разговаривать о работе.

— Хорошо, — Настя выглядела довольной таким поворотом в разговоре. — Только ответь мне, пожалуйста, еще на один вопрос.

— Какой еще вопрос? — едва не застонал Иван.

— Что за специальности вам требуются? На кого мне учиться? Честно говоря, я не совсем представляю, чем ты занимаешься на работе.

«И слава Богу!» — подумал Иван.

— И не совсем представляю, чем я там смогу быть полезной, — продолжала она.

— Вот видишь, — нравоучительно сказал Иван. — Не знаешь, а устраиваешь сцены: мол, не хочешь меня брать… Любовницу какую-то выдумала. У нас коллектив мужской, так что я даже не знаю, кем тебя можно устроить…

— А ты подумай.

— Я подумаю, — ухватился за спасительное слово Иван. — Подумаю, посоветуюсь с коллегами. А потом скажу тебе.

— И сколько времени ты будешь думать? — подозрительно спросила Настя.

— Не очень много, — обнадежил ее любящий муж, подумав про себя: «Пару месяцев я буду «консультироваться», а там у тебя эта дурная идея из головы вылетит. Можно даже и на море тебя отправить, одну. Лучше уж какой-нибудь роман на пляже, чем такие порывы! Работу ей подавай!»

— Хорошо, — удовлетворенно сказала Настя и раскрыла свою книгу. — Я не думала, что ты воспримешь мое желание так болезненно.

— А я никогда не думал, что у тебя возникнет такое желание.

— Что ж тут удивительного? Побыла домохозяйкой — надоело, захотелось чего-то новенького.

— Ясно, — Иван встал и потянулся. — Что-то замотался я сегодня…

— На работе?

— Больше от этих разговоров, чем от работы.

— Ну извини, — Настя поджала губы.

— Извиняю, — он чмокнул жену в лоб, а потом запечатлел долгий и страстный поцелуй на ее губах. Оторвавшись от этого приятного занятия, Иван заметил, что выражение обиды исчезло с лица жены, и счел свой маневр успешным.

— Я иду спать, — сообщил он. — Долго не сиди… Кстати, чем это ты зачиталась?

Настя продемонстрировала пеструю суперобложку книги:

— Называется «Смертельная любовь киллера».

— Что? — Лицо у Ивана вытянулось. — Это что еще за херня?

— Это не херня. Это бестселлер.

— Тебе Ольга дала почитать? — с надеждой спросил Иван.

— Нет, я сама купила.

— Ну и про что там пишут?

— О, там так закручено! — оживилась Настя. — Там один парень возвращается из Афгана, а его подруга спуталась с наркомафией. Он хочет ее вырвать из рук этой наркомафии, но те угрожают убить его подругу, если он не выполнит одно задание, — Настя постепенно увлекалась и стала дополнять наиболее драматичные моменты повествования жестами. — А задание такое: убить президента.

— Какого? — недоверчиво спросил Иван.

— Обоих. И русского, и американского.

— А не жирно будет?

— Нет. Понимаешь, американский приезжает в Москву и будет вместе с нашим стоять на службе в храме Христа Спасителя. И вот этот парень должен взорвать купол, чтобы обоих, значит, того…

— Здорово, — оценил сюжет Иван. — И чего этот парень, согласился?

— Он медитирует и размышляет.

— Буддист, что ли?

— Нет, вроде православный… — Настя перевернула страницу назад. — Ага, вот он как раз говорит: «Нельзя допустить уничтожения наших святынь!»

— Какого же хрена он тогда медитирует?

— Ну не знаю… С мыслями собирается, наверное.

— Мне кажется, ничего он так не соберет. А кто же тут тогда киллер?

— Ну вот, этот афганец…

— Болван он, а не киллер, — в сердцах заметил Иван. — Из-за девчонки в такое дерьмо вляпался. Если уж хотел вырвать из лап, так надо было лапы наркомафии отрывать, а не на президентов бросаться… А где же смертельная любовь?

— Вот с этой девчонкой у него и есть смертельная любовь. Мне кажется, что ее в конце убьют, — поделилась догадкой Настя.

— А этого киллера не убьют?

— Нет, его не убьют, потому что уже есть продолжение «Возвращение киллера».

— Маразм, — покачал головой Иван. — Знаешь что, подруга? Завязывай ты читать всякую муру про киллеров.

— Так ведь интересно…

— А вот у нас на работе, — авторитетно заявил Иван, — не одобряется, когда сотрудники читают всякую чушь, даже в нерабочее время.

— Да?

— Да, у нас люди серьезные. Все больше классику читают. Вот и ты иди почитай что-нибудь поприличнее.

— Ладно, — Настя с готовностью захлопнула «Смертельную любовь».

Направляясь из туалета в спальню, Иван заметил, что жена сидит и при свете торшера читает другую книгу, еще толще прежней.

— Что это ты откопала? — подозрительно спросил он.

— «Преступление и наказание», — ответила жена. — Подойдет?

— В самый раз. Очень актуальный триллер…

Утром, как и всегда во времена вынужденного безделья, Иван проснулся поздно. Он вяло передвигался по квартире, только лишь морщась в ответ на крики жены из кухни:

— Ты что, решил опоздать на работу?! Завтрак давно готов! В ванной комнате он долго стоял перед зеркалом, разглядывая собственную унылую физиономию. Под глазами от пересыпа припухло. Иван ухватил себя за щеки и оттянул кожу вниз — припухлости исчезли, зато у подбородка появились некрасивые складки. Иван тяжело вздохнул и позволил своему лицу вернуться в исходное состояние. Лучше не стало, а хуже было некуда. Нарочито медленно и тщательно он побрился, стараясь одновременно сообразить, где бы ему провести сегодняшний день.

Настя снова крикнула:

— Ты там не утонул? Давай скорее, а то тебя выгонят с работы!

— О Господи! — простонал Иван. — Выгонят… С этой работы не выгоняют, с нее уходят только ногами вперед.

Однако Настя не подозревала о специфике настоящей профессии своего мужа и продолжала его поторапливать. Она искренне считала, что Иван будет восемь часов добросовестно зарабатывать деньги, продавая не то лес, не то нефть, не то противозачаточные средства. Ивану же в этой ситуации приходилось отсутствовать положенные восемь часов и ни в коем случае не появляться дома раньше шести вечера.

Когда у него случился длительный простой три месяца назад, он выкрутился легко и изящно: объявил, что уходит в отпуск. Но даже самым лучшим сотрудникам в самых богатых фирмах не дают отпуска каждые три месяца.

А поскольку ничего другого придумать было нельзя, Иван дни напролет уныло болтался по Москве. Тренажерный зал или тир могли занять час, от силы два, не больше. Да и в тире особо не будешь торчать, чтобы не привлекать постороннего внимания. В результате Ивану понадобилось изрядно поднапрячь воображение, чтобы изобрести способы убить время.

Доходило до весьма изысканных мероприятий, как, например, ежедневные походы в кинотеатр «Иллюзион», где на разных сеансах показывали разные фильмы, по преимуществу старые. Но через полгода Иван с возмущением заметил, что уже во второй раз смотрит ретроспективу Дины Дурбин, и понял: репертуар «Иллюзиона» исчерпан.

Летом применялся совсем уж эксцентричный способ: Иван садился с книжкой на лавочку в Парке Горького и читал положенные восемь часов. Иногда это становилось пыткой, и тогда он задумывался над вопросом: «А не проще было бы все рассказать Насте?» И тут же отвечал: «Нет».

Иван вовсе не был уверен, что жена поймет и одобрит его. Рушить семейную жизнь он не собирался: как это ни покажется банальным или, напротив, чересчур экстравагантным, Иван любил свою жену.

Жена — вроде бы тоже. За кухонным столом она встретила его радостной улыбкой. Памятуя о вчерашних беседах, Иван отнесся к этой улыбке настороженно. И не ошибся.

— Пока ты спал, — гордо сообщила жена, — и пока ты умывался, я уже сделала два важных дела.

— Подожди, пожалуйста, — взмолился Иван. — Сейчас я поем, а потом уже обрадуешь меня. Боюсь поперхнуться.

— Ах так? Ну слушай!

Иван замер с куском сыра в зубах.

— Во-первых, я позвонила в районную поликлинику. Ты оказался прав: они его даже не зарегистрировали и не знают, куда отправили. Представляешь? Вот это медицина! Заболеешь, а они тебя отвезут черт знает куда! Лучше быть здоровым, чем больным!

— Нет, — сказал Иван.

— То есть? Ты не согласен?

— Правильно эта фраза звучит так: «Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным», — пояснил Иван. — И я с этой мыслью целиком согласен. То есть, как я понял, Артема ты не нашла?

— Нет, — вздохнула Настя. — Но еще можно позвонить…

— Не надо, — прервал ее муж. — Он обещал сам позвонить, как только сможет. Ну, твою первую новость я благополучно пережил, давай вторую.

— Во-вторых, я только что я записалась на курсы.

Иван поставил чашку с кофе на стол и пристально посмотрел жене в глаза:

— На какие еще курсы?

— Ты же мне вчера толком не сказал, какие вам нужны специалисты, — начала оправдываться Настя. — Поэтому я записалась сразу на две специальности…

— Когда это ты все успела? Ты еще из дома не выходила…

— По телефону. Нашла объявление в газете и позвонила.

— И тебя взяли?

— Да. Сразу на две специальности.

— Так, — скептически взглянул на жену Иван. — И кем же ты теперь будешь?

— Я буду, — она загнула палец. — Во-первых, секрета-рем-референтом, а во-вторых, менеджером-делопроизводителем.

— Это уже не две, это получается четыре специальности, — удивился Иван. Тебе просто цены не будет, с руками оторвут в любой фирме.

— Да? — радостно спросила Настя. — Ты действительно так думаешь? Ты рад?

— Я очень рад. Но там, наверное, нужно долго учиться, — с надеждой поинтересовался Иван. Его бы очень устроил ответ: «Два года». Или лучше три. За три года учебы пропадет любое желание работать по этой специальности. На это и надеялся Иван.

Но жена ответила по-другому:

— Месяц.

— Что «месяц»? — не понял Иван.

— Месяц учиться.

— На две специальности?! Месяц учиться?! Чему тебя там научат за месяц?

— Как мне объяснили, — Настя опять принялась загибать пальцы, — меня обучат работе с компьютером, машинописи, стенографии, основам бухгалтерского учета, культуре общения и еще… А, вспомнила, визажизму.

Иван выслушал этот список с каменным лицам, а потом заявил:

— Слово на букву «в»… Что это такое?

— Визажизм? Не знаю. Но мне объяснили по телефону, что сейчас без него никуда.

— В каком смысле?

— Ну, любая уважающая себя секретарь-референт или там менеджер-делопроизводитель обязательно владеет виза-жизмом.

— А ты уверена, дорогая, что визажизм — это прилично? — вкрадчиво спросил Иван.

— Ты о чем?

— Я, например, не уверен, что секретарь-референт — приличное слово. А то, что они все поголовно владеют этим самым на букву «в», настораживает меня еще больше. Это случайно не особый вид техники секса? В условиях малогабаритного офиса? Или во время совещания? Смотри, доиграешься! Я уже не говорю о том, что всем этим премудростям они обещают тебя научить за месяц.

— Как мне сказали, еще никто не жаловался, — пожала плечами Настя.

— Это и есть самое страшное.

— Они еще предлагали ускоренные курсы английского языка…

— Ускоренные?

— Ну да. Месяц, и можно работать переводчиком-синхронистом.

— Это даже не ускоренные курсы, — оценил Иван. — Это сверхзвуковые курсы.

— У них особая методика…

— Я тоже знаю особую методику: надо, чтобы на голову упал кирпич. Сразу активизируются все способности мозга, и на следующий день уже вовсю шпаришь на латыни.

— Но я подумала, что синхронисты вам не нужны, — проигнорировала реплику мужа Настя. — Поэтому записалась только на эти два курса.

— То есть через месяц…

— Правильно. У тебя есть месяц, чтобы уговорить своих начальников взять меня на работу. Или, как ты сказал, меня оторвут с руками в другой фирме.

«Вот было бы славно», — подумал Иван, вслух же произнес:

— Ты пока занимайся, овладевай специальностью. А потом решим с твоим трудоустройством.

После этих слов Настя вроде бы окончательно успокоилась. Зато для Ивана наступило время серьезных размышлений: он понял, что жена не собирается отказываться от своей безумной идеи. Придется терпеть и, если это не прекратится через месяц, придется подыскивать ей какое-то место. А искать оправдания, почему любимый муж не захотел устроить жену к себе в контору, надо начинать уже сейчас.

«Надо же, хочет работать вместе с мужем! — усмехнулся Иван. — Романтика из нее так и прет. Наверное, книг начиталась. Тоже мне, «Смертельная любовь киллера». Интересно, взорвал таки-он этот купол или нет?»

На термометре за окном столбик показывал двадцать восемь градусов, и это в половине одиннадцатого утра! Иван огорченно покачал головой — ему предстояло провести восемь часов в духоте огромного города. Уже завязывая шнурки на кроссовках, он решил наплевать на все и немедленно поехать на пляж. Иногда стоит устраивать самому себе маленькие праздники, а то кто же об этом позаботится?

Но праздника не получилось — как только он вышел за дверь и нажал кнопку вызова лифта, запищал пейджер.

— Кому это я понадобился? — пробормотал Иван, а экран между тем высвечивал буквы, складывавшиеся в слова: «Срочная необходимость в разговоре. Все кролики сдохли. Диспетчер».

— Ого! — только и смог сказать Иван. Он был немного ошарашен полученным сообщением и не сразу вник в смысл второго предложения. Однако за те пятнадцать секунд, что лифт шел до первого этажа, Иван сумел разобраться с печальной судьбой кроликов.

И когда он сделал это, то почувствовал сильное возбуждение. У него буквально чесались руки.

Выходя из подъезда, он не сдержался и на ходу двинул кулаком в стену, воскликнув:

— Вот так! Вот так!

То, что он при этом содрал кожу до крови, его ни капельки не волновало.

Иван отъехал от дома всего на каких-то пятьдесят метров, выскочил из машины и побежал сломя голову к телефону-автомату. Влетев в кабину, он задержал дыхание и сосчитал про себя до двадцати.

«Спокойствие, спокойствие и только спокойствие», — повторил он едва слышно. Потом снял трубку и набрал номер.

На этот раз ни аппарат, ни абонент на другом конце провода не испытывали его терпения. После второго гудка в трубке сказали «Алло», и жетон провалился в щель.

— Это Джон, — Иван старался не выдать своего возбуждения, а вот его собеседник такого делать либо не умел, либо не хотел.

— Отлично, отлично, — быстро заговорил Диспетчер.

— На этот раз я не опоздал? — Иван не мог отказать себе в удовольствии маленькой мести и чувствовал, что она сойдет ему с рук. Мертвые кролики давали ему карт-бланш.

— Нет, вы очень вовремя. Очень, — с нажимом повторил Диспетчер. — Вы поняли смысл? Я использовал ваше вчерашнее…

— Да, я понял.

— Ситуация очень серьезная.

— Я готов.

— Отлично. Слушайте меня внимательно. Все настолько серьезно, что потребуется личная встреча. Вы и я.

— У меня есть сомнения, — Иван и так был возбужден, а после фразы Диспетчера о встрече сердце едва не выпрыгнуло из груди. Случилось нечто из ряда вон выходящее, раз сам Диспетчер предлагает личную встречу. Правила запрещают такие вещи, и опасность здесь могла таиться прежде всего для Ивана: именно так вытаскивали на свет и уничтожали некоторых исполнителей. Но чтобы сам Диспетчер решил подставить Ивана… Маловероятно.

— Это крайне необходимо, — сказал Диспетчер. — Я нарушаю правила, так как все слишком серьезно. Времени нет. Вы же знаете про шустрых…

— Они действительно сдохли? Все?

— Все, — мрачно сказал Диспетчер. — Поэтому я решил задействовать вас.

— Личный контакт необходим?

— Да. Шесть вечера. Сегодня. «Тропикана».

— Я вас узнаю?

— Да. Помните тех, кто сдох?

— Вроде, — неуверенно ответил Иван.

— Приятный журнал с их портретом, — сказал Диспетчер.

— Будет у вас?

— Да, — и Диспетчер сам повесил трубку.

Иван привычно бросил взгляд на часы. Норма. Самое ужасное заключалось в том, что ему предстояли несколько часов ожидания до встречи в ресторане «Тропикана», где ему нужно будет найти человека с журналом «Плейбой» в руке. Вчерашние кролики сдохли, а сексуально озабоченный кролик красуется эмблемой на страницах «Плейбоя». Так-так… Придется ждать, потея в машине напротив «Тропиканы», считая оставшиеся до встречи минуты и часы.

Придется ждать, зная, что случилось нечто выведшее из состояния равновесия самого Диспетчера, заставившее его рвануться на встречу с Иваном, но все-таки не знать, что именно случилось…

А кролики-то сдохли… Шустрые безмозглые мальчики, которые вчера опередили Ивана на несколько минут и первыми дозвонились до Диспетчера, провалили дело. И не только не выполнили того, что было поручено, но и сами накрылись. Протянули свои быстрые маленькие ножки. Так-то, крольчата…

И Диспетчер, не будь дураком, немедленно связался с Иваном, которому, очевидно, будет предназначено исправлять чужие ошибки. На Диспетчера наверняка давит заказчик: что за дела, деньги проплачены, а результат — фиг с маслом. Значит, времени будет в обрез. Возможно, придется ехать на место прямо из «Тропиканы». Ничего. Минимум необходимого оборудования Иван всегда возил с собой. Справимся. Не в первый раз.

И все-таки чем занять остающиеся до встречи часы? Чем успокоить нервы, чтобы предстать перед Диспетчером с холодным спокойным лицом? Чтобы Диспетчер моментально сообразил — если кто и способен решить возникшую проблему, так это Джон.

«Надо быть пошустрее», — вспомнил он вчерашнюю фразу, небрежно сказанную Диспетчером. Что-то сегодня тот не заикался насчет скорости. Еще бы! Иван чувствовал себя полностью реабилитированным за вчерашний срыв и даже улыбнулся, вспомнив собственные мысли о том, что его, возможно, собираются списать в запас. Как бы не так…

Но чем же заняться? Иван проехал до ближайшей станции метро, вышел из машины и изучил ассортимент книжных рядов. Долго искать не пришлось: «Смертельная любовь киллера» лежала на каждом втором лотке.

— Сколько? — спросил он продавца, указывая пальцем на полуголого мужика с пулеметом, изображенного на суперобложке.

— Двадцать тысяч, — ответил тот.

— Ни хрена себе, — удивился Иван.

— Будете брать?

— Конечно.

Вооружившись увесистым томом и надеясь, что шестьсот страниц текста без картинок скрасят часы ожидания, Иван снова сел в машину, выбрался на Садовое кольцо и в конце концов припарковался у Центрального Дома художника.

Затем перешел по подземному переходу на другую сторону, вошел в Парк Горького и устроился на лавочке недалеко от киоска с мороженым. Иван любовно погладил глянец суперобложки и раскрыл книгу.

Ни вчера вечером, ни сегодня утром он не вспомнил об Артеме и не позвонил ему, хотя и обещал. Конечно, свалившиеся на Ивана проблемы извиняли такое поведение, но все-таки…

И Артем, как настоящий друг, не придал этому факту особого значения. Ему и так было хорошо.

Артем проснулся, когда уже светало. Гасли уличные фонари, а троллейбусы выезжали на свои маршруты.

Все тело ныло от непроходящей и утомляющей боли. Теперь, когда Артем смог расслабиться и отдохнуть, измученный организм припомнил все: каждый ушиб о поваленное дерево во время лесных странствий, каждый удар милицейской дубинки, полученный на вокзалах во время ночных облав… Еще вчера он не замечал этих отметин на своем теле — или внушал себе, что не замечает. Во всяком случае, сжав самого себя в железный комок, подавив всякую жалость, он с упорством фанатика отмерял эти бесконечные километры до Москвы. В глубине души Артем даже решил — дойду хотя бы для того, чтобы там умереть. Так что конечный итог пути превзошел его ожидания.

Но железный комок растаял после бокала «Мартини» за столом у Ивана, высвободив все сдерживавшиеся до поры болевые ощущения. Артем как будто заново по сокращенному хронометражу пережил все раны и удары. Ощущения при этом были жутковатые: будто на операционном столе ему отрезали, а потом опять пришили руки, ноги, голову. И все это без наркоза.

Согнувшись в пояснице, как старый дед, Артем проковылял к окну и посмотрел вниз на улицу. В утреннем тумане передвигались редкие прохожие, с ревом проносились по пустому шоссе автомобили, и на фоне этой суетливой городской жизни, не затухающей ни на миг, неподвижно и равнодушно стоял лес, сейчас выглядевший темной стеной.

Артем уважал такие качества, как спокойствие и выдержка, поэтому лес ему понравился. Тем более что теперь не было необходимости ночевать среди деревьев, просыпаясь при каждом странном звуке. А звуков таких в ночном лесу — миллион…

Одна из проезжавших по шоссе машин остановилась, из нее выскочил человек и направился к торговой палатке, которая, видимо, работала круглосуточно. Купив какую-то продолговатую коробку, он вернулся в свой автомобиль и уехал. У Артема же немедленно заурчало в животе, и он вспомнил, что последний раз ел больше двенадцати часов назад.

— Ужас, ужас, — сказал Артем сам себе. Не хватало еще умереть голодной смертью в окружении всевозможной еды, продававшейся в палатках и магазинах. Однако собственных денег у него уже давно не было. Что там говорил Иван насчет финансовой помощи? И когда, интересно, он собирается ее оказывать?

Разволновавшись, он быстро оглядел комнату — не оставил ли где Иван деньги, но ничего не обнаружилось. Тогда Артем посмотрел в тумбочке, под телефоном, в шкафу, пока не додумался сходить на кухню и не нашел там на столе десять пятидесятитысячных купюр, разложенных аккуратным веером.

— Наконец-то! — Он схватил деньги и направился к дверям, но тут опомнился: кроме трусов в бело-синюю полоску, на нем ничего не было. Артем вернулся в комнату и быстро — насколько смог — натянул свои брюки, насилу отстиранные Настей Цветковой, и майку. Рваные артемовские ботинки Иван сразу же выбросил, взамен дал свои кроссовки, которые оказались немного велики, но гораздо лучше смотрелись на ноге.

Завязав шнурки и разогнувшись, Артем охнул — суставы трещали, мышцы ныли, как будто он разгрузил в одиночку вагон угля, а не оделся для выхода на улицу.

Стараясь не делать резких движений, он все-таки вышел из квартиры и спустился вниз. Уличные часы показывали пятнадцать минут седьмого. Туман рассеялся, а посмотрев вверх, Артем увидел совершенно безоблачное голубое небо и понял, что пытка жарой сегодня будет продолжена.

Добравшись до палатки, он купил буханку хлеба, банку тушенки, две банки рыбных консервов, литровый пакет апельсинового сока и упаковку йогурта. Подумал и добавил к своим покупкам банку консервированных сосисок. Затем вспомнил, что у него нет открывалки и купил перочинный нож. Долго смотрел на длинный ряд разноцветных банок импортного пива, но так и не решился, чувствуя себя слишком слабым для экспериментов с алкоголем.

Артем еще несколько минут кружил вокруг этой палатки, жадно разглядывая содержимое витрин. Он мог еще много чего купить, но все-таки остановился — вспомнил, что после длительного голодания люди иногда набрасывались на пищу и умирали от переедания.

Рядом с палаткой, на асфальтовом прямоугольнике размером с футбольное поле, уже открывался рынок. Позевывающие продавцы похаживали вокруг арбузных гор, ставили весы, перетаскивали ящики с фруктами. Артем увидел, как из-под тонкой бумаги появляются ряды спелых желто-красных абрикосов, и будто ощутил во рту их сочную мякоть. «Какое счастье, какое счастье, — подумал он, склоняясь над абрикосами. — Какое счастье — есть что хочешь, а не то, что сумеешь найти…»

Он купил десяток нежных, грозящих прямо в руках брызнуть соком плодов и, довольный, зашагал обратно. Артем в этот миг был доволен всем — собой, этим городом, этим утром, продавцом палатки, содержимым своей увесистой сумки…

И он никак не ожидал и не был готов к тому, что случилось в следующую секунду.

— Эй, — окликнули его, и чья-то рука легла на плечо. Артем вздрогнул, будто по телу пропустили электрический ток, и повернулся.

Человек, окликнувший его и дотронувшийся до плеча, стоял вплотную к Артему. Поэтому, резко обернувшись назад, Артем оказался буквально нос к носу с незнакомцем. И тут же отшатнулся.

Его инстинкты даже велели ему отпрыгнуть назад, и как можно скорее, но в нынешнем состоянии приходилось соизмерять необходимости и возможности: даже этот резкий шаг назад отдался болью во всем теле, а уж о прыжках нужно было забыть на ближайшее время.

Артем продолжал как зачарованный глядеть в лицо окликнувшего его человека, словно впитывая в себя черные глаза, густые сросшиеся брови, смуглую кожу, чуть небритые щеки, черные как сажа волосы…

А инстинкт самосохранения уже подбрасывал новые способы: коленом в пах, пальцами в глаза — на большее ты сейчас не способен. И беги, Тёма, беги так быстро, как сможешь… И твое счастье, если он один.

Правая нога даже чуть согнулась в колене, готовясь к удару, однако даже такое напряжение сил заставило Артема поморщиться от боли. Ему показалось, что колено скрипнуло, как несмазанный механизм, а потом застыло в этом полусогнутом положении. Намертво.

Короче говоря, смертельный удар в пах не получился по техническим причинам.

Армянин — продавец бананов — с некоторым удивлением смотрел на те гримасы, которые строил ему Артем. С парнем явно что-то было не в порядке. Продавец со вздохом поднял брови, выказывая таким образом свое изумление, и сказал:

— Эй, смотри, деньги теряешь…

— Что?

— Посмотри, за тобой скоро люди начнут бегать, поднимать то, что у тебя из карманов валится…

Артем с большим трудом отвлекся от мысли, что надо все-таки садануть кавказца в пах, и посмотрел туда, куда показывал продавец. На асфальте в метре от Артемовых ног лежала пятидесятитысячная купюра. Чуть дальше — еще десять тысяч.

Артем хлопнул себя по карману и обнаружил, что комок денег, который он запихнул в брюки, рассыпается прямо на ходу, и купюры изящно планируют на асфальт.

— Смотри за карманами, — напутствовал его армянин. Артем молча подобрал упавшие деньги и с трудом разогнулся. Продавец уже ушел к своим рассказывать о странном парне, у которого деньги из штанов сыплются.

Артем неподвижно стоял еще несколько минут, потом медленно пошел домой, неся в себе странное чувство: да, он обознался, и торговец бананами не представлял никакой опасности. Но в то же время реакция организма на лицо армянина была совершенно однозначной — сильнейшее волнение, ощущение угрозы, шок.

Уставшее и отупевшее за последние месяцы сознание отказывалось работать и рационально объяснять произошедшее. Память подбрасывала какие-то отрывки, куски событий, полустершиеся лица, но ничего из этого не выстраивалось в логическую цепочку и не помогало осознать причину неожиданного нервного срыва.

Так он и шагал, безразлично глядя в асфальт, волоча за собой огромную сумку с продуктами. Войдя в квартиру, Артем сосредоточенно расставил банки и пакеты на кухонном столе, сел рядом и, пристально глядя в окно на темный лес, словно в нем скрывалось нечто очень важное, принялся набивать свой желудок. При этом он совершенно не чувствовал вкуса пищи, зная лишь, что банок становится меньше, а желудок полнее.

Когда на столе осталась обгрызенная горбушка хлеба, два абрикоса и неоткрытая банка ставриды в томатном соусе, он остановился. Тяжело дыша, Артем все глядел и глядел в окно, всматриваясь в густое переплетение крон деревьев…

Неожиданно ему показалось, что взгляд его становится подвижным и сверхдальнозорким — он проникает сквозь лес в его глубины, огибает вековые стволы, пробирается все дальше и дальше, к центру чащи… А там, в середине леса, на небольшой поляне…

Все его тело от низу до верха пронзила дикая боль, он дернулся на табуретке, схватившись руками за горло, чувствуя, как задыхается. Спазм скрутил его желудок в узел, Артем упал на пол и на четвереньках пополз к туалету. Но не успел, и его со страшной силой вырвало на желтый линолеум, а потом продолжало рвать еще около получаса, пока обессиленный и измученный он не распростерся на полу, хрипло дыша, как загнанный зверь.

Прошло много времени, прежде чем Артем сумел встать на ноги. Дрожа, словно в конвульсиях, он прошел в ванную комнату и сунул голову под отрезвляющую струю холодной воды.

Пошатываясь и не обращая внимания на распространившийся по квартире кисловатый запах рвоты, Артем добрался до кровати и лег, свернувшись в клубок. Он кое-что вспомнил.

Он вспомнил, что слаб, одинок и уязвим в этом мире. Он вспомнил об унижениях и боли, испытанных за последние недели.

И самое главное — он вспомнил, что сама идея добираться до Москвы была ошибкой. Потому что в этом городе цена Артемовой жизни — копейка. Потому что человек с лицом, чертовски похожим на давешнего базарного торговца, живет именно здесь, в Москве. Он ищет Артема, он хочет его смерти. И он не привык отказываться от желаемого.

А если настанет такой день, когда этот человек действительно положит руку Артему на плечо и скажет «Эй», то дергаться и сгибать ногу в колене будет уже поздно. Ибо этот человек хлопнет его по плечу левой рукой, а в правой будет держать пистолет.

При мыслях о последствиях такой встречи Артем скривился.

Ресторан «Тропикана» находился в центре Москвы, в трехстах метрах от мэрии и памятника Юрию Долгорукому, но бьш совершенно незаметен и затерян в узких переулках рядом с Тверской.

Пройти туда можно было только пешком, и Иван оставил машину на стоянке. О «Тропикане» он кое-что слышал, но внутри бывать еще ни разу не приходилось. Немного не доходя до дверей ресторана, Иван выбросил в урну «Смертельную любовь киллера».

Сделано это было по двум причинам. Во-первых, книга Ивану не понравилась, поскольку оба президента остались в живых, а подруга киллера, как и предполагала Настя, скончалась в муках на груди главного героя. Во-вторых, даже если бы книга Ивану понравилась, тащить ее домой, к недоумению жены?.. Время ожидания было скрашено, а зачем еще нужны книги?

Кивнув швейцару, Иван вошел внутрь и сразу же увидел Диспетчера. Вернее, увидел-то он полного мужчину лет пятидесяти в белой рубашке с короткими рукавами, держащего в правой руке свернутый в трубочку «Плейбой». А уж из увиденного сделал вывод, что это и есть Диспетчер, встречающий его в вестибюле.

Иван неспешно приблизился и сказал:

— Добрый вечер. Я вижу, мы с вами любим одни и те же журналы. О проблемах кролиководства…

— Точно, — Диспетчер улыбнулся. — Рад вас видеть.

— Где будем говорить?

— Там, — Диспетчер махнул рукой в сторону обеденного зала.

— Эго не опасно?

— А где сейчас не опасно? — пожал плечами Диспетчер. — Вы здесь бывали раньше?

— Нет.

— Вот видите, уже есть повод посидеть за столиком. Здесь довольно-таки экзотическая обстановка.

— Тропическая?

— Вроде того, — усмехнулся Диспетчер. Он явно пребывал в хорошем настроении, и в нем не чувствовалось нервной торопливости, как при телефонном разговоре несколько часов назад.

— Прошу, — Диспетчер вежливо пропустил Ивана вперед.

Зал встретил их слишком громкой музыкой.

— Я сомневаюсь, что здесь вообще можно разговаривать, — повысил голос Иван, чтобы перекрыть шум, производимый тремя весьма экзотичными музыкантами. На небольшой сцене расположилась целая батарея ударных инструментов различного калибра; играл на них, в основном ладонями, рослый негр в гавайской рубашке. Все его барабаны, тамтамы, бонги и конги, раскрашенные в самые немыслимые цветовые сочетания, почему-то напомнили Ивану купола собора Василия Блаженного.

Этот неистовый молотильщик и производил основную долю шума. На дроби перкуссий то и дело накладывались могучие басовые аккорды темнокожего басиста, а третий — трубач — лишь изредка встревал в импровизации своих партнеров, зато пронзительно и каждый раз неожиданно.

Таким тропически-африканским музыкальным сопровождением экзотика «Тропиканы» не ограничивалась. Оглядевшись вокруг, Иван с изумлением понял, что традиционные столики здесь отсутствуют напрочь. Вместо них по всему обеденному залу стояли самые настоящие хижины из тростника. Очевидно, внутри таких хижин и располагались посетители ресторана. Мимо сновали официанты, в основном чернокожие, одетые в легкие белые штаны и — ничего больше. Один вообще был в набедренной повязке, и Иван заметил, как жадно посмотрела на него выглянувшая из ближней хижины хорошо одетая женщина лет сорока.

— Ну как вам здесь? — улыбнулся Диспетчер. — Впечатляет?

— Да уж, — ответил потрясенный Иван.

— Наслаждаться местной экзотикой мы будем как-нибудь в другой раз, а сейчас давайте займемся делом, — предложил Диспетчер.

— Где же мы тут будем разговаривать? — громко сказал Иван. Басист на сцене в очередной раз коснулся струн, и Иван почувствовал, как задрожал пол под ногами.

— Это очень просто, — Диспетчер сделал знак пальцами, и к нему тут же подскочил молодой негр, оказавшийся метрдотелем. Об этом извещала карточка с фотографией, болтавшаяся на его шее. Под карточкой Иван разглядел ожерелье — как ему показалось, из акульих зубов.

Метрдотель провел их к свободной хижине и гостеприимно распахнул дверцу внутрь. Чтобы пролезть туда, Ивану понадобилось согнуться пополам, зато внутри было вполне комфортно и, что самое приятное, тихо. В центре хижины стоял низенький столик, а вокруг лежали живописно разбросанные подушки.

— Присаживайтесь, — пригласил Диспетчер и сам с кряхтеньем опустился на пол.

Иван последовал его примеру, заметив:

— Мне кажется, это уже не совсем африканский стиль. Это скорее юрта кочевников…

— Не стоит заострять свое внимание на мелочах, — отозвался Диспетчер. — Вам же уютно, не правда ли? А это и есть главное, вопрос стиля — вторичный вопрос. Если вы слышите хорошую музыку, то вы в первую очередь отмечаете, что она хорошая, что она задевает струны вашей души… А уж кто ее написал — Моцарт, Леонард Бернстайн или Филип Гласс — это не столь важно…

— Кстати, о музыке, — усмехнулся Иван. — Все-таки эти трое на сцене — явно не Моцарт, Бернстайн и как там его…

— Бесспорно, — согласился Диспетчер. — Но и эта музыка замечательна. Знаете чем?

— Чем же?

— Она очень громкая.

— Это еще мягко сказано.

— И вам пришлось даже напрягать голосовые связки, чтобы быть мною услышанным. Так?

— Не спорю.

— И если так трудно услышать друг друга двум людям, находящимся вне данного сооружения, то оцените, каковы шансы, что кто-то стоящий в зале услышит наш разговор здесь?

— Я понял вашу мысль, — Иван посмотрел на стены хижины, имитировавшие стебли тростника. — Не знаю, из чего это сделано, но звук глушит прилично.

— Теперь вы понимаете, — многозначительно произнес Диспетчер. Иван не согласился:

— Я понимаю только то, что случайный человек наш разговор не подслушает. Но тот, кто хотел бы узнать содержание именно нашей беседы, вполне мог поставить микрофон нам под стол и не тереться ухом о стену этого чудного сооружения.

— Логично, — согласился Диспетчер. — И мне приятно, что я выбрал именно такого здравомыслящего человека, как вы.

— Как там насчет микрофонов? — напомнил Иван.

— Пусть это вас не волнует. Конечно, мы можем перевернуть стол и вместе поискать «жучок», но не хочется напрасно тратить время. У меня хорошее информационное обеспечение, и я знаю, что в этом ресторане действительно есть два стола с постоянно работающими микрофонами. Их использует ФСБ для своих операций. Не волнуйтесь, наше место — чистое.

— Точно? Абсолютно?

— Абсолютной точности, как и абсолютной истины, не существует. Любой здравомыслящий человек вроде нас с вами должен оставлять вероятность случайности, чуда, падения метеорита и так далее. Так вот, я могу утверждать, что нашу беседу никто не подслушивает, и истинность этого утверждения составит девяносто восемь процентов.

— То есть все-таки…

— Конечно. Существует двухпроцентная вероятность того, что мы с вами стали объектом сверхсекретной операции некоей спецслужбы или некоей неправительственной организации. Возможно, что они держат меня или вас, или нас обоих под колпаком уже долгое время. А мы этого не замечаем. Возможно, что метрдотель получил от них соответствующие указания и проводил нас на специально оборудованное для прослушивания место. Может быть такое?

— Вряд ли, — решительно сказал Иван. — Меня-то уж точно никто не держит под колпаком. Я проверялся и…

— Не будьте таким категоричным, — заметил Диспетчер. — Я тоже скажу «вряд ли». Но не исключу такой возможности окончательно. Я отвожу этому варианту двухпроцентную вероятность. Это немного. Но и риск величиной в два процента может быть сокращен до совершенно незначительной величины.

— Каким образом?

— Что толку в подслушивании, если в разговоре не называется имен, не упоминается дат, названий? Не дается инструкций и указаний к действию? Грош цена такому разговору, с точки зрения подслушивающего. Вы согласны?

— Ну да.

— Спрашивается, зачем же мы будем делать наш разговор ценным для гипотетического подслушивателя? Мы с вами сделаем его совсем скучным и несодержательным.

— Танцуйте, — сказал Иван. — Вы — ведущий, я — ведомый. Следую за вами.

— Хорошо. Давайте только подождем, пока принесут заказ, а потом уже и начнем. В спокойной обстановке.

— Вы сделали заказ? Я что-то не заметил.

— Шепнул официанту пару слов на ушко, — признался Диспетчер. — Кстати, рекомендую здешнюю кухню. Оригинально, но не слишком. Во всяком случае, не заставят есть саранчу, обжаренную в масле.

— Чем же они кормят? Бифштексом из носорожьей ноги?

— Это тоже можно устроить. Но не советую — жестковат.

В дверь хижины коротко постучали, и появился официант с подносом. Он выгрузил на стол две чашки кофе и два неглубоких блюдца с какой-то белой массой.

— Пока все, и попрошу не беспокоить, — сказал Диспетчер. Официант, пятясь, вышел из хижины и закрыл за собой дверь. Звуки разбушевавшегося тропического трио снова стихли.

Диспетчер задвинул дверную защелку и с удовлетворением сказал:

— Вот теперь можно приступить к еде. Но сначала обсудим дела. Кофе подождет, тем более они всегда приносят его слишком горячим. Приступим?

— А что это они подали вместе с кофе? — опасливо спросил Иван.

— Не бойтесь, ничего особенного. Я не знал ваших гастрономических пристрастий, поэтому присовокупил вполне безобидную вещь — салат из кусочков банана, ананаса и манго, залитый сливочным мороженым. Устраивает?

— Вполне, — Иван расслабленно откинулся на подушки. — Мне просто кажется, что в таком ресторане запросто могут подать что-нибудь из человечины. Каннибальские традиции…

— Это было бы очень экзотично. Но не думаю, не думаю… Хотя кто его знает, что они делают на кухне. Два процента, знаете ли, никогда не забывайте про двухпроцентную вероятность самых невероятных вещей…

— Давайте к делу, — предложил Иван.

— Согласен. Итак, сначала о сокращении степени риска. — Диспетчер достал из кармана тонкую пачку бумажных квадратиков и короткий толстый фломастер. — Немного погодя вы поймете, — объяснил он Ивану.

Диспетчер тоже откинулся на подушки и начал, глядя Ивану в глаза:

— Как вы вчера справедливо заметили, скорость — это еще далеко не все. Каюсь, я тогда думал немного иначе. Поступило срочное задание, требующее быстрых и решительных действий. Я взял тех, кто отозвался первым — и у меня были на это серьезные основания, поверьте.

Возвращаясь к вашим словам, кролики выигрывают в скорости, но теряют в интеллекте. Вчера это подтвердилось самым неприятным образом, — и Диспетчер показал Ивану два пальца. «Он направил на это дело двоих, и оба погибли, — понял Иван. — Значит, дело действительно серьезное. И что же, он хочет, чтобы теперь я сделал то же самое в одиночку? Это лестно, но это самоубийство».

— Тогда я обратился к вам, — продолжал Диспетчер. — Я встретил в вашем лице человека здравомыслящего, хладнокровного и профессионального — я помню ваш послужной список. Я хочу сделать вам предложение, от которого, надеюсь, вы не откажетесь.

Иван ткнул себя пальцем в грудь и показал Диспетчеру выставленный указательный палец на правой руке. «Мне одному?»

— Понимаю ваш скептицизм, — кивнул Диспетчер. — И сейчас поясню свое предложение. Если кролики с присущей им скоростью и натиском не сумели решить проблему, то надо использовать ваше здравомыслие и хладнокровие. То есть подобраться к той же проблеме, но с другой стороны. Решить ее чуть с большими хлопотами, чуть за больший промежуток времени, но с меньшим риском. Но это не будет атакой в лоб. Вы понимаете?

— В целом.

— Отлично.

Пока Иван понимал только то, что существует некая проблема, которую Диспетчер, получив соответствующий заказ, попытался решить традиционно: устранить какого-то человека. И бросил на это дело двух своих людей. Но операция сорвалась, человек остался жив, а двое посланцев Диспетчера погибли.

Теперь Диспетчер хотел подобраться к решению все того же вопроса по-другому. Как?

— Переходим к подробностям, — как будто читая мысли Ивана, сказал Диспетчер. Он взял фломастер и что-то быстро написал на бумажном квадратике. Потом развернул этот листок так, чтобы Иван смог прочитать.

«Большая сумма денег решит проблему. Требуется взять такую сумму».

Иван кивком дал понять, что информация усвоена, тогда Диспетчер немедленно смял листок, положил в пепельницу и щелкнул зажигалкой. Бумага сгорела за считанные секунды, а Диспетчер взял другой листок.

«Нужно взять деньги в трех разных местах. В течение одних суток».

Иван кивнул, и второй листок последовал за первым.

«У вас будет абсолютно точная информация о том, как и где взять эти деньги. Если инкассаторская машина — когда и где она проедет, сколько охранников, чем вооружены».

Иван кивнул.

«Будут выбраны наименее опасные для вас варианты. Вероятно, часть охраны окажется купленной и не окажет сопротивления».

Диспетчер снова щелкнул зажигалкой.

«Главное — успеть за одни сутки. Расчет — после завершения всего дела, то есть после третьего эпизода».

Иван снова показал на себя и выставил указательный пылец. «И все это я один?»

Диспетчер вздохнул:

— В этом, конечно, основная сложность. Я же сказал, что теперь выбрал путь более хлопотный, — и он развел руками. — Если вы даете принципиальное согласие, то различные нюансы дела могут быть решены вами самостоятельно. То есть… — он взял очередной лист бумаги:

«Разумнее — действовать не в одиночку. Людей можете подобрать сами. Это будет оплачено. Вы согласны?»

Глядя на горящий комок бумаги, Иван потер большим пальцем об указательный. Диспетчер понимающе кивнул и написал на квадратике пятизначную цифру рядом со значком доллара. Потом пояснил:

— Это вам. Половина этого — на всех остальных. Ваш ответ?

Иван медленно кивнул и увидел, как засветилось радостью лицо Диспетчера. Обратным концом фломастера он утрамбовал пепел и весело сказал:

— Значит, можно переходить к кофе.

Артему понадобилось довольно много времени, что. бы прийти в себя, но он все-таки поднялся с кровати и пошел убирать блевотину. Замывая пол, он обдумывал причину внезапно потрясшего его смертельного страха. Пожалуй, это даже не было страхом, это было жутко трезвое сознание всей глубины грозящей ему опасности. Беда заключалась в том, что осознать все это ему надо было раньше, когда он только еще начинал свой мучительный путь к Москве.

Артем раскрыл настежь окна, чтобы избавиться от кислого запаха, и присел на подоконник. При более обстоятельном обдумывании он решил, что ничего страшного пока не случилось. Слава Богу, никто, кроме Ивана, еще не знает о его появлении в Москве. А Иван не проболтается.

Но и задерживаться здесь нельзя. Трудно было надеяться, что человек с густыми черными бровями, сросшимися на переносице, имевший серьезные причины мстить ему два месяца назад, за этот срок изменит свое решение и бросит поиски кровника. Поэтому Артем решил учитывать худшее. А именно — что он по-прежнему является объектом охоты десятка жестоких и безрассудных убийц, которые предъявляют Артему свой счет, оплата которого может быть только одна — смерть.

Поэтому любая информация о возвращении Артема в Москву может спровоцировать их на более активные действия, их руки снова зачешутся в поисках жертвы, а Артем еще не слышал, чтобы кому-то удавалось спрятаться или убежать от этой миленькой компании. Тем более что в своем нынешнем состоянии Артем не успеет и шага ступить, не успеет изготовиться для ответного удара, как будет изрешечен автоматными очередями или искромсан рубящими ударами ножей. Невеселая перспектива.

Вывод следовал один: до поры до времени нужно сидеть в этой квартире и носу на улицу не казать. Еще раз напомнить Ивану о необходимости хранить тайну его обитания, а может быть, и попросить привозить продукты, объяснив это слабым здоровьем. Сегодняшний поход к палатке пробудил в Артеме ослабшие было инстинкты смертельно раненного зверя.

Так можно отлеживаться на протяжении пары недель, потом попросить у Ивана в долг и исчезнуть из этого проклятого города, где смерть уже начинала мерещиться Артему за каждым углом.

«А что дальше? — спросил он сам себя. — До конца жизни прятаться по подвалам и пугаться собственной тени? Но будет ли это жизнью?»

— Должен предупредить, — сказал Диспетчер, прихлебывая остывший кофе, — времени на подготовку у вас мало. Можно сказать, совсем мало.

— Сколько?

Диспетчер отставил в сторону чашку и снова взялся за бумагу и фломастер: «Пятница».

Иван кивнул: до операции оставалось три дня.

— Успеете? — спросил Диспетчер.

— Я-то успею, — уверенно сказал Иван. — Меня волнует вторая сторона.

— Мне кажется, там тоже собрались люди серьезные. Но, как мы уже с вами сегодня говорили, ни в чем и ни в ком нельзя быть уверенным на сто процентов. Я был бы идиотом или лжецом, если бы советовал полностью довериться той стороне. Держите ушки востро, и как только вам покажется, что переданная информация неверна и вас подставляют, выходите из дела, да что я вам толкую? — махнул рукой Диспетчер. — Вы и сами все прекрасно знаете.

— Но, судя по всему, вы этим людям доверяете?

— С чего вы взяли? — улыбнулся Диспетчер.

— Никогда прежде меня не приглашали на чашку кофе. Все начиналось и заканчивалось телефоном.

— В какой-то мере вы правы, — согласился Диспетчер. — Меня попросили особо проконтролировать это дело. Чем я сейчас и занимаюсь. А что касается доверия… Я никогда и никому не доверял больше чем наполовину. Возможно, поэтому я так хорошо сохранился.

— То есть, когда я говорю вам, что справлюсь с делом, вы верите мне лишь наполовину? — уточнил Иван.

— Зачем переводить на личности? — уклончиво заметил Диспетчер и внимательно посмотрел на дно своей чашки.

— Но тогда встает вопрос, — развил свою мысль Иван. — А могу ли я полностью доверять вам? И каково процентное выражение истины в ваших словах?

— Вы же не первый раз со мной работаете, у вас были претензии?

— Я боюсь, что если они появятся, то будет уже слишком поздно жаловаться.

— Правильно, — кивнул Диспетчер. — Вы здраво мыслите, этим вы мне и нравитесь. А что касается процента истины… Верьте мне — все, что я могу вам сказать. Но держите ушки востро.

— Так чего же больше: веры или навостренных ушек?

— Ей-богу, смешной вопрос… особенно от вас забавно его слышать. — Диспетчер приставил к своей лысой голове два пальца в растопырку, указательный и средний. — Кстати, вы верите в гадания?

— Какие?

— Самые доступные, без закалывания петухов и баранов. На кофейной гуще, например.

— Не имею такой привычки.

— А что так? — заинтересовался Диспетчер. — Принцип? Или просто не доводилось?

— Я не думаю, что расположение остатков вашего кофе на дне чашки как-то изменит действительное течение событий…

— А кто говорит об изменении событий? Речь идет о том, чтобы прочесть знаки, рассказывающие о течении событий, — пояснил Диспетчер.

— Но из этих знаков потом вы делаете выводы и совершаете поступки, не так ли?

— Естественно.

— А вы уверены, что верно прочитали знаки?

— То есть?

— Два разных человека способны увидеть в чернильной кляксе два совершенно разных предмета. То же самое с кофейной гущей…

— Ну уж нет, — возразил Диспетчер и показал дно своей чашки.

— И что из этого? — с иронической усмешкой спросил Иван. Было немного забавно, что этот пожилой и видавший виды человек, который считает правдой лишь каждое второе из сказанных ему слов, безоговорочно доверяется случайной форме кофейного осадка.

— Как что? — удивился Диспетчер. — Посмотрите внимательно. Видите рисунок?

— Допустим.

— И как же его можно толковать по-другому? — оживляясь, спросил Диспетчер.

— Не знаю, — пожал плечами Иван. — Кстати, а что вы видите?

— Как что? Это самолет. Видите, крылья, корпус, и могу заметить, что это абсолютно точное предзнаменование.

— Но я вижу другое, — мягко заметил Иван.

— Что же?

Это православный крест. Вот одна перекладина, вот вторая, под наклоном. Вы собираетесь посетить службу?

— Да нет, что за чушь? — Диспетчер поднес чашку к глазам и внимательно изучил осадок. — Где вы тут нашли вторую перекладину? Это явно самолет, двух мнений здесь бьггь не может!

— Я не буду спорить, но останусь при своем мнении, — сказал Иван, с трудом пряча улыбку.

— А теперь давайте посмотрим вашу чашку, — предложил разошедшийся не на шутку Диспетчер. — Что вам сулит судьба?

— Пусть это останется для меня сюрпризом, — Иван закрыл свою чашку ладонью. — Тем более что я убежден — все эти предсказания никак не способны изменить предначертанное. Лучше не знать и не расстраиваться заранее…

— Ах вот оно что! — торжествующе воскликнул Диспетчер.

— А что? — удивился Иван такой реакции собеседника. Было похоже, что Диспетчер уличил его в каком-то страшном преступлении.

— Вы, оказывается, фаталист! — припечатал Ивана Диспетчер.

— Зачем же сразу оскорблять…

— Вот почему вы не верите гаданиям на кофейной гуще! — не успокаивался Диспетчер.

— Все гораздо проще, — вздохнул Иван. — Обычно я пью растворимый кофе…

— О! — негромко сказал Диспетчер. — А я был о вас лучшего мнения…

— Но я надеюсь, наш сегодняшний договор остается в силе?

— Конечно, — заверил Диспетчер.

— Несмотря на растворимый кофе?

— Если бы вы знали, что пьют остальные, — поморщился Диспетчер.

— Несмотря на фатализм?

— У каждого свои недостатки.

— И несмотря на мой крест против вашего самолета?

— А вот тут вы погорячились, — Диспетчер погрозил Ивану пальцем. — Хоронить меня еще рано.

Домой Иван приехал в половине первого ночи. Он осторожно разделся, стараясь не разбудить жену, и только приготовился лечь на диване, как вспомнил об Артеме. Недолго поколебавшись, Иван на цыпочках ушел на кухню и утащил туда же телефон.

Плотно прикрыв за собой дверь, он набрал номер своей конспиративной квартиры, где теперь обретался школьный приятель. Было неудобно, что Артем уже двое суток как находился в вынужденном одиночестве. Иван торопился исправить неловкость и решился позвонить другу даже в такой поздний час.

Артем взял трубку сразу, будто сидел у телефона в ожидании звонка.

«А может, так оно и есть», — подумал Иван и устыдился еще больше.

— Алло, — как-то настороженно сказал Артем.

— Привет, это я, Иван. Извини, что только сейчас позвонил…

— А, — как показалось Ивану, с облегчением произнес Артем. — Ничего, у меня все нормально…

— Не заливаій, у тебя далеко не все нормально. Надо показаться врачу.

— Что-то не тянет меня шляться по больницам. Само заживет. Мне уже гораздо лучше, чем позавчера…

— Я проверю. Деньги еще есть?

— Да, конечно… Я в основном сплю да ем, так что потратить не успел.

— А я и не думал, что ты пустишься в загул…

— До загулов мне еще далеко.

— Это понятно. Если ты не возражаешь, то я заеду к тебе завтра.

— Конечно, — Артем замялся. — Иван…

— Да, я слушаю…

— Мне надо будет с тобой серьезно поговорить.

— Ради Бога. Хоть сейчас.

— Нет, это слишком серьезно, — голос Артема стал напряженным.

— Тёма, нет таких серьезных вещей, которые я не стал бы с тобой обсуждать в час ночи. Особенно, если они так тебя волнуют.

— Не то чтобы очень… Но беспокоят.

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Тогда приезжай завтра, и поговорим.

— Ты уверен, что это не спешно? — Что-то в голосе Артема подсказывало Ивану: беспокоят его вещи весьма и весьма серьезные. А возможно, и неотложные. Поэтому он продолжал пытать друга:

— Если это срочно, то давай сейчас все обсудим. А то ведь я не усну…

— Это не совсем телефонный разговор…

— Я могу приехать, полчаса — и я буду у тебя.

— Ночью? Посмотри на часы.

— Прелесть ночных поездок заключается в отсутствии пробок, — Иван зевнул. — Так что, я еду?

Артем замолчал и подал голос где-то через минуту:

— Нет, время терпит. Я подумал и понял, что пока время терпит. Но завтра — я очень тебя прошу — приезжай. Это вопрос жизни и смерти…

Иван усмехнулся: с каких это пор Артема потянуло на мелодраму? Ответил он соответствующе:

— Хорошо, Тёма, я дам тебе «парабеллум».

— А откуда у тебя «парабеллум»? — встревожился Артем.

— Тёма, — озабоченно сказал Иван. — У тебя серьезные проблемы со здоровьем.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя провалы в памяти и атрофировано чувство юмора.

— Да с чего ты взял? — Артем явно нервничал.

— Про «парабеллум» — это же из «Двенадцати стульев». Что, склероз?

— Наверное… Как-то мне не до юмора сейчас.

— Ты меня пугаешь.

— Если хочешь увидеть напуганного человека, приезжай завтра ко мне, — посоветовал Артем.

— Серьезно? А ты случайно не нагадал себе какой-нибудь кошмар на кофейной гуще?

— На кофейной гуще? Что за ерунда?

— Ну и славно. А все остальное меня уже не испугает, — сказал Иван. — Спи спокойно. Пусть тебе приснится что-нибудь приятное.

— Миллион долларов?

— Ну вот видишь, ты сам все прекрасно знаешь! — И Иван повесил трубку.

По странному совпадению, именно в эту ночь не спали трое хмурых мужчин в квартире на Котельнической набережной. Они молча курили, вяло потягивали пиво и периодически посматривали на часы. Было уже поздно — половина второго ночи, у всех троих выдался хлопотный день, но тем не менее они сидели и ждали.

Эти трое не ложились спать, потому что ждали к себе гостя. Особенного, специфического человека, который ходит в гости далеко не ко всем, а если соглашается прийти, то сам назначает время. И тут уже не будешь ссылаться на свою усталость и занятость, наоборот — щеки себе начнешь щипать, лишь бы не уснуть, лишь бы дождаться…

Мужчины, снимавшие эту квартиру, пока еще не дошли до щипания щек, но ожидание им порядком осточертело. Так что, когда напряженную тишину нарушил. резкий звонок в дверь, все трое моментально вскочили на ноги и едва не наперегонки бросились открывать.

Впрочем, один все-таки сообразил, что их поведение несолидно, и намеренно приотстал. Он был главным в этой компании — коренастый и широкоплечий, похожий на борца или тяжелоатлета. Морщины на лбу старили его, но, видимо, он не обращал внимания на такие мелочи, продолжая хмурить густые черные брови, и крупная вертикальная складка прорезала его лоб. Глаза его были черными, кожа — темной от загара. Именно такой тип мужчин пугал в последнее время Артема Метельского.

Когда были отодвинуты засовы и отперты замки, коренастый первым спросил появившегося в дверях мужчину:

— Ну что? Привез?

— Привез, — ответил вошедший, молодой высокий парень южного типа. Он чуть посторонился, демонстрируя человека, стоявшего у него за спиной.

— Хорошо, — сказал коренастый, с первого же взгляда определивший, что прибывший с молодым гость — как раз то, что им нужно.

Это был странный человек — очень худой, почти лысый, хоть лет ему было не больше тридцати. Одетый в белые мешковатые брюки и клетчатую рубашку навыпуск, он неподвижно стоял на лестничной клетке, задрав голову вверх и пристально разглядывая высокие потолки.

— Пусть заходит, — предложил коренастый и отступил назад.

— Заходите, — вежливо сказал молодой, пропуская гостя в квартиру. Тот двигался очень плавно, почти бесшумно. Когда он опустил голову, коренастый заметил, что глаза гостя закрыты темными очками.

— Он слепой? — шепнул коренастый молодому.

— Нет, я не слепой, — ответил гость. — Просто я предпочитаю не показывать своих глаз. Они не слишком хорошо выглядят.

— Как вам будет угодно, — коренастый просто удивлялся своей сегодняшней вежливости. Конечно, он нуждался в услугах этого человека, но было и другое. От ночного посетителя исходило нечто. Нечто внушающее если не страх, то, по крайней мере, уважение. И коренастый сразу же зауважал гостя.

— Проходите, пожалуйста, — он пригласил худого мужчину за круглый стол. — Меня зовут Руслан, а это… Ну, остальных вам и незачем знать: это мне вы понадобились, и я буду с вами говорить.

— Хорошо. Говорите, — худой сел за стол, но не откинулся на спинку кресла, а продолжал сидеть прямо. Он выглядел очень напряженным.

— А как вас называть? — поинтересовался коренастый, усаживаясь напротив.

— Как хотите.

— Я не понял… — растерянно сказал коренастый.

— Мне все равно. Для меня это не имеет ровно никакого значения.

— Ладно, — коренастый решил, что у парня давно и бесповоротно поехала крыша. — Можно начинать?

— Доставьте удовольствие, — голос худого был все так же бесстрастен.

— Уже давно я ищу человека, — начал коренастый. — Точнее, не человека — мерзавца, гада, собаку…

— Это эмоции. Ближе к делу.

— Он убил моих братьев, — с трудом выдавил из себя коренастый. — И я хочу отомстить. Я должен отомстить! Я убью его!

— Не сомневаюсь в искренности ваших чувств, — заметил худой. — Но постарайтесь сдерживаться. От вас исходит слишком сильный фон. Вы можете мне помешать. Рассказывайте спокойнее, медленнее…

— Я искал его, уже долго искал. Много денег потратил, много сил… Но не смог. Потеряли мы его след. Мои ребята сидят на его квартире, только он там уже не появлялся. И я хочу знать, — коренастый не сдержался и хрустнул переплетенными пальцами, — я хочу знать. Во-первых, жив он или нет. Во-вторых, если жив, то где этот пес прячется. В-третьих, если он сдох, то где его могила, которую я изгажу так, что…

— Это уже ненужные подробности, — остановил его худой. — Смысл мне ясен.

— Вы сможете это сделать? — коренастый смотрел в лицо гостю, но видел лишь свое отражение в стеклах очков.

— Постараюсь, — уклончиво ответил худой. — Вы знаете условия?

— Да, конечно, — заторопился коренастый. — Тенгиз, давай бабки.

— Я не об этом, — худой даже не наклонил голову к рассыпавшимся на столе стодолларовым купюрам. — Это само собой. Мне нужна вещь этого человека.

— Вещей навалом, — сообщил коренастый. — Мы из его квартиры перетащили всего понемножку. Что лучше сработает?

— Лучше сработает вещь, которая находилась с ним долго и в тесном контакте, — был ответ. — Что-то вроде домашних тапочек. Или любая другая одежда, но не новая. Есть такое в вашей коллекции?

Коренастый велел Тенгизу посмотреть, а худой между тем продолжил:

— Еще мне нужна вода. Литр, Лучше полтора.

— Какая вода? — удивился коренастый. — Из-под крана?

— Вы же не хотите меня отравить. Питьевая вода.

— У нас есть пиво, — коренастый широким жестом указал на холодильник, в основном занятый банками «Хайнекена».

— Еще раз нет, — ровным голосом сказал худой. — Обычная питьевая вода. Без алкоголя. Без сахара. Лучше всего минеральная.

— Понятно. Извините, нас не предупредили, — коренастый махнул рукой, и усатый мужчина в черной майке вышел из комнаты. — Не волнуйтесь, все будет в лучшем виде.

— Надеюсь.

Гость сидел в своей неестественно прямой позе, глядя неизвестно куда, а может, и вовсе закрыв глаза. Он был загадочен и непохож ни на кого из людей, с которыми когда-либо приходилось встречаться Руслану. Он был очень особенный.

— Вот, — Тенгиз поставил на стол картонную коробку. — Здесь имеется: галстук, плейер, записная книжка, старые наручные часы, альбом с фотографиями, военный билет…

— Этого достаточно? — с беспокойством спросил коренастый.

— Каждый предмет сам по себе мало что даст. Но в сумме… Я надеюсь на хороший результат.

— Вот и отлично, — глаза Руслана горели нетерпением. — Когда начнем?

— Когда появится вода.

Через пять минут появился усатый с двумя полуторалитровыми бутылями минеральной воды.

— Теперь можно и начинать, — удовлетворенно сказал худой. Он поставил бутыли на пол рядом со своим креслом. — Дайте сюда коробку. Он вывалил содержимое коробки на стол перед собой и сосредоточенно оглядел эту кучу вещей, еще несших в себе ауру их прежнего хозяина.

— Нам уйти? — спросил Руслан.

— Можете остаться в комнате. Но из-за стола уйдите. Выключите свет. Пусть останется только торшер.

Его указания были тут же выполнены. Присев на корточки в углу комнаты, Руслан наблюдал, как началось Это:

Он увидел: обе руки худого медленно поползли к вещам, подбираясь к ним, будто две змеи к своей добыче. Затем пальцы обеих рук встретились и образовали кольцо, внутри которого находились вещи. Изменилось и положение тела худого — оно стало медленно сгибаться, приближаясь к созданному кольцу. Потом резко дернулась вперед голова, упав внутрь кольца, к вещам. Руслану показалось, что худой стал то ли нюхать, то ли лизать разбросанные перед ним предметы.

Неизвестно, сколько это продолжалось — в темноте и тишине, прерываемой лишь дыханием затаившихся зрителей, Руслан утратил чувство времени. Затем голова худого резко поднялась и запрокинулась назад. В таком положении он застыл, не шевелясь ни единой частью своего тела.

Неожиданно раздался резкий неприятный звук — какое-то скрежетание, — а сам худой изогнулся в кресле. так, будто его хватил припадок эпилепсии. Это продолжалось бесконечно — человек в кресле бился в конвульсиях, а четверо людей не могли отвести от него взгляд, как ни неприятно было им это зрелище.

Наконец Руслан уловил едва слышимые слова, произносимые худым.

Он говорил:

— Вода… вода…

Руслан бросился к нему, открыл бутыль с водой и остановился в недоумении: то ли вливать воду в рот худому, то ли тот возьмет ее сам. Судороги постепенно прекращались, и внезапно худой выхватил бутыль у Руслана своими окровавленными пальцами. Тенгиз включил верхний свет, и все увидели на поверхности стола темные полосы, оставленные ногтями худого. Руслана передернуло.

А худой все пил и пил. Первую бутыль он выпил, казалось, одним глотком, затем схватил вторую, ни на миг не прекращая насыщаться водой, которая была для него как будто оживляющим напитком. Отбросив в сторону опустевшую вторую бутыль, он вытер рот и положил руки на стол, но те все еще тряслись, выбивая яростную дробь по дереву, и худой убрал их себе на колени.

Несколько минут он приходил в себя, смиряя дрожь и возвращаясь к нормальному состоянию.

— Я закончил, — сказал он Руслану, хотя все видели, что лицо его продолжает дергаться в непрекращающемся тике. — Я закончил. Что вы хотите знать?

— Жив он или мертв? — впившись глазами в худого, спросил Руслан.

— Он жив. Хотя был близок к смерти.

— Где он?

— Он близко.

— В Москве?

— Скорее всего да. Расстояние отсюда до него — не очень большое. Несколько километров.

— А точнее, точнее! Где он? Что он делает?

— Он борется, — запрокинув голову к потолку, сказал худой прорицатель. — Он борется с собой и своим страхом.

— Кого он боится?

— Он боится тебя. Он помнит о той угрозе, что ты для него представляешь. Он боится встречи с тобой и поэтому хочет убраться от тебя подальше.

— Уехать из Москвы? — догадался Руслан. — Сука! Значит, у нас совсем мало времени! Где он?

— Я не могу назвать вам улицу и номер дома. Я только знаю, что из окна его дома виден лес.

— Лес? — нахмурился Руслан. — Так это что, деревня?

— Нет. Он смотрит на лес сверху. Он живет в многоэтажном доме, из окна которого виден лес.

— И это все? — разочарованно спросил Руслан. — Хотя бы какую-нибудь деталь.

— Он живет южнее вас.

— Южнее?

— Он живет на самой границе между городом и лесом. Он находится на границе между страхом и готовностью к борьбе. Он был очень слаб и едва не умер. Но теперь он восстанавливает силы своего тела и мощь своего духа.

— Я этот дух из него скоро вышибу, — пообещал Руслан. — Значит, на юге Москвы, на самой окраине? И он боится меня, да?

— Боится. Но он еще не решил — или ему бежать от тебя, или искать тебя, чтобы решить ваш спор раз и навсегда. Он смотрит на лес и думает.

— Понятно, — Руслан скрестил руки на груди. — Жаль, что ты не можешь привести нас к двери его квартиры, но спасибо и на этом. Теперь-то уж я наверняка знаю, что не зря искал его все это время. Не сдох еще, тварь! Ну да я помогу…

Держа под руки пошатывавшегося гостя, Тенгиз вывел его из квартиры и усадил в такси. Вернувшись на?ад, он шепнул Руслану:

— Видел, как его трясло? Аллах акбар, но это — от нечистого… Он — одержимый!

— Чтобы достать этого мерзавца, я и с самим дьяволом буду водку пить, — чистосердечно ответил Руслан. — Убери-ка все барахло отсюда. Оно нам больше не понадобится.

Тенгиз снова запихнул вещи в картонную коробку и выбросил в мусоропровод. Кувыркаясь, в вонючую темноту полетели вещи, ранее представлявшие для их хозяина Артема Метельского небольшую, но все-таки ценность.

Иван сдержал свое слово — спешащие на работу люди еще только выстраивались в очереди у табачных киосков, делая запасы на день; только развернулись лотки с газетами, и торговцы принялись размахивать свежими номерами «Московского комсомольца», «Мегаполис-экспресс» и «СПИД-инфо», а Иван уже парковал машину рядом с домом, откуда открывался прекрасный вид на лес.

Чтобы не будить Артема, он открыл дверь своим ключом, но тут же выяснилось, что предосторожности были напрасными — Артем бодрствовал. Более того, по его помятому лицу и усталым глазам Иван сделал предположение, что Метельский и вовсе не ложился спать или спал крайне мало.

— И давно ты меня поджидаешь? — спросил Иван, выкладывая на кухонный стол подарки — бутылку «Сангрии», палку салями и сыр.

— Я не нарочно, — Артем зевнул, но скорее нервно, чем от желания спать. — После нашего разговора что-то весь сон пропал… до четырех утра лежал, глядя в потолок. Потом понял, что все равно не усну. Нашел у тебя в шкафу приемник, слушаю вот…

— Понятно. Значит, развлекаешься. Надо будет тебе телевизор привезти, а то ты совсем одичаешь. А я тебя увидел и испугался — такие мешки под глазами бывают, только если всю ночь пьянствуешь и с девками обжимаешься. Думаю, ну вот — только что был ходячий труп, а теперь в разгул ударился, наверстывает упущенное…

— Да нет, — Артем попытался улыбнуться. — Какой там разгул… И это ты зря принес, — он указал на «Сангрию». — Я не рискну пока еще…

— Не бойся, я же знаю, какое у тебя здоровье. Поэтому и принес не «Столичную». А это — для детей младшего школьного возраста. Семь градусов, просто курам на смех!

— Извини, но пока не буду.

— Ладно, — Иван с огорченным видом сел за стол. — Придется мне одному выпить за твое здоровье. А мне такую вещь и пить бессмысленно — ничего не почувствую. Эх! — Он взял большую пластиковую кружку с Кремлем на боку и наполнил ее до краев. — Разве что такими дозами…

Иван выпил, задумался, оценивая свои ощущения, и сказал:

— Такое даже не закусывают.

Артем сидел напротив, хмуро глядя в стену, и, увидев его таким, Иван отставил бутылку. Уже в который раз он ловил себя на непривычности ощущения, что Артем — побитый жизнью неудачник, а он сам, Иван, — вроде любимчика фортуны. В годы их юности все складывалось наоборот. Иван глядел на Артема снизу вверх, запоминал его реплики, название сигарет, которые тот курил, название групп, музыку которых тот слушал.

И как же все изменилось с тех пор! Теперь Артем, больной; без копейки в кармане, полностью зависящий от милости Ивана, сидел напротив и ждал удобного момента, чтобы пожаловаться на какие-то свои проблемы. Судя по всему, ни семьи, ни дома он не нажил, иначе не сидел бы здесь. Иван же был настолько богат и благороден, что готов был предоставить старому другу кров, обеспечить его деньгами и помочь во всем, что тот ни попросит. Как все изменилось…

Он так погрузился в раздумья, что не заметил, как Артем начал говорить. Иван спохватился лишь когда прозвучало его имя:

— …благодарен тебе, Иван…

— А, — Иван махнул рукой. — Это все мелочи жизни… Не думай об этом. Лучше расскажи, что тебя грызет.

— Грызет?

— Ну да. Из-за чего ты не можешь заснуть, хотя любой врач посоветует тебе в первую очередь отдых и сон. О чем же ты хотел со мной поговорить?

— Я задумался — стоит ли обо всем этом говорить и стоит ли тебя вовлекать во все это?

— Стоит, — решительно кивнул Иван, наливая себе вторую кружку.

— Если бы такое случилось десять лет назад, то я не колебался бы ни секунды. Тогда я верил тебе на сто процентов, как и положено верить друзьям.

— Минуточку, — Иван остановил поднесенную было к губам кружку. — Ты хочешь сказать, что больше мне не доверяешь? Я правильно понял?

— Не совсем.

— Тогда поясни, — Иван залпом осушил кружку. — Я весь внимание.

— Я не знаю, что случилось с тобой за эти годы. Я не знаю, насколько ты изменился…

— Много разных вещей случилось, много воды утекло, но это никак не повлияло на мое отношение к тебе. И все, что ты мне расскажешь, останется между нами. А если тебе нужна помощь, то я уже здесь, и можешь больше ни к кому не обращаться. Я ничего не забыл, я помню, что мы были друзьями, и никогда этого не забуду. Так что можешь не волноваться насчет доверия и прошедших лет — я все тот же.

— Это хорошо, — сказал Артем без особого энтузиазма. — Хорошо, что ты так говоришь. Только ты еще не знаешь, о чем я тебя попрошу.

— Не имеет значения. Все что хочешь.

— Неужели?

— Ну, если ты захочешь одолжить мою жену… Пожалуй, я откажу. А в остальном…

— А ведь ты не спросил меня о главном.

— О чем? — Иван сделал недоумевающее лицо.

— Ты не спросил, что же случилось со мной за эти годы? Изменился ли я? С тобой-то все ясно, ты, как и раньше, — душа нараспашку… А обо мне ты не побеспокоился — кем я стал, стоит ли брать меня с улицы в свой дом…

Иван внутренне расхохотался по поводу «души нараспашку» и сказал:

— Может быть, ты подзабыл, но я спросил тебя в тот же день, кажется, это было позавчера. И ты не ответил, а я решил больше не допытываться.

— Я побоялся, что если ты услышишь хотя бы часть правды обо мне, то не захочешь прикасаться ко мне.

— По-моему, ты твердо намереваешься меня оскорбить сегодня, — вздохнул Иван. — Я уже устал тебе объяснять, что не бросаю старых друзей на улице умирать от голода…

— Не торопись. Может статься, что твоим другом был совсем другой человек. Не тот, что сейчас сидит перед тобой.

— Да? Тогда это очень хорошая пластическая операция.

— Это не смешно, тебе надо хорошо подумать…

— Конечно, это совсем не смешно, — перебил его Иван. — Приезжаешь к старому другу, у которого возникли какие-то проблемы. Битый час ждешь, пока он наконец о них расскажет, а он все продолжает трепаться не по делу. Тот человек, не тот человек — плевать! Говори: в чем дело?

— Ну слушай, только потом…

— Ладно, этот этап мы уже проехали. Ты все пытаешься меня напугать, но сразу огорчу: у тебя это не получится. Ближе к делу.

— Ближе к делу? Я убил человека. Такое начало тебя устраивает? — язвительно спросил Артем. — Это тебя не пугает?

— Абсолютно, — хладнокровно сказал Иван. — С этого и нужно было начинать. А то развел бодягу… Что дальше?

— Вообще-то я убил не одного человека, — уже растерянно продолжил Артем.

— Назови сразу окончательную цифру, — предложил Иван, подумав про себя: «А если бы я назвал тебе свою цифру, ты бы просто упал со стула».

— Я не знаю окончательную цифру. Мне приходилось убивать несколько раз. Но только чтобы защититься самому.

— Понятно, — кивнул Иван. — И даже Уголовный кодекс это понимает.

— У меня была такая работа, что постоянно возникали рисковые ситуации… И несколько раз выйти из таких ситуаций можно было только через кровь.

— Понятно. Можешь не рассказывать о работе, о ситуациях — это твое личное дело. Расскажи мне о проблемах, которые у тебя возникли.

— Ты не хочешь спросить меня о том, как…

— Я ни о чем не хочу тебя спрашивать, — пояснил Иван. — Расскажи мне то, что считаешь нужным. Остальное держи при себе.

— Хорошо, — Артем несколько удивился. Он предполагал более бурную реакцию на свои слова, и бесстрастно-деловой подход Ивана его несколько смутил. Цветков воспринимал это так, будто в убийствах людей, совершенных его старым другом, нет ничего из ряда вон выходящего. А может, так оно и было? Артем почувствовал себя слишком слабым для подобных дискуссий на моральные темы и перешел к фактам. — Недавно у меня вышла маленькая неприятность. Не в Москве, довольно далеко отсюда. У меня был кое-какой товар, а посредник и покупатель собрались меня кинуть, причем заодно и пристрелить. Я с этим не согласился, и в итоге вышла маленькая перестрелка…

— Ты все говоришь «маленькая», а проблемы, видимо, будут большие, — сказал Иван. Чтобы как-то занять свои руки, он принялся резать салями, одновременно не пропуская мимо ушей ни одного слова.

— Ну и я, как видишь, остался жив и здоров…

— А по тебе и не скажешь.

— Тем ребятам повезло меньше.

— Сколько ребят-то было? Посредник и покупатель, значит, двое?

— Нет, не двое. Они оба с Кавказа, оба были с родственниками. Человек шесть.

— Ты не шутишь?

— Нет.

— У тебя же с памятью сейчас не очень хорошо, да? Может, это галлюцинации?

— К сожалению, нет.

— Почему, к сожалению? Одному схватиться с шестерыми и завалить всех… Тут или нужно быть отличным профессионалом, или… Большое нечеловеческое везение.

— Мне повезло. К тому же я начал первым.

— Это правильно, — кивнул Иван. — Хорошо смеется тот, кто стреляет первым.

— То есть ты нормально относишься ко всей этой истории? — уточнил Артем.

— Конечно. Спасать свою жизнь еще никто не запрещал, и пока я не вижу здесь особой проблемы…

— Проблемы начинаются дальше. Одного из этих покойников звали Вахид Земханов. Он там был вместе с двумя братьями.

— И все они…

— Да. Но проблема не в этом.

— А в чем?

— Старший брат в этой семье Земхановых — Руслан, он жив, здоров и процветает в Москве.

— И ты боишься, что он захочет тебе отомстить? — сообразил Иван.

— Он уже давно захотел это сделать. И мешало ему только то, что меня не было в Москве, да и в других крупных городах я не появлялся.

— Да, ты же у. нас путешествовал оригинальным способом, — ухмыльнулся Иван.

— Сыпь соль на раны, издевайся…

— Хорошо, захотелось этому Руслану пустить тебе кровь, это естественно. Но он не смог тебя найти, а время идет, прошло уже два месяца. Каковы шансы, что он все еще такой же горячий, как и прежде? Есть ли смысл тебе переживать?

— Есть. Ты просто не знаешь, что это за человек.

— Не знаю, — согласился Иван. — В Москве десять миллионов человек, и доля Земхановых в этих десяти миллионах постоянно растет. Где уж мне всех упомнить…

— Я тоже его близко не знаю. К счастью. Но слышал достаточно.

— И что же? Чем он вообще занимается?

— Он бандит, — коротко объяснил Артем.

Иван не удивился:

— Ну да, это распространенная профессия в Москве. Кстати, могу тебя обрадовать: продолжительность жизни у них — не ахти… Специфика профессии. Глядишь, и твой Руслан в ящик сыграет, тебя не дождавшись.

Иван вкладывал в эту фразу свой особый смысл, которого Артем, естественно, понять не мог.

— Эта скотина очень живуча, — с сожалением вздохнул Артем. — Ему здорово везет, насколько я слышал, у него много людей, и потом — он не признает никаких правил, никаких авторитетов. С ним невозможно договориться. Если уж он решил кого-то пристрелить, то не успокоится до конца.

— Милый парнишка, — выдал свою характеристику Иван. — Ты случайно не знаешь, как его кличут коллеги по работе?

— Бешеный.

— Бешеный? — Иван привык владеть своей мимикой, сдержался он и на этот раз. Иначе непременно вытаращил бы от изумления глаза. О Бешеном он тоже слышал достаточно. Достаточно для того, чтобы искренне посочувствовать Артему, но и погордиться за него — кто еще сможет похвастаться, что уложил троих братьев Бешеного и до сих пор не в морге? Весь вопрос только в том — до каких пор?

— Приятное имя, — наконец высказался Иван. — Не хотел бы я, чтоб этот джигит повстречался с тобой, пока ты в таком состоянии.

— А я вообще не хотел бы с ним встречаться, — мрачно признался Артем.

— Ну это ты зря! Неужели ты отказался бы от встречи один на один при равных возможностях? Я думаю, для тебя это не составило бы проблемы. Ты же одним махом шестерых…

— Еще скажи — одной пулей.

— Ладно, не хочешь с ним встречаться — твое дело. Что же ты предлагаешь и чем я смогу тебе помочь?

— Мне на ум приходит только одно — нужно валить из Москвы, и как можно скорее, — хмуро посмотрел на него Артем.

— А дальше?

— Дальше… Спрячусь где-нибудь. В какой-нибудь деревне. Отпущу бороду и все такое прочее… Короче говоря, затеряюсь среди коров.

— Любопытное предложение. — Иван решил, что сейчас не лучший момент напоминать Метельскому его юношеские рассуждения о стиле и прочей муре. Артем в ватнике пасет коров, то и дело испуганно оглядываясь по сторонам… Десять лет назад такое могло привидеться им обоим только в кошмарном сне. Иван решительно замотал головой. — Нет, это будет самый последний вариант.

— А что ты можешь предложить?

— Есть такая китайская мудрость: прежде чем испугаться серебряного тигра, узнай, существует ли он в природе.

— То есть?

— Нужно выяснить, где сейчас твой друг Бешеный, чем занимается и помнит ли о тебе, — Иван последовательно загнул три пальца. — А уж потом…

— Что потом?

— Когда я выясню три вопроса о Бешеном, то решу, что делать потом.

— Ты выяснишь? — сказать, что Артем удивился, значит, ничего не сказать. Он перегнулся через стол и оказался нос к носу с Иваном. — Ты пойдешь выяснять насчет Бешеного?

— Я только не возьму в толк, чего ты на меня так таращишься, словно я призрак Джохара Дудаева? — мягко спросил Иван, — г Ты просил меня о помощи, не так ли? Чего же ты удивляешься, когда я ее тебе предлагаю?

— Я не думал о такой помощи, — растерянно пробормотал Артем. — Я хотел попросить у тебя денег, чтобы уехать из Москвы… И ничего больше.

— Низко же ты меня ценишь. А почему ты, собственно, собрался уезжать в деревню? Почему не на Запад? К примеру, в Германию? Ты же знаешь язык, ты не пропадешь там.

— Но у меня нет документов, — Артем продолжал удивляться все больше и больше. — Да и не выпустили бы меня по старым…

— Да, ты говорил, что за тобой какие-то следы… Помню. Но все продается и все покупается. Документы не проблема.

— Но это стоит…

— Когда-нибудь вернешь. Если, конечно, ты хочешь отсюда свалить.

— Иван…

— А теперь ты хочешь позадавать мне вопросы? — усмехнулся Иван. — Спроси меня, спроси…

— И ты ответишь?

— Так или иначе мне придется тебе кое-что объяснить. Я же тебе сказал: много воды утекло, и не только ты изменился. Жизнь, знаешь ли, прекрасна и отвратительна одновременно. Для того чтобы хорошо жилось твоим близким, приходится делать гадости чужим. Ты не задумывался над этим?

— Да нет. Как-то не приходилось.

— Твое счастье. А то ведь, если много об этом думать, то… — Иван замолчал, насупленно глядя на свою пустую кружку. '

— То что?

— Ничего. Облысеешь раньше времени.

— Так что же ты хотел мне объяснить? Насчет лысины, что ли?

— Ага, — внезапно Иван понял, что у него пропало желание пускаться в долгие запутанные объяснения. И так времени на кухонные разговоры было потрачено много. Слишком много. А время сейчас у Ивана шло на вес золота: нужно было договариваться с людьми насчет будущей операции, готовиться и все такое прочее… Поэтому он резко встал из-за стола и не терпящим возражений тоном сказал:

— Значит, так. Сиди дома, никуда не высовывайся. Бороду можешь начать отращивать уже сейчас. Вечером заеду, завезу тебе продуктов на пару дней. Ты тоже дурнем не сиди, здоровье само собой не вернется. На антресолях валяются гири — займись. Пресс подкачай. А главное — руки тренируй.

— А потом? — растерянно спросил Артем, не ожидавший такой перемены в друге. — Что потом?

— Посмотрим, — сказал Иван уже в коридоре. — У меня тут намечается дельце, так что до конца недели я буду занят. А после, если смогу, то уберу этого козла. Не смогу — поедешь в Германию.

— Уберешь? — не поверил своим ушам Артем.

— Ликвидирую. Еще есть вопросы?

— Такты…

— Молодец, догадался.

— И давно?

— Давно. Стране нужны профессионалы в самых различных сферах. Я выбрал эту. И у меня неплохо получается. Правда, шесть человек за раз, как ты, я еще не убирал. Ну что ты на меня так смотришь? Это моя жена упала бы в обморок, если бы узнала… А ты реагируй поспокойнее.

— Забавно, — пробормотал Артем, все еще не веря до конца услышанному.

— Ничего забавного.

— Встречаются через десять лет два школьных друга. Оба по уши в крови…

— По уши бывают только в дерьме, — разозлился Иван. — А если уж на то пошло, то скажи спасибо, что я зарабатывал на жизнь именно так. Иначе мы сочиняли бы сейчас надпись на твой надгробный памятник.

— Спасибо, — сказал Артем и даже попытался согнуться в поклоне, но больная спина не позволила ему сделать это с уместной легкостью.

— Не за что, — мрачно ответил Иван. — Короче, еще увидимся.

— Надеюсь. А что, кстати, за дельце у тебя намечается? — полюбопытствовал Артем.

— Я что-то не пойму: тебе своих проблем не хватает? Хочешь и моими подзаняться?

— Мы же друзья…

Иван бросил на Метельского оценивающий взгляд и сказал:

— Повторяю для непонятливых: сиди тихо. Не суетись. И не предлагай мне свои услуги: это все равно что учиться плавать у утопленника.

— Даже так?

— Только так! — Иван захлопнул за собой дверь. Несколько минут Артем сидел неподвижно и молча, пытаясь смириться с тем, что было сказано в его адрес. Но смирения ему явно не хватало: с трудом сдерживая бурлящую внутри ярость, Артем встал из-за стола и подошел к зеркалу в коридоре. Он внимательно всмотрелся в собственное лицо и решил, что оно ему не нравится. Ввалившиеся щеки и мертвенно-усталые глаза делали его похожим если не на утопленника, то на ожившего покойника. Кое-где на коже виднелись подозрительные темные пятна, волосы висели малоприятными темными сосульками.

Поморщившись от увиденного, Артем тем не менее не согласился с приговором друга. Он шлепнул собственное отражение ладонью по губам и ненавидяще прошептал то ли Ивану, то ли самому себе:

— Утопленник! Ха! Черта с два! У, морда…

После этого он решительно поковылял к антресолям, неуклюже залез на стул и снял оттуда одну за другой две шестнадцатикилограммовые гири. Уже сама эта операция потребовала от Артема значительного напряжения сил, а когда он сгоряча попытался рвануть гирю с пола правой рукой, то всю руку от плеча до кончиков пальцев будто пробило током, а в глазах стало темно.

— Ух ты, — удивленно сказал Артем и сел на пол рядом с гирей. Через минуту он повторил свою попытку — и снова неудачно.

— Ах ты сучка, — он ласково посмотрел на пудовый кусок металла и погладил его. Гиря осталась холодна к комплиментам и при следующем подходе выпала у Артема из руки, со, страшным грохотом рухнув на пол.

— Ты еще будешь со мной спорить?! — Он снова вцепился в гирю и рванул ее вверх. Так продолжалось еще полтора часа. Потом он потерял сознание.

С некоторых пор магазинные вывески стали бесстыдно обманывать покупателей: под названием «Книги» вы могли бы обнаружить не только подборку свежих бестселлеров, но и выставку-продажу цветных телевизоров. А то и широкий ассортимент женского белья.

Люди со временем привыкли и перестали жаловаться: в этом была даже своя привлекательная сторона — сюрприз.

А знающий человек мог бы заработать целое состояние, заключая пари с несведущими людьми на предмет соответствия вывески и скрывающегося под ней содержания.

Но насчет одного такого заведения Иван Цветков уже никому не смог бы проспорить, поскольку превосходно знал и вывеску, и не соответствующий ей ассортимент товаров этого магазина. Торговое предприятие под невинным названием «Овощи — фрукты» располагалось недалеко от метро «Юго-Западная» и предлагало своим посетителям не только вышепоименованные овощи и фрукты, но также западноевропейские копченые колбасы, польскую парфюмерию со штампом «Сделано во Франции», корейские видеомагнитофоны и мечту любой женщины — романы серии «Любовное приключение» на отдельном прилавке.

Довершая картину вселенского торжища, в углу размещалась скромная видеотека, заправлял которой полный бородатый мужчина с вечной резинкой во рту. В этот день от него пахло вишневым «Стиморолом», а сам он, маясь в отсутствие покупателей, смотрел по маленькому телевизору «Бешеного быка».

Появившись в магазине, Иван не заинтересовался колбасами, духами и видеомагнитофонами, а направился непосредственно к видеогеке. Пока он пересекал обширный павильон, у жующего бородача появилось двое клиентов. Иван застал уже середину разговора и скромно встал сзади, ожидая своей очереди.

— Неужели не понравилось? — равнодушно спросил бородач посетителей — двоих парней лет восемнадцати.

— Полная туфта, — был ответ. — Никакого удовольствия.

— Вяло как-то они там, — добавил второй. — Пока до дела дойдет — уже и фильм кончился. Надо чего-нибудь покруче!

— Покруче? — задумался бородач. — Чего же еще покруче? Вы у меня уже все пересмотрели.

— Ну что-нибудь этакое!

— Ладно, — бородач подмигнул Ивану, но озабоченные парни этого не заметили. — Вот это — только для вас как для постоянных клиентов. Он достал из-под прилавка три кассеты и показал названия на корешках.

— «Парни из Кунцева», «Моя любимая лошадка», «Бирюлевские шлюхи», — прочитал вслух один из парней.

— Тихо ты, не ори! — одернул его продавец. — Это же тебе не «Ну, погоди!». Это крутая штука, там все по-настоящему…

— Берем! — Парень моментально полез в карман за деньгами. — Только вот эта, «Любимая лошадка», про лошадей что ли?! Такого нам не надо! Это уж слишком…

— Давай бери все, — толкнул его в бок второй. — Катьке покажем, поржем…

Они забрали все три кассеты и, довольные, удалились.

— Значит, воспитываешь молодежь? — ехидно спросил Иван.

— Ее уже воспитали, — развел руками бородач. — Я у нее просто обслуживаю культурные потребности…

— Ну-ну, обслуживай. Как проститутка.

— Каждый может обидеть работника культуры, — лукаво прищурился продавец. — Сам-то чего пришел? Тоже небось за порнушкой?

— Нет. За тобой.

— За мной?

— За тобой и за твоей машиной. Хочу с вами поработать.

— Нет, не начинай заново, — отмахнулся бородач. — Я как вспомню нашу последнюю работу, так мороз по коже… И тоже начиналось: «Посидишь в машине, ничего страшного…»

— Вот именно. Посидишь в машине, и ничего страшного в этом нет.

— Может быть, для тебя нет ничего страшного. А для меня так очень даже.

— Две штуки за день работы.

— С этого нужно было начинать, — уже другим тоном сказал бородач.

— Думай быстрее!.

— Ты спешишь?

— Да. Ну что, решил?

— А если три?

— Две с половиной.

— А три?

— Я беру тебя только по старой дружбе. Я могу взять кого угодно даже за полторы.

— Но ты не возьмешь кого угодно, — погрозил пальцем бородач. — Тебе ведь нельзя брать кого угодно.

— Ты прав. Поэтому я плачу тебе две с половиной и трачу время на бестолковые разговоры. Согласен?

— Это опасно?

— Будешь быстро нажимать на газ — останешься цел.

— То есть это опасно?

— А ты считаешь, что возвращаться домой после десяти вечера — не опасно? — возразил Иван. — Я по крайней мере плачу за опасность.

— Ты всегда умел убеждать, — грустно заметил бородач. — А я никогда не умел отказываться. Так, значит, две с половиной?

— Да. И не забудь залить полный бак.

— Хорошо, — бородач вздохнул.

— Я тебе позвоню и скажу, где мы еще раз встретимся и оговорим детали.

— Звони.

— Не делай такое грустное лицо, посмотри какую-нибудь комедию, — посоветовал Иван. — Давай посмотрим, что тут у тебя есть? «Убить Зои»… Это комедия?

— Знаешь что? — оскорбился бородач. — Иди-ка ты отсюда, знаток комедий…

— Но я позвоню, — напомнил Иван. Когда он вышел из магазина, бородач достал калькулятор и стал думать, как ему потратить честно заработанные две с половиной тысячи долларов.

Рыжего Иван отыскал в баре «Фантазия», что у метро «Спортивная». Казалось, что этот человек вообще не отходит от Лужников дальше трехсот метров: все свое свободное время Рыжий играл в пейнтбол, а потом расслаблялся в ближайших барах. Настоящая фамилия его была Калинкин, но все звали этого человека Рыжий, хотя не так уж и много рыжих волос осталось на его голове.

Иван знал, что Рыжий раньше был военным, а теперь вышел на пенсию, что сразу показалось Цветкову странным, учитывая возраст Рыжего — чуть за тридцать. Немного позже, после того, как им случилось поиграть в пейнтбол за одну команду, Иван догадался, в чем здесь дело.

Сам Иван играл хладнокровно и рассудочно, безо всяких там криков «ура» и стрельбы веером направо и налево. Он тщательно отслеживал противника и стрелял только наверняка. Похожим образом действовал и Рыжий. После окончания игры, возвращаясь на базу, Рыжий разоткровенничался:

— Это забавно, но ведь все равно — игрушки… В настоящем деле никто не станет бегать по лесу, как слон, а эти пацаны… Автомат наперевес и — вперед! Весело им… знают, что не убьют.

— Так ведь игра, — заметил Иван.

— То-то и оно, игра. В настоящем деле…

— А как в настоящем деле? — как бы между прочим спросил Иван.

— Там… Там врастаешь в эту траву. И не знаю, как у других, а у меня словно глаза на затылке появлялись — так боялся, что зайдут сзади. Все нервы — в комок! А туг, — Рыжий презрительно махнул рукой. — Детские игрушки.

Тем не менее детские игрушки серьезно увлекли Рыжего, потому что Иван в каждый свой приезд в Лужники обнаруживал там и Калинкина.

Сегодня он уже успел отстреляться и отдыхал у стойки бара.

— Привет! — громко поприветствовал он Ивана. — Ты зря сегодня не был! Утром такая клевая игра получилась: десять молодых пацанов против меня, Демиденко и Покровского. За двадцать минут мы их всех уложили!

— Поздравляю, — Иван пожал его крепкую сухую ладонь.

— И вот еще, смотри, — Рыжий поднял стоявшую рядом с его стулом спортивную сумку и расстегнул молнию. — Гляди, чего я достал!

Он показал Ивану свой новый маркер — оружие для игры в пейнтбол, повторявшее по форме американскую автоматическую винтовку М-16. Абсолютное большинство игроков брали маркеры напрокат, но Рыжий, как истинный боец, обладал собственным оружием и даже составлял свою коллекцию.

— Круто, — оценил Иван.

— Не то слово! — Рыжий убрал маркер в сумку. — Ты отдыхаешь? Обычно я тебя по кабакам не встречал.

— Потому что я не отдыхаю, — улыбнулся Иван. — Я давно хотел спросить…

— Спроси, — разрешил Рыжий.

— В каком вы звании?

— С чего вдруг такой интерес?

— Я просто спросил.

— Перед тем как меня спровадить, дали майора. Устраивает?

— А за что вас спровадили?

— Так, — нахмурился Рыжий. — Ты мне нравился тем, что в душу не лез. Хочешь выйти у меня из доверия?

— Хочу сделать вам деловое предложение.

— Какое?

— Не знаю, удобно ли делать такое предложение майору в отставке…

— Майору в отставке можно делать любые предложения, — невесело сказал Рыжий. — Особенно списанному по состоянию здоровья…

— Никогда бы не подумал, — признался Иван.

— Тем не менее. Так что ты хотел мне предложить?

— Вам не надоело играть?

— Ты это о чем?

— Вы жаловались, что игры вам надоели. Что все это не идет ни в какое сравнение с настоящим делом.

— Минутку, — прервал его Рыжий. — Продолжим на улице.

Они медленно прогуливались рядом с гостиницей «Юность», и Рыжий внимательно слушал своего собеседника.

— Знаешь, что, — сказал он. — Я бы согласился на такое и без всяких денег. Просто затем, чтобы встряхнуться. Чтобы кровь по жилам побежала. Чтобы у меня снова мурашки по спине забегали. Но беда в том, что деньги мне нужны.

— Это не беда, — возразил Иван.

— Как тебе сказать… Просто тогда, раньше, я ползал на животе не из-за денег. А за Великую Идею.

— Понимаю. Но у меня нет такой Великой Идеи, чтобы вам ее предложить, поэтому придется работать за деньги. Как это ни прискорбно.

— Я не очень расстроюсь, — Рыжий наконец расслабился и улыбнулся от души. Оказалось, что своих зубов у негопочти не осталось.

Деловую информацию Иван никогда не записывал в блокноты и тетрадки, слишком рискованно это было. В результате приходилось держать все фамилии, адреса и телефоны в уме.

Теперь Иван мысленно прокручивал список людей, которые могли бы ему посодействовать в будущей операции. Когда попадалась подходящая кандидатура, он направлялся к телефону-автомату и звонил очередному претенденту.

Но, поскольку Иван крайне редко работал с партнерами, выяснилось, что список его устарел: кто-то переехал, кто-то удалился от дел, а кого-то уже успели похоронить. Иван даже стал волноваться, потому что бородатого Сереги из видеотеки и Рыжего было явно недостаточно для дела.

И когда в памяти всплыла фамилия Кондратьева, он недолго колебался и поспешил к телефону. Трубку взял сам Кондратьев, чем несказанно обрадовал Ивана:

— Добрый день. Когда-то мы были знакомы. Меня зовут Иван.

— Ванька Цветков? — сразу узнал Кондратьев.

— Точно.

— Да, когда-то мы были знакомы, — голос Кондратьева звучал как-то странно, и Цветков насторожил ей.

— Кирилл, с тобой все в порядке?

— Относительно. Ты чего звонишь?

— Хотел поговорить…

— По телефону или как?

— Лучше с глазу на глаз.

— Мне так тоже лучше. Приезжай.

— Когда?

— Да хоть сейчас. У меня масса свободного времени, и я все время дома.

— Ну тогда я еду, — сказал Иван и повесил трубку. Однако поехал он не сразу, а основательно перед этим поразмыслив насчет этой поездки. Что-то в этом разговоре было не то. Какой-то это был не тот Кондратьев.

Но в конце концов Иван решил, что все выяснит на месте. Да и времени прошло достаточно, чтобы голос у человека изменился.

Времени действительно прошло немало, но если прошедшие годы и оставили какие-то следы на Кирилле Кондратьеве, то с первого взгляда Иван не сумел их разглядеть. Ему даже показалось, что Кирилл встретил его в той же самой тельняшке, что и три с половиной года назад, в день их знакомства. Хотя, конечно же, это было не так.

— Здорово, — Кондратьев хлопнул Ивана по плечу. — Цветешь и пахнешь?

— Воняю и разлагаюсь, — в тон ему ответил Иван. Теперь голос Кирилла звучал совершенно нормально, так что Иван решил списать все свои неврозы на помехи телефонной линии.

— Проходи, — Кирилл повел его в глубь квартиры, и тут Иван заметил, что хозяин прихрамывает на левую ногу. Все-таки время оставило свои следы. Ивану стало даже неудобно, что у него нет никакой инвалидности — Метельский стал собранием травм и болезней, Кондратьев тоже вот ногу приволакивает… Палец себе, что ли, вывихнуть?

— Киря, что у тебя с ногой? — не сдержался Иван.

— Уже заметил?

— Трудно не заметить.

— Ты присядь, — посоветовал Кондратьев. — А я покажу тебе, что у меня с ногой.

Дождавшись, пока гость опустится в кресло, Кондратьев задрал брючину и невесело спросил:

— Впечатляет?

Иван промолчал: нога Кондратьева заканчивалась чуть ниже колена, а дальше шел протез.

— Так что, если не возражаешь, я садиться не буду, а постою. Когда сажусь, сильнее ныть начинает, да и вставать потом замучаешься…

— Давно у тебя?

— Давно, уже больше года, два протеза поменял, а все равно толку нет.

— И как это тебя? Если хочешь рассказывать, конечно…

— Чего тут рассказывать? — усмехнулся Кондратьев, прислонясь к стене. — Острых ощущений захотелось. Завербовался в Сербию, повоевать. Вот и повоевал: противопехотная мина через две недели, как туда приехал. С тех пор лечусь. Без особых успехов. Ну а ты?

— Я все там же.

— Но ты, я вижу, в порядке?

— Пока в порядке. Сам знаешь, сегодня так, а завтра…

— Не оправдывайся. Это же не ты меня на мины посылал, я сам полез. Так что каждому по заслугам: ты в порядке, а я… — Кирилл вздохнул. — И чего это ты обо мне вспомнил? Обо мне редко кто вспоминает теперь.

— Я даже и не знал, что с тобой такое стряслось, — признался Иван. — Я ехал вовсе не для того, чтобы тебя жалеть.

— И слава Богу.

— Я хотел предложить тебе дело.

— Мне?! — Кондратьев невесело улыбнулся. — Вот тут ты обломался!

— Я уже понял, — заметил Иван.

— Ну все равно — не зря же ты приехал, давай посидим, отметим встречу…

— Честно говоря, времени у меня не слишком много…

— Конечно! — Кирилл скривился. — Если бы я был на ногах, у тебя бы нашлось время. Я был бы тебе нужен! А сейчас — на кой хрен я тебе сдался!

— Не преувеличивай.

— Я? Преувеличиваю? Грешно так говорить, Ваня, но хотел бы я, чтоб тебе оторвало руку или ногу…

— Вот спасибо, Киря…

— Да, да, чтоб ты понял, насколько это весело и приятно! Чтоб ты посидел так, как я — один в четырех стенах полтора года! Это когда не в больнице! Тоже скажешь «не преувеличивай»!

— Я один не останусь, у меня жена есть. А ты же все «одноразовыми» девочками увлекался…

— Ну вот! Я еще и виноват, — раздраженно сказал Кирилл. — Нормально, пришел друг, утешил…

— Ты же просил не жалеть тебя.

— А ты и рад стараться!

— Ладно тебе слабонервным прикидываться, — сказал Иван. — Лучше посоветуй, кого ты знаешь из толковых ребят?

— Чтоб с тобой пошли?

— Ну да.

— Никого не знаю.

— Да не заливай.

— А откуда я буду их знать? Я уже второй год как не у дел! Ко мне никто не ходит, а я тем более ни к кому не хожу.

— Хреново, — вздохнул Иван. — Я на тебя надеялся.

— Обломись! — злорадно сказал Кондратьев. — Могу, правда, предложить одного…

— Предложи.

— Ваську помнишь?

— Какого еще Ваську?

— Младший брат мой, вспомнил?

Иван нахмурился, напрягая память:

— Да он же пацан еще совсем. Лет шестнадцать, не больше.

— Во-первых, семнадцать.

— Во-вторых?

— А во-вторых, я тебя лично прошу: поговори с парнем.

— Я его не возьму, — категорически замотал головой Иван.

— Правильно, не бери! — согласился Кондратьев. — И ему объясни, что таким соплякам надо дома сидеть.

— А он у тебя что, не сидит?

— Куда там! Раньше еще бабка наша жива была в Можайске, можно было его туда отправить. А сейчас он со мной живет, ну и насмотрелся…

— Чего это он насмотрелся? Ты же не у дел.

— Вот именно. Насмотрелся, как я целый день волком вою… С деньгами тоже беда, эта сука, — он показал на больную ногу. — Сколько она денег жрет, если б ты знал! Вот этот балбес и заладил: подамся в «крутые», буду деньги зашибать! Я ему популярно объяснил, что зашибут его самого, а он…

— Что он?

— Хреновый из меня воспитатель, короче говоря. Он мне сказал — хотя бы протез тебе нормальный куплю. Он тут по телевизору видел в рекламе — немецкий, за десять «лимонов»… Что мне ему сказать? — Кирилл понурился и замолчал.

— Да, сказать тебе нечего.

— В этом-то и все дело.

— А протез-то хороший?

— Немецкий-то? Конечно. Вещь! Я в больнице стою на очереди, чтоб за полцены поставить. Только очередь в сто двадцать человек.

— Главное, чтобы вещь хорошая была. — Иван вытащил бумажник. — Говоришь, десять?

— Ты что, спятил? — Кирилл смотрел, как на стол ложатся стотысячные купюры. — На хрена это мне?

— А что, не нужно?

— Нужно, но…

— Что?

— Ну куплю я протез, а дальше? Дальше-то все равно надо жить!

— Не спорю.

— Ты же ведь мне не будешь постоянно деньги дарить?

— Даже и не думай, — согласился Иван.

— Вот. Значит, и начинать незачем.

— Ты что-то не то болтаешь. Содержать я тебя не буду. Ты — взрослый мужик, здоровый. Подумаешь, нога! Поставишь себе этот немецкий протез, будешь бегать, как мальчик. Чего тебе еще надо? Иди деньги зарабатывай.

— Как?

— А я почем знаю! Как хочешь. Хочешь — газеты в метро продавай. Хочешь — на курсы какие-нибудь устраивайся, у меня вот жена…

— Да плевать на твою жену!

— Это ты зря, — неодобрительно покачал головой Иван. — Я тебе просто советую…

— Да понял я! И херня это все!

— Ты стал просто каким-то нигилистом, — недоуменно уставился на него Иван. — На все-то тебе плевать, все-то у тебя херня… Деньги у меня брать не хочешь и сам зарабатывать не хочешь. Странный ты какой-то, Киря.

— Ничего не странный, — махнул на него рукой Кондратьев. — Ты просто не понимаешь…

— Так просвети.

— Ты пойми, Ваня, меня все здесь в округе знают. Все в курсе, что Киря Кондратьев — не просто так. Кондратьев — это сурово. И как же они все на меня смотреть будут, если я по твоему совету устроюсь на какую-нибудь там работенку. Буду ходить к девяти утра и в шесть вечера возвращаться. Или там, допустим, сторожем — сутки через трое. Ты о гордости моей подумал, а ктр меня после этого уважать будет? Въехал в ход моих мыслей?

— Въехал, — Иван сочувственно посмотрел на бывшего коллегу. — Можно начинать смеяться?

— Смеяться?! — Глаза Кондратьева едва не вылезли на лоб. — Это что же здесь смешного?

— Да вот эти твои глубокие мысли насчет гордости.

— Так я и знал, что ты начнешь прикалываться! — с сожалением вздохнул Кондратьев. — А я-то, как последний чудак, тебе душу свою выворачиваю!

— Не хочу я над тобой прикалываться, Киря. Времени у меня на это нет. Ты просто сам подумай: о какой гордости ты тут вспомнил? О каком уважении?

— А что? — агрессивно насупился Кондратьев.

— Ты уже полтора года ходишь на протезе. Полтора года инвалид. Кто из этой шушеры, об уважении которой ты беспокоишься, помог тебе? Ты думаешь, они все еще уважают тебя? Как бы не так! Кому ты на хрен нужен, хромой? Кончилась твоя крутизна — и ты сам кончился. А насчет твоей гордости… Как я понял, ты сидишь без копейки, потому что тебе в лом зарабатывать другим способом, не можешь работать так, как обычные люди делают, так ведь? Ну так вот — сдохнешь ты с голоду, потому что очень гордый. Теперь ты такой же обычный человек, как и все. Даже чуть меньше обычного человека, поскольку инвалид. Приспособишься — выживешь. А нет — загнешься, если не перестанешь гундеть о своей гордости и крутизне. А младшенький твой и правда уйдет в бандиты, где его шлепнут через два дня либо свои, либо менты, потому как он у тебя сопляк безмозглый еще. А старший брат у него, вместо того, чтоб младшего жизни учить, сам, как баба, ноет, сам себя жалеет… Тьфу! — Иван встал с кресла. — Противно…

— Мне тоже иногда противно, — медленно проговорил Кирилл. — Только ничего с собой поделать не могу.

— А я не обязан тридцатилетних мужиков учить жизни, — сказал Иван, направляясь к двери. — Пока!

— Подожди, — Кондратьев уставился куда-то в пол, словно рассматривая недостатки паркета. — Ваня, погоди, пожалуйста…

— Что тебе?

— Знаешь, мне тут предлагали работу. Обычная торгово-посредническая контора, не супер, но вполне приличная…

— Ну и…

— Я бы в принципе пошел, черт с ней, с гордостью…

— Так иди. В чем же дело?

— Там нужно внести долю.

— Сколько? — Иван уже понял, к чему идет дело.

— Двадцать штук баксов.

— Прилично.

— Вот именно. И я хотел тебя попросить…

— Сейчас у меня нет таких денег. После дела появятся, тогда одолжу.

— Нет, ты не понял. Я о другом.

— О чем же? — Иван обернулся и посмотрел на Кондратьева. Тот выдержал взгляд и твердо сказал:

— Что бы ты там ни говорил, но гордость у меня есть, я никогда не брал подачек и не выезжал на чужой спине.

— Приятно слышать. К чему это ты?

— Я не хочу, чтобы ты был моим благодетелем.

— Но я и не дарю тебе деньги, я даю их в долг.

— Все равно, я хочу заработать эти двадцать штук сам. По-настоящему.

— И как ты это собираешься сделать?

— Возьми меня с собой на это дело.

— Что? — Иван нахмурился. — Что еще за шутки?

— Я не шучу. Возьми меня с собой. Пусть это будет мой последний раз, а потом я уйду в торговлю. Извини, я не хочу от тебя зависеть.

— Да не зависишь ты от меня! И куда ты с этой ногой?

— А там обязательно нужны бегуны?

Иван вспомнил собственные слова насчет быстроногих, но тупых кроликов и призадумался. У Кондратьева был один большой плюс — опыт.

Кирилл почувствовал колебания Цветкова и поднажал:

— Что скажешь, то и буду делать: прикрывать, отвлекать внимание… Все, что смогу.

— Вот что, — вздохнул Иван. — Если честно, то брать тебя я не хочу. Сам знаешь, почему. Но у меня дефицит времени и людей. Возможно, я тебе позвоню.

— Когда ты решишь окончательно?

— Сегодня вечером или завтра утром. И еще одно: твоя доля будет меньше двадцати тысяч. Раза в два.

— Что ж, хотя бы это. Ты же добавишь остальное?

— Без проблем. Но лучше бы ты оставался дома.

— Лучше бы я умер маленьким, — на лице Кондратьева появилась улыбка.

— Тоже неплохая идея, — сказал Иван на прощание.

По дороге от кондратьевского дома к центру Иван остановился на Сухаревской площади и наскоро перекусил в кафе под красным зонтиком «Кока-колы»: неизбежная пара сосисок с кетчупом и кофе, не оставляющим, к радости Ивана, осадка на дне чашки. Поскольку был приготовлен из банки растворимого «Нескафе». Иван ел, мрачно поглядывая по сторонам и думая о том, что во всей этой суете и спешке, начавшейся после беседы с Диспетчером, есть несомненный плюс: не надо ломать голову над тем, как провести день. И уж точно не будет повода читать про смертельную любовь всяких там…

Там же Иван позвонил Диспетчеру, и они договорились о новой встрече. Диспетчер продолжал выполнять данное неизвестно кому слово и контролировал готовящуюся операцию лично.

Он поджидал Ивана на Солянке, с видом пожилого бездельника прогуливаясь вдоль витрин магазинов.

— Ничем не хотите меня огорчить? — спросил он сразу.

— А что, надо? — опешил Иван.

— Просто я предпочитаю узнавать плохие новости сразу, не затягивая до последнего момента, если что-то случилось, говорите сейчас.

— К сожалению, ничего огорчительного не произошло. Пока, — со вздохом сказал Иван.

— Я не буду особенно из-за этого переживать, — усмехнулся Диспетчер. Вы подобрали людей?

— Можно сказать, что да, — Иван не собирался посвящать Диспетчера в свои трудности. Лучше уж после завершения дела упомянуть, что были такие-то и такие-то проблемы, и тем не менее…

— Вот и славно. Сегодня среда. Завтра в тайнике вам будет оставлено снаряжение.

— Хорошо, — про себя Иван решил, что будет пользоваться своим оружием, а то, что будет в тайнике, надо хорошенько проверить. Мало ли что…

— Снаряжение подготовлено из расчета на пять человек.

— Это много. Скорее всего нас будет меньше. Но меня беспокоит главный вопрос. Где инструкции о самой операции?

— Правильный вопрос. Инструкции вы получите в пятницу утром.

— Это еще что за выдумки?

— Такое условие поставила та сторона.

— Они нам не доверяют?

— А вы им доверяете? — спросил Диспетчер. — То-то и оно. Меня только лишь заверили, что инструкции будут очень подробными. Ребенок справится. Так что не волнуйтесь понапрасну.

— Это далеко не напрасное беспокойство, — возразил Иван. — К чему я буду готовить своих людей? У них не будет даже приблизительного представления о деле! У меня, кстати, тоже.

— Повторяю: вам предстоит произвести изъятие денег из трех мест. Точные места и подробные инструкции вам сообщат утром в пятницу. Примерно за два часа до начала акции. Изучите инструкции по дороге на место.

— Никто еще не выигрывал таких дел, когда держал исполнителей с закрытыми глазами, — раздраженно заметил Иван.

— Еще раз говорю, не волнуйтесь понапрасну. С той стороны операцию готовят умные и сведущие люди. Все будет хорошо.

— Так чего же они тянут?

— А может быть, эти места столь доступны и завлекательны, что, узнав о них, скажем сегодня, вы хапнете все деньги и улетите в Аргентину? Этого они и опасаются, — пояснил Диспетчер.

— А что мешает мне хапнуть все деньги в пятницу?

— Даже в пятницу вы не получите все три адреса сразу.

— Что?

— Второй адрес вы получите после того, как сдадите деньги, взятые из первого места. И так далее.

— Бред какой-то, — покачал головой Иван.

— Не бред, а разумные меры предосторожности с их стороны.

— Вы так заботитесь о той стороне…

— Конечно, это моя профессия. Они мне платят за это деньги.

— А мои интересы? Кто позаботится о них?

— Я позабочусь, чтобы вы не остались без вознаграждения.

— Сделайте милость. А то чем дальше, тем меньше мне все это нравится.

— У вас начинается невроз. Это естественно перед таким делом.

— Мне сходить к невропатологу?

— Позже. После дела. А пока держите себя в руках и настраивайтесь на удачный исход операции, — посоветовал Диспетчер.

— Вашими бы устами… Кстати, а на чем погорели те двое «кроликов»?

— А зачем вам это знать? У них было совсем другое задание.

— Я понимаю, и все-таки…

— Если честно, — Диспетчер наклонился к Ивановому уху. — Я и сам не знаю, что там случилось. Я только знаю, что они мертвы. Вот и все.

— В моем случае такого не будет, — усмехнулся Иван. — Я пришлю вам подробный отчет о случившемся. С того света.

— Прекращайте эти упаднические настроения, — серьезно сказал Диспетчер. — Лучше думайте, как потратите деньги.

— Это должно меня вдохновить на подвиг?

— Разве нет?

Уже в начале шестого Иван появился в Ясеневе. Как и было обещано, он позаботился о продуктах для Артема. Но самого Метельского Иван обнаружил в довольно неожиданном состоянии.

Тот сидел на полу в одних трусах, вспотевший и усталый. Рядом стояли две гири.

— Привет, — сказал Метельский, с трудом переводя дыхание.

— Я не знал, что ты отнесешься к этому так серьезно, — Иван поставил сумку на пол.

— К чему? К своей жизни? Я всегда отношусь к ней достаточно серьезно, — Артем с трудом встал на ноги. Грудь его ходила ходуном, и Цветкову показалось, что он сейчас, как усталая собака, вывалит длинный розовый язык.

— Главное — не надорваться, — посоветовал Иван.

Артем проигнорировал его реплику, сел на стул, засунул ступни под батарею центрального отопления и принялся качать пресс, Иван, слегка удивленный, молча наблюдал за этим самоистязанием, пока не увидел минут через десять, как лицо Метельского побагровело от прилившей крови.

— Эй, — настойчиво сказал Иван. — Юный самурай, отдохни.

— Попозже, — прохрипел Артем. Поднимаясь в очередной раз в вертикальное положение, он издал странный звук, похожий одновременно на стон от боли и на воинственный клич.

— Если ты решил покончить жизнь самоубийством, то есть более быстрые и менее болезненные способы, — уже без особой надежды на вразумление друга сказал Иван.

— Тебе лучше знать, — с трудом произнес Артем. — Это ты же у нас специалист. По убийствам, самоубийствам.

— От кого я это слышу? — съязвил Иван. — От папы римского. От тибетского далай-ламы? Не ты ли у нас любитель замочить шесть человек после обеда?

— У меня не было другого выхода. — Метельский встал со стула. — Я тебе уже говорил.

— А у меня был?

— Давай договоримся: я не лезу в твои дела, ты не лезешь в мои. Я не хочу знать, что там тебя заставило заниматься такими делами, а ты…

— Очень интересно! Ты уже впутал меня в свои дела по самые уши, а теперь начинаешь вставать в позу: я сам по себе, ты сам по себе… Чистюля нашелся!

— Я-то убил не нарочно, а из необходимости! Мне нужно было спасать свою шкуру.

— Это все одно и то же, — развел руками Иван. — Ради собственного благополучия ты испортил жизнь другим людям. Причем основательно. Не волнуйся, так делают все. Только в разных масштабах. И я так делаю. Разницы между нами нет никакой, как бы ты ни пытался ее найти.

— Да я не о разнице, — Артем присел на подоконник. — Я просто никак не приду в себя…

— После чего? — Иван устроился рядом.

— После того, что узнал о тебе. Я никогда не думал, что ты…

— А что ты вообще про меня думал?

— Я думал, что у тебя все нормально, все как у людей: дом, семья, работа…

— Разве ты не заметил: у меня есть и дом, и жена.

— Но твоя работа…

— Не обращай внимания. Я уже давно не обращаю.

— Я всегда считал, что ты — более правильный, чем я, у меня-то всегда были антиобщественные наклонности: фарцовка, валюта и все такое прочее… Мне казалось, что ты другой.

— Я и есть другой. Чем ты занимался последние годы?

— Я? Я… В общем, у меня были приключения. Самые разные. Иногда опасные, иногда приятные. Поездил по разным местам…

— Вот так: ты искал приключений на свою голову, а я работал на свою семью.

— Значит, ты все-таки правильнее меня? — удивился Артем.

— Я осторожнее. И поэтому не я прошу помощи у тебя, а ты просишь у меня.

— Если ты будешь мне этим тыкать каждые пять минут…

— Не буду. Я привез тебе еду, как и обещал.

— Спасибо. Ты еще ничего не узнавал про Бешеного?

— Я же сказал: в начале следующей недели. Сейчас я занят.

— Понятно.

— Не переживай, я помню и о Бешеном, и о тебе, разберемся…

— Только постарайся не быть слишком крутым, — попросил Артем. — Не надо из-за меня лезть на рожон.

— Да я не крутой. Я очень мирный человек. Если мне не наступать на старую мозоль.

— Ты случайно не меня называешь старой мозолью?

— Много чести, — усмехнулся Иван.

За ужином Иван в основном помалкивал, слушая Настину болтовню. Жена весьма живо рассказывала о своем первом визите на курсы, и тут Иван вдруг сообразил, что осталось полтора дня до операции, а вся его команда состоит из Сереги, Рыжего и Кондратьева. Причем список возможных кандидатур практически исчерпан. Больше всего бесило то, что из-за отсутствия инструкций нельзя было прикинуть, соответствует ли его компания тому заданию, на которое «подписался» Иван.

Не то чтобы эти трое были плохи, а двое из них уже работали вместе с Иваном. Все равно причин для беспокойства было больше, чем причин для успокоения. Иван подозревал, что его сомнения будут продолжаться вплоть до самого утра пятницы. Он рассеянно смотрел на жену, даже кивал ей, будто соглашаясь с ее словами, но слов он даже не слышал, полностью погрузившись в переживания по поводу туманных перспектив будущего дела.

Он не послал к чертовой матери все это мероприятие по нескольким причинам: Иван не считал акцию стопроцентно провальной. Ивану нравился Диспетчер и не хотелось его огорчать, у Ивана не было на этот счет плохих предчувствий. Последнее обстоятельство также было значительным, поскольку Иван привык прислушиваться к своей интуиции. Пока она помалкивала, и это внушало определенные надежды насчет пятницы.

И если бы еще…

— Ты меня не слушаешь, — сказала Настя. Иван не услышал ее фразы, как и предыдущих. Но по озабоченному лицу жены понял, что она говорит что-то важное, и очнулся.

— Что? Извини, я немного отвлекся…

— На что это ты отвлекся?

— Да так, на работе… Я тебе еще не говорил: меня посылают в командировку.

— Когда?

— Завтра после обеда уезжаю.

— Надолго?

— Двое суток. В субботу к вечеру уже вернусь.

— Ты еще не заводил на работе разговоры?

— Какие?

— Насчет меня.

— Ах это… — Иван едва сдержал раздражение. — Говорил…

— Ну и что?

— Мне сказали, что штат полностью укомплектован, и вакансий не предвидится. Больше того, предполагается небольшое сокращение в следующем месяце.

— Я, надеюсь, тебя не уволят? — Настя, как и предполагал Иван, сразу же забыла про свои собственные честолюбивые устремления и забеспокоилась за мужа.

— Нет, конечно, нет. Где они возьмут еще такого специалиста? — усмехнулся Иван.

— Слава Богу, — Настя взяла его ладонь в свою и пощекотала указательным пальцем. — Я всегда хотела тебя спросить: а чем ты конкретно там занимаешься? Что ты делаешь?

«Очень своевременный вопрос», — подумал Иван. Он накрыл маленькую ладошку жены своей и стал объяснять:

— У моей должности нет четкого названия…

— Как это так?

— В штатном расписании она значится как «консультант». Но это не совсем точное определение.

— И кого же ты консультируешь?

— Я не столько консультирую, сколько решаю проблемы.

— Какие?

— Самые разные. Как только где-то возникает какая-то проблема, я немедленно туда направляюсь и стараюсь ее решить.

— Ага, — наморщив лоб, сказала Настя. — Я об этом читала. Кажется, это называется «конфликтолог».

— И это тоже не совсем точно. Я не только устраняю конфликты между людьми, но и вообще…

— Вообще?

— Например, где-то недостаток средств, а где-то их переизбыток. Вот я и перераспределяю…

— Я одного не пойму, чем у вас директор занимается, если все проблемы решаешь ты?

— Директор? Деньги получает, — с притворной грустной улыбкой ответил Иван. В следующую секунду он понял, что выдуманная им схема вовсе не выдумана, а существует в действительности. А его истинная роль немного отличается от только что описанной в разговоре.

«Проклятое подсознание! — мысленно выругался Иван. — Скоро начну во сне разговаривать!»

— Ладно, — сказала между тем Настя, — если у вас все так сложно, то я не настаиваю. Устроюсь где-нибудь на другое место.

— Ты сначала выучись, — назидательным тоном заявил Иван. — Занятий не пропускай, домашние задания делай. Родительских собраний у вас там не предвидится? А то ведь я приду.

— И что ты сделаешь, если мне поставят двойку? — Настя приблизила к нему свое лицо так, что они коснулись друг друга носами.

— Я тебя зверски отшлепаю, — Иван протянул под столом руку и дотронулся до колена жены. Та изобразила возмущение оскорбленной невинности:

— Это еще что такое?

— Рука, — виновато сказал Иван.

— Следует ли мне это понимать так: «Я буду по тебе очень скучать в командировке»?

— Конечно.

— Следует ли это понимать, как приглашение выйти из-за стола?

— Естественно.

— Я не ошиблась, и это приглашение проследовать в спальню?

— Ну нет, — с придыханием сказал Иван. — До спальни я не дотерплю.

Когда Настя уснула, Иван осторожно высвободил правую руку из-под ее головы и вылез из постели. В отличие от большинства женщин, которых ему приходилось знать, Настя после любви предпочитала сразу засыпать, а не затевать продолжительные беседы на лирические темы. Сейчас это было как нельзя кстати.

Сначала Иван просто собирался выкурить на балконе сигарету, а потом пойти спать. Но тут его посетила одна забавная мысль. Настолько забавная, что он усмехнулся. И настолько глупая, что он попытался от нее немедленно отмахнуться. Однако эта мысль возвращалась к нему снова и снова как бумеранг, и как бумеранг снова и снова лупила ему по голове, призывая прислушаться.

Незаметно для себя Иван потянулся за второй сигаретой, все обдумывая и разглядывая с разных сторон нежданно посетившую его идею. В начале второго он решил: «Будь что будет. Пойду спать, если проснусь раньше семи, то попробую. Если позже — то черт с ней».

В таком подходе заранее содержался обман, подвох, адресованный неизвестно кому. Очевидно, самому Ивану. Потому что он прекрасно знал особенность своего организма просыпаться именно тогда, когда нужно. И, конечно же, Иван проснулся без пяти семь.

— Придется попробовать, — прошептал он то, что было ясно еще в половине второго ночи.

Из-за задернутых штор едва пробивался утренний свет. Иван быстро натянул джинсы, набросил на плечи рубашку и на цыпочках пошел к дверям.

— Ты куда? — сонно спросила Настя.

Он застыл с занесенной в шаге ногой:

— За билетами на поезд, днем неохота в очереди париться. А с утра нет никого в кассах…

— А… — Настя снова уронила голову на подушку, а Иван не мешкая выскочил из комнаты.

Застегивал рубашку он уже на лестничной площадке, а шнурки на кроссовках завязал, сидя в машине.

Перед тем как включить зажигание, Иван еще раз задумался: такого он раньше никогда не делал. Это было не по правилам, и Диспетчер бы за такое по головке не погладил. Если бы узнал.

«А он не узнает», — решил Иван и повернул ключ.

Настя сквозь сон услышала шум отъезжающей машины и повернулась на другой бок, при этом левая ее рука на долю секунды оказалась перед глазами. Сознание автоматически зафиксировало светящиеся цифры 7:03.

Она еще несколько минут подремала, а потом снова взглянула на часы.

— Интересно, — пробормотала она. — Куда это он сорвался? До этих касс пять минут езды, а открываются они в девять часов… Или он забыл?

Все-таки этот факт не разбудил в Насте подозрений, и она проспала до девяти часов. Но позже, когда, приготовив завтрак, Настя села ждать возвращения мужа, подозрения зашевелились в ее сердце снова. Иван не приехал ни в десять, ни в одиннадцать.

Это что — очень большая очередь за билетами? Так это теперь называется? Настя начала нервничать, не зная, то ли ей волноваться по поводу долгого отсутствия мужа, то ли бесноваться, потому что Иван ее обманул.

К полудню она уже ходила из комнаты в комнату, как разъяренная пантера в клетке. В два часа дня начинались занятия на курсах, и Настя решилась:

— Ладно, вернешься из своей командировки, поговорим! И не дай Бог, если от тебя будет пахнуть чужой бабой!

На курсах был день работы с компьютером, и Настя так барабанила пальцами по клавиатуре, что преподаватель даже сделал ей замечание.

Иван между тем торопился: осуществить свою идею он мог только в случае собственной проворности и везения. Могло случиться и так, что его утреннее пробуждение и гонка по городу уже бессмысленны.

Эта мысль была порождена не стихающим раздражением от действий загадочной «той стороны», которая водила Ивана за нос. Быть и дальше марионеткой в неизвестных, возможно, не очень умелых руках не хотелось. И вот теперь Иван ехал к Филевскому парку, где, по вчерашнему сообщению

Диспетчера, должен быть заложен чемодан с «инструментом». Предполагалось, что Иван заберет его после обеда, но тут возникла эта глупая мысль — проследить, кто оставит в тайнике чемодан.

Идея была глупой не только потому, что, обнаружив Ивана подсматривающим, неизвестный партнер мог его запросто пристрелить. Не только потому, что непорядочно шпионить за подельниками, подозревая их черт знает в чем. Иван даже толком и не представлял, что ему даст вид человека, прячущего чемодан в овраге, скрытом в глубине парка.

Но интуиция — что ей не спалось в то утро? — гнала Ивана вперед. Это при том, что чемодан мог бьггь оставлен ночью, вчера, позавчера, когда угодно. Весь этот утренний вояж имел смысл, только если чемодан будут закладывать ранним утром. Иначе — дурная голова ногам покоя не дает.

Ногам действительно пришлось несладко. Оставив машину на стоянке, Иван побежал через парк, углубляясь все дальше и дальше в заросли, избегая тропинок, получая удары ветками по лицу и рукам.

На поясе болтался фотоаппарат «Кодак» в кожаном футляре, и скоро ему нашлось применение.

Увидев впереди силуэт человека в просветах листвы, Иван немедленно присел на корточки и, передвинув рычажок, открыл объектив. Минуту спустя на тропинке появился высокий мужчина в спортивном костюме, с овчаркой на поводке. Собака дернулась было в сторону спрятавшегося Ивана, но хозяин потянул ее за поводок, и пара проследовала дальше. Щелчок «Кодака» был неслышен среди звуков парка, достаточно запущенного в этой своей части.

Иван встал и двинулся к оврагу. Встреча с Собачником, как он заочно окрестил мужчину, произошла метров за сорок до оврага и вполне могла оказаться случайной: большинство людей выгуливают собак именно ранним утром и именно в таких местах. Еще метров через двадцать Иван сфотографировал довольно пожилого мужика, который с отсутствующим взглядом брел напролом через кусты. Затем Иван быстро прошелся по краю оврага и успел издали заснять удаляющегося парня в белой майке. В самом же овраге никого не было.

Поразмыслив, Иван занял укромное местечко в кустах, откуда открывался вид на подходы из парка к оврагу. Haдежда на то, что чемодан будут прятать среди бела дня, была слабой, но проверить стоило.

Через час ему надоело без толку сидеть в кустах, отгоняя от себя комаров и вскакивая при каждом кажущемся шевелении в окрестном пейзаже. Стараясь передвигаться без лишнего шума, Иван спустился в овраг и довольно быстро нашел в яме, прикрытой ветками, старенький коричневый чемодан. Он был закрыт на оба замка, но ключи висели тут же на веревочке, привязанной к ручке.

Тихо матерясь, Иван потащил чемодан наверх и, пока добрался доверху, успел изрядно вспотеть. Забросив свою находку в багажник машины, он посмотрел на часы: пятнадцать минут десятого. Времени пока хватало, и поэтому Иван решил окончательно разобраться со своей глупой идеей, стоившей ему пары часов сна и нескольких комариных укусов, не считая потраченного бензина.

Он остановился у ближайшей фотолаборатории и сдал пленку:

— Проявка и печать.

— В течение часа, — сказала приемщица и взяла заказ.

— Я подожду, — Иван присел в кресло и стал изучать рекламные проспекты. Времени пока хватало.

Ровно через час он подошел к приемщице и протянул квитанцию, получив взамен проявленную пленку и отпечатанные фотографии — те три кадра, что были сняты в парке.

Типа в белой майке опознать было бы трудно, а вот Собачник и Мужик вышли неплохо. Только что теперь ему было делать с этими снимками? Повесить на стенку и любоваться? «Не пропадут», — решил Иван и на время забыл об этих снимках.

По дороге домой Иван успел еще сделать несколько телефонных звонков: Кондратьеву, Рыжему и Сереге.

Кондратьев, похоже, сидел в обнимку с телефоном, дожидаясь звонка. Он сразу же схватил трубку, от волнения уронил ее, поднял, снова обо что-то стукнул… Иван терпеливо выслушал этот каскад шумов и спросил:

— Ну все? Ты закончил?

— Я слушаю, слушаю! — закричал в трубку Кондратьев.

— Ну слушай: тебе повезло.

— Спасибо, Ваня, — прочувствованно сказал Кирилл. — Я не забуду.

— Надеюсь. Значит, так. Сегодня к восьми вечера приезжай ко мне, — Иван назвал адрес своей конспиративной квартиры. — Там переночуем, а с утра будем выдвигаться на позицию. Понял?

— Понял!

— Да не кричи, а то тебя, наверное, все соседи слышат.

— Я приеду! — снова закричал Кондратьев.

— Давай, — сказал Иван и повесил трубку.

С Рыжим все было гораздо проще и короче. Тот задал единственный вопрос:

— Мне брать с собой?

— Что?

— Ствол, — просто пояснил Рыжий.

— У меня есть, спасибо.

— Тогда до вечера.

Сереги дома не оказалось, и Иван позвонил ему на работу. Трубку взяла какая-то женщина:

— Алло?

— Можно позвать Сергея, который там у вас видеокассетами торгует?

Женщина замолчала, и Иван подумал, что прервалась связь.

— Алло? Алло? Вы меня слышите?

— Слышу, — наконец отозвалась женщина. — А вы кто?

— Да знакомый, хотел сегодня к нему за кассетами заехать…

— Не надо, — холодно сказала женщина. У Ивана пересохло во рту.

— В каком смысле не надо?

— В прямом. Утром приходили из милиции и забрали вашего Сергея.

— Да… — растерянно проговорил Иван, не понимая, что, собственно, происходит и каких еще неприятностей следует ожидать. — А за что?

— Сами знаете, — отрезала женщина. Иван похолодел.

— Погодите, что я знаю? Что случилось?

— Нечего было порнографию несовершеннолетним продавать! Вот в чем дело! Вы тоже небось у него эту гадость брали? — Женщина перешла в атаку.

— Я? — с облегчением спросил Иван. — Да никогда!

— Мы пошли ему навстречу, дали место, а теперь у нас из-за него такие неприятности! — Женщина продолжала бушевать, но Иван слушал ее претензии к несчастному Сереге уже гораздо спокойнее.

Поток слов не иссякал, поэтому Иван решил положить трубку, а не дожидаться конца монолога. Серегу было жалко, но куда больше его сейчас занимал другой вопрос:

— И кто же теперь будет сидеть за рулем?

Но и на этом неприятности не закончились. Еще подъезжая к дому, Иван заметил сидящую на лавке у подъезда женщину. Рядом стояли две сумки гигантских размеров. Женщина сидела, смиренно сложив руки на коленях. Однако Ивана было не провести — он очень хорошо знал характер своей тещи. Поэтому вылезал он из машины очень медленно и неохотно.

— Ваня! — радостно воскликнула теща. — А я тут вас поджидаю! Настеньки дома нет, так я уж тут на лавочке…

— Настя на курсы записалась, Павлина Семеновна, — пояснил Иван. — Учится на… Забыл, как это называется. Что-то из двух слов и очень престижное.

— Ну и хорошо, я давно говорила, что работать ей надо, — авторитетно заявила теща. Словосочетание «я давно говорила» употреблялось Павлиной Семеновной очень часто и по совершенно разным поводам, будь то расстройство желудка у Ивана или землетрясение в Лос-Анджелесе. За время знакомства с тещей у Цветкова создалось впечатление, что она успела высказаться по всем проблемам мировой политики, культуры, науки и техники, и теперь предсказания тещи начали сбываться. Ванга могла смело отправляться на пенсию.

Иван решил не быть хамом и помочь теще дотащить сумки, но, как только он поднял поклажу, Павлина Семеновна вспомнила о пропущенном ритуале:

— Здравствуй, зятек! — Она обхватила его шею полными руками и принялась целовать, энергично и горячо. Иван выдержал пять поцелуев, а потом взмолился:

— Павлина Семеновна, мне сегодня в командировку ехать! Я так опоздаю на поезд!

— Ну вот, — расстроилась теща. — Раз в кои-то веки приедешь, а зять тут же с глаз долой! Как нарочно!

Это могло быть прелюдией к более страшным обвинениям, поэтому Иван поторопился с оправданиями:

— Но я же не знал, что вы приезжаетЫ Иначе обязательно бы открестился от командировки! А сейчас уже поздно…

— Хотела дать телеграмму, — призналась теща. — Да только они такие дорогие! Вот и свалилась вам как снег на голову!

— Да не беспокойтесь, — продолжал угодничать Иван. — Вы нам всегда в радость. А Настя-то как обрадуется!

С отчаянным выражением лица он подтащил сумки к лифту и нажал кнопку вызова. Между тем тещу посетила новая мысль:

— В командировку, говоришь? Надо же тебе собрать чего-нибудь на дорогу!

— Павлина Семеновна! — взмолился Иван, зная, какие масштабы может принять организаторская деятельность тещи. — Спасибо, не надо. Я как-нибудь в вагоне-ресторане перекушу…

— А зачем тебе тогда жена и теща? — удивилась Павлина Семеновна. — Неужели я тебя отпущу на голодную смерть? Да ни в жизнь!

В конце концов они сошлись на компромиссном варианте: Иван возьмет с собой небольшую сумочку с булочками, жареной курицей и прочей снедью, но именно маленькую. Другого способа остановить тещину благотворительность Иван просто не видел.

Но и это был еще не конец.

— Давай я тебя провожу на вокзал, — заботливо предложила теща. У Ивана опустились руки. — У тебя же и сумка, и чемодан с вещами. Тяжело, поди… А я помогу.

— Нет, — твердо сказал Иван. — Я не зверь, чтобы злоупотреблять вашей добротой. Вы только что с поезда, отдыхайте. Сам как-нибудь доберусь.

— Но я…

— Не надо. Лучше приготовьте ужин. Настя придет усталая и голодная.

Это было предложение, от которого Павлина Семеновна не смогла отказаться. Она немедленно загремела на кухне кастрюлями, дав Ивану возможность передохнуть. Сидя на диване, он услышал, как теща затянула пронзительным голосом: «Течет ручей, течет ручей, и ты ничья, и я ничей…»

— Для одного дня это слишком много, — сказал сам себе Иван. — Пора убираться отсюда.

Он подкрался поближе к двери и оттуда крикнул:

— Павлина Семеновна, я поехал! — и тут же выскочил из квартиры, закрыв за собой дверь. Увлеченная кухонными делами, теща отреагировала поздно и только успела увидеть с балкона, как любимый зять садится в машину.

— Ваня, курочку не забыл? — громогласно поинтересовалась Павлина Семеновна. Иван показал сумку с едой, к успокоению тещи.

— Счастливо! Возвращайся поскорее! — продолжались крики с балкона, пока Иван заводил машину.

— Начало хорошее, — пробормотал он. — Чем же это кончится в таком случае?

— И зря ты на свою тещу бочки катишь, — сказал Артем, обсасывая куриные косточки. — У плохой тещи — плохая курица, а у этой — пальчики оближешь.

— Ну и забирай ее, — разрешил Иван. Он стоял на кухне около плиты и наблюдал, как Метельский мастерски расправляется с курицей.

— Вместе с твоей женой? — поинтересовался Артем.

— Нет, только тещу.

— Так не пойдет.

— А зачем тебе? Или уже пришел в себя, на разврат потянуло?!

— Куда меня потянуло — это не твое дело. А вот ты куда собрался и зачем это ты будешь здесь ночевать?

— Моя квартира, — улыбнулся Иван. — Хочу — ночую, хочу — нет.

— Но ты же еще и толпу народа сюда пригласил!

— Тебе-то что?

— Как что? — возмутился Артем. — Я здесь живу, я привык чувствовать себя свободно…

— Уже привык? Пора отвыкать.

— Что вообще за люди-то придут?

— Нормальные люди. Придут — увидишь. Только я тебя очень прошу — не действуй им на нервы. Я, например, уже на грани…

— Буду нем как рыба. Что там еще прислала твоя волшебная теща?

Гости не заставили себя ждать, и первым заявился Рыжий, еще за пятнадцать минут до назначенного времени.

— Это тоже наш человек? — кивнул он на Артема, который продолжал свой ужин, даже не посмотрев в сторону гостя.

— Наш. Только он не будет участвовать в деле.

Рыжий понимающе кивнул. Он неподвижно сидел в кресле, уставившись в противоположную стену, когда в дверь снова позвонили. Это был Кондратьев, причем довольно взволнованный. У Ивана сразу появились нехорошие предчувствия, а Кирилл не замедлил их оправдать.

— Можно с тобой поговорить? — шепотом спросил он.

— Не шепчи, не на свидании, — сказал Иван. — Чего тебе?

— Давай выйдем из квартиры? — предложил Кондратьев.

Мрачно глядя Кириллу в спину, Иван последовал за ним на лестничную площадку.

— Это еще что… — начал он и тут же понял, что это.

Около лифта стоял худощавый парень в синей майке.

Сходство с Кириллом позволяло сделать единственный вывод: это был Кондратьев-младший.

— Какого хрена ты его притащил? — С трудом сдерживая ярость, Иван уставился на Кирилла, и тот не выдержал этого взгляда. — Какого хрена?!

— Он сам за мной увязался, я его не тащил, — начал оправдываться Кондратьев. — Шел за мной от самого дома, я его только здесь заметил, когда из метро вышел…

— Здорово! — Иван испытывал сильное желание врезать Кондратьеву промеж виноватых глаз. — А больше за тобой никто не шел от самого дома? Кого ты еще на хвосте приволок?!

— Иван, — тронул его за рукав Метельский. — Зайдите в квартиру, не устраивайте здесь скандала…

— Он прав, — заикнулся было Кондратьев.

— Сам знаю, кто прав, кто виноват, — рявкнул на него

Иван, схватил обоих Кондратьевых за шиворот и затолкал в квартиру.

В коридоре Кирилл продолжал оправдываться:

— Иван, ну это же не проблема, понимаешь…

— Конечно, понимаю, я просто сейчас вырублю его, привяжу к стулу, и он нам совсем не помешает! Ты этого хотел?

— Да он просто посидит в машине…

— В машине? — Тут Иван вспомнил, что у него нет ни машины, ни водителя.

— Что у вас тут за бардак? — появился в дверях Рыжий.

— Именно что бардак! Пошли все на кухню! Развели тут семейственность, — он еще раз свирепо смерил взглядом Кирилла. — Братья-разбойники!

Четверо мужчин еще не успели рассесться вокруг кухонного стола, когда Иван, бешено вращая зрачками, сказал:

— Все видят, что я в плохом настроении? Отлично. Поэтому не пытайтесь меня перебивать в ближайшее время. Я приглашал троих умных людей для опасной работы. Пока я вижу одного, — он посмотрел на Рыжего. — Второй залетел по собственной глупости, а мы в результате остались без машины и без шофера. Третий вообще потерял голову и притащил с собой младшего брата, хотя у нас вовсе не детский сад. Парень никуда не пойдет, это ясно как дважды два. А то, что он проследил тебя, Киря, почти до дверей этой квартиры… Меня это пугает. Не оставить ли тебя дома? Я вижу, что ты совсем потерял нюх.

— Иван, я… — жалобно подал голос Кирилл.

— Я же сказал: не перебивать! Что я еще хотел вам сказать? Да ничего! С самого начала — бардак!

— Может быть, хватит о грустном? — предложил Артем. — Давай о деле.

— Ты чего еще лезешь?! Ты тут вообще ни при чем.

— Я-то ни при чем, но людей не хватает у тебя, — уточнил Артем с лисьей улыбкой.

— И правда, объясни суть дела, — попросил Рыжий, и, глядя на его спокойное лицо, Иван сам начал понемногу остывать.

— Что касается дела… Тут тоже есть некоторые сложности.

— С этого места поподробнее, — с каменным выражением лица сказал Рыжий.

Примерно в то же время и с той же степенью напряженности протекал разговор в другом районе Москвы, на другой кухне.

— Я все равно не пойму, — Павлина Семеновна развела руками. — Почему он не мог тебя дождаться? Почему уехал один?

— Значит, торопился, — Настю этот разговор тяготил. Она нервно барабанила пальцами по столу, думая, как бы потактичнее намекнуть матери, что это не ее дело. Настя собиралась сама крупно поговорить с мужем после его возвращения — и о сегодняшнем утреннем исчезновении, и кое о чем другом. Но в советах Павлины Семеновны по этим вопросам она совершенно не нуждалась.

— А если он уехал на поезде, то куда же он машину дел? — продолжала поражаться Павлина Семеновна.

— Он оставляет машину на стоянке у вокзала, — медленно произнесла Настя.

— Это как же? А если тебе вдруг она понадобится? О тебе он думает?

— Думает. Мне машина не нужна. У меня нет прав.

— А почему у тебя нет прав? Он тебе не доверяет?

— Он мне доверяет. Я сама не хочу водить машину.

— Ох, Настя! — сокрушенно вздохнула Павлина Семеновна. — Дурит он тебя… Небось поехал к какой-нибудь бабе, а тебе наврал, что в командировку. А ты и уши развесила!

— Мама…

— Ты хотя бы на работу ему позвони, проверь, точно ли он в командировке? Позвонишь?

— Нет.

— Почему?!

— У меня нет его рабочего телефона.

— Почему?! Как же ты ничего не знаешь? Ничего про своего мужа не знаешь! Где он у тебя шляется, с кем — ничего не знаешь!

— Да почему он обязательно должен где-то шляться! Почему он обязательно должен мне врать?! — не выдержала Настя. — С чего ты взяла?!

— Сердцем материнским чую, — торжественно заявила Павлина Семеновна.

— О Господи! Что ж ты меня замуж за него отпустила, если он такой бабник?

— Ну тогда-то он мне показался… Солидный такой, веселый, деловой.

— А сейчас уже не тот? Не показался?

— Подозрения у меня, — уклончиво объяснила Павлина Семеновна.

— Ну вот и мучайся со своими подозрениями, а я пошла спать, — устало сказала Настя.

— Вот поймешь, что я правду говорила, а уже поздно будет, — заявила Павлина Семеновна. — Застукаешь его с какой-нибудь шлюхой… А мать тебе давно говорила, мать тебя предупреждала…

— Ну ладно, не сложности, чтобы вы не пугались этого слова. Скажем так, нерешенные вопросы, — Иван оглядел присутствующих и не обнаружил ни в чьих глазах тревоги. Ему пока верили. И это хорошо. — И первое: вопрос с машиной. Нам будет нужен транспорт, чтобы добираться до места и чтобы уносить оттуда ноги.

— А чем плоха твоя «ауди»? — снова встрял Метельский.

— Она всем хороша. Но то, что было у отсутствующего по уважительной причине человека, — гораздо лучше, у него был микроавтобус «тоёта» с затемненными стеклами. Туда очень легко помещаются четыре человека плюс то, что у них будет с собой.

— А что у них будет с собой? — не выдержал Артем.

— Помолчи, пожалуйста, — покосился на него Иван. — Конечно, мы можем поехать и на моей машине. Но вопрос еще и в том, кто будет сидеть за рулем, кто будет нас ждать, держа машину на ходу?

— Я сознаю, что нарываюсь, — обреченно начал Артем. — Но за рулем сидеть могу и я. И мои руки тут не проблема.

— А что с руками? — подал голос Кондратьев. Артем показал свою изуродованную правую ладонь.

— Зато с ногами у меня полный порядок, и на педали я жму как здоровый.

Иван задумался. Но как ни сомневался он в здоровье Артема, все равно других вариантов в голову не приходило.

— Ну хорошо, — без особого восторга сказал он. — Допустим, водитель у нас есть. А машина…

— Где, кстати, этот тип держал машину? — вдруг поинтересовался Рыжий.

— У него за домом, на пустыре — гараж. А что?

— Да так, — пожал плечами Рыжий. — Можно прокатиться да и позаимствовать на денек.

— Гараж взламывать?

— Можно и взломать. А если у него кто дома есть, можно и попросить. Ты знаешь его жену или кто там у него?

— Жена у него есть, — наморщил лоб Иван. — Только я ее ни разу не видел.

— Значит, будем ломать, — деловито предложил Рыжий. — Я могу лично заняться…

— Нет, давай сперва попробуем все сделать тихо и мирно. Я позвоню сейчас ему домой и скажу жене, что он просил автобус припрятать на время. Мало ли, вдруг впаяют конфискацию имущества… А ты и Кирилл поедете к ней и пригоните «тоёту» сюда. Годится?

— Нет проблем. — Рыжий встал из-за стола.

— И вот еще: передашь ей триста долларов, вроде как от сочувствующих друзей. После этого она не откажет.

— Я тоже так думаю. А что насчет остальных сложностей? Ты объяснил только первое.

— Верно, — кивнул Иван. — Второе: мне это и самому не нравится, но в данный момент я не знаю ни времени, ни места завтрашней операции.

— Это как же так? — Рыжий нахмурился и снова сел за стол.

— Люди, которые это дело организовали, спланировали, выбрали объекты для нашего визита и так далее, они нам не доверяют. Они согласны заплатить хорошие деньги после конца операции, но боятся, что мы можем забрать все деньги, если получим адреса заранее.

— Поди правильно боятся, — ухмыльнулся Артем.

— Нет, неправильно. Я всегда работаю с партнерами честно, у нас есть договоренность на процент от общей суммы, которую мы возьмем завтра. И ни копейки больше. Если начнем подставлять тех партнеров, то кончим тем, что перестреляем друг друга.

— И когда нам сообщат координаты?

— Завтра в восемь утра мы должны быть у трех вокзалов. В пять минут девятого я звоню по известному мне телефону и получаю номер автоматической камеры хранения в одном из вокзалов. И код. В ячейке будет лежать конверт с инструкцией к действию. По моим сведениям, все рассчитано так, что у нас будет примерно час-полтора от вскрытия ячейки до начала операции. То есть первое дело мы закончим еще до десяти часов утра, деньги, которые возьмем на этом деле, нужно будет положить все в ту же ячейку и закрыть на первоначальный код, после чего отзвонить. Их человек забирает деньги в течение тридцати минут. Если все в порядке и они видят, что сумма получена ими полностью…

— Минутку! — поднял палец Рыжий. — Откуда они знают, полностью им передали сумму или ополовинили по дороге?

— Меня заверили, что те люди точно знают количество денег в каждом из трех мест, которые мы завтра навестим.

— По-моему, это блеф, — покачал головой Рыжий.

— Возможно. Но раз я здесь главный, то я буду требовать, чтобы вся сумма денег передавалась тем людям. Лишние неприятности нам ни к чему. Так вот, если они убедятся, что деньги получены целиком, то сообщают мне номер и код второй ячейки.

— То есть ты им снова позвонишь? — уточнил Артем.

— Да. Каждый раз ячейка будет в разных вокзалах. Они также поставили условие: не пытаться проследить, как будут забирать деньги из ячеек. Иначе все прекращается, и мы не получим ничего.

— Они ставят слишком много условий. А что получим мы?

— То, что всегда. Деньги и несколько минут острых ощущений.

— И всего будет три места, откуда мы возьмем бабки?

— Да. Три места, три вокзала, три ячейки…

— Это что, специально так задумывалось? — усмехнулся Артем.

— Не знаю. Но мне нравится повторение цифр. Есть в этом какая-то магия…

— Не знаю насчет магии, но могу точно сказать, что мы завтра здорово вспотеем, бегая по камерам хранения и таская туда-сюда мешки с деньгами. Там, конечно, людное место, легче затеряться, но и милиции там хватает.

— Это я знаю, — ответил Рыжему Иван. — Но разве я говорил, что мы отправляемся на пикник за город? Деньги всегда достаются тяжело. Быстрые деньги — особенно. Обнадежить вас могу только одним: насколько я знаю, все три места находятся в разных частях города. Когда милиция бросится в один район, мы уже сработаем в другом и так далее. Им тоже придется попотеть.

— Это не очень меня обнадеживает, — сказал Рыжий. — Если милиционер долго и бестолково носится по городу, он становится злым.

— И снова скажу: это будет не пикник. Это будет работа, которую способны сделать подготовленные, хладнокровные и умные люди…

— Спасибо за комплимент, — иронически кивнул Артем.

— Поэтому, Кирилл, твой брат останется здесь.

— Понятно.

— И если мне не изменяет память, кто-то собирался пригнать сюда машину.

— Это был я, — Рыжий поднялся из-за стола. — Не забудь ей позвонить, а то она может меня неправильно понять.

— Не забуду.

Когда полтора часа спустя перед подъездом остановилась «тоёта» и оттуда вылез довольный содеянным Рыжий, у Ивана немного отлегло от сердца. У него появилась надежда, что эта пестрая компания способна на какие-то серьезные дела.

— Все прошло нормально? — спросил он у Рыжего, который едва сдерживался, чтобы не расплыться в довольной улыбке.

— Более-менее. Она начала расспрашивать, можно ли вытащить ее Сережу на волю и как он там вообще… Ну я ей рассказал, что смог. Фантазия у меня богатая.

— Отлично, — Иван похлопал его по плечу. — Я очень надеюсь на тебя завтра. У тебя больше опыта, чем у нас всех. Присматривай там за остальными.

— Все будет хорошо.

— Мне бы твое спокойствие, — позавидовал Иван, который последние минут сорок в ожидании Рыжего курил не переставая.

— Мое спокойствие? — удивленно уставился на него отставной майор. — Ты шутишь?

— Нет, а что здесь смешного?

— Ах, черт! — Рыжий с досадой хлопнул себя по лбу. — Я же тебе не говорил, из-за чего меня комиссовали.

— Из-за чего?

— Психическая неуравновешенность. Особенно в критической ситуации, в бою, например. Теряю самоконтроль…

— И в чем это проявляется? — тихо спросил Иван. Ему было очень плохо.

— Стреляю направо-налево, слух как будто отключается…

— Спасибо, что сказал, — убитым голосом сказал Иван.

— Ну я надеюсь, что завтра ничего такого не будет. Это же не бой в джунглях, в конце концов. А потом, я же лечился.

— Успешно?

— Да я не знаю. У меня уже давно не было критических ситуаций. Сам знаешь: пейнтбол — просто детские игрушки… Не было случая проверить, насколько меня сумели вылечить.

— Понятно.

На кухне странное выражение лица Цветкова заметил Артем и негромко спросил:

— Что-то случилось?

— Пока нет.

— А когда случится?

— Возможно, завтра.

— Это я знаю, — Метельский внимательно оглядел Ивана. — И все-таки, что происходит?

— Все хорошо. Все прекрасно. Лучше и не бывает, — сказал Иван, но выражение его лица заставляло думать, что произошло нечто ужасное. — Все отлично. Иди отдыхай, высыпайся перед завтрашним днем.

— А там еще есть где?

— На полу. Ты уж извини, что тебя так стеснили…

— Ничего. Я перетерплю. Только ты не волнуйся.

— Я-то не волнуюсь, — странно высоким голосом произнес Иван, — уж я-то совершенно спокоен. Абсолютно. Чего и тебе желаю.

— А я вообще как лед.

— Рад за тебя.

Иван смотрел в темнеющее небо за окном, и мысли путались в его голове: «Это будет полная труба. Нас завтра перещелкают как котят. При первой же попытке. Ничего себе набрал профессионалов. Умных, хладнокровных и опытных. Один — псих, другой — калека, третий — с изуродованной рукой. Плюс этот пацан… Нас убьют, нас всех завтра убьют. А поворачивать назад поздно. В одиночку я это дело не потяну. И что же делать? Ничего. Все уже случилось. Теперь нужно просто сделать то, что нужно, даже с этими людьми. Спокойствие, только спокойствие…»

Он прислушался — из комнаты доносилось ровное сопение четырех мужчин. Великолепная Четверка: Хромой, Беспалый, Псих и Младенец.

И еще он подумал: «Какое счастье, что я не гадаю на кофейной гуще. Мне сейчас не хватает маленького толчка до нервного срыва, и если бы теперь на дне чашки нарисовался какой-нибудь идиотский рисунок, который бы мне не понравился, то я незамедлительно пустил бы себе пулю в лоб. А так мне чуть-чуть не хватает оснований для такого поступка».

Затем он вспомнил лицо Насти и утвердился в своем намерении пережить завтрашний день и вернуться как всегда победителем.

Оставалось самое сложное — дождаться этого дня и продержаться от восхода до заката.

Пятница. Восемь часов пятнадцать минут. Белый микроавтобус с темными стеклами припаркован рядом с универмагом «Московский». Двое мужчин сидят в салоне рядом с коричневым чемоданом. Третий — за рулем. Они молчат и ждут. Самый нетерпеливый то и дело поглядывает на часы. Наконец он не выдерживает и бормочет себе под нос:

— Скоро он, что ли…

Его сосед, крепкий рыжеволосый мужчина, снисходительно на него поглядывает, но ничего не говорит.

Через пару минут водитель оборачивается к пассажирам и говорит:

— Он идет.

— Слава Богу, — выдыхает нетерпеливый.

В салон автобуса залезает четвертый мужчина. В руке у него запечатанный белый конверт. Мужчина садится и начинает медленно обрывать по краю конверт. Трое остальных не сводят с него глаз. Нетерпеливый облизывает губы.

Вскоре конверт оказывается вскрытым, и мужчина быстро пробегает содержание письма глазами. Потом поднимает голову и встречается взглядом со своими товарищами.

— Значит, так, — стараясь быть спокойным, говорит он. — Здесь написано: «Между 9.55 и 10.05 из бокового выхода щелковского отделения «Грот-банка» будет вынесено в инкассаторских мешках около 500 миллионов рублей и 40 тысяч долларов. Предполагается погрузить эти деньги в инкассаторскую машину «УАЗ» с надписью по борту «Инкас-служба». В машине будут находиться невооруженный шофер и один охранник, вооруженный неисправным пистолетом системы «Макаров». За деньгами пойдет охранник. Из сотрудников банка его никто сопровождать не будет. Со стороны фасада здания боковой выход не виден. Удачи».

— Удачи? — переспросил водитель.

— Смотри сам, — читавший письмо показал ему листок.

— Тогда надо ехать, — весело сказал водитель.

— Поехали.

Рыжеволосый перекрестился. Нетерпеливый подумал немного и последовал его примеру.

— Одну минуту, — сказал вдруг водитель. — Дело в том, что я не очень представляю, где именно в Щелкове находится этот самый «Грот-банк». Нет ли там случайно более точного адреса?

— Есть. Третья Парковая улица, дом 8-а.

— Вот теперь поехали.

Заурчал мотор, и микроавтобус тронулся с места.

— Между прочим, — заметил Рыжий, — ты можешь особенно не торопиться. До десяти часов утра у нас еще масса времени.

— Мы можем где-нибудь остановиться и перекусить, — предложил Иван.

— Желательно поблизости с туалетом, — попросил Кондратьев. — У меня что-то с желудком сегодня с утра…

— У плохого солдата перед боем всегда понос, — сказал Артем так, что это было слышно только ему самому и сидевшему рядом Ивану.

— А ты будешь стоять здесь, и, если кто-то вдруг двинется в нашу сторону, задержи его. Попроси закурить, спроси, как добраться куда-нибудь… Крайние меры — в крайнем случае. Понял?

— Понял, — кивнул Кирилл.

— Тогда вперед.

Кондратьев вылез из машины и медленно направился к зданию, в котором, помимо нескольких других организаций, расположился и щелковский филиал «Грот-банка».

Иван поставил пистолет на предохранитель и засунул за пояс, прикрыв выступающую рукоять длинной черной майкой.

— Готов? — спросил он Рыжего. Тот продолжал рыться в чемодане со снаряжением и выискал там несколько черных шерстяных масок с прорезями для глаз и рта.

— Надеть, что ли? — задумчиво произнес Рыжий.

— Нет, «Маски-шоу» мы устраивать не будем. Во-первых, потом обольешься, во-вторых, если кто-нибудь заметит тебя, пока будешь идти отсюда до двери, то сразу сообразит, что ты здесь не свежим воздухом подышать вышел…

— Как скажешь.

— А вот и они, — громко сказал Артем. «УАЗ» салатного цвета с поперечной надписью «Инкас-служба» медленно приближался к зданию. Машина развернулась и подъехала к боковому входу задом. Водитель «УАЗа» заглушил мотор, хлопнула дверца. Из кабины на асфальт спрыгнул человек в камуфляже и с кобурой на боку. Он быстро зашел в банк.

Иван посмотрел на часы: без одной минуты десять. Что-то заставило его выждать, пока нервно дрожащие цифры на электронных часах не сложились в 10:00. «Ровно», — с удовлетворением подумал Иван и сказал:

— Пошли!

Он выскочил из машины первым и, прикрываемый высокими кустами, побежал к «УАЗу», слыша позади топот Рыжего. Артем смотрел им вслед и сжимал пальцы обеих рук в кулаки.

Водитель заметил их слишком поздно, когда пистолет Рыжего уже уперся ему в нижнюю губу.

— Если хочешь сегодня вернуться домой живым, заткнись и не дергайся, — сказал Рыжий именно то и именно так, как учил его Иван. — А если хочешь, чтобы послезавтра тебя похоронили в закрытом гробу — попробуй что-нибудь сделать. Звание героя обычно присваивают посмертно…

Водитель молчал. Ему было не больше двадцати лет, и он бледнел на глазах.

— Я одобряю твой выбор, — Рыжий убрал пистолет от его лица, которое осталось бледным как смерть. — Теперь открой дверцу и передвинься на соседнее сиденье.

Водитель уступил Рыжему свое место, а посмотрев направо, увидел в окне дружелюбно подмигивающего Ивана. У водителя начали дрожать руки.

— Теперь ложись на пол, — скомандовал Рыжий. — Лицом вниз. А руки вытяни вверх. Вот так…

Водитель послушался, и на его запястьях немедленно защелкнулись наручники.

— А почему в закрытом гробу? — спросил он шепотом. Испуг при виде направленного в лицо оружия был силен, но еще страшнее оказался этот образ, возникший в его возбужденном сознании.

— Видишь ли, — нравоучительно обратился к водителю Рыжий. — Если человеку несколько раз выстрелить в лицо с близкого расстояния, то его физиономия — даже такая привлекательная, как у тебя, — теряет всякую красоту. А если ты произнесешь еще хоть слово, то я ударю тебя ногой в голову, ты стукнешься виском о педали, и последствия этого могут быть самые неожиданные и неприятные. Подумай об этом.

И водитель не издал больше ни звука, скорчившись на полу кабины. Рыжий тем временем наблюдал, как Иван приставил свой пистолет к пояснице вышедшего из банка инкассатора, заставил того открыть задние дверцы машины, а потом двинул инкассатору рукояткой пистолета по голове и направил его падение внутрь машины, на дно багажного отделения.

Рыжий уже выскочил из кабины и подбежал к Ивану. Они расхватали мешки с деньгами и уже было собрались рвануть к своей «тоёте», как дверь банка вдруг распахнулась, и оттуда выглянул полный мужчина в белой рубашке. Лицо его в долю секунды претерпело разительные перемены — от выражения ленивого равнодушия до удивления и панического страха, когда он сообразил, что же, собственно, видит перед собой. Будто окаменев на месте, толстяк не мигая смотрел на двоих мужчин, торопливо поднимающих с асфальта инкассаторские мешки. Рыжий все еще держал в правой руке пистолет.

Именно он и решил проблему с толстяком — быстро и просто. Поскольку обе руки у него были заняты, Рыжий с силой двинул ногой в дверь. Толстяк, которого парализующий испуг заставил замереть между косяком и полуоткрытой дверью, одновременно получил впечатляющий удар в лицо, грудь и особенно в живот. Инстинктивно дернувшись назад, он еще и налетел затылком на косяк. Из разбитого носа и рассеченной головы брызнула кровь, оставляя на белой рубашке причудливый узор темных точек. Толстяк громко всхлипнул и тяжело сполз по косяку на землю, теряя сознание.

Ни Рыжий, ни Иван уже не смотрели на его падение. Они что было сил мчались к «тоёте», а от главного входа отчаянно ковылял Кирилл, еще не веря в счастливое окончание этой авантюры.

Он добрался до «тоёты», когда машина уже тронулась с места, и Рыжему пришлось втаскивать Кирилла за шиворот.

— Это… это просто, — захлебывался от радости Кирилл. — Ну это просто здорово!

— И это только начало, — сказал Иван.

«В Москве пятнадцать часов, и вы слушаете новости, — сказала дикторша. — В этом выпуске — новости Москвы и области. Сегодняшний день оказался богат на громкие преступления в столице. В десять часов утра был ограблен щелковский филиал «Грот-банка», похищено около миллиарда рублей, двое вооруженных грабителей избили двоих сотрудников банка и похитили приготовленные для отправки деньги. Они, кстати, предназначались для выплаты зарплаты рабочим электромеханического завода. Два часа спустя в самом центре Москвы были ограблены представители казанской фирмы «Итиль». Их машина была остановлена недалеко от спорткомплекса «Олимпийский» тремя вооруженными людьми, которые забрали у бизнесменов девятьсот миллионов рублей наличности. Затем преступники скрылись на белом микроавтобусе. Обращает на себя внимание факт, что грабители точно знали наличие у казанцев большой суммы денег и их маршрут передвижения по городу. Сейчас в городе проводится операция «Перехват», усилен контроль на выезде из столицы. Однако никаких результатов это пока не дало. Нет пока и точного описания преступников.

В Теплом Стане произошло убийство на бытовой почве…»

— Вот такие пироги, — сказал Артем, выключая приемник. — Поздравляю, о нас уже говорят в новостях!

Часы показывали половину второго. Сорок пять минут назад, разобравшись с туристами из щедрого Татарстана, они бросили в переулке «тоёту» и пересели в предварительно подогнанную Цветковскую «ауди». Казанцы изрядно перепугались, когда «тёота» прижала их машину к забору. А вид оружия в руках Ивана, Рыжего и Артема — Кондратьев многозначительно показывал ствол автомата из окна автобуса — окончательно лишил их намерения сопротивляться.

Но «тоёта» оказалась засвеченной, и пришлось поменять транспорт перед последним делом. Рыжий и Кирилл не скрывали своей радости удачным ходом дела, да и Иван выглядел довольным. Единственное, что его сейчас беспокоило — хватит ли багажника «ауди», чтобы увезти деньги из третьего места.

В тринадцать тридцать пять Иван набрал семь цифр в телефоне-автомате, и мужской голос сообщил ему, что с деньгами все в порядке. Иван выслушал номера ячейки и код, после чего направился на вокзал. В этот раз — Ленинградский.

Без десяти два он сел на переднее сиденье «ауди» и вскрыл конверт. Прочитав первые строчки, Иван несколько удивился:

— Опять!

— Что там? — нетерпеливо дернулся Кирилл.

Иван зачитал: «Центральный офис «Грот-банка» (Семеновская, 47). Сегодня половинный состав охраны: один на входе и трое в зале. Наличие в зале посетителей не позволит им открыть огонь. Сигнализация отключается уничтожением красного кабеля с индексом 16–97, идущего по плинтусу левой стороны зала. Система связи находится у вице-президента банка (кабинет № 4) и также должна быть уничтожена. Вице-президент должен быть взят в заложники. В хранилище банка находится около двух миллионов долларов и полтора миллиарда рублей. Коды электронных замков…»

Далее следовали полторы строчки цифр и латинских букв.

— Я не отдам эти деньги, — сказал после паузы Рыжий.

— Доберись до них сначала, — посоветовал Артем.

— Меня волнует другое: почему снова «Грот-банк»? — нахмурился Иван, внимательно всматриваясь в письмо, будто на листке могли вдруг проступить какие-то тайные послания.

— Какая разница? Главное, чтобы деньги были.

— Резон тут есть, — заметил Артем. — Их уже сегодня грабили. Они больше ничего такого не ждут. А все начальство со своей охраной небось на Щелковскую умотали, разбираются там…

— Может быть, и так, — пожал плечами Иван. — Во всяком случае, «эти» точно знают, что вице-президент будет на месте.

— «Эти» вообще много чего знают. Тут одних шифров и кодов — полстраницы. Да и все, что «эти» сообщали раньше, подтвердилось, — так говорил Рыжий, и Иван знал, что он прав.

— Тогда заводи мотор, — сказал он Артему, но тот вовсе не торопился давить на газ, уставившись куда-то перед собой.

— В чем дело? — насторожился Кондратьев.

— Если только у меня не галлюцинации, то возникла маленькая проблема, — Артем постучал пальцем по лобовому стеклу, указывая на проблему, которая могла считаться маленькой только относительно — в ней было примерно метр восемьдесят.

Кондратьев-младший стоял в нескольких шагах от машины и хмуро ее разглядывал.

— Идиот! — не выдержал Кирилл. — Отстанет он от меня или нет, в конце концов!

— Поехали, — тихо сказал Иван, — не обращая внимания.

Но только Артем повернул ключ зажигания, как парень подскочил к машине и положил обе руки на капот.

— Он хочет, чтобы его переехали? — поинтересовался Артем.

— Сейчас я узнаю, чего он хочет! — процедил Иван. Он решительно вылез из машины и схватил Кондратьева-младшего за шкирку. — Какого хрена ты тут делаешь?! — прошипел он на ухо парню.

— Я с братом, — ответил тот, не делая попыток вырваться.

— Ты своему брату на фиг здесь не нужен, — рявкнул Иван. И тут же понял, что Василий Кондратьев очутился у трех вокзалов именно из-за этого, Иван немного изменил тон. — Понимаешь, Кирилл не хочет, чтобы ты ввязывался в такие дела. Он же тебе сказал — это его последнее дело. Иди домой.

— Я буду с ним, — твердо сказал парень. — Я хочу ему помочь. С его ногой трудно на такие дела ходить. Я хочу подстраховать его, помочь…

— Страховальщик! — фыркнул Иван. Несколько секунд он изучающе глядел на парня, а потом сказал:

— Садись в машину. Это твой первый и последний раз.

— Что ты здесь делаешь, придурок?! — отреагировал Кондратьев на появление в машине своего младшего брата. — Под монастырь нас всех хочешь подвести?

— Он будет таскать деньги, — ответил за Василия Цветков. — Не буду же я тебя, Киря, гонять туда-сюда. Считай, что мы наняли его грузчиком.

— Да уж, денег там будет прилично, — мечтательно сказал Рыжий. — И ни в какую ячейку камеры хранения они не влезут. Значит, их и не надо туда класть. Надо оставить их себе.

— Спокойно, спокойно, — Иван хмуро взглянул на отставного майора. — Мы уже обсуждали этот вопрос, договор есть договор. Никого кидать мы не будем…

— После переговорим, — уклончиво ответил Рыжий. — Когда уже будет, что делить. И я не спорю, что твоя доля должна быть больше.

— Никаких переговоров! — Иван бешено посмотрел на остальных подельников. — Все уже решено!

Рыжий промолчал, и это молчание Ивану решительно не понравилось.

— Поехали, — мрачно сказал он Артему. «Спокойствие, только спокойствие», — мысленно посоветовал он самому себе.

Перед выездом на Садово-Спасскую Иван тронул Метельского за плечо и сказал как бы нехотя:

— Останови-ка здесь…

— А в чем дело?

— Да у меня, как у Кири, что-то с желудком…

Рыжий усмехнулся. Артем остановил машину за три метра до знака общественного туалета:

— Прошу.

— Ты не пойдешь? — спросил его Иван. Метельский хотел было ответить что-нибудь язвительное, но почувствовал, как левая рука Ивана коротко сжала его колено.

— Схожу, пожалуй, — ответил он. — Вы, ребята, без нас не уезжайте, пожалуйста…

Кирилл нервно рассмеялся:

— Не волнуйся.

Иван быстро сбежал по ступенькам вниз, в подвал. Артем шел следом, пока не очень понимая, зачем его затащили в такое специфическое место.

— Иди сюда, — обернулся на ходу Иван. Он встал в далеком углу туалета лицом к писсуару. — Быстро, быстро…

— Ну что еще случилось? — Артем улыбался, но, увидев выражение лица Цветкова, вздохнул и принял правила игры, встав рядом и расстегнув молнию на джинсах.

— Слушай внимательно, — скороговоркой зачастил Иван. — Мало ли чем все это кончится: банк — это не трое приезжих из Казани. Но еще больше мне не нравится Рыжий. Как бы ему не пришло на ум что-нибудь очень глупое. Он мне вчера признался, что немного психически болен, и я теперь очень боюсь этой его болезни… На всякий случай — в багажнике, под покрытием, слева — конверт. Там телефон человека, который должен будет нам заплатить. Еще там всякие фотографии и прочая чушь, но главное — телефон. Если со мной что-то случится, то позаботишься о себе и своих деньгах сам. Оружие у меня в квартире…

Артем слегка толкнул его локтем и застегнул молнию.

— Я вот тоже решил облегчиться перед работой, — сказал Рыжий, пристраиваясь рядом.

Стоявший в дверях охранник даже не успел охнуть, когда Рыжий ткнул его кулаком в солнечное сплетение, а потом ударил по шее.

— Никому не двигаться! — заорал Иван, вытаскивая из сумки автомат. — Все на пол! Это ограбление! Хотите жить — не пытайтесь сопротивляться, это все равно не ваши деньги!

Расправившись с охранником, Рыжий несколько раз выстрелил в красный кабель и с перекошенным лицом повернулся к служащим:

— Оглохли? Все на пол! — Он передернул затвор, и это оказалось лучшим аргументом. Люди начали ложиться на пол. Кирилл держал на мушке остальных охранников, которые даже не успели схватиться за свои пистолеты.

— Вы тоже на пол! — крикнул им Рыжий. Один из охранников неуверенно начал сгибать ноги в коленях, Рыжий подскочил к нему и двинул прикладом по голове, после чего и остальные двое беспрекословно улеглись на мраморный пол.

Иван выбил ногой дверь кабинета номер четыре и выпустил короткую очередь по светящимся огонькам на небольшом пульте. Система связи взорвалась коротким фейерверком и приказала долго жить.

Вице-президент безуспешно пытался отыскать в ящике стола газовый пистолет, когда Иван слегка ткнул его автоматным стволом в пряжку ремня.

— На выход, — сказал Иван. Он обливался потом под черной маской-шлемом. Их все-таки пришлось надеть, потому что банковский зал был нашпигован видеокамерами. Вице-президент не носил маски, но вспотел не меньше, и под мышками отчетливо обрисовались влажные круги на рубашке.

— Только без стрельбы, — неуверенно попросил он.

— Это ты мне говоришь?! — намеренно безумным голосом завопил Иван. — Там сорок человек в зале, и мы их всех порешим, если кто-то хоть дернется!

— Я скажу, чтобы не дергались.

— Или если ты не отдашь нам деньги!

— Какие деньги?

— Не выделывайся! Мы тут все на героине сидим, слово поперек — и здесь будет братская могила! Бегом в хранилище!

— Хранилище? — выпучил глаза банкир.

В зале грохнул одиночный выстрел.

— Ты слышал? Уже начинается, — с угрозой сказал Иван. — Лучше пойдем.

— Но у меня нет всех кодов! — отчаянно забормотал вице-президент, не сводя глаз с упирающегося ему в живот автомата.

— Это уже наша проблема. Пошел!

Тяжело дыша и затравленно оглядываясь на Ивана, банкир поспешил в хранилище. Цветков шел позади, нащупывая левой рукой в кармане листок с кодами замков.

— Вы все равно не сможете открыть, — пыхтел на бегу вице-президент.

— Шагай-шагай, — подтолкнул его в спину Иван и подумал: «Сейчас ты удивишься, сейчас ты очень удивишься!»

Прошло пять минут после вторжения четверых вооруженных людей в центральный офис «Грот-банка». Артем сидел за рулем и нервно постукивал кулак о кулак. В правой руке пульсировала боль — он этого не замечал. Оказалось, что ожидание — куда более худшее испытание, чем собственно риск. Он не видел, что происходит в банке, а поэтому мысли его лихорадочно прыгали от идеального варианта (они уже взяли деньги и вот-вот выскочат на улицу) до наихудшего (охрана начала стрелять и покосила всех четверых). Закрытые двери банка порождали самый бурный поток фантазии насчет происходящего за ними.

Но то, что произошло в следующую минуту, не могло привидеться Артему даже в самых мрачных фантазиях.

Рядом остановился белый микроавтобус, почти на таком же они катались по Москве утром. Однако вид выходящих оттуда людей заставил Артема замереть с расширенными глазами. Его прошиб холодный пот.

Из машины быстро выскакивали парни в черных комбинезонах с нарукавными нашивками СОБР: Специальный отряд быстрого реагирования. Их было больше десятка.

Артем видел, как на бегу вставлялись магазины в «АКС», как передергивались затворы и опускались забрала боевых шлемов, у одного в руках была снайперская винтовка, еще двое собирались пострелять из помповых ружей.

— Мама, — сказал Артем. И увидел, как рядом с дверями банка остановился еще один такой же автобус.

Артем почувствовал, что ему не хватает воздуха. Плохо соображая, куда направляется, он вылез из машины и шагнул к банку. Собровец оттолкнул его в сторону:

— Всем покинуть этот район!

Напротив, люди стали останавливаться и жадно глазеть на приготовления штурмового отряда. Командир переговаривался с кем-то по рации, а потом крикнул:

— Свиридов, бери пятерых — и с черного хода!

В этот момент Артем понял, что у Ивана и компании нет никаких шансов.

— Пошли! — крикнул командир штурмовиков. Что-то громыхнуло, и вокруг завизжали, попадали на асфальт люди. Артем с открытым ртом смотрел, как собровцы врывались в здание банка.

Следующие несколько минут из дымящегося входа в «Грот-банк» раздавался бесконечный и невыносимо громкий треск автоматных очередей, перемежаемый криками боли и ярости.

Это было самое страшнее, что только приходилось Артему слышать за свою жизнь.

Вице-президент был действительно поражен.

— Откуда? Откуда это у вас?! — прошептал он, когда Иван одну за другой открыл три двери, разделяющие операционный зал и хранилище.

— От верблюда! — грубо ответил Цветков. Он очень торопился, поэтому и не церемонился с банкиром.

— Открывай! — кивнул Иван на решетку — последнее, что отделяло их от квадратной комнаты хранилища. Банкир замялся, и тогда Иван достал из кармана гранату.

— Мне плевать! — сказал он с прежним безумием в голосе. — Я здесь могу все поразнести…

— Я открою, — быстро сказал вице-президент. Он распахнул перед Иваном двери хранилища. Но Цветков втолкнул его туда первым.

— Дальше, дальше открывай, — показал Иван на стальную дверь, за которой должны были скрываться миллионы долларов и миллиарды рублей. Чтобы не вдаваться снова в лишние разговоры, он сразу показал гранату. Банкир медлил, и тогда Иван коснулся его стволом автомата:

— Я ведь просто забочусь о твоем здоровье, — пояснил он. — Я запросто могу тебя пристрелить, а потом взорвать любую дверь и все равно забрать деньги. Как у тебя со здравым смыслом, а?

Со здравым смыслом у вице-президента оказалось все в порядке. Он судорожно вздохнул и открыл дверь. А потом даже лично отодвинул ее в сторону, открывая взгляду Ивана ряды стальных полок.

— Вот, — устало выдохнул он и с искренней печалью посмотрел на содержимое хранилища. А потом он изменился в лице, засуетился и пальцы его рук затряслись:

— Что же… Как же так?

— Это я тебя должен спросить: что и как…

Если бы сейчас к Ивану сзади подошел индийский слон, Цветков бы его не заметил: широко раскрытыми глазами он смотрел на пустые полки хранилища. Все, приехали.

— Я и сам не пойму… — развел дрожащими руками вице-президент.

В этот момент наверху в зале что-то взорвалось, загремели выстрелы и закричали люди.

Банкир и Цветков посмотрели друг на друга.

— Никогда не любил пятницу, — с горечью сказал Иван. — А ты?

Банкир не сумел произнести ни слова, беззвучно разевая и закрывая рот как рыба.

— А тебе просто не повезло сегодня, — сделал вывод Иван. — Но общее у нас с тобой одно: мы в глубокой жопе. Поздравляю.

Когда взрывное устройство направленного действия разнесло дверь банка и в образовавшийся проем бросились штурмующие, держа пальцы на спусковых крючках, первым на их пути оказался Кондратьев-младший.

Ему в этой истории отводилась роль грузчика, но старший брат вручил Василию на всякий случай пистолет. И в момент взрыва Кондратьев-младший вместе с Кириллом и Рыжим держали на прицеле лежащих на полу охранников и служащих. Пистолет в его руке — именно это бросилось в глаза штурмующим, и прежде чем Василий шевельнулся, он уже был сбит с ног дюжим собровцем, который сел парню на грудь и приготовился еще раз двинуть его прикладом помпового ружья. Для верности.

И Кирилл, стоявший чуть дальше от входа и имевший возможность сориентироваться во внезапно переменившейся обстановке, заорал нечеловеческим голосом:

— Уйди, сука! Брось его!

Не обращая внимания на все новых и новых вооруженных штурмовиков, он выхватил пистолет и трижды выстрелил в громилу, который оседлал его брата На собровце был бронежилет, и три выстрела означали для него лишь три мощных удара в грудь, но он все-таки слетел с Василия. Кирилл схватил брата за шиворот и поволок за собой, стреляя наугад и не видя уже направленных на него стволов. Несколько очередей и одиночных выстрелов, выпущенных из разных точек, буквально разорвали верхнюю половину кондратьевского тела. Он взвыл от боли, крутанулся на месте, все продолжая нажимать на курок пустого пистолета, а потом рухнул, навалившись на одну из женщин, служащих банка. Она завизжала невероятно высоким голосом и продолжала визжать еще несколько минут, пока не потеряла сознание.

Оглушенный и перепуганный насмерть Василий даже не осознал смерти своего брата. Двигаясь как будто в бреду, он поднялся на ноги и побежал куда-то, спасаясь от криков и выстрелов. Ему казалось, что он двигался в безопасном направлении, но на самом деле он бежал прямо на собровцев, по-прежнему размахивая пистолетом. Снайпер убил его выстрелом в голову.

— Двое есть! — крикнул командир отделения, быстро двигаясь вдоль стены и оглядывая зал в поисках остальных налетчиков.

Однако он не увидел третьего и, пожалуй, самого опасного человека в маске. Как только громыхнуло в дверях, Рыжий упал и пополз в дальний угол зала. Там он залег за мраморной колонной и передвинул рычажок автомата на стрельбу очередями. Врагов было слишком много, и на них нужно было произвести впечатление. Хорошее впечатление.

В банк вбегали все новые люди, их было уже больше десятка. И Рыжий решил положить этому конец. Он выпустил из автомата длинную очередь по всему залу. Рыжий видел, что на собровцах бронежилеты, а потому целился ниже, чтобы задеть бедра и ноги. И ему это удалось.

В ответ ударили было автоматные очереди, но тут закричал раненый клерк, по-прежнему распростертый на полу, как и тридцать с лишним других служащих банка.

— Стоп! — заорал командир отделения. — Сначала выводите людей!

Однако Рыжий не собирался лишаться своего прикрытия и принялся прицельно обстреливать выход из банка. Собровцы в конце концов стали вытаскивать вдвоем по одному служащему, прикрывая его собой и неизбежно подставляясь под пули. В следующие несколько минут трое из них были ранены. Командир выяснял по рации, куда подевался Свиридов, которому было велено зайти с тыла, а Рыжий лихорадочно соображал, где ему достать патроны.

Как раз в этот момент из подземного хранилища появился насмерть перепуганный вице-президент, подталкиваемый в спину автоматом Ивана.

— А, явились, — мельком посмотрел на них Рыжий.

— Что здесь случилось? Откуда эти коммандос? — поинтересовался Иван, укладываясь рядом с Рыжим.

— Понятия не имею. Знаю, что их до фига. Кирю этого и пацана уже положили, сволочи…

— Ну и что будем делать?

— Давай этого толстого поменяем на самих себя, — пред-дожил Рыжий. Вице-президент сидел на корточках, боясь покинуть верхние ступени лестницы.

— Они не будут с нами договариваться, — покачал головой Иван. — Они убивают, а не вступают в переговоры.

— Тогда давай выкинем сюда пару миллионов, пусть они их пособирают, ну а мы тем временем…

— Там нет никаких миллионов, — мрачно сказал Иван.

— Не порть мне настроение перед смертью. Хоть что-то ты успел забрать?

— Там вообще ничего не было. Ни копейки. Ни цента. Пусто.

— Только не ври мне! Не пытайся меня надуть! — сквдзь зубы яростно зашипел Рыжий, поворачиваясь от нападающих к Ивану. Цветкову этот поворот очень не понравился.

— Ты лучше туда смотри, сейчас опять поднимутся! — сказал Иван, но на Рыжего это не подействовало.

— Сам знаю, куда мне смотреть! — зло ответил он. — Где мои деньги?!

— А вот хоть спроси тот денежный мешок, — кивнул Иван на вице-президента.

В это время штурмовики стали короткими перебежками продвигаться в глубь зала, и Рыжий все-таки повернулся к ним лицом. Короткой очередью он напомнил о себе, заставив собровцев залечь.

— Надо сматываться отсюда, — сказал Иван. — Эй, сосед, другие выходы отсюда есть?

Вице-президент, съежившийся и жалкий, закивал головой.

— Тогда пошли, Сусанин? — Иван сорвал с головы маску и бросил ее на пол.

— Куда, суки! Без меня даже и не думайте! Я свои деньги просто так не отдам! — завопил с перекошенным лицом Рыжий.

— Лучше прикрой нас, псих! — Иван подтолкнул банкира, и тот на четвереньках побежал в какой-то коридор, смешно виляя толстым задом.

— Стоять! — Рыжий яростно рванулся из-за спаситель-ней колонны за ними, и туг же попал под прицельный огонь. Одна пуля впилась в ляжку, вторая оцарапала голову. Рыжий упал, но продолжал невероятно быстро ползти вслед Ивану.

— Деньги, мои деньги, — шептал он, но тут увидел, как человек восемь штурмовиков бегут прямо на него.

— И вы за моими деньгами, сволочи?! — истошно завопил он и нажал на спуск.

Нападавшие снова залегли, но замолчал и автомат Рыжего.

— Отдай мне свой магазин! — крикнул он в темноту коридора. К счастью, Иван был еще недалеко, и он швырнул Рыжему автоматный рожок.

Собровцы снова поднялись, и тогда Рыжий тоже встал на ноги и, приволакивая раненую ногу, пошел на атакующих, матерясь и брызжа слюной.

— Вон отсюда, — кричал он, нажимая на спуск. — Пошли вон, ублюдки! Хрен вам, а не мои деньги! Сопляки!

Он продержался в таком положении несколько секунд: снайпер попал ему в шею, и кровь брызнула вокруг красным фонтаном. Рыжий медленно опустился на колени, за это время успев получить еще несколько пуль в грудь и живот. Он все еще жал на спуск, и пули из направленного вниз автомата били в мраморный пол, отскакивали, с мерзким свистом отлетая в стороны и вверх. Когда патроны в магазине кончились, Рыжий упал и умер.

— Куда это ты меня ведешь? — спросил Иван на бегу вице-президента. Они мчались галопом куда-то в глубь здания, и конца-краю этому коридору видно не было.

— Выход… Во двор, — тяжело выдохнул банкир. Ему приходилось совсем туго, потому что галоп по коридорам с автоматом у спины не входил в его повседневные обязанности.

— А скоро?

— Сейчас, — пообещал банкир.

И действительно, на следующем повороте они увидели дверь в конце коридора. Однако, когда до выхода во двор оставалось метров шесть-семь, дверь распахнулась, и в коридор ворвались двое собровцев, еще десять минут назад отправленных искать тыловые подходы к банку. Эти подходы они нашли только теперь.

Среагировали одновременно и одинаково трое: Иван и оба штурмовика. Они вскинули автоматы и поймали противника на прицел. К своему несчастью, вице-президент «Грот-банка» не обладал такими рефлексами. Он лишь облегченно вздохнул, увидев «своих» и решив, что все его мучения сегодня закончились. Он даже не понял, почему свои кричат «Падай!». А потом все начали стрелять, и собровцы в первую очередь расстреляли в упор упитанное тело банкира, перекрывавшее весь коридор.

Иван был прикрыт умирающим, как щитом, и выпустил, должно быть, уже пол магазина и только тут сообразил, что оба его противника уже не стоят, а лежат.

Он перешагнул через тела и бросился вперед, к выходу во двор. Он верил, что у него все получится.

Вылетев во двор, Иван сначала прищурился от яркого солнца, ударившего по глазам. А потом он услышал чьи-то крики и увидел, что двор вовсе не пуст, здесь какие-то вооруженные люди, они направляют оружие на Ивана и готовятся…

Он рванулся было назад, но было уже поздно. Его тело будто попало на наковальню, под удары слаженной и могучей команды молотобойцев. Каждый их удар был весом в тонну…

Когда стрельба в банке стихла, Артем открыл глаза. Из здания выносили раненых и убитых, подъезжали и отъезжали машины, какой-то человек с табличкой на груди «Служба безопасности «Грот-банк» кричал в рацию, что все кончено.

«Все кончено», — повторил про себя Артем. Он сел в машину и поехал в Ясенево, крутя баранку как на автопилоте, живя только рефлексами.

У рынка вблизи конспиративной квартиры он остановился и купил пачку сигарет. Долго не мог ее открыть, а когда все-таки разорвал упаковку, то сигареты посыпались из его дрожащих пальцев на землю.

Он совершенно не ощущал происходящего вокруг. И тем более он не заметил обращенного на него пристального взгляда. Торговец арбузами, которому вчера земляк показывал фотографию Артема и просил позвонить, если заметит такого парня («большой человек просит, в долгу не останется»), узнал Артема и решил оказать большому человеку Руслану Земханову ценную услугу.

Продавцу не составило труда проследить Артема до дверей его квартиры. Вечером он позвонит одному человеку и скажет, где и когда видел человека с фотокарточки. Этот человек перезвонит Бешеному, а тот скажет: «Хорошо. Сейчас мы его навестим».

Но это будет позже, а пока Артем безуспешно пытался извлечь огонь из старой зажигалки. Так и не добившись своего, он бросил на асфальт и сигареты, и зажигалку. А потом пошел домой, если это можно было назвать домом.

…Ночью ему приснился сон. Не то чтобы кошмарный, но достаточно неприятный. Тем более что сны он видел крайне редко и не привык к подобным диверсиям собственного сознания.

Этот сон представлял собой экскурсию в прошлое, достаточно давнее. Он увидел себя пацаном лет двенадцатитринадцати, которого отец посылает в мастерскую по ремонту обуви забрать материнские сапоги. Поручение это ему не понравилось по двум причинам: во-первых, он только что собирался вместе с приятелями в кино, а во-вторых, мастерская находилась в довольно опасном районе: на углу Буденновской и Полежаевской, и вот как раз полежаевские пацаны и представляли ту самую опасность, которой он стремился избежать. Тем не менее спорить с отцом было бы самоубийством: от полежаевских еще можно попытаться убежать в случае чего, а от отца куда денешься? И он пошел в эту проклятую мастерскую, тяжело вздыхая и напряженно поглядывая по сторонам.

Но, как ни озирайся, беда всегда выскочит из самого неожиданного места. Трое полежаевских вышли как раз из мастерской и, столкнувшись на ступенях с чужим пацаном, немедленно приняли превентивные меры: ухватили под руки и поволокли в подворотню.

Полежаевские были плохи тем, что с ними нельзя было договориться. Они не покупались на обман и не клевали на обещание откупа, просто потому что не слушали, что там верещит насмерть перепуганная жертва. У них была четкая и определенная цель: навешать чужаку так, чтоб он здесь больше и носу не казал.

В подворотне его отпустили, но лишь затем, чтобы начать обязательную процедуру: удар в челюсть, в живот, а потом добивание на земле ногами. Он упал уже после первого удара, почувствовав, как собственные зубы, клацнув, прикусили язык. Потеряв равновесие, он завалился назад и \начал падать, падать, падать… Почему-то это падение было бесконечным, словно он проваливался в бездну. Ощущение отсутствия опоры под ногами повергло его в такой неописуемый ужас, что он истошно завопил, замахал руками… И проснулся.

Похоже, что кричал он только во сне, во всяком случае, жена спокойно спала рядом. К своему огромному счастью, он заново обрел реальность и с облегчением вспомнил, что ему через год стукнет сорок, что его отец уже давно умер, что ни в какую мастерскую идти не надо, что он сам уже отец и глава семьи. То есть бояться абсолютно нечего.

И тем не менее он еще долго лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок и благодаря Бога и Судьбу, что все в его жизни сложилось именно так, а не иначе. И то, что он видел во сне, так навсегда и останется сном и больше никогда не станет явью.

«Мне тридцать девять лет, я никого не боюсь, я богат, я счастлив», — он мысленно проговорил эту фразу раз десять, как будто заклинание, которое должно было изгнать кошмар и больше никогда не допустить его в уютные покои спальни.

«Мне тридцать девять лет, я никого не боюсь, я богат, я счастлив…»

С этими волшебными словами Григорий Александрович Резниченко и уснул.

Возможно, это и не было никак связано со сновидением, но утром он чувствовал себя не лучшим образом: давило на виски, а в глаза как будто насыпали песку. В результате улыбки жены воспринимались с раздражением, а потом Григорий Александрович неожиданно сообразил, что опаздывает, чего с ним уже давненько не случалось.

И, конечно же, от этого факта его настроение не улучшилось, напротив, осознав факт опоздания, Григорий Александрович занервничал. Но не от того, что возможное опоздание могло иметь для него какие-то нехорошие последствия, нет, он достиг в свои тридцать девять такого положения, что мог позволить себе безнаказанно очень и очень многое, не говоря уж об опоздании на рядовую деловую встречу, каких дюжина запланирована в его электронном блокноте на сегодня.

Дело было не в самом опоздании, а в выпадении из первоначального графика дня, в нарушении плана. Вот это и вызвало у Григория Александровича некоторый дискомфорт, заставляя поглядывать на часы и слегка нервничать. Но только слегка — немного осталось вещей, способных серьезно обеспокоить Григория Александровича. Запас спокойствия, созданный его властью, его деньгами, его связями, выглядел более чем значительно.

Но все-таки он спешил. Торопливо хлопнув дверью черной «волги», Григорий Александрович столь же торопливо кивнул в ответ на вопросительный взгляд водителя. Машина тронулась с места.

«Волга», которая еще лет десять назад была для Григория Александровича пределом мечтаний, теперь играла роль конспиративного транспорта. На ней Резниченко посещал не слишком значительные мероприятия и просто ездил на работу. Эта марка автомобиля не привлекала жадных гаишников и всякую дорожную шваль. Ну а в остальные дни Григорий Александрович мучил себя нелегким выбором из «ягуара», «линкольна» и обязательного для людей его круга «гранд-чероки». Сегодня был обычный день, и Резниченко успешно прикидывался простым смертным.

Отъехав от своего дома на юго-западе Москвы, Резниченко торопился выбраться на проспект Вернадского, а там — на Комсомольский и гнать до ресторана «Трен-Мос», где и назначена встреча.

Торопился и сидевший за рулем охранник Володя. Он не мог не заметить беспокойства шефа, то и дело поглядывавшего на часы, и сам в итоге стал нервничать, вынужденно останавливаясь перед светофорами, стоявшими совершенно по-идиотски — через каждые тридцать метров извилистой дороги близ Парка Свободы.

И вот когда Володя с тяжелым вздохом остановил «волгу» перед очередным красным светом, появился этот пацан.

Он подскочил к «волге» справа, взявшись будто из теплого летнего воздуха. Худощавый и кареглазый, мальчишка наклонился к открытому боковому стеклу и оптимистично спросил:

— Помыть?

В руках он держал тряпку и пульверизатор с чистящим средством. Володя покосился на парня и процедил сквозь зубы:

— Отвали.

После чего снова нетерпеливо уставился на огни светофора. Резниченко же и не посмотрел на мальчишку, хотя сам любил напоминать при каждом удобном случае, что работать начал с тринадцати лет. Будь он в хорошем настроении, непременно отвалил бы чистильщику стекол пятьдесят тысяч. Однако сегодняшнему юному трудяге не повезло — Григорий Александрович был не в настроении. Он тоже смотрел на светофор, мысленно поторапливая смену цветов.

Пацан нахмурился и огляделся — других машин в этот довольно ранний час рядом не было, других клиентов не намечалось. Он не отходил от «волги», и Володя повторил более сурово:

— Отвали.

Вместо ответа мальчик неожиданно сунул Володе под нос свой пульверизатор и нажал на кнопку, выпустив в салон машины мощную струю газа. Обоим мужчинам, сидевшим в «волге», обожгло глаза и носоглотку, и они потеряли сознание. Володя навалился грудью на рулевую колонку, а Григорий Александрович замер, откинувшись на спинку своего сиденья. Загорелся зеленый свет, но они этого уже не видели.

Сделав свое дело и на всякий случай прикрыв ладонью собственный нос, мальчик отошел от машины. В этот миг появились еще двое — но не из воздуха, а из ближних кустов Парка Свободы. Один — маленький и худой, в круглых очках на узком лице. Второй — помоложе и покрепче.

Как раз второй и принялся за работу: открыл дверцу «волги» со стороны водителя, легко выволок оттуда бессознательного Володю и перетащил на заднее сиденье. Первый тем временем одобрительно хлопнул мальчика по плечу и сунул ему тщательно скрученную в трубочку стодолларовую купюру, которая тут же была проверена на свет (худой мужчина иронически улыбнулся), после чего немедленно исчезла в кармане грязных джинсов парня.

Молодой успел перетащить назад и Резниченко, усадив его и охранника так, что они легко могли сойти за спящих или слегка подвыпивших. Оглядевшись по сторонам и не обнаружив явных свидетелей происшедшего, молодой уселся за руль.

Худой, потрепав на прощание пацана по нечесаной голове, устроился рядом. Не обращая внимания на то, что светофор упреждающе горит красным, молодой резко надавил на газ, и «волга» понеслась по дороге, но уже явно не туда, куда ехал минуту назад Григорий Александрович Резниченко.

Мальчик посмотрел машине вслед, а потом, как его и учили, бросил использованный пульверизатор в ближайшую урну. Он достал из целлофанового пакета новый — теперь уже с чистящим средством — и занял прежнюю позицию. До позднего вечера он мыл машины. День оказался не слишком удачным, тем более что к одиннадцати подвалили двое чужих пацанов, а это уже слишком для не очень оживленной улицы.

В итоге мытьем машин он заработал куда меньше, чем легкие утренние сто баксов. Но если бы он знал действительную цену этих денег, то радовался бы гораздо меньше.

Когда луч света из электрического фонаря полоснул по глазам, это было как удар. Лицо Григория Александровича перекосилось в болезненной гримасе, он дернул головой, пытаясь избежать неприятного ощущения, и все-таки не ушел от назойливого луча, который настойчиво преследовал его, как охотник жертву. Григорий Александрович подался назад всем телом и внезапно полетел в бездонную пропасть, переживая наяву свой давешний сон.

На самом же деле Григорий Александрович просто упал вместе со стулом, к которому был привязан, на холодный каменный пол. От неожиданного удара он вскрикнул, но продолжил яростные попытки освободиться, еще не понимая, что надежно обездвижен прочной веревкой.

Ему не мешали — те двое, что сидели за стареньким письменным столом, молча наблюдали за бесполезными рывками Резниченко. На лицах у них не появилось ничего — ни издевки, ни сожаления. Молодой крепкий мужчина, который привез сюда Григория Александровича и Володю на заднем сиденье «волги», теперь сидел голый по пояс — в подвале было довольно душно. Его напарник, напротив, продолжал оставаться в аккуратной белой рубашке и черном галстуке. Его грустные голубые глаза внимательно наблюдали сквозь стекла очков за стихающим дерганьем лежащего на поду пленника.

Наконец Григорий Александрович прекратил шевелиться и замер, тяжело дыша и вращая зрачками, пытаясь оценить обстановку. Но лежал он неудобно и, кроме низкого потолка и серой стены, ничего разглядеть не сумел.

Тут худощавый мужчина в очках чуть привстал и снова направил луч фонаря в лицо пленнику. Григорий Александрович зажмурил глаза и сморщился. Заметив это, худой широко улыбнулся. Он положил фонарик на стол, так, чтобы луч высвечивал дальний угол подвала и больше не беспокоил растерянного и испуганного Резниченко. Григорий Александрович растерялся еще больше, когда услышал мягкий, почти ласковый голос:

— И как ты думаешь, Гриша, почему ты пал так низко?

— А? — изо рта Григория Александровича раздалось что-то неопределенное и хриплое, будто он разом разучился говорить. Но худощавому мужчине вовсе и не требовалось ответов лежащего на полу человека. Глядя куда-то в потолок, он продолжал медленно выговаривать слова, наполненные странным и зловещим смыслом:

— А свалился ты по одной простой причине, — пояснил он. — Ты слишком много суетишься. И в данном конкретном случае, и вообще жизнь твоя чересчур суетлива. Понятно?

Григорий Александрович решил промолчать, поскольку еще не совсем понимал смысл происходящего, а посему боялся торопить события и боялся ответить невпопад и тем самым прогневать неизвестного обладателя мягкого голоса. В своем не слишком удобном положении Григорий Александрович не мог видеть письменного стола и людей, сидевших за ним.

— Не слышу ответа, — констатировал худой.

Резниченко облизал пересохшие губы, пытаясь подыскать какие-нибудь слова для более-менее безопасной фразы. Он по-прежнему не мог понять, что же с ним произошло. Если его похитили с целью выкупа, то к чему такая витиеватость выражений? Не проще ли сразу поставить утюг на пузо? А уж если его собираются убить, то тем более…

Но о последнем варианте Резниченко предпочел не задумываться.

— Молчание — знак согласия, — сделал свой вывод худой. — Я рад, что наши взгляды по этому вопросу совпадают. Я надеялся на это, ведь ты был суетливым еще десять лет назад, таким ты остался и сейчас…

— Что?! — не выдержал Резниченко. — Кто здесь?!

— Твой старый друг, — охотно объяснил худой. — Даже можно сказать, очень старый. Хотя прошло уже достаточно времени, и я боюсь, что теперь ты не станешь называть меня другом… Было бы жаль. Ты ведь не узнал меня по голосу, а раньше узнал бы непременно…

— Кто это?!

— Поэтому я и заговорил о суете, Гриша. Ты погряз в житейской суете и позабыл о многих важных вещах…

— Например?

— Например, о своих старых друзьях. Или ты думаешь, что это не очень важная вещь? — Мягкость куда-то исчезла из голоса неизвестного, он стал напряженным, как струна. — В таком случае ты ошибаешься. Очень ошибаешься.

— Черт побери! Да кто это такой?! — Григорий Александрович едва не взревел от пытки неизвестностью, которая мучила его уже больше, чем стягивавшая запястья, лодыжки и грудь веревка.

— Так, значит, нет? Не узнаешь? — Худой вздохнул с притворной печалью. Он вздохнул и поднялся из-за стола. Мягко ступая по каменному полу кожаными туфлями, худой приблизился к Резниченко и встал над ним, широко расставив ноги. Теперь Григорий Александрович мог видеть лицо этого человека.

Несколько секунд ушло на то, чтобы сделать корректировку на время и прикинуть, как могло выглядеть лицо худого десять лет назад. Было трудно, но Резниченко все же совершил эту непростую операцию.

Сразу же после обряда узнавания Резниченко почувствовал, как у него учащается сердцебиение. Правое веко дернулось в нервном тике.

Худой так же внимательно смотрел на Резниченко, хотя на его лице не было заметно никаких симптомов волнения. Помедлив, худой произнес:

— По твоему обрадованному личику я вижу, что ты меня признал. И то ладно, — он опять притворно вздохнул, будто находился в глубокой печали. Резниченко это стало напоминать плохую театральную самодеятельность. Однако то, что затем совершил худой, моментально показало — если жизнь иногда и напоминает театр, то скорее комедию. Трагедия самой жизни не поддается имитации. Вряд ли актер, даже гений, способен передать безумно-отчаянный взгляд и хриплый вскрик человека, который вдруг перестает дышать и начинает мучительно умирать.

Худой быстрым движением поставил ногу в туфле на горло Григорию Александровичу и надавил ею — сильно, коротко, но достаточно, чтобы у Резниченко потемнело в глазах. Он понял, что сейчас умрет.

Худой все еще не отводил взгляда от лица Григория Александровича и правильно понял его состояние. Он убрал ногу и спокойно сказал:

— Нет, это еще не все. Не для того я мечтал с тобой встретиться, чтобы в первые же минуты оборвать твою суетливую жизнь. Это было бы слишком просто и глупо. Но таким образом, — он легонько пнул Резниченко под подбородок, — я даю тебе понять, насколько серьезно я настроен. Я не шучу и прошу отнестись к моим словам предельно внимательно и серьезно. Ты готов?

Не в силах произнести хоть слово, Резниченко кивнул, глубоко дыша раскрытым ртом, словно стараясь надышаться на случай, если худой снова перекроет кислород. Григорию Александровичу было страшно, и страх этот не стал меньше, когда он узнал лицо худого мужчины.

— Итак, я хотел бы объяснить сложившуюся ситуацию, — худой легкомысленно крутил носком туфли перед лицом лежащего Резниченко. — Такова жизнь, Гриша. Сегодня — ты, а завтра — я. И вот сегодня утром наступил твой срок. Могу даже назвать точное время, если хочешь. Не хочешь? Ладно. Так вот, сегодня твой цикл завершился. Десять лет ты был наверху, десять лет прошли, и ведущие астрологи мира советуют тебе на протяжении следующих десяти лет лежать тихо и не суетиться. А если ты все-таки не послушаешь умных людей и будешь продолжать дергаться, то я сделаю так, что ты перестанешь дышать вообще. Вот этой самой своей ножкой тридцать восьмого размера, над которой ты любил посмеиваться… Это очень просто, — худой вновь поставил ногу на шею Григорию Александровичу. Внезапно он взмахнул левой ногой и изобразил «ласточку» с опорой на задыхающегося Резниченко. Это длилось лишь миг, но оказалось достаточным, чтобы лицо Григория Александровича побагровело, а все тело дернулось в отчаянной попытке скинуть своего мучителя.

— Вот так, — худой изящно соскочил с жертвы. — Так это может быть. Но это вовсе не неизбежно. Наши отношения могут развиваться и по-другому. А зависеть многое будет от тебя, от твоего благоразумия. Есть оно у тебя?

Резниченко молчал, еще не придя в себя после второго кислородного кризиса.

— Но ты почему-то молчишь, — нагнулся над ним худой. — Разве я переборщил? Вроде бы нет… Почему же ты ничего не говоришь? Ответь, мы давно не беседовали с тобой. За последние годы я истосковался по умному собеседнику. Мне приходилось говорить самому с собой, накопилось много выстраданного и невысказанного. В результате я стал несколько болтлив, ты не находишь?

— Ага, — прохрипел Резниченко.

— Вот! — Худой радостно хлопнул в ладоши. — Я знал, как тебя вовлечь в беседу! Ты не мог не заметить мой маленький недостаток! Но, как сказал кто-то из великих: видишь соломинку у меня, а не видишь бревна у самого себя. Я помогу тебе отыскать твое бревно.

Худой вернулся к столу, взял фонарик и посветил Резниченко в лицо, пристально глядя на лежащего:

— Да… Время тебе тоже не пошло на пользу. Сохранился ты намного лучше, чем я, но все-таки уже не тот, не тот, что прежде… Чтобы окончательно разобраться, давай-ка уточним: ты меня узнал?

— Да.

— И как же меня зовут?

— Феликс.

— Фамилия?

— Шульц.

— Как меня еще звали?

— Железный Зуб.

— Почему?

— Выбили зуб, вверху… Железный поставили…

— Хорошо, — с удовлетворением произнес худой. — Приятно, что ты еще кое-что помнишь. Кстати, Железным Зубом меня уже не называют. И тебе я советую обращаться ко мне не иначе как Феликс Эдуардович. Или господин Шульц. Понял?

— Да.

— Уважение, Гриша, уважение… В нашем с тобой возрасте такие мелочи приятны. Так вот, Гриша, — Шульц сел на стол, принял от своего молодого напарника сигарету и закурил. — После того как ты меня признал, ответь-ка на один простой вопрос. Как ты думаешь, на хрена я устроил все это мероприятие и приволок сюда тебя вместе с твоим драйвером? Может, ты думаешь, что я по тебе соскучился?

— Нет, — осторожно произнес Резниченко.

— Ты трезво рассуждаешь, — одобрил Шульц. — Сам ты мне на фиг не нужен. Так зачем же я парюсь здесь уже полчаса и настойчиво пытаюсь с тобой пообщаться? Ты это знаешь?

— Нет, — снова прикинулся бестолковым Резниченко. Хотя на самом деле он сразу понял все. Или почти все. Во всяком случае, как только Григорий Александрович увидел узкое лицо Шульца и его голубые глаза, в которых недвусмысленно читалось: «Может, и существует что-то сильнее меня, но я лично такого не встречал», то сразу припомнил все стадии их с Шульцем отношений. И обнаружил тот момент, из-за которого Шульц мог устраивать подобный спектакль.

Шульц тем временем вздохнул, разочарованный непонятливостью старого знакомого. Он с досадой посмотрел на свою сигарету — оставалось еще больше половины, — а потом резким щелчком пальцев отправил ее вверх.

Красный огонек в полумраке подвала взлетел к потолку, а затем плавно опустился на грудь Григория Александровича. Секунду спустя Резниченко ощутил, что рубашка на нем тлеет, и уловил запах паленых волос. Он начал гореть. Григорий Александрович бешено дернулся вбок, потом еще и еще, пока сигарета не упала с дымящейся рубашки на пол.

Двое у стола с усмешкой наблюдали эту борьбу человека с сигаретой. Шульц негромко сказал:

— У меня просто нет времени с тобой нянчиться, а то бы я не пожалел и блока «Мальборо», лишь бы освежить твою память и прочистить твои заплесневевшие мозги. Хорошо, я помогу тебе. Хотя ты этого и не заслуживаешь. У меня отличная память на такие дела, помню все с точностью до минуты. Итак, 17 января 1987 года я, Шульц Феликс Эдуардович, встретился в кафе «Метелица» на Калининском проспекте с неким Резниченко Григорием Александровичем. Вышеупомянутый Резниченко, тогда еще товарищ, а теперь безусловно господин, воспользовался старым знакомством с товарищем Шульцем. А именно — соседством по двору на протяжении двенадцати лет. Товарищ Резниченко в те давние годы работал скромным бухгалтером на швейной фабрике. Но затем Григорий Александрович решил заняться индивидуальной трудовой деятельностью. И захотел создать свой собственный кооператив. Но вот беда — начального капитала у него не было. Да и откуда у бедного бухгалтера? И вот уже товарищ Резниченко встречается с товарищем Шульцем и просит у него в долг некоторую сумму. На раскрутку своего кооператива. Ни много ни мало — три тысячи рублей. На полгода. Конечно же, товарищ Шульц не мог отказать своему старому знакомому и по доброте душевной дал эти несчастные три тысячи, и проценты назначил смирные: пятьдесят процентов за полгода. Я бы мог и совсем без процентов одолжить. Если бы был сыном Рокфеллера. Но с родней не повезло, поэтому одолжил приятелю под проценты. А товарищ Резниченко не стал тогда возражать и с превеликим удовольствием взял деньги. И ведь на пользу пошли ему эти три тысячи: кооператив его процветал, свое материальное благополучие товарищ Резниченко улучшил и до сих пор продолжает улучшать. Из кооператоров Григорий Александрович со временем переквалифицировался в бизнесмены. Имеет недвижимость, как в России, так и за рубежом. Имеет вклады в иностранных банках. Имеет другие источники доходов. Да мало ли чего он имеет! Я не налоговая инспекция. Я не об этом. Короче, жизнь господина Резниченко удалась.

Как показалось в этот момент Григорию Александровичу, Шульц посмотрел на него с ненавистью. Но потом снова заговорил спокойным, ничего не выражающим голосом:

— Но есть в этой замечательной карьере господина Резниченко одна маленькая деталь. Совсем маленькая. При желании ее можно и вовсе не замечать. Как это и делал до последнего времени господин Резниченко. Но что же это за деталь, Григорий Александрович? Молчите? Тогда я сам скажу: а отдали ли вы свой долг, господин Резниченко? Те самые три тысячи рублей? Что скажете? То-то и оно!

— Но я же… — заикнулся было Резниченко, но Шульц его перебил:

— Конечно, конечно. Вы сейчас начнете перечислять уважительные причины. Что тут можно сказать? Они были, не пойду же я против истины. Но! Если бы господин Резниченко захотел на самом деле отдать долг, то он сумел бы это сделать. И никакие препятствия ему не помешали бы. Отсюда вывод — он не хотел отдавать долг. Да, господину Шульцу пришлось временно съехать из Москвы, поскольку он получил десять лет за валютные операции. За те самые валютные операции, на которых я заработал те самые деньги, что потом одолжил Грише Резниченко! И ты бы мог оценить трагизм моего положения, но ты этого не сделал…

Шульц взял из рук напарника новую сигарету и глубоко затянулся.

— Так что следующие четыре года я провел в местах с прохладным климатом. Мне там не слишком понравилось, и я не стал оставаться на весь срок путевки. Тамошнее начальство я не поставил в известность о своем отъезде, и они называют это «побег». В Москву я возвращаться не стал, оттуда меня бы снова отправили валить лес. А это мне уже так надоело… Пришлось обитать в иных странах. Ну а вот теперь я смог выбраться на свою историческую родину. Сменил фамилию — теперь официально меня зовут Фридрих Э. Кирхт. Но это не важно. Важно, что я здесь. Ты тоже здесь. И теперь я могу наконец задать вопрос, который мучает меня многие годы: где мои деньги?

— Хоть сейчас все… — торопливо заговорил Резниченко, но Шульц его не слышал, увлеченный собственным монологом.

— И вот я встречаю после десяти лет разлуки своего старого знакомого. Радостная встреча! Для меня, но не для моего знакомого, во всяком случае, на его лице я не вижу радости. Скажи мне, Гриша, для тебя это радостная встреча?

— Радостная, — невесело сказал Резниченко.

— Приятно слышать. Я все это так подробно излагаю, Гриша, чтобы, во-первых, залатать твою дырявую память. Во-вторых, такой уж я обстоятельный мужчина, что к каждому делу приступаю очень аккуратно и основательно. Наверное, тут сказываются мои немецкие корни. Так вот, раз теперь ты все окончательно вспомнил, то тебе не покажется странным мой вывод: ты мне должен.

— Я же не спорю, — громко ответил Резниченко с преувеличенным оптимизмом в голосе.

— Ты меня обрадовал, — усмехнулся Шульц.

— И хоть сейчас я тебе все верну…

— Минуточку. Что ты понимаешь под словами «все верну»?

— Свой долг.

— Если ты хочешь меня оскорбить и вернуть мне. три тысячи рублей, то извини… Я такого не пойму. И не одобрю. Сейчас не восемьдесят седьмой год, и мы не в кафе «Метелица». Итак?

— И сколько же ты хочешь? — напряженно спросил Резниченко, испытывая нехорошие предчувствия.

— Я? Ничего лишнего. Только свои деньги.

— Сколько? — устало посмотрел на веселого Шульца Григорий Александрович. — Назови свою цифру, да и развяжи меня. Я на этом полу воспаление легких себе заработаю…

— О твоем здоровье мы позаботимся чуть позже, — пообещал Шульц. — Сначала позаботимся о моих деньгах. Я все-таки ждал десять лет. Теперь подожди и ты…

Он извлек из кармана брюк калькулятор и объявил:

— Чтобы все было честно, считаю в твоем присутствии. Итак, я дал тебе три тысячи рублей. Это ты признаешь?

— Конечно.

— Отлично. Но за прошедшие десять лет рубль вел себя очень нехорошо. Он без конца падал, а поэтому нужно взять за основу наших вычислений твердую валюту. Если я не ошибаюсь, американский доллар в восемьдесят седьмом году можно было купить за четыре рубля. По крайней мере в моем кругу знакомых практиковалось такое соотношение. Я мог бы посчитать твой долг из официального курса. Что там было, девяносто шесть копеек за доллар? Но это уж слишком жестоко. Итак, три тысячи рублей составят всего лишь семьсот пятьдесят долларов. Смешная сумма, правда? И ты обещал мне вернуть ее через полгода, плюс пятьдесят процентов. То есть в июле 1987 года твой долг равнялся уже, — Шульц потыкал кнопки калькулятора, — тысяче ста двадцати пяти долларам. Тоже смешная сумма. Но ты ее не вернул, оставил у себя. Может быть, ты думал, что я не вернусь из мест заключения. Это неважно. Важно то, что проценты продолжали накапливаться. Пятьдесят процентов каждые полгода. И что же мы имеем на сегодняшний день?

Шульц занялся вычислениями, а Резниченко зачарованно следил за движениями его тонких длинных пальцев.

— Ага, вот что: на июль 1996 года твой долг составил один миллион шестьсот шестьдесят тысяч долларов с центами. Но твой долг я еще увеличиваю на пятьдесят процентов за то, что ты доставил мне неприятные хлопоты. Ведь это справедливо? Вот такая математика. Повторяю: я мог исчислить наши финансовые взаимоотношения по официальному курсу, но мне тебя жалко. Итого, ты мне должен два с половиной миллиона долларов.

— Сколько? — прошептал Резниченко.

— Ты оглох от счастья? Вообще-то не я должен считать, а ты. Ведь это ты у нас бухгалтер, финансист и так далее. Но я вижу, что ты находишься в нерабочем состоянии. И я сам сделал твою работу и даже не прошу комиссионных. Я всего-навсего жду два с половиной миллиона долларов в течение десяти дней. Потом я потребую три миллиона семьсот сорок тысяч. Тоже в течение десяти дней. Наличными.

— Ты что, свихнулся?! — Резниченко наконец прорвало. Страх, давивший на него последние минуты, уступил место спонтанному возмущению наглым требованиям Шульца. — Тебя не было столько лет! Я думал, что ты умер, что ты уехал за границу! Откуда я знал!

— Извини за банальность, но это не мои проблемы, — покачал головой Шульц. — Тебе следовало позаботиться об этом раньше, долг есть долг. Через год, через два, через десять… И его надо отдавать.

— Но у меня нет таких денег!

— Я знаю, — кивнул Шульц, и Резниченко едва не завопил от радости, что старый знакомый все-таки повернулся к нему человеческим лицом. Но это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Я знаю, что у тебя нет такой наличности, — сказал Шульц. — Я вообще достаточно осведомлен о твоих финансовых делах. И я также в курсе, что твое имущество и вклады в банках тянут куда больше, чем на три миллиона долларов. Я же не изверг, я не требую деньги сию минуту. Я согласен ждать, но не больше десяти дней. Затем сумма увеличится. Время у тебя есть, обналичивай свои сбережения…

— Это невозможно, — покачал головой Резниченко. — Ты слишком многого хочешь. Я не отрицаю свой долг и хоть сейчас отдам тебе деньги. Сто тысяч долларов. По-моему, этого вполне достаточно…

— Правда? — улыбнулся Шульц. Это была улыбка акулы, готовящейся перекусить свою жертву. — Так ты считаешь? Любопытно…

Он переглянулся со своим молодым партнером, и лицо его приняло жесткое выражение.

— Знаешь, Гриша, сдается мне, что твоя память все-таки не восстановилась в полном объеме. Ты забыл, кто я такой. Ты забыл, что мне нельзя говорить «невозможно». Тем более по финансовым вопросам. Я сказал свое слово, и не тебе его менять. Ты взял мои деньги, теперь я хочу получить их обратно.

— Конечно! — закричал Григорий Александрович. — Но не три же миллиона долларов.

— Нет. Пока лишь два с половиной. А скоро я потребую с тебя уже три семьсот. Мой совет: поторапливайся. — Шульц спокойно смотрел в переполненные страхом глаза Резниченко.

— Но я не смогу…

— Сможешь. Я в тебя верю.

Резниченко тихо застонал от собственного бессилия в этой унизительной ситуации. Шульц не спеша прошелся по подвалу, остановившись в его дальнем углу.

— И все-таки меня беспокоит твое настроение. Может, ты думаешь, что я шучу? Развлекаюсь?

Резниченко замотал головой.

— М-да, как-то неубедительно ты себя ведешь, — заметил Шульц. — И я хочу раз и навсегда проветрить тебе мозги и настроить на нужный лад. На деловой лад.

Полуголый парень подошел к Шульцу с фонариком и посветил в угол.

— Смотри, — сказал Шульц.

В полосе света стал виден еще один человек, так же крепко привязанный к стулу. Но в отличие от Григория Александровича у него и рот был заклеен липкой лентой. Шульц схватил этого человека за волосы на затылке и рванул голову вверх. Как и предполагал Григорий Александрович, это оказался Володя.

— Смотри, — повторил Шульц и протянул руку. Напарник вложил ему в ладонь револьвер со взведенным курком. Шульц сжал рукоятку и положил указательный палец на спусковой крючок — медленно и нежно, будто лаская женщину. — Это мое первое и последнее предупреждение тебе. Я знаю — деньги у тебя есть. Отдай их мне, и все будет в порядке. Малейшая попытка меня кинуть…

Дуло револьвера уперлось Володе в висок, и от этого прикосновения по всему телу охранника будто прошла судорога. Резниченко видел, как Володя рванулся изо всех сил, пытаясь уйти от холодного металла у виска, но полуголый парень придержал стул на месте.

— И все закончится вот так, — торжественно сказал Шульц.

— Не надо! — заорал Резниченко. — Я понял! Я понял!

Володя ничего не мог произнести, было слышно только сдавленное скотчем мычание. Глаза его готовы были вылезти из орбит, когда Шульц невозмутимо повторил:

— Вот так.

Он нажал на курок, и Григорий Александрович закрыл глаза. Шульц внимательно наблюдал, как поникла простреленная голова охранника, и сам он обмяк, застыл на стуле, оказавшемся для Володи последним прибежищем.

— Видел? — спросил Шульц, возвращая револьвер напарнику. Но Резниченко молчал и не шевелился.

— Только не сердечный приступ, — скривился Шульц.

Он нагнулся над лежащим и осмотрел его. — Нет, все нормально. Легкий обморок, вызванный муками совести. Можно перевести дух…

Он сел за стол и устало вздохнул:

— Уморился я с этим цирком. Давай-ка перекусим, пока время есть…

— Давайте, — охотно согласился напарник. Он извлек из-под стола два бумажных пакета с эмблемой «Макдональдс» и поставил перед собой.

— Чем ты нас сегодня кормишь, Макс? — поинтересовался Шульц.

— Как обычно, — басом ответил Макс. — «Рояль-чизбургер», картошка, мореженое…

— С твоим мороженым я растолстею, как наш друг Гриша, и тоже начну валиться в обморок при виде капли крови, — недовольно проворчал Шульц. — И эти «рояль-чизбургеры»… С чего это они «рояль»? Короли их ели, что ли?

— Они большие, — пояснил Макс, разворачивая обертку на своем завтраке. — Поэтому и «рояль»…

— Ну да, тебе же нравится все большое, — усмехнулся Шульц. — Большие чизбургеры для больших людей, так что ли?

— А то, — жизнерадостно ответил Макс. — Еды должно быть много. Буду, как вы, боссом — буду жрать только гамбургеры и чизбургеры. Ими быстро пузо набиваешь…

— Славные у тебя мечты. А знаешь, о чем я думаю?

— О деньгах?

— Ну не все же время мне о них думать! Я вот вспомнил, что последний раз стрелял в человека два года назад. А сегодня — ничего, получилось…

— Чего ж тут трудного, — фыркнул Макс. — Это как велосипед.

— То есть?

— Раз научился, больше не разучишься.

— Глубокая мысль, — оценил Шульц. — Кстати…

— Чего? — Макс неохотно оторвался от еды.

— Про пацана того не забудь.

— Заметано. Еще какие-то проблемы?

— С тобой у меня никаких проблем не будет, — Шульц одобрительно хлопнул напарника по плечу. — Насыщайся…

Когда Григорий Александрович появился в своем офисе, часы показывали начало двенадцатого. Личный референт Резниченко Анжела, девушка с довольно странным для своего возраста лицом закаленного бюрократа, встретила его удивленно и настороженно:

— Григорий Александрович, звонил Гафуров. Он ждал вас в «Трен-Мосе» с десяти до одиннадцати, но вас там…

— Да, да, — бросил на ходу Резниченко. — Меня там тоже не было.

— Он сказал…

— Найди его и назначь новую встречу, если сможешь, — сегодня. Пусть приезжает прямо сюда, в конце концов.

— Григорий Александрович… — Анжела покачала головой.

— Что?

— У вас все в порядке? — к этому вопросу Анжелу подтолкнуло не только опоздание шефа, хотя и таких грехов за ним раньше не водилось. Насторожил целый ряд других деталей, замеченных ее зорким глазом. Например, легкая помятость костюма и какое-то обеспокоенное выражение лица, чего, возможно, сам Григорий Александрович и не замечал.

Услышав вопрос Анжелы, Резниченко резко остановился и посмотрел на референта:

— Почему ты спрашиваешь?

— Ну… — тон вопроса еще больше убедил Анжелу в том, что шеф не в себе. — А где Володя?

Уже одно отсутствие Володи, личного охранника Резниченко, заставило задуматься. Явно, у шефа все шло не так…

— Володя… — Резниченко секунду помедлил и сказал, поморщившись, словно исполняя неприятную обязанность. — У него что-то там дома случилось. Он заехал за мной утром, а по дороге отпросился на пять минут, куда-то ему там заскочить надо было. Я ждал, ждал, а его все нет, пришлось ехать одному, да потом еще в пробку попал… Короче, все через задницу с самого утра, — он раздраженно махнул рукой, и этот жест вышел у Григория Александровича очень убедительным. — Найдешь Гафурова, извинись за меня. Или лучше переключи его на мой кабинет, я сам с ним поговорю…

Озабоченность в голосе Резниченко немного успокоила Анжелу — раз шеф думает о делах, значит, все нормально. Она понимающе кивнула и сделала пометку в ежедневнике. Набирая номер Гафурова, она вновь вернулась к этим мыслям и решила, что с Резниченко все же происходит что-то странное. Или необычное. Володя тоже не относился к разряду разгильдяев, а вот поди ж ты…

Пока Анжеле пришла в голову лишь банальная мысль об утреннем визите к любовнице. Но какая мощная это должна быть страсть, чтобы из-за нее срывать деловые переговоры! С другой стороны, помятый костюм, некоторая растерянность Григория Александровича могли быть результатом короткого и яростного секса в машине. Вот почему и Володи нет с шефом.

Анжела даже позавидовала неизвестной женщине, ради которой ее всегда уравновешенный и расчетливый начальник ринулся в такие авантюры. У самой Анжелы за три года работы с Резниченко случился лишь один «трах» с начальником, сумбурный и бестолковый, после финальной пьянки на конференции по маркетингу в Ялте. Шеф потом ходил хмурый и даже пытался извиниться, хотя Анжела его об этом и не просила. Она пробовала впоследствии еще раз забросить удочки, но неизменно наталкивалась на равнодушие. В итоге она оставила надежды на своего непосредственного начальника и пустилась во все тяжкие с замом службы безопасности, у которого сама должность содержала некое волнующе-сексуальное начало.

Тут Анжела спохватилась, отбросила до поры до времени мысли о внебрачных связях Григория Александровича и снова набрала гафуровский номер.

В это время Григорий Александрович, плотно прикрыв дверь кабинета, посмотрел на свое отражение в зеркале платяного шкафа. Он увидел испуганные глаза немолодого лысеющего мужчины. Сосуды под стареющей кожей лица сегодня были особенно заметны, и Резниченко физически ощутил их нервную пульсацию. Он боялся.

Он не представлял, как ему дожить до конца дня, ведь все мысли крутились вокруг одного… Вокруг человека, который возник словно из небытия полтора часа назад и за это время успел смертельно испугать Григория Александровича и поставить под угрозу всю его дальнейшую жизнь.

А также жизнь всей его семьи. Это он воспринял особенно болезненно, не в силах представить, как жена и дочь падают с высот благосостояния в нищету. Или еще хуже…

Резниченко вспомнил мертвое тело Володи, которого на его глазах Шульц и Макс заворачивали в брезент…

Володю Резниченко знал больше года, из которых месяцев пять Володя тесно работал с Григорием Александровичем. И этого веселого сильного парня застрелили у Резниченко на глазах, застрелили только затем, чтобы напугать Резниченко. В какой-то степени он сам и виноват в гибели своего охранника… А затем Резниченко наврал с три короба Анжеле, оболгал убитого Володю. Можно сказать, предал его…

И сойдет ли это вранье с рук? Ведь Володю будут искать — милиция, сама служба безопасности… Что он им скажет? Как объяснит?

А главное — деньги. Резниченко тихо застонал, подперев руками голову, переполненную сумбурно-жуткими мыслями.

Вообще-то до сегодняшнего дня он думал о себе как о счастливчике. Григорий Александрович и сейчас помнил огромную радость, испытанную при извести, что Шульц арестован и сидит в Бутырской тюрьме. Резниченко тогда буквально задыхался от счастья, потому что дела его швейного кооператива только еще начинали идти на лад. Пошла прибыль, и в принципе можно было начать отдавать долги, но это существенно ограничило бы его свободные средства. И немудрено, что, прослышав об аресте кредитора, Григорий Александрович не только обрадовался, но и быстренько просчитал, куда вложить появившийся излишек денег.

Работницы кооператива, среди которых сидела за машинкой и первая жена Резниченко, продолжали строчить разноцветные болоньевые куртки и псевдоджинсы, а Григорий Александрович уже поспешил открыть кафе и шашлычную у Курского вокзала. В те годы он был способен работать по двенадцать часов в сутки, и он работал по двенадцать часов, потому что иначе было нельзя.

Дела на производстве занимали массу времени, а еще надо подмазать чиновников, задобрить милицию и сбежать от рэкета. Цена, заплаченная Резниченко, была высокой: он основательно загробил здоровье, получив хронические болезни желудка и почек. Но он прорвался.

Последующие годы тоже не были легкими, но заложенный фундамент — деньги и связи — оказался достаточно прочным для дальнейшей карьеры. Сеть закусочных, швейная фабрика, торговый дом и как вершина пути — банк «Грот». Григорий Резниченко, Олег Тарасов.

В течение года-другого после ареста Шульца Резниченко испытывал некоторое беспокойство на этот счет. Одно время он даже держал четыре с половиной тысячи в отдельном конверте. На всякий случай. Если вдруг появится посланец от Шульца и потребует вернуть долг.

Но никаких курьеров от Железного Зуба не появлялось, а деньги требовались каждый день. Поэтому вскоре Григорий Александрович перестал хранить специальный конверт.

Пару раз Григорий Александрович пытался навести справки о местопребывании Шульца, но неизменно получал от людей, считавшихся весьма информированными, ответ: «Нет сведений». Да и Резниченко в душе хотелось, чтобы Феликс на самом деле затерялся где-нибудь на необъятных просторах тогда еще Советского Союза.

Он так этого хотел, что вскоре убедил себя в окончательном исчезновении Шульца. И после 1990 года Григорий Александрович уже не вспоминал о трех тысячах рублей, положенных в основание его нынешней империи. О трех тысячах рублей, одолженных у бандита и валютчика по кличке Железный Зуб.

Но все это мгновенно восстановилось в памяти, как только он увидел склонившееся над собой лицо постаревшего и полысевшего, но все такого же наглого и опасного кредитора.

Самое плохое состояло в том, что Григорий Александрович до сих пор не мог успокоиться. Он не мог собраться с мыслями и определить свои дальнейшие действия. Резниченко уже сообразил, что надо пока придерживать язык за зубами, но что еще? Кто сможет ему помочь? Или ситуация безнадежна и придется делать то, что сказал Шульц?

Вранье про Володю было почти бессознательно, но что еще оставалось делать? Ставить на уши службу безопасности? Звонить в милицию? Резниченко вспомнил окровавленную голову мертвого охранника и поежился. Нет, торопиться он не будет. Он успокоится, соберется с мыслями и вечером дома сядет в кресло и хорошенько поразмыслит. Во всяком случае, решил Резниченко, пугаться пока рано, набивать чемоданы деньгами тоже рано. Но и забывать о Шульце нельзя. «Хрен такое забудешь!» — тут же сердито буркнул он сам себе.

Три миллиона долларов… Цифра продолжала крутиться в мыслях. «Ничего себе, загнул Феликс!» Уставной капитал «Грот-банка» составлял почти столько же, а уж что касается личных денег Резниченко, то… Он мог собрать такие деньги. Но для этого понадобилось бы многое продать и от многого отказаться. Практически пришлось бы отказаться от того образа жизни, который доставлял им с женой и дочкой столько радости.

Пришлось бы отказаться от результатов долгого и упорного вскарабкивания по социальной лестнице, отказаться от результатов ежедневного многолетнего труда, в жертву которому были принесены здоровье Григория Александровича, его первый брак и много еще чего…

Нет, семья всегда была и оставалась для Резниченко той крепостью, защищать которую следовало всеми доступными средствами. Решать проблему за ее счет невозможно. Надо придумать что-то еще.

Сто тысяч, которые Резниченко сгоряча предложил Шульцу — это, конечно, несерьезная сумма. Но если предложить больше? Если принести на встречу с Феликсом триста тысяч долларов в новых сотенных купюрах? Сможет ли тот отказаться?

Хорошо бы, если бы Шульц удовлетворился тем, что предложит ему Григорий Александрович. Но ведь Шульц не удовлетворится. Резниченко вспомнил окровавленную голову Володи и понял, что сделает Феликс, если ему предложить триста тысяч вместо трех миллионов. С Резниченко будет то же самое, что и с его охранником. Так что лучше и не пробовать…

И он еще сказал: «Я очень хорошо знаю твои финансовые дела». Подготовился, скотина! Значит, для ответных действий тоже нужно подготовиться. Но что, что делать?!

Григорий Александрович нервно заерзал в кресле. Он едва не начал грызть ногти, но в последний момент схватил себя за руку и, чтобы отвлечься, уставился в окно. Резниченко пытался переключить свой взбудораженный мозг на что-то другое, но ничего другого в голову не лезло.

Слава Богу, что, войдя в кабинет, он сразу отключил связь и попросил Анжелу никого к нему не пускать. Если бы кто-то сейчас попытался влезть с деловыми проблемами, то нервы у Резниченко скорее всего не выдержали бы, и он сорвался бы в истерический крик.

Но его никто не потревожил, дав время для успокоения. Минут через пять Григорий Александрович оторвал свой взгляд от ярко-голубого летнего неба за окном и снова обратился к насущным делам. Невеселым делам.

Итак. Во-первых, предложить ему крупную сумму денег, тысяч триста-четыреста. Объяснить, что это — предел. Что шульцовское знание финансовых дел Резниченко гроша ломаного не стоит. В любом случае больше он дать не в состоянии. Во-вторых, ездить только с охраной, не меньше трех человек. Чтобы больше не попадаться в такие ловушки. Троих должно хватить для образцового вышибания мозгов из шульцевского громилы, если они еще раз попытаются… Но как объяснить службе безопасности историю с Володей? Хотя Анжеле он уже соврал. Значит, и дальше придется врать в таком духе. Резниченко снова испытал чувство неловкости перед убитым охранником.

В-третьих, если Шульц откажется от трехсот тысяч и будет угрожать… Тогда надо ответить ему тем же. Или даже вообще заставить его исчезнуть из жизни Резниченко. Из жизни вообще.

Последний вариант понравился Григорию Александровичу больше всего. Это было самое простое и самое радикальное лекарство против парализующего животного страха, не покидавшего Резниченко с самого утра.

Против лома нет приема. Если нет другого лома. У Резниченко на примете как раз был один знакомый лом. По имени Олег Тарасов. Ему бы не составило особого труда стереть Шульца с лица земли, не испытав при этом абсолютно никаких угрызений совести.

Но у такого плана были свои недостатки. Одной мысли о Тарасове оказалось достаточно для появления новых сомнений: а станет ли Тарасов выпутывать его из этой ситуации?

«Ох, мама, мама, и какого черта я пошел тогда просить деньги у этой сволочи?!» — тоскливо думал Резниченко, глядя в окно. Перед его невидящим взором стояли не картины летней природы, а льдисто-голубые глаза Шульца. Его улыбка — оскал. Молчаливый ублюдок за столом. Звук взводимого курка, словно треск переламываемой кости. Карусель кошмарных образов крутилась без конца перед глазами, и чем дольше это продолжалось, тем очевиднее становился для Резниченко вывод: «Это нужно прекратить. Этому мерзавцу нельзя позволить вмешиваться в мою жизнь и ломать ее. Нужно остановить его. Стереть в порошок. Закатать в асфальт. Залить в бетон и выбросить в реку. Бросить под поезд. Много есть приятных способов выпустить дух из заклятого врага. Тарасову эти способны должны быть известны лучше».

«Я не хочу и не буду жертвой, — сказал себе Резниченко. — Я сам его уничтожу».

Как это обычно происходило с Григорием Александровичем, принятие решения сразу вело к успокоению нервов. Он перестал дергаться и, направляемый Анжелой, успешно провел все намеченные на день дела.

В начале седьмого Резниченко встал из-за стола и прошелся по кабинету, разминая затекшие мышцы. Выглянув в окно, Григорий Александрович теперь обратил внимание не на небо, а на проходивших внизу по улице девушек. Жара вынуждала их к шортам, коротким майкам и топам, так что посмотреть было на что.

Городской пейзаж выглядел абсолютно мирным и обыденным. Не верилось, что где-то по улицам этого города ходит невысокий худощавый человек с пронзительным взглядом голубых глаз, тем не менее это было так, и забывать об этом не следовало ни в коем случае.

Еще до обеда Резниченко связался с начальником службы безопасности и изложил тому сочиненную утром историю о Володе. Начальник удивился, поскольку раньше ничего подобного за Володей не замечалось. При поступлении в службу безопасности все кандидаты проходили через суровую фильтрацию, и в результате разгильдяи просто не доходили до финала. Григорий Александрович попросил выделить ему новых людей — лучше троих. Начальник службы безопасности нисколько не удивился, потому что сам всегда призывал не экономить на охране.

Через полчаса после окончания работы Резниченко в сопровождении троих — как и просил — молодых людей спортивного вида, одетых в аккуратные темные костюмы, отправился домой, оставив Анжелу разбираться с последними факсами. Григорию Александровичу пришлось отменить назначенную на девять вечера встречу в ресторане «Арлекино» — все же утреннее происшествие выбило его из колеи, и он торопился попасть домой, окончательно успокоиться и собраться с мыслями.

Вскоре «волга» остановилась у восьмиэтажного дома, обнесенного железной оградой. Здесь в пятикомнатной двухуровневой квартире Григорий Александрович проживал вместе со своей женой и ее пятнадцатилетней дочерью от первого брака. С первой женой Резниченко расстался примерно тогда же, когда его бизнес перерос рамки скромного швейного кооператива. Через три года он женился вторично: в отличие от многих людей своего уровня не на восемнадцатилетней манекенщице с длиннющими ногами, а на вполне зрелой женщине, которая была моложе Григория Александровича всего лишь на полтора года.

Среди достоинств Ольги, кроме миловидного лица и неплохой фигуры, были ум, самостоятельность и чувство юмора. Григорию Александровичу этого хватало. Как искренне считал Резниченко, жена существует для того, чтобы «прикрывать тыл» кормильцу семьи, а не для того, чтобы светиться перед всеми своими прелестями, устраивать скандалы из-за денег и спать со всеми, кто попадется под горячую руку. Поэтому Ольга его вполне устраивала в роли супруги и хозяйки дома.

— Минуточку, — сказал один из сопровождавших Резниченко, Вадим. Он вылез из «волги», огляделся по сторонам и быстро прошел к подъезду. Затем Вадим вошел внутрь и вскоре снова появился на улице. Он сделал жест регулировщика уличного движения «можно ехать», и Григорий Александрович в сопровождении второго охранника пошел к подъезду.

Он был уже в паре метров от подъездной двери, поднимаясь по ступеням, когда дверь перед ним неожиданно распахнулась. Вадим резко повернулся, но вышедший из подъезда мужчина был на вид неопасен. Он легко запрыгал по ступеням вниз, держа лицо опущенным и невидимым постороннему взгляду, тем более что на нем была серая шляпа. Довольно странная в такую погоду.

Человек быстро проскочил мимо Резниченко и его охраны. Откуда ни возьмись появился белый «форд», мужчина в шляпе почти на ходу запрыгнул в него и уехал.

Почему-то этот человек и его скорый отъезд на «форде» вызвали у Резниченко странное чувство. Чувство беспокойства. Будто что-то пошло не так. Что-то случилось.

Вадим, как оказалось, обладал потрясающей наблюдательностью и моментально заметил перемену в настроении Резниченко.

— Григорий Александрович, что-то случилось? — осторожно спросил он.

— Нет, — не слишком уверенно ответил Резниченко. Он медленно вошел в подъезд и, остановившись у лифта, ощутил, что его живот будто наполняется кубиками льда. Через мгновение холод подступил и к горлу.

Тридцать секунд, что Резниченко вместе с двумя охранниками поднимался на лифте, показались вечностью. Он начал задыхаться, не обращая внимания на пристальные взгляды Вадима. Когда лифт дернулся и остановился, Резниченко уже знал, в чем дело. А кубики льда царапали ему глотку изнутри. Ольга.

Как только двери лифта открылись, Резниченко, ничего никому не говоря, бросился вперед. Оставив охранников позади и даже не глядя на них, он бежал к двери своей квартиры.

Лица охранников, как и положено, ничего не выражали, но под маской спокойствия уже зародились сомнения в душевном здоровье объекта. Тем не менее они поспешили за Григорием Александровичем.

Выпучив глаза и нелепо размахивая руками в коротком бестолковом беге, Резниченко с размаху врезался в кожаную обивку, дернул дверь на себя изо всех сил, но та оказалась закрытой, и это усугубило его подозрения. Подозрения чего-то ужасного и непоправимого, те подозрения, которые еще внизу повергли его в дикий невыносимый ужас. Те подозрения, из-за которых он мчался как сумасшедший к своей квартире.

Если рассуждать трезво, то наличие закрытой двери собственной квартиры должно было успокоить Резниченко, но в этот момент он был не в состоянии трезво рассуждать. Картины забрызганных кровью обоев и распростертых на полу тел заполонили его разум. Он дергал дверную ручку снова и снова, когда подошедший сзади Вадим нажал на кнопку звонка.

Этот звук, приглушенный двойной дверью и неожиданный для Григория Александровича, подействовал на него немедленно. Он перестал биться о дверь и непонимающе взглянул на Вадима.

А тот еще раз нажал на кнопку и невозмутимо перевел взгляд на потолок, как будто сразу забыл нелепые и непонятные действия Григория Александровича.

Еще более смущенно ощутил себя Резниченко, когда за дверями послышались звуки открываемых замков. Услышав, но еще не до конца поверив в реальность звуков, производимых в его квартире живыми людьми, Григорий Александрович облизал пересохшие губы и застыл в ожидании дальнейших событий.

Было слышно, как открылась сначала первая, внутренняя, дверь, затем дело дошло до второй. «Кто-то там открывает двери», — подумал Резниченко.

Именно так: «кто-то». Он думал о стоящем за дверью человеке как о ком-то неизвестном — настолько основательно засела в его голову судорожно бьющаяся мысль о картинах смерти, скрывающихся за дверью. Некто там, за дверью. Нечто страшное, неотвратимое… Он закрыл глаза.

И когда секунду спустя Ольга Резниченко открыла дверь, то ее немного удивило, что муж стоит на пороге с бледным перекошенным лицом и плотно зажмуренными глазами.

— Что-то случилось? — спросила Ольга.

На ее голос Резниченко не мог не отреагировать — испустив вздох облегчения, Григорий Александрович раскрыл глаза — да, это Ольга — и шагнул в свою квартиру, буквально на ходу возвращаясь к нормальному состоянию. Сочетание запахов дома, домашних звуков — закипающий на кухне чайник, работающий в гостиной телевизор… Он даже смог улыбнуться и, отдавая жене портфель, все-таки сумел выдавить из себя:

— Все в порядке, Оля…

Терпеливо выжидавший до этого момента Вадим спросил:

— Григорий Александрович, мы вам еще нужны?

— Нет, нет, — Резниченко торопливо повернулся к телохранителям, мгновенно припомнив все совершенные им за последнее время глупые и нелепые действия. Этих действий Григорий Александрович устыдился, едва не покраснел, повторив:

— Нет, ребята, спасибо. На сегодня все.

— Тогда до завтра, — Вадим вежливо кивнул и сам захлопнул дверь квартиры. Ни в лифте, ни позже в машине ни один из охранников не произнес ни единого слова, осуждавшего или высмеивавшего их клиента. Требования профессиональной этики все трое усвоили отлично. Но никто из них также не забыл ничего из увиденного и услышанного. Это было другое профессиональное правило: не бывает ненужной информации. Любая информация рано или поздно пригодится и сыграет свою роль. Надо только ждать. А ждать они умели.

Стаскивая с ног туфли, Григорий Александрович согнулся в поясе, развязывая шнурки, а выпрямился — и едва не упал, качнулся к стене и устоял, выставив упором ладонь. Но качнулся сильно, чуть ли не воткнулся носом в милые розовые обои. И то ли потемнело в глазах, то ли мозг продолжал выкидывать свои безумные коленца, но показалось, будто по розовому невинному цвету обоев разбросаны темнокрасные зловещие пятна.

Снова взорвалось сумасшедшим стуком сердце, все страхи заново материализовались в больной памяти. Григорий Александрович закрыл глаза и попытался овладеть собственным рассудком и нервами, медленно считая до десяти. Потом открыл глаза и внимательно осмотрел обои. Чушь, никаких кровавых брызг. Но почему-то его это не очень утешило.

Резниченко устало надел домашние тапки и пошел в свой кабинет. Ольга заметила большую чем обычно сутулость и странное выражение лица:

— У тебя все нормально? Выглядишь ты как-то…

— Нормально выгляжу, — вяло ответил Резниченко. — Вымотался за день. Принеси мне ужин в кабинет, если не трудно.

— Нетрудно, — она скрылась в кухне.

На пороге кабинета Григорий Александрович остановился, прислушиваясь к звукам своего дома. Все вроде бы так, но чего-то не хватает…

— Ольга! — едва не завопил он. По крайней мере сказал громко и твердо. Этого хватило, чтобы жена бегом примчалась к нему.

— Что?

— А где Света?

— Света? — Григорий Александрович внимательно всмотрелся в лицо жены, жадно ловя там признаки неких страшных известий, но она лишь пожала плечами. — Света с друзьями уехала в Питер до понедельника.

— С друзьями?

— Да. Еще утром.

— Утром, — растерянно проговорил Григорий Александрович, не зная, как ему воспринимать известие: то ли как сигнал об опасности, то ли это действительно поездка в Питер с друзьями, и ничего больше.

— Да не волнуйся, — Ольга по-своему поняла выражение лица супруга. — Я знаю этих мальчиков, там все в порядке. Да и Светка не маленькая. Так что не переживай.

Ольга говорила спокойно и уверенно, передавая этим свое настроение мужу, убирая напряженность и волнение. Он расслабился и махнул рукой:

— Ладно…

— У тебя точно все в порядке? — Ольга задавала этот вопрос уже в третий раз, будучи не в силах избавиться от ощущения, что с мужем происходит неладное.

— Да, — устало проговорил Резниченко, расстегивая пуговицы рубашки. — Принеси ужин сюда, пожалуйста.

— Я не забыла.

Григорий Александрович облачился в черный японский халат с огнедышащими драконами и блаженно развалился в кожаном кресле. Через несколько минут Ольга прикатила столик с ужином. Резниченко взял в руки блюдо с жареной курицей и начал лениво отщипывать кусочки мяса, погружаясь пальцами сквозь хрустящую корочку в сочную мякоть птицы.

В подтверждение старой поговорки аппетит пришел во время еды. Григорий Александрович покончил с курицей за пять минут, потом перешел к овощному салату, иногда поглядывая на включенный экран маленького телевизора. Его взгляд, скользя от тарелки к экрану и обратно, сперва чисто автоматически заметил нечто новое в привычном интерьере кабинета. Какое-то микроскопическое изменение зафиксировалось в мозгу, но значения этому факту придано не было. Григорий Александрович продолжал увлеченно есть, облизывая покрытые смесью куриного жира и салатного майонеза пальцы.

И только отложив тарелку, аккуратно вытерев пальцы и рот салфеткой, он спохватился и заново осмотрел свой кабинет — медленно и внимательно, пытаясь сфокусировать взгляд на новом предмете.

Тут как раз вошла Ольга, обратила внимание на блуждающий по комнате взгляд мужа и огорченно покачала головой. Сегодняшнее состояние мужа ей определенно не нравилось.

— Что ты ищешь? — спросила она, отодвигая столик от сытого и тем более странного в своей обеспокоенности Резниченко.

А он уже нашел, обнаружил то, что заметил раньше, — на поверхности письменного стола, обычно идеально чистой, лежал маленький белый прямоугольник. Листочек бумаги или картона. Именно он создавал ощущение беспорядка и дискомфорта в уюте строгой кабинетной обстановки.

Проследив за взглядом мужа, Ольга с некоторым облегчением произнесла:

— Ах да… Я забыла тебе сказать…

— Что?

— Тебе просили передать, — она взяла белый прямоугольник и протянула Григорию Александровичу.

— Кто? — Он осторожно взял листок двумя пальцами.

Белый картонный прямоугольник. Высококачественный картон, золотое тиснение. Цифры — наверное, телефонный номер.

— Кто? — повторил Резниченко, все еще не переворачивая карточку и зачарованно глядя на незнакомый набор цифр.

— Назвался твоим школьным другом, — сообщила Ольга уже в дверях кабинета, подталкивая столик. — Он заходил вечером, минут за пять до твоего прихода. Вы не встретились на улице?

— На улице? — переспросил Григорий Александрович, чувствуя, как пальцы немеют. Или это картонка вдруг налилась свинцом?

— Да, я предложила ему дождаться тебя, но он торопился. Оставил визитную карточку и сказал, что свяжется с тобой. Какое-то интересное у него имя, — Ольга остановилась и наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — То ли Генрих, то ли Эдуард…

— Феликс, — тихо сказал Резниченко. Он смотрел на визитку, где золотом по белому значилось русским и латинским шрифтом: «Феликс Э. Шульц».

— Да, точно, Феликс, — согласилась Ольга. — Нужно было заставить его дождаться тебя?

«Заставить? Заставить Шульца сделать что-то? Небезопасное занятие», — подумал Резниченко.

— А во что он был одет?

— В костюм… и шляпа еще на голове.

— Шляпа… — задумчиво произнес Резниченко. Шульц был здесь. Он ходил по коврам этой квартиры, разговаривал с женой Резниченко, может быть, даже поцеловал ручку на прощание. А потом прошел мимо самого Резниченко и его охранников, едва не задев локтем. Прошел и скрылся, будто и не было его.

Но он был. Он легко проник в дом Резниченко. Он еще раз показал, насколько близко подобрался к семье Резниченко и какую боль он может доставить Григорию Александровичу, если…

Это было как чума, просочившаяся с отравленным воздухом через замочные скважины и щели в оконных рамах. От нее не было спасения.

Маленькая визитная карточка нарушила порядок боль-того кабинета. Маленький человек в очках сумел в первый же день своего воскресения перевернуть с ног на голову всю жизнь Григория Александровича. Безопасность, респектабельность, богатство, уверенность — четыре колонны, на которых держался мир Григория Александровича.

Теперь же все четыре колонны дали трещину, и достаточно слабого ветерка, чтобы все рухнуло.

Григорий Александрович не без оснований подозревал, что Шульц способен устроить не только легкий бриз, но и ураган, после которого останутся руины и обломки прежних жизней.

Григорий Александрович не хотел быть унесенным ветром. Глядя на злополучную визитку, он все тверже убеждался во мнении: Шульц должен исчезнуть и унести с собой угрозу для семьи Резниченко. Однако сделать это нужно без особого шума, чтобы ни Ольга, ни Тарасов, никто не знал о произошедшем.

И снова Резниченко задумался над вопросом: а кто способен устроить такое мероприятие?

Было начало девятого вечера, когда Григорий Александрович поднялся из кресла и вышел в гостиную, где читала жена. Ольга улыбнулась, видя, что муж все-таки пришел в себя. Резниченко озабоченно нахмурился и спросил:

— Ты не в курсе, у Толика домашний телефон не изменился?

— Не изменился. А что?

— Да он мне как-то предлагал газовый пистолет для Светки…

— Ты хочешь ей купить газовой пистолет? — Ольга подняла брови.

— Может быть… Проконсультироваться с Толиком никогда не вредно.

Григорий Александрович вернулся в кабинет, набрал номер и несколько минут беседовал с Анатолием Кожиным, двоюродным братом Ольги и одним из заместителей начальника службы безопасности «Грота». Говорили они, правда, не о газовых пистолетах.

Условившись о встрече с Кожиным — не обсуждать же такие вещи по телефону, — Резниченко наконец-то получил так не хватавшее ему сегодня чувство надежды на благополучный исход дела. И в любом случае, он не сидел сложа руки, а пытался что-то сделать.

Получится у него что-нибудь или нет, это уже другой вопрос.

На следующий день в половине двенадцатого Кожин заглянул в кабинет Григория Александровича:

— А вот и я.

— Пойдем, — засуетился Резниченко. — Надо выйти где-нибудь поговорить…

Место для беседы они нашли в сквере по соседству с офисом Резниченко. Минут пять Григорий Александрович излагал суть дела, Кожин внимательно слушал, кивал головой и изредка многозначительно хмыкал.

Когда Резниченко закончил свой запутанный рассказ, Кожин спросил:

— Слушай, а почему ты не пойдешь с этим к Тарасову? Это же проще всего.

— Ох, — только и мог сказать в ответ Резниченко. Объяснять, почему не следует идти к Тарасову на поклон, пришлось бы долго. Да и вряд ли Кожин сумел понять и поверить: отношения Резниченко и Тарасова, двух деловых партнеров и соучредителей «Грот-банка», могли объективно оценить только они сами. Для посторонних же внутренняя сущность их партнерства скрывалась под стандартными улыбками и рукопожатиями на презентациях.

Бывший полковник ФСБ Олег Тарасов появился в жизни Резниченко в тот момент, когда в таком человеке возникла острая необходимость. На раннем этапе предпринимательской деятельности Резниченко его отношения с криминальными структурами носили беспорядочный и иногда даже забавный характер. Периодически появлялись суровые ребята, объявлявшие себя местными авторитетами и предлагавшие Резниченко свое покровительство в обмен на разумные выплаты. Если суммы были действительно разумными, Григорий Александрович соглашался, но бандитская необязательность постоянно выводила его из себя. Мало того что они крайне вяло и неохотно реагировали на просьбы Резниченко оказать это самое «покровительство» и помочь в каких-нибудь делах, они еще и ленились забирать деньги. Однажды «братва» основательно загуляла и два раза пропустила встречу, на которой Резниченко должен был передать им деньги. Григорий Александрович еле нашел своих «крышедержателей», чтобы заплатить им наконец, а заплатив, стал свидетелем сцены, как похмельные бандиты недоуменно смотрели на Резниченко и пытались сообразить, кто и за что сует им деньги.

Когда бизнес Резниченко достиг определенного уровня, он решил завязать с прежними покровителями и подыскать кого-нибудь посерьезней. Знающий человек подсказал, что «крышу» можно подобрать не только в Солнцеве, Измайлове или Долгопрудном. Есть люди в МВД и ФСБ, которые могут точно так же прикрыть Резниченко от всяких напастей и даже сделают это профессиональнее. Знаток «крыш» посоветовал поговорить с людьми из ФСБ, и через некоторое время Резниченко познакомился с полковником Тарасовым.

Согласие было достигнуто очень быстро. Когда Тарасов ознакомился с масштабом деятельности Григория Александровича и объемами прокачиваемых там сумм, он присвистнул. А еще через месяц Тарасов уволился из органов, прекратил контакты с другими фирмами и сосредоточился на делах Резниченко.

Знакомый Григория Александровича оказался прав — за те же деньги Тарасов сделал гораздо больше: из жалкого подобия службы безопасности, которая существовала у Резниченко ранее, бывший полковник создал отлаженную могучую систему, напоминавшую то ли рыцарский орден, то ли масонскую ложу: люди попадали туда после весьма основательных проверок по всем статьям. В результате профессионализм тарасовских людей впечатлял, а еще большее впечатление производила их преданность своему шефу.

Когда Григорию Александровичу понадобилось по просьбе Ольги устроить на работу Кожина, то это оказалось сделать очень и очень трудно: костяк службы безопасности составляли люди, перетащенные Тарасовым из ФСБ и МВД. Втолкнуть туда постороннего человека было практически невозможно, и хотя Кожин в конце концов получил должность зама, но реальная его власть в службе безопасности была минимальной. Ему оставалось только с удивлением наблюдать внешние проявления каких-то скрытых процессов в структуре, которую он вроде бы возглавлял.

Этим наблюдением Анатолий поделился с Резниченко, тем самым разбудив в нем первые подозрения насчет деятельности партнера: официально Тарасов числился соучредителем всех акционерных обществ, торговых предприятий и банковских структур, входящих в империю Резниченко. Григорий Александрович не считал это чрезмерной платой за услуги Тарасова — никогда еще он не чувствовал себя в такой безопасности, как сейчас. Он мог ежедневно наблюдать Тарасова и его людей за работой и удовлетворенно отмечал, что не зря платит деньги.

Достаточно было произнести пару слов с упоминанием какой-то проблемы, как Тарасов понимающе кивал и, обычно заикаясь, говорил: «Н-не волнуйся, с-сделаем!» Однії такой случай тарасовского решения проблем наделал много шума: у Резниченко возникли избытки швейной продукции сверх текущих контрактов, и он решил быстренько ее реализовать по розничным ценам. Он отправил десяток машин в Подмосковье на базары, чтобы продать там товар.

Если столичные «деловые» в большинстве своем знали, что Резниченко существует под защитой Заики (так не совсем уважительно называли Тарасова), то где-нибудь в районе Электростали никто про Заику и слыхом не слыхивал. И с резниченковскими машинами обошлись очень нехорошо — одну конфисковали целиком, а другие отправили обратно с наказом больше не соваться без предварительной оплаты «хозяевам» рынка.

Ответ Тарасова был молниеносным и свирепым: он выяснил через знакомых в местной милиции имена и адреса четверых «основных» и навестил их ночью с пятницы на субботу, когда веселая компания расслаблялась в бане за городом.

«Основные» были неприятно поражены, когда через двери и окна вломились два десятка вооруженных людей в камуфляже неизвестной ведомственной принадлежности. Охрана «основных» не успела даже надеть штаны и была уложена лицами в пол, задницами кверху.

Тарасов лично обратился к лежащим с речью. Говорил он медленно, заикаясь, поэтому речь получилась длинной. Иногда кто-то из тарасовских людей совершенно случайно передергивал затвор, и все лежащие рядком мужчины испуганно вздрагивали.

Закончил свое обращение к народу Тарасов следующими историческими словами:

— Ч-человек я занятой, и времени з-за вами бегать и м-мозги вам вправлять у м-меня нету. В с-следующий раз я убью в-вас всех. Х-хотите?

— Нет! — быстро ответил главный.

— Всегда п-приятно иметь дело с умными л-людьми, — сказал Тарасов. — Пусть они д-даже и без штанов…

Про штаны он упомянул не зря. Когда Тарасов увел своих людей, и пострадавшие, дико матерясь, повскакивали с пола, то обнаружили полное отсутствие своей одежды. После этого мат стал переходить в истерические вопли. Наконец кто-то сообразил выглянуть на улицу и увидел, что все их пиджаки, куртки и брюки завязаны в один гигантский узел.

И этот узел медленно катится под уклон прочь от бани. Последовала захватывающая погоня абсолютно голых и невероятно злых людей за своей одеждой, а потом не менее захватывающий процесс распутывания узла и поиска каждым своих вещей. Короче, ночка удалась на славу.

Неделю спустя Тарасов снова наведался к знакомым по бане. «Основные» были застигнуты врасплох за столиком ресторана, и кусок у них тут же застрял в горле.

— Мы же ничего… — начал оправдываться один, но Тарасов успокоил его:

— Д-да и я ничего. П-подарок вот вам привез, — он положил на столик видеокассету. — П-посмотрите на досуге. 3-забавно… Х-хочу послать на телевидение, есть т-там передача «Сам себе режиссер»…

И он ушел, оставив «основных» в некотором недоумении. Но их недоумение быстро испарилось, как только они совместно просмотрели подаренную кассету. Там достаточно профессионально был заснят их ночной забег за одеждой и последующее ее растаскивание. Лица всех участников были видны просто великолепно.

— «Сам себе режиссер»… — с ненавистью процедил один из «основных».

Однако никому не захотелось быть прославленным на весь свет таким образом. Они сами постарались выйти на

Тарасова и искренне заверили его, что будут себя вести тише воды ниже травы.

— Эт-того мало, — сказал Тарасов. — Идите и скажите в-всем, кого знаете. А т-то я человек з-занятой. У меня н-нет времени на каждого придурка эротические фильмы отсни-мать. П-привет семье…

Так слава Тарасова постепенно распространилась за пределы Москвы, и проблемы Резниченко были проблемами экономическими, но уж никак не криминальными. Григорий Александрович считал такой поворот событий подарком судьбы и души не чаял в своим партнере.

И если бы какая-нибудь напасть типа Шульца случилась бы года полтора назад, то Резниченко, ни секунды не сомневаясь, ринулся бы к Тарасову в поисках защиты и покровительства. Но сейчас…

Первые сомнения появились после рассказов Кожина о тарасовской службе безопасности. Слишком уж там все было круто. Слишком все это упиралось в одного человека — Тарасова. И слишком уж этот человек был умным, хитрым и жестоким.

Если поначалу между Резниченко и Тарасовым существовало четкое разделение сфер: один зарабатывает деньги, а второй следит, чтобы первому не мешали этого делать, то затем Резниченко обнаружил — у бывшего полковника существуют свои коммерческие идеи. И эти идеи Тарасов успешно реализует, используя возможности «Грот-банка» и других резниченковских подразделений и не всегда ставя в известность самого Резниченко.

Григорий Александрович попытался тогда в первый и в последний раз выяснить отношения с Тарасовым, заранее подозревая обреченность этого мероприятия на неуспех.

— Какой-то бардак получается, — немного нервничая, сказал Григорий Александрович. — За моей спиной дела делаются, деньги приходят и уходят…

— Н-не бардак. У м-меня все под к-контролем, — успокоил его Тарасов.

— Но я-то не в курсе?

— А тебе эт-то надо? — напрямую спросил его Тарасов. — Тебе что, д-денег на жизнь не хватает?

— Хватает.

— Н-ну и все. P-работай спокойно.

— Мы же так не договаривались…

— В-вот ты чего вспомнил! Т-так это когда б-было? Ст-то лет назад. С-ситуация изменилась…

— Это что же изменилось? — язвительно поинтересовался Резниченко, хотя ответ вертелся на языке: увеличились аппетиты самого Тарасова. Получив к своим старым связям и опыту деньги Резниченко, бывший полковник ощутил себя способным на такое…

— 3-знаешь что, — уклонился от прямого ответа Тарасов. — Т-ты, наверное, не представляешь, к-как тебе повезло. Т-ты не понимаешь, какие проблемы я с тебя снял. С-сколь-ко денег ты н-на этом выиграл?

— Один я?

— Х-хорошо, и я тоже. Т-только не надо сарказма. Я твой с-счастливый билет. И подумай на д-досуге, что бы было, если б-бы я ушел куда-то в другое место. Я— то б-без тебя обойдусь. А т-ты без меня? Сожрут тебя с п-потрохами! Так что лучше не м-мути воду…

Резниченко нахмурился и промолчал. Тем более что в словах Тарасова была и правда. Григорий Александрович чувствовал, что дело его крайне нуждается в безопасности, но не слишком ли высокую цену он платит за это?

Масштабы самостоятельных операций Тарасова увеличивались, и однажды Резниченко поймал себя на мысли, что ЕГО дело уже не совсем ЕГО. Какой процент подмял под себя Тарасов — сказать было трудно, но уж явно не тот, что был условлен в их первоначальном соглашении.

Резниченко даже затосковал по временам бандитской «крыши», когда он, по крайней мере, чувствовал себя полновластным хозяином своего бизнеса. Не то что теперь.

Теперь Григорий Александрович ощущал себя стоящим посреди океана на крохотном островке, вокруг которого описывает круги голодная акула. И достаточно неосторожного движения, чтобы оказаться рядом с ее безжалостными челюстями. Она тут же разорвет свою жертву на куски.

Резниченко опасался, что, посвятив Тарасова в их взаимоотношения с Шульцем, он сделает этот неосторожный шаг, после которого у Григория Александровича не останется ни одного шанса сохранить за собой свое дело. На проявление слабости Тарасов, как истый хищник, ответит немедленным нападением.

— Ну что ж, — скажет он. — Долг — это святое. Н-надо отдавать. Чт-то, нет денег? Н-не беда, я помогу. Только ты взамен сделаешь меня единственным хозяином в «Гроте» и в прочем твоем хозяйстве. А я р-решу твою проблему, идет?

Вот поэтому Григорий Александрович и не рвался под защиту человека, который должен был всячески охранять его. Еще неизвестно, кто опаснее — Шульц или Тарасов.

Всего этого Григорий Александрович не стал объяснять Кожину — слишком долго, слишком сложно, да и кто знает, что на уме у человека, работающего в службе безопасности? Может быть, он уже давно работает на Тарасова, и тогда излагать ему свои подозрения, изливать душу было бы по меньшей мере легкомысленно.

И Григорий Александрович решил не пускаться в долгие рассуждения. Он сказал:

— Ты можешь мне организовать одну вещь?

— Смотря какую, — жизнерадостно ответил Кожин. Развалившись на скамейке, он в упор разглядывал ноги проходящих девушек и просто жмурился от удовольствия. — Если вагон героина пригнать, то вряд ли.

— Человека убить.

— А героина вам, значит, не надо? Жаль, это было бы поинтереснее. Убить человека — это так банально…

— То есть не сможешь?

— Я же такого не говорил. С большим удовольствием я достал бы вагон героина, но раз такое дело…

— А что это тебя на героине зациклило? Уж не Тарасов ли подпольную торговлю героином организовал?

— Если Тарасов организует что-нибудь подпольное, то ты об этом никогда не узнаешь.

— Значит, не героин.

— А зачем ему? Сам он кокаин нюхает.

— Вот видишь, ты же знаешь…

— Так он этого не скрывает. А то, что он скрывает, этого никто ни знает.

— Даже ты? — усмехнулся Резниченко.

— А что я? Я — изгой, чужой среди своих. На меня там смотрят как бы сквозь — не замечают моего присутствия. Правда, зарплату вовремя выдают. Претензий не имею.

— Так что же насчет моей просьбы? Сделаешь?

— Человечка-то? Запросто.

— Но это не должно проходить без Тарасова и его людей, понимаешь?

— Ну разве я похож на идиота? — резонно спросил Кожин. И сам ответил, опередив собеседника: — Конечно, не похож. Насолил вам кто-то?

— Хочет насолить.

— Адрес, фотография, имя, фамилия.

— Завтра передам. Фотографии, правда, нет.

— Не беда, что-нибудь придумаем.

— Ты сам займешься?

— Мы уже договорились, что я не похож на идиота, — обиженно сказал Кожин. — Не волнуйтесь, люди найдутся. Но потребуются расходы.

— Сколько?

— Сначала аванс, — стал загибать пальцы Кожин. — Потом текущие расходы…

— Это еще что такое?

— Оружие в таких делах используется один раз, — пояснил собеседник. — Сработал и выбросил. Вот тебе расход на оружие. Потом — если за твоим обидчиком надо ехать куда-то…

— Никуда не надо. Он здесь, в Москве.

— Тебе везет, сразу сэкономишь. Плюс посреднику.

— Это тебе, что ли?

— Да нет, я работаю бесплатно. На общественных началах, и твой заказ передам одному человеку, который постоянно такими вещами занимается. Он уже и будет нанимать исполнителей. Вот ему-то и надо будет заплатить, потому как он тебе не родственник и бесплатно работать не будет.

— Значит, аванс…

— Да, пару штук баксов. Не больше. Остальное — после дела. Когда будешь уверен, что дело сделано.

— Хорошо. Только надо это быстро провернуть…

— Как скажешь, — пожал плечами Кожин. — Если сегодня дать координаты и бабки, то завтра сможешь заказывать музыку на похороны этого типа.

— Пусть его закопают без музыки, — мрачно произнес Резниченко.

Телефон, цифры которого были золотом вытиснены на визитной карточке Шульца, был не московский. И даже не российский. Григорий Александрович посмотрел в справочнике и выяснил, что номер это германский. Шульца, видимо, потянуло на родину предков, и он обосновался в пригороде Мюнхена.

«Ну и сидел бы там, сволочь!» — зло подумал Резниченко.

Но заботливый Феликс приписал от руки и свои московские координаты.

Резниченко надавил семь клавиш на своем «Панасонике», и через несколько секунд услышал в трубке знакомый голос:

— Господин Кирхт у телефона.

Григорий Александрович растерянно замолчал, но потом вспомнил: «Он же теперь не Шульц. Он поменял фамилию».

— Алло, — настойчиво повторил в трубке Шульц. — Я слушаю.

— Это я, Григорий, — наконец решился Резниченко.

— Гутен таг, Григорий, — весело отозвался Шульц. — Я рад, что ты не стал испытывать мое терпение и так быстро вышел на связь. Ты уже приготовил для меня подарок? И перевязал его синей ленточкой?

— Возможно, — уклончиво сказал Резниченко. — Я хотел бы с тобой встретиться. Завтра. После обеда.

— Если ты хочешь снова разыграть спектакль из жизни нищих, то он мне уже надоел, — холодно ответил Шульц. — Я все тебе сказал. Теперь я только жду свои деньги. Напрасно тратить время я не собираюсь.

— Я принесу деньги. Не все, правда. То, что успел собрать. И поговорить хочу заодно.

Шульц задумался, а потом быстро спросил:

— Ты будешь один?

— Один, — Резниченко почувствовал, как покрывается холодным потом: маленький очкастый убийца почуял, что против него замышляется. Он чувствовал запах крови, потому что собственные его руки были в ней по локоть.

— Ну ладно, — по-прежнему весело сказал Шульц. —

Я приду. Но твоим пропуском на встречу будет твое одиночество и чемодан, полный денег. Идет?

— Идет, — облегченно выдохнул Резниченко. Он понял, что никакого предчувствия у Шульца нет, а значит, скоро низкорослый подонок получит свои девять граммов свинца промеж глаз.

— Где мы встретимся?

— Я не хочу таскаться по городу с целым состоянием в чемодане. Тем более твоим состоянием.

— Ну да, — довольно произнес Шульц. — Так что ты предлагаешь?

— Предлагаю встретиться недалеко от моего офиса. «Пицца-хат» за углом, напротив ювелирного магазина, знаешь?

— Знаю, знаю. И где твой офис, знаю, и где ты пиццу ешь, тоже знаю.

— Тогда завтра в четыре часа дня, устраивает?

— Устраивает. Только знаешь что?

— Что?

— Я тебя очень прошу, Гриша, не пытайся устраивать всякие глупости. Во-первых, у тебя ничего из этого не выйдет. Во-вторых, ты меня знаешь. Мне кажется, я вчера тебе достаточно напомнил о себе. Я — маленький человек, и поэтому в меня трудно попасть, меня трудно уничтожить. А ты… Ты даже не представляешь, сколько у тебя слабых мест. И если ты хотя бы пальцем пошевельнешь в моем направлении, то я ударю сразу по всем твоим слабым местам. Понятно?

— Не совсем. Зачем ты так стараешься меня запугать? Я могу умереть от страха, и тогда тебе не достанется ни копейки.

— Это плохая шутка.

— Тогда не запугивай меня.

— Я подумаю над твоим предложением, — хмуро сказал Шульц.

Повесив трубку, он посмотрел на Макса и медленно проговорил:

— Что-то уж Гриша больно развеселился. Вчера он был не такой, совсем не такой.

— Ну и что? — Макс сидел на кровати и выковыривал грязь между пальцев своих ног. Шульц поморщился:

— Прекрати это свинство. Слушай, что я тебе говорю.

— А что?

— Если он в состоянии так со мной разговаривать, то он или уже нашел деньги, или думает, что я ему не опасен.

— И что? — механически повторил Макс, не особо прислушиваясь к рассуждениям босса.

— А вот что: если он действительно приготовил деньги, значит, у него их гораздо больше, чем мы предполагали. А если он думает, что я для него не опасен…

— То что?

— Он собирается нас пришить, вот что, — Шульц снисходительно посмотрел на неразумного помощника. — Ты понял?

— То есть мы его грохнем? — сделал свои выводы Макс.

— Мы же не убийцы, Максик. Мы сначала получим с него все, что сможем. А уже потом…

В эти же минуты Резниченко снова звонил Кожину. Он назвал ему место и время, когда встретится с Шульцем. Он велел ему заехать вечером и забрать аванс. Он велел ему поторапливаться, чтобы завтрашний обед в «Пицца-хат» стал последним приемом пищи в жизни Шульца.

— Желание клиента — закон для нас, — с энтузиазмом ответил Кожин.

И только возникла после этого разговора слабая надежда, что завтра все несчастья развеются как дурной сон, исчезнут вмести с Шульцем из жизни Григория Александровича, тут же страхи немедленно напомнили о себе, будто призраки, возникшие за спиной и легонько тронувшие белесыми пальцами плечо.

Сначала аппарат внутренней связи заговорил голосом Анжелы:

— Григорий Александрович, тут к вам из службы безопасности…

Резниченко наивно подумал, что это Кожин зашел поболтать, и сказал:

— Пусть войдет.

Но вошел вовсе не Кожин, отчего Григорий Александрович сразу растерялся и удивился. В дверях появился Казаков, тоже заместитель начальника службы безопасности, но, в отличие от Кожина, заместитель настоящий, с реальной властью и обширными полномочиями.

Казаков пришел не один. За ним в кабинет уверенной поступью вошел высокий молодой человек в черных джинсах и белой рубашке. В руках у него был маленький чемоданчик. Незнакомец с любопытством оглядел кабинет и самого Григория Александровича, не испытывая при этом ни капли смущения. Резниченко вдруг ощутил неприязнь к этому визитеру.

— В чем дело? — стараясь быть жестким, спросил он Казакова. Тот нахмурился:

— Дело серьезное, Григорий Александрович. Мы присядем?

— Садитесь, — разрешил Резниченко и глазами показал Казакову на второго гостя. Казаков понял немой вопрос:

— Григорий Александрович, это следователь…

— Шестов Андрей Владимирович, — представился парень и уселся на диван рядом с Казаковым.

— Так, — напрягся Резниченко. — И что же вы расследуете у нас?

— Не только у вас, я расследую вообще…

— Григорий Александрович, — вступил в разговор Казаков. — Помните, наш охранник, Володя Прошаков, вчера пропал?

— Почему пропал? — прикинулся недоумевающим Резниченко. — Он просто куда-то ушел посреди рабочего дня и не вернулся. Ну я и попросил у вас других людей, посерьезнее…

— Да, это все так, — кивнул Казаков. — Дело в том, что вчера он не вернулся домой. То есть пропал.

— Даже так? — Григорий Александрович продолжал свои театральные упражнения, но не был уверен, что у него получается убедительно.

— К сожалению, — развел руками Казаков. — А дальше еще хуже…

— Хуже?

— Не будем играть в тайны, — сказал следователь. — Сегодня рано утром в Измайловском парке было найдено тело вашего охранника. Убит выстрелом в голову. Убит был, видимо, еще вчера.

— О Господи, — Резниченко прикинулся потрясенным до глубины души, для чего больших усилий не понадобилось, до сих пор при воспоминании о подвале и звуке взводимого курка его била дрожь. — За что же его?

— Деньги и документы остались при нем, — следователь раскрыл свой чемоданчик. — Вот почему мы так быстро выяснили, кто он такой…

— Но за что же его?

— Сейчас я расскажу, — пообещал Шестов, и при этих его словах Казаков помрачнел. Следователь достал из чемодана белый большой конверт и вытащил оттуда несколько фотографий, держа их пока изображением вниз. — История, мягко говоря, нехорошая. И я, обсуждая ее сейчас с вами, надеюсь, что ни слова из нашего разговора не выйдет за пределы этого кабинета.

— Это и в наших интересах, — буркнул Казаков. — Даже больше чем в ваших.

— Да что, черт побери, там случилось?! — не выдержал Резниченко. — Объясните мне в конце концов!

— Непременно, — кивнул Шестов. — Ваш бывший охранник лежал в кустах, в довольно безлюдном месте этого парка. Но это было не единственное тело, которое мы там обнаружили.

— Не единственное? — Резниченко побледнел. Что еще выкинул этот ублюдок?

— Рядом с трупом Владимира Прошакова было обнаружено тело подростка лет одиннадцати-тринадцати. Также умершего насильственной смертью. Ему свернули шею.

— Кто? — едва слышно спросил Резниченко.

— Если бы мы знали, кто, мы бы не посещали вас и не донимали бы вас вопросами, — вздохнул следователь. — Но это еще не все. Верхняя одежда на подростке была расстегнута. А кое-где разорвана. Ниже пояса он был обнажен.

Резниченко почувствовал рвотные позывы.

— То есть можно предположить, что в отношении подростка предполагались или были совершены развратные действия, — с каменным лицом продолжал Шестов.

— Мерзавцы, — сказал Резниченко, глядя на противоположную стену и боясь встретиться взглядом с Шестовым или Казаковым. — Какие мерзавцы!

— Григорий Александрович, — следователь перевернул свою пачку фотографий изображением вверх. — Я скажу вам еще одну вещь: брюки на Прошакове тоже были расстегнуты.

Резниченко сначала даже не понял смысла произнесенной фразы. Он продолжал тупо смотреть в стену:

— Ну и что?

Следователь и Казаков переглянулись, и следователь стал терпеливо разъяснять:

— Я пока не имею права ничего утверждать окончательно, но состояние двух этих обнаруженных тел наводит на определенные выводы.

— Какие?

— Как мне ни прискорбно об этом говорить, но, видимо, ваш охранник занимался развратными действиями с несовершеннолетним.

— Володя?! Да вы что?

— Я понимаю вашу реакцию, и тем не менее… Будет проведена тщательная экспертиза, и мы с высокой степенью точности установим, были ли на самом деле развратные действия. Но сейчас рабочая версия у нас именно такая.

— Подождите… Но его же застрелили? Кто-то убил его!

— Да, убийство мы как раз и расследуем. Возможно, Прошаков был не один, а действовал в компании с другим человеком. Они поссорились из-за подростка, и второй застрелил вашего охранника.

— Это ваша рабочая версия?

— Мы пока настаиваем на том, что преступление произошло из-за… Как бы поприличнее выразиться… Из-за соперничества двух гомосексуалистов. Пока мы думаем так. Фактов, опровергающих эту версию, нет.

— Но Андрей Владимирович хотел задать вам несколько вопросов, — подал голос Казаков. — Потому что вы хорошо знали Прошакова. Я со своей стороны уже заявил Андрею Владимировичу, что Прошаков был совершенно нормальным парнем и никогда не был замечен в таких делах.

— То, что он не был замечен, еще не говорит о том, что он этим не занимался, — заметил Шестов. — Григорий Александрович, вы тоже ничего особенного не замечали в Прошакове?

— Нет, конечно, нет.

— Никаких странностей в поведении?

— Нет. Правда, я не был с ним в каких-то близких отношениях… — Резниченко заметил, что следователь улыбнулся краем рта. — Он был просто подчиненным! Просто охранник и водитель! И ничего особенного в нем не было! О своих сексуальных пристрастиях он мне не рассказывал!

— Понятно, — кивнул следователь. — Как я и думал, кстати, совершенно случайно, вам не попадался на глаза этот мальчик? Может бьггь, вы проезжали мимо на машине, и Прошаков помахал ему рукой? Или что-нибудь в таком духе?

— Ну я же вам русским языком говорю, не махал он никаким мальчикам! И мне на колено руку не клал! Что вы еще хотите?

— Просто посмотрите. — Следователь поднялся с дивана и разложил перед Резниченко с десяток фотографий: мертвый Володя — общим планом и крупно — два тела лежат рядом, оба лицами вниз; мертвое лицо Прошакова — в фас мальчик…

— Незнаком? — настойчиво продолжал допытываться Шестов. — Никогда его не видели? Нам нужно установить его личность, а документов, естественно, при нем никаких… Придется в СМИ запускать…

— Куда запускать? — Резниченко не мог оторвать глаз от мертвого лица подростка.

— В средства массовой информации. Отдадим эту фотографию, пусть в газетах печатают, по телевидению показывают. Может, кто и опознает… Но вам это лицо незнакомо?

— Нет, — сказал Григорий Александрович. Он постарался отчеканить эту фразу ясно и отчетливо. — Я никогда его не видел.

— Я вообще-то и не надеялся, — Шестов собрал фотографии в конверт. — Но формальность, никуда не денешься…

— Понятно.

Резниченко чувствовал, что если сейчас следователь и Казаков не выйдут из кабинета, то он взорвется истерическим воплем и начнет крушить мебель, биться головой о стены и ломать дорогую оргтехнику… Сначала Володя, преданный и оболганный, убитый ни за понюшку табака, просто для того, чтобы напугать Резниченко, а теперь еще и пацан.

Если рассуждать здраво, то парень получил по заслугам — именно с его пульверизатора начались вчера неприятности Григория Александровича, но вопреки здравому смыслу Резниченко не чувствовал никакого злорадства. Возможно, потому, что думая о сломанной детской шее мойщика стекол, он помнил о своей Светке и о вчерашнем визите Шульца.

Он показал, что может пробраться к самому дорогому, что есть у Резниченко, — к семье, и он показал, что может с этой семьей сделать. Попробуй Григорий Александрович дернуться против — и в следующий раз в Измайловском парке обнаружат тело Ольги или Светки. В этом смысл шульцевских предупреждений. И Резниченко зажмурился от переполнявшей его смеси страха и нечеловеческой ненависти.

— У меня только будет просьба, — сказал Казаков. — Я думаю, что и Григорий Александрович к ней присоединится…

Заместитель начальника службы безопасности взглянул на шефа, но тот сидел с закрытыми глазами и ни на что не реагировал. Тогда Казаков сам обратился к Шестову:

— Этот случай… Он может скомпрометировать нашу фирму, лечь пятном… Хотя еще ничего и не доказано. Поэтому мы бы хотели, чтобы в прессе не появлялись название нашей фирмы, имя Григория Александровича и тому подобные сведения… Это возможно?

— Я вас хорошо понимаю, — согласился Шестов. — Со своей стороны я сделаю все возможное. Но журналисты — знаете, они могут это раскопать. Так что гарантировать на сто процентов не могу. К сожалению.

Он поднялся и пошел к дверям. На пороге кабинета следователь остановился и посмотрел на Резниченко:

— Полагаю, в ближайшее время вы получите повестки для официального допроса. Это не займет много времени.

Резниченко кивнул, не поднимая глаз.

— Григорий Александрович, если вы что-то вспомните о Прошакове и обо всем этом деле, позвоните мне, я оставлю телефон вашему референту. Или вы уже что-то вспомнили?

Резниченко поднял голову и на секунду встретился взглядом с Шестовым. Это был его последний шанс повернуть ход событий в другом направлении — рассказать все, всю правду, передать эту историю в руки тех, кто по своим обязанностям должен был обеспечивать его безопасность.

Но он помнил, сколько уже успел наврать. Он помнил, какой ужас испытал вчера, обнаружив следы Шульца у себя дома. Он знал, что, доверив Шестову свою тайну, может ожидать ареста Шульца. Возможно, его осуждения. Но сможет ли Шестов обеспечить безопасность семье Резниченко? Вряд ли. И, взвесив все это в течение секунды на чашах весов, он в очередной раз за сегодняшний день сделал свой выбор.

— Нет, я ничего не вспомнил, — сказал Резниченко. — Я же вам уже объяснял: я довольно плохо знал покойного. Всего хорошего, Андрей Владимирович. — Держите нас в курсе расследования.

— Хорошо, — на лице Шестова появилось некоторое удивление таким решительным выпроваживанием его из кабинета.

— А вас я бы попросил усилить контроль за отбором людей в службу безопасности, — повернулся Григорий Александрович к Казакову. — Видите, что получается. Просто позорище какой-то… Идите.

Резниченко дождался, пока заместитель начальника службы безопасности закроет за собой дверь, и набрал номер Кожина.

— Ты уже договорился? — спросил он сразу.

— О чем? — не понял Кожин.

— О нашем деле. О чем мы с тобой сегодня разговаривали, — Резниченко вытер со лба капли пота.

— Ах об этом… Да, договорился. Люди уже готовятся.

— Ясно, — Резниченко положил трубку. Механизм уже запущен в действие, и остановить его нельзя. Значит, он сделал правильно, что не стал исповедоваться Шестову. Выбор сделан, люди готовятся.

Остается лишь встретить завтра Шульца и вывести его за белые ручки под перекрестие прицелов.

А потом расслабиться и наслаждаться замечательным зрелищем. Потому что смерть врага — всегда самое лучшее шоу.

Но Резниченко несколько торопил события, хотя и не по собственной вине. Привыкший к неторопливому и бездеятельному существованию на своем посту Кожин и после разговора с Григорием Александровичем повел себя соответственно: не стал суетиться и решил отложить сеанс связи с посредником на поздний вечер.

Так что звонок Резниченко застал его врасплох: Кожин не хотел выглядеть в глазах своего благодетеля полным болваном и сказал ему именно то, что, по мнению Кожина, Григорий Александрович хотел услышать.

И, только положив трубку и негромко чертыхнувшись в свой собственный адрес, Кожин наконец приступил к делу.

Он набрал номер своего хорошего знакомого, который был известен узкому кругу друзей как Аркадий Семенович. Кожин принадлежал к этому кругу.

— Аркадий Семенович, — вкладывая в свой голос как можно больше уважения, сказал Кожин. — Это Анатолий. Извините, что беспокою…

— Слушаю тебя, Толик.

— Один мой хороший знакомый просит вас о маленьком одолжении…

— Да? И когда же ему нужен результат?

— Дело очень срочное. Хорошо бы завтра.

— Ох, Толик, — вздохнул Аркадий Семенович. — Немного ты не ко времени.

— А что такое?

— Да я собрался на отдых, в санаторий. Печень подлечить, уже и билет на самолет взял…

— Аркадий Семенович, — забеспокоился Кожин. — Очень хороший знакомый, просто нельзя ему отказать.

Он представил, как будет объяснять Резниченко, почему посредник, уже якобы договорившись о деле, на следующий день улетает поправить здоровье. Из-за своей нерасторопности Кожин рисковал оказаться в идиотской ситуации. Поэтому он постарался изо всех сил убедить Аркадия Семеновича взяться за это дело.

— Это очень простое дело… Одно маленькое одолжение.

— Одно? — Собеседник задумался.

— Да, и не будет проблем с благодарностью.

— Сможешь сегодня доставить первую часть?

— Никаких проблем, Аркадий Семенович! — радостно отрапортовал Кожин.

— Тогда заезжай вечерком. Привези первую часть и картинки.

Это означало, что Кожин должен привезти вечером аванс и описание жертвы. Аркадий Семенович милостиво проговорил в трубку:

— Ладно уж, если так просишь, задержусь на пару дней.

— Спасибо, спасибо, Аркадий Семенович, — Кожин даже засмеялся от радости: так ему повезло!

Вечером того же дня он привез Аркадию Семеновичу аванс — три тысячи долларов — и рассказал во всех подробностях, где и когда произойдет встреча Резниченко и Шульца.

— И чтобы подозрение ни в коем случае не пало на моего знакомого, — напомнил Кожин.

— Ты хочешь поучить меня моему ремеслу? — улыбнулся Аркадий Семенович. — Тогда иди и сам оказывай своему знакомому услугу.

— Ну что вы, что вы, — Кожин рассыпался в извинениях.

— А раз так, то не напоминай мне элементарных вещей.

Аркадий Семенович выпроводил за дверь Кожина и убрал деньги в тайник. На следующее утро он вызвал по пейджеру семерых своих постоянных исполнителей, которые казались ему способными на выполнение такого задания. Всего в «каталоге» Аркадия Семеновича было около тридцати специалистов в разных областях, однако в этом случае он мог выбирать только из семи.

В течение часа отозвались все семеро, но Аркадий Семенович поручил дело первым двум, наиболее шустрым.

Исполнитель, позвонивший Аркадию Семеновичу третьим, изрядно его повеселил. Он принялся возмущаться, что дело отдали не ему.

— Надо быть пошустрее, — сказал Аркадий Семенович.

— Пошустрее? — обиженно дыша в трубку, возмутился исполнитель. — Ну раз вам нужно пошустрее, то и нанимайте себе…

— Кого? — язвительно поинтересовался Аркадий Семенович, подумав про себя, что у его исполнителей развилось слишком больное самолюбие.

— Кроликов! — крикнул исполнитель ему в ухо. — У них, правда, мозгов нет, но зато они очень шустрые!

— Не стоит это воспринимать так близко к сердцу, — начал утешать собеседника Аркадий Семенович. Сам он улыбался, и фраза про кроликов почему-то ему запомнилась.

Около двух часов дня двое направленных на дело стрелков позвонили ему и заверили, что все будет в порядке. Они уже занимали позиции напротив «Пицца-хат».

— С Богом, — коротко сказал Диспетчер. Так его называли люди, связанные с ним секретной и жестокой работой. Остальные же знали его под именем Аркадий Семенович.

— Я сегодня уйду пораньше, — сказал Григорий Александрович Анжеле. — Хочу устроить дочку в спецшколу, надо поговорить с директором. Будут у меня что-нибудь требовать взамен…

— А как же без этого, — сочувственно отозвалась Анжела. — Если есть что с человека взять, они обязательно возьмут. Подарите им пару списанных компьютеров, они и успокоятся.

— Ты думаешь, они возьмут? — Резниченко с сомнением покачал головой. — Но все равно спасибо за идею. Посмотрим, может быть, так и получится.

В вестибюле его поджидал Вадим, и Григорий Александрович произнес заранее подготовленную фразу:

— Готовь машину, минут через тридцать поедем. А я сейчас перекушу за углом и вернусь.

— Григорий Александрович, я должен следовать вместе с вами.

— Я иду всего лишь на соседнюю улицу. Я хочу поесть. И ничего больше.

— Это не имеет значения. Я должен идти с вами.

— Но ты будешь мне мешать…

— Григорий Александрович, — Вадим перешел на шепот. — У меня есть вполне конкретные обязанности, за выполнение которых я получаю деньги. Если я не буду их выполнять, меня вышибут с работы коленом под зад.

— Отлично, твоя обязанность — выполнять мои распоряжения. Я приказываю тебе дожидаться меня здесь, понятно?

Вадим отрицательно помотал головой:

— Моя обязанность — постоянно быть рядом с вами. Если кто-то из моего начальства узнает, чїо я был здесь, а вы ходили один обедать…

— Никто не узнает.

— Узнает. Если за обедом вы поперхнетесь, а меня не будет рядом…

— Достаточно, — мрачно сказал Резниченко. Он посмотрел на часы: без десяти четыре, дальнейшие дискуссии могли привести к опозданию на встречу. На самую главную встречу в жизни Резниченко. И он сдался. — Я понял твои обязанности. Пошли.

— Григорий Александрович, — продолжил уже на ходу Вадим. — Если это тайная встреча, то…

— Тайная? — сделал возмущенное лицо Резниченко. — От кого?

— Если это конфиденциальная встреча, — поправился Вадим, — то я могу находиться на расстоянии. Меня не будет видно вашему собеседнику, но я буду все держать под контролем.

— Отлично. Мне нравится, когда все под контролем, — с улыбкой сказал Григорий Александрович. Чуть помахивая небольшим чемоданчиком, он в сопровождении Вадима двинулся в сторону «Пицца-хат».

В чемоданчике лежали четыреста тысяч долларов сотенными купюрами. Сорок пачек по десять тысяч долларов в каждой. Общим весом чуть более трех килограммов. Покрытые сверку свежим номером «Коммерсант-Дейли». Приманка, на которую должен был купиться Шульц.

Феликс Эдуардович поджидал своего старого знакомого, сидя в своем «форде» рядом с рестораном. Он дождался, пока Резниченко остановился у дверей «Пицца-хат» и начал вертеть головой в поисках Шульца. После этого он и Макс вылезли из машины.

— Предупреждаю, — сказал Григорий Александрович. — Здесь рядом моя охрана, и если что…

— Да мы абсолютно мирные люди, — хлопнул его по плечу Шульц. — Ничего с тобой не случится. Хотя в прошлый раз даже наличие охраны не спасло тебя от некоторых неприятностей…

— Это ты к чему? — напрягся Резниченко.

— Просто так, к слову пришлось, — успокоил его Шульц; — Мы же деловые люди, а не бандиты. Мы можем решить все проблемы цивилизованным путем. Ну что, пойдем обсудим наши дела?

Напротив Резниченко стояли Шульц и Макс. Хотя Григорий Александрович и описал Кожину жертву как маленького очкастого человека, но, чтобы у невидимых стрелков не было никаких сомнений, он, превозмогая отвращение, взял Шульца под локоть и сказал:

— Прошу…

— Какие манеры! — притворно удивился Шульц. — Мы в восхищении!

Они прошли в ресторан, и Макс неотступно следовал за ним.

— Я-то без охраны, — напомнил Григорий Александрович. — А ты с собой потащил этого…

— Разве это охрана? — вздохнул Шульц. — Он не охранять меня идет, он пузо набивать идет, прорвушка ненасытная… Максик посидит за соседним столиком, пожрет чего-нибудь. Ты не будешь возражать, надеюсь? А что касается охраны, то я всегда умел сам за себя постоять, разве ты не помнишь? Это же вы, воротилы финансового мира, без взвода телохранителей в туалет не пойдете…

Макс сидел за соседним столом и энергично двигал челюстями. Это зрелище отбило у Резниченко всякий аппетит, и он ограничился стаканом колы. Шульц внимательно смотрел на Григория Александровича, чуть улыбаясь.

— Начал худеть? Правильно, никогда не поздно…

— Я не буду вести с тобой светские беседы, — Резниченко пытался говорить спокойно и уверенно. — Вот мое предложение к тебе.

Он положил на стол чемоданчик.

— Не знаю, кто и что наврал тебе о моих несметных богатствах… Но три миллиона я никогда не смогу собрать, даже если разденусь до нитки. То, что я могу тебе отдать, я принес. Мне кажется, это справедливая сумма за те три тысячи.

— Сколько? — безразлично спросил Шульц.

— Четыреста тысяч наличными.

— Покажи.

Резниченко приоткрыл замок и повернул чемодан к Шульцу. Тот приподнял газету, прикрывавшую пачки денег, оценил содержимое чемодана и кивнул.

— Хорошо.

— Так ты возьмешь? — Резниченко подвинул чемодан к Шульцу, еще не веря в быструю удачу своего предприятия.

— Возьму, — Шульц поставил чемодан на пол у своих ног. — И это возьму, и то, что ты еще остался должен. Два миллиона девяносто тысяч. Торопись, через восемь дней я вновь повышу процент.

— Феликс, — Резниченко ощутил сильное желание ухватить Шульца за волосы и двинуть лицом об стол. — Я же тебе объясняю, это невозможно…

— Постарайся, — сказал Шульц.

— Все, что я мог, я уже принес!

— Ну я же не кретин, — негромко сказал Шульц. — Ты за сутки собрал четыреста тысяч, дураку ясно, что это не предел. Ты бы не успел за сутки продать свои машины, недвижимость, ценные бумаги и что там еще есть у тебя… Резерв еще ого-го какой! Поспеши с этим…

— Ты хочешь меня разорить?

— Я хочу вернуть мои деньги, — размеренно проговорил Шульц, словно объясняя элементарную вещь несообразительному ребенку. — И ничего больше. Ты никак не можешь понять простой вещи: вся твоя жизнь за последние десять лет велась за чужой счет.

— Что? Какой еще чужой счет?

— За мой счет, Гриша, — грустно сказал Шульц. — На тех трех тысячах, которые я тебе дал, ты построил свое счастье. Свое дело, свою семью и так далее. Конечно, ты и сам трудился, но в основе, как три кирпичика, лежали мои деньги.

— А сейчас ты хочешь их вытащить, чтобы меня всего завалило к чертовой матери, — в сердцах буркнул Резниченко. — Так, что ли?

— Знаешь, Гриша, — ласково сказал Щульц. — Если бы я хотел мести, если бы я хотел, чтобы вся твоя жизнь развалилась на мелкие кусочки, то я бы действовал по-другому. А я умею так действовать. Помнишь своего охранника, там, в подвале? А твоя жена очень доверчива и открывает дверь первому встречному, который назовется старым приятелем ее мужа. Это ты помнишь? Представляешь, что могло тебя ожидать позавчера в твоей квартире, если бы я действительно хотел сделать тебе больно?

Резниченко молчал.

— Я не хочу тебя уничтожать. Пока. Хотя мог бы поступить так же остроумно, как и с твоим охранником. Представляешь, какой скандал бы начался, если в Измайлове рядом с этим пацаном нашли бы тебя с расстегнутыми штанами? Вот бы повеселилась твоя семья! Но я милостив, я даже помог тебе отмазаться от гибели охранника — ведь теперь о нем думают как о гомосексуалисте и ищут корни убийства в тех кругах. Никто не подозревает, что это связано с тобой.

— И с тобой.

— Ну я-то человек маленький. Мною никто не интересуется. А вот ты — другое дело… Случись еще что-нибудь в таком духе, тобой очень заинтересуются. И знаешь, кто заинтересуется странностями твоей жизни в первую очередь?

— Кто?

— Некто господин Тарасов, — с торжествующей улыбкой произнес Шульц. — У вас же довольно специфические отношения. Вляпайся ты в какую-нибудь дерьмовую историю, и Тарасов тебя съест вместе с тапочками. Ты же ему ни хрена больше не нужен.

— Не лезь, куда не просят, — процедил сквозь зубы Резниченко.

— Как скажешь, Гриша, как скажешь. Не хочешь говорить об этом, давай вернемся к нашим кирпичикам. Я не вытаскиваю их сам. Я прошу тебя сделать это. Чтобы все было тихо-мирно, чтобы не было жертв. У тебя же останется еще много всего, у тебя останется семья, в конце концов. Ты же любишь свою семью, Гриша? Ты не хочешь, чтобы с ней произошел несчастный случай? Так вот, остается восемь дней. За тобой еще два миллиона…

— Почему ты появился именно сейчас? — тихо сказал

Резниченко, обращаясь не столько к Шульцу, сколько к самому себе. Но Шульц решил ответить на его вопрос:

— Наверное, так должно было случиться. Потому что когда меня повязали в восемьдесят седьмом, это тоже было ох как не ко времени! Такие возможности открывались, такие деньги люди делали! А я… Я тоже тогда спрашивал: «Почему именно сейчас?» Никто мне не мог ответить. И вот я валил лес и все время думал, а сколько же денег за это время я смог бы сделать на воле? И сам себе говорил: «Много, Феликс, много…» Так не за мой ли счет ты существовал все это время? И не этих ли самых трех тысяч мне не хватило, чтобы подмазать следствие? Может, хватило бы, а?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Все свои деньги тогда через адвоката на подмазки пустил. От «вышки» отмазался. Зону хорошую выбил. Еще бы эти три тысячи… Может, вполовину срок бы скостили. Или вообще… Кто его знает. Что было, то было. Но жизнь моя вкривь пошла с того момента. Десять лет я прожил не так, как мог бы. И три миллиона — не слишком большая компенсация за десять потерянных лет. Так-то, Гриша…

Шульц встал из-за стола и повернулся к Максу:

— Хватит жрать. Пошли отсюда. А ты, — он посмотрел на Резниченко. — Ты помни все, что я сказал. И не буди во мне зверя. Или…

Он пошел к дверям, а Макс, вытирая на ходу рот рукавами, побежал следом.

Резниченко молча смотрел им в спины, думая о том, что надо бы держаться поближе и успеть подобрать чемоданчик, который через пару секунд выпадет из мертвой руки Шульца.

— Он отдал деньги? — спросил Макс в дверях ресторана.

— Не все. Далеко не все.

— Но хоть что-то…

— Ты же не думаешь, что мы на этом остановимся?

— Нет.

— Тогда иди заводи машину, — сказал Шульц и огляделся: вокруг все выглядело вполне спокойно, а значит, Резниченко повел себя прилично и не устроил неприятных сюрпризов.

Шульц довольно улыбнулся, не зная, что именно в этот момент его голова оказалась на прицеле у снайпера, засевшего на чердаке дома напротив. Второй стрелок находился внизу, на улице, метрах в пятидесяти от Шульца. Он держал в руке рацию, чтобы после выстрела немедленно сообщить снайперу результат. А в случае необходимости мог и добить жертву. Для этой цели он имел под пиджаком в кобуре пистолет «ТТ» с глушителем.

Снайпер задержал дыхание и положил палец на спусковой крючок. В это время Шульц потянулся за своими темными очками, которые снял в ресторане. Прятать за них свое лицо стало обязательной привычкой. Очки лежали в нагрудном кармане пиджака слева, и он достал их двумя пальцами, чтобы не коснуться стекол.

Стекла очков блеснули на солнце, пустив зайчик в глаза снайперу. Палец очень плавно спустил курок, но пуля прошла в сантиметре от головы Шульца, который невозмутимо водрузил очки на переносицу, и ударила в стеклянную вывеску «Пицца-хат». Снайпер на чердаке тихо сказал: «Блядь!»

Шульцу звук показался грохотом артиллерийского залпа. Он вздрогнул и обернулся: вывеска на глазах осыпалась вниз, дробясь на мелкие кусочки. В дверях Шульц заметил Резниченко, и на миг глаза их встретились. А потом Шульц побежал. Так быстро, как только умел.

Снайпер передернул затвор и прицелился в бегущего человека. Шульц, и без того не великанского роста, пригибался, пытаясь спрятаться за прохожими. Он петлял, менял темп бега и неудержимо приближался к подземному переходу, где оказался бы в безопасности.

— Я его не достану! — крикнул снайпер по рации своему напарнику. — Держи его, пока он не ушел!

Второй стрелок и сам сумел сообразить, что жертва ускользает, и бросился вдогонку. Он не сделал и трех шагов, как был сбит с ног энергичным молодым человеком, который стремглав кинулся в том же направлении.

Стрелок удивленно глянул ему вслед и вскочил на ноги. Молодой человек между тем влетел в ресторан и столкнулся с Григорием Александровичем.

— Вы в порядке?! — крикнул Вадим, держась правой рукой за кобуру с пистолетом.

— Я-то в порядке, — ответил Резниченко, пытаясь проследить, что происходит на улице, но Вадим загораживал ему обзор.

— А кто не в порядке? — огляделся Вадим.

— Да вот вывеска у них упала, — показал ему Резниченко. — А ты что подумал?

— Я? Я подумал…

— Просто вывеска, — повторил Резниченко. — Пошли отсюда.

Они двинулись из ресторана обратно в офис. В это время в противоположном направлении очень быстро передвигались один за другим четверо вооруженных мужчин: первым бежал Шульц, судорожно сжимая чемодан и ожидая каждую секунду выстрела в спину; за ним мчался второй стрелок, постепенно сокращая расстояние. На бегу он успел сориентировать своего напарника, снайпера, который после неудачного выстрела с чердака схватил револьвер, сбежал по лестнице вниз и бросился в погоню за Шульцем.

Макс не сразу сообразил, что происходит, а у Шульца не было времени вводить его в курс дела. Поэтому догадка насчет сути внезапно начавшихся событий посетила Макса только тогда, когда его босс уже скрылся из виду, а за ним стремительно пронеслись двое мужчин. Макс посмотрел на разбитую вывеску, включил зажигание и достал из-под сиденья восьмизарядный «стар».

После этого он присоединился к погоне под четвертым номером. «Твою мать! — думал Макс, постепенно набирая скорость. — Если не догоню, шеф меня уволит!»

Несколькими секундами позже он сообразил, что если не догонит Шульца, то некому будет его увольнять. И Макс побежал изо всех сил, бесцеремонно расталкивая утомленных жарой прохожих.

Шульц между тем продолжал искусно маневрировать среди людей, прекрасно понимая: пока он в толпе, попасть в него практически невозможно. Он сбежал по ступеням в подземный переход и рванул налево. Здесь туннель раздваивался, Шульц ринулся туда, где было больше народа. Однако, обернувшись на бегу, он увидел парня в темном пиджаке, неумолимо рассекающего людскую толпу вслед за Шульцем. Глаза у него блестели, как у гончей собаки, идущей по следу дичи.

«Ну и где же этот тормознутый Макс?» — в отчаянии подумал Шульц, снова поворачивая в какое-то ответвление туннеля. С горя он подумал даже о том, чтобы броситься на шею первому попавшемуся милиционеру, которыми Москва обычно набита, как консервная банка кильками, а сейчас — ни одного. Но мысль эту Шульц сразу же отбросил как неудачную: во-первых, вряд ли присутствие милиционера помешает преследователям разнести Шульцу голову, а во-вторых, если и помешает, то придется объяснять, кто за тобой гнался, да еще и до проверки документов дело дойдет, да еще и в чемодан заглянут… Нет, это явно порочный путь.

Шульц стиснул зубы и продолжил бег, лихорадочно оглядываясь вокруг в поисках возможного укрытия. Но ничего подходящего на глаза не попадалось, а топот темнопиджачного преследователя за спиной становился все слышнее.

И тут Шульц увидел, что переход закончился и впереди только выход на поверхность. Выбирать не приходилось — он побежал вверх по ступенькам, и когда дневной свет брызнул в глаза, только тут Шульц понял, куда он выбежал.

Налево от него был бывший музей Ленина, направо — Исторический музей, а между ними лежал проход на Красную площадь. «Это будет очень символично, если меня пристрелят именно здесь, при большом скоплении иностранных туристов», — подумал Шульц и обернулся.

Преследователь настолько увлекся, что его уже совершенно не волновало, где он находится. Увидев застывшую в растерянности жертву, парень в темном пиджаке хищно исказился лицом, быстро сказал несколько слов в рацию, которую держал в левой руке, а потом правой рукой полез туда, где…

— Помогите, — неуверенно сказал Шульц. — Это же святое место…

Хотя до стрелка было метров семь, но Шульцу явственно послышался звук снимаемого предохранителя. Ему даже казалось, что он слышит поскрипывание кобуры, из которой медленно вытаскивают пистолет.

— Помогите! — сказал он уже громче, но в шуме проезжающих машин и десятков проходящих мимо людей его возглас остался не услышанным. Шульц решил не испытывать судьбу и рванул с места налево, к площади Революции.

Лопатки зачесались в ожидании выстрела в спину, но выстрела не было. Врезавшись в толпу митингующих коммунистов у музея Ленина, Шульц обернулся и увидел, что преследователь, так и не вынув оружия, бежит за ним.

За музеем Шульц повернул направо и взбежал по ступеням на галерею, где скопление людей было еще плотнее из-за обилия небольших магазинов. Он даже не смог здесь бежать, а лишь протискивался среди тел, поминутно оглядываясь назад и каждый раз убеждаясь, что преследователь не отстал. Гонка продолжалась уже минут пять, и Шульц чувствовал, что силы его на пределе и ноги вот-вот откажутся ему повиноваться.

Сбежав с галереи вниз, он оказался на перепутье: слева была видна Лубянская площадь, справа — ГУМ и Красная площадь. Все инстинкты Шульца взбунтовались против поворота к Лубянке.

Он побежал к стеклянным дверям ГУМа, и чемоданчик с четырьмястами тысячами долларов бил его по усталой ноге.

Макс очень быстро потерял надежду разглядеть где-нибудь впереди мелькание серого пиджачка своего босса. Ему оставалось только держаться в хвосте второго преследователя и надеяться, что они оба бегут в нужном направлении.

Хотелось также надеяться, что босс умеет быстро бегать. Макс подумал: «Если бы у меня в руке был чемодан, набитый долларами, то я бежал бы, как чемпион Олимпийских игр. Жалко, что у меня нет такого чемодана».

Понемногу он сокращал расстояние, и на ступенях в галерею от площади Революции к ГУМу почти дышал в спину изрядно запыхавшемуся снайперу. Тот держал у самого уха рацию, по которой его, очевидно, направлял бегущий впереди коллега. Увлекшись погоней, снайпер не замечал, что и сам стал дичью для Макса. А Максу пока удавалось оставаться незамеченным.

В торговый зал первого этажа ГУМа они ворвались почти одновременно, и Макс успел заметить, как в самом конце зала некто в сером вылетел через двери на улицу. А следом несся первый преследователь. У Макса оставались секунды на принятие решения, и он не стал колебаться. Выхватив из-за пояса пистолет, он прицелился поверх голов покупателей и выстрелил.

Эффект от этого вышел совсем не тот, на который рассчитывал Макс. Во-первых, он промахнулся, расколотив стеклянную дверь в противоположном конце зала в метре от темного пиджака. Во-вторых, хотя пистолет был с глушителем, а посему Не произвел особого шума, но какая-то женщина рядом с Максом увидела сам пистолет и заорала благим матом. К ней направилась бьшо продавец-консультант, но, увидев, на что именно показывает не перестающая вопить покупательница, продавец сама завизжала и упала на пол, прикрыв голову руками и подав тем самым заразительный пример остальным покупателям.

Секунду спустя, когда темный пиджак уже выскочил вслед за Шульцем на улицу, Макс с удивлением заметил, что около сотни человек по всей лини“ универмага лежат на полу, закрыв голову руками.

Стояли только двое — он сам и снайпер, который с растущим пониманием смотрел на пистолет в руке Макса.

«Невезуха!» — с горечью подумал Макс и выстрелил в снайпера, но тот отпрыгнул в сторону, и в руке его, как у фокусника, мгновенно возник револьвер.

— Сука! — уже вслух крикнул Макс и бросился вперед, но снайпер заскочил в торговый павильон, отгороженный от основного зала стеклянной витриной.

Макс не стал утруждать себя дальнейшей погоней, он принялся палить в стекло, надеясь достать противника и так. С обратной стороны стекла снайпер, быстро передвигаясь вдоль витрины, занялся тем же самым.

Они пробежали метров пятнадцать, расколотив всю витрину и перепортив массу товара, прежде чем у обоих кончились патроны. Оба были лишь слегка оцарапаны, да и то не пулями, а осколками стекла, разлетевшимися по залу.

Тяжело дыша, оба стояли в дверях павильона, наставив друг на друга бесполезное оружие.

Это длилось не больше секунды — Макс услышал сзади топот шагов. Приближалась то ли милиция, то ли служба безопасности. В любом случае медлить было нельзя. И Макс не замедлил своих действий: он схватил с разбитой витрины сковородку с покрытием «тефаль» и изо всех сил двинул рукояткой в глаз снайперу. Тот отлетел на середину павильона и упал. Сковородка торчала в его голове строго перпендикулярно полу.

Макс не стал наслаждаться зрелищем поверженного противника и через боковой выход выскочил наружу, где сразу же перешел с бега на шаг, смешался с толпой и исчез для выскочивших за ним десять секунд спустя милиционеров.

Вытирая капельки крови с рассеченной щеки, Макс расстроенно думал о том, что сейчас его босса может спасти только чудо.

Шульц не успел заметить героической попытки Макса застрелить темного пиджака через весь торговый зал. Он бежал как угорелый, спасая свою жизнь и свои деньги.

Выскочив из ГУМа, он повернул направо, к Красной площади и Покровскому собору. «Надо бежать к Мавзолею, там он не посмеет», — промелькнула мысль в его изрядно перепуганном и растерянном мозгу. Но площадь оказалась перекрытой, пройти к Мавзолею было нельзя, и Шульц ринулся к Васильевскому спуску, оставляя справа сияющий в своем великолепии Кремль. «Почему я не занимался бегом? Почему я не спортсмен?» — думал он, не замечая, как со стороны гостиницы «Россия» движутся несколько иномарок.

Шульц даже и не понял, как ему повезло: четыре лимузина, следовавших вплотную друг за другом на небольшой скорости, разделили его и преследователя. На капоте передней машины развевался маленький звездно-полосатый флажок.

Если бы Шульц успел прочитать утренние газеты, то он почерпнул бы из них много полезной информации, в том числе и о визите в Москву министра торговли США. Министр ехал во втором лимузине и предвкушал встречу с премьер-министром в Кремле, однако тут произошла несколько иная встреча.

Парень в темном пиджаке не собирался терять жертву из-за каких-то там лимузинов, невзирая на флажки. Практически без разбега он оттолкнулся левой ногой и запрыгнул на крышу машины. Министр торговли отвлекся от бумаг и удивленно посмотрел на потолок салона, пытаясь определить природу доносящихся оттуда странных звуков.

Без труда удерживаясь на крыше еле ползущего лимузина, стрелок видел весь Васильевский спуск как на ладони, включая бегущего Шульца. Тот пытался передвигаться зигзагами, но сил у него почти не осталось, и поэтому зигзаги получались вялые.

Первая пуля царапнула Шульца по затылку, и он взвизгнул от неожиданной боли. Вслед за этим Шульц решил совершить отчаянный бросок в сторону, но споткнулся, упал и, встав на четвереньки, замер с открытым ртом, глядя на события вокруг лимузинов.

А там происходило следующее: шокирующее поведение человека с пистолетом было воспринято соответствующим образом. Неважно, в кого стрелял этот неизвестный в темном пиджаке, важно, что он стрелял с крыши машины американского министра. И второй раз нажать на курок темному пиджаку не дали.

Из третьего лимузина выскочил охранник — морской пехотинец в штатском — и, ухватив стрелка за икры, сдернул с крыши министерской машины. Как только темный пиджак приземлился, американец ударил его ногой по ребрам, а затем приготовился к новому удару, если стрелок шевельнется.

Но тот не шевелился, поскольку при падении раскроил голову о брусчатку. Министр, бледный то ли от пережитого испуга, то ли в предчувствии дипломатических осложнений, осторожно выглянул из лимузина и тут же нырнул обратно.

Шульц не рискнул приблизиться к дипломатической автоколонне, но и без этого сообразил, что случилось.

Он встал на колени и дрожащим голосом сказал:

— Боже, храни Америку! — Рука его при этом поглаживала чемодан с деньгами. После этого ритуала Шульц поднялся, отряхнул брюки, словно серая мышка нырнул в подземный переход и растворился среди москвичей и гостей столицы.

«Коммерсант-Дейли» на следующий день вышла с заголовком: «Я знал, что в Москве процветает преступность, но не знал, что до такой степени», — говорит министр торговли США после вчерашнего инцидента на Красной площади».

— Ты на кого меня там бросил? — свирепо спросил Шульц на пороге гостиничного номера. — Ты что, смерти моей хотел, ублюдок?

После этих слов чемодан полетел в голову Максу, но был благополучно пойман и аккуратно поставлен на пол.

— Феликс Эдуардович, я же… — начал оправдываться Макс, но хозяин был в бешенстве и не слышал его жалкого лепета.

— Ты же! Ты же! Я, как заяц, бегал по всей Москве от этой сволочи! А ты где был? Ты что, так обожрался, что из машины вылезти не мог?! Идиот!

— Но ведь я же…

— И я еще плачу тебе деньги! За что, спрашивается?!

— Феликс Эдуардович, но ведь я второго кончил, — продолжал настаивать Макс.

— Кончил? Ты о чем, Максик? Меня чуть не грохнули, а ты…

— За вами один бежал, а потом еще и второй. Второго я кончил, а первого не успел…

— Это правда? — строго спросил Шульц.

— Честное слово, — Макс перекрестился.

— Да ладно, — Шульц устало сел на кровать. — Не в тебе дело…

— А в чем же? — Макс сел рядом.

— Ты еще не въехал? Трудно тебе придется в жизни с такими мозгами, — покачал головой Шульц. — Как ты думаешь, кто это на нас охоту устроил?

— А я откуда знаю? Кто-то…

— Кто-то… — передразнил его Шульц. — Наш общий друг Гриша, вот кто.

— Он же нам деньги дал…

— И тут же под пулю подвел. Видел я его глаза, когда все это началось. Такая радость у него была в глазах — это что-то! Так он хотел, чтобы меня пришили!

— Ну и чего делать будем?

— Первым делом сматываемся из этой вшивой гостиницы. А там видно будет. Одно могу тебе сказать, Максик. Я таких вещей не забываю и не прощаю.

— Это вы к чему?

— К тому, мой дорогой, что на месте Гриши Резниченко я бы немедленно начал составлять завещание. Хотя нет, — Шульц медленно покачал головой. — Не надо ему составлять завещание. Бесполезное дело.

— Почему? — Макс между делом открыл чемодан и наслаждался видом зеленых купюр.

— Потому что завещать ему будет нечего, да и некому.

Вернувшись в офис, Резниченко велел Вадиму подождать в вестибюле, а сам прошел в свой кабинет.

— Григорий Александрович, а как же… — удивилась Анжела.

— Все в порядке, сейчас позвоню кое-кому и поеду.

Он закрыл за собой дверь и набрал номер Кожина.

— Слушай, Толик…

— Вы уже вернулись? Ну как, удачно? — жизнерадостным тоном отозвался Кожин.

— Да не знаю! Я видел только, как он очень быстро убегал по улице.

— Минутку, — более серьезно сказал Кожин. — Он — это кто?

— Тот, которого я просил… убрать из моей жизни.

— Так он еще бегает?

— Когда я его последний раз видел, он очень быстро убегал.

— От кого?

— Ну, наверное, от тех специалистов, которых ты нанял на мои деньги.

— Ах вот оно что… ну тогда не стоит беспокоиться, от специалистов он далеко не убежит.

— Хотелось бы надеяться, только… — неуверенно проговорил Резниченко.

— Что такое, Григорий Александрович? Какие сомнения? — попытался его успокоить Кожин. — Не волнуйтесь…

— Очень большие сомнения, Толик. Потому что если у вас сорвалось, то мне полный и безоговорочный п… ц!

— Не надо быть таким пессимистом, Григорий Алек-(сандрович…

— Побыл бы ты на моем месте, посмотрел бы я на тебя! Оптимист хренов!

— Минутку. Давайте успокоимся. Пока еще ничего не известно, давайте дождемся ясности. А тогда уже и…

— Какой ясности? Когда он ко мне придет, живой и невредимый, сунет под нос пистолет…

— Без паники. Не создавайте сами себе нервный срыв. Как только появятся точные сведения, я моментально вам сообщу. И мы сразу придумаем, что делать дальше.

— Да уж… Дальше. Я надеюсь, что после сегодняшнего дня будет и «дальше».

После этого Резниченко позвонил домой:

— Как ты там? Все нормально?

— Конечно, — ответила Ольга. — Светка приехала, довольная, веселая…

— То есть как Светка? — не понял Резниченко. — Она же должна была до понедельника в Питере развлекаться…

— Да вот решила вернуться пораньше. Говорит, соскучилась. А у тебя как дела?

— Ничего… — Григорий Александрович задумался. — Послушай, ты не хотела бы съездить куда-нибудь на ближайшие дни?

— Куда? — оторопела Ольга. — И зачем? Я что-то…

— Ну тут возникла ситуация… Короче, лучше вам со Светкой куда-нибудь прокатиться. В Прагу, например. Или в Хельсинки.

— Я пока не понимаю, зачем это все… Но Светка только что с поезда и вряд ли она захочет куда-то завтра уезжать.

— Так надо. Я не могу все объяснить, но лучше вам уехать из Москвы, — настойчиво твердил Резниченко одну и ту же фразу.

— Ты что-то скрываешь, — сказала Ольга. — Давай-ка приезжай домой и попытайся нам объяснить, что сможешь. Если ты нас убедишь…

— Я уже еду, — сказал Резниченко и повесил трубку. Он еще раз распрощался с Анжелой и вышел в вестибюль к Вадиму.

— Ты готов?

— Всегда готов, Григорий Александрович.

— Тогда поехали.

Садясь в машину, он вспомнил, что надо было предупредить жену насчет Шульца и любых подозрительных звонков по телефону или в дверь. Снова возвращаться в кабинет и шокировать Анжелу он не стал, а попросил Вадима остановиться у телефона-автомата.

Вадим беспрекословно выполнил желание шефа. Этот странный звонок с улицы, равно как и происшествие в «Пицца-хат», Вадим немедленно запомнил и внес позже в специальный файл «Странный Резниченко».

Покупателя для такой информации он уже давно присмотрел. Оставалось только поднакопить материал и взвинтить цену. Это было делом времени. Вадим смотрел, как Резниченко разговаривает по телефону, и ждал.

Ждал своего часа.

Звонок Резниченко взволновал Кожина куда больше, нежели можно было определить по его тону. Кожин, едва не проколовшись на заключении сделки с Диспетчером, после этого решил заняться проблемой Григория Александровича со всей серьезностью. Для него это была возможность отблагодарить родственника за устройство на тепленькое местечко. И просто помочь хорошему человеку, каким он считал Григория Александровича.

Кожин не стал тянуть время и сразу же перезвонил Аркадию Семеновичу. Тот был неприветлив и не склонен к телефонным разговорам.

— Ну чего тебе? — хмуро спросил он Кожина.

— Как там наше маленькое дельце?

— Не знаю. Жду известий.

— А когда они будут?

— Не знаю.

— Просто мой знакомый начинает беспокоиться…

— А я что, не беспокоюсь? — ядовито спросил Аркадий Семенович. — Я тоже от телефона не отхожу второй час.

— Второй час?

— Они должны были сработать в начале пятого. Сейчас пять минут шестого.

— Но это только один час, — осторожно поправил его Кожин.

— Если ты такой умный, почему ты еще живой? Я же сказал — я беспокоюсь.

— Мой знакомый…

— Заткнись ты ради Бога со своим знакомым! Приезжай ко мне. Будем вместе на телефон смотреть и ждать звонка. А то, я чувствую, ты мне каждые пять минут будешь звонить.

— Сейчас приеду, — радостно крикнул в трубку Кожин.

Он приехал к Диспетчеру в половине шестого. Через полтора часа совместного и очень нервного ожидания у телефона (Диспетчер дважды едва не набил морду не в меру болтливому Кожину) стало ясно, что новостей уже не будет.

— Они не позвонят, — сказал Аркадий Семенович. — Больше трех часов прошло. Были бы живы — уже позвонили бы.

— То есть провал, — мрачно прокомментировал Кожин. — И что я скажу своему знакомому? Для него это был вопрос жизни и смерти…

— Пока я не стал бы называть это провалом, — рассудительно произнес Диспетчер. — То, что они не вышли на связь, — это одно. Да, скорее всего они погибли. Но это не значит, что их объект остался жив. Вернее, это не обязательно значит, что он остался жив.

— Болтовня, — отрезал Кожин. — Мне нужен труп. Мы заплатили деньги. Где наш труп?

Диспетчер нахмурил брови:

— Сам знаю, что нехорошо вышло. И для тех, кто погиб, нехорошо, и для вас нехорошо. И для меня. Ладно. Давай начнем все сначала.

— То есть?

— Пошлю новых людей. Давай адрес этого типа, которого пришить надо.

— Адрес? — задумался Кожин. — Нет адреса. Мой знакомый должен был показать его вашим людям. И все. Ни адреса, ни фотографии у меня нет.

— Ну так звони своему знакомому и узнавай, что можно узнать! — раздраженно буркнул Диспетчер. — Я ведь не экстрасенс, чтобы по запаху этого типа унюхать…

— Очень жаль, — вздохнул Кожин. — А то бы цены вам не было.

Но все-таки он позвонил Резниченко. Тот, уставший после бесплодных попыток не сказать семье ничего конкретного и тем не менее уговорить жену и дочь уехать из Москвы, был в столь же плохом настроении, как и Диспетчер.

— Так, значит, никаких новостей, — безрадостно повторил он вслед за Кожиным. — Хорошенькие дела…

Он вспомнил, как Шульц в дверях ресторана обернулся и посмотрел на него. Секундой раньше вдруг рассыпалась вывеска, и позже Резниченко сообразил, что это было начало. В том взгляде Шульца был испуг, но было и еще нечто. Нечто, вызвавшее у Григория Александровича дрожь в поджилках, хотя в то мгновение он был уверен, что видит Шульца живым в последний раз.

Мало того, что он ошибся и Шульц остался жив, он еще и довел Шульца до крайней степени озлобления. Как он там сказал в ресторане: «Не буди во мне зверя»? Резниченко пренебрег этим советом и теперь должен был готовиться к встрече с диким зверем.

— Ну, видите ли, — принялся утешать его Кожин. — То, что они не вышли на связь, еще не означает, что они не справились с заданием. То есть это не значит…

— Да плевал я на твои «значит», «не значит», — сердито сказал Резниченко, плотно прижимая трубку к губам, чтобы, не дай Бог, не услышали жена с дочкой. — Я тебя попросил об одолжении, а ты…

— Так я насчет этого и звоню, — едва ли не с радостью в голосе заявил Кожин.

— Насчет чего?

— Вы же все еще хотите завалить этого подонка?

— Естественно, — слух Резниченко немного покоробило слово «завалить», но «подонка» в отношении Шульца он принял безоговорочно. — И что дальше?

— Дальше за ним пойдут новые люди.

— И много у вас людей? И долго вы будете так ходить?

— А это не ваша забота, — чуть обиженно сказал Кожин. — Нам нужен его адрес.

— У меня нет его адреса.

— Ну а как же вы с ним контактируете?

— Ах да, — вспомнил Резниченко. — У меня есть его телефон. Сгодится?

— Все сгодится. Диктуйте.

Резниченко продиктовал номер телефона с визитной карточки Шульца и добавил:

— Он там проживает под фамилией Кирхт. На самом деле его зовут Феликс Шульц. В верхнем ряду зубов металлический протез…

— Чудесно, — сказал Диспетчер, выслушав собранные Кожиным сведения. — По номеру мы его вычислим, это нам раз плюнуть… Жаль, что мы в лицо его не знаем.

Аркадий Семенович позвонил куда-то и через пять минут положил перед Кожиным листок бумаги:

— Вот тебе и Шульц. Гостиница «Салют», номер 674.

— И что дальше? — поинтересовался Кожин.

— Дальше? Дальше ты берешь автомат Калашникова, едешь в «Салют» и мочишь всех мужиков с железными зубами. Усвоил?

— Несмешно. Там человек места себе не находит, а мы тут…

— Что я могу поделать? — развел руками Диспетчер. — У меня в чулане не сидят десять коммандос в полной экипировке. А посреди ночи ни один из моих людей не бросится из теплой постели в «Салют». Потому что есть определенные правила.

— Какие правила?

— Поспешишь — людей насмешишь. Или на пулю нарвешься, — Аркадий Семенович почему-то вспомнил утренний разговор о кроликах и о соотношении шустрости и мудрости. — Быстро только кролики размножаются.

— Так что будем делать?

— Поезжай сам, — предложил Диспетчер. — Ты больше всех за своего знакомого переживаешь, ты и двигай туда. Ствол я тебе дам, а уж на курок нажать ты сам сможешь. Как-никак — бывший офицер…

— Я? Я должен исправлять твои ошибки? — возмутился Кожин.

— Нет, я и сам могу довести дело до конца, — пояснил Диспетчер. — Но мне нужно время. Чтобы договориться с людьми, сориентировать их… То есть раньше двенадцати часов завтрашнего дня ничего не выйдет. А тут спешить надо.

Если этот Шульц и вправду живым ушел, он теперь испугался, начнет метаться, искать убежище… Надо торопиться, Толик.

— Ну ладно, — решился Кожин. — И если я погибну…

— Считать тебя коммунистом? — усмехнулся Аркадий Семенович.

— Поставишь мне памятник, — серьезно сказал Кожин.

— В обнаженном виде, — кивнул Диспетчер. — Отгрохаю статую в полный рост. Только тебя не убьют.

— Это почему так?

— От твоей дубовой головы все пули отлетают.

— Спасибо на добром слове.

— Не за что. Могу и еще пару слов сказать.

— Скажи.

— Стреляй первым, Толик.

Было уже начало первого ночи, когда Кожин подъехал к гостинице «Салют». Он совершенно не представлял, как ему проникнуть на шестой этаж и остаться при этом незамеченным, да еще устроить небольшую стрельбу.

И он пошел напролом: сделал свирепое выражение лица, как будто он только что собственноручно зарезал десять человек и собирался зарезать еще десять, по-бычьи наклонив голову, ринулся вперед. Однако никто даже не попытался его остановить при входе в гостиницу: швейцар сидел на подходе к лифтам в глубине вестибюля.

Кожин собрался и эту преграду проскочить аналогичным способом, когда его окликнули:

— Мужчина!

— Я? — нехотя повернулся Кожин и тут же потерял свирепость своего лица.

— Ну если вы мужчина, — с намеком произнесла женщина лет сорока в спортивном костюме. С ее телосложением она могла бы заниматься такими видами спорта, как тяжелая атлетика или толкание ядра.

— Мужчина, — ласково сказала она. — Будьте так добры, дотащите мне чемоданы до лифта…

Чемоданы стояли тут же, и при желании Кожин мог бы спрятаться в любом из них.

— Чемоданы? — переспросил Кожин, пытаясь сообразить, поможет ему эта баба или помешает.

— Да, милый, чемоданы. А то у них все носильщики разбежались куда-то…

— Какой этаж?

— Седьмой.

— Ну пошли. — Кожин ухватил по чемодану в каждую руку и сразу же покраснел от натуги. Швейцар проводил его сочувственным взглядом и ничего не сказал.

На седьмом этаже Кожин из последних сил вытолкал чемоданы в коридор и, не дожидаясь благодарности женщины, нажал на кнопку шестого этажа. Руки у него слегка тряслись, но не от волнения, а от непривычности к работе ног силыцика.

Медленно ступая по ковровой дорожке, Кожин подошел к дверям номера 674 и прислушался. Там было тихо.

Кожин снял пистолет с предохранителя и приготовился было выбить дверь ногой, но не решился — слишком уж тихо было вокруг и шум выбиваемой двери тут же привлек бы всех, кого только можно.

Он присел на корточки и осмотрел узкую щель между дверью и косяком. Замок был только захлопнут на защелку, а не закрыт на ключ. «Значит, они где-то рядом», — рассудил Кожин. Он достал нож, подцепил лезвием защелку и осторожно отвел ее в сторону, после чего толкнул плечом дверь.

Она беззвучно отворилась внутрь темного номера.

«Сюрприз для господина Шульца», — торжествующе подумал Кожин. Не зажигая света, он прошел в комнату и спрятался за занавеской.

Через полчаса Кожин подумал, что несколько поторопился — у него уже изрядно затекла спина, а Шульц и не думал появляться.

Еще через сорок минут Кожин, проклиная все на свете, слез с подоконника и развалился в кресле. Спине полегчало. Но Шульца все равно не было.

В начале третьего он почувствовал, что потихоньку засыпает в кресле. Кожин встал, пошел в ванную комнату и умылся холодной водой. Но и это помогло ненадолго.

Тогда Кожин позвонил Аркадию Семеновичу.

— Я здесь уже три часа его жду, и все без толку… — прошептал он в трубку.

— А я что могу поделать? — позевывая, сказал в трубку разбуженный звонком Диспетчер. — Жди и дождешься.

— Ну где же он может шляться?

— Толик, первый вариант: его все-таки пристрелили мои хлопцы.

— А если не пристрелили?

— Тогда второй вариант: он отмечает свое чудесное спасение.

— Где?

— А я почем знаю?! — возмутился Аркадий Семенович. — В Москве миллион таких мест, где можно отметить чудесное спасение. Где-нибудь да отмечает…

— Ну и что мне делать?

— Я же тебе объяснил, Толик. Надо ждать. Рано или поздно он нагуляется и вернется. Только не усни там…

— Постараюсь, — без особой уверенности сказал Кожин. — Вот ведь кретин! — раздраженно высказался он в адрес Шульца. — Нашел время в загулы пускаться! Его здесь люди ждут, а он… Кретин!

Шульц действительно пустился в загул, но вовсе не для того, чтобы отметить чудесное спасение, а для того, чтобы снять нервное напряжение. После истории на Васильевском спуске он приехал в гостиницу подавленный и злой, набрасываясь на Макса за каждую неудачную реплику.

Шульц понял, что ему нужно разрядиться, выплеснуть накопившийся страх и раздражительность, обрести прежнюю ясность мыслей и решительность действий. Игра с Резниченко еще не была закончена, она только начиналась. Шульц предполагал и то, что после неудачного покушения на улице Резниченко может предпринять новую попытку. Он решил затаиться.

Не выписываясь из «Салюта» и даже оставив в номере часть вещей, Шульц и Макс вечером того же дня перебрались в загородный двухэтажный коттедж, который был заранее приготовлен для них в качестве запасного варианта.

И пока Кожин боролся со сном, сжимая пистолет в руке и тщетно дожидаясь возвращения Шульца в номер, тот был уже далеко.

Обосновавшись в коттедже, Шульц достал из чемодана Резниченко пачку денег и предложил:

— Прогуляем честно заработанные?

Макс, изрядно задерганный Шульцем за последние пару часов, охотно согласился, надеясь, что в процессе ночного загула Шульц сумеет прийти в свое обычное состояние.

Шульц и сам на это надеялся. Когда Макс остановил «форд» в ста метрах от яркой неоновой вывески ночного клуба, Шульц даже почувствовал радостное оживление. Он едва дождался, пока Макс припаркует машину, нетерпеливо маясь возле входа.

В дверях посетителей пропускали через металлоискатель. Шульц проскочил благополучно, на Максе аппарат зазвенел так, будто в клуб пытался проехать тяжелый танк.

— Стоп! Стоп! — оживились охранники на входе.

— Макс, — укоризненно посмотрел Шульц на напарника. — Ну ты что же?..

— Понял! — не дожидаясь, пока охранники попытаются выяснить причину звона, Макс метнулся назад на стоянку и торопливо выгрузил в «форд» свои пистолет и нож.

— У него в башке металлическая пластина стоит, — пояснил Шульц охранникам, дожидаясь Макса. — Ага, уже вытащил…

Во второй раз металлоискатель никак не отреагировал на Макса, и они беспрепятственно прошли в клуб, состоявший из танцзала, бара, бильярдной и зала игровых автоматов.

— Мне нужно сильное эмоциональное потрясение, чтобы расслабиться, забыться, — объяснил Шульц напарнику. — Осталось только найти это самое потрясение.

Они начали с бара. Пара коктейлей вызвала у Шульца некоторый приступ веселья, но лишь на пять минут, не больше.

— Посмотрим, что тут еще есть, — предложил Шульц, и Макс неотступной тенью последовал за ним.

В танцзале человек семьдесят «отрывались» под «техно» в перекрещивающихся лучах лазеров. Шульц критически посмотрел на Макса:

— Ты танцуешь?

— Как вам сказать… — замялся Макс. — Могу, конечно…

— Ну так иди, — приказал Шульц. Понаблюдав с минуту, как Макс осваивается среди танцующих, Шульц покачал головой:

— Нет, так я не смогу…

— Хочешь взбодриться? — услышал он в следующий миг. Шульц повернул голову и увидел рядом с собой молодого парня лет восемнадцати от силы. Тот вроде бы смотрел в другую сторону, но обращался именно к Шульцу:

— Надо чего-нибудь?

— Чего мне надо? — не понял Шульц. — Ты о чем?

— «Экстази», — коротко сказал парень, и теперь Шульц догадался, что перед ним пушер — торговец наркотиками.

— Ты вовремя.

— Будете брать?

— А это пробирает?

— Сразу улетите, — усмехнулся парень.

— На все, — Шульц сунул в руку пушеру две стодолларовые купюры и получил взамен горсть таблеток. Он сразу закинул в рот несколько и почувствовал горячие дыхание пушера рядом со своим ухом:

— Не так быстро! Копыта отбросишь!

— Не учи ученого, — оттолкнул его Шульц. Он вернулся в бар и запил таблетки банкой джина с тоником. И тут ему в голову ударила такая гремучая смесь, что у Шульца глаза на лоб полезли.

Он внезапно понял, что отбивает ногами ритм в такт музыке. Он почувствовал себя переполненным энергией, как заяц из рекламы батареек «Энерджайзер». Ему хотелось двигаться, двигаться и двигаться без конца, впитывая новые ощущения, цвета, запахи и звуки…

Он растворялся в этом мире, и Макс, взглянув в очередной раз из толпы танцующих, с некоторым испугом заметил на лице босса выражение глупой радости. Но решил, что, может быть, таким образом из Шульца выйдут отрицательные эмоции, и продолжил развлекаться.

У Шульца с развлечениями оказалось сложнее — минут двадцать он самозабвенно танцевал, не обращая внимания ни на кого и ни на что. Его ноги сами собой сгибались в коленях и выделывали такое, что посмотри сейчас на Феликса Эдуардовича кто-нибудь из его серьезных друзей — немедленно бы прекратил с Шульцем всякие деловые отношения.

Но первоначальный Порыв быстро иссяк, и Шульцу захотелось развлекаться в обществе. Макса он не видел, зато танцевавшая рядом худощавая брюнетка с длинными распущенными волосами вызвала у него настоящий взрыв чувственности.

Ощущая сумасшедшую беготню мурашек по спине, Шульц приблизился к девушке и спросил, пытаясь перекричать музыку:

— Потанцуем вместе?

Брюнетка не ответила, продолжая монотонно двигать бедрами под музыку. Она была одета в обтягивающие оранжевые брюки и короткую маечку, которая заканчивалась сразу под грудью. Слева на майке светилась наклейка в форме сердца. Это сердце колыхалось в такт музыке вместе с левой грудью, и у Шульца пересохло в горле.

А когда он увидел ее плоский загорелый живот, открытый всем взглядам в промежутке между джинсами и майкой, он понял, что сходит с ума. Блики света от стробоскопов иногда проносились по ее коже, медовой от загара и, как казалось Шульцу, невероятно горячей.

Он снова попытался заглянуть ей в глаза и сказал:

— Привет! Потанцуем вместе?

Брюнетка опять не отреагировала, глядя в какую-то точку на потолке, там, где крутились серебряные шары. Девушка продолжала свои сомнамбулические движения, не реагируя на Шульца и слыша только музыку.

В этот момент ритм поменялся, стал медленнее, и Шульц решил перейти к более активным действиям. Он протянул руки и прикоснулся кончиками пальцев к ее бедрам, не прекращавшим движение, реакции не последовало, и он положил обе ладони на оранжевую ткань.

Со стороны теперь могло показаться, что они танцуют вдвоем, но девушка по-прежнему абсолютно не замечала стоящего рядом мужчину. Глаза ее были закрыты, она двигалась сама по себе, и никто больше ей не требовался.

Шульц этого не понял. Видя, что девушка не выказывает недовольства, он провел ладонями вверх, касаясь нежной загорелой кожи…

Но кожа эта не была горячей, как он думал сначала. Она была странно холодной, и Шульц моментально отдернул руки, едва не выругавшись.

Он отступил назад, не сводя глаз с красивого лица, которое оставалось равнодушным ко всякой суете вокруг. Если девушка и испытывала сейчас какие-то чувства, то они скрывались глубоко внутри ее самой. Ее счастье было самодостаточным. Единоличным. Недоступным для других и невозможным для разделения с другими.

Шульц попятился и выскочил из зала, вытирая пот с лица. Только сейчас он почувствовал, как устали его ноги и спина за время танцев. Он сел за столик у бара и расставил перед собой в боевом порядке высокие стаканы с коктейлями. Замыкала шеренгу банка джина.

— Буду расслабляться, — строго сказал сам себе Шульц и приступил к уничтожению напитков. Макс появился, когда с ними уже было покончено. Однако весело Шульцу не стало, его переполняли злость, обида и раздражение, но в отличие от того, что было до приезда в клуб, он чувствовал себя энергичным, сильным и способным на активные действия.

— Ты «оторвался»? — спросил он Макса.

— Ну да, — майка Макса была насквозь пропитана потом.

— Отлично.

— А вы?

— Сейчас я повторю, — Шульц показал на пустые стаканы. — И у меня все будет просто великолепно. Ты нашел себе какую-нибудь девку?

— Я же не знал, что мы за девками приехали, — пожал могучими плечами Макс. — Если надо, то я пойду приведу…

— Не надо, — махнул рукой Шульц. — Лучше на Тверской блядей снимем. А тут… Тут какие-то они отмороженные… Как рыбы.

Он взял еще банку джина и, поддерживаемый Максом, направился в бильярдный зал. Народу здесь было немного, пара столов вообще пустовала.

Шульц привалился задом к бильярдному столу и, прихлебывая джин, критически осмотрелся вокруг. Вывод его был неутешительным:

— Все они тут какие-то отмороженные…

— Поехали домой? — предложил Макс, видя, что настроение босса не улучшается. Но Шульц пропустил его слова мимо ушей.

— Вырядились, кретины… Бильярдных столов наставили… А все равно кретины. Посмотри, Максик, на эту дуру, — Шульц показал пальцем на женщину с кием за одним из бильярдных столов. Готовясь к удару, она легла на стол грудью и животом, а поскольку на ней было короткое черное платье, то ее зад и узкие черные трусики теперь мог отлично разглядеть любой желающий. Желающих, правда, не находилось, потому что женщине было уже под сорок, и ее полные дряблые прелести мало кого могли привлечь.

— Посмотри на эту дуру, Максик, — Шульц говорил все громче, и Макс стал опасаться возможных неприятностей. — Она, наверное, думает про себя, что она секс-бомба.

И женщина услышала слова Шульца, что было немудрено. Она неуклюже сползла со стола и повернула к Шульцу свое накрашенное лицо.

— А так еще хуже, — сказал ей Шульц. — Лучше уж повернись как было.

— Тебя никто не спросил, долбоклюй, — резко ответила женщина. — Заткнись и вали отсюда, пока я тебе эту палку в жопу не засунула, козел!

— Вот так всегда, — Шульц развел руками. — Они изображают из себя приличных дам, носят шубы и бриллианты, но стоит им открыть рот, как всем сразу ясно, что предыдущие двадцать лет эта шикарная дама трудилась по своей основной специальности: блядь…

— Я тебе сейчас мозги вышибу, — пообещала женщина. — Или лучше позову ребят из секьюрити, они это лучше сделают!

— Зови, — согласился Шульц. — Пусть попробуют, правда, Макс?

— Надо бы мотать отсюда, — предложил ему шепотом напарник. — Размажут нас по стенке эти вышибалы.

— Вали, вали, — продолжала наступать женщина. — Уматывай, недомерок!

— Я убью ее, — прошептал Шульц. — Какого хрена я должен все это терпеть?

Он рванулся было вперед, но Макс обхватил его за плечи и потащил к выходу. Шульц быстро перестал сопротивляться, но, тяжело дыша, спросил Макса:

— Почему ты мне не дал ее убить? Предатель!

— Ну не здесь же!

Шульц замолчал и после паузы хлопнул Макса по плечу:

— Молодец, соображаешь…

Они медленно побрели от клуба к автостоянке, и Шульц обернулся на вывеску:

— Как хоть этот гадюшник называется, чтобы больше сюда никогда не попасть? «Фламинго»… Тоже мне, курятник!

У забора автостоянки Шульца неожиданно стошнило, и Макс заботливо поддерживал босса за талию во время процесса опорожнения желудка.

— Хреновый сегодня день получился, — подвел итог Шульц, вытирая рот рукавом пиджака. — Ничего, хорошо смеется тот, кто… Кто это, Максик?

— Где? — Макс повернулся туда, куда показывал Шульц, и увидел неторопливо идущую от клуба парочку. Эти двое тоже шли к автостоянке.

— Мне кажется, Макс, — странно возбужденным голосом произнес Шульц. — Мне кажется, что я только что видел эту даму.

— Шеф, ну и что? Плюньте на нее с высокой колокольни! Мало ли дур на свете! — попытался урезонить Шульца Макс. Но сделать это было уже невозможно.

— Нам с тобой сегодня весь день не везет, — сказал Шульц. — Разве это справедливо? Пусть теперь не повезет ей.

И он двинулся навстречу парочке. Макс с ужасом заметил, что босс успел схватить с переднего сиденья машины оставленный им самим нож.

Когда он догнал Шульца, тот уже вел светскую беседу:

— А без секьюрити тебе слабо со мной пообщаться, сука?!

— Я сейчас так заору, — пообещала женщина, держась от Шульца на безопасном расстоянии. Ножа она пока не видела. — Мало не покажется, мразь.

— Вера, что такое? — спросил ее спутник, худощавый мужчина лет пятидесяти. Говорил он с прибалтийским или скандинавским акцентом, чуть взволнованно.

— Это, Аки, тот самый идиот, который испортил мне настроение, — пояснила женщина. — Ну-ка убирайся с дороги, придурок!

— Придурок, недомерок, — кивнул Шульц. — Это я все уже слышал, а вот знаешь ли ты, что еще одно слово — и вся скандинавская косметическая хирургия не сможет заштопать твое чудную блядскую мордашку! — Шульц показал свой нож.

— Помо… — раскрыла было рот женщина, но Шульц приставил ей к горлу лезвие.

— Я же сказал: не ори. Шагай сюда, за угол.

— Что вы хотите? — удивленно спросил скандинав.

— Повоспитывать твою подругу, — пояснил Шульц. Он держал нож у горла женщины, ее спутник стоял рядом, а Макс перекрывал для них выход из проулка. Хотя Максу все это очень не нравилось. А Шульц продолжал нести какой-то бред:

— Такую блядь надо постоянно воспитывать, иначе она совсем отучится уважать людей! Надо было тебя трахнуть прямо там, на столе, в воспитательных целях!

— Хватит грубить моей невесте! — возмутился скандинав и пошел грудью на Шульца. Макс попытался его удержать, но тот вырвался и подскочил к своему обидчику.

— Немедленно отпустите ее!

— Отвали! — раздраженно сказал Шульц. — Мне сегодня столько раз мешали, что ты сейчас даже и не пытайся…

Скандинав ухватился обеими руками за запястье Шульца и рванул на себя, оттащив нож от горла женщины.

— Э! — предостерегающе крикнул Шульц. — Ты что, сдурел?

Но скандинав продолжал гнуть шульцовскую руку вниз, а потом попытался ударить Шульца в лицо, но лишь слегка задел по носу.

Это окончательно вывело Шульца из себя. Он завопил:

— Да что же это такое! Да кончится это когда-нибудь!

Изо всех сил он стал бить скандинава кулаками в грудь, отпихивая от себя, но тот не отпихивался, а, наоборот, норовил упасть Шульцу на грудь. Женщина попыталась завизжать, но бдительный Макс стукнул ее по голове, и она, бесчувственная, осела на землю.

Шульц продолжал бороться со скандинавом, не замечая, что в лицо ему летят какие-то брызги. Это заметил Макс.

— Феликс Эдуардович, — позвал он. — Феликс Эдуардович!

— Чего тебе? — пропыхтел Шульц. — Лучше помоги мне!

— Феликс Эдуардович, вы его убили.

— Что? — Шульц замер, и мертвый скандинав снова повалился на него. Макс оттащил труп в сторону и прислонил к стене. Только теперь Шульц вспомнил про нож в своей правой руке. Лезвие, рукоятка и рукав до локтя были темными от крови.

— Невезуха! — прошептал Шульц. — Весь день так!

— А с этой что делать? — спросил Макс, показывая на бесчувственную женщину.

— Что делать? — вздохнул Шульц. — Не оставлять же ее… Она нас с тобой очень хорошо разглядела. Держи, твоя очередь, — он протянул Максу нож.

Отвернувшись в сторону, он покачал головой:

— Дико неудачный день. А ночь еще хуже.

Макс проснулся рано утром — в начале седьмого — от того, что Шульц настойчиво пихал его в плечо.

— Вставай, вставай! Хватит дрыхнуть!

Макс попытался оторвать голову от подушки, но голова оказалась весом в тонну. Она даже не пошевелилась, и Макс прошептал, не раскрывая глаз:

— Я убит. Меня не кантовать.

— Вставай! — Шульц подождал еще несколько минут, а потом вытащил из холодильника упаковку холодного баночного пива. — Потом я буду об этом сожалеть, но сейчас другого выхода я не вижу.

Затем Шульц вылил банку пива на голову Максу. Тот заорал нечеловеческим голосом, но остался в постели. Шульц открыл вторую банку и вылил Максу на грудь. Крик был послабее, но зато Макс открыл глаза и умоляюще посмотрел на босса.

— Процесс продолжается, — спокойно сказал Шульц, и от звука вскрываемой банки с пивом Макс вскочил на ноги.

— Давно бы так, — поощрительно произнес Шульц. Выглядел он так, будто ночью побывал на шабаше ведьм: всклокоченные волосы, мешки под глазами, трясущиеся пальцы. Зато в глазах горел огонь.

— Макс, — проникновенно сказал Шульц. — Нас ждут великие дела.

— Но не сегодня, — голосом умирающего произнес Макс. — Я еще не пришел в себя после вчерашнего.

— Некогда приходить в себя. Надо забирать инициативу в собственные руки, иначе в следующий раз они нас определенно прикончат.

— И как же мы это сделаем? — Макс стал протирать глаза. Бодрее от этого он себя не почувствовал.

— Ты не знаешь?

— Нет, — вяло ответил Макс.

— Тебе повезло. Потому что я знаю.

— Ура, — без особого энтузиазма вздохнул Макс.

— Поехали, — сказал Шульц. Проведя почти бессонную ночь, он тем не менее чувствовал себя снова в хорошей форме. Более того, он знал, что нужно сделать, чтобы окончательно загнать Резниченко в угол. И он собирался это сделать немедленно.

Страх и растерянность, пережитые им вчера, действительно ушли после поездки в ночной клуб. Но Шульц не рискнул бы никому признаться, что очищение от негативных эмоции и психологическое расслабление потребовали двух смертей: пожилого скандинава и его спутницы. Шульц словно рассчитался с ними за свое дневное поражение, выместил накопившиеся ненависть и злобу.

И после этого холодная рассудительность и уверенность в своих силах вернулись к нему. А когда он понял, что следует сделать с Резниченко, то почувствовал себя демоном, непредсказуемым в хитрости и остроумии своих действий: почувствовал себя жестоким зверем, хищником, которого не могут остановить ни ружья, ни ловушки. Он вдет до конца и вгрызается в горло свой добыче.

«Я же сказал тебе: не буди во мне зверя», — вспомнил Шульц фразу, сказанную им Резниченко в ресторане. Резниченко не воспринял доброго совета.

Ну что ж, больше предупреждений не будет.

Как ни старался Кожин удержаться от сна, но в четыре часа утра, когда за окном уже светало, он задремал. Правда, ненадолго.

Когда пистолет выпал из его разжавшихся пальцев на пол, он встрепенулся, огляделся по сторонам, подобрал оружие и после этого возблагодарил кого-то там на небесах за то, что он еще жив, а не прирезан во время сна.

Тут же он набрал номер Аркадия Семеновича и сказал:

— Он так и не явился.

— Понятно, — было похоже, что сообщение Кожина его не слишком удивило.

— Сейчас пять утра, начало шестого. Сколько мне еще ждать?

— Досиди до восьми утра и сматывайся оттуда. Скорее всего он туда не вернется. Нашел себе новое местечко.

— Но здесь вещи, чемодан…

— А это для того, чтобы ты купился и всю ночь просидел без толку.

— Что же вы мне только сейчас сказали? — возмутился Кожин.

— Я сам недавно догадался. Да и то я просто предполагаю. А что на самом деле происходит, кто его знает? Вот потому я тебя и прошу дождаться восьми, а потом уже линять оттуда.

— Ладно, буду сидеть, — согласился Кожин.

— А потом приезжай ко мне.

— Я лучше спать потом поеду…

— Отоспаться ты еще успеешь.

— А в чем дело?

— Надо это дело довести до конца, — решительно сказал Диспетчер. — Для меня это честь фирмы. Я свой курорт к чертовой матери послал, хочу закончить всю эту историю…

— А я при чем?

— Я думал, ты тоже заинтересован. Ты же меня так просил за своего знакомого. Разве нет?

— Вообще-то… да, я приеду.

— Приезжай, что-нибудь придумаем.

Положив трубку, Диспетчер задумался. Незнакомец по фамилии Шульц казался ему опытным и хитрым противником. Кожин тут многого не добьется. Сам голову свернет. Надо подключать кого-то из специалистов. Опытного «чистильщика».

Почему-то он вспомнил разговор о кроликах. Забавный парень. Надо попробовать.

Несколько часов спустя, когда Кожин, разочарованный и с красными глазами, приехал из «Салюта» и сказал, что никакими Шульцами там и не пахнет, Диспетчер отправил вызов «чистильщику», который в прошлый раз позвонил третьим.

Во вторник утром Резниченко сидел в своем кабинете и просматривал скопившиеся за ночь факсы. Зазвонил телефон, и Григорий Александрович отложил папку в сторону. Он медлил поднять трубку, потому что ничего хорошего от звонков в такое время не ждал.

— Резниченко слушает.

— Это Толик, — сказал Кожин. — Григорий Александрович, к сожалению…

— Что? — резко спросил Резниченко. — Что случилось?

— К сожалению, ничем не могу вас пока порадовать. Мы так ничего и не знаем о результатах вчерашней попытки…

— Ну и чего звонишь, раз ничего не знаешь? — оборвал его Резниченко. — У меня и так нервы на пределе. Я Ольгу с дочерью отправил из Москвы на всякий случай…

— Это правильно, — согласился Кожин, который, правда, не совсем представлял, из-за какой такой опасности Резниченко отправляет семью.

— Ну ты позванивай, — уже более спокойно сказал Резниченко. — Я весь день буду здесь, в офисе. Только об одном тебя прошу — не начинай больше разговора со слов: «К сожалению…»

— Постараюсь, — усмехнулся Кожин.

Через двадцать минут телефон снова зазвонил, Резниченко нахмурился, но трубку взял.

— Толик, если ты опять…

— Меня зовут не Толик, — услышал он в трубке. — Ты перепутал. Меня зовут Феликс.

— Здорово, — только и смог произнести Резниченко.

— Ты не ожидал, что я позвоню? — злорадно поинтересовался Шульц. — Ты думал, что твои псы разорвали меня на кусочки, так ведь?!

— Какие псы, Феликс? Ты что?

— Кто такой Толик, звонка которого ты ждешь? Не тот ли придурок, которого я вечера замочил на Васильевском спуске?!

— Феликс, ты что… — продолжал лепетать Резниченко, но было уже понятно: он проиграл. Шульц жив, и он знает, что именно Резниченко пытался его убить.

Теперь Григорий Александрович мог либо оставить все дальнейшие попытки ликвидировать Шульца и беспрекословно выполнить любые его требования, либо прикинуться, что сломлен и признал поражение, а на самом деле готовить вторую попытку. Резниченко слушал возбужденный треп Шульца в трубке и все более склонялся ко второму варианту.

— Я тебя предупреждал, Гриша, — вещал Шульц. — Не наступай мне на хвост, целее будешь! А ты решил, что умнее меня, да?

— Феликс, — попытался быть спокойным и как бы недоумевающим Резниченко. — Я все равно не понимаю, о чем ты говоришь. Скажи, что ты хочешь? Чем ты недоволен?

— Не прикидывайся бамбуком, Гриша! — разъяренно рявкнул Шульц. — Ты прекрасно знаешь, о чем я. И я видел твои восторженные зенки, когда по мне стали палить у ресторана! Сука!

— Ну и чего ты хочешь?

Шульц отдышался и перешел к сути дела:

— Ты на меня наплевал, не послушал моих советов и моих предупреждений. Значит, и я пойду против всех правил. Хочу тебя обрадовать: твой долг вновь увеличился в полтора раза.

— Не слишком ли часто ты увеличиваешь долг? — усмехнулся Резниченко. Во время этих переговоров, отделенный от Шульца километрами, он чувствовал себя более раскованно, нежели в подвале. Шульц это заметил.

— Ты там очень сильно веселишься. Значит, деньги у тебя есть.

— Я же тебе объяснил вчера, Феликс, неужели начинать все сначала?

— Нет, не надо. Ты теперь объяснять больше ничего не будешь. Ты будешь молчать в тряпочку. Понял?

— Чем я провинился?

— Все шуточки у тебя, — вздохнул Шульц. — Ну ладно. Ты меня сам на это вынудил. Не хочешь по-нормальному, будем по-вашему…

— По какому по-нашему? — не понял Резниченко. — Ты о чем?

— Все о том же. Как ты думаешь, Гриша, где сейчас твои жена и дочь?

— Они… — Резниченко лишился дара речи.

— Может быть, ты думаешь, что они сейчас летят на самолете в Прагу? Ты ошибаешься. Они даже не доехали до аэропорта.

— Что?! Что ты с ними сделал, подонок?! — заорал в трубку Резниченко, не заботясь о том, что услышит Анжела. — Где они?

— В аэропорт они не приехали, — неторопливо рассказал Шульц. — Зато приехали в другое место. Где и будут находиться, пока ты не выплатишь мне всю сумму. Всю, понял?

— Феликс, я заплачу, только не впутывай в это дело их, — совершенно серьезно сказал Резниченко.

— Ты поздно спохватился. Я хотел с тобой договориться по-нормальному, и ты же попытался меня убить! О каком гуманизме ты после этого говоришь? Теперь у нас игра без правил. Слушай меня внимательно: в субботу я должен получить полтора миллиона наличными. Если нет — я отрежу твоей дочери уши и пришлю их тебе заказной бандеролью. Во вторник — остальные два миллиона. Срок достаточный, по-моему. Если нет — ты больше не увидишь свою семью. Вопросы?

— Феликс, не будь сволочью…

— Сволочью? Я? Никогда не буду. Речь идет о тебе — кого ты больше любишь: жену с дочерью или деньги? А, Гриша? Наверное, все-таки семью. Дома у тебя я видел фотографии — ты с женой, с дочкой… А с деньгами ты почему-то не фотографировался. Или это тайная любовь?

Резниченко подавленно молчал.

— Кажется, я все тебе объяснил, — продолжил Шульц. — Что касается денег… Привези их, пожалуйста, на Пушкинскую площадь в субботу, в шесть часов вечера. Только не забудь. А то твоей дочери уже никогда больше не придется носить сережки. Пока!

В кабинет заглянула Анжела и обеспокоенно спросила:

— Григорий Александрович, вы так громко кричали… Что-то случилось?

— Да нет. Это я по телефону. Было плохо слышно, — он аккуратно положил трубку. — Все в порядке. Можешь идти.

Анжела вышла, а он все сидел, молчаливый и раздавленный. «Если бы я вел себя тихо, если бы я не нанимал убийц… Ольга со Светкой были бы сейчас в Праге, в безопасности… А я поторопился, сам прокололся и их подставил».

Проклятый телефон снова зазвонил, и Резниченко с трудом удержался от искушения разломать аппарат об стену.

— Резниченко слушает.

— Григорий Александрович, дико сожалею, но никаких новостей…

— Я тебе сейчас скажу новости, Толик, — медленно проговорил Резниченко. — Ты у меня сейчас узнаешь новости! Почему вы не смогли его убить вчера?! Почему он жив? Почему он звонит мне сюда и говорит, что похитил мою жену и дочь?!

— Григорий Александрович, вам лучше подъехать ко мне. Вы мне кое-что расскажете, я вам кое-что расскажу. Глядишь, и придумаем вместе что-нибудь…

Только теперь Резниченко сообразил, что разговаривает не с Кожиным.

— Кто это? С кем я говорю?

— Меня зовут Аркадий Семенович. Толя Кожин кое-что мне о вас рассказывал. Он тоже здесь, со мной. Приезжайте, и чем быстрее, тем лучше.

Две минуты спустя Григорий Александрович вихрем промчался мимо изумленной Анжелы. В вестибюле Вадим шагнул навстречу:

— Куда поедем, Григорий Александрович?

— Ты мне сейчас нужен меньше всего, — бросил на бегу Резниченко, сел в машину и уехал.

Он вернулся только после обеда, весьма и весьма озабоченный.

Трое мужчин сидели за столом, но на столе не было ни выпивки, ни закуски. Они не праздновали. Они говорили, тщательно подбирая слова и напрягая свои мозги, чтобы найти выход из ситуации, в которую попал один из них.

Резниченко был очень хмур и практически все время молчал. Аркадий Семенович выглядел самым спокойным из всех троих, говорил в основном именно он. Кожин сидел со зверским выражением лица, но теперь это не было маской. У него чесались руки на предмет отрывания головы Шульцу.

— Это факт: сейчас мы проиграли ему по всем статьям. Мы ничего не можем сделать против него. Мы не знаем, где он. Мы зависим от него, потому что он держит в руках семью Григория Александровича, — хладнокровно описал ситуацию Аркадий Семенович. — В любом случае нам нужно будет идти на встречу в субботу.

— И нести полтора миллиона долларов, — напомнил Резниченко.

— Да, и это тоже. Потом мы попытаемся проследить Шульца или его человека до места, где он держит вашу семью. А уж потом…

— Но это в том случае, если мы хотим силой освободить Ольгу и Светлану, — вмешался Кожин. — Мы будем делать именно так?

— Я хочу убить его, — твердо сказал Резниченко. — Я не позволю так обращаться с…

— Минутку, — перебил его Кожин. — Понятно, мы все хотим его убить. Но главное сейчас — спасти Ольгу и Светлану. Как мы это сделаем?

— Самый простой вариант, — предложил Аркадий Семенович, — платим ему деньги — ведь его интересуют только деньги? Он отпускает вашу семью, ну а уж после этого мы делаем что хотим. Руки у нас развязаны.

— Да, в этом случае риск для них минимальный, — согласился Кожин.

— Маленькая проблема. У меня нет трех с половиной миллионов долларов.

— А ведь их обязательно придется отдавать, иначе… И первый срок уже в субботу, — мрачно сказал Кожин. — А ты не можешь одолжить?

— Первый раз слышу, чтобы кто-то пытался одолжить три с половиной миллиона долларов, — усмехнулся Аркадий Семенович. — А сколько вы сможете собрать до субботы?

— Практически ничего, — покачал головой Резниченко. — Я вчера отдал ему четыреста тысяч. Это все, что я смог снять со своих счетов, не привлекая особого внимания.

— А почему ты не хочешь попросить помощи у Тарасова? — задал Кожин давно волновавший его вопрос. — Деньгами или так… людьми. У него есть такие ребята, что любого Шульца из-под земли достанут.

— Я ни словом не заикнусь ему, — сказал Резниченко. — Он не станет мне помогать. Он использует этот случай, чтобы подставить меня. Не знаю как, но он обязательно подставит меня и вышвырнет из дела. Я останусь нищим. Поэтому я не могу тронуть свои деньги, которые лежат в «Грот-банке», не могу продать «гротовские» ценные бумаги. Он сразу все узнает.

— Значит, дело упирается в деньги?

— Нет, я могу, конечно, продать свои машины. Но в самом лучшем случае я не получу больше трехсот тысяч. Что еще? Продавать квартиру? До субботы я не успею набрать и полумиллиона.

— У вас есть деньги за границей? — спросил Аркадий Семенович.

— Есть. Но перевести их в наличные…

— Да. Тоже требует времени. Чеки он не возьмет. Особенно в первый раз, в субботу, когда он все еще будет ждать подвоха. Полтора миллиона в субботу вечером должны быть самые настоящие. Иначе он начнет психовать.

— У меня есть идея, — подал голос Кожин.

— Поделись, — невесело предложил Резниченко.

— Позаимствуй деньги у Тарасова.

— Я же тебе объяснял…

— Нет, ты не понял. Возьми их у него так, чтобы он не заметил.

— Из кармана, что ли?

— Почти. Из хранилища центрального отделения «Грот-банка».

— Ты спятил?

— Нет. Ты же официальный глава всей этой шайки-лейки…

— И не только официальный, — поправил Кожина Григорий Александрович.

— Вот именно. Ты можешь свободно ходить по всем помещениям банка. Ты можешь зайти в хранилище. Ты можешь забрать оттуда деньги. А я могу постоять на стреме.

— И у вас в хранилище есть полтора миллиона наличными? — заинтересовался Аркадий Семенович.

— Ну не полтора… С учетом рублей там будет тысяч семьсот-восемьсот долларов. В среднем бывает так.

— Прилично. И вы их действительно можете оттуда забрать?

— Теоретически да. Хотя будет тяжеловато. Но не в этом дело — это все обнаружится через полчаса, как только в хранилище зайдет кто-то из служащих банка. И Тарасов через пятнадцать минут размажет меня по стенке.

— А вот это не обязательно, — поднял палец Аркадий Семенович. — Что, если через некоторое время после изъятия денег из хранилища на банк будет совершен налет?

— Какой налет?

— Обычный. Бандиты, грабители, уголовники…

— И что тогда? — заинтересовался Кожин. — Какой смысл?

— Смысл в том, что после налета грабителей все будет свалено на них, и никто не вспомнит, что в хранилище какое-то время назад находился Григорий Александрович.

— Все равно это утопия, — махнул рукой Резниченко. — Где мы найдем банду, которая будет грабить банк, зная, что ничего там не найдет?

— Грабителей мы найдем очень быстро, — ответил Аркадий Семенович. — У меня есть обширный список людей, готовых еще и не на такие авантюры. А вот сообщать им, что банк пустой, я не собираюсь. Как я понял, у господина Тарасова весьма крутая служба безопасности?

Резниченко кивнул

— Ну и представьте ситуацию, когда человек пять вооруженных головорезов нарывается на людей Тарасова… у этих пятерых небольшие шансы выжить. Жаловаться потом на судьбу они не будут, — Аркадий Семенович излагал это все так же спокойно, как бы диктовал кулинарный рецепт. — Вот вам и деньги…

— Отлично! — Кожин в восторге стукнул кулаками по столу. — Гениально!

— Ну а раз уж мы соберем такую банду, — продолжал Аркадий Семенович, и Резниченко слушал его не перебивая, глядя на него с воскресшей надеждой. — Мы сможем перед этим направить их и на другие денежные объекты из филиалов «Грот-банка». Вы же знаете, где бывает много наличности?

Резниченко кивнул.

— Ну вот и вся проблема, — улыбнулся Аркадий Семенович. — Только есть один маленький аспект. Поймите правильно: я буду посылать своих людей под пули, на верную смерть. С моей стороны это подлость. Это предательство.

Кожин и Резниченко внимательно слушали Аркадия Семеновича, едва не заглядывая ему в рот.

— Это противоречит всем моим принципам, — продолжил Аркадий Семенович. — Но за сто тысяч долларов я готов забыть о принципах. Вот мое предложение.

Григорий Александрович и Кожин переглянулись.

— Конечно же, деньги после окончания операции. Благополучного окончания, — уточнил Аркадий Семенович.

— Я не могу вас обвинить в жадности, — медленно проговорил Резниченко. — Ведь речь идет не о вашей семье…

— Вы не можете меня обвинять, — кивнул Аркадий Семенович. — Потому что без меня вы никогда больше не увидите свою семью.

Столовая районного отдела МВД была закрыта на ремонт, и Андрей Владимирович Шестов уже вторую неделю ходил обедать в блинную на соседней улице. В этот день ему помешали пообедать.

Он почти сразу заметил, что параллельно его шагам по тротуару движется машина по дороге. Очень красивый и очень чистый, блестящий на солнце «мерседес». Шестов не испугался, а просто заинтересовался: раньше за ним никогда не приезжали на «мерседесах».

Ради все того же интереса он не стал останавливаться, а продолжил размеренно шагать своим обычным маршрутом. Тогда «мерседес» чуть прибавил скорости, обогнал Шестова и остановился. Правая задняя дверца приоткрылась.

Не обращая на это внимания, Шестов последовал было мимо «мерседеса», когда ему в спину сказали:

— Андрей Владимирович, может быть, вас подвезти?

— Мне недалеко, спасибо, — вежливо улыбнулся Шестов.

— Но приятнее проехаться в автомобиле, чем стаптывать ботинки, — настаивал некто, сидящий в машине.

— Не спорю.

— Тогда присаживайтесь. Двухминутная поездка в чужом автомобиле не может быть расценена как должностное преступление.

— Кто знает, кто знает… Смотря чем мы будем заниматься во время этой поездки, — усмехнулся Шестов.

— Н-ну уж не г-групповым сексом, — ответил из машины другой голос. — П-присаживайтесь, Андрей В-Владимирович. Очень вас п-прошу…

— Просите? — Шестов подошел к раскрытой дверце. — Это просто удивительно…

— Я мог б-бы и приказать: я ведь ст-тарше вас по званию.

— Были старше.

— Это ф-формальность. Однажды п-полковник — всегда полковник. Станете сами полковник-ком, поймете.

— Вы просто оптимист, — Шестов продолжал жизнерадостно улыбаться, но все-таки держался от машины на расстоянии метра.

— Андрей Владимирович, — снова заговорил первый. — Нас интересует дело, которое вы сейчас расследуете. Погиб наш товарищ, Владимир Прошаков, и мы хотели бы быть в курсе ваших мероприятий по розыску убийц. Просветите нас по поводу последних событий в этом направлении. Это все, чего мы от вас хотим. И в этом нет криминала, насколько я понимаю.

— Как сказать. При желании можно найти криминал где угодно.

— А это уже п-по вашей части, — вмешался второй. — P-расскажите, что м-можете…

— Что могу? — Шестов почесал в затылке. — Могу сказать, что версия о гомосексуальных наклонностях Прошакова не подтвердилась. Три месяца назад он женился, а его друзья назвали еще с десяток имен девушек, с которыми у него были интимные отношения. Ни одна из них не назвала Прошакова странным. Обнаружена также некоторая разница во времени смертей: Прошаков был убит раньше, чем этот подросток. Насколько раньше — пока нельзя сказать… Была версия о самоубийстве: выстрел ведь произведен в висок, но оружия при нем не нашли, так что…

— А мальчик?

— Мальчик подрабатывал тем, что мыл стекла машин на улице. Видели вроде бы, как он садился в белую машину. И все.

— Сам садился?

— Вроде бы да.

— Понятно…

— Я сразу вас должен предупредить, — сказал Шестов. — Шансов раскрыть это убийство — очень немного. Может быть, со временем появятся новые обстоятельства, а сейчас все очень туманно. Насилия над мальчиком не производилось, Прошаков не был ограблен. Зачем это все — непонятно.

— А такая версия вас не устроит? — предложил первый. — Прошаков работал в известной охранной системе. Конкуренты — они есть и у нас — захотели скомпрометировать эту систему. Они убили Прошакова и инсценировали это как преступление на сексуальной почве, чтобы опорочить облик нашей фирмы. Как вам такое?

— Неплохо, — кивнул Шестов. — Это было бы похоже на правду, если бы хоть кто-нибудь попытался бы в прессе раздуть эту историю. Насколько я знаю, об этом не упомянула ни одна газета. Вы не были скомпрометированы.

— А это получилось потому, что следствие — и вы в первую очередь, Андрей Владимирович, — не допустили утечки информации. И тем самым сорвали их планы.

— Здорово это у вас получается, — Шестов посмотрел на часы: на обед он уже не успевал. — Мне за такие подвиги могут и орден навесить…

— Не знаю, как насчет ордена, а какую-нибудь форму благодарности мы сможем придумать, — серьезно сказал первый.

— Я подумаю, — кивнул Шестов. Он обожал провоцировать этих сволочей на взятки.

— Тогда до встречи, — дверца захлопнулась, и «мерседес» рванулся с места.

— Надо было согласиться на поездку до блинной, — сказал им вслед Шестов. — Оставили без обеда, сволочи. Ненавижу криминальные структуры!

Двое сидевших на заднем сиденье «мерседеса» продолжали разговор:

— Я же ч-чувствовал, что зд-десь какая-то хренотень, — Тарасов распечатал пачку «Мальборо». — Такие вещи с-слу-чайно не происходят.

— Ну и что? К чему это все? — спросил Казаков.

— Резниченко. Что-то с ним п-происходит. Охран-ники у него пог-гибают. Люди г-говорят, нервный он с-стал за пос-следние дни…

— Мне потрясти Анжелу?

— Пот-тряси. Кому же, к-как не тебе ее трясти? Т-ты ее трахаешь, тебе и к-карты в руки…

Когда Григорий Александрович вернулся во вторник вечером в пустую квартиру, ему стало нехорошо. Все вроде бы было на месте — вещи, фотографии, халат Ольги, в спешке брошенный на кровать, — но не было самого главного. Не было его семьи.

И тогда он понял свою ошибку: десять лет он денно и нощно зарабатывал деньги, чтобы обеспечить безбедное существование своей семье. Потом он не захотел отдавать эти деньги Шульцу, потому что не хотел лишать семью безбедного существования. А теперь он рисковал потерять семью и деньги одновременно. Как-то все это оказалось взаимосвязано… Надо было сразу отдать Шульцу все, что он просит. Ибо если деньги должны были обеспечить безопасность жены и дочери от мерзостей окружающего мира, то почему же он не использовал деньги по назначению? Почему он не защитился ими от Шульца?

У него не было ответов на эти вопросы. Но одно Григорий Александрович знал точно — какой бы скотиной ни был Шульц, он превосходно знал болевые точки Резниченко, и одну из них четко обозначил в утреннем телефонном разговоре:

«Кого ты больше любишь?! Семью или деньги?»

Что ты способен сделать за деньги? И что ты способен сделать ради своей семьи? Вот вопрос вопросов.

Через полчаса, выпив полбутылки ледяной водки из холодильника, практически не закусывая, Григорий Александрович знал ответ: «Я умру, но вытащу их оттуда. Я пойду по миру, но вытащу их оттуда. Я сяду в тюрьму, но не позволю причинять боль моей семье. И я убью всех, кто станет на моем пути!»

Доза алкоголя оказалась достаточной, и вскоре он заснул, не раздеваясь, на диване.

Он не сумел допить бутылку до конца, и, вероятно, это было к лучшему — неизвестно, до чего бы он додумался после целой бутылки.

Пока Григорий Александрович спал, его новый знакомый Аркадий Семенович пил кофе в ресторане «Тропикана» и беседовал о жизни, судьбе и гадании на кофейной гуще. Потом он писал записки, показывая собеседнику и тут же их сжигал.

Анатолий Кожин, одолжив перед этим у Диспетчера снайперскую винтовку, уехал за город и там, в лесу, хладнокровно расстреливал шишки на деревьях, восстанавливая былые навыки. Он полагал, что эти навыки понадобятся ему в субботу вечером.

Заместитель начальника службы безопасности Казаков повел Анжелу в бар. Он сидел рядом с ней у стойки и считал в уме количество выпитых ею коктейлей. По его расчетам, приступ болтливости должен был случиться с ней после пятого, но то ли он ошибся в расчетах, то ли бармен разбавлял вино водой. Поэтому Казаков подождал, когда Анжела, чуть пошатываясь, направилась к женскому туалету, заказал рюмку водки и вьшил ее в очередной коктейль.

Приняв этот напиток внутрь, Анжела принялась рассказывать такое и в таких количествах, что у Казакова закружилась голова от обилия информации. Он едва успевал запоминать, что относится к Резниченко, а что — к другим сотрудникам фирмы.

В тот же вечер Вадим довел свой файл до логически идеального состояния. Он положил дискету в карман пиджака, чтобы не забыть ее утром. В среду он собирался предложить свой опус Олегу Михайловичу Тарасову.

Следователь Шестов сидел на подоконнике в кухне своей холостяцкой квартиры и курил. Обычно он старался дома не думать о работе, чтобы не перенапрягать мозги, но сегодня чертов «мерседес» выбил его из колеи. Во всем этом было нечто настолько важное, что Тарасов лично приехал побеседовать с ним. А само дело выходило определенно «мертвым».

Сегодня Шестов битый час показывал картинки с силуэтами машин двоим пацанам, которые вроде бы видели издалека, как погибший впоследствии Денис Сладков садится в белую машину. Один опознал белую машину как «тоёту», другой — как «форд-эскорт», и на этом Шестов, раздраженно плюнув, закончил допрос подрастающего поколения.

Правда, эксперт обнаружил на ногах и руках Прошакова некие следы, на основании которых сделал вывод: перед смертью тот был привязан то ли к столбу, то ли к стулу, но убит был именно в связанном состоянии, иначе следы от веревок на теле не сохранились бы так долго. Значит, убили его не в парке, да еще на брюках и ботинках убитого осталась каменная пыль, из чего эксперт заключил, что в тот день Прошаков успел полазить по подвалам или пещерам. Но что толку в этих сновидениях? Знать бы, почему суетится Тарасов?

Они сказали: это инсценировка, чтобы скомпрометировать фирму… Немного передергивают. Их охранная система обслуживает собственные фирмы, банки и так далее. На рынке охранных услуг они практически не работают, так что какие конкуренты? Какая компрометация?

А если… Если действительно хотели скомпрометировать, но не охранную систему Тарасова. А всего лишь одного человека. С кем ездил последний год Прошаков, кого он возил на работу?

Шестов вспомнил сердитое выражение лица Резниченко: «И руку он мне на колено не клал!» Если бы Резниченко пытались скомпрометировать… Сделать из него гомосексуалиста… Это уже интересно.

Надо бы поподробнее узнать об отношениях Резниченко и Тарасова. Хорошо бы подробно поговорить с Григорием Александровичем один на один.

Шестов открыл ежедневник и записал на четверг: «Вызвать на допрос Г. А. Резниченко».

А может быть, Резниченко действительно гомосексуалист? Тарасов знает об этом и хочет предать этот факт гласности с наибольшим шумом, чтобы выкинуть Резниченко из фирмы?

Шестов снова открыл ежедневник и записал на пятницу: «Вызвать на допрос жену Резниченко».

У Анжелы было какое-то болезненное лицо, и Резниченко предложил ей отправиться домой, подлечиться. Та с облегчением приняла это предложение, собрала сумочку и, еще раз поблагодарив Григория Александровича за заботу, объяснила свое состояние тем, что вчера до поздней ночи сидела над документами.

— Тем более отдохни, — напутствовал ее Резниченко. Как только Анжела ушла, он позвонил Аркадию Семеновичу:

— В пятницу большую сумму наличности будут забирать из Щелковского отделения «Грот-банка». Утром, около десяти.

— Хорошо. — Диспетчер быстро записывал информацию. — Что-то еще?

— Днем на нашу швейную фабрику приедут несколько предпринимателей из Казани за товаром. Платить будут наличными.

— И это хорошо, — одобрил Аркадий Семенович. — Откуда они поедут и какие есть подъезды к фабрике?

Резниченко подробно объяснил.

— Ну вот и все, что от вас требовалось, — с оптимизмом заявил Аркадий Семенович.

— Разве?

— Ну, конечно, еще и хранилище… Этого никто, кроме вас, не сделает. Помните, ради чего все это…

— Я-то не забуду, — Резниченко вспомнил свою пустую квартиру и помрачнел. Он надеялся на благополучный исход дела, но помнил он и то, как рассыпались в прах надежды, связанные с обедом в «Пицца-хат», если и в этот раз они проиграют, то последствия будут фатальными.

Около часа позвонил давешний следователь:

— Григорий Александрович, загляните к нам, если не трудно…

— Непременно, но скорей всего я освобожусь только на следующей неделе, — дипломатично ответил Резниченко, подумав: «Только этого еще не хватало».

— А как насчет четверга? Не сможете?

— Нет, вряд ли. Заканчивается полугодие, отчеты, балансы, налоги — голова кругом идет, — пожаловался Григорий Александрович, хотя голова у него шла кругом совсем по другой причине.

— Значит, на следующей неделе… Вторник вас устроит?

— Лучше среда.

«В среду уже все закончится. В среду я буду или мертв, или счастлив до потери сознания», — подумал он и повторил:

— Да, в среду я уже освобожусь.

— Отлично, тогда я пришлю вам официальную повестку. А ваша супруга не могла бы подъехать к нам?

Резниченко будто ударили по голове огромным молотком.

— А она-то вам зачем? Она-то здесь совершенно ни при чем! — Он будто оправдывался, и Шестов заметил эту интонацию.

— Ничего страшного, — попытался успокоить он Резниченко. — Разговор буквально на пять минут, я могу домой к вам заехать в крайнем случае…

— Нет! Не надо, — резко ответил Григорий Александрович и тут же спохватился: — Видите ли, Ольга с дочерью вчера уехали из Москвы.

— Жаль… А далеко?

— Далеко. В Прагу. Пока дочь на каникулах…

— Понятно. А когда они вернутся?

— Даже и не знаю… Они поехали без туристической путевки, сами по себе. И могут задержаться надолго…

— Очень жаль. А вы не знаете, как ее можно найти в Чехии? Отель, в котором они остановятся? Знакомые, которых они навестят?

— Да нет, — ответил Резниченко, нервничая все больше и больше. — Мы не планировали каких-то отелей… Она сказала, что будет от меня отдыхать, так что даже не знаю, будет ли она оттуда звонить. Может статься, что и я не смогу с ней связаться до ее возвращения… Но я сам готов ответить на любые ваши вопросы! Спросите у меня то, что вы хотели спросить у жены.

— Непременно… Григорий Александрович, а у вас нет случайно в гараже белой «тоёты»? — неожиданно спросил Шестов.

— Нет, а что…

— А белого «форда»?

— У меня есть белый «линкольн».

— Нет, это не то, — разочарованно сказал Шестов. — А на какой машине возил вас покойный Прошаков?

— На черной «волге».

— Серьезно? — изумился Шестов. — Да вы, оказывается, патриот отечественного автомобилестроения! Тогда я буду еще с большим нетерпением ждать вас в среду, у меня есть сломанный «москвич», и я хочу его подарить вам!

Выслушав негромкий и, как показалось Шестову, искусственный смешок Григория Александровича, следователь повесил трубку.

Теперь он думал об одной фразе, произнесенной Резниченко в телефонном разговоре: «Она сказала, что будет от меня отдыхать». Жена забрала дочь и уехала за границу. На неопределенный срок. Что заставило ее пойти на такие действия?

Шестов выглянул в коридор, где курили несколько милиционеров, и крикнул:

— Кто знает телефон нашего посольства в Праге?

Вечером в пятницу сообщения о налете на центральное отделение «Грот-банка» уже попали в выпуски телевизионных новостей. Экраны заполнились изображениями кровавых луж на полу операционного зала; санитаров, торопившихся вытащить из здания носилки с ранеными; свирепых собровцев и не менее свирепых людей Тарасова, злившихся от того, что их опередил СОБР. Показывали трупы четверых налетчиков, изрешеченных десятками пуль и ставших почти неузнаваемыми.

Пустое хранилище не показывали, но эта картинка прочно засела в мозгу у Тарасова и не покинула его даже после двух доз кокаина. Его охрана передвигалась на цыпочках и разговаривала шепотом, боясь побеспокоить шефа, находящегося на грани между глубокой депрессией и буйным помешательством. Все зависело от того, на какой дозе он сегодня остановится.

Резниченко сидел дома перед телевизором. Особой радости он почему-то не испытывал. Возможно, потому, что красть ему пришлось практически у самого себя. Он ждал, когда позвонит Кожин и сообщит окончательный итог сегодняшней работы: в трехкомнатной квартире Диспетчера одна комната целиком была забита денежными мешками. Было уже ясно, что их улов составит не меньше миллиона долларов.

Пока же звонил Казаков и каждые пять минут сообщал очередную порцию «неутешительных» новостей: денег у грабителей не нашли, все хранилище наличных денег оказалось пустым, утренних похитителей тоже не поймали, общий ущерб примерно составил…

— Завтра еще и наши акции рухнут, — вяло сказал Резниченко. — Вкладчики побегут деньги забирать…

— Да? — Казаков был явно растерян. Ему полагалось отчитываться непосредственно перед Тарасовым, но Резниченко чувствовал, что туда Казаков боится звонить и рапортовать о полном провале. — Что же будет?

— Кризис наличности, — пояснил Резниченко. — Не сможем какое-то время рассчитываться по текущим платежам. Вкладчики потреплют нам нервы. Будут устраивать пикеты у входа в банк. Но это на неделю-две от силы. Потом ситуация нормализуется.

— Вы думаете? — с надеждой спросил Казаков, и Григорий Александрович понял, что именно с этой новостью тот позвонит Тарасову. Потому что ничем другим обрадовать сегодня Тарасова не удастся.

Но, думая так, Резниченко немного ошибался. Тем же вечером Андрей Шестов допоздна задержался на работе, пытаясь дозвониться в Прагу до человека, который смог бы ему помочь. Отчаявшись после очередной неудачи, он вышел из коридора покурить и нос к носу столкнулся со своим приятелем. Приятель работал в управлении по борьбе с организованной преступностью.

Сейчас он шел обозленный еще больше, чем Шестов, сдирая на ходу с себя бронежилет и матеря какого-то неизвестного Шестову майора последними словами.

— Они совсем охренели! — Приятель выхватил у Шестова сигарету и затянулся. — Пидорасы вонючие! Двурушники!

— И козлы, — добавил от себя Шестов. — Кто это наступил тебе на ногу?

— Да представляешь, — приятель засунул сигарету обратно в рот Шестову. — Сейчас был на выезде: банк ограбили. Троих человек из банды положили ребята из СОБРа, ну а кто-то успел уйти с деньгами. И еще один тяжелораненый. Только собираюсь я этого раненого везти в наш госпиталь под усиленную охрану, чтобы потом его хорошенько взять за жопу… — приятель сделал драматическую паузу.

— Ну и? — помог Шестов.

— Ну и появляются какие-то шишки в погонах и отдают этого раненого знаешь кому?

— Вернули в банду на излечение, — предположил Шестов.

— Это уже перебор, — покачал головой приятель. — О таком даже я не слышал.

— А что же тогда? Отпустили домой под честное слово?

— Отдали банковской службе безопасности, — торжествующе сказал приятель. — Так что ты не угадал.

— Это для меня слишком сложно, — признался Шестов. — Только знаешь, что я думаю по этому поводу?

— Ну-ка…

— Они возьмут его за жопу безо всякого госпиталя, сегодня же вечером. Потому что они будут искать свои деньги.

— Это мне понятно, — вздохнул приятель. — Все равно обидно. Из-под носа увели…

— Не плачь, — похлопал его по плечу Шестов. — Будет и на твоей улице праздник. По крайней мере тебе не грозят мозоли на пальцах после двух часов дозванивания в Прагу…

— А кто это будет тебе международные разговоры оплачивать? — поинтересовался возникший за спиной Шестова начальник.

— Разве не вы? — наивно предположил Шестов.

— Я линяю, — тихо сказал приятель и действительно слинял.

— Иди-ка сюда и объясни, какого черта тебе понадобилось в Праге? — устало сказал начальник. — Я собирался ехать домой, но с тобой, Шестов, нет мне покоя ни светлым днем, ни темной ночью…

— Прошаков был водителем и охранником Резниченко, — начал Шестов, не спеша, впрочем, приближаться к начальнику. — Его убили, инсценировав преступление на гомосексуальной почве. Я думаю, хотели подставить Резниченко, приписав гомосексуализм и ему. То есть не приписать, а наоборот…

— Я уже начинаю путаться в твоих мыслях. Говори проще, и люди к тебе потянутся.

— Может, это и не компрометация, потому что он, может быть, и на самом деле «голубой».

— Ох ты, — вздохнул начальник. — Здорово. А министр внутренних дел — не «голубой»?

— По моим сведениям, нет, — с интересом сказал Шестов. — А по вашим?

— Замнем для ясности. Так на каком основании ты делаешь такие выводы, специалист по сексуальным преступлениям?

— Спасибо за комплимент, — скромно потупился Шестов. — Жена и дочь Резниченко срочно уехали из Москвы на неопределенный срок. Не обещая звонить и писать. Она ему сказала, что хочет от него отдохнуть.

— Ваши выводы?

— Она устала терпеть его гомосексуальные заморочки и сбежала в Европу, — отрапортовал Шестов.

— Андрюша, — ласково сказал начальник. — Почему ты не подошел ко мне поближе, когда я тебя попросил?

— М-м-м…

— Твое счастье, что ты не подошел ко мне. Иначе я схватил бы тебя сейчас за яйца и не отпускал бы до тех пор, пока ты десять раз не прокричишь: «Идиотам не место в милиции».

— Так я и думал! — облегченно вздохнул Шестов и на всякий случай отступил еще на шаг. — А почему я идиот?

— Потому что от меня жена тоже иногда уезжает к матери. При этом она вопит нечеловеческим голосом, что я надоел ей хуже горькой редьки. Про меня ты тоже скажешь, что я…

— Ну-у-у, — задумался Шестов.

— Только попробуй! — погрозил ему кулаком начальник. — Ты вот тоже, к слову, говоря, не женат. Что, мальчиками балуешься?

— Только не надо с больной головы на здоровую, — запротестовал Шестов.

— А кто тебе сказал, что она уехала в Европу?

— Сам Резниченко.

— Подтвердилось?

— Вот за этим я и звоню в Прагу!

— За эти звонки будешь платить из своего кармана, — пригрозил начальник. — Ну и что ты там узнал?

— Визовый отдел утвержает, что Ольга Резниченко не приезжала в Прагу в течение последних двух недель. Правда, может быть, она прибыла сегодня утром, этих сведений в визовом отделе нет, вот я и звоню…

— Погоди. То есть он говорит, что жена уехала в Прагу, а ее там нет, правильно я тебя понял?

— Ну да. Я ее пока не нашел, но найду и…

— Ты не там ее ищешь, — снисходительно посмотрел на Шестова начальник. — Это же. элементарно, Шестов. Если муж говорит, что жена уехала черт-те куда на черт-те сколько, знаешь, о чем это говорит?

— О чем? — насторожился Шестов.

— Да он ее прирезал и закопал в укромном месте. На даче. На пустыре. А ты ее еще год будешь по Европам искать…

— Резниченко? Зарезал жену? — недоверчиво посмотрел на шефа Шестов. — А дочь он тоже зарезал и закопал?

— Там и дочь была? — Начальник задумался. — Чего ты от меня хочешь? Ты следователь или кто? Хочешь, чтобы я за пять минут раскрыл дело, на которое тебе месяцы отпущены?

— А что я…

— Бери людей и установи за этим Резниченко слежку. Вот и выяснишь, где его жена, «голубой» он или нет… Вопросы есть?

— Отсутствуют! — крикнул Шестов и щелкнул каблуками ботинок.

Вечером, около одиннадцати часов, Кожин позвонил Григорию Александровичу, который уже начал засыпать перед экраном телевизора, и гордо отрапортовал:

— Есть миллион сто пятьдесят тысяч!

— Пусть Шульц подавится, — последовал ответ.

— А как же недостающие триста пятьдесят тысяч?

— Ты еще вспомни про недостающие два миллиона, которые я должен отдать во вторник. Что мы будем грабить на этот раз?

— Я надеюсь, что до вторника дело не дойдет. А вот завтра надо будет всучить ему полтора миллиона, чтобы он остался доволен.

— Выпишу чек. Или отдам Ольгино золото.

— Хорошая идея. Кто пойдет на площадь?

— Конечно, ты.

— Лучше бы тебе там появиться.

— Это почему же?

— Ты отдашь деньги и поедешь домой. А я поведу этого гада до его логова.

— Хорошо, — согласился Резниченко. — Завтра в пять я заеду к Аркадию Семеновичу, пусть деньги будут приготовлены к этому времени.

— Они уже готовы.

— Как ты думаешь, у нас получится? — с тревогой в голосе спросил Резниченко, и Кожин постарался его успокоить, громко и безмятежно расхохотавшись в трубку:

— Ясное дело! Раз уж сегодня в банке выгорело, то это будет раз плюнуть!

— Твоими бы устами…

Резниченко вспомнил, как дрожали его колени, когда он выходил из банка с чемоданом, полным денег, и не поверил в завтрашнюю удачу. Два раза подряд такие аферы не проходят. Это было бы слишком широким жестом со стороны Судьбы.

Казаков открыл калитку и вошел во двор тарасовской дачи ровно в полночь: запищали электронные часы на руке, где-то неподалеку заухала сова, и Казаков поежился — это отдавало какой-то мистикой.

Тарасов стоял на крыльце и чуть покачивался, привстав на носки. Глаза его были закрыты. В правой руке он держал бейсбольную биту. Казаков замер, внимательно наблюдая за шефом.

Тот принял из рук охранника мячик, взвесил его на ладони, потом напрягся и втянул воздух ноздрями.

— М-м-м, — прошептал он. — Человеческим мясом пахнет…

Казаков едва успел пригнуться, когда Тарасов мощным ударом биты отправил мяч вперед. Просвистев над головой перепуганного Казакова, мяч ударился в калитку и отскочил в траву.

— П-проворное мясо, — сделал вывод Тарасов и открыл глаза. — А, вот ты где! Т-теперь я не промахнусь… — шеф заикался меньше, чем обычно, а это означало, что он нанюхался кокаина. Тарасов протянул руку для нового мяча, и Казаков понял: у него есть лишь несколько секунд, чтобы предотвратить новый удар биты.

— Олег Михайлович, я говорил с вашими знакомыми из милиции.

— Ты нашел деньги? — Тарасов сжал мяч в ладони.

— Пока нет, но…

— А на кой хрен ты мне т-тогда нужен, — пожал плечами Тарасов.

— Я упросил их… Йо-о-о-у-п-п! — Мяч ударил Казакова в плечо, и он дернулся от боли. — Я упросил их отдать нам раненого! — заорал Казаков на всю дачу.

— Тем более, на хрена нам р-раненый? У нас же не больница, п-правда? Мяч, п-пожалуйста…

— Это единственный, кто остался в живых из той банды. Он ранен, но его можно заставить говорить! — Казаков на всякий случай отбежал к забору.

— Ну так сначала заставь, а потом беспокой меня… — Тарасов занес биту. — Ты же должен догадываться, что у меня с-сегодня плохое настроение…

— Я же утащил его из-под носа у РУОПа, его надо надежно спрятать!

— Здесь, что ли? Ты совсем одичал…

Тем не менее рука с битой опустилась, не нанеся удара по мячу. Тарасов со вздохом присел на крыльцо.

— Ты, к-конечно, облажался сегодня на двести процентов. Ладно хоть пленного взял. Пленного мы будем допрашивать по законам военного времени. И правильно, что ты его сюда приволок. У меня лучше получится с ним п-пого-ворить. Ты замучил бы его до смерти, а ничего бы не узнал. — Казаков облегченно кивнул.

— Ну т-тащи его сюда, чего стоишь? — прикрикнул на него Тарасов. — Все равно б-бессонницей мучаюсь…

Через пять минут охранники поволокли по ступеням крыльца высокого бледного мужчину лет тридцати. Он был без сознания.

Когда с него сняли бронежилет, то обнаружили на груди три больших кровоподтека, дышал он тяжело и прерывисто, отчего Казаков решил, что у мужчины сломано ребро. Повязка на левой ноге насквозь пропиталась кровью. Лоб был глубоко рассечен: Казаков сам видел, как мужчину били прикладами по голове уже после того, как он упал под выстрелами тарасовских людей, рвавшихся в здание банка со двора.

Мужчину втащили в дом, а потом, не особенно церемонясь, спустили в подвал, где и положили на большой деревянный стол. Тарасов поднял мужчине веко и осмотрел зрачок.

— Будет жить? — поинтересовался Казаков.

— Пока не расскажет все, что нужно, — будет.

— Вызвать Хирурга?

— П-пожалуй…

Хирургом звали личного врача Тарасова, который, помимо этого, выполнял и некоторые специфические медицинские услуги.

Хирурга привезли через час.

— Чем мы займемся сегодня? — спросил он, раскрывая чемоданчик, и при виде его содержимого Казакова передернуло.

— Он должен прийти в себя, он должен понимать мои слова, он должен мне отвечать. Это можно сделать? — спросил Тарасов, усаживаясь на стул в изголовье пленного.

— Легко! — ответил Хирург и достал шприц. — Зафиксируйте больного.

Мужчину привязали за руки и за ноги к специальным держателям в углах стола.

— Начинайте, — приказал Тарасов и приготовился к своему излюбленному зрелищу: точной и аккуратной работе Хирурга.

Через несколько минут мужчина на столе дернулся, будто по нему пропустили электрический ток.

— Н-начинается, начинается! — Тарасов ухватил мужчину за ухо и стал яростно теребить. То ли от этой процедуры, то ли от препаратов, которые вкалывал мужчине Хирург, но глаза лежащего неожиданно открылись.

Он молча смотрел на Тарасова, а тот ласково сказал:

— Доб-брой ночи, мой друг. Оставайтесь с нами. У н-нас будет интересно.

Тарасов повернулся к Казакову и предложил:

— Т-ты мне здесь все равно пока не нужен. Поднимись наверх и посмотри вот это. Мне сегодня какой-то парень из твоих подарил, — и он протянул Казакову дискету, которую утром в пятницу ему предложил для ознакомления Вадим. — А я прод-должу с нашим другом…

Вскоре после того как измученный подсчетом денег Кожин отправился домой спать, в квартире Диспетчера раздался телефонный звонок.

— Я слушаю, — устало проговорил Аркадий Семенович, также вымотавшийся за день, хотя и не сделал из дома ни шагу.

— Да, — сказан секунду спустя, уже нахмурясь и забарабанив пальцами по столу.

— Конечно, конечно, — ответил собеседнику Аркадий Семенович, и если бы кто-то в этот момент увидел его глаза, то нашел бы в них крайнюю степень озабоченности и тревоги.

— Хорошо, — произнес Аркадий Семенович и добавил еще несколько слов, дабы окончательно успокоить собеседника, но сам он успокоиться в тот пятничный вечер уже не мог.

После долгих мучительных раздумий Аркадий Семенович решил, что это его личная проблема, с которой он должен лично справиться. И он ничего не сообщил о позднем звонке ни Кожину, ни тем более Григорию Александровичу.

Диспетчер полностью понадеялся на собственные силы, и в этом заключалась его ошибка.

Так что для Анатолия Кожина, заехавшего в субботу в час дня на работу, последствия этой ошибки оказались полной и неприятной неожиданностью. Выйдя из машины на тротуар перед центральным зданием «Грот-банка», он тут же оказался в объятиях плохо одетого мужчины, вдобавок обритого наголо.

Этот мужчина крепко обхватил Кожина за шею и прижал к себе, будто страстный любовник. Но страсть если и была здесь, то вовсе не любовная: левой рукой мужчина направил в живот Кожину короткоствольный револьвер и прошептал ему на ухо, торопливо и горячо:

— А сейчас я тебя убью.

Артем оставил машину у подъезда и, еле передвигая ноги, потащился к дому. Уже в дверях он вспомнил о конверте с телефонным номером, который завещал ему Иван. Именно завещал, потому что сам Иван сейчас… Об этом Артем предпочитал не думать.

Поднявшись в квартиру, он сел за стол и закрыл глаза. Немного в его жизни было таких потерь, как сегодня. И трудно было пережить сегодняшний день, смириться, успокоиться и забыть.

Но это нужно было сделать, поскольку после гибели Ивана Артем остался со своими проблемами один на один. Теперь никто не мог помочь ему в будущем столкновении с Бешеным, а в том, что такое столкновение состоится, у Артема Метельского не было сомнений.

Гибель Ивана изменила не только это. Артем понял, что было бы недостойным занятием и дальше бегать от Бешеного по стране, просыпаясь в холодном поту от каждого подозрительного скрипа. Есть разные способы борьбы со страхом: можно попытаться забыть о нем, можно попробовать убежать от него, но для настоящего мужчины — как решил Артем — существует лишь один путь: он должен встретиться со своим страхом лицом к лицу. И убить страх.

Сделать это было нелегко: Артем по-прежнему чувствовал себя не лучшим образом, вдобавок позавчера он перетрудился с гирями, и обе его руки теперь ныли неослабевающей болью. А главное — рука, его искалеченная правая рука теперь не могла поднять оружие и спустить курок. Левой он, правда, тоже управлялся неплохо, но человек с одной боеспособной рукой не воин.

Вспомнив все это, Артем встал из-за кухонного стола. Некогда было страдать и оплакивать мертвых. Нужно было спешить, чтобы самому остаться в живых.

И первой проблемой Артем посчитал отсутствие оружия. Те четверо, что пару часов назад вошли в «Грот-банк» и остались там мертвыми, забрали с собой все оружие, не оставив Метельскому завалящего пистолета. Поразмыслив, Артем решил, что здесь, на конспиративной квартире Ивана, должно быть припрятано что-нибудь полезное. «Жаль, что так мало успел поговорить с Ванькой перед делом, — подумал Метельский. — Но он не думал, что погибнет. Он надеялся, что выйдет живым из всего этого…»

Сначала Артем осмотрел кухню, облазил все ящики и шкафы, но сумел найти только набор кухонных ножей. «На крайний случай и это сгодится. Нож-то я смогу удержать и в правой руке». И он отложил в сторону два ножа средних размеров.

В самой комнате он тоже ничего не нашел, хотя простучал паркет на полу, поковырял ножом в подоконнике и заглянул на плафон люстры. Он начал простукивать пол в коридоре, когда услышал негромкий разговор за дверью на лестничной площадке. Артем не понял ни слова из того, что сказали друг другу эти двое, но понял, что они стоят у двери его квартиры. На всякий случай Артем отполз от двери подальше, к туалету, чтобы его не слышали стоящие за дверью люди.

Потом кто-то из двоих нажал кнопку дверного звонка. Артем не пошевелился. Он положил рядом с собой на пол оба ножа и лихорадочно соображал, сможет ли он оказать достойное сопротивление гостям. Можно метнуть ножи, но это он привык делать правой рукой, а она как раз в нерабочем состоянии. Используя левую, он рисковал промахнуться. А сейчас промах означал смерть.

Снова раздался звонок в дверь. Метельский затаил дыхание и ждал дальнейшего развития событий. Двое снова о чем-то заговорили, потом наступила тишина. А затем Артем увидел, как во входной двери на высоте примерно полутора метров появляются одна за другой черные дырочки. Пулевые отверстия.

Двое палили из пистолетов с глушителем в дверь, надеясь, что Артем стоит за ней и разглядывает гостей в глазок. «Ха, нашли дурака!» — усмехнулся Метельский, но само появление дырок в двери его не обрадовало, у них было оружие, они не боялись его использовать среди бела дня в многоквартирном доме. Кто же они такие и за чьей жизнью они пришли? Скорее всего за Иваном, потому что никто не знал, что последние дни здесь проживает Артем Метельский.

Артем покачал головой: «Ничего себе, оставил Иван наследство! И после его смерти за ним гоняются… Кто бы мог подумать, что он станет таким…» Метельский не смог подобрать точное слово к описанию качеств Ивана Цветкова. Крутым? Суровым? Да, он был и крутым, и суровым, но не это было в нем главным.

Однако времени на разгадку тайн характера Ивана не оставалось — кто бы ни были эти люди за дверью, настроены они были весьма решительно. «Ладно, — сказал сам себе Артем. — Я разберусь с этим твоим наследством, но если я выживу, то мне достанется и другое твое наследство: деньги, заработанные сегодня. И это наследство нравится мне куда больше…»

Не выпуская ножа из правой руки, Артем заполз спиной вперед в туалет и осмотрелся. Автомата Калашникова здесь тоже не было. Вдруг он услышал какие-то громкие звуки, напоминавшие уже не пистолетные выстрелы, а удары кувалдой. Двое неизвестных пытались ногами вышибить дверь.

Артем понял, что ему отпущено от силы секунд тридцать-сорок, и перестал таиться. Он вскочил на ноги и лихорадочно огляделся в тесном пространстве туалета, уронив при подъеме какие-то составленные в углу палки, но не обратив на это никакого внимания.

Артем быстро обшарил глазами полочку со всякими стиральными порошками и чистящими средствами, когда вдруг…

Это случилось вдруг и почти одновременно. Сначала взгляд Артема зафиксировался на маленькой картонной коробочке, которой было вовсе не место между стиральным порошком «Ариэль» и апельсиновым освежителем воздуха. Он торопливо схватил эту коробочку, открыл ее неуклюжими пальцами и увидел веселые и вечно готовые к работе головки револьверных патронов.

И сразу же он понял, что звуки за дверью стихли. Больше никто не молотил ногами в дверь. Что это означало? Или их кто-то спугнул, или они уже выломали дверь и неслышно прошли в квартиру. В последнем случае это означало, что в следующую секунду он рискует получить пулю в затылок и упасть мордой на бачок унитаза.

Он замер, держа в одной руке нож, а в другой коробку бесполезных патронов, которые разве что можно было швырять в нападавших, надеясь испугать их такими нетрадиционными методами обороны. Никто не выстрелил ему в затылок. Артем осторожно выглянул в коридор и увидел, что дверь еще держится, хотя и чудом: было видно, что дерево треснуло, и после пары сильных ударов замок вылетит к чертовой матери. А за дверью снова говорили, уже громче, и, как показалось Артему, в беседе участвовали трое.

— …твое собачье дело! — донеслось до него.

— Что может быть лучше хорошей беседы, — согласился Артем и снова оглядел туалет. — Это неспроста. Если кто-то держит в туалете патроны, то он должен держать и…

Артем взял нож в зубы положил коробку с патронами обратно на полку и поднял крышку бачка. Если бы рот у Ме-тельского не был занят, он непременно бы как-то прокомментировал свою находку. Или просто бы взвизгнул от радости.

К стенке бачка был прикреплен целлофановый пакет, содержимое которого вызвало у Артема повышенное содержание адреналина в крови.

— Конечно, конечно, — забормотал он, вскрывая ножом пакет и вытаскивая оттуда небольшой револьвер. — Что же еще делать на унитазе, как не играть в войну…

Он снова взял нож в зубы и принялся набивать барабан револьвера патронами. Пальцы не слушались и прикидывались больными, но Артем велел им заткнуться. На четвертом патроне в дверь снова пнули. От неожиданности Артем уронил очередной патрон, но времени подбирать его с пола не было, и Артем наскоро закончил заряжать револьвер.

Взведя курок, Метельский выглянул из туалета и увидел, что дверь в квартиру чуть приоткрыта. Но голоса слышались все еще на лестничной площадке.

Артем засунул коробку с патронами в карман и, держа револьвер в левой руке, а нож в зубах, медленно двинулся навстречу неизвестным и очень настойчивым разрушителям чужих дверей.

После того как земляк позвонил Бешеному и сообщил, где и когда видели Метельского, тот улыбнулся и спросил:

— А там есть рядом лес?

— Ну да, через дорогу этого леса сколько хочешь, — немного недоуменно ответил земляк.

— Это хорошо.

Бешеный в этот момент находился в гостинице «Космос», и дорога в Ясенево заняла бы у него целый час. Поэтому он отправил на поиски Метельского троих своих людей, постоянно проживавших на квартире в Теплом Стане.

— Разбейте ему морду, отрежьте ему уши — делайте что хотите, — напутствовал их Бешеный. — Но не убивайте. Когда он будет умирать, он должен будет смотреть мне в глаза и вспоминать о моих братьях.

Через двадцать минут «девятка» остановилась у подъезда дома, где отлеживался последнее время Артем Метельский. Младший из троих — семнадцатилетний Асхат — остался в машине, а двое поднялись к дверям квартиры.

Для начала они позвонили, но никто не отозвался и не выдал своего присутствия ни единым звуком. Тогда они достали пистолеты и изрешетили дверь, надеясь зацепить притаившегося за ней хозяина. Но опять ни стон, ни крик не раздались из квартиры.

После этого они стали вышибать дверь, и, когда та уже начала поддаваться, из соседней квартиры вышла пожилая и очень полная женщина в халате:

— Это что вы здесь хулиганите! — завопила она. — Что это вы тут устроили, паразиты!

— Заткнись, дура, — сказал ей один из чужаков, вытирая пот со лба. — Не твое собачье дело…

Но женщина и сама уже поняла, что немного погорячилась: в руках у незнакомцев она заметила пистолеты.

— Ага… — тихо сказала она и попятилась в квартиру.

— Уйди, пока жива, — посоветовал ей второй и снова пнул дверь. — И не вздумай звонить в милицию…

— Да у меня и телефона-то нет, — замахала руками женщина и попыталась закрыть за собой дверь, но один из незнакомцев сказал другому:

— Проверь, что у нее там…

К ужасу женщины, чужая нога в черном ботинке вклинилась между дверью и косяком.

— Помогите! — крикнула женщина, но ее схватили за горло.

— Не надо орать, — прошипел ей в лицо чужак, все сильнее стискивая горло.

— Не надо обижать пенсионеров, — возразил ему кто-то. Хватка на горле женщины ослабла, и она увидела то, что еще не видели стоявшие к ней лицом чужаки. Из соседней квартиры появился длинноволосый парень с револьвером в одной руке и ножом в другой. Женщина поняла, что сейчас потеряет сознание.

— Не шевелиться и не оборачиваться, — приказал парень.

— Бешеный все равно вырвет тебе яйца, — сказал один из чужаков.

— Но на состоянии твоего здоровья это уже никак не скажется.

— Ублюдок, пес…

— Брось ствол…

— Пошел в жопу!

— Бросай ствол или…

Оба чужака одновременно попытались повернуться, но парень два раза нажал на курок, и женщина увидела, что стоит над двумя умирающими мужчинами. И вот теперь она упала в обморок.

Артем нагнулся над тем из чужаков, у которого еще были открыты глаза.

— Где Бешеный?

— Он придет за тобой…

— Сколько вас?

— Ты сдохнешь, как свинья.

— Как вы узнали, где я?

— Силы небес помогают Бешеному…

— О, да ты уже совсем плох, — Артем поднялся. — Жаль, что ты не узнаешь, чем все это кончится. Но я милостив, и я скажу тебе: мы встретимся с Бешеным, и я пристрелю его как бешеную собаку.

— Никогда… Никогда, — прохрипел умирающий.

— Завтра, — сказал Артем. — Это будет завтра. Я чувствую прилив сил.

Он подобрал один пистолет с глушителем и заткнул себе за пояс. Когда Артем вышел из подъезда, демонстративно поигрывая револьвером в руке, Асхат предпочел лечь на пол «девятки» и не подниматься, пока Артем на Цветковской «ауди» не отъехал от дома.

Тогда Асхат сел за руль и последовал за «ауди».

— Ты хотя бы знаешь, как называется его фирма? Хоть где она располагается? — продолжала изводить дочь Павлина Семеновна. Впрочем, сама она не считала, что изводит Настю, она искренне полагала, что раскрывает той глаза на беспутного мужа. — Может быть, он и не на работу вовсе ходит?

— Ну да, по бабам шляется с утра до вечера, — кивнула Настя. — Зарабатывает он прилично, а уж как он это делает — это его дело. Они чего-то там продают. А он работает этим, как его… Консультантом по конфликтным ситуациям.

— Врет он все, консультант чертов, — в сердцах сказала Павлина Семеновна.

— Мама, тебе не надоело?

— Так сердце же болит за тебя! Уж лучше бы за Виталика выходила, он до сих пор по тебе сохнет…

— Только не надо снова про Виталика! Как вспомню, так вздрогну…

Звонок в дверь прозвучал резко и неожиданно, от чего Настя и вправду вздрогнула:

— Кто это на ночь глядя?

— Твой, наверно, приперся. Из командировки…

— Что-то рано, — Настя пошла открывать. — Кто там?

— Это Артем, я приходил вместе с Иваном дня три назад… — ответили из-за двери. — Мне нужно кое-что передать…

— Привет, заходи, — Настя открыла дверь. — Только Ивана нет, он уехал в командировку.

— Что? — удивился Артем. — Ах да, в командировку… Ты одна?

— Да нет, ко мне мама приехала. Тебе негде переночевать?

— Не так уж чтобы совсем негде… Я на Ивановой машине приехал, могу и в ней переночевать.

— Так вот куда он машину дел! — выглянула в коридор Павлина Семеновна.

— Мама! — резко обернулась Настя. — Артем тяжело болен, он ездил в больницу…

— А выглядит нормально, — не согласилась Павлина Семеновна.

— Да, я сейчас уже получше себя чувствую.

— Ну проходи на кухню, мы как раз чай пьем, — пригласила Настя.

— За это спасибо, не откажусь, — он разулся и надел тапочки Ивана, почувствовав себя при этом немного странно: он приехал на машине Ивана, в квартиру Ивана и собирался пить чай с его женой и тещей. «И это тоже оставленное им мне наследство?»

Павлина Семеновна недолго выдержала общество незнакомого молодого мужчины, который почему-то заявился к дочери поздно вечером, как только муж уехал в командировку. Теперь она начала подозревать в непристойном поведении и Настю.

— Как твое здоровье, Тёма? — вежливо поинтересовалась Настя.

— Гораздо лучше, чем три дня назад. Настя, — он отставил чашку, — мне нужно с тобой поговорить. Очень серьезно.

— Говори.

— Нельзя, чтобы слышала твоя мама.

— Она и так всех в чем-то подозревает, и Ивана, и тебя, и меня, а уж если мы с тобой будем секретничать, — будет что-то невероятное, — улыбнулась Настя.

— В чем это она нас подозревает?

— В самом страшном, — Настя взглянула в серьезные глаза Артема и рассмеялась. — В супружеской измене…

— Это не страшно.

— А что страшно?

— Где мы сможем поговорить?

— Пойдем на балкон.

Павлина Семеновна, уже лежа в кровати, услышала, как дочь с пришлым мужиком подозрительной внешности вышли на балкон, и выразила свое неодобрение, заворочавшись с боку на бок.

Но на эти звуки ни Настя, ни Артем не обратили внимания.

— Ну так о чем таком серьезном ты хотел мне рассказать?

— Сейчас, — Артем посмотрел на жену погибшего друга, на ее густые шелковистые волосы, чуть приоткрытый рот, тонкие загорелые руки… И сейчас он должен был причинить этой женщине боль. В этом тоже состояла часть наследства, оставленного ему Иваном Цветковым. От волнения Артем закашлялся, и Настя легонько похлопала его по спине.

— Ну так ты будешь рассказывать?

Он собрался с духом и начал:

— Настя, ты знаешь, где работает Иван?

— И ты об этом? — удивилась она.

— А кто еще?

— Да мама уже второй день на Ваньку бочки катит… И мне тоже достается: не знаешь, где работает, не знаешь, куда уехал…

— То есть ты не знаешь, где он работает? — уточнил Артем.

— Понимаешь, он мне объяснил, но как-то не очень понятно… что-то насчет торговли… А он там работает консультантом по конфликтным ситуациям. Вот и все, — она несколько виновато посмотрела на Артема. — Честное слово, я больше ничего не знаю. Так уж вышло. А тебе нужно попасть к нему на работу? У меня даже рабочего телефона его нет…

— Нет, — покачал головой Артем. — Мне не нужно к нему на работу.

— А что же тогда?

— Дело в том, Настя, что Иван не уезжал в командировку. И он никогда не работал консультантом по конфликтным ситуациям, разве что он сам себя так в шутку называл. Вот так…

— Что же… А как же, — она смотрела на него большими удивленными глазами, и Артем понял, что сейчас она заплачет.

— Это никак не связано с другими женщинами, — торопливо заговорил он. — Это просто была такая работа, о которой он не мог тебе рассказать.

— Да? А почему же ты мне сейчас все это рассказываешь? — спросила Настя дрожащим голосом.

— Потому что, — начал он, не глядя в ее сторону, и тут услышал, как жена его погибшего друга всхлипывает и размазывает слезы по лицу рукавом халата. И Артем не добавил ничего к этому «потому что».

Она не скоро успокоилась, и Артем все это время стоял рядом. Он хотел положить ей руку на плечо, но не знал, станет ли это утешением.

— Настя, — сказал он, когда рыдания стали едва слышными, уходя внутрь, в вечную боль сердца. — Настя, я еще вернусь сегодня, но сейчас мне нужно срочно позвонить одному человеку…

— Звони от нас, — сказала она, кутаясь в халат, будто на улице стоял леденящий душу холод.

— От вас нельзя, я позвоню с улицы и вернусь. Это касается тех денег, которые Иван заработал сегодня. Я добьюсь того, чтобы ты их получила, все.

— Ну зачем это? Зачем мне деньги, из-за которых погиб мой муж? — Она закрыла лицо руками, и Артем поспешил уйти с балкона. Как только он вышел из квартиры, Павлина Семеновна выскочила к дочери:

— Что он тебе сказал? Он тебя обидел?

— Мама, — негромко сказала Настя, не поднимая головы. — Когда ты поедешь домой?

— Как скажешь, так и поеду…

— Я прошу тебя: поезжай завтра утром… Мне нужно остаться одной.

— Как скажешь, — растерянно повторила Павлина Семеновна.

В это время под окном зашумел мотор, и белая «ауди» выехала со двора. Когда Артем вырулил на проспект в поисках телефона-автомата, за ним снова пристроился Асхат за рулем «девятки».

Он вел машину одной рукой, а в другой держал радиотелефон:

— Вышел из дома, сел в машину, выехал на проспект. Едет медленно…

— Держи его, держи, — ответил Бешеный. — Мы уже в пути. Сейчас мы сделаем из него кусок жареной свинины…

Между тем «ауди» остановилась у телефона. Артем открыл багажник своей машины и нащупал тот конверт, о котором ему рассказывал Иван. Номер телефона был написан прямо на самом конверте. Семь цифр, которые должны были связать Артема с организаторами сегодняшней операции. И он набрал этот номер.

— Добрый вечер, — заговорил он быстро и уверенно. — Вы меня не знаете, но ваш номер мне дал Иван Цветков, который вместе со мной и еще тремя людьми побывал сегодня в Щелковском отделении…

— Да, я понял, — оборвал его собеседник. — Продолжайте.

— Иван и те трое погибли. Там была засада. Но я жив и хочу…

— Конечно, — сказал человек на том конце провода. — Вы получите свои деньги.

— У Ивана осталась жена, и я хотел бы…

— Это тоже можно. Вас будут ждать завтра в ресторане «Тропикана» в одиннадцать утра. Приходите один, без оружия, не забудьте сумку для денег.

— Спасибо, — сказал приятно удивленный такой заботой Артем.

— Не за что, — собеседник повесил трубку.

Артем довольно ухмыльнулся, засунул конверт в карман своих брюк и зашагал к машине. Он завел мотор и собрался ехать назад, к Насте.

Нужно было проехать еще метров сто вперед, а там поворачивать в обратном направлении. «Ауди» тронулась с места, и в этот момент Асхат услышал в трубке:

— Мы вас видим. И тебя видим, и его видим…

— Что мне делать?

— Так и держись за ним. Недолго осталось.

«Гранд-чероки», в котором ехали Бешеный и еще трое его людей, появился на проспекте и теперь стремительно приближался к машине Артема, который не спеша развернулся и теперь ехал назад по другой полосе. Навстречу Бешеному.

Положив телефонную трубку, Диспетчер некоторое время стоял в полной растерянности. Почему-то ему не приходила в голову мысль о том, что кто-то из наспех сколоченной команды Цветкова останется в живых и потребует свои деньги. А следовательно, он ничего и не придумал на этот случай.

Опасность же такого свидетеля трудно было переоценить: во-первых, он требовал денег и продолжал бы и дальше их требовать, если ему не заткнуть пасть; во-вторых, неизвестно, насколько он осведомлен о сегодняшних событиях, но вполне возможно, что звонивший знает нечто такое, что позволит Тарасову, милиции или любому другому, кто получит эту информацию, вычислить и Диспетчера, и Резниченко, и местонахождение денег.

Этого допустить было нельзя. И Диспетчер достал из ящика стола «парабеллум». Навинтил глушитель и вставил обойму. Раз он сделал эту ошибку, он должен ее и исправлять. Вся эта история с самого начала пошла наперекосяк, потому что началась в спешке и запарке.

«Надо было мне послать Толика в задницу, да и ехать себе на курорт», — подумал Диспетчер. Но время нельзя повернуть вспять, и завтра в одиннадцать утра Диспетчеру предстояло заняться небольшой косметической «подчисткой».

Он завел будильник на девять утра и спокойно лег спать.

Артем не сразу обратил внимание на «гранд-чероки», который мчался по встречной полосе пустынного в этот ночной час проспекта. Он насторожился лишь, когда джип, ехавший до поры до времени посередине полосы, вдруг взял резко влево и практически прижался к бордюрному камню, разделившему проспект.

— Это что еще за… — пробормотал Артем, а сообразив, что это такое, он ударил по педали газа и упал на соседнее сиденье, пытаясь укрыться от пуль, но не выпуская руль из рук.

Из джипа ударили две автоматные очереди, прочертившие по боку «ауди» пару ломаных линий. Машины двигались в противоположных направлениях, поэтому люди Бешеного могли вести более-менее точный огонь лишь секунду, а потом машина Артема, хоть и расстрелянная, но серьезно не поврежденная, увезла своего хозяина прочь.

Метельский жал на газ и поглядывал в зеркало заднего вида. Джип Бешеного медленно переваливался через бордюр, чтобы съехать на полосу, по которой удирал Артем. Зато какая-то «девятка» уже прочно висела на хвосте. Из нее пока не стреляли.

— Опять я облажался! — с досадой крикнул Артем и стукнул кулаком по рулевому колесу, отчего машина вильнула вправо, заехала на тротуар и едва не снесла газетный киоск. — Опять меня выследили, как сопляка! Когда же это кончится!

Он положил рядом с собой на сиденье револьвер и трофейный «ТТ» с глушителем. Джип уже вовсю гнал вслед Артему и поравнялся с «девяткой». Расстояние между преследователями и преследуемым постепенно сокращалось.

— Как же мне все это надоело, — Артем засунул пистолет за пояс, а револьвер взял в левую руку. — Надо заканчивать эту вендетту, причем немедленно…

Придерживая руль, Артем щелкнул дверным замком с водительской стороны. Дверца чуть приоткрылась. Он снова поглядел в зеркальце: до джипа и «девятки» оставалось не больше ста метров. Артем чуть сбросил скорость, а в следующий миг ударил по тормозам и вывернул руль вправо. Дико взвизгнули покрышки, «ауди» развернулась поперек дороги, и Артем успел в последний момент заметить перепуганное выражение лица водителя «девятки».

Метельский нырнул в раскрытую дверь «ауди» и покатился по асфальту. Одновременно с этим «девятка» и джип, не успев затормозить, одна за другой врезались в бок «ауди». Капот «девятки» смялся в гармошку, не пристегнувшийся по юношеской глупости Асхат вылетел через лобовое стекло и свернул себе шею. Джип впечатался в «ауди» и в левый борт «девятки». От удара его подбросило в воздух и с грохотом швырнуло на землю. Звук при этом был такой, как будто рванула мина.

— Ух ты, — сказал Артем, отползая в сторону. — Жаль, конечно, что у Ивана больше нет машины, но он бы меня понял и простил. Зрелище того стоит.

Метельский встал ни ноги и еще раз восхищенно осмотрел устроенное им побоище. В это время дверца джипа открылась, и оттуда стали выкарабкиваться окровавленные, но живые и довольно агрессивно настроенные люди.

Артем взвел курок револьвера, но пока держал оружие дулом вниз. Те трое, что сумели выбраться из разбитого джипа, обогнули горящую «ауди» и теперь стояли напротив Метельского метрах в десяти.

— Приятный вечер для автомобильных гонок, — поприветствовал их Артем. — Особенно для тех, кто умеет водить машину. А вы, я вижу, не из их числа.

— Заткнись, ублюдок, — прохрипел один из преследователей. — Лучше молись.

— Мама воспитала меня атеистом, — с сожалением признался Артем. — А то бы я обязательно помолился кому-нибудь. Зато ты, Бешеный, можешь даже не начинать молиться — скоро ты лично встретишься с Аллахом и тогда уж расскажешь ему обо всех своих несчастьях.

— Заткни пасть, свинья! Встреть свою смерть как подобает мужчине, без этого идиотского трепа! Ты, верно, думал, что я не смогу найти тебя, но мир тесен. Как видишь…

— Мир слишком тесен для нас двоих, — поправил его Артем.

— Небеса помогли мне найти тебя, чтобы я мог умыться твоей кровью и отомстить за своих братьев…

— Отвечу по порядку: про небеса я уже слышал, кровь у меня не очень хорошая, я болел желтухой в детстве. А что касается твоих братьев, то можешь смеяться, но я ничего против них не имел, а просто спасал свою жизнь, — краем глаза Артем заметил какое-то движение возле джипа. Вероятно, выбирался четвертый. «Это уже перебор», — подумал Артем.

— И долго мы будем так стоять? — весело поинтересовался он.

— А ты уже готов к смерти? — спросил Бешеный. — Смерть твоя будет страшной! Знаешь, как мы кончали таких, как ты, в Афгане…

— Представляю, — кивнул Артем. — У тебя по этой части большой опыт. Тебе надо идти писать инструкции для начинающих живодеров. «Как я стал Бешеным, или как я взбесился». Мировой бестселлер.

— Посмотри в лицо своей смерти! — Бешеный вытаращил зеленые глаза и шагнул вперед, медленно поднося руку к наплечной кобуре.

— Давай, шагай, не стесняйся, — подбодрил его Артем. — Сегодня мой день, сегодня у меня все получается, я сделаю вас даже несмотря на это, — он кивнул в сторону джипа, и на долю секунды все трое, стоявшие перед ним, посмотрели в сторону своего четвертого коллеги, о котором они забыли, сочтя его мертвым.

В эту же секунду Артем вскинул револьвер на уровень глаз и поддержал левую руку правой. Повернув голову в исходное положение, Бешеный уставился в черную бездну револьверного ствола и замер.

— Сайонара![1] — сказал Артем и нажал на курок.

Он не смог отказать себе в удовольствии и первую пулю пустил Бешеному между глаз. Второй преследователь получил порцию свинца в живот, зато третий успел выхватить пистолет и выстрелил Артему в грудь, но лишь оцарапал плечо. Метельский дернулся и следующим выстрелом разбил стекло «ауди» за спиной противника, ответной пулей ему пробило ляжку, и он, вскрикнув, упал на асфальт.

— Вот тебе, гад! — торжествующе закричал преследователь и прицелился Артему в голову, а тот судорожно рвал правой искалеченной рукой из-за пояса «ТТ», достал, каким-то невероятным образом ухватил пистолет и нажал на курки револьвера и «ТТ» одновременно, на миг опередив противника. Тот получил сразу несколько пуль в грудь и живот, выронил свое оружие и отлетел на пару шагов назад, с удивлением глядя на хлещущую из ран кровь.

— У меня, оказывается, две руки, — пропыхтел Артем, глядя на свою правую, трехпалую ладонь, неуклюже сжимавшую рукоятку «ТТ». — Интересно, попал ли я из «ТТ» хоть раз…

Постанывая от боли, он встал на ноги и тут понял, что добираться до Насти ему не на чем: «ауди» разбита, а про ноги следует забыть.

— Дожидаться милицию и попросить подвезти? — спросил он самого себя. — Неплохая идея, но они могут увезти немного не туда.

Он снова уловил движение возле джипа и вскинул револьвер, но больше там никто не шевельнулся. Артем проковылял к машине Бешеного и увидел на асфальте рядом с ней окровавленного человека. Он еще дышал, но череп у него был проломлен, а пальцы судорожно царапали асфальтовую твердь. Он умирал.

— Отпускаю тебе грехи твои, — сказал Артем и осмотрел джип. Лобовое стекло треснуло, но не вылетело. Капот помят, но не так чтобы очень… Главное сейчас было не в красоте, а в способности крутить колеса. Метельский в два приема ввалился в джип и попробовал завести мотор. С четвертой попытки это ему удалось, и он с благодарностью посмотрел на звездное небо.

— Этот подарок, Бешеный, тебе наверняка там зачтется! — проникновенно сказал Артем. — Жаль, что мы были так плохо знакомы при твоей короткой и глупой жизни. Прощай!

Он проехал уже полпути до Настиного дома, когда к месту происшествия стали собираться машины «скорой помощи», милиция и все, кому положено.

— О Господи, да что с тобой случилось? — встретила его Настя на пороге квартиры.

— Я поменялся машинами с одним парнем, — объяснил Артем. — Но он потом очень расстроился, и вот результат… Там сквозная рана, так что ничего страшного. Надо промыть, продезинфицировать и перевязать.

Настя быстро и качественно выполнила все три эти операции. Обрезав кончики бинта, они спросила:

— Как ты думаешь, кто промывал раны Ивану, когда он…

— Я думаю, что он сам. Или даже — опять-таки, по моему мнению, — он не попадал в такие ситуации. Он произвел на меня впечатление очень везучего человека. В отличие от меня, на котором скоро живого места не останется…

— Везучий, — вздохнула Настя. — Вот так и повезло… Я смотрела ночные новости: там показывали ЭТО.

— Что именно?

— Тот банк, в котором все это случилось… Много раненых людей, кровь…

— И что об этом сказали?

— Неудачная попытка ограбления… Все трое налетчиков погибли.

— Что?! — Артем резко повернулся к Насте. — Повтори, что ты сказала?

— Они сказали, что все трое налетчиков погибли… А что такое? Что неправильно?

— Их было чет-ве-ро, — по слогам произнес Артем. — Четверо, а не трое. И если там лежит только три трупа, то…

— Ты думаешь? — Она смотрела на Артема широко раскрытыми глазами, и ему, как никогда в жизни, хотелось ей солгать, чтобы на ее бледном лице засияла улыбка, подобная той, что встретила его всего несколько часов назад и которую он убил своим рассказом на балконе. Он не выдержал ее взгляда и отвел глаза в сторону:

— Понимаешь, если бы он смог оттуда уйти, он бы уже объявился… Я не знаю, что там случилось и почему они говорят о троих убитых. Но завтра я постараюсь обо всем этом узнать. И обязательно узнаю.

— Хорошо, — она потупила глаза, будто готовясь снова заплакать. — Но ведь это хоть какая-то надежда, правда?

— Правда, — согласился Артем. «Очень маленькая», — хотел добавить он, но не стал этого делать. — Сначала я хочу проверить, правильно ли ты услышала по телевизору. Может, ты ослышалась?

— Может быть, — согласилась Настя. — Я как будто во сне… В плохом сне.

— Иди спать, — посоветовал Артем.

— Я все равно не увижу хороших снов.

— Но не станешь же ты смотреть этот кошмар по телевизору снова?

— Ты прав, не буду, — она встала. — Не включай звук громко, мама уже спит. Завтра ей ехать домой.

Артем сварил себе крепкий кофе и сел перед телевизором, вытянув простреленную ногу. До программы новостей оставалось полчаса, и он вспомнил еще обо одном завещании Ивана: помятом конверте, на котором не только был написан номер телефона… Еще конверт содержал что-то внутри. Что-то, еще неизвестное Артему.

Он разорвал бумагу и обнаружил внутри несколько фотографий. Отставив в сторону кофе, Артем поочередно рассмотрел все три: небритый пожилой мужчина, высокий мужчина в спортивном костюме, парень в белой майке. Лицо последнего практически невозможно было разглядеть — снимали слишком издалека. Все трое были сфотографированы на фоне деревьев и кустов, наверное, в лесу. Ни один из троих не смотрел в объектив, а значит, люди не видели, что их снимают. И ни один из троих не был знаком Артему.

Больше в конверте ничего не было. Метельский хмыкнул и допил кофе. Что толку в этих картинках?

Потом он опять взял фотографии в руки, рассмотрел их снова, но ничего не обнаружил, ни пометок, ни знаков. Отложив фотографии в сторону, Артем заново взялся за разорванный конверт и тут же чертыхнулся, насколько все было элементарно: на внутренней стороне конверта Иван мелкими аккуратными буквами написал: «Один из этих троих передал нам чемодан с оружием». И все. Ни больше ни меньше.

Зачем Ивану понадобилось выслеживать того, кто принес им оружие? Почему он позаботился, чтобы фотографии сохранились и после его гибели? К чему все это? Усталый мозг Артема отказывался соображать, поэтому он сложил фотографии обратно в конверт, а конверт засунул в карман. Надо будет посмотреть на свежую голову. Что-то в этом есть… Но что?

Он включил телевизор. До ночного выпуска новостей оставалось семь минут, а Артема, несмотря на кофе, вдруг потянуло в сон.

— Мне сейчас послышится, что там вообще ничего не случилось, — он ущипнул себя за ухо, но бодрости от этого не прибавилось. Наконец он решил записать выпуск новое-тей на видеомагнитофон, а утром посмотреть и окончательно во всем разобраться.

Стараясь не шуметь, Артем нашел в тумбочке под телевизором чистую видеокассету и вставил в магнитофон. Включив запись, он ушел в туалет, а когда вернулся, то уже показывали выпуск новостей.

Артем не следил за экраном, зная, что посмотрит все завтра, но, когда произнесли словосочетание «Грот-банк», он не удержался — повернулся к телевизору и следил не отрываясь.

Диктор за кадром говорил:

— Вооруженный налет… быстро среагировали… ожесточенная перестрелка… все трое погибли… банк отрицает факт пропажи денег… вкладчики с самого вечера…

— Все-таки трое, — пробормотал Артем. — А кто же четвертый и где он сейчас? Ваня, это ты или это… Твою мать!

Следующие кадры заставили его прикусить язык и едва не броситься к телевизору. Показывали двери банка после того, как все уже было кончено. Метались вооруженные люди в форме, врачи выводили раненых и выносили убитых. А какой-то человек метался на переднем плане и повторял в радиотелефон: «Все кончено! Все!»

— Я видел его, — проговорил Артем, тыча пальцем в экран телевизора. — Я стоял рядом…

Он вспомнил, как стоял рядом со своей машиной и, оцепенев, следил за суетой у «Грот-банка». И еще тогда он заметил этого человека с карточкой «Служба безопасности» на груди. Тот бегал у дверей и сообщал кому-то по телефону о том, что все уже кончено.

Сейчас тот же самый момент показывали по телевизору. Рука Артема медленно поползла в карман брюк и ухватила конверт. Он вновь вытащил на свет три фотографии. «Один из этих троих передал нам чемодан с оружием». Один из трех.

Небритый мужик… Парень в белой майке… Высокий мужчина в спортивном костюме. Наверное, Иван снимал их рано утром или поздно вечером, когда они носили свою повседневную одежду. Во всяком случае, Артем Метельский точно знал, что высокий мужчина не ходит на службу в спортивном костюме… Он носит белую рубашку с галету-ком. А на рубашке прикреплена карточка «Служба безопасности».

Артем выключил магнитофон, а потом снова просмотрел запись на кассете. Это был определенно один и тот же человек.

Один и тот же человек, сотрудник службы безопасности «Грот-банка», передавал оружие людям, которые должны были ограбить его банк, а потом радовался тому, что ограбление не удалось. Хотя, может быть, только изображал радость?

Зато теперь Артем точно знал человека, которому он сможет задать все интересующие его вопросы: что же произошло в банке? Почему так быстро приехал СОБР, хотя Иван знал, как отключить сигнализацию, и наверняка ее отключил! Почему говорят только о троих убитых и где четвертый?

— Завтра я получу в одиннадцать часов деньги, отвезу их Насте… А потом я узнаю все.

Проклятые фотографии… Проклятый конверт… Наследие Ивана казалось бесконечным, и что характерно, это наследие пока Приносило Артему одни неприятности.

«Почему ты погиб? Почему ты не разобрался со всем этим самостоятельно? Или так я должен платить за то, что неделю назад ты подобрал меня на улице и спас мне тем самым жизнь? Я сделаю все, что ты мне завещал, но почему ты погиб, так и не объяснив мне многого в твоей жизни? Кинул меня, как неумеющего плавать ребенка кидают на середину реки — авось выучится плавать и спасется… Я-то спасусь, но как я хотел, чтобы и ты был тому свидетелем…

Долгое время я считал, что могу вполне обходиться без друзей, как обходился без семьи, без постоянных женщин… И, лишь встретив снова тебя, после этих долгих лет, я понял, что вернулся к началу, к тому, чего я сам себя лишил.

Но я почувствовал твое крепкое рукопожатие лишь на миг, потом ты ушел, оставив меня одного под этим скорбным небом. Господи, только теперь я понял, насколько тоскливо и бессмысленно мое существование.

Ты придал ему смысл своим бескорыстным рукопожатием, когда вытащил меня с самого дна. Теперь ты придаешь ему смысл своим уходом, потому что я должен доделать все, что не сделал ты…

И уже сейчас я чувствую, как вселенская тоска поджидает меня за порогом, чтобы наброситься снова и сожрать без остатка.

Ты погиб, а я выжил. Но я не чувствую себя победителем. Я выжил, я уцелел. Но чего бы я ни отдал, чтобы ты оплакал мои похороны.

Я выжил, но я проиграл».

— Т-ты можешь даже не прикидываться ум-мирающим, — любезно посоветовал Тарасов. — Н-наш прекрасный доктор Айболит знает о твоем самочувствии все. И будь люб-безен, веди себя разумно. Отвечай на вопросы и н-не заставляй Хирурга к-колоть тебя еще и еще. Медикаменты нынче так д-дороги.

Иван смотрел на него, чуть склонив голову набок. Его сейчас беспокоила не болтовня этого заики, а накопившаяся во рту слюна. Очень хотелось сплюнуть, но почему-то не получалось. «Вот забавно, если я разучился плевать», — подумал он.

Тарасов внимательно следил за лицом пленного и не обнаружил на нем никакой реакции на свои слова.

— Он т-точно меня слышит? — повернулся он к Хирургу.

— Слышит.

— И понимает?!

— И понимает. Спрашивайте.

— А он ответит?

— Если захочет, ответит.

— Л-ладно, — вздохнул Тарасов. — Вести п-протокол не будем, т-так что отвечай честно. Ты забрался в мой б-банк с оружием в рук-ках, я могу т-тебя пристрелить за это. С ч-чис-той совестью. 3-знаешь, когда вор забирается за яблоками в с-сад, его тоже могут п-пристрелить. А уж ты-то тем б-более знал, на что идешь. И с-сейчас ты полностью в моем распоряжении. Ты в п-подвале, за г-городом. К-кругом мои люди, а им наплевать, что я с т-тобой буду делать. Вот т-такие дела. Если понял м-меня, кивни.

Иван медленно кивнул.

— В-вот как хорошо! — обрадовался Тарасов. — А я уже испугался, чт-то мы тут всю ночь просидим. Д-давай быстренько разберемся и б-быстренько разойдемся… Скажи, п-пожалуйста, где сейчас мои деньги, к-которые ты украл?

Иван несколько удивленно посмотрел на него и попытался пошевелить губами, но они остались совершенно неподвижными, будто окоченев от страшного холода. Тарасов истолковал его молчание по-своему:

— Н-ну ладно, может быть, я с-слишком быстро начал… Д-давай сначала. Сколько вас там было в-всего? Пятеро? Шестеро?

— Посмотрите на его пальцы, — сказал Хирург.

— Ах вот к-как, — протянул Тарасов, увидев четыре пальца, которые показывал ему Иван. — Но эт-то же неправда. Если вас б-было четверо, то к-кто же уволок д-деньги? Ты здесь. Трое в морге. Д-денег нет. Поясни-ка мне эт-ту загадку века…

— Н-нет, — с трудом проговорил Иван.

— Чего эт-то ты заикаешься? Издеваешься над-до мной? Что «нет»?

— Не было денег.

— У кого не б-было денег? У тебя? Это я и так знаю. А к-куда же они делись, мать твою!

— Не было денег, — прошептал Иван. — Вообще не было.

— В б-банке не было денег? Что ты мне мозги компостируешь? Думаешь, что я полный идиот? — Тарасов треснул кулаком по столу у самого лица пленника.

— Может быть, еще вколоть? — деловито поинтересовался Хирург.

— Погоди, — Тарасов склонился над Иваном. — Т-ты сам себе сделаешь хуже, если будешь и дальше иг-грать в партизаны. Наш местный д-доктор Менгеле уже рвется в б-бой, и я не буду его останавливать, п-потому что ты бессовестно врешь мне, врешь к-как сивый мерин… Кто твой хозяин?

— Никто.

— На кого т-ты работаешь?

— На себя.

— И г-где деньги?

— Где-где… Нет денег. Не было их в банке.

— Т-ты, по-моему, совсем не бережешь свое здоровье, — с трудом сдерживая злость, сказал Тарасов. — Н-не выйдешь ты отсюда, если не скажешь…

— Если скажу, тоже не выйду… Так ведь? — шевельнул разбитыми губами в усмешке Иван.

— Умник нашелся, — раздраженно бросил Тарасов. — Твое п-последнее слово?

— Не было там денег. Вообще. Толстый, что со мной туда ходил, тебе подтвердил бы. Но он уже не подтвердит.

— Это он про к-какого толстого? — недоуменно повернулся к своим людям Тарасов.

— Наверное, про Салбиева, вроде бы он отвел их в хранилище. А потом на пулю нарвался.

— Его счастье, — скрипнул зубами Тарасов. — А то я б-бы его сам прикончил. Додумался, п-первым встречным хранилище открывать… Мало ли, что у них оружие… Значит, не хочешь р-рассказывать добровольно. Б-будешь рас-сказы-вать п-принудительно.

— Колоть? — сразу же возник рядом Хирург.

— Да п-погоди ты, дай мне тоже поучаствовать, — Тарасов подошел к настенному шкафу и вытащил оттуда большой охотничий нож. — Я т-тоже хочу быть хирургом.

— Таким тесаком только головы отпиливать, — усмехнулся Хирург.

— А ч-чего мелочиться…

Тарасов снова сел на стул рядом с привязанным Иваном и показал тому нож:

— Видишь, какая х-хорошая штука… Нравится?

Иван кивнул.

— Мне тоже нравятся такие в-вещи. Особенно когда они х-хорошо наточены. Этот хорошо наточен. Очень х-хорошо.

— Будешь проверять? — спросил Иван.

— Зачем? Я и т-так знаю, насколько он острый. Как-то д-давно я смотрел такой ф-фильм «Даки». Давно, еще в кинотеатре. Смотрел?

— Смотрел.

— Вот, в-видишь у нас есть общие интересы, — обрадовался Тарасов. — Мы, того гляди, и договоримся с т-тобой… Так вот, «Даки» мне тогда т-так понравились, слов нет… Ты, Хирург, наверное, не смотрел, т-ты, кроме Шварца своего, ничего и н-не видел…

— Не буду спорить, — тактично сказал Хирург.

— Исторический фильм, как р-римляне с даками воевали… И самое главное, что мне т-там понравилось — когда даки тренируются п-перед главной р-разборкой с римлянами. Они сидели за с-столами, вот примерно как тот, на котором ты сейчас л-лежишь… Завязывали себе г-глаза, клали на стол л-ладонь, растопырив пальцы, и начинали здоровущими н-ножами тыкать поочередно между пальцев. Все б-бы-стрее и быстрее… Я п-просто обалдел! И тоже стал т-трени-роваться. Все п-пальцы себе поначалу изрезал, но в конце концов научился.

— Хочешь похвастаться? — поинтересовался Иван.

— Да нет, зачем мне это… Я о д-другом. Можно научиться т-так обращаться с ножом и совсем не попадать по пальцам. Знаешь, п-почему? Потому что свои п-пальцы ты чувствуешь. М-можно и глаза завязать, а все р-равно чувствуешь и не бьешь по ним ножом. Понял?

— Понял.

— Зато гораздо т-трудней работать с чужими пальцами. Ты их не чувствуешь, а поэтому надо б-быть более сконцентрированным, внимательным… это — как высший разряд, понял?

— Понял.

— Молодец, — порадовался Тарасов. — Но у м-меня всегда были проблемы с чужими пальцами. Н-никто не соглашался, чтобы я тренировался на его ладони. Т-трусы… Х-хирург вон тоже отказался…

— Да что ж я, враг своему здоровью? — пожал плечами Хирург.

— Боишься ты, вот и все, — заклеймил его Тарасов.

— Да хотя бы и боюсь? Что здесь такого? Страх — естественная реакция организма на опасность. Вот если бы у меня не было страха, это было бы ненормально.

— Заткнись, — попросил его Тарасов. — Я уже не разговариваю с тобой. Так вот, раз ты не хочешь со мной поговорить, — обратился он к Ивану, — тогда встает в-вопрос: какого рожна т-тебя сюда приволокли?

— Вот уж не знаю…

— Но ничего не поделаешь — ты уже здесь. Надо п-полу-чить от т-тебя какую-то пользу.

— Я умею жарить яичницу, — предложил Иван.

— У нас все умеют жарить яичницу. Особенно из чужих яиц. Ты не в-волнуйся и не н-напрягайся. Я уже придумал, к-как тебя использовать. Я буду на тебе тренироваться в искусстве обращения с холодным оружием…

— Под общим наркозом, пожалуйста, — Иван посморел на Хирурга, тот хихикнул и отвернулся.

— К-какой наркоз, милый? Я-то не чувствую твоих пальцев, а ты будешь чувствовать все и своими криками сообщать мне, задел я тебя или нет. Т-такие вот правила игры. Начнем?

— Надо было римлянам отрезать тебе голову! — В сердцах Иван захотел плюнуть в Тарасова, но губы все еще не пришли в работоспособное состояние.

— Но ты можешь отказаться — скажи, г-где мои деньги, и мы закончим наши игры, д-даже не успев их начать.

— Под Мавзолеем на Красной площади. Там они зарыты.

— Вот подонки… Н-ничего святого, — сокрушенно заметил Тарасов. — Еще какие версии?

— У меня одна версия: там не было денег. Вообще.

— Хорошо, — кивнул Тарасов. — Это отличная в-версия, но у нее один маленький недостаток: я ей не верю. П-поэто-му я начну свои гимнастические упражнения для ножа и пяти чужих пальцев. Пока пяти.

Как только Казаков стал просматривать файл, переданный Вадимом Тарасову, он сразу сообразил, что получил в руки важный материал, открывший ему кое-что такое, о чем он либо не знал, либо не придавал этому значения.

Вадим просто-напросто весьма подробно изложил все странности, случившиеся с Григорием Александровичем Резниченко за те несколько дней, что Вадим был его охранникам. То есть с момента исчезновения Володи Прошакова. Вчитываясь в строки текста, Казаков открыл для себя новую сторону событий последнего времени. Ту, что ранее была не известна ни ему, ни Тарасову. Пьяная Анжела тоже кое-что наплела Казакову пару дней назад — о частых отлучках Резниченко посреди рабочего дня в неизвестном направлении, о том, что он стал меньше заниматься делами… Но Анжела объясняла все эти факты появлением у Резниченко мол одой любовницы, у которой он и пропадает сутки напролет.

Излагая все эти любопытные предположения, Анжела чуть покачивалась и под конец едва не сверзлась со стула, оставив Казакова в некоторых сомнениях насчет процента правды в ее пьяной болтовне.

Но Вадим явно не был пьян, составляя досье на своего шефа. События излагались в хронологическом порядке. Вадим не забыл и приступа безумного страха в первый вечер, когда Резниченко едва не бился головой об дверь своей квартиры. Был зафиксирован и инцидент в «Пицца-хат», причем Казаков сразу подумал, что вывески сами собой не разбиваются. Вадим отметил и возникшее вдруг у Резниченко желание ездить одному, без охраны. Хотя всего несколько дней назад, после смерти Прошакова, Резниченко срочно требовал для себя троих телохранителей. Потом он оставил лишь одного Вадима, а потом стал пытаться отослать и его.

Это действительно выглядело странным. Будто бы Резниченко занимался втайне от всех каким-то делом и не хотел, чтобы об этом кто-то знал. Была ли это любовница? Вряд ли…

Получается, что всю неделю Резниченко мучился приступами странного поведения, уходил с работы раньше обычного, послал подальше охрану… А в пятницу ограбили «Грот-банк». А перед этим Щелковский филиал. Да еще и казанцы, которые везли чемодан денег на резниченковскую, опять-таки, фабрику…

Казаков вспомнил, как казанцы давали показания в милиции, и следователь сказал им:

— Господа хорошие, вы, надеюсь, не думаете, что эти люди, которые вас ограбили, стояли себе на дороге и потрошили все машины подряд? Нет, они вас поджидали. Они знали, где вы поедете и что вы с собой повезете. Так что соображайте, кто знал о вашем чемодане с деньгами и вашей поездке на фабрику?

После этого казанцы немедленно переругались, пытаясь выяснить, кто из них болтливее других. А сейчас Казаков понял: первым, кто узнал об этой сделке, был Григорий Александрович Резниченко.

— Боже мой, — Казаков обхватил голову руками. — Неужели он кинул нас на миллион баксов?!

Буквы на мониторе чуть подрагивали, будто подмигивая и поддразнивая Казакова. За окном начинало светать, и это утро было утром самого жестокого разочарования в жизни Казакова. Он разочаровался в самом себе, обладателе носа, из-под которого только что нагло сперли миллион долларов.

И сделал это человек, которого в службе безопасности все, и Казаков в том числе, называли за глаза Лопухом.

Казаков выключил компьютер и тупо уставился в окно. Теперь ему предстояло самое рискованное в мире занятие: сообщить Тарасову дурные новости.

Спустившись в подвал, Казаков первым делом захотел убедиться, что у Тарасова в руке нет бейсбольной биты. И сразу же волосы поднялись дыбом у него на голове: Тарасов держал в руке здоровенный охотничий нож.

На Казакова он пока не обращал внимания, будучи полностью поглощен другим интересным занятием: в сумасшедшем темпе Тарасов бил ножом между растопыренных пальцев пленного. Причем Казаков не был уверен, пытается ли шеф попасть между пальцев или он метит в пальцы, количество крови на столе и на ноже наводило на второе.

Пленный морщился и скрипел зубами, но не произнес ни слова во время всей этой процедуры. И лишь когда Тарасов уморился и откинулся на спинку стула, переводя дыхание, Иван шевельнул головой и отчетливо произнес:

— Мазила е… й!

— Ну извини, — сказал Тарасов. — Это очень т-трудное дело, я же тебя предупреждал… Не вспомнил насчет денег?

— Под зданием Центробанка. Левый угол фасада. Зарыты на глубине шести метров.

— Начинается… — поморщился Тарасов. — Упростим правила игры! Пять п-пальцев — слишком с-сложно для меня. Поэтому…

Он быстро вскочил со стула и подпрыгнул к Ивану. Ухватив его за запястье, Тарасов с гиком взмахнул ножом. Лезвие врезалось в дерево стола с таким звуком, как будто упал нож гильотины. Иван увидел, что его мизинец лежит отдельно от остальных пальцев. А потом он почувствовал боль.

— Ну что? — спросил Тарасов, поиграв ножом. — Что скажешь?

— У меня есть друг, — сказал Иван. — У него три пальца на правой руке, и он мне очень завидует. Теперь наши отношения улучшатся.

— Даже больше, — радостно сказал Тарасов. — Т-теперь ты будешь ему завидовать.

И нож стукнул об стол еще раз.

— Что теперь? — спросил Тарасов. — Что ты скажешь т-теперь?

— Олег Михайлович, — осторожно позвал его Казаков. — Мне кажется…

— Насрать на то, что тебе кажется, — ответил, не оборачиваясь, Тарасов. — Ты не видишь — я занят. Что ты теперь…

— Олег Михайлович, Резниченко…

— Что? — Тарасов застыл на месте. — Что ты сказал?

— Я посмотрел эту дискету, и мне нужно вам кое-что сказать…

— Срочно? — Тарасов смотрел поочередно то на нож, то на Казакова, словно прикидывая, кому отдать предпочтение.

— Очень.

— Подумай хорошенько…

— Очень срочно.

— Черт с т-тобой! — Тарасов воткнул нож в стол рядом с окровавленной кистью Ивана. — Но я еще вернусь!

Увидев, что шеф оставил нож на столе, Казаков облегченно вздохнул. Тарасов подошел к нему и раздраженно спросил:

— И чего т-там?

— Выйдем отсюда, — предложил Казаков.

— Зачем? У меня еще человек н-не обработан…

— Вряд ли он нам понадобится.

— Чего это т-ты такое несешь?

— Я думаю, что Резниченко украл у нас деньги.

— Не понял.

— Я думаю, что все это дело рук Резниченко.

— Ладно, — нахмурился Тарасов. — Допустим, это сделал Резниченко. Хотя ты мне еще должен доказать свою версию. Но это не помешает мне отрезать тому типу еще пару пальчиков, разве нет?

— Но это уже не будет срочным делом, — возразил Казаков. — Сейчас надо думать о другом.

Тарасов задумался, а потом сказал:

— Наверное, ты прав. Я вернусь сюда попозже. А пока я послушаю твои соображения…

Они поднялись на второй этаж дачи, где в рабочем кабинете Тарасова стоял компьютер. Казаков вставил дискету:

— Посмотрите…

— Это все я должен прочитать? — поморщился Тарасов. — Что-то у меня глаза сегодня побаливают. Прочитай мне эту дребедень вслух.

Когда Казаков закончил чтение, Тарасов хмыкнул и сказал:

— Но он не утверждает, что Резниченко свистнул эти деньги. С чего ты вдруг катишь бочки на Лопуха? У н-него и так жизнь не сахар — день и ночь трудится, деньги для нас зарабатывает.

— Вот ему и надоело на нас горбатиться: забрал, что смог, да и свалил на Канары.

— М-мы его найдем даже на Канарах. Но сначала докажи мне.

— Сейчас попробую, — и Казаков изложил ему свои соображения.

— Вроде логично у т-тебя все выходит, — задумчиво произнес Тарасов. — Вот поэтому он был с-странным, готовился, а потом б-бац! С-слушай, а ведь это он п-пришил своего охранника.

— Прошакова? — удивился Казаков. — За что?

— Тот узнал что-то о п-планах Гришки, а тот его и…

— Вполне может быть, — согласился Казаков.

— Вот ведь, р-работаешь с человеком, интеллигентом его считаешь… — разочарование отразилось на лице Тарасова. — А он на самом деле такой же сукин сын, как и мы с тобой… Ох, к-как я разочаровался!

— Ну и что мы будем делать?

— Пока н-не знаю… А как же он деньги-то стащил? Ты представляешь?

— А тот, в подвале, ничего не сказал?

— Говорит, что т-там вообще денег не было…

— Жаль, что нельзя Салбиева за уши вытащить с того света и поспрашивать его обо всем этом ограблении…

— А что, б-болыпе никто ничего р-рассказать не может? Кто там был еще из н-начальства?

— Скалкин был, ему менты синяк под глазом поставили — приняли за бандита. Он там весь день был.

— С т-такой рожей удивительно, как его не пристрелили… Звони ему.

— Сейчас?

— Ну а когда же?

— Шесть утра. Скалкин спит.

— Ты хоть с-соображаешь, что говоришь? У нас сп-перли миллион долларов, а ты б-боишься разбудить какого-то жирного банкира? Д-да я за миллион баксов папу римского с п-постели подниму! Звони!

Казаков набрал номер, а Тарасов притащил параллельный телефон:

— Иван Леонтьевич, доброе утро, — сказал Казаков.

— Да ты сдурел, еще темно на улице! Я еле уснул после вчерашнего…

— В-вот как раз вчерашнее нас и интересует, — вмешался в разговор Тарасов. Голос Скалкина сразу изменился, как будто он мгновенно потерял всякий сон и вытянулся по стойке «смирно».

— Слушаю, Олег Михайлович, что вас конкретно интересует?

— М-меня очень к-конкретно интересует, куда делись деньги из банка? И к-куда ты смотрел, старый пень?

— Я… — замялся Скалкин.

— Олег Михайлович, вы его сейчас до инфаркта доведете, — сказал Казаков. — Дайте-ка я попробую…

— Валяй, — разрешил Тарасов, не отнимая трубки от уха.

— Иван Леонтьевич, расскажите-ка нам подробно об ограблении все, что вспомните. А то нам никто толком ничего не может сказать…

— Сейчас, — приободрился Скалкин. — Я все видел, я все помню…

— Поподробнее, пожалуйста.

— Значит, все было как обычно. Ничего особенного.

А вот после обеда, только, значит, Григорий Александрович уехал, как и началось…

— Какой Г-Григорий? — не выдержал Тарасов. — Резниченко?

— Да, Олег Михайлович. Он самый.

Тарасов и Казаков переглянулись. Одна и та же мысль пришла им в голову.

— А что у вас там Григорий Александрович делал? — продолжал допрос Казаков.

— Вот уж не знаю…

— А ты вспомни, старый хрыч! — завопил Тарасов. — Куда он х-ходил, что он делал, с к-кем говорил!

— Он заходил… Он заходил, — попытался напрячь свою память Скалкин. — Он же ходил к Салбиеву!

— Твою мать! — не сдержался и Казаков.

— Что?

— Продолжайте, продолжайте. И что он там делал?

— Да понятия не имею. Я помню, он пришел и спросил: «Кто есть из начальства?» Ему охранник и говорит: «Салби-ев, вице-президент». Он пошел в кабинет к Салбиеву, минут пять там пробыл, а потом они пошли куда-то по коридору…

— Они — это кто? Резниченко и Салбиев?

— Да нет, они — это Резниченко и Кожин, вы же его знаете. Вот они вдвоем сначала были у Салбиева, а потом пошли туда, где коридор к хранилищу и дальше…

— Долго они там пробыли?

— Я не засекал… Минут пятнадцать-двадцать. А потом уехали, и сразу после этого все и началось.

— Когда Резниченко уезжал, у него была с собой сумка? Или чемодан?

— Вроде бы «дипломат». Как обычно…

— И только они уехали, как началось?

— Да, минут через десять после этого. Сами-то бандиты еще ничего, а вот потом пошли наши на штурм, они мне так прикладом звезданули по морде, что я сразу увидел небо в алмазах…

Казаков и Тарасов одновременно положили трубки.

— Надо же, — сказал задумчиво Тарасов. — Я ни за что ни про что оттяпал этому п-парню два пальца. А Резниченко, оказывается, кинул его точно так же, как и нас. Ты м-мог себе представить, что он т-такой умный?

— Парень, которому ты пальцы отрезал?

— Да нет, Резниченко, чт-тоб его…

— Так что будем делать? Он же слиняет с нашими бабками.

— Будем ловить, — вяло сказал Тарасов. — Хотя б-боль-ше всего сейчас мне хочется спать, да и перед тем парнем извиниться не м-мешает… Но сначала вздремну пару часов, а п-потом уж…

— Но Резниченко уйдет, — настойчиво повторил Казаков.

— А ты на что? Бери людей, п-поезжай к нему домой, пусть на работе его тоже поджидают… В Шереметьево наведайся… Короче говоря, не сиди на месте. К-когда поймаешь, разбуди меня.

— Я провожу тебя до вокзала, — сказала Настя.

— Нет уж, не надо, — Павлина Семеновна стояла в дверях, обиженно поджав губы. — Не надо мне ни проводов, ничего… Испортил тебя мужик твой, раньше-то ты ласкова была к матери. А теперь — все о муже, а о матери и думать забыла…

— Я не хочу с тобой опять ругаться, мама. Поэтому — до свидания. Я сама скоро приеду.

— Приедешь? — Павлина Семеновна недоверчиво посмотрела на дочь. — Не врешь?

— Не вру.

— С Иваном своим?

— Без него.

— Вот и правильно, — зашептала Павлина Семеновна, чтобы не услышал Артем. — Он гуляет, и ты гуляй. Виталик…

— До свидания, мама, — Настя закрыла дверь за Павлиной Семеновной и повернулась к Артему. — Тебе тоже сказать «до свидания»?

— Это лучше, чем «прощай».

Он чуть приволакивал ногу, но в целом чувствовал себя вполне прилично. Он бьш готов к сегодняшнему дню.

— Я ненадолго. Скоро привезу деньги.

— Привози. И приезжай сам. Они все-таки сказали «трое»?

— Да. Но это еще ничего не…

— Я знаю. Все равно я буду ждать. Пока не скажут «четверо». Пока не увижу его мертвым.

Артем понимающе кивнул и вышел, уже на лестнице он вспомнил, что не взял с собой сумку для денег, как просили его во вчерашней беседе.

«Возвращаться — плохая примета», — подумал он и отправился на встречу налегке.

Без десяти одиннадцать он стоял у дверей ресторана «Тропикана». Как гласила вывеска, ресторан открывался ровно в одиннадцать, и этого события дожидались еще несколько человек. В основном молодые парочки.

Артем внимательно посматривал по сторонам, но ничего подозрительного не заметил, как не заметил и человека, подходящего на роль курьера с чемоданом денег.

В пять минут двенадцатого двери ресторана открылись и впустили внутрь желающих экзотически пообедать в приятной обстановке. Артем остался на улице один. Вернее, почти один.

— Добрый день, — услышал он и повернулся на голос. Метрах в пяти от него стоял полный мужчина лет пятидесяти с хвостиком. Он вытирал платком пот с блестящей на солнце лысины. В другой руке он держал маленький чемоданчик, при виде которого Артем понял, что именно этот человек ему и нужен.

Лысый убрал платок и быстрым движением расстегнул чемодан. «Неужели он будет отдавать мне деньги прямо на улице?» — удивился Артем. Однако денег лысый из чемодана не достал, зато достал журнал «Плейбой». Он держал его так, чтобы Артему было видно название.

Зачем он это сделал, Артем так и не понял. Он шагнул навстречу лысому и сказал:

— Вчера я вам звонил.

— Я догадался, что это вы, — ответил лысый. — Пойдемте внутрь…

— Но я не голоден.

— Я тоже. Тем не менее такими делами, как наши, лучше заниматься вдали от посторонних глаз и ушей, — заметил лысый и убрал «Плейбой» в чемодан.

— А зачем вы мне его показывали? — спросил Метельский, уже переступив порог ресторана.

— Как зачем? — теперь удивился лысый. — Разве вы не знаете…

Он замолчал и озабоченно зажевал нижнюю губу. Какие-то глубокие мысли рождались в его блестящей голове, и Артем не стал ему мешать.

— Ладно, — сказал наконец лысый. — Давайте сядем за стол, как цивилизованные люди, и там уже решим все наши проблемы.

— Охотно, — согласился Артем. Внутренняя обстановка «Тропиканы» его несколько удивила, но, когда лысый объяснил выгоды интимной беседы внутри звуконепроницаемой «хижины», Метельский понимающе кивнул.

— Так вот насчет «Плейбоя», — сказал лысый, усаживаясь на пол перед столиком. — Немного странно, что вы не в курсе опознавательных знаков. Иван должен был вам передать…

— Он не успел. Все это вышло немного сумбурно. Ведь и я не предполагал, что встречаться с вами придется мне.

— Ага… Скажите, а как вас зовут?

— Артем.

— Видите ли, Артем… Все получилось действительно немного сумбурно. Вы не должны были со мной встречаться. Я даже не в курсе, что вы должны были участвовать в деле. Иван назвал мне все имена, но вашего там не было.

— Я поехал с ними в последний момент, — объяснил Артем. — Возникли проблемы с водителем, и я поехал вместо старого…

— Понятно. Вы были в машине, поэтому и остались живы. Так?

— Так.

— Извините, Артем, — лысый снова полез в чемоданчик. — Но эта путаница, она… Она требует особой осторожности.

Артем увидел в руке лысого пистолет с глушителем и проклял себя за то, что как честный дурак пришел на встречу без оружия. Револьвер лежал под ковриком в джипе, и чего бы сейчас не отдал Артем за то, чтобы залезть рукой под этот коврик.

— Зачем это? — спросил Артем.

— Ситуация требует особой осторожности, — повторил лысый. — И я не могу отдавать пятьдесят тысяч долларов первому встречному. Ваше имя не было мне названо, вы не знаете о «Плейбое». Вы просто знали номер телефона.

— И что мы будем делать?

— Постарайтесь убедить меня, что вы именно тот человек, за которого себя выдаете.

— Но как? Что мне еще сделать?

— Расскажите мне, как вы попали в это дело. В чем оно заключалось. Все, что вы знаете.

— Долго придется рассказывать…

— Ничего, я потерплю.

— Вечером в четверг выяснилось, что водитель не сможет пойти на дело. Какие-то у него возникли проблемы. Поэтому я предложил свои услуги. Ивана я знал очень давно, мы учились вместе в одной школе. Он согласился меня взять.

— Сколько вас было? — перебил его лысый, не отводя ствол пистолета от лица Артема.

— Сначала нас было четверо. На Щелковской и во второй раз мы были именно вчетвером. А перед банком появился пятый — младший брат одного парня… Они пошли в банк, а я остался в машине.

— Ясно. Что еще вы можете рассказать?

— Еще? — Артем задумался и вдруг понял, чем он сможет окончательно убедить подозрительного собеседника. — У меня есть фотография вашего человека, который оставлял для нас в парке оружие…

— Что? — изумился лысый. — Какая фотография?

— Это Иван снимал. Как я понимаю, втайне от вас. И он оставил эти фотографии мне. Насколько я сейчас понимаю, именно для того, чтобы я доказал вам правоту своих слов.

— Так оно и есть, — сказал Диспетчер. — Покажите мне фотографии.

Артем достал из кармана смятый конверт и вытащил снимок мужчины в спортивном костюме.

— Вот он. Я даже знаю, где он работает.

— Где? — Артему показалось, что собеседник побледнел.

— В службе безопасности «Грот-банка». Я видел его сначала на улице, а потом и по телевизору.

— Я заберу у вас эту фотографию, — лысый быстро схватил снимок и убрал в чемодан.

— Ну теперь-то вы мне верите?

— Где негатив?

— Какой негатив?

— Фотография отпечатана с негатива. Где пленка?

— А я откуда знаю? — Артема стал уже немного утомлять этот разговор, особенно резкий, не терпящий возражений тон собеседника.

— Дайте остальные снимки.

— Берите.

— Что это за люди?

— Понятия не имею. Иван не был уверен, кто именно из троих ваш человек.

— А вы, значит, догадались?

— Остатки серых клеток еще функционируют…

Все это время Артем не спускал глаз с пистолета в руке лысого. Именно потому тот настолько нагл и резок, что в руке у него оружие. Артем почему-то вспомнил в связи с этим давний вечер в компании друзей и подруг, когда они тоже сидели за столиком в ресторане, но за нормальным столиком в нормальном заведении. Девушка, сидевшая напротив Артема, — ее звали Таня, это он помнил совершенно точно, — долго строила ему глазки, а потом он почувствовал, как она вытянула под столом свою ногу и коснулась его икры. Затем она чуть сползла вниз по своему стулу и протянула ногу еще дальше, взбираясь все выше и выше по ноге Артема. Да, тогда они славно повеселились.

Мысли Диспетчера были совсем не такими лирическими, как у Артема. Он никак не мог прийти в себя после того, как увидел фотографию Кожина. И несмотря на всю их конспирацию! После увиденного снимка Диспетчер имел более чем достаточные основания для ликвидации этого человека. Он только никак не мог решиться: пристрелить его прямо здесь или же выманить к машине, убить там, положить в багажник и выбросить тело где-нибудь в лесу. «Вот что значит долго не практиковаться!» — пенял он себе за нерешительность и не замечал, что творится у него под носом.

Артем осторожно вытягивал ноги под столом, пытаясь делать это незаметно для лысого собеседника. Он не хотел делать тому ничего плохого — просто вышибить пистолет, забрать деньги и уйти. Разговор, уже давно ставший допросом, изрядно утомил Артема, и он решил его прекратить по собственной инициативе. «Да сколько можно тебе доказывать, что я не верблюд и что эти деньги — мои по праву!»

И когда Диспетчер уже решил пригласить Артема к машине, где якобы и лежат его деньги, Метельский с силой пнул столик в дно, тот взлетел вверх и ударил Диспетчера по руке с пистолетом.

Аркадий Семенович удивленно смотрел, как «парабеллум» воспаряет под потолок хижины и падает вниз. Он дернулся было, чтобы схватить свое оружие, но Артем снова помешал ему — он стиснул ступни Диспетчера своими, и Аркадий Семенович повалился на пол. «Парабеллум» упал ему на голову и отскочил в руку Метельского.

— Так-то оно лучше, — объяснил свои действия Артем. — Беседа пойдет более продуктивно.

— Вы меня неправильно поняли, — прохрипел Диспетчер, поднимаясь на ноги. — Я вовсе не хотел ничего такого…

— И я тоже ничего такого не имел в виду, давайте мои деньги, и расстанемся друзьями.

— Конечно… — Диспетчер мысленно чертыхался и матерно ругал себя за неуклюжесть, которая может стоить ему жизни. — Сейчас… Надо сходить к машине и взять.

— Идите и берите, — Артем положил пистолет на край стола рядом с собой. — Я вас здесь подожду.

— Хорошо, — Диспетчер выпрямился и отдышался. — Иду.

После этих слов он прыгнул за пистолетом, упал на стол всем своим тяжелым телом. Артем успел протянуть руку и схватить «парабеллум», но пошевелить кистью он уже не мог, поскольку Диспетчер схватился за нее обеими руками. Одновременно он ударил Артема коленом в скулу, и не ожидавший такого поворота событий Метельский повалился на бок, едва не сломав зажатую Диспетчером руку.

— Что за черт! — крикнул Артем в ухо лысому противнику. — Вы с ума сошли! — Но Диспетчер был настроен очень серьезно, он попытался поставить свое колено Метельскому на шею, а тот в ответ стал дергать руку с пистолетом. Ощущение было при этом такое, будто его запястье вытягивается до бесконечности.

Так они дергались и сопели, пиная друг друга в тесном пространстве «хижины». Диспетчер всем телом навалился на руку Метельского, намертво прижав ес к столу, и еще норовил заехать тому ногой в голову. Артем же правой рукой старался попасть лысому по почкам, хотя до сих пор и не мог понять, чем вызвано такое агрессивное поведение собеседника. Он продолжал раз за разом дергать руку, пытаясь вырвать ее из плена. Артем уже не чувствовал своей кисти, не знал, что делают его пальцы, и когда вдруг лысый перестал сучить ногами, как-то особенно тяжело задышал и вдруг замер без движения, это было для него большой неожиданностью.

Метельский едва сумел спихнуть неподвижное тело с руки. Диспетчер, перевернувшись на спину, упал на пол, и Артем увидел на его большом животе все увеличивающееся красное пятно.

— Боже мой, — прошептал Артем. — Что же я наделал… Как же я теперь отыщу его машину? Ох я кретин!

В оправдание себе он мог бы сказать, что лысый тоже хорош, и нечего было пытаться вырвать пистолет. Но все-таки первые резкие движения были сделаны Артемом, и он клял себя на чем свет стоит.

Тем не менее времени на муки совести не оставалось. Артем быстро обшарил карманы убитого и нашел связку ключей. В чемодане, кроме «Плейбоя», лежала сумка-«визитка» с парой сотен тысяч и паспортом, аудиоплейер, три кассеты и фотографии, которые Артем отдал лысому две минуты назад.

«Вахненко Аркадий Семенович» — значилось в паспорте. Покойный проживал по адресу Расторгуевская, 426.

«Придется поискать деньги у него дома», — решил Артем. Он посадил убитого за стол и скрестит ему руки на животе, чтобы по мере возможностей прикрывать кровавое пятно. Человек с плохим зрением, возможно, и мог бы принять лысого в такой позе за спящего. Но Артем предположил, что у всех официантов в ресторане хорошее зрение, и решил поторопиться.

Он сложил все вещи (пистолет в том числе) в чемодан покойного и быстро выскочил из «хижины». В ресторане царил полумрак, и на него никто не обратит внимания. Так по крайней мере ему показалось.

Оказавшись на улице, Артем бегом бросился к своему джипу и уехал из центра города. Он нашел парикмахерскую и попросил, чтобы его побрили наголо.

— Очень уж жарко сегодня, — пояснил он свой каприз мастеру. Но на самом деле Артем беспокоился о возможной в будущем процедуре опознания.

Через пятнадцать минут он сел за руль совершенно другим человеком. Расстелив вперед собой карту, чтобы отыскать проезд к Расторгуевской, Артем неожиданно сообразил, что находится в двух шагах от центрального офиса «Грот-банка». Того самого, где иногда появляется чудесный сотрудник службы безопасности, любящий на досуге прятать чемоданы с оружием в Филевском парке.

— У меня как раз подходящее настроение для такого дела, — сказал себе Артем и достал с заднего сиденья черную сумку. Там лежала одежда, в которой неделю назад он появился в Москве. Настя выстирала это рванье, но ни одна стирка не могла вернуть им приличный вид. Именно это сейчас и требовалось Артему.

Через некоторое время молодой мужчина бомжеского вида появился неподалеку от центрального отделения «Грот-банка». Он не спеша прогулялся вдоль по улице, глазея по сторонам и пытаясь отыскать следы вчерашнего побоища. К своему удивлению, Артем не обнаружил ни разбитых стекол, ни стреляных гильз на тротуаре. Все было мирно и обыденно на этой улице.

Метельский решил, что для полной обыденности здесь не хватает нищего. Он достал из кармана плаща старую кепку и положил ее перед собой, а сам сел на асфальт и скрестил ноги. Предполагалось, что всем своим видом он вызывает жалость.

Первым же, кто обратил на него внимание, оказался милиционер. И жалости у него Артем явно не вызвал.

— Пошел вон, — негромко, но убедительно сказал сержант.

— А как же на хлеб заработать?

— У станка работать надо. Пошел вон, или увезут тебя на машине без окон.

— Да неужели вы помешаете убогому на хлеб денежки собрать? — еще жалобнее сказал Артем и протянул милиционеру пятьдесят тысяч.

— Я вижу, на хлеб ты уже заработал, — заметил сержант, но протянутую купюру принял.

— А на хлеб с маслом? — Артем протянул еще столько же, сержант развернулся и ушел.

Больше никто не мешал Метельскому заниматься своим скромным промыслом. Смотрел он, правда, больше не в глаза прохожих и не на машины, подъезжавшие и отъезжавшие от «Грот-банка», а на людей, приезжавших и уезжавших на этих машинах. Он прождал около часа, прежде чем к банку подъехал красный «вольво». Когда машина замедлила ход перед окончательной остановкой, Артем узнал в водителе человека, с которым он просто жаждал встретиться последние десять часов.

Метельский поднялся и быстро пересек улицу. Он подоспел в тот момент, когда высокий мужчина в белой рубашке и темном галстуке выключил мотор и вылез из машины. Он уже собирался закрыть дверцу, но Артем правой рукой обхватил его за шею, а левую с револьвером ткнул мужчине в живот. Тот побледнел, особенно когда Артем яростно прошептал ему в ухо:

— А сейчас я тебя убью.

— Что… — раскрыл было рот владелец «вольво», но Артем безостановочно пихал его дулом револьвера в живот:

— Быстро в машину, если хочешь прожить еще минут сорок!

Мужчина юркнул обратно в «вольво», привычно усевшись на водительское место, что вызвало новый тычок револьвером, теперь в плечо:

— Двигайся дальше, кретин.

Мужчина послушно пересел на место пассажира, уступая руль Артему. Как выяснилось, делал он это не из вежливости. Кожин сразу же попытался выскочить наружу через правую дверцу, но Артем был начеку и приставил ему револьвер к затылку.

— Легче, легче… Без суеты.

Но Кожин не успокоился и попробовал вытащить спрятанный между креслами пистолет, за что получил рукояткой револьвера по рукам, и только после этого успокоился.

— Ты кто? — спросил он, злобно косясь на Метельского.

— Это будет написано на венке, который я пришлю тебе на могилу, — ответил Артем, выруливая от «Грот-банка». — Не волнуйся, у нас будет время договорить и выяснить, кто есть кто и кто кому что должен…

Вот почему Кожин не попал в здание «Грот-банка» и не встретился с поджидавшими его там людьми Казакова, получившими четкие инструкции: «Разбить морду, надеть наручники и везти на дачу к Олегу Михайловичу».

Такие же посты были расставлены Казаковым во всех местах, где было возможно появление Кожина и Резниченко.

Однако время шло, а ни один из этих постов пока не мог отрапортовать начальству об успехе своей миссии. В два часа дня Казаков лично связался со всеми своими группами и получил неутешительный ответ: ни Кожин, ни Резниченко нигде не появлялись.

Их не было ни дома, ни на работе, ни в аэропорту Шереметьево. После четырех часов вечера Казаков начал серьезно подозревать, что они совершенно облажались, и Резниченко с Кожиным, прихватив миллион долларов, уже давно пересекли российскую границу.

Он безрадостно соображал, как ему доложить обо всем об этом Тарасову, но тут Тарасов позвонил сам.

— Я уже п-проснулся, а ты их до сих п-пор не поймал, — мрачно сказал он.

— Боюсь, что мы их уже не найдем, — печально предположил Казаков, но в ответ услышал смех Тарасова:

— К-конечно, без меня ты бы их и не нашел…

— А что случилось? — с надеждой спросил Казаков.

— Мне п-позвонили мои приятели из ментовки. Ок-ка-зывается, за Гришей уже несколько дней как установлено негласное наблюдение. Из-за т-того случая с охранником…

— С Прошаковым?

— Да хрен его з-знает, как ему фамилия! Ты г-главное-то усек? Гришу ведут по городу менты и они знают каждый его шаг. Они даже знают, г-где он сейчас.

— Так где же он? — несколько виновато спросил Казаков, чувствуя, что заставил шефа выполнять свою работу.

— Д-десять минут назад его машина стояла на Расторгуевской, дом 426. Т-ты знаешь, что т-там такое?

— Понятия не имею.

— Ну да без разницы. П-поторопись…

Однако как ни спешил Казаков, как ни гнал он машину, но пробки есть пробки, а светофоры есть светофоры, и по воздуху над ними не пролетишь. Когда без пятнадцати пять Казаков вылетел на Расторгуевскую, он два раза объехал вокруг дома 426, но ничего похожего на резниченковскую машину не обнаружил.

С тяжелым сердцем он набрал номер Тарасова и сказал:

— Мы опоздали. Его там уже нет.

— Да на х-хрена мне такие помощники? — возмутился Тарасов. — С-самому, что ли, все делать?! Ладно, п-погоди, сейчас еще раз позвоню ментам и узнаю, куда его понесло…

Пять минут спустя Тарасов назвал Казакову место, где припаркована черная «волга» Резниченко, и тот поспешил так, как никогда не спешил. На этот раз он не мог опоздать.

— Куда это мы едем? — спросил Кожин.

— В далекие края, — бросил Артем, продолжая держать револьвер наставленным в бок своему пассажиру. — Только не пытайся выпрыгнуть на ходу — оцарапаешься, — и Метельский надавил на педаль газа.

— Да я как-то и не думал прыгать, — Кожин вдруг увидел, что на следующем повороте открывается проезд к одному очень хорошо ему известному дому. И неизвестный бритоголовый оборванец совершил этот поворот, совершенно неожиданно для Кожина привезя его на Расторгуевскую, к дому Диспетчера.

Это событие так изумило Кожина, что он принялся пристально разглядывать своего похитителя, пытаясь вспомнить, не видел ли он где его раньше. Но с опознанием ничего не вышло, и Кожин спросил напрямую:

— Мы встречались раньше?

— Не то чтобы встречались, но у нас есть кое-что общее, — Артем остановил машину рядом с подъездом дома 426.

— Наверное, мы сможем обсудить это общее спокойно, без нервов? — осторожно спросил Кожин, по-прежнему ощущая револьверное дуло, упершееся в ребра.

— Если бы у меня были нервы, то я давно тебя пристрелил бы, — признался Артем. — Но я сдерживаюсь.

— Вот и хорошо, — обрадованно сказал Кожин. — Этот дом, к которому мы приехали, он тоже — общий интерес?

— Наверное. Во всяком случае, у меня есть ключи от одной из квартир в этом доме. Хочешь проверить, знакома ли эта квартира и тебе?

— Почему бы и нет?

— Тогда вылезай из машины и не дергайся.

— Если ты не будешь стрелять мне в спину, я не буду дергаться.

— Вот и договорились.

Артем шел вплотную за Кожиным, неся чемоданчик Диспетчера в правой руке и подталкивая Кожина в спину револьвером, зажатым в левой. Перед дверью квартиры Диспетчера Кожин обернулся и потрясенно спросил:

— Мы сюда? У тебя есть ключ отсюда?

— Достался по наследству, — пояснил Артем. — Хозяин скоропостижно скончался сегодня утром. Обедал в ресторане и поперхнулся. Врачи так и не смогли его спасти. Ты знал его?

— Да, — в мыслях Кожина царил полный кавардак. Если Диспетчер умер, то что сталось с деньгами? Или что с ними станется? До шести вечера осталось не так и много. Похоже, ситуация начинала выходить из-под контроля. Вернее, тот, кто умел держать ее под контролем, был мертв. Тройственный союз Диспетчера, Кожина и Резниченко ослабел на треть, и у Кожина возникли серьезные опасения, что на пару с Резниченко они смогут провернуть все это совсем непростое дело.

Да еще и бритоголовый со своим револьвером…

— У меня будет синяк на боку, — сказал Кожин, проходя в квартиру.

— Главное, чтобы не было дырки в боку.

В квартире было пусто. Артем включил кондиционер, и духота постепенно стала спадать.

— Вот это идеальное место для выяснения отношений, — довольно заметил Артем и сел в кресло. — Садись, — кивнул он Кожину на кресло у противоположной стороны. — Поговорим…

— О чем? — спросил Кожин.

— О многом. Есть масса интересных тем для беседы: о деньгах, об утренних прогулках в парке с чемоданом оружия под мышкой, о банках и их службах безопасности, о долгах и должниках… Это интересно для тебя?

— Вполне, — кивнул Кожин. — Только меня немного смущает вот это, — он показал на револьвер в руке Артема.

— А меня это совсем не смущает, — ответил Метельский. — Напротив, это придает нашей беседе дополнительную остроту.

— Не порежься, — тихо сказал Кожин, и Артем усмехнулся в ответ.

В ту субботу Григорий Александрович Резниченко вернулся домой рано и с очень тяжелой головой. Всю ночь ему снились кошмары, причем довольно реалистические и на актуальные темы: например, ему снилось, что он привозит Шульцу на Пушкинскую площадь чемодан с деньгами, Шульц открывает его, чтобы пересчитать сумму, а доллары у него на глазах превращаются в мерзких зеленых жаб и выпрыгивают из чемодана, омерзительно квакая при этом. Шульц кричит, что Григорий Александрович не хочет видеть живыми свою жену и дочь, раз притаскивает такое дерьмо вместо денег… Резниченко пытается, преодолевая отвращение, переловить жаб и сложить их обратно в чемодан, но Шульц снова кричит: «Зачем мне эти жабы?!» И Григорий Александрович начинает уговаривать жаб превратиться обратно в доллары, но те, как одна, отказываются, пока самая молодая жаба не говорит: «Ладно, мы попробуем. А за это ты должен будешь меня поцеловать». Резниченко стонет, но делать нечего, и он целует жабу в ее холодную скользкую кожицу… И сам превращается в жабу.

Естественно, что после таких видений настроение у Григория Александровича было преотвратное. Он уныло мерил шагами пустую квартиру и постоянно смотрел на часы, считая, сколько же осталось до встречи на Пушкинской. Долго так Григорий Александрович выдержать не смог и решил отвлечься плотным завтраком, но за те дни, что Ольга отсутствовала, никто не готовил ему еду. Завтракать консервами он не хотел, и поэтому в начале восьмого Резниченко сел в машину и поехал в поисках места, где в это раннее время можно было бы перекусить.

Придорожные магазинчики уже открывались, но там не было ничего, кроме сосисок с кетчупом и кофе. От этой еды Резниченко давно отвык, и теперь не мог представить, как отреагирует на нее желудок. Он не стал рисковать и проехал дальше. Внезапно в голову ему пришла мысль о том, что на вокзалах и в аэропортах рестораны должны работать круглосуточно.

Посмотрев на часы и обнаружив, что времени еще более чем достаточно, Резниченко погнал машину в аэропорт Домодедово. Ресторан был уже закрыт, зато работали несколько маленьких кафе, и Григорий Александрович неожиданно ощутил бильнос желание немедленно и очень плотно наесться, опробовав меню всех этих заведений.

Отказать себе в этом желании он не смог и потратил почти два часа на затяжную и обильную трапезу, в ходе которой нервы его постепенно успокаивались, а движения приобретали плавность и размеренность. Как ни странно, но ему стало хорошо.

Он не поехал в тот день на работу и не отвечал на звонки по сотовому телефону. Ему было не до этого. Каким-то образом работа, бизнес, дела незаметно отошли для него на второй план, а может, и вообще потеряли всякое значение. Его совершенно не беспокоили тс встречи, которые он мог бы сегодня провести, и контракты, которые мог бы заключить в результате этих встреч. Ему это неинтересно, это было заурядным, как копошение муравьев в муравейнике.

Григорий Александрович помнил твердо одно: сегодня в шесть часов вечера он должен привезти на Пушкинскую площадь целый мешок денег, а взамен получить свою жену и дочь в целости и сохранности. Он немного туманно представлял себе, как именно это произойдет, но для конкретной работы существовал Кожин и существовал Аркадий Семенович. Они уж как-нибудь выследят местопребывание Шульца и размажут его по стене, что давно было пора сделать.

И его мысли настолько сосредоточились на этих событиях, что он ни разу не подумал о том, что жизнь не заканчивается в субботу. Что будет понедельник, когда ему обязательно надо будет появиться в офисе, иначе возникнут определен-ныс проблемы. Что надо будет еще встречаться и работать с Тарасовым и глядеть ему в глаза, чего Григорий Александрович ни разу не делал после ограбления «Грот-банка» и даже не представлял теперь, как это можно сделать.

Он ушел полностью в свою проблему, в свой микромир, забыв о существовании мира внешнего, в который непременно надо будет вернуться. Вне зависимости от того, чем закончится вся эта история с Шульцем, сумеет ли Кожин вернуть ему семью или нет.

После посещения домодедовского аэропорта Григорий Александрович пришел в приятное расположение духа, и теперь ему хотелось верить, что все кончится хорошо, и кончится прямо сегодня. Насвистывая что-то легкомысленное, он возвращатся из аэропорта в Москву, даже не подозревая, что сегодня успел озадачить два десятка людей.

Во-первых, сотрудников милиции, которые под руководством Андрея Шсстова вели за ним ежедневную, но пока безрезультатную стежку. Их очень удивил утренний маршрут Григория Александровича, еще больше удивило их его поведение в аэропорту. Разумного объяснения этому найдено не было, и слежка продолжилась.

Во-вторых, люди Казакова, посланные им по всем местам возможного появления Резниченко, также были растеряны, потому что Григория Александровича не было ни дома, ни на работе, ни в ресторане, где он обычно обедал. Он просто-напросто исчез.

Они очень бы удивились, если бы узнали, что, вернувшись из аэропорта, Григорий Александрович провел несколько часов, неторопливо прохаживаясь возле пруда, что недалеко от немецкого посольства, и кормя кусками булки уток. Двое милиционеров сидели в машине метрах в двухстах от него и уже ничему не удивлялись.

Ближе к вечеру Резниченко поехал к Аркадию Семеновичу. Остановившись у подъезда, он с удовлетворением отмстил, что красный «вольво» Кожина уже здесь, а значит, Толик времени даром не теряет и на пару с Аркадием Семеновичем соображает, как вытащить Ольгу со Светкой.

От этого Резниченко еще больше обрадовался и, нажав кнопку звонка в квартиру Аркадия Семеновича, долго ее не отпускал, испытывая чувство радостного возбуждения от протяжной и громкой электрической трели.

Не открывали достаточно долго, а потом на пороге появился Кожин.

— Привет, — весело сказал Резниченко и энергично прошел в квартиру, оттеснив Анатолия. — Как жизнь?

— Спасибо, ничего, — ответил ему чужой голос. — А как у вас?

Дверь захлопнулась, и Григорий Александрович заметил, что в прихожей, кроме него и Кожина, стоит еще один человек. И этот незнакомец держит всю ситуацию в руках, а заодно и жизнь Кожина с Резниченко.

Потому что в руке у него был револьвер со взведенным курком, направленный в голову Резниченко. Кожин медленно поплелся в комнату, и Григорий Александрович увидел, что руки у него сзади связаны полотенцем.

Незнакомец, молодой бритоголовый парень, быстро обыскал Резниченко и, ничего не обнаружив, подтолкнул вслед за Кожиным.

— У нас здесь была очень любопытная беседа до вашего прихода, — сказал бритоголовый.

— И о чем вы договорились? — дружелюбно спросил Резниченко. Он пока еще не мог представить, чтобы опасность поджидала его здесь, где он привык чувствовать себя в полной безопасности. Тем более ничего серьезного не могло случиться за два часа до встречи на Пушкинской. И молодой человек с револьвером не показался ему таким страшным, как, например, Шульц.

Возможно, потому, что бритоголовый был один. И Резниченко попытался установить с молодым человеком контакт.

— Хорошо поговорили?

— Уж куда лучше, — отозвался Кожин, плюхнувшись в кресло. — Узнали друг о друге много нового…

— Вы были знакомы раньше? — удивился Резниченко, и удивление было приятным: значит, все совсем не страшно.

— Не то чтобы знакомы, — бритоголовый тоже сел в кресло, и теперь Резниченко стоял посредине между ним и Кожиным. — Виделись мельком, но теперь мы познакомились поближе.

— Очень близко, — подтвердил Кожин. — На расстоянии револьверного дула. Познакомьтесь и вы, Григорий Александрович… Молодого человека зовут Артем.

— Очень приятно, а меня Григорий Александрович, — Резниченко протянул было руку, но бритоголовый даже не пошевелился в ответ. Резниченко заметил, что на правой руке у молодого человека не хватает двух пальцев. В сочетании с отказом в рукопожатии это стало внушать Григорию Александровичу некоторые опасения.

— Но я не помешаю вашей беседе? — все еще сохраняя любезный тон, спросил Резниченко.

— Напротив. Вы будете очень ценным собеседником, — заметил Артем. — Присаживайтесь.

Резниченко огляделся, но больше в комнате не было ничего пригодного, чтобы воспользоваться приглашением Артема.

— Я схожу на кухню, принесу табурет, — двинулся было с места Резниченко, но бритоголовый отрицательно качнул дулом револьвера.

— Садитесь на пол. Мало ли что там хранил на кухне покойный Аркадий Семенович. Может быть, у него пулемет в холодильнике хранится…

— Как это покойный? — Резниченко и вправду чуть не сел на пол.

— Очень просто, — Кожин, узнавший новость час назад, уже успел прийти в себя. — Артем утверждает, что это был несчастный случай. Но что-то я ему не очень верю…

— Кто вы такой и что вам надо? — мгновенно утратил всякую любезность Резниченко. Его теперь беспокоило, что бритоголовый может помешать встрече, и Григорий Александрович хотел немедленной ясности. Ответил ему Кожин:

— Если помните, то Аркадий Семенович набирал банду для отвлекающего маневра…

— Банду? Кто сказал «банду»? Я не слышал, чтобы он при мне произносил это слово. Речь шла об изъятии денег, — поправил Кожина Артем.

— Хорошо, хорошо. Так вот, Артем — как раз один из этой группы людей…

— Все это понятно, но как погиб Аркадий Семенович? Я все равно не понимаю…

— Я вам сейчас объясню, — сказал Артем, с трудом сдерживая эмоции. — Он погиб случайно. От непроизвольного выстрела. Но если бы я знал всю правду, если бы я знал, что он отправил меня и четверых других людей, в том числЬ моего лучшего друга, в заведомую ловушку, что все эти заезды за деньгами предназначены только для вашей выгоды, то я бы застрелил его намеренно.

— Так что же вы хотите? — продолжал волноваться Резниченко.

— Во-первых, у меня есть большое желание пристрелить вас обоих, поскольку вы составляли одну шайку-лейку с покойным Аркадием Семеновичем, пусть не мерзнут пятки у него в аду. Вы тоже замазаны в этом деле, и не надо прикидываться невинными младенцами.

— Положим, я и не прикидываюсь младенцем, — сказал Кожин. — К тому же ни я, ни Григорий Александрович не имели прямого отношения к вашей… группе. Это была исключительно инициатива Аркадия Семеновича. Он набирал людей, и если уж на то пошло — именно он вам врал.

— Правда? А вы тогда чем же занимались? Не вас ли я видел в тот день бегающим вокруг «Грот-банка» с радостной улыбкой на лице? А в руках у вас был телефон. Помнится, милиция тогда приехата очень и очень быстро. Кто-то ведь их предупредил, не так ли?

— Все это целиком лежит на совести Аркадия Семеновича, — повторил Кожин. — Мы имеем к этому некоторое отношение, но достаточно косвенное.

— Достаточно? — поднял брови Артем.

— Достаточно косвенное, чтобы остаться в живых, — быстро добавил Кожин.

— А уж это буду решать я, а не вы, — возразил Артем. — Я имею такое право. Вы подставили людей под пули, а теперь говорите, что имеете косвенное отношение ко всему этому… Ха!

— Послушайте, — взмолился Резниченко. — Мы уже все поняли, и вы поймите: Аркадий Семенович мертв, мстить вам некому! Скажите наконец, чего вы еще хотите? У нас просто нет времени сейчас на разговоры, иначе мы опоздаем на встречу!

— Я уже второй раз слышу про какую-то встречу, и должен вам сказать, что мне совершенно наплевать на любые встречи, и я буду вам говорить то, что считаю нужным, и столько, сколько считаю нужным.

— Подождите, Артем, — заговорил Кожин. — Я вам попытался объяснить, из-за чего разгорелся весь этот сыр-бор. Но тут как раз пришел Григорий Александрович, и мы вынужденно прервались…

— Да, Анатолий, объясните ему! — буркнул Резниченко. Артем поморщился:

— Объясняйте, но только без истерик…

— Состояние Григория Александровича я легко могу понять, — признался Кожин. — Дело в том, что жену и дочь Григория Александровича похитили и требуют за них выкуп. Сегодня в шесть часов вечера мы должны этот выкуп передать. Все те деньги, которые вы добыли в пятницу, — это и есть выкуп. Мы были поставлены в крайнюю ситуацию, отсюда такие методы добывания денег…

— Ясно, — прервал его Артем. — Я не буду вас жалеть, потому что вы не жалели семьи тех людей, что попали в мясорубку в «Грот-банке». Я не зверь, поэтому можете ехать на свою встречу и выкупать свою семью…

— Большое спасибо! — просветлел лицом Резниченко.

— Но я еще не закончил. Можете ехать после того, как я получу свои деньги.

— Деньги? — удивился Кожин.

— Вы же не прикидываетесь младенцем, так что не прикидывайтесь, будто думаете, что мы грабили банки на голом энтузиазме. Аркадий Семенович обещал ним приличную сумму, и я хочу ее получить.

— Но это выкуп… — начал было Резниченко.

— Нет, нет, все нормально, — отмахнулся от него Кожин. — Это естественно. Сколько вы хотите?

— Пятьдесят тысяч долларов.

— Я думаю, что мы сможем выделить вам такую сумму, — кивнул Кожин. Резниченко раскрыл было рот, но Анатолий жестом посоветовал ему помолчать.

— Выделяйте, — сказал Артем, и впервые за время разговора дуло револьвера опустилось вниз.

— У вас ключи от дальней комнаты?

— Мне кажется, что у меня есть вес ключи от комнат этой квартиры, — показал связку Артем.

— Ну так идите туда и заберите свои деньги, — посоветовал Кожин.

— Так просто? — поразился Артем.

Когда он повернул ключ в замочной скважине и толчком открыл дверь в комнату, то покачал головой и присвистнул.

— Впечатляет? — спросил стоявший у него за плечом Кожин. — Здесь несколько миллиардов рублей.

— Вот я и думаю, — подхватил Артем. — А не пристрелить мне вас и закончить на этом все разговоры?

— Но и пятьдесят тысяч — хорошие деньги. Вы когда-нибудь видели столько бабок, сколько в этой комнате?

— Видел. Но в разных комнатах.

— Артем, — негромко сказал Кожин голосом змия-иску-сигеля. — Но ведь сто тысяч долларов лучше, чем пятьдесят!

— Я знаю. Поэтому у меня и чешутся руки спустить два раза курок и получить гораздо больше, чем пятьдесят или сто тысяч.

— Но вы же сказали: вы — не зверь. Вы не бандит. Вы не убийца.

— С чего это вы так хорошо обо мне думаете? — подозрительно покосился на него Артем. — Я сейчас очень даже просто докажу, что я убийца…

— Нет, я не о доказательствах. Я о другом.

— О чем же?

— О том, как вам получить гораздо больше, чем пятьдесят тысяч. Как получить действительно честную долю.

— Я знаю этот способ, вот он у меня в руке!

— Слушайте, эта комната забита деньгами, но это даже не половина того, что требуют за семью Григория Александровича.

— А кто он?

— Вы будете смеяться, но он фактический глава «Грот-банка».

— Какого же хрена тогда?..

— Долго объяснять. Короче, он не мог официально забрать эти деньги для выкупа. И он уже заплатил свои полмиллиона долларов. Больше у него нет. Сегодня надо заплатить полтора миллиона и еще два с лишним — во вторник. На сегодня мы с грехом пополам наскребли. Но о вторнике можно даже и не мечтать. Поэтому мы решили использовать сегодняшнюю встречу, чтобы засечь место, где держат семью Григория Александровича, а потом попробовать вытащить их оттуда насильно.

— Это все очень мило, — вздохнул Артем. — Очень жаль жену и дочь. Но при чем здесь я?

— Помогите нам. Аркадий Семенович погиб, а он должен был руководить всем этим делом. Нам нужен такой человек, как вы, и за деньгами мы не постоим.

— Я не говорю «да», но что это значит в переводе на цифры?

— Аркадий Семенович должен был это сделать за сто тысяч. Я прошу вас сделать то же самое за двести тысяч. Деньги лежат перед вами. Сделаем это дело, и вы сразу получите свою долю.

— Я не говорю «да», но вы уверены, что один человек способен справиться с теми людьми, что держат женщину и девочку?

— С вами буду я. И я кое-что умею.

— А вас-то за сколько купили?

— Жена Григория Александровича — моя двоюродная сестра. У меня личный интерес, — сказал Кожин, и Артем посмотрел на него с большим уважением.

— Ну как, беретесь?

— А почему я должен вам помогать? Вы подставили меня и моего друга, вы были готовы пожертвовать всеми нами… А теперь я должен идти и рисковать ради вас? Это немного странно.

— Странно… Во-первых, я не могу вас заставить идти с нами, во-вторых, подумайте о женщине и девочке. Они-то ни в чем не виноваты. Они вас не подставляли. Их вина только в том, что они — семья известного человека. Но это уже скорее их беда. Помогите им, не помогайте мне или Григорию Александровичу.

— Женщины и дети, — задумчиво произнес Артем. — Негодяй всегда прикрывается женщинами и детьми.

— Пусть я негодяй, но помогите им.

Артем посмотрел на мешки с деньгами, лежащие у его ног. И вспомнил о другой женщине, которая вчера стала вдовой. Она сказала: «Мне не нужны эти деньги», но пройдет время, горе притупится, а жизнь будет идти, и она уже пожалеет о тех своих словах, потому что нужно жить и нужно есть, покупать одежду и платить за квартиру. Артему было завещано заботиться об этой женщине, которая тоже была ни в чем не виновата. Просто однажды ее муж ушел на работу и не вернулся. Несчастный случай на производстве, но пенсия по нему не полагается. Женщина… И ей некому помочь, кроме Артема.

— Я хочу половину вперед, — решительно сказал он.

— Половину? — внимательно посмотрел на него Кожин. — А гарантии, что вы…

— Я похож на болтуна? — спросил Артем, и Кожин тут же замолчал. — Я знаю, что могу не вернуться с этого вашего мероприятия, поэтому мне нужно обеспечить свою семью. Мы же все заботимся сегодня о своих семьях, не так ли? Вот и я тоже.

— Вы приедете сразу на Пушкинскую площадь?

— Да, я буду там в половине шестого.

— Мою машину вы знаете. У вас есть оружие? Кроме этого пугача?

— Считайте, что нет.

— Тогда я поделюсь с вами.

— Это будет кстати.

— И еще одно… — замялся Кожин. — Развяжите наконец это полотенце…

— Вот видите, — попенял ему Артем, распутывая узлы. — Насколько я был гуманен с вами: у меня было оружие, вы были связаны, а тем не менее я вас не только не убил, но и позволил вам навязать мне какую-то сомнительную сделку…

— Я только надеюсь, что после шести вы перестанете быть гуманистом, — сказал Кожин, встряхивая затекшие руки.

Ровно в половине шестого Артем легонько постучал в стекло красного «вольво».

— Я здесь, — сказал он. — И я готов.

Артем действительно чувствовал себя готовым к любому исходу субботнего дня, потому что обязательства, связывавшие его до этого момента, были выполнены. Он разобрался со всеми обстоятельствами вчерашней засады и хоть невольно, но прикончил человека, организовавшего эту засаду. Он получил долю Цветкова за это дело и передал ее Насте, которая, правда, отнеслась к деньгам равнодушно.

Она не хотела отпускать Артема, хотела говорить и говорить с ним об Иване. Почему-то ей казалось, что он жив. («Проклятое телевидение! — подумал Артем. — Даже число покойников точно сообщить не могут».)

Метельский пообещал ей вернуться, а она обещала ждать. «Только не задерживайся допоздна!» — попросила Настя. Артем пообещал и это, а сейчас его грызла совесть, потому что он дважды соврал женщине, которую ему было завещано беречь и охранять.

— Что ты принес для меня? — спросил он Кожина.

— В багажнике, — ответил тот. — Покажу, когда приедем на место.

— Хотя бы примерно — сколько их?

— Григорий Александрович знает двоих. Но, возможно, их и больше.

— Хорошо, что не двадцать.

— А вот тогда я вызову милицию.

— Что?! — подскочил на месте Артем. — Это шутка?

— Никакая это не шутка, — сквозь зубы проговорил Кожин. — Потому что против двадцати человек мы ничего не сделаем, а это значит, что они убьют Ольгу и Светку. Григорий-то, может быть, деньги свои жалеет, когда говорит, что у него нет трех миллионов… А мне нужно сестру с племяшкой вытащить. Если не сможем мы — вызову ОМОН, СОБР и кого там еще… Пусть они пытаются. Но это будет самый последний случай.

— Да уж… Они будут штурмовать, а при штурме заложники обычно…

— Вот именно, — мрачно согласился Кожин. — И еще одна неприятность. У меня есть только один бронежилет.

— Кинем монетку?

— Не ношу с собой металлических денег. Я отдам жилет вам.

— С чего вдруг?

— Вы хромаете, а значит, двигаетесь медленнее меня, а значит, попасть в вас легче. Жилет нужнее вам, но взамен и я кое-что от вас потребую.

— Рискните.

— Когда два человека пытаются проникнуть в охраняемый дом, то самый примитивный способ это сделать: одному отвлечь внимание, а другому в этот момент делать свое дело. Отвлекать будете вы.

— Спасибо за доверие. Только я хотел бы узнать о непримитивных способах проникновения в охраняемые дома. Мне кажется, что я бегаю слишком медленно, чтобы отвлекать внимание.

— Не примитивные? Подкоп и высадка с вертолета, у вас есть вертолет?

— Нет.

— Лопата?

— Нет.

— Тогда будете отвлекать внимание. Кстати, как мне вас называть?

— То есть?

— Если дело дойдет до перестрелки, как мне вас докричаться?

— Кричите «Тёма». Говорят, это помогает. А мне какой текст посоветуете?

— «Мама, я больше не буду» — это слишком банально. Кричите «Толик». Я постараюсь подоспеть. Но, кажется, у нас гости… Смотрите.

Они оба прильнули к стеклу, наблюдая, как к черной резниченковской «волге» подъехал белый «форд». Резниченко нехотя вылез из машины, держа в руках черный мешок для мусора.

— И вправду целый мешок денег, — прокомментировал Артем. — Сотни людей ходят вокруг и не подозревают, что…

— Тихо, — оборвал его Кожин. — Что он делает?

Резниченко что-то доказывал сидящему в «форде» человеку, но потом махнул рукой и втиснулся на заднее сиденье машины Шульца.

— Он собрался с ними ехать? — удивился Артем.

— Да нет, тот, наверное, сейчас смотрит содержимое мешка…

— А это кто такие? — Артем заметил появление новых действующих лиц.

— Где? — У Кожина глаза полезли на лоб. — Мать моя женщина. Они же «форд» захватили!

— Да что это такое, черт побери? — пихнул его в плечо Артем. — Что это за люди?

— Одно могу тебе сказать, — вздохнул Кожин. — Не хотел бы я сейчас оказаться на месте Григория…

— Мне и на своем-то месте иногда ох как хреново, — в тон ему ответил Артем. — Так кто это такие?

— Это люди Тарасова. А Тарасов — это тот, у кого мы эти деньги увели.

— А ему что, не понравилось?

— Не то слово.

— Однако во всем этом есть один несомненный плюс, — заметил Артем.

— Где это ты его откопал, друг Тёма? По-моему, мы в сплошном минусе. Если не сказать в анусе.

— Ну как же? Теперь мы ни за что не потеряем по дороге такую автоколонну, — и Артем постучал пальцем по стеклу: черную «волгу» конвоировали три машины. Вся эта компания выезжала с Пушкинской площади, и красный «вольво» незаметно пристроился им в хвост.

Еще чуть сзади ехала машина наблюдения, и ее водитель уже сообщал в управление Шестову, что назревают какие-то серьезные события. Шестов, который после пятиминутного разговора с начальником в коридоре вдруг получил под свое начало машины и людей, чувствовал себя руководителем крупной операции. Гомосексуализм и убийство жены сюда уже явно не подходили по калибру. Больше это напоминало мафиозные разборки.

Шестов велел наблюдателям продолжать слежку и докладывать обо всех изменениях. И стал представлять, как он возглавляет небольшую войсковую операцию по ликвидации преступной группировки Резниченко.

— Я же сказал: в долларах, — жестко отчитывал Григория Александровича Шульц. — Что тебе еще непонятно, кретин? Мне все-таки надо будет прислать тебе ушки твоей дочери…

Он хотел сказать еще что-то, но ему не дали это сделать ввалившиеся в «форд» сразу во все двери здоровые парни с оружием. Шульц получил кулаком по носу и завопил, размазывая кровь по лицу:

— Сучара! Продал, козел! — но потом посмотрел на Резниченко и не увидел на его лице следов радости. Скорее наоборот. Двое парней зажали Шульца и Резниченко своими мощными плечами, еще один громила уселся за руль. На переднее сиденье рядом с водителем уселся мужчина лет тридцати пяти с длинным лицом и чуть оттопыренными ушами.

— Добрый вечер, Григорий Александрович, — вежливо сказал он. — Мы вас целый день сегодня ищем и не можем никак отыскать. Но вот повезло — и вы, и деньги… Да еще и приятель ваш тут попался. Олег Михайлович очень вам всем обрадуется. Он всю ночь не спал, думал о вас…

— Я не девушка, чтобы обо мне по ночам думать, — буркнул Резниченко.

— Так это не твои друзья? — понял наконец Шульц.

— Конечно, друзья, — ответил ему Казаков. — У нас намечается небольшая дружеская поездка к Олегу Михайловичу для небольшого дружеского выяснения отношений… Отправляемся немедленно.

— Тьфу ты, черт! — разъяренно крутанулся Шульц. — Вот так облом!

— Это только начало, — предупредил его Казаков.

С того момента как люди Казакова скрутили онемевшего от неожиданности Григория Александровича и обнаружили в черном мешке настоящую кучу денег, Казаков посчитал, что его неудачная полоса, продолжавшаяся уже более суток, наконец завершилась. И он решил немедленно сообщить об этом Тарасову.

Набрав по сотовому телефону Тарасовский номер, Казаков стал рапортовать шефу об удаче, попутно с ехидцей поглядывая на Резниченко, но Тарасов не стал выказывать особых восторгов:

— Так, эт-то я все понял. По наводке любой д-дурак мог бы взять Л-лопуха. Скажи-ка мне лучше: к-куда ты собрался везти этих гавриков?

— К вам на дачу, естественно.

— П-понятно. А т-ты ничего не з-забыл?

— Что? — не понял Казаков.

— Что-что?! — разозлился Тарасов. — Я же тебе говорил: его менты по г-городу ведут, слежка за ним! А ты хочешь ментов ко мне на д-дачу привести? Совсем сдурел?

— Ой, бля, — схватился за голову Казаков. Оказывается, полоса неудач для него еще не кончилась. — А я и забыл!

— Г-голову ты сегодня не забыл?

— Ну и что мне теперь делать? Я же с ним в одной машине сижу…

— Отрывайся, д-дурак, отрывайся от ментов и п-приез-жай ко мне! Т-только на совесть отрывайся, понял? Все, к-конец связи…

Казаков отложил телефон и высунулся в окно, нервно оглядывая машины сзади и сбоку, но так и не смог определить, какая именно из них его преследует.

Но и на такие случаи у него был предусмотрен соответствующий способ.

— Так, ребята, — передал он в сопровождающие машины. — Сейчас сворачиваем направо в переулок, а там действуем по системе «четвертый — лишний»…

— Давай, — сказал Казаков водителю белого «форда». — Будем отрываться.

— Не побейте машину, гады, — мрачно сказал Шульц.

— Тебе-то что? — удивился Казаков. — Она тебе больше не понадобится…

Когда четыре машины, возглавляемые белым «фордом», стали одна за другою сворачивать направо и вползать в узкий переулок, Кожин сразу насторожился и сбросил скорость.

— Что-то здесь не то… Мы в эту дыру не полезем, — сказал он. В этот момент мимо «вольво» проскочила белая «девятка» и свернула направо. Секунду спустя раздался грохот и треск — «девятка» на полном ходу врезалась в замыкающую машину казаковской колонны, которая остановилась, перекрыв собой весь переулок.

— Так я и знал, — Кожин проехал мимо переулка. — Они проверяли насчет преследования. Но мы не попались на их удочку…

— А кто же это тогда попался?

— Не знаю, может быть, что и случайная машина загремела.

— Но они ушли по этому переулку, и мы теперь их не достанем…

— Достанем. Как бы они ни петляли по городу, они все равно приедут к конечному пункту своего маршрута.

— Хорошо бы еще знать этот конечный пункт.

— Сегодня все пути ведут на дачу к Тарасову. Там очень удобно выяснять отношения по поводу миллиона долларов.

— Я бы только хотел заметить…

— Что?

— Их уже не двое. И мне кажется, что на даче их будет больше десятка.

— Меня волнует другое: они не дали этому гаду на «форде» забрать деньги и привезти нас к Ольге… Кто его знает, как он договорился с теми, кто сейчас ее охраняет. Может быть, если он не появится в течение определенного времени, они должны будут убить ее и девочку…

— И что мы будем теперь делать?

— Понятия не имею. Но раз мы не знаем, где содержится Ольга, надо хотя бы доехать до дачи Тарасова и посмотреть, что произойдет там.

— В этом есть какой-то толк?

— Нет. В этом может и не быть никакого толка. Но сидеть на месте и ждать, чем все кончится, — еще более бестолковое занятие.

— Тогда поехали.

Сорок минут спустя Кожин съехал с проселочной дороги в кусты и углублялся в них дальше, пока вся машина не оказалась замаскированной зеленью.

— Дальше нужно будет идти пешком, — сказал Кожин и открыл дверцу.

— А стоит ли? — засомневался Артем. — На приступ мы все равно не пойдем. Туда разве что на танке можно соваться…

Кожин бросил взгляд на бетонный забор вокруг дачи Тарасова и согласился с ним:

— Кроме как через ворота туда не проникнешь.

— О чем и речь. Пока мы можем только ждать.

— Чего ждать? Чего мы так дождемся? Время-то идет, время-то не на нас работает. С каждой минутой все больше шансов, что Ольгу и Светку убьют.

— Но это не значит, что мы должны стучаться головами о бетон. Мы можем дождаться, пока ворота откроются, чтобы впустить или выпустить кого-то, а уже потом…

— Понятно. Значит, подбираемся ближе к воротам?

— У меня есть еще одна мысль.

— Надеюсь, по делу?

— Само собой. Ты хорошо знаешь этого Тарасова?

— Достаточно, чтобы не хотеть знать его вообще.

— И все-таки: подумай за него. Что он предпримет в следующей ситуации: он знает, где содержатся жена и дочь Резниченко. Сам Резниченко тоже у него. Что он будет делать?

— Видишь ли, — задумался Кожин. — Он не будет убивать Резниченко, ему это ни к чему. Формально они партнеры по бизнесу, но Тарасов уже давно хочет выкинуть Григория Александровича из дела и прибрать все к своим рукам.

— Почему он не сделал этого раньше?

— Может быть, просто не до этого ему было. А может… все-таки достаточно опасная и грязная работа. А теперь у Тарасова все козыри, причем он даже пальцем не пошевелил: жену и дочь Резниченко украл не он, зато теперь он может использовать этот факт в своих целях. Он будет давить на Резниченко, угрожать ему и добьется своего. Без крови, без убийств.

— Но что он должен сделать сейчас с семьей Резниченко? Допустим, он дознался у Шульца, где их содержат, но там же они под охраной людей Шульца, а не Тарасова.

— А значит, ему нужно отправить туда своих головорезов, чтобы они либо привезли семью Резниченко сюда, либо убрали шульцовских людей и продолжали держать Ольгу с дочерью в том же месте, но уже для Тарасова.

— В любом случае в ближайшее время они поедут в то место.

— А мы…

— А мы не слезем у них с хвоста.

Проблемы слежки и хвоста волновали в это время и еще одного человека. Руководство операцией принесло Андрею Шестову, помимо положительных эмоций, еще и некоторое неудобство: суббота близилась к концу, а он все сидел в управлении, слушал сообщения о слежке за Резниченко. В начале седьмого эти сообщения стали чрезвычайно интригующими.

Сначала с Пушкинской площади передали, что Резниченко около двадцати минут кого-то дожидался, потом некто приехал на белом «форде»…

— На белом «форде», — вспомнил Шестов и с этого момента слушал каждое слово в рапортах преследователей.

Резниченко передал в «форд» черный мешок, а потом и сам туда сел. После чего началось нечто странное: какие-то люди — молодые парни спортивного телосложения — взялись непонятно откуда, и трое из них забрались в «форд», после чего тот немедленно уехал, сопровождаемый еще тремя машинами.

Ведший наблюдение милиционер сделал скромное предположение, что все это немного напоминает похищение. Только непонятно, кто кого украл: то ли Резниченко типа из «форда», то ли тип из «форда» — Резниченко, то ли кто-то третий похитил их обоих. И Шестов предположил, что все дело в черном мешке.

Он уже начал строить планы перехвата всех четырех машин, когда из преследовавшей Резниченко «девятки» снова позвонили, и раздосадованный голос сообщил, что их машина попала в аварию, а белый «форд» удаляется в неизвестном направлении.

Шестов чертыхнулся, но сообразил немедленно передать на посты ГАИ информацию о белом «форде». Полтора часа после этого он ждал сведений о машине Резниченко, но так ничего и не дождался.

Белый «форд» с черным мешком внутри как будто растворился в воздухе.

Дорогих гостей Тарасов принимал в столовой, сидя в большом кожаном кресле. Гостям — Шульцу и Резниченко — не было предложено присесть, и они чувствовали себя не слишком удобно в окружении вооруженных людей и под суровым взглядом Тарасова.

Казаков торжествующе втащил в комнату мошек, развязал его и высыпал на ковер десятки и десятки денежных пачек. Шульц облизал пересохшие губы, и стоявший рядом Резниченко ощутил, как маленький человечек в очках дрожит от возбуждения.

Пачка долларов, высыпавшаяся из мешка, отлетела к креслу Тарасова, и он пнул ее ногой обратно.

— Я не буду с вами долго р-разговаривать, — сказал он, глядя в потолок. — Н-нечего тут разводить беседы… Я только д-думал, Гриша, что деньги ты для себя стащил. Это я м-мог бы понять. Но ты что-то уж особенно хитрое з-заду-мал… Что это за метр с к-кепкой, которому ты мои деньги решил подарить?

— Это не твои деньги, — не слишком уверенно возразил Резниченко.

— В-возможно. Ты еще скажи, что это д-деньги несчастных вкладчиков. Так за к-какис такие услуги ты подарил мешок денег этому типу?

— Давайте я объясню, — предложил Шульц, но Тарасоз отмахнулся от него.

— Т-тебе слова не давали и вряд ли дадут сегодня. Объясняй, Г-Гриша…

— Он держит у себя мою жену и дочь. Это был выкуп, — сказал Резниченко, стараясь не встретиться взглядом с Тарасовым.

— Д-даже так? Это у нас тут мафия к-какая-то завелась под носом… Ее, правда, еле видно н-над полом, — Тарасов более внимательно оглядел Шульца. — Ну а почему т-ты решил украсть у меня деньги, а не п-попросить у меня помощи? Странно все это, Г-Гриша. Странно и непонятно. Но что сделано, т-то сделано… Ты п-понимаешь, что никакаго доверия у меня к т-тебе уже нет.

— Взаимно, — еле слышно проговорил Резниченко.

— Что? А у т-тебя-то какие ко мне могут быть претензии? — удивился Тарасов. — Ты должен Бога б-благодарить, что я не прихлопну, тебя сразу, как т-только узнал о твоих подвига?;… Будешь себя хорошо вести, я тебя и не убью. Будешь себя прилично вести, так я тебя и вообще убивать не буду. Придется немного понизить тебя в должности. Б-бу-дешь работать у меня б-бухгалтером. Баксов триста в м-месяц я тебе буду платить. С-согласен?

Шульц хихикнул и удостоился взгляда Тарасова, который будто смотрел на надоедливую мошку перед тем, как ее прихлопнуть мухобойкой.

— Ты-то чего веселишься, п-придурок? Тебе я д-даже места бухгалтера не предложу… Кто ты вообще т-такой? Из каковских ты? Вроде на грузина не похож, это они в основном людей крадут… Покайся напоследок.

— Эго мои деньги, — сказал Шульц, и Тарасов рассмеялся.

— Да, к-конечно. Есть очень много п-претендентов на этот мешок. Но т-ты в этой очереди — последний, — Тарасов вдруг почувствовал, что в памяти у него всплывает что-то давнее и мимолетное, связанное как раз с этим маленьким наглым очкариком. — С-слушай, метр с кепкой, а я тебя раньше не мог видеть?

— Нет, — быстро сказал Шульц, но по тому, как он напрягся, Резниченко понял, что коротышка нагло врет. — Если бы мы встречались, то ты сейчас уже лежал бы в гробу.

— Это вообще к-какой-то беспредел, — возмутился Тарасов. — В-воруют деньги, а п-потом еще и в душу плюют.

Он и не понял, что попался в ловушку Шульца — отвлекся на его наглую реплику и забыл про свой предыдущий вопрос.

— Сделайте, пожалуйста, чтоб-бы этот карликовый пинчер больше не раскрыл свой ротик, — попросил Тарасов и обратился к Резниченко:

— Так что не будем терять время и с-сейчас же подпишем все бумаги. Ты уходишь с понижением в должности и передаешь все мне. П-понятно?

— Ничего я подписывать не буду, — твердо сказал Резниченко.

— Спятил?

— Я ничего подписывать не буду, — настойчиво повторил Резниченко, удивляясь собственной решимости, но понимая, что без решимости и настойчивости он быстро превратится в труп. И он продолжил свою игру, ясно видя перед собой цель, достигнуть которую нужно было во что бы то ни стало…

— Тогда мы убьем т-тебя, Лопух, — проникновенно сказал Тарасов. — Перережем тебе глотку прямо здесь. И все д-достанется мне без т-твоей д-дурацкой подписи. Я же з-за-бочусь о твоем здоровье…

— Позаботься лучше о своем, Заика, — Резниченко впервые назвал кличку Тарасова, и тому это явно не понравилось.

— Не п-переступай грань, Гриша, — предупредил он Резниченко. — У нас с тобой многолетние отношения, но еще п-пара слов в таком духе, и я лично с-сверну тебе шею.

— Хватит меня пугать, — Резниченко чувствовал себя удивительно легко, а поэтому смог поднять голову и заглянуть в глаза Тарасова. И он понял, что сейчас не испытывает страха перед Заикой. — Ты не убьешь меня.

— П-почему это? — обиделся Тарасов. — Зап-просто…

— Нет, — покачал головой Резниченко. — Если я исчезну, то у тебя будут большие неприятности. Прикинь сам — сначала ограбление банка на миллион баксов, возмущение вкладчиков, потом загадочное исчезновение меня самого… Тебе устроят такую проверку, что ты будешь молить Бога, чтобы выйти из нее! А ума у тебя не хватит свести концы с концами в своих аферах, которые ты делал за моей спиной. Ты попадешься, как последний идиот! Только я знаю все наши дела, только я смогу отмазаться от любой комиссии. А ты — ноль. Ты можешь размахивать пистолетом сколько угодно, но твоя голова — она у тебя для того, чтобы носить шляпу и молоть всякий вздор. И больше ни на что путное она не способна. Убей меня — и посмотрим, сколько ты продержишься на свободе!

— Ты, наверное, д-долго тренировался? — спросил Тарасов, внешне оставшись равнодушным к этой пламенной речи Резниченко в свою защиту. — Долго учил т-текст, да?

Однако на самом деле Тарасов понимал, что во многом Резниченко действительно прав. И главное, ему не давала покоя эта милицейская слежка, пущенная по хвосту Резниченко. Что, если они действительно чуют неладное и готовят основательную проверку всему их бизнесу? И после гибели Резниченко такая проверка начнется немедленно, а результаты ее будут именно такими как предрекает Резниченко. Тарасов знал, что один он не сумеет прикрыться в случае атаки государства.

А значит, трогать сейчас Резниченко было нельзя. Нужно было хотя бы подготовить новых людей, знающих все, что знает Резниченко. Но сейчас… Сейчас Тарасов понял, что Григорий Александрович его переиграл.

— Ладно, — скрепя сердце сказал Тарасов. — П-пока я оставлю тебя на этом свете… Но знаешь что, д-друг Гриша? Т-тебе все равно придется подписать все бумаги.

— Почему это?

— Потому что у тебя есть жена и д-дочь. И ты же не хочешь, чтобы им свернули шеи. Они-то ведь совсем ничего не знают о банковской отчетности…

— Но они не у тебя, — возразил Резниченко.

— По этому поводу у меня есть деловое предложение, — начал было Шульц, но Тарасов подмигнул Казакову, и тот огрел Шульца прикладом помпового ружья по спине. Шульц упал на колени, и тогда Казаков ударил его ботинком в лицо.

На ближайшие несколько минут молчание Шульца было обеспечено, поскольку он был занят выплевыванием выбитых зубов на пол.

— Д-да, они не у меня, — согласился Тарасов. — Но они б-будут у меня. И тогда сделаешь все, что я скажу.

— Привези их мне, и тогда мы поговорим с тобой, — предложил Резниченко. — Возможно, я и действительно соглашусь на твои условия.

— Это уже д-другой разговор, — обрадовался Тарасов. — Поднимите этого болтливого н-недомерка…

— Сам недомерок, — прошамкал окровавленным ртом Шульц, бросив на Тарасова полный ненависти взгляд. — Скотина с дефектами речи…

За этот нетактичный выпад Шульц получил еще один удар прикладом, а потом его подхватили под руки двое тара-совских охранников, причем подняли так резко, что ноги Шульца повисли в воздухе, и он мелко засучил ими, пытаясь лягнуть, кого можно.

— Разносторонняя личность, — усмехнулся Тарасов, глядя на страдания Шульца. — Сначала детей п-похищает, теперь вот — балет… И все-таки кого-то он мне напоминает…

— Твою смерть, — рявкнул как смог Шульц.

— Не п-преувеличивай, — отмахнулся Тарасов. — Нам нужно знать место, где ты держишь жену и дочь моего друга Григория. Расскажи, п-пожалуйста…

— Половину, — сказал Шульц.

— Чего?

— Половину этого мешка, и я все расскажу.

— Отпустите его. — печально сказал Тарасов. — Этот ч-че-ловек совсем утратил контакт с реальностью.

Шульца опустили на пол, он не удержался на ногах и с шумом сел, держась руками за разбитый рот.

— Ты п-понимаешь, — сочувственно посмотрел на него Тарасов. — Мы тут н-не играем в игру «Кто ч-чего хочет». Мы не пытаемся поделить эти деньги. Потому что они все уже поделены. И меня не волнует, чего хочешь т-ты. Потому что имеет значение лишь т-то, что хочу я. Я хочу, чтобы т-ты назван место, где находятся жена и дочь… моего друга Григория Александровича.

— А может тебе, еще и ключ от квартиры, где деньги лежат? — Шульц вытирал кровь с подбородка.

— Бесполезный разговор, — досадливо махнул рукой Тарасов. — П-придется свести его с Хирургом. Он еще здесь?

— Здесь, — подтвердил Казаков. — Позвать его?

— Нет, п-просто уберите этого н-недомерка к Хирургу, и пусть он вколет ему все, что п-полагается в таких случаях. Мне нужен адрес того места, где содержатся пленники…

Шульца выволокли из комнаты, и Тарасов улыбнулся Григорию Александровичу:

— Я делаю все, что м-могу… так что и т-ты будь ко мне л-любезен.

— Постараюсь.

Через полчаса в комнату вошел Хирург. Он довольно потирал руки, и на лице его было написано, что задача выполнена и ему не терпится порадовать Тарасова.

— Есть адрес? — спросил Тарасов.

Хирург кивнул.

— Казаков, смотайся туда и привези мне жену и дочь Григория Александровича. Хирург, т-ты не узнал, сколько т-там с ними народу?

— Он все время п-повторял «Макс» и все время повторял… — Хирург наклонился к уху Тарасова и что-то прошептал.

— Да? — удивился Тарасов. — Интересно… Будем считать, что М-Макс — это единственное, что охраняет дом. Д-да и какая разница? Мочи всех, к-кто сунется поперек. Свалим н-на этого к-коротышку. Как он, еще жив?

— Приходит в себя после сеанса восстановления памяти.

— Хорошо. Я с ним еще п-переговорю… После. Он навел меня на некоторые мысли… — Тарасов снова посмотрел на Резниченко. — Садись, Гриша. Б-будем ждать.

— Будем, — согласился Резниченко.

— Вот оно, — прошептал Кожин, наблюдая, как ворота тарасовской дачи открываются, и оттуда выезжает белый «форд». Казаков догадался использовать для поездки трофейную машину, чтобы не вызвать подозрения при приближении к конечному пункту их рейса.

Кожин выждал, пока «форд» отъедет от дачи метров на сто, и тогда завел мотор. Они пристроились за «фордом» и неотступно двигались за ним, иногда отставая, иногда приближаясь вплотную, но не выпуская белый «форд» из виду.

Белый «форд» вызвал и повышенное внимание на посту ГАИ, мимо которого проезжал. Через пятнадцать минут Шестов уже знал, что разыскиваемая машина обнаружена, и знал, куда она движется. Он направил туда «девятку», чтобы возобновить слежку, хотя и не был до конца уверен, что в «форде» находится Резниченко. Просто так уж получилось в тот день: нужно было продолжать действовать, нужно было продолжать двигаться, а поскольку черная «волга» Резниченко стояла пустой на Пушкинской площади, то мишенью стал «форд».

Перед двухэтажным загородным коттеджем из красного кирпича «форд» остановился и дважды просигналил.

— А ты уверен, что сигналить надо именно два раза? — спросил Казаков у водителя.

— Меня никто не инструктировал на этот счет, — окрысился тот. — Могу и десять раз погудеть, как скажете…

— Вдруг у них это условный сигнал, — почесал в затылке Казаков. — А мы тут напролом лезем: сели, поехали… Как сейчас врежут по нам из автоматов…

Водитель от этих слов поежился, а сидевший сзади парень наклонился к уху Казакова:

— Может, лучше нам первыми шарахнуть?

— Погоди, шарахнуть всегда успеем. Лучше осторожно выберись из машины и обойди дом сзади. Попробуй найти другой ход. Только без шума и треска.

— Понял, — парень как мог бесшумно вылез из «форда».

— Ну что, — повернулся Казаков к двум другим боевикам, сидевшим сзади. — Пойдем постучимся в дверь?

— А чего сидеть-то, — согласился один из них и передернул затвор автомата.

Они вышли из «форда».

Кожин и Артем, остановив машину в стороне, едва успели скрытно подобраться к коттеджу до того, как тарасовские боевики начали операцию. Из кустов они внимательно наблюдали. Артем ткнул пальцем в Кожина и махнул рукой в направлении дома, а сам устроился поудобнее, чтобы держать на прицеле крыльцо дома. Осторожно передернул затвор автомата и затаился.

Кожин скрытно двинулся по кустам за дом, туда, где уже некоторое время назад скрылся человек Казакова.

Сам Казаков внимательно огляделся вокруг, но все казалось абсолютно спокойным, даже из дома не доносилось никаких звуков, отче го. он казался нежилым. Возможно, внутри все уже спали, но Казаков предпочел думать, что все сейчас напряженно смотрят на него и его людей, ожидая дальнейших событий.

Казаков откашлялся и громко сказал:

— Макс!

Ему никто не ответил.

— Макс! — повторил Казаков и шагнул на крыльцо.

— Еще шаг, и я тебя убью, — сказал Макс. Казаков резко вскинул голову, но не заметил ни единого движения в занавешенных окнах коттеджа.

— Макс, ты видишь, на чьей машине мы приехали? — спросил Казаков, делая шаг назад. — Этот маленький парень в очках, который ездил в машине… Он попал в нехорошую историю… Ты слышишь меня, Макс?

— И слышу, и вижу, — угрюмо сказал Макс. Он опасался именно такого исхода поездки Шульца на Пушкинскую площадь, поэтому не хотел отпускать его одного. Теперь Макс был вынужден думать сразу о многом: и о том, как спасти Шульца, и о пленниках в соседней комнате, и о самом себе. Он держал Казакова на прицеле и старался придумать что-нибудь такое, что позволило бы ему и Шульцу остаться в живых. О деньгах он уже не вспоминал.

— Макс, — продолжал Казаков, надеясь, что во время его болтовни стрелки отыщут себе мишень в одном из окон коттеджа. — Мы хотим поменяться: ты нам отдашь женщину и девочку, а мы тебе — очкарика. Идет?

— Покажите мне его, — ответил Макс.

— Отдай нам женщину, мы привезем тебе очкарика, а потом заберем и девочку. Идет?

— Идет, — Макс чувствовал себя немного неуверенно без Шульца, который был мозгом в их тандеме. Он решил, что надо как можно скорее вернуть Шульца, а уж тот потом придумает, что делать дальше и как исправить ситуацию.

— Макс! — опять закричал Казаков. — Покажи нам обеих в окно, и женщину, и девочку. Мы хотим знать, что они у тебя…

— Момент, — ответил Макс и прошел в соседнюю комнату, где на полу сидели Ольга и Светлана, прикованные наручниками к батарее отопления. Макс отстегнул их от батареи и сцепил между собой, а потом подтолкнул к окну. Еще в первый день после похищения Ольга поливала Макса с Шульцем такими словами, что Макс решил заклеить им рты скотчем, чтобы не доводить Шульца до исступления. Сейчас это тоже пригодилось, потому что Ольга мычала что-то явно оскорбительное.

— Ты видел? — тихо спросил Казаков стрелка.

— Окно видел, а его нет.

— Сейчас он выставит их в окно и засветится сам. Сможете его убрать?

— Запросто. Только надо будет сначала в женщину выстрелить.

— Зачем?

— Она испугается, присядет или упадет, если задену… Макс сразу будет виден как на ладони.

— Стреляй, только желательно не убивать женщину…

— Постараюсь.

— Вот они, — крикнул Макс, отдергивая занавеску. Он стоял, чуть пригнувшись, за Ольгой и на всякий случай держал палец на спусковом крючке пистолета.

— Отлично! — крикнул Казаков и отпрыгнул назад. Он ожидал услышать два одиночных выстрела, но они потонули в грохоте автоматной очереди. Наверху в коттедже полетели стекла, но разбилось и стекло в «форде». Казаков услышал, как пули свистят рядом с его головой, и немедленно упал на землю. Рядом уже лежал его водитель, и изо рта у него текла струйка крови.

— Твою мать! — выругался Казаков и достал пистолет, но не мог сообразить, куда следует стрелять. Из окна коттеджа вроде бы никто не палил, а стекла в «форде» продолжали лететь, и один из стрелков вдруг сложился пополам и рухнул за машиной. Второй растерянно завертелся на месте, пока не заметил вспышки автоматного огня за кустами.

— Обошли! — завопил он и полоснул по кустам длинной очередью. Казаков тоже понял, что они попали в ловушку, и быстро пополз под машину. Он хотел было рвануть оттуда к крыльцу и спрятаться в доме, но пространство между «фордом» и коттеджем простреливалось. То и дело там взметались столбики пыли, а последний из казаковских людей (тот, что ушел за дом, ничем о себе не напоминал) продолжал палить по кустам, пока не получил пулю в плечо. Тогда он поднялся и, рассуждая, как Казаков, побежал к крыльцу, но вслед за ним последовала длинная автоматная очередь, располосовавшая «форд» по всей длине и догнавшая стрелка на самом крыльце. Тот слетел со ступенек и ударился простреленной головой о землю.

После этого из кустов не стреляли, и Казаков понадеялся, что о нем забудут. Может быть, это так и случилось бы…

Затаившись под «фордом», Казаков вдруг услышал какой-то странный звук, Что-то не то происходило в этой машине. Многократно продырявленный «форд» сработал как мина замедленного действия: через несколько секунд после того, как последняя пуля пробила его борт, «форд» загорелся стремительным и буйным пламенем. Казаков, объятый пожирающим огнем, закричал, но его уже никто не слышал в шуме пожара. Да и кричал он не так уж и долго…

Артем даже не заметил, что загоревшийся «форд» похоронил под собой еще одного человека. Он просто вышел из кустов, вставляя новый рожок в автомат. Из коттеджа не раздавалось ни звука, но это вовсе не означало, что там ничего не происходит.

В любом случае никто сейчас не держал под прицелом крыльцо, и Артем беспрепятственно вошел в дом.

Кожин следовал как тень за тем парнем, которого Казаков послал обойти коттедж с тыла. Можно было в любой момент пустить ему пулю в спину, но Кожин разумно предпочел предоставить парню возможность сначала отыскать задний ход и разобраться с теми, кто его охраняет.

Вскоре задний ход был найден, а дверь выбита ударом ноги. Никакой охраны парню не встретилось, и он стал осторожно продвигаться в глубь коттеджа. Кожин подобрался вслед за ним к двери, когда вдруг началась нешуточная стрельба на улице.

Было слышно, как на втором этаже взлетели оконные стекла, кто-то упал, раздался пистолетный выстрел, и потом все стихло. На улице же, напротив, разгорелось целое сражение. Кожин видел, как парень растерянно покрутил головой, а затем, выставив вперед «Макаров» с глушителем, стал подниматься по лестнице на второй этаж.

В это время Макс отползал по ковру от окна, то и дело натыкаясь на осколки разбитого пулями стекла. Стрелки Казакова сработали неплохо и в целом выполнили свой план: первой пулей Ольгу царапнуло по уху, и та испуганно присела на пол. Второй пулей Максу пробило левое предплечье, и он упал, успев лишь один раз выстрелить в ответ, да и то наугад.

Макс сообразил, что теперь нападающие попрут в дом, и пополз из комнаты к лестнице, чтобы держать ее под прицелом и не дать врагам подняться на второй этаж. Полз он довольно медленно и вывалил свое истекающее кровью тело из комнаты примерно в тот же миг, когда парень с «Макаровым» ступил на первую ступень лестницы.

Макс пристально смотрел перед собой и мгновенно среагировал на появившуюся в поле зрения макушку противника. Он выждал секунду, чтобы парень сделал еще один шаг и подставил свой лоб, но на следующем шаге парень сам увидел Макса и вскинул «Макаров».

Макс выстрелил первым, но его мишень по-прежнему была не слишком большой, и он промахнулся. Парень перепрыгнул на ступеньку вверх, присел и, подняв вверх руку с пистолетом, беспрестанно нажимал на курок, надеясь хоть одной из пуль задеть Макса. Шесть пуль из восьми прошли мимо, но две остальные пробили Максу челюсть и горло. Одновременно Макс выстрелил парню в голову, и тот покатился вниз по лестнице, упав прямо к ногам Кожина.

Тот посмотрел вверх и увидел безжизненно свешивающуюся со второго этажа руку Макса. Хлопнула входная дверь, Кожин резко обернулся, но Артем предупредительно крикнул:

— Толик, спокойно! Это я… Как тут у тебя?

— У меня здесь полное самообслуживание, — сказал Кожин и стал подниматься по лестнице. Артем последовал за ним, но, будучи профессионалом, он по пути сделал два контрольных выстрела: в парня с «Макаровым» и в Макса, окончательно уравняв двоих противников в смерти.

Десять минут спустя они вышли из коттеджа. Кожин боялся, что Ольгу и Светлану придется вытаскивать на руках, но они сами и очень быстро покинули этот дом.

— Куда мы пойдем? — спросила Ольга в машине. — В милицию?

— Я отвезу вас к себе домой, — ответил Кожин.

— Почему не к нам?

— Пока все это не кончится, дома вам лучше не появляться…

— Что не кончится?

— Небольшие неприятности.

— Но мы сообщим Григорию, он же волнуется, правда?

— Он волнуется, — кивнул Кожин. — Но ему лучше не звонить.

— Да почему, можешь ты сказать в конце концов?!

— Потому что это у него неприятности.

— О Господи, — Ольга потрясенно покачала головой. — Что же это происходит? Почему вдруг все это на нас свалилось?

— Не знаю почему, но что свалилось — это точно. Так что будете сидеть у меня дома, пока я не решу, что вам можно вернуться домой.

— А ты? А ты куда? — взволнованно спросила Ольга. — Ты поедешь выручать Григория, так ведь? Я угадала? Ты же не оставишь его сейчас? Ты должен его спасти! Ради меня, ради Светы…

Кожин выразительно посмотрел на Артема, и тот недовольно буркнул под нос:

— Опять эти женщины и дети… Всю дорогу…

— Да, — сказал Кожин. — Сначала я завезу вас домой к себе, а потом мы поедем выпутывать Григория Александровича из всего этого дерьма.

У Тарасова было слишком много важных дел в ту субботу, чтобы вспомнить о человеке, которого он оставил утром в подвале привязанным к столу и с двумя отрубленными пальцами. Зато Иван очень хорошо помнил все, что случилось с ним в подвале, и хорошо запомнил лицо человека, который позабавился с охотничьим ножом над его рукой.

Вскоре после того, как Тарасов ушел наверх знакомиться с дискетой, Иван то ли потерял сознание, то ли заснул и пребывал в таком состоянии часов десять. После пробуждения он ощутил сильнейшую жажду и чуть менее напоминающую о себе боль в левой кисти, которая по прихоти Тарасова стала теперь трехпалой.

В подвале играли в карты два каких-то парня, но на все просьбы Ивана принести попить они не реагировали, а потом пообещали Ивану оттяпать и все остальные пальцы, если он не прекратит орать.

Тогда Иван замолчал, не видя в дальнейших обращениях за помощью никакого смысла. Он привык смиряться с капризами судьбы, смирился и на этот раз. Но только на время. Со стороны могло показаться, что он просто лежит на столе, но Иван не терял времени даром — он готовился.

Он готовился к той возможности, вероятно, единственной, вероятно, последней, которая ему могла представиться через какое-то время. Через час, через два, через сутки, но она должна была непременно случиться. И он должен быть готов, чтобы использовать ситуацию на все сто процентов. Ибо, как бы ни уважал он прихоти судьбы, но умереть на деревянном столе в Богом забытом подвале — это слишком.

Иван поочередно пробовал заставить работать мышцы ног и рук, благо веревки позволяли ему это делать. Через какое-то время он понял, что у него сломано ребро, наверное, еще там, во дворе банка. При каждом глубоком вдохе правую сторону груди пронзала острая боль, но Иван вполне мог о ней забыть на время. Напрягая и расслабляя свое тело, он постепенно привел его в рабочее состояние и теперь был готов использовать первую же возможность для того, чтобы освободиться и навести в этом бардаке некоторый порядок.

Особенно ему не понравился хозяин бардака, каковым он посчитал давешнего психа с охотничьим ножом.

Иван потерял чувство времени и не знал, что сейчас — утро или вечер.

Дверь подвала открылась, и двое парней втащили маленького человечка в разбитых очках. Сзади важно шествовал Хирург со своим чемоданчиком. Игнорируя присутствие Ивана, они привязали человечка к стулу, и Хирург принялся накачивать его какими-то препаратами, требуя, чтобы очкарик выдал некий адрес. Судя по звукам, Хирургу и его ассистентам пришлось потратить немало сил, вколоть маленькому человечку не одну ампулу, прежде чем он сказал то, что им было нужно.

Довольный Хирург умчался наверх докладывать хозяину об успехах, а двое вновь прибывших парней уселись играть в карты, сменив предыдущую парочку.

Иван начал все сначала:

— Ребята, попить бы дали… Мне обещали те двое парней, да, видно, позабыли… Если нетрудно, дайте попить…

Эти двое оказались немного гуманнее. Парень с короткой бороденкой по американской моде встал из-за стола и сходил в другой конец подвала, где стояли упаковки с баночным пивом.

— Держи, — протянул он Ивану банку «Гиннесса».

— Чем? — горько усмехнулся Иван, демонстрируя свою беспомощность.

— Ну а я не буду тебя поить как ребенка. Хочешь — пей, не хочешь — не пей, — повернулся было назад парень.

— Погоди, погоди, — забормотал Иван. — Развяжи мне руку…

— Ха!

— Вот эту, левую… И сунь мне банку в нее, я удержу.

— Да что ты? Ну-ка, — бородатый отвязал левую руку Ивану, и тот едва удержался от искушения свалить парня прямым ударом в лоб. Но он еще не был окончательно уверен в своих силах, а поэтому выбрал более сложный вариант. Удерживая банку с пивом тремя пальцами, Иван зубами подцепил кольцо на крышке банки и дернул его на себя. Теплое пиво, шипя, потекло наружу.

— И, вправду, можешь, — равнодушно сказал бородатый и пошел к своему столу.

— Погоди-ка, — Иван быстро хлебнул пива, поставил банку на стол и взял баночное кольцо изо рта в руку, зажав его между самыми кончиками пальцев. — Каким-то странным пивом вас тут поят, ребята… Посмотри сюда…

Бородатый нехотя развернулся, подошел к Ивану и склонился над банкой.

— Ну чего тут у тебя?..

Иван не ответил ему. Металлическим кольцом пивной банки, зажатой в пальцах, он полоснул бородатого по лицу, стараясь попасть в глаза. Смог он это сделать или нет — разглядывать окровавленную рожу бородатого не было времени.

Парень истошно завопил и закрыл лицо руками, его приятель вскочил из-за стола и крикнул:

— Эй? Что там…

Иван выхватил левой рукой у бородатого из-за пояса пистолет и выстрелил во второго охранника. Три пальца плохо управлялись с оружием, поэтому Иван попал только со второго раза, а потом прекратил страдания бородатого выстрелом в голову.

Следующим выстрелом Иван перебил веревку, удерживавшую его правую руку, а затем распутал путы на ногах. Соскочив на пол со стола, он чуть не вскрикнул от одновременной жестокой боли в груди и в ногах. Иван понял, что задача выбраться отсюда потребует немного больших усилий, чем он предполагал раньше.

Он забрал пистолет и у второго охранника, потом допил банку пива и осмотрелся в подвале. Маленький очкарик широко и беззвучно разевал рот, будто рыба, выброшенная на берег. Иван не мог не помочь товарищу по несчастью: он развязал на очкарике веревки, но тот был не в состоянии подняться со стула. Хлопки по щекам и вылитая на голову банка пива постепенно привели маленького человечка в чувство. Он открыл глаза и сидел, вяло опустив голову на грудь.

— У меня нет времени дальше тобой заниматься, — сказал ему Иван. — Сейчас я открою дверь, и ты можешь выбраться отсюда вслед за мной. Если хочешь, конечно.

Очкарик посмотрел на пистолет в руке Ивана и улыбнулся разбитыми губами.

— Когда вылезешь отсюда, — произнес он тихо и невнятно, — не трогай медика, Гришу и местного пахана… Я сам ими займусь…

— Обещать ничего не могу, — обернулся Иван. — Мало ли кто попадется под горячую руку. Тем более я не знаю твоего Гришу в лицо. Сам вылезай и разбирайся. Чао!

И он пнул дверь из подвала здоровой ногой. Дверь распахнулась, и он оказался в освещенном и устланном коврами коридоре.

— Начнем, — сказал себе Иван и двинулся по коридору направо. По случайности — счастливой или нет — первыми навстречу Ивану попались именно те два картежника, которые не хотели напоить его в подвале пару часов назад.

— Привет, — сказал Иван и дважды нажал на курок, не дожидаясь, пока изумление и испуг на лицах парней перерастут в стремительный бег в поисках спасения. Перешагнув через два трупа, он продолжал обход дома.

Через несколько метров открылась дверь в боковую комнату, и из нее вышел парень в камуфляже с автоматом через плечо. У него оказалась отличная реакция, он успел сдернуть автомат с плеча и направить его на Ивана, но тот выстрелил в упор, и парень повалился посреди коридора. На всякий случай Иван заглянул и в комнату, после чего ему пришлось расстрелять обойму до конца.

У одного из убитых Иван забрал пистолет-автомат «узи», объяснив это для себя так:

— Слишком много возни с этими пукалками… А вот теперь можно начать и зачистку местности.

И он двинулся на поиски человека, который пытался сделать его инвалидом. Даже с двумя отрубленными пальцами Иван все равно таковым не стал. Он медленно и уверенно шел по коридору первого этажа тарасовской дачи, планомерно уничтожая всех, кто пытался преградить ему путь.

— Ждать — это самое т-тяжелое занятие, — пояснил Тарасов Григорию Александровичу, который сидел напротив. — Но от этого никуда н-не денешься.

— Я не спорю, — смиренно ответил Резниченко. Он очень поверхностно воспринял события последних часов. Например, он не мог вспомнить, куда это вдруг подевался Шульц. Точно Григорий Александрович помнил сейчас одно: скоро ему привезут Ольгу и дочь. Поэтому он сидел и ждал. И надеялся дождаться, потому что Тарасов говорил с ним спокойно и даже ласково. А Резниченко воспринимал слова уже только на эмоциональном, а не на смысловом уровне.

— Не с-споришь, — задумчиво произнес Тарасов. — Вот это, наверное, и есть т-то, что мне в тебе не н-нравится, Гриша. Ты не споришь. Ты мягкий, как п-подушка… Ты не сопротивляешься, когда… Вернее, ты н-не нападаешь. Никто никогда не пытался п-похитить жену у меня. Потому что все з-знают, что я найду из-под земли и оторву яйца любому. А ты… У т-тебя крадут семью, а т-ты послушно приносишь деньги, ск-колько бы ни запросили. Это неправильный подход. Надо наносить опережающий удар. Бей первым, ст-треляй первым, д-действуй первым… Лучшая оборона — это нападение.

— Маленькое добавление, — раздался вдруг чей-то голос. — Всегда может найтись кто-то, кто стреляет быстрее тебя. А что касается жены, то подумай, Заика: может быть, ее не крадут потому, что она страшна как смерть?

Иван стоял в дверях гостиной и держал свой «узи», направленный на Тарасова. Тот застыл с открытым ртом, а трое его телохранителей — с недонесенными до оружия руками. Возникла немая сцена.

— Я забыл перед т-тобой извиниться, — наконец очнулся Тарасов. — Мы вообще про тебя почему-то забыли… Не обижайся.

— Смешно говорить «не обижайся» человеку, которому ты отрезал два пальца. И одного было бы достаточно, чтобы убить тебя.

— Ну это как-то д-даже и несмешно. У нас тут вроде все наконец наладилось. Григорий Александрович получает свою семью и уходит из дела, я вернул с-себе свои деньги… Не надо п-портить нам тихий субботний вечер. Если хочешь, я заплачу т-тебе за свою ошибку, тысячу долларов за палец, идет?

— Идиот, а не «идет», — ответил Иван. — Мне плевать на ваш тихий вечер.

— Зря, — вздохнул Тарасов. — Мы могли бы поладить…

— У меня аллергия на это слово.

По ходу разговора Иван продвигался к середине комнаты, все ближе подбираясь к Тарасову. Когда он вспомнил, что дверь из коридора за его спиной осталась открыта, было уже слишком поздно.

— Олег Михайлович, мы тут поймали… — сунулся в дверь еще один из охранников Тарасова, держа за шиворот жалкого и, видимо, еще раз побитого Шульца. Увидев шефа и других телохранителей, замерших, будто кролики перед удавом, под дулом «узи», охранник схватился за пистолет, прячась за Шульцем, как за щитом, извивающимся и верещащим.

Иван повернулся к двери и выпустил длинную очередь навскидку. Раненый Шульц завизжал от боли и упал, а прошитый четырьмя пулями охранник повалился в коридор. Иван крутанулся назад, но время было упущено — один из телохранителей бросился на него и ударил головой в живот, сбивая с ног и опрокидывая на журнальный столик. Иван нажал на спуск, но очередь ушла вверх, а потом автомат вышибли у него из рук. Кто-то сильно двинул ему в больную грудь, и он вскрикнул. Два пистолета были приставлены к его голове, и Иван понял, что можно расслабиться.

— Олег Михайлович, — вбежал в комнату еще один человек. — Там трупы около выхода из подвала, наши ребята убитые…

— П-проснулись! — презрительно фыркнул Тарасов. — Все уже к-кончено… Хотя могло бы к-кончиться и по-другому. Все-таки мне везет…

Его слова были прерваны воем Шульца, который встал на четвереньки и попытался отползти куда-то в сторону.

— Гриша, — обратился Тарасов к Резниченко, который все так же пребывал в полупрострации. — Вместе с тобой в этот дом набежала целая куча проходимцев. П-просто кошмар какой-то! Этот герой-одиночка, к-которому я оттяпал немного меньше пальцев, чем следовало бы, он же твой человек, это ты его н-нанял грабить наш общий банк, не т-так ли? Вы же знакомы?

Резниченко даже не повернул головы, а Иван заметил, что таких знакомых Гриш он видал в гробу в белых тапочках на пару с хозяином дома.

— Странно, — развел руками Тарасов. — Я так и не узнал правду обо всем этом. Сплошные т-тайны… А этого-то балбеса ты помнишь, Гриша? — Тарасов показал на Шульца. — Тот, который похитил твою семью и требует за это деньги? Такого малорослого ублюдка забыть невозможно…

Резниченко снова никак не отреагировал на эти слова, зато Шульц злобно ощерился. Он явно хотел что-то сказать, но побоялся. Ему уже и так досталось сегодня выше крыши. Новых телесных повреждений Шульц не хотел, а потому был вынужден выслушивать рассказы Тарасова, который вальяжно развалился в своем кресле и вещал:

— Его морда сразу показалась мне з-знакомой. Только я никак не мог вспомнить, когда же наши д-дорожки с ним пересекались. Ничего, вспомнил. Хирург немного мне подсобил. Он к-как накачал малявку своими препаратами, тот и понес всякое… И адрес рассказал, где твою семью держал, и Макса какого-то все поминал… А г-главное, через слово: Штайнер, Штайнер, Штайнер… вот т-тут я и вспомнил. Ты, п-парень, к нам из Германии приехал, да?

Шульц пристально смотрел на Тарасова, как бы не веря в то, что слышал сейчас из его уст. А Тарасов продолжал медленно говорить, довольно оглядывая присутствующих и радуясь тому, что его талант рассказчика наконец-то оказался востребован.

— Был я пару лет назад в М-Мюнхене, и в баре «Голубой ангел» показали мне человечка. М-маленького такого, плюгавенького… В очочках таких, ну в точности ты, парень, — кивнул Тарасов Шульцу. — Я еще тогда спросил: «Это что за мальчик с пальчик?» Оказывается, это был человек Ш-Штайнер а… Знаешь… Гриша, ктот-такой Штайнер? Нет, откуда тебе… это же я все в д-дерьме копаюсь, а ты финансист. Банкир. Не знаешь т-ты Штайнера. Был такой деятель в Союзе в семидесятые годы. Деятель теневой экономики. Году в семьдесят девятом уехал на Запад, то ли как еврей, то ли как немец Поволжья. Но обосновался он в Германии, тогда это называлось ФРГ. Штаб-квартира у него в Бонне, а развернулся он ш-широко… Не знаю уж, вывез он с собой из Союза что-то или там сумел п-подсуетиться… Скорее всего, и то, и д-другое. Большим человеком стал. А лет пять назад проснулся в нем сильный интерес к бывшей родине. Ну не к березкам, естественно. И не к Красной площади. Он стал б-брать на абордаж наши местные банки. Очень п-про-сто: появлялись его представители, вроде к-как от солидного западного инвестора, тары-бары… Заключали договора, проникали в банк как соучредители. П-по разному это делалось, но результат б-был всегда один: куда-то из этих банков деньги утекали. Понятно, куда — к Штайнеру. Этих-то ребят, кто под легальных представителей работал, я не видел. А в-вот тот парень в баре, к-как мне сказали, работает у Штайнера тараном. Его так и зовут Таран. Потому что все уже знают, что со Штайнером дела иметь нельзя, лучше сразу гнать его п-предсгавителей поганой метлой. Но д-день-ги-то ему все равно нужны. И он стал выкачивать их д-дру-гим способом. Таранить. Приезжает вот такой м-маленький пронырливый человечек и начинает искать слабое место в б-банке. С-слабого человека в его руководстве. Которого можно подкупить. К-которого можно шантажировать, которого можно запугать и т-так далее. И когда он находит такого человека, он уже от него не отстает. Он б-берет его на таран и давит на н-него до тех п-пор, пока тот не сделает к-какую-нибудь глупость. Мало ли какую… Но чтобы Таран мог пробраться в этот б-банк и отправить деньги Штайнеру. Д-дать кредит, например… Т-теперь ты понял, Гриша, что это за дохлик? Это знаменитый штайнеровский Таран. Он бы не ограничился теми деньгами, что требовал вначале. Он т-тянул бы и т-тянул бы из тебя, пока ты рехнешься. А потом он попросил бы что-нибудь очень простое. Подписать пару бумажек, н-например. Подарить с десяток акций. Он бы нашел, как использовать твои слабости и врасти в нашу систему. И ведь он точно нашел т-твое слабое место, Гриша, — твою с-семью… Твое слабое место — семья, а ты сам — наше слабое место. П-поэтому я рад, что ты уходишь… Надо быть бойцом, н-надо стрелять первым, а ты…

Тарасов замолчал и прислушался: за окном раздался шум подъезжающего автомобиля.

— Вот, Гриша, приехала твоя семья. Сейчас мы подпишем бумаги и расстанемся. Ты извини, что я не уделяю тебе внимания, — обратился Тарасов к Ивану. — Сейчас я разберусь с Григорием Александровичем, а п-потом уже основательно займусь тобой, т-твоими пальцами и всем остальным. И я уже не б-буду отвлекаться…

Они высадили Ольгу и Светлану у кожинского дома. «Вольво» развернулся и уехал в темноту ночи. Мать и дочь, обнявшись, стояли у подъезда и долго смотрели вслед. Хотя задних фонарей машины уже не было видно.

— Насколько я помню, спасение Григория Александровича не входило в первоначальный договор? — поинтересовался Артем.

— Я тоже это помню. И я тоже не предполагал, что спасать придется и его. Если хочешь, думай о том, что ты спасешь не Григория Александровича, а вторую половину своих денег. Она-то тоже теперь у Тарасова…

— Как ни думай, а все равно придется сейчас бросаться на бетонный забор, — констатировал Артем. — Хоть из-за денег, хоть из-за этого самого Григория… Результат один.

— Да, через ворота нас вряд ли пустят…

Но когда через полчаса они подъехали к даче Тарасова, то им показалось, что на их глазах происходит чудо: ворота медленно раскрылись, чтобы впустить какую-то машину.

— Жми! — подпрыгнул на месте Артем и стукнул по плечу Кожина. — Скорее. Мы еще успеем?

— Не ори! — рявкнул в ответ Кожин, пытаясь представить в то же время, что он участвует в гонке «Формула-1». Подпрыгивая на ухабах, «вольво» почти летел по воздуху, приближаясь к воротам. Неизвестной машиной, перед которой так гостеприимно распахнулись двери тарасовской дачи, оказалась белая «девятка».

— Еще! Еще! — кричал Артем, видя, что створки ворот начинают закрываться. «Вольво» посшибал себе зеркала, но влетел в эту щель вслед за «девяткой». Охрана у ворот удивленно таращилась на странную машину, а когда Кожин и Метельский вылезли из «вольво» с автоматами наперевес, удивились они еще больше.

Но их реакция на автоматы в руках пришельцев внезапно оказалась довольно сдержанной. Никто не стал хвататься за оружие, поэтому у Артема не появилось никакого повода пристрелить кого-нибудь.

— Вы вместе с ними? — спросил старший охраны у Метельского, кивнув на «девятку», из которой выходили какие-то люди. Метельский подумал две секунды и решительно ответил:

— Да.

— Тогда проходите в дом, — миролюбиво сказал старший.

— Ты что-нибудь понимаешь? — шепнул Кожин.

— Без понятия.

Между тем из белой «девятки», точно такой же, как и пять других машин, недавно полученных райотделом внутренних дел, вылез следователь Андрей Шестов и двое милиционеров, которые вместе с Шестовым ездили по сигналу ГАИ на поиски белого «форда». Они нашли лишь обгорелые останки машины, несколько трупов. У четверых из шести в карманах лежали удостоверения службы безопасности, которой руководил Тарасов.

Теперь Шестов хотел получить от Тарасова некоторые объяснения. Он уже основательно запутался с Резниченко и его женой, белым «фордом» и убитым мальчиком, а теперь еще и шесть трупов… Все это как-то было связано в единый клубок, но как именно — Шестов пока не мог объяснить. Он продолжал инстинктивно идти по этому следу, но каждый новый поворот событий приводил Шестова все к более страшным преступлениям, и в ворота тарасовской дачи он въезжал не без опасения.

Шестов так волновался перед своей встречей с Тарасовым, что не обернулся назад и не увидел двоих людей с автоматами, которые назвались его спутниками.

Пригладив рукой волосы, он вошел в дом. Сзади шли двое милиционеров, и это придавало некоторую надежду на благополучный исход дела. В остальном же Шестов был практически безоружен перед Тарасовым: у него не было ордера на обыск, у него не было каких-то обоснованных подозрений. У него даже не было с собой табельного оружия. Он просто пришел по следу и собирался выяснить, что к чему.

Когда он вошел в комнату и увидел сразу Тарасова, Резниченко, раненого Шульца, лежащего под дулами пистолетов Ивана, вооруженную охрану Тарасова, следы крови на ковре, он понял, что увидел слишком много.

И это может ему помешать в дальнейшей жизни.

— Вот и твоя семья приехала, Гриша… Д-дождался, — сказал Тарасов, но тут зазвонил телефон. Тарасов поднял трубку:

— Слушаю. Какая милиция? Зачем? А ордер у них есть? А на хрена же ты их пустил?! Вот умник, мать твою! — в сердцах он бросил трубку.

— Странно все это, — Тарасов обвел комнату взглядом. — Теперь я понадобился м-милиции. В д-два часа ночи. А Казакова все нет и нет… Что-то происходит, но вот что? К-кго бы мне объяснил?

— Я тебе уже сказал: всегда найдется тот, кто стреляет быстрее тебя, — подал голос скрученный охраной Иван.

— Это ты явно не к месту сказанул, — покачал головой Тарасов. — Я все д-держу в своих руках. И м-милиция для меня не проблема…

Он еще раз посмотрел на обстановку гостиной: пятна крови, оставшиеся от убитого охранника, автомат «узи» на полу, телохранители, держащие свои стволы у головы Ивана…

— К-колоритный пейзаж, — резюмировал Тарасов. — Кто бы там ни приехал, ему будет на что п-посмотреть в этом доме.

— Добрый вечер, — появился в дверях Шестов и замер, увидев то, что Тарасов называл «колоритным пейзажем». Несколько секунд он молча оглядывался вокруг и лишь потом смог продолжить: — Моя фамилия Шестов, я следователь и…

— Во-первых, товарищ с-следователь, уже далеко не вечер, — сказал Тарасов. — Чисто случайно мы т-так поздно засиделись сегодня. Обычно в это время мы уже спим. Т-так что вы появились здесь н-немного не вовремя…

— Здравствуйте, Григорий Александрович, — персонально поздоровался Шестов, и Резниченко кивнул в ответ. — Я расследую убийство вашего охранника Прошакова…

— Все еще расследуете? — удивился Тарасов. — М-мы же с вами уже беседовали по этому в-вопросу и нашли ту версию, к-которая устраивает всех. P-разве нет?

— Вас эта версия устраивает, а меня не очень, — возразил Шестов. — Сегодня мы следили за белым «фордом» наподобие того, в котором уехал тогда мальчик.

— Какой т-такой мальчик?

— Тот самый мальчик, что потом был найден убитым в Измайловском парке вместе с Прошаковым.

— Ах этот… Ну и что?

— В конце концов мы нашли белый «форд» сгоревшим.

— К-какое несчастье! — всплеснул руками Тарасов. — Ничего, к-компания «Форд» выпускает достаточно машин…

— Рядом с «фордом» мы нашли несколько трупов. И что интересно, у четырех из них были вот такие удостоверения, — Шестов показал Тарасову несколько испачканных в крови книжечек.

— Фамилии? — холодно сказал Тарасов.

Пожалуйста: Мельниченко, Лебедев, Рожков, Симаков.

— Одного не х-хватает.

— Там еще был один труп без документов и одно обгорелое тело под «фордом».

— Вы м-меня очень огорчили, — медленно произнес Тарасов и посмотрел на Григория Александровича. — Думаю, что и т-тебя тоже…

— Что? — встрепенулся Резниченко.

— П-приезд твоей семьи задерживается по т-техничес-ким причинам. Казаков не смог эт-того сделать. Что-то действительно происходит… Что-то, чего я не могу понять. Кто-то и вправду с-стреляет быстрее… Но быстрее Казакова, а не быстрее меня.

— Григорий Александрович, а разве ваша семья не в Праге? — удивился Шестов. — Вы же мне говорили…

— Мало ли ч-чего Григорий Александрович тебе наболтал, — перебил его Тарасов. — Он и мне иногда т-такое говорил…

— Так что делали ваши люди с оружием в руках в том доме, рядом с которым мы нашли белый «форд»? — вернулся к цели своего визита Шестов.

— Понятия не имею, — развел руками Тарасов. — Совсем распустились. Ездят к-куда хотят, д-делают что хотят… А я п-потом отдувайся за них.

— Вызвать вас дощ официального допроса? — вежливо поинтересовался Шестов.

— Да, п-пожалуй. Именно для официального. У вас же сейчас нет ордера на об-быск? Или на арест, н-не дай Бог? Тогда к-какого хрена, следователь, вы д-делаете в моем доме в два часа ночи?

— Я наблюдаю, — скромно сказал Шестов.

— Что?!

— У вас тут очень интересно. Какие-то раненые, кругом оружие… Кровь на полу. Может, мне подсуетиться и вызвать себе подмогу прямо сейчас? И заодно попросить ордер на обыск. Уж очень у вас тут интересно.

— Ни хрена у н-нас тут не интересно. Обычные трудовые будни. Ребята, — обратился он к охране. — Смотрите з-за его руками, чтобы он и вправду не н-начал тут н-названи-вать прокурору. А л-лучшс отберите у него рацию.

— Насилие над представителями закона?

— Ты даже не знаешь, что такое насилие, щенок, н-но ты попал в нужное место… Я т-тебя просвещу в этом с-смысле. Заберите у него рацию, а у тех двоих оружие.

— Нас будут искать, — напомнил Шестов, чувствуя, как по всему телу у него начинается дрожь.

— Поищут, н-не найдут и успокоятся. У вас же много т-там молодых следователей. Н-незаменимых не бывает. Просто у меня в этой комнате находилось достаточно людей, которые мне больше не нужны: ты, вон тот очкарик, беспалый… Григорий Александрович мне еще пригодится, а вот от вас всех мце придется избавиться. П-правда, в компании будет веселее?

— Так когда же мне привезут Ольгу с дочерью? — спросил вдруг Резниченко.

Именно эту реплику услышали появившиеся в дверях гостиной Кожин и Артем.

— Не знаю, за кого они нас принимают, — заметил Кожин. — Но мне нравится, что они не пытаются нас пристрелить.

— Да, это радует, — согласился Артем. Провожатый из охраны Тарасова вел их по коридору дачи.

— Сюда, пожалуйста, — пригласил он в гостиную.

— Спасибо, — Артем так же вежливо кивнул и подумал, что через минуту им, возможно, придется убить этого человека.

Но в гостиную им пройти не удалось, потому что там и так было слишом много людей. Артем приподнялся на цыпочки и увидел в центре комнаты Резниченко, еще каких-то вооруженных мужчин.

— Что здесь, собрание, что ли? — недоуменно спросил Метельский. — Черт-те что.

— Григорий Александрович там? — нервно поинтересовался Кожин, поглядывая по сторонам и насчитав уже человек десять вооруженной охраны.

— Там.

— Тарасов тоже там, — Кожин очень хорошо слышал та-расовский голос, вещавший что-то нравоучительным тоном, но из-за постоянного заикания это звучало довольно забавно. — Надо брать Григория и мотать отсюда.

— А нам позволят?

— Посмотрим. Надо попробовать договориться с Тарасовым.

— До него еще и не доберешься — полно народу. Не по головам же…

— Нет. Поверх голов, — Кожин вскинул автомат и выпустил короткую очередь в потолок, прежде чем тарасовская охрана успела дернуться.

Своего он добился — моментально все присутствующие в комнате обернулись к нему. Кожин держал в правой руке автомат, а левый его кулак был плотно сжат и поднят над головой. Артем стоял к нему спиной и видом автоматного дула удерживал охрану в коридоре от решительных действий.

— Минутку внимания, — крикнул Кожин. — У нас нет времени на разговоры. Мы забираем Резниченко с собой и уходим. Если кто-то дернется, я разнесу этот дом к чертовой матери!

— Про т-тебя-то я и не вспомнил, — грустно сказал Тарасов. — Ты же, бездельник, тоже участвовал во всей этой афере с моими деньгами. Как здорово, теперь в этой комнате собрались абсолютно все л-люди, которых я хотел бы отправить на тот свет. М-можно начинать?

— Посмотри на меня, Заика, и догадайся: шучу я или нет, — ответил ему Кожин. — Казаков бы тебе подсказал, но его уже нет с нами…

— Скотина, — помрачнел Тарасов. — Что ты хочешь, Гришу? Забирай это дерьмо… П-по, моему, у него крыша поехала на почве семейных переживаний. К-кого ты еще хочешь забрать? Очкастого? Беспалого?

— Не надо мне ни очкастых, ни беспалых, — Кожин не замечал в этот момент ни Шульца, ни Ивана, а смотрел только на Тарасова и старался, чтобы ствол автомата был направлен тому в голову. От этого люди обычно становились более сговорчивыми.

Тарасов не был исключением. Он сказал:

— Ум-матывайте, ребята.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — спохватился Шестов. — До завтра.

— Но з-завтра будет уже другой д-день, — многозначительно произнес Тарасов. — Другой день. И то, что т-ты видел сегодня, уже исчезнет. К-как дым…

— Вот завтра и поговорим, — Шестов и его двое сопровождающих попятились к двери. Тарасовская охрана расступалась, освобождая им путь.

— Григорий Александрович, пойдемте! Ольга у меня, — крикнул Кожин.

— Да?! — Резниченко мгновенно встал и кинулся к Кожину. — Толик, это правда? Слава Богу!

Губы у него дрожали, а пальцы, которыми он дотронулся до руки Кожина, были влажными. Казалось, за эти дни он постарел на годы.

— Немного в сторону, Григорий Александрович, — попросил его Кожин. — Мне хочется видеть глаза Олега Михайловича.

— Они п-полны печали, Толик, — вздохнул Тарасов. — Ничего, вы обставили меня сегодня, н-но завтра…

— Тогда до завтра, — продолжая сжимать кулак, Кожин отступил к двери, и на какой-то миг они все оказались тесно прижатыми друг к другу: Кожин, Артем, Резниченко, Шестов и два милиционера.

Заметив это, Тарасов улыбнулся.

— Толик, — мягко спросил он. — У т-тебя и вправду в кулаке граната или т-ты врешь?

— Хочешь проверить?

— Да!

Никто не успел и пошевелиться, как Тарасов выхватил пистолет и выстрелил Кожину в левую кисть. Тот вскрикнул и разжал пальцы… В пальцах не было ничего.

— Все-таки врешь, — сказал Тарасов и махнул рукой.

После этого все стало происходить очень быстро, и Артем так и не смог впоследствии восстановить точную картину происшедшего. Он помнил только то, что после того как Тарасов выстрелил во второй раз и прострелил плечо Шестову, началась настоящая канонада, и сам Артем внес в нее ощутимый вклад, выпустив целый рожок из «Калашникова» в обе стороны коридора. Охранник, который предлагал им войти в гостиную, умер одним из первых, но в тот момент Артему было не до угрызений совести.

Он просто пытался выжить. И ради этого убивал других.

— Убейте их всех! — крикнул Тарасов и выстрелил во второй раз. Шестов почувствовал удар в плечо и стал падать куда-то вбок, но его подхватил милиционер и потащил к выходу. Второй милиционер принялся палить из «Макарова», пытаясь попасть в Тарасова, но сделать это было нелегко, потому что с началом стрельбы тот немедленно вылетел из кресла, упал на пол и уже оттуда наблюдал, как спинка кресла превращается в решето после очереди Кожина.

К несчастью, его телохранители в комнате были вооружены пистолетами, и Кожину хватило одной длинной очереди, чтобы скосить их всех. Тарасов видел между ножек журнального столика чьи-то ноги и стал по ним стрелять, но тут ему наступили на спину, и он завопил, перевернулся и выстрелил в того, кто только что попытался его раздавить.

Это был Иван. То время, что он лежал на журнальном столике под дулами пистолетов, было для него периодом ожидания смерти. Он прекрасно понимал, что судьба дала ему шанс спастись, но он провалил все дело, а теперь совершенно заслуженно приговорен к смерти.

Иван с равнодушием самурая ждал, когда ему прострелят голову, но этот финальный момент все не наступал, и тогда он задумался: а не будет ли дарован ему второй шанс?

И когда обмен репликами в гостиной внезапно превратился в обмен выстрелами, Иван понял, что его время пришло и что он еще не совсем труп. Телохранители уже не держали его, занимаясь спасением собственной жизни, и Иван резко вскочил со стола, слыша, как пули свистят над головой.

Он спрыгнул на пол и попал ногами на чье-то тело, как ему показалось, мертвое. Но мнимый мертвец внезапно заорал, повернулся к Ивану и выстрелил ему в живот. Это был Заика.

Иван качнулся назад и недоуменно посмотрел, как его майка пропитывается кровью.

— А, это ты, — тяжело выдохнул Тарасов. — Так-то, милый…

Больше он ничего не успел сказать, потому что Иван левой рукой ударил его в солнечное сплетение, а правой двинул по руке с пистолетом и бил до тех пор, пока пистолет не выпал на ковер.

Но Иван понял, что сил добить Заику у него не хватит, — силы уходили вместе с кровью, вытекающей из раны в животе. А тут еще Заика опомнился и, дико вытаращив глаза, попытался дать отпор, нелепо взмахивая руками.

Однако один из его ударов пришелся по сломанному ребру, и Иван почувствовал, как темнота опускается на комнату…

Тарасов еле дыша поднялся на ноги и попробовал отыскать пистолет на полу среди мертвых тел. Перестрелка уже переместилась во двор — Кожин и Артем уходили к воротам.

Когда же Тарасов все-таки нашел свой пистолет, то услышал какой-то шум за спиной. Он обернулся так быстро, как мог, и увидел, как Иван, шатаясь и держась за живот, медленно идет к дверям.

— Жив-вучий, сука! — пробормотал Тарасов и выстрелил Ивану в спину. Пуля ударилась в стену. Он выстрелил снова, и снова промахнулся. При следующем нажатии курка пистолет лишь издал щелчок.

— Не судьба! — яростно крикнул Тарасов и выбросил бесполезное оружие. Иван на его глазах вышел из гостиной и побрел по коридору.

Тарасов, изрыгая проклятия, кинулся искать на полу что-нибудь подходящее, но тут во дворе что-то рвануло, загорелось, и глядя на отблески пожара в оконном стекле, Тарасов понял, что здесь завтрашнего дня для него не будет.

Они уходили из дачи во двор и к машинам, отстреливаясь от наседавшей охраны короткими автоматными очередями. Милиционеры не оглядываясь убежали вперед, волоча под мышки раненого Шестова. Кожин отстреливался из автомата, держа его в одной руке, а раненой левой ухватил за рукав Резниченко и старался его не отпускать.

Последним медленно пятился Метельский. Он уже был ранен в руку, и еще несколько пуль оставили отметины на его бронежилете. Артем смертельно устал за этот длинный день, и энтузиазм охраны, то и дело поднимавшей головы, вызывал у него вялое раздражение.

Белая милицейская «девятка» стояла ближе всего к крыльцу, и теперь охранники засели за ней, пытаясь редкими пистолетными выстрелами достать отступающих.

— Толик! — крикнул Метельский. — У тебя точно нет гранаты?

— В машине, — отозвался Кожин.

— Давай ее сюда, а то эти гады не дадут нам уехать!

— Попробую, — Кожин прибавил шагу, уже практически волоча за собой Резниченко. Он добежал до своего «вольво», отпустил Григория Александровича, который сразу же рухнул без сил на землю, и открыл багажник.

— Вот! — крикнул он Артему. — Нашел!

— Кидай мне! — отозвался Метельский, в очередной раз прижимая охранников к земле,

Кожин размахнулся и бросил: граната высоко взлетела в воздух, а Метельский, словно бейсболист, поймал ее в высоком прыжке. Приземлился он неудачно, упал и выронил автомат.

— Твою мать! — выругался он и рванул кольцо. — Ловите!

Граната разбила окно в «девятке», влетела в салон и там взорвалась, отбросив скрывавшихся с другой стороны охранников на несколько метров.

Потом взорвались лежавшие в багажнике две канистры бензина, и на миг во дворе дачи стало светло как днем.

В этом неожиданном освещении Артем, стоя на коленях, вдруг увидел, как из окна тарасовской дачи вываливается во двор какой-то человек, тяжело поднимается на ноги и медленно бредет по направлению к воротам.

Если бы Артем верил в призраков, то в этот момент он бы перекрестился. Но он не верил в загробную жизнь, а поэтому крикнул:

— Ванька! — и, забыв о возможности нарваться на выстрел, кинулся навстречу.

— Это ты, Тёма… — еле выговорил Цветков и попытался улыбнуться, но улыбка получилась болезненной. Артем заметил, что друг хромает и держится за живот. Сквозь пальцы сочилась темная кровь.

— Так ты был жив! Ты был жив все это время! — кричал Артем, пытаясь согнуть неуклюжую руку друга и положить ее себе на плечо.

— Сомневаюсь, — ответил Иван и упал на Метельского, придавив его к земле. Артем с трудом выбрался из-под тела и, подхватив Ивана под мышки, потащил к воротам.

— Мне больно, — неожиданно сказал Иван. Артем остановился, подобрал свой автомат и посмотрел на друга: тот был бледен, лежал неподвижно, чуть морщась от боли.

— Я вытащу тебя, — решительно сказал Артем.

— Не надо. Слишком уж это больно… Мне еще в пятницу сломали ребро… Так что я еле дышу. Да еще этот Заика мне кишки продырявил. И здоровье у меня теперь не очень… Я думаю, что бесполезно уже суетиться. Оставь меня здесь, уже ничего не изменишь…

— Сейчас подгоню машину, и тогда…

— Нет, не надо, лучше скажи Насте, пусть живет долго и счастливо… Как она? Ты видел ее?

— Видел. Она получила те деньги, которые…

— Это хорошо. Деньги ей пригодятся, — облегченно вздохнул Иван. — Больше всего я переживал из-за нее: не простились, не поговорили… Как-то все наперекосяк вышло. Ты ей объясни, что сможешь…

— Я объясню.

— Хорошо. Это хорошо, Тёма… Позаботься о ней. Чтобы все у нее было хорошо.

— Я позабочусь.

— Слушай…

— Да, я слушаю тебя…

— Я сейчас сдохну…

— Нет, я вытащу тебя отсюда…

— Не перебивай умирающего, это невежливо… Так вот, я сейчас умру. Я не хочу, чтобы у Насти были из-за меня проблемы. А если меня найдут в таком виде, обязательно начнутся проблемы. Будут разбирательства, следствия и все такое… Я не хочу ей всего этого дерьма. Слышишь меня?

— Слышу.

— Оставь меня здесь. Но не просто так, на земле… Чья это там машина?

— Не знаю.

— Посади меня в эту машину.

— Зачем?

— Посади! Я сам бы сел, да у меня нога прострелена.

— Иван, мы еще можем доехать до больницы…

— Да поймешь ты или нет?! Я чувствую, что умираю! Я знаю, что умираю! Мне остались какие-то минуты, а ты со мной начинаешь пререкаться… Давай тащи меня в машину…

Артем подтащил его к джипу «чероки» и помог сесть за руль. Иван откинулся на спинку сиденья и неотрывно смотрел на огонь. Дача Тарасова уже горела вовсю. Огонь перекинулся на нее от взорвавшейся «девятки», и теперь дом пылал как спичечный коробок. Рядом с пламенем, рискуя попасть под обваливающиеся куски деревянной стены, катались по земле Хирург и Шульц, вцепившись друг другу в горло.

— Ты видишь огонь? — тихо спросил Иван.

— Вижу.

— Говорят, что огонь очищает.

— Да.

— Но он еще и прячет. Я спрячусь там. Спрячусь ото всех. Ты и Настя будете знать, где я. Я буду в огне. Там мне будет тепло.

Он нажал на газ, и джип медленно покатился к даче, дерущиеся не заметили приближения тяжелой машины, и позвоночники обоих хрустнули под колесами джипа.

Потом «чероки» врезался в горящее крыльцо, и через секунду большое белое пламя взлетело вверх.

— Сайонара! — прошептал Артем и слабо взмахнул рукой другу, ушедшему в огонь.

Он медленно и тяжело шел к воротам. Ветер приносил со стороны дачи дым и пел ел. Огонь действительно скрывал многое и очищал оставшееся.

Кожин стоял у своего «ВОЛЬВО» и глядел в беззвездное небо.

— Будет дождь, — сказал он.

— Возможно, — ответил Артем и посмотрел на землю

У ног Кожина лежал неподвижный и молчаливый Резниченко. Руки его были аккуратно сложены на животе. Глаза закрыты.

— Я даже и не заметил, как это случилось, — пояснил Кожин. — Тащил его за собой, тащил, а потом он упал и не встает… Смотрю, а у него там под самым сердцем… Может быть, я его уже мертвого тащил сюда. Незаметно было.

— Пойдем отсюда, — предложил Артем.

— Сейчас, — Кожин подхватил мертвого Резниченко на руки и понес к машине. Невдалеке милиционеры тащили раненого Шестова. Каждый нес свою ношу и каждый думал о своем.

— Ребята, подбросьте до больницы, — сказал один из милиционеров. Щека у него была окровавлена. — У нас парень молодой помирает…

— Все мои парни уже умерли, — ответил Артем. — Если ваш следователь согласится ехать на заднем сиденье рядом с покойником, то садитесь.

— Он без сознания, он согласится, — сказал милиционер.

— А ты не поедешь? — обернулся Кожин.

— Нет, — покачал головой Артем. — Я выхожу из этой истории…

— Мне надо будет что-то сказать Ольге, — задумчиво произнес Кожин. — Как-то ее утешить…

— В этом я тебе не помощник.

— Я понимаю.

Милиционеры сели В «ВОЛЬВО» — один на переднее сиденье, другой — назад рядом с Шестовым. Кожин открыл дверцу с водительской стороны и снова посмотрел на Артема:

— А как же ты доберешься до дома?

— Я люблю ночные прогулки в одиночестве.

— Ну, не мудри…

— Я серьезно. Теперь мне уже недалеко до дома.

— Ну смотри, твое дело…

— Я знаю.

Артем проводил отъезжающий автомобиль взглядом, а потом пошел по дороге к городу, на ходу снимая с себя бронежилет. Воин возвращался после долгой кровавой битвы.

Победителем он себя не чувствовал.

Странно, но, прошагав пешком несколько километров до Настиного дома, он почти не устал. Было прохладно, но не более. А в воздухе спящих московских улиц не пахло ни огнем, ни смертью. И он улыбался. Когда он дошел до цели своего путешествия, уже пошли первые троллейбусы. Артем даже задумался на минуту, а стоит ли поднимать Настю с постели в такую рань и не стоит ли посидеть под дверью еще пару часов? Но потом он решил, что вид спящего небритого мужчины под Настиной дверью скомпрометирует любимую женщину его погибшего друга. И Артем нажал на кнопку звонка.

— Ты так поздно… — сказала она.

— Нет, я очень рано.

Он сел в кухне на табурет и привалился к стене, прикрыв глаза. Он думал о том, что должен сказать Насте, и не находил вступительных слов.

— Ты знаешь, — сказала Настя, зажигая огонь в плите. — Вчера, позавчера я почему-то не верила, что его больше нет. Что-то вот мне говорило… Не было такой уверенности. А сегодня ночью проснулась — так сердце сдавило… А потом отпустило. И тогда я поняла — да, он умер… Теперь я верю.

Он слушал ее и понял, что не надо ничего говорить. Пусть она ничего не знает.

— Тебе чай или кофе? — повернулась Настя к нему и за-пнулась на полуслове. Прислонившись к стене и высоко запрокинув голову, Артем спал. Негромко при этом похрапывая.

Настя осторожно поставила чашку на стол и сама села. Она смотрела на спящего усталого мужчину и плакала, вспоминая другого мужчину, который уже уснул вечным сном.

За окном усиливался ветер, и казалось, что сейчас забарабанит по окнам дождь.

А утром и вправду пошел дождь…

Человек предполагает, а судьба располагает — всем знакомая истина, но, конечно же, никто не держит ее в голове постоянно, припоминает лишь в те самые моменты, когда судьба в очередной раз демонстрирует свое «расположение», сметая карточные домики человеческих предположений…

Когда Лина Чернова садилась за руль своего красного «вольво», она была совершенно уверена, что пробудет за городом менее суток и, покинув Москву в пятницу днем, вернется назад около полудня в субботу. Словно сытый довольный пес, заурчал мотор, и Лина выехала из подземного гаража двенадцатиэтажного дома на Третьей Тверской-Ямской, где она проживала в четырехкомнатной квартире улучшенной планировки. Ведомый уверенными маленькими руками, сжимавшими руль, «вольво» промчался по Тверской до Белорусского вокзала и дальше из Москвы.

Оказавшись за пределами кольцевой дороги, Лина расстегнула две верхние пуговицы блузки, предоставив теплому воздуху, врывающемуся в раскрытые окна автомобиля, обдувать ей грудь. Это было волнующим ощущением. Лина прибавила скорости и обогнала пару неповоротливых грузовиков, а водителю последнего даже показала язык, хотя он вряд ли это заметил. Давней ее мечтой было повести «вольво» среди бела дня совершенно голой, наслаждаясь вытаращенными глазами обгоняемых мужчин и садистски посылая им воздушные поцелуи, у Лины был опыт такой поездки только ночью, да и тогда ей пришлось хорошенько набраться, прежде чем решиться на такой эксперимент. В результате воспоминания от бешеной гонки по пустому шоссе оказались смутными и обрывочными. Помнилось лишь пьянящее чувство освобожденного тела, каждой своей порой впитывающего прохладу летней ночи, да боязливый холодок в икрах. В конце концов нервы не выдержали, она обеими ногами нажала на педаль тормоза, рассмеялась от счастья и поехала назад, на дачу к подруге…

Жаль было, что не довелось ей в тот раз обойти какого-нибудь лопуха на немытой «шестерке», оставив его навсегда одуревшим от стремительно промелькнувшего видения смуглых плеч и рук, развевающихся каштановых волос…

Вот об этом ей вспомнилось сегодня, и Лина постаралась отвлечься от опасных мыслей, хорошо зная свою чувствительную натуру. Уйдя в сладкие грезы, можно было запросто вмазаться в зад пыхтевшего впереди рефрижератора. Она выключила Сиди-плейер с Крисом Айзеком — чересчур сладко, убаюкивает — и настроилась на «Радио 101». Там передавали новости: «…в связи с открытием завтра в Москве Недели высокой моды. Главным украшением этих показов будет участие супермодели Кейт Мосс, прибытие которой…»

Нахмурившись, Лина засунула в плейер компакт с лучшими вещами «Лед Зеппелин» и нажала кнопку воспроизведения. От вступительной барабанной дроби у нее пошли по спине мурашки. Это было как раз тем ощущением, что и требовалось ей в данную минуту. Если Лина Чернова и отличалась от своих коллег, так это способом энергетической подзарядки: кто-то сосал энергию (а заодно и деньги) из любовников, кто-то ловил земные токи на природе, в экологически чистых районах, кто-то нюхал и курил всякую дрянь… Лина могла зарядиться получасовым сеансом медитации под любимую музыку так же, как некоторые из ее подруг бутылкой «Мартини», и без всякого вреда для печени.

А сейчас ей как раз нужно было набирать мощный запас энергии, и хмурилась Лина потому, что радио вернуло ее к головной боли, преследовавшей Чернову все последнее время. Беспокоил не столько сам показ, сколько сопутствующая ему тусовка и то место, которое Лина там должна непременно занять.

В какой-то глупой газетенке, то ли в «Звездной жизни», то ли в «Скандалисте», недавно написали, что в двадцать восемь лет модели пора уходить на покой и перестать надоедать публике. Такому кретину-журналисту очень хотелось заехать по морде, и не перчаткой, а туфлей! Конечно же, ей приходилось больше времени тратить в косметических салонах и тренажерных залах, чем какой-нибудь шестнадцатилетней соплюшке, но результат! В завтрашнем вечере Лина нисколько не сомневалась: именно она, а не мосластая Кейт станет звездой показов, все-таки русский стандарт красоты — это Лина Чернова. Так было пять лед назад, так это осталось и сегодня.

И все же не это было главной причиной Лининых забот по дороге из Москвы в Варенино.

Уже пару месяцев в ее окружении ходили слухи, пока никем не подтвержденные, но и никем не опровергнутые, что «Кока Кола» по примеру своего великого конкурента «Пепси» намерена резко поменять имидж и провести грандиозную рекламную кампанию во всех странах мира. В каждой стране будет избираться модель-символ, вроде того, чем была Синди Кроуфорд у «Пепси». Мнение Лины по этому поводу являлось совершенно четким и определенным: таким национальным символом должна стать она. Во всяком случае, других претендентов она близко не видела. Или не хотела видеть. Дело тут даже не в деньгах, хотя гонорары предполагались сказочные. Это стало бы вершиной карьеры Лины Черновой и возвело бы ее на пьедестал, недостижимый даже после ее будущего ухода с подиума. Ставка казалась настолько высокой, что расслабляться было нельзя. Лина держала себя в пике формы постоянно, готовясь к своему звездному часу, ожидая предложения, которое может быть сделано только эй. И даже сейчас она изредка поглядывала на пейджер, но тот молчал.

Красный «вольво» приближался к Варенину. Планируя стратегию будущего триумфа, Лина Чернова не подозревала, что судьба с улыбкой, больше напоминавшей оскал привидения, уже готовила ей на сегодняшний вечер неприятный сюрприз.

К среде открытки достигли своих адресатов. Слегка поудивлявшись, все, не сговариваясь, приняли единодушное решение — ехать. Только Светлана Чернова, жившая довольно замкнуто и практически не поддерживавшая связей с остальными членами семьи, позвонила своему двоюродному брату Владимиру и поинтересовалась, с чего вдруг такая спешка и такое радушие. Владимир и сам знал немного, но посоветовал Светлане все-таки откликнуться на приглашение.

— Мало ли что, — загадочно произнес он в трубку.

— Не говори, пожалуйста, загадками, — отозвалась Светлана. — Если ты знаешь что-то — объясни, если нет — перестань говорить важным голосом и надувать щеки.

— Так по телефону же не видно, — жизнерадостно сказал Чернов. — А если серьезно, то я и сам не в курсе. Получил, как и ты, приглашение в Варенино… А что в этом странного? Во всем мире родственники периодически ездят друг к другу в гости. Хотя ты, конечно, исключение из правил.

— Не про меня разговор, — прервала его Светлана. — Поясни свою мысль насчет «мало ли что». О чем ты?

— А, это. Ну так действительно, мало ли что может случиться…

— Например?

— Например, отец умрет и больше не пригласит нас к себе. Не будет повода осмотреть его усадьбу. А там, говорят, есть на что поглядеть. Восемнадцатый или девятнадцатый век.

— Если речь идет об осмотре архитектурных достопримечательностей, то я с большим удовольствием съезжу в Варенино после смерти Леонида Владимировича, — холодно заметила Светлана. — Я не на столько интересуюсь памятниками старины, чтобы ради этого снова встречаться с человеком, который заявил, что я…

— Помню, помню, — перебил ее Владимир, не желая выслушивать то, что он и так прекрасно знал. — Света, у нас в семье, как ты понимаешь, трудно найти человека, которого бы отец не обидел — и ты, и я, и Дима, и даже Лина…

— Ну уж Лину сюда не равняй!

— Тем не менее… Несмотря на все эти обиды, мы остаемся одной семьей. К сожалению, редко собираемся вместе. Это приглашение, мне кажется, следует принять хотя бы за этим. Ну подумай сама: отцу сейчас шестьдесят восемь, здоровье у него все хуже и хуже. Может, это последний раз, когда мы его увидим. Может, он хочет с нами проститься. Проститься и простить, попросить прощения у нас…

— Вот в это я никогда не поверю.

— Ну что ты в самом деле? Сколько лет прошло, а ты все подозреваешь его черт знает в чем.

— Только в том, что есть на самом деле. И не подозреваю, а знаю.

— Хорошо, хорошо, — Владимир вздохнул. — Конечно, он не ангел…

— Ха!

— Но прощание со смертельно больным стариком, который долгое время был для тебя семьей и…

— Не надо мне рассказывать, чем он для меня был. Ладно, я готова приехать. Но с одним условием.

— Каким?

— Я привезу с собой Алиску.

— Да ради Бога! — облегченно вздохнул Владимир. — Привози кого хочешь…

— Ты уверен? — недоверчиво спросила Светлана.

— Естественно! Если ты думаешь, что отец снабдил меня тайными инструкциями насчет того, кого привозить, а кого нет… Это было бы просто смешно. Я сам не видел его уже… года три.

— И как он отреагирует на приезд Алиски?

— Понятия не имею… Наверное, нормально. Что здесь такого?

— А разве ты не помнишь?

— Помню. Но это же было давно…

— Всего лишь десять лет назад.

— Да? А такое чувство, что давным-давно, в другой жизни.

— Так оно и есть, в другой жизни, — согласилась Светлана. — Так мы едем?

— Конечно, поезжайте. Девочке там понравится, природа…

— Ты приедешь с женой? — спросила Светлана.

— М-м-м-м, — замялся Владимир. — Да нет, она вчера уехала по делам в Питер, вернется только в воскресенье. Так что мы будем с Максом. Суровой мужской компанией.

— Так в пятницу, в половине седьмого? — уточнила Светлана.

— Да, — подтвердил Владимир. — Это от Белорусского вокзала…

— Найду.

— Может, вас подвезти? Я на колесах…

— Не сомневаюсь, что ты на колесах, — усмехнулась Светлана. — Но мы доберемся сами. Спасибо за предложение.

— Пожалуйста, — Владимир положил трубку, задумался. Он не видел отца около трех лет, но это его не особенно беспокоило. Леонид Владимирович Чернов не вызывал у своего сына особенно теплых чувств, так что понять Светлану Владимир мог очень даже запросто.

В конце концов, решил Чернов-младший, существуют элементарные нормы приличия. Три года — это чрезмерный срок для любой обиды, особенно если дело касается отца и сына. Один день можно потерять, чтобы потом еще несколько лет утешать свою совесть фактом состоявшегося визита. Но был и еще один момент, упомянутый в разговоре. Сердце Чернова-младшего начинало биться сильнее, когда он думал о том особняке, где доживал последние годы своей многотрудной жизни отец. Если в Москве убивают за однокомнатную квартиру в «хрущевке», то ради двухэтажного дворца с маленьким парком в двух часах езды от столицы стоило побеспокоиться даже такому занятому человеку, как Владимир Леонидович Чернов. Он твердо решил расспросить отца о завещании, и если нужно, то слегка подтолкнуть его в нужном направлении.

Так Владимир Чернов обнаружил в приглашении на семейный ужин не только родственный, но и коммерческий интерес, отчего его намерение прокатиться за город только окрепло.

В пятницу после обеда он закинул «дипломат» с документами в багажник «мерседеса» и плюхнулся на заднее сиденье машины, предоставив место шофера своему телохранителю Максу. Чернов облегченно вздохнул и ослабил узел галстука. Рабочая неделя закончилась, начинался беззаботный уик-энд.

Когда черновский «мерседес» тронулся с места, красный «вольво» Лины, младшей сестры Владимира, уже мчался по пригородной дороге совсем недалеко от конечной цели путешествия — Варенина.

Светлана Чернова со своей дочерью Алисой в это время покупала себе билеты на электричку в кассе Белорусского вокзала.

Дмитрий Чернов, брат Владимира и Лины, пустился в путь позже остальных. В три часа дня он наскоро перекусил в «Макдональдсе» у спорткомплекса «Олимпийский», потом с полчаса инструктировал своего зама Бондаря, что делать во время отсутствия собственной персоны, если, не дай Бог, что вдруг случится в выходные. Он не собирался долго задерживаться в Варенине у отца, но мало ли… Дмитрий привык готовиться к любым неожиданностям — к такому образу жизни его привел опыт прошлой и настоящей работы. Он покончил со своими делами только в начале пятого и с чистой совестью уселся за руль темно-зеленого «альфа-ромео».

Стараясь наверстать упущенное время, Дмитрий торопился, и поэтому не слишком удивился, когда на выезде из города его тормознул постовой гаишник. Сержант настороженно наблюдал, как здоровый тип в черных джинсах на подтяжках и в свободной белой рубашке, распахнутой на груди, лениво выбирается из машины.

Милиционер еще не успел произнести ни слова, как получил в руки права. Раскрыв корочки из мягкой черной кожи, он первым делом увидел небольшую цветную фотографию, запечатлевшую четверых серьезных мужчин в костюмах на фоне «мерседеса» с правительственными номерами. Один из четверых стоял сейчас перед постовым и хладнокровно жевал резинку. Другого сержант не знал, а вот еще двое были ему хорошо известны. Естественно, не лично, а по телевизионным программам новостей и статьям в газетах. Постовой плохо представлял, что могло связывать этих двоих, мягко говоря, известных людей и водителя «альфа-ромео», имевшего внешность средней руки рэкетира. Но он верно оценил ситуацию и предпочел этим даже не интересоваться и молча протянул права водителю. Тот равнодушно кивнул, воспринимая все произошедшее как должное, и сел за руль.

Фотография была сделана несколько лет назад дешевым «Полароидом», но времени, денег и нервов она сберегла Дмитрию Чернову предостаточно. Фотографировались недалеко от Кремля, за месяц до того, как Дмитрий официально оставил Комитет, что, впрочем, не мешало ему впоследствии поддерживать связи со многими старыми знакомыми, в том числе и теми, что улыбались в объектив фотоаппарата на фоне «мерседеса».

Быстрая карьера Дмитрия Чернова в Комитете никого не удивляла — отцовская поддержка чувствовалась во всем, а в начале восьмидесятых генерал Чернов был еще в силе. Однако именно легкое и беспроблемное продвижение вверх по служебной лестнице вышло Диме боком — он потерял интерес к своей работе и при первой подходящей возможности соскочил на сторону.

По прошествии лет Дмитрий не сожалел о сделанном, в отличие от отца, который весьма резко высказал сыну свое неодобрение и разорвал с ним всякие отношения. Тем временем за Дмитрием последовали многие, видя, как рушится старая система, и делая разумный вывод о необходимости реализовывать свои специфические способности в другом месте. Пора было заботиться о себе, а не о государстве, и тут Чернов-старший совсем «не просекал ситуацию».

В своих усилиях по освоению нового дела Дмитрий Чернов оказался одним из самых первых и самых удачливых. С течением времени он создал мощную организацию, контролировавшую основные московские таможенные терминалы, через которые проходили миллиардные грузы. Дмитрий одинаково легко зарабатывал деньги на обеспечении сохранности груза и на его таинственном исчезновении по пути из аэропорта. Он соглашался отыскать потерянный (при его же собственном участии) контейнер или разгромить груз конкурирующей фирмы — лишь бы это хорошо оплачивалось. Недостатка в предложениях не было.

Дмитрий имел официально зарегистрированную контору, а Бондарь был его заместителем не только по основной работе, но и числился таковым по бумажкам нескольких товариществ с ограниченной ответственностью.

Эта карьера далась Дмитрию тяжелее, большим потом и даже кровью, но он и дорожил ею больше, нежели офицерскими погонами. Здесь ежедневно приходилось рисковать, но именно это Дмитрий мог признать настоящей жизнью. Он платил кровью не за соблюдение таинственных государственных интересов, а ради своего благополучия. А себя он любил гораздо больше, чем государственные интересы всех стран вместе взятых.

В гости к отцу его погнали особые побуждения, и уж никак не родственные — с Леонидом Владимировичем он не разговаривал уже лет пять. Здесь был интерес иного рода.

Обреченный своей деятельностью на ежесекундный самоконтроль и постоянную подозрительность, Дмитрий тщательно анализировал все факты своей опасной жизни, ища в случайных встречах и происшествиях ниточки тайно готовящейся ловушки. Пара бессонных ночей привели его недавно к любопытной мысли. Пока это было лишь гипотезой, но с каждым днем она казалась все более вероятной.

Как и большинство криминальных авторитетов столицы, Дмитрий был вынужден терпеть слежку и периодические наезды ментов, но за последнее время этот прессинг стал чрезмерно жестким и мелочным. Не будучи склонным признавать существование случайностей, Чернов основательно задумался над извечным вопросом: кому это выгодно? И тут неожиданно у него в мозгу сложилась четкая картинка: седой, высушенный временем старик, сидя в кресле своего загородного дома, дергает за ниточки ментовской паутины. Старик при этом гнусно улыбался, и Дмитрий понял, что это — его отец.

Пораскинув мозгами, Дмитрий сообразил, что если бы Чернов-старший действительно задался целью продемонстрировать сыну «кто есть ху», то он смог бы организовать такое мероприятие до безобразия просто. Связей у пенсионера хватало, и было достаточно одного-единсгвенного телефонного звонка, чтобы кто-нибудь из бывших подчиненных генерала Чернова, нынче проживающих в Кремле, распорядился взять Дмитрия в оборот.

Сначала Чернов-младший едва не задохнулся от ненависти к престарелому родителю, но потом, немного успокоившись, признал, к чести генерала, что тот снова провел сыночка как малолетку… Дмитрий не скрывал пренебрежения к отцу, который продолжал цепляться за прошлое, когда все его коллеги уже устремились к новым возможностям, к будущему. «Ты не видишь, что никто уже не хочет надрываться за ордена или благодарности, все хотят конкретно — машину, дом, счет в швейцарском банке! Вот о чем надо думать! А уж ты со своими возможностями мог бы развернуться! Ты как собака на сене — сама не жрет и другим не дает…» — раздраженно высказал Дмитрий отцу во время их последней беседы. «Я дам, я тебе сейчас дам», — приятным мягким голосом ответил генерал и запустил в сына пресс-папье в форме крейсера «Аврора», которым был премирован к какой-то годовщине Октябрьской революции. Дмитрий увернулся, и пресс-папье влетело точнехонько в стекло книжного шкафа, где на полках стояли все пятьдесят с лишним томов Полного собрания сочинений Ленина. На этом разговор закончился, как закончились и взаимоотношения Леонида Владимировича Чернова со своим сыном.

Дмитрий с тех пор открыто называл отца старым мудаком, который не видит собственной выгоды. И вот теперь Чернов-младший основательно призадумался: а был ли его отец выжившим из ума идиотом? И не находится ли Дмитрий вместе со всей своей конторой под колпаком у отца, который лишь до поры до времени держится в тени?.. Что он потребует, когда выйдет на свет и покажет коготки? Дмитрий недолго думал над этим вопросом: отец потребует все. Он захочет иметь власть над всей организацией, которую Дмитрий создавал столько лет и такими трудами. Хитроумный же папа палец о палец не ударил, зато как истинный комитетчик был в курсе всех дел.

Это была такая проблема, что, размышляя над ней, Дмитрий стал терять в весе и пропустил два сеанса в тренажерном зале, чем вызвал испуг у Бондаря. Но Дмитрий привык решать все быстро и просто. Он был готов потратить вечерок на то, чтобы лаской или силой выбить из старика дурь и выяснить, правильно ли вычислил надвигающуюся опасность или это начинающаяся паранойя. Приглашение провести уик-энд в кругу семьи за городом подоспело как нельзя кстати.

Теперь он торопил свой автомобиль по направлению к Варенину, думал о будущем разговоре с отцом, о своих вопросах и его ответах. Пистолет «ТТ» с глушителем лежал в тайнике между сиденьями. Опыт Дмитрия показывал, что это лучшее средство в поисках истины.

Пока Чернов терял время у поста ГАИ, его обогнала белая «девятка». Человек за ее рулем испытывал некоторое неудобство, так как за десять месяцев пребывания в Англии отвык от правостороннего движения. Он вообще уже начал отвыкать от России, проживая последнее время в Западной Европе, так что послание Леонида Владимировича приятно удивило его своей почти британской четкостью, изяществом и лаконизмом. Генерал на пенсии Чернов писал следующее:

«Глубокоуважаемый Сергей Михайлович!

Возможно, мое имя Вам ни о чем не скажет, но возьму на себя смелость напомнить Вам, что некоторое время назад я и Вы имели счастье работать в одном учреждении на благо Отечества. К сожалению, в те дни Ваш покорный слуга не имел счастья быть с Вами близко знакомым, так как по роду деятельности занимался несколько другими вопросами. В последнее время Ваше имя получило широкую известность в связи с опубликованием нескольких Ваших трудов, посвященных деятельности вышеупомянутого учреждения. Я с большим интересом ознакомился с Вашими произведениями, и хотя не во всем согласен с выводами, в целом считаю литературно-публицистическую деятельность Вашу исключительно ценной и заслуживающей внимания.

Узнав о Вашем визите в Россию в ближайшее время, я почел бы за большую честь принять Вас в собственном доме недалеко от Москвы. Возможно, что и для Вас эта беседа представляла бы определенный интерес, так как после сорока лет службы в называвшемся учреждении я обладаю достаточными познаниями и опытом, чтобы занять такого собеседника, как Вы.

Примите уверения в совершеннейшем к Вам почтении

Леонид Владимирович Чернов».

— О Господи, и Димка приперся! — удивился Владимир, наблюдая, как «альфа-ромео» въезжает в распахнутые ворота усадьбы.

Это была настоящая помещичья усадьба, построенная в начале прошлого века, — двухэтажный особняк с колоннами, парк с небольшим прудом, и все это великолепие ограждалось от внешнего мира двухметровой каменной стеной, кое-где, правда, уже подразвалившейся.

Дом и парк также пребывали не в лучшем своем состоянии, и те, кто владел усадьбой лет этак сто назад, немало бы возмутились, узрев такое положение Варенина. Но именно благодаря бесхозности и запустению, в котором усадьба пребывала последние лет десять, Леониду Владимировичу Чернову удалось в свое время отхватить эти обветшавшие райские кущи для себя в качестве дачи при условии реставрации особняка как памятника архитектуры.

Но через год после того, как генерал вступил во владение, у него отнялись ноги. Теперь он передвигался только в специальном кресле с электромотором, выписанным из Германии. И уж, конечно, ему было не до реставрационных работ.

Никто другой пока на Варенино не претендовал, и генерал спокойно доживал остаток дней в этом дивном месте, наслаждаясь уединением, покоем и даже некоторой роскошью: четырнадцать комнат на каждом этаже — 'это не то что шестьдесят квадратных метров общей площади, имевшихся у Чернова в Москве.

Генерала пока не было видно, и Владимир не спешил с ним увидеться: он ходил у парадных дверей особняка, как кот у крынки со сметаной, вожделенно разглядывая недвижимость.

— Да-а, — с завистью протянул он, осматривая облупившийся фасад: гипсовые львы уже стали где серыми, а где и черными от ірязи и пыли. — Это какой же дворец пропадает… Тут же можно… — у него даже не сразу нашлись слова для описания того, что он хотел бы сделать в Варенине. — Загнать сюда на месяц бригаду турок — и просто королевские хоромы будут.

— И кто же, интересно знать, будет здесь королем? — поинтересовался с ехидной физиономией Дмитрий. Он вразвалку подошел к старшему брату и легко хлопнул того по плечу.

Владимир насупился: он всегда чувствовал себя неуютно в компании младшего брата, который был смелее, хитрее и попросту сильнее, чем он. Вот и теперь, стоя у собственного «мерседеса», в костюме от Армани и туфлях от Гуччи, с «Роллексом» на левом запястье, да еще со шкафоподобным Максом за спиной, Владимир все равно чувствовал себя неуверенно и настороженно рядом с младшеньким. Дискомфорт в его настроение внесло прикосновение могучей лапы Дмитрия, у которого из расстегнутой рубахи виднелась волосатая грудь, джинсы висели на каких-то многоцветных легкомысленных подтяжках, а челюсти ритмично двигались, занятые жевательной резинкой. От Дмитрия исходила какая-то первородная, почти животная сила, он выставлял напоказ то, что Владимир тщательно скрывал под стандартной бизнес-упаковкой.

Макс тоже нахмурился, и не только от проявления панибратства к своему хозяину, он вообще болезненно реагировал на людей, которые были так же сильны, как и он. Смотря по телевизору шоу «Гладиаторы», он постоянно испытывал желание перестрелять всех этих улыбающихся накачанных сволочей, которые составляли ему заочную конкуренцию.

Но по отношению к Дмитрию Чернову приходилось соблюдать правила вежливости, и Макс только чуть скривил уголки рта в презрительной усмешке.

Дмитрий не обратил на гримасы охранника ровно никакого внимания, для него здоровенного детины за спиной брата словно не существовало.

— Себя, что ли, в короли метишь? — усмехнулся Дмитрий.

— Нет, это я так, к слову, — пожал плечами Владимир, мысленно проклиная себя за проявленную слабость, надо было резать прямо в глаза: «Да, это все будет моим!» — Жалко смотреть, как пропадает… — он сделал широкий жест, указывая и на особняк, и на одичавший парк с давно не стриженным газоном, и на грязный пруд, и на ржавые металлические ворота усадьбы, через которые пять минут назад въезжал Дмитрий.

— А что же этот, как его, Василий, не следит тут за порядком?

Василием звали старшину запаса внутренних войск, который последние годы жил вместе с генералом, будучи одновременно и ординарцем, и домработником.

— Так у него же не десять рук, — ответил Владимир, глядя, как из дома по ступеням на лужайку спускаются Светлана и ее дочь.

Двоюродной сестре Владимира и Дмитрия было уже чуть за сорок, но выглядела она значительно моложе, так что голубые джинсы и светло-синяя рубашка навыпуск были вполне уместны. Двигалась она быстро, энергично размахивая руками и что-то рассказывая дочери.

Алиса для своих десяти лет была довольно рослой девочкой и, как мать, — худощавой. На этом сходство Светланы с дочерью заканчивалось — во всем остальном верх взяли гены отца, офицера из Саудовской Аравии, обучавшегося в начале восьмидесятых в Академии Генерального штаба. От него Алиса и унаследовала смуглую кожу, курчавые волосы и какой-то странный разрез глаз, не европейский и не азиатский.

— И они здесь? — поднял брови Дмитрий.

— А как же. Вся семья в сборе…

— Ничего себе, — тут Дмитрий еще больше утвердился во мнении, что с отцом творится что-то неладное. Светлана Чернова находилась в более продолжительной и суровой опале, нежели он сам, и ее появление здесь, да еще с дочерью, походило на мираж. Или на полный переворот в мыслях старика, что было совершенно невероятным.

В Дмитрии отец всегда подозревал скрытого нигилиста и циника, для которого святые понятия «дом» и «семья» — просто пустой звук, поэтому их разрыв был только делом времени, а когда он все-таки произошел, то никто особо не удивлялся.

Светлана была другой. Или казалась другой, сейчас в этом разобраться вряд ли бы кто сумел. Ее отец, старший брат Леонида Владимировича Чернова, тоже офицер КГБ, погиб во время венгерских событий 1956 года, оставив после себя годовалую дочь. Мать Светланы вскоре покончила с собой при невыясненных обстоятельствах, так что девочка воспитывалась в семье Леонида Владимировича и росла вместе с Владимиром и Ангелиной. И если Дмитрий или Лина еще могли позволить себе изредка вступить в перебранку с отцом, то для Светланы не было, пожалуй, более авторитетного и уважаемого человека, чем Леонид Владимирович.

Она закончила ГИТИС и затем несколько лет играла вторые роли в одном московском театре, вышла замуж за актера из того же театра, но через два года развелась. Все то время Светлана была гораздо близкой Леониду Владимировичу, нежели кто-то из его родных детей.

Когда Светлане исполнилось тридцать лет, ее жизнь изменилась так круто, что она сама не могла бы и представить раньше подобный поворот событий.

Невероятно стремительный и страстный роман с офице-ром-арабом, обучавшимся в Москве, увлек ее. Она не подозревала, что окажется способной на столь искреннее и всепоглощающее чувство. В то же время обнаружилось, что и Леонид Владимирович не подозревал, что его приемная дочь и племянница способна пасть так низко. Но он недооценил решительность Светланы, а она — степень гнева генерала.

Чернов не считал себя расистом и даже как-то написал статью о дружбе народов и ленинской национальной политике, но он терпеть не мог евреев, и арабы казались ему не многим лучше. Азербайджанцы, правда, были еще хуже.

Пока Светлана ограничивалась обычной любовной связью, генерал скрипел зубами, но терпел. Однако стоило завести разговор о браке и последующем отъезде за границу с мужем, Чернов вышел из себя, наорав на Светлану так, как орал только на допросах.

— Это только бляди с чернокожими путаются! — кричал он. — Ты что, блядь?! Или ты советская актриса? Где твоя совесть?! За сколько ты ему Родину продала, дура?!

За все двадцать пять минут яростных криков и оскорблений Светлана не произнесла ни слова, и Чернов ошибочно подумал, что она все поняла и признала свою неправоту. Но генерал поторопился. Реакция Светланы на его крик оказалась прямо противоположной: через два месяца после той памятной беседы она оформила свой брак с арабом и даже прислала Леониду Владимировичу приглашение на свадьбу, что было воспринято генералом как смертельное оскорбление. Еще через полтора года родилась Алиса. Еще через год муж Светланы разбился на МиГе во время тренировочного полета. Светлана с дочерью остались жить в Москве. Она ушла из театра и зарабатывала на жизнь, озвучивая рекламные ролики на радио. Всего лишь один раз Светлана пыталась поговорить с отчимом по телефону, но тот бросал трубку, едва услышав ее голос.

Примерно год спустя к ней заехал Владимир и после долгих и неуклюжих вступлений сообщил, что ему поручено передать Светлане от Леонида Владимировича несколько слов. Отчим просил Светлану усвоить раз и навсегда: ей надлежит забыть о своей бывшей семье и больше не пытаться с ней контактировать, она — предательница светлой памяти своего отца и никогда не искупит этого предательства, лучше бы она тогда уехала из страны, потому что таким, как она, здесь не место… Всего в заявлении отчима было семь пунктов, и все они содержали одно и то же: ненависть и презрение. Владимир пересказывал послание отца, намеренно глядя в сторону и, видимо, опуская самые сильные выражения. Голос его оставался ровным и спокойным.

Светлана выслушала послание так же невозмутимо, как и давнюю речь Леонида Владимировича. Через несколько недель она снова взяла себе девичью фамилию — Чернова. И уже больше никогда не пыталась позвонить отчиму или встретиться с ним.

— А еще кто здесь? — спросил Дмитрий, глядя на удаляющихся по асфальтовой дорожке в сторону парка Светлану и Алису.

— Еще Лина, — сказал Владимир, оценивая красный «вольво» сестры, стоявший рядом с его «мерседесом».

— С мужем? — скривился младший брат.

— Нет, одна.

— Слава Богу, — облегченно вздохнул Дмитрий. — Теперь он может не беспокоиться за свое здоровье. А то ведь у меня есть постоянное и очень сильное желание проломить этому лидеру его крашеную башку.

— За что? — усмехнулся Владимир, защищая Аркадия, мужа Лины, известного дизайнера и бисексуала. — Такого лапочку…

— Вот как раз за то, что он такой лапочка и такой лидер, — с ненавистью ответил Дмитрий. — А с кем же тогда Линка притащилась? А то ведь я газет не читаю, не в курсе, с кем ее застукали в последний раз в мужском туалете какого-то там клуба…

— Не в мужском туалете, — мягко улыбнулся Владимир, давая понять, что легкие шалости младшей сестры, известной модели, ему понятны и он вполне может их простить. — Это было в гримуборной.

— Все равно, нечего трахаться при открытых дверях, чтобы твою голую задницу фотографировали все кому не лень, а потом эти снимки печатали на первых страницах.

— Тут я не спорю. Но только кто ее знает? Может быть, она специально подставилась, чтобы привлечь к себе интерес? В их кругах это позволяется.

— Этому она научилась от своего мужа-пидера. И это еще одна причина, чтобы проломить ему череп, — решительно погрозил кулаком в неопределенном направлении Дмитрий.

— А что касается ее нынешних постельных дел, — Владимир изящно вернулся к началу беседы, чтобы не останавливаться на опасной теме, — то я тут тоже отстал от жизни и последних новостей не знаю. Возможно, у нее кризис на постельном фронте…

— Сказал бы я, что у нее на постельном фронте… — буркнул Дмитрий и посмотрел на часы: была половина седьмого. — Долго мы еще будем дышать свежим воздухом?

— Понятия не имею. Может, и долго.

— Не понял. Отец-то что сказал, когда нам заходить?

— Отец ничего не сказал.

— Почему?

— Его нет дома.

Дмитрий вытаращил глаза:

— Ты хочешь сказать, что он на этой своей каталке поехал прогуляться по ближайшим магазинам?

— Э-э-э, — укоризненно покачал головой Владимир, — остряк-самоучка. Отца просто нет дома. Василий Иванович иногда вывозит его прокатиться на машине. На природу или по делам. Скоро должны вернуться.

— Василий Иванович… С таким именем он сам должен командовать, а отец у него должен суетиться в денщиках, а не наоборот, — Дмитрий вздохнул. — Это значит, что мне придется проторчать здесь до утра. А я-то понадеялся быстро обернуться туда-сюда… Нет, как только связываешься с отцом, немедленно начинаются неприятности! Какое-то проклятие семьи Черновых… Тебе не кажется, Вова?

— Нет, не кажется.

— Ну да, ты же примерный сынок, любишь папу… Слушай, а как же вы тогда в дом попали?

— Было открыто. На столе в холле — записка.

— Какая записка?

— Шойдем, прочитаешь.

И братья в сопровождении Макса поднялись по ступеням в прохладный полумрак особняка.

— Что это вы тут в темноте сидите? — недовольно поинтересовался Дмитрий, войдя с улицы в просторный холл, куда из-за плотно занавешенных окон почти не пробивался дневной свет. Можно было рассмотреть большой круглый стол и расставленные рядом пять кресел. Четыре из них оставались пустыми, а в пятом сидела эффектная молодая женщина с длинными темными волосами. Она курила, полузакрыв глаза и небрежно закинув ногу на ногу. Услышав вопрос Дмитрия, Лина бросила взгляд на вошедших и негромко, с придыханием сказала:

— Я люблю темноту.

— Похоже, тебя взяли сниматься в эротическом триллере, — съязвил Дмитрий и щелкнул выключателем, но маленькой двухламповой люстры под потолком оказалось недостаточно, чтобы осветить весь холл. Темнота не исчезла, а лишь затаилась по углам, открыв для обозрения внутренний интерьер особняка. Как и снаружи, внутри дом производил впечатление неухоженности и упадка. Кое-где были выбиты половицы паркета, пол жутко скрипел под ногами, а мебель покрывал толстый слой пыли.

Лина в светло-коричневом легком костюме, сжимающая сигарету «Голуаз» кольцом ярко накрашенных губ, выглядела здесь принцессой на свалке старых игрушек. Она выпустила кольцо дыма и приняла вызов брата:

— Скорее всего в триллере будешь сниматься ты. В роли сексуального маньяка, который стал маньяком потому, что ни одна нормальная женщина не согласится иметь дело с таким уродом. И знаешь, Дима, тебе совершенно не понадобится грим.

— Узнаю любимую сестру, — развел руками Дмитрий. — Всегда у нее готовы изящные комплименты для родных и близких…

— От тебя научилась.

— А что это ты сегодня без эскорта? — спросил Дмйтрий, усаживаясь в кресло напротив сестры. — Я как-то видел тебя по телевизору, там вокруг тебя кривлялась целая толпа размалеванных лидеров во главе с твоим муженьком. Потеряла по дороге?

— А я и не знала, что ты смотришь телевизор, я думала, что тебя интересуют только стриптиз-клубы, куда ты таскаешься с дешевыми проститутками и качками с бычьими загривками и такими же глазами.

— Ты почти угадала. Я смотрел канал для сексуально озабоченных в два часа ночи, и там показывали тебя. И твоего благоверного. Я так расстроился, что он не приехал!

— С чего это?

— Он мне понравился в той передаче, и я решил наконец поменять свою сексуальную ориентацию, — притворно вздохнул Дмитрий. — И заново начать половую жизнь. С твоим мужем.

— Идиот, — спокойно отозвалась Лина.

— Я просто надеялся, что папа где-нибудь через подслушивающее устройство наслаждается моей речью. И жалеет, что я не умер маленьким.

— Все равно идиот.

— Зато я честен! И не прячу свой идиотизм под маской грандиозного интеллекта, как вы!

— Хватит придуриваться, — нарушил его выступление Владимир. Но Дмитрий не желал успокаиваться:

— А куда ты, кстати, дела нашего папочку?!

— Я же тебе говорил, — снова вмешался Владимир. — Вон там на столе лежит записка. И вообще, заканчивай свое представление из жизни шизофреников. Сейчас придет Алис-ка и будет думать, что двоюродный дядя у нее — придурок.

— Чем раньше она узнает горькую правду, тем лучше, — Дмитрий зацепил двумя пальцами листок бумаги и поднес к глазам. — Итак, что же пишет наш любимый папа своим возлюбленным детям? — риторически вопросил Дмитрий. — О, да он ничего им не пишет! Это не его почерк! Это почерк любимого денщика любимого папы. И о чем он нас уведомляет?

Василий Иванович сообщал следующее:

«Уважаемые Владимир Леонидович, Дмитрий Леонидович, Ангелина Леонидовна, Светлана Ивановна, Аркадий Витальевич и Сергей Михайлович!

От имени Леонида Владимировича и от своего собственного извиняюсь, что заставили вас ждать. Нам пришлось срочно выехать по делу в Звенигород, но к семи вечера мы обязательно вернемся. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Ждите нашего возвращения.

По поручению Л. В. Чернова — В. И. Конюшенко».

Это звучало так, будто десяток ржавых кастрюль разом рухнули на кафельный пол и теперь агонизировали там в страшных конвульсиях, истошно трезвоня всему свету о своих муках. Светлана поморщилась и прикрыла уши ладонями, ожидая, пока тошнотворный звук не прекратится, но тот и не думал заканчиваться, зарядив, как долгий летний дождь.

Первым решился действовать Дмитрий. Он завертелся на месте, пытаясь определить, откуда идет звук, потом рванулся в коридор и наугад распахнул двери нескольких комнат. Наконец он сообразил, в чем дело, и рванул на кухню, рыская глазами по стенам.

Огромный будильник, похоже дореволюционного производства, стоял на полке для специй и не собирался умолкать. Он продолжал верещать и тогда, когда Дмитрий аккуратно снял его с полки. После того как Дмитрий с размаху швырнул будильник об стену, ему пришлось замолчать. Он разлетелся на составляющие части, и в доме воцарилась дол-гожданная тишина.

— Не надо было аппетит портить, — высказал свое раздражение обломкам будильника Дмитрий и тут заметил, что вместе с источником беспокойства смахнул на пол и большой белый конверт.

Он наклонился и поднял свою находку. Конверт был заклеен, на нем отсутствовали марки, имя адресата было написано от руки. Прочитав его, Дмитрий удивленно покачал головой:

— Писатели…

Тем временем сидевшие за столом обменивались впечатлениями.

— Сумасшедший дом, — сказала Светлана. — Хозяина нет, двери хлопают, звонки звонят… Черт-те что!

— А я подумала, что это пожарная сигнализация сработала, — рассмеялась Лина. — У нас в офисе как раз на днях проверяли сигнализацию — очень похоже.

— На старости лет он стал графоманом, — сообщил Дмитрий, возвращаясь в холл. — Вот! — Он продемонстрировал обнаруженный на кухне конверт. — Еще одно послание, теперь уже его рукой.

— А что там все-таки звенело? — поинтересовался Владимир.

— Будильник, — пояснил ему младший брат. Владимир посмотрел на часы. «Роллекс» показывал три минуты восьмого. Отец задерживался.

— А где письмо оказалось?

— Там же, на кухне, — отмахнулся Дмитрий. — Давайте лучше прочитаем это произведение. Значит, так, — он посмотрел на имя адресата. — Адресовано всем присутствующим, а также отсутствующим здесь Аркаше и неизвестному Сергею Михайловичу. Вскрываем…

Он надорвал конверт сбоку и вытащил оттуда два густо исписанных листка бумаги.

— Ого, объем растет, — прокомментировал Дмитрий. — Тут уже целый роман.

— Ну так читай, — поторопила его Светлана.

— С удовольствием, — Дмитрий откашлялся. — Так… «Дорогие Володя, Дима, Лина, Света, Аркадий и Сергей Михайлович!»

— Нет, — оторвался от письма Дмитрий. — Это не отец писал, это какой-то Дед Мороз. Когда отец последний раз называл меня Димой, я еще ходил в детский сад.

— Не паясничай, — оборвала Лина. — Читай дальше.

— Ладно, ладно… Значит, так, дорогие, это я уже читал…

«Прошу вас со всей серьезностью отнестись к этому

письму, хотя, может быть, некоторым из вас оно покажется бредом выжившего из ума старика.

Я очень виноват перед вами всеми…»

— Сейчас разверзнутся небеса, и курс рубля резко пойдет вверх, — снова прокомментировал прочитанное Дмитрий.

«Я очень виноват перед вами всеми. Виноват в том, что вы оказались здесь, в моем доме и именно сейчас. Дело в том, что приглашения навестить меня, а также это письмо я писал не по своему желанию, а по принуждению других людей. Точнее, мне приставили пистолет к виску и заставили сделать то, что я и сделал. Люди, которые угрожали мне, теперь угрожают и вам. Это могущественная и хорошо законспирированная организация, которая, к несчастью, избрала нашу семью для показательной экзекуции, как они это называют.

Следующие несколько фраз я напишу под диктовку этих людей. Итак:

«Мы, кому дороги величие и процветание Великой России, приговорили следующих преступников против Отечества, предварительно судив их судом Совести:

Леонида Владимировича Чернова, бывшего генерала КГБ, который, обладая силой и властью, ничего не сделал для противодействия русофобским и антигосударственным тенденциям в стране, вместо этого обогащался за счет народа;

Владимира Леонидовича Чернова, который сделал своим бизнесом продажу на Запад национальных природных богатств;

Дмитрия Леонидовича Чернова, бывшего майора КГБ, который предал интересы государства и перешел в ряды организованной преступности, подрывающей стабильность и престиж России;

Сергея Михайловича Костенко, бывшего полковника КГБ, за предательство своей страны и своего народа;

Аркадия Витальевича Сигалова — за подмену русской культуры и искусства сионистской педерастией;

Светлану Ивановну Чернову-Ар-Рияди и Алину Леонидовну Чернову, за продажу своих душ и тел иностранцам — врагам России.

Всех вышеназванных преступников против Родины и Совести приговорить к смерти.

Приговор в отношении Л. В. Чернова и С. М. Костенко привести в исполнение немедленно.

Для остальных днем казни выбрано шестое августа этого года. Местом казни — дом вашего отца. Л. В. Чернова в поселке Варенино Московской области.

Начиная с девятнадцати часов шестого августа каждый час один из вас будет умирать жестокой, неожиданной и мучительной смертью, до наступления полуночи умрет последний из вас, а затем будет уничтожен и весь дом, украденный генералом Черновым у народа.

Все вы погибнете здесь, и никто из вас не спасется. Таков приговор.

Это первая акция нашей организации возмездия, но далеко не последняя. Вам повезло — ваша гибель будет широко освещаться средствами массовой информации как предупреждение вам подобным.

Нет пощады преступникам!»

Дорогие мои, это снова пишу я. Как вы уже поняли, нам не придется больше встретиться, я очень жалею, что стал оружием в руках ваших убийц, и меня оправдывает только то, что я умру раньше вас.

Прощайте. Ваш отец».

Никто не успел сказать ни слова, никто не успел пошевельнуться — так стремительно все произошло. С жутким нутряным хрипом Дмитрий запрокинулся назад, а потом его мотнуло обратно так, что он стукнулся лбом об пол. После этого тело Дмитрия повалилось на бок и застыло без движения.

Первым к нему подскочил Макс, заглянувший распростертому на паркете Дмитрию в зрачки и попытавшийся обнаружить у него пульс. Но пульса не было.

— Готов, — констатировал Макс.

— Как же? — еле выдохнула Светлана. — Это же…

Она снова посмотрела на бутылку, из которой пил Дмитрий.

— Вряд ли, — Макс оставался самым спокойным и деловитым среди этих перепуганных людей. — Скорее всего это от дверной ручки.

— Царапина?

— Да. Сейчас осмотрим дверь, — и Макс присел на корточки, рассматривая внушительную дверную ручку в затейливых литых узорах. — Так-так. Вот оно…

— Что? — Владимир привстал со своего места.

— Тут среди прочих металлических завитушек есть одна маленькая шишечка, по цвету неотличимая от самой ручки. Но если внимательно приглядеться, то совершенно ясно, что она не металлическая, а пластмассовая и специально прикреплена так, что человек, пытающийся открыть или закрыть дверь, обязательно коснется ладонью этой шишечки. А у нее на конце маленькая иголка. Видимо, с быстродействующим ядом. Оказалось достаточно и царапины…

— Пойдемте отсюда. — Лина выскочила из-за стола. — Надо как-то подцепить эту ручку, палкой какой-нибудь! Надо как-то открыть дверь! Максим, придумайте что-нибудь.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением покачал головой Макс. Ему определенно нравилось, что все внимание переключилось на него и именно от его действий теперь зависела жизнь этих людей.

— Да в чем дело? Не можете открыть?

— Нет, не могу. Тут электронная защелка.

— Что?!

— Видите, от замка отходят провода.

— Вижу.

— Это значит, что замок электронный. Он управляется сигналами с пульта. И, сколько ни дергай ручку, дверь все равно не откроется.

— То есть, — насторожилась Светлана, — кто-то послал этот самый сигнал и закрыл дверь. Я правильно поняла?

— Верно, — улыбнулся Макс, хотя его улыбка была сейчас явно неуместной.

— Значит, в доме есть кто-то еще и он сидит за пультом управления?

— Наверное, так оно и есть, — сказал Макс и вытащил пистолет. — Это можно легко проверить. Мы пойдем по проводам, куда-нибудь да выйдем.

— Стойте, стойте! — Лина схватила Макса за рукав. — Подождите! Мы здесь не для того, чтобы искать каких-то спрятавшихся маньяков! Мы должны выбраться отсюда! Если нельзя открыть эту дверь, то давайте найдем другую, вылезем в окно, только давайте действовать!

— В этом есть свой резон, — согласился Макс. — Давайте осмотрим окна, — и он отдернул с окна тяжелую бархатную портьеру.

— Черт! — не сдержалась Лина. Окно с внутренней стороны было закрыто мощной чугунной решеткой. — А остальные? — спросила она.

— Пожалуйста, — Макс раздвинул занавеси еще на двух окнах, и надежда Лины быстро угасла: видневшийся через стекло вечерний пейзаж перечеркивался жесткими квадратами металлических решеток.

— А черный ход? — сообразила Лина. — Давайте найдем черный ход!

— Давайте, — согласился Макс. — Только я вас хочу сразу предупредить: если люди, которые заманили вас сюда, догадались поставить иголку с ядом на входную дверь, то они наверняка позаботилась и о других путях возможного отступления. Или просто насовали ловушек по всему дому. Будьте очень осторожны.

После этих слов желание Лины отправиться на поиски черного хода как рукой сняло. Она присела на краешек своего кресла и жалобно спросила:

— Что же делать?

— Искать выход все-таки придется. Но очень осторожно. Пойдемте?

— Я?! — в голосе Лины слышался страх.

— У нас здесь не так много людей, выбирать не приходится. Владимир Леонидович, вы идете?

— Я? — забеспокоился Владимир. — Вы идите, а я потом догоню…

— Догонишь?! — возмущенным тоном произнесла Лина. — Интересно, мы будем жизнью рисковать, а он нас потом догонит!

— Владимир Леонидович, так вы останетесь здесь? — уточнил Макс.

— Да, пока останусь.

— Светлана Ивановна?

— Я готова идти, но только давайте уберем тело. Это во-первых. А во-вторых, брать мне с собой Алису или оставить ее пока здесь?

— Н-да, — задумался Макс — С телом мы потом разберемся. Сейчас нужно думать о живых. А насчет вас и ребенка… мало ли что мы там найдем. Может, вам лучше остаться здесь?

Глядя, как Макс и Лина медленно вошли в коридор и двинулись в темноту, Владимир поежился. Все это ему очень не нравилось.

«Роллекс» показывал девятнадцать сорок семь.

Коридор своими размерами и внешним видом соответствовал остальному дому: метров сорок выцветшей ковровой дорожки уводили из холла в некую загадочную и пугающую тьму. Макс осторожно нащупал выключатель на стене, зажегся свет, и загадки исчезли: коридор заканчивался мраморной лестницей на второй этаж.

Лина направилась было туда, но Макс слегка придержал ее за плечо:

— Давайте сначала определимся.

— Насчет чего?

— Что мы ищем: пульт управления, чтобы открыть дверь, или другой выход?

— А что проще?

— Если б я знал, — вздохнул Макс. — Вот провода от двери, можно идти по ним. А вот — другие комнаты, — он показал на выходившие в коридор десять закрытых дверей. — В какой-то из них может оказаться незарешеченное окно или выход из дома…

Лина подошла к первой двери и потянулась к ручке.

— А может оказаться, что там новая ловушка, — закончил фразу Макс, и Лина испуганно отдернула руку.

— Я все-таки хотел бы сначала пройтись по проводу, а затем… — пояснил Макс свои намерения.

— Хорошо, но вдруг и там будут эти… ловушки?

— Но выбираться-то отсюда все равно надо, — заметил Макс, и уЛины не нашлось на это возражений.

Тонкий проводок шел по плинтусу левой стены и подныривал под последнюю перед лестницей дверь.

— Вот так, — удовлетворенно сказал Макс. — Теперь дело за малым — войти сюда и разблокировать замок.

— А вдруг они — там? — Лина напряженно вслушалась в звуки за дверью.

— Проверим, — пожал плечами Макс. — Другого выхода я не вижу. Вы смотрите по сторонам, а я…

Он тронул стволом пистолета дверную ручку, она повернулась, но дверь осталась закрытой. Макс всмотрелся в узкую щель между косяком и дверью и хмыкнул:

— Она просто на защелке… Тогда это элементарно.

— Что?

— А вот это, — Макс снял пистолет с предохранителя и нацелился на ту часть двери, где защелка входила в паз на косяке. — Я надеюсь, что Владимир Леонидович не очень испугается…

Лина едва успела заткнуть уши, как Макс дважды выстрелил. Брызнули щепки и куски дерева. Телохранитель слегка пнул дверь, и она отворилась внутрь, приглашая Макса и Лину войти.

— Что тут у вас? — услышали они голос Светланы. Та осторожно выглядывала из холла.

— Все в порядке, — успокоила ее Лина. — Мы открывали замок.

— Лучше бы вы открыли так замок у входной двери, — посетовала Светлана.

— Нет, там слишком мощный запор, просто так не вышибешь, — объяснил Макс и всмотрелся в молчаливую темноту комнаты. — Эх, нет у меня фонаря… Как без рук.

— У меня есть зажигалка, — предложила свои услуги Лина.

— Тогда светите, — скомандовал Макс.

Лина осторожно переступила через порог, разделявший участки света и темноты, и щелкнула зажигалкой.

— Ищите выключатель, — посоветовал Макс.

Лина двинулась вбок по стене, пока не увидела пластмассовый квадратик выключателя.

Загорелся пыльный плафон под потолком, осветив неуютную и неприбранную комнату, которая, очевидно, использовалась как кладовка: ее загромождали картонные коробки, деревянные ящики и мешки. Вся эта гора всевозможных тряпок и припасов уходила под самый верх, загораживая окно.

Но когда Лина пробралась мимо коробок и ящиков на другой конец комнаты, то с разочарованием обнаружила, что и здесь окно зарешечено.

— Ну что, нашли пульт? — обернулась она к Максу, который копошился у самого входа.

— Да нет, — с досадой отозвался тот. — Нет здесь никакого пульта.

— А как же провода?

— Провода идут в эту комнату, поднимаются по стене и уходят через перекрытие на второй этаж. А окно?

— С решеткой, — вздохнула Лина. — Значит, надо подниматься на второй этаж?

— Видимо, так, — согласился Макс. — Вылезайте из этих залежей.

— Сейчас, — Лина осторожно повернулась, стараясь неловким движением не обрушить на себя пирамиду картонных коробок, и тут вдруг заметила, что некое бесформенное нагромождение слева, принятое ею сначала за мешки, на самом деле таковым не является.

Это было что-то знакомое… Какое-то давнее воспоминание, размытое годами, а теперь настойчиво пытающееся достучаться до ее сознания… Через секунду она поняла, что видит перед собой шерстяной плед, которым отец обычно прикрывал больные ноги… В следующий миг Лина потянула плед на себя, он легко соскользнул, открывая для обозрения то, что до этого скрывал, — инвалидное кресло, а в нем облаченное в пижаму неподвижное мертвое тело.

Лина, зажимая рот, чтобы не заорать, шагнула назад, запнулась о какой-то ящик, потеряла равновесие и повалилась на пол, больно ударившись ребрами. Макс моментально среагировал на шум и рванулся к ней.

— Анге… — начал было он, но увидел мертвеца в инвалидном кресле, его безжизненно запрокинутую назад голову, вернее, то, что осталось от головы, и поморщился. Кто-то несколько раз выстрелил этому человеку в лицо, отчего оно превратилось в самую страшную маску, какую Макс когда-либо видел.

Сидя на полу, Лина широко раскрытыми глазами смотрела на тонкие старческие руки, высовывавшиеся из рукавов пижамы, на остатки седых волос, на вытянутую шею с потеками запекшейся крови… У нее начали дрожать губы, ей захотелось свернуться в клубок и спрятаться где-нибудь здесь между мешков и коробок, лишь бы не видеть мертвых тел своих родных и ничего не помнить. Каким бы кошмарным и абсурдным ни казалось ей письмо, обнаруженное Дмитрием на кухне, оно становилось правдой: прошел первый час их пребывания в доме, и умер Дмитрий, а обезображенный труп старика в кресле был ее отец — Леонид Владимирович Чернов.

Лине казалось, что она вдруг попала в мир ужасов, из которого нельзя выбраться. В нем действуют законы, отличные от законов реального мира. Поэтому она совершенно не представляла, что ей сейчас делать: то ли искать мифический пульт управления, то ли каяться в грехах и кричать, задрав голову в небо, что она не предавала родину ни душой, ни телом… Хотя вряд ли эти покаяния могли смилостивить ту невидимую силу, что избрала в этот вечер дом в Варенине для демонстрации жестокости.

Она поднялась на ноги и, не глядя на тело в кресле, стала пробираться к выходу. Макс посмотрел на ее бледное лицо, на труп и сделал свои выводы:

— Это Леонид Владимирович? — спросил он.

Лина молча кивнула. Макс никогда в жизни не видел Чернова-старшего, поэтому он был вынужден задать второй вопрос:

— Вы уверены?

— Да! — Лина встала в дверях спиной к Максу.

— Это он. Лицо, конечно… Но остальное… Да, я уверена… Все-таки они его убили.

Максу было трудно проявить сочувствие по поводу смерти человека, которого он никогда в жизни не видел и о котором слышал исключительно негативные отзывы. Поэтому он не стал изображать печаль на своем лице, а просто сказал:

— Очень жаль. Но это доказывает, что всем нам угрожает реальная опасность. И нам нельзя терять время.

Все еще не оборачиваясь к нему, Лина тихо отозвалась:

— Я понимаю. Дай мне еще минуту, и я буду готова.

Прикрыв за собой дверь и потушив свет, они вышли в коридор.

— Теперь наверх? — кивнула Лина в сторону лестницы.

— Да. Даже если мы не найдем пульт, то там может обнаружиться какой-нибудь выход. Можно спуститься из окна на веревке или выйти на крышу и слезть по пожарной лестнице.

— Если она есть.

— И если она безопасна, — уточнил Макс.

— Я хотела бы узнать, — неуверенно проговорила Лина. — Хотела бы узнать, есть ли у нас хоть какой-то шанс выбраться отсюда?

В обращенном к нему взгляде Макс видел ожидание обнадеживающего ответа, но врать ему не хотелось. Он отвел глаза и сказал:

— Поживем — увидим. Кстати, с Леонидом Владимировичем, насколько я понял, жил еще один человек — Василий Иванович, да?

— Был такой. Но если папа мертв, то скорее всего и он…

— Я тоже так думаю. И если вдруг вы увидите еще один труп, то не особенно пугайтесь, хорошо? Резкие движения нам сейчас противопоказаны.

— Ага, — коротко ответила Лина. — Идем?

Коридорная люстра осталась далеко позади, и свет ее до лестницы не доходил. Макс внимательно осмотрел стены, но выключателя не обнаружил, и теперь им предстояло подняться из сумерек коридора в темноту лестничных пролетов.

— Может, зажигалку? — снова предложила Лина.

— Давай, — махнул рукой Макс. — Хоть это, раз ничего другого нет.

Лина медленно шла впереди, оглядываясь по сторонам в ожидании нового страшного сюрприза, но здесь все было пусто и пыльно. Первый лестничный пролет в пятнадцать ступеней они прошли минут за пять. Вторую половину пути двигались уже веселее. Лина рассматривала потолок второго этажа, когда почувствовала, что ее левая нога зацепилась за что-то невидимое.

— Ой, — замерла на месте она. — Будто паутина…

Лина не успела договорить, когда Макс грубо и решительно схватил ее сзади руками за грудь и рванул назад. Они покатились вниз по ступеням. Оглушительный взрыв и бьющая по глазам вспышка ударили из того места, где Лина находилась секунду назад. Взрывная волна придала их падению дополнительную скорость, и приземление на площадке между лестничными пролетами оказалось не слишком приятным: Макс со всего размаху впечатался спиной в мраморный пол и замычал от боли. Лине же повезло — она рухнула точно Максу на живот и почти не пострадала, хотя усугубила физические мучения телохранителя.

Когда в ушах перестало шуметь, Лина открыла глаза и прямо перед собой увидела свои собственные ноги, задранные высоко к потолку. Они не слишком походили на холеные и соблазнительно-манящие ноги манекенщицы: теперь их покрывала пыль, каблуки на обеих туфлях отлетели, на левой ноге от колена вниз шла длинная кровоточащая ссадина.

— О-ох! — простонала Лина, поднимаясь с пола и одергивая юбку. Скромный по стилю, но обошедшийся ей в полторы тысячи долларов костюм впору было отправлять на помойку. Правый рукав на локте разорвался, а столетняя пыль особняка сделала костюм из светло-коричневого серым.

Макс встал молча, но держался за поясницу — ему показалось, что при падении там что-то хрустнуло. Он посмотрел на Лину и не обнаружил у нее видимых увечий.

— Все нормально? — спросил он.

— Ты о чем? — Лина безуспешно пыталась отряхнуться. — Если о том, как ты схватил меня за грудь, то это было одно из самых захватывающих эротических переживаний в моей жизни. Жаль, что все так быстро закончилось.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла не очень убедительной.

— Повезло вам, — Макс подобрал с пола выроненную Линой зажигалку. — Но теперь впереди пойду я.

— Так мы пойдем снова? — Лине вдруг расхотелось улыбаться.

— Другого выхода я не вижу.

— О Господи! — выдохнула Лина. — Теперь я буду идти, очень высоко подымая ноги.

— Я боюсь, что это уже не понадобится. У авторов этого мероприятия, видимо, хватило фантазии, чтобы не повторяться в своих сюрпризах.

— В следующий раз нам упадет на голову кирпич?

— Если бы… Наверное, оттуда свалится что-нибудь похуже.

Как бы Владимир Чернов ни пытался перевести ход своих мыслей на что-нибудь иное, он неизбежно каждые пять минут косился на неподвижное тело своего младшего брата, а вслед за этим начинал думать о том, что смерть, эта глупая нелогичная штука, подобралась к нему совсем близко, а он этого и не заметил. Весь сегодняшний день был вполне обычным, ничем не отличающимся от сотен других дней рабочей недели: встречи, совещания, разбирательства, сделки, бумаги и так далее… Кто знал, что заключенные сегодня сделки окажутся его последними сделками? Кто знал, что поездка на «мерседесе» сюда была его последней поездкой? Почему он не смаковал вкус великолепного английского ростбифа за обедом, а лишь механически двигал челюстями, одновременно слушая соображения своего коммерческого директора о налоговых льготах? Почему его налаженная и, в общем-то, успешная жизненная стезя должна закончиться именно сегодня, именно так, жестоко и нелепо? Он мог ответить на эти вопросы, но все это было слишком глупо и нелогично. Предательство Родины, продажа достояния… Чушь собачья! Какой-то рехнувшийся пролетарий, начитавшись «Советской России», берет на себя смелость судить семью Черновых! Идиотизм!

Но самое страшное заключалось в том, что идиотизм медленно становился реальностью — Дмитрий лежал на полу, он был мертв, и никакая логика не могла его уже спасти.

Владимир снова посмотрел на часы: девятнадцать пятьдесят пять. Через пять минут закончится час, и тогда… новый труп? Бред какой-то, мистика. Но Владимир точно знал одно: нужно сидеть здесь, в освещенном месте, с другими людьми. И, может быть, все обойдется. Скорее бы вернулся Макс.

Грохнули два выстрела в коридоре, и Владимира прошиб холодный пот. Даже Алиса оторвалась от своей электронной игрушки (Владимиру девочка показалась не совсем нормальной, настолько самоуглубленной она была и так слабо реагировала на события вокруг, полностью уходя в мир «Геймбоя»), а Светлана стремглав бросилась на шум, но тут же вернулась, объяснив, что таким образом Макс открывал какую-то дверь.

Владимир немного успокоился, посмотрел на своих соседей по столу: Алиса как одержимая продолжала нажимать на клавиши, Светлана тоскливо разглядывала пейзаж за окном, хотя более-менее отчетливо сейчас были видны только ближние деревья в парке — остальное уже скрыла вечерняя тьма.

Владимир вдруг ощутил настойчивую необходимость посетить места общего пользования. Волнения последнего часа сказывались на состоянии кишечника, так что он осторожно вылез из-за стола и шепнул Светлане на ухо:

— Я на минутку…

— Куда ты? — встревожилась Светлана.

— Мне надо, — нервно улыбнулся Владимир. — Я быстро…

— А ты знаешь, где тут…

Владимир не знал, но необходимость становилась все более неотложной с каждой секундой и он ответил уже на ходу:

— Найду!

Но это оказалось делом нелегким. Сначала он быстрым шагом направился по коридору вслед за Максом и Линой, осторожно дергая по очереди за все дверные ручки, но большинство комнат здесь оказались закрытыми, а те, что были открыты, вовсе не походили на туалет.

С трудом удерживая на лице беспечную улыбку, Владимир ринулся обратно в холл и вихрем промчался мимо удивленной Светланы в другое крыло здания.

Здесь ему повезло. Дверь в конце коридора оказалась в большую ванную комнату, где, помимо прочего, стоял сверкающий белизной унитаз. Владимир закрылся на задвижку, расстегнул брюки и, воссев на унитаз, облегченно вздохнул.

Оглядевшись по сторонам, он в изумлением отметил, что это место в доме разительно отличалось от остальной обстановки: все оборудование было новым, импортным и исправным. Что совсем развеселило Владимира, так это стоявшее рядом биде. «Папу на старости лет потянуло к роскоши, — подумал он. — Но почему он думает, что роскошным должен бьггь только туалет?»

Через некоторое время Владимир обнаружил, что нервная дрожь, пробиравшая его в холле, прошла. Здесь, за закрытой дверью, при ярком свете, среди блеска кафеля он почувствовал себя в покое и безопасности. Как будто по заказу, на память пришел эпизод из виденного лет двадцать назад американского фильма: в какую-то контору приходит банда убийц и кладет из автоматов всех подряд, кроме парня, который за минуту до этого пошел в туалет и там переждал нападение.

Это было немного смешно, но Владимир и вправду подумал о том, чтобы остаться здесь, в своем убежище, и переждать возможные катаклизмы. Чуть поразмыслив, он все-таки решил вернуться к остальным — Макс, обнаружив его отсутствие, начал бы поиски. Да и насчет кино тоже неувя-зочка: Владимир вспомнил, что в том фильме, который назывался «Три дня Кондора», парня все-таки убили. Прямо в туалете.

Владимир вздохнул, поднялся и застегнул брюки, а потом нажал на ручку слива. Шума воды он не услышал, потому что грохот от взрыва мины, заложенной в бачке унитаза, перекрыл все остальные звуки.

Владимира будто переломило в пояснице — вся верхняя часть его туловища мгновенно была разметена по комнате бесформенными кровавыми кусками. Когда Макс вышиб дверь ударом ноги и ворвался в туалет, то он увидел останки своего хозяина, разбросанные силой взрыва в радиусе двух метров от унитаза. От Владимира Чернова остались неповрежденными лишь ступни в мягких кожаных туфлях фирмы «Гуччи».

Часы «Роллекс» с разбитым стеклом и разорванным браслетом валялись в углу. Их остановившиеся стрелки показывали двадцать часов двадцать пять минут.

Макс встал в дверном проеме ванной комнаты и загородил своей могучей спиной зрелище страшного конца Владимира Чернова.

— Отойдите отсюда, — сказал он напиравшим сзади Лине и Светлане.

— Что? Он — тоже?!

— Да, здесь была мина.

— О Боже! — Светлана схватилась за голову и привалилась к стене. — Что же делать?! Что теперь будет?

— Если честно, то не знаю, — Макс закрыл дверь в ванную комнату и повернулся к женщинам. — Ясно одно: любой шаг в этом доме может привести к гибели. Мы с Линой только что едва не попали на такую же мину-ловушку. Сколько их еще здесь — знает только тот, кто их ставил.

— Ну и что же делать? — Теперь этот вопрос задала Лина.

— Снова пойду наверх, но один. Вы останетесь в холле, там, как мне кажется, ничего опасного нет.

— За исключением еды, — уточнила Светлана.

— Не знаю, не уверен, что еда отравлена. На всякий случай, не трогайте там ничего.

— Кстати, — Лина огляделась кругом, — раз уж мы в этом крыле, то, может, осмотрим тут комнаты?

— Хорошо, — согласился Макс и тронул носком ботинка ближайшую дверь. Она со скрипом приоткрылась. Лина шагнула за порог и опытной рукой нащупала в темноте выключатель. Комната оказалась почти пустой, за исключением валявшихся в углу двух сломанных стульев. Окно было зарешечено.

Следующую дверь Макс открывал так же осторожно… И снова здесь их встретили темнота и тишина. Лина шагнула было вперед, но Макс остановил ее.

— Погоди. Что-то здесь…

Он вступил в комнату, провожаемый тревожными взглядами женщин. Его насторожил запах, ударивший в ноздри сразу, как только распахнулась дверь.

Макс сделал всего пару шагов от двери и вдруг понял, откуда исходит этот навязчивый сладковатый аромат, становившийся все сильнее с каждым шагом в глубь комнаты.

Он остановился, и вовремя: еще шаг — и ноги человека, подвешенного к потолку, ударили бы его по лицу. Макс посветил перед собой зажигалкой и увидел поношенные сандалии на ногах мертвеца.

— Включи свет, — скомандовал он Лине. — Но только без истерик.

Истерик не было: зрелище смерти стало уже привычным за последние два часа. Мужчина лет пятидесяти, одетый в спортивный костюм и старомодные сандалии с дырочками, висел в петле, очевидно, уже несколько дней, поэтому запах в комнате стоял специфический.

— Кто это? — спросил Макс.

Лина вгляделась в лицо повешенного, и, хотя боль и смерть исказили черты этого человека, тем не менее она узнала его:

— Это и есть Василий Иванович.

— Нашелся, значит…

— Ты думаешь, он сам покончил с собой?

— Нет, — покачал головой Макс. — Так я не думаю. В этом доме сами не погибают, тут есть желающие оказать эту дружескую услугу.

— Так ты думаешь, что в доме кто-то есть?

— У меня такое чувство, что за мной постоянно наблюдают… Хотя, может быть, это просто нервы…

Они вернулись в холл. Увидев свою дочь, все так же занятую игрой, Светлана обеспокоенно сказала:

— Мне кажется, она просто не понимает происходящего вокруг. Мыслями она не здесь, а где-то в совершенно другом месте… Как ей объяснить, насколько все это серьезно и опасно, в том числе и для нее?!

— Может, и не надо ничего объяснять. Если ей, как и нам, осталось всего несколько часов, то пусть она играет… — предложила Лина.

— Да и вряд ли ей угрожает какая-то опасность, — добавил Макс. — Ведь ее нет в списке.

— Но тебя тоже нет в списке. И ты думаешь, что ты в безопасности?

— Про себя я так не думаю.

— К тому же дом будет уничтожен в полночь независимо от того, кто в нем находится — виновные или невиновные…

— На этот счет у меня большие сомнения, — возразил Макс. — Уничтожить такую громадину? Тут нужно хорошо постараться и заложить такое количество взрывчатки… Это же не сарай, все стены в полтора метра толщиной. А я пока, сколько по дому ни ходил, никаких мин, проводов и прочего добра не видел.

— Так что же это, вранье?

— Не знаю. Остается еще второй этаж, куда мы никак не доберемся.

— И подвал, — добавила Лина.

— Тут есть подвал?

— Наверное. Такой дом — и без подвала?

— Тогда нас ожидает бесчисленное количество сюрпризов, — мрачно заметил Макс.

Светлана подошла к дочери и опустила свои ладони на ее плечи.

— Что, мама? — спросила Алиса, продолжая щелкать кнопками.

— Алиса, ты понимаешь, что здесь происходит?

— А что, мама?

— Ты видишь, что случилось с дядей Димой? — Тело Дмитрия Чернова лежало всего в нескольких шагах от девочки. Алиса кивнула:

— Да, мама, я видела, дядя Дима умер.

— Он не умер, Алиса. Его убили.

— Убили?

— Да. Так же, как и дядю Володю.

— Его тоже убили? Ты не шутишь?

— Нет, не шучу. Твоего дедушку тоже убили. А все мы заперты в этом доме, и нам угрожает опасность.

— Нас тоже могут убить?

— Да. Поэтому я…

— Мама, а ты ничего не путаешь? Это как будто в кино. Ты много смотришь телевизор, и вот…

— Нет, — перебила ее Светлана. — Это все по-настоящему. Это не кино и не игра. Есть люди, которые хотят нас убить. Тебя, меня, тетю Лину…

— А где они, эти люди?

— Их не видно, но…

— Мама, я же говорю, что ты насмотрелась телевизора, — сосредоточенно ответила Алиса. — Если ты не видела этих людей, то откуда ты знаешь, чего они хотят? Откуда ты знаешь, что именно они убили дядю Диму и дядю Володю?

— Алиса, оторвись на минуту от своих игрушек, — резко сказала Светлана. — Все это очень опасно и очень серьезно.

— Мама, когда тебе будет угрожать настоящая опасность, пожалуйста, скажи об этом мне.

— Что? — не поняла Светлана.

— Когда тебе будет угрожать конкретная, а не выдуманная опасность, скажи об этом мне.

— И что тогда?

— Я постараюсь что-нибудь для тебя сделать. Как-никак, в игре «Уоркрафт» я прохожу до одиннадцатого уровня, а больше у нас в классе никто этого сделать не может. И для тебя что-нибудь придумаю…

— Ясно.

Светлана отошла от дочери с полной уверенностью, что ребенок окончательно тронулся от компьютерных игр и чрезмерных нагрузок в школе. «Надо будет поговорить с классной руководительницей», — озабоченно подумала Светлана и тут же вспомнила, что о такой беседе ей остается только мечтать.

Она опустилась в кресло, подавленная и усталая. Алиса права, все это скорее напоминает кино, но никак не реальную жизнь. Точнее, реальная жизнь осталась в нескольких метрах от нее, за окном, за воротами усадьбы.

Там можно было купить в кассе билет и уехать на электричке в Москву, напрочь забыв о каких-то там тайных организациях с их дурацкими целями и приговорами.

Но Светлана сидела за столом в холле загородного дома ее приемного отца, рядом лежал ее двоюродный брат, отравленный быстродействующим ядом, а чуть дальше по коридору в инвалидном кресле с изуродованной головой сидел и сам Леонид Владимирович Чернов — это была реальность. И в такой обстановке существование неких тайных организаций отнюдь не казалось дурацкой шуткой.

Она посмотрела на часы: пятнадцать минут десятого. Пошел третий час после объявленного приговора. Пока самым невероятным образом приговор исполнялся абсолютно точно: два часа и два убитых члена семьи Черновых. Светлана тяжело вздохнула и откинулась на спинку кресла. Часы продолжали тикать, и каждое движение секундной стрелки сокращало срок отпущенной ей земной жизни. Она смежила веки, стараясь расслабиться и достичь покоя, необходимого в такие моменты. Ей хотелось внушить себе, что даже если жизнь для нее сегодня закончится, то после себя она оставит этому миру… Что? Светлана основательно задумалась над этим вопросом и не сразу услышала странный звук. Вначале она подумала, что стучит в висках. Но незнакомый и пугающий шум все нарастал. Светлана поняла, что он исходит извне, и открыла глаза.

Макс и Лина тоже с удивленным и настороженным видом прислушивались к непонятному то ли шуршанию, то ли жужжанию, которое доносилось со стороны левого крыла дома. Непонятный шум приближался, Макс поднял пистолет, а Лина мучительно пыталась вспомнить, что же это ей напоминает:

— Это похоже… Это…

В тот миг, когда производивший шум предмет показался на пороге холла, пистолет в руке Макса непроизвольно опустился, Лина всплеснула руками и вскрикнула — настолько очевидной и в то же время невероятной оказалась разгадка.

С легким скрипом в холл въехало старенькое инвалидное кресло, колеса которого вращались усилиями худых и жилистых рук Леонида Владимировича Чернова.

— Папа? — не веря своим глазам, спросила Лина. — Папа, как же…

Не доезжая трех шагов до стола, кресло остановилось, старик выпрямился и внимательно осмотрел сидевших за столом Светлану и Алису, стоявших рядом Лину и Макса, лежавшего у двери Дмитрия.

— Похоже, я несколько поторопился, — негромко сказал Чернов.

— Папа, что здесь происходит? — Лина шагнула навстречу отцу, но тот отрицательно замотал головой:

— Стой там, где стоишь. Так будет лучше.

— Я не понимаю… — начала было Лина, но старик сказал что-то уж совсем странное, и она в растерянности замолчала.

— Почему все стало так плохо? — спросил негромко как бы самого себя Чернов. — Все так хорошо начиналось, а кончилось не по-людски…

— О чем вы, Леонид Владимирович? — рискнула подать голос Светлана и тут же поняла, что лучше бы она этого не делала: в коротком ответном взгляде Чернова содержалось столько откровенной ненависти, что Светлана тут же опустила глаза, будто провинившаяся школьница.

Макс внимательно оглядел старика: почти до груди он был прикрыт шерстяным пледом, но не тем, что был на трупе в дальней комнате. На коленях у Чернова лежала какая-то книга, и, присмотревшись получше, Макс понял, что это альбом семейных фотографий.

Старик ласково гладил сухой ладонью дерматиновый переплет и повторял:

— Все так хорошо начиналось… Так было славно…

Макс решил, что старик слегка впал в маразм и сделал едва заметный шаг по направлению к инвалидному креслу, но Чернов это немедленно заметил:

— Стой, где стоишь. Не надо ко мне приближаться.

— Мне кажется, что вам нужна помощь, — пояснил свои намерения Макс.

— Х-х-х, — раздалось в ответ. — Уж я-то знаю, кому в этом доме нужна помощь.

— Но действительно, — вмешалась Лина. — Все это очень странно. Мы так беспокоились за тебя. Мы нашли какого-то человека в твоем кресле, мертвого… А потом появляешься ты и бормочешь что-то непонятное…

— Я не бормочу, — резко ответил Чернов. — Я разговариваю сам с собой, потому что ни с кем из вас у меня нет ни малейшего желания говорить. Я смотрю на эти старые фотографии и думаю: как же все хорошо начиналось — круглые веселые мордашки, штанишки в цветочек, бантики, игрушки… Папина радость, одним словом.

— Так чем же ты недоволен?

— Да тем, во что все это превратилось! — раздраженно буркнул Чернов. — Я столько раз думал за последние годы: что, когда я сделал не так? Почему мои милые прекрасные дети превратились в отъявленных сволочей и паразитов?!

— Папа, — нахмурилась Лина. — Я все это уже неоднократно слышала от тебя…

— И послушай еще: без совести, без морали, без какой-либо нравственной опоры в жизни — это вы все! Цепляетесь за выгоду, за деньги, готовы ради этого на любую гадость и мерзость! Вилять голым задом перед толпой мужиков — пожалуйста! — при этом он посмотрел на Лину, но она выдержала его взгляд. — Продать Родину ради какого-то черножопого самца — пожалуйста! — Светлана настойчиво смотрела в пол и не смогла оценить всей злобы, направленной в ее сторону. — Все загубили, все предали, ничего не осталось не опоганенного вами! Как будто не дети вы мне, как будто какие-то бляди подзаборные вас воспитывали, а не я!

Старик слегка запыхался, и, пользуясь этим, Лина спросила:

— Если ты по-прежнему нас ненавидишь, зачем же ты нас сюда пригласил?

Чернов презрительно посмотрел ей в глаза, и Лина угадала ответ еще до того, как он прозвучал:

— Как зачем?! Меня жгло изнутри все эти годы сознание того, что я породил ублюдков, которые поганят все вокруг себя, несут порчу и грязь! Я понял, что должен с этим покончить — именно я, раз я дал вам жизнь, воспитал и выкормил вас! Я несу ответственность за то, что вы стали не такими, как я хотел!

— Ты позвал нас сюда для того, чтобы убить?

Старик согласно молчал.

— Убить своих детей за то, что они выросли не такими, как хотелось тебе? За то, что они живут той жизнью, которую избрали сами, а не той, что хотел навязать им ты?

— Я пытался поставить вас на правильный путь, — спокойно объяснил старик. — Но что-то тут не заладилось.

Может, не на той женщине я женился в свое время, надо было мне посерьезнее подойти к этому вопросу. Но видишь, Ангелина, я не перекладываю всю ответственность на вас. Я готов признать свои ошибки и лично исправить их. Так сказать, смыть кровью…

— Мне все понятно… — проговорила Лина и, скрестив на груди руки, продолжила: — Нам тут Володя пытался доказать, что ты на старости лет одумался и решил жить с нами по-человечески. Теперь-то ясно, что ты не мог исправиться. Ты все еще ненавидишь всех нас за то, что мы не такие, как ты.

— За то, что вы не люди, — ласково возразил ей отец.

— И ты придумал весь этот цирк с письмами, сочинил какую-то историю про тайную организацию… Зачем? Ты спятил?

— Я умнее всех вас, вместе взятых, — чеканя каждое слово, ответил Чернов. — Я дал вам возможность умереть просто и быстро. Но почему-то вы не стали поднимать рюмки за здоровье запаздывающего отца. И выиграли на этом еще несколько часов своей жалкой жизни, — Чернов кивнул на бутылку с водкой, к которой Дмитрий не успел приложиться. — В этой комнате и в коридорах я поставил микрофоны, а сам сидел и слушал, как вы писаете в штаны от страха. Хорошенький такой радиотеатр. Я написал пьесу, а вы играете роли. Я хотел, чтобы вы испугались и осознали всю никчемность прожитых вами жизней!

— А как насчет угрозы уничтожить дом в двенадцать часов ночи? — поинтересовался Макс.

— Ты еще кто такой? — пренебрежительно бросил Чернов. — Тебя я не звал, так что сдохнешь сверх плана.

— Но вначале я застрелю вас, — Макс показал старику пистолет.

— Ага, стреляй, — усмехнулся Чернов. — Ты же будешь до последнего момента надеяться, что вырвешься отсюда. А только я знаю, как отсюда выйти до полуночи. Это очень ценное знание, потому что в полночь все здесь взлетит на воздух. Вы так захотите, чтобы я поделился этим знанием. А вот хрен вам! Столько лет вы считали меня идиотом, а себя — гениями! Правда, Ангелина? Ты же звезда? По верчению голой жопой! Тут нужно большое умение… Вот теперь побудьте вы дураками. А я буду умным.

— А ребенок? — Макс показал на Алису. — Вы хотите, чтобы и ребенок погиб?

— Это не ребенок, это ублюдок. Смешанные браки — это мерзость… Не думал я, Света, что похоть так затуманит тебе мозги. Хотя что с вас, баб, взять…

— Подонок, — негромко сказала Лина.

— Вот видишь, ты ничему не учишься в этой жизни, — возразил ей отец. — Ты не усваиваешь уроки, которые преподносит тебе судьба. Даже когда жить осталось всего… — он выпростал из-под пледа левую руку и посмотрел на часы. — А осталось-то совсем мало: не больше двух часов. Кстати, — он снова засунул левую руку под плед. — Уже без пяти десять, а вас здесь так много.

И прежде чем кто-либо сумел осознать смысл этой реплики, раздался негромкий хлопок, а от пледа пошел легкий дымок. Макс схватился за живот, пробитый пулей, и тяжело навалился на стол.

Хрипя и царапая ногтями поверхность стола, Макс отчаянным усилием попытался встать на ноги, но не смог и рухнул на пол. Он умирал, запрокинув назад голову, и Лина завороженно глядела, как все реже и реже бьется жилка у него на шее.

— Вот так-то оно лучше, — нарушил тишину Чернов и извлек из-под пледа пистолет с глушителем. — А то все угрозы, угрозы. Плед, правда, попортил, ну да ладно…

— Не надо на меня так смотреть, — попросил он Лину. — Вот и здесь ты ведешь себя не так, как должна бы примерная дочь. Этот амбал угрожал мне, твоему отцу. Я чудом спасся, и где же радость на твоем лице?

— Кого ты посадил в то кресло вместо себя? — думая о своем и ненавидяще глядя на старика, спросила Лина. — Кого ты еще убил?

— Даже не знаю. Мне нужен был человек примерно моего возраста, похожего телосложения… Вот и встретился мне тут один, попросил подвезти. Колхозник, наверное. Ты, должно быть, так обрадовалась, когда нашла меня с дыркой в башке, да?

Лина промолчала.

— А что ж ты не спросишь, как же это ты, папа, катался? Я, как Василия Ивановича-то пристроил, сам стал все делать. А как же иначе… Есть у меня препарат, что-то вроде наркотика, колешь его в ноги — и можно с час ими шевелить. Потом болят, правда, сволочи… Так что оцени, дочь, папины труды: на что я ради вас пошел, на какие страдания! Сам на машине ездил, колхозника этого поджидал. Ваську подвесить — тоже не так просто. Все для вас старался, чтобы впечатление произвести…

— Ты старался для своих сдуревших мозгов.

— Ну зачем ты так… Сколько я всего придумал! Ты оценила? Особенно там, на горшке. Кто на нем сидел, Вовка, что ли? Наконец-то я из него все дерьмо вышиб! — Чернов рассмеялся довольным скрипучим смехом.

— А сам ты тоже хочешь взорваться вместе с домом?

— Да ты никак о здоровье моем заботишься? — расплылся в улыбке Чернов. — Вот спасибо, вот порадовала старика отца напоследок! Да, пора мне на покой. Устал я за последние дни, набегался. Спектакль мой удался на славу, грех жаловаться. Детей повидал, чтоб вам пусто было, сволочи… Что еще мне делать на этом свете? Кстати, для Родины своей тоже благое дело устроил сегодня.

— Это какое же? Сыновей своих убил?

— Ну, и это неплохо, и это мне зачтется. Я одного гада-предателя к себе в гости позвал, он аж из Англии приперся. Думал его вместе с вами заставить побегать по дому, да не выдержал — по дороге сюда он поджарился. Костенко ему фамилия…

— И мы теперь с тобой будем здесь до полуночи сидеть и ждать?

— Можно, конечно, в соответствии с моим замыслом продолжать постепенную ликвидацию: сейчас Светку, через час дочку ее или тебя. Да уж ладно, посидим по-домашнему, дождемся все вместе.

— Вот спасибо.

— Ну я же не злодей какой, — развел руками Чернов. — Я строг и справедлив. Жаль только Аркашку твоего не удалось прищучить. Куда мужа-то дела?

— Дела у него.

— Вот жалость-то! А то бы он тут понервничал! Натура тонкая, артистическая-педерастическая, правда?

Лина поморщилась — ее связь и последующий брак с Аркадием были вынужденной жертвой на раннем этапе ее карьеры. Уже три года они жили раздельно и общались только по работе. Образ жизни Аркадия ее раздражал, но сейчас Лина испытала какое-то подобие радости за мужа: он продолжит свои кривляния и скандальные похождения. Жизнь закончится только для Лины.

— Папа…

— Что, Ангелина?

— Отпусти ребенка.

— Ты за кого меня принимаешь? За дурака? Напрасно… Кажется, я не давал к этому повода и переиграл сегодня вас всех.

— В чем виноват ребенок? Какие у тебя претензии к Алисе?

— Во-первых, это будет наказанием для Светки. Пусть мучается вдвойне. Во-вторых, яблоко от яблони недалеко падает. Вырастет — будет такая же дура и проститутка, как мать. Лучше уж выжечь всю эту мерзость каленым железом раз и навсегда!

Увлеченная разговором с отцом, Лина не заметила, что мать и дочь уже некоторое время ведут неслышную беседу, едва заметно шевеля губами.

— Алиса, теперь ты поняла? — Светлана сидела все так же, уставившись в пол, и ее лица не было видно Чернову, занятому полемикой с Линой.

— Это серьезно, — согласилась Алиса.

— Что делать?

— Нам мешает он?

— Да.

— Его надо убрать?

— Да.

— Я подумаю.

— Мало времени.

— Я понимаю, — Алиса быстро осмотрела старика в кресле, который размахивал пистолетом, что-то втолковывая своей неразумной дочери, стол перед собой и холл в целом. Потом снова уткнулась в «Геймбой» и зашевелила губами:

— Зажигалка.

Светлана медленно перевела взгляд на стол, увидела лежащую на нем зажигалку и кивнула дочери.

— Возьми.

Светлана медленно подвинула правую руку к зажигалке и накрыла ее ладонью. Никто этого не заметил.

— Спирт.

Светлана посмотрела на стоящую прямо перед ней бутылку спирта «Рояль».

— Нужен фитиль.

Голова Светланы оказалась неожиданно пустой, там не было ни одной подходящей идеи насчет фитиля, пока она не заметила, что ногтями бессознательно сцарапывает бумажную наклейку с бутылки. Ей удалось снять наклейку почти неповрежденной, и она стала как бы механически скатывать этот бумажный прямоугольник в тугую трубочку.

— Выпей.

— Что?

— Сразу нельзя. Пей, а потом жги.

Светлана почувствовала, как во рту у нее действительно пересохло. Нетвердой рукой она схватила бутылку со спиртом, открутила пробку, та упала на стол и ударилась о соседнюю бутылку. Раздался легкий звон.

Светлана застыла с бутылкой в руке, как преступник, застигнутый на месте преступления.

Леонид Владимирович и Лина посмотрели на нее: первый — с презрением, вторая — с недоумением и жалостью.

— Ты еще и алкоголичка, — бросил ей Чернов. — Ну напейся, чтоб не страшно умирать было.

И он повернулся к Лине.

— Давай, — скомандовала Алиса.

Светлана поднесла ко рту тяжелую бутыль и сделала маленький глоток, которого оказалось достаточно, чтобы обжечь ей внутренности и ударить будто кувалдой по мозгам. Она едва не закашлялась, но смогла сдержаться.

Все еще держа бутылку у рта, она вставила в горлышко скатанную этикетку, чтобы та погрузилась наполовину в спирт, а верхний ее конец торчал наружу. Потом медленно, очень медленно — так ей казалось, щелкнула зажигалкой, со второго раза появился слабенький огонек, который она поднесла к фитилю. Тот вспыхнул неожиданно ярко, и все последовавшее за этим заняло доли секунды.

— Бросай! — крикнула Алиса, и Светлана неуклюже, двумя руками от груди, швырнула бутылку в Чернова.

Тот обернулся на крик девочки и успел лишь раскрыть от удивления рот, но не больше. Бутылка упала к нему на колени, старик протянул руку, чтобы смахнуть ее…

— Ложись! — продолжала отдавать команды Алиса и сама скатилась с кресла под стол. Светлана неуклюже плюхнулась рядом, в то время как Лина не отводила глаз от отца.

Взрыва не получилось, но бутылка разлетелась на куски, и в следующий миг Чернов оказался в центре всепожирающего пламени. Он все-таки смахнул с колен осколки бутыли, но было поздно — Леонид Владимирович горел заживо.

Он закричал. И этот крик перешел в вой, полный боли и ненависти, Лина отвернулась, и вдруг раздался уже знакомый хлопок. Пуля ударила в соседнее с ней кресло, где некогда сидел Дмитрий. Лина увидела, как отец встал на ноги и, горя как факел и вопя от боли, направляет на нее пистолет. Она не отвела взгляда. Пистолет выпал из рук умирающего, он опустился в кресло и больше из него не поднялся.

Глава двенадцатая, повествующая о находках и потерях

Лина сидела за столом, уткнувшись лицом в ладони. Она была словно в обмороке, то ли от запаха горелого человеческого тела, то ли от нервного напряжения последних часов.

Светлана, стараясь не смотреть на останки Чернова, таскала воду в графинах и заливала пламя.

— Все это зря, — негромко произнесла Лина.

— Что именно? — устало спросила ее двоюродная сестра.

— Мы все равно отсюда не выйдем.

— Почему вы так думаете?

Лина удивленно обернулась на голос.

— Алиса, ты еще и разговариваешь? Надо же…

Девочка держала в руке слегка оплавившееся прямоугольное устройство, напомнившее пульт дистанционного управления телевизором.

— Что это?

— Это — ключ, смотрите, здесь есть кнопка «Дв». Проверим?

— Если только ничего не взорвется…

Алиса нажала на кнопку, и замок входной двери коротко щелкнул.

— Вот и все.

— Так просто, — Лина покачала головой. — Так поздно… — Она посмотрела на Дмитрия, на Макса, на дымящееся кресло.

Уходя из этого дома, они оставляли за собой только мертвых. Здесь, где их пыталось сожрать привидение из прошлого, им нечего было больше делать.

Лина вела машину. Алиса почти сразу задремала на заднем сиденье. Свежий воздух выветрил запахи смерти, а время выветрит воспоминания. Когда «вольво» выбралась с проселочной дороги на шоссе, Лина подумала, что еще успеет до начала показа прийти в себя — его нельзя было пропустить…

В полночь они были уже далеко от Варенина и не могли видеть, как совершается последнее действие в спектакле, задуманном Леонидом Владимировичем Черновым: особняк дрогнул, но устоял. Макс был прав: стены оказались слишком прочными. Обрушилось вниз перекрытие между этажами, похоронив мертвые тела. И теперь вошедшего в этот дом, прекрасно сохранившийся снаружи, ждало шокирующее зрелище — внутри не было ничего.

Только развалины и пыль.