В новом томе собрания сочинений Василия Михайловича Пескова мы продолжаем публикацию заметок из рубрики «Окно в природу» и знакомим читателей с удивительными и мужественными людьми, встречавшимися Пескову в его журналистских поездках. Например, с историей двух русских мореходов Медведевых, которые вблизи Австралии потерпели аварию и более пяти месяцев были игрушкою океана.
1.0 — создание fb2 из djvu
В последних томах собрания сочинений Василия Михайловича Пескова, если вы обратили внимание, заметки из «Окна в природу» стали несколько больше по объему. А секрет прост: в «Комсомолке» в конце девяностых прошлого века стало выходить пятничное приложение, в народе быстро получившее прозвище «толстушка» — за количество страниц.
И вот Василий Михайлович со своею рубрикой перебрался из основной ежедневной газеты туда. Это отдельная и довольно забавная история. Я наткнулся на нее на нашем сайте «Комсомолки» kp.ru. Там ее рассказывал Владимир Мамонтов, который именно в момент прихода Пескова в «толстушку» ее и возглавлял. Давайте вместе прочитаем:
«…Если честно, глядя на первые наши номера (а делали мы их впятером против остальной ежедневной «Комсправды» числом этак под триста), только очень прозорливый человек мог предположить, что успех придет.
Шли на ощупь, проваливались в бездны. На планерке, когда вышел наш первый номер, стояла мертвая тишина, прерванная вздохом Ядвиги Юферовой: «Ну что, до такого мы еще не опускались».
Мы сидели на задворках знаменитого шестого этажа, все в маленьком ньюсруме, начальники с подчиненными наперекосяк… Мы ж были не дураки — и понимали, что сваяли не шедевр. И тут к нам пришел Василий Михайлович Песков.
— Привет, — сказал он. И снял кепку. Василий Михайлович задолго до Лужкова (бывшего мэра Москвы. — Ред.) ходил в кепке. А также в подтяжках. Он не был элегантен, врать не надо, и штаны его глажены бывали через раз, но в целом был образ. Стиль. Мы расчистили ему стул.
Василий Михайлович был легенда… Он с 1956 года работал в «Комсомольской правде». Мне было четыре года, а он работал уже в «Комсомольской правде».
— Я вот чего подумал, ребята, — сказал Песков. — А отдайте-ка мне полосочку под «Окно в природу». В вашей этой… пятничной.
Алексей Ганелин, а он олицетворял всегда у нас противоход и тягу к новому, открыл рот, и я подумал, что сейчас все и решится.
— А запросто, Василий Михайлович, — сказал Алексей. — А вот милости просим.
Я представил, как вся ревностная «остальная» «Комсомолка» завтра неровно облезет, обсуждая, что Песков ушел «к ним», и мысленно зааплодировал Ганелину.
— Полосочка, конечно, у вас маленькая, — вздохнул Песков. — А-три.
— Зато тираж у нас будет аж три. Аж три миллиона, — сказал я, поскольку отвечал за проект и врать-мечтать имел полное право.
— И пишете вы, конечно, черт знает о чем, — продолжал Василий Михайлович, как бы не слыша. — Кстати, Асламову вашу читал… Нет, ну… Эта тема… Ей близка! Она… Хорошо пишет, чертовка!
Песков разулыбался и рассказал анекдот. Анекдот удивительно подходил к теме Дарьи Асламовой (в те годы она была известна по своей книге-«бомбе» «Записки дрянной девчонки». — Ред.) и по закону не может быть рассказан в средстве массовой информации.
— Так это, — сказал он, когда мы громово, до кашля, до икоты отсмеялись за все унижения этого дня, за все волнения. — Я приношу полоску? Но чур без рекламы.
— Конечно, — сказал я, дивясь искренности собственного тона.
Он сел, и мы обсудили какие-то технологические мелочи. А также и не мелочи: он попросил, чтобы его стилистика не изменялась: фотография, неброский, но точный заголовок, интонация — не надрывная, не зазывная, а оторваться невозможно. Мы сделали Василию Михайловичу душевный бутерброд.
— Что я хочу сказать? — начал Василий Михайлович. — Вот я всю свою жизнь воевал за то, чтоб маленькая речка моего детства стала опять чистой. Я исписал кучу листов бумаги, которые перепечатывали машинистки, правя мои ошибки, а я не стесняюсь сказать, что как сын машиниста и крестьянки делаю ошибки, и спасибо бабе Кате, великой комсомолкинской машинистке, что она их исправляет. Но вот пришли дни, когда моя речка опять чиста, в ней есть рыба, а вокруг тишина. Рад ли я? Нет. Ибо стали заводы моей страны. Испарилась ее сила. И река, которая стала чистой такой ценой, не радует меня.
Я бы порадовался, если бы сила ее была такова, что и сталь — и чистая вода. И ракета, и земляника. За вами, конечно, сила, чего там, други. Новая жизнь. Вы думаете, что вас пятеро тут? Да вы же на всей газете, как на грибнице, стоите. Имейте это в виду. Думаю, я вам не помешаю. Верно ведь?
— Честно говоря, вы нам сильно поможете, — сказали мы, — на фоне нашего сегодняшнего триумфа.
Он засмеялся довольно, поскольку он, конечно, был удивительный человек: и хитринка его была народная, и открытость дипломатическая, и свет не прожекторный, а ровный и верный. Ох, пригодился бы свет — хоть газеты реформируй, хоть РАИ, хоть Минобороны. Но это к слову.
Точно могу сказать: все эти годы новой жизни «Окно в природу» выходило в «толстушке» единой и неделимой «Комсомольской правды»…
Снимок сделан за три-четыре секунды до боя. Бой я тоже снимал, но на снимках трудно что-либо понять: распущенные крылья, перекрещенные шеи — азартная свалка. Тут же за мгновенье до боя мы видим нечто подобное строю. Видим две группы. Гуси очень похожи, но опытный глаз сразу же отличает бойцов, остальные — поддержка, «болельщики». Среди них непременно должна быть «любка» — подруга бойца-гусака. Без присутствия «прекрасных дам» гусаки проявят равнодушье друг к другу.
Но если «любка» подает голос, подбадривает — гусак немедленно ринется в бой.
Гусиные бои — забава старинная и только российская. В других землях тешатся схватками петухов, перепелов, баранов, грызней собак, крысиными гонками, сраженьем бойцовых рыбок, тараканьими бегами, в литературе, в стихах и музыке воспета знаменитая коррида.
Гусиная потеха не лучше и не хуже других. Когда люди еще не сидели у телевизоров, чем было себя потешить деревенскому человеку? Хороводами, вечерними посиделками, красочными свадьбами, кулачными боями и боями гусиными. Едва ли не в каждой деревне тульской, калужской, рязанской, курской, нижегородской земли в марте месяце тешились азартными зрелищами. Гусиным краем России сегодня почитаются курские земли — летом луга тут белым-белы от гусей. А бои сохранились только в нижегородских — на Оке в Павлове и вот в нескольких селах за Волгой. Тут тоже «свеча догорает», но есть еще и азартные люди, и азартные гусаки.
Несколько лет собирался съездить на это ристалище, но по разным причинам в третье мартовское воскресенье был чем-то срочным занят.
А в этот раз друг — подмосковный птицевод Николай Иванович Золотухин — сказал: «Брось все, поедем!»
И вот едем в Нижний через Покров, Петушки, Владимир. Ночью блуждаем по окраине города в поисках дома одного здешнего гусятника. Нас терпеливо ждали — ужин, сладкие «гусиные» разговоры, хожденье с фонариком к загону, где сдержанно гогочут дородные серые птицы.
Приехавших четверо. Кроме нас с Николаем Ивановичем, двое шоферов из-под Курска, тоже гусятники, мечтают возродить «потеху» на Черноземье. В Нижний гусей своих переправили загодя и сейчас пытаются их отличить от всех остальных…
Утро солнечное — с писком синиц, с капелью, с сорочьими играми, с белой бороздой самолета на небе. Попив чайку и погрузив большие корзины с гусями, едем на Волгу и через час прибываем в деревню Поповка. Подъезжают и подъезжают гусятники. Богатые из автомобилей выносят корзины и короба с птицами, бедняки привезли свои сокровища на салазках.
В остальном — равенство, герой тот, чей гусь победит.
Образуются пары соперников: «Ну что, пустишь против моих?» — «Не возражаю, давай…»
Кое-какие пары определились заранее. И есть соперники давние — чей-то гусь проиграл года четыре назад, и вот теперь хозяин привез нового и очень надеется на него. В центре внимания семья старейших гусятников Мироничевых: дед Алексей, сыновья — Владимир и Павел и внук Иван. У каждого свои гуси, у семьи в целом — счеты с такой же династией.
Рассказывают: давние соперники могут не дождаться большого ристалища и прямо во дворе сводят своих воспитанников. При этом для куража могут быть ставки денежные. И немаленькие. Иногда ставки в азарте делают «на миру». Отец приютившего нас Александра Чивикина был страстным гусятником. На боях в 61-м году, выпустив своего гусака, он положил на снег тысячу рублей: «Кто?» Тридцать пять лет назад это была очень высокая ставка. Нашелся кто-то такой же азартный. И проиграл.
Сейчас обедневший гусятник шепнет соседу: «Ну что — на банку?» После боя «банку» тут, на снегу, и «раздавят», закусив хлебом и салом.
Гуси об этих страстях человечьих, конечно, не ведают. Их драки — предписанье Природы, гуси не знают: огорчили хозяина или же осчастливили.
У всякого состязанья есть правила. И у гусятников они есть. Нельзя, например, ставить старого гуся против молодого, неопытного. Переходник (двухлеток) должен сражаться с ровесником, трехлеток — с трехлетком, и только после пяти лет все гуси считаются равными в силе и опыте.
Есть на ристалище в согласии выбранный знаток баталий — нечто вроде судьи. Он следит за всеми тонкостями поединка, определяет победителя, улаживает споры, недоразуменья. По его сигналу в круг, образованный двумя сотнями людей, выпускают сейчас первую пару соперников. Страсть гусей к мартовским дракам так велика, что схватка начинается сразу. Гусаки хватают друг друга клювами за сгиб крыла, стараются прижать, припечатать к земле, ударить своим крылом — гусаки пятятся, наступают, заставляя зрителей то делать круг шире, то сузить.
Гусыни в это время своих возлюбленных поддерживают страстными голосами. Иногда в азарте они могут клюнуть друг друга. Но всерьез не сцепляются: драки — дело мужское. Гусаки же полны решимости победить: молотят друг друга крыльями, но главное — клюв.
Кто рос в деревне, знает, как больно гусак может ущипнуть за мягкое место. Сгиб же крыла у птицы особо чувствителен к боли, и поединок часто решает невозможность терпеть эту боль. Ослабший вырывается и бежит.
«Ушел! Ушел!» — приветствует победителя крут болельщиков. Победитель гордо направляется к «даме сердца». А побежденный? Он свою подругу теряет? Нет. Гусыня спешит за возлюбленным, есть у нее утешенье, знаки вниманья и все остальное, что полагается в их отношеньях.
Между тем на арене еще одна пара. Тут дело принимает другой оборот. Один из гусей решил, что лучше донять противника, потянувшись клювом к его голове. В гусином мире это, возможно, один из хороших приемов, но в человеческих правилах боя это недопустимо.
«По шубе пошел! По шубе!..» — кричат болельщики, наблюдая, как гусь теребит на спине противника перья. «Голова! Голова!..» — это значит: гусак норовит нанести «запрещенный» удар. После трех замечаний насчет «головы» гуся дисквалифицируют, и победа, не очень, как я понял, почетная, присуждается тому, кто правил не нарушал. Еще большее прегрешение в драке — схватить противника клювом за лапу.
Возможно, для птиц это норма, но тут, сейчас — вопиющее нарушение правил, понятное всем.
«Нога! Нога!..» Хозяин гуся тоже понимает, что это позор, и поспешно прячет бойца-бедолагу в корзину.
Побежденный и нарушитель правил никогда больше в боях не участвуют. «Приезжайте, будет гусь с яблоками!» — скажет хозяйка дома, приглашая гостей. А победителя все запомнят.
Бывали такие, что лет пятнадцать подряд оставались «не битыми». От такого бойца у хозяина просят потомство — яичко его возлюбленной или гусенка. Хозяин мудро распоряжается этим богатством, и растут в округе династии гусаков — «Бизонов», «Формазонов», «Карасей» (по фамилии хозяина — Карасева). Иногда появляется соблазн заполучить самого ежегодного триумфатора. Но кто же его уступит! Одному дедушке тут предложили за гуся большую молочную флягу меда и четыреста тысяч. Старик вежливо улыбнулся: «Зачем мне мед. Мне радость нужна!» Это вам ключ к пониманью «гусиной потехи». Хозяин горд птицей, которую вырастил и которая побеждает. «Во время боя я сам не свой — переживаю так, что зубы скрипят», — признался мне один из старейших гусятников.
И посетовал: «Что осталось от прошлого! Жалко смотреть. Раньше были команды — село на село, район на район. По сто пар дрались! Людей собиралось — сосчитать невозможно».
Но и маленькая баталия с пятнадцатью парами бойцов была событием важным, подтверждавшим: традиция еще теплится.
Побежденных в этой баталии почему-то не было видно. Одни победители! С гордостью фотографировалась семья Мироничевых. Не опозорились гуси курян — Жорик и Тимка. Николай Иванович Золотухин хвалил своего «туляка». А сын доброй памяти Михаила Ивановича Чивикина (того самого, что клал на снег тысячу) зоолог Александр Чивикин захмелевшим голосом почти что пел: «Я сегодня очень, очень доволен…»
В прошлом веке, когда гусиные бои привлекали много людей, цена гусаков-рекордсменов, ежегодно побивавших противников, поднималась до 150 рублей (корова в те годы стоила 20 рублей). Ставки на гусиных боях в Нижнем делались золотыми монетами. Купцы гордились владеньем гусем-героем.
Угасая от года к году, птичья потеха все же, видим, до наших дней сохранилась. И порода «туляков» пока не утрачена — знатоки выбраковывают гусей с любым пятнышком, с любой черточкой вырожденья, обмениваются, как теперь говорят, генетическим материалом: знают, какому бойцу кто был отцом-матерью.
Готовят ли «туляка» к бою? Насколько я понял, никакой дрессировки и обучения нет. Но важно держать гусака в форме, важно, чтобы не был он взаперти и растил бы мускулы, а не жир. Излишним кормленьем можно бойца испортить.
«Нехороша для корма пшеница, хорош овес. Крепит силы у гуся морковка и питье с медом», — просвещал меня в Нижнем старый гусятник.
Самое важное: должен гусак быть влюбленным, и подругу его непременно берут на бои.
«Бывали случаи, купит охотник героя-гуся, а «любкой» пренебрежет — найдет, мол, другую. Ан нет, выпустят гусака, а он ноль внимания ко всему, нет любимой — за кого драться?»
Любовь — главный двигатель всего живого!
Фото автора.
Сперва полистаем, что писано Пришвиным про охоту на щук весной. Есть у нашего патриарха-натуралиста прелестный «Календарь природы», и есть там главка с названием «Щучий бой».
«Календарь» был издан семьдесят лет назад, когда Пришвин жил на Плещеевом озере (Ярославская область) и вел дневник всего, что видел в природе.
Вот апрельские записи. Присел охотник на сани местного лесовоза. «Возчик назвал себя: Иван Базунов из Веслево…
— Знаменитый охотник за щуками? — спросил я.
— Спец своего дела, — ответил Базунов… — И в этом имею свою заразу счастья… Когда первые потоки пойдут и вольются в озеро, щука идет против струи, и тут я бросаю свое хозяйство и становлюсь на струю… Щука лезет на мелкое место, на тонкие воды, упирается в дно, выжимает икру, а молочники ее подбеляют. Бывает, до семи молочников кипит над большой щукой, она же всегда внизу, и тут — кто не умеет — ударит непременно в молочников, она же, самая большая, уходит. Но я знаю, как надо ударить, и бью острогой ниже молочников, потому что я спец своего рода…»
Однако не один Базунов на Плещеевом озере славен был щучьим боем. «Вечером по забережью всюду огни: сторожат, с лучом идут по воде выше колена между берегом и льдом…
С часу на час ожидают выхода самых больших щук… В полумраке Думнов, один из тех, что с Петром думу думал, в сторонке от всех по мелкому месту тащит огромную сваю, рушит ее с воды на край льда и перебирается на лед. Он заметил, что из-подо льда время от времени показывается чудовищная голова… Видели, как Думнов наметился да так и остался с поднятой острогой; оказалось, побоялся ударить — щука могла утащить его под лед. На берегу ругались и смеялись, а Думнов требует себе самогонки, выпивает бутылку за раз, ждет…
И вдруг сомнения о думновской щуке окончились — все видели, как показалась из-подо льда и вернулась назад огромная голова. Думнов требует вторую бутылку.
После второй бутыли показывается та чудовищная голова. Думнов ударил правильно: пришил щуку ко дну. Но что теперь делать дальше, если от длинной остроги над водой остался только очень маленький кончик? Такую щуку нельзя достать на остроге, а руками не дотянешься… Думнов неплохо сделал, что выпил две бутылки самогонки, теперь ему по колено море: спускается в ледяную воду, становится ногами на щуку, скрывается совсем под водой, там впивается пальцами в щучьи глаза, показывается снова из-под воды, волочит по берегу свою добычу. Все видят: огромная щука и с нею молочник фунтов на десять…
Думнов кушак продевает под жабры, подвешивает так, что щучья голова у него вровень с затылком, а хвост волочится по земле. Идет в деревню, собираются бабы, вся деревня сбегается, и везде молва: Думнов щуку убил и еле донес…»
Все это я, помню, подростком прочел в какой-то растрепанной без обложки книге. Уже став взрослым, обнаружил: написано Пришвиным! И много лет жил с мыслью: увидать бы такую картину хоть раз.
В позапрошлом году в Дарвиновском заповеднике мне сказали: «Такой способ охоты на щук теперь запрещен, тем более в заповеднике. Потихоньку щук, конечно же, бьют — острогу теперь делают из нержавейки или титана, — но охотятся без свидетелей и нешумно. Но если хотите посмотреть нерест щук, приезжайте к 1 мая. Зрелище интересное».
И вот я, кажется, в самом медленном на свете поезде маюсь до Весьегонска. Тут друзья встречают на катере, и мы, лавируя между льдин, уплываем в поселок Борок на знаменитом «искусственном море» — Рыбинском водохранилище.
Но невезенье — ничтожно мало воды! Загадочно мало для весеннего половодья — «за пятьдесят лет существования заповедника впервые наблюдаем такое».
Картина водной скудности удручает. По зеркалу половодья поднялись песчаные острова и каменистые гряды, темнеют пни деревьев, срубленных тут в ложе водохранилища перед войной, по ним угадывается русло реки Мологи. Тысячи пней черными кочками возвышаются на уже обсохшей земле. Пролетающие стаи гусей, наверное, с удивлением и настороженностью наблюдают необычный весенний пейзаж.
И нет нереста рыб. Щуки из глубины в это время идут на просторы залитых лугов, чтобы тут в прогретой воде бросить икру на щетинку луговых травостоев. Но луговины лежат сухими.
Пересохшими выглядят ручьи и речки, по которым в «море» обычно льются талые воды. Поплавковые бакены, собранные на зиму в устья речек, должны сейчас весело плавать, а они стоят в грязевой жиже. Вода у Борка, обнажив песчаное дно, ушла от берега метров на двадцать.
«Вот те и половодье!» — сказал озадаченный старожил этих мест.
О нересте щук могли мы лишь говорить, обсуждая за чаем сюрпризы странной весны.
У Пришвина все описано точно. Как только набухнут водяные закраины между сушей и льдом, щуки уже наготове. И по мере подъема воды они устремляются на луга, в тальники, в камышовые заросли. За крупной щукой, обычно кургузо-короткой, следует несколько самцов-молочников. Их отличишь сразу по длинному прогонистому телу, и они всегда значительно меньше щуки.
Таинство щучьей любви хорошо наблюдать в тихий погожий день. Спина у щуки иногда виднеется над водой. Рыба трется о травянистое дно, истекая зеленовато-желтой икрой, а молочники вьются вокруг акробатами, «подбеляя икру».
В любовном возбуждении щуки становятся небоязливыми. «Если, стоя в воде, шевельнуть ногой в резиновом сапоге, молочники могут это принять за призывный всплеск самки и подплывают вплотную».
Икрометание щук для многих обитателей водоемов — время большого пира. Одних интересует икра, а орлан-белохвост предпочитает унести щучку. Когда вода начнет убывать, щуки вместе с ней спешат уйти в водоем. Но кое-какие могут оказаться отрезанными и будут метаться в усыхающих лужах. Такие места не преминут проведать медведи, волки и лисы. Замечено: даже филины соблазняются рыбным столом, если щука ерзает на мели.
Сбросившие икру и молоки, щуки голодны и гоняются за добычей, как волки. С детства помню: весной, если удавалось поймать живца, щуку можно было считать уже на кукане. Голодная «крокодилица» после нереста может пытаться прищучить даже любовника. Но удача ей в этом сопутствует редко: брюхата, неповоротлива, а у молочников форма всегда спортивная — проворны, резвы.
В обычное время щука хватает все, что под руку попадает, в первую очередь, конечно, рыбу, подкарауливая ее в засаде. Но ловят щуки также лягушек, линялых раков, водяных крыс, зазевавшихся на мелководье куличков.
Большая щука может проглотить утку. Описан случай, как «крокодилица» схватила за лапу гуся и пыталась его утопить. (Именно так охотятся крокодилы.)
По размерам щуки в российских водах уступают только сомам, но встречаются чаще.
Щука — рыба обычная. Спокойные тихие реки, озера, речные старицы, большие пруды — вот щучья стихия. Промысловой рыбой щука не является. Но эта желанная рыба для рыболовов-спортсменов, и по этой причине ее даже кое-где специально разводят, инкубируя икру на искусственных нерестилищах.
Пищевые достоинства рыбы средние. Донские казаки раньше щуками брезговали — «лягушатница»! Древние римляне тоже эту рыбу не считали съедобной. Англичане же в Средние века ценили щук выше лососей, а у евреев это почти национальное блюдо.
Теперь посмотрите на снимок. Сколько весит, по-вашему, это чудище? Всего четырнадцать килограммов. (Легко представить, насколько близится к облику крокодила трехпудовая щука.) Эту красавицу за неделю до моего приезда в Борок сетью поймал ихтиолог Николай Михайлович Зеленецкий. (Каждый год весною ведутся контрольные выловы рыб, идущих на нерест.) У этой щуки взяли трехлитровую банку икры. Ко дню беседы о щуках икра уже просолилась, и мы могли оценить ее вкус.
Фото из архива
Мы еще сидели у телевизора, когда прокричал первый петух. «Двенадцать…» — сказал хозяин.
Я поглядел на часы, было три минуты первого, и я подумал о неплохом чувстве времени у этой самой распространенной в мире птицы. Будильник у Николая Иваныча — электронный, показывает цифры, женским голосом называет время и в заключенье кричит петухом. Но разбудил нас не этот хитроумный приборчик.
Петухи! Близко к рассвету началась перекличка. Один петух кричал голосом нестарого дьякона, другой слывет тут Шаляпиным, третий кричал, как с похмелья, у четвертого голосище походил на треснутый репродуктор. Я сунул голову под подушку, а Николай Иваныч прошлепал к умывальнику и тут же пошел кормить и поить «возвестителей дня».
Зимой во дворе было примерно две сотни голов разной птицы: куры, гуси, утки, индюшки, цесарки, павлины, перепелки, фазаны. В мае численность взрывом увеличилась в десять раз.
Двор пищит, крякает, квохчет, гогочет, не смущаясь дневным светилом, орут петухи, мяукают павлины.
С зари до зари Николай Иваныч живет в ритме перпетуум-мобиле: кормит, поит, сортирует, согревает, проверяет кладки в гнездах и инкубаторах. И каждый день на белый свет из яиц проклевываются все новые желтенькие существа. Гусята почти сразу семейными группами идут на лужок к пруду, а тем, что вылупились в инкубаторе, Николай Иваныч заменяет наседку: кому — красную лампу для обогрева, кому — водички, кому — травки зеленой.
Недомоганье надо не проглядеть, от кошек, хорька и ворон уберечь. «Май — горячее время. И впрямь «портупей-мобиле», — улыбается Николай Иваныч, присаживаясь на табуретку. Нажимает кнопку часов. «Двадцать три…» — говорит женский голос, сопровождаемый пением электронного петуха. Майский денек окончен.
Во всяком дворе непременно есть тайны.
«Вот поглядите на эту крошку — два кулака в ней, не больше. Такая порода. И петушок ей под стать. Казалось бы, мир да любовь. Нет, нравится этой курочке петька в соседнем загоне. Петух-громила. И эта малютка украдкой бегает на свиданья. Противлюсь этому. Мне породу важно держать в чистоте. Но она старательно ищет щелку в ограде, а то и на крыльях к любимому…»
И петух-великан, и малютка — уроды, немалое отклоненье от изначальной куриной породы, отклоненье по прихоти человека-селекционера. Нет ли в тяготении друг к другу этих крайностей стремленья природы вернуться к исходной жизнестойкой куриной форме?
Искусственным отбором выведены куры-несушки (кормят хозяина-птицевода). Но хорошо иметь во дворе и что-нибудь яркое, экзотическое: карликов, великанов, кур пятипалых, голенастых бойцовых, курочек с необычной расцветкой. Фантазией человека выведено четыреста разных пород. Но великолепная, с радужным оперением курица обычно плохая несушка, либо никудышная мать, либо болезням подвержена. Или вот ходят гуси. «Туляки», ближе всего стоящие к дикарям, жизнестойки, подвижны и плодовиты: десять яиц — десять гусят. А рядом в загоне — «холмогоры», весом едва ли не вдвое превосходящие «туляков». Красавцы — не оторвать глаз, степенность почти генеральская. Но «туляки» ходят возле пруда с птенцами, а эти бездетные — несутся плохо, и из восьми яиц в кладке только два оказались оплодотворенными.
Всякий изыск в селекции, приобретение каких-то особых качеств, сопровождается и потерей чего-то. Потому-то так важен прилив в любую породу «свежих кровей» — генетического материала исходных диких пород. Это одинаково важно и для животных, и для растений.
Сиденье на кладке яиц — изнурительная работа. «Туляки», высидевшие гусят, как будто Освенцим прошли — бледные, тощие. Зато с потомством! А у некоторых пород гусыни — плохие наседки: могут яйцо повредить, надолго отлучиться от кладки. Но все же материнский инстинкт у них очень велик. Николай Иваныч таких обманывает: забирает все яйца и несет в инкубатор, а гусыне тихонько «подсыпает» бросовые, неоплодотворенные. Когда в инкубаторе яйца начинают «стучать», Николай Иваныч несет их в гнездо. Гусыня подмены не замечает — радостно приветствует появление малышей.
И все же лучший инкубатор — гнездо с хорошей наседкой. И наибольшее прилежанье сидеть в гнезде — у индюшек. Греть будут яйца любые — куриные, утиные, гусиные. Птицеводы эту слабость индюшек используют. В этом году Николай Иваныч у всех индюшек забрал кладки и снес в инкубатор, а им подложил яйца диких гусей, уток и лебедей. Об этом просил Московский зоопарк, пруды которого в связи с ремонтом весной были сухи. Сидят индюшки!
Не ведают, что собственное их потомство уже вылупилось, уже греет Николай Иванович индюшат под красными лампами, кормит с полочки, поит из плошек.
Из родителей самые ревностные — гуси. С выводком ходят гусак и гусыня. Мать не спускает с детворы глаз, а папаша, вытянув шею, шипит змеей и готов ущипнуть проходящего. Мы с Николаем Иванычем проделали маленький опыт — подменили гусят. Заперли гусака и гусыню под крышу и, забрав малышей, пустили в загон других того же дня рожденья. Не приняли!
Гусят отшвырнули и так раскричались, что закудахтали куры и стали возбужденно орать петухи.
На глазах у гусей «подкидышей» мы забрали. Никакого протеста! Но сколько радости было, когда из лукошка мы выпустили двенадцать их чад — гусыня от счастливого возбужденья затопала лапами… По каким признакам угадывают гуси-родители малышей, для человека один от другого неотличимых?
Двор Николая Иваныча, конечно, не Ноев ковчег, но все же… Как уживается тут вся пернатая и непернатая братия? Чтобы предупредить ссоры и интимные внепородные связи, двор поделен на загончики. Свой загончик у каждой из двадцати пород декоративных кур. Свою «слободу» имеют во дворе гуси. Беспородные куры, индюшки, цесарки живут общежитием.
Ссор не бывает. Но есть в этом таборе очаги притяженья. Коза, полученная Николаем Иванычем в дар, почему-то прибилась к индюшкам и пребывает в их обществе. Мускусные утки пренебрегают удобными для них гнездами-конурами и делают кладки под полом в овечьем загоне.
Николай Иваныч беспокоился поначалу: не затопчут ли овцы утят? Нет, все до единого из подполья ежегодно выходят во двор.
Очень драчливы и очень ревнивы к появлению кого бы то ни было у гнезда канадские казарки. При мне казарка-отец напал на проходившего гуся холмогорской породы. Надо было видеть панику гусака-великана — убегал спотыкаясь. Вообще же гусь в смешанном таборе — персона авторитетная. Гусь всегда появляется с гордо поднятой головой, и никто (даже коза!) не посмеет его задирать.
А высший авторитет для всех во дворе пес Шерхан — овчарка кавказской породы. Пес похож на льва и ростом, и внешностью. А свирепостью, надо думать, и превосходит. Днем Шерхан взаперти и предается, как я заметил, тайным страстям — ловит от нечего делать мух.
А ночью, закрутив все ворота проволокой, Николай Иваныч выпускает во двор Шерхана. Никого из обитателей двора он даже не подумает тронуть. Но чужому сюда лучше не приближаться.
Самым опасным врагом во дворе были бы крысы и мыши. Но их нет. Стоят повсюду мешки с зерном, в закутах — цыплята всех возрастов.
Все это находится под опекой шести черных кошек. Они родились в гнездах индюшек и кур, знают все лазы и вылазы во дворе. Подозрительные к людям, с птицами кошки живут бок о бок. Мышей ходят ловить в поле, но не едят, а приносят и кладут во дворе. Две замечены в покушении на цыплят. Но прощены. «С такими потерями надо мириться, от крыс урон больше. Стараюсь надежнее малышей запереть. Но если пиратство не прекратится, приговор будет строгий».
Такой приговор вынесен был недавно воронам. Парочка их поселилась вблизи двора у пруда. Воровали яйца у кур и цесарок. Положит беспечная птица яичко под куст, ворона тут же в клюв его и была такова. Когда появились птенцы у ворон, птицы стали очень активными — в ход пошли яйца из кладок породистых кур. Унесут, сядут на землю вблизи гнезда, клювом высосут содержимое скорлупы и потом впрыскивают «яичницу» в оранжевые глотки своих птенцов. «Можно бы было махнуть рукой — вороны тоже живые твари. А нельзя — у породистых кур — золотые яички. Им строгий счет. Пришлось воронье гнездо разорить».
Николай Иванович Золотухин, живущий вблизи Подольска, не только грамотный птицевод-хозяйственник, но и страстный любитель домашних птиц, особенно кур и гусей.
«Декоративные куры — иждивенцы двора. От них ни яиц, ни мяса, ни пуха — одна красота. Но я охотно плачу своими трудами за радость их видеть».
И еще одна страсть птицевода — природная любознательность. Тут наши интересы сошлись, и три дня назад во дворе мы проделали эксперименты с гусями и всей птичьей братией сразу.
Как ведет себя двор, если вдруг пролетел ястреб? Считается, что с рождения птицы различают силуэт хищника. Длинная шея, короткий хвост — неопасная птица: гусь, утка, журавль. А короткая шея и длинный хвост — это коршун, ястреб, канюк. Из картона, по опыту орнитологов, вырезали мы силуэты и на шпагате между шестами протянули над птичником. Действительно, «утка» не вызвала никакой реакции, а «ястреб» хотя паники не посеял, все же заставил кур отбежать под прикрытье стены.
И еще мы проверили давнюю байку о петухах, пьянеющих от склеванных ягод из винной настойки. Нужных ягод под рукой не случилось.
Замочили мы в водке зерна пшеницы и кукурузы и накрошили в эту кашицу хлеба. Избранный для эксперимента Петро без колебаний и даже охотно клевал хмельной корм. Для верности Николай Иваныч влил петуху в клюв пару наперстков водки. Настроив видеокамеру, стали мы ждать… Петух захмелел — раскрыл клюв, осоловело стал оглядывать окружающий мир, но ничего более не последовало, Петя только оцепенел — его можно было погладить по шелковой шее, потрогать за гребешок. Истощив терпение оператора передачи «В мире животных», Петя строевым шагом подошел к сосновой колоде, прыгнул на нее и, словно насмехаясь над нами, прошел туда и сюда не качнувшись.
Мы сели обедать, поглядывая в окно. Петух стоял на бревне в задумчивой позе. И когда уезжали, он только чуть-чуть подвинулся, вежливо уступая дорогу. Опьянения, при котором, как рассказывают, петухи лежат кверху лапами и можно их ощипать, не наблюдалось. Животные могут хмелеть так же, как люди. Но тут либо «выпито» было мало, либо очень был крепок петух на спиртное, либо рассказы о хмельных петухах не больше, чем байки.
Фото автора.
На конном заводе мне рассказали. «Вон, видите, кобылица. Мы хотели в нужный момент свести ее с породистым жеребцом. Не получилось! Кобылица стала лягать жениха. И заржала. Откликнулся ей вон тот жеребчик. Невзрачный по сравнению с племенным породистым производителем. Однако именно он почему-то нравился кобылице. Заботы о племени в этот раз у нас не было. Решили дать волю возлюбленным. И надо было видеть, как трогательно они встретились… Вон, посмотрите, бегает их жеребенок…»
Мудрецы говорили: миром правят любовь и голод. Биолог сказал бы о том же иначе: два инстинкта, два врожденных чувства являются главными — утоление голода и в зрелом возрасте тяга к противоположному полу. И то и другое обеспечивает продление жизни.
Говорят иногда: «Любовь с первого взгляда».
Существует она? Несомненно. Это мгновенная, неосознанная (инстинктивная) оценка объекта по внешним физическим данным. «Любовь слепа», — говорят о случаях, когда становится ясно, что выбор случаен, что партнер по моральным и другим каким-нибудь данным любви не заслуживает. Так у людей. А у животных?
Оценка первым взглядом имеет те же мотивы в животном мире. Но можно думать, что там ошибок в этом выборе меньше, поскольку ума, таланта, моральных качеств в дикой природе у партнеров не ищут. Был бы крепок, статен, здоров. Эти качества птицы, например, демонстрируют в брачный период богатством красок в оперении (в этом всех превосходят райские птицы, павлины, турухтаны, тетерева). Показателем здоровья и силы для самки оленя и лося служат рога самцов. «Индикатор» этот надежный. Рога ежегодно сбрасываются. И если организм к новой брачной поре в состоянии израсходовать много жизненных сил, значит, потомство будет жизнеспособным. Но вот и другой с таким же убранством на голове. Кого предпочесть?
У многих животных в брачную пору проходят турниры между самцами, при которых внимательно наблюдающие самки видят сильного, обнаружат трусость или изъяны в поведении женихов. Самому достойному и отдают любовь обычно спокойно наблюдающие за ритуалом со стороны самки оленей, тетерки, глухарки.
Достоинства партнеров иногда выясняются не в драке, а в танцах (например, у журавлей), в демонстрации строительства гнезд, в сложном ритуале ухаживания, наконец в песне. Изумительное по красоте пение соловья — не только призыв самки, не только сигнал сопернику — «территория занята!», в этом пении, можно думать, закодирована и жизнеспособность певца. Самка, еще не видя самца, по песне делает выбор.
Можно привести много других примеров выявления жизненных сил и «серьезности намерений» в продолжении рода.
Австралийская птица шалашник оборудует специальную площадку любви, строит на ней нечто вроде беседки и украшает разноцветными камешками, ракушками, лепестками цветов. В других случаях самец должен показать умение строить жилище, способности добывать для птенцов корм. Страусы, у которых быстрый бег — основа жизненного успеха и выживанья, кроме демонстрации пышного брачного оперения и победы в турнирах, должны показать еще и спринтерские способности. Самка стремительно убегает, а достойный любви должен ее догнать. Или присмотритесь к стрекозам.
Летуны-виртуозы сладость любви постигают в парном полете. В нем проявляется пригодность для продолжения рода.
Ни у кого в природе эмоциональная окраска любви не может сравниться с переживаниями человека, окрыляющими его — «способен горы сдвинуть» — или заставляющими чувствовать себя несчастными. Имеется в виду именно любовь, а не то, что ныне принято называть сексом. Но не все одинаково в фантастически разнообразном мире животных. Мгновенье любви у мух мгновеньем и является. Молниеносный наскок, и парочка разлетелась. Лишены эмоций и скоротечные встречи кротов. Мрачно встретились, сделали предписанное природой, мрачно и разошлись. Но послушайте, как трубят в болотных крепях весной журавли. Любовный крик одного подхватывается партнером — и до нашего уха ветер доносит слитный крик, песню любви торжествующей.
Глубокими переживаниями сопровождаются любовные перипетии гусей. В сложной социальной жизни гусиной стаи пары влюбленных чувствуют себя счастливыми. Гусак будет яростно защищать свою честь, будет стеречь подругу, пока гусыня сидит в гнезде, будет вместе с нею воспитывать малышей. В случае гибели подруги или измены (тоже, увы, случается!) гусак страдает настолько, что теряет чувство самосохранения.
Очень трогательны отношения у влюбленных слонов. Парочка удаляется от сородичей и несколько недель проводит в уединении.
«Он провел кончиком хобота у нее по спине, она тоже ответила ему нежным прикосновеньем», — пишет пристальный наблюдатель. Это начало любовной сюиты. Нежность и страсть нарастают тут постепенно. На какой-то день ухаживания наступает момент, когда слоны замирают друг против друга, подняв кверху сплетенные хоботы. Потом оба хобота превращаются в инструменты изощренной эротики. И это, пожалуй, самая бурная фаза любви. Заключительный акт кажется тихим, спокойным, коротким — одна минута. Он повторяется день за днем со все большими перерывами, и наступает момент, когда забеременевшая самка начинает партнеру показывать, что соскучилась по семье. Уход подруги слону не нравится, но воспротивиться он не может. Двадцать два месяца у слонихи длится беременность, потом несколько лет с помощью «тетушек» она воспитывает малыша. За это время слон не один раз находит себе новую пару и переживает с нею медовые дни. Не исключено, что самка, воспитав малыша, может встретиться с прежним возлюбленным, но, скорее всего, им станет кто-то другой. Таким образом, можно сказать, что слоны переживают до старости несколько глубоких и довольно длительных увлечений, которые без натяжки определяют словом «любовь».
Привязанность на всю жизнь (моногамия) в природе явление более редкое, чем полигамия. Многолетнюю привязанность друг к другу сохраняют волки, койоты, лисы. Волчица, определив избранника (иногда она помогает ему прикончить соперника), больше к себе уже никого не подпустит. Потомки волков собаки в этом смысле полная противоположность диким своим сородичам. За самкой собаки (сукой) во время течки вьется шлейф ухажеров, и каждый может рассчитывать на взаимность. Сохраняют верность друг другу пары у гусей, лебедей, бобров и, как ни странно, у некоторых рыб.
Есть в природе и сексуальная деспотия. Олени и жеребцы ревниво стерегут свои табунки самок. Морские котики, образовав гаремные группы на берегу, ведут себя, как султаны. Самочка, легкомысленно решившая прогуляться за дозволенную черту, будет силой водворена на место, и, если сосед-владыка заявит права на беглянку, возникают между секачами кровавые драки.
Особенный деспотизм царит в сообществе обезьян бабуинов. Альфа-самец тут не только является предводителем, но и «султаном», за которым сохраняется право спариться с любой самкой. Остальным же как повезет. Такие сообщества живут в большом напряжении. «Султан» все время должен силой подтверждать свою власть, а соплеменники ждут момента занять его место.
Чтобы не происходило вавилонского столпотворения в сексуальных процессах, у каждого вида животных есть «опознавательные знаки» — облик тела, сигнальные пятна в оперении, в расцветке меха, песня, характерные запахи. Наконец, там, где путаница у близкородственных видов особенно вероятна, действует поведенческий код-пароль (как при встречах секретных агентов), один должен подать соответствующий знак, другой ответить строго определенным образом, за чем следует новый опознавательный знак. У некоторых животных это довольно сложный поведенческий шифр. Он дает возможность не только не спутать «своего» и «чужого», но и проверить психологическую устойчивость партнера, его полноценность в продолжении рода.
Важно сказать, в животном мире образование пар, половое сближение продиктовано только задачей воспроизводства себе подобных. Оно ограничено по времени и обуславливается готовностью самки к спариванию. В средних широтах любовный гон у разных животных проходит в разное время: у медведей — летом, у лосей и оленей — осенью. У лис и волков — в середине зимы, у зайцев — в самом ее конце, у мышей в поле страсти кипят под снегом всю зиму.
Время года обусловлено разными сроками беременности у разных животных. Малыши должны появиться уже в бесснежное время и должны до новой зимы окрепнуть, а в некоторых случаях уже быть готовыми к самостоятельной жизни.
Есть случаи, когда фаза сексуальной восприимчивости у животных очень мала. В Америке обитает грызун поркупайн (древесный дикобраз). Самочка этого древоеда лишь одни (!) сутки в году способна к спариванию. Календарем этот день, разумеется, не отмечен. Идет созревание яйцеклетки. Этот процесс сопровождается физиологическими сигналами, к которым самочка поркупайна чутко прислушивается и ведет себя так, чтобы в нужные двадцать четыре часа оказался рядом колючий партнер. И он, наблюдая за поведением самки, всегда тут как тут. Если же партнера в нужный час в нужном месте и «во всеоружии» не оказалось — все, поезд ушел, потомства у этой самки не будет. Надо ждать еще год. Но такое случается, видимо, редко — поркупайны живут в Америке повсеместно вплоть до Аляски.
Сексуально восприимчивыми в любое время наряду с человеком называют еще обезьян гиббонов. Но половые отношения у этих голосистых обитателей леса Юго-Восточной Азии не беспорядочны. Гиббоны нежно привязаны друг к другу, ревнивы и находятся в ряду немногих животных, чьи чувства вполне можно определить как любовь. В других случаях это слово кажется неуместным, настолько прозаической, упрощенной и грубоватой выглядит встреча самца и самки.
Мы, однако, не все знаем об эмоциях, предшествующих этой минуте. Ведь и финальная близость в любви человеческой, если ее рассматривать обособленно от всего, что предшествует заключительной фазе, довольно близко стоит ко всему, что видим мы у животных.
В «спальню животных» человек заглядывал с тех времен, когда и сам был еще зверем. Любознательность в сочетании с растущей сообразительностью научила его коварно использовать брачное поведение птиц и зверей в охотничьих целях. Подражая призывному голосу самки или самца, он заманивал «потерявших головы» любовников в ловушки, подходил к ним на выстрел. Сами сцены любовных встреч наблюдал он, конечно, с большим интересом.
Сегодня для биологов, занятых изучением поведенья животных, половая их близость много дает для понимания общих законов жизни.
Простейший и самый существенный вывод: для всех животных (и человека тоже) инстинкт продолжения рода — важнейший. Природа позаботилась, чтобы осечек в этом процессе было немного. С огромным избытком расходуется семя, все животные надежно приспособлены к соитию, и «умелость» в этом процессе врожденная, ей не учатся. Объект анекдотов — колючий ежик никаких затруднений в обладании самочкой не испытывает. Столь же результативны свидания черепах и закованных в броню хитина жуков. Самцы моржей и бобров в детородном органе имеют косточку. Совокупленияс самками у них происходят в холодной воде, и природа позаботилась об их надежности.
В заключение надо сказать: у Природы пасынков нет, все у нее любимые чада. Заботясь о продолжении рода каждого существа, Природа близость двух разнополых объектов награждает сладостной радостью. Без этого важного стимула костер многоликой жизни давно бы погас.
Фото из архива
Первый раз я увидел его давным-давно. Усманским бором возвращался я под вечер на велосипеде домой. Лес был тих и спокоен. Укатанная дорожка несла как на крыльях. И вдруг почти прямо под колесо из кустов выкатился какой-то неуклюжий, мешковатый зверюга. Я бросил велосипед — и вдогонку, в надежде сфотографировать. Зверь бегуном был неважным и удирал, стараясь скрываться в желтеющих папоротниках. Но папоротники шевелились, и я верно держал направленье. Казалось, вот-вот зверь выбежит на поляну и можно будет снимать.
Ан нет! Мелькнув еще раз-другой в папоротниках, беглец вдруг исчез. Пошарив в зарослях, на склоне лесного овражка, я обнаружил нору. Лаз в нее отполирован был почти что до блеска. Ясно было, что зверь схоронился в норе, что бежал он сюда целенаправленно, прямиком, и что зверем был упитанный к осени барсучок. Бежал он явно с усилием, пыхтел, и, если б не земляная крепость, я мог бы его как следует разглядеть.
Конечно, крепость я изучил, обнаружил в бугре еще четыре норы. Как разведчик, в книжечку тщательно записал я приметы, по которым барсучью крепость можно было бы отыскать. Домой ехал счастливым обладателем тайны: «Знаю, где живут барсуки».
* * *
Потом я видел барсуков много раз и на воле, и пойманными — в загонах и клетках. Занятный зверь! Тело — мешок мешком, голова с заостренной мордой, удобной внедряться под землю, когти на ногах длинные, приспособленные для рытья. Однажды дикий, пущенный в загон барсук у меня на глазах ушел в рыхлый песчаный грунт — как из шланга, летела земля из норы, потом барсук задом вытолкнул землю и притих в подземелье.
Барсука всегда вы узнаете по слегка сплюснутой сверху вниз голове с двумя черными полосами от носа к ушам. Он никак не похож на куницу, соболя или хорька и уж тем более на ласку и горностая, хотя является им родней — семейство куньих.
И образ жизни у барсука отличен от всей родни. В нем нет проворства, и потому спасение ищет в убежище. Оно у этого землекопа всегда добротное. Выбирает для него барсук место укромное, тихое, но не всегда в глуши леса, частенько строит он крепость где-нибудь близко к опушке или даже в степном заросшем овраге.
Свое присутствие барсук ничем не выдаст — тих, одинок, скрытен. Днем в крепости отсыпается, а в сумерках (в местах беспокойных — лишь ночью) выбирается на кормежку.
Когда сидишь у норы в ожидании выхода зверя, слышишь сначала характерный звук стряхивания земли с шерсти. Потом барсук покажет лишь нос из норы, принюхается и спрячется, потом высунет голову, иногда даже выскочит, но тут же спрячется в нору. Это проверка — нет ли вблизи опасности? Если опасности нет, барсук рысцой отправляется на охоту, удаляясь от норы иногда до пяти — семи километров. Но при угрозе чего-нибудь он устремляется к своей крепости, только в ней он чувствует себя в безопасности.
Подземное убежище барсука хорошо оборудовано: выходные лазы, норы запасных выходов, норы для вентиляции. В середине жилища — выложенная мхом, папоротником и сухими травами «опочивальня», где барсук спит днем и зимует.
Чистота, аккуратность — отличительные черты этого зверя. Перину в «опочивальне» он либо меняет, либо просушивает и проветривает, вынося из норы. Отхожее место у барсука — в стороне от жилища. Он роет ямку и по мере ее заполненья закапывает и роет новую. Этому правилу не следуют лисы, частенько поселяющиеся в крепости барсуков. Возле их лазов вонь, валяются кости, перья, помет. Чистюля барсук вынужден с этим мириться, оставляя лисам верхние горизонты жилища, а сам зарывается глубже, иногда пять метров от верхушки холма-цитадели. Барсучьи норы, не сильно в них углубляясь, используют зимой енотовидные собаки, дикобразы и даже волки, если барсучья крепость достаточно потаенна и если вблизи есть вода.
Образ жизни барсука сходен с жизнью нередкого его соседа — ежа. В сумерках выбираются они на охоту и могут шуршать листьями недалеко друг от друга. И пища их сходная, главное в ней — насекомые. Для барсука лакомство — осиные и шмелиные гнезда, поедает он также всяких жуков, но особенно любит откапывать их личинки, ловко выуживает из земли дождевых червяков, собирает слизней, ловит лягушек и ящериц, поедает содержимое мышиных и птичьих гнезд, так же как еж, не брезгует змеями и ужами. (От яда барсука предохраняют щетинистый мех и жир под кожей.)
Соблазнится барсук и падалью, роет коренья трав, ест желуди, наткнувшись на бахчу, барсук будет сюда охотно наведываться, предпочитая поедать дыни.
Как ведет себя барсук, застигнутый в стороне от убежища? В первую очередь он к убежищу попытается прорваться, а если не получилось, то примет бой. Неповоротливый с виду, он в мгновенье ока оборачивает к противнику хорошо вооруженную пасть, а в смелости и решительности барсука можно сравнить с родственником его — соболем. Если силы неравные, барсук, как опоссум или енотовидная собака, может прикинуться мертвым, терпеливо сносит удары, укусы, но, выбрав момент, вскочит и убежит — что есть мочи побежит к своей крепости. Тут неуязвим он для всех, исключая, конечно, людей.
Зимой барсуки спят. Но не так, как сурки, у которых намного снижаются все жизненные процессы (спячка), а как медведи (сон). В морозы сон крепок, а в оттепель барсук даже может вылезти из норы, потоптаться и поесть снега.
На зиму барсук запасается жиром — вес его к осени удваивается. Но кое-что приносит зверь и в свои кладовые — вяленых лягушек, всякие корешки. Это запас не на зиму, а на весну, когда барсук вылезет из подземелья тощий, как щепка, а попастись негде — снег еще не сошел.
Живут барсуки десять — двенадцать лет.
* * *
Если барсуков не тревожить, они крепко держатся мест обитанья, расширяют и расширяют свое хозяйство, образуя целые подземные городки — протяженность нор достигает иногда двухсот метров. Один из таких городков наблюдал я в Дарвинском заповеднике, на побережье Рыбинского водохранилища.
В этих местах близ поймы реки Мологи полтора столетия для выплавки железа и сельских кузниц производили древесный уголь. Уголь «жгли» в земляных ямах с насыпными краями, и от этого образовалось примерно две тысячи бугров. На водохранилище они возвышаются маленькими, поросшими деревьями островами, на заболоченной суше, по мелколесью они тоже выглядят островками добротного древостоя.
Редко бывает, чтобы результат человеческой деятельности на природе сказался бы плодотворно. «Угольные ямы» на вологодской и ярославской земле — такой редкий случай. Сухие бугры на болотистых землях привлекают многих животных. На буграх в берлоги ложатся медведи, роют норы лисы, делают логова волки, находят приют енотовидные собаки. И благоденствуют тут барсуки, для них сухой, рыхловатый бугор — наилучшее место для строительства крепостей.
Из некоторых ям уголь почему-то не выбрали или выбрали, но не полностью. И звери порою из логова вылезают черные, как трубочисты.
С ученым заповедника Андреем Кузнецовым мы отыскали бугор, давно облюбованный барсуками. Это был целый барсучий город. Мы насчитали в нем двадцать шесть нор, утрамбованную площадку для солнечных ванн, во все стороны от бугра уходили незаросшие тропы, по которым многие поколения барсуков уходили по ночам на охоту и под утро возвращались с нее. На тропах вороненой синью поблескивал непереваренный хитин жуков, валялись лапки лягушек.
В крепости явно жили и лисы — белели обглоданные кости, зеленели перышки селезня.
Мы заглядывали в норы, хлопали ладонями по утрамбованным лазам. Кто-то там под землей все это слышал и терпеливо ждал окончания беспокойства, уверенный: земляная крепость надежна.
Барсучьи городки служат животным десятки и сотни лет. А недавно, кажется где-то в Германии, сделав углеродный анализ, зоологи определили: барсучьему поселению более тысячи лет. И оно по-прежнему обитаемо! Сколько человеческих селений сметено временем, сколько всяких перемен на земле. А поколения барсуков живут-поживают в счастливо выбранном месте,
где их никто и ничто не тревожит. «Нехило!» — скажет кое-кто из читателей. Да, долговечность барсучьей крепости впечатляет. Но вообще-то барсуков на земле осталось немного. Нет таких крепостей у природы, которые человек не умел бы разрушить.
Фото из архива
Слышали его многие, но мало кто видел. Для меня с детства он был самой загадочной птицей. Каждый вечер за гумном, в травах слышались странные крики: «Крэке! Крэке!»
И не в одном месте. Перекличка продолжалась до ночи и была, как и петушиные крики, частью деревенской жизни. Конечно, хотелось узнать — кто это прячется в травах и не боится подавать голос? Я крался, и казалось, вот-вот кто-то из травы вылетит. Иногда птица кричала в каких-нибудь пяти шагах. Я бросался в нужное место, но никто не взлетал. А крик минут через пять раздавался из другой, тоже недальней, точки.
Мне рассказали, что это коростель, что он бегает, а не летает и что даже на зимовку на юг «он ходит пешком». От этих рассказов интерес к таинственной птице рос. Но увидел коростеля я лишь в Подмосковье. Нехитрой тактикой птицу все же можно заставить взлететь.
Вдвоем, заметив место, откуда, как вызов, доносится «Крэке! Крэке», надо бежать в эту точку навстречу друг другу, и птица взлетает. Хорошо рассмотреть ее не удается. Летит низко, неуверенно, как бы нехотя. И скоро опускается в травы. Запоминаются рыжевато-красные крылья и свисающие вниз ноги.
Но однажды я все же увидел коростеля и на земле. На открытое место возле пруда из-под ног у меня покатились пушистые черные шарики. Птенцы. Но чьи? Трех я поймал. Их писк на ладони заставил мать выбежать из травы на открытое место. Она старательно привлекала к себе вниманье обычным для птиц приемом — прикинулась раненой. Короткое, сероватое, хорошо заостренное копьецо с крыльями! Крылья висели, как подбитые, и были сверху рыжевато-красного цвета. Это была коростель-мама. Я пощадил ее, спешно отпустив с ладони подвижных, как ртуть, птенцов, и заросли сразу же скрыли неосторожно оказавшуюся на открытом месте семейку.
Дома я стал листать книги с желаньем узнать подробности жизни таинственной невидимой птицы. Увы, в большинстве специальных книг коростель не упоминался, а если все же обойти его было нельзя, то говорилось о птице кратко одно и то же: живет в луговых травах — «шныряет в них, как шильце», в гнезде — до двенадцати птенцов, взлетает лишь в крайних случаях, но вопреки распространенному мненью на зимовку на юг добирается все-таки не пешком.
Малые знания о голосистом луговом крикуне вполне объяснимы. Он очень редко кому попадается на глаза. Проследить за его жизнью непросто. Старина Брем в десяти томах своих замечательных наблюдений отвел страничку и коростелю. Но рассказал главным образом о наблюденьях за птицей в неволе. По Брему, коростель покладист, хорошо приручается. Но, посаженный в клетку с другими птицами, он показал себя не только заносчивым драчуном, но и охотником. Мелких птиц он ловко убивал долотом-клювом и поедал жертву, из чего Брем сделал вывод, что в природе коростель поедает не только семена трав, насекомых и слизняков — в травяных джунглях он при случае опустошает и гнезда птиц.
А на днях получаю пакет с письмами и картинками, посвященными коростелю. Союз охраны птиц России объявил коростеля «птицей 1996 года».
Дело в том, что в странах Европы некогда многочисленная голосистая птица катастрофически исчезает. За последние двадцать лет ее численность сократилась в десятки раз. Взят на учет сейчас едва ли не каждый голос коростеля. Во Франции птиц осталось не более тысячи пар, в Германии — 260 пар, в Великобритании — 487. (Обратите вниманье на скрупулезность учета.) В Испании насчитали пятнадцать пар, в Дании-десять. Это катастрофа. Коростель исчезает. Причина — интенсификация сельского хозяйства: птицы гибнут от сенокосилок и косвенно от применения химикатов.
И взоры свои орнитологи обратили к России.
Тут по разным причинам положение птицы не столь бедственное. По своим наблюдениям скажу: в предвоенные и послевоенные годы птица жила повсеместно. В 1953 году я с одной точки насчитывал до десяти — двенадцати криков. В особо благоприятных условиях (пойменные луга на Оке) в мае, пишут, «стон стоял» от коростелей — с одной точки насчитывали до сотни их голосов.
Звук — основное средство коммуникаций коростелей. Звуком обозначается территория птицы в травах. По голосу коростели знают друг друга. Можно думать, что в голосе птицы закодированы характеристики, помогающие самкам идти не на всякий призывный крик, а выбирать «суженого». Соперничество между самцами большое — «Я тут, территория занята!».
Этим и объясняются непрерывные переклички.
Магнитофон оказался надежным средством прослеживать жизнь скрытной птицы. Транслируя звук «чужака», можно заставить всех коростелей на участке немедленно встрепенуться. Тот, чья территория подверглась «экспансии», бежит выяснять отношения. Не понимая, в чем дело, забирается на магнитофон, потом отлетает и начинает наступать на него с криками «с тыла». Но довольно скоро коростели устают реагировать на голос магнитофонного соперника и как бы мирятся с его присутствием.
При возможности подманить птицу нетрудно ее и поймать, как следует рассмотреть.
Коростель формой похож на дрозда, но крупнее. Тело его исключительно приспособлено для быстрого передвижения в травах. Оно сильно плющено с боков и представляет собой челнок, легко раздвигающий стебли растений. Опустив голову и приняв как бы горизонтальное положение, птица движется с большой скоростью, причем так, что трава не качается. Брем пишет о ходах-тоннелях в траве, что весьма вероятно — у всех животных на своей территории есть излюбленные пути и убежища.
При появлении хищника (болотного луня, например) птица способна делать фигуры высшего пилотажа, однако неизменно стремится возможно скорее опуститься в траву. В ней она чувствует себя в безопасности.
На зимовку в Африку коростели направляются, конечно, на крыльях. Летят начиная с середины августа в одиночку, а у Черного моря образуют, как и перепела, «высыпки» до сотни голов. Вместе кормятся — нагуливают жир для перелета над водным пространством.
Самочка и самец по виду схожи. До сих пор не решен спор — моногамы они (однолюбы) либо страсти самцов продолжают кипеть, когда подруга уже сидит на гнезде? Интенсивные крики до половины июля, возможно, подтверждают «неверность» коростелей. Между тем две самочки могут класть яйца в одно гнездо.
Коростель-мать очень заботлива. Алексей говорит, что с гнезда ее иногда можно взять руками. А мой друг Сергей Кулигин на Оке однажды подползал с фотокамерой к куртине травы, оставленной косцами, — в ней было гнездо коростеля. Сидевшая на яйцах птица не убежала, а вытянув шею, стала шипеть, изображая змею.
Сейчас в лугах матери водят, воспитывают быстро взрослеющих малышей. На зимовку они улетят порознь. А в начале нового лета мы сможем услышать их крики.
Крик коростеля песней не назовешь. Но, так же как крик кукушки и крики перепелов, он радует человека. Три эти птицы являются символами природных зон. Перепела — это поле, кукушка — лес, а коростель — луг. «Крэке, крэке!» — знакомая деревенская музыка.
Фото из архива
Смертно все, что живет. Этот закон никому никогда не удалось обойти. Перед ним равны и царственный владыка, и свинопас, и исполинские великаны морей — киты, и малые мыши, и то, что даже и глазу не видно. Все рождается, отцветает и умирает.
Для человеческого сознания этот конец драматичен. И неслучайно все религии мира сулят надежды житья «по ту сторону». Увы, это лишь утешенье. В Венеции, во Дворце дожей, я видел самое большое в мире живописное полотно «Воскресение из мертвых». Неисчислимое количество людей выходит из моря. У редкого человека перед этой картиной не возникнет вопрос: «А что же они будут на Земле делать, эти воскресшие?»
Нашим братьям по жизни — животным — человеческие муки «зачем живу?» неведомы. Они «просто живут». Инстинкт сохранения жизни и притертость, приспособленность к ней помогают и слону, и козявке до последнего вздоха за жизнь бороться.
* * *
Как животные умирают? Редкий, особый, экзотический случай — на этом снимке. Коррида. Повержен сильный, выращенный на богатых горных лугах бычок. Его и растили, чтобы вот так на большом стадионе нарядный, осыпанный блестками человек пронзил быка шпагой. Человек рисковал. Тем слаще победа, тем громче гул стадиона. Зрелище наших дней, заставляющее вспомнить арены Древнего Рима. Одни это зрелище осуждают, другими оно воспето (Хемингуэй).
Коррида — визитная карточка Испании. А вот в Индии это зрелище совершенно немыслимо. Корова — существо там священное. И ко всему живому отношение в Индии благоговейное. Большинство индийцев — вегетарианцы. И есть еще почти курьезные крайности — боязнь нечаянно раздавить какого-нибудь комара.
Во всех других местах мира этой причуде лишь улыбаются. В животноводстве и птицеводстве смерть от ножа или (как более гуманная) от электрического тока — естественный конец для домашних пернатых и четвероногих. Судьба их определена с рожденья.
Иное дело в дикой природе. Тут на каждого «карася» есть своя «щука». Но «карасю» даны шансы выжить. В вечном противостоянии «хищник — жертва» каждый действует на пределе возможностей и может выиграть, потому закон «волки сыты и овцы целы» тут выглядит вовсе не шуткой.
Кое-кто думает: зоопарк укорачивает жизнь животных. Ничуть не бывало! В зоопарке звери и птицы живут намного дольше, чем в дикой природе. Жизненные силы не расходуются на борьбу за существование — стол и дом тут дарованные. И никто не схватит тебя, когда силы станут слабеть. В природе же «выбраковка» ослабших идет постоянно. Хищник, вспугнувший стаю газелей или, например, куропаток, очень точно определяет, кого он скорее всего догонит. Таким образом, в природе глубокая старость редка — всех задолго до одряхления настигают когти и зубы.
Исключение составляют самые сильные из зверей. В африканской саванне я видел умиравшего льва. Глаза у зверя слезились, он с трудом поворачивал голову. Охотиться лев не мог и уже не мог себя защитить. Вокруг вчерашнего властелина шныряли шакалы — те, кого он всегда презирал за трусость и воровство. Теперь они чувствовали слабость владыки степей, близился час, когда они станут его могильщиками.
Инвалид в дикой природе почти всегда обречен. Я как-то с неделю наблюдал в парке за одноногой вороной. Летала она хорошо, но, опускаясь на землю, сразу чувствовала беспомощность — садилась так, чтобы боком опереться на что-нибудь. В толчее стаи ей, конечно, мало что доставалось из пищи. Потеряв осторожность, она вынужденно оставалась на месте, когда все остальные взлетали. Я подходил к ней почти что вплотную и не удивился, когда однажды в привычном месте увидел кучку вороньих перьев — то ли куница, то ли одичавшая кошка или собака произвели «выбраковку».
Иногда жизнь животного запрограммирована по сезонным срокам. Понаблюдайте осенью за стрекозами и шмелями. Стрекозы в поисках тепла собираются на какой-нибудь прогретой солнцем железке — брошенном у воды колесе, поручне мостика. А шмелей вы увидите цепенеющими на поздних цветах. Подышишь — шмель оживает: шевелится и даже может перелететь на соседний цветок. Но это уже агония. Шмели и стрекозы с наступлением холодов погибают.
* * *
Животное, так же как человек, может стать жертвой несчастного случая. У меня есть снимок жирафа, голову которого заклинило между ветками. В такое же положенье нередко попадают в Сибири вертлявые, подвижные бурундуки. В малоснежные и морозные зимы нередко гибнут зимующие ежи, лягушки и змеи.
Киты на Севере могут оказаться в ледовом плену. За свежим воздухом им надо вынырнуть — а как? Но и большая жара для животных гибельна. Летом 1972 года в реках погибло много налимов, не выносящих высокой температуры воды. Высокие паводки бывают губительны для животных. И даже простая неосторожность, неосмотрительность может оказаться для них роковой. На Оке против города Пущино мы однажды спасали косуль, проломивших подтаявший лед. Трех спасли, а двух утянуло теченьем.
Тысячи лет животные испытывают постоянный пресс человека-охотника. Человеческий облик и запах занесены в генетическую память многих животных как большая опасность. Наиболее сообразительные животные научились с подозрением относиться к ловушкам, поставленным человеком. Довольно быстро птицы поняли предел досягаемости заряда дробового ружья. И сегодня число животных катастрофически сокращается не столько охотниками, сколько хозяйственной деятельностью человека с его новыми технологиями, разрушающими среду обитанья.
Гибельными для очень многих животных оказались дороги (столкновенья с автомобилем). Огромное число орлов и аистов гибнут на опорах высоковольтных линий.
Что могут животные противопоставить этим повсеместным опасностям? Ничего! Миллионнолетний опыт их жизни в этих случаях не спасает. Умирают они иногда массами, иногда в одиночку, не понимая, отчего умирают. Человек сердобольно, в меру сил, пытается их выручать, но редкие случаи их спасенья — лишь усыпление нашей совести.
* * *
Как животные воспринимают смерть как таковую? Понимают они меру опасности для жизни? Действует ли на их чувства гибель товарища? На первый вопрос ответ может быть утвердительный: понимают и часто используют поражающие человека способности предвидеть опасность и спастись в, казалось бы, безвыходных положеньях. Что касается чувств, то человеческие мерки тут неприемлемы. Для большинства животных гибель товарища — это в первую очередь знак опасности: надо спасать свою шкуру. (Особо стоит ярость матери, иногда готовой жертвовать жизнью при опасности для детенышей.) Медведи, кабаны, волки, как только опасность минует, сожрут оплошавшего сотоварища.
Для человека смерть другого человека, помимо скорби о ближнем, — напоминанье о том, что и ты тоже смертен. Животным такие переживанья неведомы. Но запах крови и бездыханность только что стоявшего рядом товарища некоторых все же волнует. С детства помню картину. На лугу молния убила корову. Пастух прирезал ее. До сих пор перед глазами у меня стадо — коровы собрались в круг с опущенными головами, они мычали, глаза налились у них кровью.
Еще более впечатляющее зрелище описывают свидетели смерти в группе слонов.
«Слоны встали в круг, поочередно ощупывали упавшего хоботами, пытались поднять и, когда поняли тщетность усилий, не разошлись, а молчаливо топтались рядом почти двое суток. Все кончилось тем, что слоны забросали погибшего ветками и только потом тихо, не спеша удалились».
Твердо можно сказать: среди животных нет самоубийств. У человека счеты с жизнью есть акт сознания. Животные сознания не имеют. За жизнь они борются до последнего. Бросающийся с высоты на землю лебедь — не более чем легенда. «Самоубийства» китов, о которых время от времени пишут, — еще не разгаданная тайна, связанная, видимо, с «поломкой» тонкого, чувствительного механизма ориентации.
Но некоторым животным свойственны глубокие переживанья при утрате партнера. (Это особенно хорошо прослежено у гусей.)
Случается даже гибель таких осиротевших животных — гусь, например, разбился о провод электролинии, не уберегся от зубов хищника. Но это не сознательный уход из жизни, это притупление, подавленность чувства самосохранения. Свойственное и людям тоже.
Фото из архива
Да, без малого год… Прошлую осень прилетели как раз к уборке картошки. В этот раз ботва у картошки еще зеленеет. Зеленеют под пленкой перезревшие огурцы и недозревшие помидоры. Как на Кубани летом, цветут в огороде Агафьи подсолнухи. Они тут не вызревают. «Зато радость от них…» — улыбается огородница и спешит показать нам что-то укрытое одеялом. В теплом шалашике — чуть побуревшие тыквы.
— Да ты, Агафья, мичуринец.
— Это це такое — мичуринец? — поднимает огородница брови, чутьем понимая: какая-то похвала…
Да, без малого год… Прошлую осень прилетели как раз к уборке картошки. В этот раз ботва у картошки еще зеленеет. Зеленеют под пленкой перезревшие огурцы и недозревшие помидоры. Как на Кубани летом, цветут в огороде Агафьи подсолнухи. Они тут не вызревают. «Зато радость от них…» — улыбается огородница и спешит показать нам что-то укрытое одеялом. В теплом шалашике — чуть побуревшие тыквы.
— Да ты, Агафья, мичуринец.
— Это це такое — мичуринец? — поднимает огородница брови, чутьем понимая: какая-то похвала…
Рожь в огороде сжата, но зеленеет еще овес, посеянный тут для кур, синеют бобы и капуста, бушует зелень морковки, редьки. Но осень уже подкралась к таежному огороду. Уже пятнами по зеленому лес расцвечен желтым и красным, уже по-осеннему от дождей набухла, шумит река, а вершины гор побелели.
Днем тепло. Вертолет, высадив нас, немедленно улетел по таежным делам. Счастливый случай: он может сюда вернуться через два дня. Это значит, можно как следует оглядеться, спокойно поговорить, походить, заночевать у Агафьи под крышей.
Синий дым от костра отчетливо выделяет самую первую тут избушку — крошечную избушку (не хватает лишь курьих ножек). Очень маленькая — два метра на два. С огорода, идущего в гору, кажется: можно избушку поднять, как коробочку. Это жилье-зимовье сладил из остатков лыковской довоенной избы охотник. Агафья, рожденная пятьдесят один год назад, пальчиками, возможно, касалась прокопченных бревен. Николай Николаевич Савушкин, сам полжизни проведший в лесах, увидев Агафью с отцом возле этой избушки и узнав, что в ней они намерены зимовать, написал мне в Москву. «Они там замерзнут. Попытаемся до морозов построить что-нибудь потеплее и попрочнее». Успели построить. Но в спешке не все получилось как надо. Пришлось вскоре срубить еще одну хижину…
Сегодня «жилая точка» в горах напоминает усадьбу: три хижины, козлятник, курятник, изгороди, склад муки и крупы на столбах, оборудованная тропка к реке, огород…
Главная резиденция Агафьи совсем не похожа на прокопченную, вросшую в землю избушку, где прошли три четверти ее жизни. Нынешняя изба просторна и чиста настолько, что можно постлать половики, повесить занавески на окна. На постели — не куча тряпок, а одеяло, подушка. Пахнет печеным хлебом, рыбной похлебкой. Рядком стоит на полке вымытая посуда, висит на стенке барометр. И тикают сразу несколько часов — настенные, карманные и два будильника. Время на всех разное. В соседней избушке живет сейчас пришлый бородатый художник. У него есть приемник — время можно «править» по радио. Но такому способу Агафья не вполне доверяет. Считает, надежней, богоугодней спрашивать время у летчиков. И в этот раз она перво-наперво подкрутила будильник, а потом уж предстала пред нами с обычной, равной для всех улыбкой гостеприимства.
Одета, как всегда, в самодельный «кафтан», на голове — привычные два платка, повязка, как у моджахедов, — знак: находилась в замужестве. Обувка в этот раз необычная. Резиновые сапоги Агафья модернизировала — обрезала голенища и вместо холодной жесткой резины пришила к головкам мягкую, удобную для ходьбы сыромятную кожу от прежней обувки. Мы обращаем на это вниманье, как обычно, хвалим находчивость, и это (слаб человек!) Агафье слышать приятно.
Обычный при свидании разговор о здоровье, о новостях, об огороде. Вылавливаю несколько новых словечек в речи Агафьи: «изолента», «кофий», «конфетки», «колорадский жук», «Чечня».
«Политинформацию» тут проводит Сергей-художник, и кое-что еще о Чечне Агафья проведала, когда летом была на Горячих ключах. Вздыхает: «Маменька говорила: в миру много, много греха…»
Главный вопрос в разговоре — продовольственно-энергетический. Летом я получил от Агафьи письмо с деликатной просьбой: «Если приедешь, то хорошо бы — свечи и батарейки…»
Такое же письмо получил Николай Николаевич Савушкин и уже летом с оказией переправил сюда свечи и батарейки, сено для коз, пять мешков комбикорма, четыре мешка муки и крупы. Сейчас мы тоже привезли свечи и батарейки и гостинец от «Комсомольской правды» — муку, крупу, комбикорм, яблоки для сушки на зиму, лук, сливы, дыни, арбуз. Кроме того, Николай Николаевич привез большой ящик посуды, лекарства.
Накрапывает дождик, и проблема — что делать с мешками? Лабаз на сваях забит до отказа, внизу под пленкой — еще гора мешков. Привезенное художник Сергей частично прячет под пленку, частично, поругивая мышей, собирается перенести под крышу.
Словом, зима ни энергетическим, ни продовольственным кризисом в «усадьбе» никому не грозит. Не уродился в этом году кедровый орех, зато в огороде всего — под завязку. Картошки будет ведер четыреста, много морковки, редька, горох, насолила и насушила Агафья грибов, малины, черники. В стеклянной (!) банке стоит брусника. (Я поставил восклицательный знак рядом со словом «стеклянной», вспомнив, как Агафья не хотела взять мед в такой же посуде.)
Оглядевшись и закусив жаренной Сергеем рыбой, беседуем и выясняем: таежную обитель летом посетил Ерофей Сазонтьевич Седов.
Я писал уже: Ерофей, много лет проработавший в этих местах и бескорыстно Лыковым помогавший, в прошлом году лишился ноги. Протез, костыли, мучительное приспособленье к резко изменившейся жизни… Экзамен себе на выносливость и терпенье Ерофей устроил в духе характера своего — в Таштаголе упросил вертолетчиков «подбросить» его в Тупик. И предстал пред Агафьей на костылях. Агафья всплеснула руками, увидев некогда сильного, как медведь, Ерофея «на палках». Поохала, повздыхала. И села рассказывать о своих болячках.
Кончилось дело тем, что Ерофей остался тут «на хозяйстве», Агафью же вертолет «подбросил» на Горячие ключи. (Одиссея самоутверждения Ерофея окончилась благополучно — вернулся домой ободренным, повеселевшим, что и было доложено в письмах нам с Николаем Николаевичем.)
Еще один «квартирант» Агафьи появился тут с вертолетной оказией по весне. Пожил немного во «флигеле» и удалился в свой Харьков. Но летом появился снова. И как! — пешим ходом от Телецкого озера. Сто семьдесят километров по тропке, «которую не столько видел, сколько, как звери, чувствовал». Ночевал под кедрами без палатки. Видавшие виды туристы, встретив его где-то на полпути, не поверили, что идет он один. А когда поверили, стали уговаривать: «Вернись — погибнешь!» Он не погиб и через десять дней пути появился в усадьбе — «Здравствуйте, это я!».
Фамилия пилигрима — Усик. Кормился (а также построил в Харькове дом и накопил денег на неблизкое путешествие) работой по камню — высекал надписи и портреты умерших на кладбищенских плитах. Что ищет в тайге, пожалуй, не знает и сам. Но трезв, не глуп, не ленив — помогает Агафье ловить-солить рыбу, взялся за баню. (До него об этом многие лишь говорили.) К Агафье почтителен, обращается: «Агафья Карповна…» Агафью, по мнению которой безбородые мужики — грешники, покорил своей бородой. «Помогу ей вырыть картошку. А если каким-нибудь чудом сюда прибудут краски из Харькова, то, пожалуй, и зазимую».
Еще два жителя Тупика ускользнули отсюда на вертолете, с которым мы прилетели…
Летом Агафья глухо мне написала: живут-де двое — мать с дочерью, пожелали «навек поселиться». Агафья их окрестила, но по тону письма я понял: союз непрочен.
Так и было. По нескольким фразам, сказанным женщиной во время знакомства, когда прилетели, я понял: этого вертолета тут ждали, как ждут дождя в засуху… И уже Агафья с Сергеем поведали мне историю, поразительно похожую на все, что тут уже было.
В нынешней раздрызганной жизни все ищут убежища. Некоторым кажется: спасение там, у Агафьи. Не берусь сказать, на сколько писем пришлось ответить, объясняя людям их заблужденья. И в газете не раз мы писали о невозможности прижиться тут человеку «из мира».
И почему — объясняли. Советовалась с кем или нет Галина Николаевна Д., но решила: спасение — у Агафьи. Из Астрахани через Бийск с тринадцатилетней дочерью добралась она в нужное место, уговорила летчиков взять ее. И появилась тут с намерением «жить всегда».
Выдержав испытательный срок, Агафья «отроковицу» с матерью окрестила, дав им новые имена: Мария и Анастасья. Совместная жизнь предполагает тут пользование общей посудой, что является важным для всякого старовера, особенно для Агафьи, и, самое главное, был принят запрет на «мирскую еду». А каково тринадцатилетней девчонке отказаться от конфетки, от слушанья магнитофона! На Горячих ключах отроковица совершила «грехопаденье» — съела данную кем-то конфетку, чем вызвала гнев Агафьи, абсолютно уверенной, как надо жить, чтобы заслужить царствие небесное. Когда вернулись в Тупик, отношения приняли напряженный характер. Все терпевшая мать молчала, а девчонка дерзко сказала: «Если кто-нибудь даст мне сахар или конфетку, я опять съем!» Это был бунт. И Агафья ответила тоже бунтом. «Вы измиршились! (то есть осквернились, согрешили, поддались мирским соблазнам) — посуду придется теперь выкинуть. А я ухожу в курятник!»
И ушла. В курятнике готовила себе еду. И только лишь спать приходила в «горницу».
Легко представить, что пережили обе стороны этого обычного тут конфликта и каково напряжение было в замкнутом, как на космическом корабле, пространстве. Два месяца все трое ждали какого-нибудь случайного вертолета. Когда послышался его грохот, новокрещеные Анастасья с Марией бросились с горки вниз с узелками, как две лани в открывшиеся вдруг ворота.
— Может, еще вернутся, — для формы, для приличия обронила Агафья. Она и сама вряд ли хочет житья с «отступниками». Размышляет сейчас, что делать с посудой — отдать для пользования «мирским», например нам с Николаем Николаевичем, либо выкинуть как поганую.
Ночевали мы в «горнице» у Агафьи в спальных мешках на полу. Заметили: молится наша подопечная меньше, чем прежде, предпочитает больше поговорить. Ночью во сне несколько раз стонала.
А проснулись мы с Николаем Николаевичем от ее негромкого смеха. Огляделись: на мешках наших резвится рыжая кошка с котятами. Оказалось, честная компания ночью наши мешки окропила и вины за это не чувствовала. «Они все время тут ссуца», — сказала Агафья. Но самое интересное мы узнали чуть позже. В приоткрытую дверь крадучись, явно опасаясь новых людей, шмыгнул диковатого вида серый котище с мышью в зубах. Он бросил семье добычу и пулей скрылся в зарослях огорода.
Агафья нам объяснила: с котятами в доме нянчится не кошка, а кот. Серая кошка-мама, как только бросила кормить выводок молоком, предпочла возне с малышами охоту в тайге. Там все время и пропадает, принося семейству добычу.
Обсуждая эту историю, мы сели у костерка, и разговор пошел о том, что бегает и летает тут во дворе и что близко подходит ко двору из тайги. Кое-что мы могли тут же и наблюдать. Близко к костру у грядки с бобами опустился, как нам показалось сначала, ястреб-тетеревятник.
Оказалось — кукушка! Агафья, чтобы развеять сомненья, изобразила характерные звуки, какие слышит весной… Потом на обломок кедра опустился дятел-желна. Под его кузнечную музыку мы говорили о козах, курах, о собаке, которая радостно тявкала, как только слышала слово «Пестряк».
Пестряк (белое с черным) служил охотнику, но оказал опасную трусость — при встрече с медведем не задержал зверя, а бросился к хозяину, обняв его лапами. Такого «помощника» никто в тайге рядом с собою держать не будет. И пестрый выродок лайки был Агафье оставлен в подарок. Любопытно, что он не рвался вслед за охотником, сообразил: спокойная жизнь у Агафьи предпочтительней интересной, но опасной жизни в тайге.
При нас Агафья доила коз, объясняя, что одна из них зимой заболела. «Кашляла. Я стала ее лечить…» Любопытно, что не травами, висящими пучками под крышей, пользовала Агафья свою пациентку. «Лечила козу баралгином, тройчаткой, ампинозолином…» Мы, трое мужиков «из мира», с изумлением слушали четкое перечисление знакомых и незнакомых названий и переглядывались. Лет десять назад о таблетках Агафья не желала и слышать, замаливала каждую, если приходилось все-таки проглотить. Теперь вот вера в таблетки. Коза поправилась. Но от болезни, а может быть, от лекарств козленка родила мертвого.
Сейчас у Агафьи три козы, козел и одно просто ангельское существо, баловень хозяйки — белый козленочек.
Кур тут было пятнадцать. Мы привезли еще трех. И с интересом наблюдали кратковременную драку в загоне. Три рослых новосела сразу заняли первые места в иерархии и вместе со старожилами кинулись клевать мешанку из зерна и мелко рубленной крапивы.
Жизнь таежная соприкасается со двором постоянно. Одолевают мыши, привлеченные запасом зерна и крупы. Кошки явно не справляются с превосходящими силами мелкоты — Агафья, как это делали прежде семьей, ставит ловушки-давилки.
Зайцы украдкой наведываются в огород — погрызть капусты. Одного Ерофей подстрелил.
«Жарил зайчатину. Когда ел — меня чуть не вырвало…» По принятому Лыковыми уставу «зверя с лапой» (например, медведя, зайца, лису) есть нельзя. Только если с копытом…
По весне прямо в окошко избушки, не страшась собаки, заглянула маралуха с теленком. Что ее привело, непонятно. А вот медведей сюда постоянно влекут аппетитные запахи. Медведя тут можно встретить, спускаясь за водой к речке. Иногда медведи подходят близко к ограде двора, топчутся, оставляя кучи помета. Оборона против них прежняя: линялые красные тряпки на кольях и кастрюли, «для торканья». Появилась еще новинка.
Три года назад привез я Агафье ботала — железные колокольцы, которые надевают на шею коровам и лошадям. Ботала пригодились. Агафья повесила их на границе огорода с тайгою и протянула от них веревки до дверей хижины. Чуть что — она ударяет в набат, не переступая порога избы.
Один из медведей стал проявлять опасную настойчивость в приближениях ко двору. Пришлось принять меры решительные. Сергей с Ерофеем в нужном месте насторожили петлю, и медведь в нее угодил. Добили зверя выстрелом из ружья.
Сама Агафья ружье со стены не снимает. Мы с Николаем Николаевичем уговорили ее все же попробовать пострелять. Агафья, поколебавшись, вынесла ржавое одноствольное ружьецо, укрепила на склоне огорода кусок березы, долго тщательно целилась, но только одна дробинка оставила след в бересте. Самолюбие было задето, и Агафья зарядила ружье еще раз. Результат был таким же. «Да нет уж, пусть висит на стене…» — сказала она с улыбкой взрослого человека, подбитого участвовать в детской забаве.
Сидение у костра закончилось разговором о воробьях и колорадском жуке. По словам Агафьи, прошлой осенью невесть откуда появились тут воробьи, коих скоро переловили заматеревшие на таежных охотах кошки. Я усомнился: воробьи ли? Агафья в точности описала внешность всюду льнущих к человеку мелких воришек. И рассказала: «Два воробья жили у нас и раньше под крышей избы на горе — кормились конопляными семенами и оба погибли зимой от мороза».
О колорадском жуке первой заговорила с тревогой Агафья. Кто-то сказал ей, что жук появился в Горном Алтае. Мы подтвердили это известие. И я подробно рассказал о жуке. Агафья хорошо поняла, какая напасть может обрушиться на ее огород. Попросила нарисовать ей жука. «Наказание Божье. Надо молиться, чтоб миновало». Мы постарались Агафье внушить, что, кроме молитвы, нужен еще карантин, и пояснили, что это значит. «Никакие подарки новых сортов картошки ты не должна принимать».
«Едак!» — согласилась хозяйка «усадьбы».
День, проведенный у костра во дворе, закончился ловлей рыбы. Дело это столь важное для Агафьи и столь интересное, что о нем особо следует рассказать.
Река-кормилица
При хорошей погоде вертолет движется высоко, и летчики ориентируются по вершинам гор. Если погода прижмет, вертолет ныряет в каньон, по которому вьется безлюдный в этих местах Абакан. Не заблудишься, но надо повторять все изгибы реки, лишь кое-где срезая углы поворотов.
Справа и слева тянутся к Абакану ручьи и речки — летом от пены белые, зимой по белому снегу вода в них видится черным шнурком.
Еринат — левый приток Абакана в самом его верховье. Пролетая не очень далеко от устья реки, видишь синий дымок жилья. Сделав разворот, вертолет садится прямо у речки на каменную дресьву. К дому Агафьи от вертолета надо преодолеть протоку и подняться метров на двадцать в гору. Отсюда речку видишь как на ладони. Серебристым прозрачным потоком, стиснутым с двух сторон лесистыми скалами, Еринат летит встретиться с Абаканом. И разве что выдры, норки да птицы рискуют проникнуть в узкую горную щель с бурным потоком на дне.
Встретив на пути воду, мы непременно заглянем в нее — что там в ней обитает? Еринат с первого взгляда кажется безжизненным.
Снеговая вода прозрачно-чиста — ни козявки, ни стрекозы у камней. Но если постоять неподвижно, то видишь вдруг: что-то мелькнуло над галечным дном. Рыба! Спина ее серая, как и камни, и что-то она, как видно, находит в этой «дистиллированной» стихии. Ей надо быть зоркой, чтобы не проморгать упавшего в воду жучка, она издали замечает червяка на крючке и бросается на него с хваткой голодного существа. На базе геологов, в пятнадцати километрах ниже впадения в Абакан Ерината, бурильщики, забавляясь удочкой, в конце вахты увозили домой по ведерку соленого хариуса.
Кроме этой «главной» рыбы, есть тут еще налимы, сиг, ленок, ниже по Абакану — таймень. Но я за четырнадцать лет прилетов сюда увидел лишь хариусов.
Для Лыковых эта рыба значила то же самое, что кедровый орех, добытый в тайге, и картошка на огороде. По рассказам покойного Карпа Осиповича, в том самом месте на Еринате, где приютилась сейчас Агафья, семья налавливала к зиме по многу пудов этой рыбы.
Когда в год рожденья Агафьи — осенью 45-го — семейство спешно скрылось в горах, то рыбачили аккуратно, боясь выдать свое присутствие на реке. Ловили хариусов удочками. Леску свивали из конопли, крючки ковали из иголок, когда ломалось ушко, из старых вилок.
При всем старании удочкой много рыбы не запасешь. Стали, как прежде, делать заколы («заездки») — загородки от берега к берегу, преграждавшие рыбам путь, направлявшие к «мордам» (ловушкам). Но такая плотина, попадись она кому-нибудь на глаза, сразу бы выдала: тут живут люди. И потому от этого явного знака присутствия у реки отказались — ловили удочками. Потом нужда заставила снова перегородить речку.
В семье Лыковых рыболовами были все. Летом у воды жили братья — Савин и Дмитрий. Для их бытия в укромном малозаметном месте срубили избушку. Но главным специалистом промысла был отец, Карп Осипович. Под его наблюдением реку к осени перекрывали быстро — в три-четыре дня. И так же скоро городьбу из воды убирали.
Агафья приобщилась к рыбному промыслу с двадцати лет и, будучи хваткой во всяком деле, освоила его хорошо. Соли не было. Рыбу варили, жарили и сушили на зиму в печке.
В первый год появленья у Лыковых я пробовал эту рыбу, хранившуюся с осени в берестяном коробе, помещенном в лабаз на сваях. Вкусной рыба не показалась. В те годы старик с Агафьей запасали ее немного — все силы клали на огороде и на сборе кедровых шишек в тайге. И тут на Еринате до рыбы руки не доходили.
Запор-загородка требовала много усилий и немалой сноровки. Старик был на это уже не годен. Рыбу добывали как лакомство. Но после злосчастного «замужества», когда Агафья взяла обет не есть мяса, пришлось оборотиться к реке.
Решено было уже не удочкой, а ловушками добывать рыбу. Запор на реке помогал строить еще Ерофей. И всех, кто мог подсобить, Агафья к этой работе старалась привлечь.
И вот в первый раз я вижу в действии нешуточное гидротехническое сооружение. Оно не новое для меня. Речные запоры, так же как «морды»-ловушки, — изобретение разных народов во всех частях света. В детстве я видел такие же загородки у нас на Усманке. Но там вода тихая, неширокая, загородка не превышала десяти метров. А тут все сто! И должна загородка противиться стремительному потоку.
Забор из жердей поддерживает «кобыльник» — трехсвайные опоры, и впрямь чем-то похожие на забредших в воду лошадок. А по фронту всей загородки вода перекрыта щитами из прутьев.
Задача — пропустить воду, не дать ей подняться и идти поверх загородки, рыбу, напротив, надо тут задержать, заставить ее искать выход. Он есть, но именно там расположен зев «морды»-ловушки.
Все ладно идет, пока вода невысокая: приходи утром с ведерком, выгребай хариусов. Но чуть дожди, вода льется через преграду, и с нею — рыба. По осени вместе с рыбой по реке вниз плывут опавшие листья. Они забивают решетку плотины. Чистить надо почти непрерывно. Агафья показала нам, как это делается.
Вооруженная лопатой, топором и мешком, она, как белочка, пробежала по верхнему бревну загородки. Чем-то вроде мотыги с тремя рожками она, наклоняясь, чистила загородку от листьев и веток. Иногда в мешок что-то клала. Я попросил показать — кедровые шишки! Их сверху несло теченьем, и Агафья эти гостинцы тайги ловила.
Часа два шуровала, чистила она сооруженье, чем-то напоминавшее бобровую плотину на равнинной реке. Сама она издали тоже напоминала хлопотливого работягу бобра. Достала ловушку, вытряхнула из нее улов, почистила, подлатала прутьями ивняка. Потом сноровисто водрузила «морду» на место. Ловко работая топором, загнала в дно рядом с ловушкой несколько кольев, оглядела — нет ли где щелей на стыке ловушки с забором, придавила ловушку ко дну камнями и только потом разогнулась и огляделась.
Ход рыбы только-только начался. Пик его совпадает тут с листопадом. Вот тогда плотину чистить приходится часто. «Однажды я тут ночевала. Зажгла смолье и еще фонариком свет давала. Пройду всю плотину, а назад возвращаюсь — опять надо чистить. Промаялась до рассвета. Прямо на берегу на куче хвороста от усталости и уснула».
Давайте представим все, что стоит за словами бесхитростного рассказа. Ночь в совершенно безлюдном месте. Темнеют горы справа и слева.
Небо то звездное, то с облаками. Шумит река. Горбится над нею запруда. Смолье горит у воды. И, как ночная зверушка, то стоя на бревнах, то забредая в воду, хлопочет с граблями, с топором, с лопатой добытчица рыбы. Одна в диком безмолвном мире. Крикни — только эхо с горы отзовется или загремит по камням потревоженный зверь.
— Агафья, ночевать-то не страшно было?
— А це страшного? — улыбается, не знает, как лучше мне объяснить, что страшно ей не было.
У рыбного места есть у Агафьи и конкуренты. Благородная выдра проходит «заездку» не останавливаясь, иногда лишь влезет на бревно — осмотреться и созвать детвору. Ворон аккуратно прилетает сюда поглядеть — не принесла ли чего к плотине вода и ему. Врагами Агафьи являются норки. Для них ловушка с рыбой все равно что для мыши мешок крупы. «Взяла бы, да и ушла. Нет, все перепортит и опоганит».
Но войну норкам объявить Агафья не может — не одолеет. Приходится только чаще появляться тут у плотины, попугивать.
А друг у Агафьи зимою и летом — птица оляпка. Веселая, жизнерадостная, все время приседающая, как в танце. Рыба ее не интересует, только козявки в воде на камнях. «Смешно по дну бегает — пузыри за ней сзади».
К двадцатым числам октября Еринат замерзает. До ледостава запруду с ловушками надо с реки убирать, и Агафья это каждый год делает.
Вечером не слишком большой улов — десятка три харьюсков — попал гостям Агафьи на сковородку. Хвалили рыбу, хвалили работу Агафьи на Еринате. Засиделись около сковородки за полночь, не подозревали, какие события завтра нас ожидают.
Вторая ступень ракеты
Вертолет. Но в неурочное время и не тот, которого ждали…
Целый десант пассажиров — штатские и военные. Четверо улетают, четверо — остаются.
Через пять минут вертолет скрывается за горой, и в тишине можно как следует познакомиться.
Прибывшие — москвичи из Военно-космических сил и столичного университета. Возглавляет группу полковник Виталий Васильевич Самброс, с которым, выясняется, мы могли бы в былые годы встретиться на Байконуре — он лейтенантом заправлял ракеты горючим.
— Сюда-то зачем?
— Есть, есть дела, — улыбается полковник.
Поднимаемся тропкой от речки к «усадьбе» Агафьи. Полковник, оказывается, с Агафьей знаком. И она его вспомнила сразу.
Занятная картина: блестит на солнце вода норовистого, дикого Ерината, доит у огорода козу Агафья, вопросительный знак застыл на морде пестрой собаки. А мы сидим у врытого в землю стола, разглядываем прижатую по углам камнями карту и говорим о ракетах.
С Плесецка и Байконура они летят по строго определенным трассам. Я насчитал их на карте пятнадцать — четкие линии от точки пуска за край карты. Одна из них от Байконура пролетает мимо Телецкого озера и (вот в чем дело!) как раз у района, где приютились вот эти избушки, огород, козы. По этой самой южной трассе пускают ракету «Протон». Она выносит на орбиты Земли спутники связи, грузовые корабли для космической станции «Мир» и вообще «все тяжелое». Ракета огромная. (В Москве в штабе Военно-космических сил мне показали видеозапись старта — грохот, море огня. Через несколько секунд «Протон» как бы чуть наклоняется в небе. «Вот пошел уже в сторону вашей Агафьи», — сказал генерал.)
Сюда ракета, сбросив в районе старта первую отработанную ступень, прилетает через семь минут. Это время работы второй ступени ракеты. Над Горным Алтаем либо тут вот, в верховьях реки Абакан, ступень отделяется, падает вниз. На карте эти места обозначены аккуратными, вытянутыми вдоль трассы эллипсами. Ширина — 60 километров, длина — 110.
Опустившись в плотные слои атмосферы, вторая ступень с остатками топлива разрушается. Эллипсы очерчивают район, куда могут упасть обломки и, может быть, выпадают остатки топлива.
Слушая ракетчиков из Москвы, я теперь только ясно начинал понимать рассказы покойного Карпа Осиповича и Агафьи, видевших тут «огонь, дым, гром» и осколки «белого железа», падавшие в тайгу. Они вполне понимали небожественное происхождение этих не очень частых, но и нередких явлений. (Генерал в Москве: «С 70-х годов по этой трассе прошло сто с лишним ракет».)
Почему над Горным Алтаем и над этим районом Хакасии отделяется вторая ступень?
Выбор места можно было варьировать режимом полета ракеты. Для отделения второй ступени выбрали места наиболее безлюдные. По той же причине в малодоступном районе осело со своей старой верой семейство Лыковых. Линия жизни горстки людей и путь ракет на орбиту мистическим образом пересеклись.
Военным важно знать сейчас все, что видела тут Агафья. На пеньке в стороне от стола положили видеокамеру. Меня попросили по нужной схеме Агафью расспрашивать. Она говорила охотно, подробно — как увидели «огонь и дым» в первый раз, как стали прятаться от «белого железа». «Один обломок вон и сейчас лежит в огороде. А за речкою в кедрачах — изогнутая труба, — Агафья ладонями показала ее диаметр. — Когда все падает — шлепки такие, будто большие поленья летят в тайгу».
Я, прерывая беседу с Агафьей, расспрашивал и военных. В этом месте под обломки дюраля попадет скорее олень и медведь, чем Агафья или кто-нибудь из охотников. А на Алтае, где есть население? «Пока такого случая не было — населенных пунктов в зоне падения нет. Но могут пострадать пастухи, туристы, охотники.
О каждом запуске (время его известно с точностью до секунды) мы сообщаем местным властям, и они обязаны в нужных местах людей предупреждать. Агафью в последнее время прилетали предупреждать специально».
Не все во второй ступени «Протона» разлетается на осколки. Огромные баки, содержавшие окислитель, падают целиком. Мне показали снимки этих «гостинцев с неба», обнаруженных в разных местах Хакасии и Алтая. Все три избушки Агафьи с курятником и козлятником поместятся в этом «бидоне» диаметром более четырех метров.
Еще одно направленье в расспросах Агафьи касалось болезней — ее болезней, а также болезней кур, коз, растений на огороде. На нездоровье Агафья тут жаловалась всегда. И не связывала его с тем, что падало с неба. Радикулиты, простуды были в жизни ее неизбежно обычными. Коза вот, да, странно болела этой весной. Живущий тут харьковчанин Сергей тоже весной неожиданно слег — «температура — 39, слабость невероятная. Но через несколько дней прошло». Сопоставляем сроки. Это было как раз после майского пуска одного из «Протонов». Но Сергей, уже знающий суть проблемы, склонен думать о не слишком свирепой форме энцефалита — «клещей десятками смахивал с себя ежедневно…».
Более часа шел разговор. Звездное небо обещало мороз. Агафья ушла укутывать пленкой
помидоры и прятать тыквы под одеяло. А мы перебрались во «флигель» к Сергею и продолжили разговор уже у свечи.
Оказалось, полковника Самброса и его спутников — биологов, химиков, медиков — осколки ракет занимали постольку-поскольку. Куда важнее возможное рассеивание в местах паденья второй ступени остатков ракетного топлива.
Помню, на космодроме я слышал об этом топливе под названьем гептил. Лейтенант Виталий Самброс эту «специфическую, пахнущую гнилым мясом жидкость» заливал в баки стоящих на старте ракет. «Мы знали: гептил ядовит. Очень ядовит. Цикл заправки был замкнутым. Но все мы принюхивались — нет ли утечки? Меры предосторожности соблюдались.
Предусмотрено было все, что в технике принято называть «защитой от дурака». И не помню, чтобы кто-нибудь пострадал. Вот я перед вами — жив-здоров, имею детей, не утратил вкус к жизни. И волею судеб теперь вот следы гептила ищу в этих благословенных местах».
Что за следы? Дело в том, что в каждой ступени ракеты топливо полностью не выгорает и летит вместе с «белым железом» вниз.
Первая ступень падает вблизи старта ракеты, и зона возможного зараженья невелика. Вторая ступень отделяется на высоте ста сорока восьми километров. Остатки горючего в баках при разрушении всего устройства в плотных слоях атмосферы сгорают, но какая-то часть гептила с большой высоты, рассеиваясь в пространстве, выпадает на землю. Теоретически это синтетическое вещество, главной частью которого является азот, достигать земли не должно, как не достигает ее керосин из другого класса ракет. Но ведущиеся уже несколько лет полевые исследования специалистов из нескольких институтов в местах отделенья второй ступени показали: следы гептила обнаруживаются в почве, в снегу, в растениях.
Как могут влиять эти небольшие количества токсичного вещества на живые организмы, пока неясно. Но работа экспедиций сразу привлекла внимание. В разговорах и публикациях реальности, как всегда, перемешаны со слухами и домыслами. Но игнорировать все, что наблюдается в этих районах, нельзя. Охотники жалуются: «дичи в районах стало меньше, рыбы в Абакане заметно убавилось». На Алтае обнаружились странные заболевания: рождаются «желтые дети», причем процент пораженных желтухой новорожденных очень велик, приводятся случаи других не объясненных пока болезней.
Жемчужина сибирской природы — Горный Алтай — находится в кольце промышленных центров, сильно загрязняющих атмосферу. И над Алтаем проходит трасса «Протонов». В химическом коктейле, тут оседающем, главное подозрение вызывают азотные соединенья и в первую очередь гептил. Сколько его, каков механизм действия на живые организмы, что и как надо делать для ликвидации последствий и как предотвратить дальнейшее заражение природы — проблема серьезная и большая. Боюсь, что силами (и средствами!) ныне действующих специалистов решать ее трудно. Нужна большая (и срочная!) государственная программа исследований всего комплекса загрязнений.
Законный вопрос: как получилось, что топливом для ракет стало высокотоксичное вещество? Ответ простой. Все ракеты для «мирного космоса» — двойники ракет боевых. Для них гептил — горючее высокоэффективное. Боевые ракеты, слава богу, не полетели. А если бы полетели — кто на Большом пожаре вспомнил бы о каких-то следах гептила? Но приспособленные к мирным делам ракеты, взлетая довольно часто, ядовитый свой след обозначили. И если учесть, что гептил плохо разлагается, может накапливаться в живых организмах и передаваться по пищевым цепям, то внимание ко всем процессам, где задействован химикат, должно быть очень большим.
Нынешняя группа исследователей (программа «Экое» действует с 1988 года) прибывает к месту паденья второй ступени перед каждым полетом — берут анализы почв, воды и растений до полета и после. Очередной «Протон» с американским спутником связи «Инмарсат» полетит наступающей ночью. Наблюдать за пролетом и брать все необходимое для анализов будут две группы в разных местах. Место, где обитает Агафья, она сама и вся живность при ней особенно интересны ученым.
Тут нет ничего (например, алкоголя или промышленных загрязнений), что может смазать картину исследований…
Час ночи на 7-е сентября. Небо как по заказу высокое, чистое. Звезды отражаются в тихой заводи Ерината. По инструкции всем надо остаться в избе, но разве можно упустить возможность редкого зрелища. Как на тайную встречу, цепочкой, с фонариком спускаемся под гору в пойму реки. Агафья, поколебавшись — идти или нет? — не удержалась от любопытства, тоже спускается вниз.
Мороз белой солью лежит на траве, на камнях. Тихо и холодно. Сверяем часы. Кнопку на Байконуре нажмут в 1 час 37 минут местного времени. Подлет ракеты — семь минут.
— Вон вершина. Из-за нее полетит… — как эксперт выступает Агафья. Место для себя на всякий случай она выбирает возле тюков соломы, привезенных для коз.
Отмечаем: «Пуск прошел!» Теперь ждать…
Ощущение нереальности. Слева от меня стоит полковник — подсвечивает фонариком часы на руке. Рядом с ним — майор с видеокамерой, а справа притулилась Агафья, жмется к Николаю Николаевичу и потихонечку крестится.
На Байконуре уже проводили, наверное, взглядом удаляющееся на восток пламя ракеты. Семь минут нам кажутся долгими. Шумит на камнях Еринат. Справа и слева темнеет крутизна гор. Небо мы видим со дна каньона — все в ярких звездах. На горке в хозяйстве Агафьи пропел петух, гавкнула разбуженная «живыми часами» собака. «Пролетает Семипалатинск…» — вслух прикидывает полковник.
И вот в месте, указанном Агафьей, появляется что-то окутанное бледным призрачным светом и быстро удаляется на восток. «Третья ступень. Высота сто сорок восемь километров…» — ориентирует полковник майора, которому надо заснять паденье второй ступени. Она уже отделилась где-то на подходе к «району Агафьи», с большой высоты уже погрузилась в плотную часть атмосферы. И вот-вот должна появиться из-за горы на высоте примерно тридцати километров.
Появилась! Шар ослепительно-белого света, по бокам — еще два светящихся шара по-меньше. А сзади, как у дракона, длинная полоса красного пламени. Все движется быстро и пролетит, кажется, прямо над нашими головами. Нет, чуть-чуть в стороне… Секунды зрелища, и вдруг — взрыв! Звука не слышно, он с высоты будет идти к нам больше минуты. А вспышка видна хорошо. По трассе за ним — россыпь тусклых мерцающих огоньков, как блестки во время фейерверка, когда «хризантема» огней угасает. И вот наконец гром в звездном безоблачном небе. И раскаты его — затихающие, слабеющие.
Гляжу на Агафью. Она спокойна.
— Так бывает всегда?
— Дык ночью-то да. А днем — только дым и гром опосля.
— Представленье окончено! — говорит майор, снимавший огни, не вполне уверенный — получилось ли?
Агафья уходит от реки первой. Видим, как в избушке ее засветилось окошко. Потолкавшись у реки еще минут пять, мы тоже поднимаемся в гору и под новый крик петуха располагаемся на ночлег…
Днем геохимик из МГУ Юрий Васильевич Проскуряков собрал в пластиковые мешочки новые пробы с огорода Агафьи, попросил надоить свежего молока на анализ. Мы с Агафьей сходили на могилу Карпа Осиповича. Еще раз обошли двор, избушки… И вот — вертолет.
Летчики озабочены: «Погода портится. Улетаем без промедленья!» Агафья уже привыкла к неожиданным появлениям и быстрым отлетам гостей. Бежит с посошком под гору вместе со всеми. Что-то в шуме винтов кричит на ухо Николаю Николаевичу Савушкину. «Все, все, улетаем!» — торопит механик и закрывает дверь. В иллюминаторы видим на ветру Агафью и Сергея-художника — прижимают камнями прозрачную пленку на груде мешков.
Сложна жизнь. Кто мог подумать, что запуск спутника, да еще и американского, может как-то коснуться человека, живущего где-то в тайге при свечке. Оказывается, все в нынешнем мире связано одной веревочкой. В Москву везут ящик с образцами, взятыми на Алтае и на территории «326» (место обитанья Агафьи). Будут все процеживать, выпаривать, высвечивать, вычислять. И до какой-нибудь истины доберутся.
«Американцам проще, — говорит полковник. — У них все падает в океан».
А Николай Николаевич Савушкин везет у Агафьи взятую на ремонт бензопилу. Выписывает на отдельную страничку в блокноте просьбы: сапоги, свечи, лекарства… Закончить рассказ об этой поездке мне хочется словами о добром моем товарище. В 1982 году абаканские власти меня познакомили с Савушкиным. «Вот вам помощник. Превосходно знает лесную жизнь. Опытен. А человека в нем оцените сами…» К порученью — «помогать Лыковым» — Николай Николаевич отнесся не по-казенному. Не перечислить всего доброго, что сделал он для таежных затворников, особенно для осиротевшей Агафьи. В этот раз, вернувшись из Тупика, Николай Николаевич получил телеграмму. Москва извещала: за рачительное веденье лесного хозяйства в Хакасии Николай Николаевич Савушкин награжден орденом… Моя бы воля — еще один орден дал бы этому человеку за доброе сердце, за мудрость, за чуткость и обязательность.
Третьего дня Николай Николаевич позвонил: «Пила отремонтирована, сапоги куплены, лекарства припасены. Пошлем, как будет оказия».
И самая свежая новость. Вчера позвонили московские геохимики: «В почве с Агафьиного огорода и в козьем молоке следов ракетного топлива не обнаружено…»
Вот и все о последнем свидании в Тупике.
Фото автора.
Восемьдесят процентов всей информации из окружающего мира человек получает с помощью глаз. И только двадцать процентов ее приносят вместе слух, обоняние, осязание, вкус. В то же время глаза являются «зеркалом души» человека. По ним можно определить характер и состояние человека в данный момент, отчасти его намерения, его здоровье. Речь, мимика, поза много могут сказать верного, но могут и ввести в заблужденье. В глазах же неправду частенько можно прочесть — «лживые глаза». С другой стороны, правдивый взгляд может разрушить подозренья, сомненья. Взгляд бывает бесстыжим. Это когда явная ложь, обман, моральный запрет видеть что-то не побуждают человека отвести глаза в сторону. Бывает взгляд наглый — что хочу, то и сделаю вопреки закону, правилам, приличию и не считаю нужным это скрывать. Известен взгляд кроткий, характеризующий послушание, скромность, добровольное подчиненье. Не нуждаются в пояснении взгляды: дерзкий, влюбленный, испытующий, сердитый, блудливый, злобный, заботливый, грустный, тяжелый, беспечный, презрительный.
Перечисление может каждый продолжить, руководствуясь жизненным опытом, литературой, лицезреньем экрана, где глаза крупным планом могут сказать о человеке больше, чем самые выразительные слова.
Взгляды влюбленных красноречивее всяких слов. «Дорогая, сядем рядом, поглядим в глаза друг другу…» — это Есенин. «Его глаза сияют. Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен, он весь, как божия гроза» — это Пушкин о Петре Первом.
«Ну-ка погляди мне в глаза», — говорим мы кому-то, подозревая в неискренности. «Вижу, вижу — прячешь глаза…» — уличаем в проступке, предательстве. Взглядом можно «испепелить», «убить», «измерить», повергнуть в смущенье, укорить, но и воодушевить.
Люди суеверные считают, что можно «сглазить» — посмотреть на кого-то, сопровождая выразительный взгляд излишнею похвалой.
И, глядишь, ребенок начинает по ночам плакать, коза убавила молока, ласковый муж вдруг начал грубить. «Сглазили…» — говорили в деревне. К моей матери приносили детишек лечить «от сглаза» и от испуга. Хорошо помню эту нехитрую процедуру. Какого-нибудь мальца сажали на порог, на голову ставили черепушку с водой и выливали в нее расплавленный воск.
Матери мальца говорилось: «Ну, видишь — глаз виден…» Или, например, так: «Кочета испугался. Вот гляди — вылитый кочет…»
Взгляд у людей с характером — тоже особенный. Людей с «тяжелым глазом» в деревне побаивались — подозревали в них колдунов.
Любопытно, что «колдунами» это не опровергалось, хотя как-нибудь властвовать над другими — свойство многих натур.
У каждого человека взгляд может меняться, отражая состоянье души в данный конкретный момент. Кое-кому все, что можно прочесть по глазам, удается скрывать «обузданием нервов». Но дело это далеко не простое, и бывают ситуации, когда сделать это не удается. Широко открытые глаза — это страх, «квадратные» — крайнее удивленье. «Потухший взор» — угнетенное состояние. Блуждающий взгляд — озабоченность чем-то, невозможность сосредоточиться, «буйство глаз» — состояние аффекта, безрассудная решительность. Стрелять глазами, строить глазки — игривое приглашение к флирту.
В житейской практике при объяснении людей взгляд может говорить прямо противоположное тому, что слетает у них с языка. Взгляд — это визитная карточка характера и намерений. Открытый, прямой (честный взгляд) — приглашение к отношениям прямодушным и откровенным. Взгляд исподлобья ничего хорошего нам не сулит, так же как бегающие глаза, глядящие сквозь вас и мимо вас. Зеркало души!
Но в чем тут дело? Есть что-то во взгляде мистическое? Некоторые так и думают. На самом деле целый комплекс заметных или малозаметных изменений в лице человека образует это «душевное зеркало». Направленность взгляда, положенье ресниц, движенье бровей, степень открытости глаз, расширенье зрачков, блеск роговицы — все это делает взгляд характерным и точнее, чем что-то другое (покрасненье лица, «горящие уши», «волосы дыбом», нервная дрожь), определяет внутреннюю сущность, эмоциональное состояние человека. Не случайны маскировочные темные очки, вуаль, при публикации фотоснимков — черная полоса на глазах, мешающая распознать или, как говорят криминалисты, идентифицировать человека.
А что у животных? То же самое, но более упрощенное. Прямой взгляд — глаза в глаза — это вызов. В жестко иерархических группах животных никто не посмеет без риска быть битым посмотреть в глаза вожаку. Поглядите в глаза собаки. Домашний преданный пес примет ваш взгляд с покорностью, как знак расположенья, и будет демонстрировать свой преданный, заискивающий взгляд. Он может быть у собаки и виноватым, если она нарушила принятые нормы поведения. Для незнакомой собаки прямой взгляд в глаза — это враждебность. Твердым взглядом можно остановить нападение пса. Собака глухо зарычит и отведет глаза, замещая агрессию чем-нибудь прозаическим — начнет нюхать землю или примется чесать себя лапой.
Кошку ваш пристальный взгляд может смутить. В милой ее головке хранится память о прегрешеньях, и пристальный строгий взгляд она расценит как вашу осведомленность о содеянном — «знает кошка, чье мясо съела».
У некоторых животных отношения выясняются единоборством взглядов — кто кого пересмотрит (это наблюдается и у людей).
Встреча взглядом с кем-то представляющим потенциальную опасность означает для животного: обнаружен! К затаившемуся зайцу можно подойти близко, если двигаться не прямиком, а делая все сужающиеся круги, смотреть в сторону. Но как только заяц встретил ваш взгляд — он немедленно вскочит.
«Большие глаза» у животных — свидетельство страха. Глаза раскрываются рефлекторно — лучше видеть опасность. Большие глаза другого существа внушают опасение, особенно тем, кто ведет ночной образ жизни и знает: глаза совы — это опасность явная и большая.
Защищаясь или нападая, животные понимают: повредив врагу или жертве глаза, они получают важное преимущество. Ворон еще шевелящейся жертве немедленно выклюет глаза. Цапли и журавли хорошо понимают: если не удалось взлететь, средство защиты должно быть направлено противнику в глаз. Я был свидетелем сцены, вспоминая которую вздрагиваю.
В Центральном лесном заповеднике городская художница предложила жившего у нее журавля отнести для фотосъемки на пруд. Быть на руках у хозяйки журавлю не понравилось, и он ударил своим крепким долотом-клювом женщину в глаз. К счастью, клюв был открытым, и удары пришлись сверху и снизу глаза. Африканская плюющая кобра струйкой яда метит жертве в глаза. Иногда этой жертвой бывает и человек.
Глаза животных могут выдавать их чувства — горящие глаза хищника, затравленный взгляд бездомной собаки, потухшие глаза уставшего бороться за жизнь существа. Но только человек, управляя своими чувствами, может смягчить взгляд, улыбнуться глазами, дружески подмигнуть. И это для общего хорошего настроения делать надо возможно чаще.
Фото из архива
«Лес, точно терем расписной…» — прочтем у Бунина. «Очей очарованье…» — написал Пушкин. В осеннем лесу даже и не поэт им становится — так много красок, запахов, божественной тишины. Даже и малый лесок дарит нам в октябре щемящую сердце «прощальную краску». Что ж говорить о Пуще, об этом «главном лесе» Европы! Никакой храм не сравнится величием с этим храмом Природы. И когда тебе говорят: вот на этом месте литовцы-язычники разжигали костры, ты понимаешь, почему в Литве язычество держалось дольше, чем где-то еще в Европе.
Великий лес! Зеленая парча елей чередуется с золотом кленов и дубняков. Даже в пасмурный день лес светел от листопада, а при солнце, при синем небе кажется, вот-вот ударит золотой колокол и все тут вздрогнет, даже без ветра отдаст земле прощальную желтизну.
«Этому дубу шесть сотен лет…» — говорит женщина-экскурсовод стайке туристов. Всем хочется погладить шершавый ствол великана.
Шесть сотен… Что же было в те времена, когда дуб проклюнулся из упавшего в такой же вот день желудя? «Этот — не самый древний. Пойдемте-ка в гущу…» — говорит мой приятель, и мы идем без тропинок по мягкой земле под сережками бересклета, по зарослям папоротника, мимо темных пирамидок можжевельника. «Вот!..» Дубу под семьсот лет. Три человека, взявшись за руки, не могут его обнять. Дуб строен, здоров и может прожить еще многие годы. Даже варвар посчитает грехом покуситься с пилою на это чудо.
Сойка понесла с дуба желудь. Белка высоко в кроне желудь роняет, и он звучно, пробивая этажи леса, падает возле моих ботинок. Литое, гладкое совершенство, из которого может вырасти дуб, но я кладу этот желудь в карман на память. Ежик прошуршал по опавшей листве.
Зверек соня ковырялся в рыхлой ветоши возле дуба и оставил бугорок как будто бы просеянной кем-то земли. Сколько поколений всего живого, включая и людей с их страстями, пережил этот царь Времени, окруженный молодыми соснами и дубами, каждому из которых за сотню лет…
Беловежская пуща… В летописях первое упоминание о ней обозначено 983 годом. В те времена Европу покрывали леса первичные, вековые, с волками, медведями, зубрами, турами, леса бездорожные, внушавшие человеку благоговейный страх. Это в них прятался Робин Гуд, в них путешествовал славный рыцарь Айвенго, в них Красная Шапочка действительно могла встретиться с волком. Поэзия Средневековья связана с этим царством лесов. Они были колыбелью европейской цивилизации. Леса тянулись с Британских островов до Италии, от Испании за Днепр до Урала. Леса около Белой вежи (вежа — башня, она цела, ей семьсот лет) были частью великого океана лесов.
Топор извел это царство довольно быстро.
Нынешние равнинные леса Европы — это не остаток первобытных лесов, это древостой посаженные, окультуренные — зеленые островки средь житейского моря, похожие больше на рощи. Беловежскую Пущу можно считать наследницей древних европейских лесов. Только тут сохранилось древесное разнообразие, стойкое против болезней, пожаров, стихийных бедствий. Тут сохранились деревья-памятники (главным образом дубы и сосны), возле которых чувствуешь себя муравьишкой.
Весь этот лес — памятник прошлому. Нечто подобное держалось долго в других местах: Муромский лес, Брянский, Теллермановский, Усманский бор, Бузулукский. Увы, слава некоторых сохранилась только в названии. А Пуща цела. И четыре года назад включена в список важнейших природных ценностей на земном шаре.
Конечно, лес этот не вполне первобытен. Его во многих направленьях пересекают дороги, его покрывает квартальная сетка (первое лесоустройство в России было проведено здесь — 1842–1847 годы). При всей «дикости» Пущи в ней не осталось места для жизни медведей (последние исчезли в 1887 году).
Пуща была «под Литвой» и «под Польшей», принадлежала семье русского царя. Ее то берегли, то терзали. Немцы в Первую мировую войну, заняв здешние земли, немедленно проложили в Пуще 300 (!) километров узкоколейных железных дорог, построили четыре лесопильных завода. За два года лихорадочного грабежа отсюда вывезли четыре миллиона кубов древесины высочайшего качества («дуб на мировом рынке шел по цене шоколада»).
Вслед за немцами по концессии, взятой у Польши, вековые дубы и сосны валила английская фирма «Центура». Раны, нанесенные Пуще, не затянулись поныне. Проезжая по местам бывших узкоколеек, видишь плешины — тут были склады и лесопилки.
Сегодня Пуща находится в двух государствах — в Польше и Белоруссии. Поляки заповедали только десятую часть леса-памятника, в остальном ведут рубки. В Белоруссии заповедана вся территория Пущи, но мелиорация, которой увлекались в этих краях, превращая болота в пашни и сенокосы, понизила уровень грунтовых вод, что быстро сказалось на пущинских древостоях — ель стала сохнуть.
И все же многим терзаниям вопреки европейская древность жива. Пуща объявлена Национальным парком Белоруссии. На территории бывшего Советского Союза это единственный национальный парк, отвечающий принятым мировым нормам. Тут высокого класса гостиницы, хорошие дороги, лесные приюты, хороший музей, ресторан. Пуща открыта для экскурсантов и ценителей отдыха среди леса.
Вопреки ожиданьям развала, какой видим мы повсеместно, тут сохранилось нормальное хозяйственное кровообращение. Трудности — как везде, но то ли жирок поднакоплен тут был, то ли в хороших хозяйских руках находится этот особой ценности «музей под открытым небом», но восемьсот (!) работников Пущи чувствуют свою нужность и берегут то, что для Белоруссии, несомненно, является главной из всех ценностей.
В растительном мире Пущи дуб — главный герой, в животном фигура главная — зубр.
Зубр — древний жилец планеты. Обитал он когда-то по всей Европе аж до Урала. Пережил мамонта. Укрывали его леса. С исчезновением лесов исчез повсеместно и зубр. Беловежская пуща стала его последним прибежищем. Но и тут копье, арбалет и ружье стерегли зверя во все времена. Крупная эта дичь была объектом «королевских охот», но покушались на великана и браконьеры. В начале прошлого века в Пуще жило три с половиной сотни зверей. Через пятьсот лет численность зубров благодаря охране и подкормке перевалила за тысячу. А потом покатилось все под гору. Тому способствовала мировая война — Пуща теряла не только свои древостой, но и животных.
В 1915 году было тут 300 зубров, через год — 100. В 1919 году лесник из деревни Сточек Варфоломей Шпакович увековечил себя, прикончив последнего зубра.
Но свеча не погасла. Зубров спасли, собрав остатки их в зоопарках и выпустив в Пущу.
Древний лес давних своих обитателей приютил, защитил и дал им размножиться. Сейчас только на белорусской стороне леса обитает три сотни зверей.
Не углубляясь в Пущу, зубров можно увидеть в загоне. Сама древность глядит на тебя сливовым глазом, почесываясь о корягу. Животное не кроткое, но и не свирепое. Стихотворец 1502 года писал: «Ты его не тронь, и он тебя не тронет».
Вольно под пологом леса бродят три стада зубров. При желании их можно всегда увидеть — предпочитают пастись на опушках и на полянах. Выглядят неповоротливыми тугодумами. Но впечатление это обманчиво. При опасности срываются с места, как будто ветер их сдул, — только треск, стихающий в чаще.
Зубру без Пущи некуда деться. Но и Пуща без зубра сразу бы потеряла свой колорит, свою «дикость» и древность. Зубра тут берегут. Зимой подкармливают. В разных местах леса я видел уже набитые сеном сараи…
И много у зубра соседей. В посаженном монокультурном лесу (сплошные ельники, сосняки, березняк, тополевник) жизнь бедна, временами кажется, нет ее вовсе. А Пуща с ее растительным разнообразием держит под пологом множество разных жильцов.
Чаще всего тут видишь оленей. Перебегают дорогу косуля, кабан. Обычна рысь. Есть волки. Лиса, барсук, енотовидная собака, куница, бобр, выдра, белка, заяц-русак живут бок о бок. Птицы — от филина до крошек крапивника и королька. Аисты — оба: черный и белый. Черный редок и нелюдим, белый, как и везде, льнет к человеку. Устроили в Пуще два водоема — немедленно появились повсюду редкие белохвостые орланы и загнездились лебеди.
С радостью видишь в Пуще черного в красной шапочке дятла-желну и с удивленьем — кедровку.
Эта обычная жительница Сибири изредка (залетно) появляется в серединной России, а тут эта птица — «своя», оседлая. Питается желудями, семенами сосны и, соседствуя с глухарями, подтверждает: Пуща — это южная часть европейской тайги. Всем зверям, исключая только медведей, есть в «старинном» лесу прибежище.
Но эта густо замешенная жизнь зависит полностью от людей, от их сердца и разума. Многочисленные ныне олени в этом для них благодатнейшем месте изведены были полностью.
В 1705 году не осталось ни одного! Но, слава богу, осталась Пуща. Завезли в нее из другого места оленей. И сейчас их столько, что надо уже сокращать, уже не всех может прокормить Пуща.
Хотя бы два слова надо сказать об охотах в древнем лесу. Были они тут всегда. В 1409 году для славянского войска перед Грюнвальдской битвой в Пуще заготавливали провиант — били зубров, оленей и кабанов. При походе Наполеона в Россию Пуща стала местом сражений, а шедший вслед за французами австрийский корпус опять же в этих лесах запасал провиант.
А уж сколько вельможного люда приезжало сюда поохотиться! Древние князья могли показать тут доблесть, с копьем на коне вступая в единоборство со зверем. А вот на снимке вижу царя Николая II. Сидит с ружьишком в спокойной позе на раскладном стульчике. Эта охота уже без всякого риска. Урон несли только звери. На царской охоте в 1897 году в Пуще было убито 35 зубров, 25 оленей, 37 ланей, 69 кабанов… Еще более «добычливой» была охота 1900 года.
В советское время в Пущу, считавшуюся заповедником, стали наезжать с ружьями секретари и генеральные секретари. «Машеров, настреляв дичи, посылал в Минске мясо своим друзьям». «Хрущев, убив оленя, подходил, трогал его сапогом, говорил: «Мясо сдать…» «Брежнев не стеснялся бить зверей из-под фар». Чтобы как-то прикрыть недозволенность стрельбы в заповеднике, Пущу сделали «заповедно-охотничьей территорией», иначе говоря, местом охоты для избранных, для тех, кто и ныне способен стрелять зверей с вертолета, кто может убить зараз пятьдесят уток (по закону можно лишь двух)…
В последнее время приезд вельможного люда в Пущу не наблюдался. Сиротливо стоит в окружении сосен ставший в один день знаменитым охотничий дом, построенный для Хрущева. В нем в декабре 1991 года втайне от народов большой страны «тремя зубрами» из славянских столиц был оформлен развал великого государства. «Вот окно Ельцина, а это — Бурбулиса… А в рубленом доме жили Шахрай и Козырев. А тут — Шушкевич, Кравчук… Говорят, прямо отсюда позвонили сообщить приятную для него весть американскому президенту, — рассказывает лесник и заканчивает словами: — Большое черное дело…»
…А Пуща — «терем расписной» — уже зябнет от легких ночных морозов, от долгих туманов.
Пуща спокойна и равнодушна к страстям человеческим. Много всего повидали ее дубравы. Но молчаливы. И, умирая, ничего не расскажут.
Фото автора.
Две недели назад ехал я в поезде с дагестанцем. Глядели в окно, говорили… Камал живет где-то под Брестом, но сердце его в горах. Говорил он о кизячном дыме, об овцах. О горных тропинках, о скудности горной жизни, о причинах вражды между горцами — «жизненное пространство»! И зашел разговор о влиянии высоты на жизнь. «О, еще как влияет! В нашем Кули вызревают яблоки, груши, черешня. Аул Хафек через ущелье напротив, крикни — услышат.
В нем яблони, вишни, черешни тоже цветут, но вызревает только картошка. Почему? Разница в высоте. Всего триста метров, а жизнь другая».
На этажах высоты жизнь различается очень сильно. В горах, находясь в одной географической точке, из тропического леса, саванны или тайги можно подняться в арктическую зону — снег, лед и ничего больше, никакой жизни! Килиманджаро в Африке — гора не бог весь какой красоты, но воспета всякими средствами — от рекламных картинок до рассказов Хемингуэя.
Экзотика! У подножия ходят зебры, слоны и жирафы, а вверху белеет чудо для Африки — снег.
Когда в Индии с юга подбираешься к Гималаям, видишь ту же экзотику: жирная зелень леса и вдруг на фоне синего неба — белый зубец. Это снег, вечный снег на высоте восьми тысяч метров. Температура с поднятием вверх через каждые двести метров опускается на один градус. Прикидываешь: там, где белеет этот зубец, мороз за сорок. Но тут, у подножия горы, жарко, люди в рубашках. Альпинисты, нагруженные теплой одеждой, выглядят странно.
По мере того как поднимаешься вверх, человеческий муравейник вдруг исчезает. Высота не может кормить столько людей, сколько кормит равнина. Редкие деревеньки. Щепотка домиков на уступе горы — желтеют початки кукурузы на плоских крышах, пашня, отвоеванная у гор, кружевными террасами окаймляет деревню, у околицы бродят низкорослые буйволы, мальчишка-пастух стоит на уступе. Другая деревня напротив — через ущелье. Если в гости, по тропке вниз, а потом вверх — полдня пути.
Но меж деревьями над ущельем натянут канат. В подвесной тележке по воздуху можно добраться минут за двадцать.
Выше — еще деревни, но реже и реже. А дальше встретишь лишь пастухов. Выше их — мир охотников. Ну а к снегам и дальше по ним ходят лишь альпинисты. «Стационарная» жизнь человека в Тибете и в американских Андах теплится на высоте четырех тысяч метров. Выше, сознательно обрекая себя на трудности, живут монахи в монастырях либо добытчики серебра.
Высшая точка «стационарной» человеческой жизни как рекорд отмечена на высоте шести километров. Для равнинного человека, у которого на высоте уже трех километров болит голова, жизнь в монашеском поднебесье немыслима. Только альпинисты, утверждая силу человеческого духа, поднимаются еще выше, часто расплачиваясь за это здоровьем и даже жизнью.
Ну а животные и растения, как высоко они поднимаются? Тот нам родственный мир, не озабоченный ни мыслью о Боге, ни спортивными достижениями, на горных этажах размещается в соответствии с температурой, влажностью, характером почвы и силой ветра. Эти условия определяют каждому свое место.
Кто поднимался в горы с подножия, видел плодоносящие заросли в самом низу. Повыше лес станет лиственным, как в средних широтах, к зиме пожелтевший наряд свой он сбрасывает. А выше — лес хвойный. Пролетая в Саянах к жилищу Лыковых, я всегда вижу эту границу. За хвойным лесом следует смесь — пестрота деревьев и луговин, а выше — сплошные луга. (Закономерность распространения жизни по высоте изучали в первую очередь в Альпах, поэтому всюду луга в горах называют альпийскими.) За ними выше — лишь травка между камнями, потом лишь голые камни, а выше — камни, покрытые снегом. Жизнь практически тут кончается — никаких тебе эдельвейсов, никакой даже низкорослой, стойкой к ветрам и морозам березки.
Смена растительных зон на земле — от пустынь, степей, лесостепи к широколиственным, а потом к хвойным лесам, к тундре и арктическим льдам — занимает сотни или даже тысячи километров. В горах же смена перечисленных зон (поясов) растительности происходит быстро — через сотни метров! В течение дня или двух можно побывать в субтропиках и приблизиться к «Арктике». (Важно заметить: эта «лестница жизни» неодинакова для гор экватора или, например, для Альп, Кавказа, Алтая, Саян, Памира, где высотные пояса-зоны обозначены очень четко.)
А мир животных привязан к миру растительному и вместе с ним также к температурам, давлению атмосферы, убывающей «густоте» воздуха. Лося вы встретите в самом низу у пойменной речки. (Пролетая в тупик к Агафье, я видел лосей всегда на одной высоте.) Кабаны тоже внизу. Олени поднимаются выше, их часто видишь на границе леса и альпийских лугов.
Хищники — волки, лисы, шакалы, рыси — тоже держатся в этой зоне, не поднимаясь туда, где холодно, ветрено и пустынно. Эти звери, имея места излюбленные, могут, однако, мигрировать по сезонам, спускаясь зимою в нижние горизонты, где потеплее и посытнее, и поднимаясь летом за прохладою кверху. Но тоже где как. В Саянах в июне — июле видишь медвежьи свадьбы в лугах, чуть ниже каменных осыпей. А на Камчатке в это же время медведи спускаются в самый низ к рекам — рыба идет!
В Африке в поисках прохлады и сочной еды слоны поднимаются ввысь (и довольно легко!) до двух километров. Но эти перемены мест совершаются в поясах «жизненного комфорта». А животные, обитающие выше, приспособлены к жизни очень суровой. Например, у крошки колибри, собирающей нектар с цветов в верховьях реки Амазонки, температура тела ночью падает почти наполовину. Лягушки в тех же местах окрашены в черный цвет, чтобы скорее согреться с восходом солнца. Некоторые ящерицы в горах приспособились размножаться однополым путем (без оплодотворенья). Сурки и суслики на холодное время впадают в оцепененье (анабиоз), когда жизнь в организме теплится еле-еле. А симпатичный грызун пищуха (прозвище — сеноставка) запасает на суровое время сухую траву.
Но есть наверху и такие, что даже в морозное и ветреное время не засыпают и не спускаются к спасительному теплу. В первую очередь это горные козлы и бараны, пищевое довольствие которых — сухие редкие травы в камнях. В азиатских горах привязан к ним хищник — снежный леопард ирбис. Он тоже держится выше лесного относительно теплого пояса.
И есть в горах благодетели человека, помогающие ему существовать у самой границы возможного. В Южной Америке это безгорбые верблюды альпака и ламы, а в азиатских горах — знаменитые яки. И те и другие сохранили дикие формы жизни, но, став домашними, служат людям.
В цепочке: олень — для севера, лошадь — для средних широт, слон — для джунглей, верблюд — для пустыни, ослик — для жарких предгорий, як служит человеку в горах с такой же отдачей, как северянам служит олень.
Во-первых, як — это транспорт. Стокилограммовый груз и двух ребятишек между тюков и мешков несет это медлительное, похожее на корову животное. Длинная шерсть яка — это кошма, теплая одежда, чулки, веревки и всякие покрывала, защищающие от стужи. Мясо яка — главная пища зимой. Кожа идет на обувку, некоторые внутренности — на лекарства. И молоко!
Дает его ячка немного — всего один литр в сутки, но оно настолько жирное, что прямо из него сбивается масло, варится сыр. Даже навоз — «лепешки» яков на высоте выше более пяти тысяч метров, где нет ни единой веточки, — драгоценность, топливо для костра и жилища. При всем этом як не требует сена зимой, сам находит в снегу щетинку скудных высохших трав.
В природе есть дикие яки. Никто не знает, сколько их сохранилось. Одомашненных яков в Азии больше двенадцати миллионов. Это самое крупное из млекопитающих, способное жить в почти безжизненной обстановке.
Теперь мысленно пробежим взглядом горы от подножий, где жизнь замешена очень густо, до мест, где леса исчезают и все живое уже начинает специализироваться, приспосабливаться к высотам. Выше альпийских лугов все живое уже можно считать по пальцам.
Кто же забирается выше яков, козлов и баранов? Практически только птицы: в Америке — кондоры, в Азии — грифы, бородачи. С высоты они осматривают огромные пространства, зорким глазом замечают поживу — погибших и падших животных.
За альпинистами в зону снежных вершин поднимаются вороны. Но этим спутникам верхолазы не очень рады — ворон норовит похозяйничать в лагере, где все на счету, на пределе, да и промысел птицы в этих местах зловещий.
Ногами выше человека в горах не поднимается никто, а вот на крыльях снежные Гималаи пересекают гуси. Другие птицы в миграциях с юга на север и обратно на юг знают проходы, где можно перевалить горы на доступной им высоте. Гуси же летят в Индию из Сибири над вершинами Гималаев — девять-десять тысяч метров! Мороз им ничто, лишь бы не попасть в шторм. В заповеднике Бхаратпур я видел стаю таких гусей. Они плескались и радостно гоготали, празднуя окончание путешествия из Сибири над снежными пиками.
Фото из архива
Сегодня поговорим не о животных — о травке. Но знаменитой.
Впрочем, не многие знают, что бамбук — вовсе не дерево, а трава (родственник пшеницы и риса), достигающая фантастических размеров.
Мы знаем тонкий бамбук — легкие удилища и лыжные палки. Правда, прекрасные эти послания Азии вытеснил пластик, и лишь какую-нибудь старушку встретишь на лыжне с бамбуковыми опорами.
Слово «бамбук» остановило меня, когда неделю назад листал я вьетнамский блокнот. Там это слово да еще с прибавкою восклицательных знаков встречалось на каждом листке. И есть описание встречи в джунглях, где прямо шел разговор о бамбуке.
Сидели мы там с охотником-стариком в лесной избушке на сваях. Посредине пола горел камелек, над ним висел чугунный котел с водою, в которой старик вымачивал, парил бамбук и тут же употреблял его в дело — плел корзины. «О, растение это послано людям богом!» Поясняя эти слова, старик попросил меня глянуть вокруг. «Я спал в бамбуковой колыбельке, и в могилу отнесут меня на бамбуковых жердях. Стены хижины, ее потолок, лестница вниз от двери — все из бамбука.
Этот стол и эта скамейка — бамбук. Ложка — бамбуковая. Игрушки, которые помню с детства, были сделаны из бамбука. Удилище для рыбной ловли, палка, на которую опираюсь, изгородь на этом клочке земли — все из бамбука. И ем я бамбук. Буйвол мой, посмотрите, его жует. Мир моей жизни маленький. Но и в большой жизни, приглядитесь, вы увидите — бамбук, всюду бамбук…»
После беседы вышли мы на площадку у двери. Старик показал мне частые заросли за поляной. «Вот он, любуйтесь!» Я не нашел монотонную зелень бамбука очень красивой. Но, может, и наш березняк или ельник не тронул бы сердце жителя тропиков.
«Для меня бамбук — это жизнь», — сказал старик на прощанье, довольный, что гость проявил интерес к месту, где он живет, и к кропотливой его работе. «Это — на память, зверей отпугивать, — сказал охотник и протянул мне свисточек вроде тех, какими у нас пользуются милиционеры. — Тоже, как видите, из бамбука».
* * *
Было это в 1959 году. Конечно, старика уже нет. Но хижина его на сваях еще может в лесу стоять, и корзины его из бамбука еще служат для хранения риса. Бамбук долговечен. Пишут, в Китае на реке Мин (провинция Сычуань) есть мост, возраст которого определяют в тысячу лет. И он действует! Это не восьмое, а, возможно, первое чудо света, сработанное из бамбука.
Что еще делают из этой странной гигантской травы? Мой знакомый старик жил в маленьком лесном мире. Но и в мире большом — с горами, дорогами, громадными и маленькими мостами, висящими, как паутина, на горных тропах, бамбук занимает так много места, что не единожды сказано: «Ни одно растение на земле не имеет столько применений, сколько бамбук».
В Индии я видел, как строят дом. Весь он (двадцать шесть этажей!) был в кружеве строительных лесов. Они, как сказочная каркасная конструкция, были собраны из легких бамбуковых шестов. Рядом в садике старик поливал цветы. Его ведра были бамбуковые: отпилили по куску полого стебля в нужных местах — и ведра готовы. Бамбук так прочен и так упруг, что в цементных постройках из него делают арматуру.
Он годен для водопроводных труб, сточных желобов, на «воздушных» бамбуковых плотах сплавляют по рекам породы дерева, тонущие в воде. Не только удочки, сложные рыболовные снасти (водные изгороди и подъемники) — все бамбук.
На пластинках бамбуковой кожуры еще в XI веке до нашей эры китайцы, как на папирусе египтяне, делали свои записи и даже сшивали из этих пластинок книги. Недавно в гробнице некоей ханской династии обнаружили «книгу», сшитую из 312 бамбуковых пластинок. Сегодня бумагу делают из размолотой целлюлозы. Бумага является дефицитным, все время дорожающим продуктом. Леса планеты состригаются на потребу печатным машинам. И надежды людей связываются с бамбуком — бумага из него превосходная, и очень быстро бамбук растет.
Что касается быта людей в Южной Азии, то немыслимо перечислить все, что тут делают из бамбука: жилые постройки, изгороди, мебель, посуда, игрушки, музыкальные инструменты, костыли, трости, занавеси, циновки, зонтики, головные уборы, палочки для писания, ложки, вилки, зубочистки…
Прочен, легок, упруг, долговечен бамбук. В древности из бамбука делали луки и стрелы.
Рассмотрите на снимке самурайские доспехи этих нынешних фехтовальщиков — они из бамбука. Эдисон, когда искал материал для нити накаливанья в электролампе, перепробовал сотни разных материалов. Наилучшим ему показалась нить из бамбука.
И еще. Бамбук съедобен! То, что буйвол у дома вьетнамского старика с аппетитом пережевывал листья бамбука, — не шутка. Почти исключительно только бамбуком питается «китайский медведь» панда. Увидишь бамбук и на столе человека. Интересным был во время моего путешествия ужин в Ханое. Приветствовать молодежь за столом минут на двадцать появился дедушка Хо (Хо Ши Мин). Ему сказали, наверное, что гость из Москвы особо интересовался в поездках животным миром и много расспрашивал о бамбуке. По знаку дедушки Хо передо мной оказалась тарелка с экзотическим блюдом.
«Жаркое из удава. Приправа — из молодого бамбука», — сказал, улыбаясь, повар. Все, не помня себя, я отведал. Жаркое из удава во Вьетнаме — редкое лакомство. Бамбук же доступен всем. Не следует думать, однако, что к столу подается нечто знакомое нам по удилищам. Нет. Съедобный бамбук — это нежные молодые, подземные, еще не увидевшие солнца ростки. Чтобы вырастить их покрупнее, над ростками насыпают рыхлую землю. Не скажу, что еда из бамбука была очень вкусной, но экзотика тоже чего-нибудь стоит. Едоки же в Китае, Вьетнаме, Японии, Бирме, Камбодже считают бамбук таким же подспорьем в еде, как мы, к примеру, грибы. «Бамбук — друг человека!» — воскликнула переводчица, с которой мы листали трактат под названием «Бамбук — гигантские травы».
* * *
«Бамбук — это целый мир, это поэзия и почти что религия», — прочли мы в трактате. Рассказывается, что традиционная китайская и японская живопись имеет символы преодоления трудностей: зимняя слива, сосна и бамбук. «Бамбук под снегом согнется, но не сломается и потом обязательно распрямится». «Иероглиф, означающий слово «смысл», пишется в виде двух побегов бамбука». О бамбуке есть целая наука.
Решать текущие проблемы этой «славной травы» собираются на конгрессы.
Бамбук на земле растет в экваториальном поясе. По континентам нет его только в Антарктике и Европе. Он зеленый весь год, хотя поднимается в горы до четырех километров. У нас естественные заросли бамбука покрывают острова Курильской гряды. Но так же, как кедровый стланик отличается от великанов кедров, так курильский бамбук отличается от тропического.
Всего в мире около тысячи видов бамбука.
Самый мощный (стволы — тридцать сантиметров в диаметре, высота — до сорока метров) произрастает в Бирме. Есть бамбук не трубчатый, а с плотною сердцевиной. Некоторые виды бамбука имеют не коленчатый ствол, а как бы витой (закрепившиеся мутации). Некоторые формы бамбука выращивают не ради практических целей, а только для красоты. Центр знаний об этой «гигантской траве» находится в японском Киото — плантации, лаборатории, специалисты, коллекции вещей и бамбука.
Два любопытнейших факта из мира бамбука. Гигантская эта трава размножается вегетативно — побегами от корней. Но и семенами тоже. Цветет бамбук редко: один вид — раз в тридцать лет, другой — в шестьдесят, третий — в сто двадцать. И почти мистический факт: один и тот же вид бамбука, где бы ни рос, цветет в один и тот же год — такова жизненная программа. Со смертью бамбука погибают все привязанные к нему растительные сообщества. И панды, с пищевой привязкой к бамбуку, при горной изоляции, могут вдруг оказаться без пищи. Семена, уроненные отцветшим и погибшим бамбуком, прорастают не враз. Лежат на земле пять-шесть лет и только потом пускают росток.
Растет бамбук фантастически быстро. За сутки побег поднимается над землей более чем на метр — пять сантиметров за час! Изощренная жестокость человека использовала это для мучения жертв. В Древнем Китае осужденного на смерть клали на землю, и бамбук прорастал через тело. С веками жестокость людей не убавилась, но о «бамбуковой казни» сейчас можно прочесть лишь в старых хрониках. А вот послушать (!), как растет бамбук, почитатели этой травы собираются: «Слышно, как шуршит земля, раздвигаемая ростком».
Подчеркнем: это не метафора о какой-то сверхъестественной чуткости какого-то человека — «слышит, как растут травы». Это реальные звуки. Никакое растение на земле не растет быстрей, чем бамбук.
Фото из архива
Покрытые снегом сопки с прозрачным гнутым березняком. Видимость превосходная, даже птичьи следы различаются с вертолета. И вдруг из сопок к темной извилистой речке — четкая линия следа. Делаем разворот и видим коричневатого зверя. По рыхлому снегу он споро движется к незамерзшей воде с явной целью поживиться мертвой отнерестившейся рыбой.
Росомаха! Любой другой зверь побрезгует измочаленным тухлым лососем, а росомаха съест.
Летел я с охотниками. Когда приземлились, стал расспрашивать о росомахе и понял: для добытчиков пушнины росомаха — исчадие ада.
В самом деле, пройдет охотник свой «путик» (маршрут с ловушками), насторожит десятки капканов, тщательно их укрепит, разложит приманку (адский труд!), но до того, как охотник вернется проверить снасти, кто-то другой каждый капкан посетит — собьет насторожку, сожрет приманку, а если в капканы попались соболь, песец, лисица, то будут съедены тут же или где-нибудь спрятаны. Промысловик знает: это дело росомахи. В отсутствие охотника этот зверь заберется в избушку, дверь закрыта — пролезет в окошко, «прогрызет доску толщиною в два пальца, подкоп сделает и поживится всем, что найдет, но главное — все разбросает, рассыплет, растреплет, обмочит».
К счастью охотников, редка росомаха. Но если она появилась в районе промысловой избушки, жизнь зверолова иначе как кошмаром не назовешь. Все силы на борьбу с росомахой! Но как ее взять? Осторожна — умеет обезвредить капкан, а тропить росомаху бессмысленно — нет зверя выносливей, чем она. Ни шатко ни валко (до семнадцати километров в час) бежит без отдыха по глубокому снегу сколько угодно долго. Один выход: исхитриться, заманить росомаху в специально для нее поставленную ловушку. Случалось, изнуренный войной с росомахой охотник бросает участок, перебираясь в другое место.
Всюду на севере — в Канаде, на Аляске, в лесотундре Сибири и в северной части Европы — для охотника-траппера росомаха почти проклятье.
Аборигены сибирского севера считают, что главный хозяин в тайне не медведь, а этот косматый, неряшливый зверь. Немудрено. Медведи зимою спят, а росомахи ищут что-нибудь «положить на зуб». Интересы их часто пересекаются с интересом охотника за пушниной.
На росомаху специально не охотятся — очень редка. Встреча с ней — дело случая. Но случай пустить в зверя пулю ни один из охотников не упустит. А на Аляске в поселке Макграт я встретил охотника-спортсмена (выходца из Польши, фамилия — Маяковский), у которого на дубовой подкладке в раме красовался череп, а под ним гравированная пластинка: «Исключительный случай — росомаха убита из лука».
Мех росомахи (неровный по всему телу) красотою не отличается и на меховых рынках высоко не ценился. Но по мере проникновенья людей в Арктику и Антарктику интерес к меху стал возрастать. Из всех животных только у росомахи мех на морозе не индевеет. Им обрамляют капюшоны для теплых курток.
* * *
Вблизи я видел росомаху лишь в клетке — разъяренный, свирепый зверь величиною с собаку. Но на собаку он не похож. На кого же?
Некоторые говорят, на медведя. Тоже не очень. Вот если б медведя скрестить с куницей — было бы в самую точку.
Росомаха — родня кунице, она находится крайней на фланге семейства проворных хищников, куда входят, кроме куницы, горностай, ласка, хорек, колонок, соболь, выдра, харза.
Ласка — самый маленький из всех хищников на земле, а росомаха в семействе куньих — тяжеловес, не очень проворный, слегка неуклюжий, не специализированный, как, например, ласка — ловить мышей или как выдра — для ловли рыбы.
Зато росомаха вынослива, неутомима, неприхотлива к пище и к условиям обитанья, ест падаль, но может и сама охотиться на всех, кого одолеет, сообразуясь с обстоятельствами. Посадите росомаху и юркую ласку рядом — никогда не скажешь, что это одно семейство.
Росомаха когда-то (во времена мамонтов) жила на юге до побережья морей Средиземного, Черного и Каспийского. Но изменение среды обитанья отодвинуло ее, вслед за оленями, к северу, и сейчас обитает она преимущественно в лесотундре, но встречается и в тайге, соседствуя с медведями, лисами, волками, рысями.
Конкурентом этих животных она не является. Всюду немногочисленна и способна довольствоваться тем, что другие бросают, иначе говоря, объедками, падалью. Но у тех, кто слабее, росомаха бесцеремонно отнимет добычу. Так, «кормилицей» ее не по своей воле может стать рысь — охотник, специализированный на зайцах. Добычу, следя за рысью, росомаха отнимает у нее еще теплой. «Рысь у росомахи на службе», — сказал мне индеец-охотник в аляскинском поселении Гуслея.
Но росомаха и сама умеет охотиться. И даже на такого крупного зверя, как лось.
В обычных условиях здоровый лось, способный отбиться даже и от волков, росомаху прибьет копытом. Но если сохатого росомаха настигла в глубоком снегу — лосю несдобровать. В снегу по брюхо лосю ни побежать, ни повернуться, у росомахи же лапы, как снегоступы, для нее чем глубже снег, тем больше шансов настичь добычу. Легко одолеет она и оленя — мощные ее челюсти по силе могут поспорить с челюстями африканской гиены, разгрызающей кости любой величины. («Росомаха ест железо», — сказал мне все тот же охотник-индеец, имея в виду случаи, когда росомаха перетирает зубами проволочные привязи капканов и прутья клетки.)
Росомаха может прищучить песца, куропатку, зайца, может и рыбу поймать (она хорошо плавает), но это все по случаю, когда кто-нибудь либо ослаб, либо очень уж зазевался. К ловкой надежной охоте этот зверь не способен, но зато обстоятелен: все осмотрит, обнюхает, на зуб попробует. Приманку в капкане охотника росомаха чувствует на расстоянии трех километров и движется к ней по прямой линии. Еду она раскопает в снегу и может за нею залезть на дерево. (По гладкому, как телеграфный столб, стволу росомаха поднимается вверх быстрее, чем это может сделать электрик.)
Ну а уж если ничего не попало на зуб обстоятельному искателю — изжует ремни на оставленных возле избушки лыжах, съест пропахший мясом или рыбой мешок. Знакомый геолог рассказал мне, как в их лагере росомаха прогрызла бок у большой молочной фляги со сливочным маслом. «Медведю фляга не по зубам, а эта бестия одолела». Есть за что человеку не любить росомаху.
* * *
Нелюбовь и пристрастие, однако, родили много легенд и мифов о росомахе. Во французском или немецком языках она значится как «обжора», хотя съесть росомаха может значительно меньше, чем, скажем, волк. Даже такой знаток природы, как широко известный у нас Сетон-Томпсон, в своих трудах ошибочно утверждал, что росомаха «нападает на волков и медведей… дышит яростью и крушит вокруг себя все живое». Много противоречивых сведений о росомахе и в нынешних наблюдениях биологов-охотоведов. Даже для соседей по жизни — чукчей, эвенков, эскимосов, индейцев — росомаха — зверь «таинственный», «злой» — некий северный демон, жизнь которого познать полностью невозможно.
Все же известно: росомаха — зверь одинокий, самец или самка живут порознь, и только в конце зимы наблюдают их «спаренный след» — встретились для любви. Огромна кормная территория росомахи, и она беспрерывно бродит по ней, ночуя и отдыхая там, где застанет ее усталость. Ни логова, ни укрытья — свернулась в снегу и спит. Выносливость позволяет зверю пробегать в сутки до пятидесяти — семидесяти километров. Границы своих владений росомаха метит мочой, пахучим секретом желез, обломанными веточками. Это знак соплеменникам: «Занято!» Или может быть так: «Все обследовано, еду ищите в другом месте».
Глубокий снег росомахе — друг, товарищ и брат. Он увеличивает шансы чем-нибудь поживиться, в него в морозное время можно зарыться спать, в момент опасности можно проделать тоннель и выскочить далеко от врага. (Летчики рассказывают: росомахи, зная, что с самолетов и вертолетов постреливают, услышав звуки мотора, зарываются в снег.)
О снег росомаха чистит свою не очень опрятную шубу: трется грудью, валяется, волочит по снегу брюхо. Не обладая игривым нравом выдры, которая удовольствия ради может бессчетно раз скатиться по снегу (или по мокрой глине) со склона, росомаха, экономя силы, скатится с пригорка, совершая свои деловые пробежки.
На границах земельных владений у росомах случаются стычки, но избыток «большой еды» на чьей-нибудь территории каким-то образом становится известным и дальним соседям — бывает, вместе кормятся сразу пять-шесть зверей.
Малюток у росомахи в зависимости от зимнего корма бывает от двух до пяти. Рождаются в укромном месте весною — в апреле, мае. Воспитанье — спартанское, выживают лишь полноценные. Прибыль у росомах по годам не одинаковая. Через четыре-пять лет наблюдается вспышка численности, в шесть-семь раз превышающая годы обычные. Полагают: число росомах на российских лесных и лесотундровых пространствах достигает семи тысяч. Но кто ж их мог сосчитать — скрытных, осторожных, редких зверей?
Росомахи, в неволю попавшие взрослыми, подтверждают репутацию зверя необщительно-злобного. А вот те, кто воспитывал росомашек, взятых в природе еще слепыми, говорят, что вырастают они ласковыми и привязанными к человеку.
Таков он — демон северной лесотундры.
Фото из архива
Заголовок этих заметок — шалость. Так иногда говорят о птице, летать почти переставшей и живущей с нами бок о бок.
«Цып! Цып!» Каждому с детства знакома картина: кличут кур, и они, видя, что сыплют зерна, бегут сломя голову и жадно, толкая друг друга, клюют. И яичко знакомо каждому с детства, и лапша с курятиной.
Из всех домашних животных куры — самые распространенные спутники человека. На всей земле, в любом государстве, на севере и на юге, в любой деревне и едва ли не в каждом дворе найдете вы кур. У человека может не быть коровы, козы, гусей, поросенка, но хоть парочку кур он все же держит. При крайней бедности только их-то и можно иметь. Неприхотливы. Нетребовательны. Живут «на птичьих правах» в какой-нибудь сараюшке («курятник» — символ неблагоустроенного убежища), в крайнем случае сами найдут чего-нибудь поклевать.
Кур я не видел разве что в Антарктиде.
В Америке в придорожной харчевне читаешь: «Яйца — только что из-под курицы». В Африке кур на базар (крайнее небрежение к благодетелю!) несут за лапы вниз головой. В Индии на городском рынке (демонстрация свежести мяса!) курице при тебе отсекут голову и разделают. В арктической Андерме, помню, встретил старушку — бережно несет закутанную в одеяло корзину. «Что за живность у тебя, бабушка?» «Куры, милый, куры!» — и дала послушать, как возятся защищенные от мороза любимицы. При нынешней нищете на городских балконах держат несушек, на садовых участках за городом. На волжских пароходах в прошлом ресторанная служба имела курятники. Идет пароход в Астрахань — жарища, холодильников еще не было, а к обеду подавалась курятина. У известной всем Агафьи Лыковой на таежном ее подворье ходят сейчас семнадцать кур с петушком. «И еда, и веселье», — шутит Агафья.
Считают, что кур одомашнили пять тысяч лет назад. Распространяясь по миру из Южной Азии, куры меняли облик. Больше всего порезвились селекционеры, экспериментируя с курами — более двухсот пород! Разная стать, вес, окраска, повадки, разная яйценоскость, нарядность — на дворе хорошего птицевода в глазах рябит от богатства красок и форм. По части интереса к декоративности отличились германцы, японцы и россияне — страницы не хватит перечислить все пестрое многообразие кур. Особая редкость — порода петухов с пятиметровым хвостом.
Результаты эти достигнуты на птичьих дворах и маленьких фермах неистощимой человеческой любознательностью, терпеньем и чувством прекрасного. Американцы в разведении кур проявили свойственный им рационализм и энергию. Производство яиц и куриного мяса надо было поставить на индустриальный конвейер. Стали искать подходящую для этого породу кур и «положили глаз» на белую птицу, выведенную в Италии. Эта порода стала известной под названьем леггорн (искаженное от названия города Ливорно). «Сырой материал» американские селекционеры «довели до ума», получив исключительно яйценоскую, жизнестойкую и не очень требовательную к содержанию курицу, выводить которую стали не в гнездах, а в инкубаторах и держать не во дворах понемногу, а на огромных куриных фермах. Сидят белые птицы в клетках, перед ними движется конвейер с гранулами комбикорма, вовремя подается вода; другой конвейер сзади уносит куриный помет и яички. Петухи в этом процессе не принимают участия. (Курица кладет яйца независимо от того, потоптали ее или нет. И нам для яичницы безразлично: оплодотворенное яичко на сковородке или лишь «жировик».) Двести яиц в год — такова средняя яйценоскость леггорнов. Можно получить больше, но корма и условия содержания станут дороже.
Часто только куры и представляют птичий мир во дворе. Как они ладят между собой? Все тут вертится вокруг вожака-петуха. Во дворе он — фельдмаршал и видом, и поведеньем, но также и патриарх-покровитель. Увидел зернышки — немедля всех созывает, просто покопался лапами в мусоре — тоже объявит: я здесь!
Мужские достоинства Пети часто преувеличивают. Нормальный его гарем — десять — двенадцать курочек. Будет больше — у некоторых яйца окажутся неоплодотворенными.
Не каждое из снесенных яичек обязано хлопотам петуха. Семенная жидкость его хранится в утробе курицы, ее хватает на десять яичек.
Стало быть, в дикой природе одного свидания с петухом для гнездовой кладки довольно. Но поскольку во дворе из гнезда у несушки ежедневно яйца берут, оставляя либо одно яичко, либо «подкладень» из мела, курица продолжает нестись непрерывно, чего от нее и хотят, а петух постоянно в женихах ходит.
Будучи птицами стайными, куры нуждаются в некоем регулировании отношений. У них есть жесткая иерархия. Есть курица «альфа», которая может клюнуть любую, ее же не клюнет никто. Есть курица, которую может клюнуть лишь «альфа», а она клюет всех. И так далее вниз по иерархической лестнице. В самом низу находится бедолага, клюют которую все, и она, бедная, терпит.
Клевки, понятное дело, важны не сами по себе — идет борьба за лучшее место возле кормушки, за более высокую жердочку на насесте.
Случается, самую слабую забивают. А при недостатке животного корма склюют — останутся одни перышки. При всем этом, разыскав корм, курица не будет клевать его «втихаря» — особым звуком позовет сотрапезниц. Сообща куры действуют, если кому-то угроза от кошки или собаки. Но большая опасность (например, появление ястреба) рождает паническое кудахтанье, что означает: «Спасайся кто может!».
Уважается во дворе материнство. Наседка греет цыплят, показывает малышам, что клевать, где пить, подаст сигнал прятаться, сама же смело, распушив перья, бросится на обидчика. Лишившись цыплят, как все матери, наседка-курица не находит места и готова усыновить в это время даже котят. Но бывает, материнский инстинкт умирает. Я знал одну такую беспутную курицу. Любопытно, что водить осиротевших беззащитных цыплят взялась в этом случае не бездетная курица, а петух.
Иногда по необходимости, иногда же потехи ради под курицу во дворе кладут утиные яйца. Тут наблюдается драма: утята — в воду, а кура — в панике. Сама она плавать не умеет. Намокнув, может и утонуть. И дождь — не радость для этих птиц, понятие «мокрая курица» вошло в поговорку.
К человеку куры не привязываются, главное — корм. И не важно, из чьей ладони он сыплется. Но есть исключенья. Я знаю случай, когда рябенькая несушка, взлетая, садилась на плечо хозяйке, клевала с ее руки.
Родоначальниками многочисленного царства домашних кур на земле являются дикие банкивские куры, поныне вольно живущие в лесах жаркой Индии. Путешествуя в позапрошлом году по этой стране, я очень хотел увидеть прародителей наших поставщиков яиц. Не увидел. Но голос дикого петушка мы услышали. Он ничем не отличался от привычного бодрого и веселого «кукареку!» домашнего Пети.
Что-нибудь потеряли обитатели наших дворов за долгую селекцию, за отбор по прихоти человека, за большую удаленность от предков?
Да, кое-что потеряли. И прежде всего жизнестойкость. Любая порода кур, скрещенная с дикарями, становится здоровей и выносливей, но, увы, потеряет что-то из родовых своих качеств, например, яйценоскость или окраску.
Некоторые породы кур, обретая в результате селекции экзотические формы, теряют инстинкт материнства. Их яйца надо подкладывать под усердных наседок других пород, например, под маленьких кур бентамок.
Наконец, важный признак большинства птиц — способность летать — у многих кур, особенно у тяжелых мясных пород, совершенно исчезла. Но вот что можно наблюдать в Закавказье. Снимали мы, помню, сюжет для «Мира животных» в Абхазии, во дворе лесника. Индюки и цесарки важно ходили перед камерой оператора, а курам чем-то она не понравилась, и они резво, легко взлетели, сделали полукруг над двором и опустились в зарослях под горой. Чуда тут нет никакого.
В Закавказье куры имеют свободу ходить далеко от двора. Их часто даже не кормят — все добывают сами. Но в зарослях рядом и хищники — лисица, шакал. Спасешься, если взлетишь на дерево или вообще улетишь. И птицы стали летать! Тут шел естественный отбор в сторону диких предков. Выживали и давали потомство лишь те, кто с помощью крыльев избегал гибели — наглядный пример эволюции!
Потом я еще не один раз видел летающих кур в Закавказье и в Казахстане. Полет! Не орлиный, конечно. Однако, провожая летунов взглядом, не скажешь, что это не птица.
Фото автора.
Откуда этот вопрос? Есть в нем какой-нибудь смысл? Мой друг Леонид Плешаков убедил: есть!
«В старые времена барин — любитель раков — посылал и зимой их ловить. А найди-ка, где они там зимуют, попробуй поймать…» Так это было или иначе, но присловье сохранилось: «Я те покажу, где раки зимуют!» То есть задам такую работу — взвоешь.
Как выглядит рак, знают все. Он либо рыжий, либо темно-оливковый. Возможно, многие видели раков красными. Это были вареные раки. Кипяченьем все красящие вещества их панциря разрушаются, а красные — нет («Только рака смерть красит»).
Но интереснее рак живой. Перед нами — древность, защищенная панцирем. Сразу в глаза бросаются клешни. Ими рак, как щипцами, хватает добычу и подносит ее ко рту (может, обороняясь, довольно чувствительно прищемить палец, когда лезешь в нору). Усы у рака лишь чуть короче тела, достигающего порою ладони взрослого человека. Глаза у рака — на подвижных тычинках и выглядят выпученными («Чего, как рак, зенки вылупил?»). В воде рак больше полагается на чувствительные усы, но и зрение ему нужно, глаза бережет — прячет их в углубления панциря.
Панцирь, защищающий все жизненно важные органы, похож на стальную кирасу средневековой пехоты — жесткий и прочный короб. Глотают раков в доспехах только сомы. Все остальные либо разрушают панцирь зубами (норки, выдры, ондатры), либо ловят линного рака, когда он, сбросив броню, мягок и беззащитен (щука, окунь, налим).
Опрокинув рака на спину, мы увидим членистые ножки, на которых рак ползает. Часть ножек превратилась в чувствительную бахрому возле рта, в мощные клешни, в щипчики внизу под панцирем, в половые органы, в бахрому, на которой повисает рачья икра.
Заметная (и самая вкусная!) часть рачьего тела — хвост с веером-плавником на конце. Хвост называют почему-то раковой шейкой. Этот мускулистый орган спасает рака в решительную минуту. Неопытный ловец думает, что рак двинется в сторону, куда направил усы и выпученные глаза, а он вдруг резко подгибает под себя хвост-шейку и единым движеньем этого весла не пятит себя, а стрелой уносит назад. Знатоки-раколовы рачий хвост-шейку называют шепталом. Прислушайтесь к звукам в ведре, в корзине или мешке с живыми раками — шевеленье в панцирь одетых жителей вод похоже на шепот.
Согнутое вовнутрь шептало образует у рака-самки нечто вроде родильного дома, где рачьи яйца (очень похожие на икру осетров) перемешиваются с молоками…
«В нем (раке) так много удивительного, что полное его описание оказалось бы трудным даже для величайшего исследователя», — заметил в прошлом веке натуралист Резель фон Розенгоф.
В питании рак неразборчив, тянет клешнями все, что под руку попадет. Но ошибочно мненье, что это лишь падальщик. Нет, если есть выбор, рак предпочтет падали свежий корм. Другое дело, что он не слишком проворен поймать рыбешку или лягушку, личинку стрекозы, червяка. Самое удивительное, что раки, оказывается, по большей части вегетарианцы, особенно в южных прогретых водах. Мясные блюда на столе рака составляют лишь четверть всей массы питанья, три четверти — растительность, причем такая, из которой рак извлекает вещества для строительства панциря.
Родившись, крошка рак сразу же обрастает известковым футляром. Малыш растет, и футляр скоро становится тесным. Рак из него выползает — линяет. В первый год таких «выползаний» — восемь, во второй — шесть. Взрослый рак не линяет до конца жизни, а живут раки, как полагают, около двадцати лет.
Линька для рака — процесс болезненный и опасный. Иногда рак выползает из своего футляра в минуту, иногда же линька длится несколько дней. На ее месте остается истонченный футляр — точь-в-точь живой рак: головогрудь, усы, глаза, ножки, шептало. Но это всего лишь одежда. Мягкий перелинявший рак куда-нибудь спрятался и будет сидеть тише воды, ниже травы дней десять — пятнадцать. В это время всяк его может слопать, даже свой брат, меньший размером, но одетый в броню. Поэтому: замереть — наращивать панцирь!
Из чего же рак его строит, сидя в норе? Этот вопрос наверняка занимал и любознательного фон Розенгофа. И он, наверное, долго ломал голову, обнаружив под «кирасой» два белых с копейку «жернова» (гастролиты — называют ученые). Это запас строительного материала в организме готового к линьке рака. Мягкий панцирь, поглощая содержимое «жерновов», постепенно твердеет. И рак хорошо понимает, когда ему уже безопасно в новом наряде выползать на охоту.
Рак — существо сумеречное. День отсиживается в укрытии, а ночью и вечером кормится и «гуляет» вблизи берегов водоема. Дышит он жабрами, спрятанными под панцирем, и очень требователен к насыщенью воды кислородом. Из мелких сильно заросших водоемов раки, случается, выползают на берег и на коряги — летний замор.
У многих наготове вопрос: а как же раки долгое время (в холодильнике до десяти — пятнадцати суток!) ухитряются жить без воды?
Оказывается, на случай неблагоприятных условий есть у рака «резервное дыхание» — кислородом организм обеспечивается процессом разложения припасенного в мышцах вещества гликогена. Эта особенность раков позволяет перевозить их при сниженной температуре на дальние расстояния.
В перевозках одно условие соблюдается непременно: раки на кухне у повара должны ползать, то есть быть живыми. Мертвых раков не варят — есть опасность отравиться их нежным скоропортящимся мясом. Запомните: если раков сварили живыми — шептала у них загнуты крючком, а если шептала прямые — раков варили мертвыми.
И тут уместно рассказать байку, очень похожую на быль. Поставили партию раков в Париж из Ростова. А раки не ползают. «Раки мертвые!» — извещает партнеров Париж. А с Дона ответ: «Нет, они не мертвые, они уснули». «Но они же не проснулись!» — откликнулись с Сены.
Живут пресноводные раки по всему миру. Множество видов! Есть родня у них и в соленой воде: креветки, крабы, лангусты, лобстеры, достигающие четырех килограммов веса.
Пресноводный рак — давний спутник людей. У всех народов он в поговорках. И нигде рак не был едою — лакомство! Бесплатное — если полазать с бреднем в пруду, дорогое — если получить его откуда-то самолетом.
В северных районах Европы рак чувствует себя так же хорошо, как и в южных, но растет он быстрее в теплой воде. У нас в России оптимальные для него условия в мелких водах Кубани, Придонья, в Нижнем Поволжье до Астрахани.
В Европе от перелова, но главным образом от повального мора — «рачьей чумы» (грибок!) раки повывелись. В прошлом веке раков в огромных количествах во Францию и Германию за хорошие деньги везли из России — 30 миллионов штук в год! Важной статьей дохода на внешних рынках были раки и после революции. А потом и у нас чума, переловы, химикаты с полей извели раков. Извели настолько, что в Волжской пойме (самое богатое раками место в России) с 1988 года вылов их полностью запрещен.
Сегодня положение всюду переменилось. По причине остановки промышленности и резкой убыли удобрений в сельском хозяйстве оздоровилась вода. И вот, нет худа без какого-нибудь добра, вдруг резко, заметно в реках прибавилось рыбы, в прудах и озерах зашевелились раки. Конечно, их всеми возможными средствами ловят (в Волгограде, несмотря на запреты, рынок завален раками). Это средство кому-то выжить, кому-то обогатиться. Между тем поставка раков по хорошей цене на «цивилизованный рынок» заставляет дальновидных людей не полагаться на «вольную охоту», а перейти на «животноводство» — выращивать раков в хозяйственных водоемах.
Имеет смысл не ждать, пока рак на горе свистнет, а браться за дело несомненно перспективное — в экономических журналах пишут: «спрос на раков был и будет неограниченным».
Фото автора.
Природа — законодатель вкуса, красоты, совершенства. По ее эталонам мы, например, называем цвета. Вспомним-ка вместе: вишневый, сиреневый, брусничный, малиновый, розовый, табачный, горчичный, шафрановый, гороховый, гранатовый, оранжевый, фиолетовый, клюквенный, персиковый, соломенный, бирюзовый (камешек — бирюза), коричневый (от слова «корица» — кора)… И так далее. В блокноте у меня записаны названия более трех десятков цветов. Почти все они в истоке — природные: цветок, плод, камень.
Назовите цвет, и каждый сразу его представит, ибо знает природный его эталон.
В природе проходит воспитанье художников. Натюрморт в переводе — «мертвая натура». А вот на подиуме в студии стоит натурщица, и будущие живописцы улавливают гармонию линий, постигают передачу красками «телесного цвета».
Обязательны у художников выезды «на натуру». Природа выращивает в человеке чувство прекрасного. Ею поверяются все эксперименты творцов.
На московской выставке Рериха в 50-х годах я, помню, пораженный стоял у картин, написанных в Гималаях. Это был неведомый равнинному человеку мир красок. Казалось, в природе такого нет. Но лет десять спустя летели над Гималаями на юг, в Антарктиду. Я увидел краски закатного солнца на снежных вершинах и сразу же вспомнил Рериха.
Природой все поверяется. Мы говорим: «естественный», «натуральный», «реальный», то есть соответствующий тому, что наблюдаем в природе. И как бы ни велика была фантазия творца, если в ней не утрачена связь с натурой, творение будет нас волновать.
На пятый день нового года под окошко ко мне на рябину прилетела парочка свиристелей. Все бросил, наблюдаю за птицами, глаз не могу оторвать от этого чуда линий, сходящихся в хохолке, от тонких и нежных красок.
Никакой модельер из мира портных не придумает наряд изысканней, ярче, гармоничней, чем этот.
Но для чьего глаза предназначена эта земная краса? Уж, конечно, не для того, кто смотрит на птиц из окошка или, пробегая на лыжах, остановится, пораженный этим чудо-нарядом.
Природа совершенствовала формы и краски для «своего круга» ценителей этих зимних боярышень. Есть в их, пусть примитивном в сравнении с человеческим, восприятии мира способность замечать, отличать, оценивать красоту. И разве только у свиристелей мы наблюдаем это? Посмотрите на сверкающий наряд петуха, японского журавля, фазана, даже на отливающий металлической синевою черный наряд скворца. Человек — лишь сторонний наблюдатель этих нарядов. Носители их могли бы существовать и без присутствия человека в цветнике жизни. Чей-то глаз все это ценит, каким-то образом реагирует на эти наряды и, может быть, своим выбором красоту совершенствует или хотя бы не дает ей угаснуть.
Иначе говоря, чувство красоты — дар не только человеческий.
Конечно, многое в природе объясняется целесообразностью, гармоничным сочетанием со средой, в которой животные обретаются, — «красиво все, что естественно, целесообразно».
Все так. И все-таки часто краски, в обыденной жизни приглушенные, начинают ярче сиять в брачную пору. Это сиянье для кого-то же предназначено, кто-то должен его оценить.
Райские птицы особо известны своими нарядами, в брачную пору принимают причудливые позы, иногда повисают на ветках даже вниз головою, чтобы выгодней показать расцветку своего оперенья. Самец одной из птиц этого семейства щеголей (шалашник) наряд имеет невзрачный. Как привлечь вниманье к своей особе? Эта живущая в Австралии и на окрестных островах птица начинает строить «дворец любви» — шалашик из трав, а площадку перед ним украшает цветами, ракушками, камушками, всем, что цветом может привлечь подругу. Если разноцветных вещиц, по мненью шалашника, маловато, он красок добавит, макая сделанную из лубяных волокон кисточку в соки различных ягод. В разных местах кустарников трудятся эти «художники», и наступает момент, когда самки неторопливо обходят постройки и останавливаются там, где наряд им особо понравится.
Любовь «художнику» избранница дарит в травяном шалаше, гнездо же она совьет в стороне, на скрытом и неприметном месте. Пока подруга сидит на кладке яиц, «художник» продолжает творить — носит к шалашу на площадку цветы и цветные вещицы, продолжает пользоваться лубяной кисточкой. Наблюдавшие этот процесс говорят, что, возможно, сам шалашник тоже испытывает некую радость-волненье от творчества и не сразу с ним расстается.
Это же можно заметить и в голосистом мире певцов. То, что раньше считалось только «звуковыми обозначениями охраняемой территории», сейчас считают также и «звуковым кодом», в котором самка чувствует жизненные силы певца. А что есть «код» — гармоничное, волнующее сочетание звуков. Проходя мимо куста черемухи, где свищет и щелкает соловей, мы с замиранием сердца думаем, что это нам, понимающим толк в музыке, предназначен сольный концерт. Нет, его слушает скрытая где-то в молодых листьях серенькая подружка певца. Ее сердце, вероятно, сжимается от такой же, как наша, радости.
Замечено: певцы продолжают свои концерты, когда пора обольщенья избранниц уже окончилась. Возможно, исторженье чудесных звуков радует и самого певца — песней исходит его упоение жизнью, неосознанная благодарность ей, ощущенье себя частицей всего, что дышит, порхает, подает голос.
Некоторые птицы «коллекционируют» окружающие звуки и потом «лепят» из них некое подобие песни, явно получая от этого удовольствие. Этих птиц зовут пересмешниками. К ним, между прочим, относится и скворец, способный воспроизвести кашель старика во дворе, скрип ворот, квохтанье куриц и неплохо пение других птиц.
Хорошо известна любовь сорок и ворон к разным блестящим вещицам. Зачем они носят в гнезда железки, стекляшки, брошки, часики с подоконников? Люди, занимающиеся изучением поведения животных, приходят к согласию, что некоторым из них свойственно некое «предэстетическое чувство». Размышляют об этом все чаще. Невозможно не размышлять.
Природа наполнена красотою, и не представляется верным думать, что чувствовать способен ее лишь человек.
Позапрошлым летом снимали мы в Петербурге сюжеты для передачи «В мире животных». Как всегда, общались с профессором Леонидом Александровичем Фирсовым, изучающим обезьян. «Хотите побывать на сеансе художницы?» — шутливо в зоопарке пригласил нас профессор.
И вот внимание наше направлено на дощатый помост, где разложены цветные карандаши и большие листы бумаги. Художницу (Монику) привели за руку. Это была грузная четырехлетняя самка орангутана. Ее страсть к рисованью была известна уже хорошо, и мы приготовились к наблюдению. Но Монике весь наш отряд с треногой и телекамерой, видимо, не понравился, и вдохновенье отдаться любимому делу не наступило. Моника занялась забавою прозаической — запихивала в трехлитровую банку с водой чей-то матерчатый фартук, выжимала и снова запихивала. Все это было наблюдать интересно, но живописью Моника в этот день порадовать нас решительно отказалась.
«Обезьяньи рисунки» — дело не новое. В газетах они осмеяны, но незаслуженно. Насмешки родила мода коллекционеров иметь «обезьяньи листы». В 1957 году была устроена выставка этих листов, авторы: шимпанзе Бетси (из Балтиморского зоопарка, США) и шимпанзе Конго — из Лондонского. Именно в это время лондонские зоологи производили изучение изобразительных способностей шимпанзе Конго. Им важно было уберечь рисунки от распродажи. Для этого цены на них назначили очень высокие. Ко всеобщему изумленью, коллекционеры немалых денег не пожалели — все рисунки были распроданы. Отчасти именно это породило насмешки в газетах. И, как говорится, вместе с водою был выплеснут и ребенок.
Между тем охота обезьян к рисованью и результаты этой страстной их увлеченности интересовали этологов и зоопсихологов вполне серьезно. Было выявлено: процесс доставляет обезьянам явное удовольствие, сопряженное с видимым «творческим волнением». Обезьяны обнаруживали цветовые пристрастия, стремились расположить свои линии, кружки и точки всегда в центре листа, и вся композиция имела центральную, собирательную точку. Больше всего это творчество напоминало манеру художников-абстракционистов и забавные загогулины детей, впервые взявших в руки карандаши. Но если трехлетний ребенок в нарисованном круге в конце концов изобразит «точку, точку, два крючочка», что смотрится уже лицом человека, то высшим достижением обезьян стал круг, сплошь заполненный точками.
Анализ большого количества «обезьяньих листов» и сравнение их с рисунками детей раннего возраста дают специалистам богатую пищу для размышлений. Высшие животные не только явно имеют «предэстетическое чувство», но, как видим, некоторые из них пытаются даже как-то его реализовать. Карандаш в руке и видимая линия от него прямо-таки подталкивают обезьян к увлекательному занятию.
Но даже и без карандаша фантазия обезьян иногда приходит в движенье.
Известный английский зоолог Джулиан Хаксли писал, что несколько раз наблюдал в зоопарке, как молодая горилла «пыталась указательным пальцем окантовать свою тень на стене».
Ничего невероятного в восприятии животными цвета, форм, ритма, пропорций, симметрии и гармонии звуков нет. Все это подсознательно усваивается ими из мира, частью которого сами они являются. Человеку, владеющему чувством прекрасного и осознающему это как важную ценность жизни, еще предстоит пристально присмотреться к проявлению этих чувств у животных.
Недавно были опубликованы размышления психологов о том, что развитие эстетических чувств блокирует в человеке агрессию. Поэтому обучение рисованию, музыке важно не только в прикладном и профессиональном смысле.
В этом свете наполняются смыслом слова Достоевского «Красота спасет мир».
Фото из архива
Кто бывал в степном Казахстане и видел сайгаков, наверняка помнит странное поведение некоторых из них. Антилопа почему-то считает нужным соревноваться в беге с машиной. Обогнав ее, они непременно пересекают дорогу и только после этого удаляются в сторону. Такие картины я видел несколько раз и стал расспрашивать знатоков — в чем дело? Все пожимали плечами — «какая-то странность».
Попав в Африку, я заметил: не только сайгаки, но и другие антилопы часто проделывали то же самое. Маленькая эта тайна меня занимала, и постепенно набралось порядочно фактов для размышлений.
Оказалось, нечто подобное антилопы проделывают не только перед машинами. В национальном парке Маньяра на эту тему зашел у меня разговор с ныне покойным профессором Гржимеком. Он подтвердил: есть у многих антилоп страсть «подсечь» машину, особенно там, где не часто их видят. «Объяснение этому можно найти, когда случайно видишь, как антилопа дразнит, не пробегая, а как бы даже прохаживаясь у носа льва, когда он сыт и явно не способен быстро бежать. Ей доставляет наслаждение подразнить обычного своего врага, причем врага смертельного».
Дадим продолжить рассказ о такого же рода наблюдениях другому знатоку Африки, американскому кинооператору-натуралисту Льюису Котлоу, книгу которого («Занзабуку») я недавно перечитал и, как это часто бывает, наткнулся на то, что тридцать лет назад не заметил. Отрывок из книги будет большим, но он нам важен, ибо эта информация из первых рук имеет прямое отношение к размышлениям.
«Мафута тронул меня за плечо. Я взглянул туда, куда он показывал пальцем, и увидел странную процессию, пересекавшую небольшой холмик примерно в двухстах футах от нас. Центральной фигурой был огромный, величественный лев с черной гривой. Он выступал медленно и осторожно, с кошачьей грацией, скрытой энергией и достоинством, внушавшим благоговенье. Лев никого не хотел замечать, хотя это и было очень трудно, потому что льва окружала толпа насмехавшихся животных — его излюбленной добычи!
Я сказал «насмехавшихся», хотя они не издавали ни единого звука. Впереди льва трусили три антилопы гну. Сейчас они вели себя столь же комично, как и выглядели. Они неуклюже брыкались, чуть не попадая копытами льву в морду, и подпрыгивали, как бы подражая грациозным антилопам импала. Они шли совсем рядом от льва, и я удивился, как это гну забыли, что они любимая пища царя зверей.
У этой сцены было единственно возможное объяснение. Лев, дремавший в кустах на опушке леса, только что проснулся и почувствовал жажду. Он направлялся через равнину к источнику. Животные увидели его. Они знали, что сыт он или голоден, ему не догнать их на открытой равнине. И они воспользовались возможностью (это доставляло им явное удовольствие!) поиздеваться, брыкаясь и махая хвостом перед его носом». Автор сокрушается далее, что солнце уже коснулось горизонта и не было возможности заснять необычное зрелище. Но зрелище это не такое уж редкое.
Можно делать уже выводы-размышления. Но посмотрим: только ли у антилоп наблюдается такая удаль?
Нет, не только! Мой друг-охотник на лис Владимир Морозов из деревни Вертишино близ Рузы рассказывал: «Местные лисы меня хорошо знают. Мою фигуру с ружьем от любой другой они отличают за километр и сразу деру. В то же время им доставляет громадное удовольствие ночью приблизиться к дому, где я живу, и вызвать лай сидящих на цепи псов. Однажды я осветил фонариком такую героиню — идет королевой, никакого страха! Бывает, в дурную погоду собаки ленятся лаять. Так лисе это неинтересно! Начинает лаять сама и, надо полагать, уходит собой довольная, когда собачий гвалт все же вызовет». Я спросил у Владимира: а что лисою руководит?
«Как что? Самоутверждается, тренирует нервы и выдержку!»
Можно понаблюдать кое-что похожее и вблизи деревенского дома. Сороки отлично знают, какой длины поводок у собаки, и без особой нужды, так, для острой забавы, будут прохаживаться возле собачьей будки на критическом расстоянии. Собака зубами клацает рядом с сорокой, а та, как говорится, и ухом не поведет — нравится ей своя выдержка и бьющая через край ярость собаки.
Знал я и кошку, которая, понимая ненависть к ней собаки, прохаживалась спокойно как раз на той линии, куда цепь собаку не допускала.
В свою очередь, кошку тоже могут допечь, например, сороки или вороны. Казалось бы, ну идет себе кот, никому не мешает. Нет, надо его донять, подразнить, даже с риском потерять собственный хвост.
Или вот, посмотрите, картинка. Снимок прислал мне питерский друг Анатолий Калмыков, зимовавший в Антарктиде. Что мы тут видим? Видим птицу поморника, задирающую собаку. Обычно поморник ворует пингвиньи яйца, похищает у бескрылых птиц малышей, приканчивает и взрослых, ослабших птиц.
А тут — развлечение, вызов. Возможно, первый раз в жизни поморник увидел собаку. Спикировал, задев пса клювом. Тот огрызнулся. И это поморнику, видите ли, понравилось — забава с риском…
Подведем итоги этой беседы. На минуту забудем о птицах и зверях. Глянем со стороны на себя. Кто в детстве, хорошо зная, что это опасно, не бегал по молодому гнущемуся льду!
Кто летом не проходил по перилам высокого моста с риском полететь вниз! Кто заставляет горстку людей на надувной лодке мчаться в пенном потоке порожистой горной реки? А альпинисты!
Я сам много раз испытывал странное чувство вызова. Разум подсказывает: не надо — опасно! Но какой-то внутренний голос толкает: шагни, испытай. В 1976 году, во время извержения на Камчатке вулкана Толбачика, мы с другом Михаилом Жилиным ночью двинулись к конусу, из которого в небо рвался столб огня и сверху падали «бомбы» — шматки красной лавы размером с рюкзак, с холодильник. Мы грелись около этих медленно остывавших печек, подходя к вулкану все ближе. И вот наступил момент, когда надо было очень внимательно глядеть вверх и, видя, как падает очередной «чемодан» земного горячего теста, отпрыгивать, а «чемодан» падал почти там, где ты только что стоял. Благое дело — выполняли бы некий долг или, бывает, иной молодец на «миру» соблазняется блеснуть удалью. Но нас никто ведь не видел, кроме летевших на огонь птиц. И были мы в здравом уме. Правда, значительно зрелищем возбужденные. Что заставляло нас дойти до опасной черты? На это ответить не просто. Видимо, есть в живом существе, чувствующем здоровье и силу телесную, потребность испытать еще и крепость духа. Приписать это чувство только лишь человеку, как видим, нельзя.
Нечто подобное испытывают и животные. Они могут поддаться панике, увидев неожиданно хищника, готового сделать смертельный прыжок. (А люди разве не паникуют?) Но в постоянном напряжении, соседствуя рядом, даже хищник и жертва вовсе не находятся. Животные отлично чувствуют намерение хищника, знают, когда и где способен он их прищучить. А когда можно расслабиться и пастись без особой тревоги. Больше того, возникает соблазн врага подразнить. Я думаю, дело вовсе не в том, чтобы хищнику досадить, хотя у высших животных вопросы «чести», пониманье «конфуза», «потери лица» существуют, владельцы собак хорошо это знают. Дело еще и в игре жизненных сил, в тренировке мускулов, нервной системы и выдержки в ситуациях, «приближенных к боевой».
И это всему живому в багаже опыта иметь полезно, годится в минуту опасности. В животном мире вызов возможной опасности — явление нередкое, просто оно не часто попадается нам на глаза. С человеком животные в эту игру не играют. Тут опасность всегда реальная. А вот автомобиль — это дело другое. Его животное принимает за что-то себе подобное. Там, где из машины их не стреляют, они привыкают к автомобилю настолько, что могут в тени его отдыхать или прыгнуть на крышу — оглядеть как следует окружающий мир. В Африке часто так поступают гепарды. Ну а там, где «зверь на колесах» еще хорошо не знаком, животные проверяют его и себя. Вот почему сайгаки норовили раньше, посостязавшись в беге с машиной, пересечь дорогу перед самым ее носом. Но так было лет тридцать и больше назад. Сейчас все могло измениться. Ведь именно с машин сайгаков стреляют, и эти древние антилопы могли уже кое-чему научиться.
Фото из архива
Джентльмен из буша
Буш, я уже говорил, африканский кустарник, похожий на запущенный сад. А джентльмен — вот он, на фотографии. Вы скажете: эта личность больше похожа на бомжа. Верно, внешность у молодца очень своеобразная. Волосья — в разные стороны, под глазами мешки, две пары выростов, называемых бородавками, и, наконец, мощный инструмент для обороны и для рытья — загнутые кверху клыки. Пропащий, запаршивевший тип? Ни в коем случае! Посмотрите, глаз — спокойный и уверенный. Через три-четыре секунды зверь примет решение — убегать ему от фотографа быстро или мелкой трусцой, сохраняя достоинство.
Перед вами африканский кабан-бородавочник. На здешней арене жизни, где действуют «заслуженные артисты», животные крупные — слоны, носороги, жирафы, — бородавочник-актер на вторые роли. Интересуются им постольку поскольку. Но встречаешь его очень часто. Живет по всей Африке южнее Сахары, правда, численность не везде одинакова.
В заповедниках, он хорошо понимает, никакого вреда от людей ему нет, и может вот так гипнотизировать вас, остановившись рядом с автомобилем. Второй снимок дает представленье о том, как выглядят бородавочники «в полный рост». От наших высоких в холке, подбористых кабанов они отличаются прогонистым телом — спина просевшая, живот слегка отвисает — и более длинным рылом. Массой наш матерый секач превзойдет матерого африканца. Образ жизни, питанье (всеядность) у кабанов схожи, но наши осторожней и агрессивней — раненый для охотника очень опасен.
Этот же предпочитает убежать или спрятаться в нору. Хотя, рассказывают, загнанный хищником, например, львом, леопардом, жизнь отдает дорого.
Во время путешествия в саванне и буше бородавочников видели мы постоянно. Видели, как спокойно паслись они в обществе белых цапель, как пили из лужи, как возбужденно носились во время своих поросячьих свадеб. Мы так к ним привыкли, что стали звать «корешами». «Вон наши опять у дороги…»
В Зимбабве, недалеко от водопада Виктория, я вышел побродить с фотокамерой и прямо возле приюта увидел стадо искавших что-то в траве «корешей». Они подпустили так близко, что мне пришлось сменить длиннофокусный объектив. Потом один, воззрившись на нежданного гостя, так же, как наши кабаны, «гокнул», и вся компания немедленно ретировалась в кусты.
Я снова к ним подошел — опять убежали.
Кустарник в этих местах был редкий, и я надеялся где-нибудь на поляне, на солнышке сделать хорошие снимки. И так увлекся, что вдруг подумал: не заблудиться бы в Африке. Обглоданный скелет антилопы, на который я вдруг наткнулся, напомнил: в кустарниках бродят не только сравнительно безобидные бородавочники.
Через час, ориентируясь по солнцу, я вышел к дороге и снова увидел компанию «корешей». Оказалось, они чем-то лакомились у ручья. Белые цапли ходили у них под ногами, садились на спины, но меня бородавочники приняли уже как преследователя и резво засеменили в буш.
Бородавочники едят все что под руку попадет: траву, насекомых, улиток, ящериц и мышей, лягушек, падаль, упавшие с веток плоды. Но главная пища для них — сочные корневища. Своим копательным агрегатом бородавочник подденет любой крепости корень, извлекая его на поверхность. Довольно часто кабаны кормятся. Упав на колени, видимо, так, ползая по траве, им удобней ее подсекать.
Рыло и вся голова бородавочника приспособлены для земляных работ. Выросты-«бородавки» предохраняют глаза и служат добавочными рыхлителями. При опасности бородавочник быстро зарывается в землю, и мало кто решится за ним последовать.
Выбрав себе подругу и отстояв ее в схватках с соперниками, секач становится пылким любовником и очень надежным отцом. Семьи у бородавочников многодетные. Часто видишь двух взрослых свиней и целый рой маленьких поросяток. Опасности угрожают главным образом малышам. И отец с матерью смотрят в оба.
Самка обычно детвору спешно уводит, а прикрывает семейство в эти минуты секач. Он оборачивается рылом к опасности и не сдвинется с места, пока не увидит: семейство скрылось. Тут и он побежит ему вслед.
Бегущих в траве бородавочников выдают поднятые вверх, как антенны, голые прутики длинных хвостов. Часто самих «корешей» не видно, только хвосты торчат над травой: впереди — мамин, сзади — папин, а между ними с десяток антенок. Это способ не потерять друг друга из виду.
Малышей от хищников надежно защищает только нора. Они в нее катятся, как горох, головою вперед. Последним залезает папаша, но уже задом. Он затыкает нору телом, выставляя навстречу врагу грозное свое рыло. Если папашу что-нибудь задержало или с ним случилось несчастье, в нору решается сунуть нос леопард и по одному «выцарапывает» поросят. Особо опасны для малюток гиены, способные хорошо действовать под землей.
Плодовитость и жизнестойкость восполняют потери бородавочников в молодом возрасте. Нередко приходится видеть не семью, а стада кабанов, голов до двадцати — тридцати. Они примерно одного возраста. Но есть в стаде старшие, один при опасности всех за собой увлечет, другой (тут надо вспомнить слово «джентльмен») надежно стадо прикроет, не сдвинется с места, пока все не окажутся в безопасности.
Многие слышали об африканской мухе цеце, переносчице очень опасной «сонной» болезни.
Дикие животные Африки за долгую эволюцию выработали к ней иммунитет — не болеют, но являются носителями смертельно опасного недуга. К нему не имеет иммунитета домашний рогатый скот, исключая ослов, не имеют и люди, особенно пришельцы в Африку с других континентов.
Медиками установлено: наиболее частыми носителями «сонной» болезни почему-то являются бородавочники. Возможно, всеядность плодит в их теле еще и множество паразитов. И потому к мясу африканского кабана, хотя оно и считается вкусным, относятся с осторожностью.
В планах нашего путешествия была предусмотрена видеосъемка охоты на диких животных. Стрелком должен был выступить Анатолий Георгиевич Коваленков — профессиональный камчатский охотник. Место для охоты найти легко — в Южной Африке несколько тысяч частных хозяйств, где на площадях иногда до пятидесяти тысяч гектаров держат диких животных для показа туристам и для ружейной забавы.
Листая альбом с фотографиями объектов охоты, мы замечали: «Это дорого… этого жалко…» Когда дошли до колоритной физиономии бородавочника, все согласились: объект вполне подходящий. Но это было в первые дни путешествия. А по мере того как мы в разных местах знакомились с кабанами, присматривались к их независимому характеру, сметливости и доверчивости, они стали как бы главными спутниками нашего странствия.
И когда однажды мы увидел и вывеску «Тут можно поохотиться на бородавочников», то останавливаться не стали. «Рука не поднимется…» — сказал камчатский охотник, и мы зачеркнули в планах пункт ружейной охоты, в ходу были только фото- и видеокамеры. Сейчас, разбирая вороха пленки, я то и дело вижу на снимках портреты таких вот «джентльменов».
Гиппо — «речная лошадь»
Слово «гиппопотам» по-гречески значит «речная лошадь». Вот она перед вами. Похожа?
Многие скажут — нет. На кого же похож бегемот (кибоко — по-африкански)? Пожалуй, надо согласиться с древними египтянами, называвшими бегемота «водяной свиньей». Прижилось, однако, слово «гиппопотам» — гиппо.
Так и будем его называть.
В жару, если гиппо не спрятался в воду, он покрывается красноватой слизью, предохраняющей кожу от растрескивания, и становится похожим на гигантскую сардельку. Кожа у бегемота толстая — два сантиметра, но очень чувствительная: даже севшую на него муху гиппо почувствует. Еще одно достоинство кожи — ее эластичность. Во времена работорговли из кожи гиппо изготовляли бичи.
Что еще привлекает вниманье? Голова!
Она у бегемота «четырехгранная» — похожа на большой чемодан. Если «чемодан» открывается, видны огромные клыки — до пятидесяти сантиметров: два — сверху, два — снизу. Но гиппо не хищник — вегетарианец. Ничего, кроме растений, не ест.
Присмотритесь теперь к ушам, глазам и ноздрям. Они находятся в одной плоскости. Погрузившись в воду, гиппо выставляет наружу (так же, как крокодил и лягушки) свои «перископы» и, оставаясь в воде почти незаметным, может наблюдать за всем, что происходит вокруг. И, наконец, обращают внимание на себя ноги. Если жираф стоит на «ходулях», то тут для хожденья огромной приземистой туши предназначены короткие ноги-тумбы. Ясно, что гиппо не спринтер, но видимая его неповоротливость обманчива — бегает очень резво и по суше, и под водой, где проводит половину своей жизни.
Как ни странно, гиппо — хороший пловец, и не только в речной воде. Бегемотов видели в море, в трех — пяти километрах от берега. Считают, на Мадагаскар они вплавь перебрались с материка.
Проезжая в национальных парках вдоль речек, мы знали: рано или поздно на бегемотов мы набредем. И однажды утром услышали рев, который приняли поначалу за львиный. Но хрюканье, паровозное пыхтенье и плеск воды сразу все прояснили. Зелень между рекой и дорогой мешала что-либо увидеть. Решили нарушить порядок парка — покинуть машину.
Пройдя метров сорок кустами, мы вышли к просторной речной долине. Сверкнула вода, и на ней мы увидели то, что обычно видит днем путешественник, — на воде кучно торчали какие-то кочки и островки. По островкам ходили птицы, а кочки то исчезали, то вновь появлялись. Бинокль приблизил к глазам этот живой «архипелаг» — мы увидели шевелящиеся уши, выпученные глаза, а островками оказались спины, торчавшие из воды. Бегемотов было голов под тридцать. Они нас, конечно, заметили, но не спрятались — продолжали пыхтеть и плескаться. На их рев с реки пониже отзывалась, столь же страстно, другая компания водолазов.
С помощью телеобъектива мы наснимали «архипелаг кочек», надеясь, что любопытства ради бегемоты хоть ненадолго выйдут из омута.
Они это делают, чтобы погреться на солнце, понежиться, но только в совершенно безлюдных местах. Вода — их убежище и от солнца, и от опасностей. В воде бегемоты рождаются, мамаша-гиппо выталкивает мальца на поверхность — глотнуть воздуха. Она будет потом выталкивать его каждые полминуты. Сама же способна под водой находиться пять-шесть минут. Чтобы вдохнуть, бегемоту надо лишь осторожно высунуть из воды ноздри.
В воде бегемоты могут кое-чем покормиться — едят лотосы, осоку, камыш. Но этого мало. И каждый вечер через час после захода солнца бегемоты осторожно, но решительно выходят на берег, придерживаясь уже проложенных лазов и троп. Эти невзыскательные травоядные изжуют все, что под руку попадет.
Самые грубые травы, какими побрезгуют даже слоны, они сжуют, сжуют даже кучу подгнившей соломы — четырнадцатикамерный желудок гиппопотамов не переварит разве что только железо.
Всю ночь гиппо спокойно пасутся. В поисках корма могут удалиться от берега до пятнадцати километров. Но они точно знают, когда надо пуститься в обратный путь, чтобы к восходу солнца вернуться в воду. Опасное дело — оказаться в это время на тропе: сомнут, растопчут.
Разумеется, бегемоты не понимают, что поля кукурузы, проса или арбузов вовсе не им предназначены, они смело на них идут и как хотят распоряжаются вкусной едой, а наевшись, тут же валяются. Легко представить негодование жителей какой-нибудь деревушки, увидевших утром поле. Это одна из причин, по которой некогда огромная численность гиппопотамов в Африке сократилась во много раз. Спокойней чувствуют себя гиппопотамы там, где возле воды нет полей-огородов. Попаслись в темноте — и домой, в воду.
В воде они, кажется, любят жить в тесноте, в толкотне, им как будто необходимо друг друга касаться, тереться боками. Стадо гиппопотамов нередко достигает трех-четырех десятков голов.
Иногда воды в бочаге, усыхающей летом речке, так мало, что стадо в нем не может укрыться. В этом случае бегемоты роют в воде траншею и все-таки прячутся от палящего солнца. Бывает, вода иссякает совсем. Тогда катастрофа — десятки крупных животных барахтаются в горячей грязи. А если и она усыхает, тогда бочаг превращается в кладбище, куда слетаются сотнями хищные птицы. Кое-где страдальцев пытаются выручать. Но ведь известно: «Нелегкая это работа — из болота тащить бегемота». Ну а там, где много воды, бегемоты живут припеваючи.
В их общежитии есть свои правила. Например, граница их постоянного пребывания — нерушима. Всяк ее перешедший будет изгнан и жестоко наказан. В этих делах стадо полагается на самого сильного из самцов. Граница владений обозначается им своеобразно. У бегемота есть хвостик с пучком жестких, как проволока, волос на конце. Выстреливая испражнения, бегемот вращает хвост, как пропеллер, разбрасывая во все стороны способные кого угодно остановить ароматы. А если нарушителю этого мало, тогда — сраженье!
Территориальные и половые проблемы самцы-бегемоты решают в жестоких схватках, нанося друг другу зубами-кинжалами страшные раны. У многих животных сила определяется ритуальным турниром. Бегемоты же часто дерутся насмерть. Правда, сначала идет запугиванье.
Каждый возможно шире открывает свой «чемодан» и демонстрирует зубы. Сближаясь, противники с открытыми пастями могут упереться друг в друга. Если никто не дрогнул — драка!
Послушаем, что рассказывает Джералд Даррелл, видевший одно из сражений. «Самки и детеныш с интересом следили за старым и молодым самцами на отмели в середине заводи…
Насколько я мог судить, старый самец проигрывал, и его мне стало жаль. Как знаменитый в прошлом боксер, отяжелевший, утративший былую гибкость, он вел бой, понимая, что уже проиграл его… Об исходе ночной драки я узнал утром у одного из охотников. Он сказал, что видел труп старого самца ниже по теченью реки, на отмели. Я отправился осмотреть его и ужаснулся при виде того, что сделали с ним зубы молодого самца. Массивное тело было буквально растерзано в клочья: плечи, шея, огромные складки кожи превратились в лохмотья…»
Конечно, не всякая стычка кончается так драматически. Чаще бойцы израненными, но живыми покидают место сраженья. Раны, в которые мухи спешат отложить яички, помогают чистить друзья бегемотов — вездесущие птицы.
В природе серьезных врагов у этого зверя нет — никто не отважится попробовать зубом массивное округлое тело. Опасность для бегемотов существует лишь в раннем детстве.
Львы хорошо знают вкус нежного мяса и, когда ночью бегемоты пасутся, стараются отбить у них малыша. Это им иногда удается, несмотря на жестокий отпор родителей. Но главный и ненавистный враг бегемотов — крокодил — живет с ними рядом в воде, иногда греется рядом и на песочке, одним глазом неотступно наблюдает: не остался ль малыш без присмотра. Такой момент крокодил не упустит, и бегемоты на дух не переносят вороватых соседей, всегда готовы крокодила преследовать.
Лет десять назад как-то вечером у меня непрерывно звонил телефон: «Вы видели программу «Время»?» Знакомые и незнакомые люди пересказывали кинорепортаж и просили дать объяснение редкой, запечатленной оператором ситуации из жизни дикой природы.
На водопое крокодил подстерег антилопу импалу. Крепко вцепившись в жертву, хищник старался ее утопить. Но тут неожиданно всплыл привлеченный борьбой бегемот и «заступился», как говорили мне знакомые, за антилопу. Крокодил скрылся, а окровавленная импала метнулась на берег, но тут же упала — силы ее покинули.
Всех поразило дальнейшее. Неуклюжий громоздкий зверь подошел к антилопе, раскрыл свою пасть и бережно приподнял голову пострадавшей, побуждая импалу встать. Увы, раны, нанесенные крокодилом, были смертельны. Бегемот отошел, а крокодил довершил свое дело.
Опасны ли бегемоты для человека? Опасны, если человек становится у них на пути. Бегемот может, не сознавая того, опрокинуть лодку, чиркнувшую днищем ему по спине, и в суматохе гребца, попавшего в воду, может «взять на зубок». На Замбези нам показали камень: «Вот тут потерявшего бдительность гребца на каноэ гиппо буквально перекусил. Агрессией это назвать нельзя. Лодочник был беспечен — ткнулся носом каноэ в дремавшего зверя». Африканцы нас уверяли: «По беспечности от бегемотов тут гибнет больше людей, чем от любого иного зверя».
Для бегемота же человек — самое опасное существо. Звери давно уже поняли силу нарезного ружья. Они четко связывают ее с присутствием человека. И чуть что — немедленно, возможно скорее в воду! И все же вода спасает «речную лошадь» только лишь в заповедниках. Места большим и малым диким животным на земле становится все меньше и меньше.
Баобаб
А теперь на двадцать минут присядем под баобабом — в растительном мире он такое же чудо, как слон в животном.
Разгадывая как-то кроссворд, я прочел: «Африканское дерево…» и, не раздумывая, записал в клеточки: «баобаб». Знаменитое дерево, хотя составитель кроссворда немного ошибся: аборигенные баобабы растут еще и в Австралии.
По какой-то причуде природы только в Африке и Австралии!
Баобабы очень заметны. Они не живут скопом. Только поодиночке. В монотонном кустарнике-буше и даже в настоящем лесу у тропиков баобабы глаз не пропустит — заметны, как высотные здания в нашей Москве, хотя берут свое вовсе не высотою, а какой-то мощной значительностью. Вообразите слона среди стада овец, и вам понятна будет приметность африканского старожила.
Не берусь сказать, сколько раз мы останавливались, увидев его величество. Первое впечатление: болезненно толстый, карикатурный, похожий на чрезмерно вылезшую из земли брюкву. Ствол необхватен, но невысок — метров двенадцать — пятнадцать. И торчит из «брюквы» несуразно маленький пучок веток. Когда опадают у баобаба листья, он похож на дерево, растущее корнями вверх.
При первом знакомстве наша четверка, взявшись за руки, пыталась обхватить средненький баобабчик. Не вышло. Что ж говорить о тех, чье тело в диаметре достигает десяти метров, — тридцать человек не обхватят. Ну а далее все выходило по писаному.
Я ударил кулаком по стволу — на серой, плотной, глянцевой его поверхности образовалась вмятина. Эту податливость баобаба хорошо знают слоны — мы не видели ни одного дерева без следов бивней. Стоят баобабы со шрамами, как редкие уцелевшие воины после давней неведомой битвы.
Авторитетные люди уверяют, что баобабы живут до пяти тысяч лет. Скорее всего, это — большое преувеличенье. Проверить возраст дерева невозможно — у баобаба нет годовых колец, да и сердцевина «брюквы» зачастую пуста — выгнила.
В отличие от секвой, живущих действительно долго и не гниющих, даже когда дерево умирает, баобаб имеет очень рыхлую древесину, почти что губку, пропитанную водой. Это способ сохранить влагу в местах засушливых. Воды в этой серой «бутылке» — более тысячи с лишним литров. При сочной непрочной коре и рыхлой древесине (винтовочная пуля пронизывает ствол баобаба насквозь) как удержать такое количество влаги, не рухнуть? Есть у баобаба для этого надежная «арматура» — исподняя часть коры пронизана прочными, натянутыми, как струны, нитями. Возможно, это самые прочные из всех растительных волокон. У африканцев есть поговорка: «Беспомощен, как слон, связанный баобабовой веревкой».
Впрочем, слоны, круша баобабы, одолевают и эти волокна. Слон не преминет отодрать лоснящуюся металлического цвета полоску коры — это для него лакомство. Но в последние годы из-за хронических засух слоны крушат баобабы, покушаясь на запасы воды в древесине. Причем они не всегда сосут воду хоботом, а жуют саму рыхлую водянистую плоть баобаба и таким образом много деревьев губят.
Между тем дерево привлекает не только слонов. Увидев баобаб, африканец знает, что не погибнет от жажды. Европейские путешественники тоже довольно скоро оценили важность этих «цистерн» в засушливых зонах. Маленькие полуобезьяны галаго сосут из белых больших цветов баобаба нектар и таким образом выполняют роль опылителей. Похожие на огромных летучих мышей крыланы питают слабость к баобабовым листьям и часто так толстяка подстригают, что он бывает похожим на новобранца. «Обезьяньим деревом» баобаб окрестили за то, что в период созреванья плодов (нечто вроде небольших дынек) баобабы облеплены бабуинами. Очень им нравятся вкусные дыньки. Люди тоже их ценят — из кисловатой мякоти добывают крахмал для лепешек, а маслянистые семена поджаривают и жуют.
Баобаб в Африке почитается как самое ценное дерево. Высушенная древесина идет на поделки, волокна коры — на веревки и струны, содержащие дубильные вещества листья используются и как пища, и как лекарство — в одних местах из них варят что-то вроде зеленых щей и едят как салат, в других — сушат и истолченными подают как приправу к еде.
Еще в баобабе можно заночевать. Очень часто деревья бывают дуплистыми. Это хорошо знают птицы и укрываются в дуплах в ненастье.
Мы тоже у одного встреченного баобаба дупло обнаружили и, конечно, в него забрались. Все четверо сразу. Могли бы укрыться и на ночлег, правда, сидя на четвереньках. Но известный английский путешественник Ливингстон пишет, что видел дупло, в котором могли бы улечься человек двадцать. И есть у меня снимок, сделанный, правда, в Австралии, — громадный уродец, как пишут, во времена первых европейских поселенцев служил тюрьмой.
Прочная «арматура» коры держит дерево «на ногах», когда у него уже почти что нет древесины. Подверженность древесины гниенью укрепляет сомнения в сроках жизни баобаба. «Пять тысяч лет…» Скорее всего, это легенда, рожденная растением легендарным.
«Дерево, возле которого чаще всего фотографируются, — сказал нам проводник-рейнджер, имея в виду не какой-то отдельный баобаб, а все баобабы вообще, — каждый — личность!»
Это верно. Среди баобабов встречаются особо интересные экземпляры. К ним совершаются экскурсии, места их произрастанья помечаются в туристских путеводителях, пилигримы-миссионеры разносили их семена для посева «во благо людей».
В Зимбабве у баобаба, растущего в заповеднике возле самой дороги, мы увидели двух полицейских, стоявших с ружьями на плече так же строго, как часовые у Мавзолея. На вопрос, что они охраняют, два черных стража сказали: баобаб.
— А чего его охранять?
— Так ведь туристы норовят ножичком что-нибудь вырезать на коре. Свою фамилию, например.
— А Ливингстон…
Полицейские слегка смутились. Им было известно, что великий путешественник вырезал ножичком свое имя на баобабе, правда, по особому случаю: он первый из белых людей увидел великий обрыв воды на Замбези, названный им водопадом Виктория.
В зеленом мире Земли много легендарных растений. Баобаб — одно из них. В Африке он является характерной частью пейзажа, диковиной, названье которой знакомо каждому с детства. Правда, растут баобабы лишь в тропическом поясе. По мере продвиженья на юг, к Кейптауну, «смешные деревья» мы уже не встречали.
Баобаб в самом деле часто выглядит очень забавно. Остановившись под ним, даже взрослые люди начинают дурачиться: «Баобаб и баобабушка», — каламбурили мы, предполагая, что есть у дерева особи женские и мужские. Нет, оба пола — в одном растении: перекрестное опыление. А однажды, увидев под баобабом антилопу гну с малышами, мы тотчас же сочинили: «Бабушка гну и внучата гнучата» — в дороге важно сохранять хорошее настроение.
Две тонны плохого характера
Африканцы говорят: «Прежде чем даже подумать о носороге, присмотри дерево, на которое надо влезать». Бесстрашные масаи, способные с копьями выйти на льва, боятся только одного зверя — фару. (Так в Африке зовут носорога.)
Зверь вовсе не кровожаден. Плохой у фару характер. Умишко, чтобы подумать, у него невелик. А силы — вдоволь, к тому же подслеповат и потому атакует все, что кажется ему подозрительным. «Он нападает даже на свой помет», — говорят африканцы. Нападает фару на все и на всех. И поэтому все безрассудному зверю в буше уступят дорогу. Слон сильней носорога, но умен и благоразумно посторонится. Известен, однако, случай, когда носорог уж очень слона разозлил, слон свалил его бивнями и растоптал.
Носорог частенько, не раздумывая, бросается на автомобили. В Восточной Африке, в кратере Нгоронгоро, я видел, как это бывает.
Носорогу чем-то не понравился наш «Лендровер», и он рванулся в атаку с резвостью зайца. Снимая из верхнего люка автомобиля, я не успел даже сделать наводку и юркнул вниз, готовый к тому, что машину носорог опрокинет.
Но зверь почему-то остановился и лишь сердито боднул «Лендровер». Рог на носу, как бы продолжающий, заостряющий неуклюже-массивное тело, делает носорога похожим на танк. Африканцы, когда впервые танки увидели, весело закричали: «Фару! Фару!» — то есть это же носороги!
Мы жаждали носорогов увидеть. Но в двух заповедниках не везло, и мы устремились в национальный парк Хлухлуве, созданный специально как убежище носорогов, но и тут ранним дождливым утром нам пришлось изрядно поездить, прежде чем мы наткнулись сразу на шесть пришельцев из древности. Они стояли на открытой поляне, и, кажется, дождик им доставлял удовольствие.
Не то что напасть, носороги лишь повели ухом, когда мы рядом остановились. Они напоминали грубоватую скульптурную композицию из бетона. Один зверь лежал, другой дремал, стоя над ним, третий положил голову на спину приятелю и явно спал. Все были прекрасны в первобытном своем безобразии. Толстая кожа висела на носорогах, как мешковатая, сшитая явно на вырост одежда. Глазки едва просматривались над квадратными мордами. Только уши у каждого были подвижны, причем носороги направляли волосатые эти воронки в разные стороны, фильтруя звуки, какие могли бы их озаботить.
Но ничего нового в монотонной их жизни, как видно, не было. К машинам они привыкли, понимали их безопасность в Хлухлуве и не считали нужным переменить позы, когда мы в поисках лучшей точки для съемки стали довольно беспечно объезжать их с разных сторон. Это были белые носороги — братья по крови забиякам и хулиганам черным носорогам, о которых было рассказано. Впрочем, цвет у тех и других одинаковый — серый. Названия черный и белый — результат недоразуменья, о котором можно было бы рассказать, но выйдет длинно.
А вот величина и характеры у этих современников динозавров разные. Черные носороги помельче — две тонны максимум, а белые — весят больше трех тонн и являются после слонов самыми крупными из сухопутных животных.
Есть различия и в характерах. Подозрительно нервные черные носороги не ладят даже друг с другом и, как медведи, живут в одиночку. А у белых — компания. Иногда голов в двадцать. И ничего, ладят, по-глупому никого не бодают, степенны, пожалуй, даже пугливы…
Страсти во время свадеб, однако, тех и других возбуждают, и тут на пути носорогов лучше не появляться. Но друг с другом самцы у черных и белых силой не меряются. Они топчутся возле самки, издающей брачный призыв, и дают ей без драки выбрать достойного. Инициатива в любовном пыле принадлежит самке. И если самец не проявляет нужной сноровки, рогом поддает ему в бок. Спаривание длится около часа, после чего партнеры расходятся, не проявляя друг к другу ни малейшего интереса.
Беременность у этих зверей длится долго — до восемнадцати месяцев. Малыш на свет появляется безрогим и беспомощным толстячком. Все три года, пока юное существо подрастает, с его матерью лучше никому не встречаться — чадо свое она защищает с отчаянной решимостью.
Носороги — вегетарианцы. Черные предпочитают листья кустарников, белые, кроме того, щиплют и травы, их квадратная челюсть позволяет это делать лучше, чем закругленная черного. Носороги привязаны к месту и метят свою территорию мочой и навозом. В засуху бедствуют. Но в отличие от слонов, способных в поиске водопоев и корма пройти десятки километров, носороги никуда не уходят и, случается, гибнут. В 1961 году в пойме высохшей речки Ати от жажды и голода пало восемьдесят два черных носорога, особо привязанных к своей территории. Так случалось, возможно, не раз на пространстве в шестьдесят миллионов лет.
Носороги прошли через все и выжили. Но последнее столетие стало для древних зверей роковым — носороги на наших глазах исчезают с лица земли.
В Европе диковинного зверя узнали пятьсот лет назад — кем-то из Азии он привезен был в подарок королю Португалии. Азиатский вид носорога по виду — еще большая древность, чем африканский. Его кожа, толстая и складчатая, напоминает «лепешки» брони, а кожные выросты смотрятся, как заклепки, что и запечатлел на гравюре в 1515 году немецкий художник Альбрехт Дюрер. С тех пор это изображение носорога обошло тысячи разных изданий и стало как бы визитной карточкой всего сделанного Дюрером.
В те далекие годы Средневековья носороги в Азии и Африке процветали. Их численность измерялась сотнями тысяч. Врагов у них практически не было. Все беды обрушились на пришельцев из древности по мере расселенья людей. Носороги стали мешать поселенцам на новых землях. Отвоевывая кустарник под пашню, строптивых его обитателей в Африке целенаправленно истребляли. Вот что пишет об этом «белый охотник» Д. Хантер: «К ноябрю с носорогами было покончено во всех районах, в которых власти намеревались уничтожить кустарники. Я убил 163 носорога». Написано это было семьдесят лет назад. Хантер подробно и интересно рассказывает, как проходило истребление «своенравных, строптивых зверей», и заключает повествование словами: «Через несколько поколений носороги будут не более как воспоминание, легенда, сказка. Она будет передаваться детям, сидящим вокруг очага в вечернее время, так же, как сейчас рассказывают сказки о драконах».
Все случилось почти так, как предвидел бывалый охотник. Носорогов, помимо лишения жизненного пространства, убивали и «просто так», из охотничьего азарта, но чаще из-за ставшего проклятием для зверей рога. В азиатских странах стойко держится заблужденье, будто истолченный в порошок рог служит целебным средством при многих болезнях, но, главное, восстанавливает мужскую силу. Наукой давно доказано, что все это вздор. Рог представляет собою спрессованные волосы и целебных свойств не имеет. Но ничего нет более стойкого, чем предрассудки.
Для лишенных жизненного пространства животных созданы заповедники. Но за каждый килограмм рога на тайных рынках Востока сегодня платят до двадцати тысяч долларов. Рог длиною в метр весил более трех килограммов. Браконьеры идут на любой риск ради такой добычи, вторгаются в заповедники. Несмотря на усилие отвести носорогов от черты полного истребленья, все идет к тому, что было предсказано Хантером.
Правда, есть и некоторые надежды.
В 1930 году считали, что свечка белого носорога угаснет — в Африке зверей оставалось чуть больше сотни. Но специально созданные заповедники, решительная охрана и расселение животных по зоопаркам и охраняемым территориям их общую численность на земле повысили до пяти с половиной тысяч.
Иначе складывается судьба носорога черного. Двадцать семь лет назад (1970 год) их насчитали в Африке 65 тысяч. К 1995 году носорогов осталось три тысячи с лишним — за двадцать пять лет численность сократилась почти в двадцать раз. После исчезновения птицы дронта ни одно животное на земле не исчезало с такой же драматической скоротечностью.
Несколько лет назад предприняли отчаянную попытку спасти носорогов, отлавливая и спиливая у них соблазняющий браконьеров злополучный рог. Теперь от этого отказались. «Во-первых, браконьер не всегда видит, с рогом зверь или нет, во-вторых, обнаружив отсутствие рога, он часто стреляет просто со зла, и, в-третьих, рог носорогу для чего-то все-таки нужен».
В национальном парке Хлухлуве носороги живут в относительной безопасности. Отсюда их понемногу переселяют в другие места, хотя это стоит немалых денег. Но эти затраты, возможно, самые важные из всех, какие люди обязаны делать. Ведь если животное исчезает с лица земли, сконструировать его заново невозможно. Останутся только картинки, недолговечная кинопленка и рассказы-легенды, о которых написал Хантер.
Но пока еще можно увидеть пришельцев из тех времен, когда людей на земле еще не было. В своем облике носороги несут отпечаток той невыразимо далекой жизни — неуклюжие, мешковатые, туповатые. Но это живые существа, неповторимые творенья Природы, наши братья по жизни. Им нравится валяться в теплой грязи, шершавыми губами срывать листочки с кустов, стоять, притихнув под теплым дождем…
Часа два наблюдали мы с разных сторон «скульптурную композицию». Захотелось зверей чуть сдвинуть с места. Мы сделали это просто — приоткрыли дверцу машины, и носороги сразу ожили, резко засеменили в кустарник. Машину они не боятся, человек же им страшен.
Желтогривые лежебоки
Мы искали встречи со львами. «Из Африки без львов… Нет, мы должны их увидеть!» — говорил, протирая линзы видеокамеры, командор нашей группы «камчадал» Анатолий Георгиевич Коваленков. В парке Крюгера две тысячи львов, но огромная площадь кустарников превращает львов в иголку в том самом стогу сена. Решили: разыщем львов в Калахари.
В этой пустыне, как пишут, львы самые крупные в Африке. Однако и тут, поездив четыре дня по пустынным дорогам, мы много всего увидели, но только не львов. Увидеть огромных кошек непросто и потому, что завзятые лежебоки — спят или лежат, подремывая, двадцать часов в сутки. Может быть, они прятались где-нибудь рядом с дорогой, но кто ж их увидит, когда все в Калахари с 11 утра до 16 замирает, цепенеет, укрывшись от беспощадного солнца в тени.
Из Калахари мы уезжали «без львов». Оставалась маленькая надежда увидеть их в лежавшем у нас на пути небольшом, мало кому известном заповеднике. И мы их увидели! Львы прятались в сухой белесой траве у каменной горки. Они спали, конечно, и лишь головы приподняли, когда мы подъехали. Было их семь: пять молодых львов-подростков, львица-бабушка и молодая энергичная львица-мама, на которой, было заметно, лежала забота об этом небольшом прайде (группе львов). Мы решили не беспокоить кошек в жару, а приехать утром пораньше.
Лев — одна из самых колоритных фигур животного мира Африки. Когда-то звери жили на обширных степных пространствах даже к северу от Сахары, бродили даже на юге Европы.
Повсюду в Африке, исключая тропические леса, еще недавно львы благоденствовали, поскольку «кормовая база» — стада копытных животных — была у них под боком. Сейчас львы сохранились лишь в заповедниках, да и тут встретить их — дело удачи.
Живут львы группами: несколько самцов с гаремами самок и молодняк. Охотятся, как правило, ночью. Исключительное зрение при свете одних только звезд позволяет львам хорошо ориентироваться. Охотятся звери чаще всего коллективно: гонят жертву на лежащую в засаде ловкую львицу. Она и венчает охоту, настигая жертву в пять-шесть прыжков. Но добывают звери пищу и в одиночку. (Их жертвы — обычно зебры и антилопы гну.)
Охота не всегда для львов безопасна. Полосатая лошадка-зебра знает прием, помогающий ей иногда и спастись, — в решительный момент она подпрыгивает и задними копытами бьет преследователя. В кратере Нгоронгоро я видел львиную группу: все безмятежно валялись на солнце, а львица, ко всему безразличная, отрешенно глядела вдаль. Нижняя челюсть ее была раздроблена. И это значило: дни охотницы сочтены.
Лев-самец участия в коллективной охоте либо не принимает, либо в ней очень пассивен. Однако к столу, по праву сильного, он является первым, и никто не рискнет получить свой кусок, пока владыка не насытится, поглотив около тридцати килограммов мяса.
Долго считали, что львы живут иждивенцами в прайде. Но оказалось, у самцов есть обязанность перед обществом — блюсти границы охотничьих территорий от посягательства других львов. Территориальный закон строг, и без крайней нужды, слушая по ночам рычание львов-«пограничников», никто территорию прайда не решится нарушить. Львы могут мигрировать за добычей там, где антилопы и зебры совершают сезонные кочевки, но для них предпочтительней «свое место». Оно служит прайду десятки лет, львам все тут известно: водопои, места, где лучше сделать засидку, где схорониться для сна. (Тяжеловесные звери иногда забираются спать на деревья — никто не затопчет, меньше москитов, ветерок охлаждает.)
Самцы прайда могут охотиться в одиночку. Это всегда — засада. («Огромная кошка, припадая к земле, способна спрятаться в траве, которая едва бы скрыла и зайца».) А если в поле зрения льва попадает домашний скот, он подходит к изгороди с подветренной стороны и начинает мочиться. Глухое рычанье и специфический запах сеют в коровьем стаде страшную панику, и лев без особых трудов настигает обезумевших беглецов из загона.
«Белый охотник» Д. Хантер пишет об исключительной силе львов, приводя случай, когда зверь, оказавшись в загоне, с убитой коровой, превышавшей вдвое его собственный вес, прыжком одолел изгородь высотою в три метра.
В сложной структуре прайда царит порядок, регулирующий отношения между самцами и самками, между молодыми и старыми львами. Эти самые крупные из всех кошек любвеобильны. Во время течки самка с «султаном» гарема куда-нибудь удаляется. Во время этой «медовой недели» страстный любовник с рычаньем покрывает подругу до сорока раз в сутки. Только таким образом обеспечивается надежность зачатия.
Малыши у львов — всеобщие любимцы. Поскольку течка у львиц бывает примерно в одно время, малыши могут получать молоко и от мам, и от теток. Львятам позволяют резвиться, таскать взрослых за хвост, покусывать за ухо.
Семь месяцев львята кормятся молоком. Еще полтора года, обучаясь постепенно охоте, они получают «бесплатное мясо», но на жестких условиях — то, что останется после того, как насытятся взрослые. Через три-четыре года возмужавших молодых львов прайд изгоняет — иди искать собственную судьбу.
В сложном мире дикой природы лев сильная, но отнюдь не царственная особа. Он непременно уступит дорогу слону, не будет связываться с носорогом, бегемотом и буйволом. Всех остальных, за исключением, разумеется, человека, львы в состоянии одолеть. Но даже более слабые звери могут им иногда угрожать.
Львица никогда не отлучится надолго от малышей, знает: гиены не дремлют. От львиного запаха и львиного рыка стынет кровь у газелей, зебр, антилоп. Но в отличие от леопардов львы не убивают для удовольствия — только для прокорма. Потенциальные их жертвы хорошо чувствуют: расположен лев нападать или он сыт и, стало быть, равнодушен к охоте. В последнем случае зебры и антилопы не прочь к льву приблизиться и как следует его рассмотреть, набираясь даже смелости подразнить зверя, зная, что ничем не рискуют.
Постоянно за львами следят гиены, шакалы и птицы-стервятники. Этим достаются остатки со стола царственных кошек. Львы терпят их рядом, но могут и задавить, если нахлебник уж очень нахален. Словно в отместку за все униженья гиены «хоронят львов». Поняв, что вчерашний всесильный владыка саванны ослаб и не может уже постоять за себя, гиены льва окружают и уже через час от зверя не остается даже костей.
С человеком у львов особые отношения. Все племена в Африке львов побаивались, исключая масаев. Эти почитали за доблесть ходить на зверя — врага их коров с копьями, и для льва силуэты масаев на горизонте были сигналом спасаться.
Иногда при случайном столкновении или по старости львы на людей нападали. (И нападают. Во время нашего путешествия газеты писали: львы разорвали женщину, рискнувшую ночью перейти из Мозамбика в ЮАР.) Известного путешественника Ливингстона спутники «отшумели» у льва, уносившего жертву в зубах. Отведав человечины, львы могут потерять интерес ко всему остальному. Д. Хантер пишет: «Лев пускается в самые рискованные предприятия, чтобы удовлетворить свою страсть. Мне известны случаи, когда зверь бросался сквозь стадо, чтобы убить пастуха».
При появлении в Африке ружей такие наклонности львов решительно пресекались. Людоед погибал, а с ним нередко погибали и те, что человека обходили далеко стороной.
Все тот же Хантер пишет, как шло «регулирование численности» львов в одном из районов Кенийской саванны. Охотник выложил приваду и стал ожидать появленья зверей. Почуяв запах убитой зебры, они пришли и жадно набросились на добычу. «Каркано (спутник охотника) переносил свет фонаря с одного льва на другого так быстро, что у меня едва хватало времени прицелиться. Львы не обращали внимания на выстрелы. Они поворачивали головы к убитому товарищу, обнюхивали его и продолжали рвать зебру». Восемнадцать львов убил охотник, не выходя из засидки. И это один лишь пример опустошения дикой природы Черного континента. Охотники, правда, тоже платили дань львам. На кладбище в Найроби я видел могилы с лаконичной надписью на надгробии: «Убит львом». Но очень неравным было противостояние. Теперь вот надо потратить немало времени, чтобы львов хотя бы увидеть.
Мы приехали к ним рано утром, когда степную живность солнце еще не сморило. Львы лежали там же, где и вчера, но проявили живой интерес к нашему появленью. Подростки подняли головы и с любопытством разглядывали машину, старая львица, кажется, размышляла: подняться и подойти или отдать инициативу более молодой дочери? Молодая львица подошла смело и легла от машины в трех метрах.
Стекла в нашем убежище мы немедля подняли, и началось гипнотизирование друг друга. Никакого страха на морде львицы мы не видели — только жгучее любопытство. Ко львице сверху, с каменной горки, сбежал сын-подросток, и они уже в четыре глаза стали нас изучать. Машину львы, несомненно, видели не впервые и совершенно ее не боялись. Но в ней маячили люди. Как надо к ним относиться? Выждав время, мы потихоньку опустили стекла и высунули наружу объективы.
На этом снимке запечатлен момент реакции на это львицы и уже немаленького ее сына. Мы все внимательно следили за хвостом хищницы. Он точно выражает настроение зверя, который мог бы (мы много читали об этом) торпедой кинуться на машину. Но хвост у львицы лежал спокойно. И мы, обнаглев, почти совсем опустили стекла. Убедившись, что соседи мы не опасные и не очень уж интересные, львы заскучали — старая львица откровенно зевнула, подростки начали охоту на мух, лишь молодая матрона, как видно, считала долгом оставаться на страже и следила за каждым движеньем в машине.
Но и ей минут через десять созерцание нас надоело — голову она положила на лапы и лишь вполглаза продолжала наблюдать за гостями.
Чтобы как-то встряхнуть зверей, заставить их пробежаться, мы включили мотор и резко тронулись с места. Инстинкт преследования сработал — львица вскочила и бросилась вслед за машиной. Мы снимали ее пробежку и отскок в сторону. Когда вернулись на старое место, львица тоже устроилась там, где лежала.
Несколько раз мы повторяли рывки, и львица вскакивала нас преследовать. Потом она вдруг решила взять инициативу в руки — обошла наш белый рыдванчик и резво прыгнула на капот. Это была не агрессия — любопытство, которое всю компанию львов заставит приподняться и наблюдать, а нас притихнуть, не шевелиться.
На капоте львица не удержалась, скользнула вниз и стала что-то спереди делать с машиной, слегка покачивая ее. Мы почему-то подумали: зверь грызет сигнальный фонарь, похожий цветом на мясо. Оказалось, львице понравился резино-пластиковый бампер, и она с удовольствием погружала в него клыки…
Когда, окончив путешествие, мы сдавали в прокатном пункте машину, то обратили внимание на погрызы: как вы думаете, что это?
Никто из трех ребят-приемщиков не угадал. Мы рассказали о свидании со зверями, и весь пункт проката сбежался посмотреть на погрызы. Африканцы признались, что видели львов только в зоопарке.
— Ну а как вы расстались?
— Да очень просто, львы улеглись в тени спать, а мы поехали дальше.
Аристократы саванны
Первый раз гепарда вблизи я увидел в Восточной Африке, в национальном парке Найроби. И при каких обстоятельствах! Пятнистый зверь неспешно слонялся между машинами и вдруг без разбега, с места прыгнул на крышу стоявшего рядом с нами «Лендровера». Зачем? Гепарду надо было с высокой позиции оглядеть степь.
Обычно он выбирает для этого бугорок или термитник. Но ничем не хуже была и машина. Это было великолепное зрелище! Со всех сторон на «дозорного» направили объективы.
Автомобили пришли в движенье — всем хотелось занять позицию поудобней. Гепард этой человеческой суеты совершенно не замечал. Его занимали окрестности, где могли ходить антилопы.
На фоне неба мы видели нескладную, худощавую, на длиннющих ногах пятнистую, размером с большую собаку, кошку. Голова маленькая, туловище длинное с чуть провисающей спиной; морда серьезная, строгая, от глаз мимо носа к челюстям тянулись две черные полосы, придававшие физиономии строгую, аристократическую, спокойную грусть.
Минуты три гепард неподвижно созерцал степь. Длинный хвост его свисал над дверцей «Лендровера», так, что водитель, если бы захотел, пушистым кончиком мог бы смахнуть пыль с объектива своей камеры. И ничего бы страшного не случилось. Неизвестно ни одного случая, когда этот зверь напал бы на человека.
Представленье закончилось тем, что гепард что-то важное для себя обнаружил. Он мягко прыгнул с «Лендровера» прямо к нашему переднему колесу, быстро пошел, потом, пригнувшись, побежал. Наблюдавшие за ним в бинокли сказали, что зверь пополз, сливаясь с землей, к беспечно пасшимся маленьким антилопам ТОММИ.
Нам посчастливилось увидеть классический прием охоты этой полукошки-полусобаки: высмотреть, незаметно приблизиться к жертве на предельно близкое расстояние и в стремительном беге за пять — семь секунд настичь. Подсечка ногой, укус в шею — и цель достигнута.
В этот раз гепард промахнулся. Антилопы его заметили раньше, чем можно было атаковать, и сумели умчаться. Гепард, не способный долго преследовать жертву, устало пошел по выжженным травам в пойму маленькой речки.
Еще раз я видел гепарда у хижины сомалийского пастуха. Он был привязан веревкой к столбику небольшого навеса. Пастух, позируя нам, гладил зверя, как будто это была обычная кошка. Гепард достался пастуху малышом, и он держал его удовольствия ради — ласковый зверь скрашивал монотонную жизнь человека в полупустыне.
В Южной Африке шансов увидеть гепардов на воле было немного, и мы решили заехать в степной питомник, где кошек выращивали для продажи в зоопарки. Их было тут много: семейство маленьких, к которым можно было войти в загон с фотокамерой, еще одна семья уже возмужавших, до крайности любопытных зверей и группа взрослых, величиною с теленка гепардов. Жизнь на огороженной территории их как будто не тяготила. В природе гепарды в отличие от всех других кошек — львов, леопардов, тигров — к падали не прикасаются. Остатки добычи они бросают шакалам и грифам, полностью полагаясь на способность свою с третьей-четвертой, а иногда и первой попытки настичь новую жертву. А в питомнике бросали им мертвых кур, и эти аристократы их ели, голод не тетка.
Славен гепард своим бегом. Никто на земле не может в скорости с ним состязаться — сто десять километров в час (тридцать метров в секунду), причем скорость высокая — прямо с места. Гепард летит, как из лука пущенная стрела, то сжимаясь в комок, то вытягиваясь в струну. Хвост-балансир и когти-«шиповки» помогают этому спринтеру, повторяя зигзаги жертвы, хорошо маневрировать.
Два существа природой созданы для сверхскоростного бега: гепард и борзая собака. Задние ноги у этих животных благодаря гибкому позвоночнику выбрасываются далеко вперед, и все тело представляет собой высокоспециализированный механизм для быстрого, но недолгого бега. Если добыча не схвачена в первые же секунды, бег свой гепард прекращает. Он так выкладывается на этой короткой дистанции, что должен прийти в себя — тяжело дышит, нервно прохаживается, обессиленный опускается отдохнуть. В этот момент он иногда не способен даже себя защитить.
Внешне гепард похож на леопарда, но он не может, как леопард, лазать по деревьям (способен только подпрыгнуть на высокое место). Когти у зверя собачьи, притупленные. Они не прячутся, как у всех остальных кошек. Это способствует бегу, но лишает цепкости — когти в жертву гепард не может вонзить, он лапой ее подсекает и вместе с нею кубарем катится в травы, успевая сжать челюсти у антилопы на горле.
Гепард не лежит терпеливо в засадах, хитроумно не валяется на земле, как это делает леопард, подманивая любопытных. Его стиль: увидеть, змеей подползти и что есть мочи преследовать.
В отличие от леопардов и львов гепард охотится только днем. И потому чаще, чем остальные хищники, оказывается на кинопленке, позволяющей проследить все этапы ловчего бега. Жертвы гепарда такие же резвые бегуны — зайцы и мелкие антилопы. Охотятся гепарды поодиночке и парами, а по мере взросленья детенышей в охоту включается все семейство — кто-то ловит, кто-то учится ловле.
В отличие от леопардов, у которых самка прячет детенышей от отца, способного их сожрать, гепарды — примерные и ласковые родители. Отец носит в логово пищу. А если что-то случилось с матерью, способен в одиночку прокормить и воспитать малышей. Несмотря на все предосторожности и самоотверженную защиту родителями, половина выводка обычно гибнет.
Двухлетний возраст — пора зрелости. В это время молодые гепарды уже могут охотиться самостоятельно и расстаются с родителями.
Гепард — высокоспециализированный охотник. Но большая специализация в природе опасна. При изменении условий жизни «специалисты» часто обречены. Всеядные вороны и кабаны приспосабливаются к любым условиям, а совершенный бегун гепард, да к тому же аристократ, признающий только парное мясо, к концу текущего века «забежал» в Красную книгу. Этому зверю для жизни нужны пространства, по которым гуляли бы резвые антилопы. Таких пространств на земле все меньше и меньше. Всюду, где распашкой земли и разведеньем скота человек потеснил антилоп, он вынес приговор и гепарду. Когда-то звери большим числом жили в Туркмении, Иране, Индии. В Африке местом их обитанья были саванны от Сахары до Калахари. Все на глазах нынешних поколений стремительно изменилось.
Я помню еще поездки в Туркмению, когда была надежда увидеть хотя бы следы гепарда. Увы, сегодня этой надежды нет. Всюду благородная кошка исчезла, исключая пока что Африку, где тоже на ветру перемен свечка может угаснуть. Вот почему так много вниманья сейчас уделяется размноженью гепардов в неволе. Процесс этот долго не шел из-за незнанья некоторых законов поведения кошек. Жившие совместно в просторных загонах самцы и самки не спаривались. Стали держать их порознь, сближая только в период гона, и сразу дело пошло на лад. Сегодня гепарды размножаются не только в африканских питомниках, но и в городских зоопарках, в том числе и в московском. (Удивительно видеть южан, спокойно играющих на снегу.)
Гепарды хорошо приручаются и поразительно дружелюбны. В Московском зоопарке мы как-то снимали сюжет для «Мира животных», и я зашел к гепардам в загон. Зная повадки этих зверей, я не испытывал страха. И они тоже испытывали лишь любопытство и осмелели настолько, что самый отважный из них подкрался сзади и стащил мою кепку.
Исключительная покладистость зверя известна людям тысячи лет. По ранним источникам известно: ханы, шахи, мурзы, князья и вожди держали гепардов рядом с собой на золотых поводках. Особо ценились гепарды, натасканные для охоты. Пойманный взрослый зверь легко приручался, сохраняя приобретенные у родителей ловчие навыки. Надев на голову такому гепарду колпак, его везли на повозке в степь и, как только видели антилоп, снимали с глаз покрывало. Заметив добычу, гепард преображался и действовал так же, как поныне действует он в природе.
Охота с гепардами и ловчими птицами была любимой утехой древних владык. Монгольские ханы, читаем в хрониках, имели для охот до тысячи гепардов! Индийские раджи еще недавно держали кто сотню, кто две гепардов.
Снаряжая посольства, ловчих кошек посылали иноземным владыкам. И это был поистине царский подарок. Летопись сохранила описанье охоты русских князей на сайгаков с пардусами (гепардами)…
Все закончилось с исчезновением антилоп. Этот процесс идет сегодня и в Африке, но пока что гепарды есть не только в питомниках. Еще можно увидеть бегуна-рекордсмена в дикой природе.
Лошадь в пижаме
Спутать ее ни с кем невозможно. Разглядываешь вблизи, кажется, искусный маляр черной и белой краской расписал лошадку для какого-то карнавала…
В природе ничего глупого не бывает. Все целесообразно. Полосатость тигра, например, помогает зверю скрываться в зарослях. Это яркий пример камуфляжа, в природе распространенного. У большинства птиц самки окрашены скромно, чтобы быть на гнезде незаметными.
Петушки, наоборот, нарядны — в привлекательной яркости красок закодировано их здоровье. К моменту брачных турниров краски становятся особенно яркими. Может быть, этот механизм работает и у зебр? Нет. Жеребчики и кобылки одинаково вызывающе ярки, заметны, как старинные верстовые столбы. Какой смысл выставлять себя напоказ? Так рассуждали, пока «тигровую лошадь» (название зебры у древних римлян) рассматривали вблизи в загонах.
Все встало на место, когда зоологи присмотрелись к пугливым, резвым лошадкам у них на родине — в Африке. Оказалось, полосатость как раз и является камуфляжем. «На открытых пространствах при малейшей опасности зебры обращаются в бегство. И это не случайно.
Когда зебры бегут, их силуэты стираются, размываются, черно-белые полосы сливаются в серебристо-серый цвет, и бегущий табун растворяется в дрожащем мареве жаркого тропического дня». Отличная маскировка от хищников и головная боль для фотографов. Снимаешь лошадок вблизи — все в порядке, снимаешь издалека — силуэты размыты. Один выход — снимать против солнца, но это плохо для цветной пленки. Считают, специфическая окраска помогает зебре не только скрыться, но и благодаря нечеткости силуэта, выиграв секунду-другую, иногда спастись при броске льва — главного их врага и соседа в саванне.
До сих пор идут споры: зебры черные с белыми полосами или, наоборот, по белому — черный рисунок?
Это не шутка и не схоластика, спор касается происхожденья африканских лошадок. Одни говорят, что зебры были, как лошади, темной окраски, и постепенно пятна мутаций эволюция превратила в выгодные полоски. Другие же возражают: зебра древнее, примитивнее лошади. Развиваясь, лошади «стерли» с боков своих полосы.
Между тем лошадей в Африке нет. А завозимые из Европы тут гибли от болезней, переносимых мухой цеце. Зебры же этих болезней не знают, как будто их нет. И если говорить о сходстве, то похожи они более на ослов и куланов. Вместо гривы у них щетка жестких волос по холке и хвост на ветру не стелется, волос на нем — только кисточка на самом конце.
Попытки зебру скрестить с ослом не имели успеха до тех пор, пока не догадались осла соответствующим образом размалевать. И тогда для зебры он стал «своим».
Когда-то в Африке, считают, обитало более ста пятидесяти видов зебр, различавшихся размерами тела и рисунком полос. Теперь осталось шесть видов. Каждый вид безошибочно различает своих и чужих. Но даже в семейной группе одного вида нет одинаково расписанных лошадок. Это облегчает зоологам, изучающим повадки зебр, узнавать их «в лицо». Полагают, и сами зебры умеют «читать» рисунок каждой «пижамы». И это сохраняет порядок в маленьких табунках.
На открытом пространстве зебры близко к себе не подпустят, их спасение — в беге. Лишь раз в степи Серенгети я снимал табунок голов в двадцать с относительно близкого расстоянья.
Зебры стояли рядком, навострив уши. Как потом оказалось, в поле их зрения с одной стороны была наша машина, а с другой — шедший неспешно лев, и зебры, не суетясь, оценивали степень опасности.
Бегут приземистые на недлинных ногах лошадки довольно резко — шестьдесят пять километров в час. Одинокую зебру на машине или на верховой лошади догнать непросто. Семейку же догоняют по причине того, что группа свой бег приноравливает к бегу более слабых. И это для зебр характерно.
Чужаков семейка-табун изгоняет. А меж своими (жеребец, шесть-семь кобылок и молодняк) существует прочная спайка. Вместе спасаются от опасностей, отдыхают, положив головы на крупы друг друга, от москитов спасаются, плотно прижавшись боками.
Водят табун на равных опытная самка и жеребец. В период гона на место самца-вожака может претендовать более сильный встречный жеребчик. Отношения выясняются так же, как в табуне лошадей. Жеребцы встают на дыбы — стараются соперника укусить в холку или, резко нагнувшись, хватают зубами за ноги. Табунок поступает в распоряжение победителя. Но самки признать его не спешат, иногда даже лягают, пытаются прогонять. Закон, однако, на стороне победившего, и все постепенно входит в обычную колею.
У зебр есть свои территории с обязательным водопоем. Путешественники по Африке знали: если встретились зебры — в радиусе трех-четырех километров обязательно найдешь воду. Территорию зебры метят, почесываясь о термитники.
Зоологи, подолгу наблюдавшие зебр, пишут: «Чесание о термитники — любимое их занятие».
Главные черты характера зебр: бдительность, пугливость, мгновенная реакция. В открытой саванне они полагаются на слух и зрение. Но, будучи низкорослыми, держатся рядом с теми, у кого «колокольня» повыше, — со страусами и жирафами. Часто видят их также в обществе антилоп гну. Выгода есть и тут. Подкравшись, лев предпочтет антилопу, значит, смышленые зебры имеют лишние шансы выжить.
В саванне лев является главным, естественным врагом зебр. Хищник и жертвы держатся на одном жизненном пространстве, и никакой паники тут нет. Зебры ко львам привыкли так же, как люди в городе привыкают к небезопасным потокам автомобилей.
Зебра, впрочем, может и защищаться. Крепкие, как сталь, копыта задних ног могут раздробить челюсть хищника. В африканском кратере Нгоронгоро я видел львицу, попавшую под этот страшный удар, — разбитая челюсть белела свисающей костью.
Гиены боятся зебр, но покушаются на зебрят. В этом случае матери переходят в атаку, как только увидят гиену. Иногда на зебру соблазняется прыгнуть сверху — с камней или с дерева — леопард. Удача редко сопутствует хищнику в рискованной этой охоте. Зебра мгновенно падает, стараясь подмять под себя огромную кошку, а вскочив, наносит удары копытами.
В Южной Африке на свободе полосатых лошадок осталось немного, и лишь в заповедниках. Уничтожали их в прошлом веке ради забавы и из-за яркой экзотической шкуры.
Зоологи говорят: истребление в Африке зебр по стремительности можно сравнить с истреблением миллионов бизонов в Америке.
Зебра живет только в Африке и вместе с жирафой может служить живым символом Черного континента.
Фото
Все, конечно, знают эту небольшую сушеную рыбку. А любители пива душу за нее отдадут. Космонавты, рассказывают, пресытившись едой из тюбиков, попросили положить в багаж воблы. Не осетрины, не лососины, а именно воблы. У астраханцев это родило гордость: «Что-то есть в нашей рыбке. Какие-то особые вещества…» Однако такой же миф мог родить и соленый огурчик, о нем в космосе тоже, поди, мечтают.
Вобла… Не ошибемся, если ставшую знаменитой рыбку назовем плотвою. А плотву кто же не знает — самая распространенная из всех пресноводных рыб: водится повсеместно в Европе и Азии. Кто хоть однажды держал в руках удочку, знает неприхотливую эту жительницу прудов, речек, рек, ручьев и озер. Ловится на хлеб, на тесто, на червя и ручейника, летом в жару — на шелковистые нитчатые водоросли. Рыбак серьезный пренебрегает плотвой.
«Скучная рыба», — говорил один из мещерских друзей Паустовского. Но для многих немудрящая рыбка была радостью детства. А попав однажды на речку пошире, чем наша Усманка, я убедился: в большой воде плотва становится рыбой серьезной. Три десятка надерганных на горох рыб сделали утро на реке Воронеж у села Чертовицкого памятным на всю жизнь.
А в прошлом году весною, получив подарок с Оки, я не поверил, что это плотва, — каждая рыба весом была почти в килограмм.
Из-за повсеместности распространения названия у плотвы везде разные — все немыслимо перечислить. Зовут ее сорога, чебак, вобла, таранка. Два последних названия выделить надо особо: таранка — плотва, живущая в Азовском море, вобла — ее каспийская разновидность.
Весной морская плотва устремляется нереститься в устье Дона и Волги. «Ходила раньше рыба так плотно, что мешала двигаться лодкам».
На Волге, где ловили благородную белорыбицу (родственницу северной нельмы) и древних рыб осетровых пород, воблой пренебрегали. Вобла была помехой, «сором», ее выкидывали из сетей.
Так продолжалось до середины прошлого века. Белорыбица и осетр, белуги, севрюги — рыба людей небедных. И хотя, было время, килограмм осетра стоил тридцать копеек, килограмм воблы в те же самые времена с радостью отдавали за пятак или даже за так. В те годы и селедку на Каспии не считали за рыбу — ловили, чтобы вытопить из нее жир. А стали селедку солить — пошла! И сразу сделалась «рабой народной».
Для воблы тоже нашли надежную технологию сохраненья. Ее, посол енную, стали вялить. Это обеспечивало два года храненья и легкость транспортировки. Дешевая, доступная для самого бедного едока рыбка так же, как и таранка, завоевала Россию. И если селедка хороша была к водочке, то воблу исключительно хорошо приспособили к пиву.
Триумфальное шествие в рогожных мешках мелкой рыбешки началось в 70-х годах прошлого века. К началу века нынешнего вобла была уже знаменитостью. В 1900 году в устье Волги ее выловили 120 тысяч тонн, в 1905-м — 184 тысячи. К началу каждого лета запасы рыбы стояли по-над протоками Волги аккуратными небольшими стожками. В революцию, утверждают, в пароходных топках под Астраханью за неимением дров сжигали воблу.
В те годы рыбка стала неким пищевым символом — воблой выдавали паек, воблой снабжали уезжавшего в командировку, из воблы варили похлебку в столовых, вобла у красноармейцев за голенищем была неприкосновенным запасом еды.
В 1930 году, сказали мне ученые в Астрахани, было поймано рекордное количество каспийской плотвы — 242 тысячи тонн! Далее все пошло со сниженьем. Причин много: перевыловы, загрязнение вод, нарушенье гидрологического режима на перегороженной плотинами Волге.
Улов осетровых рыб против прежнего сократился в десяток раз — ловили на Каспии двадцать тысяч тонн в год, поймали в прошлом году две тысячи. Неприхотливая вобла тоже во время нереста сильно страдает от перепадов воды.
Лимит ее вылова определяют сегодня в двадцать пять тысяч тонн. Правда, и это количество из-за дороговизны моторного топлива, из-за разрухи всего и вся не выбирается. Но древний рыболовный снаряд под названием «уда» действует, им пользуются тем активнее, чем свирепее всякие кризисы.
Астраханский губернатор Анатолий Петрович Гужвин — человек местный и сам удильщик завзятый, когда о нынешней жизни зашел разговор, сказал так: «Мы тут все ожидаем весны. Ежели дотянули до воблы и до редиски — все, будем жить!»
Вобла из Каспия в дельту Волги начинает идти в конце апреля. Для Астрахани и для сел, расположенных по протокам, — это время особенное, все равно что для пахаря жатва. В конце апреля все берутся за удочки. Все — папа, мама, дети, бабушка с дедушкой и, кажется, даже Жучка и кошка с мышкой — все тянут из воды воблу. Астрахань, которую рыбой не удивишь, в три недели конца апреля — начала мая буквально пропитана запахом воблы. Рыбешку солят, вялят во дворах, на балконах. Время для этого благодатное, мух еще нет, никакой червячок в вяленой рыбке не заведется. Дефицит в это время — червяк для наживки. Но здешний базар поставляет удильщику и червей. В баночку из-под майонеза входит их ровно сотня.
Цена баночки — десять тысяч, то есть каждый червяк тянет на сто рублей. Берут!
Мосты, набережные, переходы и перелазы через протоки облеплены людьми с удочками. И уже готовая к пиву рыбка лежит грудами на базарах. Об астраханцах говорят: они даже чай с воблой пьют. И это не шутка. Попробуйте сладкий чай вприкуску с кусочками вяленой рыбы — сразу оцените сочетанье. Хорошо воблу зимой отварить и подать на стол с картошкой и солеными помидорами. Икру раньше солили от рыбки отдельно прямо в пленочке ястыков. Отправляли бочками ее грекам и туркам.
А местные казаки насобачились присоленные ястыки с икрой макать в расплавленный воск и получали деликатес, способный зимою поспорить с икрой осетровой. Такова она, немудрящая рыбица — вобла!
Каждый год астраханцу любого возраста разрешалось наловить в день пять килограммов каспийской плотвы. В этом году, в силу скудности с пропитаньем, норму вылова увеличили вдвое — можно и себе запасти, и кое-что заработать на рыбе.
И придумали в Астрахани учинить ежегодный весенний праздник-соревнование рыболовов с замахом приглашать на него удильщиков с разных мест. Назвали праздник именем рыбки — «Вобла-97». Все было чин-чином. Губернатор праздник одобрил, правда, предупредил: «Из бюджета — ни единой копейки!» Деньги нашлись. И все, казалось, как следует подготовили. Но первый блин, как это часто бывает, румяным не получился. Все было: огромные на полотне надписи «Вобла-97», номера на спинах удильщиков, судьи с громадными мегафонами, был оркестр, зрители, торговля пивом, стартовый пуск сигнальной ракеты, жажда участников опорожнить воду.
Не было только… воблы. Цеплялись ничтожной малости окушки, а вобла даже затраты на червяков не покрыла.
* * *
Конечно, есть причины тому. Во-первых, место (в центре около стадиона) выбрано было удобным для судей и для зевак, но не удобным для рыбаков, во-вторых, дул сильный холодный ветер, и, в-третьих, вода с верховьев Волги в дельту не прибыла. Зима была малоснежная.
Электростанции волжскую воду копили и сообщили в последний момент, что астраханцам пустят ее лишь в мае. А без хорошей воды воблу в центре города не поймаешь. Матерые рыболовы, обычно успевавшие только стряхивать рыбу с крючка, мрачно курили и посмеивались, не притрагиваясь к удилищу. Не сдавались лишь ребятишки, привыкшие к превратностям лова в самых неподходящих местах и в любую погоду. Почти все призы они и забрали.
Принцип соревнований, несмотря на то, что вобла в них почти не участвовала, не был нарушен. Победителю за максимальный улов (чуть более килограмма) был вручен главный приз — лодка с мотором. Играл оркестр. Лилось пиво. Было много поводов посмеяться. Но вряд ли кто усомнился, что идея рыбного фестиваля для рыбной Астрахани — идея верная.
В основе этой придумки лежит сама жизнь. И рыбный праздник в волжском городе обязательно приживется. Но готовить его, конечно, как следует, «с учетом первых просчетов» — как сказал один из удильщиков. «Была бы вобла, а уж потешиться мы сумеем!» — сказал другой.
Фото автора.
Есть на Камчатке река Морошечная. Она стекает в Охотское море на западе полуострова.
Кто видел тундру, легко представит равнинную реку, текущую мимо больших и малых озер. Воды тут, кажется, больше, чем суши. Никто за морошкой к реке Морошечной не приходит — места пустынные и безлюдные, глазу не за что зацепиться. В плохую погоду тут можно умереть от тоски.
Но именно эта безлюдность и недоступность важны для гусей, прилетающих даже с материка Азия, чтобы в июле, сбиваясь в большие стаи, сбросить старые перья и отрастить новые.
Летать в это время гуси не могут. Их спасение на открытой воде или в зарослях трав и кустарников.
Камчатский орнитолог Николай Николаевич Герасимов уже много лет наблюдает это стратегически важное для гусей место. Вместе с двумя сыновьями гусей он ловит и метит кольцами. Узнал ученый: зимуют гуси в Японии и Корее, а гнездятся и меняют перья на Камчатке.
Пространства, подобные тундре в устье реки Морошечной, по всей земле берутся сейчас под контроль, охраняются — надо оставлять птицам места для гнездовий, убежища на пролетах или, как тут вот, для линьки.
У речки Морошечной собираются семь — восемь тысяч гусей. «Кажется, я достучался в Международный Союз охраны природы, убедил взять это место под свое покровительство», — говорит орнитолог, отрядивший сына показать нам линное место.
В пасмурный день сверху гусей не заметишь. Вертолет для них — «опасность сверху»: сбиваются в плотную, но очень подвижную массу. Приземляясь, видим, как гуси подались к противоположному берегу. «Скорее всего, перебегут сушей на соседнее озеро», — предполагает Герасимов-младший. Так оно и случилось. Перья птицы — наряд совершенный. Легкий, теплый, красивый, обеспечивающий полет, но, увы, непрочный — каждый год перья надо менять.
Линька — явление распространенное. Лисы и волки в начале лета теряют клочья зимнего меха. Вместо него вырастает одежка летняя — гладкая и не столь теплая. Зайцы, горностаи и ласки к тому же меняют и цвет своих шкурок — зимой они белые, летом — серые или бурые. Линяют — обновляют изношенную кожу — змеи. Кое-кто видел, возможно, среди камней или сучьев продолговатый, полупрозрачный, с узором «мешок». Это змеиная кожа. Змея терлась о камни, проползала под сучьями и оставила «выползень» — поношенную кожу.
И у птиц раз в году все перья меняются. Вы скажете: отчего же не видно птиц «не одетых»?
Их можно было бы и увидеть, если бы перья выпадали все враз. Но тогда птица не могла бы быть защищенной от холода и жары, а главное, не могла бы летать, стала бы легкой добычей для хищников. Природа позаботилась о том, чтобы перья во время линьки выпадали не сразу все, а в строгой очередности. Пока на месте одного выпавшего на треть или на половину не вырастет перо новое, соседние перья остаются на месте.
Эта строгость особо касается перьев наиболее важных — маховых на крыльях и рулевых на хвосте. Кроющие перья на туловище тоже линяют «по графику», но он уже менее строгий.
Этот закон касается всех пернатых за редким исключением. Например, пингвины могут себе позволить сбросить все перья сразу — они не летают, а от холода их защищают не перья, а жир. Все перья враз сбрасывает еще один персонаж пернатого мира — африканская птица-носорог. Но тут особые обстоятельства, и птичьего «стриптиза» не видит никто, поскольку севшая на яйца самка замуровывается самцом в дупле так, что в щель можно просунуть только еду. Полная безопасность! Отчего же не воспользоваться ею для линьки, сбросив все перья сразу.
Все остальное множество птиц линяет сообразно условиям жизни. Некоторые слегка линяют весной — самцы перед брачными играли украшаются яркими перьями. Но это частичная линька, не отменяющая основную по замене всего оперенья. Тундреные куропатки линяют четырежды в год. Пять месяцев они белые, а в остальное время их оперенье изменяется в соответствии с окраской тундры.
Большинство хищных птиц — ястреба, соколы, совы — меняют оперенье так, чтобы все время быть на крыле, не терять способность охотиться и лететь от опасности.
Процесс линьки растянут у хищных птиц так, что часто он становится «хроническим» — длится весь год. А орлы, цапли и аисты не успевают даже и за год сменить оперенье. Новые маховые перья у них вырастают лишь раз в два года. Особо важно вовремя поменять перья птицам, совершающим перелеты к зимовкам.
На дальних маршрутах оперенье не должно летуна подвести. Если полностью линька еще не закончена, во время миграции она прерывается и возобновляется только по прибытии к месту зимовки. А некоторые птицы, например ласточки, для линьки пользуются зимовкой. Удобно: обилие корма, никаких забот о потомстве и предчувствие дальней обратной дороги.
Смена перьев у птиц — сложный физиологический процесс. Во время линьки птица должна иметь полноценное питание, богатое азотом, кальцием и серосодержащими веществами. Начинается линька только после напряженных хлопот по выкармливанию потомства.
Неверно думать, что перо начинает расти только после того, как выпало старое. Наоборот, растущее новое перо, заключенное в начале в роговидный чехольчик, выталкивает старое. Новое оперенье растет у разных птиц с разной скоростью. У воробья — четыре миллиметра в сутки, у журавля — десять — тринадцать.
Так протекает важный для пернатых процесс, тесно связанный с образом жизни каждого вида птиц. Там, где можно, этот процесс ускоряется — выгоднее сразу и быстро «переодеться», чем растягивать линьку на год.
По условиям жизни быстро меняют перья птицы, связанные с водой. От наземного хищника, утратив возможность летать, они спасаются, плавая, от пернатых — ныряя или спрятавшись в зарослях. И за кормом не надо летать, он всегда под рукой. Почти все водоплавающие птицы — чемги, поганки, утки, лебеди, гуси — меняют оперенье, лишаясь возможности летать, но линька быстрая — четыре-пять недель.
У семейных пар процесс «переодевания» начинается, когда птенцы заметно взрослеют.
Но линька идет «по графику». У уток первым линяет селезень, у лебедей — лебедушка. Таким образом, один из родителей в процессе линьки остается способным летать и активно малышей защищает.
Что касается незагнездившихся птиц, то они линять улетают в места безопасные. Часто для этого приходится преодолеть немалые расстояния. Из серединной России утки, например, летают за Урал и в дельту Волги. Есть места для линьки в озерных крепях поймы Хопра. Есть, возможно, тысячелетней давности убежища для линных гусей. Одно из них — низовнья реки Морошечной на Камчатке.
Озеро, возле которого мы опустились, было для гусей самым гостеприимным. Просторное, с низкими берегами, с обилием гальки, которую гуси глотают, с урожаем морошки в зелени пастбищ на суше. Но гусей на озере мы не увидели. И не было перьев, обычно превращающих кромку воды в перину. Гуси не просто ушли, почуяв опасность, нынешним летом они почему-то избегали «столицу» здешних озер.
Обнаружили линную братию мы по соседству на озере относительно небольшом. Но съемка не получилась. Уходя от загонщиков, плывших на резиновой лодке, стая разбилась на мелкие группы. И мы из засады в кустах лишь издали наблюдали, как гуси выбегали на берег и прятались в тальнике.
А утром, проснувшись и оглядев галечное озеро в бинокль, гусей мы увидели. Вечером или с рассветом по суше они перебрались сюда и держались на середине воды.
Сухопутные путешествия небезопасны для птиц, лишенных возможности стать на крыло. Подстерегают их хищники, главным из которых всегда был человек. Линных гусей загоняли в сети и убивали на бегу палками. Тут, на речке Морошечной, птицы платят не великую дань лисам, да, возможно, тревожили их иногда еще и вертолеты.
На воде нашу лодку гуси встретили без большого испуга и подпустили почти вплотную, но потом всполошились, разбиваясь на группки. Было видно, с каким проворством гребли они лапами, а потом, помогая себе культяшками неоперенных крыльев, они рывками как бы прыгали по воде, поднимая фонтаны брызг. А когда расстоянье до лодки сокращалось предельно, гуси ныряли в воду.
Было их тут несколько сотен. Выглядели они поджарыми, похудевшими.
Оставив стаю в покое, в бинокль мы наблюдали, как гуси выбегали на берег и, пригибаясь, резво бежали и прятались в травах.
До соседнего озера было километра четыре. Пешим ходом птицы расстояние это одолевают легко. Когда в полдень мы улетали, гуси были уже на озере. Их стая голов в пятьсот сверху виднелась серым овальным пятнышком.
Фото автора.
На этот раз летел я к Агафье из Горно-Алтайска через Телецкое озеро. Непогода три дня держала вертолет на приколе. Жара, все лето стоявшая на Алтае, вдруг резко сменилась холодом, и горы сделались непролазными — туман, тучи, дождь.
Сообщили: в какой-то деревне градом побило коров и множество птиц. Агафьино место, судя по сводкам, было центром ветров и потопа.
Все-таки утром 13 августа опытный летчик нашел над перевалом просвет и буквально прополз по долине к нужному месту. «Скорее, скорее!» — мешки метнули на камни, и я тоже почти мешком скатился по лесенке. Машина, увеличив обороты винта, сейчас же скрылась, и я остался среди промокшего мира. На горах лежал снег, ниже висели перины тумана, Еринат, обычно спокойный, теперь ревел на камнях. А по кладке — по двум бревнам, над потоком висевшим, — с палочкой резво семенила Агафья.
«Вот уж никак не ждала. Погода-то…»
Перенося через реку поклажу, обсуждаем погоду. Она тут с зимы была «непутевой» — в марте все таяло, в апреле стала тайга зеленой, чему полагается быть только в мае, а май был тропическим — 35 градусов! И стояла жара тут до самых последних дней.
— Я первый раз в жизни купалась в речке…
— Но вода-то ведь ледяная…
— А что делать? Спасу не было…
Теперь на Агафье, как обычно, для утепления два платка, резиновые сапоги и хламида, сшитая из одеяла.
Из трубы хижины столбиком вверх («к вёдру») вьется дымок. Железная печка накалена, как зимою. Греем у печки руки. Разговор для начала нестройный — о погоде, о новостях, какие случились тут за год.
Из рассказанного главным было посещенье горячих ключей в начале прошлой зимы. Попутный вертолет «подвез» Христа ради Агафью, когда на ключах уже не было ни единого человека. Одна — с мешками посуды, картошки, крупы, сухарей, с иконкой, свечами и «походным» снарядом для добыванья огня.
Даже на крымском пляже в тепле и при солнце один человек чувствовал бы себя далеко не уютно. А тут ни единой души на сто километров вокруг. И снега такие глубокие с октября, что Агафья благодарила Бога за догадку захватить с собой лыжи. Весь сухостой вблизи от ключей спилен тут на дрова теми, кто лечится летом. (Обычно это охотники и шахтеры). Пришлось ходить на лыжах, искать что-нибудь подходящее. Пилила и колола дрова на месте, потом на козьей шкуре, приготовленной для постели, волочила поленья к избушке.
На заготовку дров ушла неделя. Еще три дня чинила Агафья у хижины потолок. Потом в рост человека прорыла в снегу траншею от избушки к ключу. И только тогда приступила к леченью. «По оплошности не захватила фонарик.
И свечей немного взяла. Почти все время — в потемках. Открою у печки дверцу — вот и весь свет. При нем ела, читала псалтырь».
Зимою тайга пустынна. Только мыши, почуяв сухарный дух и крупу, каким-то образом пробрались в хижину. И кедровка еще по утрам приветствовала криком странного в этих местах человека на лыжах.
Два месяца, почти до Нового года, жила Агафья возле ключей. Под конец после каждого снегопада чистила площадку, где мог бы сесть вертолет. Каким-то попутным рейсом вертолет сюда завернул, и «курортница» радостно покидала пожитки в мешок — домой!
— Слухи дошли, будто еды на день-другой оставалось…
— Молва, как речка, — не остановишь. Еды хватило бы еще на месяц. Однако соскучилась — дома-то лучше.
«На хозяйстве», пока Агафья лечилась, оставался художник Сергей из Харькова, рискнувший тут зимовать. Прожил он до лета. «Сбежал от жары, — смеется Агафья. — Обнадежил вернуться — да что-то нету».
Ключи помогают Агафье от «ревматизмов, хондроза, радикулита».
Но, как и говорили врачи, горячие ванны нехороши для внутренней ее болезни. «Вот растет, — расстегнула она хламиду и положила ладонь на хорошо заметное вздутие живота. — Растет…» И сразу перевела разговор на другое, вполне понимая, что в ее положении надеяться можно только на Бога.
Появленье тут нового человека все живое приводит в некоторое возбуждение. Пес Тюбик хорошо чувствует в рюкзаке моем колбасу и вполне законно ждет угощенья. Но он словно бы испытывает неловкость за попрошайничество — то заглядывает в глаза мне, то встает на задние лапы перед Агафьей. Его обязанность тут — упреждать появленье медведей. И дело свое он знает вполне.
Весной, когда сажали картошку, во время обеда залаял Тюбик так сильно, что Сергей и Агафья схватились за ружья. Но медведь ограничился тем, что расплющил лапой ведро, пожевал картошки и, «нагадив изрядно», убрался в тайгу.
Медведей тут дразнит запах, идущий от живности. Бородатые козы, спокойные как апостолы, ходят у огорода на привязи. Их три — козел и две дойные «иманухи». Три литра молока в день — большое подспорье к здешней еде, но и хлопот с козами много. Надо заготавливать на зиму корм, надо поить, доить, привязывать их то в одном, то в другом месте. И Агафья находится в размышлении: всех извести — чем кормиться? Оставить одну без козла — какое же молоко? Склоняется к мысли оставить козла и одну «имануху».
Рассказывает о любви козы к ласке. «Сяду доить — не все молоко отдает, упрется в бок лбом — чеши ей затылок между ушами. Почешешь — отдаст…».
Парий в этой компании — рослый белый козел, привязанный возле клетушки. Ему нечасто достается свежая травка. Агафья, знающая свойства его характера, не скрывает к козлу презренья. Он ей, кажется, платит тем же. Он, впрочем, и всякого, кто подойдет близко, норовит достать рогом.
Робкие, пугливые существа в этой таежной закути — куры. Число их тут достигало почти двух десятков. Осталось теперь только шесть. Возглавляет компанию бравый черный Петро, начинающий криком день за час до того, как прозвенит в избе у Агафьи будильник.
С курами хлопот немного. Есть у них утепленный сарайчик, есть истоптанный, пометом загаженный дворик, в достатке еды — зерна и картошки. Но куры слабы и, по мненью Агафьи, какие-то «порченые», одна снесет яйцо — остальные его тут же склюют. «И кости слабые. Одну петух потоптал, так поломалось крыло». Пришлось объяснять птицеводу, откуда «порча». Агафья быстро все поняла: не хватает курам животного корма. «Едак, едак! Рыбу чистишь, так они кишки, как разбойники, рвут друг у друга. И молоко с удовольствием пьют». Проблема эта тяжело разрешимая. Мяса в хозяйстве нет. Не могут в загоне сидящие пленницы клюнуть таежных козявок и червячков. Задачу решила бы рыба, но удочкой много ее не поймаешь а рыболовная изгородь на реке снята, и одной Агафье ее не поставить, да и следить за ней трудно. «Вот если бы сеть…»
Я обещал где-нибудь сеть раздобыть и прислать…
Первой живностью Лыковых были кошки. Привезенные геологами, они быстро навели порядок на огороде — переловили бурундуков, набегавших из тайги на посевы ржи, гороха и конопли. С тех лет перебывало кошек тут много. Прошлой зимой, когда Агафья лечилась, погиб здоровенный котяра, совершавший из «усадьбы» рейды в тайгу. При нем горох в безопасности был не только от бурундуков, но также от зайцев. Взрослых он решительно прогонял, а малых ловил, как мышей. Но зимой, кажется, по недосмотру Сергея, кот замерз (возможно, и старость кота тому помогла). А столь же активная кошка попала в капкан, настороженный для норки. Норка «поганила» рыбу в ловушках, и Агафья решила этот разбой пресечь. Оказалось, рыбой в ловушке интересовалась и кошка. Попав в капкан, она захлебнулась.
Осталась Агафья с одной черной мышатницей. Этой силы явно недостаточно против зайцев-бурундуков. «Горох пришлось убрать загодя — весь бы сожрали».
Что еще нового было на границе огорода с тайгой? Поставлено чучело «для обороны от пташек», очень охочих до конопляного семени. Пришлось отпугивать также кукш, научившихся дергать на грядках проросшие семена. И прозевал вооруженный Сергей кабаргу, посетившую двор, как видно, из любопытства.
Ужинаем. По неписаному распорядку дня ужинает Агафья в полночь, а первый раз в день ест в четыре часа после полудня. Объяснить, почему весь день без еды, не в состоянии. Ссылается на дела.
Дела же выглядят так. Еще сидя в постели — моленье. Потом хлопоты с козами, огород, хождение за водой к речке, заготовка дров, веток для коз, всякие мелкие хлопоты по хозяйству, например, починка одежды, заготовка бересты для туесов, грибы-ягоды, выпечка хлеба. Все это вперемежку с моленьями. Аппетит приходит лишь к вечеру. А потом еда еще перед сном.
Ужинаем, разумеется, не за одним столом.
Для меня у двери поставлены скамеечка, накрытая обрывком цветного ситца, и «табуретка» — еловый спилок с дощечкою для сиденья. Посуда тоже отдельная. Из избушки Сергея принесен чайник, кружка и ложка. С сожаленьем, почти с состраданьем глядит Агафья, как ем я абсолютно греховную «консерву» и сыплю в кружку столь же греховный сахар. Сама Агафья почему-то из кружки ест кашу, сваренную с морковкой, и заедает гостинцем-лимоном, кусая его, как яблоко.
На полках вдоль стен стоит тут пропасть всякой посуды — ведра, кастрюли, чугунки, кружки, сковородки, утятницы. Но почти все это, оказывается, никак «не можно» использовать — «обмиршено», то есть соприкасалось с «миром».
Каким же образом? В позапрошлом году прибились тут на житье мать с дочерью. Обеих Агафья крестила, приобщив к своей вере, в которой общее пользование посудой — момент важнейший. Но младшая из крещеных соблазнилась конфеткой, да, возможно, ела еще и «консерву». Это вызвало бурную реакцию «крестительницы». Мать с дочерью при первой же возможности отсюда выпорхнули, а в память о вероломно нарушенной вере осталось несчетно посуды к употреблению, с точки зренья Агафьи, абсолютно негодной.
Я пытаюсь владелицу этого склада каким-нибудь образом вразумить. «Снеси на речку, помой. Помолись…» Но, оказывается, вернуть в дело посуду таким образом никак «не можно».
И Агафья просит при случае привезти три-четыре кастрюли. Избенка завалена массой всего, «из мира» доставленного. Ко всему я прибавил еще кое-что, в том числе прекрасный шерстяной плед, присланный какой-то сердобольной читательницей нашей газеты из Швеции. Объяснить Агафье, где находится Швеция, трудно. Ограничивается примеркой подарка — носить его как шаль или использовать как одеяло?
Много в избе всяческого металла. Ножи, молотки, ножницы, пилки и даренья весьма занятные, например, компас. Агафья с видом учителя демонстрирует мне таинство маленькой стрелки. «Крутится и указует всегда на север».
О барометре, висящем возле окошка, говорит с веселой иронией: «Обманывает. Был дождь великий, а он показывал вёдро».
Любовью особой пользуются тут с благодарностью принятые еще в первые встречи электрические фонарики. Агафья знает, какую лампочку ставить для двух батареек, какую для трех, употребляя тут очень забавно звучащее слово «вольты». Стоящие на подоконнике лучинный светец, сработанный братом Дмитрием, свечка в баночке от лосося и никелированный китайский фонарик, почти как на выставке, демонстрирует все «эпохи» освещенья избы.
Но, приемля все это, Агафья с прежним почтеньем относится к главному средству добыванья огня и света — огниву. В туеске хранятся кремень, обломок рашпиля, трут. Опять же с видом учителя Агафья демонстрирует мне безотказное действие агрегата и проверяет — понял ли? Я успешно высекаю сноп искр на вываренный в щелоке и размятый молотком гриб трутовик. Трут надо немедленно поместить меж двумя древесными угольками и, подув на зачатки огня, поднести лоскуток бересты. Именно так ежедневно тут растапливается печь и зажигается вечером свечка. (Спички, впрочем, тоже теперь признаны негреховными.)
Особый предмет радости у Агафьи — родней подраненный двухлитровый яркий цветастый термос. Он кажется чудом таежнице: проснулась утром и не надо печку растапливать — горячее травяное питье на столе. Секреты термоса пришлось объяснять уже мне. Агафья все поняла, когда обратились к примеру двух рам на окне.
Я спросил в разговоре: а где же цветы, какие видел тут в прошлый раз? Оказалось, цветы у окошка растила младшая из беглянок. И это тоже шло вразрез с таежным порядком — «растить надо то, что есть можно».
Все большее место в хозяйстве Агафьи занимают туески и коробки с лекарствами. Брат Дмитрий, возможно, выжил бы, согласись Лыковы принять у геологов спасительные таблетки. Позже Агафья каждую из таблеток замаливала как греховную. Сейчас она верит таблеткам не менее, чем псалтыри, глотает все с пугающей неразборчивостью и даже коз лечит таблетками. «Летом от жары, видно, козел стал дристать. Всякие травы давала — не помогало.
А две таблетки парацетамола положила в питье — сразу все прекратилось». Мои сомнения насчет парацетамола Агафья решительно отвергает — «сразу же помогло».
Я тоже привез страдалице мазей, аспирина и анальгина. Агафье знакомы эти тюбики и коробочки. «От финалгона-то больно жженье большое. А вот эта немецкая мазь хороша от сквозного хондроза». Предо мной сидел не меньше чем сельский фельдшер с кучей знаний и заблуждений. Я растерянно слушал названия незнакомых лекарств, боясь что-либо советовать.
Есть в маленьком автономном хозяйстве Агафьи свои «технологии», рожденные опытом либо чьим-то советом. Хлеб тут — квашеный. От каждого замеса оставляет Агафья горстку квашни до следующей выпечки. (Бывают они в неделю два раза.) Муку сюда завезли первосортную, но хлеб первосортным не получается — тяжелый и сыроватый. Агафья пытается его улучшать, добавляя в замес молоко, но я с трудом прожевал, не обижая хозяйку, лишь маленький ломтик.
Козье молоко идет в ход тут всем — козленку, кошке, курам, самой хозяйке «усадьбы». В посты молоко скапливается, и Агафья приспособилась обращать его в сушеный творог. В кастрюльках молоко скисает, потом варится в печке, откидывается в решето, а творог сушится, превращаясь в «казеин» — продукт почти каменной крепости, но при варке с крупой он легко раскисает.
«Казеин» вряд ли вкусен, но явно питателен. Наравне с сухарями при отлучках Агафьи из дома он является тоже своего рода «консервой».
Вспомнили мы и маленький юбилей — пятнадцать лет назад впервые тут познакомились.
«О, много воды утекло! — вздохнула Агафья. — Много!»
Ей в этом году — пятьдесят два. Летом 1982 года выглядела она веселой, чумазой и жизнерадостной дикаркой. За прошедшее время много пережила, многому научилась, как губка, впитывая все, что брызгами долетало сюда «из мира». Сейчас в разговоре она ошарашила меня вопросом: «Говорят, Черномырдин-то на какой-то трубе сидит?» Мелькнуло в речи и неожиданное в этих местах словечко «крутой».
— А что такое «крутой»?
Агафья близко к существу дела объяснила значение слова.
Ракету, по плану запущенную с Байконура, на этот раз мы не увидели и не услышали. Как объяснили потом — прошла где-то севернее. Обсуждая прошлогодний «фейерверк», мы сидели у свечки. Агафья резала ножиком крышку для туеска, я ковырялся в блокноте — записывал здешние нужды: кошка, рыболовная сеть, рулон толя, кастрюльки, мука…
Вдруг резко залаял Тюбик и заблеяли козы. Медведь? Поленом постукивая об дно кастрюли, мы шмыгнули за патронами в избу, где жил Сергей. Я зарядил двустволку, и мы прислушались на пороге. Тревога стихла.
В лунном свете молчаливо около сараюшки белел козел. Тюбик оказывал нам собачьи знаки вниманья.
Решили спуститься к реке. Она шумела на камнях громко и чешуйчато серебрилась. Луна заглядывала в ущелье из-за косматого кедра. Звезды после ненастья сияли по черному небу таинственным хороводом. Я кинул в темноту камень. В ответ с крутого берега за рекой что-то по осыпи зашуршало. Может, и правда медведь? Я выстрелил. И еще раз выстрелил. Ни единая жилка не дрогнула у тайги. Тишина. И в ней торопливый шум Ерината.
Не хотелось уходить с берега, но было уже по-осеннему зябко, и мы, погромыхивая кастрюлей, поднялись к окошку, в котором виднелась свеча…
А утром в урочный час прилетел вертолет.
Фото автора.
Для начала — знакомство. Зовут кота Марлоком. Возраст — пять лет. Кастрирован (почему — скажем позже) и оттого очень спокоен, покладист, миролюбив. Ко всем относится со сдержанным уважением, но привязан только к хозяину дома — Валентину Сергеевичу Пажетнову.
Гурман — любит рыбу, сырое мясо и молоко, но только парное. Когда хозяйка идет корову доить, Марлок следует в хлев (если летом — на луг). Сидит и слушает, как молочные струйки бьют в ведерное дно. У порога дома стоит персональная плошка Марлока, и он первым снимает пробу надоя.
Но кот и сам способен добыть еду. Живет он в одном из четырех домов, оставшихся от большой старинной, лежавшей на водном пути «из варяг в греки» деревни Бубоницы.
Тверские леса поглотили деревню: дым из труб идет только в четырех избах. Одна из них служит приютом Марлоку, хотя по характеру он бродяга-охотник и летом может долго не появляться в деревне, промышляя птиц и мышей.
Иногда добычу он не съедает, а приносит на порог дома: «Глядите, Марлок молоко пьет не зря».
Спит Марлок летом на сеновале, ловко забираясь туда по лестнице. А зимой любимое его место — у печки. В мороз он спит. Спит крепко и долго. Специально однажды заметили — восемнадцать часов! Столько много при жаре спят дальние его родственники — африканские львы.
Аккуратен. Ни разу не уличен в житейской нечистоплотности. Никогда не прыгнет на кухонный стол, сколько б ни соблазнительны были яства на нем. Но любит лежать на столе у хозяина рядом с пишущей машинкой. Стук ее кота убаюкивает, и еще всегда можно со стола прыгнуть и понежиться на плече у хозяина.
Зоолог Валентин Сергеевич Пажетнов изучает медведей и выбрал для этого дальний «медвежий угол» в лесах. Марлок прибыл сюда из центральной усадьбы заповедника за пазухой младшего Валентина (внука зоолога), который не захотел ни за что с ним расстаться. И кота, с опасением, что погибнет он от собак, поселили…
Я сразу заметил незаурядность натуры Марлока. Наблюдать за собой этот мудрый пройдоха мне позволял, но глазок фотокамеры, как и многих животных, кота пугал. Он принимал его, видимо, за большой живой глаз.
«Привязал» я Марлока к нужному месту принесенной с озера рыбой. Большой лещ показывал из котла хвост, и Марлок глаз не мог оторвать от этого зрелища. Тут я и снял его «для анкеты».
На земле живут миллионы домашних кошек. Бытие у них можно разделить на городское и деревенское, хотя в городе кошки могут жить тоже по-разному. Беспризорно — шныряя по чердакам, подвалам, помойкам, и, как бы в благополучии — где-нибудь на седьмом — двенадцатом этаже, — накормят, напоят, побалуют.
Благополучная жизнь — постная. Некастрированный кот будет время от времени беситься и найдет полового партнера в половой тряпке. Птичка, севшая на подоконник, лишь чуть шевельнет угасший инстинкт охотника, а на мышь иной из этих затворников уставится с любопытством, не понимая, как надо себя вести.
Кошкам бездомным живется несладко. Но, вкусив вольницы, взаперти они жить уже не хотят.
Вольготно живется кошкам в деревне. Они знают и радость вольницы, и покровительство человека. Помню, в дверях деревенского дома при всех замках и щеколдах внизу выпиливали квадрат, чтобы кошка могла уйти и прийти когда надо.
Есть и специфические условия в жизни маленьких тигров. Месяц назад на Камчатке я побывал на атомной подводной лодке. Много всего интересного нам показали. Но в памяти особо застряла сцена: на вернувшуюся из ремонта лодку командир подбирал кошек. С других лодок ему принесли их более дюжины, и моряк опытным глазом выбирал наиболее подходящих.
Вы подумали: в дальнем плаванье под водой людям очень нужны хотя бы символы жизни на суше. (Еще на парусниках держали любимцев — собак и кошек.) Но есть у кошек на субмарине еще и серьезная служба. В тесном пространстве, заполненном проводами, кабелями, вентиляционными трубами, неизбежно поселяются крысы. И ничем — ни ядом, ни ловушками — извести их нельзя. Только кошки! Причем сильные, крыс не боящиеся.
Смешно сказать, но без кошек сложнейшее подводное устройство с атомной установкой и с атомными ракетами уязвимо — крысы грызут что попало и могут пересечь провод, оголить кабель, кошек на атомных лодках любят и берегут. Кошек, живущих у лесников на кордонах, я умею сводить с ума. Пискнув мышью, пошуршу еще пальцами в листьях, и кошка пулей бросается в нужное место. Таков характер у всех мышеедов — лис, кошек, сов…
Марлока взяли в лесную избу с опаской. Две его предшественницы были разорваны живущими тут собаками-лайками. Для этих верных и умных друзей охотника кошка — не что иное, как дичь, которую надо немедля схватить и прикончить. Валентин Пажетнов, зная природу своих любимцев, решил их воспитывать. Сел на крылечке, посадил кота рядом и, поглаживая, строго собакам стал говорить: «Нельзя, нельзя…» Несколько уроков подобного воспитанья сделали свое дело. Лайки стали обегать кота стороной, а если встречали его на пути, то отворачивали морды, как будто не видели. Скоро Марлок стал подходить к вольере, где держали собак, и, понимая, что находится в безопасности, подолгу сидел неподвижно поблизости.
И лайки к коту привыкли. Случается даже — едят из одной миски. Опасность для кота остается, если кто-то заедет сюда на машине с маленьким фанатичным терьером. Тут Марлока может спасти только резвость и природная сообразительность — скорее на дерево или по лестнице на чердак!
Кота, в свою очередь, надо было научить не трогать цыплят. Задача не очень простая, если учесть, что летом рыльце Марлока постоянно было в пуху — в зарослях возле дома был он охотником очень умелым. Но научили его все же не трогать цыплят, гусят и утят. За год Марлок вполне вписался в многоликую жизнь двора — его не трогали, и он хорошо понимал все табу.
Но прямо у порога начинался огромный волнующий мир дикой жизни, в котором, помимо пташек, жили еще горностаи, лисы, еноты, кабаны, зайцы, ястреба, филины. Вблизи от дома пробегали иногда волки. А в загоне за огородом росли медвежата, привезенные сюда после охот на берлогах…
Домашняя живность постоянно граничила с дикой. Горностай прибегал из леса охотиться на мышек, унося иногда их из-под носа Марлока.
Ястреб перетаскал со двора около двадцати голубей. А четыре года назад случилась тут драма. Медведь, проходя ночью лесом, завернул к усадьбе, но, не соблазнившись ни телкою, ни гусями, разломал изгородь и прикончил трех медвежат. Зверь малышей не сожрал, только убил. Таково свойство медвежьей натуры. Люди в тот день горевали, а Марлока это событие не касалось. Он потерял лишь возможность подолгу заинтересованно наблюдать, как играли эти занятные косолапые существа.
Реальную опасность представляли для кота лисы и волки. Но волки вблизи пробегали лишь изредка. А большой опытный лисовин, живущий по соседству в болотных крепях, хорошо понимает, что в его интересах не трогать ни кошку, ни кур, ни гусей, уходящих частенько от дома на немалые расстояния. Люди оценили сообразительность лиса и, хотя легко могли бы добыть дорогой воротник, порешили зверя не трогать.
Взаимная терпимость привела к тому, что лисовин ночью прибегает к загону собак с явным желанием их подразнить. Слыша яростный лай, в доме знают: лисовин пришел поразвлечься. Лишь однажды случился срыв. Хозяева уехали на день из дома, не закрыли загон с гусями. Почуяв безнаказанность, на птиц напали еноты. Гусиная паника соблазнила и лиса принять участие в грабеже. Он задавил пять гусей, но съел одного, остальных спрятал в лесном завале.
Вернувшись домой, хозяева стали на лыжи и последам собрали свое богатство — семнадцать мертвых и одного живого, потерявшего рассудок гуся. Убыток был небольшой («гуси пошли на консервы»), а случай всем показался столь необычным, что «дело» против грабителей решили не возбуждать — не тронули ни енотов, ни лиса…
Вот в такой атмосфере приспособился жить наш Марлок. Он в лесу нападает на все, что может осилить (это с трудом, но терпят), — то рябчика принесет и положит у двери, то зайчонка. Однажды задавил Марлок даже взрослого зайца и не нес, а волок его, упираясь, к крыльцу. И лишь когда убедился, что старанья его замечены, поживился зайчатиной.
Жить-поживать бы Марлоку в золотом месте. Да имелась у него еще одна, кроме охотничьей, страсть. Был он, как сейчас говорят, сексуальным разбойником. Кошек в крошечной деревеньке не было. И Марлок время от времени уходил промышлять в соседние лесные деревни — Косилово, Некрашево, Плосково. По дороге к дальней деревне — семь километров, но Марлок, как истый лесной ходок, словно по компасу, двигался напрямик. Лисы были ему не страшны — прыжок на дерево, и пусть облизывается. Реальной опасностью был только филин, но на всю большую округу тут живет только пара этих искусных ловцов. Кот об этой опасности, возможно, даже не знал и изредка исчезал, возвращаясь домой лишь дней через десять — пятнадцать. Усталый и поцарапанный, он отсыпался на чердаке.
Что там было у него в сопредельных пространствах, можно было только догадываться. Но однажды явились к Пажетновым ходоки с ружьями. «Сергеич, мы тебя уважаем и работу твою уважаем. Но коту надо давать укорот. Иначе его застрелим…».
Выяснилось, во время отлучек Марлок в деревнях терроризировал все кошиное общество — котам отгрызал уши, выдирал глаза, и постепенно появленье его заставляло всех котов прятаться где кто мог. Ну а кошки… кошки победителей жалуют…
И состоялся суд над Марлоком. Постановленье суда: кастрировать. И кастрировали кота, по всем правилам зоологической практики провели операцию. Все осталось при здешнем тигре — сообразительность, сила, охотничья страсть. Но совершенно, напрочь исчезли желания посещать лежащие по соседству населенные пункты.
Се ля ви! Житие незаурядного существа записал я в мае, а сегодня, поставив точку в рассказе о нем, позвонил в Бубоницы своему другу и следом за рассказом о новостях спросил:
— А что Марлок?
— Жив-здоров! К нам заехали тут знакомые. У них котенок. Так Марлок неустанно носит ему мышей. И пристрастился к рыбалке. Часами может сидеть неподвижно, наблюдать поплавки…
Фото автора.
Было раннее утро. Я плыл на лодке в тумане, ориентируясь по крику петухов в приозерной деревне. В каком-то месте я оглянулся и обомлел: прямо по курсу (почти что наехал!) чернела лодка и рядом с ней лебеди. Поняв мое удивление, из тумана вполголоса кто-то сказал: — Они тут плавают от лодки к лодке. Попрошайничают…
При солнце, возвращаясь с рыбалки, я снова увидел птиц. Теперь на синей глади воды сияли они белизной. Я повернул в их сторону, а лебеди столь же резво поплыли навстречу лодке. Я уже знал: они выпрашивают хлеб, но и рыбой тоже не брезгуют. Пока резал плотву на кусочки, птицы подплыли к лодке вплотную и, вытянув шеи, нетерпеливо шипели-«давай!». Серьезные рыбаки лебедей отгоняют, чтобы не мешали, а тут было явное покровительство, и белоснежные птицы проводили лодку до пристани, почти истребив весь мой скудный улов…
История двух лебедей-шипунов такая.
Три года назад весною, в марте, когда на смоленское Поозерье со всех сторон съезжаются рыболовы-подледники, неизвестно откуда прилетели два лебедя. Людей они не боялись. Перелетая с места на место, птицы у лунок довольно нахально выпрашивали еду, при случае запуская клювы даже в рыболовные ящики.
Так, попрошайничая, лебеди дожили до открытой воды и загнездились, выбрав для этого камышовый островок на озере Рытом. Вели птицы себя уверенно, подплывая вплотную к лодкам и решительно изгоняя с воды уток и чомг.
Когда вывелись семь пушистых птенцов, лебеди стали плавать целым семейством. Небоязливость родителей не привила осторожность птенцам. Они стали выходить на сушу и постепенно лиса ли, собака, а может, плохой человек сократили число молодых до двух. Развивались птенцы с опозданьем. Когда перед ледоставом пришла пора улетать, молодые стать на крыло еще не могли, и родители (так, видно, заведено) однажды покинули остров, улетели куда — неизвестно.
На замерзшей воде брат с сестрой оказались беспомощными, и птиц решили поймать. Зимовали они в тепле при сытной кормежке. А лед сошел, выпустили их на озеро. Вот и живут птицы уже два лета, доставляя много радости рыбакам и всем, кто тут появится на воде.
У одного лебедя вывихнуто крыло — летать он не может. Второй может, но не летает, видно, из солидарности. Все время держатся вместе — от лодки до лодки вплавь. А увидят прибрежный дымок костра — сейчас же туда, знают, что в угощении не откажут.
Лебедь — одна из самых крупных птиц на земле. Из-за большого веса ей трудно с суши взлетать. Взлетая с воды, лебедь как бы бежит, работая крыльями и ударяя лапами, как веслами, по воде. На всех снимках взлетающих лебедей сзади видишь круги от этих ударов. Утка взвивается вверх ракетой, а лебедь, как большой самолет, разбегается и взлетает полого.
В воздухе держатся птицы уверенно.
Вспомним картину Рылова «В голубом просторе» — большие сильные птицы, синее небо, синее море с заснеженным островком. О всеми любимой птице существует много легенд, пословиц, песен, стихов. Написано много картин, бессчетно — снимков. Но Рыловым создан шедевр. Полет больших сильных птиц воспринимаешь как вольность, как жажду странствий, как символ главной ценности под названием «жизнь».
Лебедь — птица нередкая, живет по всему свету. Ослепительно белый цвет оперенья стал символом чистоты. В подвенечном платье невеста выглядит, как лебедушка. Но лебеди бывают не только белые. В Южной Америке живет лебедь, у которого шея по какой-то прихоти природы черная, а австралийский лебедь весь черный. Картина (видеть ее можно лишь в зоопарке) плывущих рядом лебедей — черного с белым — поражает воображение.
Особенность всех лебедей (на земле их восемь видов) — длинная шея. Так птица приспособлена добывать корм со дна неглубокой воды. Сильные перепончатые лапы делают лебедя очень хорошим пловцом, но по земле птица — ходок неважный и потому старается воду не покидать.
Кормятся лебеди разной растительной пищей, но прихватывают и всякую живность в воде, в том числе рыбу, конечно, лишь мелкую.
Гнезда лебеди строят на суше, предпочитая уютные островки. Иногда сильные птицы сдвигают на воде в кучу разную ветошь и на этом искусственном острове строят большое незамысловатое гнездо. В нем лебедушка насиживает семь-восемь яиц, а самец в это время стережет не только гнездо, но и окрестную территорию. (У малых тундровых лебедей самец и самка сидят на кладке яиц по очереди.)
Птенцы лебедей, одетые в желтый пух, очень похожи на гусят и так же смело, как и гусята, едва обсохнув, спускаются на воду. Устав плавать, они взбираются на спину матери и на этом «пароме» странствуют по воде. Они много чаще, чем взрослый лебедь, могут стать чьей-то добычей. Но родители начеку постоянно, и при малейшей опасности уводят птенцов в глубокие заросли и, если надо, отчаянно защищают. (Ударом крыла лебедь может убить лисицу. Известен случай перелома руки человека.)
Благодаря прекрасному оперенью и очень скорому «сгоранию» пищи холода лебеди не боятся. Снег для них не помеха, но опасен мороз, покрывающий воду льдом, преграждающим доступы к корму. С приходом морозов птицы спешат на юг и на запад. Бывает, и на зимовках морозы лебедей прижимают.
Лет пятнадцать назад замерзли все мелководья на Каспии, и лебеди не могли доставать корм.
Я принимал участие в попытках птиц поддержать — с вертолета на кромку льда мы сбрасывали печеный хлеб и зерно.
Лебединые крики… Они свойственны кликуну. Так же, как у журавлей, это звуки коммуникаций. Их слышно за пять километров, они помогают птицам держаться в стае на перелетах, находить друг друга в озерных зарослях.
Крик этот издали воспринимается как приятно звучащая песня.
Кое-что о лебяжьих повадках. (Это касается в первую очередь шипуна и кликуна, которых мы чаще видим.) Оба сообразительны. Быстро приноравливаются к поведенью людей. Взятые на воспитание малышами, становятся совершенно ручными — ходят за хозяином подобно собаке, узнают его среди группы людей, кликуны иногда выражают радость от встречи криком.
Любовь и покровительство человека сделали лебедей доверчивыми. В Европе они стали неотъемлемой частью многих прудов, украшением вод. Это особенно относится к шипуну. Орнитологи заметили: лебедь-шипун в последние годы, увеличиваясь численно, появляется на не свойственных ему территориях («экспансия вида»).
Замечены шипуны даже в тундре. «Держались все лето, однако, не загнездились».
Лебеди вполне сознают свою силу и в дикой природе ведут себя так, что рядом с ними другим водным птицам житья не будет. Они деспотически гонят с занятой ими территории уток и чомг, и не просто гонят, а убивают. По этой причине вблизи лебедей редко можно увидеть птиц мельче их.
Между собой лебеди могут отчаянно драться из-за самки и территории. На большом водоеме две-три семьи лебедей будут держаться в пределах своих границ. Нарушенье границы приводит к драке.
В паре друг к другу относятся лебеди с нежностью. Милуясь, трутся клювами, могут скрещивать шеи, оказывать другие знаки вниманья. Потерявший подругу кликун будет беспокойно кричать. Но то, что при этом лебеди будто бы могут броситься с высоты и разбиться, — не более чем легенда.
Врагов в природе у сильных, могущих за себя постоять птиц немного. Лебеди могут стать случайной добычей волка. А на Каспии мне удалось снять на пленку случай, когда орлан-белохвост спикировал на небольшую лебединую стаю, выявляя, нет ли слабых. Убедившись, что птицы готовы себя защищать, орлан резко отвернул в сторону.
Человек всегда был главным врагом лебедей. Но в какой-то точке люди остановились, понимая, какую красоту изводят они в природе.
На Волге, в дельте, я слышал ропот охотников, де, много развелось лебедей, «где лебеди — дичь исчезает». Однако охотнику настоящему все-таки трудно выстрелить в птицу. Убить лебедя — значит что-то убить в своем сердце.
В заключение несколько слов о малом тундровом лебеде, который зимует в Англии и Голландии. Замечательный натуралист и художник сэр Питер Скотт показывал мне альбом с зарисовками этих птиц. На наш взгляд, лебеди одного вида — «все на одно лицо». Однако птицы друг друга узнают превосходно. И обнаружилось: люди тоже, не метя птиц, могут их узнавать.
Легче всего узнаванию поддаются лебеди тундровые, у них граница черного и желтого цвета на клюве образует своеобразный рисунок, у каждого лебедя — свой. Питер Скотт говорил, что дочь его, Дафила, может идентифицировать около тысячи лебедей. «Полторы тысячи!» — уточнил орнитолог Юрий Михайлович Щадилов, с которым Дафила ездит в нашу тундру наблюдать «своих» лебедей. Конечно, у нее есть альбомчик с зарисовками клювов. Но и просто по памяти Дафила может воскликнуть, наблюдая в бинокль лебедей: «Это же Том! Он у нас в Слимбридже брал пищу из рук». А Том, вырастив в тундре потомство, сейчас с подругой находится на пути в Англию, и у Дафилы будет возможность где-нибудь в октябре крикнуть: «Это же Том! Он вернулся. Я его видела в тундре…».
Лебедь — птица нередкая. Многие лебедей видели. Но видеть их приятно всегда.
Фото автора.
Бывает, в дом, в сараи или к лесному костру человека является гость нежданный, повергая нас в изумленье, возбуждая вопросы и любопытство.
Светлана Семеновна Иванова из Новочеркасска пишет: «В полуоткрытое окно ворвался к нам коршун. (Скорее всего, это был ястреб.) Ну, мы переполошились, с чего бы это: может, как говорят, к несчастью? Коршун дался в руки, но, озадаченный обстановкой, испуганно озирался. Мы его выпустили. А минут через пять под столом обнаружили голубя, и все стало ясно — птица искала защиты от коршуна в доме».
Верно. И подобные случаи часты. Бывает, в панике и в азарте охоты птицы разбивают даже оконные стекла.
В окно же открытое кто только не залетает — бабочки, осы, пчелы, мухи, шмели. Одни — нечаянно, другие — привлеченные каким-нибудь запахом. Однажды шмель у меня на столе так перепачкался вареньем, что пришлось его отмывать.
Зимой в открытую форточку погреться залетают синицы. Птицы эти небоязливые. А если в холодный день их чем-нибудь угостить, то в пору закрывать форточку — будут отвлекать от работы и оставлять повсюду «визитные карточки».
Воробьи, постоянно живущие рядом с людьми, осторожны. Их в помещение не заманишь. И все ж любопытство их иногда искушает: а что там, за дверью? Поэт Николай Семенович Тихонов мне рассказывал: «Сижу, читаю. И вдруг в открытую дверь с веранды не влетел, а прыжками вошел воробей. Не заметив меня за газетой, прошелся по комнате, увидел себя в зеркале, озадаченно потоптался и как бы смущенный, но не испуганный удалился».
Умные вороны и сороки закрытого пространства опасаются, но на балкон, на подоконник, улучив подходящий момент, непременно заглянут. Тут любопытство смешано с желанием чем-нибудь поживиться.
Около дома, если стоит он близко от леса, болота, речки, могут появиться случайные и неслучайные дикари. Обычное дело — прилет дроздов, свиристелей и дубоносов на садовые ягоды и рябину. Устрашающие чучела (всегда силуэт человека) отпугивают пернатых грабителей не всегда.
Еж и уж не боятся селиться вблизи двора и даже на самом дворе. Ежа можно приучить ночью являться за каким-нибудь лакомством, например, молоком. А в Хоперском заповеднике у лесника на кордоне жили ужи. Одному нравилось приползать и греться в валенке, который не ставили, а «специально для ужачка» клали вблизи порога.
Неутомимый мышелов ласка может поселиться в конюшне или в сарае, где держат лошадь. Кроме мышей, интересуют ласку почему-то и сами лошади. В чем состоит интерес, не ясно, но маленький зверек заставляет лошадь биться в стойле от страха, когда ласка пробегает по ее холке. Старый кавалерист рассказывал мне: в военных конюшнях держали раньше козлов — считалось, что ласок запах козла отпугивает.
Кто может еще пожаловать ко двору из дикой природы? Известны случаи, когда на свиданье к домашним хрюшкам являлся из леса кабан. Бывали случаи, кабаны даже соблазняли хавроний оставить двор и податься с кавалером на волю. Дикие индюки в Америке прилетают из леса на птичьи фермы к индюшкам. И птицеводы эти визиты приветствуют — индюки улучшают породу домашних птиц.
Медведь может заинтересоваться пасекой возле дома. Но этого визитера либо чем-то сильно пугают, либо, устроив засаду, кладут на месте, мед для медведя — лакомство, ради которого он готов рисковать даже шкурой.
Известны случаи, когда, спасаясь от волков, во дворы к лесникам забегали олени и волки. Животные хорошо различают меру опасности и в критических случаях делают выбор в сторону меньшей. Записан у меня случай, когда заяц, за которым гналась лисица, прыгнул к мужику в сани и, разумеется, спасся — у кого поднимется рука на жаждущего защиты!
Волков ко двору человека привлекает добыча. Любопытно, что жертвами чаще становятся вовсе не овцы, а волчья родня — собаки.
Недавно в Смоленской области егерь Николай Васильевич Романов, рассказывая мне о волках, сокрушался: «За последние годы восемь собак унесли!» И поведал о тактике умных добытчиков. «Волчица за огородами начинает скулить, звать к себе. И кобель не выдерживает, бежит на призыв. А в засаде, вот за теми кустами, стережет его волк. Минута — и нет собаки».
Об этой тактике мне рассказала и дрессировщица Татьяна Юрьевна Яркина. «На зообазе у нас против вольеры с волками жил неказистый песик. Волки видели его ежедневно. Но однажды волчица стала пса соблазнять уловками, которые кобели хорошо понимают. И песик потерял голову: как-то освободился от привязи — и к вольере с волками! А «любовница» сразу — цап кавалера за морду и между прутьями протащила в вольеру. К счастью, была я рядом и, услышав отчаянный визг кобелька, вызволила его всего искусанного».
А теперь поглядите на снимок. На дереве во дворе сидит филин. Что привело сюда крупную осторожную птицу? Тут надо вспомнить замечательного натуралиста и большого специалиста по разведению дичи Бориса Алексеевича Нечаева. В лесостепном заказнике возле Северского Донца он развел столько зайцев, что тут прижилось сразу несколько филинов.
Эти крупные совы обычно живут друг от друга на больших расстояниях. Тут же зайцев на всех хватало. Но одному из филинов, кроме зайчатины, нравилась и курятина, и он по ночам стал охотиться на дворе у Нечаевых. Любопытно, что Бориса Алексеевича это не огорчало, а радовало: «Кур разведем мы сколько угодно, а филин — птица редкая». И филин, чувствуя безнаказанность, так обнаглел, что стал прилетать во двор, не дожидаясь ночи. Тут мы его однажды и застукали с фотокамерой. (В другой раз пришлось филина вызволять. Бросившись на кур, он порвал сетку в загоне и на волю выбраться не сумел.)
Еще, бывает, дикари приходят и остаются во дворе насовсем. Один такой случай записал я в Башкирии. Дикие гуси на пролете в лугах смешались с домашними. Один из диких был, как видно, чем-то сильно ослаблен и, когда стая поднялась улетать, остался с домашними.
С приходом морозов, когда гусям хозяева рубят головы, дикаря пожалели — оставили зимовать. И он прожил у дома два года, правда, все время людей дичился.
Некоторые мелкие птицы селятся рядом с жильем человека. Гнезда их обнаруживаются в почтовых ящиках, в рукавице, забытой с зимы между прутьями изгороди, в старом ведре. Эту близость к людям можно считать случайной. Но есть две птицы, которые покровительство им человека сделали главной частью стратегии своей жизни — это ласточки и аисты. Они селятся вблизи человеческого жилья и даже внутри его.
Люди их не трогают, а покровительство оберегает от многих других опасностей.
Иногда к людскому жилью животных влечет любопытство. Очень осторожная рысь, умеющая не попадаться на глаза человеку в лесу, вдруг может объявиться на кордоне у лесника, залезает на крышу сарая — сверху старается все рассмотреть.
Еноты-полоскуны в Америке идут далее этого любопытства. Они, посещая сады в пригородах, иногда остаются в них жить, привыкая к подачкам людей. (Я такого енота кормил с руки.)
Там, где животные мало с людьми знакомы, они проявляют небоязливость и любопытство, стараясь понять: что же это за существо на двух ногах? В Антарктиде, наблюдая пингвинов, я с помощью нехитрых приемов (размахиванье шарфом, верченье руки) останавливал вниманье бескрылых птиц и даже заставлял их к себе приближаться. А участники первых антарктических экспедиций рассказывали, как пингвины сбегались посмотреть на теплоход, наблюдали, как люди ставят палатки, возводят дома, с любопытством собирались около радиоприемника, поставленного на лед, заинтересованно слушали даже свист ветра в антеннах радиостанций.
Молодняк диких животных, открывая для себя мир большой жизни, иногда входит в небезопасное соприкосновение с человеком.
Участники многих экспедиций расскажут о медвежатах, лисятах, лосятах, зайчатах, прибившихся к лагерю и ставших любимцами у людей.
К нашей киноэкспедиции однажды прибился полосатый кабанчик. Откуда он появился возле костра, никто не заметил. Кабанчик не только охотно делил с нами трапезы, но и позволял брать себя на руки.
А на Камчатке мы снимали молодых лис, прибегавших из леса на шум лодочного мотора. Лисы знали: начнут выбирать из воды сети — им непременно что-то перепадет. Точно так же в этих местах вели себя и медведи. Однажды два зверя пришли к костру на запах ухи, и мы, дивясь необычному поведенью зверей, сняли уникальные кадры. Поразительно было видеть, как медведь подходит к костру, как поддевает носом крышку ведра, как обжигается, но не уходит — слишком уж аппетитен запах…
И в заключение случай, о котором мне рассказывал давний друг Георгий Георгиевич Шубин.
Сижу в тайге у костра, покуриваю. Любопытный бурундучок вертится рядом на ветке, кедровка подает голос. И вдруг не вижу, а спиной чувствую: сзади кто-то стоит. Поворачиваю голову — лось! Стоит рядом и жадно вдыхает дым от моей папиросы. Почему-то животные запах табака любят…
Такие вот встречи бывают иногда с теми, кто обычно старается держаться от человека подальше.
Фото автора.
Маленький юбилей. Ровно двести лет назад, осенью 1797 года, в восточной части Австралии был пойман диковинный зверь. Ловец, подивившись добыче, счел нужным послать шкурку зверя для лицезренья ученым в Лондон. Ученые тоже удивились немало, увидев покрытую мехом шкурку… с утиным носом. Посчитали, что это очередная подделка, каких капитаны немало привозили в те годы из дальних стран. Но когда шкурку как следует разглядели — ни швов, ни каких других следов фальсификации не обнаружилось. Зверь столь необычного облика явно существовал.
Скоро в Европу поставили новые доказательства существования животного, которое нарекли утконосом. Дальнейшие известия из Австралии снова смутили ученых. Обнаружилось: утконос несет яйца, но в то же время кормит детенышей молоком. Куда его отнести? В число млекопитающих — но клюв и кладка яиц… К рептилиям — но мех и молочные железы… Споры об утконосе продолжались сто лет — до поры, когда к «австралийцу» как следует присмотрелись, когда заполучили его в неволю и проведали кое-что о жизни его в природе. Оказалось — это ни то ни се. Оказалось, эволюция жизни, протекавшая на пятом материке своим особым путем, совместила в одном животном существо яйцекладущее и млекопитающее.
В зоопарках мира утконос — величайшая редкость. Почему — расскажем особо. Но в Австралии утконоса в неволе увидеть можно.
Наряду с кенгуру, медвежонком коала и птицей кукабарой он стал символом континента.
Я увидел утконоса впервые в Сиднее. В застекленном с одной стороны зоопарковом водоеме плавал зверек, напоминавший небольшого бобра — такой же буровато-серебристый мех, такой же широкий и плоский хвост, лапы, снабженные перепонками, ловкость поведения под водой и житье над водой в норах. Но плотоядность и клюв!
Клюв, пожалуй, главное, что сразу же привлекает внимание к утконосу. Он очень похож на утиный — широкий и плоский. Однако вовсе нежесткий, как показалось ученым, получившим шкурку с высохшим клювом. У живого утконоса клюв кожистый, очень чувствительный. Добывая пищу в воде, утконос закрывает глаза и уши складками кожи, полагаясь лишь на чувствительный нос. Он перепахивает им илистое дно водоемов, выуживая все съедобное — улиток, червей, маленьких рыбок. Так же, как хомяки, утконосы прячут съедобную мелочь за щеки, но, если попалась добыча крупная, например, рак, утконос поспешает на сушу и там беззубым с роговыми краями клювом расчленяет добычу и поедает ее с довольным урчаньем.
Существо земноводное, утконос кормится главным образом в воде, погружаясь ненадолго — на минуту-другую — чтобы всплыть потом и вдохнуть свежий воздух. Весь облик зверька изобличает ныряльщика. Но большую часть времени утконосы проводят все же на суше — прячутся или отдыхают в норе. Подземное их убежище имеет множество ответвлений. А главный тоннель достигает двадцати метров. В отличие от бобра лаз в нору у утконоса находится над водой.
Живет это странное существо в прудах и речках, протекающих по равнине, но встречается также и в водах на высоте до двух тысяч метров. Важно, однако, чтобы вода прогревалась до пятнадцати градусов. Холодную воду утконосы не любят.
Температура тела зверька не превышает двадцати пяти градусов. От всяких превратностей жизни его сберегает способность организма переносить колебанья температуры до восьми градусов. (Обычно здоровое колебанье температуры тела у млекопитающих, исключая только верблюдов, не превышает одного градуса.)
Из воды в нору утконос вылезает мокрым и под землею зверек бы, наверное, простудился, но, пролезая по тесным тоннелям, он выжимает из меха воду. (Этого долго не знали и потому не могли приспособить жизнь утконосов в неволе. А когда стали делать для них тоннели с резиновыми обжимами, дело пошло на лад.)
Вся активная жизнь зверьков проходит в воде. И любовь тоже. Страстью охваченный утконос хватает самку клювом за хвост и вместе они начинают плавать кругами. Этот любовный танец заканчивается спариванием, после чего самочка начинает готовить гнездо для насиживания яиц. В нору она доставляет мокрые листья — носит не в клюве, не в лапах, а прижав их к телу снизу хвостом.
Родильную камеру под землей утконосиха изолирует от остального убежища надежной стенкой. (Сбереженье тепла и защита от всего постороннего.) Тут на мокрые листья самка кладет два-три (чаще два) кожистых, мягких, клейких яичка величиною с яйцо воробья. Насиживает их самка, свернувшись калачиком или улегшись на спину, греет на животе.
Насиживанье длится недолго — менее двух недель. Оболочку яйца малыш пропиливает, как и птичьи птенцы, яйцовым зубом, который затем исчезает.
Существа, покинувшие яйца, — крошечные (два с половиной сантиметра) и совершенно беспомощные. В норе с матерью они проводят четыре месяца. Сосков у самок утконоса нет. Молочные железы открываются в порах на коже.
Малыши клювами сцеживают богатое белком и жирами, но лишенное сахара молоко с шерсти матери и с углубленья на ее животе.
Из норы на свет утконосики появляются уже готовыми к жизни. И теперь уже не молоко, а всякая водная живность служит им пищей. Размер их в это время достигает тридцати пяти сантиметров, взрослый же утконос вдвое больше.
Врагов утконосы в природе имеют немного. Их может настичь питон, лисицы (завезены в Австралию человеком), либо крупная рыба.
Лучше всего охраняет зверьков от опасности осторожность. Чуть что — сразу в воду! А из воды — в нору, где спасают лабиринты ходов. Но имеет утконос и оружие. Передние перепончатые лапы служат ему надежными веслами-ластами, а на задних ногах у самцов имеются острые шпоры с канальцами, по которым, как у змеи, изливается ядовитая жидкость. Для мелких животных, в том числе для самих утконосов, она смертельна, человека же может повергнуть в крайне болезненное состояние. Это хорошо знают ловцы утконосов.
Впрочем, зверьков ловить особого интереса и нет — мех неважный, мяса немного, и оно не особенно вкусное. Но так же, как наша выхухоль, утконосы нередко гибнут, попадая в рыбацкие сети. По этой причине, а так же, как и везде, из-за деградации среды обитанья, численность утконосов угрожающе быстро снижалась, и уже с 1905 года они находятся под особой охраной.
Обитает оригинальный зверек на востоке Австралии, в Новой Гвинее и на острове Тасмания. Есть у него в этой зоне родня, внешне ничем на него не похожая, — зверек ехидна. Так же, как утконос, откладывая яйца, малышей ехидна потом носит в сумке и вскармливает молоком. Ехидна, колючая, как еж, и вооруженная хоботком-клювом, — существо сухопутное. В поисках муравьев, личинок и слизняков она «переворачивает камни, вдвое превышающие ее собственный вес». Жизненные интересы с утконосом у ехидны не пересекаются. Оба эти странные существа созданы перепутьями эволюции. Эти переходные формы животных оказались жизнестойкими на протяжении миллионов лет.
Есть в характере утконоса особенность — его ненасытность. Как землеройка, он постоянно голоден и в течение суток поглощает пищи примерно столько же, сколько весит и сам. С этим столкнулись сразу, как только попытались держать утконосов в неволе.
Австралиец Гарри Баррел, первым сумевший сохранить пойманных утконосов, пишет: «По шесть часов в день орудовал я сачком и лопатой, чтобы прокормить пятерых утконосов. Дождевые черви, крабы, улитки, личинки жуков — все шло на стол моим подопечным. Я не сразу сообразил, в чем могла быть причина хвори и слабости утконосов, но, когда из них уцелел лишь один, я обнаружил: он без труда поглощает порцию корма, рассчитанную на пятерых».
Все самые важные наблюдения за жизнью яйцекладущих млекопитающих сделаны у них на родине. В дикой природе тайны жизни скрытных животных проследить сложно. Но если создать в неволе условия, близкие к естественным, задача существенно упрощается.
Такие условия были созданы в маленьком зоопарке близ Мельбурна. Тут утконосы могли рыть гнездовые камеры в земляной насыпи, и этого было довольно, чтобы пробудить в утконосах брачное поведенье. Тут впервые в неволе было получено потомство утконосов, прослежено развитие малышей, замечено много разных повадок животных. Тут один из зверьков прожил, возможно, самую долгую жизнь в семье утконосов — семнадцать лет. Впрочем, и сегодня, считают, не все еще ясно в жизни этих плотоядных «бобров» с птичьими клювами, хотя со времени, когда их впервые увидели европейцы, прошло двести лет.
Фото из архива
Есть у экватора остров с занятным названьем Пхукет. Кое-кто из наших любителей солнца и моря хорошо его знает. А немцы, голландцы, норвежцы и шведы уже давно летают сюда погреться. Желтый ободок пляжей, шелест прибрежных пальм, синь океана очень привлекательны при гнилой европейской зиме.
Во времена Магеллана Пхукет был зеленым пристанищем моряков. Сегодня остров основательно заселен. По всему побережью белеют дорогие и не очень дорогие гостиницы. У пляжей — цепочки маленьких ресторанов с лежащими на витринах во льду морскими рыбами, креветками, раками, кальмарами и ракушками.
Пахнет морем, дымком жаровен…
Это по вечерам. А днем прибрежная полоса острова пестрит зонтами. Набегающая волна накрывает купальщиков. Вблизи берега носятся водные мотоциклы, катера с парашютами на веревке или водными лыжниками. Так на Пхукете развлекается, загорает небедный люд из Европы.
Пляжный люд к джунглям не тянет. Зато аборигены острова по субботам и воскресеньям сюда съезжаются отовсюду.
С горы по дикому лесу среди огромных камней течет небольшая речушка. Возле нее под сенью деревьев расстилаются скатерти и клеенки. Нехитрым обедом и купанием в речке посещенье Национального парка, как правило, ограничивается. Но молодежи хочется заглянуть в «настоящие джунгли», и это сделать вполне возможно. Надо только решиться пойти по тропинке, бегущей по камням в горы. Оставив сумку с фотографической техникой у владельца харчевни, я потянулся за молодыми. Тропа бежала вдоль речки. Сквозь плотную зелень был слышен шум текущей воды, и кое-где речка срывалась вниз водопадами.
В жару за тридцать хорошо быть у моря. А под пологом леса чувствуешь себя так же, как в бане. Моя кепка на голове плавает, струйки пота сбегают по всему телу. Завидую обгоняющим меня ходокам — они в шортах. Но есть преимущество и у штанов, они защищают от всего, что дарит тропический лес пешеходам, — множество всяких колючек, шипов, высохших ломких стеблей бамбука. Фу-у!.. Монотонная плотная зелень начинает надоедать, а тропка становится уже и круче. Вырезаю бамбуковый посох и уже «на трех ногах» продираюсь по зеленой норе, превращаюсь постепенно уже в скалолаза.
Тихо. Монотонный крик птицы — чии!.. чии!.. — лишь подчеркивает безмолвие леса. На тропе мелькнула небольшая змея. И с этой минуты в каждой лиане я вижу опасность.
А лиан тут, как снастей на парусном судне, — веревками свисают сверху, удавами обвивают деревья, тянутся в стороны, переплетают всю зелень, делают ее непролазной. На тропе лианы лежат наподобие вздутых вен на руке. И это отчасти облегчает мой путь — двигаюсь вверх, как по лестнице.
За три часа одолел я не более двух километров пути и, выбрав камень, вынужден был присесть, оглядеться. Вот он (любуйся!), знакомый по книжкам тропический лес. Можно различить его ярусы. Внизу — ни травинки, только прутики тощего подлеска. Далеко вверх уходят колонны огромных стволов. Бури бы их свалили, но природа позаботилась снабдить великанов плоскими боковыми треугольной формы подпорками. (В строительном деле называют их контрофорсами.)
Верхушки таких великанов парят над лесом. За них цепляются клочья тумана. А в них — кудряшки деревьев не столь высоких. Среди них различаешь растущий кустами бамбук. А рядом пальма и какое-то дерево с листьями величиною в полдвери, вот что-то, на фикус похожее, вот лопушистый банан с плодами не крупнее маленьких огурцов. Ботаник тут был бы счастлив, для меня же разнообразие джунглей сливалось в единый, без оттенков, зеленый мир («зеленый ад» — называют иногда путешественники).
Сидеть в одиночестве в этом лесу вдруг стало тоскливо. И с какой радостной благодарностью я вспомнил вдруг наши леса! Вспомнил тропинки в березняках, полянки, опушки. Каждое время года приносит в наш лес свои краски.
Дней за двадцать до этого мы бродили с другом в перелесках близ Рузы. Закрыв глаза, вспомнил я клен, в пасмурный день излучавший листвою солнце, вспомнил две елочки возле него, вспомнил густо-малиновый куст черноплодной рябины.
Очнулся я от странного крика, шедшего из глубины леса. Приложив ладони к ушам, определил: звуки идут откуда-то снизу. Не птицы. И явно не люди. Кто же? Учащаясь, крики слились в единый вой, точь-в-точь сирена машины с мигалкой. Гиббоны?.. Это были они — обезьяны, которых я много раз с восхищением наблюдал в зоопарках, знал об их песнях, но ни разу не слышал. А эти джунгли — как раз родные места гиббонов…
Вниз спускаться, хватая руками веревки лиан, оказалось куда легче подъема в гору. Ответвление тропки привело меня под деревья, с которых разносился по джунглям обезьяний концерт. Но гиббоны не были на свободе.
В ветвях я увидел большие вольеры, в которых гиббоны не только пели, как это бывает у них на воле, но и проделывали на веревках акробатические трюки.
Мое присутствие было замечено. Из-под бамбукового навеса вышел молодой парень, оказавшийся биологом из Австралии. С обоюдным интересом мы познакомились. И под музыку обезьян о них побеседовали.
Из всех человекообразных обезьян гиббоны на человека походят меньше других. Они небольшие и в отличие от медлительных своих соседей орангутанов необычайно подвижны. Раскачиваясь на длинных руках, они на большой высоте перелетают с ветки на ветку, слывут непревзойденными в животном мире гимнастами и самыми шумными из всех млекопитающих.
Живут гиббоны в джунглях Юго-Восточной Азии. Держатся в верхних ярусах леса, не опускаясь на землю, — наверху им хватает плодов, насекомых, птичьих яиц и птенцов.
Особенность гиббонов — строгая моногамия. Иначе говоря, они однолюбы. Двое в семейной паре всю жизнь хранят верность друг другу, чувствительны к невниманью, страдают, если долго не видятся, вместе воспитывают малышей и живут семьями, строго блюдя границы своих территорий.
Утро гиббоны встречают криками. Перебранку начинают самки разных семей, к ним потом присоединяются и самцы. И вот над джунглями стоит уже рев, унять который никто не может — гиббоны выясняют территориальные отношения. Каждая семья хотела бы «прирезать» себе участок леса с плодами, но соседи этого ей не позволят. Звуковые угрозы переходят иногда в потасовки, но увечий в них не бывает. Это ритуальная имитация большой драки. Все заканчивается миром и поиском пищи для завтрака.
Малыши у гиббонов родятся почти что голыми, только в пушистой «шапочке». Но с первой минуты жизни малыш впивается цепкими пальцами в материнскую шерсть, и мать его не теряет, совершая восьмиметровые перелеты с ветки на ветку.
В два года малыш уже может и сам проделывать «хождение по ветвям». Но взрослым становится в шесть лет, когда в семье подрастают еще трое сестер и братьев. Половозрелого отпрыска любого пола семья прогоняет — взрослый гиббон должен найти себе пару, стать семьянином.
Когда-то гиббонов в этой части земли было великое множество. По рассказам моряков, их крики были слышны с островов. Сейчас в Таиланде их, полагают, близко к ста тысячам.
На Пхукете гиббоны когда-то жили. Но освоение острова человеком, сведенье лесов полностью их истребило. Свою лепту в сокращение обезьян в джунглях вносят владельцы ресторанов и разных увеселительных заведений. По их заказам браконьеры убивают гиббонов-родителей и увозят с собой малышей.
Подвижную обезьянку наблюдать везде интересно. Но с заходом солнца гиббонам полагается спать. Чтобы они не дремали, их поят каким-то снадобьем. Но это истощает «гимнастов», сокращает сроки их жизни. Словом, везде человек на потеху себе либо по какой-то иной корысти ущемляет и ущемляет Природу. А потом спохватывается, пытается положение как-то исправить.
И на Пхукете тоже решили возродить голосистых обитателей джунглей. С материка на остров завезли три десятка гиббонов. Я их увидел в момент карантина. Желанный лес был с ними рядом, но еще три-четыре недели им придется попеть в вольерах.
С австралийцем Патриком Киланом мы до вечера наблюдали в бинокль за странными, похожими на больших пауков существами с выразительными, подернутыми печалью глазами…
Из заповедника к побережью я собрался ехать перед заходом солнца. Пугающая зелень джунглей быстро становилась темной. И было так же, как днем, тихо в диком лесу. Только какая-то птица продолжала странный однообразный призыв — чии!.. чии!..
Фото из архива
На Пхукете между делами серьезными нашелся день посетить здешний маленький зоопарк.
Пхукет — остров тропический, и в зоопарке нет животных, не способных переносить жару. Встречает зоопарк посетителей криками петухов. В просторной вольере их тут великое множество, и самых разных пород. Но интересен был хрипло кричавший голенастый певун.
Это был петух не домашней породы, а дикарь, пойманный в зарослях юго-восточных азиатских лесов. Родоначальники всех кур на земле поныне живут в природе, и повадки у них такие же, как у всех дворовых несушек и петухов.
Дикарь между «цивилизованными» собратьями выделялся более яркой окраской — золотисто-рыжий с черно-зелеными перьями слегка потрепанного хвоста. Так же, как все петухи, он энергично разгребал мусор и клевал несуществующие зерна, созывая подружек.
Я бросил горсть зерен из пакета, которые тут продаются для угощенья животных, и весь птичий двор, включая кур, важного индюка, цесарок и дюжины две голубей, устремился к месту, где было, что клюнуть.
Потом увидел я крокодила. Он выглядывал из зарослей над зеленым прудом. Острые зубы в открытой пасти ничего хорошего не сулили. Но, самое главное, никакой ограды вокруг чудовища не было. Я оглянулся, прикидывая, куда податься, если оно вдруг решило бы маленький пруд переплыть. И тут я увидел парня — служителя зоопарка. Метелкой сгонял он палые листья с дорожки и беспечно крокодила перешагнул. Тут я понял: зверь сделан из пластика. Но был он так искусно раскрашен, что я даже вслух рассмеялся над пережитым испугом.
Потом в зарослях встретились два жирафа. И тоже из пластика. Потом — искусно подделанный под настоящего бегемот. На спине у него фотографировались двое мальчишек с отцом.
Обилие подделанных под настоящих зверей скульптур начинало уже раздражать. «Конечно, это удобно — ни кормить, ни чистить не надо…»
С этими мыслями подошел я и к тигру, лежавшему под навесом без всякого огражденья.
Остановился в трех шагах от него, дивясь работе искусного имитатора. И вдруг глядевший на меня зверь моргнул. Я подумал сначала, что это мне от жары показалось. Но «пластиковый» зверь вдруг сладко зевнул, обнажив прекрасную челюсть с клыками. Я окаменел. В фигуре моей, наверное, был очень заметен испуг — сзади раздался смешок. Оглянувшись, я увидел служителя зоопарка, явно испытавшего удовольствие от увиденного. И картину эту он, как видно, наблюдал уже не единожды.
Тигр был живой! Служитель подошел и погладил его по спине. Только теперь я узрел скрытую складками шкуры стальную цепочку.
Служитель предложил с тигром сфотографироваться. Я, еще не оправившись от испуга, лишил себя этого удовольствия, но, заплатив за съемку, запечатлел обнявшего зверя служителя. У тигра эта скучная процедура, видно, сидела уже в печенках. Печальными глазами глядел он в камеру, страдальчески зевнул и опустил веки.
«Глаза бы мои на вас не глядели», — написано было на морде владыки джунглей.
В зоопарке провел я весь день. Двигаясь вечером к выходу, решил еще раз увидеться с тигром. Лежал он в прежней привычной позе, вытянув вперед лапы и закрыв глаза. Морда его выражала страданье. Он тяжело дышал и стонал, в точности как страдающий человек: «О-ох! О-ох!»
Бенгальские тигры в леса Юго-Восточной Азии перебрались когда-то через Гималаи с приамурского севера. Жару звери едва переносят, спасаясь от нее в водоемах. Но тут в неволе тигр этой радости был лишен. Целый день он лежит неподвижно, способный лишь поворачивать голову, и ожидает спасительную прохладу. К ночи его на цепочке уводят в загон. Там он может хотя бы размяться, пройтись из угла в угол. А завтра опять мученье… Страшное существо — человек! Кто тигра осудит, если однажды махнет он лапой, вцепится в руку кому-нибудь. Это он может. Но почему-то терпит, униженный и печальный.
Большую часть дня провел я возле слонов. В отличие от других зоопарков они были тут почти что вольные.
После войны, помню, шел фильм с названием «Слон и веревочка». Фильм я не видел, а названье запомнилось, и я улыбнулся, наблюдая, как по дорожке между деревьями парень вел на веревочке маленького слоненка.
Я сидел в это время под зонтом у стола, делая запись в блокноте, и ел мороженое. На мои сигналы рукою — подойти поближе, парень, водивший слоненка, сразу откликнулся. И вот представьте картину: слоненок хоботком залез в карман моей куртки, потом хоботком же взял у меня из руки карандаш, но, убедившись в его несъедобности, отбросил в сторону. Добрался слоненок наконец до мороженого. Оно уже было ему знакомо. Слоненок высосал его из пакета и впрыснул, подогнув хобот, в рот.
Я сделал знак продавщице поднести еще угощенья. Слоненок мгновенно съел три порции. И парень, боясь, что любимец его меня разорит, потянул за веревочку. Слоненок сопротивлялся. Был он ростом с теленка, но кругленький, плотный, с черной редкой и жесткой шерстью. Добрые глазки искали, чего бы еще зацепить хоботом.
Пожилая служащая присела у столика с гроздью бананов. Слоненок, еще питавшийся молоком матери, не мог с ними справиться. Женщина разминала бананы в ладони и просовывала сладкую кашицу слоненку под хобот.
Прикончив бананы, малыш решил порезвиться, и парень, водивший его, выпустил веревочку из руки. Слоненок побежал по дорожке, хлопая ушами и качая хобот, как маятник, из стороны в сторону. Порезвившись, он почесал бок о корявый ствол пальмы, а потом какая-то сила понесла его к маленькому густо заросшему прудику. И в нем слоненок увяз. Он чувствовал, что оказался в беде, — барахтался в хлюпкой трясине и испуганно затрубил. Голосок, похожий на звук пионерского горна, сейчас же услышало все слоновое поголовье. Мать, привязанная канатом к бетонной тумбе, побежать на выручку не могла и лишь, задрав хобот кверху, наблюдала за происшествием. Зато пять сверстников малыша — слонята четырех-пяти лет — сбежались к пруду и с интересом наблюдали возню собрата…
Азиатские слоны спокойней, покладистей, чем африканские, и в зоопарке их держат почти на свободе. Слонята бродят вблизи площадки, где их обычно кормят. На слонах повзрослее служители верхом, как мальчишки в нашей деревне на лошадях, ездят по территории зоопарка по разным делам. На слонах же возят корма. При мне на площадку привезли верхушку сломанной ветром пальмы, и я наблюдал, как слоны, уткнувшись в кучу зеленого сочного корма, ворошили его хоботами.
Совсем уж маленький слон еще не знает, для чего ему хобот. Гибкая «рука» путается у него в ногах, иногда на хобот слоненок даже наступит. Но здешняя темнокожая братия уже хорошо понимала назначение главного инструмента слонов. У пруда, где плавали черные австралийские лебеди, слонята устроили себе душ — с наслажденьем, как из шлангов, поливали друг друга водой.
И теперь о главном, что привлекает посетителей в этот полуцирк-полузоопарк, о крокодилах. Их много тут — три тысячи. В огороженных водоемах, как кочки, торчат крокодильи глаза и ноздри. Три тысячи… Зачем так много?
Меня уверяли — для зрелища. Вряд ли. Какой смысл кормить эту прорву вечно голодных чудовищ. Скорее всего, зоопарк покрывает свои расходы с крокодиловой фермы, каких в Таиланде немало и которую тут в зоопарке не афишируют.
Афишируют «Укрощение крокодилов». Это действо показывают три раза в день.
Дождавшись нужного часа, я присел на трибуне в ожидании представленья. В бассейне внизу неподвижно лежало десятка полтора крокодилов размером примерно в два метра каждый. Когда заиграл бравурный цирковой марш и зычный голос стал что-то выкрикивать, крокодилы зашевелились, видимо, хорошо понимая, что будет дальше, и стали сбиваться в угол бассейна.
Тем временем на маленький, покрытый голубой масляной краской остров-арену вышел парнишка в красной жилетке, обшитой золотым позументом, и в такого же цвета коротких штанах. Став на колени, он помолился, доставая арену лбом, и, вооруженный бамбуковой палочкой, приступил к делу..
Крокодилов парнишка хватал за хвосты и вытаскивал за арену. Крокодилам это не нравилось, они изгибались пружиной и, толчком распрямляясь, старались пастью достать обидчика. Как капканы, громко щелкали челюсти, но укротитель был начеку и ловко увертывался.
Вытащив на арену четырех крокодилов, каждого он обрызгал водой и потом, заходя сзади, подвигал их передние лапы под брюхо. Потом открывал он пасти у крокодилов. И крокодилы почему-то в этом положении застывали.
Далее укротитель подползал к каждому и — одного целовал в ноздри, другому с языка клал в зубы свернутую в трубочку денежную бумажку.
Финальный момент представленья такой: одного крокодила укротитель, подкравшись сзади, схватил и, прижав спиной к своему животу, победно бежал по арене.
Играла финальная музыка. Редкие зрители расходились. А я, желая поговорить с укротителем, задержался и увидел, как он весело помахивал пальцем, из которого хлестала кровь.
Оказалось, крокодилы иногда когтями все же укротителя достают. У меня в сумке был бинт и пластырь, а у парня под рукой оказался пузырек с какой-то примочкой. Забинтовав палец, мы сели поговорить.
Я спросил: есть, наверное, какие-то тайны в его работе. Зачем, например, каждого крокодила он обливает водой на арене? Что это — способ их охладить, успокоить? Парень ответил: «Нет. Поливая водой арену, я делаю ее скользкой и лишаю крокодилов жесткой опоры. Сдвинутые под брюхо передние лапы задачу сделать резкий решительный выпад еще более усложняют».
А рубцы и зажившие ранки на бедрах — травмы профессиональные? «Да, бывает…» — весело кивнул парень.
Ему девятнадцать. Приехал он на остров Пхукет из Бангкока. Своим положением и заработком доволен.
Мы попрощались. Укротитель сел на мотоцикл и, помахав забинтованной рукой, покатил отдыхать от опасного представленья. А я зашел еще раз повидаться с местными петухами. Они положеньем своим явно не тяготились — с удовольствием поклевали еще семян и проводили меня кукареканьем, хотя было не утро, а вечер.
Фото автора.
«Семейный ресторан морских продуктов» тайца Тауи Юена расположен на берегу океана. Сидя в нем, видишь пляж и синюю даль. «Если с Пхукета поплыть в эту даль, приплывешь в Австралию», — шутит веселый маленький ресторатор. Сам он, обремененный семьей, никуда с Пхукета не отлучался. В молодости синяя даль его волновала. Теперь же он лишь наблюдает, что происходит у пляжа и что маячит в море у горизонта. Картина всегда одинакова: носятся катера с парашютистами и водными лыжниками, проплывают нарядные тайские лодки с туристами, а на горизонте постоянно маячат два-три рыбацких судна.
Но вечером 5 октября Тауи заметил странное судно под парусами. Оно то приближалось, то дрейфовало в сторону. Непонятно было, хочет оно пристать или, напротив, важно пляжа ему избежать. Между делами Тауи следил за парусником и на заходе солнца привлек к нему внимание германского туриста Стефана Отасона. Тот тоже нашел много странного в поведении судна.
Любопытство наблюдателей обострилось, когда в быстро сгущавшихся сумерках на паруснике не появилось ни одного огонька. «Может быть, кто-то терпит бедствие?» Тауи подогнал к пляжу свой джип и, повернув его фарами в сторону моря, стал помигивать светом, обозначая линию берега.
Парусник медленно приближался, и к полуночи большая приливная волна выбросила на прибрежный песок шхуну. На ее палубе стояли двое людей, вид которых Тауи испугал.
Это были два заросших волосами скелета.
Один, спустившись в воду, пошатываясь, пошел к людям. Другой с ружьем в руках в воде упал и подняться не мог. Его подхватили на руки и отнесли к джипу. «Где мы находимся?» — был первый вопрос неизвестных. Им сказали, что это Таиланд, остров Пхукет. «А мы из России…»
Ничего больше двое вынесенных к Пхукету людей сказать не могли. Их немедленно повезли в госпиталь. После душа они попросили: «Пожалуйста, скорее еды…»
А через день госпиталь на Пхукете атаковала армия журналистов. Выяснилось: двое русских вблизи Австралии потерпели аварию и более пяти месяцев были игрушкою океана. Течения вынесли их к Таиланду, чему мореходы несказанно удивились: «Мы полагали себя совсем в другом месте». Люди были предельно истощены. Они сообщили, что каких-либо исследовательских целей у них не было. В океан углубились из любопытства, по доброй воле.
Информация по миру сегодня распространяется быстрее, чем слухи в деревне. В тот же день десятки телевизионных станций и тысячи газет сообщили очередную сенсацию. Мне ее в коридоре поведал главный редактор «Комсомолки», когда я вернулся из отпуска. «История любопытная. Смотайтесь на этот Пхукет. Очень возможно, что это будет что-то вроде «Таежного тупика». Билет мы уже заказали…»
И вот я в Пхукете, в госпитале. Путешественники уже без удивленья встречаются с журналистом — острый интерес к их истории спал. Пострадавшие по-прежнему очень слабы, но потрясающей на первых снимках худобы уже нет. Харчи, как во всякой больнице, тут скудные.
Но страдальцам постоянно привозят еду из ресторанов. Сначала врачи ее ограничивали, опасаясь последствий долгого голоданья. (Старший из мореходов при отплытии из Хабаровска имел вес 106 килограммов. В день помещения в госпиталь весил он 54 килограмма.) Очевиден синдром ленинградских блокадников — обоим постоянно хочется есть. С рестораном договоренность: телефонный звонок без объяснений и просьб означает — нужна еда. Привозят ее немедленно. Одним таким звонком был прерван первый наш разговор. Минут через двадцать подъехал пикапчик, и в руки моих собеседников передали по три коробки различных блюд с картошкой и рисом, а на закуску- по большой пицце.
Все было съедено почти мгновенно. А старший сказал: «Я и еще чего-нибудь пожевал».
На другой день отправились мы на берег и увидели судно. Оставшись без команды, оно было разграблено местными мародерами и охотниками за сувенирами. От шхуны осталась одна коробка. Замытая песком по ватерлинию, она почти лежала, сильно накренившись на правый борт, и походила на панцирь черепахи, из которого вынуто все живое. Носовая часть у правого борта была расщеплена сильным столкновением с чем-то. Названья у шхуны не было. А на корме ниже окошка с цветными стеклами синела полинявшая надпись Kavasaki. (Так называются несколько типов судов, построенных на верфи в японском городе Кавасаки.) По судну бегали ребятишки. Отдыхающие, проходя пляжем, непременно тут останавливались и вполголоса обсуждали недавно виденное по телевидению. В двух высоких и оттого казавшихся особенно исхудавшими людях узнавали попавших в беду мореходов.
Остров Пхукет каким-то магнитом притягивает терпящих бедствие. Тремя днями раньше, чем этот выброс на пляж, чуть дальше на берег вынесло яхту, на которой в одиночку из Барселоны через Атлантику, Тихий океан и Австралию плыл швейцарец, пятидесятитрехлетний Питер Конрад. У него на судне с едой, водой и навигацией все было в порядке. «Чем же вы объясняете свое появление на Пхукете?»
Швейцарец ответил кратко: «Течения…»
Мореход оказался человеком веселым. Мы вместе посмеялись над главным «морем» Швейцарии — Женевским озером. «Зов, зов… Многие славные мореходы, как известно, выходцы из глубин суши».
— «Сколько же стоило вам это странствие?»
— «Примерно сорок тысяч «зеленых», не считая яхты и ее снаряжения».
— «А если бы не Пхукет, а какой-нибудь необитаемый остров?..»
— «Ну, я-то был в форме и мог бы выжить. А для ваших необитаемый остров мог бы стать последней на земле сушей. Этот песок на пляже им надо поцеловать».
Наших я сфотографировал возле шхуны и, присев на песок, мы продолжили начатый в госпитале разговор об одиссее на «Кавасаки».
Мои собеседники — сын и отец Медведевы — Максим и Владимир Иваныч. Отцу — сорок четыре, сыну — пятнадцать лет. Дом их — в Хабаровске. Но родился Медведев-старший в Ташкенте. И тут опять я услышал два слова: «Зов моря…» Мальчиком Владимир Иваныч носил костюмчик-матроску, слушал рассказы о море, и в этом, считает, возможно, было начало всему. Потом Джек Лондон, книжки о странствиях.
Мечты о море привели в Находку, в мореходную школу, где Владимир начал учиться на моториста рыболовных судов. Но какая-то драка помешала окончить училище. Призвали в армию. После службы нанялся мотористом в танкерный флот. «Облазил многие моря.
Но в портах мы не бывали. И я мечтал о собственной кругосветке. В хабаровском яхт-клубе дневал-ночевал».
Японская «Кавасаки» досталась Владимиру Иванычу почти с помойки — свое отслужившая, отовсюду списанная посудина. Но всем известны мореходные качества «Кавасаки» — «шхуна, даже перевернувшись, не тонет».
Тут, на пляже, мне наглядно было показано, почему «Кавасаки» не тонет. Борт у шхуны с двойной фибергласовой «рубашкой» — наружной и внутренней, а между ними — решетка из брусьев красного дерева.
Доводил до ума шхуну Владимир Иваныч несколько лет. Обретая надежность добротным видом, парусами в первую очередь, давнишнюю мечту хозяина своего — «плавать» — шхуна превращала в реальность. Но плавало судно пока по Амуру. Я так понял, Владимир Иваныч неосторожность имел принимать на ремонт деньги у местных братков.
И они в нужное время появились на палубе «Кавасаки». Кухня на четыре конфорки, ковер в кубрике, мягкий свет от плафонов и паруса очень им нравились. Но дальние плаванья братков не интересовали. Им довольно было Амура, но в хорошей компании.
Владимир Иваныч, потерявший матросскую должность во флоте, работал шофером — развозил молоко в магазины. «Яхта», так стали теперь называть шхуну, вопреки ожиданьям, приварок давала маленький. Беда же главная состояла в том, что братки учинили на ней притон. «Кровь, малолетние девочки… Я понял: сочтут соучастником всего, что творилось под парусами. Попробовал с братками разойтись по-хорошему. Но они пригрозили так, что у меня волосы зашевелились. Выход увидел в том, чтобы скрыться, уплыть куда глаза глядят».
Сборы были не долгими. Свелись они, как я понял, главным образом к запасению провианта: муки, крупы, сухого молока в мешках, сгущенки, тушенки, чая и сахара. «В цистерну с водой я бросил серебряное колечко с руки жены, чтобы вода не портилась». Не искушенный в морских делах, я спросил, не запаслись ли чем-нибудь против цинги. Владимир Иваныч в ответ мне сказал: «Ну, цинга — это Север. В южных водах цинги не бывает». Тут я подумал: моряки не все о странствиях знают, цинга косила людей и в южных морях.
Сына себе в компаньоны Владимир Иваныч взял исходя из сложившихся обстоятельств — тот дальше учиться не захотел. Журналистам отец говорит сейчас, что не было перспективы учиться, «для поступления в вуз надо выложить миллионы». Горькая правда в этом, наверное, есть — такова сейчас жизнь. Но не вся правда. Вторая ее половина состоит в том, что парень плохо учился, и в следующий класс его просто не взяли. Куда податься? Отправиться в дальнее плаванье отец и сын посчитали разрешением всех проблем.
На скорую руку приготовили снаряженье: ружье, акваланг, одежду, спасательные средства, лекарства, сеть, десятка два рыболовных крючков, навигационный прибор «Магеллан», секстант, приемник, радиостанцию, действующую в радиусе пятидесяти километров, географический атлас.
Важно также перечислить и то, что обязательно надо иметь на борту судна, уходящего в океан, но чего не было на «Кавасаки». Не было самого главного — морских навигационных карт. («Где же их нынче, да еще в спешке, возьмешь?
Были у нас кое-какие разрозненные, похожие на контурные, карты».) Не было на борту лоции с описанием берегов, маяков, рифов. Не было карт ветров и течений. Не зарегистрировались мореходы в спасательной службе КОСПАС и не получили прибор, позволяющий дать на спутник сигнал о координатах возможного бедствия. Об этой системе старший Медведев, разумеется, знал, но регистрация потребовала бы проверки готовности к плаванью, выясненья, куда, с какой целью уходят. Не было у романтиков, припертых к стенке еще и жизненными обстоятельствами, документов для вхождения в порты других государств, не было денег, чтобы нанимать лоцманов и платить за стоянку в портах. Не поинтересовались Медведевы и опытом подобных плаваний. Осторожно, боясь мореходов обидеть вопросом, спросил я: читали они о путешествии на «Кон-Тики»? Отец сказал, что помнит: печатали что-то в журналах. Сын же первый раз слышал странное слово «Кон-Тики».
Таков был багаж собравшихся в плаванье.
И в заключение надо сказать, на двух членов команды была одна, но серьезная болезнь — Владимир Иваныч страдал хроническим воспалением легких, но, поскольку отец и сын были сами себе медкомиссией, паруса были подняты.
18 августа 1996 года, под вечер, вниз по Амуру «Кавасаки» двинулась к океану. Провожали ее двое: Наталья Федоровна Медведева — жена и мать «мужиков-путешественников», и Таня Медведева — сестра Максима. Провожавшие помахали платочками, не ведая, что ждет их близких в морях-океанах.
«Моря существуют, чтобы плавать по ним», — говорят мореходы. С давних времен во многих одиссеях людей дерзких, любознательных, снедаемых жаждой проведать, «что там дальше за горизонтом?», всегда была доля авантюризма. Можно даже сказать, что без этой закваски многие славные путешествия не могли бы и состояться. Но, слушая рассказ о сборах в океанские дали отца и сына, я чувствовал: в их предприятии доля авантюризма была уж очень большой, и даже не чрезмерной дерзостью следует это назвать, а большим легкомыслием. Я откровенно об этом сказал Медведевым. «Ну, если готовиться так, как вы говорите, мы бы и через десять лет не отплыли», — ответил отец.
«Отплытие в августе, и финал более чем через год — в октябре. Где же вы побывали?» На заимствованной у ресторанщика меркаторской карте-схеме Медведев-младший проводит красным фломастером линию по Амуру, далее от Находки она тянется до Японии («Тут была пятидневная остановка»), потом линия идет в сторону Америки до канадского Ванкувера, затем поворачивает вниз, мимо Сан-Франциско, Лос-Анджелеса и дальше, дальше до Панамского перешейка Америк. После канала — Атлантика по пути к Африке. Потом линия на самом юге Африку огибает, идет на северо-восток к Индонезии. Тут, по рассказу Медведевых, была у них двухмесячная стоянка, после чего они решили побывать в Австралии. Плыли два месяца, а потом, после ночной катастрофы, пять месяцев мореходы не знали, где обретаются, претерпели, борясь за жизнь, страшные испытанья, концом которых был пляж на Пхукете.
О пяти последних месяцах плаванья я подробно расспрашивал. И хотя характер у рассказчиков очень строптивый — «Ну что по три раза спрашивать одно и то же!», — узнал я много поучительно-интересного. И об этом главным образом и будет рассказ в газете.
Заминка в пляжных беседах наступила, когда пошел разговор о том, что было до маршрута в Австралию. По моим прикидкам, это более сорока тысяч километров — фантастическое расстояние, будто бы пройденное за четыре с небольшим месяца под парусами! (Двигатель отказал в самом начале пути.) Делая скидки на пережитое отцом и сыном, осторожно пытаюсь узнать об этой части пути и не могу добиться ничего вразумительного: «Ну что, океан он везде океан…»
Никаких документальных подтверждений пройденного пути — ни вахтенного журнала, ни карт с пометками, ни снимков. Надо только поверить на слово — «Прошли…».
Возникшие сомнения — а пройден ли путь, претендующий на кругосветку? — детальный рассказ мог бы как-то рассеять: видели то-то и то-то, случилось это… Увы, рассказа этого нет. А фантазировать сложно — нет знаний, воображения тоже нет.
Начинаю спрашивать о деталях, которые на этом пути я знаю. Как выглядят Ванкувер, Сан-Франциско, Кейптаун?
Не знаю, «не заходили, шли морем». Как выглядит и как называется гора у Кейптауна, увидеть которую почитает за счастье каждый моряк кругосветки? Не знают, не видели. Как называются две крайние южные точки Африки, известные не только всем мореходам, а и каждому школьнику? Не знают. Как выглядит, чем запомнился Панамский канал? «Ну что, канал как канал, течет по равнине». Неверно. Не только по равнине течет. И как можно было пройти канал (арендуемая США территория) без судовых документов? Ответа нет. Не ясно так же, как была пересечена Атлантика навстречу дующим со стороны Африки мощным пассатам? И сроки…
Два месяца плыли из Индонезии до Австралии и за четыре месяца одолели расстояние в двенадцать раз большее…
Даже известные путешественники склонны себе кое-что приписать. И, узнав, что пережили двое хабаровчан в водах Индийского океана, можно принять снисходительно возможную их приписку: слаб человек, свойственно ему казаться лучше, чем есть он на самом деле.
Правда, прямых доказательств приписки у меня нет. Делюсь лишь сомненьем-предположеньем. И если дальневосточные мореходы решительно возразят, докажут то, что они сейчас утверждают, рисуя линию кругосветки, мы с готовностью и публично возьмем сомненья назад. А пока предположим, что изначально они крутились в водах Индийского океана, откуда с индонезийского острова Рандоян отправились к очень желанной Австралии и попали в большую беду.
Пережитое ими интересно и поучительно. Но сначала вспомним другие недавние плаванья, каждое из которых по-своему драматично.
Вспомним «Кон-Тики», вспомним одиночное плаванье по Атлантике из Европы в Америку на надувной лодке француза Бомбара, вспомним четырех русских солдат, оказавшихся в океане не по своей воле…
Плавать необходимо…
«Плавать по морю необходимо. Жить не так уж необходимо». Это суровое древнее изречение на латыни говорит о том, что морские плаванья всегда были сопряжены с большими опасностями и жертвами.
Воды на Земле больше, чем суши. Плавая, человек познавал Землю. Малые и большие географические открытия сделаны мореходами. Мореходы, обогнув Землю, подтвердили догадку: «Живем на шаре».
Первые мореплаватели ориентировались по звездам и солнцу. Сегодня навигация благодаря радио и спутникам — дело нехитрое, но, как и прежде, океан требует жертв, так он велик и так велика его сила. Самое современное громадное судно во время океанского шторма выглядит щепкой, игрушкой вздыбленной, приведенной в движенье воды и может затонуть так же, как тонули пироги полинезийцев, на которых тем не менее они проплывали по океану тысячи километров и возвращались домой, исчезали бесследно или заселяли бесчисленные островки безбрежной Океании.
Вода разъединяет, но она же и соединяет людей. И потому издревле живет в человеке жажда странствий. Зная, что подвергает себя очень большим опасностям, как данность принимает человек суровый закон: «Плавать по морю необходимо».
Прилетев из Таиланда, я обложился книгами и вдруг обнаружил: все мы проморгали важную и очень круглую дату — пятидесятилетие одного из самых ярких морских путешествий уходящего века — плаванье на плоту по Тихому океану.
В 1947 году это очень рискованное плаванье совершила шестерка скандинавов во главе с легендарным, теперь немолодым уже Туром Хейердалом. (Посылаем ему привет и благодарность за урок мужества, за благородство поставленной цели и целеустремленность в ее достижении!)
Книжку Хейердала «Путешествие на «Кон-Тики» я листал, кажется, в пятый раз и читал с такой же жадностью, как многие поколенья читают «Робинзона Крузо», — бессмертная книга! К нам в Советский Союз дошла она с опозданием в 50-е годы, в момент знаменитой «оттепели», и мы все тогда взбудоражены были тем, что мир уже пережил. На плоту через океан?
Невероятно! Книга о беспримерном странствии и написана превосходно. Проглотив ее за ночь, я подумал, что завидую юношам, которые впервые ее откроют.
В 1947 году, после войны, переживший ее норвежец, увлеченный историей переселения древних народов, выдвинул гипотезу, что острова Полинезии (взгляните на карту — они виднеются на ее синеве, как зернышки мака, — «островная пыль») были заселены выходцами из Южной Америки. Гипотеза была очень смелой. Ученые, утверждавшие азиатское происхождение жителей островов, решительно возражали норвежцу. Один из них при встрече с этнографом Хейердалом сказал: «Мы знаем наверняка — ни один из народов Южной Америки не переселился на острова Тихого океана. И знаете почему? Ответ очень прост. Они не могли попасть туда. У них не было лодок!» «Но у них были плоты… Вы знаете, плоты из бальсового дерева».
Старый ученый улыбнулся молодому коллеге и спокойно сказал: «Ну попытайтесь совершить путешествие из Перу к островам Тихого океана на плоту». «Я не нашелся, что возразить», — рассказывает Хейердал в книге.
Оставим читателям ознакомиться с мучительными раздумьями молодого ученого, который моряком не был, с созревшим решением построить плот и плыть, с огромными трудностями, возникшими в поисках почти исчезнувших в Перу бальсовых деревьев, с доставкой их к побережью из глубины страны, со строительством плота, с подбором команды для плаванья, с тщательным снаряжением необычного плавательного средства.
Все, кто видел плот из девяти соединенных веревками бревен, единодушно говорили: гибельная затея — плот в первом же шторме волны перевернут, вас смоет, веревки через две-три недели перетрутся, и плот рассыплется. Это было мнение опытных моряков. Не соглашаться с ними позволяла только уверенность: полторы тысячи лет назад на построенных таким же образом плотах люди плавали в океане. Этнограф это хорошо знал.
28 апреля 1947 года необычное плавательное средство с прямым четырехугольным парусом тронулось в океан.
Хейердал прекрасно, ясным выразительным языком с блестками юмора рассказал о том, как проходило плаванье, что чувствовали люди, оставшись один на один с Океаном, что делали, каким опасностям подвергались, что пережили радостного, что открыли для себя лично и о чем впервые готовились рассказать миру. Прочтите книгу!
По предварительным расчетам Хейердала, основанным на взаимодействии ветров и течений, плот «Кон-Тики» к островам Полинезии должен был доплыть под парусом через 97 дней. Именно столько и продолжалось плаванье до первого острова Полинезии. Но на него не удалось высадиться. Драматическая высадка (плот понесло на рифы) состоялась 7 августа 1947 года. Таким образом, 101 день «Кон-Тики» был во власти ветров и течений Великого океана и, вопреки всем предсказаньям, не погиб, одолев в самой безлюдной части водных просторов земли 4300 морских миль.
Девять бревен плота «Кон-Тики» хранятся в Осло рядом с «Фрамом» великого Нансена, почти три года дрейфовавшего в Северном океане, чтобы доказать предположительную закономерность движения льдов. Похожий на яичную скорлупку «Фрам» и примитивный по виду плот олицетворяют два великих путешествия с благородными целями мужественных людей, принявших как должное заветы предков: «Плавать по морю необходимо».
Слава об одолевших Океан на плоту, как цунами, обогнула весь земной шар. И сейчас же у скандинавов нашлись последователи. Для плаванья в Тихом океане сооружено было несколько бальсовых плотов.
Особое внимание остановим на путешествиях американца Уильяма Уиллиса. Он шел, образно говоря, по проторенной лыжне, но в его путешествиях есть особенность: на плоту команды не было — один! Научных задач американский профессиональный моряк не ставил, ему важно было испытать себя, доказать: при уменье и мужестве можно одолеть океан на плоту и в одиночку.
Уиллис понимал, на что шел. «Моя выносливость, трудолюбие, ловкость и сообразительность будут подвергаться испытанию с того момента, как я выйду в море, и до тех пор, пока не брошу якорь. Много дней и недель мне придется спать крайне мало или — в зависимости от погоды — вовсе бодрствовать. Часто я буду вынужден довольствоваться поспешно проглоченной банкой супа».
Все так и было. Штормы, постоянный риск оказаться за бортом, невозможность кому-то передать вахту, жестокий приступ болезни, всякого рода неожиданности — все одолел пятидесятитрехлетний мореход-одиночка. Его плаванье на плоту из семи бревен было схоже с одиночным восхожденьем на Эверест.
На родину в США Уиллис вернулся победителем, проплыв на плоту от Перу к островам Самоа семь тысяч миль, много больше, чем одолела шестерка «Кон-Тики». Всего пережитого — приключений, риска, тягот, известности — человеку хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Но есть такие натуры — через девять лет Уиллиса одолело искушенье еще раз пережить все, что пришлось испытать в первом странствии. Уговоры жены и друзей не действовали.
Уиллису было семьдесят лет, когда он строит еще один плот. На этот раз не из бальсовых стволов, а из трех жестко сваренных металлических труб-понтонов. Научной задачи по-прежнему нет.
«Того, кто хоть раз в одиночку плавал по морю, всегда будет одолевать желание еще раз испытать пережитые чувства. Это как пережитая победа в опасном бою».
Свой металлический плот Уиллис назвал выразительно «Возраст — не помеха». «На меня смотрели как на сумасшедшего. А я в свои силы верил».
Маршрут был намечен невиданный — проплыть из Южной Америки до Австралии. Это около двенадцати тысяч морских миль — более половины «веревочки», если ею обтянуть земной шар по экватору. «Самоубийца…» — шептались провожавшие старика… А он вопреки всем пророчествам расстоянье это преодолел. 9 сентября 1964 года его металлический плот, помятый, избитый, выбросило на берег Австралии вблизи местечка Талли. Люди испугались окликнувшего их бородатого исхудавшего человека.
Все пережитое Уиллисом нельзя пытаться пересказать. Он сам хорошо это сделал в книге «Возраст — не помеха». Второе путешествие — яркая страница в человековедении, в познании возможностей преодолеть себя, выжить и победить.
Из Австралии старик вернулся в Нью-Йорк героем. Думаете, он стал редиску выращивать в огороде и цветы поливать, что было бы естественным после всего пережитого. Ничуть не бывало! Стал готовиться к третьему путешествию. На этот раз на крошечной яхте…
26 сентября 1968 года советское рыболовное судно «СРТ-4486» обнаружило в океане полузатопленную одноместную яхту со сломанной мачтой. Суденышко подняли на борт, откачали из него воду. В каюте обнаружили компас, бинокль, очки, судовой журнал и американский паспорт на имя… Уильяма Уиллиса. Рыбакам это имя было известно, и они сняли головные уборы.
Судовые документы подтвердили очередное одиночное плаванье. На этот раз Уиллис вышел из Нью-Йорка через Атлантику в английский порт Плимут. Что произошло, можно только гадать. Предполагают, мореплавателя смыла штормовая волна, когда он пытался взамен разнесенного в щепки руля поставить новый. Было Уиллису 75 лет. Многовато для одиночного плаванья.
Что влекло в океан уже старого человека?
Неуемный характер странника? Высота духа, и пытанная ранее, действовала как наркотик? Честолюбие? Желанье связать неизбежный конец не с землею, а с морем? Возможно, все вместе.
«Плавать по морю необходимо».
Но большая часть случаев, связанных с бедствиями в океане, приходится не на отчаянных мореходов, сознательно идущих на риск, а на рядовых тружеников-моряков.
Люди моего возраста помнят четверку наших солдат, на десантной барже унесенных с Курил все тем же Тихим океаном. И, казалось, сгинувших без следа.
Надо думать, баржу и четверку людей на ней успели уже списать, когда из Америки пришла счастливая весть. С летавшего на тренировку палубного самолета заметили что-то плавающее в воде. Авианосец «Кирсардж», приняв сигнал, изменил курс, и на борт вертолетами были подняты четверо русских солдат, «исхудавших, обросших, едва державшихся на ногах».
Оказалось, на барже молодые ребята (Асхат Зиганшин, Филипп Поплавский, Иван Федотов и Анатолий Крючковский) бедствовали 49 дней.
Главной проблемой пленников океана оказалась еда. Ее на момент катастрофы осталось немного: ведерко картошки, буханка хлеба, две банки консервов, килограмм животного жира.
При потере контроля над собой и дисциплины ребята были бы обречены. Но этого не случилось. Предвидя долгое блуждание в океане, весь рацион разбили на маленькие порции и, по существу, «варили суп из топора». Когда все было съедено, муки голода заставили разрезать сапоги, вымочить кожу и вываренную поджаривать… Солдаты не впали в отчаяние, когда двое уже не могли подниматься. Возникали разговоры о смерти, но паники не было. «Мы молоды и не могли легко покориться. Мы надеялись». Так ответил командир баржи сержант Зиганшин американским журналистам, атаковавшим четверку русских на борту авианосца «Кирсардж».
То было время разрядки. Американцы гордились, что спасли русских. Хрущев послал в Вашингтон благодарные телеграммы. Солдат в Москве встречали героями, почти так же, как через год встречали Гагарина. Сдувая сейчас конъюнктурную пыль, видишь: ребята в самом деле не сплоховали — держались дружно, никто не хныкал, не покушался на лишнюю кроху еды.
Свидетельства американских врачей: «Четверо русских были крайне истощены. Однако все были абсолютно вменяемы, последовательны в разговоре, связно отвечали на все вопросы, нарисовали ясную картину бедствия и даже пытались шутить. Высокий моральный дух, несомненно, был спасительным в этом случае».
Возможен ли был какой-то другой финал?
Да, в летописях мореплаваний немало случаев гибели людей от охватившей всех паники, от стремления выжить за счет другого, из-за опоздавшей помощи. В 1956 году у Азорских островов штормом опрокинуло учебное парусное судно ФРГ «Памир». Уже на второй день в шлюпке начались самоубийства. В 1927 году американский пароход «Маргарет Даллар» обнаружил японскую шхуну с одиннадцатью скелетами в кубрике. Вахтенный журнал поведал о течении драмы. У шхуны сломался вал гребного винта. На судне продуктов было немного, и находилась шхуна в водах, где рыба не попадалась. Через три недели судно превратилось в плавучий гроб.
Что такое голод на море, рассказывает американец Джон Колдуэл, совершивший в 1946 году беспримерное по риску одиночное плаванье из Америки в Австралию на старенькой парусной яхте. Вот страдания человека, когда штормом был уничтожен запас провизии. Я опускаю записи о том, как были съедены кремы в аптечке, зубной порошок, кожаный бумажник.
«Пара ботинок… Когда я попробовал откусить кожу. Мне стало дурно от запаха краски…
На рассвете следующего дня я стал наблюдать пролетающих птиц. Одна из них приблизилась к яхте. Я выстрелил в нее гайкой (из рогатки, сделанной из резины надувной лодки) и каким-то чудом сбил птицу. То, что последовало за этим, до сих пор кажется мне невероятным. Когда птица оказалась в руках, я мигом оторвал ей голову и, сунув в рот трепещущий кусок мяса, до капли высосал живительную кровь. Я вел себя как хищник, поймавший добычу, рвал ее зубами и ногтями, не разбирая, где мясо, где кости, где перья. Я стал жевать пух, вязкий, как шерстяное одеяло».
Прошло еще несколько дней. «На яхте не осталось ни крошки съестного. Я хотел было разорвать книгу и набить желудок бумагой, но один раз я уже пробовал сделать это, и у меня мучительно болел живот. Тогда я вспомнил об остатках машинного масла.
Добравшись в темноте до кормового отсека трюма, я слил все масло из мотора и набрал полпинты густой жидкости, которая послужила мне немало времени. Опрокинув котелок, я быстро проглотил его содержимое. Меня обожгла горечь, свело желудок. Голова кружилась. Я помню, как тащился до каюты и лег…
Есть люди, которые сомневаются, что голод может довести человека до самых отчаянных поступков».
Конец этого кошмарного плаванья благополучный. Яхту с полуживым человеком выбросило на один из островов архипелага Фиджи в трех тысячах километров от Австралии.
Французскому врачу Алену Бомбару все мореходы мира, скинувшись в шапку, уже давно должны бы поставить где-нибудь на морском берегу памятник. С мыслями о спасении всех терпящих бедствие в океане Бомбар предпринял в 1952 году путешествие, не имеющее себе равных в истории мореплаванья, и вряли кто-нибудь и когда-нибудь сможет его повторить.
Молодой врач, анализируя причины гибели потерпевших кораблекрушения, приходит к выводу: люди, не пошедшие ко дну вместе с кораблем и оказавшиеся на спасательных плотах и шлюпках, могли бы выжить. Но подоспевшая помощь находила многих уже умершими. Люди в первые два-три дня погибали от страха, от паники, оставшись в необозримых водах. Вторая угроза жизни терпящим бедствие — отсутствие воды и пищи. Анализируя множество случаев гибели и спасений, соотнося статистику с физиологическими и психическими возможностями человека, Бомбар доказал: если не потерять мужество и верить в спасенье, можно в океане продержаться достаточно долго и помощь может прийти. Его выводы: не поддаваться панике, первые несколько дней пить морскую соленую воду — небольшие порции ее безвредны, получать влагу и пищу из рыбы, не пренебрегать планктоном.
Моряки эти выводы, естественно, приняли очень скептически: «Это хорошо говорить в лаборатории. В море все бывает иначе. И тогда Бомбар (не имевший навыков плаванья) решил доказать свою правоту. Он отправился в одиночное плаванье через Атлантику на специально изготовленной надувной лодке под парусом, не взяв с собой ни крупинки еды и ни капли воды. «Вся надежда моя связана с океаном. Он будет угрожать мне смертью, но он же станет меня поить и питать, если я не потеряю рассудок и буду стоек».
И Бомбар доказал свою правоту — за шестьдесят пять дней проплыл от Африки до Южной Америки, не прикоснувшись к опломбированным банкам с аварийной едой. Сок рыб давал ему влагу, сырой рыбой Бомбар питался. «Я не испытывал удовольствия от подобной еды. К концу путешествия она вызывала у меня отвращенье. Но речь ведь шла не о хорошей жизни, а о спасении».
Подчеркнем: путешествие совершалось в надувной лодке в режиме «потерпевшего бедствие». Человека преследовали штормы и все превратности океанского странствия — можно было потерять ориентировку, оказаться в зубах акул, перевернуться в утлой посудине. Все выдержал человек! И много поразительно интересного рассказал о своей одиссее — наблюдал проявление жизни и стихии вокруг себя, заглядывал в глубины своего сознания, радуясь твердости в достижении цели и падая духом.
Книга Алена Бомбара «За бортом по своей воле» — потрясающий человеческий документ.
И если «Путешествие на «Кон-Тики» пронизано духом романтики одоления океана и цель путешествия тоже окрашена дымкой романтической дерзости, то подробный рассказ Бомбара о рискованном эксперименте пронизан благородной целью — добыть «формулу выживанья» для терпящих бедствие в море. Урок Бомбара ярок и убедителен. Это рассказ о величии Океана и величии Человека, способного противостоять самой большой стихии земли.
Заключение книги прямо обращено к двум нашим попавшим в беду мореходам. «Кто думает, что можно прославиться и просто прокатиться в Америку или еще куда-нибудь, заклинаю вас: подумайте получше или обратитесь ко мне за советом. Обманутые миражами, увлеченные заманчивой идеей, представляя себе такое плаванье как увлекательную прогулку, вы поймете всю серьезность борьбы за жизнь лишь тогда, когда уже будет слишком поздно для того, чтобы успеть собрать все свое мужество. Ваше смятение будет очень большим от сознанья, что вы подвергли свою жизнь опасности без всякой пользы».
На кругах ада
И вернемся теперь к хабаровским мореходам. Все, что было с ними в последние пять месяцев плавания, сомненья не вызывает…
Январь и февраль, как рассказывают, жили они в Индонезии на острове Рандоян. Клочок суши протяженностью в полтора километра кормит деревеньку живущих тут рыбаков. У них Медведевы нашли приют, починили кое-что на посудине. Размышляя — «а не податься ль домой?» — решили все же пойти к Австралии.
«Австралия чаще всего и всегда вспоминалась в наших мечтаньях о море».
Вышли 2 марта… Время сказать, как ориентировалась «Кавасаки» в океанском пространстве. Был на борту приборчик с названием «Магеллан». Совершенная электронная штучка — нажимаешь на кнопку, и сейчас же пролетающий навигационный спутник покажет цифры твоей широты-долготы. Сверяясь с картой из атласа, плыли на юг. Нормальное было плаванье. Хватало времени любоваться красочными закатами, игрой дельфинов, сопровождавших шхуну, частым появленьем летучих рыб, за которыми гонялись нарядные корифены. Иногда ночью эти рыбки падали на палубу, разглядывая их, мореходы не представляли, что очень скоро как манну небесную будут ждать они эти ночные подношения океана.
9 мая, поужинав блинами, команда шхуны полюбовалась закатом, потом, прикидывая, где и как придется пристать в Австралии, отец и сын обошли судно и, поставив руль в нужное положенье, улеглись спать.
Шхуна шла без огней. Опасность столкнуться со встречным судном была постоянная. Но проносило. А тут, возможно, уже ввиду берегов, не пронесло. Разбудил команду шхуны страшный удар. Судно свалилось на борт, но выпрямилось, зачерпнув воды по самую рубку.
«В воде, как в бассейне, мы кое-как выбрались наверх и в штормовой темени увидели только огни большого уходящего корабля. Скорее всего, он даже нас не заметил». Было 3 часа ночи.
С этой минуты начинается бедствие, о котором оба Медведева не забудут теперь всю жизнь.
Разыскав ведра, еще в потемках начали выливать за борт воду, и продолжалась эта работа почти непрерывно три дня. Правый борт носовой части шхуны был вверху размочален. Плавучести «Кавасаки» это нисколько не повредило. Она держалась на воде, как и прежде, уверенно, слушалась руля, в порядке были мачты и паруса. Но все остальное…
Продукты в мешках — мука, крупа, сухое молоко, чай, сахар — перестали существовать. Осталось то, что было в жестянках: шесть банок тушенки и банка гороха. Не стало спичек. Перестал работать приемник. Не оживала радиостанция, с которой можно было на пятьдесят километров передать сигнал SOS. И, самое главное, волшебный ящичек «Магеллана», мгновенно определявший, где судно находится, был теперь мертв. Потрогав все его кнопки, мореходы осознали драматизм своего положения.
Был на борту секстант, но не было хронометра — надежных, с многодневным заводом часов, а без точного времени старинный инструмент мореходов использовать невозможно. Да и не было у доморощенных моряков навыка определять координаты старинным способом. А море, оно раскинулось широко, и не за что было на нем зацепиться глазами.
Предположили, что все не так уж и страшно. Австралия близко. Через несколько дней шхуну может отнести к суше. В тот час хабаровчане не могли знать: не пять суток, пять месяцев отделяет их от желанной (теперь уж какой-нибудь!) суши.
И пошли чередой похожие один на другой монотонные дни. Первая проблема терпящих бедствие — иметь плавсредство. Оно было — шхуна вела себя молодцом. Вторая проблема всегда — вода. Пресная вода. О ней беспокоиться было не надо — в Индонезии в баки залили две тонны. И дожди, почти постоянные, все время воды добавляли. Отсутствие еды — вот что нависло страшной угрозой. Консервов хватило на несколько дней. Надо было что-то добывать в океане.
Редкие подарки ночи — две-три летучие рыбки, часто размером чуть больше пальца, даже кошку не могли бы насытить. Срочно достали лески с крючками, запасенные на Амуре.
Но день за днем успеха рыбалка не приносила. А голод стал уже мучить. Заметив на корпусе судна маленькие ракушки, Медведев-старший обвязался канатом, спустился в воду и обнаружил ракушек в подводной части шхуны немало. Но были они размером с ноготь, съедобного вещества в каждой — со спичечную головку. Но делать нечего, пришлось отковыривать ракушки в сумку. Из них извлекали горсть довольно противной массы. Младший из мореходов есть ее отказался и, ослабев, перестал с постели вставать. Отец, исчерпав все аргументы убедить «есть надо, что есть», пригрозил сыну броситься за борт. Только это подействовало.
Но было ясно: на ракушках долго не продержаться, надо пытаться вырвать у океана что-то существенное. И вот на удочку наконец попался не очень крупный, килограммов на восемь, тунец. «Считаем, это был самый счастливый день в нашем не очень счастливом плавании».
Наелись досыта. И в этот день Максим сказал: «Отец, я хочу жить».
С того момента за жизнь стали бороться оба Медведева.
Поржавевшие крючки с Амура ломались. Надо было что-то придумать взамен. В моторном отделении шхуны старший Медведев обнаружил моток стальной нержавеющей проволоки. «Из всего, что было запасено и что оказалось на шхуне случайно, это проволока толщиной в четыре миллиметра оказалась нужнее всего остального». Рашпилем проволоку истончили до нужных пределов и стали гнуть из нее крючки-двойники. Теперь хоть и редко, но стали попадаться гонявшие летучих рыб корифены.
Но уловы были нерегулярными. Поев однажды досыта, три-четыре дня приходилось быть без еды и опять опускаться за борт с сумкою для ракушек.
Пищу вначале поглощали сырой, но отыскался способ ее варить. Разломав компас, извлекли увеличительное стекло. Пропитав горючей жидкостью плоские ткани от старой куртки, стали на этот фитиль фокусировать солнечные лучи. И огонь появился! Газа в баллоне для печки уже не было. Устроили печь из ведра. Прорезали в нем дверцу и, обращая в топливо все, что было на шхуне из дерева, стали щепками «печку» топить, ставя наверх другое ведерко с варевом. Смастерили из нержавейки еще острогу, приспособив для рукоятки трубку от поручней шхуны. Теперь рыбу можно было подстерегать с новой снастью.
Шхуна и все, что крутилось возле нее, интересовало акул. Однажды в одну из них Владимир Иваныч с расстояния в один метр выстрелил. Но странное дело, то ли вода обессилила пулю, то ли тело у акул крепкое, но рыба даже не вздрогнула и продолжала плыть, как плыла. Второй выстрел дал такие же результаты. Гнулся от удара в акулу и самодельный трезубец. Но надежными оказались крючки.
Акул на крючок поймали несколько штук. Как правило, были они небольшие — килограммов по десять. Но однажды у борта появились хищники крупные. В одной было не менее ста килограммов. Но и в три раза меньшая тоже казалась немалой. И эта меньшая заглотила крючок!
Леской служил стальной тросик. Но акула его порвала. Пришлось тросик сделать двойным. Однако эта прочная снасть простаивала. Больше акулы не появлялись.
Зато — подарок судьбы! — однажды у самого борта увидел Максим черепаху. Она вела себя странно — пыталась цепкими коготками подвижных лап удержаться за борт. Как видно, любопытство ее разбирало. А может, важно было подержать черепахе голову над водой — подышать. Людей черепаха не испугалась. Ее жадно схватили за лапы, подняли на борт. Весила черепаха килограммов семь-восемь.
И все до грамма пошло в ведро с варевом — превосходное мясо, кровь и кишки. «Даже панцирь — не затвердевший, он строгался ножом — мы поджаривали и грызли. Голод мучил нас нестерпимо и хотелось хоть чем-то набить желудок».
Тут, в рассказе, время спрессовано. Добыча перечисляется одна за другой. Реально же между уловами иногда проходило несколько дней, а то и неделя. Приходилось опять обращаться к ракушкам. «Мы слабели и теряли присутствие духа. Иногда, сидя рядом, вместе плакали».
Я спросил, мучила ли отца ответственность за сына, который не очень обдуманно был вовлечен в плаванье? «Тысячи раз! Каждый день! Эта мука была для меня нестерпимой…»
Кульминация драмы — день, когда отец почувствовал: «Заболел — явное воспаление легких. Температура была под сорок. И если бы не Максим, предпочел бы разом все кончить — акулы в мгновение ока бы разорвали». В эти страшные минуты написал отец завещание сыну, как распорядиться его телом, и просил людей за это сына не осуждать.
На шхуне было довольно лекарств. Но антибиотики, нужные в этот момент, оказались истраченными в Индонезии — ими лечились приютившие русских островитяне. Максим, разорвав «завещанье» отца, в хаосе оберток обнаружил три уцелевшие таблетки тетрациклина. «Две таблетки я выпил сразу и смог уснуть. Проснувшись, выпил еще одну, и произошло чудо — температура спала. Я чувствовал себя слабым, но одолевшим болезнь. И дня четыре спустя снова полез за борт отдирать спасительные ракушки».
Обязанности на шхуне делились так: отец охотился, сын кашеварил и чинил паруса. «Починка парусов стала для нас ежедневной работой. Мы находились в полосе штормов, и паруса каждый день рвались. Из нужных вещей на борту более всего необходима была нам швейная машинка».
Но с хорошей погодой терпящим бедствие становилось еще тяжелее. «В штиль шхуна совсем переставала двигаться, и это сводило с ума. Движенье рождало надежду пристать к земле. Стоять же было невыносимо».
Шли день за днем, неделя за неделей, и не было никакого просвета в мученьях. «Во время штиля иногда ощущалась потребность в каких-нибудь звуках. Однажды нам показалось, что слышим работу дизеля. Подводная лодка? Жадно вглядывались в гладь моря с надеждой — может быть, покажется перископ. Нет, ничего не было. И даже звуки утихли. Возможно, это были галлюцинации».
Иногда, особенно после сносной еды, приходила надежда. «Мы ведь живы и, стало быть, еще половим рыбу в Татарском озере!» (Озеро в пойме Амура.)
По ночам они иногда наблюдали за спутниками. Яркая звездочка появлялась аккуратно через час с небольшим. «Представляя, что на космическом корабле — люди, мы им завидовали: делают осмысленную работу, за ними следят, если надо, придут на помощь, по радио что-нибудь скажут…»
Встречались ли корабли? Встречались, но без последствий для терпящих бедствие. «В бинокль мы видели: на борту обратили на нас вниманье, безусловно, видят наши отчаянные сигналы о помощи, но спокойно идут своим курсом. У каждого график, да и не хочется связываться неизвестно с кем. Есть и такая сторона у прославленного морского братства».
Некоторые корабли они наблюдали издалека. Маленькую «Кавасаки» могли и не видеть. Но однажды китайское судно остановилось. «Мы подумали: спасены! Ветер мешал нашей шхуне подойти к кораблю. А с него никто к нам на помощь не шел. Спешно спустили со шхуны «тузик» (маленькую лодку) и, немощно двигая веслами, сами направились к сухогрузу.
А он вдруг вспучил воду винтами и пошел своим курсом». Боясь, что шхуну оттянет ветер, двое страдальцев выбивались из сил на веслах. Сами на борт сумели подняться, а «тузик» пришлось привязать у кормы. За ночь его размотало до щепок. Это был один из самых горестных дней в пятимесячной одиссее.
И опять терзания голодом. Максим: «Отец увлекся охотой на чаек. Раньше этих спутников мы ругали. Они пачкали паруса. Теперь же мы заклинали, чтобы чайки садились и желательно на борт или на рубку». Непуганые птицы держались беспечно — «глядели куда-то вверх, и, если не делать резких движений, можно было, подкравшись, птицу схватить». Пять раз старшему из команды это вполне удавалось.
В начале беседы с Медведевыми я спросил: будь на борту кошка или собака, веселее бы плавалось? Собеседники лишь рассеянно улыбнулись: «Какое веселье, без колебания мы бы их съели».
О еде были все разговоры. Еда постоянно снилась и не в виде окороков, колбас и всякой всячины, а в виде пельменей, домашних пирожков. «Но больше всего почему-то хотелось мороженого».
Наяву же ели один раз в сутки. Жадного дележа пищи не было. Отец говорил: «Ешь, ты молодой, тебе надо больше». Сын отвечал тем же: «Тебе охотиться…» Ни одна крупинка еды не пропадала. И дело пришло к тому, что стали на шхуне голодать тараканы, «взявшие судно на абордаж» в Индонезии. За несколько месяцев на «Кавасаке» они расплодились несметно и за отсутствием каких-нибудь крошек сделались хищниками. «Мы просыпались от их укусов — припадали проклятые к ранкам или царапинам и грызли тело». А люди от голода почти готовы были есть тараканов. «В животе, казалось, все слиплось. От этого даже трудно стало дышать. Ноги внизу опухли, а вверху онемели. Однажды я глянул на себя в зеркало и отшатнулся: на меня смотрел обросший с клочковатыми волосами скелет».
Когда это было уже позади, когда еды было вдоволь и ее лишь дозировали, боясь повредить пострадавшим, сами они отметили странное искажение вкусовых ощущений. «Бананы казались отвратительно несъедобными, вкус молока вызывал тошноту». Ощущения эти прошли дней через десять.
Последняя неделя на «Кавасаки» была лихорадочной. Появились признаки близкой земли.
Ночами облака отражали какой-то свет. Это были рыбаки, ярким огнем они привлекали кальмаров. Днем видели птиц с суши и даже стрекоз. Увидели, наконец, курчавую полосу какого-то острова, и в это время на грот-матче сорвало парус, а без него направить шхуну в нужную сторону было трудно.
Боясь упустить шанс приближенья к земле, несколько дней мореходы не занимались охотой и совершенно перестали питаться. «Парус надо было укрепить непременно. Но как влезть на мачту двенадцати метров, если я еле стоял на ногах! Это были страшные полчаса — влезал как во сне. Возможно, подобное состояние испытывают восходители на большие вершины гор. Думал, что потеряю сознание. Когда опустился, было полное безразличие ко всему».
Между тем шхуну ветер небыстро, но двигал к суше. И в полночь килем она коснулась песка. «Спасены! Я трогал теплую землю руками. Слышал голоса людей, треск мотоциклов… Несут к машине. А где Максим? Он на ногах. Ну слава Богу…»
Сто сорок девять дней после страшной ночи 10 мая держал людей в плену не самый большой из земных океанов — Индийский. Не самый большой. Глянув на карту, на востоке его мы обнаружим множество островов. Их, как галушек в супе, плыви — и обязательно на какой-нибудь натолкнешься. Было бы именно так, если б Медведевы могли определять координаты — место своего нахождения в океане. Тогда курс на восток — и конец всем мученьям. Но мореходы были подобны человеку в поле с завязанными глазами. На борту был секстант. «Но мы к нему ни разу не прикоснулись». Не выполнялось самое первое, самое важное условие мореплаванья — знать, где находишься. И от того — драма.
«Что главное хотели бы вы сказать людям, рискнувшим вот так же поплыть?» — спросил я Медведевых. «Не терять мужества, бороться за жизнь до конца. Шанс выжить всегда имеется», — ответил Медведев-старший. Слова младшего: «Не пускаться в странствие, когда карман пуст».
Эти слова Максима не имеют отношения к ста сорока девяти драматическим дням. Они касаются чего-то бывшего перед этим и положенья, в каком оказались терпевшие бедствие после спасения.
Последняя пристань
Сиротливо и неприкаянно выглядит «Кавасаки», замытая пляжным песком. Сильно накрененная набок, без парусов шхуна похожа на подбитую и ощипанную птицу. От судна осталась лишь оболочка. Пока мореходы приходили в себя в госпитале, шхуну разграбили.
Унесли все, что можно было унести днем и особенно ночью. Пляжный люд брал на память какой-нибудь сувенир, хотя бы полоску паруса, а мародеры, каких везде много, унесли бинокли, секстант, штурвальное колесо, одежду, сковородки, кастрюли, канаты, аккумуляторы.
Мореходам не осталось ничего даже на память о пережитом. Заглянув на шхуну, я увидел лишь лежавший комом, пропитанный морской солью ковер, помятый чайник и слипшиеся листы справочника «Как вязать морские узлы».
Швейцарец Питер Конрад, яхту которого теченья прибили к Пхукету тремя днями раньше, чем судно хабаровчан, когда мы вместе оглядывали печальную картину запустения «Кавасаки», сказал: «Вполне обычное дело. За редким исключением именно так всегда и бывает». А вот свидетельство бывалого моряка Уильяма Уиллиса, о котором читатели уже знают. «Человек, который потерпел кораблекрушение у чужого берега, может оказаться в бедственном положении, если один на один встретится с местными жителями. Мне не раз приходилось слышать истории о том, как относились к жертвам кораблекрушений аборигены Вест-Индии. Для некоторых те времена, когда суда часто наскакивали на рифы, ограбление парусников было главным источником наживы.
Они не сводили глаз с горизонта в надежде, что внезапно переменится ветер или шторм понесет судно на скалы. Они даже молились об этом в церквах. Сын пастора с одного из отдаленных Подветренных островов рассказал мне, например, такой случай: «Однажды в воскресенье мой отец заканчивал проповедь, как вдруг раздался крик на всю церковь: «Корабль тонет!» Все вскочили и с такой силой стали ломиться в дверь, что, казалось, стена вот-вот рухнет. «Проклятье! — взревел мой отец, перекрывая шум. — Дайте мне полминуты закончить проповедь, и мы все побежим на берег». И закончил службу словами: «О, Боже, смилуйся над нашими грешными душами, сделай так, чтобы это кораблекрушение было большим».
Можно пожать плечами: что осуждать — дикари! А что сказать, когда в наше время вблизи большого современного города на месте упавшего самолета вполне цивилизованные люди из-под трупов вытаскивают и уносят багаж, снимают с рук кольца, часы. Надо ли удивляться, что с беспризорной шхуны исчезло ее небогатое оснащение.
Хабаровчане с потерями примирились. В первые дни их мысли дальше еды не шли. Ну а когда увидели шхуну общипанной, огорчились, но не заплакали: «Главное — спаслись!»
На неделю двое спасшихся стали на Пхукете первыми знаменитостями. Их атаковали газетчики и телевидение. Вгорячах им много было всего обещано. Яхт-клуб обязался поставить шхуну под паруса. Местные власти обещали тоже сделать для этого все возможное. Но сенсация улеглась — данные вгорячах обещания стали подзабываться.
В небогатом госпитале возник маленький бунт: «Русским возят еду, а мы что, хуже? Мы тоже больные». Немец, возивший обеды, продолжал их возить, но оговорил помощь обязательством мореходов подробно все рассказать, а они с переводчиком все запишут — может быть, что-то будет возможно издать. Голод не тетка — мореходы, конечно, немедленно согласились.
Я прилетел в Пхукет, когда в госпитале намекнули: жизнь вне опасности, пора уже выбираться. Но куда? Маленький улыбчивый Тауи, тот самый, кто первым приметил на взморье терпевшую бедствие шхуну, поняв, о чем идет беседа в его харчевне, помялся, но посчитал долгом снять комнатку в доме брата, извинившись: «Есть тараканы…» В тот же час мореходы из госпиталя съехали и стали жить вблизи от пляжа, где песком заносились останки судна.
Что делать дальше? С Хабаровском мореходы уже несколько раз говорили. Не внимая уговорам жены — скорее вернуться, — сказали, что вернутся только под парусами.
Легко сказать. На деле же все обстоит очень и очень непросто. «Кавасаки» надо отремонтировать, заново оборудовать, оснастить. Но для начала шхуну надо вытянуть из берегового песка на воду. 13 октября такую попытку местный яхт-клуб уже делал, но неуспешно — канаты, протянутые в море к буксиру, оборвались.
При мне обсуждался новый вариант постановки шхуны на воду. «Надо экскаватором окопать судно, выровнять его и в час большого прилива по прорытому к морю каналу попытаться стащить». Размышления здравые. Но нужны деньги — за здорово живешь экскаватор день и полночи работать не будет. У яхт-клуба денег на это нет. В шапку — кто сколько может — собирается нужная сумма и 31 октября к полудню экскаватор в окружении зевак начал откапывать шхуну.
Это был большой пляжный аврал. Песок податлив, и экскаваторщик действовал виртуозно. Все, кто мог, помогали: лопатами и кетменями счищали песок с самого судна. И мореходы уже в состоянии были участвовать в этих раскопках.
К вечеру «Кавасаки» выглядела странным жуком, попавшим в песчаную яму. Обнаружился руль и все, что было ниже ватерлинии. Судно обвязали толстым прочным канатом, приготовили метров двести каната буксирного. Теперь скособоченную шхуну надо было выровнять, но мешала вода в трюме, прилившая к правому борту. Привезли помпу. Однако включать ее не спешили. Вода в трюме была нечистой — с примесью нефтепродуктов. Окажись на пляже хотя бы их малая часть, слово «полюшен» (загрязнение) мгновенное облетело бы зону респектабельного отдыха. Остатки симпатии к мореходам-страдальцам скандалом были бы смыты.
Насколько можно серьезно я объяснил это Медведеву-старшему. «Ни хрена, Ельцин заплатит!» Это говорил человек, переживший беду, но уже вкусивший и кое-что от известности. Слышать это было далеко не приятно. Но здравый смысл заставил все-таки действовать осмотрительно. Владимир Иваныч спустился в машинное отделение и следил, чтобы шланг засасывал только донную воду без примеси масла. Вода текла черная и вонючая, но к общей радости ничего загрязняющего пляж в ней не было. Удалившиеся от греха подальше члены яхт-клуба снова из темноты появились. Экскаватор ковшом надавил на правый борт яхты, и она выровнялась, стала на киль. Теперь оставалось дождаться высокой приливной воды.
Вода наступала стремительно. Волны становились выше и выше. Затоплен канал… заполняется яма, в которой стоит «Кавасаки»… Вот уже руль скрылся наполовину… Вода приближается к ватерлинии.
Наблюдать это ночное зрелище без волнения было нельзя. Место аварии освещалось прожекторами близко подъехавших джипов. На песчаных горах стояло множество любопытных и многие члены яхт-клуба — речь немецкая, английская, шведская. Крики: «Канат подмывает!» Толчками прибывающая вода обваливает барьеры ямы.
Буксирный канат срочно перетаскивают через гору песка. Возбужденье всеобщее — вот-вот «Кавасаки» закачается на воде. Президент яхт-клуба то пощипывает бородку, то, скрестив на груди руки, в позе Наполеона хмуро наблюдает за котлованом. В руках у него маленький передатчик.
В нужный момент будет дана команда, и буксир, огни которого маячат невдалеке, потянет шхуну. Однако команда не подается. Вода достигает уже ватерлинии, но «Кавасаки» на воде не качается. Все уже понимают, что происходит. И Медведев-старший тоже понял, спрыгнув за борт, но оказался не по плечи в воде, воды было чуть выше колен — вместе с водою прилива яму снова заполонил песок.
Огни погасли. Члены яхт-клуба, утомленные суетою целого дня, разъехались, не сказав до свиданья. Чувствовалось, вся история им порядком уже надоела. Это, конечно, печали хабаровчанам прибавило. Растерянно мы стояли у начавшей с отлива обсыхать ямы. Любопытные, посвечивая фонариками, расходились. Какая-то женщина из особо сочувствующих стала горячо убеждать: «Ничего. Можно вытащить шхуну краном!..» Это был лепет всего лишь доброжелательного человека, но Медведевы и его слушали.
На другой день, увидев мореходов, я спросил: а может, останки шхуны уступить рестораторам и на эти деньги — домой? Отец и сын поглядели почти со злостью.
— Да вы что! Это все, что есть у нас в жизни…
Некоторую надежду на то, что паруса на «Кавасаки» будут все-таки подняты, обещает прилет на Пхукет японского телевидения. После первого репортажа будто бы решено снять сюжет о том, как «Кавасаки» возвращается к плаванью. В этом вроде бы заинтересована фирма, строящая знаменитые шхуны. Киношники, правда, рассчитывали увидеть «Кавасаки» уже на плаву и могут планы пересмотреть. Но, возможно, не пересмотрят. И тогда у нескладной, похожей на морское бродяжничество одиссеи конец будет не очень грустный.
Признаюсь, присмотревшись к двум мореходам, большой симпатией проникнуться к ним я не смог. Но люди в беде, и грешно было бы оставить их вовсе без помощи. Я знаю, в начале зимы на Пхукет из России улетает отдыхать много небедных людей. Господа, положите в карман лишнюю толику денег и разыщите на Пхукете Медведевых — отца и сына. Я уверен, они еще там, и яхт-клуб скажет, как их разыскать. Всякая помощь будет принята с благодарностью.
Конец у этой истории не просто грустный — печальный. Два дня назад из Хабаровска позвонила наш собкор Галина Миронова и сообщила: 28 ноября, в прошлую пятницу, скончалась жена и мать мореходов — Татьяна Федоровна Медведева. Скончалась неожиданно на работе от сердечного приступа. Рассказывают, перед этим она говорила с мужем по телефону, в который раз просила скорее вернуться. Ответ был прежним: «Вернемся только под парусами…»
Велик океан. Но больше его — океан жизни, тоже подверженный бурям. Каждый день узнаем: захлестнуло кого-то.
Фото
Проглядывая недавно фотографии разных лет, без удивления обнаружил свидетельство страсти своей снимать стога. Сколько раз их снимал! И знаю заранее: увижу — опять побегу искать нужную точку, чтобы снимать. Да разве я один! Нет и художника, который с этюдником прошел бы мимо стожков. Есть картины, где стожки либо «грустят», либо «излучают тепло». А если между стожками пасется лошадь, я даже без фотокамеры готов стоять у этого места так долго, как позволят шофер или время пешей прогулки.
Праздник души я испытывал, проплывая теплоходом по Оке на отрезке знаменитых Кочемарских лук. Тут река невообразимо петлят, весной разливы ее подобны бескрайнему морю, на заливных низинах летом растут превосходные травы, а к осени все пространство по обеим сторонам от реки в стожках сена. Капитан теплохода позволял забираться на самую верхнюю точку речной посудины, и я испытывал радость, наблюдая стожки вперемежку с кустами, уходившие в синеву к горизонту.
Отчего так приятны для глаза стога? Ну, во-первых, потому, что стоят они, как правило, в живописном месте — лесная поляна, опушка, пойма речонки. Вид стожков вызывает в памяти лето — разнотравье с луговыми цветами, синее небо, тепло. Кто видел, как косят траву, ворошат сено и как мечут его в стожки, и это припомнит с радостью. А если запустить руку в глубину стога и вынуть клок сена — удивительный запах картину воспоминаний о лете сделает еще ярче.
Хороший хозяин, заботясь о том, чтобы дождь осенью не проник в сено, укладывает его старательно, плотно. Стожок получается собранным, подбористым, заостренным к верхушке. Низ его, чтобы сено не отсырело в подошве, покоится на платформе из тонких жердей.
Стог сена — итог приятной работы в хорошее время, это запас на зиму тепла, гарантия благополучия для тех, кто мычит и блеет во дворе дома и, стало быть, для тех, кто летом махал косою, ходил по лугу с граблями и вилами.
Стожки — пример превращенья в нашем сознании житейской прозы в поэтический образ.
«
В местах лесных с куртинками полян и полей стога небольшие. В степных краях зовут их копнами. А стог (скирда) — это то, что сложено из свезенных в одно место копен соломы, сена, необмолоченных снопов.
Скирду сложить тоже надо умело. На верху ее с вилами орудовал обычно мужик сильный, сноровистый. На длинных вилах метали ему высохший материал, а он клал, причесывал, охорашивал скирду. Скатывался сверху мастер обычно под визг ребятишек и баб, опытным глазом со стороны оценивал свою работу, отправляя в зимнее плавание то, что было накоплено летом. Продолговатые степные скирды и правда похожи на молчаливые корабли.
В январе, когда устанавливается санный путь, стога начинают понемногу растаскивать, развозить по усадьбам, по скотным дворам. Это работа мужская, нелегкая — солома или сено слежались, потяжелели, — но ее почему-то делают с удовольствием, разогреваясь и покрякивая на морозе.
Но иногда о стогах соломенных забывают. Чернея, стоят они до весны. И перед новой пахотой их сжигают. В апреле часто можно увидеть над полем сизый дымок, почувствовать, как ни странно, приятные запахи гари. Все, что связано с полем, лугом и лесом, редко издает дурной запах.
Склад еды и тепла в поле и на лугу привлекает к себе едоков и тех, кто ищет уютных пристанищ. На стогу, на приложенных к нему шестах часто видишь: суетятся или спокойно сидят, сверкая белизною боков, сороки. Но притягательное начало всему тут — мыши. С приближеньем зимы часть из них устремляется к жилищам людей, часть вполне сносно живет под снегом, а часть зимует в скирдах. Даже хорошо обмолоченные стебли хлебов оставляют часть зерен в соломе. Скирда для мышей, как говорится, и стол, и дом.
Два раза — зимой и осенью — мне пришлось спасаться в скирдах от мороза и от дождя. Копаешь возможно глубже нору в соломе, залезаешь в нее ногами вперед и, заткнув лаз, устраиваешься как умеешь. Конечно, это не номер в гостинице, но это выход из положенья, когда ты ночью застигнут в местах незнакомых. Постепенно обминаешь колючее логово и начинаешь кемарить. Если очень устал, то даже гром и молнии тебе не помеха, а если не очень, то слушаешь всякие шорохи. Потом слышишь писки со всех сторон. Это притихшие было мыши возобновили свою обычную жизнь. Завсегдатаи скирды ведут себя очень уверенно, залезают к тебе в рукава, или вдруг ощущаешь возню возле самого уха. Без удовольствия вспоминаешь, что в берлогах мыши зимою выстригают у медведей полосы меха для своих гнезд. Но когда знаешь: снаружи — холод и ночь, то ничего, примиряешься, а после ночлег в скирде вспоминаешь даже как романтический.
Но где мышиный народец — там же и мышееды. Их много. Во время ночлега в скирде зимой я слышал снаружи какие-то странные звуки и писк мышей, не похожий на их обычную суету. А на снегу утром увидел следы птичьих крыльев — в сумерках тут успешно охотились совы.
Еще один мышеед — ласка — живет с мышами бок о бок, и от нее непросто спастись. Юркий, со змеиным тельцем зверек настигает добычу в соломенных норах и лазах.
Днем мышей на скирде нередко караулит канюк. Его тактика очень простая: сидеть неподвижно и внимательно наблюдать. Соблазнилась мышка выбежать из соломы размяться — тут канюк ее и настигнет. И лиса к скирде обязательно забежит. Иногда просто из любопытства — послушать сладкий мышиный концерт, а иногда поохотиться либо полежать в затишье с солнечной стороны на соломе, погреться.
Однажды в марте за деревней Комягино, к северу от Москвы, я решил привалиться к скирде — погреться чайком из термоса. И лиса тоже, видно, знала это уютное место — чуть лыжей на нее не наехал. Взлетела пружиной — и к лесу, к лесу…
В другом же месте скирду я с месяц старательно объезжал. В ней зимой окопалась стая одичавших собак. Я наткнулся на них нечаянно, увидев на самом верху скирды лежащего в позе льва рыжего кобеля. Еще не зная, в чем дело, я с любопытством подъехал поближе, полагая, что собака прыгнет сверху и убежит. Ничуть не бывало! Кобель поднялся, оскалил зубы и зарычал. И сейчас же, как по команде, из соломенных нор выбралось не меньше десятка разнокалиберных со всклоченной шерстью псов. Меня совершенно они не боялись. Два или три рычали, остальные недружелюбно поглядывали. Нападать не решились. Но и я уже шагу вперед не сделал. Стараясь не показать, что боюсь, повернул лыжи и, лишь удалившись шагов на триста, дал деру.
Позже, скирду как следует оглядев, я понял, что наткнулся на стаю в момент февральских собачьих свадеб — снег у скирды был истоптан, пропитан мочой, кое-где виднелись капельки крови.
Бывает, на равнине скирда — единственное приметное место, единственное возвышенье, где птицы могут присесть отдохнуть, оглядеться. Для орла-зимняка скирда — желанный насест. Иногда степные орлы за неименьем другого места строят гнезда на старых скирдах.
Известны случаи: в соломенных норах, как в дуплах, гнездились удоды и сизоворонки. Утки огари, обычно живущие в норах лисиц, иногда эти норы (глубокие — до пяти метров) сами прорывают в скирдах.
Под старой скирдой в Белгородской области обнаружено было волчье логово. И совсем уж удивительный случай: в Башкирии на зиму однажды зарылся в скирде медведь. За соломою в январе приехали из деревни. День был морозный — медведь спал крепко. Мужики, навьючив три воза, подогнали к стогу четвертые сани. И тут чьи-то вилы коснулись медвежьего бока…
Закий Магафуров рассказывал мне историю эту во всех подробностях, поскольку один из возчиков был его двоюродный брат. «Сначала от страха все чуть не умерли. Лошадь упала, запуталась в сбруе, возчики — кто побежал, кто кинулся вверх на скирду. Но больше всех испугался медведь. Он через голову кувыркнулся и мчался к лесу прыжками, как заяц».
Скирды, стожки, копны особенно хороши зимой. Под сахарными головами снега прячется тепло лета. На лыжах едешь — приятно прислониться к колючему боку стожка, постоять минуту-другую. Увидев, как мечут стожок на сани, приятно потянуть носом воздух.
Ничто надежней, чем запах, не хранит в памяти прошлое. Запах сена воскрешает летний денек — луг у речки, шуршанье стрекоз, жужжанье шмелей. Под скрип саней хорошо это все вспомнить.
Фото автора.
«Вепрь» — слово старинное. Так называли когда-то всем нам знакомого кабана — существо и ныне нередкое, весьма по внешности колоритное и по повадкам настолько своеобразное, что, нарушив традицию, мы посвятим ему два «Окна» сразу.
Этот вот снимок сделан возле опушки леса вблизи Москвы. Снимая зверя, я видел многоэтажки Теплого Стана и шпиль Московского университета. Кабану с плохим зрением и приземленностью все это не было видно. А меня забавляло: дикарь обретался рядом с огромным человеческим муравейников и, видимо, хорошо понимал — чего надо бояться, а чего не надо.
Предок домашней нашей свиньи от нее отличается. В первую очередь отличается цветом — он почти черный, во-вторых, он подборист и как бы сплющен с боков, он явно короче свиньи и выглядит как бы слегка горбатым — в холке выше, чем в крестце сзади.
На ногах кабан невысок. Главное в его облике — клинообразная голова с замечательным инструментом, названье которому — рыло. Устроенный таким образом, кабан легко, напролом пробегает в чаще и буреломе, в зарослях камыша, на болоте и на полях кукурузы.
Неуклюжий с первого взгляда зверь — великолепный бегун, прыгун в высоту и длину, отменный пловец (пять — восемь километров открытой воды одолевают играючи). Устройство копыт позволяет кабану ходить по болотистым топям, мягкий подшерсток спасает от холодов, а щетина позволят ему, не обдирая боков и спины, проскальзывать в тесных местах.
В слове «вепрь» угадывается свирепость нашего героя. Оно и понятно, предки наши на кабанов ходили с рогатиной (род копья), и железом тронутый зверь был для охотника столь же опасен, как и медведь, ибо рыло вепря кончается не только прочным пружинистым пятаком, но и клыками и способно выпустить из врага внутренности.
Раненый кабан и сегодня может на охотника броситься очень решительно. Но если зверя не беспокоить, не обижать — никакая опасность от него не исходит… Человеческий запах в лесу он чувствует за пятьсот — шестьсот метров. Но он не спешит панически убегать, а действует, сообразуясь с обстановкой. В нашей природе его считают вторым после волка интеллектуалом.
Чем жив кабан? Что для него — хлеб насущный? Процветанье по всему миру этих животных в большой степени объясняется их всеядностью. Кабан везде найдет пропитанье.
Зимой в болоте он поедает корни, клубни и луковицы растений, летом и осенью ест грибы, опавшие дикие груши и яблоки, орехи и желуди перемалываются на его зубах. Рискуя жизнью, кабаны сознательно держатся возле людей.
Бахча, огороды с картошкой, свеклой и морковкой, поля пшеницы и кукурузы постоянно их привлекают. Но кабан — единственное из копытных животных — охотник до пищи животной и всюду ее находит. Перепахивая за ночь большие площади, кабаны вместе с корешками и луковицами выуживают в земле червей, личинок жуков, мышей, лягушек, улиток. Поедают и ящериц, содержимое птичьих гнезд, попалась падаль — и она идет в дело.
Иногда кабан прямо становится хищником, его жертвы — затаившийся маленький олененок, ослабший взрослый олень и косуля. Придавив жертву копытом, кабан вырывает из нее куски мяса. Ослаб, свалился собрат — кабаны оприходуют и его.
Змею кабан схватит без колебаний — щетина, толстая кожа и мощный слой жира защищают его от яда. Такое отношение к змеям унаследовали от диких предков и домашние свиньи.
Американцы, когда осваивали прерии, прежде чем ставить постройки на застолбленной земле, одалживали у ближайшего фермера свинью и пускали на участок — выловить змей.
Большую часть времени тратит кабан на поиски пищи, много энергии отнимает у него «пахота». Выставленным вперед рылом зверь роет даже схваченную морозом землю, выворачивает камни, рвет корни деревьев. Но все труды окупаются — к осени зверь накапливает под кожей слой сала иногда толщиною в ладонь. Медведю такого запаса при спячке в берлоге хватит до самой весны. Кабан же зимой не спит, и ему непременно надо кормиться — запасенного жира не хватит. Если снег неглубок и морозы не очень сильны, зиму кабаны переносят без ощутимых потерь. А в суровые зимы гибнет их много. И бывают годы повального мора.
В Беловежской пуще кабаны всегда чувствовали себя вольготно — зима тут мягкая. Но в 1840 году сильные морозы и очень глубокий снег привели к повальной гибели кабанов. Уцелели лишь единицы. «Весной находили группы по двадцать — тридцать голов. Кожа и кости. Лежали, тесно прижавшись друг к другу».
У молоди ежегодный отход приходится также на весенние холода, когда гибнут еще не окрепшие недавно рожденные поросята. Ну и, конечно, велика дань, которую платят дикие свиньи повсюду охотникам.
Но высокая плодовитость, всеядность, способность приноровиться к разным условиям помогают диким свиньям процветать на всех континентах. Нет их только в Австралии и, разумеется, в Антарктиде.
По человеческим представленьям любовные чувства расцветают весной. В природе обстоит все иначе. Любовные игры тут служат исключительно продлению рода. Малыши должны родиться не слишком рано, чтобы их не задело «хвостом зимы», но также без опозданья, чтобы до новой зимы набраться жизненных сил. В зависимости от сроков утробного развития детенышей у каждого вида животных свое календарное время свадеб. У медведей они бывают в средине лета (малыши рождаются в берлоге), у зайцев — в марте, у волков — в феврале, у лосей и оленей — в сентябре — октябре, у кабанов — в ноябре.
Хмур и пустынен предзимний лес. Листва облетела, пруды и лужи уже покрыты ледком. Уже отревели в лесу олени, уже медведи готовятся лечь в берлоги, кабаны же именно в это время предаются любовным страстям.
Начинается все с того, что в компании самок с весенним приплодом и озорными подсвинками (приплод прошлогодний) появляются ходившие в одиночестве секачи. Их появленье — сигнал подсвинкам немедленно удалиться, что те и делают, образовав свою вольницу смелых, отчаянных «юниоров». Секачи же (их несколько) на виду у самок начинают мериться силами. Они пыхтят, сопят, «гокают», пугая друг друга. Для некоторых этого и довольно, чтобы покинуть ристалище, а соперники равной силы начинают яриться. Сначала они резко толкают друг друга. И, бывает, уже в этой фазе соперничества некоторые чувствуют превосходство противника и без радости удаляются. Но чаще начинается бой. И нешуточный.
Рыло с клыками направлено прямо в соперника. Другое животное от этих ударов испустило бы дух. Но для вепрей природа предусмотрела защиту. У каждого из соперников ко времени поединков под кожей на груди и с боков вырастает толщиной сантиметра в четыре мозолистая броня-калкан. Кинжальные удары соперника смертельными не бывают и даже серьезно не ранят.
Драки кончаются тем, что один из них выдыхается и уходит. Владыкой в женском обществе остается сильнейший. Исполнив предназначенье, кабан удаляется в лесное свое одиночество.
А через четыре месяца и самки по одной начинают искать места поукромней и тут принимаются за строительство — носят в кучу ветки, еловый лапник, сухую осоку, сено и травяную ветошь. В апреле в таком гнезде появляются малыши — шесть — восемь, иногда и десять-двенадцать маленьких полосатых кабанчиков. Они сразу начинают искать соски с молоком. И, отыскав, каждый своего соска впредь и будет держаться. Насытившись, малыши прислоняют свои пятачки к рылу кормилицы.
Ритуал, как видно, упрочняет отношения матери с детворой, а может быть, помогает позже свинье по запаху отличать свою ребятню от других таких же маленьких полосатиков. Но к месту скажем, в случае гибели кабанихи другая свинья будет выращивать и своих поросят, и приемных.
Малыши в эти первые недели жизни очень красивы и привлекательны. При нечаянной встрече тянет взять полосатика на руки, что я и сделал однажды в Воронежском заповеднике, не видя матери. Век буду помнить визг поросенка, бег разъяренной свиньи по апрельской воде и свое спасение на дубке…
У кабанов есть естественные враги. В наших местах — это волки, рыси и даже лисы. На взрослого кабана напасть они не рискуют, а малыш — каждому по зубам. Для лисицы это добыча случайная, а волки, как рассказывают, пасут кабанов, выбирая подсвинков и полосатеньких поросят.
До зрелого возраста доживает лишь половина приплода. Этого, однако, довольно, чтобы род кабанов не иссяк, чтобы каждую осень были свадьбы и в каждом апреле появлялась бы молодь.
Археологические раскопки показывают: и тысячи лет назад кабан был таким же, каким мы видим его сегодня. Человек приручил вепря, считают, семь тысяч лет назад. Как это проходило, легко понять, если воспитывать во дворе полосатого малыша.
Интересный случай почти детективного свойства наблюдался на моей памяти в Воронежском заповеднике. Там в селе Песковатка с колхозной фермы исчезли вдруг сразу девять свиней. Милиции дали знать. Но никаких следов кражи! И тут кто-то вспомнил: захаживал к белотелым блондинкам брюнет из леса. Пошли искать. И что же — из стога, услышав приближенье людей, выскочил виновник сельского детектива — и деру в лес. А вслед за ним из теплого логова вся в клочьях сена вылезла заспанная компания подгулявших хавроний. Лесная свобода показалась им привлекательней хлева.
Беглянок водворили на место, но еще с неделю к ним заглядывал ухажер. Постоит у ограды, почешется о калитку, а скрипнет где-нибудь дверь — бросается наутек… Весной у трех свиноматок появились полосатые поросята. Выходить их почему-то не удалось, хотя бывают случаи — удается.
Помню взволнованный рассказ лесника Александра Анохина. В Воронежском заповеднике работал он много лет, хорошо знал обитателей леса и однажды был удивлен каким-то странным оленьим следом. Начал тропить и вдруг наткнулся на кучу веток, из-под которых выскочил неведомый зверь. Наблюдения подтвердили: поселились в заповеднике кабаны.
Было это в начале 50-х годов. И скоро дикие свиньи стали в бору столь же обычными, как и бобры, олени и лоси.
Прежде в серединной России кабанов не было. Северная граница их ареала проходила по реке Кубани. Далее не пускали снега и морозы. А после войны кабан попер вдруг на север. (Сегодня зверя встречают даже в Архангельской области!) Дорогу ему открыли, с одной стороны, череда мягких и малоснежных зим, с другой — обилие корма: на полях, не убранных вовремя, под снег уходили картошка, свекла, кукуруза.
Продвиженью на север помогли и охотники. Они стали перевозить кабанов крупными партиями и поселять в лесах тульских, калужских, костромских, ярославских… В созданных очагах кабанов подкармливают. Но рядом с площадкой на высоких столбах строят обычно вышку, в ней с карабином вечером занимает место охотник.
Таким образом, кабаны платят дань за поддержку.
Что касается территории, где им живется вольготно зимою и летом, то тут они благоденствуют, но тоже платят дань, и немалую, всем охотникам до их вкусного мяса.
Амурские тигры живут почти исключительно на кабане. Еще больше истребляют кабанов многочисленные на Дальнем Востоке медведи (в течение года — до шести тысяч голов). Но если всеядный медведь может переключиться на другие корма, то для тигров уменьшенье числа кабанов — угроза существованью.
В поисках пищи тигры начинают появляться в местах, им не свойственных, заходят в населенные пункты, нападают на лошадей и коров. Сами становятся либо добычей злостного браконьера, либо попадают под выстрелы перепуганных жителей сельских поселков.
В серединной России, и тем более в западной части Европы, кабан в природных пищевых цепях решающего значения не имеет, разве что облегчает жизнь волку в наших лесах.
К соседству с человеком кабан привык издревле. Нередко к людям (необязательно к охотникам) попадают малыши кабанов. Для жителей островов Малайзии — это радостная добыча. Поросеночка-сосунка жена охотника кормит грудью наравне со своим малышом. Это считается делом обычным. Разумеется, никому в голову не придет выращенного кабанчика отпустить в лес. При нехватке на островах белковой пищи просто ради забавы никто с поросенком возиться не будет.
Впрочем, у нас то же самое. Поросенка начинают выхаживать, выкармливать, и нередко во дворе лесника среди прочей домашней живности видишь и дикаря, который чувствует себя как дома и которого за малыми исключениями ждет участь обычной свиньи.
Стремится ли пленник в подобных случаях на свободу? Когда как. На лесном кордоне близ Серпухова я однажды снимал прелестную парочку кабанят — Чушу и Хрюшу, которые сопровождали хозяина-лесника во время квартальных обходов. Потом кабаны стали и сами убегать в лес. Пропадая где-то весь день, к ночи Чуша и Хрюша обязательно возвращались, надо было только оставить калитку открытой.
Не знаю, чем бы закончилось это возбуждавшее любопытство житье-бытье, но однажды уже перед снегом молодая парочка кабанов во двор не вернулась. Возможно, кто-то подкараулил не слишком боязливых сестер, но скорее всего, познав вкус свободы, кабаны поняли, что и созданы для нее.
Жизнь кабанов на свободе… Ее, разумеется, наблюдают и изучают. Хорошо известно, что кабаны любят места болотные, где и зимою можно добраться до корма. Существа они — сумеречные, днем отдыхают, кормятся — ночью.
Есть еда — будут держаться долго на одном месте. Плохо с едою — станут ее искать, одолевая за ночь (как волки!) до тридцати — сорока километров.
Кабаны — животные стадные. Им легче именно так бороться за выживанье. Когда-то наблюдались стада (гурты) огромные — до сотни голов разновозрастных кабанов. Сейчас такое увидишь редко. Но объединение в группу двух-трех самок с малышами и оравой подсвинков — обычное дело.
В Беловежской пуще наблюдал я, как подходит на кормовую площадку такая компания. После двухчасового ожиданья на вышке я услышал из ельников повизгиванье, словно кто-то кого-то одергивал. Это именно так и было — взрослые самки остепеняли нетерпеливых подсвинков, спешивших к еде. И наступил момент, когда юную вольницу удержать было нельзя, и я увидел, как подсвинки через поле гуськом катятся к щедро рассыпанной кукурузе.
Как и полагается в этом возрасте, подсвинки, не обремененные заботами о ком бы то ни было, вели себя дерзко, беспечно, хватали корм жадно, толкались, визжали. Это были как бы разведчики, которым полагается рисковать.
Когда матки с малышами по возне на площадке почувствовали: все спокойно, можно ужинать всем, они побежали трусцой к пировавшим подсвинкам, одна — впереди, две другие — сзади, а в середине гуськом, стараясь друг друга опередить, — еще несмышленая мелкота.
Кавалькада достигла площадки с кормом, и матки, поддавая рылом в бока, буквально расшвыряли подсвинков — «вы свое уже получили, дайте теперь поесть малышам!».
Малыши кормились спокойно, но матки были настороже — останавливались, принюхивались. Звуки: «Го! Го!», — давали знак поросятам: «Все спокойно. Ешьте. Но слушайте».
Взрослые свиньи тоже успевали хватать кукурузу. Две увлеклись едой основательно. Но самка-вожак то и дело обегала площадку, и в какой-то момент то ли щелчки фотокамеры, то ли человеческий запах с вышки ее напугал. Раздался оглушительно громкий «Гофф!» — и с площадки всех едоков, и маленьких, и больших, как ветром сдуло.
Так ведет себя группа из двух-трех семей. В гурте, пишут, отношения более сложные. Тут много взрослых. Среди них выделяется наиболее сильный — вожак. Его дело — обеспечивать безопасность гурта: все наблюдать, анализировать, принимать безошибочные решенья. Весь гурт следит за сигналами вожака. Еще один лидер в этом большом сообществе — старая мудрая самка. Ее задача — находить путь к корму, выбирать место для отдыха, мирить, наказывать, ободрять.
В этом сложном сообществе наблюдается иерархия: у сильного есть обязанности, и первый кусок ему достается. Слабый не станет на пути сильного и даже близко не подойдет. Все прощается малышам. А самки-матери готовы рисковать жизнью, если слышат призывы о помощи.
Пожилые самцы-секачи живут обособленно, каждый — сам по себе. Осторожные, осмотрительные, они только себе доверяют. Одного такого мне удалось повстречать ночью в ярославских лесах. Сидел я на вышке, возле кучи мерзлой картошки. В сумерках пришла на площадку разновозрастная компания и, вполне уверенная в безопасности, как орехи, щелкала мерзлые клубни. И вдруг все кинулись врассыпную. Полагая, что «подшумел» кабанов, я готов был с вышки слезать, как вдруг понял: на площадку явился старый секач, и вся родня немедля уступила одинцу место. Я не видел его в темноте, только слышал: слева прошел, справа хрустнула ветка, где-то сзади за вышкой замер.
Не менее часа кабан принюхивался, приноравливался. И вот наконец, промерзший насквозь, я услышал: кабан принялся за картошку. Объектив у меня был заранее наведен на нужное место. Выбрав момент, нажимаю на кнопку — яркая вспышка, топот. И сразу темень и тишина.
Доли секунды разделяет писк механизма камеры и вспышку лампы. Но когда я проявил пленку, то обнаружил на ней огромного, как сундук, кабана в позе балетного танцора: две ноги впереди, две сзади. Такова реакция при опасности неуклюжего с виду зверя.
Что еще стоит вспомнить о кабане? Кабан умен, неагрессивен. Но если ранен и знает обидчика, с решительностью его в атаке может соперничать разве что африканский буйвол. Волк в сравнении с кабаном — трусливое существо.
О сообразительности кабана и верных его инстинктах говорит случай, записанный мною на севере Каспия. «Раненый зверь приходил к взморью и валялся на выступах соли — боролся с загниванием раны».
Проникнемся уважением к давнишнему нашему соседу по жизни. Ей-ей, знаменит он не только отменно вкусным мясом и древним названием — вепрь.
Фото
В августе прошлого года Владимир Красиков удил рыбу на Можайском водохранилище. Клевало плохо. Рыболов скучал и обрадовался, когда к нему почти вплотную подбежала лиса. Владимир протянул ей плотичку. А лисица вдруг цапнула человека за руку. Рыбак погнался за зверем с палкой. Разумеется, не догнал. Но укус был не сильным, и скоро все позабылось.
История вспомнилась, когда через девять недель вдруг появились симптомы странной болезни — слабость, водобоязнь, «развинченность» в движениях, агрессивность. На этой фазе болезни врачи сделать уже ничего не могли. Владимир в мучениях умер от болезни, называемой бешенством.
Человек с окружающим его миром живой природы связан множеством нитей. У него, например, много общих с животными болезней.
Одна и них — бешенство. Болезнь известна издревле во всех уголках земли, исключая Австралию и Антарктику. Симптомы ее вошли в поговорку: «Ты что, сбесился?» Животных, заподозренных в болезни, уничтожают немедленно. А ими покусанный человек был всегда обречен. И сегодня, если не принять немедленных мер, зараженный бешенством умирает.
Болеют бешенством все теплокровные существа, и заразиться можно даже от ежика. Но чаще всего человека заражается от животных более крупных и живущих с ним бок о бок. В первую очередь это собаки, а из диких — лисицы, волки, шакалы, еноты. Кошка может стать бешеной. И она так же опасна, как и бешеная собака.
Очаги бешенства дремлют в природе. Но время от времени от тлеющих углей разрастается пожар. Часто это сопряжено с ростом численности какого-либо из животных — носителя бешенства. И в этом можно усмотреть некую естественную узду, ограничивающую чрезмерное размножение животных. Но циклические болезни зайцев, снижая их численность, никого, кроме них, не затрагивают. Что касается бешенства, то вспышка его у лис и волков коснется всех теплокровных, в том числе человека. Происходящее под пологом леса не всегда нам заметно. А если бешеный волк ворвался в деревню — беда у всех на глазах.
Мы дважды писали об интереснейшем случае в мордовском селе Шейн-Майдан. Напавший на женщину волк в отчаянной схватке был побежден. Сбитая с ног Антонина Семеновна Грошева, руководствуясь скорее инстинктом, чем разумом, сунула волку в пасть руку и, сжав в кулаке язык зверя, парализовала его. Все случилось от села в километре. Крики о помощи зимним вечером никто не услышал. Не потеряв присутствия духа, женщина за язык (!), пятясь, довела волка до дома и тут прикончила зверя дубовой задвижкой ворот.
Нападенья здорового волка на человека случаются редко. При укусах волка или лисицы надо подозревать бешенство и немедленно обращаться к врачу. Антонина Семеновна Грошева осталась жива. В 70-е годы это был редкий случай бешенства, а в последнее время сигналы об этой напасти поступают со всех сторон.
В селе Тамбовка Астраханской области бешеный волк покусал много скота и трех человек в семье Джукесовых. Отца и сына спасли, а хозяйке дома волк покусал голову, и, поскольку бешенство — это пораженье болезнью мозга, спасти пострадавшую не удалось.
Сто с небольшим лет назад подобные истории кончались гибелью всех покусанных.
Никто не знал природу болезни и способов избавления от нее. Французский микробиолог Луи Пастер догадывался, что есть ее возбудитель, такой же, как, скажем, бациллы сибирской язвы.
В то время уже нащупали путь леченья заразных болезней. Если сделать прививку ослабленных микроорганизмов, то, легко переболев, человек и животные приобретают к болезни иммунитет.
Все нынешние прививки восходят к гениальным прозреньям Пастера. Но сто с небольшим лет назад сколько ученый ни бился над поиском возбудителя бешенства, под микроскопом ничего не обнаруживалось. Логика борьбы со всеми другими заразными болезнями подсказывала: и тут возбудитель есть, он просто пока что неуловим. (Впоследствии его обнаружили. Это был вирус — мельчайшее живое существо, вызывавшее разрушение мозга. Со слюной бешеного животного занесенный в рану или даже царапину вирус заражал другой организм.)
Стоит прочесть, как Пастер и его сотрудники искали путь борьбы с бешенством. Наиболее часто, как они поняли, зараза гнездится в мозгу.
Не видя врага, не зная, что он собой представляет, ученые пытались его ослабить, высушивая мозг заболевших животных и прививая полученный субстрат кроликам и собакам.
Стратегия оказалась верной. Не сильно переболев, зараженные становились к бешенству невосприимчивыми.
Но что делать на практике? Вакцинировать людей поголовно — абсурд: пораженье бешенством — явление не такое уж частое. Выходит, лечить надо лишь тех, кто покусан. Но как выработать иммунитет в организме, который заразой уже поражен?
Пастер, до тонкостей постигший теченье болезни, уловил время инкубационного ее периода (от десяти дней до трех месяцев) и стал делать прививки бешенства вслед зараженью. Практика этих прививок неизменной остается поныне.
Победа над бешенством принесла французским микробиологам мировую славу. С именем Пастера тысячи пострадавших людей связывали надежду на жизнь. Его парижская клиника наполнилась посетителями со всего света. 19 марта 1886 года сюда долгим путем прибыли девятнадцать крестьян, покусанных бешеным волком в смоленской деревне. Расспрашивая их, Пастер качал головой: «Время, время упущено…» Все же взялся лечить. И одержал победу — только трое (те, у кого раны были ближе к голове) скончались, остальные вернулись домой здоровыми.
Сегодня, когда известен вирус — возбудитель бешенства, когда медикам помогает совершенная аппаратура, предупреждение бешенства стало делом обыкновенным и не таким сложным, как в годы Пастера.
Но угроза болезни по-прежнему существует повсюду. Каждый год в мире курс лечения проходит полмиллиона людей, а несколько сотен погибает.
Но важнее болезнь не лечить, а предупреждать. Поэтому следует помнить: чрезмерная численность таких животных, как лисы и волки, и растущее число беспризорных собак — «горючий материал» для вспышек бешенства.
Дело усугубляется тем, что в окрестностях городов на знаменитых садовых участках люди осенью оставляют беспризорных собак и кошек. Такую любовь к животным называть любовью не хочется. Брошенные собаки и кошки либо погибают голодной смертью, либо (собаки), организуясь в стаи, становятся опасными хищниками и, соприкасаясь с волками и лисами, дают болезни дополнительный ход.
Потенциально опасны беспризорные собаки и в городе. Их жаль. Большинство из них — жертвы человеческого предательства: завели, а потом выпихнули из дома. Вполне понятно движение сердобольной души кинуть псу кусок хлеба.
Укусить человека может и не бешеная собака. О том, как часто это бывает, много писалось. Но собаку при хозяине на бешенство можно проверить и таким образом избежать отнюдь не безвредных инъекций, предупреждающих бешенство. А бездомную не проверишь.
Опасность бешенства временами преувеличивается. Сегодня эта опасность реальна. И (не хватало нам еще одной напасти!) ее надо предупреждать.
Некоторые советы.
В природе заболевшие бешенством животные ведут себя иначе, чем здоровые. Например, лисы и волки перестают бояться людей, они к ним даже стремятся. Вид заболевших от обычного отличается — шерсть всклочена, глаза воспалены и навыкате, на губах пена, движенья «развинчены». Как правило, бешеные животные агрессивны и кусают всех, кто попадется на пути. Иногда грызут даже дерево, камни. Встречи с таким животным опасны.
Но есть тихая форма бешенства. Поэтому не спешите погладить подозрительно доверчивую лисицу. Она повести себя может так же, как лиса, которую захотели побаловать рыбой.
Но если все же случилось — вас покусали — немедленно к врачу! В этом случае каждый час дорог.
Фото автора.
Испуг — это мгновенное осознание близкой опасности. Иногда опасности мнимой. Состояние это свойственно всему живому. И примеров сколько угодно.
Однажды в лесу я нечаянно подошел почти вплотную к оленю. Мое появление из-за елки в трех шагах от него было столь неожиданным, что зверь от испуга не смог побежать. Он мелко дрожал и быстро-быстро перебирал ногами на одном месте. То же самое может случиться и с человеком. Состояние «от испуга окаменел» знакомо многим.
Я помню, как от испуга лечили в деревне детей. Соседская девочка ночью вскрикивала.
Позвали старуху знахарку. Пятилетнюю Катю усадила она на порог, на голову ей поставила чашку с водой и, что-то нашептывая, вылила в воду расплавленный воск. Помню, как разглядывали застывшую восковую фигурку и как говорила знахарка: «Кочета испугалась. Вот глядите — вылитый кочет…»
Этот милый языческий ритуал Катю, как помню, вылечил — успокоил. Но, бывает, от испуга дети начинают заикаться, и некоторые крест такого недуга несут всю жизнь. Бывает, сильный испуг или какое-то потрясение мгновенно делают человека седым.
И для животных испуг может иметь драматические или даже трагические последствия. Я уже как-то рассказывал о случае с волком. В степной деревне (Луганская область) мальчишки играли у кромки оврага. Один из них прыгнул с обрыва в бурьян и — бывают же случаи! — оседлал лежащего в зарослях зверя. Испугались, конечно, оба — и волк, и мальчишка. Мальчишка вцепился в волчий загривок, а зверь рванулся бежать, но, разбрызгивая помет, рухнул замертво.
У всех есть сердце. А волки по натуре своей еще и трусливы…
История эта записана у меня во всех подробностях, к данной беседе отношения не имеющих.
Но обратим внимание на извержение из кишечника. Явление это известно под названьем медвежьей болезни. Именно у медведей чаще всего замечают этот «недуг». Но «болезнь» свойственна многим животным и человеку тоже. Понаблюдайте в степи за сидящим на телеграфном столбе канюком или еще каким-нибудь хищником. При вашем приближении птица будет вначале беспокойно крутить головой, а на критическом расстоянии выстрелит белой струей помета и сейчас же взлетит. Природа этой болезни у всех одинакова — встряска испугом заставляет в организме автоматически, без участия сознания сработать «реле», освобождающее кишечник, чтобы облегчить испугавшемуся унести ноги.
Что может вызвать у животных испуг?
В первую очередь опасность, до этого не известная либо, напротив, известная, но возникшая неожиданно, заставшая как бы врасплох.
И все новое, необычное вызывает испуг, удивленье, повышенный интерес узнать: что же это такое? Баран у новых ворот вошел в поговорку. Но тут страха нет, только недоуменье.
А вот лис и волков можно напугать флажками, подвешенными на бечевке. Привыкшие к коварству людей, эти лесные интеллектуалы видят в клочках материи какой-то подвох и, боясь переступить магическую черту, в поисках выхода нарываются на стрелков. Но при испуге — например, увидели человека, услышали выстрел — волки теряют голову, и этот страх может оказаться для них спасительным — бегут, не признавая флажков…
Ловчим птицам, чтобы они не пугались, не взлетали зазря, на голову надевают колпачки, прикрывающие глаза. А пойманного зверя стараются сунуть в мешок, где он сразу же утихает, поскольку не видит всего, что может его напугать.
Реакция организма на испуг — не только медвежья болезнь. Посмотрите, как, испугавшись чего-то, котенок выгибает спину, топорщит шерсть. У нас на голове от испуга волосы могут «встать дыбом». Это все врожденные способы защититься — показать, что ты больше, чем есть.
Некоторые морские рыбы при опасности раздуваются, превращаясь в шары. Австралийская плащеносная ящерица распускает нечто подобное капюшону. Это быстрое увеличенье в размерах может испугать нападающих.
А вот любопытный случай, пример того, как даже сильного зверя все необычное может остановить, испугать. Мой давний уфимский друг профессор Иван Филиппович Заянчковский в письме рассказывает о давнем происшествии в зоопарке Москвы. Однажды перевозили из старого помещения в новое тигра. Попав в незнакомый вольер, Шерхан разбушевался и, прыгнув на фасадную решетку, почти ее повалил. Испуганные служители зоопарка кинулись звать директора. Им был тогда Игорь Петрович Сосновский. Вот как он вспоминает тот случай.
«Когда я подбежал к вольеру, то увидел рассвирепевшего зверя — зубы оскалены, кончик хвоста подрагивает. Если прыгнет — решетка рухнет и тигр окажется на свободе. Я позвал ласково: «Шерхан, Шерханчик…» В ответ — рычанье и возрастающая опасность прыжка. Решение надо было принять немедленно. Что же я сделал?
Я расстегнул плащ, взял его полы обеими руками и распахнул насколько мог широко. С сердитым криком: «А ну на место!» — я решительно двинулся в сторону тигра, и, представьте, мой маскарад его испугал. Ничего подобного до этого зверь не видел. Озираясь, он бросился к лазу в смежный вольер. Там мы его и закрыли».
Сами животные тоже мастера напугать для своей выгоды. Львы в Африке, оглашая по ночам окрестности рыком, держат всех в страхе, упреждая покушенье на их охотничью территорию. Рычание льва и запах его мочи, которой зверь орошает ограду из сухого валежника, так пугают в загоне коров кочевников, что они, опрокинув ворота, вырываются в темноту, где их уже поджидают сородичи льва.
Медведица, имитируя нападение, часто на человека нападать не намерена — она лишь пугает, отвлекает от медвежат или же упреждает: «Со мной шутки плохи».
Некоторые животные берут на испуг нападающих, подражая звукам более сильного, или же принимают облик более сильного и опасного.
Наши вертишейки заглянувшего в дупло могут встретить шипеньем змеи. По рассказам натуралистов, то же самое делают на гнезде коростели. А бабочки и некоторые морские рыбы имеют на теле рисунок большого глаза и ведут себя так, что это фальшивое око будет замечено и нападающий от испуга может отпрянуть.
Не знаю, что получилось из экспериментов, но лет пятнадцать назад японцы, стремясь предотвращать столкновение птиц с самолетами, рисовали на фюзеляжах выразительный глаз.
Столкновение с птицей может привести самолет к катастрофе (и такое множество раз случалось), но важна и маленькая житейская забота — уберечь, например, вишни, клубнику, виноград, посевы риса и проса от разграбления птицами, уберечь огороды от кабанов и оленей, овсы — от потравы медведями. Во всех случаях животных пытаются чем-нибудь отпугнуть. Необычное, непривычное остановит грабителей, но лишь на время. Убедившись в безопасности пугала, звери и птицы могут перестать его замечать.
Живой человек или живая хищная птица вразумляет любителей покормиться возле людей или чем-то им досадить гораздо сильнее, чем чучела. Вот что можно иногда наблюдать в Московском Кремле. Идет человек и держит на руке ястреба. Кому повезет, могут увидеть, как хищника отпускают и он, сделав несколько кругов над Кремлем, садится на руку человека.
Существует охота с ловчими птицами. Но тут другое, тут пугают ворон.
Вороны — большие любители посидеть на любом возвышении — в Кремле к тому же наловчились, играя, кататься с позолоченных куполов. Это не понравилось коменданту Кремля — коготками птицы царапали тонкую позолоту. Но как их отвадить от этой забавы? Пугать птиц выстрелами в Кремле не пристало — больше напугаешь людей. Пробовали ворон отлавливать, но можно ли всех московских ворон, посещающих Кремль, изловить? Орнитологи предложили пугать нахалок, пуская полетать над Кремлем ястреба. Этого своего врага вороны боятся панически. И отвадить их от Кремля удалось. Пуганая ворона и куста боится.
Фото автора.
Этот звук в лесу вас может остановить — гулкая барабанная дробь: эрррр… И в ответ издалека: эрррр… Дятел. Его весенняя брачная песня с помощью музыкального инструмента.
Инструмент этот может служить дятлу не один год и представляет собой либо стоящий торчком упругий высохший сук, либо это отщеп на сломанной бурей сосне. Если сильно ударить клювом, колебанья сука или щепки, соприкасаясь с ударником, рассыплют по лесу гулкую дробь — в ней вызов соперникам и призывы подруги.
Тепло сгонит снег, прилетят с юга птицы.
Дятлы, разбившись на пары, наполнят лес хозяйственной «молотьбой» — будут готовить новые дупла, лишь изредка «музицируя». У дятлов есть голос. Но брачную песню они творят по-особому, утверждая свою способность долбить древесину — «вот я какой, вот как крепка моя голова!».
Эрррр… — разносится по весеннему бору.
Дятел — самая лесная из птиц. Нет леса — и дятлов нет. А в лесу крылатые «дровосеки» чувствуют себя как рыба в воде, как ласточки в небе. Зимой и летом добудет дятел в лесу еду, играючи выдолбит в древесине жилую пещерку. Долбить древесину — назначение этой птицы. Вся живая ее конструкция приспособлена к этой работе.
Человека дятел не очень боится, но не очень и доверяет ему. Все же нетрудно «дровосека» с близкого расстояния рассмотреть. Он очень красив. Чаще всего мы видим разной величины птиц в вызывающе ярком наряде — белое, черное, красное. Но есть дятлы седые, зеленые и есть похожие на кардинала в черных одеждах и красной шапочке. Это самый крупный из наших дятлов — желна.
Чаще всего мы встречаем очень распространенных — малого и большого — пестрых дятлов. Один чуть более воробья, другой — с дрозда. Их облик характерен для дятлов — большая голова, клюв-долото, цепкие лапы на коротких ногах и жесткий хвост, служащий дятлу опорой, когда он принимается за работу на дереве.
Однажды мне позвонил очень взволнованный друг: «Мы вот прочли: дятлы гибнут от сотрясения мозга…» Я засмеялся. И пришлось объяснять, что если б так было, то дятлы давно бы вывелись на земле. Но их более двухсот разных видов. И если им что-нибудь угрожает, то уж, конечно, не сотрясение мозга, а уменьшенье лесов. Но повод для очевидной шутки все-таки есть. Дятел действует подобно отбойному молотку.
Что ж, не болит у него голова? Не болит. Немалой силы удары гасятся прочным черепом и особого рода соединительной тканью. Маленький дятел может осилить древесину только деревьев больных, желна же долбит и здоровое дерево — щепки летят, как будто птица работает топором. А в старых, тронутых порчей соснах я находил «пещеры» — можно было засунуть шапку и рукавицы.
Еще одна особенность дятлов — обладанье особенным языком, длинным и гибким. Обнаружив ход жука в древесине или место, где дремлет личинка, дятел запускает в норку свой инструмент с роговым окончанием и зазубринами, как на рыболовном крючке. Гибкой своей острогой птицы извлекают из больного дерева лакомый корм.
Место, где скрыта еда, дятел определяет слухом, простукивая древесину, но также и обоняньем. У большинства птиц обоняние развито слабо. У дятла (установлено экспериментами) оно весьма тонкое и надежное. Ноздри, чтобы не забивались древесной трухой, прикрыты у птицы защитной щетинкой.
И надо еще добавить: длинный язык дятла сплошь покрыт липкой слюной — что-то сумел зацепить, а что-то само прилипнет на этот язык. Липкая снасть особо нужна седому и зеленому дятлам, которые любят потрошить муравейники.
И глянем теперь на жилище нашего «дровосека». Это дупло. Чаще всего дятел для него выбирает осину — древесина некрепкая, а сердцевина у старой осины всегда гнилая.
Готовит дупло для гнезда парочка дятлов вместе — долбят по очереди. Без спешки с отдыхом и кормежкой домик бывает готов дней через десять — пятнадцать. Иногда для ночлега дятел может приспособить старый свой особняк. Но нужда в жилищах так велика, что старые дупла постоянно кем-нибудь занимаются — синицами, мухоловками, вертишейками, совами, дикими голубями, лесными сонями, летучими мышами и даже куницами. Дятел не протестует — живите на здоровье! Таким образом, дятлы являются благодетелями, обеспечивающими всех дуплогнездников готовым жильем.
Дупло защищает дятлов от многих врагов. Но не от всех. Кто бы подумал, белочка — главный похититель птенцов из дупла. Но в жизни дятлов это лишь эпизоды. Дупло надежней любого гнезда. И потому птенцы у дятлов на свет появляются уже на девятый день после начала насиживания. И это, конечно, самые беспомощные из всех новорожденных в гнездах. Но растут быстро. На десятый день до этого голый слепой комочек — уже в пеньках перьев и похож на ежа, на пятнадцатый — это почти уже дятел, а через двадцать три дня семейка из пяти — семи молодых древолазов покидает дупло.
Чем питаются дятлы… Детишкам носится мягкий животный корм — пучки гусениц и всякая съедобная мелкота. Но важен и растительный корм. Однажды, наблюдая дупло, мы обсуждали: поспела или нет земляника? И вдруг в бинокль видим: дятел сунул в клюв птенчика несколько красных ягод. Поспела!
Взрослые дятлы тоже большие любители пищи «скоромной». Наблюдая, с каким усердием очищает птица кору с засохшего дерева и крушит своим долотом древесину, думаешь: окупается ли расход энергии тем, что выудит в толще дерева птица? Окупается, хотя труды у дятла немалые. В лучшем положении седой и зеленый дятлы, специализированные на кормлении в муравейниках. Тут все просто, запустил в муравьиный замок язык — обитатели в него вцепятся сами. Правда, зимой возникают проблемы. Мураши опускаются вглубь своей рыхлой постройки, да еще и снегом покрыт муравейник. Приходится дятлу углубляться в рыхлую кучу и там орудовать.
Однажды, пробегая на лыжах, я вспугнул зеленого дятла из муравейника. День был морозный, и я подумал, что в холод дятел на эту «кухню» опять вернется. Подъехал к муравейнику тихо и, выбрав момент, упал на него. И не ошибся — дятел забился в норе и дал без труда себя изловить.
Пестрые дятлы животную пищу зимой чередуют с растительной. Не знаю, запасают ли «дровосеки» орехи, как это делают, например, поползни, но раза два я видел большого пестрого дятла зимою с орехом. (Возможно, он был заимствован из чьей-нибудь кладовой.)
Надежнее и обильнее зимний стол из семечек хвойных деревьев.
Кое-что из повадок заметных и хорошо всем знакомых обитателей леса… Дятлы не любят открытых пространств, неохотно летают между островками деревьев. Полет их очень своеобразен — волнистая линия: нырки и подъемы.
Перелеты нередко сопровождаются характерными криками. Особенно впечатляет голос желны. Это, пожалуй, самый таинственный, самый чарующий из всех голосов леса — «клы-клы-клы»… И затем резкое — «киии!..». Последний звук означает: летевший дятел где-то присел.
Ястреб не пропустит мимо ушей этот крик, но мне однажды посчастливилось быть свидетелем того, как желна реагировала на появленье тетеревятника. Было это в заповеднике над Окой. Дятел по-хозяйски орудовал на березе — черный силуэт его был хорошо виден, — и вдруг на глазах у меня птица съежилась, сморщилась, превратилась в «нарост» на березе. Я оглянулся и увидел высоко пролетавшего хищника. Дятел его заметил раньше меня и немедля, для маскировки, превратился в темный древесный гриб.
Сами дятлы тоже не без греха: могут разорить обнаруженное гнездо. И много раз я видел скворечники с расклеванной задней доской — то дятел добирался до птенчиков.
Характер у всех «дровосеков» порывистый, энергичный, на человеческий взгляд — угловатый. Себе подобных дятел рядом не терпит и даже самочку, с которой вместе растил детей, со своей территории прогоняет. Он удивится, если услышит вдруг чье-то постукивание. Я много раз таким образом вводил этих птиц в заблужденье. Хозяин территории, до этого не обращавший на тебя никакого вниманья, вдруг затихает — слушает. А если стук повторится — сорвется с места выяснить, что это значит.
Раза три приходилось мне видеть, как дятлы купаются — чистят перья в свежем рыхлом снегу. Это делают и другие птицы — вороны, например. Но дятел это делает особо занятно.
Исключительно интересный случай посчастливилось наблюдать американскому фотографу Фрэду Трюслоу. Дерево с гнездом дятлов было сломано бурей как раз в том месте, где было дупло. И дятлы в клювах стали переносить яйца в запасное «спальное» место. Начни об этом рассказывать — не поверят. Но уникальные снимки открывают одну из маленьких тайн лесной птицы.
Фото автора.
Знаменитое место! В Нью-Йорке я был свидетелем, давали совет, где побывать уезжавшему на две недели в Москву туристу. «Большой театр, Театр кукол, Третьяковская галерея, Казанский вокзал. И обязательно — Птичий рынок!» Да что совет рядовому туристу! Известны случаи, для особ коронованных, для премьеров и президентов просили в «культурной программе» визита в Москву предусмотреть посещение Птичьего рынка, на московском языке — Птички.
Но, конечно, всего приятней не королем или там президентом, а человеком вольным вылезть на станции метро «Таганская» или «Марксистская», проехать чуть на троллейбусе, а потом уж в мощном людском потоке идти на петушиные крики.
В прежние времена было множество разных рынков: мясной, охотный (дичь, грибы, ягоды, рыба), сенной, щепной — продавали дрова и всякого рода изделия из дерева, начиная с грабель, лопат и кончая гребенками, солонками и ложками. От былого остался лишь Птичий рынок. На нем, как и прежде, увидишь всякую живность из леса, а сегодня и «с этажей». И поскольку в генах наших хранится расположенье к собратьям по жизни, посещение рынка — радость. Интересно тут все: живой товар, продавцы, покупатели, общая атмосфера.
Вот петушок. Он оказался на деревенском дворе лишним — два других вполне с делами своими справлялись. Был у Петра один путь — в лапшу, но хозяину петуха стало жалко, вот и привез его в корзине продать. От возбужденья и непривычности обстановки Петро то впадал в меланхолию, то начинал вдруг орать так, что сразу же обнаруживалось: петухов на рынке немало.
Мальчуган, сидящий на плечах у отца, явно видел петухов только в мультфильмах. И для него кукареканье, яркие разноперые куры и желтенькие цыплята были открытием.
— Папа, ну давай купим…
— Но он же спать нам не даст…
Сам папа тоже для себя тут открытие сделал.
— Это что за невидаль в крапинках?
— Это цесарка, — терпеливо объясняет хозяин богатства, тесно сидящего в ящике. — Цесарки родом из Африки…
Следует недлинная лекция, после которой одна из цесарок переходит в руки интеллигентной старушки.
— Где же, бабушка, собираетесь птицу держать?
— А на садовом участке. Вы же слышали, цесарки колорадских жуков поедают…
А мальчишке, сидящему на плечах у отца, по-прежнему хочется петушка.
— Мы его под кроватью будет держать…
Отец понес наследника к гусям. И тот мгновенно о петухе забыл. Гуси — самые спокойные из всего, что сидело и двигалось на базаре. Они философски глядели куда-то поверх человеческих голов и лишь с ноги на ногу переминались.
— Красавцы!
— Да, с яблоками хороши…
Это были две обычные точки зренья на все живое. Но тут, на Птичке, животные покупаются, как правило, «не для супа» — для удовольствия иметь что-нибудь рядом с собой либо на развод во дворе, на садовом участке, даже на городском балконе.
В «курином» ряду можно увидеть еще индюшек, мускусных уток, кроликов. Разбитного вида барышник продает перепелок. Этих сереньких птичек можно считать одомашненными — держат их в тесноте, получая при этом массу яиц. Старушка в пуховом платке стоит у тазика с мелкими, в крапинку серыми яйцами и произносит негромко одно только слово: «Целебные…»
Как позывные звучат над рынком петушиные голоса, и все время без умолку звенят в маленьких клетках нежные колокольчики канареек, сыплется беззаботный щебет чижей и щеглов. Когда не было радио, магнитофонов и граммофонов, музыку в городском небогатом жилище заменяли певчие птицы. И очень нередкой была в то время профессия птицелова.
Теперь в каждом доме есть говорящий и музыкальный ящик. Однако интерес к птичьему пению не исчез. И есть птицеловы. Я их встречал не только на рынке. Эти маленькие коммерсанты по сути своей — большие любители и знатоки природы. С манками и паутинными сетками лежат они, как на картине Перова, в кустах, подкарауливая стайки лесных маленьких птиц. Большого ущерба природе они не приносят, богатства страсть птицелова тоже не принесет. У любителей этого промысла есть городские профессии, я знал птицелова, работавшего на заводе литейщиком, другой был хирургом…
«Ой, чего только нет!» Это восклицание новичка. Он увидел старушку с внучкой, продающих козу. Увидел в корзине у дюжего мужика хрюкающих поросят, увидел ручную ворону, с которой почему-то захотели расстаться, увидел белочку в колесе, ручную куницу, кота гигантского роста. Маленьких держат за пазухой, а огромных с диковинным обликом — на специальных подстилках. Цена за них — можно свалиться в обморок. Тут продаются неядовитые змеи, голуби, черепахи, кряковые утки для охотников с подсадной, голубые крысы и белые мыши, хорьки, хомяки, ящерицы, кошки разных пород с глазами ласковыми и колючими, как у рассерженных тигров. Толпа обычно — около попугаев. Среди них много маленьких, шаловливых. А есть большие, степенные. В одной из клеток сидит зелено-красное чудо с веселой надписью: «Не говорит, но очень умный!»
Все на этом торжище рассчитано на любителей и стоит недешево. Но есть исключение — котята. Их отдадут за символический рубль, а чаще задаром. Кошка принесла шесть. Куда их деть? В деревне бы утопили еще слепыми.
В городе несут на Птичку — может, кто-то возьмет.
Нельзя перечислить всю живность на Птичке, но еще труднее назвать все, что тут продается для обихода держателей живности. Множество разных кормов для птиц и для рыбок, от зерновых смесей и пресловутого «Вискаса» до рубиновых шевелящихся червячков (мотыля) и крошечных дафний. Все продается в мешочках или меряется коробкой от спичек. Тут же можно купить клетку, корзину, лежак для собаки, какую хочешь посуду, пластиковую кость, беличье колесо, поплавки, удилища, крючки и блесны, одежду для охоты и для рыбалки, бинокль, увеличительное стекло, микроскоп, специальные книги и прочее, и прочее.
И люди тут интересные. Среди птицеловов я увидел плачущего человека. Он выпил и закусывал огурцом. Я пошутил: «С утра-то…»
Оказалось, увидел я человека в беде. Птицелов дома «для себя» держал соловья каких-то непревзойденных способностей к пению. Пел он семнадцать лет, а вчера утром обнаружил птицелов соловья в клетке лежащим лапками кверху — старость, кончились песни! «Какая птица была!»
Привязанность к животным бывает очень большая. Я всерьез посочувствовал старику, и он, благодарный, сказал: «Слушай, я человек вольный — уже на пенсии. Давай на неделе поедем ловить щеглов!»
А по соседству с птицеловом стоит парень и на руке держит ястреба. Птица не продается. Но можно ее вместе с парнем арендовать для поездки за город к новым трехэтажным особнякам и для потехи напускать на ворон — почти что княжеская охота. «Есть спрос?» «Если бы не было, я бы тут не стоял», — с достоинством ответил необычного профиля бизнесмен.
И захотелось мне на прощанье познакомиться с кем-нибудь из особых рыночных знаменитостей. Знакомые мои птицеловы тихо поговорили и дружно выдохнули: «Это Колька! Вот стрижет продавца птичьих клеток». Веселый, цыганистого вида парень ловко орудовал ножницами. «Когда нечего делать, я всех тут стригу. За так. По дружбе». В друзьях у Кольки, как видно, вся Птичка — когда мы искали место, где бы присесть, с Колькой все дружелюбно здоровались.
— Я вас знаю по «ящику» и по газете. Спрашивайте что хотите, но ни фамилию, ни место жительства, пожалуйста, не пишите. Чуть-чуть браконьерствую, и лишняя слава мне не нужна, — сказал Колька, приглаживая черную шевелюру и бородищу, которые он тоже сам перед зеркалом постригает.
На Птичке Колька — специалист по хищникам. В деревне, где проживает, он держит двенадцать хорьков и получает от них около двухсот малышей в год. Если правильно их воспитывать — становятся ласковыми, ручными. И там, где надо всерьез бороться с мышами, заводят не кошку, а, как в давние времена, хорька.
На Птичке Колька появляется — есть товар или нет.
— Птичка — это радость всей моей жизни. Тут много друзей и много всего такого…
— Случается что-нибудь интересное?..
— А как же! Все тут живое, а живое обязательно что-нибудь выкинет. На этом месте в прошлом году грузин большого попугая купил. 300 долларов отвалил. Но нечаянно наступил и отодрал дно у клетки. И «300 долларов» улетели. Что было! Попугай над Птичкой летал и что-то выкрикивал. Потом сел на дерево. И к нему слетелись вороны — знакомиться.
Грузин бегал с причитаньем «Вай! Вай!», рынок хохотал, а попугай снялся и улетел. Куда — неизвестно.
Колька, я понял, выполняет «спецзаказы» для рынка. Кому-то хочется заиметь зайца, кому-то — лисенка, совенка, норку, куницу, енота. Колька берется поймать. И ловит! Даже волчье логово однажды нашел по заказу.
— В армии научился. Служил я на Кольском. Еда у солдат знаете сами какая. Так я весь наш пост ПВО рыбой и зайчатиной обеспечивал. Во как жили!
Очень занятен этот воспитатель хорьков, отменный ловец, знаток повадок животных и веселый, жизнерадостный человек…
Часам к четырем Птичка начинает редеть. Непроданный товар сажают в клетки и ящики. Уже окрестные воробьи слетаются поклевать, что брошено и рассыпано. Но, как и утром, еще орут петухи. Еще кто-то надеется их продать.
Фото автора.
«Я решил заняться ловлей певчих птиц; мне казалось, что это хорошо прокормит: я буду ловить, а бабушка — продавать. Купил сеть, круг, западни, наделал клеток и вот, на рассвете, я сижу в овраге, в кустах, а бабушка с корзиной и мешком ходит по лесу, собирая последние грибы, калину, орехи…» Не уверен, что два моих спутника повесть о детстве и юности Алеши Пешкова («В людях») читали. Но все, что я наблюдаю в их охоте за птицами, очень похоже на то, что описано Горьким.
Встали рано, при звездах. К нужному месту съехались первыми поездами метро, потом — автобус, а когда двигались к лесу, красное солнце показало макушку из жидких кустов пустыря.
Под ногами хрустко — ночной мороз прихватил неурочный в этом году обильный апрельский снег. И зябко. Согреваясь, почти бежим к зарослям лозняка, ольхи, сорных трав и репейников. Для глаза место не очень приятное, но именно тут сейчас кормятся птицы.
На двух очищенных от снега площадках мои спутники в пять минут развернули свое хозяйство. На землю положили сеть, за шнурок издали дернешь — она накроет присевших птиц. В другом месте тонкую «паутинную» сетку ставят ребром. На нее птицы во время полета натыкаются и запутываются точно так же, как рыбы в воде. Но надо как-то птиц сюда и привлечь. Для этого в нужное место сыплют прикормку — смесь подсолнечных, просяных, конопляных семян. И достают из рюкзаков клеточки со щеглами, чижами, овсянками. Это птицы-манки. На свету, радуясь солнцу, они сразу защебетали, не подозревая, что их голоса должны сюда кого-то привлечь.
На солнышке быстро теплело. Кругом на репейниках, на кустах лебеды запорхали щеглы, коноплянки, чижи. Согреваемся чаем. И вот он первый невольник — нарядный, соблазнительный щебетаньем собрата в клетке щегол.
Висит беспомощно в «паутинке». Точно так же ловят птиц орнитологи. Но там — поймали, надели колечко на лапку и отпустили. Тут же щеглу связывают ниткой крылья и сажают в большую клетку. В рюкзаке, в темноте пойманный успокаивается.
Расстеленная на земле сетка сработает, если сядет рядом с ней стайка птиц. Но в бинокль хорошо видно: площадка пуста. А «паутинка» ловит. Чаще всего попадаются большие синицы. Они небоязливы и любопытны. Но их мои компаньоны немедленно отпускают. Не понял — то ли жалеют, то ли товар на рынке неходкий. Но синицы, ловушкой никак не смущенные, снова в нее попадают. Как доказательство мне показывают резвую птичку без одной лапки — поймалась дважды.
В этот раз у охотников нет цели наловить много. Главное, по договоренности на Птичьем рынке, показать мне «процесс». Поэтому мы особо не маскируемся — делаем снимки, говорим в полный голос. Мои спутники — давняя пара ловцов. Понимают друг друга с полуслова. Оба любят охоту страстно. Но характеры разные. Один, явный лидер, незлобно, ритуально друга поругивает: «Ну что ты копаешься, как жук навозный. Я вот третьему крылья связал, а ты все с одним». Напарник невозмутим и даже не отвечает приятелю, тихо, с блаженной улыбкой делает свое дело. «Вот он такой — ни украсть, ни покараулить», — ворчит лидер. А приятель его по-прежнему улыбается и, поцеловав чижа в клюв, сажает в клетку. Он демонстрирует мне манки-свистульки, которыми можно подозвать птицу, но к рассказам не расположен: «Вон Валька расскажет…»
Валька — Валентин Михайлович Шориков — и дело знает, и рассказать о нем может. По профессии он сапожник, но слово «сапожник» ему почему-то не нравится? «Запиши: обувщик…»
Рассказывает об умении сшить любую обувку, но главное счастье жизни сапожника — птицы.
Сорок лет уже ловит. «С первой женой ездили по лесам вместе».
— Были какие-нибудь интересные случаи на охоте?
— А как же. Вот крайняя клеточка со щеглом.
Так вот ее однажды схватил в лапы ястреб-тетеревятник. Он, конечно, сразу сообразил: что-то не так, но бросить клетку не мог — когти заклинило в проволоке. Метров двести с клеткой летел. А еще случай был — на земле к клетке с чижом подкралась мышеед-ласка. Сорока, бывает, поймается. Маленький сокол чеглок гонится за какой-нибудь птичкой и — смотришь — в сетке! Распутаешь, полюбуешься, и, пожалуйста, улетай. Радость не только в ловле, а в том, чтобы видеть, как все на свой лад живет-существует.
Второй ловец «слесарь на пенсии» Виктор Сергеевич Данилин с ниткой в зубах внимательно слушает размышления друга и молчаливо кивает: «Да, да, все так…»
— Беги-ка возьми. Кажется, дрозд залетел, — говорит обувщик. Слесарь, однако, бежать не намерен. Он не спеша идет к сетке, долго там возится и приносит птицу, названье которой я слышу впервые: журбай. «Это вид жаворонков.
Но поглядите, какая красивая пестрая голова. А петь начнет — всех забивает!»
— Ловля птиц — это страсть, — говорит, отхлебывая чай, обувщик. — Бывает, никакая сила меня в городе не удержит. Собираюсь и еду. Помните зиму 79-го — краска от морозов с трамваев слезала, воробьи в метро залетали. 42 градуса! А я ездил, ловил. И тем много птиц сохранил. Они ведь, случалось, на лету замерзали в ту зиму.
Ловля пташек — дело с виду нехитрое. И в самом деле наловить щеглов, чижей, зябликов, коноплянок можно немало. Но, как на рыбалке, один ловит плотвичек и пескарей, а другому щуку, сома подавай, так и тут — почетно поймать птицу неглупую, осторожную, редкую. Короля пения — соловья, по мнению моих знакомых, поймать проще простого. «Он себя голосом обозначит. А уж как его взять — каждому птицелову известно». Трудней поймать певцов рангом пониже, но осторожных — славку-черноголовку, дрозда, варакушку. Трудно поймать спокойного, несуетливого щура, клестов. Не всякому дано взять, например, дрозда черного — в подмосковных местах он редок. И только очень умелый ловец пообещает на рынке заказчику поймать иволгу. Очень красивая! Проходя по опушке березняков, стоит лишь чуть похоже посвистеть иволгой, и она откликается — «родичей близко не терпит». Но как поймать золотую, голосистую птицу? Обувщик признается: «За сорок лет только два раза ловил».
Но есть на Птичьем рынке какой-то Сергей — берется на заказ ловить эту птицу. И ловит. Выслеживает места, куда иволга в жаркое время пить прилетает. И тут, тщательно маскируясь, расставляет тенета. «Работа штучная, дорогая.
И время для ловли короткое. Иволги позже всех прилетают — с них начинается лето. И раньше всех улетают. Ловить надо, когда в гнезде еще птенчиков нет. Иначе — осиротишь… Так что очень непросто исполнить заказ».
Среди почетных заказчиков мои знакомые птицеловы называют спортсмена и писателя Юрия Власова, актера Георгия Жженова, кого-то из знаменитых врачей. Но обычно на рынке покупают щеглов, чижей, коноплянок — недороги, неприхотливы, легко переносят неволю.
Часов шесть просидели мы в апрельских заснеженных бурьянах. Поймали без малого три десятка щеглов, чижей, коноплянок, жаворонков. И уже у прощального костерка Валентин Михайлович Шориков поведал историю, подходящую для окончанья рассказа о птицеловах.
«Было это несколько лет назад. К деревне Матвеевской, по Курской дороге, приехал я ловить соловьев. Поймал четырех. И вдруг слышу пение, от которого даже остановился. Какое-то чудо! Чистота звуков, полный набор коленцев, очередность всего неслыханно четкая. Вот, думаю, для себя, для дома поймать. Вошел в деревню. Слышу, щелкает мой певец в черемуховом кусту садика у воды. Я попросился во двор к старушке. «Соловей-то, говорю, у тебя какой…»
«Да, милый, веселит душу уже пятый год. В сельсовет ходила, чтоб приструнили мальчишек с рогатками». Как же, думаю, соловья мне этого изловить? Попросил я старушку воды принести. Пока она, кряхтя, вышла из сеней с кружкой, я успел поставить лучок с насадкой из мучных червяков. Говорим со старухой, и вдруг слышу — щелк! Сработала западня. Когда хозяйку дома что-то отвлекло в сени, я подскочил к кусту и скорее добычу — за пазуху. Мой соловей! Как пел! Посадил его в клетку, а он, услышав вблизи соперника, и в клетке залился песней. Сердце у меня прыгало от восторга.
Приехал домой, не нарадуюсь — поет! Две недели я слушал. А потом вдруг стала меня какая-то грусть посещать. Представил я старый деревенский домишко, сад, куст черемухи, бабку на скамеечке во дворе. И вдруг почувствовал, что я ее обокрал. У нее, может быть, это была последняя радость в жизни. День, другой — места не нахожу. Решил: поеду, выпущу, перед старухой покаюсь. Но, как нарочно, дела из города не пускали. Мне было известно: соловьи находят родные места, и решил певца я выпустить прямо в Москве — будь что будет. А через несколько дней — вода подмывает — захотелось узнать: прилетел или не прилетел?
Сошел на станции — и прямо в деревню, к знакомому саду. И уже издали слышу — поет! Опять постучался в избу — воды попросил. «Поет, говорю, соловей-то…»
«Да, милый, опять запел. А недели две почемуй-то молчал. Голос потерял, что ли. И вот разыгрался. Вчера с другого конца деревни подружка приходила послушать».
Мысленно у старухи попросил я прощенья. И поехал домой счастливым. Вот такие дела случаются в жизни».
Фото автора.
Горилла спасла ребенка, упавшего сверху в каменный ров зоопарка… Рассказ о поразительной этой истории начнем издалека — с Камчатки и Африки.
Три года назад мы наблюдали летом медведей на знаменитом Курильском озере. Они ловят там рыбу. Жили мы в палаточном лагере.
Вечером, после фотосъемок и наблюдений, собирались все у костра, и тут однажды увидел я незнакомого худощавого человека лет шестидесяти. Бросив охапку хвороста, он представился:
— Джордж Шаллер…
— Уж не сам ли знаменитый?..
— Тот самый, — приветливо улыбнулся наш новый знакомый.
Джордж Шаллер… В мире биологов это звезда первой величины. Объездил всю землю. Выполнил много пионерских исследований в познании поведения разных животных, автор нескольких замечательных книг. У нас широкой публике известен книгой «Год под знаком Гориллы». На Камчатку прилетел, «чтобы заняться медведями».
Беседу вечером у костра начали мы с медведей, но постепенно разговор пошел о гориллах.
Шаллер был первым зоологом, прожившим год рядом с гориллами, и его описания жизни этих животных стали сенсацией. Многие годы рассказы о ближайших родичах человека леденили кровь: кровожадны, свирепы. Облик горилл этому соответствует. А Джордж Шаллер поведал: рассказы эти — досужие выдумки. Скрыто живущие в зарослях тропических африканских лесов гориллы — животные растительноядные.
Зубы-клыки у горилл есть, и, подобно шимпанзе, они, вероятно, способны прихватить в зарослях мелкую живность, но ни Шаллер, ни американка Дайон Фосси, наблюдавшая горилл вслед за Шаллером тринадцать лет, не увидели это ни разу.
Изначально немногочисленные, гориллы находятся сейчас на стадии исчезновенья с лица земли. Один из подвидов — горные гориллы — насчитывает менее трехсот особей, но и те сохранились лишь в малодоступных лесах на высоте более трех тысяч метров. Они постоянно страдают от браконьеров, от беспокойства многочисленных киногрупп, настойчивых туристов, от военных действий в этом районе.
Живут эти громадные, черные, с безволосыми лицами существа семейными группами. Во главе гарема — опытный сильный самец. Радом с ним — несколько преданных самок, подрастающие конкуренты самцы и молодняк.
Вожак — огромная обезьяна — весит столько же, сколько весят двое достаточно рослых мужчин, — 170 килограммов. Самки весят в два раза меньше. Большая сила предполагает бесстрашие. Гориллы, однако, пугливы и всегда спасаются бегством, которое прикрывают самцы.
Вожак при этом издает воинственный вопль и, как в барабан, бьет себя в грудь. («Эти звуки можно услышать за километр».) Назначение ритуала — напугать соперников из других групп, а также всякого, кто поднялся в наполненные туманами горные джунгли.
Все, кто решился к гориллам приблизиться или среди них оказался случайно, предупреждают: нельзя встречаться с обезьянами взглядом. Все животные прямой взгляд воспринимают как вызов. У горилл же этот момент имеет значенье особое. Шаллер и Фосси это подчеркнуто подтверждают.
Терпеливые наблюдения издали и постепенное приближение к группе горилл, подражанье их звукам «спокойствия», демонстрация питания травой делают наблюдателя «другом горилл». Дайон Фосси за тринадцать лет жизни среди горилл гор Верунга пользовалась полным доверием нескольких групп обезьян. «Некоторые даже с любопытством прикасались ко мне, пытались заигрывать, хлопая веточкой по спине. Одна горилла любила копаться в моем рюкзаке, с любопытством разглядывая фотокамеру, объективы, бинокль. В бинокль обезьяна, подражая мне, даже научилась смотреть, но подносила его к глазам обратной стороной и очень пугалась мгновенного и волшебного «удаленья» сородичей».
В каждой группе (от пяти-шести до десяти особей) царит порядок, строго оберегаемый вожаком. Своими правами миловать и наказывать, общаться с самками вожак ни с кем не поделится. Но и обязанностей у него много. Лишь увечье или старость заставляет патриарха уступить свой ранг более молодому. Вожаком может стать его собственный сын.
Замкнутая жизнь в группе приводит к кровосмешеньям с явными признаками наследственных дефектов — косоглазием, сросшимися пальцами. По этой причине гориллы давно бы вымерли, но эволюция позаботилась о механизме поведения, все же предупреждающем кровосмешенье. Во-первых, существует жесткое табу на спаривание сына с матерью, и, во-вторых, члены группы по сложным причинам могут покинуть сородичей, и с конфликтами либо без них примыкают к другому семейству.
Они могут потом встречаться с прежними из друзей, радоваться этим встречам, но вожаки не приветствуют беспорядочные общенья и стремятся их пресекать. Многие самки хранят верность своему повелителю до конца своих дней. И вожак это ценит. «Одну слабеющую от старости обезьяну вожак постоянно поддерживал — старался умерить скорость при переходах, останавливал группу, чтобы ослабшая могла отдохнуть, и на ночлег располагался радом, хотя давно уже не спаривался со старушкой».
Живут гориллы предположительно лет пятьдесят. Но болезни, простуды, междоусобные стычки групп и постоянные стрессы многим жизнь укорачивают. До восьми лет горилла — ребенок. После этого срока самка-горилла может рожать. Самцы созревают позже — в тринадцать лет. Для них наступает время либо оттеснить вожака, либо искать свое счастье в чужой группе или создавать группу новую, начав с малого: завладеть одной самкой. На голове, плечах, спине у самца со временем появляется некое подобие седины. Наблюдатели называют этих горилл «серебряноспинными». А для членов семейной группы — это знак мужской зрелости.
Малыши в каждой группе — предмет особой заботы матери, но также всего семейства, не исключая и вожака.
«Я однажды заметила: «серебряноспинный» щекотал малютку длинной травинкой. И это обоим доставляло явное удовольствие». Нежность. Но в то же время замечены случаи уничтожения малышей. Почему это происходит, пока не ясно: стресс, «выбраковка» слабых, домогательства самки самцом или что-то еще? Есть улики — убитого пожирают.
Обитают гориллы на облюбованном месте до тех пор, пока остается растительный корм. Поедают его не спеша, с отдыхом, совершая за день передвижения всего на четыреста — пятьсот метров. Молодежь при этом забирается на деревья и ведет себя с ловкостью циркачей.
Взрослые тоже могут забраться наверх, но чувствуют себя для этого грузноватыми — предпочитают кормиться и отдыхать на земле, делая из травы нечто, напоминающее гнездо.
В отличие от шимпанзе, умеющих при добывании пищи и столкновениях групп манипулировать палками, камнями, тонкими веточками, гориллам орудийная деятельность не знакома, что как будто ставит их в развитии несколько ниже шимпанзе. Но все наблюдатели сходятся во мнении: гориллы сообразительны, находчивы, любознательны, предсказуемы, недолго хранят обиды. Словом, это братья наши, хотя и не меньшие по комплектации.
Возможно, что обитанье в лесах, мокрых и сумрачных, сформировало облик самой крупной из обезьян. В отличие от резвых, веселых и плутоватых шимпанзе гориллы выглядят страшноватыми монстрами. И противникам эволюции, наверное, неприятно подумать, что человек и это «лесное страшилище» имеют один родовой корень.
И, наконец, история, случившаяся в позапрошлом году в Чикаго… Гориллы тяготятся неволей, но в зоопарках живут и даже размножаются. Приходится, правда, создавать условия, к которым они привыкают на воле. Висят в зоопарке лианы, из специального устройства время от времени льется «тропический дождь».
Этим желанным комфортом наслаждалась однажды девятилетняя горилла Винти. Она равнодушно поглядывала на толпу людей, стоявших возле ограды просторного обезьянника. Винти не ведала, что через десять минут она станет большой знаменитостью в человеческом мире.
Одна из матерей проглядела момент, когда трехлетний ее карапуз ускользнул и с проворностью обезьянки одолел метровой высоты бамбуковую ограду, возведенную вокруг бетонного рва, где ходили гориллы. На гребне ограды мальчишка не удержался и с высоты восьми метров упал на бетонные декорации скал. Все произошло так быстро, что люди пришли в себя, когда увидели лежавшее внизу, как кукла, окровавленное тельце в белых штанишках и красной майке.
— О, Господи, ребенок среди горилл! — закричала одна из женщин. Толпа пришла в ужас, мгновенно вспомнив «Кинг-Конг» и другие фильмы с обезьянами-монстрами. Мать мальчишки, потеряв сознанье, упала.
А что же внизу у горилл? Винти в этот момент искала блох в шерсти своего годовалого отпрыска. Она первой среди горилл увидела неподвижно лежавшее тельце и, не оставляя своего малыша, немедленно устремилась к мальчонке. С ужасом наблюдавшие это люди затаили дыхание. А Винти подняла мальчика и стала покачивать на своих волосатых руках.
Еще пять горилл во главе с огромным «серебряноспинным» самцом немедленно пожелали узнать о случившемся. Но Винти показала собратьям, что будет защищать малыша. И обезьяны остановились…
Пяти минут служителям зоопарка хватило, чтобы выручить мальчика из беды. И все закончилось благополучно — через четыре дня неосторожного шалуна вполне здоровым выписали из госпиталя. А Винти мгновенно стала мировой знаменитостью.
Ее биография такова: родилась в зоопарке, но скоро лишилась матери. Попечительство над малышкой взяла на себя медсестра Клара Джонсон. Как видно, воспитанье гориллы было разумным. В звездный час своей жизни она проявила сильный материнский инстинкт и спокойствие, которые можно в пример привести даже людям.
Фото из архива
С детства помню эти удивительные вечера в мае. Уже схлынуло половодье. Дни становятся все теплее. Появилась щетинка травы. Зеленый дым первой древесной зелени начинает густеть. И вот однажды тихим вечером, уже в сумерках, слышишь вдруг характерное гуденье. Жуки! Жуки летят на ивы со всех сторон.
На фоне быстро темнеющего неба их еще можно увидеть. А в потемках по звуку определяешь: летит… Кидаем вверх кепки, сбиваем желанного летуна веткой зелени, толчком стряхиваем с молодых верб.
Тихо, тепло. Лягушки квакают в темноте. А мы охотимся на жуков. Зажатый в ладони пленник приятно ее щекочет. Если поднести кулак к уху — слышишь веселящее сердце царапанье. А посадишь жука в спичечный коробок — царапанье уже гулкое. У лампы разглядываешь жука. Симпатичное существо — чистое, шоколадного цвета с белым пушком у брюха, цепкими лапками и какими-то странными щетками впереди головы. Ложишься в постель — кладешь коробок с жуком под подушку, но так, чтобы слышно было царапанье, и засыпаешь с воспоминаньем пережитого вечером.
В Палермо, итальянском городе, знаменитом сицилийской мафией, на важной международной встрече познакомился я с прокурором — человеком, кому законом предписана война с преступниками. Но главной темой нашего разговора оказались жуки, и не в переносном смысле (слово «жук» очень точно характеризует некоторых людей), а в самом обычном.
И я вдруг узнал: прокурор — страстный собиратель жуков. Было о чем поговорить! Я рассказал, как в детстве ловил майских жуков. Оказалось, эта радость мальчишек известна и прокурору. Когда кончились говорения в зале, мой новый знакомый сказал: «Едем ко мне домой!».
И я увидел коллекцию жуков прокурора. Несколько комнат в большом его доме были заставлены шкафами, а в них — несколько сотен выдвижных низких ящичков, а в ящиках — приколотые булавками жуки. Не помню, сколько тысяч их было. Но прокурор сказал, что частная его коллекция — вторая в мире по ценности.
«Сейчас я покажу общего нашего с вами любимца». И я увидел сухое, чуть полинявшее тельце майского летуна.
А потом увидел множество разных жуков. Увидел какую-то знаменитость величиною — с маковое зерно, но с усами, жука-голиафа величиной с воробья и еще большего — некоего «дровосека», положили карандаш рядом — жук оказался длиннее. Тут были жуки с хоботом, с рогом, с усами, вдвое превышавшими длину тела. Великое разнообразие форм, красок и величин! «Вот за этим я охотился в Альпах, за этим ездил в Бразилию, но большую часть получил, меняясь с такими же чудаками, как я».
— Вашей коллекции нет цены…
— Да, она действительно дорогая, — скромно сказал прокурор, — но всех жуков, увы, собрать невозможно.
Сколько их всего на земле? Открыто и описано энтомологами около трехсот тысяч.
Но каждый год открывают тысячи новых. Полагают, всего жуков на земле примерно полмиллиона видов. Среди этого сонма — жуки большие и малые, усатые и безусые, невзрачные и сверкающие, как драгоценные камни. Назовем лишь несколько личностей, характерных и многим знакомых.
В России счастливцы могли увидеть самого крупного из знаменитостей наших мест — жука-оленя. Увы, стал редок! Но там, где растут дубравы, можно увидеть на ветках двух «бодающихся» великанов. Каждый старается огромными рогами сковырнуть противника с дерева на землю. Жуки-усачи (когда бегают, отводят усы назад) — тоже древолазы и древогрызы. На деревьях же можно увидеть и синевато-зеленых маек. Многие знают, как они пахнут. Но они вдобавок и ядовиты — на руках могут возникнуть язвы. Однако летучие мыши, ежи и некоторые птицы поедают жуков без вреда для себя.
Глянем теперь под ноги. Красный в черных пятнышках жук под названием божья коровка известен каждому. Ценим человеком за поедание на растениях тли. Не скрытен. Не торопится убежать. «Это я, божья коровка!» — яркой окраской предупреждает о своих свойствах.
Птица, однажды жуком соблазнившись, вторично уже не клюнет — ядовит. На огороде божья коровка может встретиться с жучком, по родословной не здешним. Она покрупнее божьей коровки и тоже ярко окрашен: по темному — желтые полосы. Но этого щеголя огородники проклинают — может оставить без урожая картошки. А есть специалисты по хлебу, например, жук-кузька…
Что касается пищи, то, кажется, на любое органическое вещество есть потребитель среди жуков. Древесину грызут превосходно, корни растений личинки жуков объедают, нагуливая большое мясистое тело. Есть жуки-хищники, например, все та же божья коровка или (на юге) большие быстроногие жужелицы, способные сожрать и другого жука, и червя, и улитку. Жук-плавунец — водяной хищник: рыбу и любую другую живность ловит очень умело. Есть жуки, которым подавай лепестки цветов, а других интересует исключительно только навоз. Причем одни поедают его на месте (переверните палкой коровью лепешку — увидите), другие скатывают шары и, укрывшись от завистливых родичей, поедают свою добычу украдкой (жук-скарабей). Есть жуки-трупоеды и есть пожиратели только цветочной пыльцы, одним подавай свежую зелень, другие возятся в земляном перегное…
Как видим, любое «хлебное место» непременно какой-нибудь жук занимает. Все в природе утилизируется, перемалывается, возвращается в землю в соединениях, дающих новую волну жизни.
Сами жуки — тоже добыча вожделенная для очень многих: для птиц, ящериц, барсуков. Сбросят с жука хитиновое покрытие и едят. А то и вместе с броней потребляют — в помете барсуков, как драгоценные камни, сверкают временами надкрылья разных жуков.
Понятное дело, жуки, каждый по-своему, стараются от врагов увернуться — маскируются, улетают и убегают, прячутся в щели или же притворяются мертвыми — поди разыщи упавшего в траву жука-притворяшку.
Вернемся теперь к майскому обольстителю ребятишек. Вот он перед вами на снимке в увеличенном виде — глазастый, мохнатенький, с замечательными пластинчатыми усами. Этот обонятельный орган имеет пятьдесят тысяч чувствительных клеток, помогающих жуку на значительном расстоянии по запаху отыскивать себе подобных.
Майские «фестивали» жуков — не что иное, как свадьбы, где особи разного пола находят друг друга и спариваются. До первой зелени, пройдя стадию куколки, они тихо-смирно сидели в земле. И вот, словно бы по команде, вылет. Их может быть и немного. Но через три-четыре года повторяются вылеты массовые.
Бывает, полчища жуков облепляют деревья. И то, что радует ребятишек, совсем не радует садоводов и лесников. Прорва жуков на свадьбах пирует, и на этом пиру от деревьев остаются лишь голые ветки.
О числе жуков в годы массовых вылетов говорят такие вот цифры. В 1886 году в Саксонии (данные Брема) собрали и сожгли три тысячи тонн жуков (более миллиарда голов). В последние годы число жуков повсеместно снизилось — химикаты! Но в той же Саксонии уже в наше время собрали однажды восемь миллионов хрущей (так иногда называют майских жуков). Нетрудно представить наносимый этой армадой вред. К счастью, массовый вылет хрущей бывает не ежегодно, что объясняется циклом развития этого колоритного насекомого.
После майских гуляний жуки-самцы погибают. Самки тоже. Но перед гибелью они забираются в рыхлую землю и откладывают до семи десятков мелких яичек, из которых дней через тридцать — сорок появляются личинки и сразу же принимаются за еду. В отличие от жуков личинки обгрызают корни деревьев и делают это столь беспощадно, что дерево может засохнуть.
Садам и лесу личинки приносят больше вреда, чем сами жуки.
На хорошем корме личинка быстро растет и превращается в большое мясистое существо длиною в шесть сантиметров — в полтора раза больше жука. Такие находки в земле — пир для крота и радость для рыболова.
С холодами личинка забирается глубже в землю и замирает, а весной опять начинает обгладывать корни. Через три года грязновато-белое пухлое существо превращается в куколку, которая, в свою очередь, становится постепенно жуком. Дождавшись майского теплого вечера, жуки из земли выбираются и летят на свой свадебный праздник, длящийся около месяца…
Постепенно к жукам привыкают. Но первый их вылет всегда волнующ. Он совпадает с началом зеленой весны. Следите! Вылет жуков кое-где уже начался.
Фото из архива
Жизнь под луной
Весна и в Саяны в этом году опоздала. На горах лежал снег. Еловый лес при сиянии солнца казался нарисованным тушью, а березовый был прозрачен и чист. Весенние воды не замутнили текущего в Абакан Ерината. Но огород на склоне горы уже был без снега. От рыжей земли шел пар. По картофельным бороздам бегала, возможно, только что прилетевшая трясогузка, и над желтыми пуховичками ивы порхали нарядные бабочки.
— Это ты тепло нам привез! — по обыкновению шумно приветствует Ерофей и алюминиевым гребешком приводит в порядок косматую бороду.
Ерофей потерял ногу. И я впервые вижу, как трудно ему на протезе идти по талой, вязкой земле.
— Да, бегал когда-то лосем по этим местам, — говорит он, угадав мои мысли. — Но ничего, ничего, как-нибудь…
Второй мужик из встречающей меня троицы, с ружьем, патронташем и туго повязанной на голове от майских клещей косынкой, круглолиц и очень похож на гольда Дерсу Узала. Это художник из Харькова Сергей Усик. Обстоятельствами жизни он, так же как Ерофей, прибился к таежному очагу. Особо я расскажу об обоих. Главновстречающая тут — Агафья. Не грустна. Посвежела лицом. Но, как всегда, с ходу жалуется на здоровье.
— Ноги болят — то одна, то другая. И немочь…
На Агафье, как водится, резиновые сапоги и новая без воротника одежонка из серой материи.
— Плед-то помнишь? — Агафья с гордостью показывает черную подкладку самодельного пальтеца. В прошлом году я привез ей подарок шведки, читающей нашу газету, — шерстяной плед. Агафье он очень понравился. Зиму она укрывалась этой теплой вязаной шалью, а к весне приспособила для подкладки.
Ишо я стол новый сделала… повела показать свой столярный шедевр, прочно стоящий около печки на раскоряченных ножках.
— Агафья, ты все умеешь. А что ты делаешь с удовольствием и к чему душа не лежит?
Выясняется: любит собирать кедровые шишки, любит тесать топором, ножом что-нибудь резать. Ей одинаково хорошо удаются берестяные туески, ловушки для бурундуков и стоящие на двух столбах срубы-лабазы.
— Коз доить не люблю, — вдруг признается она, подумав.
Обходим с Агафьей двор. Все тут на месте. Белый козел, принюхиваясь, подозрительно смотрит на мир. Две козочки хрумкают ветки ивы. Кошка шмыгнула в лес из сеней. А собаки Ветка и Тюбик подобострастно валяются на земле, повизгивают, полагая: с приездом гостя перепадет им что-нибудь, кроме надоевшей картошки.
У курятника Агафья заговорщически манит пальцем и достает откуда-то сверху припрятанное яичко размером меньше, чем голубиное.
— Петух несется…
Ошеломленный столь необычным явлением, разглядываю яйцо.
— Агафья, петухи не несутся…
— А мой несется! Уже шестое из-под него беру. Желтка нет, один белок…
— Петух ни при чем. Это куры вводят тебя в заблужденье. И причины — в скудной кормежке.
Тут я вспоминаю об особом подарке, который вез из Москвы. Мой друг журналист Леонид Плешаков после рассказа о здешних курах, ворующих друг из-под друга яйца, почти год собирал яичную скорлупу. Агафье не надо было объяснять ценность подарка. Размяв в ладонях ломкий продукт, сыпем курам. В две минуты белый от скорлупы уголок во дворе становится чистым. Агафья соглашается: курам надо давать и другую еду, кроме зерна, но что касается мелких яиц без желтков, остается уверенной: это несется петух. Она уходит в избу и возвращается с берестяной коробочкой. Положив в нее вату, туда же кладет яйцо.
— Покажи знающим людям. Это — петух…
На мешок с гостинцами из Москвы таежные мои друзья глядели, как дети глядят на торбу отца, прибывшего с ярмарки. Когда гостинцы пошли по рукам, Ерофей зашумел:
— А мы?! Сергей, бери-ка ружье, вон там, в углу огорода, держатся рябчики. Я отправляюсь картошку варить, а ты, Агафья, хлопочи о березовом соке!
Оцинкованное ведерко белело возле крайней березы у огорода. Сок лился уже через край. День был жаркий. Напиться хотелось прямо на месте, но я уже знал: стороннему человеку прикасаться к ведру нельзя — «опоганенную» посуду придется выкинуть.
«Таежный квас» Агафья разливала по кружкам на столе, сооруженном перед избушкой, где живет Ерофей. Сверху, с конца огорода, послышались выстрелы.
— Три патрона извел, значит, хотя бы одного сбил, — сказал Ерофей.
Сергей вернулся действительно с одним рябчиком, и трое хозяев стали весело обсуждать, как лучше для гостя приготовить дичину.
Ужинали уже в сумерках. С заходом солнца сразу почувствовалось: зима из гор еще не ушла. Пришлось потеплее одеться и почаще бросать поленья в костер. Но пел уже соловей. Перекликались за огородом дрозды. И монотонно пикала какая-то из ночных птиц. Под эти звуки почти до полуночи шел разговор о том о сем — о новостях «из мира» и о том, что с прошлого лета случилось тут у Агафьи.
Осенью вертолет забросил Агафью на Горячие ключи, и она там жила три недели — «лечила суставы», оставив на хозяйстве Сергея.
Зима была малоснежная и суровая — в одной из ям померзла картошка, но было много ее в другой яме — хватило на еду и посадку. Огород со дня на день начнут лопатить, а картошка уже две недели прорастает, насыпанная на полу в избе у Агафьи. Домашняя живность осталась прежней, но Агафья колеблется: оставлять ли коз в зиму либо порезать? «Трудно заготавливать корм…»
В еде скудности не было. Картошки вволю. Есть запасы крупы. Регулярно пекут тут хлеб.
Поймали осенью и засолили несколько ведер рыбы. Яйца и молоко — лакомство. Охотой можно было бы добыть и мяса, но Ерофей с протезом по тайге не ходок, а Сергей — горожанин, у него охота получается только на рябчиков.
Мне Агафья в письме просигналила: «Батарейки для фонаря нужны. А свеч не вези. Лучше — подсолнечного масла». Опытным путем тут убедились: масло для лампочки с фитилем в два раза выгоднее свечей. К тому же маслом можно сдобрить картошку. Делают это, правда, лишь мужики. Агафья «мирскую еду» по-прежнему отвергает.
Мирская жизнь в этом краю всегда залетная, всегда случайная. При страшной дороговизне вертолеты изредка все же над здешней тайгой летают — на Горячие ключи привозят шахтеров, военные люди изучают следы паденья в этих местах одной из ступеней ракеты, пожарные изредка летом летают. Почти каждый вертолет непременно сделает крюк и сядет «возле Агафьи» хотя бы на час — кто навестить по дружбе, кто любопытства ради. Шум приближающегося вертолета тут всегда радует — можно перекинуться словом с человеком «из мира», о чем-нибудь попросить, передать письмецо.
За «отчетный год» из визитеров запомнились трое.
Один (слава богу, не с нарочной, а с попутной машиной) привез для Агафьи паспорт. Чиновники в Абакане, решившие, что жизнь человека без бумажки с печатью на этой земле немыслима, попали в неловкое положенье — Агафья паспорт взять решительно отказалась. А ведь было написано (при миллионных тиражах «Комсомольской правды»), что секта старообрядцев, к которой принадлежат Лыковы, со времен Петра Первого не приемлет ни бумаг, ни печатей, ни денег, ни какой-либо службы царям. В эти неприятия, правда, жизнь постепенно вносит поправки.
Картошку, которую стали насаждать при Петре, староверы бегунского толка называли «многоплодным блудным растением», а для Лыковых она стала главным продуктом питанья. В первые посещенья любопытства ради я показал Агафье и Карпу Осиповичу бумажные деньги — отшатнулись, как будто я достал из кармана змею. А в прошлом году три денежные бумажки Агафья приняла уже с благодарностью и в этот раз шепнула, на что потратила, — «привезли два мешка муки и сети для рыбы».
Хорошие воспоминанья о себе оставил тут кемеровский губернатор Аман Тулеев, заглянувший, облетая «епархию», в уголок хакасской тайги. Агафья расплылась в улыбке, рассказывая о разговорах с Тулеевым. Припомнила все, что расспрашивал он и что сама она говорила. Наверняка хорошо уже понимая, кто есть такой «губернатор», Агафья явно для удовольствия еще раз услышать, как велика должность у нового ее друга, попросила и меня объяснить мудреную службу. «Хороший человек, добрый…» Чтобы эти свои слова подтвердить, Агафья принесла к костру из избы послание от Тулеева к 8 Марта.
Попутный вертолет доставил конверт заранее вместе с букетом цветов. Это Агафью растрогало и удивило: «Зимой — цветы…» Посланье она прочла нам внятно, даже торжественно, явно гордясь новым другом.
— И еще прилетал сюда Макаревич, — сказал Ерофей. — Прилетал поглядеть на Агафью.
Кто такой Макаревич, Агафья, конечно, не знала. Мужики же по поводу этой встречи, видно, в который раз пошутили: «И звезда с звездою говорит».
Сложно устроена жизнь. Макаревича в Абакане и Новокузнецке хватали, наверное, за полы поклонницы, просили автографы — звезда!
А сам Макаревич пожелал увидеть Агафью — тоже в некотором роде звезду. И неизвестно еще, какая из этих звезд на небосклоне известности более яркая.
Сознает ли Агафья необычность своего положенья? Вполне сознает. Думаю, отчасти по этой причине несет она тяжесть таежного одиночества — не переселяется к родственникам. Там она будет как все. А сюда к ней даже вот губернатор цветы прислал.
Ну а два мужика, как они оказались тут, при Агафье?
Ерофей, потеряв ногу, в нынешней жизни, при жалкой пенсии и неполадках в семье, вынужден был мучительно размышлять: куда прислонить голову?
Оглядываясь на прожитое, лучшие свои годы он видел в этих таежных местах — работал бурильщиком, охотился, двадцать лет состоит в дружбе с Лыковыми, много сделал, им помогая. И потянуло Ерофея в тайгу.
Без ноги таежник почти беспомощен. Это Ерофей хорошо понимал и два раза прилетал сюда осмотреться, себя испробовать. «На стажировку», как он пошутил в разговоре. И вот перебрался сюда на житье. А чтобы было житье осмысленным, решил пчеловодством заняться. Побывал у горных пасечников, прочитал кое-что и прошлой осенью явился сюда с пятью ульями. Тут зимовал. Сам выдюжил, а пчелы — нет. В зиму по незнанью или по недогляду пчелы пошли с запасом падевого меда. А это, пчеловодам известно, негодный корм для зимовки. Пчелы погибли. Только в одном улье теплится какая-то жизнь, и я застал Ерофея за тревожным наблюдением: будут пчелы летать или нет? Нужна ему матка с расплодом. Понимая серьезность его положения, обещал я добыть ему матку и переправить. (И все получилось. Сразу я позвонил в Абакан Николаю Николаевичу Савушкину. Он съездил в Шушенское к знакомому пчеловоду А. Н. Зиненко. Добрый человек, узнав, в чем дело, сказал: «Берите весь улей!» И успел уже Николай Николаевич переправить улей по назначенью.)
В тяжелом положении Ерофей. Несчастья почти всегда толкают человека к богоискательству. А тут и искать нечего: Агафья — агитатор очень настойчивый. Уже отпустил Ерофей Сазонтьевич «староверческую» бороду, уже внимательно слушает толкованья Агафьей книг.
Полное обращенье в «истинное христианство» задерживается пока вольным, «мирским» обращением Ерофея с посудой. Но, кажется, он уже на твердом пути в староверы.
Сергея-художника тоже прибило сюда мутной волной нынешней жизни. Учился в Харькове живописи, потом занимался коммерцией, но сильно был ею ушиблен и решил «оттаять» в тихом, спокойном месте. Свою часть таежного хлеба зарабатывает картинами, которые пишет на сколках кедра. Одну подарил губернатору. Тот не захотел оставаться в долгу и снял с руки дорогие часы. Сергей показал мне их с гордостью.
Сюда первый раз по тайге художник пришел пешком, чем сразу расположил к себе и Агафью, и меня тоже. Зная, как труден путь сюда по горам, я стал расспрашивать, как все было, но Сергей ничего особого в семидневном одиночном переходе не видит. «Детство прошло в Иркутской области. Тайгу я знаю с пеленок, причем тайгу северную, более суровую, чем здешняя».
Как прожила троица год? Нормально, притом что во всякой маленькой группе людей в изоляции почти всегда возникают трения, часто с драмой в конце. Трудовые обязанности тут поделили в соответствии с силами и здоровьем.
Сергей, как самый крепкий, помогал Агафье ставить ловушки на рыбу, носит воду с реки, участвует в огородных делах, добывает корм козам.
Агафья хотела, чтобы Сергей коз еще и доил, но тот уклонился: «Все-таки не мужская работа, да и краски забывать я не должен».
Житье коммуной для троицы невозможно. Мешают религиозные тонкости, разные вкусы в еде, привычки. Каждый печет свой хлеб, варит свою кашу, по трем тропинкам в разные стороны ходят в тайгу по нужде. Живут в трех хижинах. Поначалу мужики обосновались в одной, но разные характеры и привычки скоро дали о себе знать. После откровенного разговора разошлись, не испортив важных тут дружеских отношений. Сергей поселился в срубленной у реки баньке. Ерофей остался в избе. Надолго задержаться тут мужики не планируют. Сергей собирается жить до зимы, Ерофей судьбу свою хочет связать с пчеловодством, будет искать для этого подходящее место в горах и надежного компаньона. А пока живут, как трое хуторян, — ходят друг к другу в гости, делят труды и заботы.
Агафья потихоньку мне на соседей, ворча, пожаловалась. Но, зная лыковский непреклонный характер и строгость лыковской веры, этим, по большей части смешным, претензиям можно было лишь улыбнуться.
У костра вечером, перебивая друг друга, «хуторяне» рассказывали о визитах к жилью обитателей здешней тайги. Животные почти не встречаются тут с человеком, и жилье со специфическими запахами и звуками останавливает их вниманье. Медведи постоянно ходят вблизи, появляются даже на огороде. К счастью, этого зверя легко напугать. И Агафья повсюду развесила красные тряпки, ведра и прохудившиеся кастрюли, чтобы немедля можно было ударить в набат. «Они усираются…» — простодушно рассказывает Агафья о реакции медвежьего организма на внезапный испуг.
Кроткая кабарга минувшей зимой, забредя на усадьбу, долго по ней ходила, зашла, по следам было видно, даже в предбанник к Сергею.
Ястреб ухитрился уволочь курицу со двора. А филин порешил кошку. Мне показали дерево, на котором филин любит сидеть. Как сцапал он ночью кошку, никто, конечно, не видел. Кости ее и перышко филина нашли на камнях у реки. Теперь Агафья каждый вечер созывает кошек под крышу, соблазняя их молоком.
И неделю не страх, а нечто вроде развлечения в монотонно текущую здешнюю жизнь в январе привнес откуда-то вдруг появившийся волк. Агафья увидела его из окошка — «Упирался, тянул зубами из-под лабаза мешок с овсом» — и сейчас же постучалась в избу Ерофея. Тот успел пристегнуть «люминевую ногу» и вышел с ружьем к обрыву. Но патрон оказался заряженным дробью — с расстояния в двести метров выстрел зверя лишь напугал.
Волк убежал, но снова вернулся и опять почему-то к мешку с овсом. Ерофей снова «дал выстрел», но зверь продолжал рыскать поблизости. Ночью во дворе он копался в помоях, гремел кастрюлями, не обращая вниманья на неистовый лай собак. На речке волк сдернул с проруби старое одеяло (Агафья кладет его, чтобы прорубь не замерзала). Неделю продолжалась опереточная осада жилья странным зверем. «Когда пилили дрова — жгли костер для острастки. Вечером я выходила во двор с фонариком». Странный волк исчез так же неожиданно, как появился.
У костра говорили еще о разных зверях и птицах. Самыми ненавистными для Агафьи были всегда тут норки («поганят в ловушках рыбу»), кедровки (конкуренты по сбору орехов), бурундуки и кроты (а может быть, водяные крысы?), для которых очень привлекателен огород. А любимцы тут — трясогузки (раньше всех по весне появляются) и «польские петушки». По описанию и по звукам, какие изобразила Агафья, я понял: залетают в тайгу удоды.
А поздно вечером, когда луна выплыла вверх из-за кедров на простор неба, Сергей сбегал вниз в свою баньку и вернулся с трубой-телескопом. В середине зимы на месяц Сергей удалялся в свой Харьков. Вернулся с гостинцами и вполне серьезным прибором для гляденья на небо. Момент опробовать телескоп был выбран удачно. Потеплело, чистое майское небо было усыпано звездами, а луна царствовала над погруженной в темень тайгою. Сергей укрепил телескоп на треноге, и мы, мужики, по очереди стали разглядывать сверкавший, как начищенный медный таз, лик ночного светила. Сергей менял окуляры, и при самом большом приближении можно было разглядеть у края луны бородавки пологих гор с тенями от них. Агафья глядела на нас снисходительно, как на шаливших мальчишек. На предложенье взглянуть — колебалась, прикидывая: не грешно ли? Все-таки соблазнилась. Рост в глазок окуляра заглянуть не позволил. Пришлось принести большую кастрюлю и поставить вверх дном.
С минуту Агафья молча разглядывала в сто раз приближенную к глазу луну и спрыгнула с кастрюли разочарованная: «Лика нету!»
Из объяснений мы поняли: на листе какой-то молельной книги Агафья видела рисунок луны в виде женского лика с лучами. Этот лик она и надеялась разглядеть в телескоп. А лика не было. «Может, еще поглядишь?» Агафья немедленно согласилась. Но опять спрыгнула с кастрюли уже уверенная: «Обман. Лика нету!»
Ночевать Агафья меня пригласила в свою избу, постелив на полу рядом с россыпью прораставшей для посадки картошки. Перед сном она долго молилась, а потом вдруг перенесла масляный светильник в угол с книгами и стала что-то усердно искать. «Вот!..» — наконец сказала она обрадованно и положила передо мной раскрытую в нужном месте старинную книгу. И я увидел луну в виде круглого женского лика.
Агафья была убеждена: игрушка Сергея вводит в обманное искушенье. На самом деле луна такая, как нарисовано в книге.
В подобных случаях объяснять что-либо Агафье бессмысленно, и я перевел разговор на дела огородные. Но собеседница опять вернулась к луне. «Лик должен быть! И что будто бы ездили по луне и ходили — тоже обман». В полном соответствии со здравым смыслом Агафья объяснила мне, почему этого никак не могло быть.
«Где это видано, чтобы люди, как мухи, ходили кверху ногами! Они упали б на землю».
Лунный светлился в окошко. Весенняя, залетевшая в избу днем бабочка дремала на туеске у масляного светила. Часов до трех мы говорили о таежном житье-бытье. Агафья вставала с лежанки — открыть двери мяукавшей кошке, шепотом начинала читать псалтырь. Наяву, во сне ли я слышал негромкие слова веры, границ не имевшей: «Лик должон быть…»
Утром разбудил меня грохот. Поскрипывала избушка, дребезжали стекла в оконцах.
Я взглянул на часы: в соответствии с расчетами через семь с половиной минут после запуска с Байконура над затерянным в тайге обиталищем человека пролетела ракета «Протон». Вторая ступень ее, войдя в плотную атмосферу, на большой высоте взорвалась. Не залаяли привыкшие к небесному грому собаки, не удивилась Агафья. Только Ерофей постучал в дверь: «Слышали, полетела! Я пошел чай кипятить».
Где-то «в миру» дела шли по плану. Полетела ракета, значит, сегодня прилетит сюда вертолет с учеными — брать землю для пробы с огорода Агафьи, с косы у речки, в лесу под кедрами.
Дело это у химиков занимает десять — пятнадцать минут, и надо быть с рюкзаком наготове, иначе можно засесть тут на месяц, а то и на два.
Сидя у рюкзака, мы с Ерофеем вспомнили: двадцать лет назад ровно, летом 1978 года, Лыковы были в тайге обнаружены. Летал самолет над этим районом — искал место, где высадить геологов, и увидели летчики на склоне горы картофельные борозды… Двадцать лет! Сколько с тех пор воды утекло в Абакане!
Агафья рисует
Собираясь к Агафье, я положил в рюкзак стопку хорошей бумаги и несколько черных карандашей-фломастеров с надеждой на эксперимент рисованья, не зная, впрочем, как к этому отнесется 52-летняя таежница, никогда не рисовавшая даже прутиком на песке.
И вот подходящий момент. Ждем вертолета, но не знаем, когда он появится. Понимая, что творчество — процесс интимный, я попросил Сергея и Ерофея заняться чем-нибудь у костра, а Агафью пригласил сесть к столу.
— Пишешь ты хорошо, — сказал я, зная, что Агафья уменьем писать гордится. — А попробуй-ка рисовать…
— А это что?
Я взял фломастер и нарисовал хорошо тут известную птицу.
— Кедровка… — улыбнулась Агафья.
— Вот и ты нарисуй…
Свое «произведение» я убрал, чтобы избежать копирования. Агафья не очень уверенно изобразила птицу. На кедровку она походила лишь отдаленно, но рисунок был, несомненно, интересней, чем мой.
— А теперь нарисуй-ка серп… чайник… ножницы… — Я называл то, что попадалось в избе на глаза, и Агафья уже с заметным азартом изображала привычные ей предметы. Посмеиваясь, по собственной инициативе нарисовала она железную печку. Чтобы не было никакого сомненья в изображеньях, Агафья каждое подписала.
Больше всего хлопот художнице доставило висевшее на стене ружье. Агафья подошла его разглядеть и потом уж, по памяти, изобразила нечто похожее на мушкет, но с надписью «руже».
Следующая ступень урока: рисовать то, чего в избе не было, но что Агафья все-таки хорошо знала.
— Ну нарисуй рыбу…
К моему удивленью, рыба появилась на листе без затруднений и в полминуты. И репу, и «кедру» нарисовала Агафья легко и скоро.
— А вот ты рассказывала: филин часто сидел на сушине…
У филина Агафья почему-то не знала, с чего начать.
— Ну что у него больше всего запомнилось?
— Глаза и уши.
Нарисовала сначала глаза и уж вокруг них — все остальное. Примерно так же изображался лось. Агафья сказала, что у лося длинные ноги и большой-большой нос. Это и было запечатлено на бумаге. Немного подумав, Агафья пририсовала раздвоенные копыта. А когда я сказал, что у лосей бывают больше, как у маралов, рога, Агафья сказала, что с большими рогами лосей не видела, а видела с маленькими, «как палочки».
Потом мастерица легко изобразила трубу, даже дым из трубы не забыла. Но стена избы была белым квадратом. Мы вышли наружу взглянуть на постройку, и я показал Агафье рисунок.
— Чем отличается?
— На избе видно плахи…
— Нарисуешь?
Нарисовала. И еще, без большого труда, нарисовала собаку у будки и солнце в смешных волосьях лучей.
На предложение нарисовать, что хочет сама, Агафья молча изобразила старообрядческий крест, холмик над ним и подписала: «Могила».
— Думаешь об этом?
— А как не думать? Жизнь ведь не бесконечна. — Но говорила это художница без горечи, без унынья, и вслед за крестом взялась рисовать петуха, но задумалась в затруднении.
— У него что главное?
— Хвост, гребешок…
— Ну вот и действуй…
Я не мог сдержать восхищенья за минуту нарисованным петухом. Для первого урока это был безусловный шедевр.
— Сам Пикассо позавидовал бы…
— Это кто ж — Пикассо? — осторожно спросила Агафья и, не дожидаясь ответа, сделала на листе подпись, поясняющую, кто и когда это все рисовал.
Два часа сидения за столом пролетели мгновенно. Я не скупился на похвалы, но Агафья и без них чувствовала, что сделала что-то для нее самой интересное. С улыбкой разглядывая листы, сказала:
— Баловство, а какая-то благость в ем.
Это было сказано искренне. И впервые за шестнадцать лет наших встреч Агафья не пугалась фотоаппарата и даже поправила платок, когда я об этом ее попросил.
Когда мы вышли «на публику», мужики — Ерофей и Сергей — потребовали немедля им все показать.
— Ну вот, появился у меня конкурент, — улыбнулся Сергей.
Ерофей же пришел в обычный шумный восторг.
— Я ж говорил: она все умеет! Немного ее подучить, Маргарет Тэтчер переплюнет.
Я попросил Сергея нарисовать все, что нарисовано было Агафьей, и сам тоже изобразил топор, ножницы, репу…
Мы сравнили и переглянулись. Наши с Сергеем рисунки были, конечно, более ясными и понятными, но скучными, как в книжках для раскрашивания. А в том, что сделала за два часа Агафья, было что-то заставляющее с любопытством разглядывать каждую черточку.
Кто-то сказал, что в любом человеке живет художник. Проба способностей проходит обычно в детстве. Вот так же, как Агафья, многие малюют в первом — во втором классе. Умные родители сохраняют рисунки, чтоб показать потом уже взрослому человеку: вот гляди, как ты нарисовал корову, зайчика, самолет, Деда Мороза.
Для Агафьи это проба способностей опоздала на четыре с половиной десятка лет. На свои рисунки она смотрела с любопытством ребенка и с улыбкой уже много пожившего человека.
С Сергеем и Ерофеем мы несколько раз переложили листы. Агафья наблюдала за нами, смущенно покусывая кончик платка.
Фото автора.
— Ну что, поедем? — вместо приветствия говорил Сашка, когда я летом появлялся в Воронеже.
Поехать хотелось, но все как-то не выходило. А соблазн был велик. Александр уверял, что ловит рыбу без всяких снастей — руками!
— Ну как же ты это можешь?
— Да вот так! — Сашка изображал, как действует он в воде, как ловко хватает рыбу и кидает на берег. Пантомима получалась занятная, если учесть, что телом приятель мой походит вовсе не на угря, а скорее на плотного неуклюжего карася.
— Понимаешь, первобытный народ до изобретения всяческих рыболовных премудростей, несомненно, рыбу ловил руками. Слово «ловкий» идет оттуда, из пещерных времен, — философствовал Сашка — Александр Елецких, журналист в нашем воронежском отделении «Комсомолки».
Июньская жара этого лета ускорила проверку Сашкиных россказней.
— Ну что, едем?
— Хоть сейчас!
И мы поехали на речку Олым, мирно текущую в Дон по липецким землям.
А теперь дадим слово щедринскому премудрому пескарю. (Слово «пескарь» сегодня пишется с буквой «е» — дескать, живет на песке. Но великий сатирик названье рыбешки почему-то писал через «и» — пискарь.) Вот что старый пескарь говорил в назидание молодому, жалуясь на тысячи всяких опасностей, подстерегающих пескаря. «А человек? — что это за ехидное создание такое! Каких каверз он не выдумал, чтобы… пискаря… погублять! И невода, и сети, и верши, и норота, и, наконец, уду!.. Пуще всего берегись уды! — поучал умудренный жизнью пескарь, — потому, что хоть и глупейший это снаряд, да ведь с нами, пискарями, что глупее, то вернее».
Премудрый пескарь не мог перечислить всего, что выдумал человек, помимо всем известной уды. Вслед за ловлей руками стали бить рыбу, наверное, острогой — очень простое, надежное дело при наличии рыбы! Еще один древний снаряд, изобретенный, подобно луку, одновременно во многих местах земли, на Руси называется «мордой». Эта плетеная из хвороста снасть имеет на входе уходящую внутрь воронку — туда зайти просто, оттуда — нет. Снасть безотказная, но при нынешней «честности» человека применяется редко — всяк ловушку может опустошить.
Таежница Агафья Лыкова этой помехи не знает и успешно ловит хариусов плетеной из красного тальника «мордой».
Древняя штука — сеть. Тут рыба либо запутывается, либо при ячее очень мелкой попадает в мотню («мешок») снасти под названием бредень. Ловят еще «пауком» — опускают в воду на жерди квадратное полотно сети и, время от времени вынимая этот снаряд, кое-что из воды достают. У нас на Усманке так ловили весной при мутной воде, а во Вьетнаме, я наблюдал, «пауками» громадных размеров промышляли серьезную рыбу.
Уда — снаряд тоже древний. В раскопках находят костяные крючки. На месте Старой Рязани я видел крючки, кованные кузнецами.
Нынешняя удочка от древней в принципе не отличается — леска, крючок, поплавок, удилище. Но в то же время древняя удочка по сравнению с нынешней все равно что камера-обскура и современный фотографический аппарат — крючки невиданной прочности и остроты, леска — хочешь на пескаря, хочешь на пудовую рыбу, удилище — не ореховый и не бамбуковый стебель, а чудо нынешней химии: дугой согнется и не сломается.
Удочка — самый известный, самый распространенный рыболовный снаряд. Но, изучая повадки рыб, люди изобрели множество разных других ловушек, снастей и приемов. Ну, например, на Севере по первому льду охотятся с колотушкою на налимов. Рыбу хорошо видно.
Стукнул по льду и — быстренько делай прорубь, забирай оглушенную рыбу. А летом в жару волосяной (из хвоста лошади) петлей мальчишками мы ловили разомлевших в теплой воде щурят. Древним самоловом щук можно считать жерлицу — рогатку с намотанной леской и живцом на крючке.
Некоторых животных используют на рыбалке. В Ленинградской области, помню, лесник, у которого я гостил, выпускал к пруду прирученную выдру, и она за три-четыре минуты ловила рыбы столько, что мы могли хорошо пообедать. В местах, где водятся прекрасные рыболовы-бакланы, их приучают служить человеку. Перетянув шею птицы веревочкой или резинкой, ее отпускают. Не в состоянии проглотить пойманную рыбу, баклан несет ее в лодку, приученный получать рыбу лишь после успешной работы…
Все хитрости в охоте на рыбу перечислить немыслимо, но одна достойна вниманья особого — ловля сазанов на пуговицу. На конец лески рыбак укрепляет ниткой или резинкой кусочек подсолнечного жмыха. Рядом с этой приманкой еще на одном поводке болтается обычная пуговица, лучше всего металлическая, от солдатской шинели. Привлеченный запахом вкусной еды, сазан подплывает к жмыху и начинает его сосать. А пуговица на другом поводке, увлекаемая теченьем, стучит сазану по жабрам. Сазан это терпит какое-то время, но потом непременно пожелает узнать: что же это за штука ему мешает? Втягивает сазан пуговицу в рот, убеждается в ее несъедобности и, надо полагать, с отвращеньем выбрасывает изо рта.
Если бы выплюнул — беды бы не было. Но сазан выбрасывает несъедобный предмет, приоткрыв жабры, и оказывается на кукане. Чем больше он рвется, тем крепче держит его самолов, придуманный, как считают, китайцами.
Тут и поставим точку в рассказе о всяких хитростях рыболовства. Вернемся к самому первобытному — ловле руками. Многие знают: можно поймать руками налима. В жаркие дни хладолюбивая рыба забивается в тень под кусты, под коряги, в береговые норы. Но в корягах эту речную родню трески поймать непросто.
Перечитайте чеховский рассказ «Налим», и вы узнаете, как четверо мужиков, включая барина, под крики «за зебры его, за зебры!» упустили добычу. А как же Сашка «белую» резвую рыбу ловит руками?
Река Олым изнывала от июньской жары. По брюхо в воде стояли коровы. Пастух, забыв обо всем на свете, прямо в портках и линялой синей рубахе предавался купанью.
— Как вода?! — крикнул Сашка.
— Парное молоко! — отозвался пастух.
— Ну и начнем…
Широкий, но не глубокий Олым опушают кусты лозняка. Там, где кусты сочетаются с обрывистым берегом, и надо искать удачу. Голый Сашка, в зеленоватых трусах распластавшийся под кустами, походит на крокодила, плывущего под водой к жертве. Но крокодил тих, а Сашка бултыхает ногой. Из практики Сашка знает: рыбы, стоящей в холодке под кустами, не убегут, а уткнутся в обрывистый берег. Если есть в нем промоины, то и в них заберутся. Вот тут и можно их без всяких снастей — руками…
Но как дотянуться под коряги? Сашка терпеливо раздвигает подводную часть кустов, заныривает, пыхтит, что, как видно, ему помогает, и вдруг вполголоса говорит: «Есть!». Я вижу: в руке у него гнется серебристый, сильный голавль. Через минуту-другую над водой поднимается рука с целым пучком плотвичек.
Я не выдерживаю и тоже устремляюсь под тень кустов. И, поразительное дело, немедля из промоины в береге достаю с ладошку язя. Все было, как и рассказывал Сашка. Коснувшись рыбы рукой, надо цепко ее хватать. «Не ищи жабры — уйдет! Хватать надо, хватать!». Для хватания Сашка на безымянном пальце правой руки, было время, отращивал даже ноготь.
И хватка у него моментальная. Опять улыбаясь, показал в кулаке пучок плотвичек, потом карася, голавля. У меня же реакции не хватает.
Путаюсь в зарослях, и рыба от руки моей не «отходит чуть в сторону», как у Сашки, а спасается бегством. Все же азартное дело — нащупать в воде что-то живое. В какой-то момент упускаю крепко толкнувшую меня в подбородок большую рыбу. «Не огорчайся! — пыхтит наставник. — Наше дело: щупать, щупать и щупать!». С этими словами Сашка выхватывает еще одного средних размеров голавлика, и мы вылезаем на берег погреться и зализать раны, полученные в корягах. Сашка весь в кровавых царапинах. И я теперь понимаю, почему большая часть человечества предпочитает извлекать рыбу из воды не руками, а всякими хитроумными средствами, обретаясь на берегу.
Но Сашка верен первобытному способу. Отдохнув, он снова лезет в коряги, в процессе лова объясняя повадки рыб. «Плотва — дурра. Ее коснешься — только подвинется. Налим понимает, что его, скользкого, из коряг вытащить трудно, и забивается в них так, что не за что ухватить.
Сазаны, когда их коснешься, почему-то частенько ложатся на бок. А караси норовят под пузом у тебя в песок закопаться. Тут я их очень даже свободно беру. Чаще всего почему-то попадаются голавли. Может быть, потому, что в Олыме — это главная рыба».
Сашка ловил голавлей весом более килограмма. Поймал однажды, если не врет, окуня в полтора килограмма. Налимы, жерех, язи и плотва — обычны при этой ловле. Но случались и неожиданности, способные напугать.
«Однажды схватил ужака. И случай особый: полагая, что взял налима, вынул… ондатру».
Лазаем под кустами часа четыре. Любопытство уже притупилось. Пора бы, закусив, домой собираться, но Сашке хочется поразить меня какой-нибудь крупной рыбой. «Куда тут все подевалось?!» — кричит он сидящему в тени дерева пастуху. «Куда подевалось… — меланхолично отвечает пастух, не прерывая заплетанье кнута. — Вчера с электроудочкой проплывали…».
Сашка, услышав это, художественно в несколько этажей матернулся. А когда садимся перекусить, рассказывает, какая это повсеместно ныне распространенная напасть для всего живого в воде — электроудочка. «Мы на двух полюсах.
Я вот весь подранный, даю рыбе много шансов спастись. А там — надавил кнопку, все кругом мертвое: рыба, лягушки и даже козявки. Что делать?». Соглашаемся: надо об этой страшной «удочке» написать. Ну а дальше? Кто сегодня даст укорот потерявшему всякую совесть двуногому существу, овладевшему электричеством и всякими чудесами, позволяющими долететь даже к Марсу, но не щадящему ничего живого рядом с собой? Сашка опять трехэтажно ругнулся и позвал пастуха. «Возьми, отец, на уху.
Килограмма четыре поймали. А ведь, бывало, за час тут ловил по ведру…».
Тихо продолжает течь в Дон неглубокий Олым. Парит над водой коршун. Кричит в лугах коростель, и щелкает кнутом, выгоняя коров из воды, в драной рубахе пастух. «Дай-ка еще минут двадцать полажу…» — Сашка спускается в воду и, пока мы возимся у машины, кряхтит под кустами и передает пастуху на кукане еще с десяток рыбешек.
Фото автора.
Заголовок этот — интрига, имеющая отношение к сути беседы. Скажем об этом в самом ее конце. Теперь же напомним: все живое в мире имеет средства общенья с себе подобными и реагирует на проявления окружающей жизни.
У разных животных доминируют разные чувства. У насекомых важную роль играют запахи. Или, например, регулируется сложная социальная жизнь у пчелиного улья. Запахи (феромоны), идущие от матки, заставляют пчел интенсивно выполнять ту или иную работу. Запах тревоги, идущий от прихлопнутой вами вблизи улья пчелы на руке, будет услышан, и вам придется спасаться от разъяренных пчел: они скопом бросаются защищать свое кровное — мед.
Самец одной из ночных бабочек в брачную пору по запаху за несколько километров находит себе подругу.
У крупных животных запахи тоже играют огромную роль. По запаху следа хищник находит добычу. Запахом мочи и выделеньем желез животные метят свою территорию, на заметных местах оставляют пахучие метки, по которым заинтересованные могут узнать много важного о тех, кто оставил «справку».
При встречах животных запахи продолжают играть свою роль, но тут начинает работать и еще одно чувство — зрение. Поза животного, его мимика многое могут сказать другому животному. Хвост трубой означает: «Я тебя не боюсь!» Поджатый хвост — знак страха. Поднятая вверх губа, обнажающая клыки, — угроза.
Эта мимика столь характерна для демонстраций агрессии и угрозы у ряда млекопитающих, что, наблюдая, например, волка с приподнятой верхней губой, прямо-таки ждешь, что он скажет: «Ну, шта!..» Противник равной силы может также показать зубы, и тогда возможна грызня. Но слабый немедленно примет позу подчинения и покорности — повалится на спину и подставит сильному глотку. Эта поза останавливает агрессию.
Можно вспомнить много других интересных примеров, побуждающих животных действовать так или иначе при виде друг друга. Прыжками, как это делают антилопы спрингбоки, соплеменники предупреждаются об опасности, позы и мимика — важные части брачных ритуалов, молодняк наблюдает, как скрадывается добыча.
И так далее. А там, где видимости нет (в лесу, кустарниках, травах), все живое доверяется слуху, и все подает о себе голос. В кустах страстной трелью рассыпается соловьиная песня. Как бы нашла подруга возлюбленного, как бы другой соловей узнал, что территория занята, если б не эти трели! То же самое — у сверчков, у токующих филинов, ревущих оленей, скрипящих коростелей, «считающих годы» кукушек…
В процессе эволюции почти все живое «обрело ухо» — использует колебание частиц воздуха (и воды!), чтобы дать знать о себе, найти партнера, услышать опасность и обнаружить жертву. Чувствительная возможность слуховых аппаратов бывает очень высокая. Сова, установлено опытами, даже без зренья, на слух хватает добычу. Лисица, пробегая по полю, за двадцать метров слышит возню мышей и безошибочно устремляется в нужную точку. У лисы фенека, живущей в пустынях, уши невероятно большие. Они так же, как, например, у слонов, важны для тепловой регуляции. Но большое ухо повышает и слышимость.
Приложите ладонь к ушам, и вы убедитесь: этим простым приемом можно втрое усилить слышимость. Не случайно старушки на светские рауты раньше приносили слуховые рожки, не случайно у Циолковского, страдавшего глухотой, в доме-музее мы видим жестяные раструбы, а в начале войны, когда еще не было локаторов, специальные команды «слухачей» с помощью огромных агрегатов-раструбов ловили гул приближавшихся самолетов.
Кабанам и лосям тоже важно загодя, по слуху, определить, откуда исходит опасность. Я видел однажды в бинокль, как воронка уха у лося поворачивалась в разные стороны.
Когда-то и человек мог так же шевелить ушами. У некоторых людей эта способность как атавизм сохранилась.
Обитатели леса прислушиваются ко всем многочисленным звукам. Застрекотала сорока, крикнула сойка. Все, кто слышит, немедленно остановятся оглядеться, прислушаться, ноздрями потянуть воздух. Важно точно определить: опасность это или всего лишь взбалмошный шум, поднятый, к примеру, перебегавшим поляну зайцем. Сам заяц точно оценивает, что для него опасно, а к чему следует относиться спокойно. Егерь в Окском заповеднике рассказывал мне, как лежавший в колее на лугу заяц не только не убежал от пасущейся лошади, но стал колотить по морде ей лапами, когда лошадь очень уж близко стала щипать траву. Но заяц вскочит и доверит жизнь свою резвым ногам при опасности явной. А если, например, филин вонзил в него когти, то завопит, как попавший в беду ребенок. Это сигнал для других: «Я умираю! Берегитесь и вы!» Испуганный ночью бобр не только бултыхнется в воду, но, как вальком, ударит по ней хвостом.
Это тоже сигнал собратьям.
Но жизнь обитателей леса была бы непрерывным кошмаром, ежели каждый звук заставлял бы их вздрагивать. Этого не происходит.
Инстинкты и опыт жизни позволяют мимо ушей пропускать звуки, за которыми нет опасности. И эта «фильтрация» звуков свойственна всем, включая человека. Сидя над бумагами, мы не слышим тиканья часов. Мать может спать под стук проходящего поезда, но сразу проснется, услышав в колыбели слабый голос младенца.
К метро из дома я хожу по парку у стадиона «Динамо». Прямо под ногами у людей тут спят беспризорные собаки. Голоса, шарканье обуви, звуки проезжающих автомобилей их сон не тревожат. Но вот я чуть слышно пропищал мышью, и все сразу подняли головы — звук непривычный их разбудил. То же самое происходит и в зарослях леса. Мне приходилось наблюдать за лосем вблизи Внуковского аэродрома. Рев взлетающих самолетов его ничуть не тревожил, но стоило хрустнуть ветке у меня под ногой, лось сразу насторожился, стал прядать ушами и, не увидев меня, все же — от греха подальше! — покинул место кормежки.
Привыкание к звукам, не несущим опасность, занятным образом использовали в Японии сельские жители. По углам жилища они ставили клеточки со сверчками и привыкли засыпать под милую музыку, всю ночь не смолкавшую. Но они тотчас же просыпались, если сверчки вдруг «хором» смолкали.
Это могло произойти, если в жилище ночью вдруг появлялся человек-вор. Тот же эффект дают часы-ходики. Таканье спать не мешает, но, помню, в детстве мы просыпались, если часы останавливались — оттого что с вечера мы забыли подтянуть гирю.
Не пропускает со дня рождения молодь птиц и зверей звуки-сигналы родителей. Их немного, но все они жизненно важные. Самый первый из них: «Замереть, не шевелиться!» Сигнал подают на разный манер многие из животных. Сигнал исключительно важен. Улететь, убежать малыш не может, сопротивление оказать — тоже, значит, спасение в неподвижности, в надежде, что не заметят. Потом появляются команды, новые, например: «Есть корм!», «Вылезайте ко мне из норы!» или, наоборот, «Немедленно в нору!». Реакция на эти материнские сигналы у животных наследственная.
Так обнаружили, много — до тридцати — разных команд у лисиц, берегущих свое потомство в норах. Недавно, в июне, в Воронежском заповеднике мы пытались с помощью магнитофонной пленки, на которой записан был голос лисицы, выманить молодняк из норы. Мы даже петуха вблизи привязали, чтобы лисята поняли: их не зря вызывали. Но тщетно, то ли мы слишком грубо работали, то ли лисята, уже повзрослевшие, имели кое-какой опыт жизни, но ушли мы ни с чем, хотя, пишут, у других получается.
У волков, где мать и отец оба воспитывают выводок, случается громкая перекличка — вой. Человек, хорошо знающий повадки волков, понимающий, кто, когда и зачем в волчьей семье может подавать голос, включается, подражая вою волков, в перекличку и таким образом может определить местонахожденье семьи и даже заставить выводок «подкатиться» на выстрел.
Однажды осенью в лесу у Оки мне посчастливилось встретиться с глухариной семьей. Проезжая по тропке на велосипеде, я оказался между глухаркой и ее уже летавшим выводком. Мать энергично звала молодых глухарей, но дорога к ней пролегала как раз над моей головой. Птицы все-таки подчинились призыву, и одна за другой пролетали, почти задевая крыльями мою кепку. Вспоминаю эту минуту, как чудо: августовская тишина, заросли папоротников, и из них вылетают, обдавая волнами воздуха из-под крыльев, огромные птицы.
В природе важные звуки могут подаваться не голосом. Брачная песня дятла — удары клювом по сухому пружинистому сучку. Барашком блеют во время полетов перышки токующего бекаса.
Барабанную дробь крыльями выбивает американский луговой тетерев… В мире животных немало звуков, которые песней не назовешь, — вспомним кукушку, коростеля, перепела, — но сколько радости дают человеку эти монотонные голоса леса, луга и поля!
Есть останавливающие наше внимание пересмешники — собиратели, коллекционеры различных звуков. К ним относятся ворон, скворец. Есть существа, которым, хочется думать, не чуждо чувство гармонии, красоты звуков. Среди млекопитающих — это обезьяны гиббоны, среди птиц самый яркий пример — соловей. Тут мы слышим не только данный природой голос, но и способность учиться, отбирать для сложной затейливой песни безошибочно точные звуки, дающие ощущение подлинного искусства.
И вернемся теперь к заголовку, объясним экзотическое присутствие его в беседе. Мы слышим животных. И далеко не все, но кое-что, подобно царю Соломону, научились понимать в специфическом их языке. А нас они понимают?
Не в момент, когда, подражая им, мы воем, крякаем или свистим, а когда говорим на своем языке. Речь, конечно, может идти лишь о тех животных, которые входят в круг нашей жизни.
Понимают ли хотя бы некоторые наши слова попугаи или собаки? Принято было считать, что нет. Сейчас кое-что пересмотрено. Я сам наблюдал попугая, который не случайно, а вполне к месту выкрикивал целые фразы. Некоторые слова, непосредственно затрагивающие их «бытие», способны понимать и собаки. И все же животные в первую очередь воспринимают интонацию нашего голоса.
В лесных местах, где летом на ягодниках с медведями можно встретиться носом к носу, опасно крикнуть с испугу — зверь это может принять за агрессию и, испугавшись, сам нападет. Веками вырабатывалась мудрость «заговорить медведя» — ровным негромким голосом произносить: «Миша, я не трону тебя, и ты не трогай. У тебя — детки. И у меня…» Этого и довольно, чтобы разойтись мирно. Проходя мимо остервенело лающего на цепи пса, можно его укротить тихим посвистыванием или каким-нибудь ровным, успокаивающим причитаньем.
А вот маленькая история. У моего знакомого в Лосином Острове жил молодой кобелек гончей породы. Собаке всегда хотелось побегать, и она тыкалась носом в колени сидящих, приглашая их выйти из дома. Слова «На место!», «В угол!» не действовали. Тогда хозяин произносил негромко, но строго: «Кто убил Кеннеди?!» И пес, смутившись, виновато оглядываясь, на животе уползал к себе в угол и надолго замирал. Интонация! Очень тонко и люди, и звери чувствуют интонацию.
Фото автора.
Змея, свернувшись в кольца, спокойно грелась на солнце. Легко ли было ее заметить на верхушке болотной кочки? Смотря кому. Зоркий, тренированный глаз орла-змееяда способен с высоты разглядеть не только змею, но даже маленького змееныша. И сразу атака. Острые когти надежно впиваются в скользкое, чешуйчатое тело, и вот мы видим редкое зрелище: орел несет добычу к гнезду.
Орел-змееяд — птица прихотливая, предпочитающая охотиться почти исключительно только на змей. Столь узкая пищевая специализация не способствует процветанью. Пугливую, тихую птицу даже орнитологи видят лишь изредка. Всего одно яйцо кладут орлы-змееяды в гнездо. Только одного птенца способны они прокормить, охотясь на змей. Все, что слишком специализировано, в превратностях жизни из-за скудности пищи выходит на черту выживанья.
Такова судьба и орла.
Когда-то змей на земле было много. Сейчас по всему свету (не водятся лишь в Антарктиде) их 2700 видов. Но численность каждого вида стремительно убывает из-за разрушения мест обитанья и не в последнюю очередь из-за врагов, которых у змей несть числа.
Орел не единственный специалист по змеям. Всего около тридцати различных орлов в разных местах земли предпочитают любой другой добыче змею. Всего же более ста хищных птиц не пролетят мимо, обнаружив лакомую добычу.
В их числе — филины, ястреба, цапли. Для аиста уж и гадюка — тоже добыча обычная. Ужей голенастая птица хватает, не опасаясь яда, со змеей же ведет себя подобно тореадорам — отпрыгивает, подставляя змее крыло, чтобы она, не причиняя вреда, израсходовала яд и ослабла. И тогда — немедленный, точный удар в нужное место клювом.
В Африке мы подолгу наблюдали, как охотится еще один специалист по змеям — птица-секретарь. Голенастый ходок неутомимо и методично осматривает порыжевшие травы, спугивая змей и ящериц. Сухие крепкие ноги неуязвимы для яда. И птица не спешит действовать клювом, затаптывает змею ногами.
Среди не летающих змееядов всем известен зверек мангуста. Этот боец, не защищенный природой от яда, в поединке со змеями полагается исключительно на свою ловкость, молниеносность реакций. В Делийском городском парке мне пришлось расплатиться за представленье, устроенное мальчишкой. Я снимал полосатеньких белок, когда подбежавший индийский «гаврош» стал выразительно показывать на фотокамеру и свой мешок. Не успел я сообразить, что к чему, как на траву мальчишка вытряхнул небольшую змею, а из другого мешка — мангусту. В мгновение ока зверек прикончил змею, напомнив мне киплингский рассказ «Рикки-Тикки-Тави». Видя, что я сплоховал с фотокамерой, мальчишка вытряхнул из мешка еще одну змейку. Участь и этой запачканный кровью зверек решил мгновенно…
В Юго-Восточной Азии мангустов держат в домах против змей. Лет сорок назад большую партию этих зверьков завезли в Югославию, полагая, что мангусты быстро очистят курортные зоны от гадов. Не получилось! Реакция у балканских змей оказалась более быстрой, чем у змей азиатских, и не знающие страха мангусты погибли.
В отважных змееядах числится наш ежик. Иголки и пониженная чувствительность к яду позволяют ему с одинаковой смелостью подступаться к ужам и гадюкам.
В пустынных местах змей постоянно преследуют вараны. В американской Аризонской пустыне мы наблюдали, как маленьких змеек ловила птица дорожный бегунчик. В лесу змее опасно «встретиться» с кабаном — схрумкает, не моргнув. И уж совсем удивительно — есть змеи, например, королевские кобры, которые питаются исключительно… змеями, в том числе змеями своего вида — была бы только немного помельче охотника. Специализация эта настолько стойкая, что в серпентариях зоопарков с трудом, с помощью всяческих ухищрений переключают кобр и аспидов на другой корм.
Много змей гибнет не от охотников, видящих в этих рептилиях пищевую добычу, а от страха и неприязни к змеям как к существам ядовитым.
Обезьяны панически змей боятся. Слон, лошадь, корова змею затопчут. И большинство из людей при виде змеи берутся за палку. Если учесть, что огромное число змей гибнет к тому же на автострадах, куда выбираются из болот погреться на теплом асфальте, то можно сказать, что участь этих своеобразных животных, вплетенных в пестрый ковер многоликой на земле жизни, сегодня в опасности.
При всей неприязни к змеям и для людей в некоторых местах они представляют гастрономический интерес. На столе у японцев морские змеи занимают почти такое же место, как рыба.
Едят змей китайцы. В некоторых местах бывших американских прерий не только не брезгуют местной (очень ядовитой) змеей-гремучкой, но даже считают ее экзотическим деликатесом.
По рассказам переселенцев в Америку, земля эта когда-то кишела гремучками. Индейцы постели в лесу сооружали на колышках, а место для долгой стоянки из-за гремучек предварительно выжигали. Лишь в племени сиу змей почитали. (Сиу — последний слог прозвища, данного племени. Надовесиу — значит гремучая змея).
Но надо сказать, у нынешних сиу былого почтения к гремучке мы не увидели. В резервации Пайн-Ридж у дощатого магазинчика молодой сиу у нас на глазах вытащил из-под камня гремучку. Размозжив ей голову палкой, парень кинул добычу в багажник автомобиля. На вопрос, что он с ней сделает, индеец сказал: «Зажарю».
Индейцы, наверное, и научили переселенцев без предрассудков относиться к жаркому из змей. Нужда иногда заставляла людей за неимением лучшей дичи охотиться на гремучек. По словам одного топографа прошлого века, «гремучек в маршруте ели обычно с таким же удовольствием, как любое свежее мясо». Сегодня мясо змеи в некоторых местах Америки считают изысканным блюдом. В Оклахоме весной, когда гремучки выползают на солнце «с глазами, полными жизненного огня», за ними дружно охотятся. Облава кончается праздником с раздачей призов за лучшие экземпляры. А пойманных змей жарят и подают на закуску. Однако это всего лишь экзотика, эхо былого.
В населенных местах Америки гремучие змеи теперь уже редкость. А было их, вспоминают, «ужасающе много». В начале прошлого века двое охотников, запасавших целебный жир, «за три рубля убили 1104 гремучки». Змей истребляли и просто из-за страха, неприязни и опасений за скот. Любопытно, что в этом деле колонистам на помощь приходили домашние свиньи. Привезенные из Европы потомки вепрей в отличие от лошадей и коров гремучек совсем не боялись, смело на них нападали и с удовольствием пожирали. Возможно, щетина, слой грязи и жира предохраняли свиней от яда. Неуязвимость хавроний довольно быстро заметили, и прежде чем осесть в облюбованном месте, колонист, как пишут, «одалживал у соседей стадо свиней и пускал его на участок».
И еще один гастрономический эпизод.
В 1959 году мы с другом были гостями вьетнамского Союза молодежи и более трех недель путешествовали по стране. Я, конечно, попросил свозить нас в джунгли к охотникам. Помню хижину на сваях среди болотистых зарослей. На глиняном полу горел небольшой костерок.
Мы сидели вокруг огня, и старик-охотник рассказывал о своих самых больших удачах. «Вот это, — показал он ружье, напоминавшее средневековый мушкет, — я купил, когда убил тигра. А это, когда мы с другом поймали питона…»
Я, понятно, заинтересовался: какая корысть питона ловить? Старик вопросу несколько удивился, и я с его слов записал следующее.
Обнаружить питона (змея до десяти метров в длину) для охотника очень большая удача, потому что мясо змеи — не дешевый деликатес. Одному вступить в единоборство с питоном опасно — змея толщиной с телеграфный столб может охотника задушить.
Старик рассказал, что были они с приятелем — «двое сильных молодых и немножко безрассудных людей». И справились со змеей. (Питоны неядовиты, но могут нанести раны укусами.) Пойманную змею охотники, как это всегда бывает, принесли на базар живой, привязанной лианами к бамбуковой жерди.
«Продажа питона — событие редкое, не то что продажа бананов. Все на базаре, подобно курам, кудахтали, визжали, всем хотелось увидеть процедуру купли-продажи». А она происходила так. Покупатель показывает, какой кусок хотел бы приобрести. Продавцы угольком на теле питона делают метки, и когда семь-восемь метров змеиного тела продано, умелый, хорошо знающий свое дело человек на базаре острым длинным ножом, каким обычно секут бамбук, отрубает каждому его долю.
«Очень хорошие деньги мы получили. Я купил себе черный шелковый зонтик и вот это…» — старик опять показал на ружье.
Спросил и о вкусе змеиного мяса. Старик признался, что никогда сам не пробовал — «дорогая еда…».
А потом вот что было. В Ханое перед нашим отлетом домой устроен был ужин, на который пришел поприветствовать нас Хо Ши Мин.
Все за столом внимали каждому его слову. «Дядюшка Хо» был уже стар. Посидев с нами минут пятнадцать, он попрощался. После этого началась за столом молодежная катавасия — шутки, смех, розыгрыши. В какой-то момент переводчик Тхи-Ань тронул меня за плечо: «Василий, питон…» Передо мной вышедший с кухни повар поставил тарелку с бело-розовым мясом, приправленным молодыми побегами бамбука и какой-то подливкой. Я оказался в центре вниманья и, надо было не потерять лицо, взялся за вилку и ножик. Находчивость спасла меня от возможного конфуза — большую порцию тушеной змеятины я разрезал на кусочки, и одаривал ими присутствующих. Но все требовали, чтобы большую часть я оставил себе. Что было делать — съел. До сих пор помню: сочное мясо вкусом напоминало телятину. Не скажи, что это была змея, никогда бы не знал, что слопал…
В еде много зависит от традиций, условий жизни и предрассудков. Едят собак, улиток, лягушек, трепангов, муравьиные яйца… Змеиное мясо в этом ряду — вполне добротное блюдо.
Фото автора.
* * *
Редактор
Редактор-составитель
Дизайн-макет
Корректоры
Верстка
Подписано в печать 29.01.2015.
Формат издания 60x84/8. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 10. Заказ № 107789.
Издательский дом «Комсомольская правда».
127287, Москва, Старый Петровско-Разумовский проезд, д. 1/23.
Адрес для писем: kollekt@kp.ru
Отпечатано в типографии «PNB Print», Латвия