Сразу обращает внимание на себя длинный, похожий на пинцет клюв удода и веер из перьев на голове, напоминающий наряд американских индейцев. Перья у удода на голове с черно-белыми кончиками. Но это хорошо видно только в момент, когда веер распущен. А в сложенном виде он как бы зачесан назад. Но игра у удода этим своим украшением постоянна, она как-то связана с его настроением, и в полном наряде птицу увидеть совсем нетрудно. Общий цвет перьев удода желто-кирпично-розовый. Но широкие крылья и хвост добавляют к теплым тонам яркие черно-белые полосы. В полете птица напоминает очень большую нарядную бабочку.

Клюв-пинцет у удода — орудие, приспособленное промышлять еду главным образом на земле. Прекрасное зрение помогает птице точно угадывать норки и щели, в которые следует запускать длинный клюв. Жуки, сверчки, кузнечики, бабочки, дождевые черви, муравьиные яйца и иная всякая мелкота идет щеголю на обед. Но есть у него одно коронное блюдо, за пристрастье к которому огородники должны удода боготворить.

На равных правах со всем, что вплетено в пестрый ковер земной жизни, существует нечто похожее на большого сверчка — медведка. Живет в земляных норках. Хорошо их, подобно кроту, копает, питаясь корнями разных растений, но предпочитает все огородное, кроме хрена и редьки. Бороться с этим большим насекомым, «похожим на небольшого зверька», затруднительно. А вот удод словно бы даже создан для истребления этого корнееда. Он знает, где медведок искать. Движенье «пинцетом» — и вот мы видим ловца с желанной добычей. Другие птицы тоже медведку не обойдут. Но им надо увидеть ее на поверхности, а это дело случая. Удод же спец по медведкам. В бинокль и на снимках чаще всего видишь его с этой желанной добычей. Обломав ее хитиновые колючки, птица не торопится проглотить лакомство, держит в клюве «жирный кусок», и лишь насладившись трофеем, подбрасывает его вверх и, поймав, проглатывает либо несет в гнездо вечно орущим голодным птенцам.

Удод невелик — примерно с дрозда. В птичьем мире удод со всеми хорошо уживается. Но всех, даже маленьких птиц, почему — непонятно, побаивается. И страшится панически хищников. Все наблюдатели пишут, как этот не слишком хороший летун, заметив ястреба или канюка даже, бросается на землю и распластывает тело, превращаясь в бесформенную «цветную тряпицу». Это способ себя уберечь. А вонь из гнезда — способ отпугнуть хищников от птенцов. Ласка, хорек, куница с их чувствительными носами обегают дурно пахнущее жилище. А что касается ястребов, то не всегда удается яркой, заметной птице обмануть хищника. В Курской области, в пойменных дубняках у Сейма, я увидел однажды горку нарядных перьев — в укромном месте удодом закусил ястреб-тетеревятник.

Для гнезд удод выбирает любое укрытье: старое гнездо дятла, сумку от выпавшего сучка на дубе, гнилую полость в стволе старой ивы, нишу в кирпичной кладке, закуток под кровлей коровника. Однажды гнездо удода я обнаружил в копенке старого почерневшего сена, а в Ростовской области гнездо показали мне в щели ржавого брошенного комбайна. О высоте гнезд удод не очень заботится, занимая местечки иногда у самой земли.

Пять — семь грязновато-белых продолговатых яичек — обычная кладка в гнезде. (Пишут, бывает и до двенадцати.) Шестнадцать дней насиживания, а затем кормленье горластых, как и у дятлов, птенцов. Пищу носят оба родителя. С птенцами они не ночуют, доверяясь защитной силе отвратительного зловонья в гнезде.

Нигде не видишь удодов стаями. Эта птица — всегда одиночка. А если все же заметишь в конце лета группу в семь — десять птиц, то это значит, встретил еще не распавшуюся семейку — маму, папу и взрослеющий молодняк.

Жизненное пространство удодов большое — от морских побережий Европы до Тихоокеанского побережья, но граница их ареала высоко на север не поднимается. Удод — птица южная. Москвичи, к примеру, ее не знают, хотя однажды к юго-западу от столицы удода я видел.

Регулярно удоды попадаются на глаза, начиная с тульских земель, а в Черноземье и дальше на юг эти птицы обычны.

Удивила меня Агафья Лыкова, рассказавшая о «польском (диком) петушке», залетающем к ней в огород. Я подробно, с пристрастием стал расспрашивать и понял, что речь идет о удоде.

Довольно умело изображенный Агафьей крик «петушка» не оставил сомненья: птица хоть и нечасто, но все же встречается в южной части сибирской тайги. Любопытно, что во многих местах удода зовут «лесной пастушок», а для Агафьи это все-таки «петушок», залетающий в огород.

Яркий наряд роднит удодов со щурками, сизоворонками, иволгами, зимородками. В южных краях на зимовках эта птица естественным образом вписывается в яркую пестроту жарких мест. Удодов встречал я в Индии и в Китае.

А в Африке их видишь на всех широтах, вплоть до Кейптауна. Но тут различают удодов, кочующих по континенту, и тех, что на лето улетают на север. Любопытно было видеть знакомую хохлатую голову «петушка» почти под копытами буйволов и антилоп. Удод и тут, на зимовке, — всегда в одиночестве. Ничего не пишут, как совершают удоды миграции — по одному или все же компаниями?

В российских краях удоды появляются на спаде полой воды и сразу о себе заявляют характерными криками. Все в этих оповещеньях: «Я прилетел! Тут моя территория! Ищу подругу! Не потерплю соперника!»

Стихают удоды к середине июля, а в конце лета, следом за иволгами и кукушками, улетают к теплу тихо и незаметно, чтобы в апреле снова заявить о себе: «Упупуп! Упупуп!»

 _{Фото автора. 21 августа 1998 г.}

В 1972 году «европейское сафари» открылось при большом зоопарке шведского города Кольморден. С вице-консулом Андреем Миляевым на пути из Гетеборга в Стокгольм мы сюда заглянули.

Андрей в зоопарк предварительно позвонил. И заведение, заинтересованное в известности, нас принимало не как простых посетителей, платящих за въезд двадцать семь долларов, а даром, с деловым интересом. Коротко объяснили, как надо себя вести, но узнав, что нам знакомо и настоящее африканское сафари, и понимая, что мы заинтересованы в снимках, приемлемых для газеты, сказали: «Вас будет сопровождать сам Рикард Андерсон». Знаток повадок и зверей, и людей оказался рыжим боевым парнем. Его инструкции были простыми: «Кормить животных тут запрещается, но вам в машину я кладу запас хлеба. Столько же беру и себе. Это для привлеченья объектов съемки в нужное место. Стекла можете держать опущенными. Можно кое-где даже из машины и выйти, но опасайтесь страуса — любит подраться. И, конечно, тише воды, ниже травы надо быть в окружении хищников. Там вы должны быть задраены, как в российской подлодке». С этим напутствием мы и тронулись.

В дождь посетителей было немного. Бесконечная лента автомобилей бывает тут летом — до восьми тысяч в день! И можно представить себе отвращенье зверей к текущей мимо реке железа. Теперь же обитатели гетто машинами даже интересовались. К нам, например, сразу направился крупный лось.

Шедший к нам лось явно ничего не боялся, он давно тут усвоил: корочка хлеба ничуть не хуже горьких веток осины, и шел уверенный, что получит гостинец. Я протянул хлеб, и лось ворсистой мягкой губой с руки его взял. Потянулся отломить новую порцию, но лось в открытую дверь увидел на заднем сиденье хлеб и не стал дожидаться подачки. Заполнив головой половину пространства машины, он прихватил губами целый батон и стал жевать его, не отходя от нашего «Форда». Сопровождающий рыжий Рикард понял, что нам важней снимать лося со стороны, и хлебом же поманил зверя к своей машине.

До этого робко стоявшие в стороне олень и косули, уловив момент, когда явный повелитель загона — лось отошел, подбежали получить свою долю. Не решилась подойти к машине лосиха с тремя телятами. Рикард подъехал нам объяснить, что наблюдаем нечастый случай, когда у лосихи — тройня, обычно бывает один-два лосенка. Рикард нам разрешил «поохотиться» за этой семьей, и мы с Андреем осторожно старались приблизиться к бдительной матери.

Удалось сделать выразительный снимок. Но лосиха поняла особый к ней интерес и увела малышей от дороги под покров елок.

Африка представлена была на поляне в скандинавском лесу жирафами, зебрами, буйволами, коровами с феноменально большими рогами, страусами и антилопами. Жирафы флегматично жевали зелень, разложенную для них на высоком помосте, антилопы стояли группами, покорившись нетеплому скандинавскому дождику. Хлеб в моей руке заинтересовал в первую очередь экзотическую корову.

Неся рога, как две большие оглобли, она приблизилась к нашему «Форду», и мы, от греха подальше, решили отвлечь ее от никелированной красоты радиатора.

В конце маршрута (у посетителей сафари-парка он занимает тридцать — сорок минут) ожидали нас хищники. Тут Рикард был строг. Через специальный «шлюз» мы проникли на территорию, где обитали львы. Их было девять — два гривастых самца, три самки и четверо малышей.

Дождь львам не нравился. Тесной группой они лежали под деревом и лишь поворотом голов проследили за нашей машиной. Но надо же было их как-то снять. Измененьем маршрута Рикард заставил зверей подняться. Они возбужденно забегали, и в какой-то момент «царю зверей» машина показалась не то что опасной, но нежелательной. Он выбежал на дорогу и, перекрыв нам путь к отступленью, принялся что-то делать с машиной. Она слегка покачивалась. Все происходившее, но нам невидимое, очень занимало компанию львов. Малыши даже выскочили к дороге, чтобы видеть момент изгнания нас со своей территории.

Осмотр машины после маршрута показал: лев терзал пластмассовый бампер «Форда» и оставил на нем несколько дыр от зубов. «Это ничего, — сказал Рикард, — одного посетителя на этом же месте львы растерзали». Это было единственное драматическое происшествие за всю историю сафари. «Какой-то, скорее всего, не вполне нормальный любитель животных решил поиграться со львятами — вышел из машины и стал их подманивать. Конечно, родителям-львам эта игра не понравилась…»

Наибольшее удовольствие доставили нам медведи и волки, живущие вместе. Неволя научила зверей терпимо относиться друг к другу.

Схваток между шестью волками и пятью медведями ни разу не наблюдалось. Волки иногда скалят зубы, прищучив какого-нибудь Михайла, бродящего в одиночку, но серые знают, как опасны громадные лапы зверя, и границу явной опасности не переходят.

Но интересно все же видеть волков и медведей в одной компании. Мишек отвлек к своей машине Рикард, и мы снимали неторопливую их возню. Но я напрасно ожидал сцены, виденной мною в каком-то фильме. Медведи там развлекались тем, что подталкивали, катили по дороге маленькую машину «Фольксваген». Тут же медведи, получив хлебный «сбор», спокойно уселись, наблюдая за скакавшими возле нашего «Форда» волками. Явно действовал какой-то неписаный уговор: «Мы свое получили, ну а другая машина — ваша».

Не подозревали, что волки станут есть хлеб. Но они жадно его хватали. Зверей в этом парке голодом, конечно, не морят. Рикард рассказал нам о тщательно разработанном рационе питанья для всех животных. Хлеб волки хватали по обычной своей жадности запасать пищу в желудке, а еще и от скуки.

Всю дорогу до Стокгольма мы говорили с Андреем о пережитом за три часа пребывания в парке. Вице-консула слегка волновал покореженный бампер. Машина казенная, поверят ли: лев, а не что-нибудь прозаическое повредило машину? Уже из Москвы я позвонил в Гетеборг.

«Поверили, поверили, — засмеялся Андрей. — Бампер уже заменили. Великовата испорченная деталька, а то сохранил бы как сувенир».

_{Фото автора. 16 октября 1998 г.}

Один дотошный ученый, пометив синицу, сосчитал: за сорок минут наблюдений она обследовала девяносто шесть сосен и пять берез, на сосне за минуту оглядела четырнадцать веток. Летом во время кормленья птенцов синицы за световой день пятьсот раз (!) прилетают с кормом к гнезду. Надо ли говорить, какую услугу оказывают они древесам всюду, где появляются. Синиц справедливо считают самыми полезными птицами в лесах и парках.

Живущие летом парами и оседло, синицы к осени объединяются в небольшие кочующие стайки. Причем смешанные: синицы всех видов, а также иная всякая мелкота, остающаяся в родном лесу зимовать. Нередкий предводитель в этой разношерстной компании — пестрый дятел. Сам он вряд ли имеет склонности к лидерству, но птицы за ним дружно следуют не только потому, что он заметен и означает свое присутствие «организующим» стуком, а потому еще, что со стола дятла падают крошки, которых вполне довольно маленьким едокам.

Самые знаменитые в зимних лесных компаниях — длиннохвостые ополовнички. Эти милые, кроткие существа небоязливы. Став неподвижным, их можно наблюдать долго, а характерным писком мне удавалось даже их созывать.

Бедствие для синиц — хлопья снега на ветках. Но больше всего угрожает птицам оледененье, когда прочный панцирь скрывает все, за чем они неустанно охотятся. Еще одно бедствие — морозные зимние ночи, когда невозможно согреться едою.

Сберегая тепло, мелкие птицы всей разноперой братией набиваются в дупла и там дожидаются дня, чтобы сразу начать кормиться.

Замечено: животные, обитающие рядом с людьми, становятся как бы умнее, смекалистей. Происходит это оттого, что они знают наши повадки и реагируют на них «неглупо» — целесообразно для выживанья. Назовем волка, лисицу, ворону, сороку, воробья, крысу, даже и таракана. Синица тоже знает, как вести себя с человеком. Она вполне ему доверяет. Соорудите кормушку и проследите за воробьями. Эти мужиковатые осторожные тугодумы, ожидая подвоха, будут кучно сидеть, и ни один не порхнет на кормушку — подождут, что будет делать синица. А она, лишь чуть оглядевшись, немедленно устремляется к пище и ведет себя озорно и деловито. Порой ее поведение кажется безрассудным. Но эта непоседливая забияка далеко не глупа.

В детстве я ловушкой пленил синицу и, повязав ей на ногу красную нитку, стал наблюдать. Урок опасности был ею усвоен. Все синицы садились к ловушке, а та, что в руках побывала, остерегалась. Синицы отлично знают, что кошка — опасность, а у собаки можно выдернуть шерсть со спины для гнезда.

В отличие от воробьев, с которыми синицы делят трапезу на кормушках, «запас осторожности» у них небольшой.

Все животные — исследователи. Им важно определить, что съедобно, что несъедобно, что опасно, а что не очень. Синица тут — в первом ряду. Во многие книги по орнитологии вошли «гениальные» лондонские синицы, нашедшие способ лакомиться сливками из бутылок. Бутылки молочник утром оставляет хозяевам возле порога, и синицы острым клювом научились вспарывать крышечки из фольги. Пишут, что вначале сделала это какая-то очень способная из синиц, остальные прием у нее переняли.

В санатории «Пушкино» я проверил: нет ли гениев среди местных российских синиц?

На вечер нам приносили кефир. Выставленную на балкон на ночь бутылку кефира утром я обнаружил с пропоротой крышкой. Попросил знакомых опыт мой повторить. Результат был таким же. Написал другу в Воронеж, и оттуда — те же самые результаты. Выходит, не надо преувеличивать гениальность синиц английских.

Они везде гениальные.

И еще одна мало кому известная способность большой синицы совершать уже «уголовное дело». Она замечена и в природе, но чаще проявляется в клетках, куда синиц запирают для удовольствия слышать их серебряный голосок и чтоб канарейки могли перенять чистые тонкие звуки синичьих переговоров. Так вот в клетках синицы нападают на слабых и робких птиц, иногда даже более крупных, чем они сами. Тут обычные «хулиганские» выходки милой птички переходят в смертоубийство. «Синица вцепляется в жертву острыми коготками и долбит ей голову, чтобы с жадностью выклевать мозг».

Из песни слова не выкинешь — в одном существе соединяются красота, ангельский голосок, отвага и кровожадность.

Есть у природы свои правила и законы. Они временами суровы. Но человеку ли их осуждать!

И потому забудем о редких и неожиданных для нас прегрешениях маленькой птички, скачущей на кормушке возле окна. Она к нам за милостью прилетела. Поможем ей пережить зиму!

 _{Фото автора. 6 ноября 1998 г.}

Пробовать решили, как и прежде, на журавлях серых. Скотовод и биолог из штата Айдахо (США) Кент Клэгг в 1994 году научил шестерку канадских журавлей следовать за его дельтапланом. Еще через год уже одиннадцать «канадцев» пролетели с Кентом более тысячи километров из Айдахо до штата Нью-Мексико.

Итог: две птицы не выдержали путешествия (их транспортировали в автобусе), одна вернулась домой, две, несмотря на бдительность лидера, стали жертвою беркутов. Планерист, стараясь выручить журавлей, разворотами пугал хищников, но орлы не шибко его боялись. Что касается всей стаи, то журавли, сломав клин, старались укрыться под широкими крыльями дельтаплана.

Полет с посадками на отдых и при скверной погоде длился двенадцать дней. Из одиннадцати птиц назначенных мест достигли шесть. На зимовке одну из них убил охотник, другую поймал койот. (Все птицы были снабжены миниатюрными радиопередатчиками.) А четыре крепкие здоровые птицы весной уже самостоятельно по маршруту, каким двигались с лидером, полетели на север. Два журавля присоединились к стае диких сородичей, а два вернулись на родину.

Через год после удачного эксперимента Кенту Клэггу доверили самую важную часть программы. Парень вырастил шесть журавлей серых и столько же белых. И осенью, вновь лидируя на своем дельтаплане, пустился в долгое путешествие. Одну птицу ранили, другая, пытаясь спрятаться от орла, попала ногой под пропеллер. Остальные благополучно достигли зимовки.

В это же время пионер вождения птиц Билл Лишман продолжал исследовать тонкости поведения журавлей в полете за необычным лидером. Экспериментируя с серыми журавлями, он выяснил, кто выносливей и послушней в полете: журавли-новички или более зрелые птицы? Оказалось, послушней молодые, а выносливей — «старики».

Итог исследований: с помощью дельтаплана журавлей можно научить пользоваться нужным маршрутом. Но выявились и недостатки необычного лидера. Лететь он должен достаточно быстро, чтобы не потерять устойчивость, у журавлей же скорость полета сорок километров в час, при большей скорости они выбиваются из сил и теряют доверие к лидеру.

Еще одна сложность — большой пропеллер. Есть постоянный риск повредить слишком близко подлетающих птиц. Однажды напарнику Билла Джо Даффу пришлось вырубить мотор, чтобы уберечь птицу. Сам он вынужден был приземлиться на верхушки деревьев и вывихнул руку.

Выходит, надо поставить точку в обучении журавлей сверхдальним полетам? Нет, точку не ставят. Последние годы Америка переживает очередное из своих увлечений — все, кто может, строят летательные аппараты величиною с тетрадку и даже с ладонь. Все чин чином: мотор, крылья, равномерный полет по программе либо управленье по радио. И это совсем не игрушка.

Серьезные фирмы проектируют подобных «птичек» для военной разведки, для спасательных служб и разных других назначений.

Виктор Бахтин в этих конструкциях обошел многих. И поскольку он «изнутри» знает заботы журавлиного центра, то предложил для вождения птиц лидера размером, их мало превосходящим. И не просто предложил, а сконструировал «журавль-самолетик». Мы видим его на этом снимке в руках конструктора. Материал: легкая древесина бальзы (стволы этих деревьев были использованы для знаменитого плота «Кон-Тики»), углеродные нити и пластик.

Вес «журавля-самолета» — восемь килограммов, размах крыльев — без малого четыре метра, мотор дизельный, позволяющий лететь с каждой заправкой сто километров. Управление — по радио с автомобиля, катера, моторного дельтаплана. Крошечные телекамеры будут служить самолету глазами — при опасном приближении птицы он может от нее увернуться. Рисунок на фюзеляже огромных устрашающих глаз для устрашенья и предназначен. Животных прямой выразительный взгляд пугает. Полагают, этот рисунок остановит орлов.

Конструктор со своим «Журавлем».

Неделю назад ночью я разбужен был телефонным звонком. Далекий голос сказал:

— Это Виктор Бахтин. Звоню вам из Барабу.

— Это что, Африка?

— Да нет, Америка. Маленький городок в Висконсине, где проживаю, — милая, чистенькая дыра. Даже стихи о нем сочинил: «На великом континенте, что Колумб открыл случайно, затерялся в бездне прерий городок провинциальный. Написать его названье я без смеха не могу. Называют город этот почему-то Барабу».

Мы посмеялись. Виктор интересовался, получил ли я его папку с бумагами, а я кое о чем его расспросил.

Выяснилось, в детстве, живя в Красноярске, Виктор мастерил летающие модели самолетов и вертолетов и теперь смастерил «Журавля».

Его идею приняли очень серьезно и поставили условие: «Скорость не должна быть больше сорока километров в час. «Журавль» должен уметь садиться на любое место и с любого взлетать. Он должен иметь громкий «магнитофонный» голос с характерным для журавлей призывом «лететь». Модель должна быть значительно больше настоящего журавля — иначе за лидера его не признают». «Недавно я получил средства на доработку модели и осенью ее испытаю в полете к Флориде, но пока что без журавлей. Очень хочется помочь сохранить белых американских и моих земляков — белых журавлей стерхов. Одна из моих картин об этих птицах называется «Последняя надежда».

Время сказать: Виктор Бахтин — художник. Жил в Красноярске. Учился в полиграфическом институте Москвы. На хлеб зарабатывал оформлением книг, предпочитая всему рисовать птиц и зверей. Дотошность и точность изображений произвели сильное впечатление на Джорджа Арчибальда — президента фонда по спасению журавлей. «Переезжай в Америку — хлеб себе обеспечишь писаньем картин. Американцы, любящие природу, увидишь, сразу оценят твою работу».

И вот Виктор четыре года уже живет в Барабу.

Читатель скажет: ну а модель «Журавля»? Откуда конструкторские способности?

Я Виктора тоже об этом спросил. Его ответ: «Вы знаете, мой дядя Владимир Петрович Ветчинкин был известным ученым-авиатором, окончил МВТУ вместе с Туполевым и Сикорским. С Туполевым были они большими друзьями. Я, конечно, их мира не знал, но, будучи школьником, почему-то любил мастерить летающие модели аэропланов, прыгал с самодельным парашютом, увлекался дельтапланеризмом, зимовал на станции СП-22 (Северный полюс-22) и много чем еще увлекался. Словом, по натуре — непоседа-авантюрист. Недаром меня недавно арестовали.

Я как две капли воды оказался похожим на известного в Америке террориста… Интересно было видеть, как со мной обращаются, и ждать немую сцену, как в «Ревизоре»… Скучаю ли по России? Мне кажется, все русские обязательно по России скучают, хотя жизнь моя в смешном маленьком Барабу сложилась вполне хорошо».

Вот такая история с белыми журавлями…

С каким небреженьем и легкостью мы теряем природные ценности! И как трудно (часто совсем невозможно!) вернуть потерянное.

Иные усилия порою кажутся лишь бесплодным азартом «за хвост удержать уходящее» — сколько сил, средств, выдумки, вовлеченности в дело человеческих судеб потребовала эпопея с белыми журавлями! Но ведь есть результат. Было четырнадцать, стало почти три сотни! Это большая награда всем, кто причастен к спасению птиц, и очень большая радость для тех, кто хоть раз их увидел и прошептал: «Боже, летят журавли…»

_{Фото В. Пескова и из архива автора.}

 _{13, 20 ноября 1998 г.}

Желанное лакомство белки — орехи. Кедровая шишка в передних лапах у едока кажется очень большой, но белка ловко с ней управляется. «Видеть это так же занятно, как если бы человек крутил в руках огромный мешок с картошкой», — пишет сибирский охотник.

При сильной бескормице белки едят молодые побеги деревьев. Если зимой под елкой увидите россыпь еловых мутовок, знайте: это утром после морозной ночи кормился лесной грызун.

Белкам-северянам зимой приходится терпеть холода. В непогоду и очень большие морозы они предпочитают поголодать, но в тепле. Его сохраняет домишко под названьем гайно.

Сооруженный из веточек, проконопаченный шерстью, травою и мхом, беличий домик-шар уютен, а если мхом заткнуть в него вход, то тепло держится, тем более если в домишко набьется несколько белок. Образ жизни у этих зверьков одиночный, но в мороз заставляет их собираться в кучу. Кроме гайна, у белки несколько приютов временных. Солнце белки не любят и могут от него схорониться в дупле, в брошенном сорочьем или вороньем гнезде. Но молодняк выводят они только в домике постройки собственной с двумя выходами на случай бегства.

Дни свадеб у белок приходятся на март. В это время самцы носятся по ветвям и на глазах у самки азартно дерутся. Ее дело — выбрать самого сильного и проворного.

После тридцати восьми дней беременности в гайне появляется от трех до семи-восьми голых слепых бельчат. Дело матери — оберегать, согревать и неустанно кормить ребятню молоком. В июле у нее — второй выводок. При обилии корма и хорошей погоде может случиться и третий. Учитывая, что через одиннадцать месяцев молодые бельчата уже готовы к спариванью, белки, казалось бы, должны заполонить землю. В иные годы в тайге их бывает действительно много. «С одной точки, в радиусе пятьдесят метров, я насчитывал до полсотни», — пишет охотник. У природы есть отлаженные регуляторы численности животных.

Белки, при избыточном их числе в каком-либо месте и при явном недостатке кормов, совершают массовые миграции, и на немалые расстоянья. В отличие от полярных мышей леммингов они движутся не сплошной массой, но все же достаточно кучно. В большом числе их можно увидеть около рек. Преграду водную белки одолевают вплавь.

«Они плыли тысячами, подняв, как свечи, кверху хвосты. У кого хвост намокал — гибли. Но многие Енисей одолели», — вспоминает свидетель одной из миграций белок в Сибири. В некоторых местах белкам приходится двигаться понизу — по земле. Тут к их врагам прибавляются лисы, волки, горностаи, хорьки и ласки.

Губят их и болезни. Но все же часть белок «обетованных» кормных мест достигают. Сокращает численность и недолгая жизнь лесных грызунов — в три года белка уже старушка. Ну и конечно, делают свое дело ружье и ловушки. При больших урожаях белок охотник за день добывает их три-четыре десятка (рекорд добычи на Дальнем Востоке — 118 за день!).

Такие прыжки — обычное дело для белки.

На белок охотились с давних времен. Промысел их называется «белкованьем». Беличий мех долгое время составлял половину пушного промысла относительно необжитых лесных зон России. Беличьи шкурки были первыми деньгами на Руси. Но поскольку «кошелек» для этой «валюты» был неизбежно очень большим, в дело постепенно пошел только символ беличьих шкурок — ушки. Денежная единица «полушка» — не что иное, как половина ушка.

Характер у белок занятный. Постоянно находясь вблизи от людей, они становятся небоязливыми, но и не теряющими бдительности животными. (Одна плутовка в Останкинском парке Москвы, заметив, откуда я извлекаю орехи, взбежала по ноге вверх и запустила лапку в карман моей куртки.) Соревнуясь с синицами, белки берут угощенье с ладони, но при этом они всегда готовы, сердито заверещав, броситься наутек.

Когда винтом белка вьется по дереву, сфотографировать ее не очень-то просто. Она тебя словно дразнит, выглядывая лукавым выпуклым глазом из-за ствола, и готова в любой момент улизнуть куда-нибудь по ветвям. Движение, непрерывное движение — характерное состояние в жизни лесного зверька. Белка подобна акробату под куполом леса, бегает, лазает, прыгает, не промахиваясь хватает лапками нужный сучок в нужный момент. Средневековые канатоходцы и акробаты считали: высушенный мозг белки добавляет артисту уверенности и устойчивости.

Белки, взятые из гайна и выращенные в неволе, не тяготятся ею, доставляя людям много приятных минут. Но без движенья они увядают и гибнут. Это и побудило придумать беличье колесо. Но не стоит зверьков пленить.

В зимнем городском парке проделки белок легко наблюдать, поощряя их кормом. И над лыжней белку встретить — обычное дело. В лесу угощенье она не возьмет, но и не будет от вас панически убегать. Двигайтесь, не упуская ее из виду, и зимний лес с жизнерадостными поползнями, нарядными снегирями и резвыми белками не покажется вам пустынным.

 _{Фото автора. 27 ноября 1998 г.}

Медвежья школа длится два года.

На второй год матери помогает прошлогодний медвежонок «пестун». Он уже многое знает и может в не слишком серьезных делах наставлять младшего. Знакомый охотник рассказывает мне о наблюдении за медведицей и двумя разновозрастными медвежатами.

«Мамаша переплыла реку. За ней с небольшой паузой переплыл «пестун», а сеголеток задержался на том берегу. Оглянувшись, мать задала трепку, но не малышу, а его няньке: куда, мол, смотришь, это твоя забота — увлечь малыша в воду. И «пестун» хорошо понял, за что наказан, вернулся и понудил братана переплыть речку».

Но с родителями рано или поздно приходится расставаться. Вот тут-то и начинается суровая школа жизни — все время надо определять, что опасно, что неопасно, что вкусно, что — нет, как следует действовать в меняющихся условиях.

Медвежий урок.

Опытом делятся. Вернее, его перенимают. Классическим стало наблюдение за тем, как синицы, подражая наиболее сообразительным, начинают расклевывать крышечки у бутылок со сливками. А японские макаки вслед за своей приятельницей научились отделять в воде семена от мусора, а потом и мыть корнеплоды.

Замечено: открытия, подобные упомянутым, делают особи сравнительно молодые, у которых исследовательская деятельность выражается ярче, чем у тех, кто уже много познал. Но верховодят в группе всегда животные опытные, причем чаще всего осторожная самка. Это наблюдается у слонов. В коровьем стаде тоже верховодит не бык. Волчица, а не волк управляет семейной группой зверей.

Осмотрительные, осторожные волки дают нам примеры заимствования опыта, а также примеры, когда животные доверяют лишь опыту собственному. Все знают охоту с флажками.

Волки на ней становятся жертвой своей осторожности и ума. Лось через бечевку с красными тряпками равнодушно перешагнет, а волка флажки пугают, он чувствует в красном этом заборе подвох, опасность и ищет способ флажки где-нибудь обойти. Это и надо охотникам. Спрятавшись, они ждут, когда зверь вдруг появится.

Но вот любопытный случай: «Волчица на облаве сразу флажки перепрыгнула. (Как видно, однажды она это уже проделала.) А партнер ее — матерый волк — прыгнуть боялся. Волчица вернулась в оклад — «Смотри же: никакой опасности нет!» — и прыгнула снова. Но волк за ней последовать не решился — личного опыта у него не было — и, конечно, попал под выстрел.

Общение с человеком из нетрусливого, неглупого зверя сделало существо до крайности боязливое. Большинство животных своих беспомощных малышей самоотверженно защищает. Волчица же, поняв, что логово обнаружено, немедленно перетаскивает щенят в другое укромное место. Если же опоздала, к логову можно подходить безоружным и волчат безбоязненно забирать — мать даже не обнаружит своего присутствия. Длительный опыт общения с человеком сформировал характер у хищника — все, кто пытался волчат защищать, погибли, и вывелась линия боязливых. Их поведение — единственно верное в отношениях с человеком.

Но бывает, врожденный страх перед обликом человека вдруг каким-нибудь образом разрушается, зверь начинает вдруг понимать: тот, кого он смертельно боялся, вполне уязвим.

На моего друга, дрессировщика Георгия Георгиевича Шубина, при особых обстоятельствах напал волк Лобан, до этого признававший за человеком полное верховенство. Карьера киноартиста Лобана на этом закончилась. Работать с ним было уже нельзя — человека он не боялся, знал, что может его одолеть.

То же самое бывает с тиграми, леопардами. Многие знают описанный случай, когда леопард в Индии, однажды отведав человечины, больше уже ни на кого не охотился и убил таким образом несколько сотен людей, искусно избегая при этом засад, ловушек, дальнобойных винтовок. Но изощренность эта обреченного зверя спасти не могла — человек умнее и опытнее.

Опыт жизни одних постепенно становится достоянием всей популяции тех или иных животных. Слоны когда-то людей не боялись. С появленьем человека с ружьем они стали бояться его панически. Но все тот же житейский опыт научил слонов искать спасения в заповедниках-пересекают невидимую черту и сразу же останавливаются, понимая: тут они в безопасности.

Опыт жизни научил животных не бояться автомобилей. В национальных парках они видят эту «жестянку» с пеленок и принимают за что-то себе подобное, неопасное. Гепарды даже прыгают на автомобили — оглядеть окрестность: нет ли вблизи антилоп?

Но иногда опыт жизни даже человека ставит в тупик. Всем известно, что к корове опасно подходить спереди, а к лошади сзади. Представьте мое удивленье, когда на Кавказе увидел: в гору частенько идут, ухватившись за хвосты лошадей.

Я с опаской попробовал сделать то же самое — и ничего, лошадь тоже имела жизненный опыт и не лягалась.

Любопытно посмотреть, что оставляет в памяти животных причиненная боль, но во имя их же здоровья. Я уже как-то рассказывал, что в Варшавском зоопарке делали болезненную, но спасительную для орла операцию. Орел выжил. Но умер от разрыва сердца, когда год спустя доктор в белом халате проходил мимо клетки.

А вот что рассказывает давний мой друг, ленинградский профессор Леонид Александрович Фирсов. «Шимпанзе по опыту знала: укол — процедура малоприятная. Но, заболев, она сама протягивала руку, чтобы я сделал укол».

Смешную историю рассказали мне в Московском зоопарке. Когда ветеринар, лечивший обезьяну, проходил мимо вольера, шимпанзе поворачивалась и радостно хлопала себя по заду руками.

Ветеринар конфузился, но обезьяна всего лишь искренне и непосредственно благодарила за уколы, после которых она, сильно болевшая, выздоровела.

_{Фото из архива В. Пескова. 25 декабря 1998 г.}

В быту человек с древних времен использует части убитых животных. Из турьего рога пили вино, хранимое в бурдюках из бараньих шкур. Части оленьих рогов служили древним копьем, мотыгой, пешней. Перья птиц во всех частях света были украшеньем одежды, из них делались опахала, метелки, ими набивались подушки, перины. Для райских птиц, страусов и белых цапель яркое оперенье едва не стало причиной их полного истребленья — ими украшались шлемы рыцарей и шляпки женщин.

Гусиные перья не так уж давно были главным пишущим инструментом и заготавливались миллионами штук. Иглы дикобразов древние золотили для булавок в прически модниц.

На гребни женщинам шли панцири черепах. Из обломков кораллов делали бусы. Ярких жуков девушки Южной Америки до сих пор, как брошки, укрепляют на платья и в волосах. Волосы колонка идут на кисти художникам.

Хвост зебры был в Африке символом власти местных князьков. Пестрые, не часто встречающиеся, маленькие ракушки служили индейцам тлинкитам (Аляска) деньгами. Высушенные и тщательно размятые морские губки использовались древними в банях, ваннах и туалетах.

Слоновьи бивни стали бедствием для самых крупных сухопутных животных. Из слоновой «кости» делали бильярдные шары, клавиши для роялей и всякого рода дорогие резные поделки. Несмотря на засилье пластмасс, бивни в цене по сей день.

Кое-что в наше время кажется экзотическим и курьезным. В Африке для стягивания краев раны использовали муравьев-портных. Индейцы в Америке, чтобы скрытно двигаться ночью, не теряя друг друга из вида, привязывали к ногам светлячков. На Руси знаменитые красные (червленые) щиты покрывались естественным веществом, добытым из «червецов».

А японцы еще в прошлом веке готовили для военных порошок из сушеных светящихся рачков — незаметного издалека света вполне хватало для чтения донесений и карт. Жесткой шероховатой акульей кожей пользовались так же, как пользуются сейчас наждачной бумагой. А тонкая шлифовка дерева делалась порошком из хвоща (в древнем этом растении — кремний).

И в заключенье — о том, что многих животных люди всегда держали рядом с собой для потехи и удовольствия. В русских домах и трактирах нынешней музыке «из ящиков» предшествовало пение птиц — соловьев, канареек, чижей, варакушек. В деревнях скворечники возле домов стали вешать, вначале не думая о пользе для сада и огорода, а чтобы видеть рядом жизнерадостного певца. Большие ярмарки раньше обязательно посещали люди с ручными медведями.

В Нижегородской области, в городе Сергаче, существовал экзотический промысел. Сюда из разных мест лесной стороны привозили осиротевших маленьких медвежат. Тут зверю продевали в ноздри серьгу (отсюда название городка) и обучали всяким премудростям веселить люд. Диковинных, из дальних земель зверей в Европе показывали за деньги или просто для просвещенья народа водили по улицам. Так постепенно родились цирки и зоопарки.

Вся история рода людского проходила рядом с животными. На минуту представим себе, что нет на земле ласточек, светлячков, жирафов, лягушек, стрекоз, слонов, воробьев, муравьев, лисиц, крокодилов, зайцев, божьих коровок…

Ну что за жизнь была бы без этих милых соседей?

_{Фото автора. 22 января 1999 г.}

Рыси — неутомимые ходоки, хорошо плавают, великолепно лазают по деревьям, терпеливы в засадах. «Сутками могут сидеть неподвижно на ветке. Все внизу у них на ладони, их же заметить почти невозможно». Рыси предпочитают держаться насиженных мест, но при скудности дичи им приходится рыскать — ходить, искать пропитанье. В семейных группах тактика у них волчья: идет след в след и охотятся вместе — законом. Так же, как волки, в азарте убивают больше, чем могут съесть, а иногда, сытые, бросают добычу, даже «не пригубив».

В южной тайге, где выбор дичи для умелых этих охотников очень велик (кабарга, косули, молодые лоси, олени, тетерева, глухари, I рябчики и, разумеется, зайцы), рыси не бедствуют. Но в северных зонах, где жизнь бедновата, главное блюдо на столе рыси — зайчатина. Лесная кошка исключительно приспособлена к охоте на этих тоже короткохвостых зверьков — резко преследует бегом и делает большие прыжки, ловко повторяя предсмертные метания жертвы. Один зайчик в сутки — норма для рыси.

Свирепо преследуют рыси лисиц (пищевой конкурент!), но, убив, есть не будут, бросают.

Волки к рыси относятся так же, как она к лисам, — преследуют очень настойчиво, но из-за пищи.

Рысь ищет обычно спасенье на дереве. И если оно высокое — все в порядке, кошка будет с презрением сверху посматривать на волков. Но если деревце низкое, волки из кожи вылезут — будут прыгать, дергать зубами ветки, чтобы вынудить кошку прыгнуть на землю. Прыгнула — тут и конец. Волки очень любят рысятину. И не случайно.

На Аляске, когда я стал рассказывать индейцу-охотнику о встрече с рысью на кенайской дороге, собеседник мой закивал головой: «Да, да, повезло…» Тут же индеец отправился в сени и вернулся с куском замороженного беловатого мяса. Пока мы всласть говорили о том о сем, мясо жарилось на огромной чугунной «аляскинской печке». Продолжая беседу, сели за стол. Я похвалил угощенье, понимая, что это дичина. Но какая? Оказалось… рысятина. Охота на кошку ограничена на Аляске. Индейцам-аборигенам разрешают добыть одну рысь в год на отведенном участке. Но даже самым ловким в мире охотникам это не всегда удается.

Готовясь сесть за эти заметки, я прочел: рысье мясо высоко ценилось когда-то и европейцами. В средние века рысятина подавалась в замках на званых обедах. Удачливые охотники отправляли дорогую дичину знатным вельможам. На Венском конгрессе (1814 год, праздник победы над Наполеоном) во время застолий подавалось жаркое из рыси.

Повадки рыси изучены недостаточно хорошо. «Ночной зверь, днем отсыпается…» Но ведь именно днем рысей только и видели, как ночью увидишь? «Рысь требовательна в еде — к объедкам своим не вернется». Но вот другое свидетельство: «Возвращается! Грызет промерзшее или протухшее мясо». «Предельно осторожна…» Верно. Но, с другой стороны, описано много случаев, когда рыси беспечно выходили к дорогам, заходили в поселки. В Ярославской области лесник мне рассказывал, как с изумленьем увидел однажды рысь на крыше сарая. Врем постоянно подчеркивает: нетерпима к кошкам, разрывает немедленно. Но я на зообазе в Петушках Владимирской области лет двадцать назад сделал снимок: все местные кошки были в гостях у рыси, сидевшей в клетке, а четыре мурки лежали на мягком боку у рыси, как на матрасе.

Родственники, между прочим!

«Загадочный зверь», — сказал юконский индеец. С этим соглашаются все, кто хоть сколько-нибудь наблюдал за лесной кошкой.

Но в упомянутых противоречиях можно и разобраться. Да, предпочитает свежую пищу, когда ее много — бросает несъеденное. Но, как говорится, не всегда коту масленица. Бывают у рыси и голодные дни — возвращается и к объедкам. Предельная осторожность и вроде бы лопоухость — забраться на крышу сарая… Но особого противоречия тут нет. Рысь — ярко выраженная дикарка, не очень-то человека боящаяся. Врожденная осторожность сочетается в ней с особенной любознательностью, свойственной многим животным. И, наконец, — кошки… Вот тут не знаю, что и сказать. Снимок передо мной. Возможно, от невольничьей скуки лесная кошка проявила гостеприимство к явной родне. А возможно — особый характер.

Животные ведь, как и люди, имеют характеры заметно разнящиеся. Красота, выразительный облик рыси… Многие годы в фильмах о животных рысь была обязательным персонажем.

В одном фильме, помню, снимали взрослого зверя. Режиссер (кажется, Бабаян) называл рысь эту гением — «Почти как человек понимает, что от нее хочешь». Но однажды «гениальная» рысь, забыв о съемках, пошла, пошла… и скрылась в лесу. Ждали: вернется. Нет, не вернулась. Судьба? Скорее всего, «актриса» погибла. Не приспособленные с детства к жизни в дикой природе хищники погибают. Но съемки были продолжены. На эти случаи киношники держат зверя-дублера. Но у дублера, хотя и был он братишкой ушедшей рыси, таланта актерского не было. «То, что прежде делали за день, сейчас делаем две недели», — горевал режиссер.

Характеры! Они разнятся у всех животных, но у рысей разнятся, возможно, немного больше. Отсюда — «сфинкс», загадочный зверь.

 _{Фото В. Пескова и из архива автора. 5 февраля 1999 г.}

Есть в Ледовитом океане так называемое «кольцо жизни» — широкая полоса открытой воды, повторяющая изгибы подводного арктического хребта. Тут много рыбы, а это корм для тюленей. Тут летом найдет пищу и белый медведь.

Но во льдах всюду есть трещины, и медведи бродят по всему океану, не исключая района полюса, и, полагают, за жизнь (ее срок двадцать-двадцать пять лет) медведь не один раз бывает у берегов Канады и у наших северных побережий.

У кромки суши медведи подбирают все, что выбросит океан. Везенье особое для зверей — наткнуться на тушу мертвого кита. Тут на пир собираются они во множестве. Несколько лет назад у поселка Биллингс около тридцати медведей, сожрав кита, пожаловали к людям, заставив забаррикадироваться их в домах.

Голодные звери едят что попало. В желудках убитых медведей находили веревки, резину, тряпки. В Канаде, на юге Гудзонова залива, в местечке Черчилл медведи облюбовали свалку и ежегодно к ней собираются, как на ярмарку. Их не страшит огонь сжигаемых отбросов. Закопченные, с опаленным мехом, они возятся в мусоре и так же, как в Биллингсе, пугают жителей Черчилла. Зоологи в специальных ловушках на самолетах увозят медведей далеко в океан, но каждый год они собираются снова.

Любопытно, что на огромных ледовых пространствах у медведя есть добровольные спутники, скрашивающие его одиночество, — песцы и чайки. Им достается кое-что со стола «лидера», и они вверяют ему судьбу, по мере сил помогая искать добычу.

К осени звери стремятся приблизиться к суше и иногда заходят на нее далеко (пересекают, например, полуостров Камчатку).

На суше медведь ест мышей, птичьи яйца, ягоды, веточки ивы, траву и все, что попадает под руку. Но на суше морской бродяга чувствует себя не очень уверенно и спешит поскорее (медведи великолепные навигаторы!) на свой любимый, покрывающий океан лед. Ко льдам медведям приходится иногда плыть. Мех и жир делают тело зверя непотопляемым, и он десятки километров может двигаться по воде с такой же легкостью и с такой же скоростью (четыре-пять километров), с какими двигался бы по льдам.

На суше медведи ложатся на зиму в берлоги. Беременные самки ложатся обязательно. Самцы же — по обстоятельствам. Голодно, холодно — лягут. А если терпимо, то бродят во льдах и зиму, лишь в пургу и при сильном морозе могут свернуться калачиком и дают снегу засыпать себя. Так в полусне коротают они особо суровое время.

У медведиц для берлог на суше есть излюбленные места. Два из них хорошо известны зоологам — Земля Франца-Иосифа и остров Врангеля. Тут ежегодно десятки белых медведиц лежат в снегу не менее пяти месяцев, и в это время в снежном убежище, обмятом боками матери, появляются крошечные, беспомощные медвежата. В марте — апреле медведица, предварительно оглядевшись, выведет их на прогулку, а дней через пять прямым путем семейство идет знакомиться с кромкой ледового океана, по которому подрастающим малышам предстоят пожизненные странствия.

Медвежат обычно бывает два, изредка — три, очень редко — четыре. Два с лишним месяца медведица кормит их молоком и постепенно начинает приучать к мясной пище. Как ни странно, главная опасность для медвежат в это время — папаши-самцы. Каннибализм — родовая черта медведей, и медведице-матери надо быть постоянно настороже.

Жизнь медведя во льдах однообразна и монотонна. Зверь этот — вечный скиталец, озабоченный поиском пропитанья. Он специализирован для жизни в ледовой пустыне и психически организован более «прямолинейно», чем бурый его собрат. Он молчалив, несуетен, бегает редко (это ему и не нужно), но великолепно лазает по льдам и снежным откосам, с высоты нескольких метров может прыгнуть не только в воду, но и на лед. Ныряя, он способен пробыть без воздуха две минуты и успевает за это время загрести лапами водоросли и положить на зубок все, что под руку попадет. Он исключительно неприхотлив, в том числе и в неволе. Любопытен, осмотрителен. Наткнувшись на лежку моржей, он, зная силу бивней этих зверей, на рожон не полезет — зайдет с наветренной стороны, своим запахом посеет панику, а когда моржи, подминая молодняк, ринутся к воде, спокойно подберет належке мертвых и изувеченных. Сила у зверя огромная — полутонную тушу моржа он втаскивает в зубах на взгорок.

Общества себе подобных медведь не ищет. Но известны случаи, когда одновозрастные медведи путешествуют парой — вместе охотятся, отдыхают, иногда затевают состязания в силе. Однако в брачную пору в присутствии самки вчерашние друзья могут стать и врагами. Обычно медведь молчалив, но брачные встречи у этих зверей сопровождаются ревом и драками. Победитель в состязании партнеров с самкой проводит полторы-две недели, спариваясь десять — двенадцать раз в сутки.

Пространства Севера велики. Все же у побережий медведи и люди с давних времен знают друг друга. Русские поморы называли медведя «ушкуи». (Не потому ли лихих молодцов в Великом Новгороде называли ушкуйниками — охотниками на белых медведей?) Люди северных побережий издревле охотились на медведей из-за мяса и шкур, поражая сильного зверя стрелой из лука. Бурый медведь такую охоту не допустил бы, а белый не очень опасен, миролюбив. Так считают аборигены Севера. Эти свойства характера делают зверя легкой добычей людей.

На Аляске я видел охотника возле шкуры медведя, натянутой на огромную раму. Старик Роджер Анингаю скребком удалял с нее жир и с удовольствием рассказал мне, как он увидел медведя в бинокль, как крался во льдах, как стрелял из винтовки с оптическим прицелом.

Все было просто и безопасно, не то что охота с луком.

Той весной три медведя нашли свой конец близ поселка Гэмбел. Три огромные шкуры, как паруса, шевелились на рамах-растяжках. Легко было представить владельцев этих одежд живыми. Красавцы! Властелины льдов и пространств! Теперь шкуры их за хорошие деньги продадут заезжим туристам. А эскимосы будут опять ощупывать биноклями льды — не мелькнет ли белой тенью медведь?

Полярный зверь занесен в Красную книгу исчезающих животных. На сегодня число их как будто несколько возросло. По приблизительным подсчетам, в Арктике сейчас обитают двенадцать — пятнадцать тысяч медведей.

_{Фото из архива В. Пескова. 5 марта 1999 г.}

Можно привести другие примеры важности ритуала. Родился ребенок, его крестят, дают имя — обозначается начало жизненного пути человека. Пришло время человеку жениться (выходить замуж) — опять ритуал, уже более торжественный и публичный — венчание, свадьба. Это тоже некий «оркестр», дающий возможность двум людям, начинающим совместную жизнь, осознать, запомнить ответственность предстоящего.

Пример ритуала более частого, бытового — обычай присесть перед дальней дорогой. Он тоже исполнен смысла — осознай: с этой минуты начинается нечто новое, будь собран, внимателен. Кроме того, сборы в дорогу — это всегда суматоха. «Минута сидения» помогает прийти в себя, вспомнить в последний момент о чем-то, в суматохе забытом.

Обращаясь к природе, мы и тут видим множество ритуалов, помогающих регламентировать отношения между животными, оберегающих течение жизни от ошибок и сбоев.

Лет пятнадцать назад я гостил в пушкинском сельце Михайловском. Сюда, как в более спокойное место, переселилась откуда-то колония серых цапель, и я два дня просидел в зарослях, наблюдая своеобразную жизнь сообщества, у которого в гнездах как раз появились птенцы.

У цапель птенцов воспитывают оба родителя. Один улетает за кормом, другой стережет гнездо.

Не бывает минуты, чтобы птенцы оказались бы беспризорными. И чтобы этого не случилось нечаянно, каждая пара цапель соблюдает одинаковый ритуал. Вернувшегося с кормом партнера цапля встречала приветственным криком, и лишь после того, как в ответ раздавался ответный крик, а прилетевший садился к гнезду, прежний сторож улетал на охоту. Этот порядок был хорошо заметным и походил на обмен сигналами часовых: «Пост сдал!», «Пост принял!»

А недавно, читая о жизни белых цапель, я без удивления обнаружил: эти в соблюдении правил охраны гнезда пошли еще дальше. Готовая улететь птица протягивает партнеру веточку и лишь тогда улетает, когда видит, что веточка по всем правилам принята. Важность момента фиксируется предельно четко.

Важную роль ритуалы играют в брачных отношениях у животных. Не всегда дело решают драки самцов. Многое самке может сказать яркое, красочное оперение ухажеров. И дело не только в том, что у животных есть, как считают, некое «предэстетическое чувство».

Избыток жизненных сил посредством гормонального механизма расцвечивает некоторых самцов всеми цветами радуги. Демонстрация этих нарядов — верное средство обратить к себе чье-то чувство на ярмарке женихов.

Пингвин в отличие от ярко окрашенных рыб, фазанов, радужных райских птиц и отливающих синевой краснобровых тетеревов всегда во фраке с белой манишкой. Но поза! Подняв клюв кверху, пингвин как бы выставляет себя напоказ: глядите, какой я стройный, какие у меня крылья для плавания, какой я упитанный. Этого бывает довольно, чтобы состоялась помолвка.

Драк между самцами у пингвинов я не наблюдал. Но есть у пингвинов ад ел и ритуал — демонстрация преданности избраннице. Каждый пингвин старается принести к месту, где села на яйца его подруга, камешек. В Антарктиде камешки — дефицит. Подношение ценится.

Не важно, что в момент охоты пингвина за камешком его собственное гнездо тоже подвергается невинному грабежу. Важно, что соблюдается ритуал: «Мы выбрали это место, мы тут остаемся, мы будем заботиться о птенцах!» Вот что значит суета с камешками.

Иногда ритуал служит как бы проверкой способностей папы в воспитании птенцов. Самочка, прикидываясь птенцом, выпрашивает еду. И ухажер тут как тут с подношением. Зимородок приносит рыбку, другие птицы — гусеницу или муху.

В дикой природе все живет в постоянном напряжении, и очень важно, чтобы партнер по выведению потомства был ловок, здоров, вынослив. Без этих качеств наследство выйдет худое, да и вырастить его будет трудно. Жизнеспособность животных выявляется в брачных турнирах. Но право на продолжение рода утверждается не только дракой, но и песней, и ритуальными танцами, в которых отличаются, например, журавли. Это не только избыток весной нахлынувших чувств, но и демонстрация жизнеспособностей птицы.

Природа заботится и о том, чтобы не было спаривания между близкородственными животными. Изредка это может случаться, но чтобы сбои такого рода не стали частыми и обычными, чтобы не рухнули миллионами лет накопленные наследственные программы поведения, каждый вид имеет какой-то опознавательный знак — характерный облик, характерную метку на перьях или на шерсти, характерную песню. Но часто лишь тонкости поведенья не допускают ошибочных связей. Водяной козел в Африке, приближаясь к самке, задирает голову — демонстрирует белое пятно на горле. Газели Томпсона и Гранта (Африка) часто пасутся рядом и так похожи, что отличить их можно только по росту. Однако бес никого тут не путает. Самец газели Томпсона приближается к самке с высоко задранной головой и рогами, как бы положенными на спину.

Жених же газели Гранта идет на свиданье, держа рога свечками вверх. Этого и довольно, чтобы не было заблуждений.

Но у некоторых животных ритуал «признанья своих» сложен и походит на встречу двух агентов-разведчиков, проявляющих предельную осторожность. Для примера всегда приводят ритуал, предшествующий спариванию у странствующих альбатросов. «В этом процессе используются зрительные и слуховые стимулы.

Церемония начинается с вытягивания шеи и щелканья клювом. Затем птицы в горделивых позах кланяются, вытягивают шеи и пощипывают друг друга. Затем самец кружит вокруг самки с распущенными крыльями, а она поворачивается на месте, все время на него глядя…

Если в этом небыстром процессе кем-то какая-то деталь ритуала упущена, брачный союз альбатросов не состоится. И дело, видимо, не только в «идентификации», в узнавании представителя своего вида, но и в чем-то более сложном, закодированном в ритуале.

Так же, как у людей, ритуалы регулируют сложные отношения в социальных группах животных. Тут действует иерархия, где «нижний подчиняется верхнему», и чтобы эта система рангов работала без больших напряжений, существует множество ритуалов, все хорошо регулирующих. Например, в стае хищников есть верховная особь «альфа». Оскаленные зубы «альфы» требуют признания верховенства, и тот тут же следует. Более слабый валится на бок и подставляет более сильному самое уязвимое место — шею. Этот ритуал, длящийся три-четыре секунды, гасит любую агрессию.

Младшее поколение в социальных группах животных выражает почтение старшим облизыванием их морды. Подобные знаки внимания принимаются как должное. Когда ваша собака дотягивается лизнуть вас в щеку или облизать хотя бы руки — это и есть ритуал признания, подчинения, готовности служить.

Подобное можно увидеть не только у крупных животных, но также и у общественных насекомых, где тоже есть иерархия и, значит, есть знаки признания «нижними» «верхних». У некоторых ос при встрече двух самок одна обязана отрыгнуть более «высокопоставленной» своей подруге толику пищи. Это ритуал подчинения и господства.

Ген подобного поведения с изначальных времен, несомненно, несут в себе также и люди. Раболепство некоторых человеческих особей часто видишь невооруженным глазом. Одни люди стыдятся этого, «выдавливая из себя раба по капле», другим хоть бы что, уподобляются курам, где иерархические ритуалы особенно хорошо видны. Есть одна курица, которую никто не клюет, есть вторая, которую клюет первая, а она клюет всех остальных, кроме первой, и так далее вниз по лестнице. А в самом низу есть безответная бедолага, которая никого клюнуть не может, а ее клюют все. Море людских отношений регулируют законы, мораль, этика, но много еще в человеке всего, идущего от древней природы его.

 _{Фото автора. 11 июня 1999 г.}

Вирусы люди сумели обнаружить и разглядеть лишь в этом столетии, клещи же были известны давно. Аристотель полагал, что «клещи зарождаются из ползучего пырея». Сегодня мы знаем: как все животные, клещи развиваются из яичек, отложенных самкой. Но для этого ей непременно надо напиться чьей-нибудь крови. Есть клещи «стационарные», живущие в птичьих гнездах, в норах мелких животных. Но немало кровососов и странствующих. Причем сами они пассивны — на большие расстояния передвигаться не могут, но в качестве «пассажиров» на чьем-нибудь теле расселяются хорошо.

Жертву свою — мелких и крупных животных, а также людей — клещи поджидают в лесу, на вырубках, у звериных троп и таежных дорожек.

Малейшего прикосновенья достаточно, чтобы клещ, сидящий на конце ветки куста или сухой траве, вцепился во что-нибудь движущееся. Путешествуя, он непрерывно дня три пьет кровь и потом отваливается. Вирус болезни передается яичкам самки, и новорожденный клещ несет ее дальше, заражая всех, чьей крови отведал.

Зимуют кровососы в лесной ветоши и в трещинах почвы. И как только сходят снега, они, голодные, ищут жертву. «Пройдешь по таежной тропе километра два-три и находишь на себе сотню, а то и больше клещей», — рассказывал Евгений Николаевич. Середина весны — наиболее опасное время зараженья энцефалитом.

Но весь ли пояс южной части тайги опасен?

Оказалось, нет. Болезнь, как установил в своих работах Павловский, носит очаговый характер. Но при этом выяснилось: география очагов — не только Сибирь, но и вся южная кромка таежных лесов от Прибалтики до Тихого океана. (Острая вспышка энцефалита в 1951 году наблюдалась в Словакии. И время от времени в европейской части наших лесов кто-нибудь заболевает энцефалитом.)

Сегодня болезнь изучена. Но из-за вирусного ее происхождения с трудом поддается лечению. Главное — профилактика. Родина клещевого энцефалита — Сибирь. Именно там больше всего очагов болезнетворного вируса. Поэтому, собираясь в тайгу, месяца за два надо сделать прививку против болезни. Она не гарантирует от заболевания, но предупреждает драматические последствия.

Заразиться энцефалитом можно двумя путями: через молоко, в котором, как и в крови, концентрируются болезнетворные вирусы, и от укуса клещей. Профилактика: молоко кипятить!

Что касается клещей, то практика жизни научила кропотливой, но, увы, необходимой борьбе с кровососами. В тайге надо носить одежду, предупреждающую проникновение клещей к телу (всем известные куртки-«энцефалитки»). Но этого мало. Необходимо раз, а то и два раза в день, раздевшись, осматривать тело и все детали одежды — нет ли на них клещей. Так мы с друзьями поступали, навещая староверов Лыковых по весне.

Важно заметить, Лыковы, прожившие всю жизнь в тайге, не имеют о болезни понятия, хотя, конечно, клещи их кусали несчетно раз — в месте, где они обитали (юг Красноярского края), как раз находится очаг энцефалита.

Дикие животные тайги, имея в крови вирус болезни, от него не страдают. За долгую эволюцию адаптировались, как адаптировались дикие африканские животные к болезни, переносимой мухой цеце.

При широком взгляде на жизнь можно предположить, что вирус энцефалита играет, как пишут, «роль сторожевого пса» — своих соседей в сложившихся хитросплетениях жизни он лишь тревожит, но несет смерть всему пришлому. И можно еще раз сказать: у природы нет пасынков, все у нее — любимые чада. Клещи и вирусы тоже.

_{Фото из архива В. Пескова. 23 июля 1999 г.}

ДДТ в 1973 году в США запретили. Но как возродить птиц? К проблеме подошли с размахом и основательностью. Был создан фонд с практически неограниченным финансированием.

В штате Айдахо был спешно построен питомник. Методика восстановления соколов стала классической и характерной для ситуации, когда человек, разрушив природу, потом по крохам пытается восстановить утерянное.

Зимой 1986 года в штате Колорадо я встретил орнитолога — активного участника программы спасения соколов. С помощниками-студентами Джерри Крейг находил в Скалистых горах редкие гнезда сапсанов и, забрав из них хрупкие яйца, оставлял в утешение птицам три-четыре яйца из пластмассы, очень похожих на настоящие. И сапсаны продолжали на них сидеть. Тем временем Джерри и студенты-зоологи со всеми предосторожностями самолетом отправляли «живые» яйца в инкубатор в Айдахо (сюда яйца сапсанов доставляли из многих районов Америки). Вылупившихся пуховичков кормили с пинцета или отдавали на попечение взрослым птицам, живущим в неволе. Через тридцать пять дней возмужавших птенцов, опять же скорым путем, отправляли к родительским гнездам. «Самки по-прежнему плотно сидели на пластмассовых яйцах, приходилось буквально их сталкивать и подсовывать им под крылья птенцов. В этот день мы их не кормили, и они начинали просить еду. Родители, не заметив превращения яиц в почти уже взрослых птенцов, принимались прилежно кормить потомство. Через неделю уже готовые к самостоятельной жизни птицы покидали гнездо и охотились самостоятельно.

Мы, конечно, их кольцевали и таким образом знаем, как скоро и какими путями добираются они в Мексику на зимовку».

Джерри с помощниками выпустил в природу пятьсот соколов. Всего за время двадцатипятилетнего существования питомника выпущено более пяти тысяч птиц. И поскольку среда обитания их оздоровилась, сапсаны гнездятся сейчас снова по всей территории США, в том числе в городах на небоскребах, питаясь скворцами и голубями. В 1998 году в стране насчитали 1650 гнездящихся пар. Это позволило вычеркнуть сапсана из Красной книги США.

Признано: вид вне опасности. Великолепный пример ответственного, грамотного подхода к проблеме: взялись — сделали.

Во всех случаях, когда среда обитания животных не разрушена, а численность зверей или птиц катастрофически снижена перепромыслом или же браконьерством, уберечь или спасти животных относительно просто, достаточно лишь наладить надежную их охрану. Так в Советском Союзе были спасены соболь, сайгаки, бобры, лоси в европейской части России.

Куда сложнее «не дать угаснуть свече» там, где среда обитанья уже не служит надежным прибежищем для животных. Пример всем известный: распашка степей. Все, кто обитал когда-то на поросшей дикими травами целине (стрепеты, дрофы, сурки), уже с трудом находят спасительные островки жизни.

Но некрупным животным и в этом случае можно помочь выжить. Вот история, связанная с маленьким соколком — маврикийской пустельгой. Многим известна европейская пустельга — соколок-мышелов. В летний день ее можно увидеть повисшей на распущенных крыльях над полем. Почти такая же пустельга искони обитала и на острове Маврикий (там, где жил и канул в вечность дронт додо). Тут соколок охотился на ящериц-гекконов. В 1930 году на острове насчитали двести пар птиц. Но потом число их резко начало падать. Кормов, как и прежде, хватало. Но негде стало гнездиться.

Под плантации тростника в долине Маврикия вырубили леса, где птицы гнездились в дуплах старых деревьев. А попытки гнездиться в расщелинах скал кончались разорением гнезд завезенными сюда обезьянами.

Маврикийская пустельга, что называется, повисла на волоске — осталось всего шесть птиц (1974 г.). Мало кто верил, что с этой трагической точки пустельгу можно вернуть. Нашлись, однако, энтузиасты… Мир орнитологов с величайшим вниманием следит за ответственной их работой. Одну парочку соколов отловили для вольерного разведения, а четырех птиц оставили жить в природе, но создали благоприятные условия для их гнездования — развесили ящики на деревьях и проделали ниши в скалах, на которые обезьяны не могли влезть.

И вот у одной птицы появилось потомство!

Потом у этого потомства — приплод. И пошло пошло… В прошлом году на острове насчитали уже 540 птиц. Для них отвоевали заповедную зону и продолжают вешать гнездовые ящики.

Теперь сама природа определит, сколько птиц может прокормить остров. А для всех озабоченных «уходящими» это пример: от какой, казалось бы, безнадежной черты можно «уходящего» отвести.

Птенец калифорнийского кондора.

_{Фото из архива В. Пескова. 20 августа 1999 г.}

Саванна трепещет перед разбойничьей вольницей. Особенно беззащитны матери с молодыми телятами. Став кругом, они некоторое время отражают атаки кровожадных кочевников, но стоит какому-нибудь гнучонку из любопытных из круга высунуть нос, в него с быстротой молнии впиваются зубы охотника.

В мире жертв и хищников кровь неизбежна. Все же азартный разбой с приемами волчьей тактики у собак людей отвращает.

Забота о потомстве ложится на всю стаю собак. Мать с малышами обретается в земляной норе, и охотники с отяжелевшими животами устремляются к этому месту. С малышами каждая из собак спешит поиграть, как будто это ее собственные щенята. Собаки ласково опрокидывают их на спину и вылизывают животы.

Мать растерянно наблюдает вакханалию всеобщей любви к ее отпрыскам. Но таков уж в стае порядок. При всей добычливости за год стая может выкормить всего один выводок, и лавина материнских инстинктов проливается на щенят.

Пока малыши питаются молоком матери, соски у нее всегда полные. Малыши не толкаются возле кормилицы, а ждут своей очереди — всем хватит. Но вот приходит время щенкам кормиться мясом. Тут о матери почти забывают. Каждый член стаи спешит первым отрыгнуть пищу щенкам. Мать пробавляется тем, что не успели схватить детишки.

Щенята при опасности прячутся в нору и привыкают к ней как к убежищу очень надежному.

Появление льва, например, ничего хорошего выводку не сулит, и по сигналу матери щенята горохом катятся в нору. Но стая не может бесконечно долго оставаться на одном месте — дичь распугана, щенятам следует приучаться к кочевой жизни. И однажды не мать, а старшая по рангу собака и какая-нибудь из наперсниц ее хватают малышей и переносят в другую нору.

Щенята сопротивляются, привычка к дому — великое дело! И матери тоже не нравится, когда чад ее куда-то уносят. Но закон стаи неумолим. Ненадолго малышей поселяют в новой норе, потом переносят в третью. И вот уже чувство дома потеряно, и малыши на равных со взрослыми участвуют в жизни стаи. Однажды их берут на охоту, и они слышат азартный, воинственный лай, сами в него включаются, и вот перед ними добыча с пьянящим запахом крови.

Крещенье охотников состоялось!

Возле собак постоянно трутся пятнистые гиены. Большую часть еды эти нахлебники добывают, отнимая ее у других. Кое-что достается им на пиру у собак. Эти, конечно, протестуют, отгоняют грабителей, кусая убегающих за ноги.

Но гиены опять возвращаются. И, оказывается, не всегда за мясом. Вот что рассказывает зоолог Гуго Лавик, целый год следивший за стаей собак.

Он пишет вначале, как, прогоняя гиену, собаки жестоко ее искусали. Но гиена снова вернулась, и не одна. Следовало ожидать драки. Но произошло нечто совсем другое. «Сантиметр за сантиметром гиены на брюхе подбирались к спавшему Желтому Дьяволу (условное имя вожака стаи).

Я отлично видел в бинокль, как носы гиен оказались примерно в трех сантиметрах от крупа собаки. Затем одновременно все три гиены, высунув языки, быстро лизнули основанье хвоста Желтого Дьявола. И опять ночь наполнилась рычаньем, собаки вскочили, стали нападать на гиен и прогнали их прочь. Потом они улеглись, успокоились. А Желтый Дьявол не сразу присоединился к остальным, а сначала присел в сторонке и освободил кишечник. Не успел он отойти к собратьям, как одна из гиен подскочила и жадно съела помет. Я не раз видел, как гиены едят помет гиеновых собак, но мне и в голову не приходило, что гиена по странной прихоти отважится лизнуть собаку под хвост».

Сколько еще неразгаданных тайн связывает живущих бок о бок животных! Зайцы иногда поедают свои травянистые орешки.

На верблюжьем помете держится жизнь жуков скарабеев. Песцы, сопровождающие белого медведя, надеются стянуть что-нибудь из-под носа его во время трапезы, но на худой конец довольствуются и пометом. Что касается гиен, то тут не голод правит повадками, а какая-то странная разновидность «гурманства».

И проследим теперь за собаками в их брачный период. Самку в течке готовы преследовать несколько кобелей. Но они не искушают судьбу, потому что рядом с ней непременно окажется выше стоящий на иерархической лестнице вожак стаи. А он ревнив. Самка запахом метит травинки — оповещает округу о своем состоянии. И в то же мгновенье и непременно в том же месте оставляет капельку мочи главный ее ухажер. Это знак всем, кто соблазнится бежать по следу: «У объекта есть покровитель. Другому тут делать нечего!» Имеет почему-то значение, насколько близко капельки мочи кобеля окажутся к метке его обожаемой. Гуго Лавик пишет, что он не только с интересом наблюдал за брачным процессом собак, но и хохотал, видя, как кобель-ухажер подобно акробату становился на передние лапы и, подняв кверху зад, метил ту же травинку и в то же самое время, когда ее метила самка. Неясно, была ли это форма предельного расположенья к подруге или за этим скрывалось посланье кому-то. Самцы стаи, подчиненные вожаку, вели себя в этот момент по отношению к нему предельно лояльно. Самка, напротив, была бы не прочь и с ними позабавляться. Но кобели, зная силу зубов вожака, предусмотрительно держались на расстоянии.

Вот такие картины открываются наблюдателям, когда они видят не только охоту — «внешнюю оболочку» сложной жизни маленьких стайных хищников.

 _{Фото автора. 24 сентября 1999 г.}

Два-три человека с такой работой справиться не могли бы. Десять тысяч энтузиастов Канады и Соединенных Штатов стали маркировать монархов и скоро убедились: бабочки целенаправленно летят на юг в сторону Мексиканского залива и на запад к Тихоокеанскому побережью.

Но где и как нарядные эти созданья зимуют?

Поиски мест успехом не увенчались. Предположили, что монархи проводят зимние месяцы в Мексике. Объявления в газетах дали нужные результаты. Тут давно на маленькой территории в горах Сьерра-Мадре лесорубы замечали зимой роение прилетавших откуда-то мотыльков. Недолгие поиски позволили места роения обнаружить. Они оказались в горах на высоте трех тысяч метров на нескольких лежащих близко друг к другу полянах, окруженных лесом и скалами.

Энтомологи плясали от радости, увидев «миллион миллионов» жителей северной части Америки, коротавших зимнее время в крошечной точке земли. Восторг ученых умножился, когда они увидели на крыльях бабочек полинявшие ярлычки, приклеенные у Великих озер, близ Нью-Йорка, на Миссисипи. Да, это были монархи, порхавшие летом на огромных пространствах Америки. Тут же они в буквальном смысле коротали зиму. Чудо было в том, что это крошечное местечко они безошибочно находили, хотя летели к нему в первый раз (!). А привлекало местечко монархов тем, что температура их тела совпадала с температурой горного воздуха, позволяя бабочкам экономно тратить энергию до весны. Температура эта была близкой к нулю.

Монархи при ней пребывали в полусонном состоянии. Стволы и ветви хвойных деревьев были унизаны гирляндами бабочек. Велик ли вес каждой! Но наблюдатели пишут: «Под весом огромного числа монархов на дереве обломился восьмисантиметровой толщины сук».

Пользуясь легкостью ловли оцепеневших бабочек, энтомологи продолжали и тут их метить, желая проследить путь на север. И это сразу дало результат. Несколько бабочек были пойманы в Техасе, за тысячу километров от места зимовки. Подсчет показал: легкие летуны за сутки одолевали до ста тридцати километров.

Массовый отлет начался после того, как воздух прогрелся, и ожившие бабочки, покидая приютившие их деревья и травы, образовали в воздухе черно-оранжевый хоровод. Через несколько дней гостеприимное место в мексиканских горах опустело. А бабочки большими скоплениями, где подгоняемые ветром, где сопротивляясь ему, летели на север и растворялись в огромных пространствах.

Это не пыль, а тысячи монархов в полете.

Живут монархи недолго — не более года. Но этого довольно, чтобы, покинув зимовку, они могли бы, достигнув теплых равнин, оставить потомство.

Кормясь, монархи тут же откладывают яички размером с булавочную головку, из которых через несколько дней появляются маленькие прожорливые гусеницы. Едят они непрерывно, и через две недели их вес возрастает почти в три тысячи раз. Потом гусеницы окукливаются, а из куколок появляются сияющие яркими красками монархи. Ранние выводки спариваются на родине, а те, кто запоздал с появлением на свет, летят на зимовку и «роятся» там с приходом весны и уж потом летят к любимым своим молочаям на теплых равнинах.

Монарх не самая красивая из бабочек. Знаменитой сделали ее перелеты. Тысячи километров движутся яркие летуны по пути к незнакомому месту, затерянному где-то в Мексиканских горах. Они безошибочно эту точку находят. И это остается одной из загадок биологической навигации.

Летят бабочки только днем. Полет их трудный. Помеха главная — ветер, хотя, оказавшись попутным, бабочкам он помогает.

Многие становятся жертвами птиц, для которых большие скопления летунов — добыча легкая и желанная. Иногда, не по своей воле, бабочки летят над городами, поражая людей оранжево-черной живой метелью.

Самцы по дороге на север все погибают. А самочки, долетая до любимых своих молочаев, в благоприятное теплое время производят на свет новое поколение путешественников.

Монархи не единственные летуны на значительное расстояние среди бабочек. Но если у других чешуйчатокрылых перелеты связаны с поисками новых жизненных пространств, то у монархов мы видим целенаправленные миграции в определенное место с возвращением на родину.

Бабочка, кокон и гусеница — все вместе.

 _{Фото В. Пескова и из архива автора. 8 октября 1999 г.}

После полудня с местным краеведом (геологом в прошлом) поехали мы к местечку с названьем «Чертово городище».

Ехали по лесам давним, примыкавшим когда-то к брянским. Ходил по этим лесам топор, но все же сохранились в них древеса, высоко державшие головы над старым уже подростом. Соснам лет полтораста, дубам — за двести. Внизу стоял уже сумрак, а головы великанов были освещены заходящим солнцем и все сияли прощальными красками осени.

Ни единой души, ни зверя не встретили мы по дороге к «Чертову городищу». Только синицы пищали, собираясь к месту ночлега, да сойка будоражила лес истошным криком. Проехать тут можно было только на вездеходе, а потом пришлось пехом двигаться по кустам, по колючкам, осоке, местами балансируя на тонких жердочках перелазов.

Места у Жиздры равнинные, но вдруг лесная тропинка потянула нас в гору. И вот мы стоим уже на огромных вздыбленных серого цвета камнях, в щелях между которыми растут дерева. Кое-где корни дубов обнажены, и видно, как крепко камни ими обвиты. Тихо. Слышно внизу — с шорохом падают листья, ползет еле видимый хлопотливый жучок. Сова круто бесшумно развернулась и тут же скрылась за елью.

Путешествуя по ломаной каменной горке, невесть откуда взявшейся тут, на равнине, надо беречься — в любом месте, поскользнувшись на травах, на зеленом бархатном мхе, полетишь вниз.

Наверху то ли от преодоленного лесом пространства, то ли еще от чего чувствуешь подъем духа. Человеку со склонностью к мистике бог знает что может тут прийти в голову. Откуда эти камни? Геолог уверенно говорит, что им миллионы лет. Лились когда-то широкие русла воды по равнине, несли песок. Из песка спрессовались тут глыбы. «Вот, глядите, дырки в камнях — следы росших когда-то в песке корней». Похоже на правду. Но что тут было миллионы лет после того? Каменная гора непременно привлекала людей. Краеведы тут спорят: одним мерещится забытый каменный город, другие видят след поселенья. При раскопках находят следы человека — черепок от горшка, косточку. Нечто подобное я видел в прошлом году в Швеции, но не стал догадку свою «обнародовать» до встречи с Сергеем Михайловичем.

Он вежливо выслушал все суждения и сказал: «Я думаю, это было языческое капище — молельное место. Очень уж впечатляюща горка.

Наверняка молились тут угро-финны, приходили молиться и приносили языческие дары и поздние поселенцы. Тут могли горшок с кашей оставить, а могла и кровь пролиться, если хотели задобрить богов. Место во всяком случае интересное. И быть одному на нем, по себе знаю, как-то даже и страшновато — очень чувствуешь глыбищу времени, а себя — муравьем на камнях».

Улегшись спать, мы говорили об угро-финнах, живших когда-то в этих местах. Названия речек, озер, заметных горок — это следы жившего тут лесного народа. Лес, тленный, как все живое, не может о том рассказать, а камни, если б заговорили, много б всего поведали.

Утром за чаем Сергей Михайлович показывал нам свою коллекцию — срезы деревьев с грибами и капами, уверяя, что разных болезней у деревьев не меньше, чем у зверя и человека. «А кое-какие события жизни деревья запечатлевают на своих годовых кольцах. Сразу видишь: сухим было лето или дождливым. А вот, посмотрите, у дуба кольца морозобойные — необыкновенной силы морозы 1939–1940 годов оставили след. А вот, восхититесь, — узоры жука, внедрившегося в прочную древесину…»

— А ведь есть у вас, Сергей Михайлович, меж этих древес любимое дерево? Ну, дуб или там ясень?

— Есть, есть, но вовсе не то, что вы можете предположить. Поглядите в открытую дверь — чьи это краски в бору такие яркие? Осина! Глаз отвести невозможно. Очень люблю осину! И особо за еще одно свойство ее. Все живое обречено умереть. И все, умирая, смердит. Только дерево, умирая, благоухает, в особенности осина! Я держу за домом кладочку старых поленьев, чтобы, проходя, почувствовать тонкий, как духи, ее запах. Осину ругают — «иудино дерево», «осиновый кол тебе в память». Несправедливо! Понаблюдайте за цветом коры юной осины — чудо! Не зря американцы модель одного из новых автомобилей окрасили в «цвет молодой осины». В лесу молодые осины — это хлеб для многих зверей: гложут горькую, но необычайно сытную кору осины зайцы, у бобра это первое лакомство, лось каким-то чутьем находит осину. Листом осиновым набивают зоб осенью на ночь тетерев и глухарь.

Хорош из осины и строительный материал! Сухие стропила и балки служат дольше любого другого дерева. Щепу на крышу раньше делали из осины. Посуда из осины для солений и маринадов предпочтительней всякой другой. Баню внутри обшивают дощечкой осиновой.

Качество угля, особо отметим, у осины выше, чем у березы. Раньше колодцы «били» — какой сруб в воду шел? Осиновый! Я уж не говорю о спичках. Вся спичечная промышленность держится на этом дереве.

Одна беда — сердцевину осины быстро губит привязчивый гриб. Наружный плод его видели многие. А нитями этого паразита поражается сердцевина почти каждого дерева. «Но есть породы осины, этой болезни не уступающие. Внедрить бы в наши леса — какая бы польза была!..»

Страсть Сергея Михайловича собирать в лесу всякие чудеса, творимые древесами, помогла собрать коллекцию разных диковинок. Особенно много капа — живописных наростов. Среди них попадаются истинные шедевры, обрабатывать-облагораживать нет нужды, выставляй, и никто не пройдет без внимания. «Вот полюбуйтесь!» — Из-под крыши на крылечко Сергей Михайлович выкатывает срез ствола ясеня. И в самом деле — редкая лесная находка! Кажется, это греческая амфора, поднятая водолазами со дна моря…

Возле этого чуда мы и сняли Сергея Михайловича Новикова, замечательного русского лесничего, доброго, любознательного, гостеприимного человека.

_{Фото автора. 22 октября 1999 г.}

Хохуля исключительно приспособлена для жизни в воде. В воде она ищет спасения, в воде ее корм. Но живет хохуля все-таки в береговых норах выше уровня воды. Рожает в гнезде один раз в лето трех-четырех слепых и голеньких хохулят. Нежно за ними ухаживает. Присматривает за малышами и папа, когда маме (происходит это довольно часто) надо нырнуть покормиться.

Едят хохули все, что могут найти на дне своей жилой территории, — насекомых, ракушек, лягушек, улиток, пиявок, ручейников, головастиков, личинок стрекоз, рыбу, если вдруг оказалась под носом. Едят хохули и кое-что из растительной пищи. Едят много — более половины своего веса в день — и долго голодать не способны.

На охоту хохули из норы предпочитают плыть над самым дном по одним и тем же местам. Опытный человек в прозрачной воде по проделанным на дне бороздкам сразу скажет: живут хохули.

В воде зверек может пробыть минут семь-восемь (при опасности больше), а потом хохуле непременно надо высунуть из воды хоботок и глотнуть воздуха. Соблазняясь попавшей в вершу рыбой, хохуля часто не может найти из ловушки выход и погибает. Рыбак в этом случае, конечно, рассмотрит диковинного зверька. Он больше водной мыши полевки (по ошибке ее называют нередко водяной крысой), но вдвое меньше ондатры, а рядом с бобром — это вовсе малютка. Белка — вот с кем можно по величине поставить рядом хохулю.

Для жизни в воде необходим плотный и тонкий мех. И он у хохули за тридцать миллионов лет совершенствования стал идеальным. На одном квадратном сантиметре кожи у зверька умещается более двадцати тысяч (!) волосков. Такая шуба хорошо держит воздух, и вода не достает тело зверька — хохуля живет как бы в воздушном футляре. Летом бывает жарко, но есть выход — голый хвост, голые, покрытые чешуей лапы и хоботок отводят от тела избыток тепла. Есть на теле хохули ворсинки, предохраняющие нежнейший мех от повреждения, и есть по бокам тела жесткие длинные волосы-вибриссы. Это часть осязательного механизма, помогающего хохуле обходить препятствия, чувствовать близость врага. За мехом своим хохуля постоянно ухаживает. Наблюдатели утверждают: треть времени она тратит на это занятие.

Лапы у нашей героини перепончатые и покрыты по краям жестким волосом — эти весла дают ей возможность передвигаться в воде, как торпеде. Работают в этом случае задние лапы и хвост. А лапы передние, когтистые, предназначены для рытья.

Самая выразительная и запоминающаяся часть тела хохули, как и у великана слона, — хобот. Он довольно большой, подвижный. Через него можно дышать, пить, в нем согревается, охлаждается и очищается воздух. И так же, как слон, хохуля хоботком отправляет еду свою в рот.

Рот у нее расположен, как у стерляди — с нижней стороны головы. Это помогает собирать со дна все съестное. Но если надо защититься или схватиться с соперником в брачную пору, зверьку, чтобы показать зубы, надо встать столбиком.

На хвосте у хохули имеются мускусные железки. Предполагают, что крепким запахом метит она в воде свои путевые бороздки и даже в полной темноте подо льдом не заблудится. Возможно, запах является средством коммуникации в семействе хохуль, а также отпугивает врагов.

В заповеднике хохуль ловят, чтобы изучить ее повадки.

Врагов у хохули порядочно: лисы, еноты, горностаи, скопа, коршун, филин, неясыть, крупные щуки. Правда, запах отучает многих охотников от хохули. Некоторые, в азарте поймав зверька, бросают его и впредь хохулями уже не интересуются. Два ловца этим запахом не брезгуют: неразборчивый енот и щука. Рассказывают, проглотившую хохулю щуку и попавшую потом на крючок, есть невозможно — так сильно тело ее пропитывается мускусным запахом.

Но есть и друзья у земных долгожителей. Бобры. Хохуля нисколько не боится этих водяных великанов и ходит к ним в гости — без колебаний забирается в норы, в жилые их помещения. Бобры не протестуют, если выхухоль забирается даже на спину отдыхающему зверю. После войны в Воронежском заповеднике провели эксперимент. В Усманку, куда спускались одним концом металлические клетки бобров, выпустили небольшую семейку хохуль. И что же? Хохули немедленно стали искать общества бобров — легко проникли в воде между прутьев клеток и пожаловали к бобрам, жившим на суше в хатках.

Очень возможно, что два водяных животных за многие годы жизни бок о бок нашли общевыгодным такое общение.

Хохуля в сравнении с животными, появившимися на земле в более позднюю пору эволюции жизни, считается примитивной. В неволе она почти не привязывается к человеку. Однако стройная цепь приспособлений к жизни помогла хохуле одолеть невообразимо большой отрезок времени — тридцать миллионов лет! И если бы не человек со своими многочисленными проектами осушения пойм, с вырубкой леса до самого берега озера или речки, а также охотой — хохуля и сегодня чувствовала бы себя вполне благополучной.

Из-за меха на выхухоль охотились издревле. Ценился он выше бобрового. Кроме того, ценился сушеный хвост водяного зверька.

В России его клали в сундуки с постельным бельем. И белье долго хранило приятный своеобразный запах. В XIX веке Россия продала на Лейпцигской ярмарке сто тысяч шкурок хохули. А в начале века добыто было всего лишь чуть более тысячи. В 30-х годах всполошились: выхухоль может исчезнуть. Охоту на нее запретили, созданы были два заповедника (Хоперский и Окский), в главную задачу которых входит сохранение выхухоли. Сегодня долгожитель земли неплохо изучен. Известно, что надо делать для его поддержки. Но, поскольку многое в природе зависит от неурядиц в человеческой жизни, положение выхухоли нельзя назвать благополучным.

А теперь представим речную старицу где-нибудь на Хопре. При тихой погоде вода, как зеркало. Если сидеть спокойно, то даже при лунном свете можно увидеть круги на воде, а посредине кругов — маленький «перископчик».

Это хохуля, возвращаясь с охоты, всплыла подышать воздухом. «Двуствольный» ее хоботок подвижен. По неопытности его можно принять за поплавок удочки. Следов предка человеческого еще не было на земле, а этот хоботок уже высовывался из воды. Жизнь на земле утверждалась и расцветала новыми красками. Кое-что ушло, оставив лишь кости в пластах земли, а вот хохуля по-прежнему высовывает из воды хоботок.

 _{Фото автора. 5 ноября 1999 г.}

Диких свиней, начиная с нашего кабана, часто внешне несхожих, в их семействе восемь видов. Из них человек вывел более сотни разных пород.

Первые домашние свиньи, как полагают, появились пять тысяч лет назад в самых разных местах, по мере перехода людей к оседлому образу жизни. Приручить дикаря, как показывает опыт нынешней жизни, не очень трудно. Малышей убитой на охоте свиньи приносили домой, и от внимательного к ним отношения и заботы поросята становились ручными.

На островах Малайзии, где небольшие дикие свиньи являются самым крупным объектом охоты, мужчины вместе с мертвой добычей при носят в деревню одного или двух крошечных поросяток. В природе они бы погибли. В деревне — нет.

Женщина, у которой в это время есть грудной ребенок, берет кабанчиков на воспитание — кормит грудью, и вырастают в деревне уже ручные поросята. Вот оно, начало приручения. Но местные жители, кочуя с места на место, не считают нужным возиться с хозяйством, проще кабанчика, когда вырастет, заколоть и принести из джунглей нового…

Удаление прирученных свиней от диких притупило, конечно, некоторые их инстинкты, понизило выносливость, но ненамного.

О еще не растраченной, унаследованной от диких кабанов выносливости свиней можно было бы рассказать много. Вот один интересный случай.

В 1930 году из села Муромцевского Омской области на Иртышскую пристань летом гнали большое стадо (300 голов) свиней. Чем-то напуганное в лесу стадо рассеялось. Часть свиней прибилась к ближайшим селеньям под покровительство человека, а часть исчезла.

Посчитали: погибли. Но некоторые одичавшие животные попадалась на глаза несколько лет. И с приплодом! Значит, двор не так уж далеко увел белотелых потомков вепрей из леса.

Дикие кабаны отличаются феноменальным слухом и острым чутьем. Это важно для жизни в лесу — находить пищу и чувствовать опасность. Свиньи эти способности сохранили. Есть отменного вкуса (и, главное, запаха) гриб под названием трюфель. Французские гурманы душу отдадут, чтобы отведать блюдо с приправой из трюфелей. Но гриб на виду не растет, спрятан в земле на глубине двадцати сантиметров. Человеку ни увидеть, ни почувствовать этот деликатес не дано. Кабанам же лакомство это очень даже доступно. Они издали чуют гриб по запаху.

Кому-то когда-то пришло в голову взять в лес с собой дворового поросенка поискать трюфели. Великолепно, видимо, все удалось. И вот уже многие лета сборщики трюфелей (цены на них у ресторанщиков очень высокие!) выбирают поросеночка и натаскивают находить трюфеля.

Выбирают поросенка предельно просто.

Наведавшись к фермеру, кладут у загона гриб трюфель. Какой сосунок первым к грибу подбежит, того для охоты и выбирают.

Разумеется, поросенку найденный гриб съесть не дают. Раскопают и в сумку! А поросенку как поощрение — кусочек сыру.

Брем, отдавая должное чутью свиней, рассказывает случай, когда привязавшаяся к человеку свинья ходила с ним охотиться в лес и чуяла след птицы не хуже собаки. Описаны случаи, когда представленные сами себе домашние свиньи поднимались в горы (Испания) на две с половиной тысячи метров и находили что-то съедобное там, где другие животные ничего не нашли бы.

Не чувствительны свиньи к змеиному яду. Не ясно до конца почему. То ли яд нейтрализуется жиром, то ли масса его не дает яду проникнуть до кровеносных сосудов. Но замечено: свиньи змей поедают спокойно, как всякую другую добычу.

Переселенцы в Америку, конечно, брали с собой свиней как животных выносливых и неприхотливых. И нашлась для хавроньи в прериях неожиданная работа. Прежде чем строить дом, фермер должен был очистить участок от гремучих змей, которых тут было много. Как он поступал? Он ехал к уже укоренившемуся соседу, брал у него свинью и выпускал пастись на участке несколько дней. После этого можно было начинать обживать место — всех гремучников свинья извела.

В вышедшей из хлева чумазой хавронье трудно заподозрить интеллектуала. Однако исследования показали: по уму среди животных свинья стоит в таком ряду: шимпанзе, слоны, дельфины, медведи, а дальше — она. Свиньи не очень привязываются к людям, но лучше многих других животных поддаются дрессировке. В. Дуров писал об исключительно успешных цирковых номерах со свиньями.

Еще несколько интересных фактов. Анатомически ближе всех к человеку стоит шимпанзе (90 с лишним процентов), а следом за обезьянами ближе всех к человеку по строению внутренних органов стоит свинья. Уже сейчас делают пересадки людям некоторых органов от свиней, и это только начало…

Но главное, из-за чего свиней разводят на всех континентах земли, — мясо. Необычайно вкусное мясо! Притом что свинья плодовита, двенадцать — пятнадцать поросяток — не рекорд для нее, есть еще одно качество: свинья — животное скороспелое, через восемь месяцев новорожденные сами уже готовы плодоносить. Прибавим к тому неприхотливость, нетребовательность к еде. Что еще можно желать от животного, которого люди несколько тысяч лет назад заманили во двор из леса.

Материнских добродетелей за свиньями не замечено: матушка может сожрать придавленного ею же малыша. С любопытством будет наблюдать мамаша, если ее находчивый отрок припадет к набухшему вымени у коровы.

Вот таков он, потомок лесного зверя, от родословной которого человек отщипил веточку и приспособил для своей пользы.

Свинья, если это не матка, не цирковая актриса, живет недолго. С приходом морозов или к Рождеству хозяева точат нож. И тут уж ничего не поделаешь — таково жизненное предназначение нашей героини. Правда, не у нее одной.

Гуси, утки, индюшки, куры, бычки — у всех судьба в руках человека. Се ля ви!

 _{Фото из архива В. Пескова. 12 ноября 1999 г.}

Промежуточная посадка у нас на Каире. Так называют речку, в устье которой когда-то шумел-работал лагерь геологов и где полтора последних года сидел Ерофей, пытаясь наладить тут пчеловодство. О его «сидении» — рассказ особый, а сейчас мы спешно затаскиваем в вертолет из погреба улей, связки досок, мотки алюминиевой проволоки, железную печку и кое-что еще нужное в хозяйстве Агафьи… Еще пять минут — и мы дома, у бревенчатых изгородей и построек, стоящих над Еринатом подобно крепости.

Как всегда, садимся перекусить. Мы — из своих рюкзаков, Агафья обедает вареной картошкой с рыбой и хлебом, не уступающим по вкусу московскому. Картошку хорошо бы сдобрить подсолнечным маслом — я привез его шесть бутылок. «Не можно! — говорит Агафья.

— Для еды не годится», — но благодарит, потому что масло оказалось много экономней свечей.

Агафья в Москву мне об этом писала.

Новости… О них всегда — в первую очередь. Новость главная: в избушке живет женщина, принявшая у Агафьи крещенье и не ушедшая восвояси, как бывало до этого с другими крещеными. «Живем… Хлеб печем порознь, едим порознь — кому что по вкусу, делим по силам работу…» Это, по всему судя, устраивает обе стороны, хотя проблемы есть, но о них узнали мы, только приглядевшись к житью-бытью.

Рисунок Агафьи. Кто скажет, что это не вертолет?

Главный разговор был о необычном минувшем лете. Нас в европейской части страны угнетала жара. Тут же в горах лето было «люто холодным» — ветры, дожди, морозы в мае, снега в июне. Думали, что с огорода ничего не возьмут. Нет, картошка, убитая морозом и заново посаженная, дала неплохой урожай, уродились рожь, горох, всякие овощи. Наловили осенью порядочно рыбы, но главное, невиданный урожай дали кедры. Осенью две затворницы пошли шишковать. Но у одной (горожанки в прошлом) никакого навыка в этом не было, а Агафья почувствовала, что уже не может, как в прошлом, белочкой скакать по деревьям. Стали сбивать шишки шестами. Этот процесс не быстрый, а надо было опережать конкурентов — стаи кедровок, бурундуков, и, главное, на самый урожайный участок пожаловал таежный хозяин Михайло Иванович. Он был самым ранним, самым активным, небезопасным сборщиком. Приходилось ждать, когда он насытится и уйдет отдыхать. Ружье против этого конкурента не держали, для отпугивания полагались на кастрюльку и колотушку.

Таежный осенний ветер «тушкен», как всегда, помог сборщикам. Он так двое суток мотал кедровники, что все шишки оказались на земле, и продовольственный склад Агафьи пополнился тридцатью мешками добротных шишек. Поскольку еда — одна из главных проблем в здешнем житье-бытье, можно сказать: с этой стороны скиту ничто пока не грозит. Огород плодоносит, крупы и муки запасено тут надолго, ловится рыба, доятся козы, несутся куры. Козел, которого Агафья пыталась лечить таблетками, от них, по-видимому, и околел. Переправили сюда нового бородатого бестию. Из всего, что могла сообщить нам Агафья о его отношениях с козами, предполагается появленье к весне козляток.

Медведи летом и осенью по-прежнему бродят вблизи жилья, но лай двух собак и бдительные удары колотушкой в кастрюлю заставляют зверей умерить свой интерес. «Страшен шатун. Если зимой он появится тут — беда», — вздыхает Агафья.

Любимец Агафьи кобелек Тюбик.

Кое-кто из диких жителей леса не столько пугал, сколько развлекал поселенцев. Однажды, привлеченные переполохом кур, заглянули в курятник и увидели там проскочившего в окно ястреба. Хищник навалился на петуха и, не видя возможности выбраться наружу вместе с жертвой, решил пообедать прямо в курятнике. Ястреб уже вытягивал из знатной птицы кишки, когда загремели кастрюли, запричитали на разные голоса люди. «А он сидит как хозяин — еле выпроводили через дверь».

Все подворье Агафьи разрослось, расползлось: две избы, курятник, козлятник, дровяные навесы, изгороди, навесы для сушки ржи и гороха. Все требует рук и глаза. Одной хозяйке со всем справиться трудно. На здоровье Агафья жалуется постоянно. Это, как у всех больных, любимая тема для разговора, и, если мягко не перевести беседу в другое русло, только об этом она и будет. Одета Агафья тепло. Все сшито ею самой, по своему вкусу. А на ногах сияющие белизной подаренные кем-то валенки, о которых резвому кобельку Тобику нравится чесать зубы.

Социальная сторона жизни в скиту сложнее, чем бытовая и продовольственная. На моих глазах, когда легче было сюда добраться, «на житье у Агафьи» перебывало десятка два прихожан. Союза с отшельницей не получалось. Во-первых, шел сюда человек, тронутый нынешней жизнью, с наивной надеждой обрести тут кров и душевное спокойствие. Не получилось! Быт тут трудный — постоянная борьба за существование, природа суровая и неприветливая, особо для городского. Вера и характер у Агафьи непреклонные. Неделя-другая, и подавался бедолага отсюда частенько с бранью.

А полтора года назад я застал тут целую коммуну: мать с девчонкой-подростком, потерпевший какое-то жизненное крушение самодеятельный художник, потерявший ногу Ерофей Седов. Не вникая в суть отношений, я чувствовал: в них назревает буря. Люди везде остаются людьми, а изоляция лишь обостряет характеры. Первыми покинули стихийно возникшую общину мужики. Харьковский художник уехал на родину, Ерофей, забрав ружье, жалкий жизненный скарб и надежду свою — три улья, перебрался за двадцать пять километров на место, где был когда-то поселок геологов («Надеялся, что выживу автономно»). Уехала и мать с девочкой, уже сменившая в Сибири не одно пристанище. И осталась опять Агафья одна…

А в прошлом году своим ходом с посошком и котомкой пришла сюда женщина средних лет.

Агафью подкупила способность человека идти в одиночку по горным тропам и прихожанке она обрадовалась. Живут уже более года. Нашли общие интересы: «Ходили весной в горы по лук, собирали грибы, ягоды, запасались орехом». Все как будто ладится.

Улучив момент, я побеседовал с новоселкой. Имя и фамилию полностью она просила не называть: «Зовите Надей». На просьбу рассказать о себе она улыбнулась со вздохом: «Я, Василий Михайлович, много-много грешила. Несколько раз была замужем, ребенка на руки родителям бросила. Осмыслив однажды свое житье, решила, что только в Боге мое спасенье». Бога она решила искать в Сибири. Перебывала во многих общинах и сектах и наконец решилась идти к Агафье.

Постоянный таежный сосед — кедровка.

Мы говорили с Надеждой наедине. Ни о каком староверстве понятия у нее не было. Она не знает, кем были Никон и Аввакум, не знает о крестном пути, пройденном староверами от Москвы до Амура. Агафью это, однако, ничуть не смутило — «старовером стать никогда не поздно». На том и сошлись две женщины, выросшие совершенно в разных условиях.

И первый год жизни отшельнической прожили «в трудах, в миру и молитвах», мудро стараясь подлаживаться под характер другого. При этом «патриархом» остается Агафья — она и хозяйка, и духовный наставник, умелец во всем и дипломат с теми, кто тут появится. Другого Агафья, вкусившая жизнь в одиночестве, возможно, и не желала. Но вот обозначился конфликт, и не ясно, как разрешат его женщины из двух разных миров.

Однажды Агафья, отлучившись навестить родственников, вошла в избу и не сразу от удивленья нашлась, что сказать. Изба превратилась в чистую горенку с занавесками, мытым полом, с протертыми стеклами в окнах, чистой посудой. Это был не бог весть какой комфорт, но Агафью он озадачил. Она чувствовала себя «не дома». С детства она привыкла к тому, что стены были покрыты сажей, к тому, что топор лежал у печи на лавке рядом с ложками, что под ногами хрустели щепки и шелуха кедровых орехов. Ее не смущало, что лицо и кофта ее были в саже, что в плошке кисло недельной давности варево, что руки были в ссадинах и, садясь за стол, их не мыли. И вот сюрприз. Тут не рассыплешь картошку перед посадкой, не постучишь топором, не сядешь, где хочется. Да и «вопче» что это такое — христианин должен жить с этими занавесками. Агафья, уже побывавшая в городе и у родных в деревнях, понимает, что в чистоте и порядке жить лучше, удобней. Но вся ее натура, с детских лет привыкшая к иной обстановке, порядка этого не приемлела. Весь строй ее жизни требовал прежнего и привычного.

Надежда, со своей стороны, хотела обстановки другой, с детства привычной…

Растерялась Агафья, не зная, что предпринять. Дня четыре жили молча. Хозяйка дома входила и не знала, куда себя деть, где встать, где сесть. Надо бы топором поработать, да как-то неловко при этих занавесках-половичках. Наконец хозяйка дома как могла аккуратно выразила свое неудовольствие и решила дело неожиданным компромиссом: «Я буду жить в курятнике».

Курятник — помещение маленькое. Но Агафья перенесла туда свои мешочки, одежки, обувку, короба, инструменты, сложила печь. Таким образом, устроилась, не портя отношений с Надеждой. Так и живут. Николай Николаевич Савушкин, побывавший осенью у Агафьи, описал не без юмора мне ситуацию: «Я было опрокинулся на пришелицу: как же так, хозяйка дома, а живет с курами…» На что Надежда пожала плечами, а Агафья поспешила объяснить: переселение в курятник — инициатива ее, и винить никого не надо. В таком положении житейская ситуация и зафиксировалась.

Трудно сказать, что будет дальше. На маленькой арене таежного бытия за два дня до нашего прилета появился Ерофей. Это положение усложняет. Ему Агафья, памятуя, сколько добра сделал он Лыковым и как страдает сейчас, отрядила первую из двух изб. Ерофей тоже выразил недоумение сложившейся ситуацией, но, зная характер Агафьи, спорить не стал, обещал ей помочь в расширении курятника.

Я заглянул перед отлетом в это «жилище». От давней избы Лыковых оно отличалось только тем, что стены не покрывала копоть. Сидели на постели и бродили растерянно куры. Всюду мешки, туеса, у печки стояла посуда с едой. Тут же Агафья что-то стругала. В этой обстановке она чувствовала себя «дома»… Мы собрались, как и в позапрошлом году, порисовать. Агафья с видимой радостью согласилась, но тут же смутилась: где с бумагой прислонишься. Пришлось идти к Надежде в «горницу» с занавесками.

Рисование Агафья прервала предложением послушать пенье. Я с удивлением поднял брови. А собеседница моя, откашлявшись, стала петь. Это были не молитвы, а духовные песни о радости жизни с Богом. Агафья вела мелодию уверенно и потом пояснила: главными певцами в семье были Дмитрий, она и мать.

Наговорившись, мы походили по двору «таежной усадьбы», потрогали добела вылинявшие красные тряпицы — «пужали от медведей». У огорода темнел заиндевевший крест — могила Карпа Осиповича. Тропинка со двора вела круто вниз, к речке. Еринат (по-шорски Дикий Конь) уже схвачен был светло-зеленым льдом, но на средине теченья вода морозу не поддавалась и сверху на светло-зеленом выглядела темной живой пиявкой.

Воду берут в реке. Она прозрачная, чистая, вкусная. Чтобы прорубь не замерзала, ее покрывают досками и сверху кладут фуфайку…

Ерофей водил нас около Ерината. Рассказывал, какова норовистая эта речка в верховье. Ерофей наслаждался разговором с людьми, нормальной едой. Где с юмором, где почти со слезою рассказывал о своем житье-бытье на былой площадке геологов. «Один! Человеку трудно быть одному…»

Перед сном мы снова прошлись у речки. Ночные звуки явственно различались. Шумел в полынье Еринат, обвальный камень на другом берегу прошумел с высоты и стих в снегу. Еле слышный жалобный крик с равными промежутками издает маленький оленек кабарга.

Звезды на черном небе, кажется, потрескивали от мороза. И скрипел на снежной тропинке самодельный протез-липка на правой ноге Ерофея.

Отдельно мы расскажем о добровольной робинзонаде Ерофея в эти местах.

Ерофей Сазонтьевич Седов.

Медовая западня

Когда мы встретились, Ерофей Сазонтьевич держался так, как будто его, терпевшего в море бедствие, подобрал проплывавший корабль.

«Как домой вернулся!» — говорил он, наливая крепкого чая и относя обожавшим его собакам остатки ужина. Тут в Тупике была у него своя житейская одиссея, длившаяся полтора года. И вот он снова вернулся под кров Агафьи.

Жизнь часто бьет человека больно. Именно так случилось и с Ерофеем, которого я знаю с тех пор, как стал бывать у Лыковых. Могучего сложенья, прямой, добродушный, он работал бурильщиком в геологической партии и на ногах стоял твердо. «Но невзгоды, как вши, могут человека заесть», — шутил он иногда. Перемены нынешней жизни в одночасье закрыли геологический участок, расположенный от нынешнего лыковского жилья в двадцати пяти километрах. Сразу проблема: где, какую искать работу? Решил, что будет кормиться тайгой, промышляя пушниной (охотником-любителем он делал это неплохо), но оказалось, что дело это требует тонких, профессиональных знаний и опыта. Концы с концами у охотника не сходились, вдобавок, зимуя в тайге, заморозил он ногу. Вовремя не лечил — «Здоров, так пройдет!». Не прошло. Ногу пришлось хирургам отрезать. И стал таежный ходок Ерофей сиднем сидеть на завалинке. В это же время не заладилась и семейная жизнь. «Вышло — хоть волком вой». Принялся Ерофей искать дело и место, которое его могло бы кормить.

И «витки мыслей» привели его к тем местам, где работал бурильщиком, где часто бывал у Лыковых, где крещен был Агафьей и отрастил староверческую бороду. Сюда и потянуло его. Не было другого места, где он мог притулиться.

Сначала прилетел с рюкзаком, удочкой и ружьишком — проверить, сможет ли хоть как-нибудь ходить по тайге. Агафья встретила его как родного. И пришла в голову бурильщика мысль: разводить в тайге пчел и при этом деле как-нибудь жить.

В очередной раз застал я его у Агафьи уже пчеловодом. Но дело как-то не шло. Один улей оказался «глухим», в другом жизнь теплилась, но нужен был прилив свежей крови на эту малютку пасеку. Николай Николаевич Савушкин, которому я рассказал о положении Ерофея, где-то в Шушенском в два дня добыл хорошую рабочую семью пчел и переправил ее Ерофею.

Дело как будто двигалось, но не быстро. А тут случился разлад в таежной общинке, и Ерофей с тремя ульями, ружьем, кое-какими продуктами и инструментами перебрался за двадцать пять километров по Абакану вниз, на заросший уже дикими травами участок, где обитали когда-то геологи. Выбрал дощатый домишко для жизни, наладил не переставший работать насос у бывшей столовки и один в тревогах и смутных надеждах стал утверждать себя пчеловодом.

Сразу скажем, дело не получилось. Не получилось по многим причинам. Пчеловод был не очень умел, место, как видно (в отличие от близко лежащего Алтая), для пчел было холодноватым, лето к тому же сложилось дождливым, со снегами и заморозками. Грешит Ерофей и на ракеты, пролетающие над этим местом, а также на запасы магнитной железной руды, лежащие в глубинах под ульями.

Но это уже итоги. Поначалу Ерофей верил, шарил в книжках, постигая тонкости пчеловодного дела. Между тем надо было как-то еще и жить, чем-то кормиться, обороняться от медведей, которые врожденно мед за версту чуют. Надо было заботиться о воде, о дровах.

И, не будем забывать, все это при одной ноге.

На полтора года оказался Ерофей в тайге даже не Робинзоном, а одноногим Джоном Сильвером, ожидавшим клад от пчел.

Был случай, в Канаде молодого биолога забросили на вертолете на точку, записали, когда забрать, и… забыли о нем. Бедолага, не подготовленный к такому удару судьбы, жил в тайге более года, пока о нем не вспомнили. Думаю, Ерофею было полегче, но ненамного. Вертолеты изредка пролетали, но заворачивали к Агафье, не обращая внимания на человека, тоскливо стоявшего на каменистой речной косе.

Большой проблемой для Ерофея было питание. Захваченные с собой два мешка прогорклой муки и крупы и несколько мешков картошки на еду и на семена, мешочек сахара, бутылку постного масла надо было расходовать экономно. Два раза поделиться едою с ним прибегал сын Николай, охотившийся в здешних местах. Это и все, что он имел. Пришлось налегать на то, что может дать человеку тайга: грибы, ягоды, кедровые орешки и разные корешки.

Любопытно, что на отбросы жалкой его «столовой» стали собираться крикливые кедровки, постоянно держался ворон. Однажды заметил Ерофей стайку маленьких птиц. Воробьи?

Сначала засомневался, но кошка, делившая с пчеловодом таежное одиночество, одного, потерявшего бдительность, изловила. Воробьи!

Это не первый случай появления воробьев в безлюдных лесах вблизи одинокого жилья человека. О воробьях мне рассказывал Карп Осипович и Агафья. Воробьев у своих охотничьих избушек видели на Камчатке промысловики. А ведь считается: домовой воробей только в поселках и держится.

Под полом дома Ерофей обнаружил охапки добротного сена. После геологов в жилье поселились пищухи, прозванные сеноставками за то, что за зиму готовят копенки сена. Это были мирные и желанные соседи для человека.

«Сложилась полоса времени, я шесть месяцев не видел людей, не слышал человеческой речи. Неожиданно для себя стал разговаривать с кошкой и с этими милыми сеноставками».

Себе на стол Ерофей иногда подстреливал рябчика. Но птицы стали избегать опасное место, а глубже в тайгу на одной ноге охотник пойти не мог. Приспособился петлями ловить зайцев, но поймал только трех — за остальными надо было ходить далеко. Рыбы зимой не поймаешь. И временами поселенец переходил на воду и сухари. Чтобы не опуститься, не впасть в апатию, постановил: днем не спать!

И обязательно пять-шесть часов работы! Выбирал из избушек доски, неразорванные куски толя, распрямлял гвозди — «Агафье все пригодится».

Зимой временами спускался в погреб, где стояли оставшиеся два улья, убеждался: живы пчелы, гудят. Подкормить бы их, да где ж он, сахар… В пору больших снегов от избушки по снежному тоннелю ходил только за дровами и за водой. «Когда пахнуло весной, решил я сделать новое березовое топорище. Прокопал к одинокой березе ход, срубил дерево, а когда вернулся из дома, подкрепившись похлебкой из сухарей и воды, вижу, на ветках лежащей березы в затишье кормится рябчик.

И так весело, хорошо было ему глотать березовые почки. У ружья я отпилил ложе, мог бы, как из пистолета, стрелять навскидку с одной руки. Рябчик — это хороший ужин для меня — бедолаги. Но почему-то не захотелось мне выстрелить. Долго стоял, наблюдал, как кормится птица, а на второй день ради любопытства утром пошел к лежавшей березе. Рябчик на ней.

И меня вроде бы не боится. Стал я с ним разговаривать о человеческой жизни, какая она сложная по сравнению с жизнью птицы. Солнышко уже припекало, и стало хорошо у меня на душе. Даже и умереть было не страшно».

Более серьезный гость появился, когда Ерофей выставил пчел, чтобы могли кормиться на иве. «Взяток был слабый, но запах меда от ульев все-таки шел, и я зарядил патроны пулями, зная, что придет на запах медведь. И он однажды явился. Солнце садилось. Я шел за дровами и вижу вдруг на одном из желтых домишек огромную тень. Медведь! А ружье-то у меня в доме… На своей «липке» проковылял к стенке, где висело ружье, два раза кряду выстрелил вверх. Видел: медведь кувыркнулся, как будто играясь, испуганно побежал в гору».

Хакасская тайга зверем и птицей богата.

Ерофей постоянно наблюдал филина, видел, как тихо вдоль берега проходили маралы, к избушке часто наведывался колонок, на недалеком болоте в тихие вечера, чавкая, кормился кабан. Но все это было недоступно человеку, ходившему на протезе. «Решил я устроить вблизи от домов солонец — в тайге это лучшая из приманок. Через несколько дней наблюдаю следы. Олени и кабарга приходили солонцеваться. Значит, надо делать засаду… Сел и в первый же вечер вижу — тихо идет к солонцу маралуха. Но стельная — по всем законам стрелять нельзя. И хотя никакой бог не покарал бы меня, стрелять я не стал. Вернулся в потемках к избушке ни с чем… Через день снова сел караулить. И вижу: вблизи солонца по чью-то душу затаился медведь — мой враг и мой конкурент. Как видно, зверь, озадаченный странной моей походкой, внимательно меня изучал. Но я решил показать ему силу. Стрелять не стал, но, вскочив, громко крикнул.

Любопытно, что в отличие от первого этот зверь испуга не показал. Оглядываясь, тихо пошел в тайгу. Умный зверь, возможно, понял мою беспомощность и, как знать, мог наметить в жертву себе».

На солонце Ерофей все-таки подстерег молодого марала. Это силы его укрепило, но дело, ради которого он тут высадился, продолжало хиреть. То ли от холода, то ли еще от чего пчелы едва долетали до прилетной доски и, скрючившись, замирали. «То же самое наблюдал я у красных муравьев». Две семьи пчел слил Ерофей в одну более сильную. Но ясно было, как говорят пчеловоды, «из этого роя не вышло ничего». И одинокая жизнь в тайге стала для Робинзона невыносимой. Но как подать бедственный знак?

Тут как раз сел на косе вертолет с туристами с Горного Алтая. Торопясь, Ерофей написал Агафье записку примерно такого же содержания, какую чеховский Ванька Жуков написал дедушке Константину Макаровичу…

Этот же вертолет мог бы переправить Ерофея в обитель на Еринате, но пощадил Ерофей пчел. Они были в разлете, и на произвол судьбы их бросать не хотелось.

Связь с «большой землей» была установлена. Агафья поняла: Ерофей терпит бедствие. И однажды под вечер отшельник услышал два женских голоса — Агафьи и еще один незнакомый. Гости принесли свежего хлеба, домашних гостинцев. И Ерофей впервые за полтора года заплакал.

Решено было: первый же вертолет Агафья попросит перевезти Ерофея «домой». Поставив улей в погреб, Ерофей стал ждать. И вертолет прилетел. Человека со всклоченной бородой, чуть одичавшего и на костылях, посадили в машину.

«Ну, вот я и дома!» — сказал пчеловод, улыбаясь и глотая слезы от радости. И все были рады возвращению. Визжали от восторга и прыгали кобелек Тюбик и постаревшая Ветка.

Какая будет жизнь, Ерофей не знает. Но Агафья сказала: «Грех человека бросить в такой беде».

В этой точке мы и застали события. Наш вертолет, переправляя Агафью с ключей, сел на площадке, где Ерофей бедовал полтора года, — забрали все, что он наготовил там для хозяйства Агафьи, а главное, улей. Ерофей еще надеется жить пчеловодством. «А на крайний случай буду тут дровопилом и дровоколом».

Такова хроника жизни на Еринате.

_{Фото автора. 17 декабря 1999 г.}

У многочисленной мышиной братии вся зимняя жизнь — под снегом. В теплом гнезде выводят мышат, по тоннелям, проложенным во всех направлениях, мыши прогуливаются, ходят в гости друг к другу. Иногда по специально прорытому колодцу поднимается мышка к снежной поверхности «проветриться». Отваживается в солнечный день иногда пробежаться, оставляя красивую, как на швейной машине пройденную, прихотливую строчку следов.

Часто мыши в снежных своих коридорах дерутся, привлекая писком лисиц. Мышиную возню они слышат при толще снега в полметра на расстоянии пятнадцати — двадцати шагов.

Я это много раз проверял на лыжне. Лиса охотно пользуется накатанным снегом. Но услышала мышь — сейчас же туда. На мгновенье замирает над этим местом, подпрыгивает, чтобы носом вниз, возможно, глубже вторгнуться в снег и резво-резво работает лапами. В белой морозной пыли мелькает только рыжий пушистый хвост…

Много времени проводят под снегом тетерева. Плотное их оперение от мороза не очень спасает. И корм у них ледяной — можжевеловые ягодки, а чаще березовые почки. Проглотишь — снаружи холодно и в зобу тоже лед — скорее согреваться под снег. Есть у тетеревов излюбленные места. Сядут на березе и по очереди, сжавшись в комок, падают в снег. С помощью крыльев и лап луночку углубляют и быстро проходят примерно метровый горизонтальный тоннель. Вход в него забивается снегом, а там, где тетерев собирается подремать и согреться, — обминается камера с дырочкой-вентилятором наверху. Снежный потолок над тетеревом тонок — сантиметров десять — пятнадцать. Это на случай, если лисица наткнется на лежку или охотник неслышно подойдет не с ружьем даже, а с сеткой. Мне несколько раз приходилось нечаянно спугивать тетеревов. Из-под лыжи взлетают с треском и быстро, как будто ими из пушки пальнули.

Заяц, чем холоднее, тем глубже закапывается в снег, оставляя только глаза для дозора. Медведь спит в берлоге под одеялом из снега. Енот в замечательной своей шубе тоже в большие морозы предпочитает где-нибудь притулиться.

Снег — это белая чистая скатерть, на которой непременно оставит след всяк по ней пробежавший. Наслаждение читать зимнюю белую книгу. Вот лисица прошила поле строчкой своих следов. Зачем бежала? А узнать, что это за темная точка вдруг появилась? Убедившись в несъедобности и безопасности принесенной ветром тряпицы, лисица продолжает обход.

Если пуржит — бежит беззаботно по открытому полю, если тихо и солнечно, пробежит вдоль кустарников и сухого прошлогоднего бурьяна. Непросто ее заметить, хотя красная шуба — прямой вызов белому покрывалу.

Звери хорошо понимают, что снег хранит их следы. Волки ходят цепочкой след в след, намеренно пробегают непролазные чащи, куда всякому сунуться неохота, бегут накатанной людьми дорогой не только потому, что легче бежать, но и потому, что дорога не оставляет следов.

Заяц, прежде чем лечь, такие петли, такие прыжки и скидки устраивает, что охотнику-новичку не догадаться, где лежит зверь.

Медведь следы свои прячет особенно тщательно, когда ложится в берлогу-делает дальние переходы, кружит, ходит болотом. К месту, выбранному для берлоги, пятится задом. И старается это делать при снегопаде, чтобы следы его сразу же скрыло.

Лесные драмы и забавные случаи хранит белое полотно снега. Вот ямочка, и возле нее затейливый рисунок, оставленный крыльями взлетевшей птицы. Ворона! Тут она что-то либо нашла, либо спрятала. Умный ворон с высоты своего полета этот след хорошо видит. И вот картина: ворон опустился чуть в стороне, шагом прошествовал в нужное место. Ворона тут спрятала корочку хлеба, подобранную возле потухшего костра лыжников. И ворон ее, конечно, присвоил.

Есть следы на снегу крошечные — мышиные, например. А есть следы огромные. Вот, не выбирая дороги, прошествовал лось. Его длинным ногам никакая толща снегов не помеха. А вот следы странные и ведут они к укатанному желобку на крутом берегу речки. Это играли выдры. Любимое их занятие — летом по мокрой глине, а зимой по мягкому снегу скатиться вниз. Выдры предпочитают все время держаться возле воды, но иногда видишь вдоль глухой лесной речки большие дуги набродов по берегу. Это самцы и самки в брачную пору специально оставляют следы, чтобы найти друг друга.

Взаимодействуя с морозом и ветром, мягкий рыхлый снежок может стать, как наждак, жестким, может образовать на равнине заструги кирпичной твердости, может стать бурей, смертельной для путника (вспомним: «…замерзал ямщик»).

На моей памяти в нашем полустепном селе во время таких снежных бурь били в церковный колокол, а для тех, кто ходил на станцию из села, в поле ставились вешки из палок.

В Антарктиде от домика к столовой натягивают канаты. Идешь в валящем с ног буране — канат не только направляет тебя, но и помогает устоять, не упасть. Снежная буря в Антарктиде страшная — бывали случаи, срывало с вмерзших в лед скорей самолеты и уносило, как будто это были игрушки, сделанные из бумаги.

В горах скопления снега опасны обвалами, известными под названиями лавин. Тяжелая масса снега движется нарастающим валом и способна похоронить под собой туристский лагерь, курортный поселок.

Наибольшая толщина снежного покрова в Антарктиде — четыре километра! Летишь, прибор показывает высоту над уровнем моря — четыре с лишним тысячи метров, а глянешь вниз — снежные волны застругов под самыми крыльями самолета.

В средней полосе снег лежит четыре — шесть месяцев. Этого довольно, чтобы снег надоел. И вот появились проталины… То, что с радостью встречалось под Новый год, с такой же радостью провожается в марте — апреле.

На кругу жизни все хорошо и разумно устроено: появленье подснежников, цветенье черемухи, теплынь июля, румянец августа и буйство красок в конце сентября. А потом после долгих дождей, после грязи ждешь первого снега: скорей бы! И он приходит.

 _{Фото автора. 30 декабря 1999 г.}

Остановились люди в горном приюте — попугаи и тут немедленно появляются. Свисая с рам, заглядывают в окна, залетают в сам домик и ведут себя как бродячие клоуны с наклонностями грабителей. Все выхватывают прямо из рук. Если снаружи на веревку неосмотрительно повесили посушить одежду, от нее останутся лоскутки. Потрошат попугаи рюкзаки, рвут на куски сумки. При этом они веселы и подвижны. Их необузданные сексуальные игры ввели бы в смущение даже самого неразборчивого редактора нынешних характерных изданий.

Для туристов, несмотря на потери снаряжения и еды, эти птицы что-то вроде природного аттракциона. Иначе на попугаев смотрят крестьяне. Дело в том, что с появлением в Новой Зеландии овцеводства попугаям, жившим в зоне, близкой к лесам и питавшимся зеленым кормом (плодами и всякой растительностью), пришлось откочевывать в горы ближе к снегам. Но туда же летом поднимались и овечьи стада. И вот стали замечать: овцы дохнут. И на спинах у павших находили глубокие раны. Это была работа предприимчивых птиц. Птенцам и самке, сидящим на гнезде в снежной яме, нужен был калорийный корм, и самцы попугаев быстро его нашли.

Они стали садиться на спины овец и, острым клювом продырявив овчину, добирались до жира, а потом и до мяса. Попугаев близость овец устраивала, но овцеводы взвыли. Началась беспощадная охота на бесшабашных назойливых птиц. И прикончили бы «зеленых клоунов», как зовут в Новой Зеландии попугаев кеа. Но тут поднялись защитники природы, туристы, горнолыжники и горцы-крестьяне. Двадцать три года назад охоту на попугаев прекратили. Чуть было не исчезнувшие птицы нашли новые источники пищи. Их стаи собираются теперь у хижин-приютов для лыжников и туристов, у ящиков, которые пополняются отбросами из гостиничных кухонь, — словом, живут попугаи по принципу «вороне где-то бог послал кусочек сыру».

Однако защитники птиц в таком питании видят опасность для кеа. Птицам нужны не отбросы, а полноценный корм. Они, конечно, тоже его добывают, обирая всех приходящих в горы. Причем туристам даже нравится подвергаться таким грабежам, они из рук дают попугаям еду.

Но «давальческий» корм приучает птиц к иждивению, гасит их предприимчивость, приспособляемость к меняющейся обстановке. А обстановка меняется: туризм — дело сезонное, и приходит момент, когда голодающие попугаи глотают все, что может пройти через клюв.

Вот так и живут смешные и нахальные птицы на Южном острове Новой Зеландии.

_{Фото из архива В. Пескова. 6 января 2000 г.}

В Советский Союз «болотного бобра» завозили не без боязни, на всякий случай поселив для начала только на островах, северных — Соловецких. Но первые же два года дали поразительные результаты — плодовитые грызуны увеличили численность в восемь раз. В 1929 году началось расселение ондатры (уже «своей») по Архангельской области и повсеместно от озер Казахстана до Якутии, от западных границ до Камчатки. И всюду зверь приживался.

Первые годы после вселения рост численности поражал (явление «биологического взрыва»), потом число ондатр уменьшалось, но почти везде они хорошо себя чувствовали, и наша страна стала второй родиной «мускваша» — «младшего брата бобра».

Ондатра — зверь водный. Уши при погружении у нее закрываются, задние ноги длинные, с перепонками на лапах. Она прекрасный пловец и ныряльщик. Может пробыть под водой десять — двенадцать минут. Длинный чешуйчатый хвост помогает ондатре виртуозно держаться в воде. И так же как бобр, ондатра ударяет хвостом о воду, подавая собратьям сигнал опасности. Мех у ондатры исключительно плотный, водонепроницаемый, легкий и очень красивый. Так же как бобр, ондатра постоянно за ним ухаживает.

Образ жизни ондатры сходен с жизнью бобра. Обитают они часто бок о бок. Так же как бобр, ондатра роет береговые норы с выходом в воду и строит на кочках хатки из мягкой растительности, запасает под водой корм на зиму.

Ондатры охотно едят ракушки, но в основном это вегетарианцы. Всякого рода водные травы, тростник, корни осоки, побеги водяного ореха — все идет в ход (лакомство — корни рогоза). Все, что ондатра приспосабливается поедать, перечислить немыслимо, но там, где в воде растительности нет (например, в тундре), ондатры жить не могут. Южнее они живут в тихих речках и небольших прудах. И если есть корм, в благоприятных условиях парочка «мусквашей» приносит в год три, а то и четыре приплода по пять-шесть щенят (бывает и больше).

Малышей отец и мать вместе прилежно растят и оставляют в семье до новой весны. Подросших «мусквашей» теперь уже гонят искать себе пару и свободную территорию. Происходит это обычно во время разлива, когда обстановка способствует странствиям. На Оке в апреле много раз под вечер мне приходилось видеть кормящихся зверьков. Вода — от горизонта до горизонта — подсвечена всеми красками заходящего солнца. И видишь вдруг плотик из тростника и травы и на нем пушистую «шапку».

Если мотор заглушить, к ондатре можно подплыть вплотную и увидеть, как зверек мирно кормится — грызет какой-нибудь корешок, добытый у берега или со дна.

Облик ондатры своеобразен — укороченное туловище, нежно-коричневый мех с белизною у живота делает ее в самом деле похожей на шапку. Но шапка эта живая. Неосторожное движение лодки — и ондатра мгновенно в воде скрывается. Скорость, с которой уходит она от опасности, такова, что дробь охотника частенько летит ей вдогонку и попадает лишь в воду, не достигая цели. Промысловики добывают зверьков ловушками-«мордами» и капканами, устанавливая их в норах.

Дефицит корма заставляет зверей ревностно охранять территорию, на которой кормится все возрастающее семейство. На границах жилых участков часто происходят горячие схватки.

Теснота в семье рождает стрессы — мать может порешить своих малышей. Но к зиме все близкие обитатели водоема собираются вместе и живут тихой мирной общинкой, запасая на зиму корм.

Летая на вертолете на севере Якутии, я обратил внимание на множество следов на озерах и странные среди них горки снега. Мне сказали, что это наследили ондатры. Оказалось, тут, где морозы достигают 50 градусов и вода на озерах промерзает до метра, ондатры приспособились жить лучше, чем где-либо еще. Я поинтересовался: как же они подо льдом дышат? Оказалось, ондатры постоянно поддерживают в порядке колодцы-продухи. У поверхности льда колодцы они затыкают торфом и травами, и таким образом образуется крытый снегами купол, под которым вода не замерзнет, если снизу продух постоянно «подогревать». Но зима, конечно, трудное время для этого зверя. Мы летали над озерами в мае, когда север Якутии залит уже теплым солнцем, и ондатры выбрались на поверхность льда побродить и как следует подышать. Ондатры поселяются в любом месте, руководствуясь стимулом «есть корм». Предусмотрительности, свойственной их старшим братьям бобрам, у них нет. Привлекательный кормный водоем может промерзнуть до дна, и тогда ондатры сотнями погибают.

Много у ондатры природных врагов — лисы, волки, медведи, рыси, выдры, еноты, норки, орлы, филины. Но плодовитость грызуна такова, что даже активная охота и человека на эту «шапку» в местах массового скопления зверьков не должна запаздывать — иначе вступает в силу природный механизм регулирования численности, и ондатры в массе гибнут от эпизоотии.

История расселения зверей в новые для них географические зоны полна ошибок с непредвиденными последствиями, достаточно вспомнить кроликов, завезенных в Австралию. Ошибкой большинство зоологов считают переселение с Дальнего Востока в Европу енотовидной собаки. Опыт показывает: надо тщательно взвесить все последствия внедрения в среду животного, тут не жившего, иначе сюрпризы почти неизбежны.

Но с переселением ондатры в разные районы нашей страны ошибки не сделано. Ценный пушной зверь нашел на необжитых просторах вторую родину и является, вероятно, вторым после соболя объектом ценного мехового промысла.

О некоторых минусах повсеместного расселения мускусной крысы — ондатры все же надо сказать. Если водоем с ондатрами в нем находится вблизи огородов — жди незваных гостей: ондатры высоко ценят вкус капусты, свеклы, морковки. Разрывая лапами землю, они повреждают корни растений. В зонах, где обитает выхухоль (бассейн Дона и Волги), ондатра теснит ставшего редким охраняемого зверька — прогоняет его из нор и, слегка их расширив, обретает уже готовое жилище. И еще. В некоторых водоемах ондатры так выедают растительность, что делают неблагоприятной среду обитания другим животным. Но эти издержки сторицей окупаются обилием ценного меха, который дает зверек, названный индейцами «мусквашем».

Мускусной крысой ондатру называют из-за мешочка с мускусом, которым зверьки привлекают друг друга и метят свою территорию.

Запах мускуса имеют многие из животных, но у ондатры он особенной силы и далеко не приятный — «однажды ветеринар, вскрывая тельце зверька, упал в обморок». Из-за запаха только индейцы не брезгуют мясом ондатры… Запах мускуса первоначально издает и мех «раздетого» «мускваша». Но что-то не слышно, чтобы владельцы престижных шапок на него жаловались.

 _{Фото из архива В. Пескова. 21 января 2000 г.}

Сурикаты хорошо приручаются, очень забавны при жизни в доме, и местное население держит их иногда вместо собак и кошек как исключительно приятных животных.

Просыпаются они рано — с рассветом. Одна мордочка высунулась из норы, за ней другая.

И вот уже весь коллектив подставил солнцу животы, покрытые жиденькой шерсткой. В эти минуты все они очень внимательны — безопасность прежде всего. Но убедившись, что никто сурикатам не угрожает, они начинают обряд ласканья — целуют друг друга, нежно поглаживают, ищут в шерсти насекомых. Таким образом членам семьи передается опознавательный запах: «Я свой».

Изголодавшись за ночь, сурикаты начинают кормиться. При этом выставляется часовой. Его дело отыскать бугорок, камень, забраться на куст или хотя бы кучу помета слона и глядеть в оба. Соседей у сурикатов, несмотря на пустынность земли, немало: крупные антилопы ориксы, львы, жирафы, страусы, носороги, птицы-секретари, орлы, птицы-падальщики, шакалы, змеи. Среди этого ряда соседей два главных врага у зверьков — орлы и шакалы. Самый пронзительный крик часовой издаст, когда увидит орла. Даже против солнца сурикаты отличают орла от неопасного коршуна за километр. И при сигнале тревоги вся семейка (а в ней бывает более двадцати членов) устремляется в нору. Шакал тоже опасен, но он старается присмотреть отбившихся одиночек. Если же сурикаты все вместе — шакал нападать не решится. Семейство, заняв позицию на возвышенности, подняв кверху хвосты, стращает шакала отчаянным лаем, и хищник торопливо бежит восвояси. Для дружной семейки это еще один повод обниматься и целоваться: «Мы, когда вместе, — сила!» Коллективизм сурикатов вошел в поговорку. Им свойственно нечастое у животных самопожертвование ради слабого.

При нападении хищника не только мать, но и взрослые члены семьи своим телом стараются прикрыть малышей.

Но социальная структура группы требует упорядоченности. И тут всегда идет соперничество за лидерство. В результате главой становится опытный старый самец, а рядом самки — «первая» и «вторая». Право спаривания принадлежит только лидеру, и он отчаянно гонит прочь бродячего конкурента, который, почуяв течку у самки, следует за семьей.

Благосклонность матроны иногда обращается в сторону чужака. Роль отцовства при этом принимает на себя лидер и печется о малышах, считая их своими. Сам он тоже иногда норовит «сходить налево», и это в порядке вещей у животных, живущих в замкнутых группах, — идет обмен генами, предупреждающий вырождение.

За год самка дает три помета по четыре-пять малышей. Она кормит их молоком шесть недель — до того момента, когда когти на лапках у них окрепнут и они смогут копать твердую землю в поисках пищи. Пока малыши в норе, мать вместе со всеми усиленно кормится — ей надо приносить достаточно молока. Но малыши беспризорными в норе не остаются, за ними присматривают две-три «тетушки». Они сильно худеют до поры, когда молодняк подрастет. За день им удается перехватить лишь что-нибудь вблизи от норы.

Кормятся сурикаты всякой животной мелочью — змеями, ящерицами, птенцами и яйцами гнездящихся на земле птиц, насекомыми, жуками. А поскольку в жару все норовят спрятаться в землю, сурикаты своими рыльцами, а главное, когтями перепахивают много земли.

Они ревниво следят за тем, чтобы другие семьи не нарушали границ кормящей их территории, и метят ее специфическим запахом. Границы сурикаты обходят ежедневно. И если заметили нарушенья, то, говоря нынешним языком, неизбежна разборка. Две группы, стоя друг против друга, задирают хвосты и пугающе лают. Этим чаще всего конфликт и кончается. Но бывают и драки — зубки у сурикатов крепкие, клыки видно, даже когда челюсти сомкнуты.

Едят сурикаты также отрытые в земле луковицы, свежие корешки. По году и более в жаркой пустыне они обходятся без воды. Выручают их дикие арбузы. Жидкость в них (пробовал) тепловатая, но жажду ею утоляют не только выносливые сурикаты. В особо засушливые годы, когда жизнь пустыни оскудевает, сурикаты тоже гибнут от голода. С другой стороны, опасны и сильные ливневые дожди — они заливают норы. Но эту напасть сурикаты переживают без особых потерь. Намокшая земля легче поддается когтям, и сурикаты быстро восстанавливают свои защитные крепости. Зверьки прилежно держатся избранной территории, но могут ее и бросить, отправляясь на освоение новых угодий.

Среди копателей сурикатов можно поставить рядом с африканскими бородавочниками и европейскими барсуками. Тонкие передние лапы снабжены у них длинными когтями. За полчаса зверек в твердой земле вырывает нору, в которой может поместиться десяток его собратьев.

Сурикаты хорошо понимают ценность своего землеройного инструмента и берегут передние лапки, как слон бережет свой хобот. Лишившись возможности копать, они лишаются способности добывать пищу и быстро делать убежище. Уши у сурикатов во время рытья закрываются, чтобы в них не попала земля. Обладая изумительным чутьем, сурикаты могут сильно углубиться в землю, если почуяли жука или его личинку.

Родство с крушителем змей магнустом сохранилось у сурикатов. Реакция у них быстрая.

И все-таки на большую змею сурикаты в одиночку не нападают. Обложив добычу со всех сторон, зверьки заставляют змею вертеть головой, и, когда она утомляется, кто-то из самых ловких вонзает клыки змее в голову.

Все животные любознательны. Им важно, даже с риском для жизни, определить, насколько опасно (или безопасно) что-либо новое, ими увиденное. Поза вот этой группы, запечатленной на снимке, характерна для сурикатов.

Придя к какому-то решению, зверьки будут спокойно пастись или удерут, задрав кверху хвосты (так легче видеть передвиженье друг друга), а то и кинутся в нападение.

Есть у меня снимок: сурикаты прищучили раненого орла. Они хорошо понимали, что страшный их враг в данный момент беспомощен, и смело его атаковали. «Орел с огромным усилием поднялся, чтобы сесть на ближайшее дерево, а сурикаты верещали, обнимались и целовались, празднуя редкую победу над ненавистным врагом», — пишет фотограф.

Все, кто видел сурикатов, проникаются к ним уважением. Смелые, любознательные, дружные, трудолюбивые, они обитают в местах, не слишком благоприятных для жизни. Но выживают! Хотя вид у них всегда тощий. (Весят они пятьсот граммов.)

Проезжая по Калахари, то и дело видишь «часового пустыни». Он стоит на возвышенности, внимательно наблюдая за обстановкой. Его крик об опасности понимают не только сородичи, но и все, кто обитает с сурикатами рядом.

 _{Фото из архива В. Пескова. 18 февраля 2000 г.}

Китоглавы не любят менять место, избранное для жизни. Но в сухое время года их видят иногда флегматично шагающими по саванне в поисках лужи, в которой можно что-нибудь изловить. Ноги у ходоков мощные — так же, как крылья. Но никто не видел, чтобы китоглав при таком клюве оборонялся — предпочитает уйти, улететь.

Облик его в серовато-голубом оперении настолько оригинален, что Брем назвал китоглава «самой необычной и выразительной птицей земли». Те, кто обитает с ним рядом в природе, привыкли к этому флегматичному монстру. Но, например, шимпанзе, которых везли на пароходе для зоопарка, приходили в ужас, узрев китоглава. У животных, как пишет Брем, на корабле была относительная свобода.

Обезьянам позволяли резвиться за обеденным столом у людей. Иногда они очень уж расходились в своих проделках, и тогда капитан хлопал в ладоши: «Позвать полицию!» В кают-компанию подталкивали китоглава, и обезьяны сразу же в ужасе замирали. Причем птица не делала никаких угрожающих движений. Китоглав просто неподвижно, как сфинкс, стоял, моргая огромными желтыми глазами. Однако облика флегматичного завсегдатая болот было довольно, чтобы привести обезьян в чувство.

Китоглавы немногочисленны. Считают, их осталось в Африке тысяч пятнадцать. Птиц охраняют. Но браконьеры — жители болотистых мест — за ними, как и прежде, охотятся. Поэтому будущее у китоглавов не радужное.

Вернемся, однако, к знаменитому клюву.

Путешествуя два года назад по Южной Африке, в одном месте мы увидели птицу примерно с таким же гигантским «шнобелем». И в голове мелькнуло: китоглавы… Но птицы сидели вместе с цаплями на деревьях у крокодиловой фермы в надежде чем-нибудь поживиться.

И это не совпадало с нашими скудными знаниями о жителях тростниковых болот. Заглянув в определитель, мы поняли, что видим молотоглавов, клювы которых кого угодно могли бы ввести в заблуждение. Молотоглавы тоже имели своеобразный облик, а конструкция клюва указывала, что охотятся на добычу они примерно так же, как китоглавы.

В Африке молотоглавы нередки. Но больше известны не столько обликом, сколько манерой строить жилища. Их гнезда считают самыми основательными постройками в мире птиц. Из тысяч тростинок и веток молотоглавы строят гнездо-шар с диаметром внутренней сферы в метр, а снаружи весь шар достигает двух метров.

Внутри жилище, как и гнездо у сорок, укреплено глиной, грязью и представляет собою тщательно «оштукатуренную» сферу, в которую ведет входной коридор. В целом, по словам профессора Владимира Галушина, гнездо молотоглава напоминает неправдоподобно большой огурец.

Постройка эта так удивительна, что ее занесли в Книгу рекордных редкостей мира животных.

И вспомним еще раз о клюве. В Бразилии живет саваку — род цапли, клювом тоже очень похожая на китоглава. Возможно, это его родня. А может, и нет. Просто жизнь на болоте у разных птиц сформировала похожие охотничьи инструменты. Ученые называют это конвергенцией.

Наиболее яркий пример ее — кит, очень похожий на рыбу. Но это вовсе не рыба, а млекопитающее, приспособившееся жить в воде.

Много чудес у природы!

 _{Фото из архива В. Пескова. 21 апреля 2000 г.}

Встретил нас у ворот заповедника орнитолог Клод Фене. В его лице представлены тут наука, охрана и учет всего, что бегает и летает.

Надо сказать, сто двадцать гектаров освоены живностью хорошо. Есть городок барсуков, живут две пары лис, с десяток выдр, норки, генетты (я видел их в Африке, прирученных для ловли крыс и мышей). Но главное богатство этой маленькой территории — птицы. Все Клодом тут сосчитано и замечено — пятьдесят пар соловьев, девятнадцать коршунов, несколько филинов, двенадцать пар аистов, десять пар лебедей и много цапель. «Мелких птиц не считаем, — улыбается Клод, передавая бинокль. — В поле зрения, случается, попадают сразу более тридцати».

Всего в заповеднике гнездится восемьдесят видов пернатых, а если считать с пролетными, то бывает их триста с лишним. Гордость этих угодий колпицы — голенастые, на цапель похожие птицы с расширенным на конце лопаточкой клювом. По словам Клода, тут живет треть этих птиц, обитающих на земле. Обычны тут также малые белые цапли, некогда почти совсем истребленные на украшения дамам.

А из пролетных птиц больше всего собирается тут казарок, прилетающих на зимовку из тундровой зоны Сибири. Осенью их бывает более пятидесяти тысяч. Зимуют в заповеднике кулички. Обилие рыбы собирает на пруды сотни бакланов. У этих ныряльщиков в отличие от уток перья частично мокнут. Крылья бакланы сушат, приседая на специальные столбики на прудах. Ниже бродят по воде или дремлют на одной ноге большие и малые кулики.

Клод ведет нас по специальной витиеватой гравийной тропе. Следом за нами движутся посетители заповедника — учительница биологии с ребятишками в возрасте пятиклассников, мама с двумя проказливыми малышами, молодые парочки. Тропа тянется километров на восемь. Пройдя по ней, много всего увидишь.

Вот гнезда лебедей. Лебедушка сидит на яйцах, самец же бдительно сторожит свой семейный участок. Стоит кому-то остановиться на дамбе, большая птица, вытянув шею, норовит клюнуть. А утки к людям привыкли — к остановившимся подплывают, надеясь получить угощенье.

Но есть птицы, не терпящие беспокойства. Для наблюдения за ними на тропе оборудовано специальное укрытие со скамейками и щелью в дощатой стене. Тут можно присесть с биноклем или же с фотокамерой. За год по тропе проходит семьдесят тысяч посетителей заповедника.

Тропа кончается там же, где начинается, — возле колонии аистов. Проезжая по Франции, гнезд аистов мы не видели. В Западной Европе эта птица при сокращении кормных угодий остановится редкой. Но тут, где еды вдоволь, аисты живут в единой колонии. Подходящих деревьев для гнезд поблизости нет, и птицы охотно занимают платформы на высоких столбах.

Толпы людей птиц ничуть не смущают. Мы застали время, когда аисты, «поделив» гнезда, их обживали — у них была пора свадеб. На одном гнезде удалось заснять спариванье птиц. Этот процесс у аистов требует акробатики. На спину стоящей в гнезде самки опустился такой же голенастый самец. Чтобы удержать равновесие, птицы сцепились клювами и так стояли довольно долго. Самка была неподвижной, а избранник ее, балансируя крыльями, противился ветру, дувшему с моря. Как происходит соитие, зрителям показано не было. Возможно, гимнастический этюд является частью брачного ритуала — проверкой: а прочно ли в этой жизни партнер стоит на ногах? Для аиста хождение по болоту так же важно, как и полет.

Еще один гимнастический номер мы увидели из укрытия. На мелководье в странной позе — на одной ноге — стояли крупные кулики.

Способность поднимать ногу и держаться лишь на одной у птиц, живущих возле воды, отменная. На одной ноге могут подолгу стоять гуси, фламинго, утки. И вот вам на снимке пример отменного равновесия и крепости ног куликов.

Позы для отдыхающих птиц — характерные.

Говорят, что гуси, стоя на одной ноге, другую греют в пуху. А эти вот кулики? Вода на мелководье уже прогрелась, явно, что дело не в холоде. Чем-то удобной для отдыхающих птиц является эта странная поза.

Четыре часа провели мы на тропе заповедника, наблюдая за жизнью пернатых его обитателей. День был пасмурный, с дымкой мелкого дождика.

— Журавли? — тронул я за локоть Клода, показывая на пролетающих вдалеке над реденьким лесом птиц.

— Нет, — сказал Клод. — Нет. Это аисты. Журавли слишком осторожные птицы, чтобы тут появляться. Но главное — в другом. Во Франции замечена всего одна пара гнездящихся журавлей. Всего одна.

— А когда-то водились?

— Конечно! Когда-то в наших лесах и медведи водились. А сегодня такая вот арифметика…

Поза отдыха.

Лунные рыбы

Я стоял, как мальчик, расплющив нос, у стекла и наблюдал за рыбами. Это были непривычные, странные существа. Их название «лунные рыбы» исключительно точное. Они не белые, а как бы кованные из серебра.

Плоские, с высоким скошенным носом, с выпяченной нижней губой и большими тонкими плавниками. Нет, пожалуй, даже не серебром сияли необычные их тела, а перламутром, что ближе к лунному свету. Рыбы спокойно ходили туда-сюда по свободному пространству воды.

Истратив две пленки, я все не мог от них оторваться, хотя кругом было все интересно.

В городе Ла-Рошель мы заехали в Аквариум. Это что-то вроде зоопарка, но не обычного — водного. И не стеклянный ящик нас ожидал, а огромное сооружение, заполненное водой, в которой обреталась часть малознакомого нам мира обитателей океанских глубин. Переступая порог Аквариума, ты оказываешься как бы на дне морской толщи — справа и слева, и сверху за толстым стеклом сновали или тихо-мирно сидели обитатели океана — рыбы, черепахи, моллюски, кораллы, диковинные растения. Вверху, как тень самолета, проносилась, сверкнув белым брюхом, акула. Все тут было уплотнено, приспособлено к лицезрению и подобрано так, что каждый шаг открывал для тебя уголок неведомого.

Надо признаться, все мы подводный мир знаем плохо. Знаем лишь по картинкам, по книжкам, по рассказам аквалангистов, по фильмам, сделанным уже ушедшим от нас французом Кусто. Великолепный, красочный, потрясающий разнообразием форм жизни подводный мир. Вот лежит на песочке хорошо мне знакомый угорь — ловили мы их и в Прибалтике, и в Подмосковье, но не таких. В этом — более семи килограммов, и он похож на небольшого удава, соседствующего с муренами, высунувшимися из своих убежищ в камнях. Как и угри, они очень похожи на змей.

Вопреки распространенному мнению мурены не агрессивны и могут цапнуть хорошо вооруженной пастью лишь тех, кто сунется к ним в убежище. По рассказам аквалангистов, мурены берут даже пищу из рук. Их более сотни видов разной окраски. Тут посетители видят зеленую, пеструю, как леопард, и в черных полосках, как зебра.

У акулы накатанный в этом замке маршрут — она то и дело проносится в водной толще над головой. Это самая крупная рыба в Аквариуме.

Есть тут и рыба-крошка — в половину мизинца. А вот рыбы с мощными челюстями, пожирательницы кораллов. Кораллы тоже тут есть. Мы привыкли видеть их узорчатые скелеты, а тут они живые, хотя ничем «жизненность» свою не выказывают — нарядные, разноцветные «изделия из кораллов».

А что там шевелится в песке? Палтус! Брюхо — белое, спина — бурая, походит на камбалу, но достигает огромных размеров. На Аляске я видел палтусов (по местному — халибутов) в двести килограммов весом. Этот халибут небольшой. Закопался в песок, только выпуклые глаза снаружи — так высматривает добычу.

Черепаха. Огромная — с хороший стол. Спокойно высунула голову из-под панциря, разглядывает проходящих мимо людей. Специалист, меня провожающий, объясняет, что много в океане их гибнет оттого, что глотают прозрачные пластиковые пакеты, принимая их за медуз. Медузы живут в Аквариуме. В специальной затемненной витрине, в луче от лампочки, две медузы висят, как абажуры, сделанные из нежного белого тюля.

Хотите увидеть со школьной скамьи известную парочку — актинию и рака-отшельника, — пожалуйста, они тут есть. И можно даже дождаться, когда рак чуть сдвинется со своей ношей, а актиния шевельнет щупальцами, защищающими добровольного ее носильщика.

Но больше всего тут рыб. Не описать все формы и часто яркую, как у попугаев, расцветку. Рыба-еж, рыба-пила, рыба-бочка, рыба-лезвие, рыба-луна, рыба-молот… Перечисление было бы слишком большим. Обнаружив невидаль, аквалангисты и рыбаки давали названия рыбам, сообразуясь с тем, что привычно для нас на суше.

Рыбы-лоцманы и рыбы-прилипалы тоже тут. Лоцманы льнут к какому-то жирному флегматичному чудищу, а прилипалы с плотной присоской на голове отстали, наверное, от акулы.

Большинству акул надо непрерывно двигаться — вода должна омывать жабры, иначе древняя эта рыба погибнет от кислородного голоданья.

Читали вы, наверное, о скорпене, яд которой на плавнике едва ли не самый сильный из всех известных. Стоит скорпена спокойно, словно знает силу данного ей природой оружия. А со скорпеной рядом — таких же размеров рыбешка «топчется на одном месте», она не может плавать, как все остальные рыбы, изгибаясь в воде, она движется только с помощью плавников, используя их как весла.

Осьминог спрятался от всех любопытных в камнях, но хорошо видны «ноги» его с присосками. Мой провожатый знает, чем испугать осьминога. Тот стремительно уплывает, оставив чернильного цвета муть — «дымовую завесу», под которой это очень смышленое существо спасается от опасности.

Э-э! — старая знакомая рыба-игла. С каким любопытством разглядывал я ее в массе соленой хамсы, которую отец приносил домой до войны.

И тут же рядом чем-то похожий на рыбу-иглу морской конек, известный тем, что самка кладет икру в «карман» на теле самца. Карман зарастает и лопается, когда из икринок вылупляются крошечные коньки.

Бывают ли драки за территорию или охота за кем-нибудь по соседству? «Бывают. Вон, посмотрите, две полосатые рыбы стоят друг против друга, разинув пасти. Это выяснение территориальных отношений. Но мы в уплотненном этом сообществе расселили всех так, чтобы хищной охоты и стычек друг с другом не было.

Рыбы не только у нас живут, но и приносят потомство».

Они светятся перламутровым светом.

Хозяйка Аквариума берет российского гостя за локоть: «Отдохните от впечатлений. Попьем чайку, а потом, если хотите, возвращайтесь сюда опять».

Владеют Аквариумом брат и сестра — Паскаль и Розалина Кутан. «Отец у нас был ботаником, занимался морскими растениями, и с детства мы уже кое-что знали о жизни водных глубин. Умирая, отец благословил нас на сооружение Аквариума, и вот уже много лет мы работаем с братом вместе. Брат-зоолог понимает сложность морской жизни, ее законы, и это он проектировал подводный наш «зоопарк».

Открылся Аквариум в 1988 году. За двенадцать лет в нем побывали семь миллионов человек. Всех покоряет эта мало кому известная жизнь, от которой посетителя отделяет только стекло. Во Франции сейчас сорок таких Аквариумов. Их число быстро растет.

Брат с сестрою — продавцы этих зрелищных заведений. По их проектам Аквариумы построены не только во Франции, но и во многих городах Европы. «Сколько же приходится вам работать?» «Двадцать четыре часа в сутки, — улыбается Розалина. — Заведение наше — штука более сложная, чем любой зоопарк. При строительстве многое надо рассчитать, предусмотреть, не упустить, сообразуясь с интересами посетителей и живыми нашими экспонатами.

Все важно: качество воды, чистота подаваемого в нее воздуха, оптимальной должна быть температура, а она ведь разная, скажем, для северной трески и рыбы, привезенной с Барьерного рифа вблизи Австралии. У нас всегда наготове аварийный запас качественной воды, запасные системы подачи воздуха, света. Нечаянный случай может погубить сразу все. Поэтому все продумано, во всем соблюдается жесткий порядок.

И наши питомцы, видели сами, как бы и не чувствуют, что обитают в неволе. Они, случается, простужаются, заболевают. Мы за этим следим. Чуть что — в карантин. Лечим и снова выпускаем их в живую витрину океанского дна. Не все у нас находится в экспозиции. Есть, как в музеях, «запасники», из которых мы пополняем все то, что видели. И постоянно привозим новых животных. Дело это весьма непростое. Одних можно привезти в баночке или даже в пластиковом пакете, а для других сооружаются обеспечивающие жизнь транспортные средства.

Конечно, всегда — самолет. Надо возможно быстрее доставить животных в подходящую для них среду. Брат хорошо знает, как следует обращаться с каждой рыбой, с каждым морским растением, — их у нас, видели сами, немало».

В Аквариуме циркулирует 500 тысяч литров воды. Сейчас брат и сестра работают над проектом «подводного зоопарка», который вместит шесть миллионов литров воды: «У нас не будет только китов…»

«По опыту знаю: вам хочется видеть океанские тайны, о которых читали. Пойдемте, я покажу вам места, где следует терпеливо стоять с фотокамерой», — сказала госпожа Розалина, и я стал на трехчасовую вахту в Аквариуме. Вот передо мной морской еж — темный комок с длинными, хрупкими, радиальными иглами. Я видел ежей у нас на Севере, на биостанции «Дальние Зеленцы». Но никто не сказал мне тогда, что есть у ежей спутники — рыбы, телом почти в точности повторяющие иглы ежа. Чуть опасность — они в убежище. Не отличить, где иглы, а где рыбешки.

Еще одна картинка к когда-то прочитанному. Некоторые большие рыбы позволяют маленьким рыбкам-чистильщикам забираться в жабры и в пасть — поедать там остатки пищи и поселившихся паразитов. Большая рыба и не подумает, как капкан, захлопнуть свой рот, напротив, она его открывает, чтобы дать «фронт работ» своим благодетелям. Чистильщиков я увидел, наблюдая за зеленой муреной.

Две крошечные рыбки шмыгнули в боковые отверстия на голове мурены, а через некоторое время резко выплыли из страшной зубастой пасти.

Интересно было посидеть и около анемоны, возле которой кружились небольшие разноцветные рыбки, удачно названные клоунами. Эти клоуны приспособлены к покровительству анемон. Это косматое существо, распускающее похожие на шнурки щупальца, обойдет любой обитатель воды — щупальца ядовиты. Но рыбка-клоун каким-то образом защищена от «крапивного» действия щупалец и при опасности ищет спасения в них. Анемона, как видно, получает свою долю выгоды от присутствия клоуна — подбирает остатки еды…

Время близилось к закрытию Аквариума. Вместе с госпожой Розалиной мы постояли на прощанье у перламутровых рыб, восхищаясь изобретательностью природы, сложным переплетением нитей жизни в воде и на суше.

Камарг

Всегда интригуют исток реки (с чего начинается?) и устье — какова жизнь в разветвленном потоке вод, втекающих в море? Французская Рона начинается в Альпах, в соседстве с истоком Рейна, но Рейн течет на север, а Рона через Женевское озеро утекает на юг, в Средиземное море.

Дельта реки, если не трогать ее ирригацией, почти всегда богата разнообразной жизнью.

Пример — наша Волга. Рона раз в пять «тоще» Волги, и все же это большая река с быстрым течением. За миллионы лет в Средиземное море она вынесла массу ила, песка и камешков, образовав равнинный треугольник земли, обращенный вершиной к устью реки с основанием (сто километров), лежащим в море. Место это называют Камарг. И когда говорят о природе Камарга, то обязательно скажут: «Это последнее дикое место Европы».

Побывав в Камарге, убеждаешься: «дикости» тут немного. Когда-то очень давно на этой вдающейся в море равнине с озерами и протоками, терпя комаров, жили охотники, рыболовы и соледобытчики. Теперь в Камарге все изменилось. Многочисленные рукава Роны исчезли. Осталось два — западный и восточный. Как раз между ними лежит треугольник Камарга.

На рассеченной каналами дельте — дороги, поля пшеницы, риса, подсолнухов, виноградники и сады. В восточной части треугольника из морской воды выпаривают соль (95 % всей потребляемой соли Франции). Она лежит горами высотою в семь-восемь метров. И это все, что выделяется на ровном, как стол, рельефе.

Есть в Камарге несколько замков, два городка — Арль и Сен-Мари, — столь древние, что в одном находили прибежище первые в Римской империи христиане, переплывшие море, а в Арле на Роне издревле шла торговля солью, рыбой, хлебным зерном и вином. Городок был воротами римлян в страну галлов (нынешних французов) и поныне сохранил изначальный свой облик — кривые, узкие улочки двух-трехэтажных домов с черепичными крышами, узкими окнами, коваными воротами. Древность этих жилищ подчеркивают хорошо сохранившиеся римские амфитеатр, арена, напоминающая Колизей, и акведук длиною в сорок два километра («водопровод, построенный еще рабами Рима»). Замечательным этим постройкам больше двух тысяч лет. В отличие от Колизея они поныне продолжают служить. Арль, всегда наполненный туристами, каждое лето устраивает тут фестивали народных искусств, промыслов, состязаний с быками…

Городок Сен-Мари примечателен едва ли не самой древней во Франции церковной постройкой. Нестарый священник, с которым мы познакомились в кишащем туристами храме, убеждал нас, что «место это святое» и что постоянно случаются тут разные чудеса. «Например, раз в году земля, хранящаяся у меня в пробирке, закипает». Мы едва сдерживали улыбки, но кюре, видно, так часто вещает «о чуде», что кажется искренним в примитивном охмурении туристов.

Куда интереснее реальность — город Сен-Мари раз в год (23–24 мая) наполняют цыгане. Они приезжают в Камарг со всей Европы — из Испании, Португалии, Бельгии, Нидерландов, Румынии, Венгрии. На конных повозках и в домишках — прицепах к машинам они наводняют маленький городок. Легко представить, что тут творится. В городе две тысячи жителей, а цыган приезжает до сорока тысяч. Хмельно и шумно они гуляют, знакомятся, справляют свадьбы, выясняют клановые отношения, избирают своих баронов… Своеобразные религиозные чувства цыгане испытывают к святой Саре, деревянная статуя которой находится в храме. «На мессу не ходят, а темнокожую Сару каждый год наряжают в новое платье и считают своей покровительницей», — сказал священник.

Эта религия у цыган возникла недавно — сотню лет с лишним назад. К поклонению Саре призвал цыган некий маркиз, озабоченный ослаблением религиозного чувства местных мирян. Кюре сдержанно говорит о житейском столпотворении цыган, а старушка — его помощница — на вопрос: «Рады, наверное, когда наезжают?» — энергично затрясла головой: «О, да, синьоры. О, да! Отели на время их гостевания закрываются, а рестораны открыты…»

Еще не «дикая», но уже без полей и широких дорог земля начинается по мере пониженья равнины к морю. Тут на прудах и каналах туристы могут увидеть мир природы, привыкший к близости человека. В мелкой воде на длинных узловатых ногах дремлют фламинго — главная примечательность дельты, небоязливо проплывают бобры, до диких гусей, отдыхающих на песочке, можно дотронуться прутиком, а утки из рук принимают еду. Тут можно пройти по кольцевым пешим маршрутам. Таблички на дамбах тебе укажут, что можно увидеть рядом. Если хочешь в самом деле что-то увидеть, надо затаиться в маленьких домиках и наблюдать за водою и камышами. Вот лунь в лапах понес добычу, вот золотистые щурки ловят стрекоз, утиный выводок на воде, цапля с желтой острогой клюва караулит рыбешку.

Кто хочет, может избрать и конный маршрут. Для этого надо взять напрокат лошадь. Они в готовности дремлют в стойлах этого своеобразного зоопарка без клеток и без оград.

Древнейшие обитатели взморья.

Охотник в этих местах — фигура приемлемая. Звери и птицы знают, за какой чертой они в безопасности. Главная добыча стрелков — утки.

Каждую осень дробь убивает полмиллиона пролетных и местных птиц. Одних она настигает при выстреле, другие гибнут от свинцового отравления, наглотавшись дробинок со дна мелководий, где кормятся.

«Дикий Камарг начинается там, где равнина соседствует с морем и куда с плугом уже не забраться — мелководные пруды и озера тут заросли тростником, шумящим под ветром мистралем, дующим с севера по руслу Роны. Эта каемка равнинного треугольника и есть сегодня последняя «дикая» земля Европы. В 1970 году тут образован Национальный парк.

Кроме диких животных, главным образом птиц, среди камышей можно увидеть беленые домики гордиян (ферм). Выращивают тут черных бычков и белых лошадок-камаргов, привыкших к мокрым лугам и не страшащихся мелководий. Бычки — весьма резвые и норовистые существа, но с их стадами справляются конные пастухи.

Во многих зарубежных журналах постоянно видишь фотографии табунов, с брызгами бегущих по мелкой воде. Куда надо направляют их пастухи — всадники в черных шляпах, в черных штанах и ковбойках, с красными платками на шеях. Картинное зрелище — желтые тростники, быки, стоящие настороженно на лужайке, и всадники с табуном белых приземистых лошадей.

Лошадь (камарг) — символ приморской равнины. Рожденные в тайниках тростников, лошади тут полудикие. Весь облик их — грива, сердитые ноздри, стремительный бег по мелкой воде — завораживает глаза. А тут еще специально (под ковбоев) одетые пастухи. Много пленки тратят туристы, снимая живописные кадры.

Камарг — древняя лошадь этих угодий («они всегда тут были»). И непонятно: по местности названа лошадь или название этой равнины впитало название лошади.

Камарги — неиспорченные «окультуриванием» дикари, приземистые, с мощными ногами, объемистым брюхом, большой головой, с чувствительными (находят твердое место в воде) и в то же время прочными, не нуждающимися в подковах копытами. Лошади обходятся без овса, довольствуясь тем, что сами находят на пастбищах, но при этом выносливы, способны за двое суток пробежать пятьсот километров. Выносливость сохраняют до старости и очень редко болеют. Ветреная, с камышами, болотами и солонцами земля — стихия камарга.

Он не страшится мошек и комаров, способных вывести из себя породистых лошадей. Седло ему, разумеется, не по нраву — объездить камарга способны лишь местные пастухи. Жеребцы за право лидерства в табунах дерутся с соперниками, пуская в ход копыта и зубы, часто до смерти. Жеребные кобылицы убегают в потайные места, ломая ограды, чтобы скрыться от посторонних глаз.

Жеребята у камаргов рождаются темными, но постепенно светлеют, и годам к четырем полудикий коренастый конек становится белым.

Цвет, как считают, — результат эволюции: на белое реже садятся оводы и мошка.

На службе у пастухов живут камарги полудикими табунами, украшая собою монотонный пейзаж. Наблюдая их скачки среди камышей, я вспомнил Национальный парк в Венгрии — Хартобадь. Очень похож на Камарг — вода, тростники, белые, крытые тростником домики и почти такие же, как и здесь, одетые в черное пастухи. Только у венгров лошади темной породы, камарги — сплошь белые. Одетые в черное люди и стада черных бычков белизну камаргов подчеркивают.

После войны, вспоминаю, шел у нас фильм с названьем «Белая грива». Никакого сюжета, никаких слов не было в фильме — только музыка, сопровождающая бег лошади и пожелавшего поймать ее мальчика. Снималась эта волнующая короткометражка тут, в устье Роны, в Камарге.

Еще один символ приморской равнины — птицы фламинго. Мы долго наблюдали за ними на доступном туристам озере. Но главная их колония держится на самой кромке Камарга, у моря. Туда туристам дорога закрыта из-за боязни, что птицы от беспокойства покинут эти места. Мы их видели только летящими — похожи на копья с красными крыльями. И все же есть что о них рассказать.

Плотина

В конце путешествия, когда из Парижа мы добрались до Средиземного моря, «водитель и переводитель» Ив Готье сказал: «А теперь я покажу вам маленькую, но примечательную речку». И мы поехали от моря в предгорья.

В речке Реран не было ничего особенного. Текла она в узком ущелье — мы перебежали речку по камешкам, а туристы перескакивали воду, не слезая с велосипедов. «Подождите, пройдем еще метров триста, и вы увидите кое-что интересное».

В зарослях зелени мы увидели серые камни размером с дом. Но это были не камни, это были «ломти» бетона, из которых торчала железная арматура. Вверх по течению речки бетонные глыбы громоздились уже одна на другую, заставляя быстро текущую воду петлять. А вот и то, что хотят увидеть сотни туристов, специально сюда приезжающих, — водою снесенное сверху тело плотины. Вот остатки ее на снимке.

Кажется, фантастическим взрывом опрокинуло бетонную плоть и унесло вниз огромных размеров куски. Остался вот этот «мост» длиною 225 метров — основанье плотины, по которому можно пройти от одного склона ущелья к другому. Концы плотины врезаны в каменные откосы и в них остались, а середину срезало, обломило потоком воды подпиравший ее бетон.

Сколько на земле плотин, земляных и бетонных! Этой не повезло. Сорок один год назад декабрьским вечером случилась тут катастрофа, которую во Франции хорошо помнят.

Более часа простояли мы на этом циклопических размеров бетонном гребне, пораженные силой воды.

В детстве, помню, отец задавал мне вопросы, на которые сам же и отвечал: «Что быстрее всего?.. Мысль». «Что сильнее всего?.. Вода». Мне непонятно было, как может вода быть «сильнее всего». Ее приносили ведрами из колодца, по водяным лужам мы бегали после дождя. Милая наша Усманка текла еле-еле — даже пескарей на мелях течение не сносило.

Правда, весной, когда речка разливалась и несла вниз по течению льдины, я смутно начинал понимать, что сила у воды есть. Позже я видел, как на мельнице вода вращает тяжелый жернов, как бушует в турбинах гигантских электростанций на Волге, на Енисее, на Ангаре. Но, только плывя на пароходе по Атлантическому океану и испытав шторм, я понял, как прав был отец, никогда моря не видевший, — корабль наш казался игрушкой среди вздымавшихся гор воды. Человек в синей бескрайней стихии был ничтожной пылинкой. Я знал о крушеньях на море, но потрясающую силу воды отчетливей всего понял, находясь на остатках французской плотины, бетонная крепость которой в минуту была сломана, как яичная скорлупа.

Это осталось навечно…

Случилось это 2 декабря 1959 года вечером. В 9 часов 14 минут. Неделю до этого лили дожди, и вода почти достигала кромки шестидесятиметровой преграды. Построена она была в 1955 году. Запас воды перед ней предназначался для полива земли и для нужд небольшого города Фрежюса. Плотина была построена грамотно — выгнута в сторону водяного напора.

Давление на эту арочную конструкцию должно было укреплять ее прочность, но похвальба строителей — «это самая тонкая плотина в мире» (основание — шесть с половиной метров, верхушка — полтора метра) — настораживала жителей долины, по которой речка Реран текла в Средиземное море. «Ох, затопит когда-нибудь нас», — ворчали старики-скептики, не понимавшие в сооружении плотин.

2 декабря вечером в 8 часов 30 минут смотритель плотины Анре Феро, покидая свой пост, сделал в журнале запись: «Никаких замечаний».

А через сорок четыре минуты жители долины услышали нарастающий гул, «похожий на землетрясение или на изверженье вулкана». Водяная волна высотою в десятки метров катилась вниз по долине, увлекая громадные куски плотины и сметая на пути своем все, что встречалось.

Мы искали свидетелей этой трагедии, но не нашли: «Много людей погибло, другие, пережив шок, покинули эти места». Но мы нашли женщину, муж которой был свидетелем бедствия. Муж Эмилии Арту — охотник и, как выразилась его половина, «уехал в горы выгуливать свое ружье». Вот рассказ Жана Арту в изложении его жены.

«Мне было тринадцать лет. Вечером после ужина смотрели по телевизору фильм «Опасные связи», как вдруг телевизор погас, и в ту же минуту мы услышали страшный нарастающий гул. Отец сразу понял: «Это плотина!» — и решительно приказал всем немедля бежать на чердак.

Ночь была без луны. Но странно, мы отчетливо видели, как водяной вал несся вниз по долине. Дом наш стоял на холме. Стремительно, как в котле горячее молоко, прибывающая вода его затопила. На чердаке мы стояли по колено в воде. Мы с братом плакали, мать и отец молились. И было видно крушение всего, что три-четыре минуты назад тихо отходило ко сну. Слышались крики о помощи, лай собак и ржание лошадей. Вода несла крыши домов и целиком бревенчатые дома, несла автомобили, кровати, шкафы, холодильники, бочки. Повозки. Кто-то успел забраться на колокольню и бил в колокол, но никому ничем невозможно было помочь.

Пятьдесят миллионов кубов воды, мгновенно оказавшиеся на свободе, неслись с бешеной скоростью. Через семь минут поток, сметавший все на пути, достиг моря и вынес туда обломки построек, погибший скот, житейский скарб и человеческие трупы. Как потом подсчитали, погиб 421 человек.

Рев стихии кончился быстро. Наступила гнетущая тишина. А утром обнаружилось: все в долине вода смела — погибли сады, постройки, дороги, домашние животные. Выжившие люди были в сильнейшем шоке, не зная, что теперь делать. Это, конечно, не был Чернобыль, это была «Провансальская Помпея», весть о которой мгновенно облетела весь мир. В зоне бедствия на вертолете побывал де Голль. Он молча жал руки пережившим беду, обещал помочь. И выполнил обещанье».

Как водится, стали искать виновных.

Искали восемь лет. Газеты обвиняли местные власти в погоне за дешевизной. Обвинялись они и в беспечности — незадолго до катастрофы в восьмидесяти метрах от плотины взрывали скалы, чтобы взять для дорог камень. Считают, не очень прочные гнейсы, в которые врезаны были концы плотины, видимо, дали трещины и, не выдержав потока воды, чуть сдвинулись, покоробив плотину. Она треснула, и этого было довольно, чтобы мгновенно образовался пролом… В конечном счете никто наказания не понес. Главным виновником были признаны «силы природы», но инженер Коан, строивший плотину, умер от переживаний.

А памятник катастрофе останется тут навсегда, привлекая туристов. Сверху они наблюдают жиденькое течение речки Реран с зарослями водолюбивых растений и громадными, унесенными за километр от плотины, ее обломками.

Уже в Москве, полистав подшивки газет за декабрь 1959 года, я обнаружил вести с французского побережья Средиземного моря. Вот что писала «Правда» в те дни: «…Прорвав плотину высотой 60 метров, построенную в горах севернее Фрежюса, вода по узкой долине ринулась к городу… Разрушены сотни домов, перестали существовать целые кварталы, в округе уничтожены шоссейные и железнодорожные пути. То, что осталось от Фрежюса, погребено под толстым слоем земли и грязи… Число погибших уже достигло более трехсот человек.

Свыше двухсот пропали без вести. В эти дни вся Франция в трауре…»

На этом путешествие наше заканчивается. Я сердечно благодарю друга своего Ива Готье и всех, кто нам помогал, в том числе посольство Франции в Москве, выдавшее мне визу в течение одного дня.

 _{Фото В. Пескова и из архива автора.}

 _{2, 16 июня, 7, 28 июля 2000 г.}

Ежик в холодное, бедное насекомыми лето засыпает тощим и может не пережить зиму — спячка переходит в «вечный покой», в апреле где-нибудь в лужице около дерева находишь неподвижный колючий комок.

А все, кто зимою не спит, сейчас сбиваются с ног — запасают и запасают. Хомяк в защечных мешках уже натаскал в кладовку свою килограммы отборных злаковых зерен. Теперь уберечь бы их только от сырости. Желтогрудая мышь в орешниках и дубравах лесостепной зоны делает такие запасы, что даже люди соблазняются грабить мышей — выгребают из их «амбаров» по ведру, а то и более желудей и орехов.

То же самое происходит с бурундуками. Один к одному собирает зверек орешки кедровые. Проследив его работу, медведь не поленится раскопать в каменистой земле или среди кореньев запасы бурундука и тут же сожрет, закусив и самим хозяином склада, если тот не сбежит.

Птицы-кедровки живут там, где обитают бурундуки, и осенью прячут орехи в таежных низинах во мху, где можно зимой добраться к запасам. При обилии орехов кедровки их запасают с избытком, зимой не все, что спрятано, могут найти, и орешек с приходом тепла прорастет, может стать славным деревом — орехоносной сосной. Таким образом таежные птицы способствуют расселению кедра.

А один из американских дятлов, предпочитающих желуди и орехи животному корму, прячет их по щелям и долбленым в дереве лункам. Орнитологи вблизи Миссисипи показали мне телеграфный столб, нашпигованный орехами так, как будто ими выстрелили из ружья.

Из наших запасальщиков неутомимостью и очень веселым нравом отличается поползень. Он прячет орехи в древесных расщелинах, а в зимнее время, облетая участок леса, он лакомится запасом, раздалбливая орех примерно так же, как дятел шелушит сосновые шишки, заклинив их между сучьев, или долбит для этого специальную щель.

Но у поползня клювик тонкий и более слабый по сравнению с долотом дятла. Тем не менее орехи поползень разрушает успешно, работая, правда, в поте лица и долго.

После дальнего путешествия я сидел над бумагами в лесном доме у друга. Отрываясь от писаний, поглядывал я в окошко, за которым постоянно что-нибудь происходило. Однажды увидел: по кончикам тонких колышков изгороди, как цирковой акробат, пробежала белка и скрылась в старой дуплянке с широким лазом. Захотелось, чтобы белочка повторила акробатический номер, и я разложил на колышки лесные орехи, спрятав горсти две и в дуплянке.

Белка больше не появлялась. Но обнаружил орехи поползень, и дня четыре я был вовлечен птицей в увлекательную игру. Поползень резво уносил орехи с колышков и из кормушки. Я добавлял новые. Они тоже исчезали минут за двадцать. Когда сумочка с угощением опустела, я проследил, куда носит запасливая птица легко достающийся ей орех.

Орехи я обнаружил между бревен избы, в щелях колодезного сруба, в трещинах старого дуба — всюду, куда наспех можно было сунуть добычу. Наковыряв орехов обратно в сумку, я продолжил игру. Поползень по-прежнему прятал их где попало. Я открыл дверь в сенях, и птица, чтобы далеко не летать, заполнила орехами щелку чуланной двери, прятала в кладке припасенных на зиму дров, горсть орехов я вытащил из своих ботинок, стоявших возле порога. Надеясь, что белка может еще появиться, я часть орехов из оборота изъял, оставив довольно много и поползню. Обнаружив, что на привычном месте орехи больше не появляются, поползень все, что спрятано было вблизи наспех, перетаскал в лес и спрятал в укромных, ему известных местах.

Много всего может спрятать хомяк за щеками.

Запасы на зиму разнообразны. В горных районах Сибири живет зверек пищуха, прозванная сеноставкой. Она запасает на зиму траву. Подгрызает. И стебелек к стебельку кладет для начала сушить. Сено пищухи собирают в небольшие стожки, и зима зверькам не страшна, если, конечно, в этом месте не пройдет олень и не съест сено, которое сеноставки запасали все лето.

Растительный корм запасают на зиму также бобры. Они утапливают в воду ивовый хворост и сучья поваленных для ледостава осин. Хороший питательный корм! Конечно, бобр может на берег выбраться и зимой — холод ему нипочем. Но лед при опасности помешает бобру немедля укрыться в воде. И потому огромные грызуны не рискуют. Ныряя из хатки под воду, они зубами прихватывают моченый хворост и пируют в укрытии, дразня волков и лисиц аппетитным запахом возвышающейся надо льдом хатки.

И под землей осенью идет заготовка питания впрок. Кроты в это время усиленно роют свои тоннели и, собирая червей, кусают их в нужное место. Червяк жив, но уползти не может. Живые консервы кроты хранят в кладовках, зимой время от времени их навещая. В некоторых запасниках находили до восьми сотен припасенных кротом червяков.

Ну и, конечно, классические запасатели пищи на зиму — пчелы. До одомашнивания их человеком жили они в лесных дуплах. И сейчас могут жить. Приуральская пчела бурзянка выдерживает морозы до сорока градусов. Но это возможно лишь при хорошем запасе меда, который ком из двадцати — тридцати тысяч пчел потребляют всю зиму. Отнимая у насекомых часть их летней добычи, раньше бортники, а теперь пасечники оставляют пчелам обязательный зимний запас…

Без запасов, сделанных в теплое время, многие из животных зиму осилить не могут.

_{Фото из архива В. Пескова. 13 октября 2000 г.}

Частная собственность тут отсутствовала.

Топор и «посуду» брали те, кому в данный момент они были нужны. Для охоты пользовались луком и ловушками из бамбука. В них изредка попадали олени и дикие свиньи. Тут опять был нужен топор. Но большая добыча — редкость.

Главной пищей было то, что удавалось собрать в окрестностях пещеры (не далее семи-восьми километров) — плоды диких бананов, пальмовые орешки, коренья, личинки насекомых, слизняки и лягушки. Для ребятишек главным лакомством были большие личинки жуков. Одежды на смуглых, с густыми темными волосами людях не было. Детишки бегали в чем мать родила, у взрослых на бедрах повязки из сухих трав или из свежих листьев. В постелях обитатели пещер не нуждались — сидели и спали, не испытывая неудобств, прямо на каменном полу. Главным техническим сооружением тут был травяной фильтр, через который дождевая вода стекала в желоба из коры пальм и по ним в бамбуковые «стаканы».

«Суп» на костре сварить было не в чем, лягушек и мясо, добытое на охоте, поджаривали, держа над углями в щипцах из бамбука.

Свой лагерь ученые разбили на склоне горы пониже пещер, но все время проводили возле костра, наблюдая за жизнью аборигенов леса. Их, конечно, стесняло присутствие необычных пришельцев, но дружеский контакт состоялся, когда старик присел рядом с одним из ученых и обнял его за колени. Ответный жест обрадовал старика, и он благодарно стал кивать головой.

Сидеть у огня, прижавшись друг к другу, было, видимо, важным моментом в жизни пещерных людей. Споров меж ними не было. Детей, шаловливых, как и все дети, наказывали только окриками.

Язык обитателей пещеры, конечно, был непонятен гостям — выручили жесты, и кое в чем помогал охотник Дафал из племени тболи, уже давно знакомый с пещерными тазадеями.

Кое-что понимая в их языке, он был переводчиком для чиновника-филиппинца, сопровождающего американцев, а тот переводил уже на английский. Удалось выяснить, что жилая пещера «была у тазадеев всегда» — в ней жили их отцы, деды и прадеды. Какой-то далекий предок тазадеев увидел в этой пещере хороший сон и сказал, что жилище в скале покидать неразумно. Пещерную группу ныне составляют несколько семей. Но поскольку мальчиков у тазадеев рождается вдвое больше, чем девочек, жениться могут не все. Холостяки ждут случая, когда при встрече с соседним родом лесных тазадеев обнаружат невесту. Холостяки этой пещеры ночуют в маленьком укрытии по соседству.

«Начальника» или вождя в группе нет. Житейские проблемы решаются обсуждением и с общего согласия. Но лидер есть. Им оказался нестарый, стройный и явно во всем умелый Балаем. Он, раскопав коренья, запел песню благодарности дереву за его дар. Усевшись на камень после работы, он явно был доволен собой. Постучав пальцами по груди, сказал: «Я-Балаем!»

Но возможный конкурент Балаема в удали уже подрастает — десятилетний Лубу, явно польщенный вниманием пришлых людей, с ловкостью обезьяны лазал по деревьям, раскачивался на лианах, прыгая с камня на камень, пересек шумевшую внизу речку.

Десятилетний Лубу показывает, как он ловко лазает по лианам.

Строгий порядок предписывал всем, кто бродит по лесу, к закату солнца вернуться в пещеру. Ночью ходить по лесу строго запрещено. Ушедшие на охоту должны вернуться не позже, чем через три ночи. Не вернулись, значит, что-то случилось, и все сообщество немедленно пускается выяснять, что именно. Ночи тазадеи боятся. А днем их страшит только гром.

А что происходит, когда человек умирает?

«Его спускаем вниз из пещеры и оставляем в лесу, покрыв зелеными ветками».

Из всех подарков, принесенных гостями, тазадеи выше всего оценили ножи — каждый пробовал в действии фантастический инструмент. И всеобщую радость вызвал фонарик: «Свет! Свет!» Тазадеи не сразу поняли, что этот свет отличается от света костра, и поджарить мясо на фонарике невозможно…

Расстались с пришельцами тазадеи с видимым облегченьем. Интерес к жизни белых людей проявил один Балаем. Сидевшему с ним рядом этнографу он сказал: «Всегда буду помнить тебя».

Земля — большая, если идти пешком или плыть на весельной лодке, Земля — маленькая, если над ней лететь в самолете, и совсем маленькая, если глянуть на Землю со спутника.

Но даже из этого далека, рассказывают, видно паутинки дорог на Земле, реки, большие озера, огни городов и даже некрупных селений. Не виден, конечно, пещерный костер тазадеев. Но эта горстка людей в миллиардном человеческом море все-таки существует, свидетельствуя: у человечества было детство с каменным топором, с луком, боязнью грома и ночи. Удивительно, что островок далекой той жизни еще сохранился.

 _{Фото из архива В. Пескова. 17 ноября 2000 г.}

В облике этой древесной ящерицы характерны еще ноги и хвост, справедливо называемый пятой конечностью. Сильные лапы хамелеона оканчиваются когтистыми щипцами, которые цепко держат ящерицу на ветке, а хвост создает дополнительную точку опоры, и хамелеон способен выделывать в кроне дерева или в кустарнике акробатические номера, принимая причудливые позы для успешной охоты или в сраженьях с соперником.

Жизненная территория хамелеона невелика: одно дерево или куст — еды на этом пространстве хватает. Но никого другого на своей территории этот отшельник не терпит, даже самку, которую ищет только в пору любви.

Как и всем животным в двуполом мире, женихам-хамелеонам для продолжения рода полагается определить сильнейшего и здорового.

В зеленых кущах у них происходят сраженья, для которых природа некоторые виды этих ящериц снабдила двумя и даже тремя рогами. Смертоубийства не происходит, но драки бывают серьезные. Иногда, правда, хватает простого запугивания, чтобы заставить более слабого удалиться. Победитель же немедленно устремляется к самке, которая без эмоций наблюдала до этого за турниром. Теперь она пытается убегать, как бы проверяя серьезность намерений и способность кавалера, но делает это так же, как курица, — «не слишком ли быстро я бегу?».

После любовной радости партнеры расходятся и уже не терпят вблизи друг друга.

Самка отложить яйца опускается с дерева вниз и роет ямку в земле. Положив в нее два-три десятка яиц, на этом материнские свои обязанности заканчивает и забирается на свое «персональное» дерево. Хамелеончики, вылупившись из яиц, познают превратности жизни без нянек.

Иногда хамелеону приходится совершать небольшие путешествия по земле. Тут он медлителен, неуклюж, тело, подобно бегущему крокодилу, он поднимает на длинных, как ходули, ногах и, опираясь на лапы-щипцы и вытянув хвост-балансир, движется к цели — к ближайшему дереву или кусту, где у него в изобилии и еда, и питье. (Хамелеон слизывает росу или впитывает ее кожей, как промокашкой.)

На земле эта ящерица заметна, неуклюжа и потому уязвима. Природные враги хамелеона — древесные змеи и некоторые птицы. Но главным врагом и тут является человек. В некоторых зонах хамелеона считают существом, приносящим удачу, но чаще ящерицу эту не любят и пускают в ход палку, как у нас при виде змеи, хотя хамелеон — безобидное существо. В Северной Африке хамелеонов десятками тысяч ловят на продажу туристам. В Судане во время посадки в самолет я видел несколько пассажиров с засушенными крокодильчиками и хамелеонами в клетках. Но живой сувенир недолго радует человека — неволю хамелеоны не переносят.

О самом главном, из-за чего хамелеоны известны. Древняя эта ящерица на глазах наблюдателя может изменять цвет. Из зеленого хамелеон может стать вдруг палевым, розовым, соломенно-желтым, ярко-красным, почти белым, а часто и полосатым. Подобные измененья в окраске свойственны некоторым рыбам и другим водным животным. И это почти всегда обретение камуфляжа — маскирующей окраски.

Глаз хамелеона.

Полагали, что хамелеоны являются чемпионами в этом ряду. Сейчас на цветовые метаморфозы его смотрят иначе. Да, обитая в древесных кронах, чаще всего он зелен, и это делает его малозаметным. Но на том же дереве он может вдруг стать почти черным или, наоборот, белым.

Сердясь или чего-нибудь испугавшись, хамелеон почти мгновенно краснеет, становится полосатым, причем раздувается в это время и, таким образом, не только маскируется, но делается более заметным. Это тоже, как видно, целесообразно для хамелеона: заметившему его противнику или врагу важно показаться большим и в устрашающих красках. Выходит, цвет хамелеоны меняют не только приспосабливаясь к окружающей обстановке, но и в зависимости от эмоционального состояния. Меняют цвет они также при изменении температуры.

В прохладное утро хамелеон становится столбиком на удобной для него ветке (две цепкие лапы и хвост позволяют легко это делать). Так хамелеон греется на солнышке. Его тело с боков становится почти черным (черный цвет активно поглощает тепло), а на том же дереве, но в тени хамелеон может стать бледно-серым. Цветовые вариации у хамелеонов многообразны. Один из мадагаскарских жильцов при определенных условиях становится ярко-синим. Зачем-то нужен ему такой цвет — в природе все целесообразно.

Каков механизм изменения цвета? Достигается та или иная окраска растяжением или сокращением кожных клеток-хроматофор с определенной окраской и клеток, богатых или бедных меланином. А запускается механизм окрашивания цветовой обстановкой вокруг, температурой и возбуждением.

Видимо, очень удачной оказалась эта конструкция у природы. «Маленьких динозавров» она штампует уже десятки миллионов лет.

_{Фото из архива В. Пескова. 9 февраля 2001 г.}

Пингвины Адели приплывают из океана размножаться на прибрежных каменных островках.

Адели суетливы и любознательны. Полярники рассказывали: в 1956 году пингвины издалека приходили поглядеть на корабль и лазали по доскам, наблюдая, как плотники сооружали дома. Обитающие в Антарктиде уже миллионы лет птицы впервые видели человека.

Императорские пингвины много крупней пингвинов Адели (высота их более метра, вес — сорок с лишком килограммов). Это степенная, несуетливая, очень красивая птица. В отличие от меньших своих собратьев на корабли глазеть они не являлись, но в своей колонии человека не просто терпят, а как бы не обращают внимания на него. Правда, прикосновений не любят. Я, осмелев, однажды одного красавца решил погладить и получил ощутимый щипок.

«Императоры» при вертикальном хождении удивительно напоминают солидных, располневших хорошо одетых людей. Их окраска контрастная. Спина черная — на воздухе собирает солнечное тепло, в воде же маскирует пингвина на фоне морского дна, а белый перед, глянуть из глубины, не очень заметен в светлой воде.

На животе «императоры», ловко работая лапами, хорошо скользят по заснеженным льдам. На лапах есть перепонки. Но в воде лапами пингвин лишь помогает хвосту рулить. Крылья у всех пингвинов превратились в ласты, хорошо работающие в воде. Клюв у птиц — обтекаемый, тонкий, изнутри покрытый иголочками, помогающими удерживать добычу. Обращают на себя внимание оранжевые пятна по бокам головы. Этот румянец — опознавательный знак на воде. Плотное тело притоплено — на поверхности лишь голова и спина. Яркие пятна сигнализируют: «Свой!»

Живут «императоры» колониями, достигающими кое-где ста тысяч птиц. (Теснота в холодных местах предпочтительна.) Птиц надо считать морскими, но на время выведенья птенцов нужна им твердь. Каждая из колоний (сейчас в Антарктиде их около тридцати) выходит из воды всегда в одном месте и постоянно держится на излюбленных припайных льдинах, защищенных от бурь ледяными горами или прибрежными скалами.

Полярники в «Мирном» новичков непременно, как в театр, водят «к пингвинам» и наслаждаются ахами-охами всех, кто видит обилие крупных, красивых, небоязливых птиц. Сами полярники и в одиночку время от времени навещают стойбище «императоров». В Антарктиде человеку необходимо видеть хоть какое-нибудь проявление жизни. «А пингвины так выносливы, так жизнестойки, что возле них заряжаешься оптимизмом — перезимуем!» — рассказывал мне один из «мирян».

1964 год. В Антарктиде пингвины нас почти не боялись.

Присматриваясь к колонии, я мало что понимал в ее жизни. Птицы как две капли воды походили одна на другую. И пушистые бурые их птенцы были все на одно лицо. Запах в стойбище был такой же, как в деревенском курятнике.

Останавливало вниманье беспрерывное с металлическим оттенком гоготанье всех и вся. Еще не видя птиц из-за вздыбленных льдин, их присутствие по громкому хору уже обнаруживаешь.

Что значило это всеобщее стремление голосом заявить о себе? Я был в Антарктиде тридцать семь лет назад. Белый материк тогда еще только начали как следует изучать. О здешних животных тоже мало что знали. Теперь же о многом в жизни пингвинов можно прочесть у биологов.

Самое главное — как выдерживают эти птицы фантастический холод (минус 50 при ветре 40 метров в секунду)? И ведь ни нор, ни укрытий…

Приспособление первое — в особо лютую стужу держаться, плотно прижавшись друг к другу. Так, «комом», зимуют дикие пчелы в дупле. Но пчелы кормятся. Пингвины же, удалившись от моря на сто и более километров, кормиться не могут. Держатся только запасом жира в неуклюжих своих телах. Запас велик.

Но только на «топливе» не продержишься. Жир защищает от холода лишь на тринадцать процентов. Главный хранитель тепла — «одежда» пингвина. Сверху это «панцирь» из жестких, прочных, недлинных лоснящихся перьев, уложенных наподобие черепицы на крыше. Они не дают ветру добраться до пуховой прокладки между телом и «панцирем». Лапы перьями не покрыты, но они жирные и черного цвета, что позволяет улавливать солнечное тепло.

Лишь овцебыки в Арктике могут сравниться с пингвинами в стойкости к холодам.

Всего сейчас в Антарктиде насчитывают 350 тысяч императорских пингвинов. Кормятся они в море, запасая энергию на длительный срок. А с наступленьем зимы (апрель) птицы отправляются к своим родовым местам. (Пробовали выпускать пингвинов за тысячи километров от их излюбленных мест, они всегда возвращались туда, где родились, — в свою колонию.)

Медленно (один или два километра в час), вытянувшись цепочкой, движутся отягощенные жиром птицы, отдыхая лишь на ночевках.

Больше недели длится поход. Наконец, вот оно, желанное место! Тут сразу же начинается образование пар. Это событие сопровождается гоготаньем всей колонии. В звуках, которые непрерывно издают все, закодированы: вид, пол, возраст, состояние здоровья, социальное положение птицы. Не внешность (все пингвины похожи), а звуки с характерными для каждой птицы интервалами в них определяют выбор партнеров.

Брачный союз заключается на один год — до следующей зимы. Но он должен быть прочным — от дисциплины супругов зависит судьба птенца и, значит, продолжение рода пингвинов.

Партнеры, сделавшие свой выбор, целый месяц привыкают к узнаванью друг друга. В ходу по-прежнему звуки и демонстрация разных «контрольных» поз. Все венчает (наблюдаемая также у журавлей) «торжествующая песнь любви». Супруги стоят, обратив друг к другу глаза, подняв клювы вверх. В недвижности этой дуэтом исполняется песня, суть которой — подтвержденье незыблемости брачного соглашенья.

Через десять дней после спаривания самка приносит одно яйцо, но большое, весом почти в полкило. «Императоры» гнезд не строят, яйцо скатывается сначала на поджатый хвост самки, потом на лапы. Об этом волнующем моменте тут же узнает и отец. Он касается клювом сокровища, прикрытого теплой складкой материнского живота, и издает радостный крик, убеждающий самку, что партнер верен долгу родителя.

Далее начинается ритуал, уподобить который можно смене караула на очень важном объекте. Самец делает круги вокруг самки, показывает, что готов принять на лапы общее их достоянье. Осторожно (очень осторожно!) самка перекатывает папаше-пингвину яйцо. Ошибка в этом процессе недопустима. Самец яйцо принимает и сразу же прикрывает складкою живота.

Конечно, случаются промахи (недотепы везде не редкость). В этом случае яйцом старается завладеть кто-либо из молодых, еще не создавших пары пингвинов. Яйцо в этом случае погибает, ибо только семейный союз может довести до конца ответственную миссию родителей. Свидетельство этому-расклеванные поморниками яйца. (Одно из них я храню как память об Антарктиде.)

Но обычно все проходит благополучно. Иначе славный пингвиний род давно бы иссяк.

Под складкой живота папы яйцо находится как бы в теплом кармане (температура всегда постоянная — 34 градуса). Папаша демонстрирует полное удовлетворение отцовством. Самка же в это время описывает вокруг партнера расширяющиеся круги, и на том ритуал передачи яйца заканчивается — самка уходит к морю. Организм ее истощился, и она спешит с подругами к месту кормежки. А папе-пингвину предстоит нелегкое испытанье. Шестьдесят пять дней он будет высиживать (точнее, выстаивать) птенчика. Холодно. И не побегаешь, чтобы согреться, — на лапах лежит яйцо. Но не он один держит жизненный этот экзамен — кругом сотни пингвинов переминаются с ноги на ногу, теряя к окончанию «вахты» почти половину своего веса.

Самки в колонию возвращаются и по голосу (теперь уже почти плачут) находят партнеров.

И опять — ответственный ритуал. На морозе папаша осторожно передает матери пушистого малыша.

Бывают ли случаи — мать не вернулась? Бывают. Что-то случилось в дороге или морской леопард прихватил желанную для него жертву. Отец в этом случае, подавая непрерывно свой голос, ждет десять дней, отрыгивая птенцу еду, образованную в пищеводе.

И если мать не вернулась, бросает птенца, иначе погибнут оба — и малыш, и отец. Но подобные случаи редки. Птенец благополучно перекочевывает под теплый живот отъевшейся мамы и жадно глотает запасенные и теперь отрыгнутые «морепродукты». А похудевший папа в это время спешит к воде — восстанавливать силы. До моря пешеходу, напомним, надо преодолеть сто, а то и более километров.

Вот так они из воды вспрыгивают на льдину.

Пингвинов отнести можно к жителям моря. Когда-то они летали (родословная идет от альбатросов), о чем говорит киль в скелете, но за долгую эволюцию приспособились жить в воде и на льду.

В воду пингвины благодаря высокой плотности тела и обтекаемым формам погружаются быстро. Этому способствует и балласт — камешки, которые птицы глотают для перемалывания пищи. Короткая шея, обтекаемое тело, ненамокающее перо и сильные лапы делают пингвина великолепным пловцом и ныряльщиком. В воде он, можно сказать, летает, легко маневрируя в трехмерном пространстве. Крылья, ставшие ластами, жесткие рулевые перья хвоста и лапы помогают ему носиться в толще воды подобно дельфину. На коротких дистанциях он достигает скорости тридцати километров в час. Пингвины плавают и на поверхности воды. И опять же подобно дельфинам совершают прыжки над водой.

Это для них тренировка, позже скажем зачем. Не ясно, как выдерживает огромную тяжесть воды организм птицы, но зафиксировано: пингвин погрузился на глубину 382 метра, а, всплыв подышать, через пару минут снова достиг почти тех же глубин. Пишут: «Не ясно — это рекорд или обычное дело для всех пингвинов?»

«Летанье» в воде, надо думать, доставляет пингвинам громадное удовольствие, но они совмещают его с добыванием пищи. Возможно, главное, что привязало замечательных птиц к самой границе жизни, — обилие пищи у кромки антарктических льдов. Низкая температура воды, ее хорошее перемешиванье благодаря постоянным бурям и в связи с этим насыщенность растворенными минералами являют среду, насыщенную разнообразной жизнью.

Особенно много тут криля (креветки и более мелкие ракообразные). Обилие этой мелочи достигает местами невероятной плотности, даже не верится — тридцать пять килограммов в кубическом метре воды. Настоящий живой кисель, привлекающий, кстати, сюда великанов китов.

Пингвины тоже поглощают еду, богатую белками и жиром, но охотятся они также на рыбу и разных головоногих моллюсков. За все лишения на морозе море вознаграждает пингвинов.

Кажется, в воде пингвин не плавает, а летает.

Для ловли рыбы пингвины иногда выстраиваются изогнутой цепью и гонят рыб, сбивая их в кучу, а в нужный момент проворно хватают. Сами они тоже могут стать жертвой огромного хищника — зубастого тюленя по прозвищу «морской леопард». Он только и ждет момента, чтобы сцапать жирного водолаза. Одно спасенье — «летать» возможно быстрее, а лучше свечкой выпрыгнуть из воды на льдину. В кино я видел захватывающее зрелище: пингвины, как мелкие окуньки от щуки, вылетали на отвесный двухметровый край льдины. (Вот тут-то и вспомним о тренировках по прыжкам из воды.)

И вернемся теперь в колонию пингвинов, которую мы оставили в момент, когда птенец ритуально был передан матери.

Теперь мамаша-пингвиниха поглощена ростом наследника. Она постоянно, наклонив голову, проверяет, как он себя чувствует в теплом кармане. Вначале она кормила его ежечасно, потом два раза в день. Малыш прожорлив и растет быстро. В возрасте сорока дней он способен совершить вылазку на мороз, полагаясь исключительно на теплую одежку из пуха.

Папа тем временем «сбегал» к морю и, покормившись, вернулся, чтобы дать матери тоже «сбегать». Каждый из родителей шесть раз навещает дитя, пока оно возмужает и само способно будет двинуться к морю. В конце этого срока оба родителя отлучаются, оставляя птенца под присмотром нескольких нянек. В Антарктиде лето. Морозы умерились. Но бушуют бураны.

Спасенье для малышей — «детские сады», где они сбиваются в плотные группы. Нередко заметенные снегом птенцы согревают друг друга, как пчелы в дупле зимой. Они тихонько движутся, меняясь местами, от края в середину пушистой массы. И выживают. В «садике» птенцу в пять раз теплее, чем в одиночестве. Это очень важный момент в приспособлении пингвинов к суровой жизни.

Невероятно, но в огромной массе птенцов отец и мать, вернувшиеся с моря, находят ненаглядное чадо. Как, если все пингвины похожи?

По голосу! У каждого пингвиненка свой звуковой почерк, и родители хорошо его помнят.

К январю, через восемь месяцев после прихода на «любимую льдину» взрослых пингвинов, молодняк готов отправиться к морю.

Пингвинятам уже по пять месяцев. Они уже несколько раз линяли и, наконец сменив бурый пух на элегантный костюм взрослых птиц, готовы впервые в жизни двинуться к морю.

Размера взрослых птиц они еще не достигли. Половине нормального равен их вес. Но медлить нельзя. Только в море при обильной кормежке они станут взрослыми птицами. Пока же родители сопровождают их до воды. Молодые ныряльщики без боязни в нее бросаются, как будто знают море давно. Они вполне самостоятельны и целый год будут кормиться и плавать, чтобы вернуться потом к ледяной тверди. А взрослые птицы туда возвращаются сразу по расставании с молодежью. На льдине им надо перелинять — обновить для новой зимовки одежду.

Зато из воды «выстреливает», как ракета.

Может показаться нелепым, что пингвины собираются к местам размноженья не летом, с его относительно небольшими морозами, а зимой, когда морозы достигают пятидесяти градусов, да еще и при сильных ветрах. Однако, прослеживая весь цикл от свадеб и кладки яиц до финального путешествия молодых к морю, видим: природа и тут не ошиблась. Молодые пингвины покидают родительский теплый «карман», когда уже могут переносить летние холода, а самое главное — они прибывают к морю в момент высшей его пищевой продуктивности, что помогает молодежи сразу обрести полную самостоятельность и быстро расти.

При этом, конечно, особенно надежной, устойчивой к холодам должна быть «конструкция» взрослых птиц. Выживание их при сильных морозах с ветрами — явление феноменальное в природе земли.

Помимо уже названных приспособлений к экстремальным условиям, следует еще сказать: кровеносные сосуды — артериальные и венозные, — пронизывающие почти лишенные пуха ласты, тесно переплетаются.

Таким образом тепло артериальной крови передается холодной венозной, а не теряется попусту. Еще. Перья у линяющих пингвинов выпадают не по очереди, как у других птиц, а все сразу. Но не пугайтесь — голым пингвин никогда не бывает. Новые перья растут исподволь и как бы выталкивают старые. Ни один даже малый участок тела пингвина не остается незащищенным.

Феноменальна способность пингвинов и голодать на ветру и морозе, когда энергетические расходы особенно велики. В целом взрослый пингвин голодает шесть месяцев в каждом году.

Спасают запасы жира на это время. Те же сроки и у медведей. Но звери спят, укрытые снегом, а пингвинов защищает только близость друг к другу. По исключительной приспособленности к среде обитания пингвинов можно поставить лишь рядом с верблюдами. Только одни приспособились выносить жестокие холода, другие — жару и безводье.

Благодаря комичному сходству с людьми аборигены холодного юга удивительно симпатичны. У нас в стране большинство людей пингвинов увидели по телевидению в конце 50-х годов, когда вернулись домой участники первой советской антарктической экспедиции.

Фильм, снятый, кажется, оператором Кочетковым, в сопровождении остроумного комментария в один вечер заставил всех полюбить экзотических птиц. А для меня это был один из стимулов полететь в Антарктиду.

 _{Фото В. Пескова и из архива автора. 16, 23 февраля 2001 г.}

Об антилопе гну говорят, что она собрана из частей разных животных. У нее узкая, длинная, как у лошади, морда, лошадиная грива и длинный хвост, ее тело напоминает корову-зебру с горбом на холке, у нее козлиная борода и тонкие ноги, характерные для бегуна-антилопы. Грифельно-серого цвета, гну всегда как-то взъерошена и очень похожа на увеличенное до огромных размеров волосатое насекомое. Словом «гну» называют ее за облик, за мычанье: гну!., гну!..

Врагов у антилопы несчетно. Главные из них — львы. Если есть выбор, львы всегда предпочтут гну — много мяса. И сразу. Нападают на гну леопарды, любящие, впрочем, добычу менее крупную. Голодный гепард может напасть на гну, если долго не видит маленьких антилоп.

Слабосильные, но предприимчивые шакалы, объединяясь в стаю, могут атаковать антилопу.

Гиена, нахальная и в то же время трусливая, преследует беременных самок — новорожденный гнучонок нередко сразу же попадает в зубы хищнице.

Антилопы постоянно ощущают опасность. Глаза их устроены так, что даже когда, нагнувшись, гну кормятся, они видят пространство перед собою и сбоку. Кое для кого их острые, как кинжалы, рога — оружие грозное.

Но чаще гну полагаются на ноги, стремясь от хищника убежать. Но отделиться от стада для них часто гибельно — в тесном соседстве с соплеменниками одолеть гну хищнику сложно — десятки рогов направлены против него. В центре стада (самое безопасное место) находятся молодые гнучата. Мать, отставшая с малышом, почти всегда обречена его потерять, да и сама поплатится жизнью. Но гиену или шакала она способна прогнать, и делает это решительно.

Гнучата (так же как новорожденные лосята) — коричнево-красные. Через час после рожденья малыш уже на ногах, через три-четыре часа ковыляет за матерью, а дней через пять способен убежать от гиены. Все же до половины новорожденных иногда погибает. Если учесть, что и взрослых гибнет немало («все их едят»), род гну должен был бы давно иссякнуть. Но гну процветают. Объясняется это необычной плодовитостью антилоп. Из десяти самок гну девять ежегодно приносят телят. (У других антилоп — только пять или шесть.)

Оседло антилопы живут гаремами, которые ревниво оберегают самцы. Территорию, иногда большую, иногда маленькую, они метят всеми способами — мочой, пометом, окологлазной жидкостью, обегают ее, защищая от соперников. Часто самцы дерутся. Их видишь стоящими на коленях с упертыми друг в друга рогами. Кровопролитий, однако, не происходит. Оказавшийся более слабым немедленно удаляется.

Иногда они срываются с места по непонятной причине.

Характер у гну порывистый. Антилопа часто без видимой причины срывается с места и очумело куда-то мчится. Так же неожиданно гну останавливается и тупо, как бы что-то обдумывая, смотрит перед собой. В контактах с окружающим миром для гну одинаково важную роль играют зрение, обоняние, слух. Но обоняние особенно важно, чтобы в громадном стаде по запаху опознать своего малыша. Также важно для гну чувствовать «родственный запах». Годовалых самцов матери прогоняют (они образуют особые группы холостяков), а самочки остаются при матерях, и запахи помогают женским группам держаться вместе.

Соседями гну чаще всего бывают зебры. Они тоже держатся группами. «Одетых в пижамы» лошадок почти всегда видишь среди темного стада пасущихся антилоп. И те и другие нуждаются в ежедневном питье и потому держатся от водоемов не далее пятнадцати километров.

Гну любят свежую молодую траву и оседлую жизнь ведут до той лишь поры, пока травы не высохнут. И тут начинается странствие, которое все, бывавшие в Африке, называют одним из чудес света. Зрелище в самом деле покоряет любого. Тысячи крупных животных непрерывным холстом движутся по веками сложившимся маршрутам. Идут кучно, что называется, «бампер в бампер», нагнув голову, чувствуя впереди идущего и тех, кто движется сзади.

Движенье сопровождается шумом — мычанием, храпением. Тут гаремы уже распадаются. Самки идут с гнучатами, рожденными как раз перед самым началом миграции. Не потерять отпрыска, не дать его затоптать — забота на марше всех матерей. Если начало миграции из-за «поломки» климата запоздало, гнучата рождаются уже в пути. В этих случаях шансов остаться в живых у них мало. Осиротевших гнучат в Серенгети мы видели часто. Они пытались внедриться в неумолимый поток, но это не всегда удавалось. А вслед потоку и по сторонам его только и ждут отставших. Хищники, исключая лишь львов, движутся вместе с этим великим сезонным кочевьем на свежие пастбища.

Выбор пути предопределен опытом многих поколений животных. К движению антилоп побуждает, с одной стороны, скудность высохших пастбищ и с другой — зарницы гроз. Видимые за сотни километров, они обозначают места, где идут спасительные дожди и сразу начинает расти молодая трава.

Сверху все это походило на развороченный муравейник.

На пути мигрантов встречаются препятствия, главное из которых — реки с обрывистыми берегами. Рискуя поломать ноги, гну прыгают с обрыва в реку. На тех, кто колеблется, неумолимо напирают идущие сзади.

Эти переправы, по свидетельству тех, кто их видел, являют картину ада. Кто-то осилил реку, кого-то снесло теченьем, третий с поломанными ногами застрял в камнях. Иногда из погибших в реке образуется мост, и антилопы движутся по телам уже мертвых собратьев. На переправах алчно ждут жертв крокодилы, гиены и птицы-падальщики, издалека прилетающие сюда пировать.

В 1969 году такую переправу я видел сверху, с маленького самолета. Одолев реку, возбужденная и истощенная масса животных рассыпалась по равнине и была похожа на разворошенный муравейник. Но после отдыха мигранты, опять ставшие на проторенную веками пыльную сакму, двигались дальше живым потоком. Даже с самолета не видно было ни начала, ни конца темной живой реки. За год (с юго-востока на северо-запад — туда и обратно) по африканским степям антилопы проходят полторы тысячи километров.

Мы, проезжая в этих местах, несколько раз пересекали поток мигрантов. Антилопы спешили перебежать дорогу или останавливались, сдерживая напиравших сзади, пропустить нас. Известны случаи, когда одиночные машины на несколько часов были блокированы плотной массой идущих животных.

В степных просторах Кении, Танзании и странах, лежащих южнее, сейчас обитает более двух миллионов гну. Это последние на земле массовые скопления крупных животных. Численность их регулируется хищниками (девяносто процентов всех добытых гну приходится на львов), естественным отходом молодняка, а также чумой копытных животных и голодом в годы засушливые. Пишут, в Ботсване отощавшие гну заходили в поселки и ели солому с крыш хижин. А от чумы в этих местах с 1889 по 1896 год погибло девяносто процентов гну. (К счастью, численность антилоп сравнительно скоро восстановилась.)

Человек исторически гну не преследовал. Сейчас рост населения в Африке заставляет думать об этих запасах белковой пищи. В Кении и Танзании антилоп охраняют заповедники. Но кое-где во время миграции гну выходят за их границы, и тут к многочисленным хищникам подключаются люди-охотники. В других местах гну живут на территориях неохраняемых. Тут бороться с владельцами ружей и луков с отравленными стрелами крайне сложно.

Но пока что Восточная Африка — последнее на земле место, где еще можно увидеть потрясающие воображение ежегодные переселенья животных.

Птица во фраке

Это одна из самых заметных птиц Африки. Она меньше страуса, но зато видишь ее постоянно и в самых разных местах. И облик ее, увидев однажды, не позабудешь.

Есть животные, напоминающие карикатуру на человека, пингвины и аисты марабу из них, пожалуй, самые яркие. Большой долговязый марабу до смешного похож на отставного служаку-сановника. Темный сюртук и белая манишка, старческая голая шея и голова с курчавым пушком, усталая сгорбленность, спокойная невозмутимость, вельможная величественная походка. Недостает только муаровой ленты с каким-нибудь орденом за заслуги.

Постаревший этот чиновник, несомненно, брал взятки, но и в задумчивом его облике сквозит обида на удары судьбы. Он убежден, что уволен несправедливо, и теперь погружен в невеселые размышления. Но задумчивость немедленно покидает эту большую птицу, как только она заметила: есть что клюнуть. Мгновенно на длинных ногах, помогая себе и крыльями, марабу устремляет огромный свой клюв к добыче. И в его облике в это мгновение чувствуешь торжество: не зря терпеливо я ожидал.

Марабу — близкая родня нашим аистам.

В Африке во время полетов они иногда перемешиваются. Но марабу всегда отличишь от более мелких его собратьев: рост — полтора метра, размах крыльев иногда превышает три метра. Парит он над степью не только ради удовольствия полетать, но и увидеть сверху: нечем ли где поживиться? Этот аист перенял у птиц-стервятников способность есть падаль, а ее там, где пасется множество антилоп и охотятся хищники, всегда есть шанс сверху увидеть, надо только вовремя к пиру поспеть. По этой причине в дикой природе африканского марабу часто видишь в обществе падальщиков: птиц-стервятников, гиен и шакалов. В этой компании марабу не на первых ролях — клюв его к разрыванию мяса не приспособлен. Но зато он внимателен и проворен — всюду, где есть возможность схватить готовый кусок у кого-нибудь из-под носа, он его схватит. Компаньоны, понятное дело, протестуют, но все побаиваются огромного мощного клюва, и даже хозяин положения лев знает, что марабу умеет за себя постоять.

В дикой природе добыча этого аиста не только падаль. Он хороший рыбак, а собираясь в стаи, эти птицы образуют круг, гонят рыбу друг к другу и быстро набивают ею шейные емкости, похожие на морщинистые мешки.

Ловят марабу лягушек и саранчу, «склюют» крысу, мышь, ящерицу и все живое, что одолеть могут, в том числе молодых крокодильчиков.

Но ищут еду марабу очень часто и возле людей. Около бойни они постоянно дежурят и знают: что-нибудь им достанется. Мгновенно, опережая друг друга, глотают они отбросы. В горловых мешках находили бычьи уши, бараньи ноги с копытами, окровавленные тряпки, глотают они даже землю, пропитанную кровью.

Терпеливо часами стоят марабу всюду, где можно хоть чем-нибудь поживиться. Их видишь у кучи мусора на деревенской улице, у входа в хижину, у изгороди поселений масаев, около кухни, где готовят еду для туристов, на привалах, где туристы едят. На мгновение отвернулся — и марабу хватает у тебя почти что из рук бутерброд.

В туристском приюте «Гора Кения» один марабу патрулировал возле сплошь застекленной стены ресторана и с вожделением наблюдал, водя головой, как с тарелок все исчезает во рту едоков. Животных в заповедниках кормить запрещают. Но мне стало жалко отделенного от столов только стеклом марабу.

Выйдя, я украдкой бросил в траву кусок рыбы, но попрошайка схватить его не успел — другой марабу, сидевший на заборе незаметно и неподвижно, оказался проворнее, и пришлось в утешение первому принести кусок булки.

Марабу. Походка важная, неторопливая.

Кажется, нет существа более прожорливого, чем марабу. Лишь однажды наблюдали мы птиц не за поиском корма, а за приведением в порядок перьев — стая марабу, распустив крылья, сушила их после дождя.

К числу красавцев в животном мире марабу не относится (один уродливый подклювный мешок чего стоит!). Но это тот случай, когда «некрасив, да удачлив». Спокойный нрав, терпенье и сознание своей силы заставляют марабу уважать. Он ладит со всеми, исключая собак и грифов, которые тоже знают силу мощного клюва и предпочитают не столько нападать, сколько обороняться. Если надо отступить перед силой, марабу отступает неторопливым шагом, исполненный достоинства и величия.

Противник ускорил бег, и марабу тоже быстрее пошел. Взлетает лишь в крайнем случае.

К человеку в диких местах эти птицы относятся осторожно, но в деревнях они часами дежурят возле дверей, из которых могут что-нибудь кинуть, и хватают еду прямо из рук.

В масайской деревушке мы наблюдали девочку лет четырех, вздумавшую преследовать марабу. Птица, оглядываясь, с достоинством от нее удалялась и не взлетела, а лишь ускорила шаг, птенец, размахивая хвостом, бежал ей вслед.

Африканцы санитаров марабу любят и относятся к этим птицам примерно так же, как мы относимся к аистам. Марабу это хорошо понимают и, бывает, в панибратстве заходят так далеко, что заглядывают в открытую дверь хижины — схватить, что плохо лежит.

Прирученные с птенцового возраста, марабу становятся почти домашними птицами — исключительно спокойными и доверчивыми.

На птичьих дворах в присутствии марабу никто не затеет драку, а куры с почтением и опаской обходят марабу стороной. Рядом с курами «отставной чиновник», неподвижно «размышляющий о жизни», кажется великаном. Никто не посмеет его задирать, и он никого не обидит, но что касается пищи, свой кусок великан-аист никогда не упустит.

Марабу столь же приметный в Африке, как и жирафы. Разбирая свой «улов» в путешествии, я обнаружил: больше всего пленки потрачено на марабу.

Африканская курица

Однажды на сон грядущий почему-то стали в голову приходить случаи, когда я был в каком-нибудь шаге от гибели. И все происшествия были глупыми, несуразными. Вспомнил я и птицу с названьем цесарка, то есть царственная птица.

Ничего царственного в цесарке нет. Кое-где на птичьих дворах ее можно увидеть. Величиной с курицу, пухлоперая («мяса в ней меньше, чем перьев», говорит мой сельский приятель, во дворе у которого «каждой твари по паре»).

Миловидная птица — так бы можно сказать. Перья лежат аккуратно. Окраска серовато-сизая, и по ней мелкие, на бисер похожие, жемчужного цвета пятнышки. Хвост вислый, тело округло-вытянутое, шея тонкая, на голове вырост, похожий на маленький рог.

На птичьих дворах встречаешь цесарок нечасто, но любителям-птицеводам они нравятся.

Разводят ради вкусного мяса, подкладывая их яйца под кур, а чаще под самых настоящих наседок — индюшек. Цесарки на птичьем дворе дружбу ни с кем не водят, держатся своей осторожной компанией, что заставляло думать: в природе их дикие предки — стайные птицы…

И вот едем в Кении по дороге, в густом кустарнике то и дело видим стайки цесарок голов по пятнадцать — двадцать — купаются, распушив крылья, в горячей пыли. Цесарки! Перед машиной птицы не сразу взлетают, а долго бегут и уж потом нехотя встают на крыло и, планируя, удаляются.

Я, высунувшись из люка в крыше машины, снимаю эту дикую родню домашних цесарок. Хочется снять поближе, и я прошу друга, сидящего за рулем, прибавить скорость, когда увидит цесарок. Прием удается — птицы взлетают поближе, но мне хочется, чтобы взлетали из-под самых колес. И вот скорость такая, что птицы, поднявшись, не улетают вперед — мы проносимся, их обгоняя. Одна ударяется о машину, и падает замертво. Останавливаемся, разглядываем погибшую. И вдруг я вздрагиваю от мысли: а если б какая-нибудь просвистевшая мимо птица ударилась о голову? Это ведь все равно, что с летящим кирпичом встретится.

Минут пять стояли мы молча, разглядывая «добычу», хорошо понимая, что вполне могла бы быть и более крупная жертва.

Эта дикарка — родоначальница всех домашних цесарок.

К вечеру добрались мы в Найроби. Ощипали цесарку и зажарили ее в фольге. Вкусная дичь. Но вспомнишь, как она нам досталась, и всегда становится не по себе.

На этот раз, отправляясь в те же места, где путешествовал тридцать два года назад, я надеялся снова встретить цесарок и все что можно о них выведал. Обычная для Африки птица. Действительно стайная. Иногда небольшие стаи объединяются в крупные, голов до ста. Водит такой «караван» опытный старый петух. Следуя за ним цепочкой в травах («как индейцы по тропе войны») или взлетая, птицы во всем подражают тем, кто следует впереди.

Обычно цесарки держатся в частом низкорослом кустарнике (буше), где врагам поймать их непросто, но пасутся на открытых местах, при опасности убегая в кусты. Летуны они неважнецкие, зато ноги у цесарок столь крепкие, что, пишут, за день могут осилить до тридцати километров.

Кормятся эти птицы всем, что найдут на земле: насекомыми, ягодами свежими почками и всякими семенами. Осторожны.

Ночевать улетают на высокие дерева, где чувствуют себя в относительной безопасности. Друг с другом у них постоянная связь, но не квохтанье, как у наших домашних кур, а «горловые трубные звуки», и бывает шипение, «как у точильного камня».

Врагов у цесарок пропасть — леопарды, шакалы, гиены, сервалы, крупные змеи, хищные птицы (ночью с деревьев легко снимает их филин), ну и, конечно, люди. На цесарок всегда охотились — ловили силками, сетями, а когда появились ружья, дробь охоту сделала очень добычливой.

Любопытна реакция этих птиц на опасность. Они всегда видят опасность главную, забывая о всякой другой. Очень боятся цесарки собак.

Лающая собака держит их на дереве неподвижными. С ружьем, особенно не таясь, подходят на верный выстрел и, случалось, даже хватали птицу руками. Гончая собака догоняет не успевших взлететь цесарок или, подпрыгнув, ловит птицу уже взлетевшую.

Цесарки оседлы, больших перелетов не делают, и некогда жили исключительно только в Африке. Пойманные птенцами, они хорошо переносили неволю и приживались.

Они взлетают перед машиной.

Уже в начале тысячелетий нынешней эры считались домашними птицами в странах Северной Африки. С развитием мореплаванья домашних цесарок увозили в разные страны. Но легко одомашниваясь, столь же легко они и дичали.

И сегодня стаи диких цесарок живут не только в разных местах Африканского континента, но и в Западной Индии, на Ямайке, на Кубе, даже в Южной Европе — всюду, где много тепла, есть корм и похожие на африканские растительные убежища.

В Африке обитают три вида цесарок. Внешне они несколько различаются. У грифовых цесарок удлиненная шея и облик поджарой птицы.

Обыкновенная цесарка (все домашние от нее происходят) имеет шею голую и короткую, головку маленькую. Но образ жизни и поведенье всех цесарок почти одинаковые.

К сезону дождей стаи цесарок распадаются на пары. Гнезда их — небольшие углубленья в земле, прикрытые сухими травинками. Цесарки насиживают пять — восемь яиц. Как и тетерки в наших лесах, они немедленно уводят дружно вылупляющихся птенцов от гнезда.

Последние дни нашего путешествия в Кении и Танзании пришлось на начало сезона дождей.

В саваннах эта пора — долгожданная. Все чаще в гору Килиманджаро упираются сизые тучи. Грохочет гром. И тропический ливень извергается вниз сплошным потоком воды. И все оживает в саванне. Энергичными стали обычно сонные львы. Грифы и аисты марабу, «искупавшись», сушили на солнце крылья. А цесарки парочками путешествовали по дорогам (главным образом согревались) уже с птенцами. Видя машину, цесарки торопили выводок на обочину, и птенцы один за другим ныряли в густую траву, тут же в ней растворяясь. Я пробовал их отыскать — никакого успеха!

Умница и красавец

Как ни странно, под таким заголовком речь пойдет о шакале. Слово «шакал» в приложении к человеку ругательно-оскорбительное. В африканских деревнях шакалов тоже не любят: стянет все, что плохо лежит. Но каков он в дикой природе?

Вот он стоит в стороне от дороги. Бежал, лишь косо поглядывая в нашу сторону. Мы остановились, и он тоже. А когда я из люка стал махать кепкой, заинтересовался: что это значит? Ему важно определиться, как относиться ко всему новому.

Это красавец, похожий одновременно на нестарого волка и на лисицу. Большие уши — торчком. Внимательные глаза. Для лисицы он слишком поджарый — стоит на тонких длинных ногах. Но морда лисья, лукавая. И хвост тоже лисий-пушистый, с черным концом. Подборист, строен, можно сказать, изящен. Окраска рыжая, а по спине от головы до хвоста тянется что-то вроде черной накидки с серебряной проседью — чепрак. Эту породу зверей из семьи псовых наказывают чепрачный шакал… Мы поехали, и он побежал, удаляясь от пыльной дороги в сторону синевшей Килиманджаро.

Живет чепрачный шакал в Африке не везде. В восточной части континента и в южной — в сухих саваннах почти у края пустыни — это обычный зверь. Вынослив — при жаре по нескольку дней обходится без воды и, где бы ни оказался, везде найдет что положить на острый зубок. Он очень хороший охотник, с абсолютным чутьем, слухом и зрением. Уши у него так велики, что впору вспомнить пустынного фенека — рекордсмена по величине ушей. Шакал зорок — издалека видит добычу и следит за высоким полетом птиц-падальщиков и за всем, что может указать ему место поживы.

Он не чурается падали, но она — лишь часть из всего, что поглощает этот, возможно, самый всеядный хищник. Охотясь, шакал выбирает жертву себе по силам. У рожающей антилопы сожрет он плаценту, попутно может утащить еще не окрепшего малыша. Из взрослых ему по силам только антилопа томи и крошка (много меньше самого охотника) антилопа дик-дик.

Охотятся шакалы в одиночку либо семейными парами. Но, объединяясь в стаю, решаются нападать на антилоп крупных, почему-либо отставших от стада. Неутомимо шакалы гонят и гонят жертву, пока в изнеможении она не встанет. Шакалы хорошо знают уязвимое место копытных — сухожилья на задних ногах.

Повредив сухожилья, шакалы в конце концов заставляют лечь антилопу, и тут волчий укус в шею все и решает. (Коллективная охота вдвое повышает шансы шакалов отведать свежего мяса.) Добычу звери начинают немедленно с жадностью рвать, знают: очень скоро к этому месту сбегутся, слетятся их более сильные конкуренты — львы, гиены, птицы-стервятники. Насытившись, стая прячет мясо в укромных местах про запас.

Но такие охоты — редкость. Чаще шакал охотится в одиночку. Выследив семью гепардов, он улучает момент, когда взрослый зверь отправляется на охоту, и уносит еще слабого малыша. Ловит он все, что в силах поймать: на мелководье охотится за рыбой, хватает лягушек и головастиков, ловит ящериц и даже ядовитых змей, опустошает птичьи гнезда, на лету ловит жуков и бабочек, ест саранчу, выковыривает земляных червей, сует в норы удлиненную морду — добирается до полевок. Мышей, кузнечиков и жуков на земле шакал ловит так же, как ловит их наша лисица, — дугой подпрыгивает и накрывает добычу. Его жертвами часто становятся зайцы, крысы, ежи. Проследив внимательно, где опустилась птица в траву, он так искусно и тихо крадется к этому месту, что иногда успевает сцапать птицу на взлете. Оголодав, он слизывает термитов, жует траву, ест грибы, ягоды и плоды, обнаружив страусиные яйца, шакал ухитряется разбить их прочную, как фаянсовая тарелка, скорлупку. Все хищные звери и птицы — охотники первоклассные, но шакал превосходит всех в ловкости, сообразительности, храбрости.

Иногда он прикидывается мертвым, привлекая к себе внимание намеченной жертвы, сам же ловко увернется от каждого, кто может на него покуситься.

Шакал живет в среде многоликой. Он хорошо знает, с кем и как надо себя вести. Вот он услышал ночью — охотятся львы. Сейчас же в ту сторону! Прибегает, когда сильные звери уже пируют. Следом за ним сюда же бегут гиены. Шакал хорошо понимает: силой тут ничего не добьешься, но ловкостью можно.

Львы не терпят рядом гиен, а к шакалам относятся снисходительно и, как утверждают, даже готовы им что-то по мелочи уступить.

Львы ленивы и благодушны. Наевшись, любят сладко поспать. В это время львы никому не страшны. Шакалы же вьются около сытого льва, как будто прибежали навестить доброго дядюшку.

В благодарность лев от шакала ничего не получит. Дожив до старости (тринадцать-четырнадцать лет), дряхлый повелитель саванны из прайда изгоняется более молодыми самцами. Старик охотиться уже не способен, лежит исхудавший, беспомощный в ожидании смерти. И она прибегает в образе ловких, шустрых зверей. Являются ими шакалы. Ничего странного в этом нет — у дикой природы свои правила и законы. Некоторые африканские племена не хоронят умерших — просто уносят их за деревню и оставляют на ночь в степи. Утром в травах находят лишь кости. Это ночная работа гиен и шакалов.

С птицами-падальщиками у шакалов особый союз. Они внимательно наблюдают за пареньем стервятников в небе. И если грифы вдруг начинают снижаться в какое-то место, без промедленья бегут туда же, понимая, что птицы обнаружили сверху добычу. Грифы тоже следят за шакалами и, если видят: шакалы целенаправленно куда-то спешат, то, значит, почуяли мертвечину.

Возле добычи обычно свалка. Все — птицы, гиены, аисты, марабу и шакалы — возможно скорее стремятся насытиться. Сильнее всех тут гиены. Птиц-стервятников они расталкивают, а, наевшись, иногда хватают какую-нибудь на десерт. Поведенье шакалов иное. В этой свалке они не могут никого одолеть, но выхватить из клюва стервятника кусок мяса умеют и делают это с виртуозным изяществом.

Щеголь саванны.

Молодые шакалы. Игра с мышью.

В отличие от многих других зверей шакалы отваживаются заглядывать в деревни — уносят козлят, подобно лисам, любят курятники. А у селений скотоводов-масаев шакалы нередко живут «легально», пробавляясь разного рода отходами, делаются почти ручными и не преследуются людьми.

Интимная жизнь шакалов тоже прослежена. В отличие от собак они, как волки, образуют семейные пары и остаются друг другу верными до конца жизни (живут, как и львы, тринадцать-четырнадцать лет).

У пары шакалов есть своя территория. Они метят ее мочой и запахом для этого служащей железы. Против пришельца на застолбленном участке самец-шакал яростно ополчается. Чаще всего дело до грызни не доходит. Пришелец убирается восвояси, а самка разъяренного избранника успокаивает — начинает его вылизывать, пока и он, лизнув подругу в ответ, не задремлет.

Щенята (до семи — девяти) у чепрачных шакалов рождаются в норах. Родители сами их роют или занимают чью-нибудь старую. Воспитанием малышей занимаются оба шакала — кормящая самка остается в норе, самец же неутомимо носит семейству еду. В жизни шакалов это очень напряженный момент. Если один из родителей погибает — потомство обречено. Но есть механизм выживания, позволяющий пережить это трудное время. Вблизи родителей держатся молодые шакалы из предыдущего выводка. Они уже умело охотятся и вместе с отцом носят в норы еду, следят за младшими братьями, когда те беспечно еще играют возле жилища.

По мере роста молодняка родители переводят его в более просторные норы. Переселения эти опасны. Шакалы могут отогнать гиену, заприметившую выводок, но бессильны против крылатых хищников, мгновенно хватающих молодняк. Тут «старшеклассники» тоже выступают помощниками родителей. Прослежено: если пара шакалов растит потомство без помощи старших детей, из выводка до самостоятельной жизни из четырех-пяти малышей доживает только один, а при помощи старших братьев — три.

Игра у норы — главная школа жизни молодняка. Шакалята треплют друг друга за уши, играют с материнским хвостом, ловят жуков и бабочек. В возрасте шести месяцев это уже способные к самостоятельной жизни звери.

На сцене дикой природы шакал не очень заметный герой. Но для нас этот зверь своим обликом, образом жизни и поведением интересен. А в сложном узоре жизни «щеголь саванны» вместе с гиеной играет важную роль санитара — предупреждает болезни, стимулирует появленье на свет потомства у самых сильных, самых приспособленных к жизни.

Нас не тронешь — мы не тронем…

Во всех заповедниках Восточной Африки встречаешь некое украшенье: на видном месте укреплены один, а то и два-три черепа буйволов.

Зрелище впечатляющее: белые кости венчают черные, как уголь, рога размахом в полтора метра, необычайно толстые над самым лбом и тонкими, как кинжалы, концами. В заповедниках не охотятся. Эти «трофеи» подобраны там, где буйволов прикончили львы.

Живых обладателей грозных рогов видишь довольно часто. Это либо бык-одиночка, лежащий в грязи и провожающий тебя настороженным взглядом, либо стадо буйволов голов в пятьдесят. Они тоже облеплены грязью и кажутся черными. Что бы они ни делали — пили воду из бочага или щипали траву, — приближение к стаду всех заставляет повернуть голову в одну сторону. Понимая: автомобиль не опасен, они все-таки провожают его настороженным взглядом, и рога их воинственно наклоняются, если машина остановилась. Весь облик крупных и сильных животных предупреждает: нас не тронешь — мы не тронем…

В первом путешествии по Восточной Африке видел я стадо буйволов сверху, с маленького самолета. Снимок подтверждает описанье специалистов о походном построении стада. Тут у всех свое место. Впереди — сильные вожаки, в середине — самки с телятами, по бокам — молодняк, а сзади — ослабшие. Они и становятся жертвами львов, которые любят вкусное мясо диких быков, хотя и побаиваются грозного их оружия. Случается, буйвол поднимает льва на рога.

Иногда красноклювых скворцов называют головьими птицами.

В Африке насчитывается девяносто разновидностей этих животных. Буйволы мелкие живут в лесах, крупные — в саваннах. Эти родственники американских бизонов, европейских зубров и азиатских буйволов водились когда-то в Африке повсеместно, но издавна повсеместно на них охотились и вытесняли их с пастбищ.

Сегодня буйволов осталось не много, но в заповедниках они вне опасности. Врагами их тут являются только львы, крокодилы да еще гиены и леопарды, убивающие телят.

Буйвол — массивное, обманчиво-неуклюжее, неповоротливое животное, весом достигающее восьмисот килограммов. Когда зверь танком ломится сквозь колючие заросли, мысли о его неуклюжести исчезают.

Живут буйволы стадами. Но старые звери, не способные уже быстро перемещаться, живут в одиночку, не теряя, впрочем, чувства общности с родичами. И когда стадо движется по территории одинца, тот не только не протестует, но, как пишут, является проводником к водопоям.

Буйвол не может жить вдалеке от воды. В день ему требуется три-четыре ведра питья.

Кроме того, быки, возможно, даже чаще, чем наши кабаны, любят поваляться в грязи. Иногда из какого-нибудь пересыхающего болота не вылезают они часами. Удовольствие это связано не только с необходимостью охладиться, но и покрыть тело коркою грязи, защищающей от мух и клещей. Не обмазанный грязью буйвол постоянно машет хвостом, дергается, встряхивает уши, ухитряется задним копытом почесать переднюю часть тела. У этих животных кожа возле рогов тонкая, и именно тут скапливаются сотни клещей. Частично от этой напасти буйволов избавляют птицы-волоклювы и белые цапли. В высокой траве по птицам, сидящим на спинах буйволов, догадываешься, где они прячутся.

Буйволы — урожденные вегетарианцы. Любимое кушанье их — молодая трава, растущая после дождей и на гарях в саванне. Но едят они в отличие от привередливых антилоп гну, с которыми никогда не смешиваются, и сухие желтые травы, а также листья кустарников. Насытившись, они, как коровы, ложатся пережевывать отрыгнутый корм.

В стаде, как у многих животных, существует табель о рангах. Водят стадо несколько сильных, утвердивших свои позиции в драках, самцов. Они же покрывают самок, соперничая друг с другом. Частенько дело доходит до драк с пусканием крови. Побежденный поворачивается к противнику боком: «Сдаюсь!» И этот сигнал полагается уважать. Но воспаленный боем соперник иногда все ж подденет побежденного рогом, принуждая бежать либо «подписать капитуляцию» — просунуть голову (как это делает теленок, сосущий матку) между задних ног победителя.

Беременность маток длится одиннадцать месяцев. Рождая всегда одного теленка (через тридцать минут после родов он уже на ногах), буйволица в первые дни не отпускает его ни на шаг — мать и малыш запоминают нужные запахи и, возвращаясь из укрытия в стадо, уже легко находят друг друга.

В больших стадах, достигающих сотен голов, телята все же могут при быстрых передвижениях потеряться. В таких случаях какая-нибудь сердобольная тетушка собирает вокруг себя осиротевший молодняк и опекает его.

Место для пастбищ стада выбирают так, чтобы вблизи непременно была вода, солонцы и, конечно, обильный растительный корм. Места водопоев посещают буйволы ежедневно. Рядовые члены стада, напившись, немедленно от воды удаляются, давая напиться другим, и только «командный состав» самцов позволяет себе тут же и искупаться. (Буйволы любят воду и хорошо плавают.) Но всем у воды следует опасаться врагов. Именно тут буйволов подстерегают крокодилы и львы.

В расцвете сил буйволы — выносливые и сильные животные, у которых великолепно развиты слух, зрение, обонянье. Они вовремя видят опасность, стараются ее избежать, но, если отступать некуда, решительно переходят в атаку. «И нет более страшной картины, чем мчащийся на тебя буйвол, — пишет охотник на этих зверей. — Все у буйвола направлено против врага — сила, решительность, рога, зубы, копыта».

Буйволы заметны и величавы…

Во времена избиенья животного мира Африки пришлыми добытчиками охотничьих трофеев буйвол у многих «белых охотников» считался самым опасным зверем. Наиболее беспристрастный из них, англичанин Джон Хантер, считая самым опасным для охотника леопарда, все же разделял мнение: в некоторых случаях буйвол опасней. Приведем выдержки из его замечательной книги «Охотник».

«Буйвол бросается на противника с неописуемой яростью. Даже выстрел, от которого уклоняются и носорог, и слоны, не заставит его свернуть в сторону. Буйвол не остановится, пока не будет убит или сам не убьет охотника…

Я однажды заметил: нестарый житель деревни хромает. Оказалось, что его пятка до щиколотки была начисто откушена буйволом. Расспрашивая страдальца, узнал: идя через заросли, человек вдруг услышал фырканье. Это был буйвол. Спасенье крестьянин нашел на дереве, повиснув на нижнем его суку. Но правую ногу свело судорогой, и несчастный на мгновенье ее опустил. Буйвол сейчас же метнулся и откусил ему пятку, словно это была ветка…

Увечья, которые наносит разъяренный буйвол, бывают просто ужасны. Однажды в мой лагерь пришел местный житель и предложил свои услуги в качестве следопыта. Я обратил вниманье на большие гладкие шрамы на внутренней стороне бедер и спросил, от чего эти шрамы. Невинным движеньем ребенка охотник отбросил набедренную повязку. К своему ужасу, я увидел, насколько он изуродован…

Африканский буйвол — одно из самых свирепых животных и является для охотника достойным противником. Когда буйвол бросается на тебя с опущенной головой, он подставляет под выстрел свой череп, защищенный широкими основаниями рогов. Только из крупнокалиберного, нарезного ружья можно выстрелом в голову зверя свалить…

Во время охоты было несколько случаев, когда буйволы поддевали моих собак на рога и подбрасывали вверх. При этом буйвол наблюдает, как собака падает, и подбегает ее затоптать…

Сила и свирепый нрав буйвола всегда привлекали меня в охоте на этого зверя. Я убил более трехсот буйволов».

Далее Хантер признает, что буйвол без причины на человека не нападает. Значит, широко распространенное мнение о страшной свирепости и агрессивности буйволов — это точка зрения охотников, убивавших животных тысячами. Одни умирали безропотно, а буйвол, защищаясь, дорого продавал свою жизнь.

В заповедниках Кении и Танзании известны случаи нападения на туристов слонов. (Причины: неосмотрительность или назойливость человека.) Нападенья же буйволов неизвестны.

Заповедники, где животных не убивают, быстро изменили их поведенье. Изменилось оно и у буйволов. Наблюдая за человеком, чувствуя его ненавистный запах (на буйволов охотились столетиями), животные настораживаются, но остаются спокойными: «нас не тронешь — мы не тронем»…

…и очень нежны к своим детенышам.

_{Фото В. Пескова и из архива автора.}

 _{4,11 мая, 8,15, 29 июня 2001 г.}

«Ну чего: сальца, творожку, меда или, может, чарку с дороги?» Мы попросили воды.

Утолив жажду, беседуем. Слова из Андрея Ивановича щипцами, как иногда бывает, не надо вытягивать — понимает все с полуслова, говорит дельно, образно, интересно. «Отчего пасека далеко от села… Да так покойней. А лес для меня, как дом». — «Но семь километров…

Не балуют?» — «Пришлый сюда не проедет. А наш народ смирный, еще не испортился. Меня из уваженья не тронут, да и знают: со мной столкнуться — дорого обойдется. Я найду. И без суда покараю так, что детям закажет на пасеки лазить. Если надо медку — купи. Не на что — дам без денег. Так и живем тут в глуши».

«Ну а лесные соседи — медведь, например?» — «Медведи медом интересуются — на то они и медведи. А всех, кто сладкое любит, не перечтешь. Вон, поглядите, синица. Божье созданье, а пасеке малость вредит. Сядет в ненастье возле летка и тук-тук клювом в улей. Выползет наружу сонная пчелка — синица хвать ее и исчезла.

На лету пчел ловят золотистые щурки. Возле каждой пасеки непременно найдете гнездовище шершней. Эту опасную и для людей осу называют пчелиным волком. Хватает оса работниц моих на лету — сразу и мясо, и сладость. Зеленый дятел иногда балует. Куницу запах меда может привлечь. Барсука раза два заставал меж ульев — собирал крошки воска с остатками сладости. Лисы и волки забегают иногда любопытства ради.

Серьезный вред пасеке принести может только медведь, если его не отвадить. Но вон оно, двуствольное наказанье, висит на сучке. Оно кусает больнее пчел. Однажды ученый, медведь сюда уже не заглянет. Суются молодые, не имеющие опыта жизни… Медведей в нашей округе держалось голов под тридцать. Но в последние годы убавили их на берлогах — шкура, мясо вполне съедобное…»

На зиму ульи Андрей Иванович в омшаник не ставит, мягкие зимы брянских лесов пчелы хорошо переносят — важно, чтоб ульи обязательно были утеплены снегом. «Такой порядок заведен издавна, и я ему следую без осечек».

Ночевали мы у Андрея Ивановича. И разговор опять же шел о том, как обитатели леса соседствуют тут с людьми. «Ну как… Вот аисты, слышите, клювами трещат на липе. Собираются в Африку улетать. И не чудо ль — на огромной земле весной опять найдут сию липу. Я это знаю, потому что намотал на ногу одному аисту проводок с цветной изоляцией. И коршунов тоже на родину тянет после зимы. Вырастил как-то осиротевших в гнезде птенцов. Все на крыло стали и жили у леса обычной жизнью. А один меня запомнил так, что иду по деревне, а он с неба прямо мне на плечо. И сидит! Осенью все улетели. А весной гляжу, кружит какой-то хищник. Надел я драный свой свитер, и коршун в нем сразу меня узнал — опять на плечо.

Или волков возьмем. Волк человека боится. Но если его не приструнивать — сядет на шею.

У нас в деревне порешили волки тройку телят на привязи, потом собак одну за другой стали из дворов уносить. До смешного дошло — прихватил белым днем волчище свинью. Не зарезал. Понимает: не унести. Подивитесь уму зверюги: зубами схватил свинью за ухо, а хвостом подгоняет к лесу. Шумом-гамом отбили… Почему-то в последнюю очередь заинтересовались волки овчарней. В первый набег положили тридцать четыре овцы. И ни одной не успели сожрать — алчность сгубила. Но тут все ко мне: «Андрей Иваныч, спасай!» А как? Построили у овчарни вышку. На столбы сильные лампы повесили и стали по очереди с ружьем дежурить на вышке.

Не знаю уж почему, но именно в мое дежурство решились волки нагрянуть. Опыт стрельбы на охоте имею я неплохой. Шарахнул матерого так, что у него дым из ж… пошел. Поразительно, но остальные, разбежавшись, снова к овцам вернулись. Трех положил я за ночь. А за жизнь на охотах с флажками, на привалах и ловлей капканами десятка четыре взял».

Утром мы снова на пасеку выбрались. Показав, как поживают пчелы в улье, и вынув из плеча у меня пчелиное жало, Андрей Иванович сказал: «Ну а теперь пойдемте — покажу вам самого главного зверя в этом лесу».

Шли мы недолго. То, что увидели, заставило ахнуть, расхохотаться. В ельнике пряталось сооруженье, которое, доставь сюда человека с завязанными глазами, принял бы он за кустарный заводик, на котором чеченец гонит из краденой нефти бензин. Но было это нечто уже знакомое мне с войны, но в современном обличье, оснащении. И размеры! Это был искусно сработанный самогонный аппарат. Все в нем — чин чином. Печь в бочке, над нею — бак, куда заливается сусло — перебродившие сливы, яблоки, груши, бульба, жито, сахар (у нас в воронежских землях — стружка сахарной свеклы). Во время войны мальчишкой я был приспособлен к извлеченью из сусла напитка под названьем самогон.

Тайное производство его простительно было для тех тяжелых военных лет — на самогон выменивали у солдат бязевые рубашки. Окрасив материю ольховой корой в коричневый цвет, шили из нее одежонку: мне — штаны и рубахи, сестрам — платьица.

Принцип действия сооруженья Андрея Ивановича тот же самый, что постигнул я мальчиком. Но были тут баки из нержавеющей стали, предохранительный клапан («убавляет давленье — иначе рванет»). Конечно, есть в сооружении змеевик (у нас его заменяла прямая трубка велосипедной рамы), бочка с холодной водой наготове. Андрей Иванович — человек почти что непьющий. Бутылки «напитка бедных» ему хватает на месяц. Но потребность в глухом этом месте в его агрегате большая.

Привозят сюда на подводе полдюжины молочных фляг с суслом и берут лесной агрегат на сутки в аренду. Андрей Иванович в рабочем процессе сам не участвует — «Люди у нас грамотные, знают, что делать». «Профит», сказать по-английски, для Андрея Ивановича весьма невелик. Как мельник берет гарнцевый сбор зерном, так владелец этой «железной коровы» берет с пользователей бутылку-другую горящего первача. А это в деревне нынче — валюта.

«Звери и птицы интересуются пасекой. А сюда кого-нибудь тянет?» — «Запахи привлекают. Видел однажды около баков лося. Енот иногда появляется. Но больше всего хмельные запахи интересуют почему-то кабанчиков — по следам видел, большой компанией ходят. Думаю, если оставить в корыте питье, звери махом к нему пристрастятся. Да вы же сами писали…»

Все, что связано с самогоном, окрашено юмором — анекдоты, байки, веселые фильмы (помните незабвенную троицу самогонщиков?).

Сама жизнь подбрасывает веселые эти сюжеты.

В Хоперском заповеднике живет мой друг Егор Иванович Кириченко. Служил Егор Иванович лесником-наблюдателем на кордоне с названием Бережина. Тоже по заповедным масштабам место глухое. В очередную встречу сидим под грушей, едим арбуз и говорим о соседях лесника-наблюдателя — о бобрах, зайцах, ужаках, лисах. Выпив чарку гостинца, привезенного из Москвы, Егор Иванович, помолчав, вдруг сказал: «Це дело секретное. Но тебе, Михалыч, откроюсь. Зарплата у нас, сам знаешь, какая. А выпить надо. Ну и стал я баловаться запретным делом. В этой вот хате…»

Опустим повествование друга моего о технологии самогоноварения. Но заключительная часть рассказа внимания стоит. Когда производство превысило потребленье, Егор Иваныч соблазнился кому-то и раз, и два продукцию предложить. «А туточки, понимаешь, шла как раз боротьба с этой самой алкоголизмой. И, видно, кто-то кому-то шепнул про мое производство. Сижу под вечер вот тут, у окошка, размышляю, что ночью надо б за дело взяться.

Дивлюсь: идуть! Районный милиционер и два понятых — дивчина и старушка с соседнего хутора. А у меня, понимаешь, целая бочка сусла пыхтит за печью. Ну шор обить? Кутузка либо с работы попруть…»

Визитерам в лесную сторожку надо было открыть калитку, пройти до двери и тут со двора войти в сени. За это время (минута, не больше!)

Егор Иваныч принял решенье, в результате которого визитеры ушли ни с чем. Что сделал?

Вылил сусло… укрыл тряпьем… либо еще что-нибудь… Нет! Решенье Егор Иванович принял, как говорят теперь, нестандартное. За минуту скинул с себя рубаху, штаны, бельишко и залез в бочку.

«Ну, заходят они и видят мою голову, торчащую из сильно пахнущей бражки». «Егор Иваныч, шо це таке?..» — «Да вот, — говорю, — лечусь, радикулит проклятый замучил…» Они все трое, конечное дело, усе разумеют, но прихлопнуть меня не можут, юриспруденция не позволит-лечусь! Посмеялись, пошутковали, милиционеру я даже стаканчик поставил. И разошлись… Опасное дело — горилку производить!»

Интересны глухие места. Важно проведать натуралисту, как поживают дикие птицы и звери, но и люди встречаются колоритные. Познакомишься — долго не позабудешь.

 _{Фото автора. 28 сентября 2001 г.}

Рассказывая о «памятных сомах», Николай Алексеевич вспоминает одного, едва не лишившего его жизни. «Имел неосторожность запястье руки обернуть леской, и сом под воду потянул. Хорошо, от лески быстро освободился…

Сома не так уж сложно посадить на крючок, умело надо его извлечь из воды.

С одним я боролся больше шести часов. Измотали друг друга мы основательно. Сом всплыл, и я, как кошку, погладил его по спине. А когда вывел на отмель и забагрил, в изнеможении лег и чуть не уснул тут же на берегу».

Николая Алексеевича Багринцева зовут на Верхнем Дону «профессором по сомам». И он действительно знает об этой характерной для Дона рыбе много всего интересного.

Сом, по рассказам «профессора», рыба оседлая — бывает, всю жизнь проведет в одной яме на глубине, выбираясь из нее на охоту метров на триста всего. При этом есть у сомов излюбленные пути, на которых их надо стеречь. Кормится сом в основном в темноте. И лучшее время для ловли — зори, вечерняя и утренняя.

Чем кормится сом? Кажется, нет еды, какой бы он пренебрег. Ест все, вплоть до падали. «Я находил в брюхе сомов меньших его собратьев, ест он налимов, лягушек, ракушек, ловил я сомов, набитых раками или мелкой рыбешкой. Рыбу глотает всякую, какую поймает. Плывущая утка может стать добычей большого сома. Однажды в брюхе «танкиста» нашел я бобренка. Не байки, что может сом напасть на вошедшего в воду ребенка, схватит опущенную в воду руку взрослого человека. На кукане сидящий сом кусается, как собака. Зубы его не крупные, но частые, вроде щетки из стальных проволочек. Оплошаешь при ловле — кожу спустит с руки».

Сом неловок в воде. Медленно проплывая, хватает хайлом своим все, что «плохо лежит», либо охотится из засады. При ловле маленьких рыбок прибегает сом к хитрости. Схоронившись в корягах или же за камнями, шевелит большими усами, привлекая рыбешек, и в нужный момент открывает зубастую пасть.

«На что сомов ловят?.. Много есть всяких советов вплоть до жареных воробьев на крючке.

Конечно, сом может это «жаркое» схватить. Я же смотрю, какая для сомов пища в данном месте естественная, и сажаю на крюк чаще всего пескаву, лягушку, иногда рака или налима, короче, все, что сом выбирает на дне».

Я прошу Алексеича рассказать о романтической ловле сомов на «квок». Он об этом «надежном средстве» говорит снисходительно. «Да, в короткое время в начале лета можно привлечь сома бульканьем нехитрого деревянного инструмента с названием «квок». Резкое (с ударом) погружение палочки в воду рождает звук, каким самки сомов во время нереста подзывают к себе кавалеров. Я пробовал «квок», но не берусь говорить, что он сколько-нибудь повышает шансы ловца. Мы проводили с одним старичком испытанье: он «квокает» с лодки, а я с берега донкой ловлю. У него — ноль, у меня ж три сома…»

Интересна брачная жизнь у сомов. В начале лета, когда вода прогреется и станет прозрачной, сомы собираются на места гульбищ с названием «тырло». Участвуют в играх рыбы возрастов разных, но самки, наблюдающие состязания самцов по плаванью и проворству, выбирают партнеров сообразно своим размерам.

Влюбленные удаляются с «тырла», продолжая, однако, игры. «Они обвиваются друг о друга и плавают рядом, причем каждый берет в пасть ус своего партнера».

Самки больших сомов мечут примерно с ведро мелкой (с просяное зерно) икры. Развитие жизни в икринках самец и самка охраняют дней десять и расстаются затем до новой любовной поры.

Солнце катится на ночлег, и мы собираемся на рыбалку. Полчаса езды по петлям пойменного проселка, и вот мы у Дона на Калитвянской яме. Широкий плес окаймлен лесом. На воде лодки дневных удильщиков. Плывут по Дону первые желтые листья — знак того, что сомы скоро лягут в спячку. Пока же они продолжают ловиться.

Сколько сомов на яме, никто не скажет, но Алексеич знает: они тут есть. Он знает также пути, по которым сомы ходят к ночи кормиться.

Некоторых по повадкам он даже «знает в лицо», много раз видел, как, играя, сомы всплывают, подобно подводным лодкам, к поверхности, становятся «колом», показывая то голову, то плоский хвост. Крупных сомов тут называют «танкистами» потому, что во время войны над ямой была переправа и будто бы несколько танков остались на дне. Сомы очень любят речные коряги. На Дону их немного. И все, что оказалось в яме от военной поры и утонувшего позже парома, очень для них привлекательно щелями, нишами, промоинами. Сюда сомы устремляются, попав на крючок, и, если «танкист» окрутил леску вокруг какой-нибудь железяки, вытянуть его невозможно. Иногда сомы рвут современные крепкие лески и живут с крючками в губе. Это им, конечно, мешает.

Николай Алексеевич видел однажды на мелководье, как сом терся губой о камень — пытался избавиться от крючка…

Пора настраивать снасти. Алексеич с сыном на утлой маленькой для этой реки плоскодонке плывут в отдаленье от берега, опуская в воду донные удочки. На конце лески умеренно крупные крючки с наживкой, а выше — лепешки свинцовых грузил. «Почему-то сомы иногда глотают грузила. Я решил крепить к ним крючки и таким образом повышаю уловистость снасти».

Каждая леска отводится к берегу, проходит над тонким колышком-сторожком, снабженным маленьким колокольчиком, и вяжется к дереву или же крепкому колу. Шесть донок на расстоянии тридцати шагов друг от друга заброшены в реку. Теперь надо ждать.

День угасает. Зеркало Дона из синего становится розовым, потом темно-красным, потом начинает отражать звезды. Изредка на зеркальной глади появляются большие круги. Это сомы всплыли к поверхности «размяться перед охотой».

Говорим теперь тихо, прислушиваясь, не зазвенит ли где колокольчик, сделанный из донышка гильзы крупнокалиберного пулемета.

«Скорее всего, подойдет к крайней удочке», — предполагает Николай Алексеевич, ориентируясь по каким-то понятным только ему приметам.

Освещая тропу по крутому берегу Дона фонариком, находим местечко вблизи крайней донки.

Лес за спиной и на том берегу таинственно-темный. Темна и вода. Но вот как раз над местом, где во время войны была переправа, красным арбузным ломтем повисает луна. По воде от нее бежит золотая дорожка, и то и дело видишь круги гуляющих под луною сомов.

Как и предполагалось, зазвенел колокольчик крайней из донок. В свете фонарика видно, как звенит бронза и гнется под колокольчиком тонкий сигнальный прутик. «Профессор» не спешит. Спустившись с обрыва к воде, он ждет, когда леска наклонит прутик до самой земли. Это означать будет: сом уже на крючке, и надо его вываживать, стараясь не опрокинуться в воду. «Багор!..» — возбужденно кричу я сидящим у донок друзьям и слышу, как, пыхтя и падая в темноте, мчатся они с багорчиком.

«Танкист»?» «Да нет, «пехотинец», — отвечает Николай Алексеевич и бросает на берег соменка килограммов на пятнадцать-шестнадцать…

«Нет рыбы безобразней сома», — пишет классик уженья рыбы старина Сабанеев.

В самом деле, своеобразен этот житель воды без единой чешуйки на теле. Кажется, состоит он из очень большой головы и очень большого хвоста. У нашего пленника темная лоснящаяся спина и желтовато-белое брюхо со вздутьем кулака в три. «Чего-то уже налопался», — говорит Алексеич. Сом усат. Глаза по бокам головы маленькие. Раскрыв палочкой пасть, видим две полукруглые щетки мелких зубов…

Звенит еще один колокольчик. На этой донке сомик-малыш килограммов на пять. Меньших Николай Алексеевич отпускает, но этого забирает. Все, «показательная» ловля сомов состоялась. На часах десять. В другое время Алексеич заночевал бы на берегу, сквозь дремоту улавливая звон колокольчиков. Но надо еще как следует поговорить возле лампы, и мы сматываем донки.

Дорога домой опять петляет в пойменных зарослях. Они тут богаты разнообразной жизнью.

В свете фар перебежали дорогу два молодых лося, потом заяц, оказавшись в полосе света, присел испуганно, не зная, что предпринять. Потом кабаны пробежали. «Есть волки?»

«Есть…» — отвечает сын Алексеича Михаил, любящий больше ружье, чем удочку. Миша еще не знает, что через пять дней после нашего отъезда с Дона любимую гончую Динку волки разорвут почти у него на глазах.

Посетив на Верхнем Дону еще несколько привлекательных мест, на прощанье заехали мы в Гороховку. Николай Алексеевич достал из большого морозильного «сундука» знакомого нам сома. «Везите — до Москвы не оттает». С воронежским шофером ножовкой мы распиливаем сома пополам: одному — голова, другому — хвост.

«А больших, как бревна, поперечной пилой приходилось разделывать», — говорит Николай Алексеевич, наблюдая нашу работу.

По вкусу сомятина — на любителя. Сам похититель сомов из воды предпочитает есть жареных окуней, плотву и лещей, сомов же отдает по заказу на свадьбы, друзьям или если приедет к Дону какое начальство. Сом — рыба видная, славная, всем хочется на нее поглядеть. А лесничий в Гороховке любит сомов ловить, отдает им все свободное время и по праву слывет лучшим донским сомоловом.

 _{Фото автора. 19 октября 2001 г.}

«Иногда прихожу постоять на этом бугре, гляжу на утихший песок, вспоминаю, что дело начинали с одним ржавым трактором и восьмеркой волов. Как же все получилось?.. А так: хозяйская рука была надобна в этом деле, трезвая голова, уменье людей увлечь полезностью дела, необходимость быть строгим, но справедливым и обязательно поощрять трудолюбие. Вот и все. Меня, старого человека, похвалой сейчас уже не испортишь.

И ранее похвала не испортила. Имею ордена, звания — «Лесничий первого класса», «Заслуженный лесовод». Приезжали сюда многие поучиться, и сам ездил, учил. Тут, на Дону, по моим следам многое сделано — здешний питомник посадочным материалом всех обеспечивал. Советскую власть не хулю — лесное дело поставлено было серьезно. Полезащитные полосы, например, в наших подверженных суховеям местах были делом очень разумным.

Когда Хрущев приказал больше ими не заниматься, я только руками развел — глупость, хороший хозяин не должен так поступать…»

— Что-нибудь водится в этих посадках?

— Конечно! Маслята водятся. А из живности… Вон поглядите — следы. Глубокий наброд — это лось от реки пробежал. Рядом четкая строчка — Лисицын след. А это заяц лозу обглодал. Заходят сюда кабаны и косули, волки, еноты. Птицы разные кружатся летом над этим нагретым местом.

Присев после хождения по следам, разглядываем снимки, сделанные в этих местах недавно. Какая-то птица глотала на снимках большую змею. «Подпустила меня на десять шагов — не хотела с добычей расстаться», — вспомнил фотограф. Это был орел-змееед (орнитологи говорят: змееяд). Добычу в гнездо он носит не в лапах, а прячет в зобу. Иногда хвост змеи из клюва птицы торчит, и птенцы вытягивают змею, как веревку. «Ишь ты! Я тут порознь много раз видел и змей, и орлов, но такую картину не наблюдал», — говорит заинтересованный, как юноша, Григорий Иванович.

Змеееды — птицы не многочисленные. Тут они держатся, видимо, потому, что змеи, греясь на светлых песках, хорошо сверху заметны. «Да, да, скорей всего, так», — соглашается старый лесничий, слегка огорченный, что не все знает в «облесенной пустыне».

Живущий среди песков змееед.

С бугра Григорий Иванович спускается вниз — показать мне какую-то особо стойкую против «афганца» траву. Его ботинки оставляют след на песке, как на свежей снежной пороше.

Песок чуть скрипит под ногами, и мой собеседник под эту музыку философствует. «Смысл жизни… Часто об этом все говорят. В чем смысл?

Много разных ответов на этот вопрос. По-моему, самый верный — простой: смысл жизни для человека — в самой жизни да еще в том, чтобы сделать, оставить после себя что-нибудь доброе…»

Наблюдая этого восьмидесятилетнего человека, жизнью не утомленного, я подумал: Григорий Иванович Огарев очень понравился бы Чехову. Любил писатель таких людей.

_{Фото А. Бровашова из архива В. Пескова. 26 октября 2001 г.}

Механизмов выбраковки много. В первую очередь — природные условия. Второе — хищники: на каждого «карася» есть своя «щука». На мелкоте, не очень для нас заметной, на мышах, например, «пасется» множество разных животных: орлы, совы, лисы, песцы, соболя, горностаи, хорьки, ласки — можно долго перечислять. Племя маленьких грызунов (обычно называют их мышевидные), перемалывая на жерновах своей жизни растительный корм, поставляет мясо для хищников. Потребление мяса так велико, что грызуны плодятся неимоверно быстро (мыши приносят несколько пометов в год, и, бывает, родятся даже зимой под снегом). При особо благоприятных условиях прирост мелкоты так велик, что регулирующие «клыки» не успевают поглотить избыточный урожай. Тогда вступает в дело иной механизм, особо хорошо видный, например, на жизни полярных мышей-пеструшек (леммингов). Численность их растет год от года и на четвертый достигает пика, когда леммингам становится в тундре «тесно», и биохимические процессы в маленьких их организмах побуждают искать новые территории. Мышами овладевает беспокойство, они сбиваются в миллионные живые массы и бегут в никуда (в других широтах для жизни места им нет). В Норвегии, с ее изрезанной береговой линией, мышиные полчища поглощаются океаном.

Вся жизнь, крепко привязанная к леммингам, тоже редеет. Без надежной пищевой базы плодовитость всех животных резко снижается, но только на время. Число леммингов начинает расти, и все выходит на прежний круг, до нового губительного сверхурожая.

Нечто подобное иногда происходит и с белками. Чрезмерная численность и недостаток пищи побуждают зверьков совершать поражающие людей миграции. Известны годы в Сибири, когда белки, сбиваясь в огромные стаи, пытались переплыть Енисей. В живых оставались немногие. Так природа выпускает пар из перегретого биологического котла.

Наши полевые мыши тоже подвержены циклам «перенаселения», менее заметным, правда, чем у тундровых леммингов. К осени 1942 года, в силу, как видно, особо благоприятных условий, мышей уродилось так много, что, помню, рыли канавы — преградить путь мышам к домам и амбарам. Маршал Рокоссовский в своих мемуарах отметил: фантастическое число мышей сильно озаботило наше командование в Сталинграде — мыши забирались в самолеты и грызли изоляцию электрических проводов, а летчики заболевали туляремией (мышиным тифом).

Полчища грызунов в тот год и погибли. Но есть у природы механизмы, не допускающие катастрофической «тесноты». У некоторых животных при скудости пищи или при сложных погодных условиях зародыши в организме самки перестают расти и рассасываются. И чрезмерная скученность тормозит размножение.

Это доказано лабораторными исследованиями.

Перед клетками нескольких групп крыс заставляли пробегать их сородичей. Перед одной — десять крыс, перед другой — сто, перед третьей — пятьсот. Число новорожденных крысят было меньше там, где подопытные грызуны видели больше пробегавших сородичей.

Известен и другой опыт. Две крысы в вольере ведут себя тихо, и плодовитость у них нормальная, но добавили на ту же территорию еще пару крыс — возникло напряжение в «коллективе». При двадцати особях появились уже агрессия, стрессы, гибель от стрессов, каннибализм и резко снизилась плодовитость.

У природы есть две стратегии поддержания жизни у каждого вида животных. Одна рассчитана на массовое воспроизводство потомства и на быструю повторяемость родов. Мелкие грызуны в этом смысле — опять же самый характерный пример. Не работай живой конвейер с налаженной быстротой, каждый вид грызунов давно бы исчез.

И очень наглядна стратегия эта у рыб.

Рыба-луна мечет фантастически большое число икринок — до трехсот миллионов. Следом за нею идет треска. Разумеется, никакой заботы о потомстве у этих рыб нет. Икринки, оказавшись в воде, предоставлены сами себе. И лишь ничтожно мало мальков выживает. Но выживает!

Огромная, странного вида рыба-луна хоть и редко, но все же попадается в сети.

Другая стратегия рассчитана на то, что рожденных бывает немного, но живут они долго.

Наиболее характерный пример — слоны. Сроки их жизни и развития сопоставимы с человеческими. (Живут слоны до шестидесяти лет.)

Рождает самка по достижении половой зрелости не каждый год и только одного детеныша. Воспитывает его долго. Перенаселение этим животным ранее не грозило, поскольку хватало пищи и жизненных территорий. Трагическим положение стало в наши дни. Растущая численность людей в Африке заставила распахивать все новые и новые земли. И слонам, потребляющим много растительной пищи, места для жизни не остается. Попробовали сосредоточивать их в национальных парках, но это кончилось драмой. Самый большой заповедник Кении Цаво слоны за короткое время превратили почти в пустыню. Скрепя сердце их численность пришлось регулировать с пролитием крови — отстрелено было несколько тысяч слонов. Чтобы избежать травмирующих людей операций, численность слонов регулируют теперь тихо и незаметно, сообразуясь с тем, сколько животных может прокормить заповедная территория. Об этом мне откровенно сказали зоологи в парке Крюгера (Южно-Африканская Республика).

Необходимость регулирования численности некоторых животных люди осознали не так уж давно. В 30-х годах минувшего века в одном из западных штатов Америки запретили охоту на белохвостых оленей и всячески поощряли уничтожение хищников, полагая, что делают благо. Все кончилось тем, что олени от болезней и истощения пали. Это был наглядный урок понимания регулирующих механизмов в природе.

Еще более поучительна известная многим история с кроликами в Австралии. Завезенные «для обогащения фауны» европейские кролики оказались на территории, где хищников не было, и быстро распространились по континенту. Австралийцы хватились, когда регулировать численность с помощью ружей было уже невозможно. Плодовитость зверьков в геометрической прогрессии увеличивала их число, лишая пастбищ овец, приносивших главный доход государству. Бедствие удалось остановить биологическим путем — специально завезенной болезнью.

Вернемся к зайцам. Их численность так же, как у пеструшек-леммингов, непостоянна. В отличие от мышей в поисках новых пространств они не бегут, их численность природа держит в узде на одном месте. В старину, когда не было ружей, зайцев, пишут, в иные годы удавалось убивать палками. А потом они вдруг исчезали.

Сегодня загадка эта разгадана. Численность зайцев регулируют не только сбои в погоде (замерзли малыши весеннего помета, не окрепли к зиме зайчики-листопадники), регулируют ее и «родные» для зайцев болезни, поражающие зверьков по возрастанию их контактов друг с другом. При некоторой смазанности картины волнообразное падение и возрастание численности в разных природных зонах все же просматривается. А в тех районах, где на зайцев практически не охотятся, пики их численности прослеживаются четко. Геолог, работавший в Якутии, мне рассказал: «У маленькой речки, не сходя с места, насчитал я тридцать четыре зайца.

Лозняк на заснеженном берегу они выстригли так, как будто кто-то работал ножницами».

Военный год, о котором шла речь, проясняет картину и в тех широтах, где заяц является главным объектом охоты. Во время войны охотников не было, и закономерное возрастание численности зайцев явственно проявилось.

Одним из механизмов быстрого падения численности зверьков с крайне высокой точки являются их болезни. Зайцы — животные-копрофаги (поедающие помет). Объясняется это тем, что в переваривании пищи им помогают бактерии, выводимые с пометом. Масса их так велика, что природа не дает пропасть полезному продукту. Но поедая «орешки» и чужого помета, зайцы неизбежно заражаются «заячьими» болезнями. При большой скученности зверьков они буквально их косят. Таков природный механизм регулирования численности быстро размножающихся животных.

Большого числа зайцев в последние десятилетия мы не наблюдаем, потому что охотники берут свою долю в природе («иначе все равно бы погибли»). Но неприемлемы другие «регулирования» — гибель зайцев от химикатов и охота на зверьков ночью с ослеплением фарами.

И если химический пресс (нет худа без добра!) сегодня на природу ослаб, то браконьеры по-прежнему не дают зайцам стать многочисленными. И то, что в Мордовии бабушку они беспокоят, скорее радует, чем печалит. (Старый капроновый чулок, обернутый вокруг стволика молодой яблони, — отличное средство от зайцев.)

Ну а век у зайчика невелик. Так распорядилась природа.

 _{Фото автора. 25 января 2002 г.}

Обычно гнезда для птиц нужны, пока не вылетели птенцы. После они забываются. А крапивник гнезда не бросает — ремонтирует, подновляет. Больше того, он строит сразу несколько гнезд: одно — семейное, а другие попроще — как убежище в непогоду и для ночлега. Такое отношенье к гнезду понятно. В зимнее время днем от мороза спасает пища (крапивник мастерски добывает в кустах оцепеневших козявок и паучков), а ночью только домик может согреть зимовщика. В большое семейное гнездо при сильных морозах набивается много крапивников — в тесноте легче беречь тепло.

Птенцов крапивники выводят дважды — в апреле и в июне. На кладке яиц супруги сидят по очереди. Вместе кормят и выводок — шесть — восемь крошечных, но прожорливых едоков.

Семья некоторое время держится вместе, а потом каждый живет в отдельности. Стайку крапивников зимой я не видел ни разу.

Человека никогда не унывающая птичка почти не сторонится. Напротив, ее, кажется, привлекают заросли бурьяна и кустов рядом с избою или сараем. Два раза я заставал крапивника залетевшим в сени лесной сторожки.

Привлекали его паучки, жившие по углам. Залетал он почему-то не в открытую дверь, а в оконце, где угол стекла был отбит. Происходило это, видимо, потому что птица не раз пользовалась этим лазом — путь был проверен, надежен, и крапивник хорошо его помнил.

Занятна и по-своему очень красива птичка-малютка с торчащим кверху хвостом. Но главное, что делает ее исключительно симпатичной, — песня. Летом, когда голосов кругом много, крапивника можно и не услышать. А вот зимой, при морозах, когда снежному миру совсем не до песен, серебряный голос крапивника, бодрый и жизнерадостный, звучит как надежда: весна придет непременно!

И еще один не покидающий нас зимний сосед. Он тоже поет. Но внимание на себя обращает сначала нарядом. Он так заметен, так ярок, что птичку называют щегол (щеголь — читаем в старинных книгах). Не менее дюжины ярких цветов и оттенков украшают небольшую, но очень заметную птицу: угольно-черный, белый, желтый, красный…

Он, кажется, сознает, что наряден…

В деревне мы легко ловили щеглов. Натыкаешь кругом в саду репейники, посередине их ставишь подпертое палочкой решето, от палочки в сени тянешь прочную нитку и, затаив дыхание, наблюдаешь в щель за ловушкой.

Когда щеглы, прилетевшие на репейник, садятся поклевать под решетом зерна подсолнухов, дергаешь нитку…

В руке нарядная птица ведет себя очень спокойно. И в клетке не бьется, не верещит, клюет семечки, а через день-другой и петь начинает — избу наполняет негромкий, но мелодичный щебет «шриглет-шриглет!». В клетках из хвороста держали мы также чижей, воробьев, снегирей. Щегол был в этой компании наиболее симпатичным.

В отличие от снегирей щеглы не линяли. И весной, когда по обычаю птиц отпускали на волю, они вели себя на удивленье привязанными к зимней своей квартире. Улетев из подвешенной на дереве клетки, щеглы в нее возвращались поклевать зерен, долго крутились рядом перед тем, как исчезнуть в майских зеленых кущах.

Проделывали мы со щеглами и такой номер. Сажали в клетку оперившихся, но еще не летавших птенцов, и вешали ее поблизости от гнезда. Птенцы, разевая оранжевый рот, просили еду, и родители носили ее, отдавая через прутики клетки.

Щеглы, как и крапивники, делят с нами зимние тяготы. Но, будучи зерноядными, они никогда не страдают от недостатка корма — репейники есть везде, и именно в них зимой следует наблюдать щеголеватых, подтянутых, как молодые гусары, птиц. В отличие от крапивников они держатся стайками голов по пятнадцать — двадцать. Опускаясь на шишки репейников или серые мягкие кисти чертополоха, щеглы превращаются в акробатов — тянутся к семечку сбоку, повисают на стеблях кверху ногами. Беззаботный щебет сопровождает пир в бурьянах.

Едоки осторожны. Попытка подойти близко заставляет самого бдительного из акробатов подать сигналы тревоги. Стайка вспорхнет, но сядет поблизости. Хорошо снять щеглов на кормежке мне удавалось лишь из скрадка, заранее сооруженного возле репейников. Можно призывным криком «есть корм!» птиц посадить в нужном месте, если повесить на куст клетку с подсадной птицей. Этот способ часто используют птицеловы.

Щеглы в отличие от крапивников, взлетающих неохотно и не способных улететь далеко, летуны неплохие. Держатся они на открытых местах (но не лишенных деревьев), там, где есть репейники и сорные будяки.

Гнезда щеглов, расположенные на деревьях в садах и рощах (почему-то любят селиться на грушах), — прочные и хорошо скрытые убежища для птенцов.

Несмотря на яркость одежды, летом щеглов видишь довольно редко. Но к осени «старики» вместе с потомством собираются в стаи, и тогда сразу можно увидеть несколько сотен нарядных птиц. Они начинают кочевки — северные щеглы летят, к примеру, в полосу Тулы — Москвы, а щеглы здешние разбиваются на небольшие дружные стайки и, можно сказать, благоденствуют, всегда имея обилие корма.

На белом снегу щеглы выглядят очень нарядными. «Ничего нет красивее! — воскликнул орнитолог позапрошлого века. — Впечатление такое, что на покрытых инеем будяках распустилось множество разных цветов… Осанка щеглов такова, как будто они сознают свою красоту». И песня щеглов недурна, хотя представляет собою не слишком стройную череду звуков, служащих птицам средством коммуникаций и выраженьем чувств радости.

Сколько живут щеглы на свободе, определить сложно. Но известно: у одного заботливого человека в клетке щегол прожил двадцать лет.

Немало для маленькой птички.

_{Фото из архива В. Пескова. 8 февраля 2002 г.}

Подмосковному Малышу сейчас два с половиной года. Это на языке охотников — переярок. Он полон сил, любопытства и озорства. Любимая его игра: сдернуть с кого-нибудь шапку и, если не голоден, спрятать где-нибудь свежую кость.

Когда во дворе он появился щенком, две собаки глухо ворчали и топорщили шерсть на загривках. Потом привыкли. Теперь игры с волком для них — желанное развлеченье.

И обожает Малыш щенят. Матери их поначалу относились ревниво к тому, что волк ложился на спину и как бы звал щенят поиграть, болтая ногами в воздухе. Щенята его обожали. Волк разрешал им ползать по животу, как шарики, катал их лапами, один щенок привязался к волку настолько, что непременно делил с ним еду — мясо съест, а кость несет Малышу.

Но, конечно, главная любовь Малыша — покровитель и воспитатель его Алексей. С ним первый год он ходил на прогулки. Алексей грибы собирает, а Малыш рядом, тычет нос под кусты и коряги.

Мать Алексея живет в деревне, и он на кордон приезжает частенько на мотоцикле.

Малыш не выносил запах этого чудища — лишь на цепи можно было затащить его пассажиром в коляску. Но постепенно стала езда доставлять Малышу удовольствие, и, заслышав звук мотоцикла, он уже сам бежал занимать «свое» место.

Однажды Алексей, заболев, несколько дней не приезжал на кордон. Малыш по-собачьи скулил, иногда выл, сидя за загородкой с шиферной кровлей. И когда издалека услышал знакомый звук, прыгнул вверх, головой пробив шифер, и почти на ходу ввалился в коляску, облизывая лицо Андрея.

Привозил друга своего Алексей несколько раз в деревню. Малыш с любопытством приглядывался к курам, к кошке, дугой выгибавшей спину при виде опасного гостя. А однажды Малыш стал свидетелем экзекуции, какую за что-то устроили гуси своему соплеменнику.

Малыш, с любопытством наблюдавший эту картину, вдруг тоже бросился к несчастному гусаку, но гуси, моментально забыв о семейных разборках, дружно кинулись гусака защищать, и Малыш сконфуженно отступил.

Этот случай положил конец визитам волка в деревню Якшино, но в лес Андрей друга своего брал. Правда, после таких прогулок приходилось его отмывать — то на падали повалялся, о в помете испачкался. А однажды волк потерялся, исчез. Два дня на кордон не являлся. Когда объявился, его посадили на длинную цепь. Эта штуковина Малышу не понравилась.

Он пытался железо грызть, но скоро смирился с положением пленника и стал особо ценить дружбу собак, подбегавших к нему поиграть.

Осенью прошлого года Малыш исчез. Обнаружили утром оборванную цепь, и сколько Андрей ни звал, отклика не было. Не вернулся волк ни к вечеру, ни на второй день. Четыре недели прошло — ни звука, ни следа. Андрей обеспокоенно ездил, расспрашивал в деревнях: не пропадала ли скотина? Нет, пропажи ни у кого не было. «Видно, и правда лес зверю всего дороже…»

Но на пятой неделе на кордоне ночью кто-то поскребся в дверь. Посветили фонариком — волк! Сидевший за кучей дров зверь как ни в чем ни бывало, став на задние лапы, уперся передними Андрею в грудь.

В этот день Малыш позволил себя запереть в загородке, а утром, оглядев его, обнаружили: шея, поврежденная ошейником с висевшим на нем обрывком цепи, кровоточила и гноилась.

Боль, как видно, и вернула волка к старым друзьям. Тощим он не был. Где обретался, что промышлял? Андрей подозревает, что зверь находился все время где-нибудь рядом и, возможно, даже украдкой наведывался ночью во двор чем-нибудь поживиться.

Одиссея беглеца, вернувшегося к людям, осталась загадкой. Немедленно надо было облегчить страдания волка. Ошейник пришлось распиливать, и это, несомненно, причиняло Малышу сильную боль. Андрей положил в пасть ему руку и более часа пилил. Зверь хорошо понимал, что все делается для его пользы, и лишь изредка, когда боль была слишком уж сильной, чуть сжимал челюсти на руке.

Через неделю раны зажили, и все потянулось, как прежде. Обитатели двора встретили беглеца с радостью. Чтобы цепь Малыш снова не оборвал, его сажают на нее лишь для того, чтобы он свободно побегал. Остальное время Малыш проводит теперь в вольере. По сравненью с собачьей будкой вольера — просторный дворец, и волк безропотно в него забегает, особенно если кинуть в вольеру кость. Но с большей радостью он покидает сетчатый свой застенок, чтобы, пусть на цепи, потоптать у дерева свежий снег, повозиться с недальней своей родней — собаками, понаблюдать за всем, что происходит вокруг. Молчаливый лес, роняющий в оттепель сверху мокрые комья снега, дразнит Малыша сладкими запахами и тревожит, наверное, мятежную душу зверя. Но без нужного с раннего возраста воспитанья и навыков дикого бытия существовать в лесу невозможно. Вот и вернулся уже матерый волк на кордон. Тут сытно. Можно с собаками поиграть, понаблюдать за сороками, прилетающими во двор, и, как бы охотясь, пытаться сорвать с человека-покровителя пушистую его шапку.

_{Фото автора. 15 февраля 2002 г.}

Гнездо у парочки птиц немудреное — полтора десятка сухих травяных прутиков. Иногда четыре яичка находишь почти на голой земле. Они грушевидной формы, землисто-бурого цвета в крапинах. Их трудно заметить, гораздо труднее, чем если б лежали в добротном гнезде.

С детства помню игру: «искать гнезда чибисов». Наши хожденья по лугу сопровождались, конечно, сумасшедшими кувырками и криками птиц. Но мы хорошо знали: искать гнездо надо не там, где птицы кричат, отвлекая наше вниманье, а там, где они вдруг смолкают.

Поняв, что кладка будет вот-вот обнаружена, чибисы носятся, почти касаясь твоей головы.

Мы яйца из гнезд не брали. Нашли — и все. Но в поселения чибисов заглядывают охотники до яиц — вороны и лисы. Ворон атаками чибисы почти всегда прогоняли, лису же их гвалт не смущал. И однажды мы видели, как, подпрыгнув, рыжая бестия на лету поймала взрослого чибиса.

Шестнадцать дней греет птица кладку яиц, лежащих в порядке вроде цветка — острыми концами друг к другу. Вылупившись из яиц, темного цвета птенчики уже готовы бежать и чутко слушают мать, когда следует затаиться. Инстинктивное чувство меры опасности у птенцов меня поражало. Уже работая в Москве, я как-то, приехав на родину, забрел на знакомый лужок за Усманкой и неожиданно около лужи, окаймленной песочком, увидел трех чибисят.

Важно было удержать птенцов у воды на песке, но мать отчаянно призывала детишек опасное место покинуть — перебежать к ней по пашне. Стоя по другую сторону лужи, я преграждал им дорогу, быстро перемещаясь с места на место.

Удивительно, но птенцы останавливались всегда на самой безопасной дистанции от меня. Сделав несколько снимков, я птенцов пожалел, и они немедленно перебежали в комья земли. Сразу из виду я их потерял — птицы превратились в комочки маскировавшей их пашни.

Через два месяца по появленью на свет чибисы превращаются во взрослых птиц. Число летунов на лугу возрастает, но летом они заметны менее, чем весной, — не так крикливы, не так увлекаются воздушной гимнастикой.

Их стайки похожи на скопления крупных черно-белых бабочек. Птицы не шумно перелетают с места на место в поисках корма или садятся вблизи воды отдохнуть. Питаются чибисы главным образом дождевыми червями, улитками и всяческой мелюзгой, какую находят на мокрых лугах.

Принадлежат они к отряду куликов, среди которых мы знаем вальдшнепа (лесной кулик), кроншнепа (болотный), веретенника, улита, бекаса, дупеля… На большинство собратьев своих чибисы не похожи — клюв у этих луговых куликов короткий и крылья такие, что вряд ли любая другая птица способна соревноваться с ними по кувыркам в воздухе. Распространены чибисы широко — по всей Европе, в Южной Сибири аж до Амура, и, как ни странно, эти любители сырости живут в Средней Азии всюду, кроме пустынь, лежащих между Каспием и Аралом.

Зимовать чибисы летят туда, где зимой не бывает (или редко бывает) снег. В Голландии это самая характерная и любимая птица. Иногда Голландию называют даже страной каналов, тюльпанов, ветряных мельниц, черно-белых коров и чибисов.

От нас в Европу чибисы улетают глубокой осенью, и не так заметно, как прилетают весной.

Из маленьких групп постепенно образуются крупные стаи, летящие не быстро, но уверенно, не страшась непогоды, хотя ветер благодаря большой парусности крыльев легко может их сделать своей игрушкой. Орнитологи знают случай (1927 г.), когда сильная буря унесла чибисов из Ирландии в Ньюфаундленд (Канада). В потоках летящего воздуха за сутки чибисы одолели 3600 километров и не погибли.

У нас чибис — любимая всеми птица. Поднять руку на нее — то же самое, что выстрелить в лебедя. А на зимовке в Европе это обычная для охотников дичь.

Во Франции пять лет назад осенью, проезжая в автомобиле из Парижа в Нормандию, я заметил на пашне громадную стаю каких-то птиц. Вынув бинокль, увидел: пашня покрыта чибисами. Было грязновато, но, не жалея ботинок, я захотел выяснить: близко ль подпустят?

Нет, не близко — взлетели метрах в двухстах (на родине-то весной пролетают прямо над головой!). Все объясняется просто. Птицы хорошо знают, где и как следует им держаться. Доказательства этого мы увидели на той же дороге в Нормандии. На шоссе вышли уже, как видно, «обмывшие» свой успех молодые охотники — на поясе у каждого висело по паре убитых чибисов.

— Трудно было добыть?..

— Да, это строгая птица.

Я разглядел двух черно-белых летунов, сложивших крылья вблизи французского побережья. Кто знает, может быть, именно их печальное «чьи вы?» слышал я за деревней Кончеево, к юго-западу от Москвы, куда стараюсь ходить каждый год в начале апреля.

_{Фото из архива В. Пескова. 19 апреля 2002 г.}

Надо спускаться к гнезду. Оно устроено на меловом мыске и мало доступно. Оно сейчас кажется мне совсем недоступным. Спуститься к гнезду надо по меловому откосу. Крутизна его заставляет вспомнить крыши готических храмов. К тому же мел, дождями размытый, ползуч как песок. А вниз страшно глянуть: десятиэтажный дом, как коробочка, уместится в овраге. Риск очень большой, но и страсть добраться к гнезду велика. Ноги погружаются в мел, как в золу. Укрепляя каждую ногу в откосе, медленно (вспомнились альпинисты) опускаюсь к гнезду. Сердце колотится, как у воробья, когда я наконец добираюсь к желанному месту. Штаны, куртка и даже кепка белые от меловой пыли.

Двум птенцам, сидящим в гнезде, я, наверное, кажусь чудищем. Они таращат оранжевые глаза, щелкают клювами и пятятся в глубь пещерки размером с небольшую собачью будку.

Александр в бинокль видел неделю назад в гнезде трех птенцов. Видел, как мать их кормила, отрывая от водяной крысы кусочки мяса. Птенцы были в белом пуху. Сейчас пух у них буровато-рыжий. Их теперь только два. Куда делся третий, маленький, неизвестно.

Совы насиживают кладку с первого яйца, и потому у них птенцы разновозрастные.

Старший сейчас надувается шаром и, распустив пушистые крылья, старается меня напугать. Младший прячется за спиной брата. Тихонько (не оступиться бы) сажаю его у края гнезда. В отличие от большого брата он старается сжаться, лечь, вытянувшись в гнезде, но клювом тоже угрожающе щелкает.

Глубина пещерки с гнездом небольшая — до задней стенки я дотягиваюсь рукой. Гнезда фактически нет. Двигаясь, птенцы мощными лапами подымают белесую пыль. У края пещерки — перья вороны. Возможно, сегодня утром отец-филин принес птицу за завтрак, и мать, ощипав перья, клала в клювы прожорливых, быстро растущих ребят кусочки свежего мяса.

Птенцы в гнезде бывают разного возраста.

За двадцать минут птенцы ко мне привыкают. Старший глядит на меня с любопытством, но клювом все-таки щелкает. Мать, как видно, не упускающая гнезда из виду, снова тенью проносится над оврагом. Знаю: крупные эти совы иногда отважно защищают гнездо.

Сейчас, нападая, сова могла бы меня опрокинуть в овраг, и я чувствую, как колено напряженной правой ноги начинает подрагивать…

Вверх по склону взбираться еще труднее, чем опускаться. В изнеможении хватаюсь за махор травы, растущей у края обрыва, и делаю последний рывок. Ощущение — как будто взобрался на Эверест. Блаженно растягиваюсь на пахнущей полынью тверди, пересохшими губами сосу горькую трубочку одуванчика, наблюдая в бинокль за птенцами. Они успокоились — сидят в пещерке своей, устало нахохлившись. Мать опять летит над оврагом. Но теперь гнев ее мне не страшен, теперь я могу ее даже снимать.

Гнезда филины строят в разных местах — в лесу, на сломанных бурей трухлявых в сердцевине древесных стволах, в укромных местах степи, в камышах у воды. Но больше всего эти крупные совы любят гнездиться на скалах, на склонах приречных промоин.

Если есть пища, филины долго держатся облюбованной территории и, если гнездо не тревожат, выводят птенцов в одном месте, иногда даже близко к человеческому жилью. Свое присутствие птицы выдают громкими ночными уханьями, особенно частыми в брачную пору — весной.

Крупную, очень красивую птицу зовут «королем ночи». Днем филин прячется в каком-нибудь укромном местечке и тихо подремывает.

Но чуть шум или шорох — мгновенно сон стряхивает. Глаза его расширяются, над головой поднимаются пучки перьев, которые по ошибке принимают за уши. Днем присутствие филина чаще всего выдают птицы. Увидев ненавистную им фигуру, они поднимают невероятный, неприятный филину гвалт, и он спешит где-нибудь схорониться.

Совы оживляются к ночи, вылетая охотиться.

Филины могут поймать разбуженных уханьем тетерева, глухаря, ловят гусей, куропаток, легко настигают зайцев, ловят крыс и не брезгуют «семечками» — всякого рода мышами. Беспечно шуршащий в потемках еж становится легкой добычей филина. Мощные, когтистые его лапы не боятся колючей брони. Может прищучить филин кота, боятся его и мелкие совы.

Кладку яиц в гнезде самка филина начинает в апреле, в канун половодья. В рязанском лесу я видел гнездо филина под сосной, залитой водой. Но береговой уступ, видимо, так нравился птицам, что кладку они повторили чуть выше прежнего места.

Два-три белых яйца этих сов похожи на шары бильярда, но меньше их. Самку, сидящую на гнезде, кормит филин-отец. Когда с промежутком в несколько дней начинают из яиц вылупляться птенцы, забот у филина прибавляется. Малышам требуется свежее нежное мясо, и филин (охотник удачливый и умелый) носит к гнезду добычу в большом избытке.

Брем пишет о немецком крестьянине, который несколько лет был у филинов иждивенцем — каждое утро приходил к гнезду забирать остатки зайцев, уток, водяных курочек, куропаток.

А я знаю случай, когда человек охотно делился с филинами живностью со двора. Было это на Северном Донце, в хозяйстве моего друга охотоведа Бориса Нечаева. Зайцев в займищах у реки расплодил он так много, что около десяти филинов держались на небольшой для такого числа охотников территории. Один из филинов повадился ловить у Нечаева кур и так обнаглел, что уже в сумерки прилетал и садился на сухое дерево у двора, высматривая добычу. «Что ты его не отвадишь?» — «Зачем? Кур я сколько угодно могу развести, а филины — редкость».

Филин — птица исключительной привлекательности, с интересным образом жизни.

С давних времен люди проявляли к филинам интерес, выращивая их в неволе. Описан случай: лесник, державший птицу в сарае, услышал из леса призывный крик филина и вынес птицу-невольницу из сарая во двор. И состоялась «помолвка». Филин стал подруге носить еду и носил четыре недели.

Известен случай, когда взятого из гнезда малыша-филина не заперли в сарае, а держали клетку с ним во дворе. И что же? Ночью стали появляться родители филиненка и кормили его. Через некоторое время с ними начал летать и выросший в гнезде молодой филин. И тоже носил еду.

В неволе филины хорошо размножаются.

Но известен описанный Бремом случай, когда строптивая самка не подпускала к себе ухажера и клала неоплодотворенные яйца. Над совою из любопытства решили пошутить. Забрав четыре ее яйца, вместо них положили яйца домашней утки. Сова прилежно их высидела — но с удивленьем взирала на неожиданное потомство. И как только утята начали двигаться, она их немедленно сожрала.

Дописываю и думаю: а что там мои знакомые на Дону? Не испугал ли филина визит к их гнезду? Птенцов родители не бросают, но, случается, переносят в безопасное место. Нет, ничего не случилось. Позавчера позвонил мой друг: «Все благополучно. В бинокль наблюдал: мамаша кормила птенцов сорочатиной. Они подрастают как на дрожжах».

Гнездо, у которого я побывал, мальчишки четыре года назад разорили, забрав малышей, и пещерка в меловом склоне оврага до этой весны пустовала. И вот опять филины в ней поселились. Чем-то нравится им это место близ Дона.

 _{Фото В. Пескова и из архива автора. 17 мая 2002 г.}

Нам не надо ждать, когда птица на гнездо сядет. Гораздо выгодней снять ее контур на фоне неба и зеленой полосы леса. Щелчки фотокамеры она слышит, и это усиливает подозренье. Намеренно шевельнувшись в скрадке, заставляем кроншнепа быстрым шагом двинуться к лесу. А мы, убрав следы присутствия у гнезда, спешим к дороге и скрываемся за «стогами» добытого торфа.

Когда-то большой кроншнеп был всюду обычным. Орнитологи начала прошлого века наблюдали стаи по сотне и более птиц. Но охота (велика добыча, заметна!), а главное — разрушение мест обитания заставляют осторожного кулика стремиться туда, где меньше его беспокоят. В средних и юных районах России гнездо большого кроншнепа — редкость.

Обычное окружение кроншнепов — обитатели вод и болот: журавли, цапли, утки, кулики всех мастей. В сравнении с маленькими куликами, например, с зуйком и перевозчиком, большой кроншнеп выглядит великаном — по весу он равен кряковой утке, размах его крыльев более метра. Но кроншнепов несколько: большой, средний, малый и кроншнеп-малютка. Всех можно считать уменьшенной копией большого кроншнепа, но места обитанья и образ жизни у них различные. Великолепный обладатель занятного клюва-удочки селится чаще всего на болотах и мокрых лугах, но гнездо его можно увидеть и на равнине, в степи, где он соседствует с большеглазой авдоткой — любителем сухих мест.

Кормится большой кроншнеп всякой животной «мякотью», которую может выудить в воде или грязи, иногда ловит рыбу, может схватить лягушонка, на зимовке охотится на мелких крабов, но ест он также пищу растительную: семена растений, чернику, морошку, клюкву. Орудие сбора пищи — клюв у кроншнепа мягок, чувствителен, и только кончик его роговой.

В средней полосе России большие кроншнепы появляются в апреле. Малая часть их гнездится, большинство транзитом летит на Север.

Кроншнеп — птица крикливая. Разнообразных звуков исторгает он много. Особо можно выделить характерный «Ку-иик!» (не отсюда ли и названье «кулик»?). Вокальные способности кроншнепы демонстрируют весной, на турнирах, предшествующих гнездованью. Самцы кружатся над избранным местом, камнем падают вниз и снова взлетают. Никаких драк меж самцами не происходит. По крикам и воздушной гимнастике самка выбирает партнера для продолжения рода кроншнепов.

В гнезде этих птиц обычно четыре яйца. Насиживает их пара кроншнепов по очереди — один на гнезде, другой кормится и несет патрульную службу. Вылупившись из яиц и обсохнув, как и все выводковые птицы, кроншнепята вместе с родителями покидают гнездо. Взрослые молодых оставляют, когда они еще только-только начинают летать. Примерно с этого времени кроншнепы начинают миграции, сначала местные, в поисках пищи, а потом дальние — на зимовку.

В гнезде обычно три-четыре яйца.

На огромных пространствах от Ирландии до Забайкалья ставшие редкими, птицы в сентябре собираются в стаи для дальней дороги. Летят днем и ночью, перекликаясь, чтобы не потеряться. Полет у кроншнепов небыстрый, неторопливый — стаи останавливаются на кормежку и отдых. В любой обстановке они чувствуют себя уверенно: резво ходят, летают, непринужденно плавают и охотятся, стоя в воде по брюхо.

Врагов у этих больших куликов немного — хищные птицы и люди. Кроншнепы знают, что им грозит, и потому всегда осторожны и подозрительны. Сообразительность, уступающая, возможно, лишь сообразительности врановых птиц, позволяет кроншнепам отличать пастуха или крестьянина в поле от человека с ружьем.

Во времена, когда охота на больших куликов была делом обычным, стрелки за крайнюю осторожность кроншнепа называли «лукавым созданьем».

Зимуют кроншнепы на островах Англии и на восточном побережье Африки.

Покидая торфяные поля на Красном болоте, мы из леска наблюдали, как птица, наверняка заметившая наш уход, торопливо бежала к гнезду.

В конторе торфодобытчиков мы поинтересовались: когда намечена разработка «карты», на которой находилось гнездо? Услышав «послезавтра», мы разыскали начальника разработок и попросили: нельзя ли отсрочить работу на этом участке недели на две? Начальник (Иван Петрович Беликов) оказался по совместительству охотоведом и знатоком природы. Он с полуслова нас понял: «Нет проблем. Сделаем, как вы просите».

Сейчас, в июне, молодые кроншнепы уже начинают понемногу летать. Опасную зону, где гудят машины и появляются люди, они наверняка покинули и обретаются в по-прежнему малодоступных болотах Мещеры.

 _{Фото из архива В. Пескова. 14 июня 2002 г.}

До свидания, Хорёвка! Рассказ об этом местечке, возможно, разбудит у кого-нибудь желанье перечитать Тургенева. На столб будут садиться птицы — оглядеться и отдохнуть. Поев диких груш, осенью будут чесаться о столб кабаны. А может, заглянет и кто-нибудь из людей.

Нынешний «Хорь» снисходительно усмехнется: «Надо ж придумать — доска…» Но возможен тут и Калиныч. Этот воодушевится: «Доска! Господи, вот ведь как славно придумано — нет деревни, а память все же о ней сберегается…»

Но, скорее всего, первым появится тут с двустволкой какой-нибудь шалопай, он непременно захочет узнать кучность дроби и выстрелит в доску. Мы даже поспорили, когда это может случиться — через год или раньше.

 _{Фото из архива В. Пескова. 12 июля 2002 г.}