Однажды, когда он наблюдал в коровнике за дойкой, я подбежала к нему и бросилась ему на шею. Его терпение лопнуло, он раздраженно оттолкнул меня.

— Отстань от меня, мерзкая дочь Сатаны! Думай лучше о своей работе! — выпалил он и, схватив меня за руку, подтащил к корове, которую я доила.

Все это так его разозлило, что он в тот же день выгнал меня с фермы, но, должно быть, совесть не давала ему покоя, потому что на другой день он, использовав свои знакомства, подыскал для меня место горничной в одном из лучших отелей Дугласа.

Отвергнутая и презираемая человеком, которого я любила больше всех на свете, я решила отыграться на других мужчинах и подчинить как можно больше из их числа своим женским чарам. Такое извращенное воздействие оказывает на молодую девчонку презрение возлюбленного. Не прошло и нескольких дней, как я успела совратить хозяина гостиницы и управляющего из банка, который каждый день обедал в отеле.

Каждый раз, когда я ложилась с кем-нибудь из них в постель, я настаивала на том, что я буду сидеть на нем верхом, как наездница. Мне хотелось быть выше всех мужчин, и я решила не распластываться под ними, а оседлывать их, — как коней. Мне доставляло огромное удовольствие делать их покорными рабами моих чар и видеть, как они умоляют меня о благосклонности, а когда я отказываю им в ней — хнычут и дуются. Иногда они напоминали мне щенят, которые выпрашивают у меня кусочек какого-то лакомства, которым я из милости могу их угостить. Я наслаждалась, видя, как их лица искажает агония страсти, в то время как сама я испытывала к ним лишь равнодушное презрение.

Очень скоро до жены владельца отеля дошли слухи о «шашнях» между мной и ее мужем; сделав мне короткое внушение, она приказала убираться из ее дома. Я не стала вступать с ней в препирательства и, не теряя ни минуты, отправилась в банк, где, обратившись к какому-то курносому клерку, спросила, могу ли я увидеться с мистером Скоттом, управляющим.

— Только если у вас назначена встреча, — сказал он, — в чем я сильно сомневаюсь. — И он опустил глаза в свой гроссбух, больше не обращая на меня внимания.

— Вы, — сказала я надменно и ткнула в него пальцем, — немедленно отправитесь к мистеру Скотту и скажете ему, что мисс Тулли желает с ним поговорить, а не то я сама пройду к нему в кабинет и скажу ему это. И пошевеливайтесь, я не намерена терять целый день на разговоры со всякой мелкой сошкой.

Он разинул рот и уставился на меня, ошеломленный тем, что я осмелилась говорить с ним таким тоном.

— Ну, — требовательно спросила я, — вы собираетесь наконец оторвать зад от табуретки и доложить ему или мне это сделать самой?

В каком-то оцепенении он встал и поплелся в кабинет управляющего. Вернулся и, выказывая мне всяческое почтение, сказал, что мистер Скотт примет меня без промедления.

Пока я рассказывала о том, что произошло в отеле, Скотти, как я часто называла его, когда прыгала, сидя на нем верхом, нежно поглаживал меня по руке.

— Дорогая, предоставь это мне, — сказал он. — Когда они открывали гостиницу, им пришлось сделать большой заем в нашем банке. И я в любой момент могу потребовать возвращения этих денег. — Он поднялся с кресла и уже надевал пальто. — Я сейчас схожу к твоим хозяевам и спокойно с ними поговорю. Устраивайся в моем кресле и подожди меня здесь. А я пока велю клерку принести тебе чаю и пирожных.

Мое сердце прямо таяло, когда я смотрела, как клерк, сгибаясь и кланяясь, ставил на столик пирожные и чай.

— Надеюсь, чай придется вам по вкусу. Если захотите еще, просто нажмите кнопку звонка на столе, — говорил он, пятясь к двери и оставляя меня наедине с тревожными размышлениями о том, каковы будут последствия моих сегодняшних действий.

Но оказалось, что волновалась я совершенно напрасно — не прошло и получаса, как Скотти вернулся и сказал, что работа в отеле остается за мной до тех пор, пока я в ней нуждаюсь, и что никаких разговоров об увольнении больше не будет. Я от всего сердца обняла и поцеловала милого старика и вернулась в гостиницу, где меня ждал вежливый, хотя и холодный прием хозяйки. Она сказала, что мне не придется больше жить в комнате прислуги и что для меня оставлена гостевая комната.

Пытаясь оценить преимущества своего нового положения, я стала позволять себе разные вольности: работала, только когда была в настроении, а если чувствовала себя слишком утомленной после бурной ночи с каким-нибудь джентльменом-постояльцем, то оставалась в постели до полудня.

Эти джентльмены представляли собой довольно пеструю смесь всех возрастов и размеров: высокие и низенькие, жирные и худощавые, отставные офицеры, военные и штатские, деловые люди и бездельники. Лишь одно было в них одинаково — интерес к хорошеньким девушкам, которые готовы были лечь с ними в постель.

Впрочем, со мной все было иначе: это не они заманивали меня к себе в кровать, а я их туда укладывала. Я сама оценивала их и выбирала по своему желанию, и, когда они были в моей постели, я оказывалась сверху. Они или покорялись этому, или оставались ни с чем.

Я не гналась за деньгами или подарками, и все же многие из них временами оставляли под моей подушкой один-два золотых соверена или в тот же день возвращались с подарками или драгоценностями. Не меньше было и таких, которые брали то, что я им отдавала, и уходили, даже не сказав «спасибо», а через пару дней снова приходили ко мне, умоляя о повторении. Моя деятельность пошла на пользу процветанию гостиницы, так как многие постояльцы — и холостяки и семейные, — познакомившись со мной, изменяли свои планы и вместо нескольких дней оставались в гостинице на несколько недель. В конце концов, сами хозяева стали смотреть на меня как на ценное имущество, потеря которого принесла бы им ощутимый урон.

Конечно, при такой жизни я неминуемо забеременела бы, если бы не доброта и участие нашей кухарки, которая вскоре после моего появления в отеле, прослышав о моих отношениях с хозяином, позвала меня к себе, чтобы поболтать по душам. Как добрая христианка, она сначала попыталась убедить меня оставить распутную жизнь и стать примерной девушкой. Потерпев неудачу, она стала пугать меня ужасными последствиями, которые неминуемо повлечет за собой рождение внебрачного ребенка, а его, конечно, не избежать, если я буду продолжать спать со многими мужчинами.

Увидев, что и это на меня не действует, она развела руками.

— Бедное дитя! Что ж, если мне тебя не убедить, тогда отправляйся на Форт-стрит, отыщи там повивальную бабку по имени мамаша Бастин, и, ради Бога, выслушай ее внимательно и исполняй все, что она посоветует. Она может научить тебя, как не забеременеть.

Я поразмыслила над ее словами и прислушалась к голосу здравого смысла. Придя на Форт-стрит, я спросила, где живет мамаша Бастин. Меня направили в подвальную комнату одной из тех лачуг, из которых в то время состояла эта улица. По шатким деревянным ступеням я спустилась к двери и несколько раз постучалась, но изнутри никто не отвечал. Разозлившись, что приходится даром терять время, я пнула дверь ногой, и она, к моему удивлению, распахнулась. Я опасливо шагнула внутрь. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела сморщенную старуху, которая валялась на каком-то подобии кровати, прижав к груди ополовиненную бутылку джина. Предположив, что это и есть мамаша Бастин, я тихонько кашлянула, но это не произвело никакого эффекта. Тогда я приподняла пустую сковородку и с громким звоном бросила ее на деревянный стол. Это мгновенно привело старуху в чувство. Она издала такой жуткий вопль, что удивительно, как соседи не примчались ее спасать.

Увидев, что незваный гость — всего лишь юная девушка, она несколько успокоилась. Отхлебывая из бутылки джин, кашляя и хрипя после каждого глотка, она поднялась с постели.

Мамаша Бастин подошла ко мне поближе и, пытаясь разглядеть меня в полутьме, прошамкала:

— Я не знаю тебя. Кто тебя прислал? — Не давая мне времени, чтобы ответить, она задала следующий вопрос: — Сколько месяцев ты уже носишь младенца? Это тебе недешево обойдется, сама понимаешь.

Прежде чем она успела продолжить, я прервала ее:

— Я не собираюсь избавляться от ребенка. Меня прислала кухарка из гостиницы «Полумесяц». Она сказала, что вы можете научить меня, как спать с мужчинами и не беременеть.

— А, так вот в чем все дело… Что ж, присаживайся на кровать. — Она придвинула деревянный табурет и уселась лицом ко мне. — Ты мне спинку почешешь, ну а я — тебе. — Я вздрогнула. — Понимаешь меня? — с сомнением спросила она.

Нет, я ее не понимала. И у меня не было никакого желания чесать ее мерзкую спину и тем более позволить ей лапать своими грязными руками мою.

Заметив мое замешательство, она схватила меня за коленку, отхлебнула еще глоток джина и хрипло прошептала:

— Сколько ты готова заплатить за тайное знание, которым мечтает владеть каждая женщина?

Я открыла кошелек и предложила ей полсоверена. Она обнажила три покрытых коричневыми пятнами зуба, что, очевидно, должно было означать улыбку.

— Пусть это будет золотой соверен, и я расскажу тебе все, что ты хочешь знать, и покажу, как это делается.

Я положила монету обратно и дала ей соверен. В то время я не придавала большого значения деньгам, потому что их было много. Если бы она потребовала больше, я заплатила бы без возражений.

Она извлекла из стоявшего в углу буфета кусок губки размером с куриное яйцо, бутылочку уксуса и деревянный клинышек. Налив в чашку немного уксуса, она долила ее почти до краев водой. Потом она опустила губку в чашку и, придерживая ее пальцем, подождала, пока та как следует пропитается раствором.

— Вот так, милочка. Теперь ляг на кровать и раздвинь колени.

Я выполнила ее просьбу и стала ждать, что будет дальше. Вдруг старуха склонилась надо мной и, прежде, чем я успела возмущенно закричать, она затолкала мокрую губку прямо мне во влагалище при помощи деревянного клинышка. Я в бешенстве вскочила с кровати и, с ногами, мокрыми от стекавшего по ним уксуса, свирепо уставилась на нее.

— Какого черта ты решила, что можешь хозяйничать у меня между ног!

— Не горячись по пустякам, — усмехнулась она, — должна же я была тебе показать, как это делается. Теперь ты все знаешь. — Она продолжила уже более серьезным голосом: — Успокойся, милая. Присядь-ка на кровать. Мне нужно тебе еще кое-что рассказать и задать один вопрос.

Когда я уселась на кровать, она пристально посмотрела на меня.

— Когда у тебя там в последний раз показывалась кровь?

— Совсем недавно, — ответила я.

Она кивнула.

— Значит, все будет хорошо. Если ты будешь выполнять мои указания, то с этого дня и всегда тебе никогда не придется беспокоиться о месячных — они будут у тебя идти точно, как часы. Но для этого ты должна делать все, как я скажу.

— Не по душе мне это — держать всякую дрянь у себя внутри, — возмутилась я. — Когда мужчина сует мне туда свою штуковину, это еще куда ни шло, но больше там ничего быть не должно. Так, по-моему.

— А ты чувствуешь, что эта губка находится у тебя внутри? — спросила она.

Я покачала головой.

— Ты ее никогда и не будешь чувствовать, так же, как не почувствует ее и мужчина, который будет в тебя входить. Бери ее с собой повсюду, и ты никогда не попадешь впросак. — Она встала и принесла мне еще одну губку. — Не оставляй губку внутри дольше, чем на один день. Уксус потеряет крепость и уже не сможет убивать семя. Так что меняй ее каждый день. Для этого тебе понадобится сменная губка. Вот, держи, — говорила она, заворачивая губку, бутылочку с уксусом и деревянный клинышек в кусок старой газеты, — это будет стоить десять шиллингов.

Я взглянула на сверток. Все его содержимое не могло стоить больше шестипенсовика, но я дала ей полсоверена, только чтобы поскорее выбраться из этого места. Протягивая ей монету, я заметила на ее ногтях черную кайму и решила сразу же, как только приду в гостиницу, хорошенько вымыться.

Теперь, оглядываясь в прошлое, я вспоминаю мамашу Бастин и кухарку из «Полумесяца» с благодарностью — они позаботились обо мне очень вовремя. Потому что при моем тогдашнем поведении мне, конечно, недолго пришлось бы ждать, пока у меня в животе зашевелится ребенок. А уж мне пришлось повидать, что происходит с незамужними девушками, которые рожают ребенка. Их ждет такая жизнь, что лучше не жить вовсе, и мне очень повезло, что я избежала их участи.

Теперь я могла отдаваться мужчинам, не боясь ужасных последствий. В числе приятных последствий моих отношений с этими джентльменами была изрядная сумма денег, спрятанная в кожаном мешочке у меня под юбкой, и, в таком же мешочке, драгоценности, укрытые в надежном и безопасном месте.

Так что, имея под юбкой небольшое состояние, я могла бы путешествовать даже первым классом и уж во всяком случае — в двухместной каюте.

Я приобрела билет на колесный пароход «Британия», принадлежавший мистеру Сэмюэлю Кунарду («водоизмещением тысяча сто пятьдесят тонн», как мне любезно сообщил клерк), и отправилась к своему кораблю. По дороге мне пришлось идти через ливерпульские доки мимо морских судов, длинные бушприты которых угрюмо нависали над причалами.

Тут и там попадались компании моряков — разбитые после ночных кутежей в городских тавернах и борделях, они стояли, устало прислонившись к стенам портовых лавчонок, и тяжелыми похмельными взглядами смотрели прямо перед собой.

Трап корабля был загроможден толпой отъезжающих и их багажом. Офицер, стоявший под огромной красной трубой парохода, извергавшей клубы густого черного дыма, махнул было рукой, указывая мне дорогу на нижние палубы, но, взглянув на мой билет, расплылся в услужливой улыбке; с поклоном показав мне, как пройти на «чистую» палубу, он приказал какому-то матросу отнести мою кожаную сумку к каютам второго класса. Мы отправились наверх, пробираясь по палубе, заваленной багажом, такелажем и рулонами парусины.

Стоило мне войти в каюту — я даже не успела прикрыть за собой дверь, — как изнутри раздался чей-то громкий, властный голос:

— Вы кто такая, что посмели войти ко мне в каюту без стука?

Это была моя попутчица, с которой мне предстояло жить в одной комнате во время всего путешествия. Высокая и тучная, она, судя по виду, весила не меньше центнера.

— Меня зовут Дара Тулли, и мы с вами будем жить в одной каюте, — кротко ответила я.

— Тулли? Тулли? — повторила она. — Что-то не припомню, чтобы мне приходилось слышать это имя в какой-нибудь из дворянских семей, с которыми я знакома. Да и что это у вас за семья такая, что она отпускает девушку ваших лет путешествовать одну, без компаньонки? Судя по вашей речи, вы не дворянка и даже не из приличного общества.

Она, видимо, твердо вознамерилась, не откладывая, вытянуть из меня всю правду; я подумала, что лучше сразу прояснить свое положение.

— Я из семьи бедных батраков. В последнее время я работала горничной в отеле. И вы бы меня очень обязали, если бы отложили дальнейшие расспросы до тех пор, пока я не распакую багаж.

Моя откровенность произвела на нее странное действие: она надулась и запыхтела, кровь бросилась ей в лицо. Это была напористая, привыкшая властвовать женщина с крупными чертами лица, дряблыми, отвисшими губами и выпученными, как у рыбы, глазами.

— Ехать в одной каюте с простой горничной! Куда уж дальше! Я этого не потерплю! — закричала она. — Сейчас же пойду к капитану! — И добавила, прежде чем захлопнуть за собой дверь: — Можете паковать свои шмотки обратно! Вы со мной не поплывете.

Я все же разобрала свои вещи и как раз сидела на койке, размышляя, чтобы еще сделать, когда дверь распахнулась и в каюту ворвалась «миссис Воплощенная Леди» в сопровождении капитана корабля — коренастого, ладно скроенного мужчины с живым, румяным лицом и веселыми искорками в глазах.

Не зная, с чего начать, он замялся.

— Как я понимаю, мисс, у нас здесь возникла проблема…

Я встала ему навстречу и подала руку, которую он, внимательно меня разглядывая, нежно и несколько рассеянно пожал.

Он уже собрался было что-то сказать, но я его опередила. Тоненьким голоском, каким, я слышала, говорили в гостинице молодые леди, я пропищала:

— Позвольте представиться, меня зовут Дара Тулли. Чрезвычайно рада с вами познакомиться. — Посмотрев ему прямо в глаза, я нежно улыбнулась и, еще раз пожав его руку, сказала: — Очень приятно.

Мое светское произношение сбило его с толку, и он учтиво поклонился.

— Очень приятно, мисс. — Затем он подумал, что бы еще добавить, и сказал: — Надеюсь, каюта вам понравилась и путешествие будет приятным.

Жирная плоть «Воплощенной Леди» тряслась от негодования. Захлебываясь от ярости, она завопила, что я «просто девка, девка, девка и ничего больше, и нечего с ней так цацкаться», а потом приказала капитану вышвырнуть меня, мои вещи и сумку из каюты «или она пожалуется мистеру Сэмюэлю Кунарду».

Ее угрозы только вызвали у капитана улыбку. Он распрямился и расправил плечи.

— Миссис Понсонби, прошу вас, успокойтесь. Уверен, вы ошиблись. Нет никаких оснований для жалоб. Я думаю, вам чрезвычайно повезло, что вашей попутчицей в этом путешествии будет очаровательная юная леди с такими прекрасными манерами.

Она не успела ему ничего возразить, потому что он взял меня под руку и вывел из каюты со словами: «На одно словечко, мисс, прежде, чем я вернусь на мостик».

Плотно прикрыв за собой дверь каюты, он продолжил:

— Конечно, жить с такой заносчивой леди — приятного мало. Надеюсь, со временем она поутихнет и станет больше считаться с вашими чувствами. Мне бы очень хотелось, чтобы вы могли отсюда переехать, но, к сожалению, пароход перегружен, и я не могу выделить для вас другую каюту. Он улыбнулся и по-отечески положил руку мне на плечо. — Я понимаю, мисс Тулли, вам придется нелегко, но постарайтесь быть с ней терпеливой. Прогуляйтесь по палубе и, возможно, вернувшись, вы найдете ее более сговорчивой и общительной.

Он отступил на шаг назад, отдал мне честь и поспешил к мостику.

Когда я вернулась в каюту, меня встретило каменное молчание. Через несколько минут мне надоело, что со мной обращаются так, будто меня не существует, и я отправилась осматривать судно.

Моя каюта была расположена по правому борту корабля; посмотрев налево, я увидела, как на носу под окрики офицеров, пробираясь между грудами канатов, копошатся матросы. Осторожно продвигаясь к кормовой части корабля, я внезапно оказалась захваченной движением толпы, спешившей в сторону дешевых нижних палуб. Получая со всех сторон тычки, затертая между людьми, тащившими свой багаж и думавшими только о том, чтобы побыстрее добраться вниз и занять на время пути места получше, я волей-неволей была вынуждена проделать тот же путь.

На нижних палубах царил настоящий бедлам. Мне оставалось только порадоваться, что у меня есть каюта наверху, — пусть мне пришлось бы разделить ее хоть с людоедом. Повсюду стоял жуткий шум. Женщины орали на своих детей; младенцы сосали материнские груди, вопя при этом так, что разламывалась голова; мужчины сражались с багажом, пытаясь затолкать его под койки, и, выходя из себя, раздавали затрещины своим женам и детям.

На полу сидели какие-то растрепанные бабы.

Уже полупьяные и слезливые, они передавали по кругу полупустую бутылку джина и тянули песню, которая частенько раздавалась в те времена в разных тавернах и пивнушках.

Им никак не удавалось пропеть больше одного куплета:

Но что было дальше, они, очевидно, не знали, потому что, как только они заканчивали это «тра-ла-ла-ла-ла», все начиналось сначала.

Из потока шума, порожденного ворчанием и разговорами эмигрантов, сновавших взад-вперед, вырывались проклятия и ругательства. Помещение или не проветривалось вовсе, или почти не проветривалось, жара была удушающей, и к затхлости застоявшегося воздуха примешивались испарения давно немытых тел и детских испражнений. Несколько мужчин заметили меня и принялись нахально разглядывать, показывая на меня пальцами и причмокивая губами; я поспешила вернуться на верхнюю палубу, прежде чем они успеют до меня добраться.

Когда я поднялась, «Британия» как раз выходила из порта. Примерно через час мы уже были в Ирландском море и держали курс в Атлантический океан.

С наступлением сумерек миссис Понсонби и я разделись, готовясь отойти ко сну. Едва моя голова коснулась подушки, как я провалилась в глубокий сон. В какой-то момент посреди ночи корабль начало сильно качать, и я проснулась от стонов, доносившихся с койки миссис Понсонби. Я зажгла небольшую масляную лампу, закрепленную на стене каюты, и уже хотела спросить, что у нее болит, как вдруг ее лицо, зеленовато-серое от морской болезни, наклонилось над полом и она начала изрыгать на ковер содержимое своего желудка. Мне казалось, она никогда не остановится.

Она блевала без остановки не меньше пяти минут, пока весь пол каюты не покрылся рвотой. Вонь становилась невыносимой — этот запах обволакивал меня, как кладбищенский смрад. Он проник ко мне в горло — и я тоже почувствовала рвотные судороги.

Чтобы меня саму не стошнило, я, схватив туфли, одеяло и одежду, выскочила из каюты. На то, чтобы одеться, я не потратила и пяти минут. Мне повезло — никто не застал меня голой на палубе.

Я оторвала от нижней юбки небольшой кусок ткани и, постаравшись по возможности оттереть со своих босых ступней рвоту, надела чулки и туфли, потому что у меня уже начинали коченеть пальцы ног.

Наощупь пробираясь по палубе, я наконец нашла возле леера местечко, надежно укрытое от ветра, — под спасательной шлюпкой, висевшей на шлюп-балке. Туда я и забралась, завернув ноги в одеяло и укрывшись пальто.

Несмотря на то что деревянный настил палубы был очень жестким, я, вероятно, заснула как убитая, потому что следующее, что я помню, — это ощущение того, что чья-то грубая, шершавая рука пробирается вверх между моими бедрами. Я еще не успела проснуться и осознать, что происходит, как сильные пальцы сдавили нежные губы моей дырочки. Это наглое насилие мгновенно пробудило меня и наполнило негодованием и испугом. Я быстро скользнула рукой по внешней поверхности правого бедра и как следует ухватила рукоятку кинжала, спрятанного в чулке, а затем, выхватила его, вонзила между своими бедрами. Кем бы ни был этот человек, он испустил жуткий вопль, за которым, когда насильник вскочил на ноги, последовал поток самых грязных ругательств.

Его лица я не видела и могла различить лишь силуэт, потому что единственным источником света были бортовые огни у него за спиной. В их свете он мог видеть мое лицо, тогда как его собственное оставалось в тени.

— Шалава драная! Дешевка! Ты мне за это дорого заплатишь! — взревел он хриплым голосом.

Я почувствовала, что он пытается схватить меня за ногу. Тогда я быстро села и наклонилась вперед, держа в руке кинжал. Должно быть, он заметил, как блеснул клинок, потому что отступил на расстояние вытянутой руки.

— Ах ты, грязная, вонючая дыра! Да у меня все руки в крови! Дай только добраться до тебя — я тебе глотку-то порву!

Меня бросило в холодный пот, я готова была сойти с ума от ужаса. Сглотнув комок, стоявший у меня в горле, я угрожающе зашипела:

— Ну же, давай! Давай, попробуй! Только двинься ко мне — я обрежу тебе уши и затолкаю их в твою вонючую пасть!

Он отступил на шаг назад и остановился. Он уже готов был уйти, как вдруг обернулся ко мне. Его голос срывался от бешенства:

— Проклятая кровь… я бы разобрался с тобой прямо сейчас! Но запомни: с этой минуты я буду следить за тобой день и ночь. Ты от меня никуда не денешься! Разъязви тебе п…у, — ревел он, — я уж позабочусь, чтобы ты вместе со своей гнилой дырой сгинула под водой, прежде, чем мы доберемся до Нью-Йорка!

Этот человек был безумен — во всяком случае, его вспыльчивость нагнала на меня страху. Дождавшись, когда его шаги затихнут вдали, я подхватила одеяло и помчалась на нижние палубы, надеясь, что в компании буду в безопасности.

Я спустилась по ступенькам и оказалась в общем трюме, в угрюмом полумраке которого мерцали лишь одна-две масляных лампадки. Я боязливо вглядывалась в темноту, каждую секунду ожидая, что кто-то страшный выскочит оттуда и набросится на меня.

Тут я осознала, что мне никак не узнать, кто был тот человек, который угрожал мне. Ведь я так и не увидела его лица, которое все время оставалось в тени, тогда как он мое разглядел прекрасно. За время путешествия он сможет меня узнать. Помня, каким тоном он произнес свою угрозу, я ни на минуту не сомневалась, что каждое слово было сказано серьезно и что каждый день долгого пути он будет подстерегать меня, выжидая случая, чтобы столкнуть за борт. Представив себе, что меня могут столкнуть в море, я содрогнулась от ужаса. Я решила, что отныне буду перемещаться по судну с крайней осторожностью, держась настороже и внимательно следя за каждым движением любого мужчины, который выкажет ко мне какой-либо интерес или у которого поранена рука.

Нетерпеливо дожидаясь рассвета, я провела ночь под одной из немногих лампочек. До утра я не сомкнула глаз и не отрывала пальцев от рукоятки кинжала. Когда я наконец избавилась от затхлого воздуха нижних палуб и поднялась навстречу яркому свету нового дня, то чуть не ослепла. Довольно долго я растерянно моргала, пока мои глаза не привыкли к новому освещению и я не смогла оглядеться по сторонам.

Сверху, перегнувшись через перила, за мной с некоторым изумлением наблюдал одетый, как священник, высокий мужчина средних лет с добрым и открытым лицом.

Я была так напугана и так нуждалась в помощи надежного человека, что, увидев в его глазах интерес и внимание, без колебаний бросилась к нему.

— Я в страшной опасности! Вы поможете мне?

Он сразу посерьезнел, и на лице его выразилась озабоченность.

— Да, конечно. Что я могу для вас сделать?

Я подала ему руку и представилась.

— Меня зовут Дара Тулли.

— А я, — ответил он, — преподобный отец Роберт Блейк, священник пресвитерианской церкви. Вы, кажется, чем-то очень расстроены. Скажите, что я могу сделать, чтобы развеять вашу тревогу?

Мы стояли, склонившись над бортом, глядя на буруны, пенившиеся вокруг судна, и я рассказывала ему о ночном происшествии. По мере того как он узнавал о случившемся, его лицо становилось все более серьезным. Когда я наконец закончила свой рассказ, он еще долго, сурово сжав губы, смотрел на море.

— Что мне теперь делать? — встревоженно спросила я.

— Вы, мисс Дара, здесь ничего не сможете сделать. Я — смогу. С этой минуты и до того дня, когда мы прибудем в Нью-Йорк, я постоянно буду рядом с вами, буду охранять вас, следовать за вами неотступно, как тень, ночью и днем. Когда вы будете в каюте одна, дверь будет заперта, и вы не будете открывать ее никому — только мне.

Звук его голоса, густой, размеренный и мягкий, успокоил меня, я поняла, что теперь, под его защитой, нахожусь в безопасности.

Когда мы открыли дверь моей каюты, оттуда на нас хлынула совершенно невыносимая вонь. Я быстро заглянула вовнутрь — лампадка еще коптилась — и, разглядев миссис Понсонби, которая все еще лежала, закутавшись в одеяло и повернувшись лицом к стене, на своей постели, выскочила на свежий воздух.

Поскольку из моего рассказа преподобный Блейк уже знал, что заставило меня ночевать на палубе, он не выказал никакого замешательства и спокойно прикрыл за мной дверь.

— Пойдемте отсюда. Прежде чем эта каюта снова станет пригодной для жизни, ее надо хорошенько вычистить.

Он переговорил с каким-то матросом, и тот принес швабру и два ведра, к одному из которых был привязан длинный линь. Держась за этот линь, матрос опускал ведро за борт и, наполнив его морской водой, вытягивал обратно.

Миссис Полнсонби продолжала лежать, отвернувшись к стене, и не обращала никакого внимания на наше присутствие, хотя мы стояли совсем рядом, наблюдая за матросом, который старательно надраивал пол. Бедняге пришлось трижды сменить свежую воду, пока мы не решили, что пол чист, как стенки свежесделанного бочонка. Но когда я предложила ему полшиллинга за труды, его лицо просияло, и он удалился, веселый и довольный.

— Ну, а теперь, барышня, — в постель. И восполните свое ночное бодрствование крепким, здоровым сном. Когда войдете в каюту, закройте дверь на замок и не открывайте никому, кроме меня. Я вернусь к полудню и принесу вам чего-нибудь поесть.

С того самого дня я почти не расставалась с Робертом (так я довольно быстро начала его называть). Дни проходили за днями, и постепенно я стала забывать об опасности, которая исходила от безумца, грозившего мне смертью; к немалому беспокойству доброго Роберта, я стала пренебрегать необходимыми мерами предосторожности.

Как-то раз я сказала ему, что мне хотелось бы углубить свое образование. С этого времени почти все мои дневные часы были заняты уроками по английской литературе и грамматике — любимым предметам Роберта. Заботясь об улучшении моей грамотности и расширении словарного запаса, он задавал мне писать сочинения о прочитанных книгах. Своей увлеченностью он сумел так разбудить мое воображение, что за все прошедшие с тех пор годы я не утратила интереса к печатному слову и всегда оставалась жадным читателем — всегда, когда мне были доступны английские книги.

Однажды ночью, когда до Америки оставалось четыре дня пути, вскоре после того, как мы легли спать, началась сильная качка — корабль так сильно кренился на борт, что один раз я чуть не упала с койки. Прошел еще час, и ветер усилился еще больше — он ревел и завывал так, будто грозил уничтожить все, что находится на поверхности воды. Миссис Понсонби, мыча и хрипя, перевернулась на койке и стошнила прямо на пол. Я решила снова скрыться под палубой и, быстро собрав свои вещи, выскочила из каюты. Порывы ветра были так яростны, а качка — так сильна, что оказалось, что на ногах устоять совершенно невозможно — меня отшвырнуло к борту.

Дрожа от ужаса, изо всех сил сжимая перила, я снизу вверх смотрела на громады валов, которые обрушивались на палубу с высоты сорока футов. Я мгновенно промокла до костей, меня трясло не только от страха, но и от холода. Слышно было, как с хрустом ударяется о рею такелаж спасательной шлюпки, когда она, словно взбесившись, билась и силилась сорваться с опоры. Дымовая труба тоже раскачивалась с громким скрипом: я каждую секунду ждала, что она вот-вот рухнет на палубу и подожжет каюты. Наконец матросы, очевидно, выполняя приказ капитана, поднялись наверх и принялись закреплять трубу тяжелыми цепями.

Пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь сплошную пелену брызг, я наконец заметила вход на нижние палубы. Я поднялась на ноги, намереваясь добежать до него. Я выжидала затишья между порывами ветра, но вместо этого корабль вдруг резко накренился на борт. Увидев горой нависшую надо мной громаду палубы, я обернулась назад, чтобы покрепче взяться за перила, но судно накренилось еще больше, почти завалившись на борт, и я, не удержавшись на ногах, упала на колени. Вдруг меня ударило по затылку чем-то тяжелым. Прежде чем я отключилась и уткнулась лбом в палубу, я успела услышать у себя над головой испуганный мужской крик.

Когда я пришла в себя, мои пальцы все еще сжимали перила. Скрючившись от тошноты и жуткой головной боли, я кое-как, на четвереньках доползла до постели и, не обращая внимания ни на запах, ни на бушевавшую снаружи бурю, провалилась в глубокий сон.

Наутро ветер истощил свои силы. Хотя нас еще изрядно трепало, по сравнению с ночной бурей это была лишь легкая рябь. А к восьми часам, когда Роберт пришел меня будить, море уже почти совсем стихло. Увидев у меня на лбу ссадину, он взволнованно спросил, что случилось. Я в двух словах рассказала ему о своем ночном приключении и попросила, чтобы он до полудня дал мне поспать, — голова еще очень болела. Как только он ушел, я тут же рухнула на кровать и с облегчением погрузилась в дремоту.

В полдень, когда он вернулся, я уже встала и оделась; хотя слабость еще ощущалась, сон все же очень меня освежил. Роберт успел хорошенько обдумать все, что я ему рассказала утром, и сообщил мне о своих подозрениях. По его мнению, мужчина, который угрожал мне, сказав, что я «сгину под водой», в эту ночь, когда я стояла, ухватившись за борт, попытался осуществить свою угрозу. Без сомнения, он преуспел бы в этом, если бы не порыв ветра, внезапно швырнувший судно на борт. Роберт считал, что, когда я обернулась лицом к борту, этот человек бросился ко мне, чтобы столкнуть меня в море, но то, что я упала на колени, спасло мне жизнь — он промахнулся и сам перелетел за борт, успев лишь ударить меня ботинком по голове.

В тот же день Роберт поговорил с капитаном и узнал, что один из матросов бесследно пропал — по всей вероятности, его унесло за борт волной. Роберту показалось, что капитан говорил о гибели этого человека без особого сожаления — репутация у этого матроса была хуже некуда. Весь экипаж его терпеть не мог за буйный нрав и постоянные стычки с другими моряками; кроме того, поговаривали, что он убил человека в потасовке в портовом переулке Ливерпуля. Один из матросов видел, как он промывал кровь из глубокой ножевой раны на руке на следующую ночь после отплытия из Ливерпуля. А поскольку капитану было известно, чем закончилась драка в порту, вывод напрашивался сам собой.

Я благодарила Господа за свое счастливое избавление и с нетерпением ожидала прибытия в Нью-Йорк, где я смогла бы наконец выкинуть из головы всю эту жуть.

Прошло три дня, и лоцман привел наше судно в Нью-Йоркский залив и дальше — в великолепный порт Нью-Йорка. Вдали виднелись «Большой Западный» и другие трансатлантические корабли, стоявшие у Сэнд Хука в ожидании своего отправления в очередное путешествие через океан. Солнце сверкало над сотнями деревянных домишек, из которых собственно и состоял тогда город, по крайней мере — Манхэттен; я с восторгом глазела на хлопоты и суету, связанные со швартовкой нашего корабля.

Первыми, кто нас встретил, когда мы сошли с корабля и ступили на землю Америки, которая многим из нас, эмигрантов, казалась настоящей землей обетованной, были таможенные служащие и чиновники иммиграционной службы. Впрочем, для нас с Робертом все эти вопросы и заполнение бумаг были простой формальностью, поскольку мы не считались «нежелательным элементом», нас встретили довольно тепло.

На пристани стояла целая толпа людей всех национальностей, встречающих своих новоприбывших родственников. Роберт обратил мое внимание на то, как легко определить, из какой части Европы родом эти люди: ирландцы были одеты в бриджи и высокие шляпы и держали в руках свои длинные «посохи» — дубины, без колебаний пускавшиеся в ход в драке; шведы — в своих пестрых разноцветных жилетках; немцы, в коротких сюртуках и национальных шляпах, курили коротенькие пенковые трубки.

Та часть Нью-Йорка, которую я успела увидеть, пока нас везли к пароходу «Дрю», который должен был доставить нас на сто пятьдесят миль выше по течению Гудзона, в Олбани, не произвела на меня большого впечатления. Улицы утопали в грязи, мостовых не было вовсе — лишь местами над лужами проступал дощатый настил. Повсюду валялся мусор. Переулки были по колено запружены грязной жижей, которую оставил после себя ночной ливень. Я ожидала, что передо мной предстанет чистый, молодой город, огромные, светлые дома… а вместо всего этого увидела лишь обветшалые деревянные домишки, развалившиеся лачуги и в довершение удручающей картины — кур, рывшихся в грудах отбросов, и свиней, копавшихся в помоях.

На пароходе нас ждали вполне удобные каюты и неплохой ресторан, где мы впервые отведали американской пищи. Изголодавшись по еде, — ведь я не ела с тех самых пор, как мы прибыли в порт, — я наскоро заглотила первое блюдо — тушеных устриц, а следом и все остальное: и цыпленка, и бараньи котлетки с картофелем, бобами и капустой, и под конец этого пира — гречишные оладьи в кленовом сиропе. Все вокруг тоже набивали едой полный рот и торопились так, будто каждая минута промедления могла стоить им жизни.

Пассажиры-мужчины выражались крепко и смачно, нередко вставляя в свою речь словечки вроде «Содом и Гоморра!» или «черт меня подери!». Многие из них после еды жевали табак и цвиркали на пол темно-коричневым соком. Мне еще предстояло узнать, что эта нечистоплотная привычка распространена в Америке повсюду, и даже полы, покрытые коврами, бывают запятнаны табачными плевками. И все же открытые и непринужденные манеры этих людей мне понравились и показались намного честнее того, к чему я привыкла в Англии.

С тем приятным, успокоительным чувством, которое всегда дает наполненный добротной пищей желудок, мы с Робертом вышли на палубу и стояли там, оперевшись на борт и любуясь прекрасным пейзажем, который со всех сторон окружал наш пароход, с плеском поднимавшийся вверх по Гудзону. Здесь Роберт и рассказал мне о том, как жил в Эдинбурге, где он был священником в пресвитерианской церкви. Рассказал он мне и о своей жене, умершей от холеры, Они прожили вместе двадцать шесть лет и ни разу в жизни, даже в запальчивости, не сказали друг другу сердитого слова.

Когда она умерла, он удалился от людей и, к немалому огорчению своих прихожан, пытавшихся вывести его из этого тягостного оцепенения, совершенно забросил приход. Каждая деталь обстановки его дома, каждый поворот эдинбургских улиц напоминали ему о его милой Шарлотте. Поэтому, когда его брат прислал из Америки письмо, в котором выражал соболезнования и приглашал его в Монпелье — занять освободившуюся вакансию в местной пресвитерианской церкви, — Роберт, не раздумывая, принял это приглашение, лишь бы уехать подальше из города, где все напоминало ему о жене, любовь к которой, с тех пор, как в двадцать лет он связал с ней свою судьбу, составляла смысл его жизни.

Он сказал мне и то, что наша дружба, развившаяся из его заступничества на «Британии», воскресила его после трех месяцев безысходного отчаяния и что теперь в его жизни появился новый интерес. К тому, что произошло после этого, я оказалась совершенно неподготовленной.

Он взял меня за обе руки и, глядя на наши сплетенные пальцы, сказал:

— Милая моя, вы, должно быть, даже не понимаете, как сильно я к вам привязался. Я постоянно о вас думаю, я уверен, что, несмотря на разницу в годах между нами, если бы вы согласились стать моей женой и помощницей в деле служения Господу, я был бы счастливейшим из людей.

Прошло не меньше минуты, прежде чем я смогла собраться с мыслями и осознать, что этот милый человек, снискавший мое уважение и восхищение, действительно предлагает мне выйти за него замуж.

— О Роберт, — вздохнула я, — если бы только я любила вас так, как девушка должна любить своего будущего мужа, я с великой радостью приняла бы ваше предложение. Но, по правде говоря, это не так. Вы мой милый, милый друг и учитель, и я очень к вам привязана… Я на секунду остановилась, пытаясь найти такие слова, чтобы мой отказ не слишком ранил его. — Вы заслуживаете много большего, чем я при всем моем старании могла бы вам дать. Я не могу представить себя женой священника, да, честно говоря, я вовсе не собираюсь становиться чьей бы то ни было женой. Замужество — не для меня и, боюсь, это навсегда. Прошу вас, Роберт, милый, не огорчайтесь. Своим предложением вы оказали мне большую честь, и если бы я решила выйти замуж, я, конечно, вышла бы только за вас.

Ничего больше не говоря, он только поцеловал меня в лоб и ушел к себе в каюту.

Все оставшееся время путешествия до Олбани, когда нам случалось быть вместе, ни он, ни я ни словом больше не упоминали о его предложении и возобновили наши прежние, дружеские отношения.

Прибыв в Олбани, мы сразу сняли комнаты в гостинице — на следующее утро я должна была отплыть дальше, на триста шестьдесят четыре мили вверх по каналу Эри, а он собирался направиться к зеленым горам Вермонта.

Нам предстояло разъехаться на сотни миль в противоположные стороны, скорее всего — без надежды на новую встречу. Меня очень огорчала неминуемая разлука, но, как бы мне ни хотелось подольше побыть в обществе Роберта, я понимала, что ничего хорошего из этого не получится.

Как бы то ни было, мне все же хотелось выразить Роберту свою благодарность за его доброту, дружбу и участие, которыми он окружил меня с первых минут нашего знакомства. Я пригласила его поужинать со мной в лучшем ресторане Олбани за мой счет и попросила заказывать только самые лучшие блюда, не обращая внимания на их цену.

Ужин был великолепен. Выпитое за вечер вино ударило нам в голову, и в гостиницу мы вернулись, слегка покачиваясь и спотыкаясь на плохо освещенных улицах. У дверей я нежно поцеловала его в губы, и мы отправились по своим комнатам.

Я как раз натягивала на себя ночную сорочку, как вдруг мне показалось, что кто-то тихонько стучится в мою комнату. Я отворила дверь и с удивлением увидела, что в коридоре стоит Роберт — босиком, одетый в одни только брюки и рубашку. Его лицо было мокрым от слез. Я очень испугалась за него, пригласила к себе и закрыла за ним дверь.

Он продолжал стоять посреди комнаты, печально опустив голову. Я подошла к нему и нежно обвила руками его шею.

— Ну-ну, Роберт… не надо так. Может, мы еще встретимся.

Он медленно обнял меня и прижал к себе, да так крепко, что я почувствовала, как напряженно пульсирует вздувшийся бугор у него между ног. У меня было достаточно опыта общения с мужчинами, чтобы понять, что это означает. Тут я поняла, что он ведь уже, по меньшей мере, в течение трех месяцев не спал с женщиной. Если он нуждается именно в этом, я с радостью ему помогу. Я была бы готова сделать много больше, чтобы доставить ему радость перед разлукой.

Я отошла в уголок, присев на корточки, вставила на место губку, скинула ночную сорочку и, голая вернулась в его объятия. Он стоял с закрытыми глазами. Я стала расстегивать на нем брюки, он не шевелился, только дыхание его участилось и стало прерывистым.

Как только брюки соскользнули на пол, его член, прямой и упругий, рванулся вверх, как отпущенная пружина. Я погладила его и просунула между своих мягких, пухлых бедер. Роберт издал протяжный, хриплый стон, как человек, которому послано испытание, превосходящее меру его стойкости.

Я крепко прижалась к нему, так что мои груди распластались по его груди, и стала как бы доить его, потягивая его член туго сжатыми бедрами. Я ощущала, как легко он скользит вдоль увлажнившейся щели моего влагалища, и стискивала его все крепче.

Внезапно он сгреб руками мой зад, рванул его на себя и протолкнул головку между моих ног. Он бился в страстной агонии, я чувствовала мощную пульсацию его горячего члена, а пальцы его неистово сжимали мое тело. Постепенно конвульсии страсти стихли, Роберт покачнулся, все его тело согнулось как бы под непомерной тяжестью, и он всем весом повис на мне. Мне даже пришлось поддержать его руками, чтобы он не упал на пол.

Я крепко прижалась к нему…

По его щекам опять текли слезы, и он что-то бормотал себе под нос. До меня долетали только отдельные слова:

— О Господи, прости меня… Дара, мне так стыдно! Я просто грешник и прелюбодей, как и все прочие. Я себе этого никогда не прощу!

Когда до меня дошло, о чем он говорит, я даже разозлилась.

— Не говори глупостей, Роберт! Никакой ты не грешник и не прелюбодей. Ты добрый и достойный мужчина, который просто слишком долго жил без женщины. Да мы и не прелюбодействовали — ты даже не вошел в меня. Правда, ты не совершил никакого греха! Ты ведь любишь меня, и я сделала то, что сделала, потому что отношусь к тебе с огромной нежностью. Не надо так себя мучить, Роберт, здесь не о чем беспокоиться.

Слепой от слез, он отодвинул меня и стал на ощупь искать свои брюки. Мне пришлось помочь ему надеть их и проводить его до выхода из комнаты.

Я была ужасно смущена и расстроена тем, что мы расстаемся таким нелепым образом. Всю ночь меня мучили кошмары.

Наутро, когда я спустилась вниз, Роберта уже не было. Он уехал, оставив для меня конверт с запиской: «Дара, если можешь, попытайся простить меня. Роберт».

И все.

Я нахмурилась и топнула ногой. «Как он может, — спрашивала я себя, — из-за каких-то дурацких религиозных предрассудков отвергать естественные потребности собственного организма? Да никакие принципы того не стоят. Я была готова подарить ему целую ночь любви и ласки, зацеловать его, чтобы в путь он отправился счастливым и удовлетворенным. А вместо этого все закончилось так глупо и мрачно. И все из-за этой его чертовой религии».

Я разорвала его записку на мелкие кусочки и выбросила на улицу. Я была вдвойне раздосадована еще и тем, что впервые с тех пор, как я рассталась с Джоном Брюсом, я встретила мужчину, которому мне хотелось отдаться свободно, искренно, с уважением и теплым сердцем, но снова меня оттолкнули.

В Баффало я отправилась по каналу Эри на барже. Дни в пути тянулись тоскливо и однообразно, и если бы не великолепные пейзажи, расстилавшиеся вокруг, равных которым мне никогда не доводилось видеть, я бы совсем заскучала. В Баффало я пересела на другое судно и вскоре прибыла в Кливленд — город в устье реки Огайо. В двадцати милях к югу от Кливленда у моих родственников была ферма. Я навела в городе справки и довольно быстро нашла возчика, который был готов подвести меня к ферме Пиль.

Ферму они назвали в честь своего родного городка на острове Мэн, оставленного лет восемнадцать назад. Поскольку они уехали с острова примерно за год до моего рождения, все мои знания о них были почерпнуты из писем, которые они присылали нашим общим родственникам.

Они не приходились мне близкой родней — миссис Квирк была двоюродной сестрой моего покойного отца, но, поскольку я, как и они, была родом с острова Мэн, я была уверена, что найду у них теплый прием. Я не предупредила их о своем приезде, потому что уезжала поспешно, через несколько дней после того, как эта мысль пришла мне в голову, и понимала, что в любом случае приеду раньше, чем они успеют получить мое письмо.

Хозяйский дом состоял из двух длинных бревенчатых строений, которые соединялись под одной крышей буквой «Г». Похоже, сначала был только один сруб, а второй к нему пристроили позже, когда дом понадобилось расширить.

Я поднялась на крыльцо и несколько раз постучала в дверь, но мне никто не ответил. Тогда я медленно обошла вокруг дома. Сзади я увидела открытую дверь, подпертую поленом. Она вела в безупречно чистую кухню, которая одновременно служила и столовой. Это, видимо, была главная комната в доме.

Из дома доносился чудесный, манящий запах свежевыпеченного хлеба, и первое, что я увидела, — была дюжина еще горячих буханок, лежавших на большом деревянном столе. У другого конца стола тучная светловолосая женщина добрых шести футов роста месила квашню. Заметив, что я вошла, она на мгновение подняла на меня взгляд и снова склонилась над тестом. Я растерянно стояла, держа в руках свою дорожную кожаную сумку, не зная, что мне теперь нужно говорить или делать, но тут она, не прерывая своей работы, спросила:

— И кто ты такая будешь?

— Я — Дара Тулли из Болдуин Вэлли с острова Мэн, — ответила я.

Эта новость была встречена молчанием. Она продолжала месить тесто.

— А вы, вероятно, миссис Квирк, двоюродная сестра моего отца?

Она быстро залила тестом шесть форм для выпечки, сунула их в печь и только после этого вновь обратила на меня внимание.

— Так ты, значит, будешь дочка Сэма Тулли? Ну и как у него дела? — спросила она.

— Мой отец умер, — ответила я.

Немного поразмыслив над этим сообщением, она пожала плечами.

— Я всегда думала, что долго ему не протянуть. Слишком уж он любил залить за воротник. А ты что делаешь тут, в Америке?

Такой холодный прием несколько сбил меня с толку, и я немного нервничала. Я попыталась было улыбнуться, надеясь, что это ее смягчит, но на ее лице осталось то же безразличное, каменное выражение.

— Ну… — протянула я нерешительно, — я думала, может быть, у вас найдется для меня какая-нибудь работа по дому или на ферме.

Она принялась раскатывать тесто.

— Судя по твоему виду, для работы на ферме ты слабовата. Да и в любом случае мой муж с сыном вполне справляются со всеми делами. Мне в доме тоже помощь не нужна. Нам это не по карману. Тебе бы поискать работу в Кливленде — может, там чего и найдешь. А так, я прямо не знаю, что тут с тобой делать.

— Я могла бы доить коров. У мистера Брюса я работала дояркой, — с надеждой сказала я.

— А у нас молочных коров нету. Только годовалые бычки. Что ты с них будешь доить?

Это замечание показалось ей настолько забавным, что она разразилась грубым хохотом, который прерывался приступами кашля. Улучая моменты между приступами кашля, она вскрикивала, указывая на меня пальцем:

— Я бы могла доить бычков! Вот это дело! Хотела бы я на это посмотреть!

Видно было, что ей доставляет удовольствие насмехаться надо мной.

Она все еще стояла посреди кухни, скрючившись от хохота, когда в дом вошли два светловолосых великана. Хотя тело у меня стройное, без единой унции жира и я довольно высокая — выше большинства женщин, — все же среди этих людей я почувствовала себя настоящей карлицей. Когда они вошли, переставляя ноги, огромные, как стволы деревьев, и поводя плечами без малого в ярд шириной, казалось, они заполнили собой всю кухню без остатка.

Миссис Квирк, наконец, совладала со своим кашлем и, тыча в меня пальцем, сказала, обращаясь к своему мужу:

— Это — дочка Сэма Тулли с острова Мэн. Она приехала в Америку, чтобы помочь нам доить наших бычков. Бычков, понимаешь?

Эта нелепая рекомендация снова заставила ее зайтись в смехе. Она заржала, как лошадь, брызгая слюной и захлебываясь. Оба мужчины продолжали стоять посреди комнаты, глядя то на меня, то на миссис Квирк, то опять на меня и, хотя шутки они не поняли, их грубые физиономии расплылись в туповатой, бессмысленной ухмылке.

Я сделала попытку покончить наконец с этим идиотским положением и, протянув руку мистеру Квирку, сказала:

— Рада познакомиться. Надеюсь, у вас все хорошо.

— Спасибо, в общем-то, терпимо, — вежливо ответил он.

Он подал мне руку — моя узкая ладошка совершенно скрылась из виду в его огромной лапище. Затем я подошла к младшему Квирку.

— Меня зовут Дара. А вас?

Глумливая ухмылка еще не успела сползти с его лица, и несколько мгновений он непонимающе смотрел на меня сверху вниз, глупо моргая своими водянисто-голубыми глазами, а потом промычал:

— Я — Билли.

Тем временем миссис Квирк, оправившись от приступа хохота, накрывала на стол: холодное мясо, кастрюля с вареной картошкой и целая гора капусты. Когда она поставила на стол четыре фарфоровые тарелки, я поняла, что тоже приглашена к семейной трапезе. Наполнив до краев мясом, картошкой и капустой три тарелки из четырех, она взяла четвертую и, положив в нее раза в три меньше, чем в остальные, придвинула ее мне.

Хотя, по моим аппетитам, и этого было больше, чем достаточно, ее обдуманно и явно выказанное негостеприимство не ускользнуло от моего внимания; я решила завтра же утром отправиться в Кливленд — подальше от такого грубого и оскорбительного обращения.

Трапеза проходила в молчании. Когда все было съедено, я спросила миссис Квирк, не нужно ли ей помочь с мытьем посуды. Не получив никакого ответа, я сказала, что хочу подышать свежим воздухом и, если она не возражает, прогуляюсь вокруг фермы. Услышав мою просьбу, Билли поднял со скамьи свое огромное тело и сказал:

— Я тебя провожу.

Тут его мамаша немедленно вмешалась:

— Билли, милый, смотри, только недолго. Тебе надо лечь пораньше. Завтра тебе предстоит трудный день.

Видно было, что она мне не доверяет и не хочет оставлять наедине со своим драгоценным сыночком. Но она зря тревожилась — этот огромный, неуклюжий мужлан меня совершенно не привлекал. Я предпочла бы, чтобы он вовсе оставил меня в покое, но он уже стоял в дверях, дожидаясь, пока я выйду, видимо, твердо решив составить мне компанию.

— Сюда, — сказал он, когда я вышла за дверь, и зашагал к сараю, стоявшему недалеко от дома. Я догнала его, только когда он остановился перед открытой дверью, и уже хотела извиниться и пойти прочь, как вдруг он обхватил меня своей ручищей и с чудовищной силой втолкнул внутрь.

Я попыталась устоять на ногах, но пошатнулась и навзничь упала на груду сена. Для человека его размеров он действовал поразительно быстро. Он перевернул меня на спину и всей тяжестью опустился на меня, так что я едва не задохнулась. Он задрал мне юбку, накинул ее мне на голову и, с силой раздвинув мои ноги, встал на колени у меня между ног. Я оказалась в полной темноте и стала изо всех сил пытаться сдернуть с головы юбку, как вдруг закричала от боли — он грубо вдавил два толстых пальца, огрубевших от тяжелой работы, в мое нежное влагалище.

Он неуклюже рылся внутри меня своими лапами, будто выискивал что-то в глубине моей дырочки, причиняя мне боль и заставляя меня дрожать от отвращения и собственного бессилия. Вдруг дверь сарая распахнулась и я услышала крик его матери: «Билли, ты где?»

В этот момент мне удалось освободить лицо, и я увидела, как она большими шагами направляется к нам. Подойдя, она дала Билли увесистую затрещину и приказала ему немедленно возвращаться домой.

— А что до тебя, подстилка подзаборная, то держи свои грязные лапы подальше от моего Билли! Он уже помолвлен с порядочной девушкой с соседней фермы! Тебе тут делать нечего. Она уже двинулась было к выходу, и я, натянув юбку на колени, хотела подняться на ноги, но она обернулась и добавила: — Завтра же утром чтобы ноги твоей здесь не было. И не вздумай задержаться.

Ее ярость настолько ошеломила меня, что я еще с минуту пролежала на куче сена, не решаясь встать.

Я еще немного побродила вокруг и, преодолевая отвращение, вернулась к дому — в моих обстоятельствах ничего другого мне не оставалось, Когда я вошла, она злобно уставилась на меня, все ее мышцы были напряжены, как перед схваткой. Мужа и сына не было, они, конечно, уже спали.

— Иди за мной, — прошипела она и провела меня по коридору в спальню. Прежде чем прикрыть за мной дверь, она проворчала: — И запомни, завтра, как проснешься, чтобы не было в этом доме ни тебя, ни сумки твоей, ни шмоток.

Надо отдать должное хозяйке, комната была безупречно чистая и отлично обставленная. Из крупной мебели в ней стоял умывальник и тяжелая двуспальная кровать. Я быстро разделась и надела ночную сороку. Вдруг мне пришла в голову мысль, что Билли вполне способен подстеречь меня по дороге в Кливленд. На то, чтобы подготовить губку, у меня ушли считанные секунды, и я, присев на корточки, быстро засунула ее в свою щелочку. Быть изнасилованной — это и само по себе достаточно неприятно, но представить себе, что этот мерзкий грубиян станет отцом младенца, который будет шевелиться у меня в животе, — совершенно невыносимо. Потом я вспомнила о двери и удостоверилась, что она крепкая и заперта на надежный замок, на случай, если ему вздумается гулять по ночам.

Наконец я забралась в кровать и, погрузившись в мягкие объятия перины, уже хотела притушить стоявшую на тумбочке масляную лампадку, но вдруг услышала за окном какой-то шум.

Я решила встать и проверить в чем дело, но едва я спустила ноги с постели, как окно распахнулось настежь и через подоконник свесилась одетая в бриджи толстая нога, а за ней и все массивное тело Билли. Я даже не успела закричать, потому что он одной лапой ухватил меня за волосы и, запрокинув мне голову, другой крепко зажал мне рот.

— Веди себя тихо. Если только попробуешь поднять шум, я тебя так разукрашу, что сама себя не узнаешь, — пригрозил он. Озираясь вокруг и еще больнее и крепче зажимая мне рот, он прорычал: — Так ты будешь вести себя тихо?

Его голос звучал так угрожающе, что я поспешно кивнула в знак согласия.

Если я закричу, думала я, его мать снова обвинит во всем меня и выкинет на улицу в темноту и холод. В подобных случаях девушкам всегда приходится худо, и часто им вменяют в вину, что это они сами поощряют мужчину и направляют его. Так было всегда и так будет. Общество презирает и отвергает даже тех девушек, которые подверглись изнасилованию в самых грубых и жестоких формах.

Он расстегнул бриджи, сбросил их на пол и сорвал с меня ночную сорочку. Подняв, как ребенка, он швырнул меня на кровать и, рывком широко распяв мои ляжки, встал между ними на колени. Он обхватил свой член пальцами у основания и стал покачивать им, глядя на меня сверху вниз и широко ухмыляясь. Я с ужасом наблюдала, как он набухал и тяжелел, вырастая все больше и больше.

При всем моем опыте мне не приходилось встречать ничего подобного. На него даже взглянуть было жутко. Я боялась и подумать о том, как он собирается затолкнуть это в меня, в такую маленькую и молодую.

Подсунув под меня руку, он приподнял мой зад и мощным толчком впихнул головку своего монстра в мое влагалище. Под его напором губы моей щелочки натянулись до такой степени, что мне показалось, она сейчас порвется. Боль была кошмарная. Я попыталась приподняться и выбраться из-под него, но это было совершенно невозможно. Он положил мне на лицо огромную ладонь и, вдавив мою голову в подушку, навалился на меня всей тяжестью своей туши.

Я глотала воздух и пыталась вывернуться из-под него. Но чем больше я дергалась, силясь освободиться, тем больше это ему нравилось Через какое-то время мне пришлось безвольно подчиниться сотрясавшим меня толчкам — я была полураздавлена и не могла даже пошевелиться. Он был могуч, как бык, и бороться с ним было бесполезно. Не обращая никакого внимания на мои стоны, он, словно в забытьи, продолжал делать свое дело, тупо уставившись в стену.

Достигнув апогея, он со звериным рыком обрушился на меня, закрыв мне лицо своей грудью, так, что чуть не вышиб из меня дух. Я начала задыхаться, попыталась спихнуть с себя эту груду волосатого мяса, чтобы набрать в легкие хоть глоток воздуха, но все тщетно. Когда я уже теряла сознание, он неожиданно повернулся и лег на спину, крепко ухватив меня пальцами за левое запястье.

Я была, как ягненок на жертвеннике, придавленная к кровати его мускулистой ногой, лежавшей на моих бедрах, делая невозможной любую попытку сбежать. Преодолевая боль в помятых ребрах, я пыталась отдышаться, боясь даже представить себе, что он может выйти из своего оцепенения и захотеть снова залезть на меня. Но, к своему удивлению, я вскоре услышала, что он громко захрапел.

Пока я выжидала, чтобы он уснул поглубже, мои ноги под тяжестью его ляжки стало сводить судорогой. Но вот наконец я осторожно вылезла из-под него, не потревожив его сна. Однако он по-прежнему крепко держался за мою руку, поэтому мне пришлось, медленно повернувшись на бок, начать высвобождать запястье. Сначала я с величайшей осторожностью оторвала от себя его мизинец. Следующий палец поддавался труднее, но наконец сдался и он. От усилий, которые мне приходилось прикладывать, и особенно от страха, что он проснется, я вся покрылась потом. Средний, самый длинный, палец доставил мне больше всего неприятностей и никак не разгибался.

Наконец, потеряв терпение, я резко дернула упрямый палец на себя. Билли мгновенно пробудился, уселся на кровати и огляделся с таким видом, будто пытался понять, как он здесь оказался.

Когда он повернулся и заметил меня, на его лице начала расползаться знакомая ухмылка. По выражению его лица я поняла, что он намерен устроить мне еще одну встряску и что молить его о пощаде совершенно бесполезно.

Он совершил все те же действия, что и в первый раз: опустился на колени между моими раздвинутыми ногами и принялся размахивать своим огромным членом до тех пор, пока не был готов снова войти в меня.

На этот раз его движения были медленнее — он старался как можно дольше оттянуть наступление оргазма. Когда же он все-таки кончил, я, уже наученная горьким опытом, успела отвернуть голову в сторону так, чтобы иметь возможность дышать, когда его грудь придавила меня, сокрушая мои ребра и голову. Покончив со своим делом, он, как и в прошлым раз, перевернулся на спину и схватил меня за запястье, но на этот раз продолжал бодрствовать.

Немного передохнув, он принялся тереть мои грудки своими мозолистыми ладонями, пока соски не побагровели и не стали нестерпимо болеть. Наконец, пресытившись этой жестокой игрой, он оставил мою грудь в покое, перебрался повыше и уселся коленями мне на руки. Теперь он снова взял в руку свой твердеющий красный член и стал качать им перед моими глазами. Когда тот распрямился, он шлепнул этой махиной мне по лицу. Он продолжал хлестать меня, пока кровь не прилила к моим щекам и они не вспыхнули пятнами багрового румянца. От этих пощечин его страшное орудие стало еще больше и тверже, а сам он так перевозбудился, что никак не мог в меня попасть и, теряя терпение, метал на меня злобные взгляды и награждал меня тяжелыми затрещинами каждый раз, когда в бестолковом неистовстве утыкался не туда. Когда же он, в конце концов, попал туда, куда ему было нужно, он набросился на меня, как распаленный похотью зверь, и почти сразу кончил.

Я ожидала, что он, как и прежде, перекатится на спину, чтобы отдохнуть, но на этот раз он вылез из постели, натянул бриджи и исчез через окно.

Я была слишком утомлена и истерзана, чтобы вставать и закрывать окно, и погрузилась в беспокойный сон, который продлился до самого утра, когда меня разбудил голос миссис Квирк, барабанившей в дверь и кричавшей во весь голос: «Эй, шлюха, вылезай-ка из постели. Тебе пора отсюда убираться. Отопри эту чертову дверь, кому говорят!»

Я с трудом вылезла из постели, преодолевая жуткую боль и с трудом переставляя широко расставленные ноги, подошла к двери и повернула ключ. Она вошла в комнату, встала, уперев руки в бока, и уставилась на меня. Я молча стояла, глядя на нее сонными глазами и пытаясь собраться с мыслями.

— Ну, — сказала она, — нечего тут стоять.

Давай пошевеливайся, собирай свои шмотки. — И, видя, что я не реагирую, она прикрикнула: — Убирайся!

Шатаясь под тяжестью сумки, которая, казалось, весила не меньше тонны, я медленно ковыляла в сторону Кливленда. Около полудня вся в поту я, наверное, уже в десятый раз остановилась, чтобы передохнуть, так как была измучена сверх всякой меры. Мои израненные ноги подкашивались на каждом шагу, в промежности словно развели костер. Я, как подрубленное дерево, рухнула на траву и разревелась.

Наконец, хорошенько выплакавшись, я преисполнилась решимости назло всему справиться со всем, что на меня обрушилось, и уже собиралась вновь взвалить на себя сумку, как вдруг впереди, за поворотом дороги, послышался звонкий детский смех.

Я изо всех сил поспешила вперед и очень обрадовалась, когда увидела перед собой повозку, а рядом с ней стреноженную лошадь и сидевших в тени дерева мужчину, женщину и трех маленьких девочек. Эти люди, очевидно, приехали сюда на пикник и теперь сидели перед покрывалом, на котором были аккуратно разложены пироги и лепешки.

Когда они увидели, что я, прихрамывая, приближаюсь к ним, женщина поднялась со своего места, подошла ко мне и, взяв у меня тяжелую сумку, помогла мне дойти и усадила на траву рядом с остальными.

Когда я устроилась, она протянула мне стакан сидра.

— Детка, ты выглядишь совершенно истощенной. Вот, выпей прохладного сидра — это тебя немного оживит. — И добавила: — Сегодня необыкновенно жарко. — Она мягко улыбнулась. — Слишком жарко, чтобы молодая девушка ходила пешком одна, да еще с такой тяжелой сумкой.

Я поблагодарила ее и попыталась как-то объяснить, почему я оказалась одна на дороге. Я сказала, что мне говорили, будто здесь по утрам можно повстречать повозку, чтобы доехать до города. Вот почему я отправилась в путь с самого утра, но так до сих пор никого и не встретила.

Услышав неподалеку шум водного потока, я наклонилась к женщине и прошептала ей на ухо, что мне необходимо удовлетворить естественные потребности. Я попросила ее, чтобы она придержала своих близких возле себя, пока я отойду в кусты, растущие вдоль ручья.

Она кивнула и громко, так, чтобы слышали остальные, сказала:

— Да, конечно, милочка, спустись к ручью и освежи лицо холодной водой. Тебе сразу же станет легче.

Укрывшись за кустами, я быстро скинула с себя блузку, чулки, юбку и туфли и прыгнула в ручеек, журчавший в тени деревьев. Чистая, холодная вода была для моей истерзанной промежности настоящим бальзамом. Сидя на каменистом дне потока, я с облегчением вздыхала, радуясь, что не ношу панталоны, которые в то время как раз входили в моду и без которых женщины из общества уже не могли обойтись. Девушки победнее не могли себе позволить таких неудобств — тем, кому приходится работать, панталоны только мешают. Мне нравилось, когда прохладный воздух освежает мои интимные части, и я, еще когда работала в гостинице, решила, что никогда не стану обременять себя излишествами.

Торопливо плеснув воды себе на лицо, я неохотно выбралась на берег, пока добрая леди на дороге не начала беспокоиться, вытерлась собственными чулками и, чувствуя себя значительно посвежевшей, во всяком случае — ниже пояса, присоединилась ко всей компании.

Я представилась и узнала, что их зовут мистер и миссис Гарнет, а их детей в возрасте от пяти до семи лет — Бэлла, Эмили и Элис. Бэлла, старшая из девочек, была очень хороша собой, у нее были чудесные длинные каштановые кудри. Она взяла на себя обязанность ухаживать за мной, щедро подкладывая в мою тарелку лучшие куски мясного пирога, медовые лепешки и домашнее печенье. У меня во рту со вчерашнего вечера не было и маковой росинки, так что я быстро расправлялась со снедью, появлявшейся передо мной, и подкладывать ей приходилось часто.

Из дальнейшего разговора я узнала, что у мистера Гарнета адвокатская практика в Кливленде и что они с радостью возьмут меня к себе в фургон, когда отправятся в обратный путь. Когда я сказала, что намереваюсь в одиночку отправиться в Чикаго, на пухлом, добродушном лице миссис Сары Гарнет выразилась крайняя озабоченность, и то, что я одна, без провожатых проделала весь путь от Ливерпуля до Кливленда, не могло ее переубедить.

Когда я стала расспрашивать ее о гостиницах, она ужасно разволновалась.

— Что ты, такие места не подходят для молоденькой девушки, которая путешествует одна!

Пока ты остаешься в Кливленде и будешь жить у нас в доме.

Она повернулась к своему мужу, желая заручиться его согласием. Он утвердительно кивнул.

— Милости просим.

Помолчав, он добавил, что мне нет необходимости уже завтра садиться на корабль до Толидо и что они будут только рады, если я останусь у них так долго, как мне того захочется.

Это была чудесная семейная пара — милые родители и замечательные дети. Я благодарила провидение за то, что на моем пути встретились эти добрые самаритяне, и встретились именно тогда, когда мне особенно нужны были помощь и участие.

Завернувшись в одеяло, я вскоре задремала в уголке их уютной повозки и проснулась, только когда мы подъехали к крыльцу их дома в центре Кливленда. Бэлла подала мне руку, и я, пошатываясь, вошла в дом.

Миссис Гарнет была очень обеспокоена моим состоянием. Она потрогала мой лоб, который был покрыт испариной, и тревожно воскликнула:

— Девочка моя, у тебя же настоящая лихорадка! Тебе нужно немедленно отправиться в постель.

Когда мы пришли в спальню, она хотела помочь мне раздеться, но, несмотря на свою слабость, я настояла на том, чтобы сделать это самой, — я боялась, что она может заметить кровоподтеки и другие ужасные следы прошедшей ночи.

— Ну, что с тобой делать… Ладно, — сказала она. — Как только разденешься, ложись в постель, а я принесу тебе микстуру, которая собьет температуру.

Не успела я забраться под одеяло, как она уже вернулась, держа в руках стакан лекарства домашнего приготовления. Я тут же осведомилась, что это такое, потому что я не из тех, кто вливает себе в рот все, что попадает к ним в руки. Она только улыбнулась.

— Пей, милая, это не причинит тебе вреда. Эта штука собьет твой жар. Это наше семейное лекарство, мы все его принимаем. Здесь апельсин, лимон, тамаринд, селитра и немного винного камня. Пей все залпом — это даже вкусно.

Горло пересохло, и жидкость приятно освежила меня и утолила жажду, а через некоторое время стал проходить и жар. В ту ночь я спала очень плохо, жар то и дело наваливался снова, меня опять начинала мучить жажда. К счастью, милая миссис Гарнет оставила у моего изголовья полный кувшин своего снадобья. К утру лихорадка почти отпустила меня, но миссис Гарнет настояла, чтобы я осталась в постели, и позволила мне присоединиться к остальной семье только на два часа, во время вечерней трапезы.

На следующий день лихорадка прошла и я чувствовала себя отлично — к немалому облегчению миссис Гарнет и ее семьи. Девочки были в восторге от того, что я наконец стала выходить из дому, и, поскольку погода стояла теплая и солнечная, в течение следующих трех дней я большую часть времени проводила, играя вместе с ними у них в саду.

Время летело незаметно, я была счастлива, и мне уже не слишком хотелось ехать в Чикаго. Но с другой стороны, дальше пользоваться добротой и гостеприимством хозяев было бы неприлично, и я с сожалением объявила им, что завтра собираюсь сесть на судно, уходящее в Толидо.

Несмотря на все уговоры остаться и пожить у них еще, на следующее утро я упаковала свои вещи и вместе с мистером Гарнетом, который взялся довезти меня до порта, отправилась в путь.

По дороге он показывал мне местные достопримечательности и рассказывал много интересного. Так, я узнала, что название «Кливленд» происходит от фамилии одного агента по торговле недвижимостью некоего мистера Клевленда, который в свое время купил эту землю. Прошли годы, и буква «е» в его имени превратилась в «и» — так было удобнее говорить новым поселенцам.

Когда мы поднялись на борт, он посоветовал мне отыскать в Толидо мистера Артура Сэлуина. Его дилижанс пользовался хорошей репутацией, и он мог довезти меня прямо до Чикаго.

Все мои болячки и недомогания остались уже позади, чувствовала я себя прекрасно и приготовилась вкусить все радости путешествия на пароходе по водам прекрасного озера Эри.

Едва судно отдало швартовы, как с пристани донесся чей-то яростный крик. Я подбежала к борту, чтобы посмотреть, что происходит, и увидела, как на краю причала два человека борются с каким-то стариком, по-видимому, удерживая его от того, чтобы прыгнуть в воду. У старика было обветренное, изрезанное морщинами лицо. Дочерна загоревшее лицо человека, который всю жизнь трудился на ветру, под лучами солнца.

Увидев капитана, который, улыбаясь, стоял на палубе рядом со мной, старик разразился грубой бранью:

— Останови корабль, ты, толстобрюхий сукин сын, дьявол тебя возьми! — вопил он, извиваясь и пытаясь вырваться из рук державших его мужчин, которых он также поливал отборными ругательствами.

Капитан, колыхавшееся брюхо которого и в самом деле изрядно нависало над его брючным ремнем, крикнул в ответ:

— Послушай-ка, Том Куфф, веди себя прилично и последи за своим паршивым языком — у нас на борту молодая леди!

Когда корабль отошел подальше, капитан объяснил мне причину странного поведения Куффа:

— Он совсем не плохой, этот старый грубиян. Но, к несчастью, на языке у него яду — как у дюжины змей, — почти восхищенно сказал капитан. — Лет десять тому назад его жена отправилась в гости к родственникам в Толидо и там заболела. Она умерла раньше, чем он успел к ней приехать. И с тех пор каждый раз, как перепьет, так ему кажется, что он немедленно должен к ней ехать, что она больна. А она давно померла… Иногда ему удается забраться на борт — тогда он плывет в Толидо, а оттуда возвращается первым же судном, и такой он бывает потерянный да угрюмый, что смотреть на него — и то жалко.

Я оглянулась на людей, которые все еще скандалили на пристани, и почувствовала глубокую симпатию к этому старику, который все еще любил свою жену, умершую десять лет назад.

За время путешествия я очень подружилась с капитаном Хаусманом. Во всем, что касалось озера Эри и его окрестностей, он был непревзойденным знатоком. Он частенько приглашал меня поужинать с ним и за трапезой рассказывал мне удивительные истории о первых поселенцах. Узнав, что я направляюсь в Чикаго, где надеюсь отыскать человека по имени Каббин — моего земляка с острова Мэн, он рассказал мне, что Чикаго был назван так в честь индейца по имени Чекаква и что в этом городе производят отличные сорта мыла — на фабрике Джеймса Кирка, построенной на месте самого первого дома в Чикаго. Еще он рассказывал, как первые поселенцы продвигались в глубь континента по реке Огайо на плотах и баржах, как они высаживались на берег там, где находили незанятые земли, как корчевали леса, чтобы построить свой первый дом на американской земле. Я часами слушала его рассказы, узнавая много нового о Соединенных Штатах, о людях, которые их населяют.

Выйдя на берег в Толидо, я приложила все усилия, чтобы разыскать мистера Артура Сэлуина, который, как я надеялась, мог отвезти меня в Чикаго. Я навела кое-какие справки, и наконец мне удалось встретиться с его женой, которая сказала мне, что его сейчас нет дома, но он должен вскоре вернуться. Супруга мистера Сэлуина — симпатичная, разговорчивая толстушка, — ни о чем меня не спрашивая, поставила передо мной тарелку с холодной говядиной и бутербродами. Мне еще предстояло узнать, что такое щедрое гостеприимство — обычное явление в большинстве американских домов.

Я уже покончила с едой и сидела за столом, потягивая из стакана прохладный лимонад, когда на улице послышался грохот колес подъезжающего фургона. Вернулся мистер Сэлуин. Он оказался мужчиной средних лет с грубоватой, но располагающей внешностью. Войдя, он широко улыбнулся, приветствуя меня и супружескую пару — мистера и миссис Смит, которые тоже собирались ехать в Чикаго.

Он только что занимался сбором разнообразных посылок, которые окрестные жители просили его переправить в пункт нашего назначения и в другие места, через которые нам предстояло проезжать. Повозка была доверху завалена пакетами, мешками и коробками всех форм и размеров — их было так много, что, казалось, для пассажиров места уже не найдется. Но мистер Сэлуин оказался настоящим мастером своего дела и в конце концов рассадил всех нас даже с некоторым комфортом.

Едва мистер Сэлуин успел прикрикнуть на лошадь и наш фургон, поскрипывая, тронулся в путь, как у края дороги показался какой-то хорошо одетый молодой человек в небрежно сдвинутой на затылок шляпе. Он помахал рукой и, когда мы остановились, спросил мистера Сэлуина, не подвезет ли тот его до Чикаго. Для него освободили место в повозке рядом со мной.

Прежде чем забраться в повозку, он снял шляпу и, поклонившись всей компании, представился как Элмер Вэрли. Он пожал мне руку и спросил, как меня зовут, затем подошел к мистеру и миссис Смит — молчаливым и застенчивым людям, которые почти не разговаривали даже между собой, — и таким же образом познакомился с ними.

После того как все его попытки завязать разговор с двумя супругами потерпели неудачу, Элмер Вэрли полностью сосредоточил свое внимание на мне. В нем было свое обаяние — бесстыдное обаяние прирожденного коммивояжера: раскованные манеры, легкость и сила в движениях, насмешливо улыбающиеся глаза и привычка постоянно шутить, которая поначалу, пока я к нему еще не привыкла, сбивала меня с толку.

Почти сразу мы шепотом, чтобы не могли услышать остальные, начали перебрасываться шутками, которые становились все более раскованными и немало шокировали бы наших почтенных попутчиков, услышь они нашу болтовню.

Он был немного выше среднего роста, стройный, с крепкими мускулами. На открытом, жизнерадостном лице светились уверенностью в себе синие глаза, взгляд которых, казалось, говорил, что на этого человека можно положиться в любых обстоятельствах. На нем был коричневый клетчатый костюм и теплое шерстяное пальто с коричневыми же пуговицами.

Беседа с ним развеселила и расшевелила меня, и я постепенно начала чувствовать, что совершенно очарована его веселостью и вообще нахожу его очень привлекательным. Прошло немного времени, и я уже сидела, прижавшись бедром к его ноге, а он, держа в руках книжку смешных стихов, читал мне на ухо самые забавные отрывки. Время летело совершенно незаметно, как в сказке.

День был ясный и солнечный, с полей, расстилавшихся по обе стороны дороги, веяло свежим ветерком, но мы не замечали всей этой красоты — мы видели только друг друга. На исходе дня мистер Сэлуин остановил повозку, и я с удивлением обнаружила, что прошел целый день, что солнце уже клонится к горизонту, уступая место сумеречному полумраку, и что пришло время устраиваться на ночлег.

Мужчины быстро поставили две небольшие палатки — одну для женщин, вторую для себя. Мистер Сэлуин сказал, что сам он будет спать в фургоне и охранять груз. Мы тем временем отправились на поиски хвороста; вскоре все уже сидели у ярко пылавшего костра и ели нарезанную кусочками говядину, хлеб и сваренные вкрутую яйца — все это входило в оплату дилижанса.

После ужина я пересела поближе к жарко пылавшему огню и, маленькими глотками потягивая кофе, неотрывно смотрела на игру пламени. Мистер и миссис Смит почти сразу отправились спать в свои палатки, а вскоре и мистер Сэлуин, устроившись на куче посылок, пожелал мне спокойной ночи.

Зачарованная таинственным освещением и тишиной, какие бывают иногда теплыми летними вечерами, когда солнце только что скроется за горизонтом, я почти не обращала внимания на все их приготовления. Мне было очень спокойно и тепло, казалось, время и пространство растворены во мне, а я — в них.

Прошло какое-то время, и костер начал угасать. Воспользовавшись этим предлогом, Элмер предложил мне сходить вместе с ним поискать хвороста. Его голос донесся до меня, как будто издалека. Я понимала, что этими маневрами он хочет увести меня подальше от света костра, но я и сама была совсем не против того, чтобы уединиться с ним в темноте, где можно без помех предаться поцелуям и ласкам.

Совершенно очарованная его обаянием и теплотой, я позволила ему взять меня под руку и отвести подальше от лагеря, в лощину, укрытую густыми зарослями кустарника.

Когда он уселся на пышную, густую траву, я легла рядом с ним на спину, глядя на звезды, которые, как бриллианты, сияли на темно-синем бархате небесного свода.

Я откинула голову и почувствовала, как он положил руку на мою блузку и мягко, сквозь шелк сжал мою грудь, но даже не попыталась его остановить. Тихое колдовство этой волшебной ночи разлилось во всем моем теле, я чувствовала себя так, будто нахожусь далеко-далеко отсюда, и мне хотелось позволить ему сделать со мной все, чего ему хочется, — я знала, что это будет только приятно.

Неторопливо расстегивая пуговицы моей блузки, он свободно поигрывал моими обнаженными грудками и, наклоняясь надо мной, нежно целовал их горячими, нетерпеливыми губами. Его поцелуи обволакивали меня, как теплый мед, в моей груди родилось какое-то трепетное, томительное ощущение, и в первый раз в жизни я почувствовала, как твердеют и жарко набухают мои соски. Когда он взял одну мою грудку обеими руками и, наклонившись к ней, принялся сосать ее, как младенец, я выгнулась и протолкнула поалевший сосок поглубже между его влажными губами, страстно добиваясь, чтобы он ласкал меня еще и еще. Какое-то время Элмер тихонько облизывал и покусывал его, а потом, оставив мою грудь, очень нежно поцеловал меня в губы. Так нежно, будто я поцеловалась с облаком.

В то время как кончик его языка исследовал мой рот, его рука проникла ко мне под юбку и стала осторожно подниматься, поглаживая мои бедра, пока не достигла влажного распахнутого входа. Он одним пальцем аккуратно прокладывал себе дорогу по мокрому желобку между губами, все выше и выше — к маленькому, трепещущему в ожидании узелку.

Его поцелуи обволакивали меня, как теплый мед…

Элмер нежно скользил кончиком пальца вокруг этого средоточия, откуда по всему моему телу разливались горячие волны наслаждения. Эта сладкая мука длилась, пока нараставшее во мне желание ощутить в себе страстный напор его члена не стало неудержимым.

Яростная чувственность, с которой он блуждал языком по моим губам, распаляла мой жар и сводила меня с ума. В лихорадочном нетерпении поскорее заполучить его в себя я положила руку на его промежность и стала покрывать бурными ласками вздувшийся под его брюками упругий бугор.

Только когда он немного замешкался, расстегивая пуговицы, бушевавшая во мне страсть немного отступила и к неистовству разожженной плоти добавилась жаркая нега. Как только он освободился от оков одежды, я покорно распахнула ноги, и в ту же секунду его твердый, мощный член раздвинул нетерпеливо ожидавшие его горячие губы моей щелочки.

Это упругое и стремительное вторжение, заполнившее мою плоть, чуть не заставило меня потерять сознание. Все мое тело, каждый его уголок, было охвачено жаркой, сладостной и мучительной зыбью — я никогда еще не испытывала ничего подобного. Во мне поднималось неведомое чувство — как будто что-то натянулось до предела и пытается разрешиться от этого напряжения. Повинуясь этому чувству, я выгнулась навстречу Элмеру, прижалась к нему животом и стала с силой тереться о его мускулистое тело.

У меня потемнело в глазах, я уже совершенно не понимала, что происходит, страсть бушевала во мне с почти непереносимой силой, и я, извиваясь всем телом, стала вилять бедрами, словно пытаясь вобрать его в себя целиком.

Возбуждение, пронизавшее все мое существо, толчками, словно вздымаясь по невидимой спирали, приближалось к своей высшей точке. Вдруг, в ту секунду, когда, казалось, горячая кровь сейчас разорвет мое сердце, напряжение сменилось восхитительной легкостью, и я почувствовала, что лечу, как птица, а весь мир словно взорвался подо мной волшебным фейерверком прозрачных цветных фрагментов. Дрожа от радостного испуга, я неслась вниз, словно во сне, кружась в облаках оргазма. Купаясь в золотом сиянии счастья и ликования, я услышала, как мои губы шепчут слова любви человеку, который зажег в моем сердце это пламя, пламя, которое никогда больше не погаснет.

Я крепко обнял ее…

Когда она увидела, какой эффект произвела на меня ее нагота, к ней вернулись веселье и уверенность в себе, и она принялась, соблазнительно прогибаясь и извиваясь всем телом, танцевать вокруг меня. Наклоняясь ко мне, она часто подрагивала упругими бедрами, грудью и задом, а потом вдруг распрямилась, подняла к потолку тонкие руки и потянулась, как будто нежно лаская кончиками пальцев что-то у себя над головой.

Я тяжело дышал, вожделение и восхищение одновременно охватывали меня, когда я смотрел на ее тугие, белые, как сливки, грудки с торчащими розовыми сосками, которые весело и призывно вздернулись к небу, когда она всем телом отклонилась назад.

Когда я начал поспешно освобождаться от одежды, она подошла к креслу, в котором я сидел, и встала перед ним на колени с намерением помочь мне стянуть с себя брюки, но тут ее внимание привлекло кое-что другое — то, что в этих брюках хранилось.

— Какой мягкий, какой чудесный! — воскликнула она, обхватив мой член жадными пальчиками, пожимая его, покрывая ласками и поцелуями. Когда он начал подниматься и тяжелеть у нее в руках, она обвила его у основания двумя пальцами, а другой рукой нежно сжала его головку.

Она восхищенно смотрела на то, как он быстро растет.

— Какая громадина, а? — радостно прошептала она, как будто приглашая меня присоединиться к ее восторгам по поводу моего увеличивающегося члена.

Она сняла с головы желтую ленту и завязала ее бантом у его основания. Когда он вздрогнул от ее прикосновения, она смешно нахмурилась и, погрозив пальцем, сказала:

— Не будь таким нетерпеливым, непослушный мальчишка.

Но тут же она, наклонившись, тихонько поцеловала его в самый кончик.

— Я не заставлю тебя ждать слишком долго… Ты получишь все, что захочешь, и даже немножко больше, Но сейчас, пожалуйста, подпрыгни вот так же еще разок. Мне ужасно нравится, что ты такой сильный и своевольный.

Усевшись на корточки, она выжидающе на него посмотрела. Я присоединился к ее игре и дернул им еще раз. Заливаясь смехом и хлопая в ладоши, она требовала повторения.

— Еще разочек! Ну… давай же! Еще, еще! Хочу еще раз посмотреть!

Я послушно шевелил им, пока не устал от этой игры. Наконец, я сделал движение в сторону постели, но она одной рукой ухватила меня за член, а другой толкнула обратно в кресло. Она обвила его напряженный ствол, на котором вздулись голубые вены, своими тонкими пальцами и, протолкнув между пухлыми губами его головку, стала перекатывать ее по скользкой ложбинке гостеприимно прогнувшегося язычка.

Вынув его изо рта, она поправила желтый бант так, чтобы концы ленты свисали книзу по обе стороны от моих яичек. Оставшись довольной результатами своего труда, она с забавной торжественностью провозгласила:

— По праву Вашей Царственной и Полновластной Владычицы я посвящаю вас в благородные рыцари и нарекаю Рыцарем Желтой Ленты, встаньте, сэр Элмер Фаллос. И суровым голосом добавила: — И упаси вас Бог уронить честь моей ленты.

Мой член, похоже, имел уши: по этому властному приказу он поднялся, тверже и прямее, чем когда бы то ни было.

Грациозным движением поднявшись с пола, она забралась на кровать и во весь рост вытянулась на розовом покрывале. Она лежала на боку и смотрела на меня смеющимися, озорными глазами. На ее каштановых кудрях, разметавшихся по гладким белоснежным плечам, играли красноватые блики пылавшего в камине огня. Теплым, мерцающим светом были согреты и ее бедра, заманчивыми округлостями сходившиеся к тонкой талии, и приютившийся между ними треугольный островок черных волос, под которым укрылся суливший восторги вход, куда я так стремился проникнуть.

Неся перед собой свое подрагивающее от нетерпения орудие, я подошел к постели. Я не мог оторвать взгляда от предмета своего вожделения и невольно подумал, насколько женское святая святых изящнее и аккуратнее того хозяйства, которое обычно болтается из стороны в сторону между ног у мужчины. Я лег на нее, но вспомнив о ленте, обвязанной вокруг моего члена, хотел было снять ее.

Дара взмолилась:

— Прошу тебя, милый, оставь ее на нем. Она будет щекотать мое воображение… и попу, когда ты войдешь в меня.

Заметив на моем лице сомнение, она печально протянула:

— Ну, пожа-алуйста…

Разве я мог в чем-нибудь отказать ей в эту минуту! Когда ее мягкие, пухлые бедра распахнулись мне навстречу, открывая моему взгляду влажные, розовые губы ее влагалища, мои чресла томительно и зыбко содрогнулись от вожделения, и я, словно падая в омут, глубоко вонзил в нее вздувшийся, нестерпимо напрягшийся член.

Ни одно наслаждение во всем мире не может сравниться с этим чувством — когда обволакивающая, горячая, нутряная плоть расступается, чтобы принять в свои тесные объятия твой пылающий, настойчивый орган.

Эти игры с желтой лентой так завели меня, что страсть совершенно затуманила мне голову. Несколько мощных толчков — и я застонал от облегчения, освобождаясь от груза горячего семени, хлынувшего из меня. Но Дара так радостно и возбуждающе извивалась подо мной, ловя каждое мое движение, что страстный пыл сразу же снова овладел мной. Но теперь мой первый порыв был удовлетворен, и нетерпение больше не мешало мне наслаждаться любовной игрой. Вспомнив, в какой восторг привели ее наши забавы с подпрыгивающим членом, я подергал им у нее внутри. Это сразу же подействовало: она схватила меня за шею и впилась в мои губы страстным поцелуем. Она переставала целовать меня только для того, чтобы попросить повторения.

Когда я начал уставать, попросил ее попробовать проделать со мной нечто подобное при помощи мышц влагалища и пообещал, что за каждый раз она будет вознаграждена нежным поцелуем. Она начала с легкого пожатия, но как только ее движения стали усиливаться, я почувствовал, как затрепетал у нее внутри мой напряженный член. Ощущение было настолько необычным и возбуждающим, что даже самые горячие поцелуи не могли выразить моей благодарности. Все же я держал свое слово и каждый раз все глубже и жарче проникал кончиком языка в ее полуоткрытый, жадный рот.

Когда ее пожатия стали ослабевать, я сменил ее и сам продолжил игру. Так мы забавлялись больше часа. Почувствовав, что мои ощущения вновь обостряются, я приподнял над постелью ее зад и начал неторопливо скользить в ней взад-вперед. Она потянулась мне навстречу и с готовностью подхватила ритм моих движений. Темп нарастал все больше, вместе с ним росло и наше возбуждение, пока мы не вцепились друг в друга с какой-то бешеной силой.

Закрыв глаза и до скрипа стиснув зубы, она мотала головой из стороны в сторону, ее руки судорожно впивались в мои плечи, она достигла экстаза в ту же секунду, когда в ее недра горячей струей брызнуло освобожденное семя. Когда сотрясавшие нас спазмы постепенно утихли, мы, обнявшись, блаженно опустились на подушку, наслаждаясь нежными ласками и мягкими объятиями принявшей нас постели. Я услышал свой голос, вновь и вновь повторявший: «Я люблю тебя. Люблю, люблю тебя, милая Дара».

Она ничего не отвечала, и я, приподнявшись, посмотрел на нее. Ее побледневшие губы были полуоткрыты, на длинных шелковистых ресницах блестели слезы.

— Милая, с тобой все хорошо? — спросил я ее тревожно.

Она открыла глаза и сквозь слезы бросила на меня нежный, влюбленный взгляд.

— Я не могу пошевелиться, мне хочется, чтобы время шло, а я продолжала лежать вот так, не шевелясь, день за днем переживая это ощущение, — тихонько мурлыкала она, скорее разговаривая сама с собой, чем отвечая на мой вопрос.

Я нежно поцеловал ее в губы, повернулся на спину и, сладко потянувшись, вытянулся во весь рост. Я любил Дару, любил эту уютную комнату и нашу кровать; я любил весь мир и всех людей, которые в нем живут. В этом блаженном состоянии мне казалось, что время остановилось, что не будет больше ни «сегодня», ни «завтра».

Когда я начал медленно пробуждаться от глубокого сна, сквозь плотную ткань занавесок уже пробивались первые лучи утреннего солнца. G чувством полнейшего удовлетворения я с хрустом потянулся и, повернувшись на бок, посмотрел на Дару. Она лежала лицом ко мне, ее волосы разметались по подушке, а губы были приоткрыты, как у дремлющего младенца. Мое движение, должно быть, потревожило ее, потому что она распахнула глаза и с простодушным весельем посмотрела на меня. Лицо ее осветилось милой улыбкой, и на щеках сразу появились знакомые ямочки.

Я услышал свой голос, вновь и вновь повторявший: «Я люблю тебя. Люблю, люблю тебя, милая Дара».

Пока она устраивалась у меня на груди, я невольно спрашивал себя, кто же она на самом деле — обольстительная колдунья, которая вчера в неверном свете пламени доводила меня до неистовства своими чарами, или вот это безыскусное создание, доверчиво, как ребенок, льнущее ко мне и ждущее невинной ласки и нежного объятия?

Хотя по тому, как уверенно она приняла в себя мой член в первый раз, когда мы слились с ней в страстном порыве на придорожной траве, я понял, что она уже не была девственницей, но никакого любопытства по поводу ее прошлого не испытал — так захватила меня пробужденная ею страсть. Покоренный ее обаянием и красотой, я даже не задумывался об этом, но сейчас спрашивал себя — неужели она и раньше любила кого-нибудь так же самозабвенно, как сегодня она любит меня? Был ли я исключением или ей часто доводилось раскрывать свои объятия и дарить свои прелести всякому мужчине, который завладеет ее фантазией?

Мысленно возвращаясь к первому дню нашего знакомства, я вспомнил, как легко — слишком легко — мне удалось ее завоевать. Она была даже больше, чем просто согласна: отдаваясь мне в первый раз, она руководила мной. Чем больше я думал обо всем этом, тем больше во мне укреплялось подозрение, что любовь тут ни при чем, что в действительности она принадлежит каждому мужчине, который окажется в состоянии удовлетворить жаркий зуд ее страсти.

Дыхание стеснилось у меня в груди, я лежал, уставившись в потолок невидящими глазами и до крови впившись ногтями в собственные ладони. Все нараставшая ярость клокотала во мне, лишая меня способности здраво рассуждать. Обезумевшее воображение рисовало мне картины того, как Дара в самых развратных позах отдается другим мужчинам.

Внезапно я почувствовал, что не могу больше выносить прикосновения ее тела, и грубо оттолкнул ее от себя. Она испуганно взглянула на меня, удивленная и обиженная моим поступком.

— Что это значит, Элмер? — тихо спросила она. — Почему ты так сердито на меня смотришь? Что дурного я сделала?

— С кем ты была до того, как связалась со мной? — угрожающе прорычал я.

Теряя терпение от напряженного молчания, которое было ответом на мою вспышку, я крикнул:

— Давай, выкладывай! Ну же, скажи мне! Я ведь знаю, что я не первый, кого ты пустила к себе между ног!

Кровь бросилась мне в голову, и я стал поливать ее самой грязной бранью, которую мне самому когда-нибудь доводилось слышать. Я знал, что она не может слышать того, что я говорю ей, потому что она лежала, свернувшись клубком, поджав ноги к подбородку и закрыв руками уши, но это только еще больше распаляло меня. Я грубо схватил ее за руки и, оторвав их от ее ушей, стал еще громче выкрикивать ей в лицо еще более грубые и похабные ругательства.

Стоя над ней на коленях, я орал:

— Говори же, грязная потаскуха, кто тебя трахал? Кто?

Она отвернулась от меня, и я заметил, как у нее дрожит нижняя губа. Глотая слезы, она ответила мне тихим, безжизненным голосом:

— Прости меня, Элмер. Я бы очень хотела сохранить для тебя свою девственность, но откуда мне было знать, что я тебя когда-нибудь повстречаю? — У нее снова перехватило дыхание от слез. — Пожалуйста, не переставай меня из-за этого любить. Я не могу жить без тебя.

— Кто это был, — орал я, — он ведь тебя часто трахал, да?!

— Это был фермер, у которого я работала дояркой, когда мне было пятнадцать лет.

— Он тебя изнасиловал? — потребовал я ответа, — или ты сама задрала для него юбки?

— Я сама дважды задирала для него юбки, — устало сказала она, садясь на кровати.

— Так ты, значит, просто шлюха, так получается? — допрашивал я ее, схватив за плечи и дергая ее взад-вперед так, что ее голова моталась из стороны в сторону.

Когда я перестал ее трясти, она посмотрела на меня невидящими глазами и прошептала:

— Если тебе хочется, чтобы это было так, — да.

— Был ведь и еще кто-то? — спросил я. Она отрицательно покачала головой, но я вылез из кровати и, натягивая брюки, холодно сказал: — Я тебе не верю. Ты лжешь, черт тебя дери. Я уверен, их было намного больше, чем ты говоришь. Это же очевидно. Иначе — где бы ты научилась так умело обращаться с мужчинами? — Я окончательно оделся и, прежде, чем захлопнуть за собой дверь, обернулся и сказал: — Отправляйся к своему фермеру, грязная шлюха.

Зайдя на свою квартиру, я захватил там образцы мыла и отправился навестить нескольких клиентов, с которыми у меня были назначены встречи. Мой мозг, казалось, умер, только голос механически отвечал на вопросы, с которыми, делая заказы, обращались ко мне покупатели. На следующее утро, проведя бессонную ночь, я отправился в район Милуоки, где мне предстояло встретиться с несколькими постоянными заказчиками.

Казалось, в моем мозгу остался только один маленький живой участок — тот, который должен был отвечать за то, чтобы несколько мелких магазинов, расположенных в этих краях, закупили у меня мыло. Больше я ничего не чувствовал и ничего вокруг себя не замечал. Моя речь, мои поступки, мои реакции — все это протекало автоматически, независимо от моего разума. Но сознание здорового человека не может находиться в бездействии слишком долго, и после того, как я вышел от своего последнего клиента, на меня вновь нахлынули все мои мысли и чувства.

Впрочем, сначала это были только чувства — рассуждать спокойно я был еще не в силах. Ревность разрывала мое сердце, я, наверное, был похож на лунатика или буйно помешанного, когда яростно шагал по пустынной дороге, бежавшей через луга. К счастью, деревья и кусты остались единственными, кто видел мое искаженное мукой лицо, кто слышал мои стоны и скрежет стиснутых зубов. Противоречивые и мучительные чувства по очереди жгли меня изнутри: неистовые припадки ослепляющей ревности и злобы постепенно сменились слезливым унынием и жалостью к самому себе, а потом, когда мне на память стали приходить все те похабные и страшные слова, которые я обрушил на бедную Дару, — глубокий стыд вытеснил все остальные чувства.

Наконец, разум — величайший дар Господа человеку — усмирил бушевавший во мне вихрь страстей, принеся терпимость и здравый смысл в мою измученную голову.

Какое право имел я, женатый мужчина, отец двоих детей, приложивший все старания, чтобы переспать с красивой молодой девушкой, осуждать эту самую девушку за неосторожность, которую она проявила, по меньшей мере, за два года до того, как мы с ней познакомились?

Единственным оправданием моей жалкой ревности могло служить лишь то, что я впервые в своей жизни был влюблен и поэтому хотел полного, безраздельного обладания предметом своей любви и не желал ни с кем ее делить ни в настоящем, ни в прошлом, ни в будущем. Ревность, эта темная, разрушительная сторона любви, взорвалась во мне, распавшись на тысячу отравленных мыслей, чтобы погубить во мне нежность к девушке, которую я люблю.

Даже ее пылкое желание доставить мне радость мое отравленное безумием воображение превратило в подозрительные проявления хищной женской похоти.

Влекомый чувством вины, раскаяния и стыда, я отправился в Чикаго. Мне не терпелось поскорее добраться до Дары и попытаться искупить свое жестокое поведение.

К тому времени, как я приехал в Чикаго, солнце уже клонилось к горизонту, и к дому, где Дара снимала комнату, я подошел, когда на город опустились тихие сумерки. Она называла этот дом «нашим», но теперь я остановился, сомневаясь, не потерял ли я право на то, чтобы свободно входить в этот дом, видеть Дару, находиться в этой чудесной комнате. Конечно, после того как я унизил Дару самой непристойной и гнусной бранью, после того как я оскорбил ее отвратительными обвинениями, на которые не имел никакого права, и в довершение всего — оставил ее наедине с ее горем на два дня и две ночи, было бы верхом самоуверенности надеяться, что меня встретят с распростертыми объятиями. Все же желание помириться с Дарой пересилило сомнения, и я, стараясь не шуметь, поднялся по лестнице и робко постучал в дверь. В ответ не раздалось ни звука. Только после того как я постучал еще раз и мне снова никто не ответил, я решился открыть дверь и войти в полутемную комнату.

Внутри стояла пугающая, мертвая тишина, я уже хотел уйти, думая, что Дары нет дома, как вдруг мне показалось, что в одном из кресел кто-то тихонько пошевелился. Пристально вглядываясь в темноту, залегшую вдоль стен, я разглядел маленькую фигурку, сиротливо свернувшуюся в кресле.

Я поднес спичку к каминной свече, и ее колеблющийся, неверный свет выхватил из темноты картину, при виде которой мое сердце чуть не разорвалось от жалости. Эта картина еще долго стояла у меня перед глазами и терзала мою совесть. Измученное лицо Дары было покрыто полосками высохших слез. Глаза, потемневшие от отчаяния, безучастно посмотрели на меня и снова закрылись от невыносимой усталости. Оглядев комнату, я увидел, что смятое постельное белье и все остальные предметы в ней лежат так же, как лежали, когда я уходил. Потом мне пришлось узнать, что, когда я ушел, она перебралась с кровати в кресло и так и сидела там, в полутемной комнате за задернутыми занавесками, все то время, пока меня с ней не было.

Когда я осознал, что я — причина всего этого горя, от отвращения к себе у меня из желудка горькой струйкой поднялась желчь. Но времени на то, чтобы предаваться стыду и самобичеванию, не было. Я постарался думать только о том, как все исправить. Первым делом я разжег огонь в камине, чтобы согреть комнату, надеясь, что это немного оживит одинокую фигурку в кресле. Потом решил приготовить чего-нибудь горячего.

Я поискал в буфете, но там не было ничего подходящего, кроме трех яиц, которые я и положил в кастрюлю с водой и поставил на огонь. Тут мне пришла в голову мысль, что, возможно, чтобы оживить ее, нужна не только еда — я сбегал в ближайшую таверну «Собачья голова» и вернулся с бутылкой бренди. Я снял сварившиеся вкрутую яйца с огня и, достав из ящика буфета ложку, попытался влить между губ Дары немного живительной влаги. В горло прошла только половина напитка — остальное пролилось ей на подбородок и на блузку. Но даже то немногое, что она проглотила, вскоре возымело действие. На ее щеки вернулся румянец, и через некоторое время она открыла глаза. Она, как слепая, провела пальцами по моему лицу, как будто хотела удостовериться, что глаза ее не обманывают.

— Элмер, милый, — прошептала она, — неужели это действительно ты?

Чувства переполняли меня, я был готов разрыдаться и смог только утвердительно кивнуть головой. Когда я отвернулся с намерением принести вареные яйца, она схватила меня за куртку и закричала:

— Нет, не уходи! Пожалуйста, не бросай меня, Элмер!

— Не бойся, я тебя не брошу, — нежно и твердо ответил я. — Никогда больше я не брошу тебя. — И добавил, чтобы ее успокоить: — Я только хочу почистить тебе яиц. Тебе надо поесть.

Очистив яйца от скорлупы, я усадил ее к себе на колени и принялся маленькими кусочками отправлять ей в рот то, что приготовил. После того как она доела яйца, мы так и остались сидеть в кресле — она тихонько всхлипывала и прижималась ко мне, а я крепко и нежно ее обнимал.

Прошло немного времени, она перестала плакать и примерно на час задремала, временами глубоко вздыхая во сне. Проснувшись, она положила руку мне на лицо и прошептала:

— Поцелуй меня, Элмер. — Но прежде чем я успел ее поцеловать, она сказала: — Я хочу есть. Я очень проголодалась, Элмер, просто ужасно. У нас есть какая-нибудь еда?

Зная, что есть у нас было совершенно нечего, я поставил ее на ноги.

— Ты сможешь пройтись по комнате, милая?

Она довольно уверенно стояла на ногах, и, после того, как мы дважды обошли вокруг комнаты, я предложил вместе отправиться в таверну и выпить по кружке эля, закусив мясным пирогом. Она взяла меня под руку, подняла глаза и улыбнулась.

— О Элмер, ты ведь, правда, вернулся? Я все сделаю, как ты скажешь, только не бросай меня одну. Будь со мной. Ты обещаешь?

Ласково обняв ее за плечи, я пообещал ей, что больше никогда не брошу ее, потом открыл дверь и сказал:

— Ну, а теперь пойдем проглотим по куску горячего пирога. Уверен, после этого мы оба будем чувствовать себя намного лучше.

Перед дверьми таверны мы с Дарой чуть не провалились в поилку для лошадей, которую хозяин заведения специально приказал устроить в таком непривычном месте. Если кто-то начинал буянить, он брал пьяницу за шиворот, тащил его прямиком к этому корыту и окунал туда с головой до тех пор, пока тот не протрезвеет или не потеряет сознание.

В таверне было тепло и оживленно — народу собралось много, все болтали, переходили с места на место и веселились. Не успели мы наполовину управиться со своими пирогами, как какой-то мужчина огромного роста с широкими плечами и седыми бакенбардами с дружелюбным видом подошел к нашему столу и густым, мелодичным голосом весело пробасил:

— Вы вроде как недавно у нас поселились? Добро пожаловать. Меня зовут Владимир Аксаков. А вас как?

— Элмер Вэрли, — представился я, поднявшись из-за стола и пожимая его руку. — А это моя девушка. Ее зовут Дара.

Тепло, пища и бренди настолько оживили ее, что она одарила его одной из своих ослепительных улыбок. Владимир, похоже, был большой охотник до хорошеньких девушек. Он глаз не мог отвести от Дары и, надеясь, что за этой улыбкой последуют и другие, уселся напротив нас за наш стол.

— Хороши пироги? — спросил он.

Мы кивнули.

— С моими овощами они были бы еще лучше, но хозяин меня не слушает. «Если пирог с мясом, так он и есть — с мясом». Так он говорит, да… А если, мол, они захотят овощей, так пусть заказывают их отдельно. Но не в моих пирогах. — Он печально покачал головой и вздохнул. — Он упрямый парень, этот Гарри. Никогда меня не слушает.

Затем поднес ко рту свою огромную кружку и залпом опрокинул в себя половину ее содержимого. Когда он со стуком поставил кружку на стол, на его усах дрожали хлопья пивной пены. Он продолжал рассказывать о своей торговле, о своем магазинчике, в котором он каждый день торговал фруктами и овощами, снабжая дарами природы всех жителей Лейксайда, шутил по поводу своей нелегкой жизни и выражал надежду, что Дара будет наведываться за фруктами только к нему. Он был забавен и остроумен, но, как он ни старался вовлечь в разговор Дару, ему это не удавалось. Она была слишком увлечена поеданием пирога.

На лице Владимира ясно обозначилось разочарование от того, что он не произвел на нее впечатления, и я, посмеиваясь, дружелюбно сказал:

— Это бесполезно, Владимир. Она никого, кроме меня, не замечает. Она способна любить только одного мужчину, и этот счастливчик — я.

Он бросил на меня испытующий и насмешливый взгляд и, увидев на моем лице улыбку, откинул назад голову и разразился громким смехом. Громовые раскаты его хохота перекрыли стоявший в таверне гам и заставили всех присутствовавших оглянуться на нас, чтобы узнать, откуда раздается этот грохот. Собственно говоря, в том, что я сказал, не было ничего особенно смешного, но я все же был рад, что он легко воспринял мою неожиданную отповедь.

Я заметил, что оценивающе разглядываю его. Первое, что привлекло мое внимание, были его глаза. Бледно-серые, невозмутимые и спокойные, эти глаза находились в полном противоречии с его оглушительным хохотом и беззаботной болтовней. Я почувствовал, что за его шумными манерами прячется много думающий и, вероятно, упорный человек.

Когда я познакомился с ним поближе, мне довелось убедиться, что он действительно мог быть очень упорным и терпеливым, особенно, когда дело касалось женщины, которую он хотел соблазнить. Возможно, в этом и крылся секрет его многочисленных любовных побед — даже над самыми добродетельными из женщин.

Я хорошо помню, как дядя Эндрю, однажды сказал мне: «Никогда не пробуй слишком долго дразнить терпеливого человека. Потому что, когда у него наконец лопнет терпение, в нем пробуждается дьявол, его глаза наливаются кровью и жажда убийства отхватывает его». Так что я про себя решил, что, если Владимир когда-нибудь выйдет из себя, — надо держаться от него подальше.

На голове у него красовалась густая копна сивых волос; крупный нос картошкой выдавался на большом, выразительном лице, выражение которого беспрестанно менялось — от дурашливого пафоса до тонкой насмешливости. В общем, большой, дружелюбный, раскрывающий объятия русский медведь, с ручищами, в которых достаточно силы, чтобы этими ласковыми объятиями переломать тебе все ребра.

За несколько последовавших за этим месяцев мы с Владимиром крепко подружились. И хотя он продолжал сохнуть по Даре, я чувствовал, его внимание не причинит ей вреда. Она не раз жаловалась мне, что он прихватывает ее за зад своей огромной лапой, когда она приходит к нему в лавочку покупать овощи. Я посоветовал ей держаться от него подальше, вставать по другую сторону прилавка и вести себя так, будто все это такая игра — «доберись до меня, если сможешь». Должно быть, она прислушалась к моему совету, потому что больше мне не приходилось слышать, чтобы она жаловалась на него. Впрочем, когда мы все втроем приходили в «Собачью голову», она воспринимала его заигрывания и нескромные взгляды довольно снисходительно, с юмором, отплачивая ему насмешливыми замечаниями насчет тех женщин, которые постоянно крутились в его магазине, заливались довольным смехом, кокетничая, когда он с ними заговаривал.

Владимир пожимал плечами и убеждал ее, что между ними не происходило ничего неподобающего. По его словам, все эти женщины — «просто добрые покупательницы», его постоянные клиентки.

— Вот-вот, — смеясь, отвечала Дара, — постоянные клиентки, которые хорошо знают, куда им идти, когда им позарез нужна крепкая «морковка».

Владимир, умело разыгрывая негодование, делал вид, что глубоко шокирован ее упоминанием о «морковке», и быстро менял тему разговора.

Однажды вечером, незадолго до Рождества, он решил наконец рассказать нам о том, почему он эмигрировал из России. Но только он собрался удовлетворить наше любопытство, как его слова утонули в оглушительном взрыве грубого хохота, который доносился из толпы, собравшейся неподалеку от нас.

Поскольку смех не прекращался, мы все поднялись из-за стола, чтобы посмотреть, что происходит. Какой-то человек с отвратительным, жестоким лицом, исполосованным шрамами, наступил ногой на живот лежавшего на полу мужчины и вливал пиво в раскрытый рот несчастной жертвы. Когда пиво начинало проливаться на пол, он сильно надавливал на кишки лежащего, и желтая жидкость фонтаном изливалась наружу. Это, конечно, было очень смешно для тех, кто наблюдал за этим со стороны, но очень болезненно для человека, лежавшего на полу, который притворялся, что ему нравится исполнять роль жертвы в этом жестоком представлении, хотя каждый раз, когда каблук мучителя надавливал на его живот, на глазах его выступали слезы боли и унижения.

— Что это за тип, у которого такая тяжелая нога? — спросил я.

Владимир помрачнел.

— Этот зверь приехал в наши края из Баффало года два назад, и сейчас его боятся и ненавидят почти все, кто живет поблизости, потому что каждого, кто до сих пор решался подраться с ним, он превращал в кровавое месиво. Это грязный и беспощадный боец, который в драке не останавливается ни перед чем. Человек может уже лежать без сознания, а он будет избивать его ногами, пока у кого-нибудь не хватит смелости его оттащить. — Он отхлебнул из своей кружки большой глоток эля и вытер усы тыльной стороной ладони. — Пьяница, подлец и грязный, хвастливый негодяй. Вот кто такой этот «тип с тяжелой ногой». Однажды он напился и стал хвастать, что нет в Чикаго такого человека, который устоит против него, пьяного или трезвого — неважно, больше пяти минут. Его настоящее имя — Брюс Брикон — Бэ Бэ, как его называют всякие подхалимы, которых он вечно подкармливает. Но для всех остальных он — Баффало Бык. Поговаривают, что он — тайный член организации «всезнающих» — анти-эмигрантской политической партии. Другими словами, Дара, он враг таким людям, как вы да я. Так что держите ухо востро. Что касается меня, я — член партии «Свободная земля», которая выступает за свободный труд, свободную мысль и свободного человека.

Я посмотрел на Баффало Быка и на Владимира, сравнивая их между собой.

— Но, Владимир, я уверен, что ты с твоей силой и весом вполне мог бы с ним справиться. Или я не прав?

— Я стараюсь избегать ссор и неприятностей, — медленно ответил он. — Давным-давно в России я убил двух человек, и мне пришлось бежать в Америку. Это никогда больше не должно повториться. У меня есть жена и девять детишек, свое собственное доходное дело… Мне есть что терять в этой стране, если я убью американца, а можете мне поверить на слово, если у меня с Быком Баффало дело дойдет до драки, этим все и кончится. Да, впрочем, я раскусил этого типа. Он задирает только тех, кто его боится. Я за ним давно наблюдаю и сильно сомневаюсь, чтобы он когда-нибудь решился со мной подраться.

Я нагнулся через стол и тихо, чтобы никто меня не услышал, спросил Владимира:

— А как случилось, что ты убил в России двух человек?

— Тут вовсе нет необходимости говорить шепотом, — громко ответил он. — Это никакой не секрет. Я многим об этом рассказывал. Это удерживает их от искушения подраться со мной, а мне только этого и надо. Моя семья жила в деревне, в ста пятидесяти верстах от В. — порта на побережье Черного моря. Тут он прервал свой рассказ, чтобы пояснить, что сто пятьдесят верст равны примерно ста американским милям. — Наша деревня была частью огромного поместья, принадлежавшего одному знатному дворянину, бывшему капитану императорской гвардии. Его превосходительство граф Иван Иванович Горчаков вызывал в своих крестьянах почтение и почти мистический страх. Это был настоящий деспот, по своему усмотрению распоряжавшийся жизнью и смертью своих рабов: они были его собственностью, с которой он мог поступать, как ему заблагорассудится. Каждый, кто жил в его имении, должен был платить подушную подать, получая от него взамен право дышать и быть его «мужиком», или, как вы бы здесь, в Америке, это назвали — рабом. Впрочем, как не назови, суть дела от этого не меняется — все мы значили для него не больше, чем скотина, которая паслась на его заливных лугах. Владимир остановился и поднял на меня тяжелый взгляд. — В этой стране то же самое происходит на юге с черными рабами. И мне стыдно за американцев, которые это терпят. Ты согласен со мной?

Я только кивнул головой и сказал, что я — аболиционист.

— Рад слышать, что ты смотришь на это так же, как и я. В прошлом году мне довелось поприсутствовать на предвыборном собрании, где я услышал, как два кандидата в сенат, Стивен Дуглас и Авраам Линкольн, спорили по вопросу о черном рабстве. Республиканец мне понравился намного больше. Линкольн просто обрушился на институт рабства. А этот… Дуглас все мямлил что-то невразумительное. Ну так вот, что касается моей жизни в России… Мой отец, тоже крепостной, был образованным человеком, вожаком и заводилой «громады» — так назывались сельские сходки. По сравнению с другими крестьянами он был состоятельным человеком, у него были собственные «дрожки», конный экипаж, который он получил по наследству от своего отца. Кроме меня и моей сестры, у моих родителей детей не было. К тому времени, о котором я вам расскажу, мне было четырнадцать лет, а ей — восемнадцать. Она была тихая, скромная и очень красивая — той чистой, стыдливой красотой, какую иногда встречаешь в молодых девушках, только вступающих в возраст расцвета женственности. После того как жена графа умерла от родов, он обратил свою похоть на крепостных «девок» и вскоре прислал своих дворовых, чтобы они забрали мою сестру и еще двух девушек из нашей деревни, которые должны были стать первыми наложницами в его гареме, куда он собирался заключить около дюжины молодых деревенских красавиц. Я никогда не забуду того ужаса, которым наполнились глаза моей сестры, когда ее, грубо схватив за руки, выволакивали из нашего дома. Когда дворовые стали тащить ее к дверям, мы с отцом попытались остановить их. Продолжая драться, мы вышли за ними на улицу, и там они сбили нас с ног своими дубинками. Моя мать была так потрясена потерей единственной дочери, что совсем перестала есть и начала быстро худеть, пока не превратилась в скелет, обтянутый пожелтевшей кожей. Через два месяца она умерла, не выдержав обрушившегося на нее горя. — На глазах Владимира навернулись слезы. Дара перегнулась к нему через стол и предложила ему свой носовой платок. Переполненный нахлынувшими на него горькими воспоминаниями, он тяжело вздохнул, вытер глаза и продолжил свой рассказ. — Примерно через месяц после смерти моей матери сестру привели к его превосходительству отчитываться за совершенный ею грех, за то, что она позволила себе наглость забеременеть. Она должна была пресмыкаться перед негодяем, который ее погубил, ползать у его ног, целовать подол его платья, умоляя его превосходительство простить ей ее «преступление», — и после всего этого ее на десять лет отправили в заснеженную Сибирь. Транспорт был слишком большой роскошью для рабов, и ей вместе с сотнями других крепостных, которые имели несчастье прогневать своих хозяев, пришлось проделать весь долгий путь до Сибири пешком. Чем больше девушек уводили на барский двор, чтобы заменить тех, которые надоели графу или на свое горе забеременели, тем больше недовольных появлялось среди крестьян. Один или два наивных дурака из числа отцов угнанных девушек даже заявились в хозяйскую усадьбу, чтобы возмущенно потребовать вернуть им их дочерей. За такую непочтительность их отвели на конюшню, где сначала кнутом превратили их спины в кровавое месиво, а потом для вразумления посыпали открытые раны солью. Недовольство в деревнях накалилось до такой степени, что мой отец опасался, как бы дело не закончилось бунтом и кровопролитием. Деньгам он не доверял и в течение многих лет, как только у него была такая возможность, покупал как можно больше золотых, серебряных предметов и драгоценных камней. Он выкопал все свои богатства, хранившиеся в тайнике под полом, упрятал их в маленький винный бочонок и отправил меня на дрожках к одному надежному другу, который жил в небольшом городке, в сорока верстах к югу от нашей деревни. Отец строго-настрого приказал мне оставить этот бочонок у его друга и, перед тем, как возвращаться в деревню, не меньше пяти дней пожить у него. — Ясно, что все это он придумал, чтобы уберечь меня от сурового наказания, которое неминуемо должно было пасть на головы всех, кто хоть как-то оказался бы вовлеченным в этот бунт. Отец безошибочно чувствовал настроение людей и замечал все приметы надвигавшегося возмущения. — И вот однажды вечером, через два дня после моего отъезда, все мужики нашей деревни, вооружившись косами, вилами, топорами, дубинками и всем, что еще попалось им под руку, шумной полупьяной толпой собрались перед домом моего отца и потребовали, чтобы он вел их к хозяйской усадьбе — требовать справедливости у его превосходительства. Когда он призывал их подождать, пока он один сходит поговорить с барином, они только переминались с ноги на ногу и угрюмо молчали. Не этого им было нужно — они настаивали на том, чтобы всем вместе двинуться на усадьбу, припугнуть барина и объявить ему, что отныне ему больше не удастся насиловать деревенских девушек и что ни одну из них к нему в дом больше не отпустят. Они подталкивали моего отца перед собой, говоря ему: «Ты наш «гетьман», ты будешь говорить от всех нас». У него не оставалось другого выбора, как только вести их туда, куда они хотели. В угрюмом молчании шли они к барскому дому, держа над головой дымящиеся факелы. Граф увидел, как они приближаются, и с презрительным высокомерием настоящего аристократа стоял на мраморных ступенях парадного крыльца, равнодушно глядя на толпу. Когда все собрались перед домом, мой отец вышел вперед и опустился на колени на нижней ступеньке крыльца.

— Вы уж нас простите, батюшка вы наш, что потревожили мы вас в такое позднее время, — сказал он, обращаясь к графу.

— Чего вам нужно, грязные подонки?! — пронзительно крикнул барин. — На колени все! Кому говорю, на колени, быстро!

Ни секунды не колеблясь, они рухнули на колени, как подрубленные деревья. Граф с презрением и насмешкой посмотрел на них, потом перевел тяжелый взгляд на моего отца.

— Ну, что, тупоголовый недоносок, зачем пришел? Говори за себя.

— Прошу прощения, ваше превосходительство, я говорю не от себя, а от всех громадян. Эти недостойные рабы, которые стоят сейчас перед вами на коленях, уполномочили меня сказать вам, что они больше не станут отпускать своих дочерей в усадьбу на потеху вашей милости.

Когда граф услышал эти слова, его лицо исказилось от злобы, и он обрушил целый поток оскорбительной ругани на своих неблагодарных мужиков, которые только все ниже и ниже склоняли свои лохматые головы, будто стараясь спрятаться от его страшного гнева. Как вихрь, сбежав по ступенькам крыльца, барин со свистом опустил свой кнут на спину моего отца, а потом, ворвавшись в толпу коленопреклоненных рабов, словно стоя посреди овечьего стада, принялся направо и налево раздавать хлесткие удары.

О том, что произошло, я узнал по своем возвращении от отца. Уже по тому, какой мертвой тишиной была окутана деревня, когда я подъезжал к околице, я понял, что случилось что-то страшное. Никто не вышел из избы, чтобы встретить меня.

Тут Дара прервала Владимира, чтобы спросить, что такое «изба».

— Изба, — отрывисто и нетерпеливо ответил он, — это грязная хибара из одной комнаты, которую крепостные называют домом.

— А что такое «батюшка»? — спросила Дара.

— Батюшка — значит отец. А в этом случае с графом имелся в виду отец, наделенный безграничной властью в отношении своих детей-крестьян. Но прежде, чем продолжить, мне бы нужно немного промочить горло пивком, — сказал он и выразительно посмотрел на меня.

Я быстро наполнил его опустевшую кружку, и он, отхлебнув из нее большой глоток, продолжил рассказ:

— Отец рассказал мне, что после того, как крепостные разошлись по своим избам, несколько человек из них, числом около десяти, остались недовольны, что в этот вечер им ничего не удалось добиться — они тайком вернулись к барской усадьбе и своими факелами подпалили дом со всех сторон. Никто не погиб, но усадьба была сожжена дотла. Граф вызвал на помощь войска, и на следующий день после моего приезда прибыли солдаты, которые, окружив деревню, под вооруженной охраной согнали всех мужиков в один огромный хлев и там заперли. Сам граф до тех пор, пока лихорадочно работавшие крестьяне, пригнанные из других деревень, не отстроили его дом заново, переселился в приусадебные постройки. Меня первым вызвали из сарая и поставили перед его превосходительством. Я подполз к нему в пыли, целуя его сапоги и крича, что ни в чем не виноват, потому что во время мятежа меня не было в деревне. — Владимир перевел дух и пояснил: — Я без всякого стыда признаюсь в том, что унижался, чтобы спасти свою шкуру. Я слишком хорошо знал, что кара, вот-вот готовая упасть на головы всех, кто был причастен к бунту, далеко превзойдет степень их вины. Как оказалось, наказание было ужасным даже по российским меркам. — В течение всего этого кошмарного утра людей по одному вытаскивали из хлева. Их пытали и избивали до тех пор, пока они не признавали своей вины или не доносили на своих друзей и соседей. До меня доносились их жуткие крики и стоны, и я возносил к небу безмолвные благодарные молитвы за своего отца, который устроил так, чтобы меня не было в деревне. Полдень еще не наступил, а палачи уже знали имена всех двенадцати мужиков, которые запалили барскую усадьбу. Выведав все, что им было нужно, они, не теряя времени, собрали всех жителей деревни на обнесенный стеной хозяйский двор. Матери с грудными младенцами на руках, дряхлые старики, больные — все были согнаны в одну кучу и толпились, испуганно прижавшись друг к другу, стараясь пробраться поближе к своим близким и родным. Посреди двора росло большое, старое дерево. Его раскидистые ветви палачи использовали, чтобы подвесить к ним за руки тех, кто непосредственно участвовал в поджоге. С них сорвали всю одежду, и они, лишь носками касаясь земли, раскачивались на ветру, дрожа от боли и страха. Их таинственный отец, их всемогущий «батюшка» подошел к ним, держа в одной руке наполовину опустошенную бутылку вина, а в другой — стакан. Он отпил вина и небрежным жестом приказал палачам, которые уже стояли, держа наготове кнуты, выбрать себе жертв. Когда голые тела мужиков начали извиваться и поворачиваться под ударами узловатых кожаных плетей, со свистом рассекавших воздух и глубоко врезавшихся в кровавое мясо, весь двор наполнился кошмарными воплями. Через какое-то время некоторые из них потеряли сознание, не выдержав истязаний, но их тела, исполосованные багровыми рубцами, продолжали безвольно раскачиваться под беспощадными ударами кнутов. Кровь стекала ручьями, постепенно под ними образовывались целые лужи. Граф приказал вылить им на головы ледяной воды, чтобы привести их в чувство. Когда он решил, что они ожили достаточно для того, чтобы вновь как следует чувствовать боль, он приказал палачам сменить кнуты на дубинки и снова подойти к измученным жертвам. Сначала удары были не очень сильны — мучители просто до кровоподтеков били дубинками по тем местам, где кожа еще не была в клочья изорвана кнутами. Тела поджигателей безжизненно обвисли на ветвях, измочаленные страшными пытками. Только слабые, почти беззвучные стоны время от времени срывались с их губ. — Их снова стали поливать из ведер ледяной водой, а граф тем временем прохаживался между ними, потягивая маленькими глотками вино. Он пинал сапогом висевшие перед ним кровоточащие тела и пристально вглядывался в глаза своих жертв, пытаясь понять, осталась ли в них еще хоть искра жизни. Потом он подошел к палачам, что-то тихонько им сказал, и те снова взялись за дубинки, чтобы продолжить свое страшное дело. Очевидно, они получили приказание переломать подвешенным жертвам как можно больше костей. Старательно исполняя приказ, они так размахивали тяжеленными дубинами, что покрылись потом. Женщины, дети и остальные мужчины, которых вывели из сарая и заставили смотреть на это зверское избиение, стояли не в состоянии вымолвить ни слова, потрясенные зрелищем истерзанных мертвых тел, обмякшими, бесформенными тюками висевших на дереве. Только иногда какая-нибудь женщина издавала сдавленный стон, слыша, как хрустят ломаемые кости под ударом дубинки, но и она тут же затихала и молча, оцепенело смотрела на изодранные, окровавленные голые тела, в последнем крике распахнувшие черные дыры запекшихся ртов. Получив наконец полное удовлетворение от наказания, его превосходительство велел остальным подойти поближе и встать перед ним на колени.

— Вы провинились передо мной не так сильно, как те, кто поджег мой дом, но вы все принимали участие в восстании и все должны быть наказаны. Мой приговор таков: вы получите по десять ударов кнутом. Все, кроме вашего «гетьмана». Поскольку Аксаков подстрекал вас к бунту, для него я приготовил особенное угощение. Продолжайте порку, — приказал он палачам.

Все это произошло очень давно, и все же я до сих пор просыпаюсь посреди ночи, и мне снова и снова чудятся душераздирающие вопли несчастных и свист кнутов, рассекающих их тела.

Когда каждый из нас получил по десять ударов кнутом, всех снова согнали на середину двора. Моего отца привели туда же, сорвали с него всю одежду и поставили спиной к толстому стволу дерева. Все мы стояли и со слезами смотрели на него, в мрачном безмолвии ожидая появления графа, который, пока происходила порка, ушел в дом, чтобы передохнуть. Через несколько минут он вышел к толпе, облаченный в полную парадную форму офицера императорской гвардии. Он извлек из ножен клинок с острым, как бритва, изогнутым острием, большими шагами приблизился к моему отцу и полоснул его кончиком своей сабли поперек нижней части живота. Брызнувшая кровью продольная рана на обнаженном теле быстро раскрылась, как чудовищный рот, из которого вывалился розовато-серый язык кишок и, покачиваясь, повис между отцовских ног.

Пока Владимир отхлебывал очередной глоток пива, я посмотрел на Дару. Ее глаза были закрыты от ужаса, а руками она плотно заткнула уши. Тем не менее Владимир, словно погрузившись в какой-то транс, продолжал рассказывать:

— Главный каратель, такой здоровенный ублюдок с бычьей шеей в сером мундире, намотал кишки на руку и приколол их к стволу дерева. Потом он поднял свой кнут и с размаху хлестнул отца по обнаженным плечам. Я думаю, до этой минуты отец почти не чувствовал боли, но теперь он закричал, на спине у него вздулся кровавый рубец. Он покачнулся, прошел несколько шагов и упал на спину. Между его животом и деревом протянулась семифутовая пуповина вытянувшихся потрохов. Его заставили подняться на ноги и, избивая кнутами, отгоняли все дальше и дальше от приколотого к дереву конца его кишок. Когда он оглядывался назад, видя пятнадцать футов потрохов, которые тянулись за ним, в его глазах стоял оцепенелый, беспомощный ужас затравленного животного. Но снова раздавался свист плетей, заставлявший его, шатаясь, отходить все дальше и дальше от дерева, теряя все, что еще оставалось от его внутренностей. Уже больше двадцати футов его кишок лежали, вытянувшись в пыли за его спиной, блестя на солнце, как ползущая змея. Его ноги подогнулись, и лишенное внутренностей тело рухнуло навзничь на булыжник, которым был вымощен господский двор. В нем уже не оставалось ни искры жизни — его дух покинул измученное тело. Он лежал на пыльных камнях, распахнув почерневший рот, разверстый, как и его распотрошенный живот. В его невидящих глазах еще отражался зеленоватый отблеск ветвей старого дерева, нависавших над ним.

Я ничего не чувствовал, страшное оцепенение смертным холодом сковало все мои ощущения и разум, но какая-то часть моего мозга продолжала фиксировать и запоминать все, что видели мои глаза. Должно быть, после этого я потерял сознание, потому что совершенно не помню, как оказался дома. Когда я пришел в себя, содержимое моего желудка начало извергаться из меня прямо на пол — я обнаружил, что лежу у себя в доме на полу возле кровати. Не помню, как это сделал, но я забрался на кровать и во всей одежде провалился в глубокий сон. Когда на следующий день я проснулся, в моем мозгу была только одна мысль — я должен отомстить за смерть своего отца. Хотя в последовавшие за этим недели я и выглядел как обычно, все мои мысли были только об этом. Каждую секунду я обдумывал, как осуществить убийство мучителей моего отца — не только графа, но и главного карателя, того самого, который подгонял отца плетью. Мой план нужно было как следует продумать, потому что я твердо решил остаться в живых и много лет спустя после их смерти невредимым вспоминать о том, как я нанес надругавшейся надо мной жестокой власти беспощадный ответный удар, и получать от этого моральное удовлетворение. Если бы после их смерти меня поймали и, подвергнув пыткам, казнили, победа была бы для меня неполной. Я хотел пользоваться той же безнаказанностью, на которую рассчитывали, совершая свои убийства, они. Изо дня в день я внимательно наблюдал за каждым движением моих врагов, и постепенно у меня созрел план бежать из России после совершения казни.

Однажды утром я проснулся с ощущением, что то, что я задумал, должно произойти сегодня. На гладком влажном камне я тщательно наточил свой нож и, приложив все старания, чтобы остаться незамеченным, пошел из деревни в сторону леса, в котором на протяжении нескольких последних дней граф в сопровождении второго моего врага охотился. Четыре долгих часа я лежал, притаившись в зарослях, прежде чем услышал, как они входят в лес. Еще больше углубившись в чащу, я быстро вскарабкался на дерево, ветви которого нависали над уже подмеченной заранее тропинкой, по которой граф со своим слугой обычно проходили. Первым подо мной прошел граф. Я позволил ему уйти и углубиться в заросли кустарника. Шагах в двадцати за ним пыхтел главный каратель, который тащил провизию и два запасных ружья. Когда он подошел к дереву, я прыгнул ему на плечи, зажал одной рукой его рот, а другой выхватил нож и всадил ему в горло. Вскоре он обмяк и с глухим стуком упал на землю. Я еще несколько раз взрезал острием ножа его глотку, пока окончательно не удостоверился, что он мертв. Бросив его тело лежать там, где настигла его смерть, я ползком стал пробираться сквозь заросли кустарника. Стараясь производить как можно меньше шума, я подполз к графу, который как раз поднял ружье, чтобы прицелиться в птицу. Наконец ружье с грохотом разрядилось, и я, подскочив сзади к своему врагу, от уха до уха перерезал его горло. Я не знаю, что на меня нашло, но я с жуткой улыбкой, раз за разом ненасытно втыкал нож в его глотку, пока ненавистная голова не осталась скреплена с телом только костями позвоночника да лоскутом кожи сзади, на спине. Придя в себя, я оттащил оба трупа к трясине и столкнул их в густую жижу, принявшую свою добычу с равнодушным чавкающим всплеском. Потом я вернулся назад и покрыл палой листвой кровавые дорожки, тянувшиеся от места убийства к болоту. На все это у меня ушло не больше часа. Задворками вернувшись к себе домой, я сорвал с себя окровавленную одежду, увязал ее в неприметный узелок, тщательно помылся и надел на себя чистую рубаху и новый кафтан. Потом я оседлал лошадь и, держа ее под уздцы, не торопясь, прошел через всю деревню, время от времени останавливаясь посудачить с соседями и между делом сообщить тем, кто меня об этом спрашивал, что на несколько дней собираюсь отлучиться на юг по торговым делам.

Как только последние дома деревни скрылись за придорожными холмами, я, нахлестывая нагайкой, пустил лошадь вскачь и еще засветло, в тот же день добрался до дома друга своего отца, к которому ездил незадолго до злополучного бунта. Забрав бочонок с драгоценностями, я сказал, что, к сожалению, не смогу с ним поужинать, потому что должен в тот же день быть в порту города В. и переправить золото за границу. Он не стал ничего спрашивать и только предложил мне оставить у него свою лошадь и взять взамен любую из его конюшни. Это предложение было тем более кстати, что моя была совершенно загнана и все равно не смогла бы проделать остаток пути.

По дороге в город я остановился у протекавшей возле тракта реки, слез с коня, переложил драгоценности из бочонка в потайной карман в подкладке кафтана, запихнул в бочонок камень, сложил туда же запачканную кровью одежду и швырнул все это в глубокий омут. Освободившись от улик, я поскакал дальше.

В портовый город В. я прибыл уже поздно вечером. Отправившись в гостиницу, я снял комнату и поставил в конюшню лошадь. Потом наскоро проглотил мясо с картошкой, которое подали на ужин, и принялся рыскать по портовым кабакам в поисках какого-нибудь моряка, чье судно готовится к отплытию. Мне повезло: уже второй опрошенный мной матрос сказал, что его корабль со смешанным грузом направляется во Францию и должен отчалить на рассвете, с началом прилива. Когда я спросил его, можно ли договориться с его капитаном, чтобы тот взял на борт еще одного пассажира, не задавая лишних вопросов, матрос подмигнул мне и почесал пальцем нос. Потом он опустил руку и протянул ее мне ладонью кверху. Я понял его намек, и за десять рублей он рассказал мне, что капитан, ни о чем не спрашивая, свободно принимает на борт безымянных пассажиров и что стоит это двести рублей с человека вне зависимости от того, насколько далеко ты отправляешься. Моряк дал мне понять, что эти сведения он сообщает мне исключительно по секрету, потому что капитан держит свои делишки в тайне и не подозревает, что некоторые члены экипажа догадываются о том, чем он занимается. Если же не соблюдать в таких делах секретность, сразу попадешь в лапы полиции, шпики которой шныряют в порту повсюду. Порасспросив прохожих, я выяснил, где находится лавка ювелира. Когда я пришел к нему, он уже готовился отойти ко сну. Немного поторговавшись, я получил в обмен на часть драгоценностей искомые двести рублей. Уладив все дела в городе, я вернулся в свою комнату, написал другу своего отца письмо, в котором сообщил ему, где он может забрать свою лошадь, заплатил хозяину гостиницы за постой и содержание коня и предупредил его, что за лошадью должны приехать в течение недели.

Опасаясь полицейских, я ни с кем больше не разговаривал и до самого рассвета прождал утра на набережной, а когда начало светать и судно вот-вот уже собиралось отправиться, взобрался на борт и передал оговоренные двести рублей капитану корабля, который сразу препроводил меня в каюту первого помощника, без сомнения, получавшего от него свою долю денег. В Марселе я пересел на корабль, отправлявшийся в Лондон. Еще около года я провел в Англии и только после этого перебрался сюда, в Америку.

Время, проведенное в Лондоне, не пропало для меня даром — я много общался с одним профессором лондонского университета, который научил меня говорить по-английски и познакомил меня с лучшими произведениями английской литературы. — Владимир встал со своего места, огляделся вокруг с таким видом, будто не понимал, как он оказался в этой таверне, и оглянулся на меня. — Россия отяготила сегодня мое сердце. Память об этой ужасной, варварской стране гнетет меня и будет преследовать всю жизнь, — сказал он, развернулся и ушел, не говоря больше ни слова, оставив нас наедине с растревоженными чувствами.

Было уже очень поздно, и вскоре после его ухода мы отправились к себе домой. Мы тихо разделись, легли в постель и продолжали лежать, прижавшись друг к другу и не говоря ни слова. Думаю, что Дара, как и я, была глубоко потрясена рассказом о варварской жестокости, правившей бал на далекой родине нашего друга.

Час или два я никак не мог уснуть и только без толку беспокойно ворочался в кровати. Наконец встал, раздул уголья, тлевшие в камине и подбросил в огонь дров. Потом я уселся в кресло и, задумчиво глядя на пламя, размышлял о том, как бесчеловечны могут быть люди по отношению друг к другу. Через некоторое время Дара тоже вылезла из-под одеяла, подошла ко мне и уселась мне на колени.

На нас не было никакой одежды, потому что мы оба всегда спали голышом. Несмотря на то что пылавший в камине огонь хорошо прогрел комнату, мы крепко прижались друг к другу, и очень скоро прикосновение нежной плоти ее ягодиц заставило мой член вопросительно поднять головку. Дара, почувствовав, как он становится тверже и подпирает ее снизу, пересела и выпустила его наверх. Сидя на моих коленях, она поигрывала с ним до тех пор, пока он не набух до такой степени, что готов был взорваться от напряжения. Приподнявшись, она придвинулась к нему поближе и ловко направила его в оросившуюся влагой желания дырочку между своих бедер. Заполучив его в себя, она принялась скользить на нем взад-вперед, сжимая его мышцами влагалища. Мое возбуждение быстро возросло до предела, и я излился в нее жаркими волнами разрешившегося вожделения. Откинувшись в кресле, я блаженно подумал, как это чудесно, когда девушка вот так берет все в свои руки и «руководит» тобой.

Дара… подошла ко мне и уселась мне на колени.

Извиваясь и толкая меня бедрами, она продолжала жадно ловить своей дырочкой мой ускользающий член. Это вновь распалило мою страсть, и я поднял ее на руки, взял с кресла большую подушку и, покачиваясь, отнес на кровать. Я подложил подушку под ее живот, по-собачьи приподнял ее туго округлившиеся ягодицы и, обхватив ее рукой за живот, вогнал напрягшийся член в ее влажные, ждущие глубины. Сладостное ощущение нежной женской плоти, которая, послушно прогнувшись, прильнула к моим чреслам, захватило меня без остатка. Пытаясь насладиться этим чувством как можно полнее, я инстинктивно стал искать самые нежные и округлые части ее податливого тела. Я просунул левую руку под ее живот и, с силой поглаживая его, подобрался к ее правой груди. Когда жадные пальцы наконец плотно обхватили подрагивающую от моих толчков мягкую грудку, я, теряя голову от возбуждения, таким же образом овладел и второй, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Как только твердые соски уперлись в мои ладони, мной овладела какая-то животная, неудержимая похоть. Мне захотелось властно овладевать этим распростертым подо мной телом, пока оно полностью и без остатка не подчинится моей дикой и необузданной страсти. Со звериной, не терпящей никакого сопротивления силой, я резко раздвинул ее бедра, поднял их над кроватью и на всю длину вонзил в нее свой содрогавшийся жесткий член. Не обращая никакого внимания на боль, которую могла причинить ей моя грубость, я стал сотрясать ее мощными, почти жестокими толчками. Бешеный темп движений моего члена, разрывавшего ее покорно раскрытую плоть, все нарастал. Внезапно все мое тело застыло в протяжном, судорожном оцепенении, я пронзительно закричал и, до крови закусив губу от дикой силы охвативших меня ощущений, стиснул Дару так, что услышал хруст ее грудной клетки. Когда истерзанная моим напором алая пещера приняла последнюю каплю хлынувшей из меня горячей влаги, я, скорчившись, рухнул на нее, задыхаясь, как смертельно раненый зверь, на бегу встретивший свою гибель.

Постепенно придя в себя, я отдышался и почувствовал, что моя агрессивность истощилась и голова моя свободна от тягостных мыслей о российских зверствах и о негодяях, подобных Быку Баффало. Я надеялся, что Дара с ее избыточной щедростью в любви сумеет интуитивно понять, что со мной происходит, и простит мне мою грубость. Мучительное, яростное негодование из-за жестокости и бесчеловечности, каждый день свершавшейся в мире, которое переполняло меня с тех самых пор, как мы вернулись из таверны, требовало выхода и вылилось в эту вспышку дикой разнузданной похоти.

Время шло, дни проходили за днями, недели за неделями. Нам нечасто приходилось проводить вечера с Владимиром, поскольку я постоянно бывал в разъездах. Вероятно, в пословице «чем реже видишь, тем крепче любишь» есть зерно истины, потому что каждый раз, когда я возвращался из очередного путешествия, Дара встречала меня с еще большими пылом и страстью. Стоило открыть дверь, как она бросалась мне на шею и покрывала меня поцелуями. Когда девушка по-настоящему влюблена, ничто не может сравниться с щедростью ее любви и самоотверженности. Когда она тесно прижималась ко мне своим маленьким животом, мое тело всегда сразу признательно отвечало ей недвусмысленным приветствием. Скинув с себя все одежды, мы запрыгивали в постель и на час или два сливались в объятиях. Потом, отдохнув и немного поспав, мы отправлялись в «Собачью голову» слушать страшные рассказы Владимира о России, пить крепкий эль и есть мясные пироги. Это были самые счастливые дни в моей жизни, да, думаю, что и в жизни Дары — тоже.

То, что произошло в один из таких вечеров, накануне Страстной Пятницы, я запомню на всю оставшуюся жизнь. Когда мы пришли в таверну, все, казалось, было, как обычно, если не считать того, что там не было Владимира, который всегда радостно нас приветствовал. Зато там был Баффало Бык со всей шайкой своих прихлебателей, полупьяных, ошалевших от пива, во весь голос оравших похабные шутки и оглушительно хохотавших.

Как я понял, у них была попойка по какому-то важному поводу, и, прежде чем прийти в «Собачью голову», они успели крепко набраться еще в двух или трех тавернах, повсюду собирая таких же прилипал — любителей покуражиться и выпить на дармовщину. Баффало Бык обходил по кругу посетителей, каждого заставляя выставить ему и его приятелям угощение под тем предлогом, что у него сегодня день рождения. Даже совершенно незнакомые люди были вынуждены покупать ему пиво. Если он замечал на чьем-то лице колебание, он злобно выставлял вперед нижнюю челюсть и пристально, тяжело смотрел на неугодившего ему «жадину». Обычно этого оказывалось достаточно и он получал то, что ему было нужно. После этого, как только такой человек делал попытку сделать глоток из своей собственной кружки, Бык подскакивал к нему и сильно ударял его по спине, с гоготом наблюдая, как бедолага, давясь и кашляя, пытается удержаться на ногах, вытирая с лица стекающее за воротник пиво. Каждый раз, когда он проделывал этот фокус, вся шайка взрывалась идиотским смехом.

Довольно скоро я начал замечать, что мы с Дарой привлекли особое внимание всей этой грязной компании. Поскольку рядом с нами не было Владимира, под чьим могучим покровительством мы могли бы чувствовать себя уверенно, я обеспокоился и прошептал Даре на ухо, что нам нужно поскорее уходить, если мы не хотим влипнуть в неприятную историю. Проглотив остатки пива, я уже собрался подняться со своего места, как вдруг Баффало Бык внезапно оказался возле нашего столика и схватил Дару за руку. Дара испуганно откинулась назад и, тщетно пытаясь вырвать запястье из крепких тисков, бросила на меня отчаянный взгляд.

Захваченный врасплох и совсем не готовый к быстрому и решительному отпору, я начал медленно, как во сне, подниматься со своего места. Хулиган еще крепче сжал руку Дары и притянул ее к себе так близко, что она почти уперлась носом в его грудь.

— Да ты посмотри, она и вправду настоящая красотка, а? — просипел он хриплым, пропитым голосом. — Мы тут с друзьями поспорили… Я им, понимаешь, сказал, что ты ну никак не сможешь отказать мне в поцелуе. Тем более, когда у меня день рождения.

Кто-то из его дружков в этот момент выкрикнул: «Давай, Бэ-Бэ, кончай с этим, а то плакал твой заклад и придется тебе весь вечер выставлять выпивку на всю честную братию!».

Я понял, что Бык решил воспользоваться моментом, когда мы были одни, без Владимира, чтобы, ничем не рискуя, позабавиться с Дарой. Он был слишком самонадеян, чтобы предположить, что я не перепугаюсь и не спущу ему с рук такое вольное обращение с моей девушкой. Когда он попытался повернуть к себе ее брезгливо отвернувшееся лицо, я взбеленился и, ничего не соображая от обжигающей ненависти, сильно толкнул его в грудь. Он покачнулся и, не удержав равновесия, упал на спину.

Разговоры и смех тут же затихли, и в таверне установилась напряженная тишина. Он медленно поднялся с пола и подошел ко мне вплотную, его искаженное застывшей, холодной ненавистью, небритое лицо с налитыми кровью бешеными глазами, казалось, заслонило все окружающее. Он протянул ко мне свои лапы и схватил меня за воротник куртки. Когда мы оказались с ним лицом к лицу, я увидел, что он намного выше и крупнее меня и уж, конечно, — намного мощнее.

Такой неожиданный поворот событий меня ошеломил и встревожил, я почувствовал, как мой желудок сжимается от страха. Тяжелым взглядом убийцы он неотрывно смотрел мне в глаза. Я увидел, что он изрядно перепил, и подумал, что, если дело дойдет до драки, пиво может сделать его чуть более неповоротливым и сослужить мне добрую службу.

Внезапно он откинул назад голову и разразился громким гоготом.

— Так ты, значит подраться решил, парень? А ты часом, умом не тронулся, а?

Я ничего не ответил. Меньше всего на свете мне хотелось ввязаться в драку, особенно — с таким жестоким убийцей, который, раз начав, уже ни перед чем не остановится. И потом… мои работодатели. Если только до них когда-нибудь дойдет, что я участвовал в пьяной кабацкой драке, я немедленно останусь без работы. Я начал безмолвно и отчаянно молиться: «Господь мой, сжалься надо мной! Вытащи меня из этой переделки!».

Баффало Бык, уверенный в своих превосходстве и силе, презрительно посмотрел на меня, и подобрав губы в отвратительную гримасу, выпустил через них — воздух, обрызгав мне лицо вонючей слюной. В голове у меня снова помутилось от ненависти, я, сжав кулак, попытался ударить по его гнусной роже. Он блокировал мой удар локтем и толкнул меня на пол. Он, без сомнения, размозжил бы мне голову ногой, если бы не вмешательство хозяина таверны, который встал между нами, да так, что вся сила пинка Баффало Быка пришлась на его отставленную ногу. Хозяин, крупный и сильный мужчина, который мог как следует постоять за себя, рассвирепел от боли и злобы, развернулся и изо всей силы врезал коленом Баффало Быку в живот так, что тот скорчился и стал судорожно глотать воздух. Морщась от боли в ноге, хозяин распрямился и рявкнул:

— Вон отсюда оба! Убирайтесь из моей таверны, пьянчуги!

Следующее, что я помню, это как множество рук, тиская и пихая мое тело, выволокли меня из таверны на середину мощеного булыжником двора. Все посетители вышли следом за нами, толкаясь и на ходу заключая пари на то, смогу ли я продержаться против Баффало Быка на ногах хотя бы минуту. Окруженный со всех сторон толпой, жаждущей крови и смерти, истошно вопившей «бей его, бей!», я повернулся лицом к своему злорадно осклабившемуся врагу. Пока зрители расталкивали друг друга, чтобы расчистить место для ринга, он начал не спеша, почти задумчиво снимать с себя пальто, шейный платок и рубашку, горделиво обнажая на всеобщее обозрение выпуклую грудь, покрытую многочисленными следами уличных сражений, и раздутые мышцы сильных рук. Когда я следом за ним тоже стал скидывать с себя одежду, он с презрительной усмешкой на губах рассматривал мое тело, уверенный, что вскоре снова повалит меня на лопатки и на этот раз никакой хозяин не осмелится помешать ему размозжить мне голову тяжелым ботинком.

— У него кожа, как у женщины! — глумливо усмехнулся он, когда я разделся по пояс, и без всякого предупреждения, размахивая кулаками, бросился на меня. Я был не так пьян, как он, и поэтому видел все более ясно и двигался быстрее. Так что я без труда прыгал вокруг него, уклоняясь от грозных кулаков, свистевших возле моей головы. Он промахивался раз за разом и наконец остановившись, развернулся ко мне и свирепо заревел:

— Встань и сражайся как мужчина, ты, малохольная, трусливая вонючка!

Изрыгая грязную брань, он снова набросился на меня. На этот раз один из его ударов достиг цели, и огромный кулак с жутким, глухим звуком врезался в мою голову. Я едва не потерял сознание и сразу же оглох на ту сторону, которая приняла на себя этот удар. С разорванной губой и разбитым в кровь носом я стоял, шатаясь, и пытался прийти в себя. Вокруг я видел только ревущее море искаженных жестокой ухмылкой лиц, глумившихся надо мной, словно сами демоны ада.

Кто-то выставил вперед ногу, я споткнулся, упал на колени. Решив не допустить того, чтобы Баффало Бык нанес мне смертельный удар ногой, я дважды вскакивал на ноги, но он всякий раз с размаху бил мне по лицу и сбивал меня с ног. Когда он в третий раз швырнул меня на камни мостовой, я на четвереньках пополз в сторону кольцом окруживших нас зрителей, надеясь, что мне хоть как-то удастся избежать этого жуткого, беспощадного избиения.

Я лихорадочно бормотал какие-то бессмысленные слова; не знаю, умолял ли я о пощаде, ругайся, или молился, когда кто-то из теснившихся вокруг зевак, не пожелавший лишиться забавного зрелища, не позволил мне проползти у него между ног, поднял меня и развернул лицом к центру круга. Словно в каком-то тумане я увидел, как Баффало Бык снова, размахивая стиснутыми кулаками, бросился на меня. Я равнодушно дождался того момента, когда его кулак находился уже в нескольких дюймах от моей головы, и быстро увернулся. Я успел с удовлетворением заметить, как Бык, не сумев вовремя затормозить, врезался прямо в толпу. Круша направо-налево каждого, кто попадался ему на пути, своими кулачищами, он исторг гневные проклятия и стоны боли у трех или четырех мужчин, которые, пытаясь от него отбиться, вместе с ним повалились в кучу.

Тот мерзавец, который поднял меня на ноги, получил самый сильный удар и, рухнув как подкошенный, теперь без сознания валялся в самом низу этой свалки. Я воспользовался передышкой, чтобы обтереть с лица пот и кровь и отойти в дальний конец круга, ожидая там, пока Баффало Бык выберется из груды дерущихся и поднимется на ноги.

Наконец он освободился от висевших на нем разъяренных зрителей и теперь стоял спиной ко мне, поливая толпу проклятиями и оскорблениями. Собрав все силы, которые еще оставались в моих ослабевших членах, я пробежал через весь ринг и, вложив в удар весь вес своего тела и всю свою злобу, обрушил сзади на его шею сложенные кулаки. Он снова упал в толпу. На этот раз, прежде чем он успел встать на ноги, многие из зрителей успели приложиться ботинками к его бокам и поспешно скрыться за спинами других зевак.

Должно быть, на его долю пришлось несколько очень чувствительных пинков, потому что, когда он встал, его лицо все сморщилось от боли; поспешно согнувшись, он стал осторожно поглаживать себя руками по ребрам. Я снова кинулся к нему, но он заметил мое приближение и изо всей силы ударил меня головой в солнечное сплетение. Я пошатнулся и застыл, судорожно пытаясь вздохнуть. Мощным ударом по голове он окончательно добил меня, и я, корчась от боли, рухнул на землю. Он мгновенно вскочил на меня, прижал мои руки к грязным булыжникам и стал бить меня головой по лицу. Однако он почти сразу остановился, потому что кто-то тянул его кверху, ухватив за спутанные волосы. Брыкаясь и вскидывая зад, как необъезженная лошадь, он вызвал у столпившихся вокруг зрителей взрыв грубого хохота. Я не знал, что происходит, но Бык, очевидно, уже все понял, потому что по его физиономии расплылась глумливая ухмылка.

Я начал приходить в себя и понял, как мне выбраться из западни, в которой я оказался. Когда он в следующий раз взбрыкнул задом, я резко подогнул колени и, перекувыркнувшись через голову, вывернулся из-под него. Прежде, чем он успел сообразить, что происходит, я вскочил на ноги.

Теперь я разглядел, почему Быку пришлось прервать мое избиение. Это Дара пришла ко мне на помощь. Она прыгнула на него верхом и, сидя на его плечах, рвала на себя его патлы. Подол ее платья задрался ей на голову, и каждый раз, когда Баффало Бык начинал брыкаться, ее круглая, розовая попка взлетала в воздух, открывая жадным глазам разгоряченных зевак темные волоски, курчавившиеся на ее лобке. Когда девушка перевернута вверх ногами, она, конечно, показывает себя не с лучшей стороны, но толпа возбужденных мужчин может сойти с ума от вожделения при виде этого зрелища. Выставляя напоказ свои обнаженные ляжки, она вызвала настоящее столпотворение среди зрителей, между которыми начались драки за право занять место, откуда все получше видно. Их лица раскраснелись, они придвинулись вплотную не в силах сдерживать свою растревоженную похоть; один из них шлепал ее по оголенному заду, а другой — с животным вожделением тянул за ногу. Чтобы он ее отпустил, мне пришлось нагнуться и сильно ударить его кулаком по склоненной физиономии. Как только он отвалился в сторону, я сдернул Дару с ее насеста и поднял на ноги. Я совершенно не понимал, что мне делать дальше, — ведь со всех сторон мы были окружены толпой распаленных мужчин, только и ждавших возможности, чтобы на нее наброситься. Баффало Бык уже поднялся с земли и приближался ко мне. Положение становилось безвыходным, но тут я заметил, как к нам, прокладывая себе дорогу сквозь толпу мощными кулаками, стремительно приближался Владимир. Бросив на него благодарный взгляд, я толкнул Дару к нему в руки.

Я быстро обернулся к своему врагу — и как раз вовремя, чтобы принять на локти несколько неистовых ударов, которые обрушил на меня разъяренный Бык. Взяв себя в руки, я дрался хладнокровно и внимательно. Выждав момент, я ошеломил его двумя молниеносными ударами по его помятым ребрам. Увернувшись от направленного в мою голову бокового удара справа, я проскользнул под его рукой и перебежал на другую сторону ринга, получив небольшую передышку. Подумав, что я струсил, зрители принялись насмешливо улюлюкать и свистеть.

Но это была не трусость, а трезвый расчет. Мои и без того небольшие силы быстро покидали истерзанное тело. Боясь, что он все-таки доберется до моей головы со своими смертоносными башмаками, я решил, что драку пора заканчивать сейчас, пока я еще могу сопротивляться. Я уже придумал, как мне это сделать. Я рассчитывал, что он снова накинется на меня, как и в тот раз, когда он врезался в толпу. И действительно, ярость помутила его рассудок, а уверенность в себе лишила его осторожности — он сделал именно то, чего я от него ждал. Крича «выходи и дерись как мужчина!» и испуская какой-то нечленораздельный, хриплый вопль, он ринулся через весь ринг в мою сторону. Опустив руки вдоль тела, я двинулся ему навстречу. Когда он подбежал ко мне, я быстро нагнулся, схватил его руками за лодыжки и, боднув его в пах просунутой между его ног головой, перебросил его себе за спину так, что он полетел вверх ногами. С глухим хрустом он обрушился на камни мостовой.

Должно быть, он ударился затылком и даже не успел подставить руки, потому что остался лежать на земле, не шевелясь, словно мертвый. Я был совершенно разбит. Чтобы устоять на ногах, мне то и дело приходилось делать шаг вперед или назад, едва находя в себе силы вытереть с лица заливавшую меня кровь. От полученных ударов мои уши распухли и ничего не слышали, в голове раздавалось только какое-то гудение. Синяки на лице превратились в один огромный кровоподтек, глаза заплыли и стали узкими щелочками. Силы оставили меня, мои ноги задрожали и начали подгибаться, но тут какие-то люди, положив мои руки себе на плечи, подняли меня на ноги и пронесли через весь двор по кругу, как героя-победителя.

Я был не в состоянии даже приподнять голову и оторвать подбородок от груди и болтался в руках несших меня мужчин, как тряпичная кукла. Наконец, когда они решили, что я получил за свою победу над грозным Баффало Быком достаточно почестей и снова положили меня на землю, я просто опустился на булыжник бесформенной массой. Что происходило потом, я совершенно не помню, но, очевидно, Владимир с помощью Дары отнес меня обратно в нашу комнату, помыл меня и смазал мои раны какой-то мазью. Дара тем временем терпеливо, ложками вливала между моих распухших губ крепкое бренди. Потом Владимир раздел меня и уложил в постель. Два дня я пролежал, не поднимаясь с кровати, оглохший, полуслепой, испытывая боль во всем измочаленном теле, не желая даже пошевелиться.

На третий день я хорошо выспался, мои синяки болели уже не так сильно, и, проснувшись, я увидел, как Дара, смотря на меня большими, взволнованными глазами, хлопочет надо мной, как встревоженная наседка. День за днем она терпеливо выхаживала меня, кормила нежными кусочками мяса и жирным куриным бульоном. Благодаря ее заботливому уходу, я меньше, чем через неделю встал на ноги и был готов приступить к работе.

Когда через несколько дней после этого мы наведались в «Собачью голову», то узнали, что моему противнику, как и мне, понадобилось около недели, чтобы прийти в себя после нашей схватки. Все думали, что он проломил себе череп, потому что он пять дней пролежал без сознания и никому не удавалось выдавить из него ни слова. Когда он наконец встал с постели, это был совершенно сломленный человек; буквально через пару дней он собрал пожитки и уехал в Филадельфию. Без сомнения, ему было стыдно выслушивать презрительные насмешки чикагцев. Но что было намного важнее для меня, мои работодатели не подали виду, что им что-то известно о том, что я ввязался в пьяную драку с Баффало Быком.

Спустя несколько дней после моего выздоровления Владимир познакомил нас с доктором Лайонелом Шеппардом. Это был высокий, худощавый мужчина с длинными светло-пепельными волосами, спадавшими на его плечи, как львиная грива. Знакомство произошло за кружкой пива в «Собачьей голове», и из застольной беседы я узнал, что доктор собирался в ближайшем будущем открыть в Лейксайде, неподалеку от фруктовоовощной лавки Владимира, врачебную клинику.

Внешность у него была чрезвычайно выразительная. Он носил белую рубашку, высокий воротник которой был повязан темно-синим шейным платком, и черный фрак. Его густой, мелодичный голос, элегантные манеры и ученый вид привлекали к себе внимание и вызывали невольное уважение у каждого, кто находился в его обществе.

Узнав, что я занимаюсь торговлей мылом, он спросил, может ли он обратиться ко мне по вопросу, который непосредственно соприкасается с моим бизнесом и обсуждение которого может оказаться выгодным для обеих сторон.

На следующий вечер мы с Дарой с волнением, любопытством и нетерпением ожидали обещанного посещения доктора. Таково было магнетическое действие, которое его личность оказывала практически на каждого, кто с ним встречался. Стоило ему открыть рот, как всем казалось, что сейчас он произнесет что-то чрезвычайно важное.

Когда он наконец появился, мы сразу перешли к делу. Он сообщил, что разработал формулу лечебного мыла, которое обещает стать необычайно действенным средством против многих кожных заболеваний. Лечебные свойства мыла объясняются тем, что в его состав входит смесь, составленная из различных лекарственных трав, которые можно без труда собирать в наших краях.

Предложение его заключалось в следующем: не согласится ли наша фирма «Джеймс Кирк и Кº» подготовиться к производству мыла по его формуле с тем, чтобы осуществлять эксклюзивную поставку продукта его клинике?

Я согласился довести его предложение до сведения своих работодателей и добавил, что в случае, если заказ будет достаточно крупным, я не вижу причин, которые могли бы помешать заключению контракта. Он чрезвычайно вежливо меня поблагодарил и, попросив меня сохранять содержание наших переговоров в тайне, пригласил нас с Дарой в таверну выпить по кружке пива.

Как я и думал, мои хозяева были только рады вступить в деловые контакты с доктором и поддержать его затею с лечебным мылом, первую партию которого они обязались поставить ему через месяц — к тому сроку, когда он собирался открыть свою клинику. Я не имел возможности присутствовать при открытии лечебницы, потому что за неделю до этого события получил срочное послание от своей матери, которая вызывала меня домой в связи с серьезной болезнью отца. Несмотря на то что я, бросив все дела, сразу же отправился по ее зову, когда я добрался до нашей фермы, мой отец уже умер.

Смерть отца так поразила мой рассудок, что только во время похорон я осознал, какие огромные перемены это событие должно отныне внести в мою жизнь. Теперь мне придется самому заниматься фермой, оставить свою работу на «Джеймса Кирка и Кº», и, что самое важное, я должен буду навсегда расстаться с моей любимой Дарой. Более того, все это мне предстояло сделать в течение считанных дней, потому что моя жена не сможет сама справляться со всей работой по хозяйству на нашей ферме.

Сразу же после того, как я известил своих нанимателей, что по не зависящим от меня обстоятельствам оставляю свою работу и вынужден попросить расчет уже сегодня, я отправился в нашу комнату, чтобы провести свою последнюю ночь с Дарой.

Мне никогда не забыть выражения, которое появлялось у нее на лице по мере того, как она начинала понимать полную неизбежность нашей разлуки и то, что мы видимся в последний раз.

Она в ужасе прикрыла рот рукой, лицо ее смертельно побледнело. Она только смотрела на меня широко раскрытыми глазами, как будто была не в силах осознать значение моих слов. Я старался смотреть в сторону, но этот растерянный взгляд ее распахнутых глаз сковывал меня, я начал беспомощно запинаться, глотать слова и наконец совсем умолк. Вдруг она покачнулась. Я бросился к ней, подхватил ее на руки и крепко прижал к себе.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она оторвалась от меня и произнесла:

— Что ж, если это наша с тобой последняя ночь, давай, по крайней мере, радоваться тому, что сегодня мы вместе. Давай будем счастливы — пусть будет что потом вспомнить. И не надо говорить о твоем отъезде. — Она снова подошла ко мне и, обняв меня за шею, посмотрела мне в глаза. — Элмер, милый, завтра утром… не надо никаких прощаний. Встань, оденься, пока я еще буду спать, и просто уходи.

Внезапно у нее изменилось настроение.

— Чего тебе приготовить поесть? У нас есть цыплята и тушеная говядина ломтиками. Годится? Пока я буду готовить еду, выйди, пожалуйста, на улицу, купи бутылочку вина.

После ужина мы несколько часов говорили с ней о тысяче всевозможных вещей, но ни разу ни словом не обмолвились о предстоящей разлуке. Когда мы легли в постель, в наших любовных утехах не было радостной и беззаботной страсти. Большую часть ночи мы просто пролежали, прижавшись друг к другу, под одеялом, словно пытаясь укрыться там от жестокой действительности, ждавшей нас на пороге нового дня.

С тех пор протекли годы. Моя ферма процветает. Я сумел приспособиться к новому укладу своей жизни, но в моем сердце навсегда осталась пустота, заполнить которую может только Дара. Когда меня охватывают уныние и подавленность, я прихожу в хлебный амбар, где спрятано неподписанное письмо, которое я получил от Дары вскоре после нашего расставания.

Каждый раз, когда я перечитываю эти пожелтевшие, пахнущие зерном строчки, во мне словно что-то заново пробуждается к жизни. И когда я убираю этот листок обратно в маленькую жестяную коробочку, где он хранится, мне всякий раз кажется, что я слышу ее голос, который сквозь туманные дали времени и пространства шепчет мне последние слова ее письма: «Прощай, любовь моя».

В эту ночь, вторую из тех, что я провел с Дарой, моя память вернула меня на много лет назад — в те времена, когда я учился в Итоне, закрытой школе для сыновей состоятельных и уважаемых родителей, в школе, которая считалась лучшей в Англии.

Я приехал в Итон на двенадцатом году жизни, снедаемый тоской и горем. За несколько дней до моего отъезда из дома мучительная болезнь убила мою мать, которую я обожал и глубоко чтил. Грубое обращение, с которым приходится столкнуться всякому новичку в закрытой школе, на меня, еще заикавшегося от пережитого потрясения, произвело гнетущее впечатление.

Почти ежеминутно мне приходилось испытывать унижение и подвергаться болезненным шуткам или наказаниям. Это продолжалось до тех пор, пока меня не взял под свою опеку и покровительство один шестнадцатилетний старшеклассник — Николас Доуни.

Для мальчика моего возраста префект (так называли в Итоне воспитателей из числа старших школьников) обладал властью и авторитетом полубога. Полубога, который мог по своему усмотрению всыпать тебе полдюжины суровых палочных ударов по голому заду, а мог великодушно оказать небольшую услугу, если у него было хорошее настроение. В младших классах все воспринимали порку и оплеухи как должное, и я жил в постоянном страхе ожидания того и другого.

Однажды, не разбирая дороги, я мчался по коридору, пытаясь скрыться от компании старших мальчишек, которые меня мучили, и врезался прямо в Николаса Доуни, чуть не сбив его с ног. Он был в ярости — я боялся даже поднять на него глаза. Схватив меня за ухо, он втащил меня в свою комнату и объявил, что намеревается всыпать мне за плохое поведение шесть розог. Когда он приказал мне спустить штаны, я совершенно оцепенел от страха и никак не мог справиться с пуговицами. Я был близок к обмороку и, когда нагнулся, чтобы подставить под удары свой оголенный зад, чуть не упал лицом на пол.

— Приготовься принять наказание как мужчина, — рявкнул он, занося надо мной розгу для первого удара. Я стиснул зубы, надеясь, что сумею сдержаться и не закричать, когда розга врежется в нежные ягодицы. Но ничего не происходило. Ожидание боли было настоящим кошмаром — хуже, чем сама боль. Я весь сжался и, дрожа от страха, оглянулся на своего мучителя. Николас Доуни стоял без штанов, сжимая в руке большой кусок масла, и, не отрываясь, как зачарованный, смотрел на мой оголенный зад. Он медленно подошел ко мне сзади и стал заталкивать одной рукой жирное, скользкое масло в щель между ягодицами, а другой — нежно, словно успокаивая меня, поглаживать мой зад и внутреннюю поверхность бедер.

Мне приходилось до этого слышать туманные намеки на безнравственность и извращения, которые находили приют в стенах школы, но я никогда не видел ничего, что подтверждало бы слова мальчиков, говоривших об этих извращениях.

В своей невинности я покорился этой затее с маслом и нежному поглаживанию, испытывая лишь благодарность за то, что меня больше не собираются пороть. Когда он втолкнул свой упругий, как хлыст, член в мой зад, у меня перехватило дыхание и я упал на колени. Это было не слишком больно и — в качестве наказания — значительно более приемлемо, чем порка. Обхватив пальцами моего малыша, он оседлал меня и сильными толчками погнал, словно коня. Он начал с размеренной и нежной рыси, но постепенно перешел на неистовый галоп, толкая меня все быстрее и быстрее, пока не издал сдавленный крик и не рухнул на меня, судорожно глотая воздух.

С тех пор, как я стал «шестеркой» Николаса Доуни, в мою каждодневную рутину вошли некоторые перемены. Теперь мне приходилось вставать в шесть часов утра и при свете сальной свечки готовить ему завтрак, состоявший из чая или кофе, вареных яиц, сандвичей и жареного цыпленка, так что у меня почти не оставалось времени, чтобы проглотить кусок хлеба с маслом, составлявший мою утреннюю трапезу. Если не считать маленького кусочка говядины или баранины с картошкой, который подавали в полдень на обед, хлеб с маслом для нас, младших ребят, был основным источником существования. Если бы не продуктовые посылки, приходившие от отца, который сам прошел в юности через все радости обучения в закрытой школе, я, без сомнения, умер бы от истощения. Все эти лишения вкупе с предоставлявшейся мне привилегией носить школьную униформу — черный пиджак, жилетку и белую рубашку с черным галстуком — с правом сносить побои и унижения от учителей и старшеклассников обходились моему отцу в двести пятьдесят фунтов в год.

Единственными просветами в этом жалком существовании бывали минуты, когда мой покровитель Николас Доуни подзывал меня к себе и, покрывая нежными поцелуями, усаживал к себе на колени. Больше всего он любил целовать меня в шею, рядом с родимым пятнышком. Когда я со вздохом прижимался к нему, его быстро охватывало возбуждение, и он, сорвав с меня одежду, овладевал моим покорным телом. Я очень привязался к Николасу и со временем пришел к тому, что стал с радостью и нетерпением ожидать нашей следующей интимной встречи. Прошло несколько месяцев, и я уже стал его преданным рабом. Теперь я жил только ради его поцелуев и был готов на все, чтобы доставить ему удовольствие.

Когда он покинул школу, чтобы поступить в Оксфордский университет, я больше недели не мог уснуть — стоило мне закрыть глаза, как меня начинали душить рыдания. Когда же я в свою очередь поступил на первый курс того же университета, то узнал, что он закончил обучение за год до этого и уже получил офицерский чин в гренадерской гвардии.

В Оксфорде я стал восторженным театралом и постоянным участником университетского театрального общества. Поначалу я помогал в подготовке спектаклей в качестве рабочего сцены, а со временем стал получать небольшие роли в постановках общества. Постепенно я стал все глубже погружаться в околотеатральную жизнь, совсем забросил занятия и чуть ли каждый вечер проводил в лондонских театрах. Сцена настолько поглотила меня, что я решил, что это моя судьба и должен посвятить театру свою жизнь.

Целыми днями я читал пьесы и писал рецензии на те спектакли, что мне удавалось посмотреть. Мои статьи публиковали очень редко, но когда какая-нибудь из них все же появлялась в печати, я чувствовал огромную гордость и волнение.

Так, без особых перемен и безумств, обычно свойственных юности, продолжалась моя жизнь, пока я не дожил до последнего курса. На летние каникулы я приехал в родовое имение и целые дни проводил дома, отчаянно скучая и не зная, чем себя занять. Однажды, бродя по усадьбе, я заглянул на конюшню и заметил там молодого грума. У этого юноши были лицо и фигура античного бога. Ни он, ни я ничего не сказали друг другу, но взгляд иногда способен выразить большее, чем пространное признание… С тех самых пор, как я в последний раз видел Николаса Доуни, я не испытывал такого сильного желания и возбуждения. После того как судьба разлучила меня с Николасом, я держался особняком, ни с кем не завязывая близкой дружбы и отклонял все попытки своих приятелей к более тесному общению. Вожделение и похоть, которые я прочитал в обращенном на меня взгляде юноши, поразили мое воображение, я задрожал, повернулся и быстро зашагал к дому, решив впредь избегать опасного соседства с конюшней.

Возможно, именно благодаря охватившему меня возбуждению я в тот день за обедом завел разговор о своем желании связать свою жизнь с театром. От меня потребовалось немалое мужество, чтобы решиться заговорить на эту тему, потому что мнение отца о театре мне было хорошо известно.

— Театр — это почти то же самое, что бордель, — часто говаривал он. — И каждый, кто переступает порог этих балаганов, ставит себя на одну доску с цыганами, развращенными блудницами и прочей публикой, удовлетворяющей потребности и вкусы самой низкопробной части общества.

Услышав о моих театральных амбициях, он побагровел и как будто даже раздулся от негодования. Кусок застрял у него в горле, и он принялся кашлять и хрипеть, колотя по столу стиснутыми кулаками. Предвидя поток грубой брани, готовой вот-вот обрушиться на мою голову, я поспешно вскочил из-за стола, ретировался в свою спальню и заперся за замок.

На следующее утро я дождался, пока он уйдет из дому, и только после этого решился спуститься к завтраку. Перекусив, я вышел на улицу, чтобы побродить на свежем воздухе и насладиться солнечной погодой. Стояло божественное утро, и красота Господня творения предстала передо мной во всем своем великолепии. Я словно во сне бродил по усадьбе, наслаждаясь теплыми лучами солнца, которые придавали поэтическую легкость и какую-то прозрачность всему, что было омыто их светом. Могу поклясться, что я не сознавал, куда ведут меня ноги… до того момента, пока не оказался в конюшне наедине с тем самым красивым грумом.

Наши глаза встретились, и я почувствовал, что он зачаровал меня своим долгим, пристальным плотоядным взглядом. Не отводя от меня глаз, он медленно подошел ко мне и, поглаживая меня, как норовистого жеребчика, осторожно повел за руку в одно из лошадиных стойл. Я послушно расстегнул пуговицы, брюки соскользнули с меня на землю. Тогда он резко развернул меня лицом к стене и, толкнув на кучу соломы, сорвал с себя штаны. Он опустился на колени и сразу вошел в мой послушно подставленный зад. Из моей груди помимо моей воли вырвался довольный, хриплый стон, но вдруг я услышал, что мой любовник громко закричал от боли — на его спину со свистом обрушился кнут моего отца.

Я не могу описать ярость, которая охватила отца, когда он нашел меня в таком постыдном положении с одним из собственных конюхов. Мне, вероятно, никогда не удастся загладить в памяти тот стыд и унижение, которые мне пришлось пережить, пока я натягивал на себя штаны под его презрительным взглядом.

Я провел долгую бессонную ночь, а на следующее утро, подавленный и уставший, потерявший всякую надежду и интерес к жизни, предстал перед своим отцом, чтобы выслушать его приговор. Он сидел за своим столом в библиотеке и, видимо, чувствовал ко мне такое омерзение, что даже избегал смотреть на меня во все время нашего разговора.

— Я не верю в тебя и не надеюсь на твое исправление. Ты навлек позор на свое родовое имя, на имя, которое до сих пор произносилось в обществе с уважением и почтением, — холодно сказал он. — И все же, какой бы безнадежной я сам не считал эту затею, мой долг — сделать все, что в моих силах и в моей власти, чтобы ты стал мужчиной. Вся моя жизнь до сих пор протекала в ожидании того дня, когда ты приведешь в дом жену и произведешь на свет наследника родового имени. Ты — мой единственный отпрыск, последний в роде Кеннетов. От тебя зависит очень многое. — Он посмотрел на меня и возвысил голос: — Ты хоть понимаешь, до какой степени я от тебя завишу? Понимаешь, что в твоих руках — продлится ли род Кеннетов в веках, или зачахнет, погребенный сорной травой?

— Да, отец, — пробормотал я.

Он наклонился и достал из ящика письменного стола два конверта.

— Завтра ты отплывешь из Ливерпуля в Америку. Там, неподалеку от Нью-Йорка, у кузена твоей матери есть кусок земли под фермой. Там ты и поселишься и будешь работать на его ферме. Ты останешься там, пока не сможешь доказать, что ты мужчина. Как приедешь в Америку, найди себе какую-нибудь хорошенькую потаскушку и уложи ее к себе в постель. Мне глубоко наплевать, сколько женщин ты употребишь и сколько ублюдков ты наплодишь, — лишь бы ты держался подальше от мужчин. — Он запнулся и быстро взглянул на меня. — Ты меня понял?

Я смог только кивнуть в ответ — судьба американского батрака показалась мне ужасной участью.

— В этом конверте, — продолжил он, протягивая его мне, — письмо к кузену твоей матери, в котором содержится строжайшее указание нагружать тебя работой, чтобы ты был занят с рассвета и до заката. Дисциплина — вот, что тебе нужно. Она удержит тебя от содомского греха. Ферму ты найдешь без труда — адрес написан на конверте. А вот второй конверт, адресованный в Нью-Йоркский банк. В нем содержится указание ежемесячно выплачивать тебе некоторую сумму, которой должно быть вполне достаточно для твоих нужд.

Гнев, душивший его все сильнее по мере того, как он продолжал говорить, стал прорываться наружу.

— Будь наконец мужчиной, сын мой, — заорал он. — И не смей сюда возвращаться, пока не представишь мне доказательства того, что ты действительно мужчина, ты, слюнявый, бесхарактерный, голозадый педераст!

Стоит ли говорить, что, прибыв в Нью-Йорк, я не стал извещать об этом своих родственников по материнской линии…

В то утро я проснулся довольно поздно, но все же не настолько, чтобы опоздать на встречу, назначенную на полдень в Национальном театре. Дара уже встала и, как только я открыл глаза, протянула мне чашку горячего кофе. Она успела заручиться моим согласием на то, что на эту встречу мы пойдем вместе — она не меньше меня прониклась желанием попробовать свои силы в театральной постановке.

Джонатан Ид встретил нас в фойе и провел на сцену. Я познакомил его с Дарой и, запинаясь, попытался объяснить ее присутствие:

— Это мой близкий друг. Она родом из Англии, и ей очень хотелось бы сыграть в вашей труппе.

Когда ей этого хотелось, Дара, как никто другой, умела вызвать в любом мужчине, с которым сводила ее судьба, чувство восхищения и радостного возбуждения. Так что Джонатан быстро смягчился, как только она взялась его очаровывать.

Это был рыжий, веснушчатый человек лет сорока, среднего телосложения, уверенный в себе и последовательный в словах так же, как и в поступках, умевший мягко надавить на всякого, кто осмеливался ему противоречить. В своем элегантном шерстяном сюртуке, шелковом галстуке и светло-коричневом жилете он легко мог сойти за преуспевающего бизнесмена, а не за человека театра.

— Джеймс, — сказал он, приятельски похлопывая меня по спине, — думаю, тебе приятно будет узнать, что я решил подыскать тебе место в нашей труппе. Для двух пьес, которые мы планируем поставить, как раз требуется мужчина с сильным английским акцентом. Где-нибудь на следующей неделе я подготовлю для тебя списки текстов этих пьес.

Я уже открыл было рот, чтобы выразить ему свою признательность, но не успел ничего сказать, потому что он сразу повернулся к Даре.

— Та-ак, а вы что умеете, барышня? Джеймс говорит, что вы родом из Англии, но произношение у вас, если меня не обманывает слух, скорее, американское, чем английское.

Дара улыбнулась, как будто его замечание ей очень польстило.

— Я в этой стране уже давно. Что касается моих умений… я, скажем, могу цитировать Шекспира целый день напролет.

Он встретил ее слова довольно резко.

— В этом я не сомневаюсь. Но вот умеете ли вы играть на сцене? Сможете ли вы быстро и точно выучить свою роль? Если вы намерены стать участницей моей труппы, вы должны быть в состоянии выучить роль в течение одних суток, потому что нам часто приходится ставить по три-четыре пьесы в неделю — и почти без всяких репетиций. Как вы думаете, по силам вам такая задача?

На лице Дары выразилось сомнение.

— Д-да… Да, сэр, думаю, что я справлюсь, — преодолев некоторое колебание, ответила она.

— Вы знаете балладу Гэй «Черноглазая Сюзанна»? — спросил Джонатан.

— Нет, но я уверена, что смогу быстро выучить слова, — с готовностью и уверенностью в голосе ответила Дара.

— Хорошо. Вот вам текст, — сказал он, протягивая ей исписанный от руки листок бумаги. — Мне нужно перекусить, но я вернусь не позже, чем через полчаса. Смотрите, к моему приходу слова должны отлетать у вас от зубов.

Помахав нам рукой на прощание, он вышел через боковую дверь, оставив нас с Дарой в некотором замешательстве.

Наконец Дара прошла в зрительный зал, уселась в одно из зрительских кресел и стала изучать листок, который оставил ей Джонатан Ид, — вид у нее был очень решительный. Она на секунду отвела глаза от бумаги и посмотрела на меня.

— Джеймс, будь так добр, оставь меня одну. Если я хочу в самом деле это выучить, мне нужно как следует сосредоточиться.

Джонатан Ид вернулся минут через двадцать и сразу же размашистым шагом прошел на сцену.

— Поднимайтесь ко мне, — крикнул он Даре, — и оставьте эту бумажку на кресле.

Когда Дара поднялась по ступенькам и подошла к нему, он поставил ее на середину сцены, а сам спустился в зрительный зал и уселся рядом со мной.

— Готово. Ну, приступайте, барышня. И говорите громче, чтобы вас было хорошо слышно даже в самых задних рядах!

Дара нервно откашлялась, произнесла заглавие баллады и начала читать первый куплет.

Джонатан встал со своего места и крикнул:

— Пока все отлично, но все же постарайтесь говорить погромче! Я уверен, что до задних рядов ничего не доходит.

Джонатан Ид всем телом наклонился вперед, внимательно вслушиваясь в ее голос, — на лице его было написано восхищение. Вот, подумал я, девушка, которой врожденное чувство меры, здравый смысл и артистизм безошибочно подсказывают, когда нужно выдержать паузу, а когда можно возвысить голос, чтобы усилить драматический эффект.

Ее умение держаться на сцене и органичное чувство стиха в сочетании с юной красотой производили ошеломляющее впечатление, и даже такой старый циник, как Ид, был потрясен.

Дара была так захвачена стихотворением, что на ее глазах выступили слезы. Джонатан встал и крикнул:

— Вы приняты! — Он двинулся к выходу, но на полдороге остановился и обернулся к нам.

— Жду вас обоих здесь же в ближайший четверг, в полдень.

На следующий день состоялись похороны доктора Шеппарда. Те немногие ценности, что у него были — одежда, золотые часы и кольцо, — мы продали. Вырученных за них денег и той небольшой суммы, что я нашел в кармане его пиджака, как раз хватило, чтобы оплатить гроб, траурную церемонию и небольшой могильный памятник. Надпись на камне была очень короткая — ведь Дара почти ничего не знала о его прошлом и его родных.

Пока могильщики опускали гроб, я перечитывал эти слова: «Доктор Лайонел Шеппард. Умер 2 апреля 1860 г.».

Палящее, жаркое солнце, посылавшее на кладбище свои лучи с ярко-голубого неба, не могло растопить тоски и уныния, овладевших сердцем Дары.

Я думаю, что до той самой минуты, пока могильщики не начали засыпать гроб с телом доктора землей, неумолимо заполнявшей могилу, Дара как будто пыталась не верить в то, что его действительно больше нет, словно не могла осознать факта этой смерти. В этих черных, бездушных комьях, под которыми постепенно скрывался из виду гроб, было что-то окончательное, подводящее последнюю черту, — что-то, от чего по лицу Дары покатились слезы. Зеленое кладбище со всеми его тихими аллеями и тенистыми тропинками расстилалось перед нами. Оно было бы прекрасно, если бы не было кладбищем. Но ни горячие лучи солнца, ни красота пейзажа не могли развеять ее тоски.

По дороге с кладбища нам удалось забраться в проходивший мимо омнибус, который, по обыкновению, был так переполнен, что места хватило только на то, чтобы встать у самого края. Колымагу так бешенно трясло, что, хотя мы и висли на всем, за что только можно было уцепиться руками, все же всякий раз, когда экипаж накренялся на повороте, мы рисковали выпасть на мостовую.

Кучер, яростно понукавший лошадей на поворотах, только усугублял эту беду, так что, когда мы наконец добрались до кафе, я чувствовал себя как пьяница, который с трудом стоит на ногах.

После спокойствия и мирной тишины кладбища Пирлесс Грин городской шум и суета показались нам особенно оглушительными. Все же по сравнению с улицей, где кипело движение, грохотали экипажи и надрывали глотки, стараясь перекричать друг друга, продавцы газет и лоточники, торговавшие всякой всячиной, — кафе казалось настоящим оазисом спокойствия и тишины.

Полуденный наплыв посетителей еще не начался, и в кафе, кроме меня и Дары, никого не было; мы смогли перекусить и побеседовать в относительной тишине. Дара все еще была в сумрачном расположении духа, и я предложил провести этот день дома, а вечером, чтобы немного развеяться, сходить в театр на комедийное представление.

В театре Ниблоу, где на протяжении многих лет ставили «Черного обманщика», был аншлаг, но мне каким-то чудом удалось раздобыть два места рядом со сценой. Вдоль авансцены стоял длинный ряд ночных ваз, или, проще сказать, ночных горшков, в каждом из которых красовался замечательный по красоте букет цветов. Отлично сложенные девочки, одетые ровно настолько, чтобы сохранить видимость приличия и чтобы их нельзя было назвать совсем голыми, выделывали на сцене какую-то бестолковую смесь балета и буффонады. На меня, однако, не произвели ни малейшего впечатления ни дразняще мелькающие разгоряченные груди, ни соблазнительно обнаженные попки, возбуждавшие такое оживление у большинства зрителей. Одним словом, этот вечер разочаровал меня и, думаю, вряд ли очень развеселил Дару.

Наша свадьба, как и похороны доктора, была весьма скромной. Несколько уборщиков, да две-три женщины из тех, что украшают церкви свежими цветами, — вот все, кто присутствовал на церемонии.

Дара была одета в простое белое платье, корсаж которого был украшен незатейливой вышивкой, и произвела хорошее впечатление на дам, ставших нечаянными свидетелями нашей свадьбы. Ее бледное, прекрасное лицо, обрамленное роскошными каштановыми волосами, было кротко обращено к преподобному отцу Холлоуэю, за которым мы торжественно повторяли брачные обеты. Ее глаза были печальны, но, когда она повернулась ко мне, чтобы, по обычаю, поцеловать своего жениха, и нежно мне улыбнулась, я решил, что я определенно счастливчик, если мне удалось завоевать такую красавицу и она согласилась выйти за меня замуж.

Вечером мы отпраздновали нашу свадьбу, устроив настоящий пир: вирджинская ветчина, индюшачьи ножки со специями и рубленый цыпленок в сметанном соусе. Все это сопровождалось бесконечным количеством вафель, поданных с кленовым сиропом в серебряных кувшинчиках, и большим блюдом слоеных пирожков с клубникой.

После ужина мы отправились на бал в Театральный парк, где почти до полуночи танцевали вальсы и кадрили, и вернулись домой глубокой ночью, чувствуя приятную усталость и испытывая одно желание — спать.

В субботу вечером мы отправились прогуляться по Южной улице в гавань. Мы с любопытством рассматривали пришвартовавшиеся там океанские суда. Их высокие мачты и такелаж вздымались над палубами, а огромные бушприты угрожающе нависали над нашими головами. Узкие грязные улочки, примыкавшие к порту, представляли собой не слишком приятное зрелище. В основном они были застроены маленькими лавочками и мастерскими, в которых работали лишь изможденные, морщинистые женщины, оборванные дети, да густобородые евреи, которые портняжили и починяли обувь. Многие эмигранты осели здесь, и жизнь, которую они теперь вели, была совсем не похожа на то, что рисовалось им в мечтах. Мы повернули обратно к дому и по дороге заглянули на заселенную выходцами из Италии Малберри-стрит, полюбоваться многоцветьем нарядных магазинчиков.

Мы прошлись по городу, я показал Даре несколько занятных мест, заметив при этом, что у жителей этого города и в самом деле есть некоторые основания для постоянных утверждений, что у них великий город и что только здесь и можно нормально жить.

— Может он и великий, — откликнулась Дара, — но все-таки не такой большой, как Лондон.

— Это правда, — согласился я, — но знаешь ли ты, что это в самом деле королевский город?

— Королевский? — удивленно переспросила Дара. — С чего ты взял?

— Все очень просто, — сказал я. — Этот город был назван в честь моего тезки герцога Йоркского, который впоследствии стал последним королем династии Стюартов. Если только можно верить всему, что понаписано в книгах по истории, он был пренеприятным типом, этот герцог. Как и многие монархи до и после него, он без колебаний пользовался своим правом короля переспать с любой придворной дамой, которая займет его воображение. Когда его жена умерла, он из всех женщин королевской крови, которые могли подойти ему в жены, выбрал четырнадцатилетнюю Марию Беатриче, итальянскую принцессу, которая как раз собиралась принять монашеское послушание.

— И она была согласна выйти за него? — взволнованно спросила Дара.

— Конечно нет. У нее в этом деле не было права голоса. Принцессы выходят замуж не за тех, за кого им хочется, а за тех, кого выбирают им родители. Когда она услышала об этом предложении, она разрыдалась и на коленях умоляла родителей позволить ей уйти в монастырь, потому что сама мысль об этом браке была ей отвратительна. Когда неделю спустя ее забрали из дома и привезли в Англию, принцесса все еще продолжала плакать.

— Какой ужас! — воскликнула Дара. — Бедняжка… Сколько же ей пришлось пережить, пока ее везли через всю Европу к этому мужчине, которого она и в глаза не видела. А сколько ему было лет?

— Уже за сорок. Он ей в отцы годился. Ему так не терпелось наложить на нее свои лапы, что, встречая судно, которое доставило ее к английскому берегу, он вбежал в воду у Доверских песков. Уже через час после того, как она впервые ступила на землю Англии, ее отвели в церковь, где епископ обвенчал ее с королем, прямо от алтаря, не дожидаясь окончания церемонии, со сладострастной улыбочкой потащившим свою девственную невесту в королевскую опочивальню.

Видимо, мой рассказ о злосчастной женитьбе Джеймса Второго на принцессе Модены произвел на Дару сильное впечатление, потому что в тот же вечер, когда мы раздевались перед сном, она вдруг испуганно взглянула на меня.

— Джеймс, а с этой четырнадцатилетней принцессой… Это все правда? Не легенда? Все так и было, как ты мне рассказывал?

— До последнего слова, — твердо ответил я. — Можешь не сомневаться. В Оксфорде история была моей основной специальностью, а династией Стюартов я особенно интересовался.

— В это трудно поверить, — сказала она. — Это так непохоже на наше время. Ведь королевская семья — воплощение почтенности и респектабельности. Никакой скандальности, никаких сомнительных положений…

— О, да! Средоточие нравственности и справедливости! А тебе известно, что отец королевы Виктории, герцог Кент, много лет прожил по эту сторону Атлантики? У него был дом в Новой Шотландии, в гавани Галлифакса, где он содержал свою любовницу — мадам де Сен-Лоран, которая родила ему пятерых незаконных детей. А когда королевская власть перешла к нему, он с большой неохотой вернулся в Англию и вступил в брак с немецкой принцессой, которая до его смерти успела родить ему единственного ребенка. Этот ребенок и есть королева Виктория. Впрочем, имей в виду, — как бы в пояснение добавил я, — что к нашей королеве я не испытываю ничего, кроме восхищения. Я уверен, что вздумай ее муж, Альберт, вести себя на манер Джеймса Второго, он бы сразу хорошенько получил по заднице ботинком ее величества.

Дара, которая до сих пор слушала меня, испуганно прикрыв рот рукой, весело хихикнула. Постепенно хихиканье переросло в приступ заразительного смеха, и она принялась хохотать и кататься по кровати. Ее так разобрало, что пришлось выбраться из постели и присесть на ночной горшок. Я хорошо понимал эту потребность — у меня самого от долгого смеха иногда возникают сложности с мочевым пузырем.

Забравшись обратно в постель, она прижалась ко мне и, поцеловав меня в шею, промурлыкала мне в ухо:

— Если тебе хочется, ты можешь любить меня… Месячные закончились.

Но все оказалось не так просто. Хотя я с нетерпением дожидался той минуты, когда смогу снова раздвинуть ноги Дары и проникнуть в вожделенную дырочку, — теперь, когда эта минута наступила, моя радость была омрачена черной тенью сомнения. Я вовсе не был уверен, что сумею повторить то, что у меня так хорошо получилось в то чудесное утро. Тогда все, что происходило с нами, было похоже на мечту, на сон, в котором так просто расслабиться и, не размышляя, позволить нести себя ласковым, теплым волнам страсти и наслаждения.

Пытаясь снова вызвать в себе это ощущение, я нежно поцеловал ее в губы, чувствуя, как она ласкает мое нёбо кончиком языка. Я обнял ее и поближе придвинул к себе эту теплую, томную плоть, ощущая, как ее упругие округлости доверчиво прижимаются к моему прохладному телу. Объятие было нежным и полным любви, но вожделение не кипело в моих жилах — плоть моя не стремилась проникнуть в нее и слиться с ее плотью.

Оттолкнувшись от меня, она откинула одеяло и опустилась на колени между моих ног.

Оттолкнувшись от меня, она откинула одеяло назад и опустилась на колени между моих ног. Игривыми пальцами она дразнила моего сонного малыша, пока он не начал потихоньку набухать. Я чувствовал, как он вздрагивает и твердеет, повинуясь нежной ласке, когда она поглаживала его кончиками пальцев.

Наконец она отпустила мой напрягшийся член, радостно улыбнулась и, выжидающе глядя на меня, легла на спину и раздвинула колени. Я немедленно принял это молчаливое приглашение, но стоило мне войти в нее, как я почувствовал себя в ловушке, в жарком, удушливом плену женской плоти и рванулся обратно. Мои руки и ноги внезапно ослабли, а член, только что стоявший, гордо подняв голову, превратился в бесполезно обмякший кусок мяса. Я уселся на корточки, съежился и, сгорая от досады и смущения, до крови прикусил нижнюю губу, как человек, постыдная тайна которого вдруг стала известна всем.

Дара села в постели, ее взгляд выражал нежность и тревогу. Увидев расслабленный кусочек плоти, бессильно свисавший у меня между ног, она наклонилась и ласково потрогала его пальчиками. Но это было бесполезно — он оставался маленьким и беспомощным, так что она потянула его на себя и, как кусочек теста, покатала между своих ладоней.

Видя, что не может ничего поделать, она обвила руками мою шею и нежно меня поцеловала.

— Ничего страшного, милый. Наверное, ты просто устал. Мы сегодня слишком много гуляли.

Она обняла меня и прижала к себе так крепко и уютно, как мать, которая хочет успокоить свое напуганное дитя.

— Не тревожь себя этим, Джеймс. Ты как следует выспишься, отдохнешь — все будет хорошо…

Но меня одолел приступ какого-то малодушного уныния, будущее представлялось мне мрачным и безнадежным.

На следующее утро я вновь предпринял попытку овладеть Дарой, но в точности повторил вчерашнюю неудачу. Дара по-прежнему была жизнерадостна и терпелива, нежными поцелуями, смелыми ласками и объятиями она пыталась разбудить мою страсть. Это дразнило мое воображение, разжигало желание, я испытывал настоящие танталовы муки, но так ничего и не смог. В последнюю секунду меня охватывал страх, неуверенность в себе — я снова терпел поражение.

Всю следующую неделю мы оба прилагали отчаянные усилия, чтобы добиться супружеской близости и получить от семейной жизни ее главную радость и самый ценный дар. Но каждый раз наши старания кончались неудачей, приводя нас к замешательству и горькому разочарованию. Дара была встревожена моим состоянием и сбита с толку тем, что я оказался таким никудышным мужем.

Все это время, несмотря на мою явную несостоятельность, Дара оставалась настоящим ангелом терпения и сочувствия. Но однажды наступила ночь, когда она обессиленно откинулась на спину и закричала приглушенным, безжизненным голосом:

— Если женщина не может привлечь своего мужа, что она вообще может?

До четверга, когда мы должны были снова встречаться с Джонатаном Идом, нам практически нечем было заняться. Это вынужденное безделье угнетало меня, мной овладела какая-то апатия, я стал раздражительным и даже начал затевать споры с Дарой из-за всяких пустяков. А от того, с каким терпением и пониманием она воспринимала мои выходки, меня только еще больше разбирала злость.

Наконец ожидание, казалось, длившееся целую вечность, закончилось и настало долгожданное утро четверга. Мое настроение сразу улучшилось, в Национальный театр мы направились в отличном расположении духа.

Джонатан Ид и остальные участники труппы, уже собравшиеся на сцене, встретили нас самым радушным и сердечным образом.

Со своей обычной, искренней улыбкой Дара представила нас всем присутствующим:

— Я Дара Кеннет, а это мой муж Джеймс, — говорила она, подкрепляя дружелюбную интонацию своего голоса теплым рукопожатием.

Ее неподдельная, трепетная, свободная от кокетства женственность мгновенно привлекла к себе жаркие, оценивающие взгляды мужской части труппы.

Вскоре веселье и беззаботность этой компании передались и нам. Включившись в их пересыпанную шутками, непринужденную беседу, мы быстро переняли тот же тон несколько преувеличенной нежности, в котором они вели разговор, обращаясь друг к другу: «милочка», «ангелочек» или «утеночек». Эта оживленная атмосфера театральной жизни, эта непринужденность — все это было как раз то, чего мне не хватало.

Когда все были в сборе, под руководством Джонатана Ида мы начали репетировать нашу первую пьесу — комедию под названием «Не гоните ветер». Текст мы читали по рукописным спискам, которые только что были для нас в спешном порядке подготовлены. Поскольку мизансцен никто из нас не знал, мы довольно бестолково толпились на сцене и путались друг у друга под ногами. То и дело на сцене раздавался хохот, потому что, к всеобщему веселью пьеса вскоре превратилась в настоящую комедию ошибок. Однако смех быстро затих, как только Джонатан Ид довольно резко призвал нас к порядку и сердито велел всем отправляться по домам, приказав к следующему утру выучить роли назубок.

Мой дебют в качестве профессионального актера на сцене Национального театра состоялся в начале мая. Мне досталась роль типичного английского джентльмена. Спектакль был окончательно сведен буквально за несколько часов до премьеры. Дара играла этакую «мисс бесстыдницу» и вылетала на сцену в каком-то невообразимом буффонадном костюме, в котором были безвкусно перемешаны самые яркие цвета. Ее одежда состояла из развевающегося ярко-синего платья, утыканного множеством бумажных цветов самых немыслимых оттенков, и светлой кружевной шляпки с вишневыми розетками и алыми лентами чуть ли не в ярд длиной, разлетавшимися при каждом повороте вокруг ее головы во все стороны. И хотя сама пьеса не слишком-то веселила публику, каждое появление на сцене Дары зрители встречали искренним смехом.

Комические сцены в этой «комедии» были совсем не смешны, так что зрители, вместо того чтобы от души смеяться, лишь изредка вежливо и сочувственно хихикали. Это была «чувствительная» чушь, в которой не было ни на грош настоящего чувства; если бы мы показали этот спектакль в Лондоне, нас освистали бы, не дожидаясь второго акта. Даже театральный критик из бульварной «Нью-Йорк Геральд» устроил нашей постановке разнос, которого она вполне заслуживала. И все же эта пьеса шла в нашем театре еще целых две недели, до самого нашего отправления в трехмесячное турне по восточным штатам Америки.

Только во время этого турне я по-настоящему осознал, насколько огромна эта страна. Это величественное впечатление возрастало с каждым днем по мере того, как за окном поезда, мчавшего нас по вольным просторам, проносились, сменяя друг друга, все новые и новые ландшафты. Меня потрясало это огромное, распахнутое небо, эти бесконечные пространства зеленых равнин и подернутых жаркой дымкой полупустынь, простиравшихся до горизонта, на котором едва виднелись заснеженные вершины гор. Чисто выбеленные, веселые стены домов, таверн и хозяйственных строений в маленьких городках, которые мы проезжали, приятно радовали глаз после унылой, громоздкой архитектуры Нью-Йорка с его грязными, коричневыми улицами.

Я был совершенно покорен тем щедрым гостеприимством и теплым приемом, который встретили наши спектакли в первые недели турне — в Пенсильвании и Огайо. Прежде чем направиться в Бостон, мы на один день заехали в Нью-Йорк, чтобы захватить там недостающие сценические костюмы. Я воспользовался этой возможностью, чтобы заглянуть на Бродвей в Кемикал Банк и забрать там месячное содержание, которое присылал мне отец. Таким образом, наши финансы получили хорошую подпитку, и, прежде чем присоединиться к нашим друзьям и отправиться в турне по штатам, лежащим к северу от Нью-Йорка, мы с Дарой устроили себе роскошный ужин в хорошем ресторане.

До середины июля мы гастролировали в Балтиморе, где в течение трех дней поставили в фордовском театре три разных спектакля: «Месть глупца», «Лица и личины» и, на третий день, «Хижину дяди Тома» по роману миссис Гарриет Бичер-Стоу. Нашим зрителям оказалось нетрудно угодить. Они не так уж много требовали от спектакля — чтобы пьеса будила в них несложные чувства, чтобы в ней было побольше пафоса и чтобы она была понятной. Наибольшим успехом у них пользовалась сцена вознесения малышки Евы на небеса в финале «Хижины дяди Тома». Покинув гостеприимный Балтимор, мы направились в другой театр Форда — в Вашингтоне.

Лет пять спустя мне довелось прочесть в английских газетах поразившее меня известие о том, что в этом театре во время представления был застрелен президент Линкольн.

Во все время нашего турне Дара с артистической легкостью и какой-то избыточной щедростью таланта схватывала суть каждой роли, которую ей приходилось исполнять. Джонатан Ид часто отмечал ее мастерство горячей похвалой и восхищенно обнимал свою «приму». К сожалению, мои успехи были значительно скромнее. По мнению Джонатана, я не умел по-настоящему проникнуть в характер своего персонажа, слиться со своей ролью и выразить глубокое переживание. Он откровенно говорил, что уверен в том, что мне не удастся сделать себе имя на этом поприще и что я не рожден быть актером.

Я с большим доверием и уважением относился к его интуиции и справедливости. В глубине души я понимал, что он прав, хотя мой разум не всегда соглашался в это поверить. Впрочем, его неверие в мои актерские способности, конечно, не добавляло мне решимости продолжать сценическую карьеру, и когда по окончании турне мы вернулись в Нью-Йорк, я смог с ним расстаться, испытав подлинное облегчение.

Но на этом мои разочарования не закончились, в Нью-Йорке меня ждало новое потрясение. Когда я пришел в Кемикал Банк, чтобы забрать свое содержание за несколько месяцев, клерк, вместо того чтобы отдать мне деньги, протянул какое-то письмо и сказал:

— Ваши выплаты прекращены. Больше денег для вас не будет.

Письмо было адресовано мне. Без подписи, все его содержание состояло из нескольких строк, написанных почерком отца: «Только что узнал от кузена твоей матери, что ты меня обманул. Ты выродок и ни на что не годный мошенник, и я не желаю больше никогда видеть твою гнусную рожу».

Мы с Дарой решили еще на какое-то время остаться в Нью-Йорке, надеясь подыскать себе работу в какой-нибудь странствующей труппе. У меня оставалось немного денег из того гонорара, что выплатил мне Джонатан, да и та сумма, которую я получил от отца в прошлый раз, была не совсем истрачена. Если обходиться без излишеств, этих денег должно было хватить на наши насущные нужды как минимум в течение шести недель.

Актеру всегда нелегко найти работу, а на исходе лета — в особенности. Поэтому конец сентября мы встретили без надежды и с десятью долларами в семейной копилке. Дара была вынуждена продать свою брошь с бриллиантом. Это помогло нам протянуть еще несколько недель.

Призрак надвигавшейся нищеты заставил нас всерьез задуматься о будущем. Я считал, что отец, как бы он ни был во мне разочарован, не позволит мне умереть с голоду, но, чтобы убедиться в этом, нужно сначала вернуться в Лондон. Отец был моей единственной надеждой, потому что в Нью-Йорке у меня не было никого, к кому я мог бы в своем тогдашнем положении обратиться за помощью. Обсудив состояние наших дел, мы с Дарой решили предпринять последнюю попытку найти ангажемент, а если это не удастся, не откладывая, отправиться по другую сторону Атлантики. Я думаю, мы оба прекрасно понимали, что обманываем самих себя и просто пытаемся хоть ненадолго отложить тот день, когда нам неизбежно придется расставаться с Америкой.

Через две недели наше решение наконец созрело. Надежды найти работу в театре таяли так же быстро, как и остатки наших сбережений, и у нас просто не оставалось другого выбора, кроме как поскорее заказать билеты на пароход до Ливерпуля.

В то время весь Нью-Йорк бурлил от возбуждения в ожидании приближавшегося визита принца Уэльского, совершавшего тем летом поездку по Канаде и Соединенным Штатам.

Мы с Дарой тоже пришли на пристань и влились в огромную толпу, собравшуюся на набережной, куда высадился Эдуард, принц Уэльса, и где его встречал мистер Фернандо Вуд, мэр Нью-Йорка. Вдоль набережной в честь прибытия его высочества были выстроены шесть тысяч солдат под командованием генерала Сэндфорда. Принц был довольно похож на свою мать, королеву — свежий румянец на белой коже, вьющиеся темно-каштановые волосы. Когда он проходил рядом с нами, Дара во весь голос крикнула: «Боже, храни принца Уэльского!», и он одарил ее широкой, радостной улыбкой.

Тринадцатого октября мы отплыли в Ливерпуль. Перед тем как подняться на борт корабля, Дара купила свежий номер «Нью-Йорк Трибьюн» и в каюте развлекала меня тем, что читала вслух газетный отчет о бале, устроенном в Музыкальной академии в честь прибытия принца Эдуарда.

Хотя здание Академии было рассчитано не более чем на три тысячи посетителей, посмотреть на это великолепное зрелище собралось целых пять тысяч. Принц прибыл к десяти часам, но не успел он открыть танцы, как в большей части зала обрушился пол, так что всем, включая принца, пришлось в течение двух часов дожидаться, пока маленькая армия плотников приведет пол в порядок. Один особенно старательный рабочий так увлекся, что не успел вылезти и оказался замурован между досками пола и перекрытием. На то, чтобы освободить насмерть перепуганного бедолагу, ушло еще какое-то время, так что танцы начались уже глубокой ночью.

Путешествие было долгим и утомительным, почти не переставая, шел дождь. В средней Атлантике наше судно попало в жестокий шторм и мы с Дарой на пять дней оказались заточены в стенах своей каюты, пока корабль пробивался сквозь ревущие водяные валы и порывы шквального ветра. Из-за этой ужасной погоды произошла досадная задержка и в Ливерпуль мы добрались только спустя двадцать пять суток.

На следующий день мы сели на поезд Ливерпуль — Лондон и еще до наступления сумерек прибыли на вокзал Сен-Панкрас. На вокзале мы взяли кэб и отправились в «Восемь колоколов» — небольшой отель по соседству с Ковент-Гарден. Мне и раньше частенько приходилось останавливаться в этой гостинице во время своих набегов из Оксфорда в Лондон, и я знал, что номера здесь недорогие и уютные. Денег у нас было только-только, чтобы заплатить за недельное проживание, но я надеялся, что мне удастся решить наши финансовые проблемы, помещая в лондонских журналах театральные рецензии.

Мне так и не удалось опубликовать ни одной статьи, но во время своих странствий по журнальным редакциям я познакомился с Джоном Суитэпплом, удачливым театральным критиком, который лелеял мечту создать свою собственную труппу. Он уже успел написать кучу пьес, но все они были отвергнуты руководителями театров, однако это нисколько не обескуражило Суитэппла, собиравшего теперь деньги на свою постановку. Он многому меня научил. Мы довольно близко сошлись, его неунывающая жизнерадостность и чувство юмора очень помогали мне в трудные минуты. Мы с Дарой нередко проводили вечера у него дома, выслушивая его грандиозные планы: как он организует свою труппу и в один прекрасный день покорит весь Лондон своей гениальностью и самобытностью. В конце концов, Джон Суитэппл действительно добился осуществления своей мечты, но это произошло уже после того, как мы расстались.

После трех недель жизни без всякого заработка я оказался в таком отчаянном положении, что начал продавать свои носильные вещи. Это продолжалось до тех пор, пока у меня не осталась только та одежда, что была на мне. А тем временем хозяин «Восьми колоколов» уже требовал, чтобы я уплатил по счету. Наконец, наступил день, когда он пригрозил посадить меня за неуплату в долговую яму, а у меня в кармане не было ни пенса. Мне ничего не оставалось, кроме как собрать все свое мужество и решиться потревожить льва в его логове.

В зимние месяцы мой отец всегда жил в своем городском доме на Сент-Джеймс-стрит. Увидев меня, наш дворецкий отшатнулся, как громом пораженный. По его поведению и выражению лица я понял, что он догадывается о том, какой прием меня, по всей вероятности, ожидает в отчем доме. Он в растерянности проводил меня в библиотеку и сказал:

— Схожу узнаю, дома ли ваш батюшка, лорд Пелроуз.

Мне пришлось прождать не меньше получаса, пока отец не соизволил появиться. Тяжело ступая, он прошел мимо меня, мрачный, как грозовая туча, и, бросив на меня хмурый взгляд, уселся за письменный стол. Все это было чертовски неприятно, от пыли и нервного напряжения у меня пересохло в горле, и я разразился долгим, сухим кашлем.

Я никак не мог остановиться, разволновался еще больше и стоял перед ним, беспомощно шаркая ногой и держась руками за грудь.

Внезапно он рявкнул:

— Ну, какого дьявола тебя сюда принесло, молокосос недоразвитый?!

Я одними глазами умолял его о прощении и упрашивал не поминать старое, пытаясь вложить в свой взгляд все свое красноречие, но только и смог что выдавить из себя какой-то тихий хрип.

— Прости меня, отец. Черт подери, мне очень жаль, что я доставил тебе такое огорчение.

— Что? Ты хочешь сказать, что бросил свои извращенные привычки и стал мужчиной?

— Да, отец. Когда я был в Америке, я чуть ли не каждую ночь спал с одной актрисой.

Он взглянул на меня с нескрываемым удивлением, и на лице его обозначилось явное недоверие.

— Я тебя правильно расслышал? Ты действительно не врешь?

Я уже раскрыл рот, чтобы ответить, но он поднял руку и перебил меня:

— Не надо, не отвечай. Я терпеть не могу, когда мне лгут. — Он нахмурился и покачал головой. — Если бы я только мог знать наверняка… Если бы я только мог тебе поверить… Проклятье! Я ведь так хочу, чтобы ты в самом деле был моим сыном. Чтобы ты женился и подарил мне внуков. Ты ведь понимаешь меня, мальчик мой?

Я только кивнул головой в знак согласия. Воспоминания о моем гомосексуальном прошлом тяжким грузом давили на меня, и я был готов согласиться со всем, что он скажет.

— Я полагаю, мне удастся устроить тебя на службу в прежнюю свою армейскую часть — в гренадерский полк гвардии ее величества. Два года армейской службы должны пойти тебе на пользу. Там, знаешь ли, из тебя сделают настоящего мужчину.

Стоило ему произнести слова «гренадерский полк гвардии ее величества», как меня словно осенило — ведь Николас Доуни, мой школьный покровитель, мой любовник, тоже стал гренадером. Мое сердце затрепетало при одной мысли о том, что я вновь увижу единственного человека, которого я по-настоящему любил в этой жизни.

Я постарался изобразить из себя покорного сына.

— Отец, — почтительно сказал я, — раньше я вел себя глупо, но с сегодняшнего дня я во всем буду следовать твоим советам и сделаю все, что ты сочтешь правильным. Если ты дашь мне немного денег, я хотел бы съездить в Оксфорд навестить старых друзей.

Едва я произнес слова «старых друзей», как старик бросил на меня суровый, подозрительный взгляд.

— Ну, нет. Ты меня не проведешь. Ты никуда не выйдешь из дому до того самого дня, пока я лично не отвезу тебя в Элдершот, где ты поступишь в распоряжение командования полка. И не надейся, что я отпущу тебя в Оксфорд, к твоим старым дружкам-педерастам, которые снова втянут тебя во всю эту мерзость. В поместье ты пробудешь не больше двух-трех дней. Командир полка гренадерской гвардии — мой старый друг, и ему будет очень приятно принять в свою часть моего сына. Так что потерпи немного, а там уж он тебя быстро пристроит и оградит от соблазнов.

Мне отчаянно хотелось поскорее оказаться в Лондоне, чтобы рассказать обо всем Даре и, главное, оплатить этот злосчастный гостиничный счет. Но я оказался между Сциллой и Харибдой: если бы только старик проведал, что я женился на женщине низкого происхождения, да еще и актрисе, если бы он узнал, что я женат на ней уже полгода, а она до сих пор не забеременела… Узнай он все это, — и я буду вышвырнут на улицу без единого пенса в кармане. С другой стороны, мне необходимо было придумать какой-то способ предупредить Дару о том, что я никуда не пропал и не позже, чем через два-три дня вышлю ей деньги.

Иногда жизнь в родном доме может оказаться хуже ада. Старик целый день не уходил с моей половины, а когда я лег спать, запер мою комнату снаружи. В сущности, собственный дом превратился для меня в настоящую тюрьму. На следующий вечер я уже был не в силах сдерживать свое беспокойство и сказал отцу, что у меня невыплаченный долг за трехнедельное проживание и за питание в «Восьми колоколах» и что я должен срочно съездить на Ковент-Гарден, чтобы уплатить по этому счету.

— Выбрось эту чепуху из головы, Джеймс, — ответил он, — уж эту-то проблему я для тебя решу.

Прежде чем я успел придумать еще какое-нибудь объяснение тому, что мне обязательно нужно выйти в город, он повернулся и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся и сказал, что послал в гостиницу курьера, чтобы оплатить мой долг.

Не прошло и получаса, как курьер вернулся обратно и протянул моему отцу кошелек с деньгами.

— В чем дело, — сердито спросил, пересчитав деньги, отец — разве я не приказал тебе заплатить по счету моего сына в «Восьми колоколах»?

— Хозяин не взял у меня денег. Он сказал, молодая леди, прежде чем уехать из гостиницы сегодня утром, выплатила всю сумму долга.

— Черт подери! Что ты несешь? Какая такая «молодая леди»? — спросил отец и повернулся ко мне в ожидании ответа.

Я был удивлен не меньше, чем он, и никак не мог собраться с мыслями. Курьер мне улыбнулся, и я, пытаясь выиграть время, чтобы преодолеть замешательство, нервно ухмыльнулся ему в ответ.

Отец бросил на меня игривый взгляд, на его морщинистом лице появилась широкая, лукавая улыбка, и он довольно ударил кулаком по столу.

— Ах ты негодник! Этакий развратный повеса, а! Почему же ты мне не сказал, что остановился в гостинице с женщиной? Клянусь святыми великомучениками, ты стал настоящим дамским угодником! Ты, сынок, по всему видать, вошел во вкус, а? Ну порадовал, так порадовал, ничего не скажешь! — Грубо загоготав, он вылез из-за стола, подошел ко мне и сердечно потрепал меня по затылку. — Ах ты, развратник! — воскликнул он с лукавым восхищением. — Я ведь, честно скажу, в глубине души не верил ни одному слову из всей этой истории про американскую актрису… Но теперь уж просто грех тебе не поверить.

Внезапно его хриплый хохот затих, он оставил свой игривый тон и принял чрезвычайно важный и торжественный вид. Он взял в руки кошелек, который вернул ему курьер, и передал его мне.

— Ты доставил мне такую радость, Джеймс. Я счастлив. Черт меня подери, прости, что я, старый дурак, так в тебе ошибался. Ты свободен. Сейчас ты можешь идти куда угодно и развлекаться, как тебе нравится, а завтра мы отправляемся в Элдершот.

Трудно было бы покинуть дом быстрее, чем это сделал я. Со всех ног я бросился в «Восемь колоколов», но, как я ни расспрашивал прислугу, никто так и не смог сообщить мне ничего о том, куда могла пропасть Дара. Тогда я просто принялся бродить по улицам в окрестностях Ковент-Гарден в слабой надежде где-нибудь ее повстречать. Я продолжал свои поиски до поздней ночи и, лишь когда совсем стемнело, отправился домой. В ту ночь я не сомкнул глаз и беспокойно метался и ворочался, не находя себе места от беспокойства за Дару и гадая, что с ней могло произойти. В последующие месяцы я пользовался любой возможностью, чтобы приехать в Лондон и продолжить свои поиски в окрестностях Ковент-Гарден. Но все мои попытки разыскать жену кончались неудачей, и я совершенно отчаялся когда-нибудь увидеть ее снова.

За несколько недель мы успели очень подружиться с моими маленькими беспризорниками. В те вечера, когда Адама не бывало дома, я частенько сидела у них в чулане, помогая им разбирать и очищать от налипшего ила кусочки меди и железа. Каждое утро они спускались на берег реки и бродили там по колено в грязи и нечистотах в поисках того, что оставлял для них отлив.

Раньше они занимали со своей матерью и ее мужем ту комнату, в которой теперь жили мы с Адамом. Потом их мать умерла, а этот мужчина просто взял и бросил их. Денег, чтобы платить за жилье, у них, конечно, не было, и с тех пор они влачили полуголодное сиротское существование в этом чулане, который стал для них домом. Я взяла их под свое крыло, подкидывала им, что могла из овощей и фруктов, а время от времени покупала по пирожку с мясом. Однако, как я ни старалась их подкормить, они оставались такими же голодными и тощими.

Полли каждый день ходила по дому, пытаясь продать жильцам всякие мелочи, которые удавалось откопать в грязи. Поэтому она знала всех, кто жил в нашем доме, и с грубой откровенностью отзывалась о всяких чудаках, которые гнездились в этом человеческом муравейнике. Первым делом она предостерегла меня насчет одного мужчины, который обитал в мансарде прямо над нашей комнатой.

— Этот ублюдок так и тащит все подряд. Если он поблизости крутится — держи ухо востро. Этот и пятаки у жмурика с Глазьев попрет, только подпусти. Тут уж не сумневайся.

В комнате прямо под нами жил «золотарь» с женой и шестью ребятишками. Работа у него была — опаснее некуда. Когда «золотари» со своими длинными шестами бродили по впадающим в Темзу канализационным трубам, на них нередко набрасывались целые стаи крыс, которые вырывали куски мяса из лица и шеи и норовили вцепиться в глаза. Случалось, что кто-то из «золотарей» задыхался в ядовитых, гнилостных испарениях, которые поднимались над отвратительными нечистотами. Они каждый день рисковали оказаться заживо погребенными под обрушившимся сводом трубы или утонуть в зловещих омутах, которые возникали там, где испражнения заполняли проломы в полу. Немало ходило историй о том, как канализация выбрасывала в Темзу добела обглоданные крысами скелеты погибших «золотарей».

Выше по лестнице обитала супружеская чета. Обоим не было еще и пятнадцати лет, и, по словам Полли, они переехали сюда совсем недавно. В то время в Ист-Энде действовала одна пользовавшаяся сомнительной славой церковь, где готовы были без лишних расспросов обвенчать любую пару всего за семь пенсов. Единственным условием было, чтобы обоим уже исполнилось четырнадцать лет.

Полли рассказала мне, что подвал дома целиком снимает один пьянчуга-ирландец, собиравший по два пенса с нищих, бездомных и проституток за то, что разрешает им провести ночь на сыром каменном полу этого подвала.

В большинстве остальных помещений жили большие семьи — люди набивались по десять и больше человек в одну комнату. Среди всего этого сброда самым неприятным был один грязный старик-попрошайка, всегда одетый в задрипанные лохмотья, который спал прямо на ступенях лестницы и вообще везде, где находилось место, чтобы улечься. Его лицо, сплошь изрытое следами оспы, навевало тоску. Даже утолки глаз были изъедены ужасной болезнью. У него вечно бывали неприятности из-за того, что он постоянно лапал в темноте маленьких девочек, которыми кишел дом. Он забивался в темный угол лестницы и лежал там в засаде, выжидая, пока появится ребенок, а потом неожиданно прыгал на девочку и, прежде, чем та успевала позвать на помощь, запускал свои лапы ей между ног. Как только на детский крик сбегались взрослые, он скатывался по лестнице и смешивался с уличной толпой прежде, чем его успевали поймать.

Как раз тогда, когда Адам стал частенько пропадать по вечерам с Томом Биггсом, я стала замечать, что он начал очень легко относиться к деньгам. Он много тратил на развлечения и одежду. Купив себе очередную обновку, он всякий раз ужасно важничал и расхаживал по дому, надувшись, как индюк.

Я не понимала, откуда он берет эти деньги, поэтому постоянно его об этом расспрашивала, но он отмалчивался; только когда мои расспросы начинали уж очень действовать ему на нервы, отвечал мне, чтобы я не лезла не в свое дело. Жить мне, конечно, стало намного легче. Работали мы с Адамом теперь только по субботам и воскресеньям, когда отправлялись на рынок на Март-стрит. В остальные дни мы распоряжались временем по своему усмотрению. Когда мы неторопливо прогуливались по шумным улицам, поминутно останавливаясь, чтобы перекинуться парой слов с торговцами, приятелями Адама, он давал мне немного денег, которые я могла потратить, как мне вздумается.

Это были чудесные дни и чудесные ночи. Мы стали почти каждый вечер посещать театры — конечно, только те, где ставили представления для низших классов. Адам часто водил меня на такие увеселения, как петушиные бои, яростные сражения терьеров с целыми стаями крыс, которые устраивались в специальных комнатах на задах харчевен, или драки на кулаках между здоровенными бабищами, которые должны были держать в каждой руке по шиллингу — иначе они вцепились бы друг другу в физиономии длинными ногтями — и та из них, которая роняла монету на пол, считалась нарушившей правила и проигравшей.

Чаще всего мы с Адамом ходили в театр Квинс на Тоттенхем-стрит. Этот театр пользовался самой дурной славой во всем Лондоне, другое его название было «Пыльная дыра». В Квинсе публику развлекали мелодрамами, комическими куплетами, акробатическими и жонглерскими номерами: кроме того, там был кордебалет, состоявший из полуобнаженных девушек, танцевавших и певших похабные песенки.

В пятницу вечером мы пренебрегали всеми прочими развлечениями и отправлялись в таверну «Щербатая луна». И все было бы замечательно, если бы не проклятый карлик, который постоянно подстерегал момент, когда я была увлечена разговором, и заставал меня врасплох своими мерзкими выходками. Мне приходилось быть настороже, это портило все удовольствие. Но в ту новогоднюю ночь, когда мы провожали 1860 и встречали 1861 год, карлика нигде не было видно, и я вздохнула с облегчением, решив, что хоть на этот раз он не испортит нашей пирушки и я смогу спокойно повеселиться.

Когда он бывал поблизости, никогда нельзя было предугадать, что он предпримет в следующую минуту. В такие вечера я была вынуждена сидеть, крепко стиснув колени в судорожном ожидании того, что этот маленький, похотливый уродец вот-вот снова исхитрится забраться ко мне под юбку.

Я никак не могла понять, почему Адам так благодушно воспринимает все его выходки. Ведь каждый раз, когда этот карлик смотрел на меня, я видела жгучую ненависть и грубую похоть, которых не могла скрыть застывшая на его лице улыбка.

Так вот, в тот вечер я сидела, свободно откинувшись на спинку стула и вытянув под столом ноги, и весело смеялась какой-то шутке Адама, как вдруг почувствовала, что в мое влагалище скользнул чей-то палец. Несколько мгновений я просто не могла поверить, что мои ощущения не обманывают меня, и не могла даже пошевелиться от растерянности. Очевидно, карлику каким-то образом удалось незамеченным войти в таверну и забраться под наш стол. Потрясение, которое я испытала, трудно передать словами. Не в силах вымолвить ни слова от негодования я вскочила из-за стола, подбежала к стойке и спряталась за Флорри.

Когда карлик вылез из-под стола, торжествующе помахивая перед собой вытянутым пальцем, Адам и его приятели, поняв причину моего поспешного отступления, разразились громким смехом. А когда он поднес влажный палец к носу и, понюхав его, скорчил противную гримасу, они просто взревели от смеха. Мое положение было донельзя унизительным, и во мне родилась холодная, жестокая ненависть к этому отвратительному созданию, которое так неотступно преследовало меня, что превратилось для меня в постоянный кошмар.

Даже рассудительный, нежный голос утешавшей меня Флорри не помог мне успокоиться. Вечер был испорчен. Загнанная за стойку, я бессильно наблюдала, как карлик, опершись на руку Тома Биггса, взобрался на стол. Глядя на меня с похабной ухмылочкой, он просунул руку себе между ног и принялся снова дразнить меня непристойными жестами.

— Ну а теперь, мелкий ты засранец, спой-ка ты нам песенку! — смеясь, крикнул ему Адам.

Карлик подбоченился и запел густым, как патока, басом, похабную частушку, которая была встречена общим смехом и громкими аплодисментами, ободрившими лилипута, и он запел что-то еще, но мое внимание было привлечено другим зрелищем, так что слов я не расслышала.

Возле входа, перед столиком, сплошь уставленным маленькими стаканчиками с джином, сидела прилично одетая женщина лет сорока. Я и раньше не раз видела ее в «Щербатой луне», но меня заинтриговало то, что она прямо в таверне вынула из-под платья свои груди и нежно прижимала к ним какой-то предмет, завернутый в детское покрывальце.

Любопытство пересилило во мне страх. Я вышла из-за стойки и подошла почти к самой двери, чтобы разглядеть все поближе. В покрывальце была завернута тряпичная кукла, одетая в белый кружевной чепчик. На лице куклы были пришиты два ярко-голубых глаза, нарисованных на кусочках мягкой кожи, а чуть ниже виднелись алые кожаные губы, растянутые в улыбке.

Женщина заметила мое приближение и улыбнулась, глядя на меня снизу вверх.

— Хочешь посмотреть на моего ребеночка? — спокойно спросила она.

После недавней стычки с карликом я потеряла спокойствие и ото всех ожидала какого-то подвоха, ловушки, какого-то очередного унижения. Все же я молча кивнула головой, краем глаза продолжая следить за своим врагом, который в этот момент принялся отплясывать на столе джигу.

Она откинула покрывальце, чтобы я могла полюбоваться кружевной сорочкой, в которую была наряжена кукла.

— Это мой первенец.

Ее лицо просияло материнской гордостью.

— Правда, он красивый? — спросила она.

Крепко ухватившись за одну грудь, она вставила коричневый шершавый сосок между красных кукольных губ и тихонько затянула колыбельную.

Я огляделась вокруг, пытаясь понять, не наблюдает ли кто-нибудь за нами, и увидела, как Флорри знаками подзывает меня обратно за стойку.

— Кто это такая? — тревожно спросила я Флорри. — Я встречала ее здесь и раньше, но мне и в голову не приходило, что она тронутая.

— Скоро уж две недели, как это у нее началось. Я так думаю, она сдвинулась из-за смерти матери. Понимаешь, если не считать того недолгого времени, пока она была замужем, Мэгги так всю жизнь и прожила вдвоем с матерью. Ее муж лет двадцать назад полез на крышу чинить черепицу, сорвался и разбился насмерть. А она через три недели после этого родила от него ребеночка, который прожил от силы несколько часов…

— Какой кошмар! — воскликнула я.

— Я так понимаю, — сказала Флорри, покачивая головой, — Мэгги просто не может находиться одна в своем большом и пустом доме, вот она и сделала себе нового ребеночка, чтобы было с кем коротать долгие зимние дни и ночи. Когда она в первый раз на людях расстегнула свою блузку и вытащила наружу грудь, тут, конечно, сразу отыскались охотники позубоскалить, но я этому сразу конец положила. В конце концов, она дурного никому не делает. Так и пусть живет себе, как ей нравится, так я им и сказала.

Думаю, что наступил уже конец февраля, а то и начало марта, когда на площади перед тюрьмой Ньюгэйт повесили мисс Люси Флауэрс. Мы с Адамом тоже отправились посмотреть на казнь. Мы вышли из «Щербатой луны» сразу после полуночи и влились в поток людей, устремившихся на площадь, где была установлена виселица. Когда мы пришли к тюрьме, Адам взял меня за руку и стал локтями прокладывать дорогу сквозь бурлящую толпу, собравшуюся у эшафота. По мере приближения часа, на который была назначена казнь, народу становилось все больше и больше, толпа начинала давить так, что я могла только удивляться, как остались целы мои ребра.

По тому, как вели себя все эти люди, трудно было предположить, что они собрались здесь, чтобы увидеть, как человек примет смерть. Грубые уличные головорезы, успевшие набраться пива и виски, выкрикивали похабные шуточки и лупили друг друга пивными бутылками; какие-то подвыпившие шлюхи, взявшись за руки, распевали непристойные песенки; молодые денди, распутные сынки аристократов, опасные в своем высокомерии, по малейшему поводу пускали в ход свои тяжелые трости, а осторожные воришки тем временем, бесшумно скользя в толпе, обшаривали чужие карманы.

Когда на платформе виселицы появилась Люси Флауэрс, толпа встретила ее оглушительным ревом. Это была тучная женщина лет сорока пяти, приговоренная к смертной казни за то, что отравила ради денег свою родственницу. Она совершила гнусное преступление, но теперь, когда палач затянул на ее шее веревочную петлю, а она дрожала от ужаса, съежившись под градом грубых насмешек и оскорблений, которыми осыпала ее толпа, я не могла удержаться от того, чтобы не пожалеть ее. На нее было страшно смотреть, и я, не выдержав, закрыла глаза — прежде чем из-под нее выбили опору и она провалилась под настил. Адам потом сказал мне, что она была такая толстая и тяжелая, что «рухнула просто а-атлично» и сразу померла.

На следующий день после казни мы снова сидели в «Щербатой луне». Я как раз начала болтать с Флорри, когда к нам подошел Адам и предупредил меня, что у них с Томом Биггсом есть кое-какие дела и они ненадолго отлучатся из таверны. Он сказал, что вернется самое позднее через час. Ему и раньше случалось так уходить, и возвращался он обычно веселый и довольный. Так что причин для беспокойства у меня вроде бы не было. Однако когда условленный час миновал, а его все еще не было, я начала волноваться.

Я долго стояла на крыльце таверны, тревожно вглядываясь в ночную тьму, но толку в этом было мало, и через какое-то время я вернулась за свой стол и взяла себе еще кружку пива. Не успела я сесть, как в зал ворвался Том Биггс, весь потный и задыхающийся от возбуждения. Он опорожнил мою кружку, отдышался, принял безучастный вид и, оглядевшись вокруг, наклонился к моему уху.

— Они его сцапали, — одним уголком рта прошептал Том.

— Адама? — со страхом спросила я.

— Угу. Полиция схватила его со всей добычей. Мне еще крупно повезло, что меня они не заметили. Я, понимаешь, притормозил, чтобы завязать шнурок, а они как раз и нагрянули.

— Вы что, воровать ходили? — в изумлении спросила я.

— А будто ты не знала, чем мы занимаемся!

Я покачала головой.

— Я был уверен, что ты в курсе… А как ты думала, откуда берутся все эти деньги?

Он удивленно фыркнул.

— Адам дрался, как дюжина разъяренных чертей! — с восхищением сказал он. — И ногами их колотил, и кулаками по мордасам, и головой бодался настоящий бой им устроил. Правда, они его все равно вырубили своими паршивыми дубинками. Только тогда и смогли на него нацепить наручники.

Я была совершенно потрясена этой новостью и сидела молча, пытаясь осознать, что он говорил мне. Наконец я подумала об Адаме.

— Его можно навестить?

— He-а. Придется тебе обождать до суда, — угрюмо ответил Том. — А если ты меня спросишь, так я тебе скажу, что загремит он не меньше, чем на год. Это в лучшем случае. Жалко парня, тюрьма его доконает, сама увидишь.

Когда суд наконец состоялся и Адама приговорили к двум годам каторжных работ, я попыталась добиться свидания с ним, но офицер, стоявший у ворот тюрьмы, бесцеремонно прогнал меня прочь. Все же спустя две недели мне удалось ненадолго повидаться с ним — соверен, украдкой сунутый в руку надзирателя, отворил передо мной двери темницы. Позвякивая висевшей на боку тяжелой связкой ключей, он долго вел меня по длинным коридорам тюрьмы, пока мы не пришли в специальную комнату для свиданий, разделенную на две половины стальной решеткой.

Адам посмотрел на меня сквозь прутья.

— Не нужно было тебе приходить, — произнес он тихим, бескровным голосом. — Я же сказал им, что не желаю видеть никаких посетителей. А они все равно заставили меня прийти сюда и встретиться с тобой.

Передо мной сидела бледная тень прежнего Адама — пустая оболочка, из которой выбили всю плоть. Я почувствовала, что сейчас расплачусь, но взяла себя в руки и, сдерживая слезы, постаралась весело улыбнуться.

Он опустил голову.

— Я здесь оставаться не собираюсь, — чуть слышно прошептал он. — Вот увидишь. Я все равно вырвусь отсюда.

Наступило долгое молчание — ни один из нас не знал, о чем говорить. Он отодвинулся от стальных прутьев и безучастно посмотрел на меня.

— Уходи. Я не хочу, чтобы ты меня таким видела. И ради Бога, больше не надо сюда приходить.

Мое сердце сжалось от сострадания, по щекам потекли слезы. Он медленно поднялся со стула и, шаркая ногами, вслед за охранником вышел в массивную дубовую дверь в задней стене комнаты. Вышел, чтобы навсегда исчезнуть из моей жизни.

Теперь, когда я должна была заботиться о себе сама, я постоянно думала, как бы заработать денег. Я попыталась заняться торговлей овощами и фруктами. Продав кое-что из одежды и личных вещей, я выручила достаточно денег, чтобы взять напрокат тележку и закупить необходимое количество товара. Однако все оказалось не так просто, как я предполагала. У меня ушло столько сил на то, чтобы дотолкать груженую тележку до Март-стрит, что, когда я наконец добралась до места, я уже была не в состоянии улыбаться, шутить и зазывать покупателей. Остальные торговцы на рынке были намного опытнее меня. Каждую минуту они старались перекричать друг друга, чтобы заполучить покупателя. Торговля не ладилась, время тянулось бесконечно долго, и постепенно я начала понимать, что по неопытности сильно переплатила за свой товар и что если я не хочу возвращаться с полной тележкой домой, мне придется торговать себе в убыток. Когда на улице стемнело, я засобиралась обратно и подсчитала выручку. Денег стало даже меньше, чем было утром.

На ту сумму, что я выручила за свои личные вещи, приходилось кормить троих, потому что у моих беспризорников наступили тяжелые времена — им не везло, и они никак не могли отыскать ничего «подходящего» во время своих ежедневных походов на берег Темзы. Если бы я не помогала им, они бы просто умерли от голода. В общем, положение становилось удручающим. Когда деньги в очередной раз закончились и я встала перед необходимостью продать последние вещи, которые еще чего-то стоили, я решила пойти в «Щербатую луну» и посоветоваться с Флорри в надежде, что она подаст мне какую-нибудь идею, как мне выйти из этого тупика.

Я уже поднялась на крыльцо таверны, но остановилась, услышав какой-то голос, доносившийся из темноты за дверью.

— Дара, у меня к тебе поручение. От Адама. Он хочет тебя повидать. Он прячется у меня.

Это был карлик. Сперва я подумала, что он опять хочет подстроить мне какую-то каверзу, но потом мне на память пришли слова Адама: «Я здесь оставаться не собираюсь. Вот увидишь. Я все равно вырвусь отсюда…» Я начала сомневаться: неужели ему в самом деле удалось бежать?

Карлик тем временем продолжал нетерпеливо дергать меня за юбку.

— Нечего здесь торчать у всех на виду. Нас могут выследить.

Я все еще не была уверена в том, что его словам можно доверять. Но если Адам нуждался в помощи, я обязана немедленно идти к нему. Я припомнила, что, когда мы с Адамом как-то раз говорили об этом маленьком похотливце, он сказал мне, что карлик живет в какой-то отдельно стоящей хибаре на задворках пустующих пакгаузов. Если нужно спрятаться после побега — место самое подходящее.

Карлик отступил на шаг назад, и в его голосе зазвучали раздражение и нетерпение:

— Ты собираешься идти или нет? Может, хоть теперь Адам мне поверит… Сколько раз я ему говорил, что надо быть полным придурком, чтобы довериться такой паршивой задаваке, такой сучке, как ты, да еще надеяться на твою помощь. Только в беде узнаешь, кто тебе настоящий друг, а кто — предатель.

Я больше не колебалась.

— Заткнись, — сердито сказала я, — веди меня к Адаму.

Чтобы нас никто не заметил, он вел меня темными, грязными задворками, время от времени останавливаясь и напряженно прислушиваясь, не идет ли кто-нибудь за нами. Я уже окончательно поверила, что он сказал правду и что Адам действительно ждет меня, беспокоясь, почему нас до сих пор нет. Поэтому я все время подгоняла карлика, стремясь как можно скорее добраться до места и увидеться со своим Адамом.

Наконец мы поднялись по какой-то деревянной лестнице и оказались на деревянном пирсе, глубоко врезавшемся в бурные воды реки. Осторожно продвигаясь по шатким доскам, мы подошли к маленькому строению, располагавшемуся на самом конце пирса. Карлик открыл замок и, толкнув дверь, пропустил меня вперед. Внутри было совершенно темно, я не могла разглядеть, есть ли кто-нибудь в хижине.

— Быстрее, быстрее, — прошептал карлик, — я хочу закрыть дверь прежде, чем зажгу свечу.

Осторожно ступая и вытянув перед собой руки, чтобы не наткнуться на что-нибудь в этой темноте, я медленно вошла в хижину.

— Адам, ты где? — шепотом спросила я.

Не успели эти слова сорваться с моих губ, как я уже лежала на полу, придавленная весом карлика, который сначала ударил меня под колени, а потом прыгнул мне на шею. Он прижал меня лицом к грязным доскам, и я почувствовала, как его жирные пальцы смыкаются у меня на горле.

— Не двигайся, — сказал он хриплым, угрожающим голосом. — У меня в руке нож, и стоит тебе только пошевелиться без моего разрешения, как я отрежу твою долбаную головку ко всем чертям.

Он и в самом деле приложил к моей шее острое лезвие ножа. По звуку его голоса я поняла, что он не шутит и готов выполнить свою угрозу. У меня мгновенно пересохло в горле. Я со страхом ожидала, что же будет дальше. Мне пришло в голову, что этому полоумному, извращенному чудовищу теперь, когда он заманил меня в это безлюдное и глухое место, вполне может взбрести в голову тут меня и прикончить. Эта мысль совершенно парализовала меня, и я покорно замерла без движения.

Он заставил меня ползком добраться до невысокой железной кровати и забраться на грубый соломенный матрац. Потом он приказал мне повернуться на спину.

— Я буду держать нож в зубах и смогу его выхватить в любую секунду, так что, если не хочешь, чтобы я перерезал тебе горло, веди себя спокойно.

Я закрыла глаза. Кровь бешено стучала у меня в висках, на лбу выступил холодный пот. Словно во сне, я почувствовала, как он обернул мое запястье веревкой, а затем крепко привязал его к углу кровати. Затем он проделал то же самое с другой рукой. Потом он стянул с моих ходивших ходуном от страха ног юбку и привязал мои лодыжки к нижним углам кровати. Теперь я не смогла бы пошевелиться, даже если бы осмелилась на это, — я была почти распята на постели, руки и ноги были широко раздвинуты и притянуты к железным прутьям, я могла их сдвинуть не больше, чем на пару дюймов.

Он вскарабкался на меня и, прижав к нежной коже на моем горле острый, как игла, кончик ножа, принялся расстегивать на мне блузку. Из глубины моего существа словно попытался вырваться вопль ужаса, но слышны были только сдавленные всхлипывания. Снова и снова я обливалась противным холодным потом и открывала рот, пытаясь закричать, но, как в кошмарном сне, только глотала воздух, задыхаясь от дрожи, в которой колотилось все мое тело.

Он снял с себя шейный платок, просунул его между моих зубов и туго завязал у меня на затылке. Казалось, что ему темнота никак не мешает и не стесняет его действий.

Когда он разорвал на мне сорочку и обхватил мокрыми толстыми губами мои соски, я могла только приглушенно стонать от страха и унижения. Он набросился на мои груди так, будто собирался сожрать их нежную плоть, — он грыз их зубами, всасывал в свою слюнявую пасть и отвратительно шмыгал носом.

Вдруг он спрыгнул с кровати и впился зубами в мой лобок. Я задохнулась от боли и испустила глухой стон, почти теряя сознание.

— Тебе отсюда никогда уже не выбраться, — хихикнул он, стягивая с себя одежду. — К тому времени, когда я тебя прикончу, ты пожалеешь, что родилась на свет. Никто ведь не знает, что ты здесь. И искать тебя некому. Так что после того, как ты мне надоешь, ты отправишься рыбам на подкормку.

Он снова — забрался на меня и набросился на мои груди. Пока он зубами и языком терзал мои соски, его штуковина постепенно затвердела и уперлась в мой живот. Тогда он сполз пониже и, оказавшись между моих бедер, на дюйм-другой вставил в меня свой член. Потом он взвизгнул и грубо вцепился пальцами в мои груди. Держась за них руками, он резко подтянулся, полностью загнав в меня свой член. Боль, которую он причинил мне, повиснув всей своей тяжестью на моей груди, была нестерпимой, и из глаз у меня брызнули слезы. Никакими словами нельзя передать ту муку, которую я испытывала, когда он впивался скрюченными пальцами в нежную мякоть моих грудей, всаживая в меня свое короткое, толстое орудие. Мои ноздри заполняла омерзительная вонь его потного и немытого тела, а когда он распалился при виде моих страданий и его зловонное дыхание стало хриплым и учащенным, изо рта у него прямо на мою грудь закапала слюна.

Я начала задыхаться, от отвращения и беспомощности перед этим грязным и унизительным надругательством к горлу подступил комок — я почувствовала, что меня сейчас вырвет.

Вдруг он начал по-свинячьи хрюкать, хрип, вырывавшийся из его глотки, стал прерываться каким-то повизгиваньем, он весь затрясся и кончил.

Часы проходили за часами в кромешной темноте этой грязной лачуги, и раз за разом это мерзкое животное бесчестило мое тело своей похотью. Я уже не могла плакать и распластанная на этом ложе страдания лежала в какой-то прострации, совершенно подавленная горем и унижением, которое жгло меня изнутри, — унижением, которое на долгие годы оставило в моей душе свой страшный след.

Ближе к утру наконец оставив меня в покое, он захрапел. Но первые же лучи солнца, пробившиеся сквозь дубовую обшивку стен, прервали его сон. Не говоря мне ни слова, он встал, оделся и вышел, заперев за собой дверь.

Как только он ушел, меня охватил припадок ярости. Я принялась биться в своих путах, тщетно стараясь разорвать прочные веревки. Когда я ухватилась руками за стальные прутья кровати, чтобы покрепче рвануть на себя связанную лодыжку, я порезала палец о какой-то острый металлический выступ. Боль немного отрезвила меня, я стала напряженно искать пути к спасению. Скосив глаза, чтобы посмотреть на небольшую ранку на порезанной руке, я увидела, что поранивший меня заусенец довольно велик и что если бы мне удалось завести веревку, которая удерживает мое правое запястье, за эту острую кромку, то через некоторое время я смогла бы перетереть свои путы и высвободить руку.

Надежда на освобождение придала мне новые силы. Преодолевая мучительную боль в левой щиколотке, я, насколько было возможно, сместила тело на правую сторону кровати — это дало мне возможность немного ослабить веревку и закинуть провисший участок за металлический выступ.

Придерживая веревку кончиками пальцев, я стала двигать ее взад-вперед, прижимая к острому краю заусенца. Прошло не меньше часа, прежде чем я почувствовала, что она стала понемногу поддаваться. Но мои пальцы быстро ослабли, и мне пришлось передохнуть перед тем, как продолжить свою работу.

Еще через несколько часов я почти полностью перетерла волокна веревки и изо всех сил потянула ее на себя, чтобы освободить руку. Но оставшиеся волокна еще крепко держали меня в плену. Мои пальцы уже свело судорогой, я даже не смогла ухватиться за конец веревки. Злость и страх, что все мои усилия могли пропасть даром, вывели меня из себя, я с какой-то отчаянной силой рванулась в сторону и неожиданно перекатилась на левый бок — веревка не выдержала этого рывка и лопнула с глухим треском. Изможденная и счастливая, я, не теряя времени, развязала узлы, которые удерживали вторую руку и ноги.

Стоило мне встать с постели, как мои ноги подкосились от усталости и я чуть не упала на пол. Немного отдышавшись, я снова встала на ноги, но, когда я наклонилась и попыталась натянуть юбку, то снова потеряла равновесие. Я медленно прошлась по комнате, помахивая в воздухе руками, постепенно кровь начала возвращаться в затекшие конечности. Я была по-настоящему счастлива просто оттого, что могла стоять на ногах. Однако когда я попыталась открыть массивную дубовую дверь, мое веселье мгновенно испарилось. Дверь была заперта снаружи и не поддавалась ни на дюйм.

Поняв, что все надежды на избавление рухнули, я дала выход своему гневу и принялась пинать тяжелую дверь ногами, пока не отбила себе все ступни. В приступе безумной ярости я швырнула об стену небольшой стол, а стулом колотила об дощатый пол, пока он не разлетелся в щепки. Тогда я подняла с пола отлетевшую от стола деревянную ножку и стала методично ударять ею в равнодушную дверь. Наконец припадок прошел, силы оставили меня, я бессильно сползла на пол.

Задыхаясь от усталости, я опустила голову на руки и бездумно смотрела сквозь слезы, застилавшие мне глаза, на ножку стола, которую я продолжала держать в руках. Я вспомнила о карлике, который вот-вот вернется, чтобы продолжить свои истязания, и еще крепче сжала свою дубинку, решив, что лучше умру, защищая себя, чем позволю ему снова надругаться над моим телом.

Я отползла поближе к стене и прислонилась к ней спиной. Как я ни старалась не закрывать глаз, усталость одолела меня — я задремала. Когда я проснулась, на улице уже совсем стемнело и в хижине не было видно ни зги. При мысли, что мой мучитель мог застать меня спящей, меня пробрал ледяной озноб. Я поднялась на ноги и, спрятавшись за дверью, стала ждать его возвращения, держа в руках ножку от стола. Уже глубокой ночью я услышала, как заскрипели ступени деревянной лестницы под его шагами. Сердце начало рваться у меня из груди, колени стучали. Когда он вставил в замок ключ и начал его поворачивать, я подняла свою тяжелую палицу высоко над головой и, затаив дыхание, замерла в тревожном ожидании.

Наконец он толкнул дверь и, прежде чем прикрыть ее за собой, откашлялся, чтобы прочистить горло. Именно его кашель помог мне определить в кромешной темноте, где находится его голова. Собрав все силы, я выдохнула и со свистом опустила дубинку — с такой мощью, что она должна была расколоть его череп, как орех. Страх, ненависть и жажда мщения, которые копились во мне так долго, вдруг захлестнули меня и затмили мой рассудок. Я снова и снова обрушивала на неподвижного карлика удар за ударом, пока силы не оставили меня и я не рухнула, глотая воздух, на изуродованное распростертое тело своего врага.

Через какое-то время я медленно, с усилием поднялась на ноги. Все вокруг казалось нереальным, словно я находилась в каком-то забытьи или спала наяву. Окружающие предметы потускнели, их очертания расплывались у меня в глазах, не находя никакого отклика в моем сознании. Я вышла из хижины, заперла дверь на замок и бросила ключ в волны, мерно плескавшиеся о сваи пирса. Я лишь смутно помню, как, крадучись, шла по темным задворкам, как вышла на освещенную яркими фонарями Стрэнд-стрит, как, с трудом переставляя ноги, поднялась по лестнице в свою комнату.

Я была вся покрыта потом и грязью и чувствовала себя ужасно растерзанной и истасканной. Стянув с себя всю одежду, я бросила ее лежать там, куда она упала. Мылом и водой я отскребла свою кожу от гнусного запаха, который оставил на ней насильник, вытерлась, рухнула на кровать и, едва успев натянуть себе на голову одеяло, провалилась в омут беспокойного сна, прерывавшегося кошмарными видениями, от которых я была не в состоянии пробудиться из-за страшной усталости, смыкавшей мои веки.

Проснулась я уже днем. Жар волнами прокатывался по моему измученному телу, меня тряс озноб, простыня вся промокла от пота — это была лихорадка. Я утолила жажду двумя стаканами воды и вернулась в постель, чтобы снова глубоко заснуть — на этот раз до позднего вечера следующего дня. Первое, что я почувствовала, проснувшись, были муки голода. Пошатываясь, я встала с кровати, оделась и умылась. Это немного привело меня в чувство, и я вышла на улицу, намереваясь найти торговца пирожками с мясом, который обычно стоял со своей тележкой поблизости. Заметив его издалека, я порылась в кармане юбки и обнаружила, что денег у меня хватит только на два пирожка.

Первый пирожок оказался совершенно восхитителен на вкус, я проглотила его мгновенно — как волк воробья. Держа второй пирожок в руке, я повернула обратно к дому. Уличные торговцы уже зажигали масляные лампадки над своими тележками, чтобы разогнать тени спускавшихся сумерек. Я взглянула на второй пирожок, который решила отдать двум своим маленьким бродяжкам. Искушение было так велико, что я не выдержала и, прежде чем войти в дом, жадно откусила от него добрую половину.

Когда я открыла дверь чулана, мне в глаза бросилось то, что заплаканное лицо Питера, испуганно смотревшего на меня сверху вниз, исхудало еще больше. Увидев его ввалившиеся щеки, его торчащие под лохмотьями ребра, я покраснела от жгучего стыда за свою жадность, за то, что я принесла ему только такие крохи. Он набросился на еду, как оголодавший звереныш, мигом затолкнув половинку пирожка себе в рот. Мальчишка проглотил пищу, даже не найдя в себе сил ее прожевать.

— У тебя есть еще что-нибудь? — с надеждой спросил мальчик. — Мы уже больше трех дней ничего не ели.

— Где Полли?

Он насупился и промолчал. Мне пришлось потрясти его за плечи.

— Где Полли, Питер?

— Она отправилась добыть немного денег, чтобы купить еды.

— Где? — спросила я.

— В борделе на Уиндмилл-стрит.

Я уставилась на него, не веря своим ушам и остолбенев от изумления.

— Я тебе не верю, как можно говорить о своей сестре такие ужасные вещи! Зачем ты все это выдумал?

— Я не вру. Как сказал, так и есть. Чего мне врать. Я сам слышал, как она спрашивала у одной девушки, где находится этот бордель. А теперь вот она туда и отправилась. Сказала, что придет поздно и принесет мне поесть.

Он, по всей видимости, действительно не обманывал меня, но звучало все это полнейшей бессмыслицей. «Какую работу может выполнять девочка одиннадцати лет в борделе?» — спрашивала я себя. Да и какой бы ни была эта работа, бордель в любом случае не место для девочки ее возраста, и я решила немедленно забрать ее оттуда, пока с ней ничего не случилось.

Я знала, что Уиндмилл-стрит находится неподалеку от театра Квинс, поэтому улицу я нашла довольно быстро. Однако ни одно из зданий на ней ничем не походило на публичный дом. Мне никогда раньше не доводилось бывать в заведениях подобного рода, и я с трудом представляла себе, как я стану стучать в каждую дверь и спрашивать людей: «Скажите, пожалуйста, здесь у вас случайно не бордель?». Я остановилась в минутном замешательстве, но почти сразу вспомнила, что совсем рядом, на Тоттенхем-стрит, находится полицейский участок. Уж там-то они должны знать, где расположен публичный дом.

Когда дежурный офицер выяснил, что я разыскиваю девочку одиннадцати лет, которая, по моим предположениям, находится в борделе, на его лице явно обозначилась сосредоточенность и тревога. Он попросил меня подождать и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся в сопровождении инспектора — моложавого, коренастого мужчины весьма серьезного вида, который с ходу уточнил, действительно ли Полли еще не исполнилось двенадцати лет.

— О да! — ответила я. — Недели три назад, не больше, Полли мне как раз говорила, что ей в тот день исполнилось одиннадцать лет. А, впрочем, не все ли это равно, одиннадцать ей лет или двенадцать. Какая разница?

Инспектор поднялся с места.

— Разница огромная, дорогуша. По английским законам, мужчина не имеет права вступать в половую связь с девушкой, не достигшей двенадцати лет.

— Вы хотите сказать, что если какой-нибудь кобель переспит с двенадцатилетней, то все в порядке? И закон на его стороне?

— Мне странно, что вы так удивляетесь, леди. В вашем выговоре слышится американский акцент. Если я не ошибаюсь, вам довелось какое-то время пожить в этой стране?

— Да, — ответила я. — Но при чем здесь это?

— Понимаете… в некоторых американских штатах мужчина — по обоюдному согласию — имеет право вступать в половые отношения с девочкой после достижения ею семилетнего возраста.

— Семилетнего! — воскликнула я. — Не могу поверить в такой ужас. Но скажите, мы можем чем-нибудь помочь Полли?

— Хм… Если ей в самом деле еще нет двенадцати, то Нед Доукинс будет сегодня ночевать в тюрьме, уж можете мне поверить. Он мне давно уже как кость в горле. Три раза я приходил к нему с проверкой, но все без толку. Он всех своих девочек заставляет говорить, что им уже исполнилось двенадцать. Вот и получается, что законов он не нарушает и мне до него никак не добраться.

— А кто такой этот Нед Доукинс? — спросила я.

— Нед — хозяин крупного борделя на Уиндмилл-стрит, того самого, который вы искали. Его шестерки бегают по всему Лондону — суют джентльменам свои мерзкие карточки: «Все девочки не старше пятнадцати! Чистые, свежие и здоровые!» Этот грязный подонок только посмеивается у меня за спиной, когда я опрашиваю бедных девчонок. Мне бы очень хотелось засадить его за решетку и, надеюсь, что сегодня вечером я это сделаю… если только ваша Полли признается, что ей еще нет двенадцати. Вам придется пойти со мной, чтобы показать, которая там будет Полли.

Он повернулся к сержанту.

— Мне понадобится ваша помощь. Вы тоже пойдете со мной и присмотрите за Недом, пока я буду осматривать комнаты.

Двери борделя были не заперты, так что инспектор просто распахнул их ударом ноги и, едва войдя внутрь, наткнулся на Неда Доукинса. Он, не поворачивая головы и не останавливаясь, отрывисто приказал сержанту: «Взять его». Не дожидаясь, пока его команда будет исполнена, инспектор взял меня за руку и, взбежав по лестнице, ворвался в первую же дверь, выходившую на лестничную клетку.

Какой-то пожилой джентльмен, пыхтя и булькая, как выкипающий чайник, «беседовал» на постели с одной из девочек. Бедняжка была так мала, что ее даже не было видно — она была целиком накрыта тучным, дряблым телом голого старика. Инспектор быстро подошел к постели и резким движением перекатил мужчину на спину. Испуганная, застигнутая врасплох белокурая девчушка растерянно смотрела на него снизу вверх своими невинными синими глазищами. На ее свежей детской коже не было заметно никаких следов пробудившейся женственности.

— Скажи, пожалуйста, как тебя зовут? — мягко спросил инспектор.

— Энн Мэнди, — тихо ответила она.

— Сколько тебе лет?

— Двенадцать, сэр.

— На вид тебе никак не больше десяти. Ты говоришь правду?

— Да, сэр.

Во все время этого разговора толстый старик, которого сняли с девчушки, просто лежал на кровати, крепко зажмурив глаза. Инспектор не стал терять времени на разговоры и отправился в следующую комнату.

На спинке стула висела аккуратно сложенная форма армейского офицера, а в постели лежал мускулистый мужчина лет тридцати с красивым, стройным телом. Перед ним на коленях стояли две голенькие девочки, которые, склонившись над ним, держали в руках его толстый, напряженный член. Только когда они повернулись в нашу сторону, я поняла, что одна из девочек — Полли. Ее еще неразвитые девичьи грудки — каждая не больше грецкого ореха — жалко торчали поверх обтянутых кожей, выпирающих от недоедания ребер.

— Полли! — крикнула я. — Сейчас же одевайся! Ты немедленно отправишься на Экзетер-стрит. Тут не место для маленькой девочки. Я просто не понимаю, что на тебя нашло.

— Так, значит, это и есть Полли! — торжествующе воскликнул инспектор. — Похоже, мы на верном пути. Сколько тебе лет, Полли?

— Двенадцать, — ответила она с хитрым выражением на лице.

— Но, Полли, — горячо воспротивилась я, — ведь три недели назад тебе исполнилось одиннадцать! Ты же сама мне сказала.

— He-а. Тебе, может, чего послышалось, так надо уши чистить получше. Я, кажется, ясно сказала — двенадцать.

— Двенадцать или одиннадцать — один черт! Немедленно одевайся и пойдем домой.

— Я не ела уже три дня. А этот джентльмен дал мне шесть шиллингов. А у тебя есть деньги? Есть у тебя шесть шиллингов?

Девочка постарше, которая стояла на коленях по другую сторону от лежащего мужчины и продолжала держаться за его член, взглянула на меня с презрительной ухмылкой.

— Да, ради Бога, дай ты Полли шесть шиллингов. Она их вернет джентльмену — и забирай ее на все четыре стороны.

Я задохнулась от растерянности и осталась стоять, глядя на девочек, которые, не обращая внимания на мое присутствие, вернулись к оставленному на время члену своего клиента.

Я развернулась и быстро пошла вниз по лестнице, задыхаясь от злости и собственного бессилия. Я клялась себе, что никогда больше не допущу того, чтобы оказаться без гроша. Ведь эти жалкие шесть шиллингов могли удержать Полли и она осталась бы нормальным ребенком и не стала бы проституткой! В мире нет справедливости, думала я, особенно для тех, кто беден и голоден.

Твердо решив найти себе заработок, на следующее утро я вышла на улицу и направилась по направлению к театру Квинс. Пока я шла по грязным, замызганным улочкам этого бедного района, я размышляла о том, что сценический опыт, который я приобрела в Америке, возможно, сослужит мне службу и здесь, в Лондоне, и я смогу найти работу. Когда я подошла к театру и увидела афиши, вывешенные на его фасаде, мои надежды на удачный исход этой затеи еще больше укрепились. На афишах большими, броскими буквами объявлялось, что театр готовится к постановке мелодрамы мистера Чарльза Сэлсби «Мраморное сердце», в которой живые девушки будут изображать греческие статуи. Новый владелец театра — компания «Венера Продакшн» — извещали почтенную публику, что в следующую субботу премьерой этого спектакля открывается новый сезон.

Я поднялась по лестнице и уже хотела постучаться в одну из огромных дверей театрального фасада, когда ко мне подошел высокий человек в униформе и осторожно тронул меня за плечо.

— Чем могу быть полезен, леди? — вежливо спросил он.

Я коротко объяснила, что я актриса и ищу работу в театре.

— Ну, если дело в этом, то вам нужно повидаться с мистером Джорджем Гайаттом — новым владельцем театра и продюсером этой постановки.

Он махнул рукой в сторону афиш.

— Он, должно быть, еще в постели. Спит в какой-нибудь гримерной…

Мне пришлось прождать добрых полчаса, прежде чем я смогла увидеть мистера Гайатта, который был занят тем, что поджаривал себе на завтрак лосося. Это был огромный, тучный человек с густыми бровями, похожими на тараканьи усы, и абсолютно лысой головой. Медленно пережевывая большой кусок лососины, он внимательно разглядывал меня с головы до ног. Наконец он проглотил рыбу, вытер рот рукавом и, поджав губы, заговорил со мной глубоким, густым басом:

— Если ты скромница, недотрога или ханжа, лучше признайся сразу.

Я немного подумала, потом спокойно улыбнулась.

— Нет, вовсе нет.

— Тогда у меня найдется для тебя работенка. Плачу я хорошо. Восемь фунтов в неделю, а все, что тебе нужно будет делать, — это стоять, не шевелясь, на сцене во время первого и третьего актов.

Восемь фунтов! Много больше, чем я рассчитывала получить. Я решила, что мне наконец-то улыбается удача — ведь самому умелому ремесленнику нередко приходится работать по десять-двенадцать часов в сутки за два фунта в неделю, а то и меньше.

Тем временем мистер Гайатт проглотил еще один кусок лосося и принялся пересказывать содержание пьесы.

— Это мелодрама о молодом скульпторе по имени Рафаэль Дюшале, полюбившем недостойную женщину и бросившем свою мать и нежную возлюбленную. Большая часть действия происходит в его студии в Афинах. В студии стоят несколько античных статуй, изображающих обнаженных по пояс прекрасных гречанок. Как ты отнесешься к тому, что твои сиськи загримируют в белый цвет и сделают их похожими на мрамор? В этом состоит весь эффект — мы хотим добиться того, чтобы живые женщины выглядели как античные скульптуры.

Прежде чем дать ответ, я снова задумалась. К мысли о том, что я должна буду выставлять напоказ свои груди, нужно было еще привыкнуть… С другой стороны, я была отчаянно голодна и, безусловно, нуждалась в заработке, ведь за душой у меня не оставалось ни пенни. Как говорится в пословице: «Нищие не выбирают», — и я дала свое согласие на эту работу.

Однако до того времени, когда я получу деньги за первую неделю, нужно было еще дожить и не умереть с голоду. Мне нужна была помощь друга, который мог бы одолжить мне немного денег, чтобы я могла дотянуть до конца следующей недели. Единственный человек, на чью поддержку я могла надеяться, была Флорри — барменша из «Щербатой луны».

Когда я пришла в таверну, чтобы попросить у нее взаймы, Флорри, добрая и милая, как обычно, ни о чем не спрашивая и ни минуты не раздумывая, положила на стойку пять соверенов и спросила, хватит ли мне этих денег. Ее благородная щедрость поразила меня до глубины души. Только сейчас я почувствовала, как устала за все эти дни. Я бессильно опустилась на стул и разрыдалась слезами благодарности. Незаметно в моей руке оказался стакан бренди — обычное лекарство Флорри в таких случаях. Она погладила меня по голове.

— Ну, ну, что ты, детка… вот выпей это — тебе сразу станет легче.

Слезы сами собой текли из моих глаз; мне ужасно захотелось открыть ей сердце и рассказать обо всем, что со мной произошло за последние дни: о том, как надругался надо мной карлик, и о том, как я оставила его изуродованный труп гнить в запертой хижине, нависающей над водами Темзы. Однако я вовремя прикусила язык. Эту тайну я не смела поведать никому — даже самому близкому другу.

На все репетиции перед субботней премьерой у нас оставалось только три дня. Собственно говоря, делать мне ничего было не нужно — я, как и говорил мистер Гайатт, должна была просто стоять на сцене и не шевелиться, что, впрочем, оказалось не так уж легко исполнить. Все же большую часть работы приходилось выполнять до выхода на сцену. Мы покрывали все тело — от бедер и до корней волос — двумя сортами притираний. Мне приходилось приходить раньше всех, чтобы нанести белила на кровоподтеки, которые оставил на моей груди карлик. Поверх белил тонким слоем наносилась специальная краска коричневатого цвета, придававшая телу оттенок старого мрамора. Когда подсыхала и она, все покрывалось слоем глицерина, который делал цвет «мраморной» кожи ровным и блестящим.

Нужно сказать, что, после того как мы наклеивали на веки кусочки белой ткани и надевали на головы «мраморные» шлемы из папье-маше, нас действительно можно было спутать с античными скульптурами. Под конец наносился последний штрих — мы оборачивались в белые полотнища, ниспадавшие от бедер до пола.

В вечер премьеры театр был переполнен до отказа. Когда отыграла музыка и занавес поднялся, публика замолкла и затаила дыхание — такими реалистичными оказались наши живые скульптуры. Наконец зал очнулся и выразил свое восхищение бурной овацией. Сквозь крошечное отверстие, оставленное в ткани, закрывавшей мои глаза, я почти не видела зрителей, но гром аплодисментов ободрил меня, и я с большим интересом стала следить за тем, как развивается действие пьесы, прислушиваясь к разговорам и монологам, которые произносили артисты.

В тот же вечер, болтая в гримерной с другими девушками, я удивилась, как мог цензор ее величества лорд Чемберлен разрешить к постановке эту пьесу. Ведь, насколько я знала, до этого ни в одном английском театре еще не появлялись на сцене обнаженные женщины. Одна из девушек постарше хихикнула:

— Долго это не продлится. Месяц-другой от силы, пока все это не запретят. Смотритель театров не прикрыл эту пьесу сразу же только потому, что ему никто и не думал представлять ее на одобрение. Вот и вся хитрость.

— Но, если это так, — воскликнула я в тревоге, вспомнив о деньгах, которые я одолжила у Флорри, — то театр могут закрыть в любую минуту, и нам ничего не заплатят!

— Успокойся, — ответила девушка, — второсортные театры на задворках Лондона, вроде нашего, не особенно на виду у смотрителя театров. Успеет пройти не одна неделя, прежде чем до него дойдет слух о нашем спектакле и он удосужится заглянуть в такое подозрительное место, как Тоттенхем-стрит.

Ежевечернее зрелище обнаженных до бедер молодых и красивых актрис произвело настоящую сенсацию, и в театр устремились толпы народу. На спектаклях стали появляться и некоторые представители знати, которых, как обычно, притягивало все необычное и исключительное. Как следствие, старая «Пыльная дыра» стала не такой уж пыльной и переживала период настоящего процветания. Я была уверена, что эти благодатные времена не протянутся дольше нескольких недель, но пока что каждый вечер перед театром выстраивались ряды шикарных карет с гербами на резных дверцах и других дорогих экипажей. Больше двух недель в Квинсе продолжался полный аншлаг. Я понимала, что теперь уж точно весть о нашей скандальной постановке должна неминуемо дойти до слуха смотрителя театров ее величества.

Но жизнь рассудила так, что беспокоилась я напрасно. Мне была уготована другая участь. Однажды вечером, когда я уже собиралась пойти в гримерную готовиться к очередному спектаклю, ко мне подошел швейцар, который обычно встречал публику у входа в театр. Он вежливо спросил меня, не могу ли я уделить ему несколько минут, добавив, что у него ко мне важное поручение. Его таинственный тон заинтриговал меня, и я отправилась следом за ним в одно кафе на Гудзон-стрит, где он познакомил меня с неким джентльменом, который представился как доктор Джон Кирсли.

Пожав мне руку, тот протянул швейцару полную горсть соверенов. Служитель стал бурно его благодарить, но он только спокойно махнул ему рукой, внимательно глядя на меня. Приказав согнувшемуся в подобострастном поклоне официанту принести кофе и пирожные, доктор Кирсли вновь обратил все внимание на меня. Гнусавым, надменным голосом он выговорил:

— Я посетил театр Квинс по рекомендации одного своего приятеля, с единственной целью — удостовериться, что вы в самом деле та женщина, которую я ищу. Мне нужна живая приманка, своего рода аттракцион для моего Дворца здоровья и красоты в Пэлл Мэлле.

В этот момент к столику подошел официант. Доктор Кирсли замолчал, ожидая, пока тот поставит перед нами кофейник и блюдо с пирожными. Судя по высокомерному выражению его худощавого лица, изяществу движений и элегантной, дорогой одежде, он принадлежал к высшему обществу; должна признаться, пронзительный взгляд его черных глаз, укрытых под просторным лбом, сразу внушил мне уважение и некоторый страх.

Как только официант закончил свое дело и удалился, доктор недовольно осмотрел пирожные.

— Здесь маленький выбор, — брезгливо сказал он. — Возможно, вы предпочли бы что-то еще?

На блюде лежала так называемая «смесь»: тоненькие, хрустящие вафли «Ковентри» с начинкой из патоки и джема и треугольные слоеные пирожки, наполненные разнообразной сладкой начинкой.

— Мне это нравится, — весело сказала я, откусывая хрустящие, тающие во рту пластинки, оставлявшие на языке чудесный вкус джема. — «Ковентри» — мои любимые пирожные.

Пододвинув мне дымящуюся чашку ароматного кофе, он перешел к делу:

— Так вот, о главном. Я буду платить вам тридцать фунтов в неделю за ту работу, которую вы сейчас выполняете за восемь.

Его слова так поразили меня, что я даже забыла проглотить пирожное и уставилась на него с полным ртом джема, который только что выдавила губами из пышного слоеного теста. Я не могла поверить, что кто-то готов платить тридцать фунтов в неделю только за то, что я буду показывать свои груди. Я решила, что где-то здесь обязательно должен скрываться подвох.

— И я должна буду только обнажать грудь? — спросила я.

— Ну, не вполне. Я хочу сказать, что ваша работа будет похожа на ту, что вы выполняете сейчас. Вы будете появляться перед моими пациентами совершенно обнаженной, если не считать небольшого кусочка шелка, который прикроет вашу вагину. При этом ваша кожа будет полностью покрыта золотой краской. Неокрашенным останется только небольшой участок на спине, прикрытый роскошным коротким плащом из алого бархата, окаймленного белым горностаем.

Я не спеша потягивала кофе, пытаясь выиграть время и собраться с мыслями. Сама по себе мысль появиться на публике безо всякой одежды меня не слишком смущала. Кроме того, я ведь не буду совершенно голой — промежность будет прикрыта кусочком шелка…

— А как отнесется лорд Чемберлен к тому, что перед публикой будет выступать женщина безо всякой одежды? — с сомнением спросила я.

— Ни он, ни его лакей — смотритель театров — не имеют никакой власти над медицинскими учреждениями. С этой стороны нам ничего не может угрожать. Дворец красоты и здоровья не идет ни в какое сравнение с каким-нибудь театриком, — с негодованием фыркнул он. — Мою клинику посещают только сливки общества.

По его раздраженному тону я заключила, что сделала ложный шаг и что в будущем мне нужно будет быть внимательнее.

— Судя по названию, Дворец красоты и здоровья, должно быть, чудесное место, — почтительно сказала я. — А когда я смогу на него посмотреть?

Несколько смягченный переменой моего тона, он быстро ответил:

— Никогда не нужно откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Я немедленно вас туда отвезу и вы все увидите сами.

— О, не сейчас, я должна готовиться к вечернему спектаклю в театре!

— Девушка, не говорите чепухи. У них больше нет на вас никаких прав. С этой минуты вы работаете только на меня. Что касается денег, то я их вам компенсирую. Пойдемте же, у нас не так много времени.

Пока мы ехали в великолепном наемном экипаже, запряженном парой гнедых красавцев-коней, доктор рассказал мне, что нововведение мистера Гайатта, использовавшего в постановке обнаженные живые статуи, привлекло огромный интерес публики, и это плохо отразилось на посещаемости его традиционных лекций о красоте и здоровье. Многие клиенты сочли то, что предлагал им театр Квинс, более привлекательным. Один из его близких друзей, сэр Чарльз Чейни, видел меня на сцене и, вернувшись в Хэббен-хаус, с воодушевлением поведал доктору о моем телесном совершенстве. Они засиделись за беседой до первых лучей солнца и в конце концов у них созрела идея Позолоченной Девы. В тот же день они обсудили все детали того, как представить публике из высшего общества свой сюрприз.

Когда ливрейный кучер направил свой экипаж в арку с колоннадой, которая служила входом в парк Хэбберн-хауса, я смогла сквозь свежую листву старых деревьев и густых кустарников разглядеть великолепный фасад изящного особняка, в котором располагался Дворец красоты и здоровья. По обе стороны проезда, ведущего из переднего сада к зеленым лужайкам перед домом, стояли роскошные экипажи гостей. На крыльце дежурили два высоких, мускулистых швейцара, одетых в пестрые ливреи с золотыми галунами и расшитые шляпы.

В приемной сидели и стояли несколько леди и джентльменов; наряженные по самой последней моде, они вели светскую беседу в ожидании доктора. Внутреннее убранство дворца поражало роскошью — комнаты обставлены с обдуманной расточительностью, мебель — великолепна. На драпированных бархатом стенах повсюду висели огромные венецианские зеркала в богато изукрашенных рамах и полотна старых мастеров с изображениями обнаженных фигур людей и богов, томно и словно бы устало демонстрирующих обнаженные тела, сплетенные в самых соблазнительных позах.

Для своих лекций доктор использовал помещение, где прежде располагался банкетный зал. Теперь здесь стояло около пятидесяти резных стульев из красного дерева с красными бархатными сиденьями, обращенных к небольшой сцене, размещенной в дальней части этого уютного зала. По краям сцены стояли две игривые статуи греческих богинь — Дафны и Психеи.

Показав мне место моих будущих выступлений, доктор отвел меня наверх в роскошно убранные покои, где перед пылавшим в камине огнем сидели в креслах две женщины, которые при появлении доктора встали и приветствовали нас. Одну из них, красивую даму лет сорока, доктор представил мне как свою экономку и управляющую. Перебросившись несколькими словами с сэром Кирсли, она извинилась, что так быстро нас покидает, и удалилась. Как я позже узнала, она делила с доктором ложе и была им уполномочена подбирать всю прислугу по своему усмотрению.

Вторая женщина, по имени Бетти, была раза в два моложе и вообще представляла собой человека совершенно другого типа. Пышнотелая блондинка с вульгарным лицом и простонародной манерой говорить, разражавшаяся, как я узнала потом, пронзительным довольным смехом, стоило поблизости появиться сколько-нибудь «приятному» мужчине. Доктор сообщил, что Бетти будет прислуживать лично мне в часы, свободные от работ внизу.

Всю следующую неделю надо мной колдовали гримеры, пробовавшие на моей коже разные сорта краски, пытаясь выяснить, какая из них будет ярче блестеть после высыхания. Первым испытанием, выпавшим на мою долю, было приклеивание на промежность кусочка шелка. Боль, которую я испытала, когда стала его отдирать, оказалась совершенно невыносимой. Отдирать его мне пришлось потому, что доктор остался недоволен тем, что поверх ткани были видны курчавые волоски. Он отказался продолжать наши опыты до тех пор, пока я не удалю все волосы под мышками и на лобке.

На то, чтобы маленькими металлическими щипчиками выдернуть все волоски в этих нежных местах, у нас с Бетти ушел целый день. И еще два дня прошло, прежде чем я смогла снова согласиться на то, чтобы наклеить себе шелковый пластырь — так горела и саднила после этого истязания моя кожа.

Однако эстетические чувства доктора все еще не были удовлетворены. Он взял кусок шелка, прикрывавшего промежность, вырезал из него маленький овал и только после этого наклеил оставшийся лоскуток на самое отверстие моего влагалища, причем сделал так, чтобы посередине этого лоскутка образовалась продольная складка, уходящая между ног. Затем на мое тело нанесли золотую краску; он отошел назад, любуясь мной, как художник, закончивший прекрасную картину. Доктор заявил, что теперь все готово к моему появлению на сцене и что завтра же всем представителям высшего лондонского света будут разосланы приглашения на первое появление Позолоченной Девы и ее рабов.

— Каких рабов? — спросила я.

— Двух огромных, черных, как уголь, негров, на которых будут надеты только коротенькие набедренные повязки, — торопливо пояснил он, выходя из гримерной.

По утрам, до того как к доктору приезжали первые посетители, мне дозволялось гулять по дому и парку, любуясь окрестностями в компании всегда шумной и полной энтузиазма Бетти. Хэбберн-хаус был настоящим раем чувственности, где все служило удовлетворению любых сексуальных причуд и капризов знатных «пациентов». Предполагалось, что он создан ради красоты и здоровья, но ни то, ни другое здесь никого особенно не занимало. Повсюду были расположены уединенные комнаты для «лечения». Те целебные сеансы, которые происходили за их надежно запертыми дверями, вероятно, заставили бы покраснеть самого Сатану.

Весь персонал был подобран старательно. Все, кто здесь работал, должны были быть сговорчивыми, красивыми, здоровыми, приветливыми, обладать горячим темпераментом и, главное, готовыми выполнить любую просьбу клиента. Одевались здесь в полупрозрачные туники из белого шифона, перехваченные у пояса позолоченными цепочками. Под этими туниками были надеты только короткие набедренные повязки у мужчин и юношей и украшенные галунами кружевные панталоны у девушек. Об этих панталонах и в самом деле уместно говорить во множественном числе, потому что они состояли из двух раздельных частей — по одной на каждую ногу — и прикреплялись к талии шелковым пояском.

Для скучавших леди, опасавшихся беременности, существовала особая комната, где крупные негры или по заказу пациентки, красивые белые самцы удовлетворяли их желания при помощи массажа и искусственных членов.

В другой комнате, специально оборудованной для этих целей, пациентов ублажали обученные искусству массажа молодые красивые девушки.

Впрочем, о лечебных процедурах здесь тоже не совсем забывали. Например, воспаления суставов и опухоли доктор Кирсли лечил ваннами из горячего песка, перемешанного с благовониями и лекарственными травами. Методика Гермиппия, рекомендовавшего для обретения новых сил и омоложения организма втягивать в себя дыхание молодой и здоровой девушки, также пользовалась большой популярностью, особенно среди пожилых джентльменов, которые любили во время сеанса лечения запустить руки в соблазнительный просвет в кружевах панталончиков своего врача.

Пока мы бродили по дому, Бетти с видимым удовольствием расписывала деятельность всех «отделений» клиники, вдаваясь при этом в такие подробности, что я иногда вздрагивала. Несмотря на все ее недостатки, мне была симпатична эта девушка, но весь остальной «персонал» доктора Кирсли был о ней весьма невысокого мнения из-за того, что Бетти была всегда готова удовлетворить желание любого мужчины, обратившего на нее благосклонное внимание, и никогда не заговаривала об оплате своих услуг. И сами мужчины воспринимали ее, как кресло, — когда тебе нужно, ты просто забираешься на него и отдыхаешь, сколько влезет. Но что мне определенно нравилось в этой девушке — это то, что она не испытывала никакого почтения к титулам и званиям. Ей было все равно — лорд, граф, швейцар или конюх — никакой дискриминации. Для нее все они были просто мужчинами, у которых между ног имелся, как она говорила, «необходимый наполнитель», которым они могли доставить ей удовольствие.

Наконец на меня нанесли золотую краску, а выгоревшие на солнце светло-каштановые волосы гладко зачесали назад — так, что они сами стали отсвечивать, как золото. После того как Бетти аккуратным бантом повязала у меня на шее ленты пурпурного плащика, прикрывавшего мне спину, она подвела меня к высокому зеркалу, чтобы я могла оглядеть себя целиком. Превращение было настолько полным, что, если бы не живые волосы, я, наверное, и не подумала бы, что стою перед зеркалом. Передо мной стояла прекрасная золотая статуя, очень похожая на живую девушку. Доктор попросил меня выпрямиться и расправить плечи. От этого моя грудь стала еще выше, кожа на ней натянулась, заблестев еще ярче, а осанка стала горделивой, придав моему обнаженному телу еще большее сходство со статуей греческой богини. Карие глаза моего зеркального двойника лучились гордостью и восхищением своей божественной красотой.

Два маслянисто-черных негра уже приготовились поднять меня на плечи, но доктор приказал им повременить. Он быстро вышел из комнаты и почти сразу вернулся, держа в руках крупное, искусно ограненное стекло, сверкавшее на свету, подобно огромному бриллианту. Он подошел ко мне и при помощи какого-то чрезвычайно клейкого вещества закрепил это украшение на моем пупке.

Затем негры посадили меня к себе на плечи и двинулись следом за доктором, который неспешными, размеренными шагами направился в лекционный зал.

В зале уже сидели около ста зрителей. Все они с видимым нетерпением и интересом ожидали моего первого появления на сцене. Человек пятьдесят разместились в роскошных резных креслах, а остальные стояли вдоль стен зала. Когда негры внесли меня на сцену и опустили на покрытый алым бархатом подиум, заранее приготовленный для этой цели, сверху раздались звуки фанфар.

Увидев мою ничем не прикрытую позлащенную наготу, публика сначала смолкла, открыв рты, — у некоторых был такой вид, что я боялась, как бы глаза у них вот-вот не выскочили из орбит от изумления. Немного придя в себя, мужчины, задыхаясь, стали пристально обшаривать каждый дюйм моего тела своими похотливыми взглядами. Леди тоже нашли себе занятие — они восхищенно разглядывали стройные, мускулистые тела негров, стоявших по обе стороны платформы. Несколько мгновений в зале стояла тишина, потом публика словно опомнилась и выразила свое восхищение одобрительными криками и аплодисментами.

Как только возбуждение немного улеглось, доктор Кирсли начал свою лекцию. Мне она показалась очень интересной, но публика не проявляла особенного внимания к его словам. Темой его лекции была женская плодовитость и мужская сила. Указывая своей тросточкой на моем теле расположение различных органов в женском организме, он ринулся в атаку на «замшелые предрассудки некоторых людей», говоря о благотворном влиянии шпанской мушки на женскую привлекательность и плодовитость. Он сказал, что более естественные способы пробуждения сексуальности могут принести не меньше радости и удовлетворения.

Затем он стал рассказывать о своем «ложе блаженства», которое вместе с моим появлением на сцене в качестве Позолоченной Девы было гвоздем программы.

— Это ложе плодородия — единственное в своем роде во всем мире. Это мое изобретение, которое призвано воодушевить любого мужчину на выполнение его супружеского долга, помочь ему и его даме получить максимум удовольствия и при желании способствовать их плодовитости. Эта кровать имеет двенадцать футов длины и восемь — ширины, она опирается на сорок прекрасно ограненных столбиков, изготовленных наиболее искусными мастерами из великолепных сортов цветного стекла. Вокруг постели установлено восемь венецианских зеркал, в которых можно одновременно увидеть каждое движение, которое вы совершаете, со всех сторон. Эти многократно повторенные отражения вливают в жилы мужчины необыкновенную силу и наполняют томлением тело женщины, делая его восприимчивым к ласке и готовым принять семя. Все мы знаем, какой неудержимой страстью пылает жеребец, когда он подходит к кобыле — зрелище, которое не может не восхитить и от которого многие женщины не могут оторвать глаз. Чтобы воодушевить джентльмена на такие же подвиги, матрас нашей необыкновенной кровати набит отборным волосом из конского хвоста, само присутствие которого и замечательная упругость, которую он придает постели, усиливают в мужчине инстинкт размножения. Для того чтобы еще больше вдохновить обе стороны, принимающие участие в соитии, в матрас вшито множество шелковых мешочков, наполненных благовонными травами и специями, которые выделяют свой аромат при каждом толчке, что создает неповторимую атмосферу любви. — Во время этой речи его лицо было необыкновенно серьезным и торжественным, а голос оставался искренним и честным: — Некоторые примитивные племена, обитающие в жарких тропиках, используют такой метод контрацепции: после коитуса женщина начинает высоко подпрыгивать и приземляться на прямые ноги. Моя кровать служит прямо противоположным целям: в ней есть специальный механизм, который сразу после соития приподнимает бедра женщины, что способствует возникновению беременности. Если женщина хочет зачать ребенка, она должна лежать в таком положении не менее получаса после того, как семя попало в ее вагину, чтобы сперматозоиды могли проникнуть в матку. — Захваченный потоком собственного красноречия, он распростер руки, словно хотел одарить благословением свою аудиторию. — Ни с чем не сравнимый любовный экстаз, который дает совокупляющейся паре наше «ложе блаженства», способен принести любящим наивысшее удовлетворение, а как доказано наукой, вероятность зачатия многократно возрастает, когда соитие полностью захватывает мужчину и женщину и когда они получают наибольшее удовольствие от телесной любви. Каждый джентльмен, желающий провести вечер на «ложе блаженства» со своей женой, может испытать бесчисленные преимущества, которые оно предоставляет на собственном опыте и всего за пятьдесят фунтов стерлингов.

Вечер за вечером, неделю за неделей я слушала эти лекции, пока мужчины из публики пристально разглядывали похотливыми глазами каждый дюйм моего тела, а дамы тихонько вздыхали, глядя на мужские достоинства огромных негров, которые поигрывали мускулами, стоя за моей спиной. И все же это был не самый трудный способ зарабатывать тридцать фунтов в неделю. Тратить же заработанное у меня не было ни особенной необходимости, ни возможности, потому что мне разрешалось покидать Хэбберн-хаус только дважды в неделю по утрам. Доктор всячески старался не допустить, чтобы я общалась с кем-нибудь из его клиентов.

Вокруг того, кто я такая и откуда взялась, ходило много разговоров, и доктор Кирсли, зная о том, что все таинственное — особенно привлекательно, старательно охранял тайну Позолоченной Девы, распуская слухи, что я — незаконная дочь одного европейского наследного принца. Многие в это поверили, а в то, что я девственница, верили практически все. Многие из наиболее состоятельных лордов предлагали доктору весьма значительные суммы за право быть моим первым мужчиной. Ему приходилось отвергать все эти просьбы под тем предлогом, что он обещал моим родителям сохранить мою девственность. Ведь если бы только стало известно, что я уже не девственна, я потеряла бы большую долю своей загадочности и привлекательности.

Жизнь, которую я вела, была легкой, беззаботной и опьяняющей, мне и в голову не приходило, что оплата моего труда не соответствует его ценности и популярности, которую благодаря мне снискал Хэбберн-хаус. Так продолжалось до середины июня, когда я узнала от Бетти, что доктор получает от каждого, кто приходит на его лекции, по две гинеи за час. Мне не составило труда подсчитать, что за то, что я показываю публике свое обнаженное тело, покрытое краской, он собирает с жаждущих посмотреть на Позолоченную Деву по четыреста фунтов в неделю.

В тот же вечер, за пять минут до своего выхода на сцену, я потребовала от доктора Кирсли повысить оплату моих услуг с тридцати до ста фунтов в неделю. Я была готова к тому, что натолкнусь на жесткую отповедь со стороны доктора, но грязная ругань, которой начала меня поливать его экономка и управляющая миссис Мердок, оказалась для меня неприятным сюрпризом.

Когда эта женщина находилась в обществе аристократов, она перенимала их манеры и была сама грация и обходительность, но стоило кому-нибудь из прислуги или персонала вызвать ее недовольство, как она обрушивалась на голову несчастного или несчастной с самыми отвратительными и непристойными ругательствами. За этой сладкой улыбкой и светским обхождением скрывалась самая настоящая злобная карга.

— Лучше заткни свою дерьмовую пасть, ты, грязная сука, вонючая подстилка, а не то я тебя вышвырну обратно в ту помойку, где тебе и место! — злобно выкрикивала она.

Я поняла, что она уже давно вынашивала в себе ревнивую ненависть ко мне и ей нужен был только повод, чтобы наброситься на меня. Доведя себя до исступления, она влепила мне такую пощечину, что я пошатнулась и с трудом устояла на ногах. Довольная эффектом, она завизжала еще громче:

— У тебя губа не дура, шалава подзаборная! А жопа у тебя не слипнется? Еще чего захотела — сто фунтов за то, что ты будешь выставлять свои паршивые сиськи да свою тощую задницу! Да за кого ты себя, черт подери, принимаешь? Может, ты и сама поверила, что ты — принцесса?

Я вся ощетинилась и, презрительно поджав губы, посмотрела на нее:

— Вы двуличная лицемерка и ханжа. Грубая, отвратительная баба и уж точно никакая не леди. Мне очень хотелось бы, чтобы эти люди, которые сейчас ждут моего появления в зале, услышали, как вы разговариваете. У вас изо рта так воняет гнилью, что меня наизнанку выворачивает, — брезгливо выдавила я.

Она оскалила зубы и, выставив вперед ногти, бросилась на меня, готовая разорвать меня на куски. Но прежде, чем мы успели сцепиться, между нами встал доктор. Удерживая нас на расстоянии вытянутой руки, он приказал Бетти отвести миссис Мердок в ее комнату.

Когда Бетти выволакивала ее из комнаты, по щекам миссис Мэрдок, размывая белила, текли слезы досады и она продолжала визгливо выкрикивать в мой адрес грязные ругательства.

Не обращая внимания на удаляющиеся крики, доктор пронзительно смотрел мне в глаза.

— Немедленно отправляйтесь в лекционный зал, — выдохнул он, сдерживая злость.

Я не сдвинулась с места и спокойно ответила:

— Не раньше, чем вы торжественно пообещаете мне, что с этого дня вы будете платить мне сто фунтов в неделю.

Он огляделся вокруг, словно пытаясь найти поддержку, достал из кармана часы, бросил на них тревожный взгляд, потом снова посмотрел на меня и, увидев мои упрямо сжатые губы, обреченно вздохнул:

— Ну хорошо, неблагодарная девчонка. Даю тебе слово чести, что отныне ты будешь стоить сто фунтов в неделю.

В тот вечер я не слышала ни слова из его лекции. Моя голова была занята подсчетами того, сколько я уже скопила денег и сколько еще смогу скопить. Семь недель по тридцать фунтов и два месяца при новой системе оплаты… Это уже получается больше тысячи фунтов, а это значит, что еще совсем немного, и после полной нищеты, в которой я пребывала со дня ареста Адама, я стану вполне обеспеченной женщиной. Я просто раздувалась от гордости при мысли, что у меня будет достаточно денег, чтобы прожить на них больше трех лет. Когда человек впадает в нищету, у него один выбор: или рыть себе подходящую могилу, или снова попытаться встать на ноги и добиться того, чтобы никогда больше не остаться без гроша в кармане. Можно не зависеть от окружающих людей, но не зависеть от денег, вернее, от их отсутствия, невозможно.

Что касается миссис Мердок, она не разговаривала со мной с того самого дня, но я знала, что втайне она строит планы того, как бы от меня избавиться. Не прошло и трех недель, как она привела в Хэбберн-хаус похожую на меня девушку, которая, как объяснила она доктору, могла бы подменить меня в роли Позолоченной Девы, в случае если я заболею или еще по какой-то причине не смогу занять свое место на подиуме во время лекции. Все ее хитрости были шиты белыми нитками. Она была уверена, что если я буду знать, что мне есть замена, я уже не смогу снова настаивать на повышении платы за свои услуги.

Протеже миссис Мердок, Вирджиния Норман, имела весьма подходящее имя для той роли, которую ей предстояло исполнять[1], но в остальном была к ней совершенно не готова. Она была неопытной, застенчивой, и помимо всего ей было шестнадцать лет и она в самом деле была девственницей. Я догадывалась, что она, конечно, не смогла бы стоять во время лекций так, как это делала я, — совершенно обнаженной под жадными взглядами десятков мужских глаз — и при этом сохранять непринужденную, горделивую осанку нетронутой девственницы, холодной, спокойной и уверенной в своем превосходстве.

Я очень привязалась к этой девочке. Да и трудно было удержаться и не полюбить Вирджинию — она была очень естественной и искренней, так горячо бралась помогать Бетти, когда та накладывала на мое тело золотую краску.

После того как я возвращалась из лекционного зала, они вдвоем снимали с моей кожи большую часть позолоты при помощи специального растворителя, изготовленного доктором Кирсли. Затем я ложилась в теплую ванну, и они мягкими морскими губками нежно оттирали последние остатки краски.

Вирджиния была примерно моего роста, и волосы у нее были такого же цвета, как у меня, но тело ее еще не развилось, и миссис Мердок вряд ли удалось бы одурачить посетителей лекций доктора, делая вид что перед ними та же женщина, которую они видели с самого начала. Поэтому Вирджинии было приказано пополнеть. Бедную девочку целыми днями пичкали самой жирной пищей, подкладывали ей за обедом самые большие куски, чтобы она, как говорила миссис Мердок, «нарастила мяса». Такая «диета» потихоньку начала приносить свои плоды, и я поняла, что мои дни в роли Позолоченной Девы сочтены. Но, по моим подсчетам, у меня в запасе еще оставалось не меньше месяца, прежде чем Вирджиния успеет набрать нужную форму.

Однажды вечером, примерно в конце июля, я как раз вышла из ванны и собиралась одеваться, когда в комнату широкими, нервными шагами вошел доктор. Он отослал Бетти и Вирджинию вниз, а сам сел в кресло и с досадливым выражением на лице стал ждать, пока я закончу одеваться.

Через некоторое время он прервал напряженное молчание:

— Дара, ты помнишь, я тебе рассказывал об одном джентльмене, который увидел тебя в театре Квинс и рекомендовал мне использовать твою красоту в трюке с позолотой? Его зовут сэр Чарльз Чейни.

— Да, помню, — ответила я, не понимая, к чему он клонит.

— У него какая-то навязчивая идея — он сгорает от желания увидеть тебя по-настоящему обнаженной, без всей этой краски на теле. Он уже несколько недель подряд изводит меня этой просьбой. Мне очень трудно ему отказывать, потому что ведь в конце концов он тебя нашел и все это придумал… Кроме того, он мой старый друг.

— Что ж, если это все, чего он хочет, — сказала я, — и если вы желаете сделать ему это одолжение, я вовсе не возражаю.

— Поверь мне, Дара, я сделал все, что мог, чтобы отговорить его, но он, словно одержимый… Вот теперь он пригрозил мне, что пойдет и расскажет всем, кто ты и где мы тебя нашли.

— И где же он сейчас? — с улыбкой спросила я. — Здесь?

— Да, он внизу — ожидает твоего ответа, — сказал доктор.

— В таком случае проследите, пожалуйста, чтобы Бетти и Вирджиния были чем-нибудь заняты, — попросила я, — и приведите его сюда. И чем скорее мы покончим с этим делом, тем лучше.

Доктор поблагодарил меня и вышел. Я попыталась немного прибраться в своей комнате, но почти ничего не успела сделать, потому что он почти сразу вернулся и представил мне сэра Чарльза Чейни. Тот низко поклонился и, деликатно взяв мои пальцы в свою твердую, теплую ладонь, поднес их к своим губам.

— Я в высшей степени очарован и чрезвычайно благодарен вам за то, что вы согласились оказать мне эту любезность.

Меня сразу подкупило его изящество и почтительное обращение. Меньше всего я ожидала встретить подобную вежливость и учтивость. Я предполагала, что мужчина, который так настаивает на том, чтобы наедине полюбоваться наготой девушки, и договаривается об этом со своим другом, вероятнее всего, какой-нибудь старый развратник с масляными глазками и мозгами в виде одной извилины. Такому человеку я без всякого смущения позволила бы осмотреть свою наготу при том условии, что он не станет ко мне притрагиваться. Но сэр Чарльз оказался джентльменом совершенно иного рода.

Он был примерно одного со мной возраста, высокий и стройный. У него было красивое, открытое лицо и умные, внимательные глаза. Когда он заговорил, меня приятно поразил его густой и мелодичный голос. Он был так симпатичен, что меня неожиданно охватило смущение. При мысли о том, что я для него — только обладательница красивого тела, на физическое совершенство которого он пришел полюбоваться, мне стало очень тяжело на душе. Не при таких обстоятельствах хотела бы я вызвать его восхищение и добиться его уважения…

Должно быть, он увидел, что мои чувства находятся в некотором смятении, потому что, как только доктор Кирсли вышел и оставил нас наедине, он внимательно посмотрел мне в глаза.

— Дара, я так мало о вас знаю, что добивался этого свидания главным образом для того, чтобы иметь возможность поближе с вами познакомиться. Вам вовсе не нужно раздеваться. Я множество раз наслаждался видом вашего прекрасного тела во время лекций доктора Кирсли, ведь я один из самых горячих ваших поклонников. Так что, прошу вас, располагайтесь, как вам удобно, и давайте просто спокойно поболтаем.

Я расслабилась и, усевшись в мягкое кресло, рассмотрела его повнимательнее. Без сомнения, он был самым красивым мужчиной из всех, кого мне доводилось встречать в жизни. Его вьющиеся черные волосы были коротко подстрижены и аккуратно причесаны, умные серо-голубые глаза насмешливо поглядывали на меня из-под открытого лба. Его лицо могло бы показаться суровым, если бы впечатление от упрямо выдвинутого вперед подбородка и заостренных скул не смягчали морщинки, весело разбегавшиеся от уголков рта и вокруг глаз — несомненный признак человека, который понимает хорошую шутку и часто улыбается.

— «Дара», это ваше настоящее имя? — немного неуверенно спросил он, пытаясь в то же время сдержать улыбку.

— Да, настоящее. Меня зовут Дара Кеннет, и я родом с острова Мэн, но последнее время жила в Америке и вернулась оттуда не так давно.

— Кеннет… Довольно необычное имя. Я знаю только одного Кеннета. Это мужчина примерно одного со мной возраста, с которым я в свое время был довольно близко знаком, когда мы вместе учились в Итоне. Такой впечатлительный парень — мы с ним несколько лет просидели за одной партой… — Он ненадолго задумался и воскликнул: — Но вот что замечательно: Джеймс Кеннет тоже был в Америке и тоже сравнительно недавно оттуда вернулся! Вы его там не встречали?

— Возможно, да, — несколько смущенно ответила я. — А где он теперь? Вы не знаете? Я очень хотела бы с ним встретиться.

Он бросил на меня долгий, пристальный взгляд.

— Вы ведь знаете этого человека, так? Неужели вы его родственница? — Не получив никакого ответа, он спросил меня: — Разве я выдал вашу тайну? К чему эта скрытность? Вы можете довериться мне. Я не желаю вам зла.

Конечно, он был прав. У меня не было никаких причин скрывать от него правду. Ведь вполне возможно, что тот человек, который в свое время был его одноклассником, и Джеймс Кеннет, за которым я была замужем, — одно и то же лицо.

— Сэр Чарльз… — торжественно начала я, но тут же была вынуждена прерваться, потому что он с улыбкой перебил меня:

— Прошу вас, забудьте о титулах. Называйте меня просто Чарльзом. Все эти формальности неуместны между друзьями.

— Отлично, — ответила я. — Суть дела, Чарльз, состоит в том, что этот Джеймс Кеннет, о котором вы говорили, вполне вероятно, является тем самым человеком, за которого я вышла замуж в Нью-Йорке и который покинул меня вскоре после нашего прибытия в Англию. Впрочем, наверняка я этого знать, конечно, не могу. Где и как я могу увидеть его? Он сейчас в Лондоне?

— Да, определенно. Но… насколько я его знаю, он, как бы это сказать… не вполне принадлежит к тому типу мужчин, которого вы могли бы выбрать в мужья. Я его видел не далее как вчера. Он прогуливался по Стрэнду под руку со своим любовником, Николасом Доуни. Нет, я уверен, что это не он.

Пока он рассказывал все это, я вспомнила, что у Джеймса есть примета, по которой его легко опознать, — родимое пятнышко на шее, похожее на красную божью коровку.

— Скажите, Чарльз, а у вашего Джеймса есть родимое пятно?

— Да-да, — быстро ответил он. — Я еще часто на него посматривал, когда мы сидели за одной партой. Такое небольшое пятнышко — напоминает какого-то красного жучка.

Все сходилось. Теперь у меня не оставалось никаких сомнений в том, что мы все это время говорили именно о моем муже. Я встала и взволнованно сказала, что должна немедленно отправиться к нему.

— Не раньше, чем вы удовлетворите мое любопытство и ответите мне на пару вопросов, которые меня чрезвычайно занимают, — спокойно возразил он. — По моему мнению, Джеймс совершенно не способен быть мужем ни для одной женщины, как бы привлекательна она ни была. Как же случилось, что он на вас женился?

Я честно рассказала ему о том, как мы познакомились, о нашей первой ночи и о долгих месяцах безбрачия в замужестве, которые последовали за нашим поспешным венчанием, о том, как неожиданно мы расстались.

Когда я закончила свой рассказ, он тяжело вздохнул:

— Каким ужасным испытанием для вас, должно быть, стало все происшедшее. Однако во всем есть свои хорошие стороны — ведь теперь вы замужем за одним из самых состоятельных людей во всей Англии. За человеком, который владеет тысячами и тысячами акров земли по всей стране, великолепным домом в Лондоне, дворцом в Беркшире и прекрасной усадьбой в графстве Кент. Ведь его отец погиб около двух месяцев тому назад. Он был на охоте, гнал лисицу, а лошадь, чего-то испугавшись, понесла, и он ударился головой об нависающий сук дерева. Теперь Джеймс как его единственный сын унаследовал все фамильное состояние и титул лорда.

— Что же мне теперь делать, Чарльз? Прошу вас, дайте мне совет.

— Сегодня уже слишком поздно, чтобы навестить Джеймса. Кроме того… представляете, в каком замешательстве окажутся все заинтересованные стороны, если вы застанете его в постели с любовником? Согласны ли вы вверить себя моим заботам и положиться на меня в этой ситуации, которая сама по себе довольно щекотлива и вполне может еще больше осложниться возможным сопротивлением вашего мужа? Все это нужно будет уладить уже завтра утром, потому что к вечеру я должен буду сесть на пароход, который отправляется в Австралию — мой дядя занимает там весьма ответственный пост и я буду работать там его секретарем и помощником.

— А что мне сказать доктору Кирсли? — спросила я, пытаясь прийти в себя от обрушившихся на меня новостей. Эти титулы, тысячи акров земли, мужчины-любовники — все это совершенно сбило меня с толку.

— Доктор Кирсли? Ах да, с этой стороны могут быть неприятности. Для вашего будущего положения в обществе будет лучше, если он вообще ничего обо всем этом не узнает. Сколько вам нужно времени, чтобы собрать все свои пожитки? Мы могли бы скрыться прямо сейчас, пока он не вернулся к вам в комнату.

Я бросила в кожаную сумку кое-какую одежду и последовала за Чарльзом вниз по черной лестнице, к двери, выходившей с тыльной стороны дома. Едва мы оказались на свежем воздухе, как припустили бегом через большую лужайку перед домом, к ожидавшему Чарльза экипажу.

— Поторопись, Болдуин, — крикнул он кучеру, — гони в Чейни-хаус.

Оказавшись в мягком полумраке уютной кареты, я откинулась на сиденье и попыталась перевести дыхание. Чарльз заботливо приобнял меня за плечи, и я благодарно прижалась к нему, чувствуя себя надежно защищенной в его уверенных объятиях. Он нежно поцеловал меня в губы, и я ответила на его поцелуй со всей страстью, которая так долго копилась во мне и не находила себе выхода. Своими прохладными пальцами он расстегнул пуговицы моей блузки и стал осторожно поглаживать твердеющие соски. К моему удовольствию, он обходился с моим телом нежно, умело и без всякого смущения. Казалось, его руки успевают быть одновременно везде. Когда его палец мягко, но настойчиво проник между моими бедрами и стал скользить вдоль обильно увлажнившихся губ моего входа, я широко развела колени и, закусив губу, выгнула спину, жадно впитывая его ласку.

Он нежно поцеловал меня в губы, и я ответила на его поцелуй со всей страстью, которая так долго копилась во мне…

Когда наконец кучер остановил лошадей на Кэтрин Плэйс, перед домом Чарльза, моя одежда была в изрядном беспорядке. К счастью, в такой поздний час на этой тихой улочке, возле Букингемского дворца, не было ни одного прохожего и никто не видел, как я вышла из кареты и прошла в дом. В холле Чарльз взял со столика специально оставленную для него зажженную свечу в фарфоровом подсвечнике и, освещая мне дорогу, проводил меня к себе в спальню.

Срывая с себя одежду и разбрасывая ее по комнате, мы бросились друг другу в объятия. Когда я почувствовала, что его член, освободившись от пут, вырвался наружу и уперся мне в грудь, у меня перехватило дыхание. Я взяла его в руки и восхищенно наблюдала, как он твердеет и крепнет в моих пальцах, как вздуваются на нем голубые жилы, и не могла оторвать глаз от этого зрелища. Я опустилась перед ним на колени и, держась за него руками, стала осторожно ласкать кончиком языка его побагровевшую, тяжелую головку. Чарльз на мгновение замер, потом его бедра рванулись вперед в порыве освобожденной страсти, и я едва не захлебнулась, когда он, закричав, протолкнул своего богатыря прямо ко мне в горло и из него горячей струей хлынуло семя.

Я не выпустила изо рта его бьющийся в агонии страсти член, продолжая крепко сжимать его губами. Едва я всосала в себя последние капли густой, горьковатой жидкости, как почувствовала, что его орудие стало еще тверже и крепче. Он поднял меня на руки и, бросив на кровать, накинулся на меня, как разъяренный буйвол, вторгаясь в мое нутро с какой-то яростной неутомимостью. Обхватив сильными руками мои ягодицы, он буквально насаживал меня на свое копье, вонзая его на всю глубину. Я высоко подняла ноги, закинула их к нему на плечи и с радостью покорилась его неистовству. Ритм и мощь его толчков все нарастали, хотя это и казалось уже невозможным, и так же росла буря чувств, которую пробудила во мне его страсть. Я перестала чувствовать свое тело, словно погрузившись в какой-то горячий водоворот. Мне казалось, что сейчас я сойду с ума, всем своим существом я жадно ждала этого блаженного безумия. Наконец острое наслаждение, пронзившее меня, как удар молнии, исторгло из моего горла торжествующий крик; проваливаясь в забытье, я почувствовала, как он затрепетал во мне, — в меня снова брызнуло его семя. Он медленно опустился на меня и крепко сжал в объятиях. Так мы лежали, прижавшись друг к другу разгоряченными, влажными телами, освобожденные от всех желаний, в блаженном прозрачном состоянии, которое французы, знающие в этом толк, называют «маленькой смертью».

Когда я пробудилась от долгого, спокойного сна, сквозь тяжелые занавеси высоких окон уже пробивались яркие солнечные лучи. Солнечные зайчики играли на темной, бархатистой поверхности дубовых панелей, покрывавших стены, и на ореховом паркете спальни, смягчая несколько угрюмое впечатление, которое могла бы произвести тяжелая, старинная мебель этой просторной комнаты. Разглядывая узоры, украшавшие расшитый полог, на четырех резных столбиках покоившийся над постелью, я потянулась и блаженно вздохнула. Видимо, мое движение пробудило Чарльза, потому что он, не открывая глаз, обнял меня и крепко прижал к себе.

— Доброе утро, леди Пэлроуз, — пробормотал он мне на ухо.

Так мы лежали, прижавшись друг к другу в блаженном прозрачном состоянии, которое французы называют «маленькой смертью».

— Так меня теперь зовут?

Он кивнул головой.

— Да. Твой Джеймс теперь стал седьмым обладателем титула лорд Пелроуз.

— И все, что ты рассказал мне вчера вечером, — правда?

— Что именно? — спросил он с улыбкой.

— О том, что Джеймс стал очень богатым, о его любовнике… этом Николасе Доуни.

— Конечно, правда. До самого последнего слова, — завершил Чарльз.

— Я не думаю, что нужно к нему идти. Что я ему скажу? Что стану делать? И… О Чарльз, куда я потом пойду? Ты же понимаешь, я не стану жить в одном доме с ними… Я просто не смогу.

— Ты можешь жить здесь. Я пробуду в Австралии не меньше двух лет. Во время моего отсутствия семейный поверенный будет платить слугам и заботиться о поддержании дома в порядке. Но для того чтобы прислуга, по своему обыкновению, не разленилась без хозяйского присмотра и ежедневных приказаний и не разучилась работать, было бы очень хорошо, если бы в это время в доме пожил на правах хозяина какой-нибудь надежный друг. Не согласилась бы ты сделать это для меня, пока я буду в отъезде?

— Чарльз, я не могу не удивляться твоей доброте и щедрости, но ведь у меня просто нет таких средств, чтобы давать слугам те приказания, к которым они привыкли у тебя.

— Чепуха, — заявил он. — Ты просто забываешь, что ты замужем за очень богатым человеком. Мы встретимся с ним сегодня утром и потребуем, чтобы он назначил тебе ежегодное содержание, которое дало бы тебе возможность вести образ жизни, соответствующий твоему положению в обществе.

Не тратя больше времени на разговоры, Чарльз откинул одеяло, раздвинул мне ноги своими коленями и стал покрывать поцелуями мои груди. Покраснев от возбуждения при виде того, как начинают алеть на белой коже мои соски, он перекатился на спину и, посадив к себе на живот, наклонил меня и стал посасывать их, как ребенок, подталкивая их языком и неотрывно наблюдая, как подрагивает их нежная плоть. Когда он приподнялся, чтобы поцеловать меня в губы, я привстала на коленях и направила его напряженный член в истекающую влагой щелочку. Сидя на нем верхом, я мерно двигалась вверх-вниз, как если бы ехала на идущем шагом коне, скользя на глубоко проникающем в меня стержне. Мне становилось все труднее сдерживать свои движения, бедра сами собой начали неистово тереться о его грудь, мерная рысь перешла в бешеный галоп, я впилась пальцами в его плечи и принялась насиловать его с такой же яростью, с какой он врывался в меня прошедшей ночью.

С него уже тоже слетели последние остатки блаженной дремоты, по мускулистому животу текли прозрачные капли пота, он сжимал в руках мой зад и, изгибаясь всем телом, вгонял в меня крепкий ствол своего орудия. Я уже не могла сдерживаться и начала визжать от блаженства и вожделения, жадно встречая каждый его толчок, до боли вжимаясь распластанной мякотью своей промежности в густые, курчавые волосы, из которых вздымался источник моего наслаждения. Я порывисто наклонилась к его губам и почувствовала во рту соленый вкус крови — он укусил меня. Продолжая держать в зубах мою губу, он изо всех сил толкнул назад мои бедра. Боль и наслаждение были так сильны, что я не смогла бы отличить одно от другого. Я протяжно закричала и чуть не потеряла сознание от полноты счастья. Упав на него, я бессильно раскинула руки и с благодарностью, словно во сне, приняла в себя жаркий сок его любви.

Придя в себя, Чарльз нежно поцеловал меня в губы, приподнял за плечи и, посадив по возможности вертикально, попросил меня слезть с него, чтобы он мог распорядиться насчет завтрака. Выбравшись из кровати, он два раза дернул за шнур звонка и снова прыгнул ко мне. Спустя пару минут в комнату вошел его дворецкий, неся на вытянутых руках большой деревянный поднос с едой: копченая рыба, колбаски, бекон, вареные яйца и тонко нарезанный хлеб. Поставив поднос на столик возле кровати, он спросил, что хозяин предпочитает — чай или кофе. Получив ответ, что сегодня на завтрак будет «кофе и только кофе», он с достоинством кивнул и удалился. Все то время, пока он находился в комнате, я внимательно его разглядывала, но он даже не бросил взгляда в мою сторону. Собственно говоря, на Чарльза он тоже не смотрел. Тем не менее не прошло и минуты, как он вернулся, держа в руках еще один поднос, на котором стояли кофейник и две маленькие чашки.

Пока мы торопливо поглощали завтрак, я сказала Чарльзу, что Биллингс, его дворецкий, не смотрел в нашу сторону, пока получал распоряжения.

— Хорошо вымуштрованный дворецкий, — ответил Чарльз, — никогда не смотрит на хозяина, когда разговаривает с ним. То же относится и к другим слугам. Если кто-нибудь из них в мое отсутствие позволит себе такую непочтительность, прошу тебя немедленно дать ему расчет. Я не потерплю слугу, который не знает своего места. Запомни, Дара, им платят за то, чтобы они были готовы выполнить любую твою прихоть в любое время дня и ночи. Поверь мне, они первыми перестанут тебя уважать, стоит тебе сделать что-нибудь самой. Даже собственные волосы не расчесывай сама. Для этого существует специальная служанка. А если тебе захочется пошевелить угли в камине, чтобы огонь горел ярче, — не нужно искать кочергу, просто протяни руку, позвони и слуга сделает свое дело.

— А они не будут болтать о том, что видели нас с тобой в одной постели?

— Только между собой. Ни с кем другим они об этом и не заикнутся, — ответил он. — И не тревожься о том, что они думают или говорят друг другу. Ты должна принимать их подчинение как должное. Пока им платят, они для тебя не многим отличаются от бессловесной твари, и относиться к ним нужно соответственно.

Когда перед нами раскрылась парадная дверь Эстрэл-хауса, Чарльз приказал дворецкому известить лорда Пэлроуза, что его ожидает сэр Чейни.

Дворецкий направился вверх по лестнице к комнате хозяина и уже собирался постучать в дверь, но Чарльз оттолкнул его в сторону и, взяв меня за руку, вошел без предуведомления. Джеймс и его друг отдыхали, сидя в просторных креслах перед мраморным камином. Услышав протестующий возглас дворецкого, возмущенного нашей бестактностью, Джеймс удивленно оглянулся и увидел меня. Лицо его мгновенно побледнело.

Быстро оправившись от потрясения, в которое повергло его мое неожиданное появление в его доме, он вскочил на ноги и подбежал ко мне.

— Дара! Неужели это действительно ты? — радостно прошептал он и порывисто обнял меня за плечи.

Я думала, он никогда не выпустит меня из своих объятий. Когда он все же отступил на шаг, я увидела, что глаза его увлажнились счастливыми слезами и что это неожиданное воссоединение явно наполнило радостью его душу, принеся ему огромное облегчение. Пока Джеймс вытирал слезы и мы оба пытались справиться со своими чувствами, я успела разглядеть его друга, Николаса Доуни. На его губах блуждала сардоническая усмешка, а взгляд выражал нескрываемое презрение к Джеймсу, ко мне и к нашей чувствительности.

— Если бы ты знала, какое это облегчение, что я снова вижу тебя, Дара! Что ты стоишь здесь, живая, невредимая и по-прежнему прекрасная, — воскликнул Джеймс, неотрывно и нежно глядя на меня. — Я пришел тогда в гостиницу буквально через несколько часов после того, как ты оттуда вышла… И с тех пор не прекращал тебя разыскивать. Куда ты подевалась? Сколько я ни расспрашивал, никто не мог мне сказать, где ты!

— Мне бы не хотелось говорить об этом, Джеймс.

Он снова обнял меня.

— Понимаю, Дара. Это все может подождать. Я так рад тебя видеть! Я прикажу слугам приготовить для тебя комнату. Теперь твой дом — здесь.

— Нет, Джеймс. Я не могу здесь остаться, — спокойно сказала я, многозначительно показав глазами на Николаса Доуни, который поглядывал на меня с высокомерной ухмылкой на губах.

Видимо, от неожиданности Джеймс просто забыл, что Доуни находится в комнате, и теперь, когда понял значение моих слов, залился краской смущения.

— Но у нас есть и другие дома, где ты сможешь жить, — после некоторого колебания сказал он. — Ты можешь взять себе замок Кеннет в Беркшире или другой дом — в Кенте… Я выделю в твое распоряжение такую часть своего дохода, чтобы ты могла ни в чем себе не отказывать. В конце концов Дара, ты моя жена и я хочу позаботиться о тебе и как-то загладить… Прошу тебя, позволь мне хоть чем-то вознаградить тебя за все, что тебе пришлось пережить в прошлом.

Мне стало стыдно за все те недобрые мысли и грязные подозрения, которые я вынашивала в отношении него с тех пор, как мы расстались в «Восьми колоколах».

Несмотря на то что муж был явно влюблен в этого Николаса Доуни, он по-прежнему сохранил нежную привязанность ко мне и беспокоился о моем благополучии. Его желание заботиться обо мне тронуло меня до глубины души, но я была твердо намерена сохранить свою свободу и не оказаться замешанной в их отношения с Николасом.

— Чарльз сегодня вечером отплывает в Австралию, он любезно предложил мне воспользоваться его гостеприимством и пожить у него в доме, пока он будет за границей, — сказала я.

Тут Чарльз поднялся на ноги, видимо, решив, что настал самый подходящий момент для того, чтобы обсудить вопрос о моем пенсионе.

— Ну, Джеймс, неужели ты совсем позабыл старого школьного друга? — спросил он.

— Конечно нет, — быстро ответил Джеймс. — Прости, ради Бога, я был настолько потрясен, что просто не замечал никого, кроме Дары. Прими мою самую горячую благодарность за то, что ты вернул ее мне. Я в огромном долгу перед тобой и никогда не забуду об этом. Прошу тебя, позволь мне нести все расходы по содержанию твоего дома на все то время, пока Дара будет твоей гостьей. Это самое меньшее, чем я могу отблагодарить тебя в сложившихся обстоятельствах, друг мой.

— Что ж, это очень благородно с твоей стороны, — улыбнулся Чарльз. — Я прикажу своему поверенному присылать тебе ежемесячные счета для оплаты. Так какое содержание ты собираешься назначить своей жене леди Пэлроуз?

Джеймс на мгновение задумался.

— Что ты скажешь насчет десяти тысяч фунтов в год? — неуверенно спросил он.

Чарльз молча уставился на переносицу Джеймса. Потом он говорил мне, что это был его излюбленный прием приводить людей в замешательство, когда он не хотел прибегнуть к оскорблению.

— Двадцать тысяч? — вопросительно пробормотал Джеймс.

Чарльз не отвечал. Он продолжал сосредоточенно смотреть на кончик носа своего собеседника.

— Скажи сам, какую сумму, как ты полагаешь, нужно назначить для содержания Дары? — покраснев от смущения, обратился тот к Чарльзу.

— Я полагаю, что тут нужно принять во внимание, что леди, принадлежащая к высшей аристократии, вынуждена идти на большие издержки, чтобы иметь возможность вращаться в свете и не чувствовать себя ущемленной, — веско сказал Чарльз. — Ты очень и очень состоятельный человек, Джеймс. Ты ведь не захочешь, чтобы твои приятели думали, что ты экономишь на собственной жене, правда?

— Как ты думаешь, тридцати тысяч будет достаточно? — с сомнением спросил Джеймс.

Чарльз поджал губы.

— Да, полагаю, это подходящая цифра.

Он повернулся ко мне.

— Вы сможете уложиться в тридцать тысяч, леди Пэлроуз?

От этих колоссальных сумм, которые они обсуждали так легко, словно речь шла о нескольких пенсах, у меня закружилась голова. Я только и смогла утвердительно кивнуть, стараясь сохранять невозмутимый вид и поражаясь про себя мастерству, с которым Чарльз вел этот разговор.

— Хорошо, — сказал Джеймс с явным облегчением от того, что этот неловкий эпизод позади и что наконец наши финансовые отношения улажены к общему удовлетворению. — Вы останетесь выпить с нами по чашечке кофе?

Чарльз вежливо отказался, сославшись на то, что он должен сделать множество важных приготовлений и распоряжений перед отъездом в Австралию.

Джеймс проводил нас до дверей, обнял меня на прощание и заручился моим твердым обещанием, что я загляну к нему в гости сразу же, как только обустроюсь в своем новом доме.

Когда вечером Чарльз отправился в Тилбэрские доки, откуда должно было отплыть его судно, и оставил меня одну, я загрустила. Хотя мы и были знакомы с ним так недолго, мое сердце разрывалось при мысли о том, что мы не увидимся, возможно, в течение нескольких лет. Когда он остановился в дверях, чтобы поцеловать меня на прощание, я горько расплакалась. За какие-то сутки этот человек сумел полностью переменить всю мою жизнь. Его щедрость и благородство покорили меня, и я знала, что буду, как сокровище, хранить в своем сердце нежную дружбу признательность к нему в надежде, что судьба будет к нам милосердна и мы еще увидимся.

В тот же вечер дворецкий Биллингс собрал всех слуг, включая Болдуина, кучера, который доставил меня в Чейни-хаус из дома доктора Кирсли. Я должна была устроить им «смотрины».

— Вот, госпожа, это — ваша кухарка, миссис Уокфорд, а это… — Он по очереди представил мне выстроившихся в ряд слуг и горничных. Всего прислуги было девять человек, и все они выказывали мне огромное почтение — по крайней мере, в моем присутствии. Я не знала, что им сказать, и просто кивнула головой, давая понять, что они свободны. Они молча спустились по лестнице и продолжили выполнение своих обязанностей.

Только теперь, читая это письмо, я начала понимать, до какой степени моя связь с наследным принцем изменит всю мою жизнь. Я подумала, что это как раз тот случай, когда я должна быть полностью уверена в преданности и скромности слуг, болтливость которых могла бы создать серьезные трудности.

Я вызвала к себе Биллингса, моего дворецкого и, не пытаясь подготовить его к восприятию этой новости, без тени смущения сообщила, что я близко подружилась с принцем Уэльским и что, вероятно, его королевское высочество теперь будет в этом доме частым гостем. Я заявила, что хочу, чтобы мой дом служил принцу надежным и укромным пристанищем, когда он придет сюда в поисках спокойствия и отдыха.

Как Биллингс ни пытался сохранить на лице подобающую ему бесстрастную мину, он не мог скрыть своего волнения и удовольствия при этом известии. По его виду я поняла, что он сделает все, что только в его силах, чтобы сохранить это в строжайшей тайне, и не допустит, чтобы даже намек на сплетню просочился за пределы дома.

Постепенно наши планы на осень стали обрисовываться. После своего возвращения из Берлина тринадцатого октября принц должен был уехать обратно в Кембридж, чтобы продолжить обучение в колледже Св. Троицы. Мне предстояло поселиться в какой-нибудь из многочисленных кембриджских гостиниц. Сам же принц собирался жить в Мэдингли-холл в сельской местности в четырех милях от города.

Кембридж совершенно покорил меня спокойствием своих почтенных древних университетских корпусов и тишиной зеленых монастырских двориков. Целыми днями я бродила по городку, разглядывая старинные здания, сложенные из грубого серого камня, увенчанные башенками и шпилями.

Мой круг общения существенно расширился за счет знакомства с приятелями принца из Любительского драматического клуба. Благодаря его царственному покровительству, я стала постоянно принимать участие в постановках университетского театра, располагавшегося в помещении гостиницы «Колесо» на улице Лжизус Лэйн, и близко сдружилась с Фрэнсисом Бернардом, основателем и руководителем этой труппы, в которой в основном были заняты старшекурсники. Вскоре после своего возвращения в стены университета принц стал постоянным посетителем наших спектаклей и восторженным почитателем комедий и фарсов, составлявших основу репертуара. Благодаря высочайшему вниманию, театр стал пользоваться существенно большей снисходительностью и благожелательностью со стороны академического начальства, чем когда бы то ни было.

Каждый раз, когда ему удавалось ускользнуть от бдительного ока своего надсмотрщика в Мэдингли-холле и прийти на спектакль, он после представления проходил за кулисы и, уединившись в моей гримерной, мы проводили чудесные часы, наслаждаясь беседой и обществом друг друга не меньше, чем телесной близостью. Потом мы поднимались в мою спальню, где к нашему ужину нередко присоединялись друзья Берти, с которыми он вместе учился в колледже Св. Троицы: герцог Олбани, Чарльз Бирсфорд и Натэниэль Ротшильд.

Однажды вечером мы все собрались в моей комнате, ожидая появления принца. Он сильно опаздывал и, когда наконец появился, выглядел бледным и встревоженным. Оказалось, что кто-то из дублинских извозчиков разболтал о том, что привозил в ставку принца Уэльского какую-то актрису. Эта сплетня дошла до Лондона и достигла слуха королевы Виктории. Глубоко потрясенная известием о том, что ее сын отпал от добродетели, королева Виктория послала в Кембридж своего мужа, чтобы тот наставил наследника на путь истинный.

Принц Альберт всегда внушал своему сыну почтение и самый настоящий страх. Поэтому под воздействием его сурового внушения Берти был вынужден признаться, что «поддался дьявольскому искушению», и заверить отца, что с Нелли Клифден у него давно все кончено, что в некотором роде было правдой — ведь я давно уже рассталась с этим именем. Его отец, видимо, почувствовал большое облегчение, узнав об этой новости, и сказал Берти:

— Как будущий монарх Британской империи ты ни при каких обстоятельствах не должен отступать от добродетели. Ты еще не понимаешь насколько ужасными последствиями грозит твоей родине и всему миру твоя безнравственность.

Тем временем в Виндзорском замке обсуждали, как поступить в сложившейся ситуации, и решали будущее наследника престола. Вернувшись в Лондон, его отец предложил отправить Берти в пятимесячное путешествие по странам Ближнего Востока. Согласившись с разумностью этой меры, королева предложила на его рассмотрение список шести европейских принцесс, из числа которых предстояло выбрать для сына супругу. Она полагала, что если уж человек не может справиться с соблазнами плоти, то, по крайней мере, он должен предаваться этим соблазнам в соответствии со Святым Писанием — на брачном ложе, освященном церковью. Но все эти планы были разрушены неожиданной катастрофой.

Во время пребывания принца Альберта в Кембридже погода была промозглая; когда он несколько раз пожаловался на жар и озноб, этому не придали особого значения, решив, что он просто немного простыл. Вернувшись в Виндзор, он так и не пошел на поправку и через две недели скончался от брюшного тифа. Не находя себе места от горя, королева обвинила Берти в смерти своего мужа — ведь тот заразился тифом, когда ездил вразумлять сына. В приступе отчаяния, охватившем ее после смерти мужа, она поклялась в верности его взглядам и объявила, что «приложит все усилия к воспитанию Берти, будущее которого было так тщательно спланировано моим любимым Альбертом».

Приняв это решение, королева постаралась заглушить свое горе бурными приготовлениями, которые предшествовали исполнению последней воли ее мужа — поездке Берти на Ближний Восток. Итогом этой активности стало то, что я на пять долгих месяцев была лишена его общества, пока он посещал Ливан, Египет, Палестину, Грецию и другие средиземноморские страны. Когда тринадцатого июня он вернулся из путешествия, то вечер напролет рассказывал мне о диковинных землях и о своих приключениях: о том, как он охотился на диких кабанов в Албании, как стрелял огромных аллигаторов на берегах Нила… Во время его странствий королева успела провести все переговоры по поводу его женитьбы на прекрасной принцессе Александре Датской.

Вскоре после возвращения Берти в Лондон я по его просьбе отвела его в городские трущобы и показала одну из тех лачуг, где мне когда-то довелось жить. Нищета и убожество обитавших здесь людей ужаснули его. Видя страдания бедняков, он расстроился до слез и стал раздавать золотые соверены бродягам и беспризорникам, которые тут же толпой собрались вокруг нас. Мне пришлось сдерживать его щедрость, потому что я боялась, как бы на нашей совести не оказалось беспорядков. Я взяла его за руку и повела сквозь требовавшую продолжения толпу в сторону ожидавшего нас кэба. Когда нищие поняли, что мы собираемся скрыться, их лица исказились алчностью и опасным азартом. Заметив это, я перешла на бег, и все же мы едва успели вскочить в экипаж и крикнуть кучеру «Пошел!», прежде чем толпа набросилась на нас.

Начиная с первого июля, когда пышно справлялась свадьба младшей сестры принца, Элис, с принцем Людовиком в Осборнском дворце, и до венчания самого Берти с принцессой Александрой мы находились в постоянной круговерти бесконечных балов и вечеринок, посещая которые, объездили чуть ли не всю Англию. Везде, где только появлялся принц, наверняка можно было увидеть и меня. Искушенные хозяева великосветских салонов быстро разобрались, поняв, что, если они хотят заполучить к себе принца Уэльского, нужно одновременно посылать приглашение леди Пэлроуз.

Мы ездили по стране, останавливаясь в гостеприимных дворянских усадьбах, где в честь приезда принца мгновенно созывали гостей и жизнь превращалась в сплошной праздник — танцы, флирт, фейерверки и катания верхом становились на это время основным занятием всей знатной молодежи графства. В тех домах, где мы останавливались, нам выделяли соседние спальни, обычно соединенные особой дверью. Целиком занятый мной, Берти почти не обращал внимания на местных кокеток, которые, впрочем, быстро находили себе утешение — едва в доме гасили свет, как по коридорам и проходам начинали разноситься приглушенные звуки быстрых и тихих шагов. Все старались не упустить своей доли счастья на этом празднике жизни: почти в каждой спальне раздавалось поскрипывание постелей и любовные стоны. Здесь не было скандалов, не было обманутых мужей и жен — все мы принадлежали к узкому кругу, который называется высшим светом — кругу людей очень богатых и очень знатных, кругу, где каждый старался получить от жизни как можно больше радостей и где могли простить практически любую вольность, при том условии, что все происходит за закрытыми дверями.

Берти от души веселился во время этих праздников, наслаждаясь весельем и непринужденным остроумием, царившим в среде молодых и беззаботных дворян. И все же даже в разгар веселья он ожидал от окружающих некоторого чувства дистанции, внимания к его предпочтениям и предубеждениям, а главное, уважения к его царственному предназначению. Он вовсе не настаивал на том, чтобы в его присутствии все были преисполнены благоговения и смотрели только на него, он мог даже посмеяться над собой, но всякую неуместную фамильярность встречал таким ледяным спокойствием, что насмешник мгновенно замолкал в смущении. Так мы переезжали из особняка в особняк, из замка в замок, встречая повсюду самый теплый прием и наслаждаясь любезным гостеприимством местных дворян.

Как и его мать, Берти обладал фантастическим аппетитом. Каждый прием пищи превращался в настоящую раблезиаду: он мог съесть на завтрак вареную треску, яичницу с беконом и жареного цыпленка, попить чаю и закусить куропаткой — все это, не считая десерта. Его гастрономическая неуемность в сочетании с пристрастием к кларету, который он предпочитал шампанскому или бренди, однажды чуть не стала причиной его гибели, когда он, после того как проглотил полноценный обед из двенадцати перемен, покраснев от возбуждения и выпитого вина, забрался на меня. Когда он кончил, румянец на его лице превратился в багровую синеву, он стал задыхаться, из его горла вырывались какие-то гортанные звуки, похожие на вороний крик, а глаза выкатились из орбит, как при апоплексическом ударе.

Я подумала, что он умирает, и в панике влила ему в рот универсальное лекарство — бренди. Впрочем, на этот раз оно не помогло — еще целый день после этого Берти чувствовал себя отвратительно.

Вернувшись в Лондон, мы продолжали вести полную радостей жизнь, проводя вечера у меня на Кэтрин Плэйс, где я на правах хозяйки дома устраивала великолепные ужины при свечах, стараясь как можно лучше угостить, развеселить и очаровать ближайших друзей Берти, обращаясь с ними с той фамильярностью, к которой и я и они давно привыкли, считая чем-то само собой разумеющимся. Из всех его приятелей мне больше всего нравился Натэниэль Ротшильд, которого в нашей компании все называли просто Нэтти. Это был довольно резкий человек с сильным и твердым характером, не выносивший глупости и глупцов. Несмотря на свою жесткость, он мог быть очень внимателен и добр к тому, кто обращался к нему за помощью или советом.

Однажды он рассказал мне историю, которая поразила меня и помогла мне понять многое в его характере. Это был рассказ о том, как его дед поссорился с Английским банком.

Натан Ротшильд, родной дед Натэниэля, был первым из Ротшильдов, поселившихся в Англии. Однажды Английский банк отказался оплатить чек, выписанный на имя Натана его родным братом Эмшелем, председателем правления Франкфуртского банка. Курьеру, которого Ротшильд отправил получить деньги, объявили, что Английский банк не может выдавать такие суммы по чекам, выписанным частными лицами.

— Я не просто частное лицо, — в негодовании воскликнул дед нашего Нэтти, — и они горько пожалеют о том, что сделали сегодня!

На следующий день он пришел в банк и, достав из сумки пятифунтовый банкнот, попросил клерка обменять его на золото. Получив пять золотых соверенов, он снова опустил руку в свою сумку и достал оттуда новую бумажку, повторив свою просьбу. Он продолжал это делать на протяжении семи часов и закончил день, имея в сумке двадцать одну тысячу фунтов стерлингов в золотых монетах. Но поскольку одновременно с ним в банк пришли еще девять его служащих с таким же запасом бумажных денег у каждого, то к концу дня потери золотого запаса банка составили двести десять тысяч фунтов стерлингов.

На следующий день Натан снова пришел в банк вместе со своими девятью клерками. Возмущенным клиентам, которые не могли найти ни одного свободного кассира, не занятого расчетами с людьми Ротшильда, он спокойно объяснял:

— Видите ли, эти господа не доверяют моим чекам. Что ж, я также не вижу никаких оснований полагаться на надежность их банковских билетов.

Он торжественно объявил встревоженным представителям банка, что располагает одиннадцатью миллионами фунтов в мелких билетах Английского банка и твердо намеревается обменять их на золото, даже если на это придется потратить два месяца труда его собственного и его служащих, — он не может себе позволить вкладывать капитал в ненадежные бумаги. Директоров банка охватила паника, и они согласились письменно принести ему свои извинения. С тех самых пор ни один чек торгового дома Ротшильда не остался неоплаченным.

Деловая сметка Ротшильдов хорошо известна во всей Европе, да и за ее пределами. Пользуясь советами Нэтти, я постепенно приумножила свое состояние, вкладывая деньги в те бумаги, которые он мне рекомендовал. Я знала, что расходы принца частенько превышали его доходы, и слышала, как злые языки говорили, что Нэтти и его брат Альфред не раз оплачивали его долги. Впрочем, насколько это соответствует истине, я не знаю.

На рождественские праздники Берти должен был быть со своими родными, и мы не имели возможности повидаться почти три недели — так много у него накопилось неотложных дел. Поэтому я с нетерпением дожидалась середины января, когда мы должны были отправиться с ним на празднество в Кинтберли, один из самых величественных замков Англии — родовое гнездо лорда Уокотта, знаменитого своим щедрым гостеприимством.

В дороге нам составил компанию Фредди Стэнли, тот самый, который в свое время был посланником страсти принца. Фредди по-прежнему служил в армии, и его денщик Джордж очень поддержал нас в пути, снабжая неисчерпаемыми запасами спиртного.

В первое утро нашего пребывания в Кинтберли Берти отправился на охоту — стрелять по кроликам, зайцам, куропаткам и вообще всему, что только двигалось на вересковых пустошах, а я допоздна нежилась в постели. Когда я наконец спустилась вниз, горничная испуганно сообщила мне, что его высочество повредил на охоте ногу и не может на нее ступить. Опираясь на плечи Фредди и его денщика, принц, не ступая на раненую ногу и морщась от боли, с трудом добрался до своей спальни.

Оказалось, целясь в куропатку, он провалился ногой в кроличью нору и довольно сильно растянул сухожилие на лодыжке. Мы разрезали его сапог и, сняв с него чулки, увидели, что щиколотка посинела и опухла. Кого-то из слуг сразу же послали за доктором, а я тем временем наложила на опухоль холодный компресс.

Повреждение оказалось очень болезненным, и Берти на весь остаток дня был прикован к постели. Обедали и ужинали мы прямо в его спальне и всеми силами старались облегчить ему неудобство. Около полуночи к нам заглянул доктор и дал Берти сильное успокоительное, заверив его, что это лекарство успокоит боль и даст возможность спокойно спать ночью. Я выпила за ужином полбутылки вина, и меня неудержимо клонило в сон. Простившись с Берти, покачиваясь, я перешла к себе в спальню, разделась и, уткнувшись лицом в мягкую подушку, легла в постель.

Уже погружаясь в блаженные сновидения, я почувствовала, как чья-то умелая рука ласкает мое тело, нежно исследуя влажные складки моей «киски», словно наигрывая какую-то восхитительную, томительно-сладкую мелодию. В полусне я доверчиво раздвинула бедра и приподняла ягодицы навстречу нежданному гостю. Рука на мгновение прекратила поглаживать мое распахнувшееся лоно, но тут же я с восторгом ощутила, как по его жарким извивам заскользил осторожный и быстрый язык. Я застонала от пронзившего меня ни на что не похожего наслаждения. Сгорая от нетерпения, я еще выше подняла ягодицы и порывисто обняла голову целовавшего меня мужчины, успев сквозь сон отметить, что его короткие, жесткие волосы совсем не похожи на шевелюру Берти. Он надавил языком на трепетный узелок, так ждавший его прикосновения, и я, задрожав всем телом, обмякла в его руках. Опускаясь на простыню, я с радостью ощутила, как обильно увлажнившиеся губы моего влагалища медленно растягиваются под напором мощного ствола его члена. В эту минуту мне было все равно, кто он — ангел, дьявол или земной мужчина — я была счастлива оттого, что его плоть вторгается в меня, чтобы подарить мне блаженство.

Когда тесные объятия моего входа сомкнулись на горячем орудии моего невидимого любовника, он просунул руку под мой живот и, приподняв меня над постелью, стал вонзать в меня крепкий, толстый член. От неистового напора его страсти я чуть не потеряла сознание, словно со стороны почувствовав, как мои бедра, радостно виляя, бросаются навстречу каждому новому толчку. Я до крови закусила свою руку, словно проверяя, здесь ли я еще, но боли не почувствовала, потому что в эту секунду меня захлестнула внезапно нахлынувшая волна наслаждения и я снова бессильно обвисла в сильных руках незнакомца. Когда я немного пришла в себя, все мое лицо было мокрым от счастливых слез.

Слезы продолжали струиться по моим щекам, а он, не останавливаясь и словно не замечая, что я снова кончила, все быстрее и глубже вгонял в меня огромный член. Не успели во мне затихнуть содрогания предыдущего оргазма, как я почувствовала, что в моих истекающих горячей влагой недрах рождается новая вспышка. Меня охватило полное беспамятство. Я прогнулась всем телом, вытянувшись в воздухе и опираясь только на пронзавший меня стержень и теплую руку, поддерживавшую мой живот, и, схватив себя руками за волосы, зашлась в пронзительном, торжествующем вопле.

Его мужская сила и выносливость были поразительны. Он прерывал свое дело только на несколько мгновений, когда изливал в меня обильные струи своего семени. В эти секунды он замолкал, по его телу пробегала крупная дрожь, и я чувствовала, как бьется во мне его пульсирующий член. Но проходило несколько секунд, и его орудие снова крепло и твердело в моей уже вывернутой наизнанку, раскаленной от страсти пещере, и все продолжалось с новой силой. Во мне словно разрушилась какая-то плотина, наслаждение затопило меня и оргазм следовал за оргазмом, перенося меня куда-то, на границу жизни и смерти.

Когда он исчез из моей спальни так же бесшумно, как вошел в нее, я осталась лежать на кровати, задыхаясь от счастья, чувствуя себя так, словно меня глубоко вспахали и засеяли. Но прошло какое-то время, и во мне заговорило любопытство. «Кто этот таинственный полночный гость?» — спрашивала я себя. Все же я была слишком измождена, чтобы долго задумываться об этом, поэтому я просто удовлетворенно вздохнула и, зарывшись головой в подушку, крепко заснула.

На следующий день я несколько раз испытующе осматривала гостей мужского пола. Я искала высокого, худощавого, мускулистого мужчину с короткими и жесткими кудрявыми волосами. Хотя двое или трое из присутствовавших мужчин соответствовали этому описанию, ни один из них не выглядел способным на такие подвиги, как мой полночный любовник. Тем временем Берти, все еще прикованный из-за своей больной лодыжки к постели, весь день был ворчливым и раздражительным. Я пыталась развлечь его чтением и карточной игрой, но, казалось, он твердо решил пребывать в дурном расположении духа, мое терпение и улыбка только еще больше выводили его из себя. Видя, что мне не удастся его развеселить, я принялась мечтать о том, что сегодня ночью мой таинственный незнакомец придет ко мне снова. Это приятное ожидание не дало мне упасть духом, и я довольно рано отправилась в постель.

Меня охватило полное беспамятство. Я прогнулась всем телом, вытянувшись в воздухе.

Когда высокие часы в холле стали громко отбивать полночь, мне показалось, что со стороны дверей ко мне чуть слышно двинулась какая-то фигура. Но в комнате было так темно, что я ничего не видела и вытянула перед собой руки, чтобы проверить, не почудилось ли мне. Нервы мои были натянуты как струна, сердце гулко стучало в груди, я боялась, оно сейчас разорвется, когда почувствовала, что под одеялом кто-то есть. Внезапно я ощутила, как он крепко прижался жадными губами к моему полуоткрытому рту.

Не тратя времени на подготовку, он сразу же овладел мной, мощными толчками подбрасывая мое покорное тело, как тряпичную куклу, пока из него не брызнул густой сок. Всей тяжестью своего тела он опустился на меня и на несколько секунд положил голову на мое плечо. Потом он приподнялся, запустил пальцы в мои волосы и, повернув к себе мое запрокинутое лицо, подарил долгий, страстный поцелуй — поцелуй настоящего мужчины, нежного и полновластного властелина распростертой под ним женской плоти. Его горячие, жадные губы блуждали по моему лицу и шее, сильный язык ласкал мне веки, проникал между нетерпеливо искавшими его губами, его крепкие бедра сжимали мои ноги, а мощный член заполнял меня без остатка. Он притянул меня к себе, проникая в такие глубины, до которых еще никто не добирался, вновь порождая во мне знакомую горячую волну наслаждения. Наконец он положил руки на мои бедра и медленно надавил вниз. Мой клитор упирался в твердое основание его орудия, давление становилось все сильнее, я затаила дыхание. Не в силах сдерживать свои чувства, я вцепилась зубами в его плечо и замотала головой, он еще сильнее толкнул меня вниз, и меня пронзило острое, мучительное блаженство — оргазм захлестнул меня с головой.

Когда я заметалась под ним в порыве торжествующей плоти, он поцеловал меня в шею и сказал:

— Ну и здорова ж ты, девонька, е…ся. Просто порох…

До возвращения в Лондон я успела провести с ним еще одну восхитительную ночь. Потом настала пора уезжать, и мы отправились на местный вокзал, где Фредди и его денщик Джордж на руках отнесли Берти в специальный вагон, выделенный для путешествия его высочества.

В Лондоне нас встречали с большой помпой и суетой. Все спрашивали о здоровье принца и порывались помочь ему добраться до кареты. Когда пришла моя очередь выходить из вагона, я споткнулась о какую-то сумку и определенно упала бы головой на платформу, если бы меня стремительно не подхватил на руки денщик Фредерика Стэнли.

— Осторожно, тут ступеньки… де-евонька, — чуть насмешливо и нежно проговорил он.

Несколько мгновений я не могла придти в себя и, не отрываясь, смотрела в его веселые карие глаза. Я не могла поверить, что он и есть мой загадочный полночный гость. Наконец я тихонько засмеялась своему забавному открытию. Он встретил мой смех ласковой улыбкой, горделиво и покровительственно глядя на мое благодарное лицо.

С этим своим смешным произношением обитателя северо-восточных графств он проговорил негромко, почти шепотом, потому что рядом с нами стоял Фредди Стэнли, который что-то приказывал носильщику.

— Охота мне было, чтоб ты знала, кто это тебя отутюжил. — И прежде чем вернуться к своему господину, он незаметно подмигнул мне и прошептал: — Прощевайте, леди Пэлроуз. И храни вас Господь…

В начале марта Лондон бурлил в предвкушении приближавшейся свадьбы его королевского высочества. По всей дороге от лондонского порта к Виндзорскому замку, по которой предстояло проехать карете принцессы Александры, были выстроены праздничные арки, украшенные цветами. Такое внимание к этой свадьбе было вполне объяснимо — не каждый день и даже не каждое десятилетие женится наследник английского престола. Принц Уэльский по справедливости считался одной из самых завидных партий во всем мире, а принцесса Александра была выбрана в жестком соревновании с шестью другими претендентками на сердце Берти.

Выбор королевской семьи, казалось, встретил всеобщее одобрение. Сама королева Виктория была в восторге от утонченных манер, непринужденности и аристократической красоты юной Александры. Премьер-министр лорд Палмерстон говорил, что она «прекрасна и обворожительна, но, что еще важнее, Александра — протестантка». Дизраэли, также получивший приглашение на венчание, которое должно было состояться десятого марта в часовне Св. Георгия в Виндзорском замке, также высказал свою сдержанную и изящную похвалу. Он сказал, что «ей нет нужды улыбаться, чтобы выглядеть грациозной», и что она «весьма красива и в особенности это касается профиля и линии губ».

«Какие же шансы на то, чтобы сохранить Берти, могут быть у меня, когда все так восхищены его будущей супругой?» — спрашивала я себя. Чем меньше оставалось времени до его свадьбы, тем реже становились его визиты на Кэтрин Плэйс. Я замечала, что мысли принца все чаще заняты его невестой, даже когда он находился со мной. И все же он не раз говорил мне, что свою последнюю ночь накануне венчания он проведет со мной.

Он должен был прийти в десять часов. К этому времени я приказала накрыть стол, помня о том, как он любит вкусно поесть. Мне хотелось, чтобы эта ночь стала ночью любви и наслаждения, самой чудесной в его жизни и чтобы мы оба запомнили ее навсегда.

Когда ровно в десять часов под окном послышался стук лошадиных копыт, я послала дворецкого отворить дверь и бегом помчалась на кухню, чтобы сделать там последние распоряжения. Исполнив мое поручение, Биллингс вернулся и сообщил мне, что это прибыл курьер из Виндзорского замка, доставивший запечатанный конверт. Я нетерпеливо сломала печать и достала исписанный торопливым почерком листок.

«Милая моя,

Только что я получил письмо от Ее Величества. Она просит меня утром присутствовать на встрече с премьер-министром, на которой будут обсуждаться последние приготовления к завтрашней церемонии.

Не могу передать, как я огорчен, что мы не сможем провести с тобой эту последнюю ночь. Королева настаивает, чтобы я оставался рядом с ней до тех пор, пока мы с Александрой не предстанем перед алтарем.

Я всегда буду помнить о тебе с нежностью и благодарностью.

Всегда твой,

Берти».

Натэниэлю Ротшильду.

22 сентября 1863 г.

«Дорогой Нэтти,

Мое неожиданное письмо вызвано некоторым беспокойством о судьбе нашего друга леди Пэлроуз. Мне стало известно, что уже довольно давно никто не видел ее и ничего о ней не слышал. Мои люди расспросили прислугу в ее доме на Кэтрин Плэйс, но там тоже никто ничего не знает.

Думаю, ты еще не забыл, каким веселым собеседником и преданным другом она всегда была… Сейчас моя дорогая супруга ожидает первенца и не выходит за пределы дворца Мальборо. Так что я нынче веду не слишком веселую жизнь. Прошу тебя, окажи мне услугу и разузнай, куда подевалась Дара.

Берти.

Принцу Уэльскому.

30 сентября 1863 г.

«Мой дорогой друг,

Я приложил все силы к тому, чтобы выяснить, где теперь находится леди Пэлроуз, но вынужден с сожалением сообщить, что узнал очень немного.

Использовав свои связи в финансовых кругах, я встретился с управляющим ее банком. Как ты, вероятно, знаешь, банки избегают разглашать какую бы то ни было информацию о своих клиентах. Все же он рассказал мне, что примерно в середине лета он получил от леди Пэлроуз письмо с новозеландской маркой, в котором она просила его перевести несколько тысяч фунтов на ее счет в Оклендском банке. Если мне удастся узнать обо всем этом что-то новое, можешь быть уверен, что я немедленно поставлю тебя в известность.

При сем остаюсь твоим вечно преданным другом,

Нэтти».