Огромный беркут на вершине высокой скалы расправил могучие – в размахе на полторы сажени – крылья, готовясь к полету, и обозрел свои охотничьи владения. От голого вздыбившегося камня под ним они простирались вниз по склону сопки, настолько крутому, что на нем не удерживались большие деревья – только густо переплелись кедровый стланик, лимонник, бузина и жимолость, укутав толстым пологом основание скалы.

Этот полог надежно скрывал разную пернатую и шерстистую мелочь, и потому беркут здесь не охотился. Не пользовался он и летающей и бегающей дичью из таежного чернолесья, захватившего менее крутые склоны сопки: среди елей и пихт ему просто негде было развернуться. Его угодья были ниже, там, где тайга постепенно переходила в степную широкую долину, усеянную пятнами березово-осиновых и черемушно-ольховых колков, и где в изобилии водились зайцы, тарбаганы, лисы-корсаки, фазаны и дрофы и прочая живность, пригодная для пищи.

Но сегодня беркуту хотелось поймать и принести что-то особенное в семейное гнездо, сооруженное правее и ниже на недоступном никакому зверю карнизе; там его самка впервые села высиживать птенцов.

Склонив голову набок, беркут посмотрел на гнездо, встретился взглядом с самкой, моргнул, и одновременный их клекот просыпался эхом в кедровый стланик.

Пора!

Беркут снова распахнул свои широкие крылья, на которых только прошлой осенью исчезли белые пятна – знак неопытной и беззаботной молодости, теперь он стал зрелым орлом, – оттолкнулся от камня и легко набрал высоту. Ему хватило всего двух взмахов – крылья поймали теплые потоки воздуха, идущие из долины, и понесли гордую птицу по восходящей спирали – над просторной землей, на которой светлыми, блескучими извилистыми лентами сливались две реки, давая начало новой – полноводной, дышащей весенним холодом. Дыхание ее было таким мощным, что струи его достигали высоты парения беркута и заставляли трепетать, выравнивая полет, большие перья полукруглого хвоста.

Острые глаза беркута схватывали любое движение на земле и на воде. Они видели караваны лодок и плотов на обеих сливающихся реках, а на той, что справа, – попыхивающий дымком пароходик. На плотах и больших лодках – горы грузов, палатки, животные – лошади, коровы и козы в загонах-загородках – и, конечно, люди, занятые утренними делами. Кто-то умывался, стоя на коленях на краю плота, кто-то готовил еду на очажках, кто-то что-то мастерил…

Все это беркуту было непонятно и не стоило внимания. Но вот его глаза уловили на одном плоту нечто более привлекательное: бородатый человек вынес из палатки большой кусок мяса, положил его на колоду и начал топором рубить на куски. Беркут наполовину сложил крылья, оттянул их назад и ринулся вниз с нарастающей скоростью. Как вихрь налетел на человека – тот от неожиданности уронил топор и упал на спину. Беркут схватил мясо – широко расставленные когти зацепили все куски – и взмыл в воздух.

Всецело устремленный к своему гнезду, он не увидел, как упавший острый топор перерубил смоленый канат, связывающий плот, и бревна начали расползаться. Быстрое течение раздвигало их еще сильнее. Лопались одна за одной другие связки, трещали прибитые к бревнам доски, выдирались железные скобы, падали в воду люди и грузы…

Николай Николаевич Муравьев, генерал-губернатор Восточной Сибири, очнулся от сна, лежал с раскрытыми глазами и все еще видел реку, плоты, лодки, суматоху людей и себя, сбрасывающего мундир, прежде чем прыгнуть в ледяную воду – спасать людей…

Черт побери, опять этот сон! Он уже видел его не однажды. Каждый раз немного по-другому, но в целом – одно и то же. Куда, в какое будущее заглядывает его неспокойная душа? В том, что это – будущее, он нисколько не сомневался. Глазами беркута он увидел место слияния Шилки и Аргуни, начало могучего Амура; караваны лодок и плотов – это сплавы, как он их себе представляет; он даже узнал того, кто рубил мясо, – Степан Шлык. Тот самый столяр из Тулы, который с сыном Григорием пошел в Сибирь за интересным делом, а теперь они вместе ищут девушку-каторжанку, приглянувшуюся Гриньке.

Тут мысли Николая Николаевича расслоились на две, и каждая пошла своей дорогой, почти не мешая другой.

В первой он по-прежнему думал об увиденном. Ну почему, почему это снится?! Кто этот беркут, укравший мясо и устроивший крушение? И вообще – так ли все будет, или это иносказание, вызванное его непреходящими мыслями об Амуре? Если да, то о чем оно говорит?..

Во второй – устыдился своей забывчивости: вот ведь пообещал простым хорошим людям помочь отыскать эту самую девушку… как ее?.. да, Танюху, Татьяну Телегину, а руки не дошли. И с девушкой знаком (еще бы не знаком – в прошлом году спасла его если не от смерти, то уж точно от тяжелой раны), и где Шлыки обретаются – знает, а вот сделать ничего не сделал. И некогда было, и, по-честному, не знал, чем Татьяне помочь: Омская судебная палата на его письмо по пересмотру ее дела даже не откликнулась.

Рядом пошевелилась и глубоко вздохнула во сне Катрин. Катюша… Катенька… Бедная, как она устала от их бесконечного путешествия! Хотя – бодрится, весела и оживлена как никогда: за месяц ожидания ледостава на Лене познакомилась чуть ли не со всем женским обществом Якутска и организовала целых четыре виолончельных концерта в сопровождении фортепьяно, сегодня вечером как раз был четвертый… Муравьев с нежностью посмотрел на жену – ее тонкий профиль обрисовывался лунным светом, льющимся в окно маленькой спальни, – поправил одеяло на чудной обнаженной груди. Катрин и здесь не отменяла правила, установленного ею после свадьбы, – спать всегда вместе безо всяких там ночных рубашек. Он не знал, откуда оно взялось, столь удивительное для русского человека правило, да, собственно, никогда и не задавался этим вопросом, – просто принял новинку с тихим восторгом и потом не раз убеждался, какую замечательную роль она играет в их с Катюшей любовных отношениях.

Вот и сейчас – только подумал, и сразу же возникло желание, казалось, все внутри пришло в движение, и захотелось разбудить любимую ласковыми поглаживаниями и легкими поцелуями – а она откликнется мгновенно, он в этом нисколько не сомневался, – но он тут же устыдился своего эгоизма: она же была такая усталая после выступления!

Он грустно усмехнулся, вспомнив эти концерты.

За неимением общественного помещения, их давали в канцелярии областного правления, в двух смежных комнатах. В крохотном кабинете областного начальника располагались с инструментами исполнительницы, в соседней, чуть побольше, размещались слушатели – всего человек двадцать – двадцать пять, но и те битком. Теснотища, духота, но les musiciennes были великолепны – Элиза показала истинное мастерство, Катрин за фортепьяно старалась изо всех сил, – да и публика им соответствовала: чиновники, городовые казаки, купцы, и не только русские, но и якуты, слушали, как завороженные, и потом бурно выражали свои чувства. Но больше всех, как заметил генерал-губернатор, восторгались молодые офицеры «Байкала» во главе со своим командиром, Геннадием Ивановичем Невельским, которые как раз накануне прибыли в Якутск. Они задержались в Охотске, сдавая свой транспорт и подготавливая отчет об открытиях, сделанных в Амурском лимане, для начальника Главного морского штаба светлейшего князя Меншикова, да и путь до Якутска одолели не за семнадцать дней, как генерал-губернатор со своим штабом, а за четыре недели. Они после каждого музыкального опуса хлопали так, что со стены даже посыпалась штукатурка.

По окончании первого концерта старшина купеческого сообщества Платон Колесов и молодые якутские купцы братья Захаровы пригласили почетных гостей города на ужин.

– Ваше превосходительство, – обратился Колесов к Муравьеву, стоявшему с женой и Элизой Христиани в окружении офицеров, – нам известно, что вы не приветствуете и даже отвергаете обеды и ужины в вашу честь, но этот наше сообщество устраивает по случаю редкостного в Ленском крае музыкального праздника, да еще с участием иностранной артистки. Не откажите, ваше превосходительство и не гневайтесь – мы от чистого сердца.

Муравьев с невозмутимым лицом выслушал речь седовласого скуластого и узкоглазого негоцианта в аккуратной, английского сукна с черной бархатной отделкой, поддевке и неожиданно улыбнулся, слегка встопорщив рыжеватые усы:

– А вы знаете, милейший, не откажу. По случаю праздника не только можно, а и нужно. Вряд ли когда в Якутске был такой концерт.

– Не было, ваше превосходительство, – дружно ответили три брата Захаровы – Константин, Тихон и Федор, а старший, которого уже называли Петр Илларионович, добавил: – Только жаль, много страждущих осталось без праздника.

– А мы повторим концерт, – сказала вдруг Екатерина Николаевна. – Правда, Элиза?

– Да, да, – закивала Христиани. – Повторьим. Спасьибо!

– Спасибо вам! – с чувством сказал Петр Илларионович и зааплодировал. Все присутствующие – а никто из слушателей не ушел – подхватили аплодисменты. Они бы, наверное, длились еще долго, но генерал-губернатор поднял руку и остановил излияния.

– Достаточно, господа, – он снова улыбнулся, заранее намекая на несерьезность своих слов, – а то наши les musiciennes загордятся пуще меры и придется их спускать с небес на землю.

Екатерина Николаевна первая засмеялась, оценив шутку, ее деликатно поддержали. Колесов и Захаровы широкими жестами пригласили всех на выход, и вскоре участники концерта почти в полном составе (по разным причинам отстали несколько человек) переместились на второй этаж каменного магазина Платона Колесова, где было подготовлено застолье.

После первых благодарственных тостов начальник Якутской области Волынов обратился к генерал-губернатору с прочувствованной речью. Рассказав о более чем двухсотлетней истории первого русского города на севере Восточной Сибири, он обратил внимание главноначальствующего в крае на более чем бедственное положение якутского острога, от которого остались лишь часть стены и одна проездная башня.

– Великой державы не может быть без великой истории, – говорил Петр Игнатьевич, поворотившись всем корпусом налево, где во главе длинного стола сидели Муравьевы, Христиани и капитан-лейтенант Невельской (сердечный друг виолончелистки Вагранов счел неуместным садиться рядом с Элизой и нашел место среди морских офицеров). Бокал с шампанским, который он держал в приподнятой правой руке, явно его стеснял, не позволял наполнить речь необходимой силой и выразительностью, а ему этого очень хотелось. – Якутский острог – говорил он, – еще живой памятник нашей истории, и его обязательно надо сохранить для потомков, а еще лучше – восстановить, хотя бы частично…

Видел Николай Николаевич этот острог, вернее, то, что от него осталось. Башня, конечно, впечатляла. Где-то четыре на четыре сажени, рубленная «в лапу», шатровая крыша со сторожевой площадкой наверху, – вид грандиозный, особенно вблизи. Правда, вызывали недоумение выступающие над проездом на две противоположные стороны навесные часовни – для чего они? Если там прятались охранявшие въезд казаки-стрелки – это понятно, а вот представить в них молящихся – сложновато.

Волынов закончил здравицей в честь замечательных исполнительниц бессмертной музыки, которые, без сомнения, оставят свой след в истории города, чем заслужил долгие аплодисменты. После чего все выпили, Волынов сел и выжидательно посмотрел на Муравьева: что, мол, скажете, ваше превосходительство?

Не собирался Николай Николаевич говорить, но – ничего не поделаешь, придется. Он взглянул на Екатерину Николаевну, увидел в ее глазах всегдашнюю поддержку и встал. Гомон за столом, начавшийся было после первой рюмки, моментально стих.

– Дамы и господа, – сказал Муравьев, глядя, словно вдаль, в пространство над столом, – мне нечего сказать о концерте, кроме того, что прошел он в ужасных условиях как для исполнительниц, так и для слушателей. А потому обращаюсь к представителям торгово-промышленного сословия: пустите, господа, шапку по кругу и постройте в Якутске хорошее здание Общественного собрания, где и вам можно было бы встречаться после трудов праведных, и артистам заезжим давать концерты или представления. Придет время, и наладится пароходное сообщение по Лене и другим рекам нашего необъятного края – и торговля веселей пойдет, и промышленность будет расти, и артисты сюда поедут с охотой. Тогда и деньги найдутся для восстановления острога, а пока, Петр Игнатьевич, не обессудьте. Сохранять сохраняйте, на это средств много не требуется, можно где-то и сэкономить, а восстанавливать предоставим потомкам. Если они будут не дураки, на что я очень надеюсь, то сделают все в лучшем виде.

…Вспомнив эту речь, Муравьев поморщился, недовольный своей излишней склонностью к пафосу – уж сколько раз корил себя за это, а все неймется, – закинул левую руку за голову и задумался. Глаза привыкли к голубому полумраку, созданному в спальне ровным светом луны, даже то, что, казалось бы, скрывалось в тени, обрисовывалось четкими линиями, ни во что не надо было вглядываться, и это настраивало на меланхолические размышления.

Да-а, потомки… Какими-то они будут, оценят ли в полной мере труды во благо Отечества своих предков, да вот хоть Геннадия Ивановича Невельского со товарищи, приумножат их или, напротив, профукают ни за хрен собачий? Добро-то, оно ведь наживается трудно – мозолями, потом и кровью, а по ветру развеивается в одночасье – р-раз, и нету его, а потом ищи-свищи!

Геннадий Иванович… Геннадий Иванович… А ведь на него теперь канцлерская псарня спустит всех собак: ну как же, посмел нарушить высочайше утвержденные инструкции! А это, при умелой подаче обстоятельств, грозит разжалованием, если не чем похуже. Надо немедленно писать императору правду и обязательно использовать придумку Миши Корсакова насчет левого берега Амура. Как там было в решении Амурского комитета? Муравьев помнил почти дословно: «…желательно, чтобы левый берег устья Амура и находящаяся против него часть Сахалина не были заняты никакою постороннею державою…» Невельской все выполнил в точности, и государь должен об этом знать, прежде чем канцлер граф Нессельроде вывернет сведения в свою пользу. Поэтому Геннадия Ивановича с его офицерами следует немного придержать в Иркутске, а Мишу Корсакова, наоборот, с письмами и отчетами отправить вперед, в Петербург, как можно скорее. Аллюр три креста!

…Катрин разбудил свет из соседней комнаты. Несильный, от двухсвечового шандала, он, тем не менее, не давал снова заснуть. Она встала, выглянула из-за дверной портьеры, нет ли кого постороннего, и, не прикрывая наготы, неслышно подошла сзади к задумавшемуся в кресле мужу. Он сидел, откинувшись на спинку, голые ноги выглядывали из распахнувшегося халата. На столе перед ним стоял раскрытый походный письменный прибор – чернильница-непроливайка, песочница, ручка-вставочка со стальным пером – и лежало недописанное письмо.

Катрин взглянула на ходики – ужас, пять часов утра! Она уже хотела так же неслышно вернуться в спальню: привыкла не мешать мужу работать, а часто и помогала, составляя бумаги под его диктовку, – как вдруг Николя развернулся, ловко ухватил ее за талию, и Катрин в мгновение ока очутилась у него на коленях, а их губы соединились как бы сами собой.

– Как ты догадался, что я тут стою? – оторвавшись, почему-то шепотом спросила она.

– Я думал о тебе, – тоже шепотом откликнулся он. – В три часа проснулся – сон опять увидел про сплав, а ты рядом, раскрылась – такая желанная!

– Ну и пришел бы ко мне. Ты же знаешь – я всегда тебе рада.

– Жаль было твой сон нарушать. Вот встал и взялся за письма…

– И все желание пропало, – грустно произнесла Катрин.

– Ошибаешься, – озорно блеснул глазами Николя. – Оно у меня никогда не пропадает.

– Так что же ты медлишь?!

В ожидании прочного льда на Лене Муравьев и Невельской почти все свободное время проводили в беседах. Вернее сказать, Невельской выкраивал время для этих встреч, потому что у него было очень много работы по подготовке материалов экспедиции к представлению в Главный морской штаб, да еще и доклад хотел сделать для Императорского Географического общества, Муравьев же не спеша знакомился с управлением Якутской областью, изучал местные промыслы, принимал жалобы – а их было немало, главным образом, на неправедный пушной торг, который захватили несколько торговых домов. Разговор с купцами по этому поводу прошел весьма жестко, а когда тот же Платон Колесов намекнул про законы гостеприимства, генерал пришел в ярость.

– Меня, уважаемый, обедами и ужинами не купить! – рявкнул он так, что все присутствующие заметно сжались. – Несправедливости и беспредельщины в отношении к беззащитным не потерплю ни от кого, даже от друга и родственника. Так что извольте исправляться и впредь подобного не допускать. Иначе… – Муравьев не договорил, но все и так поняли, чем может обернуться неисполнение.

В меру своих сил и умений трудились адъютанты, Вагранов и Енгалычев. Генерал поручил им обследовать службу и быт местных казаков; урядник Аникей Черных с товарищами тоже не остались в стороне.

Доктор Штубендорф с утра до вечера вел прием больных в городской лечебнице; в гостиничку, куда определили офицеров, возвращался усталый, голодный, но – довольный. За время путешествия он соскучился по своей работе, которую любил до самозабвения.

Екатерина Николаевна и Элиза поначалу репетировали, но потом Элиза напросилась к Ивану Васильевичу – хотела своими глазами увидеть, как живут казачьи семьи. Ей это было тем более интересно, что службу здесь несли не только русские, но и якуты, и тунгусы, и довольно много было смешанных семей. Вагранов, конечно, с радостью включил ее в свою маленькую группу. Его musicienne оказалась на удивление дотошной: что ни возьми – повинности ли казаков, права ли, снабжение продуктами и оружием или обучение детей, – во всем старалась докопаться до возможных глубин и самой сути.

Екатерина Николаевна поскучала пару дней и присоединилась к подруге.

В общем, все оказались при делах, чему Николай Николаевич был весьма рад. Он сам не терпел праздности и другим не позволял. Исключение мог делать только женщинам, но Екатерина Николаевна не желала, чтобы ей оказывали снисхождение и давали поблажки. Она стремилась во всем соответствовать мужу, что, между прочим, весьма понравилось Невельскому, который однажды в разговоре с Муравьевым даже выразился в том духе, что очень желал бы иметь супругу, похожую на Екатерину Николаевну.

– За чем же дело стало? – засмеялся Николай Николаевич. – Есть у нас в Иркутске такая девица на выданье, племянница губернатора Владимира Николаевича Зарина. Тоже, кстати, Катенька, Екатерина Ивановна. Вот-вот семнадцать стукнет. Вам в самый раз.

– Да я для нее уже старый, – сконфузился Невельской. – Двадцать лет разницы…

– Ерунда, дорогой мой, сущая ерунда! Вы для нее будете един в двух лицах – и муж любимый, и отец родимый. А это необыкновенно приятно – по себе знаю. Так что, приедем в Иркутск, на первом же обеде вас и познакомим.

Разговор этот случился как бы между прочим; ни тот, ни другой из собеседников даже не предполагали, что именно этот момент изменит как судьбу Геннадия Ивановича, так и грядущие их отношения друг с другом.

Но это еще только будет, а пока что два мужественных офицера, не раз показавших отвагу и стойкость, – один в сражениях с врагом, другой в схватках со стихией, два смелых первопроходца – и по духу, и по делам, наконец, просто два честных, благородных, абсолютно бескорыстных человека сидели за вечерним чаем с рюмочкой коньяку и трубочкой хорошего табака и беседовали о делах насущных.

– Вы, Геннадий Иванович, не раз бывали в Англии – что вы можете сказать об англичанах?

– Об англичанах? – Невельской отхлебнул чаю, затянулся трубкой и пустил колечко дыма, которое, почти не расползаясь, воспарило к потолку. Проследил за ним и только тогда ответил: – Вот мы с вами пьем английский чай, курим английский табак, а ведь ни то, ни другое в Англии не выращивают. И чай, и табак они берут в своих колониях, которые открывали искатели приключений, а прибирали к рукам предприимчивые дельцы. Вот в этом, по-моему, суть их народа – в сочетании авантюризма и сугубого прагматизма.

– Пожалуй, я с вами соглашусь, – задумчиво сказал Муравьев. – И ведь именно это сочетание может подвигнуть их на крайне опасную для России операцию – захват Авачинской бухты. Для России это была бы невосполнимая потеря! А в столице некоторые знатоки, – последнее слово Муравьев произнес с неприкрытой издевкой, – вполне могут посчитать: ну и пусть, мол, захватывают – понадобится, мы ее потом с суши освободим. А того не сообразят, что, пока мы будем двигать туда войска по суше, захватчики так укрепятся, что их ничем будет не выковырять оттуда даже за десяток лет.

– Да, по суше, наверное, надобно не меньше года для доставки войск от Иркутска до Петропавловска, – сказал Невельской, попыхивая ароматным дымком.

– Какое там не меньше года, Геннадий Иванович! – с неожиданной обидой воскликнул Муравьев. Невельскому показалось, что генерала задело его спокойствие. – Три лета для солдат и три зимы для артиллерии. И по тысяче рублей на человека – если не больше – на пропитание и прочие расходы! А англичане все, что нужно для обороны, завезут морем за несколько недель из Индии или Гонконга. И базу для флота оборудуют – за милую душу: там для этого все условия имеются. – Муравьеву уже не сиделось. Он вскочил и заходил кругами по маленькой комнате. Невельской молчал, думал, следя глазами за метаниями генерала. – Я все больше убеждаюсь, Геннадий Иванович, что надо как можно быстрее укреплять Петропавловский порт, перенести туда Охотский, и, пока не решен вопрос с Амуром, для обустройства сухопутной дороги от Якутска до Аяна создавать вдоль нее земледельческие поселения.

– Аян, Аян! – с нескрываемым раздражением вдруг воскликнул Невельской. – Вот перенесли порт из Охотска в Аян, теперь дорогу надо туда обустраивать, а какая особая разница между Охотском и Аяном? Да никакой! И тот, и другой для нормальной стоянки кораблей непригодны! Я вообще подозреваю, что Завойко затеял эту историю с Аяном из чисто личного интереса.

– Какого? – поднял руку Муравьев, останавливая напор капитан-лейтенанта. И остановился сам, сел за столик. – В чем, по-вашему, его личный интерес?

Генерала насторожила горячность Невельского: в ней он увидел обычную человеческую ревность: ну как же, Завойко всего-то на год старше, а уже капитан первого ранга, утвердят губернатором Камчатки – станет контр-адмиралом. И последующие слова Геннадия Ивановича только подтвердили его предположение.

– В Охотске он был всего лишь лейтенантом, а, основав новый порт, сразу пошел вверх…

– Извините, Геннадий Иванович, но вы понимаете, что значит – основать новый порт? Вы ведь были в Аяне, видели целую улицу добротных домов, портовые постройки, а ведь пять лет назад там ничего не было. Ничегошеньки! Все сделал Василий Степанович, своими руками, своей командой! Мало того, что своими руками – так и своими средствами, найдя на месте и строевой лес, и глину для кирпичей. Представляете?! Рамы, двери и даже мебель начальник фактории делал сам. И кирпичи выжигал! И жену свою, беременную и с малыми детьми, не побоялся перевезти на голое место. А почему? Да потому, что был уверен в своих силах, в своих способностях! Они приехали в палатки, а к осени уже были жилые дома! И ни копейки средств на это не истратил, за исключением железа и стекла, привезенных из Америки.

Наступила пауза. Николай Николаевич устал от своей возбужденной речи, а Геннадий Иванович раздраженно курил и молчал.

Муравьев вспомнил свое посещение дома Завойко. Рубленный из лиственничных бревен, с высоким крыльцом (чтобы зимой не приходилось прокапываться сквозь сугробы) под коньковым навесом, он был пятым в ряду на улице, уходящей в долину между двух гор. Первый дом занимала контора отделения Российско-Американской компании, второй, значительно больший, – команда, третий – служащие Компании, четвертый – доктор со своим приемным покоем. За домом Завойко стояли жилище священника и церковь.

Василий Степанович, прибывший в Аян из Петропавловска сразу же после прихода туда Невельского, пригласил к себе на обед генерал-губернатора и офицеров транспорта «Байкал». В небольшой уютной гостиной их встретила жена Завойко, Юлия Егоровна, молодая миловидная улыбчивая женщина в окружении детей. Три старших мальчика – семилетний Жора, пятилетний Степа и приемный сын Костя Криницкий (его отец, охотский доктор, пропал без вести, объезжая окрестности, а мать убили арестанты) – сразу же прилепились к морякам, двухлетняя Маша пряталась за юбку матери, а годовалая Катюшка спала на руках бородатого матроса Кирилы, который уже восемь лет служил в семье Завойко «нянем» и стал для них незаменимым и вообще родным человеком.

Обед был скромным, но довольно-таки изобильным: закуски из черемши и щавеля с вареной картошкой, морковью и мелко порезанной олениной, заправленные постным маслом и сметаной, густой суп из красной рыбы, жареная медвежатина, опять же с картошкой, черничные пироги и чай.

– Откуда здесь картофель и овощи? – удивился Муравьев. – И это чудо – сметана?!

– Свои, Николай Николаевич, – улыбнулся Завойко и посмотрел на зардевшуюся жену. – У нас тут у всех и огороды, и коровы есть. Юлия Егоровна с детьми этим занимается.

И сказал это с такой откровенной любовью к жене, что Муравьев, до того оценивший лишь его деловую хватку, вдруг почувствовал в нем родственную душу и порадовался, что не ошибся в выборе кандидата на пост камчатского губернатора.

– Не верьте ему, Николай Николаевич, – сказала Юлия Егоровна. – Это он сам всем успевает заниматься. А я больше по дому да с детьми.

С детьми, завистливо вздохнул про себя генерал и только теперь внимательнее пригляделся к хозяйке дома. Урожденная баронесса фон Врангель, дочь доктора права, вышла замуж за тридцатилетнего моряка и отправилась с ним на Охотское море. Ну, ладно, была бы старой девой, ну, ладно, пошла бы за богатого или получившего большой чин – так нет же, сама – юная красавица, а муж – семь лет в лейтенантах и только через четыре года жизни в Охотске станет капитан-лейтенантом. Кто для нее был примером? Жены декабристов? А может быть – и это скорее всего, – родная тетушка Елизавета, поехавшая в двадцать лет аж в Русскую Америку со своим мужем Фердинандом Петровичем Врангелем, главным правителем этой самой Америки. А сколько других, безвестных женщин, безропотно разделяют судьбу мужей, офицеров и чиновников, выполняющих свой долг перед Отечеством в диких, неизведанных землях! И судьба эта бывает много жесточе судеб декабристок.

Странно, подумал Муравьев, что владыко Иннокентий назвал лишь Марию Прончищеву женщиной, последовавшей за мужем в его подвижничестве. Ведь рядом с ним пятнадцать лет была на Уналашке его собственная супруга с детьми, делила тяготы апостольской жизни, все его радости и печали. Или он считает это повседневное самопожертвование самым обычным, не стоящим особого внимания явлением? Если так, то согласиться с ним невозможно!

А еще Николай Николаевич увидел в доме Завойко на специальной полочке награды Василия Степановича – четыре ордена и серебряную медаль, – узнал, что первый орден – Святой Анны III степени с бантом – он получил в пятнадцать лет за участие в Наваринской битве, где, будучи мичманом, командовал четырьмя корабельными орудиями. Узнал и с запоздалым стыдом вспомнил свое самоуверенное заявление в беседе с тем же Иннокентием – о том, что только он, Муравьев, да еще Вагранов – люди военные и разумеют, где надо ставить батареи, а все другие пороха не нюхали.

Это тебе щелчок по носу, генерал, усмехнулся он про себя, не занимайся бахвальством.

– Вы, наверное, уже написали об этом в Петербург? – неожиданно угрюмо спросил Невельской, и Муравьев очнулся от воспоминаний.

– О чем, Геннадий Иванович?

– Да об этом треклятом Аяне!

– Написал, – медленно, словно нащупывая причину странного скачка настроения собеседника, сказал он. – Миша Корсаков увез две докладные записки. – Генерал разлил коньяк и сделал из своей рюмочки маленький глоток, жестом пригласив Невельского присоединиться, но тот не поддержал его. – Вас что-то встревожило?

– Вы меня простите, Николай Николаевич, но моряки – народ прямой, и я лавировать, перекладывать галсы не буду…

– Так-так, интересно, – протянул Муравьев. – Вы не согласны со мной?

– Насчет Завойко я, конечно, не прав – погорячился, взревновал… Самому неприятно… А вот в отношении Аяна как такового, уж не обессудьте, не согласен.

– И в чем же, соблаговолите ответить? – Генерал даже не пытался скрыть сарказма, но Невельской, казалось, его не заметил.

– Понимаете, дорогой Николай Николаевич, мы уже почти двести лет владеем Камчаткой и могли убедиться, насколько надежно она изолирована от Сибири – тундра, тайга, горы, полная безлюдность и никаких дорог! Считать дорогой нынешний Охотский тракт, как и будущий Аянский, положительно невозможно. Не случайно еще сто лет назад появился проект снабжения Камчатки и Охотска по Амуру и даже был создан секретный Нерчинский комитет для организации сплава по Амуру.

– Вот как? – удивился Муравьев. – Значит, мы не первые? Не знал, не знал…

– Да люди были не глупее нас. И Петр Великий, и Екатерина-матушка на эту реку поглядывали.

– А чего же со сплавом не получилось?

– Да бежал из Нерчинска один каторжанин, видимо, что-то знал и выдал китайцам. Те пригрозили прекращением торговли, вот Сенат и отступил. Но эти прошедшие сто лет показали, что земледелие на Камчатке не снабжает даже то ничтожное население, что имеется в Петропавловске. А это значит, что в случае достаточно продолжительной войны с той же Англией Петропавловский порт долгой осады не выдержит. Даже если мы успеем его укрепить. Для его поддержки нужна сильная эскадра кораблей, которой у нас там еще долго не будет. Перегонять ее из Кронштадта, чтобы держать здесь на голодном пайке, смысла нет.

Муравьев слушал внимательно, не перебивая, и только пальцы, крутившие пустую рюмку, выказывали его внутреннее напряжение. Геннадий Иванович четко осознавал, что вставать поперек уже сложившегося решения весьма и весьма опасно, но остановиться не мог – честь и совесть не позволяли.

– Поэтому затраты, – продолжил он, упрямо наклонив голову, – которые понесет казна вследствие переноса Охотского порта в Петропавловск, а также укрепления последнего и обустройства тракта от Якутска до моря будут, на мой взгляд, бесполезными. Они не дадут нужного результата.

– И что же, по-вашему, следует делать? – Генерал выделил это «по-вашему», но Невельской был нацелен на то, чтобы высказаться до конца, и не обращал внимания на такие мелочи.

– Наши открытия показывают, что Амур с притоками и Забайкалье есть единое целое, и это целое связано с морем. И, если найдется смышленый и смелый наглец и проникнет в устье Амура, этот край легко станет его добычей. Вы, кстати, об этом сами говорили, и неоднократно. Поэтому наиважнейшей задачей должно быть немедленное занятие устья Амура, а затем, постепенно, и всего нижнеамурского края, а также, в первую очередь, поиск подходящей бухты вплоть до корейского побережья – для учреждения там российского порта. Такая бухта наверняка найдется, и, думаю, не одна. Вот хотя бы та же Де Кастри, открытая Лаперузом. Такой порт может снабжаться круглый год, независимо от морского пути; он станет надежной базой для крупной эскадры, а может, и целого флота – представьте, хотя бы в далеком будущем, – Тихоокеанского флота России! Но даже незначительными силами военные корабли с такой базой могут контролировать все российское побережье, поддерживая серьезное политическое значение России на Тихом океане. Кстати, в самое ближайшее время во всех более или менее подходящих для кораблей бухтах, может быть, вплоть до Кореи, надо будет устроить военные посты, чтобы у иностранцев не возникло и малейшего сомнения, что берег принадлежит России. В первую очередь, в той же бухте Де Кастри.

Невельской замолчал и, успокаиваясь, отпил коньяку.

Муравьев продолжал крутить в руках пустую рюмку и тоже молчал. Потом поставил ее на столик, достал из кожаной табакерки тонкую сигарку и прикурил ее от свечи. Затянулся, вытянув губы, пустил струю дыма и только тогда заговорил:

– М-да-а, Геннадий Иванович, задали вы мне задачку. Как генерал-губернатор я должен ежечасно печься об экономии казенных финансов, а по-вашему, выходит, что я – безответственный транжира. – Невельской дернулся – возразить, но Муравьев остановил его жестом. – Однако отозвать свои представления я не могу, да и не к чему это делать. Ваши соображения очень и очень дельные – кстати, изложите их на бумаге во всех подробностях, хочу всё спокойно обдумать, – однако же они вполне уживаются с моими. Порт в Авачинской бухте все равно нам нужен, как нужна и дорога от Якутска до моря – так что деньги будут потрачены не зря.

Глаза Муравьева затуманились:

– Знаете, прежде сложно было что-то доказывать, зато теперь, после ваших открытий, у меня, можно сказать, руки развязаны. Даже за год я что-то успею сделать, а ежели Бог даст и государь позволит – в пять-десять лет я сделаю все, что нужно для Камчатки и нашего возвращения на Амур. Вот только денег дают слишком мало, и мне надо добиться, чтобы какая-то часть добываемого у нас золота шла на эти цели. И для того же наладить свой китобойный промысел или облагать пошлиной иностранных китобоев. Тогда я смогу если не закончить, то хотя бы продолжить дело, что начинали Поярков с Хабаровым и албазинские казаки. Нам с вами, Геннадий Иванович, придется хорошенько поработать, чтобы развернуть восточное крыло нашей орлицы-России, чтобы Отечество про нас не забыло.

– Вас-то точно не забудет, – с заметной горечью усмехнулся Невельской. – А что ждет в Петербурге меня? Известно же, как государь поступает с теми, кто осмелится не подчиниться его воле…

– Не тревожьтесь, дорогой Геннадий Иванович, все будет хорошо. Я не могу поехать с вами в Петербург, чтобы лично заступиться перед кем бы то ни было – без соизволения государя мне выезд в столицу не положен. Но я уже написал о подвиге вашем и вашего экипажа во все инстанции – в первую очередь государю, затем князю Меншикову и, конечно, графу Перовскому. Отписал и графу Нессельроде – как же без него! Но если, паче чаяния, моя защита не подействует и вас начнут травить, я немедленно подам в отставку.

– Николай Николаевич, из-за какого-то капитан-лейтенанта уходить с высокого поста…

– Во-первых, Геннадий Иванович, вы – не «какой-то», таких людей в нашем Отечестве единицы, а во-вторых, я не могу служить на своем месте, если государь моему слову не доверяет.

– Почему так уж сразу – не доверяет? Он может просто посчитать, что прав Нессельроде, а не вы. Наверное, у графа есть свои аргументы, и весьма весомые?

– Разумеется, есть. Я знаю: он полагает, что нам не нужны новые земли, что надо осваивать то, что есть. И я с ним положительно согласен. Но при этом думаю, что нельзя не использовать подходящее время, чтобы вернуть России то, что было открыто русскими людьми, а потом отторгнуто под угрозой силы. Китай сейчас боится Англии и Америки и не станет ссориться с Россией из-за территорий, которые ему никогда не принадлежали. Я надеюсь, государь оценит этот политический момент и поддержит нас с вами, а не канцлера, который непонятно почему панически боится Китая.

В шандале, потрескивая, горели свечи, испуская сладковатый аромат воска, его не мог перебить даже табачный дым. В соседней комнате, спальне, куда давно уже удалилась Екатерина Николаевна, было тихо – из-за плотно прикрытой двери не доносилось ни звука. Тишина царила и в другой половине губернаторского дома, который был спешно выстроен к возвращению генерала из Камчатки, – там разместились Элиза с Ваграновым, и они тоже, по-видимому, уже спали.

Муравьев, привстав, взял пузатую бутылку темного стекла и наполнил опустевшие рюмочки. Густым янтарем просверкнула струйка в колыхнувшемся пламени свечей.

– Позвольте? – Невельской принял бутылку из рук Муравьева, провел пальцами по выпуклой надписи на стекле – «Courvoisier», рассмотрел этикетку. – «Napoleon Fine Champagne». – Поистине, «тонкий, изящный». Чудо, а не напиток! Как он оказался в этом медвежьем углу?

– Это подарок одного славного человека, бывшего офицера, Андре Леграна. Подарил мне на дорогу две бутылки. Одну мы распили со святителем Иннокентием в Петропавловске, а вторую я предусмотрительно оставил тут на хранение. Вот и пригодилась. Легран говорил, что «Курвуазье» – новый коньячный дом, ему еще нет десяти лет, а он уже успешно конкурирует со старыми домами.

– Превосходный коньяк! – подтвердил Невельской, отставляя бутылку. – А вот скажите мне, уважаемый Николай Николаевич, Франция вас не пугает? Она ведь тоже за колониями охотится, и я уверен, что на камчатские берега заглядывается. По крайней мере, китобои французские в наших морях – не редкость.

– Францию со счетов сбрасывать нельзя – это точно, – согласился Муравьев. – Но у них есть естественный противник – Англия, которая многие французские колонии прибрала к рукам. И, пока они грызутся, нам можно Франции не опасаться.

– Я опасаюсь всякого, кто может войти в Амур и поставить в устье свой флаг, – проворчал Невельской. – Мы обязаны это сделать раньше всех, пока сведения о нашем открытии остаются тайной для Европы и Америки.

– Я строго-настрого наказал Корсакову никому постороннему не рассказывать.

– А вы думаете, официальные люди в столице умеют и хотят хранить тайны? Я в этом оч-чень сомневаюсь!

Королева Великобритании и Ирландии Виктория пригласила министра иностранных дел Генри Джона Темпла, третьего виконта Пальмерстона, на приватную беседу в Букингемский дворец. Поскольку беседа носила частный характер, лорд Пальмерстон не счел нужным извещать об этом премьер-министра лорда Джона Рассела, хотя, по-честному, отлично понимал, что эта встреча – одно из звеньев ползучей реставрации абсолютизма, проводимой в последние годы королевой, недовольной тем, что парламент ощутимо ограничивает ее права монарха.

Впрочем, он столь же отчетливо сознавал, что истинным инициатором этой попытки возвращения во времена Тюдоров был супруг королевы и отец ее уже шести детей герцог Саксен-Кобург-Готский Альберт. После бракосочетания его стали называть принцем-супругом, но Виктории хотелось выполнить тайное желание горячо любимого и, надо сказать, весьма образованного и умного мужа – она мечтала его короновать. Однако большой друг и первый премьер юной королевы, Уильям Лэм, второй виконт Мельбурн, отсоветовал ей излишне возбуждать палату общин парламента, обойти которую в этом вопросе было невозможно.

– Наша нижняя палата, ваше величество, – сказал он в одну из традиционных субботних встреч тет-а-тет, – может возводить короля на престол, но может и низвергать с него. И она дорожит этой возможностью, как девушка своей невинностью: стоит один раз уступить – и репутация будет подорвана навсегда.

Королева покорно склонила голову, но не сдалась. Всегда внимательная к советам принца-супруга, она повела подкоп под парламент, как говорится, тихой сапой. И приватная встреча с министром иностранных дел была одной из ячеек этого подкопа.

Немногословный слуга в ливрее проводил сэра Генри в рабочий кабинет ее величества окольным путем. Проходя по роскошно отделанным апартаментам, лорд видел через дверные проемы, что в других помещениях царит беспорядок: в Букингемском дворце полным ходом шла реконструкция (она уже почти десять лет идет полным ходом, иронически подумал Пальмерстон), которой руководил архитектор Томас Кьюбитт, параллельно занимавшийся строительством Осборн-хауса, летней резиденции королевы на острове Уайт. Может, потому все и затянулось, что мистер Кьюбитт взвалил на себя слишком тяжкую ношу. А вот у нас получается, не без самодовольства отметил сэр Генри. Он имел в виду, конечно, две войны, которые Великобритания провела практически одновременно: четырехлетнюю в Афганистане и двухлетнюю, которую назвали «опиумной», в Китае. И это, не считая колониальных в Нигерии и Индии. В Нигерии конца еще не видно, а вот в Индии Ост-Индская компания покончила с государством сикхов в Пенджабе (естественно, силами регулярных войск: Империя не бросает своих негоциантов на произвол судьбы) и теперь можно говорить, что эта жемчужина Востока в полную силу засияла в короне Империи.

Внешне холодный и застегнутый на все пуговицы министр иностранных дел наедине с собой и близкими людьми (нередко и с женщинами, которых он любил, несмотря на солидный возраст) мог позволить себе некоторую поэтическую выспренность. Впрочем, не эта ли скрытая поэтичность его сугубо рациональной натуры двигала им, когда он поддерживал революционные волнения в Европе, за что даже получил прозвище «Лорд-поджигатель»? Королева была этим недовольна, но коллеги-министры понимали его действия как направленные на подрыв торговых и колониалистских конкурентов Империи, а потому всецело их поддерживали. Недаром премьер-министры менялись, а сэр Генри оставался главой иностранных дел.

В общем, десятилетие Виктории прошло под знаком виктории, усмехаясь, скаламбурил Лорд-поджигатель, но тут же вздохнул. Вспомнилось, что война с афганцами, которая началась в год коронации юной принцессы, омрачилась гибелью в горах Нангархара, на пути в Джелалабад, шестнадцати тысяч британцев и индийцев, попавших в ловушку, то есть почти половины экспедиционного корпуса. Такого поражения не случалось за всю историю Империи, с тех дней, когда Джон Ди, придворный астролог великой Елизаветы, так назвал Соединенное Королевство. Правда, через восемь месяцев две дивизии, выступившие из Индии, взяли Кабул, и возмездие не миновало непокорных, но, как говорится, осадок остался. Очень неприятный осадок!

От размышлений министра оторвал осторожный стук слуги в дверь кабинета ее величества. И, словно только это и ожидалось, дверь распахнулась, выпуская в приемную целую толпу гувернеров, гувернанток, нянюшек, которые опекали не меньшее количество детей. Старшие – Виктория, Альберт Эдуард, Алиса и Альфред – шли сами, а младшие – трехлетняя Елена и полуторагодовалая Луиза восседали на руках нянек. Юные члены королевской семьи были радостно возбуждены: глазки блестели, щечки румянились, рыжеватые – в папу-немца – волосы завивались крупными кольцами. Девочки и мальчики шли парами и о чем-то перешептывались, бросая на взрослых быстрые веселые взгляды.

Пальмерстон с почтительным полупоклоном и вежливой улыбкой пропустил, посторонившись, всю эту разновозрастную ораву, которая, кажется, даже и не заметила седовласого джентльмена. Да-а, нечасто мама балует своих детей вниманием, подумал он, если устраивает им прием в рабочем кабинете, и они этому рады до смерти. Проводил их взглядом и обернулся, услышав металлические слова своего сопровождающего:

– Сэр Генри Джон Темпл, третий виконт Пальмерстон, ваше величество.

– Проси, – ответил хорошо знакомый мелодичный голос.

Пальмерстон вошел в кабинет и от порога слегка наклонил голову здороваясь. Будучи представителем партии вигов, да и по натуре не склонный к подобострастию, он считал излишним склоняться перед королевской четой.

Как он и ожидал, королева была не одна: принц Альберт, перебирая бумаги на рабочем столе, поднял голову и кивнул на приветствие министра. Королева, тридцатилетняя женщина в расцвете своей красоты, несколько тяжеловато поднялась с дивана, на котором, видимо, занималась с детьми, и, протянув правую руку, сделала навстречу лорду несколько шагов. О Боже, – подумал Пальмерстон, – да она, кажется, снова заряжена. Ай да принц, ай да немец! При такой производительности эта пара обеспечит женихами и невестами все монархии Европы, и слово Великобритании будет в этих монархиях значить очень много. За одно это можно каждый день начинать с восторженного “Боже, храни королеву!”»

– Мы пригласили вас, Пальмерстон, чтобы из первых уст услышать про обстановку в Европе. – Королева взяла лорда под руку и увлекла к дивану. Села сама и легонько хлопнула ладонью рядом, указывая сэру Генри место, которое он занял с полупоклоном. – Вы ведь нам редко и с запозданием докладываете о внешней политике правительства, а некоторые действия вообще скрываете от нас. – И она оглянулась на принца, который устроился в кресле за столом; на его холеном лице, украшенном франтоватыми усиками и пышными бакенбардами, отражалось напряженное внимание.

Интонации королевы были припудрены вроде бы легким укором, однако виконт явственно расслышал злое недовольство. Тем не менее ничего отвечать не стал, да Виктории, похоже, ответ и не требовался.

– Правда, некоторые члены парламента, – продолжила она, – уверяют меня, что нам это ни к чему. Мол, королеве достаточно выступать осенью с речью на открытии парламента, принимать высоких гостей из-за границы и наносить визиты самой. Ну и время от времени знакомиться с жизнью Англии.

– Вы забыли, дорогая, про рождественские елки, – нарочито саркастически добавил принц.

Виктория согласно кивнула, а Пальмерстон внутренне усмехнулся: уж слишком явно принц-супруг проявлял свою претензию на что-то большее, чем позволял его статус. Рождественские елки появились в Англии вместе с Альбертом: именно он завез из Германии эту праздничную традицию и теперь ежегодно зажигал свечи на королевской елке в Виндзорском дворце. Неплохо, конечно, совсем неплохо, но для коронования маловато. Впрочем, для компенсации неудовлетворенных семейных амбиций надо им что-то подкинуть.

– Ваше величество, – торжественно сказал он, – вы можете вполне законно требовать регулярного отчета о работе правительства и парламента, особенно по иностранным делам – вы же глава Соединенного Королевства, представляете его перед другими государствами. И вы можете высказывать свое мнение, к которому должны прислушиваться и премьер-министр, и спикеры обеих палат. Тем более что время вашего правления будут называть эпохой Виктории, или Виктории и Альберта, но никак не Мельбурна, Пиля или Гладстона, не говоря уже о спикерах или рядовых министрах. – Пальмерстон заметил, как при словах об эпохе зарумянились щеки принца, и понял, что попал в самую точку. Взглянув в глаза королевы, уловил их довольный блеск и продолжил: – Что же касается положения в Европе, то оно, ваше величество, сегодня стабильное. Революции всюду закончились и новых не ожидается.

– Вы так думаете? Революции быстро не кончаются. Они захлестнули даже миролюбивую и счастливую Германию. Мне прямо-таки стыдно за добрых немцев – что с ними случилось? А кто гарантирует, что зараза не перекинется на наши острова, что мы не лишимся Канады и других владений? Вон во Франции опять республика! Этот ужасный президент, племянник Наполеона…

– Вы же знаете, ваше величество, чем закончилась так называемая Великая французская революция и первая их республика? Империей Бонапарта. И сейчас республиканцы уже почти полностью изгнаны из французского парламента, а их место заняли монархисты. Президент прибирает к рукам армию и полицию. Думаю, через год-два Шарль Луи Бонапарт повторит подвиг своего дядюшки, которого, как известно, он обожает, и станет новым императором. И почем знать, – может, вашим лучшим другом. Это было бы весьма кстати. А вот что нас заботит по-настоящему, так это – Россия. Особенно, после того как ее войска подавили венгерское восстание.

– Ну и замечательно, что подавили! Русский царь показал себя смелым и решительным… Настоящий монарх!

– Это и пугает. Он всегда и везде показывает свою решительность, а его генералы и офицеры берут с него пример. Когда в тридцать седьмом году русским резидентом в Кабуле объявился поручик Виткевич, Ост-Индская компания так перепугалась за свои индийские владения, что нам пришлось начать войну с Афганистаном.

– Вы шутите, сэр Генри!

– Ничуть, ваше величество. России нужен выход к теплым морям. Она мечтает завладеть Босфором и Дарданеллами…

– Но там – Османская империя, – неожиданно подал голос принц Альберт.

– Да, ваше высочество, которая хочет вернуть Крым. Но она слабеет с каждым годом, становясь чуть ли не протекторатом России, чего мы, естественно, не можем допустить, и наша задача – подставить ей надежное плечо.

– Свое? – удивился принц. – Это как-то не в духе Лорда-поджигателя.

– Для этого нам и нужна Франция, – довольно цинично улыбнулся министр. – Вместе с ней мы подвигнем Турцию к войне за Крым, в нужный момент вступим в эту войну и легко отодвинем Россию от Тихого океана.

На красивом лице принца появилась ироническая гримаса:

– Простите, Пальмерстон. Я ослышался или в географии до сих пор происходят открытия? Я всегда считал, что Крым невероятно далек от Тихого океана.

– Эпоха великих географических открытий продолжается, ваше высочество. Буквально сегодня я получил известие из Петербурга, что некий русский, капитан-лейтенант Невельской, обследовал устье великой сибирской реки Амур, доказал его проходимость для морских кораблей и попутно открыл, что Сахалин – не полуостров, а остров. И Тихий океан от Крыма не так уж и далек. По крайней мере, в контексте интересов Великобритании.

– Благодарю вас, Пальмерстон. Я получил исчерпывающее объяснение.

Однако недоумение выразила королева.

– Дорогая, – мягко произнес принц-супруг, – сэр Генри имеет в виду, что мы, то есть Великобритания, очень много потеряем, если допустим, чтобы русские закрепились на побережье Тихого океана. Война за Крым отвлечет их силы и внимание от Амура, и у нас в том районе будут развязаны руки. Не так ли, Пальмерстон?

Министр наклонил голову, подтверждая его слова, а сам подумал, что сегодня заложил приличный камень в фундамент своего будущего премьерства. Не в пример своей супруге, принц чертовски умен, схватывает все на лету и был бы, пожалуй, неплохим королем, тем более что уже стал родоночальником новой династии – Кобург-Готской – британских королей. Однако, единственное, что ему «светит», – это король-консорт, и то вряд ли. И, пожалуй, это даже хорошо: при всем своем уме принцу не хватает дальновидности и широты взглядов.

Словно в подтверждение его мыслей принц не преминул выставить свою идею фикс:

– В первую очередь Россию следует отодвинуть от Дуная и Одера. Ослабить контакты русского царя с Австрией и германскими государствами. Отобрав ее западные пограничные земли, мы можем превратить ее в чисто азиатское государства, которое уже не будет играть существенную роль в управлении Европой. Ту роль, которую Россия не по заслугам получила после нашей общей победы над Наполеоном.

«Легко сказать “отобрать”, – подумал виконт, – так она их и отдала. Тем более после всех своих побед, которые принц не хочет признавать. Как будто что-то зависит от его признания или непризнания. А вот не допустить русских к проливам и в Восточное Средиземноморье – это в наших силах, и я жизнь положу, чтобы этого добиться».

А вслух сказал:

– Россия не хочет быть азиатским государством, хотя, действуя аккуратно на Востоке, могла бы добиться многого. Но она стремится в Европу, ей почему-то страшно хочется европейского признания, и мы, играя на этом, отрежем ей путь на Восток, а потом укажем на ее истинное место – на задворках.

– Судя по вашей осведомленности в русских делах, – сказала Виктория с улыбкой, которую многие, но не Пальмерстон, посчитали бы одобрительной, – меня не удивит, если выяснится, что вы как министр иностранных дел имеете агентов влияния в окружении русского императора.

– Разумеется, они есть, ваше величество, и вы все-таки удивитесь, если когда-нибудь узнаете, насколько высоки их посты при его дворе.

– Вы меня заинтриговали, Пальмерстон. Кто же это?

– Государственный секрет, ваше величество. Я не могу его открыть даже вам. Скажу лишь, что игра уже идет. Не так давно императором создан Амурский комитет для решения важнейших вопросов на востоке Сибири. Из этого следует, что дело будет провалено: вы же знаете, комитеты, как правило, для того и создаются, чтобы заболтать важные вопросы. Поэтому, думаю, России не удастся поставить свой флаг на Амуре.

По случайному совпадению, а может быть, по иронии провидения, именно в этот день и в это же время президент Второй Французской республики Шарль Луи Наполеон Бонапарт, подтянутый мужчина сорока с небольшим лет, в черном сюртуке и белой рубашке с белым шелковым бантом, принимал с докладом начальника разведывательного отдела «Сюртэ Женераль» виконта де Лавалье. Когда виконт вошел, президент остался сидеть за своим огромным письменным столом, читая и подписывая бумаги; он только кивнул в ответ на приветствие Лавалье и жестом указал ему на глубокое кожаное кресло по другую сторону стола.

После того как Бонапарт в декабре 1848 года занял этот кабинет, а Лавалье, активно помогавший Шарлю Луи прийти к власти, получил желанный пост начальника отдела, матерый разведчик многократно бывал тут и не переставал удивляться неиссякаемому стремлению его хозяина к самоутверждению. Циклопические стол и книжные шкафы, в которых даже книги казались невероятно большими; сверкавшая латунными кольцами армиллярная сфера, высотой чуть ли не в рост человека, – президент, если не сидел за столом над грудами бумаг, любил принимать возле нее величественные позы; и, напротив, глубокие кресла для посетителей, в которых человек тонул и сам себе начинал казаться маленьким и ничтожным, – все говорило о продуманной психологической стратегии и тактике политика, намеревавшегося повторить немыслимый кульбит своего великого дядюшки, Наполеона Первого – от Республики к Империи. Лавалье о замысле президента знал совершенно точно: тот еще до революции делал несколько попыток захвата власти, но лишь народное восстание и последовавшие за ним выборы позволили ему приблизиться к заветной цели. Теперь «маленький Наполеон», как прозвали Шарля Луи в народе, производил решительную чистку, избавляясь от сторонников республики во всех органах власти, – готовил почву для переворота.

К счастью, у него хватило ума не подражать императору французов во внешнем облике: и прическа, и костюм соответствовали моде – никаких там высоких сапог и походных мундиров, – а рыжеватая «козлиная» бородка и густые усы, лихо торчащие заостренными кончиками вверх, казалось, безапелляционно свидетельствовали о самодостаточности их владельца. Правда, высокий лоб, тонкий нос и изящный овал лица все-таки напоминали о родстве с великим Наполеоном.

Впрочем, Лавалье не испытывал желания вдаваться в анализ внешности и поведения шефа (хотя виконт со своим отделом числился по «Сюртэ Женераль», подчинялся он непосредственно президенту). Он принимал его таким, каким тот хотел являться обществу, и этого было достаточно. А Шарлю Луи просто необходим был человек типа Лавалье – надежный, весьма опытный и во внутренних, и в международных делах, имеющий секретные досье на влиятельных людей во всех странах, представляющих для Франции интерес, и тайных агентов, которые умели в нужный момент надавить на этих людей. Именно благодаря Лавалье он смог блокировать конкурентов на президентских выборах, а теперь дискредитировать и вышвырнуть из парламента всех опасных для его будущего республиканцев.

– Слушаю вас, Лавалье, – произнес наконец Бонапарт, подписав последние документы и отодвинув их стопку в сторону. – Есть какие-то новости?

– Новость из России, сир. – Так в свое время обращались подданные к дяде Шарля Луи, и сейчас такое обращение всегда вызывало на лице президента довольную улыбку. Однако на этот раз улыбка сразу же завяла: «маленький Наполеон» вспомнил, чем стала Россия для Наполеона «большого», и инстинктивно насторожился в ожидании неприятностей.

И не ошибся.

– Генерал-губернатор Восточной Сибири генерал Муравьев, – продолжил Лавалье скучным голосом, – вернулся с Камчатки с неким капитаном Невельским, который сделал два важных открытия: во-первых, доказал, что Сахалин – остров, а не полуостров, как утверждал наш великий Лаперуз, а во-вторых – и это куда важнее, – выяснил, что в устье реки Амур могут заходить довольно крупные корабли…

– И что с того? – весьма невежливо перебил Бонапарт. – Какое нам дело до какой-то там реки Амур с ее устьем? Могут заходить корабли и пусть себе заходят. И этот генерал-губернатор… как его?.. не слишком ли мелкая фигура, чтобы ему уделял время президент Франции?

– Сир, в шахматах бывает, что мелкая фигура делает мат, а в политических шахматах – тем более. – Лавалье явно намекнул на свою роль в событиях годичной давности, но Бонапарт сделал вид, что не понял. – А эти две фигуры – Муравьев и Невельской – начинают всерьез угрожать интересам Франции на востоке Азии. Позвольте, я все объясню?

– Когда что-то касается интересов Отечества, я всегда слушаю очень внимательно.

И тут встал в позу, внутренне поморщился Лавалье, но продолжил с прежней невозмутимостью:

– Как вы знаете, вследствие поражения в Семилетней войне и последних Наполеоновских войнах Франция лишилась большинства колоний в разных частях света и лишь теперь, через тридцать лет, мы начали снова расширять свои колониальные владения.

Шарль Луи нетерпеливо дернул головой:

– Избавьте меня от лекций по истории, Лавалье. Про наши колонии я знаю все, включая приобретение Маркизских островов, Хуанпуйский договор с Китаем и аннексию Алжира. Мне известно и о том, какую прибыль приносят французские китобои, промышляющие в водах России…

– Об этом и речь, сир, – мгновенно использовал виконт случайно возникшую паузу в монологе президента. – Они добывают китов на сотни тысяч франков, но ближайшие базы китобоев – на Маркизах и в Пондишери – это за две тысячи лье от русского Охотского моря, которое является настоящим питомником китов. Интересы Франции требуют, чтобы мы заимели базы гораздо ближе, и возможность такая есть. Вот посмотрите…

Лавалье одним напряжением тренированных ног выдернул свое тело из жарких объятий кресла и прошел к столику между двумя книжными шкафами, на котором лежал огромный – наверняка изготовленный по специальному заказу – географический атлас, откинул тяжеленную кожаную крышку с тиснением и начал перелистывать плотные бумажные листы с цветными картами.

Заинтригованный Бонапарт вышел из-за стола и остановился позади разведчика, заглядывая через плечо.

Лавалье нашел лист, на котором была изображена западная часть Тихого океана с Японией, Курильскими островами и Камчаткой. Сахалин на ней красовался в виде полуострова, соединенного с материком узким перешейком.

Лавалье вынул из внутреннего кармана сюртука карандаш.

– Вот, сир, это побережье, – он провел кончиком карандаша по береговой линии от Корейского полуострова на север до мнимого перешейка, – а также остров, теперь уже остров, Сахалин, никем пока не занятый. Мои агенты среди китобоев доносили, что ни русских, ни японцев, ни китайцев на Сахалине нет, зато наверняка и на материке, и на острове есть удобные гавани. Англичане там уже рыскают, и мы можем потерять очень многое, если позволим им захватить ключевые позиции.

– А чем грозят нам русские?

– Если русские займут устье Амура, им ничего не будет стоить сплавлять по этой реке военные грузы для укрепления Камчатки и так называемой Русской Америки. В их руках прекрасная Авачинская бухта, в которой можно разместить любое количество кораблей. Если это случится, на нашем китобойном промысле в этих водах можно ставить жирный крест: русские закроют Охотское море для чужих судов.

– Я на их месте давно бы так и сделал, – задумчиво сказал Бонапарт, возвращаясь за стол.

Лавалье с неудовольствием снова погрузился в кресло.

– Одна надежда, сир, на русскую неповоротливость и продажность чиновников. За хорошие деньги они затормозят любое дело, даже самое полезное для своего Отечества.

– Неужели все такие? Я бы, не задумываясь, отправлял их на гильотину.

– К сожалению, не все. Мой агент сообщает, что генерал-губернатор Муравьев безжалостно преследует взяточников, а сам не только ни монетки не присвоил, но и на Камчатке побывал за свой счет. А это где-то двенадцать-пятнадцать тысяч серебряных рублей…

Президент поморщился:

– Для меня рубли – пустой звук. Сколько во франках?

– Во франке примерно в четыре раза меньше серебра, чем в рубле. Можно сказать – порядка пятидесяти тысяч франков.

Шарль Луи изумленно распахнул свои красивые глаза, так нравящиеся женам и дочерям парижских буржуа (которые, между прочим, весьма повлияли на своих мужей и отцов во время выборов):

– На одну поездку пятьдесят тысяч?! Он кто, русский Ротшильд? Наверное, разбогател на сибирских мехах?

– Мой агент вхож в дом генерал-губернатора и сообщает, что тот живет на одно жалованье и экономит на всем. А поездка, сир, заняла ровно полгода, и в ней принимали участие около двадцати человек. Так что расходы не столь уж и велики.

– Да, но – из своего кармана! – воскликнул президент. А виконт покривился в душе: буржуа никогда не станет аристократом, даже если он Наполеон. Однако на лице его не отразилось ничего, кроме согласного внимания. А президент не мог успокоиться. – Он же путешествовал, я думаю, не для личного удовольствия.

– Разумеется, нет. Хотя брал с собой жену и ее наперсницу. Кстати, они обе – француженки.

Это известие мгновенно переключило направленность интереса Шарля Луи. Ловелас, он и в президентском кресле, и на императорском троне остается ловеласом. Наоборот, высокое положение значительно расширяет возможности такого рода. Что хорошо подтверждали и предшественники-короли, и сам великий дядя-император. Да и первый французский президент, по сведениям агентуры, на этом поприще резвился очень даже успешно.

– Уж не одна ли из них – ваш агент, Лавалье? – в игривой тональности спросил Бонапарт. – А может быть, обе?

– Я не могу этого ни подтвердить, ни опровергнуть, сир. – Виконт, можно сказать, ехидно ухмыльнулся в душе. – Это – государственная тайна.

Император Николай Павлович принял морского министра светлейшего князя Меншикова сразу после завтрака, в 9 часов. Александр Сергеевич принес доставленные накануне штабс-капитаном Корсаковым бумаги от Муравьева – две записки о предположениях касательно благоустройства Сибири и рапорт о действиях Невельского. Доложив вкратце о прибытии спецкурьера от генерал-губернатора и представив государю полученные документы, князь собрался откланяться, но император указал ему на стоявший у стены диванчик – мол, садись и жди, – а сам занялся чтением.

Князь сидел и от нечего делать разглядывал портреты на стенах кабинета – Петра Великого, Екатерины Великой, Павла и Александра Благословенного. С каждого из них царь старался брать пример – разумеется, не целиком, а по отдельным деяниям: с Петра – по решительности реформ во благо России, с Екатерины – по непреклонности во внешних сношениях, с Павла… «В чем же Павел-то был силен? – задумался Александр Сергеевич. – С Александра пример понятный – по требовательности к исполнению законов, а что же с Павла?..»

Впрочем, князь не стал углубляться в этот вопрос, решив, что не стоит он того, чтобы забивать им голову – царь лучше знает, с кого брать, а кому показывать пример, – и отвлекся от портретов как раз вовремя, чтобы услышать голос государя и сразу вскочить:

– Послушай, Меншиков, ну, перенос Охотского порта в Петропавловск тебя как морского министра касается непосредственно, а вот с переустройством Камчатки я не понял – это же дело министра внутренних дел.

– Точно так, ваше величество, но предлагаемый губернатором Камчатки Завойко – морской офицер, и вся деятельность Камчатской области будет подчинена нуждам Петропавловского порта, так что это – и мое дело.

В дверь постучали и вошел секретарь.

– Ваше величество, к вам граф Перовский.

– Очень кстати, – император приглашающе махнул рукой. – Проси.

Граф ничуть не удивился, увидев князя, только, здороваясь, слегка и вполне дружелюбно улыбнулся, как бы говоря: «Опередили вы меня, ваша светлость». Князь ответил тоже дружелюбно, но с оттенком превосходства, усмехнувшись в седые усы: «Старики-то резвее, ваше сиятельство».

– С чем пожаловал, Перовский? – Николай Павлович кивнул на черную папку в руках графа. – Небось с бумагами от Муравьева?

– Да, государь. – Лев Алексеевич раскрыл папку. – Две докладные записки и рапорт о действиях капитана Невельского.

– Оставь. Рапорт я и сам получил, а записки любезно предоставил князь. Да вы садитесь, садитесь. Хочу услышать ваше мнение по всем трем документам. Первым давай ты, князь.

Основанием указательного пальца Меншиков огладил усы:

– Все представления генерал-губернатора я считаю правильными и своевременными. Камчатка – особая область и требует отдельного внимания и управления. Капитана первого ранга Завойко я знаю – весьма толковый офицер – и кандидатуру его в губернаторы поддерживаю. Как и представление на контр-адмирала…

Николай Павлович встал и подошел к окну. Ему захотелось взглянуть на ангела на Александровской колонне. В минуты раздумий о государственных делах тот как магнитом притягивал его к себе, и в последнее время это случалось все чаще и чаще. Не потому, что дел становилось больше – их всегда хватало с избытком, – наверное, просто больше стал уставать: все-таки пятьдесят четыре года, ни один монарх из Романовых столько не прожил, ни на одно царствование, кроме, пожалуй, Петра Великого, не выпало столько войн, одна Кавказская потянет на десяток обычных и конца ее не видно.

Тяжело. Тяжек груз ответственности за судьбу империи, когда один неверный шаг, одно ошибочное решение может повлечь за собой невосполнимые государственные потери и страдания тысяч людей. А еще он заметил: усталость быстрее стала его одолевать, после того как закончились нежные встречи с Леной. Прежде бывало – все, выдохся царственный мужик, напахался до радужных кругов перед глазами, перо вываливается из руки и невозможно лишнюю помету сделать на какой-нибудь важной бумаге – а придет ангел Леночка, обнимет, приласкает, и весь груз дневной куда-то улетучивается, и бодрость во всех членах, и голова ясная – садись и работай всю ночь напролет. И садился, и работал так, что придворные только диву давались – откуда у императора силы берутся. Глупцы, не знали они, что любовь ежедневно, ежечасно, ежеминутно творит с человеком чудеса, а ведь император – тоже человек, хоть и помазанник Божий.

Есть, правда, и еще одна женщина, тоже давно и безоглядно любящая, трепетная, все понимающая. Или, по крайней мере, старающаяся все понимать. Варенька Нелидова. Это, наверное, прежде всех ее имела в виду Лена, когда говорила об его увлечениях (обо всех что напоминать – ну, имел он эту царственную слабость… или силу – это с какой стороны поглядеть… опробывать свои мужские чары на хорошеньких девицах или женщинах). Хотя больше десяти лет связи сложно называть просто увлечением, но и своей любовью он ее назвать не может. Позволяет себя любить – да, но не больше. И самое интересное – эта связь так эфемерна, что о ней даже не сплетничают. Впрочем, о Лене тоже – словно никто не знает. А может, и вправду не знают – она всегда была очень осторожна.

А потом Лена перестала приходить. Причем не по своей воле, а по его предложению. Смерть брата Михаила в августе прошлого года потрясла Николая Павловича и, собственно, именно она стала причиной разрыва с Еленой Павловной: ему показалось, что их отношения оскорбляют память покойного. Пока Михаил был жив, Николай, искренне любя брата, тем не менее не чувствовал угрызений совести за свою связь с Еленой. Муж явно ею пренебрегал, и он, Николай, как бы заполнял собой ту пустоту, что образовалась в жизни умной, очаровательной и по натуре страстной женщины. А после похорон глянул на нее и на себя со стороны и вдруг устыдился: она вдова, у него седина в голове, а туда же – объятия, поцелуи и все такое прочее…

В общем, объяснились, и она, умница, все поняла.

Поняла, перестала приходить, перестала, значит, брать на себя его усталость, раздражение, порою даже гнев, и он почувствовал, как то, что двадцать пять лет строил, складывал по кирпичику, укреплял – разумеется, как понимал, как умел, как мог, – его дело, к которому был призван Богом, начало расползаться, сыпаться, терять строгие очертания. В общем, рушиться. И он, дурак, сам к этому руку приложил. Голову надо было приложить. Голову и сердце. И самое страшное – ничего вернуть нельзя: не тот Елена Павловна человек, чтобы по старым следам ходить.

Вспомнилось, что и у бабки его, Екатерины Великой, случилось нечто подобное. Правда, в обширном семействе Романовых не любят об этом говорить, но что было, то было. Пока Екатерина Алексеевна держалась за руку Потемкина, пока были у них любовь и понимание, дела в государстве шли замечательно, что бы там недруги про светлейшего князя ни говорили. А кончилась любовь – по ее вине кончилась – и успехам пришел конец, и покатилась империя под уклон. Ладно, батюшка Павел Петрович сумел остановить…

А кто теперь остановит, если вдруг…? Нет, надо цесаревича к настоящему делу приобщать, хватит ему наблюдателем быть. Пусть для начала Амуром и Камчаткой займется – на востоке сейчас ничего нет важнее.

Ангел на колонне в этот момент обрисовался золотистым ореолом. Это выглянувшее из облака солнце осветило его со спины, но императору показалось, что его мысли получили высшее одобрение. Он удовлетворенно улыбнулся в усы и повернулся к затянувшему паузу Меншикову:

– Что ж ты остановился, князь? Продолжай.

Министр встряхнулся, оглянулся зачем-то на Перовского, взгляд которого, как заметил император, был очень встревоженным и только сейчас начал успокаиваться, и откашлялся:

– Ваше величество, укреплять Петропавловский порт командами и орудиями будем, а для острастки иностранных китобоев пошлем в Охотском море военные крейсеры. Что касается земледелия в тех краях, я в этих вопросах не силен, но доверяю Муравьеву, который все проехал и видел своими глазами. Кстати, он – первый генерал-губернатор, который рискнул на такое путешествие…

– Я слышал, он потратил на него много своих денег, – сказал император. – Что-то около пятнадцати тысяч серебром.

Николай Павлович слегка слукавил. О деньгах ему доложил главный начальник Третьего отделения князь Орлов, сведения были извлечены из письма Муравьева своему младшему брату, Валериану.

– Я точной суммы не знаю, – сказал Перовский. – Но я бы просил, государь, дать указание возместить ему эти убытки.

– Это его просьба? – быстро спросил император.

– Ни в коей мере! Муравьев о деньгах лично для себя никогда не спрашивает, в Управлении экономит на всем и в то же время доплачивает из своего кармана людям, привлеченным для разгребания судейских завалов. Вронченко не дает ни одной лишней копейки.

– Министр финансов на то и поставлен, чтобы беречь каждую копейку. А у Муравьева прожекты – перенос порта, переселение крестьянских семейств на Камчатку и Аянский тракт, борьба с китобоями, образование Забайкальского казачьего войска и Забайкальской области, – перечисляя, Николай Павлович загибал пальцы, – всё требует денег. Больших денег! – Он посмотрел на сложившийся кулак и прихлопнул им лежащие перед ним бумаги. – Ты, граф, как я понимаю, тоже во всем поддерживаешь этого молодца?

– Да, государь.

– Хорошо. Записки я утверждаю. – Император размашисто расписался в левом углу титульных листов докладных записок, добавив: – Муравьев, кажется, не может жаловаться, что я его представлений долго не разрешаю. Конечно, я убежден, что все это – дело полезное, но будет еще лучше, если казна не понесет лишних расходов. Впрочем, он обещает обойтись своими местными источниками, но при этом, – император усмехнулся, – просит толику от добычи золота оставлять в его распоряжении. Как и сэкономленные деньги.

– Государь, – сказал Перовский, – эти средства нужны ему для лучшего управления краем. На месте виднее, где и как их использовать. И, не боюсь повториться, можно гарантировать, что Муравьев сам не использует ни копейки в личных целях и другим не даст.

– Да знаю, знаю, – отмахнулся император. – Все бы губернаторы такие были…

– И при этом, государь, Муравьев уже третий год лишь исправляющий должность генерал-губернатора. Может быть, пора его утвердить?

– Утвердим, утвердим. Пусть он представляет полное обозрение вверенного ему края, а то я лишь из этих записок узнаю, что там делается, и пусть просит разрешения приехать в столицу. Все рассмотрим и утвердим. Я вас не задерживаю, господа.

Перовский поклонился и направился к дверям, а Меншиков затоптался, не решаясь что-то высказать.

– Что у тебя, князь? – недоумевая, спросил император.

– Ваше величество, не решен вопрос с Невельским…

– Ах, да… Я доволен тем, что он сделал – и груз доставил в целости и сохранности, и открытия совершил… Тут в рапорте Муравьев хитрит насчет левого берега Амура, ну да не буду слишком строг. Все представления по награждениям экипажа транспорта «Байкал» утверждаю, кроме одного. Невельской за отступление от инструкции получит только очередной чин – капитана второго ранга. Ему полагался «Святой Владимир» четвертой степени и пенсия, но…

– Ваше величество, – просительно начал Меншиков, но император поднял обе руки:

– Все, князь! Пока все. Вот приедет Невельской с докладом, обсудите его в Амурском комитете – тогда посмотрим.

Подполковник Генерального штаба Николай Христофорович Ахте крайне недовольно рассматривал в зеркале свое розовощекое лицо, окаймленное небольшими темными бачками, в цвет не столь уж богатой шевелюры. Для его чина и должности начальника секретной Забайкальской экспедиции военного министерства полагались, конечно, и усы, но они росли весьма неохотно и негусто, да к тому же волосы в них были разного цвета – черные и рыжеватые, а некоторые так и вообще белесые, – и подполковник счел за лучшее быть бритым. И все бы оно ничего, да вот выглядел Николай Христофорович при такой физиономии для своих тридцати пяти лет слишком моложаво – не тянул больше чем на двадцать два – двадцать три. И это при том, что имел за плечами университет и академию Генерального штаба, топографические съемки Оренбургской губернии и Киргизской степи, а еще – Оренбургской пограничной линии; кроме того, участвовал в ревизии Восточной Сибири под руководством сенатора Толстого, а за демаркацию норвежско-российской границы получил сразу два ордена – Святой Анны 2-й степени от России и Святого Олафа 3-й степени от Норвегии.

В общем, заслуг у подполковника было немало, его ценили, о чем свидетельствовало назначение в Забайкальскую экспедицию, а вот внешний вид, по его скорбному мнению, подкачал весьма и весьма. Это тем более не радовало, что предстояла встреча с генерал-губернатором, и разговор ожидался нелицеприятным, поскольку главный начальник края рискнул пойти против высочайшего повеления и задержал секретную миссию на столь неопределенный срок, как до своего возвращения из поездке на Камчатку, и Николай Христофорович намеревался высказать об этом свое категорическое мнение. Тем более что поездка генеральская продлилась целых полгода, и время, пригодное для начала работ, безвозвратно ушло. Ладно, хоть подчиненные подполковника – два горных инженера, астроном и два военных топографа – не остались без дела, не проедали впустую казенные деньги, за которые, между прочим, еще надо будет отчитываться. Экспедиция стала оправдывать свое название – Забайкальская, так как ее участники занялись тщательным обследованием Нерчинского края – минералогическими изысканиями, рекогносцировкой и топографической съемкой местности. Действия, конечно, нужные, хотя, по сравнению с теми задачами, что были поставлены в столице, уныло-рутинные. Слава богу, что генерал не позабыл о задержанной миссии и немедленно по приезде назначил аудиенцию ее руководителю. Может, что-то изменится в лучшую сторону?

Николай Христофорович еще раз обозрел в зеркале свои до безобразия румяные щеки, мысленно негодующе сплюнул (сплюнуть в действительности ему не позволяло немецкое воспитание), вздохнул и отправился на прием.

Разговор, как и ожидалось, начался нелицеприятно.

– Я задержал вашу экспедицию по двум причинам, – едва ответив на приветствие, заявил генерал. Неизвестно почему тон его был явно агрессивный. – Во-первых, вопрос решительно не согласовывался со мной, однако государю было представлено, будто бы я полностью его поддерживаю. Во-вторых, как бы экспедиция ни засекречивалась, она моментально стала бы известной китайцам и вызвала бы у них совершенно ненужную нам настороженность. А это, в свою очередь, могло бы помешать скорому возвращению Амура в пределы России.

– О каком возвращении вы говорите, ваше превосходительство?! – воскликнул изумленный подполковник. – По Нерчинскому трактату Россия признала, что Китай владеет Амуром от слияния Шилки и Аргуни и до моря…

– Стоп, господин подполковник! – Муравьев даже ладонь выставил перед собой, останавливая напор собеседника. – Вижу: трактат вы читали, но – весьма невнимательно. Особенно первую статью…

– Да как же невнимательно, ваше превосходительство?! – В другое время Николай Христофорович никогда бы себе не позволил столь бесцеремонно прерывать высокопоставленное лицо – не полковника или даже генерал-майора, а – страшно подумать! – генерал-лейтенанта, начальствующего над половиной империи! – но у него, можно сказать, накипело – из-за потери драгоценных летних месяцев и траты сил на работы, которые могли провести даже не столь опытные специалисты, как те, кого он подобрал для экспедиции, из-за пренебрежения к его профессиональным знаниям, наконец, из-за того, что сейчас его, словно лодыря-школяра, ткнули носом в невыученный урок. – Я эту первую статью наизусть знаю! – И начал декламировать: – «Река, имянем Горбица, которая впадает, идучи вниз, в реку Шилку, с левые стороны, близ реки Черной, рубеж между обоими государствы постановить. Такожде от вершины тоя реки Каменными горами, которые начинаются от той вершины реки и по самым тех гор вершинам, даже до моря протягненными…» Подчеркиваю, – не удержался он, – «даже до моря»! «…обоих государств державу тако разделить, яко всем рекам малым или великим, которые с полудневные стороны с их гор впадают в реку Амур, быти под владением Хинского государства».

Закончив эту фразу, невероятно трудную не только для ганноверского немца, каковым по происхождению был Ахте, но и для чистокровного русского, Николай Христофорович передохнул и победно улыбнулся, отметив покаянную, как ему показалось, внимательность генерала.

Муравьев, действительно, слушал его очень внимательно, но размышлял при этом о другом. «Вот оно, – думал он, – искреннее заблуждение честных людей, совершенно незнакомых с тонкостями дипломатической казуистики: ухватят то, что лежит сверху и само бросается в глаза, а заглянуть поглубже, присмотреться к нюансам – в голову не приходит. А в этих нюансах-то и скрыт главный смысл документа».

– Николай Христофорович, – спокойно сказал генерал-губернатор (надо же, удивился Ахте, заранее поинтересовался именем-отчеством), – вы отлично запомнили текст, но подчеркивание выражения «даже до моря» с головой выдает ваш поистине дилетантский подход к вопросу – уж простите мне некоторую резкость суждения. «Даже до моря» в трактате подразумевает «если так, то тогда даже и так». А кто может сейчас достоверно утверждать, что те вершины Каменных гор, то есть Станового хребта, по которым граница определена от Горбицы, тянутся до самого моря? Никто! Если же горы поворачивают на юг, что вполне возможно, то реки, стекающие с их не южных, а уже восточных склонов, даже впадающие в Амур, не могут считаться «под владением Хинского государства» и относятся к неразграниченной территории, по которой России и Китаю еще следует договариваться. Вот эту территорию – между рекой Удью, морем, горами и Амуром – следует обозреть и описать вашей экспедиции, которая с декабря сего года подотчетна генерал-губернатору. То бишь мне. С весны этим и займетесь.

– Но академик Миддендорф обнаружил пограничные столбы… – попытался возразить подполковник, буквально придавленный аргументами генерала.

– Да, он что-то обнаружил, но это «что-то» вполне может быть культовым сооружением местных шаманов. Или памятным знаком опять же местного населения, а не китайских властей. И вообще, гиляки нижнего Амура знать не знают никаких китайцев – это достоверно выяснила экспедиция капитана Невельского. Там до́лжно, и как можно скорее, поставить российский флаг! – жестким тоном закончил генерал-губернатор.

А подполковник от таких непререкаемых слов, наоборот, вспыхнул упрямством.

– По инструкции мне запрещено приближаться к Амуру, – насколько сумел, твердо заявил он. – Я человек военный и приказы должен выполнять неукоснительно. А приказано мне подробно и обстоятельно осмотреть район между Удью и горами на предмет определения границы с Китаем.

– Поймите же наконец: нет там никакой границы! И не было никогда! – начал раздражаться Муравьев. Он знал, что раздражение это непроизвольно будет раскручиваться, сердился, что не может его сам остановить, и оттого терял самообладание еще быстрее. Лицо его покраснело, голос становился громче. Генерал вскочил и заходил по кабинету из угла в угол. – Вы вчитайтесь, вчитайтесь в трактат! В том-то и гениальность Федора Алексеевича Головина [1] как дипломата, что он сумел убедить китайцев оставить эту территорию неразграниченной. У них армия была – пятнадцать тысяч, а за ним всего полторы тысячи человек! И ведь смог! Смог, черт побери!!.

Последние слова генерала были почти на крике, подполковник, потерявшись, ждал, что будет дальше, но тут распахнулась дверь кабинета, и в ее проеме появилась женщина. Муравьев поперхнулся словом, закашлялся и замолчал. Ахте подбросило со стула, на краю которого он сидел, он остолбенело уставился на вошедшую: она ему показалась ослепительной красавицей.

– Добрый день, – с легким французским акцентом сказала женщина. – Пора, господа, обедать. Николай Николаевич, приглашайте гостя к столу.

А гость, наклонив в приветствии голову, краем глаза успел заметить, как разгладилось раздраженное лицо хозяина, как загорелись лаской его только что злые глаза.

– Ты, как всегда, вовремя, моя дорогая. Позволь представить тебе подполковника Генерального штаба Николая Христофоровича Ахте, а вам, господин Ахте, – мою супругу Екатерину Николаевну.

Ахте поцеловал легко и грациозно протянутую руку и почувствовал, как екнуло и затрепетало его, казалось, навсегда заснувшее сердце. Что это? – удивился и взволновался он. – Не дай бог влюбиться в чужую жену!

С женщинами у Николая отношения были самые простые, вернее сказать, их практически не было. Девственность он потерял давно, вполне случайно и, к стыду своему, даже не помнил с кем. Произошло это в Харькове, на одной из университетских вечеринок, на которые студенты – дети и внуки Слобожанской казачьей старшины, – как бы в подтверждение своего вольного и буйного нрава, обязательно приглашали девушек-белошвеек. Что там было? Выпивка, переходящая в банальную пьянку, обязательный гопак и необязательная кадриль, поцелуи с жаркими объятиями в темных закутах, ударяющая в голову податливость обнаженного женского тела… В общем, удовольствия тогдашняя торопливая близость не доставила, а позже Николай обнаружил, что общаться с девицами ему совсем не интересно – то ли по меланхолическому складу характера, то ли по увлеченности науками, а затем и службой, то ли еще по какой причине – он, в общем-то, не особенно вникал и самокопанием не занимался. Конечно, понимал, что когда-нибудь женится и даже нарожает детей, но это казалось таким далеким будущим, что никаких эмоций не вызывало.

А тут… А тут с ним явно что-то случилось, потому что подполковник почувствовал острую нехватку дыхания и испугался, что генерал, а главное, его жена, заметят, как он пытается осторожно втянуть воздух в опустевшие легкие. Заметят и еще заподозрят что-нибудь нехорошее, а этого ему совсем не хотелось.

– Идемте, идемте, Николай Христофорович, – услышал он ничуть не раздраженный голос генерал-губернатора и удивился: оказывается, после поцелуя руки Екатерины Николаевны прошла не вечность, а всего-то пара секунд. Но сердце продолжало трепетать и сбиваться с ритма теперь уже от веселого и дружелюбного взгляда хозяйки.

– Ты так напугал бедного подполковника, что он никак не может прийти в себя, – с улыбкой сказала она мужу и повернулась к Николаю Христофоровичу. – Не бойтесь, мой муж страшен только для врагов, а вы, как мне кажется, к ним не относитесь. Не так ли?

– Да, да, разумеется, – пробормотал Ахте.

Они пошли из кабинета, через приемную залу, вниз по лестнице – женщина впереди, мужчины, плечом к плечу, на полшага сзади. Сначала молчали, потом Николаю Христофоровичу молчание показалось неприличным – еще подумает хозяин, что гость сердится, – и он, в продолжение разговора, спросил (хотя и опасался нового взрыва):

– А в чем, ваше превосходительство, вы усматриваете гениальность решения о неразграниченности территории по Амуру?

– Во-первых, зовите меня Николай Николаевич, – миролюбиво отозвался генерал. – А что касается неразграниченности – видимо, Федор Алексеевич Головин рассчитывал и верил, что Россия со временем станет сильнее и вернет то, что принадлежит ей по праву первооткрывателя. Великого ума был человек! Кстати, судьба мне подарила счастье служить под началом его потомка, генерала Евгения Александровича Головина. Благороднейшей души человек, дай ему Бог здоровья и долгих лет! Евгений Александрович учил меня азам дипломатии во время Польской кампании и вообще был как родной отец…

Подполковник слушал вполуха – его внимание было занято плавными движениями изящных линий фигуры идущей впереди хозяйки, – но последние слова уловил и снова удивился – тому, как быстро расчувствовался суровый генерал-губернатор, как влажно заблестели его глаза. Вот ведь уживаются в одном человеке такие противоположности, как непререкаемая жесткость и трогательная сентиментальность, и не разваливают его на части, а он, Николай Христофорович, сугубый адепт долга и дела, увидел, можно сказать, одним глазком небесную красоту и чистоту женской души, и – все, только что не растекся лужицей по паркету. Так не годится… не годится… не годится…

Николай Христофорович решительно внутренне встряхнулся и весь обратился к словам генерала:

– …ваша работа по описанию территории между Удью и Амуром будет крайне полезной для ее освоения нашими переселенцами. – Ахте раскрыл было рот, но Муравьев поднял руку, предупреждая: – А насчет запрета приближаться к этой великой реке можете не беспокоиться: я написал государю, чтобы мне дозволено было прибыть в столицу для личного доклада. Надеюсь вскоре получить разрешение, а там все и обскажу в наилучшем виде…

– Дамы и господа, для тех, кто не знаком, позвольте представить нашего нового столичного гостя, – обратился Муравьев к собравшимся в малой гостиной приглашенным на обед.

Некоторых из них Ахте уже знал. Бывал у иркутского губернатора Зарина, где познакомился с его племянницами, а также с женихом старшей, офицером для особых поручений штабс-капитаном Мазаровичем. Художника Карла Петера Мазера встречал в Общественном собрании. С ними подполковник поздоровался, кивая с легкой дружелюбной улыбкой и щелкая каблуками. Остальных генерал представлял по отдельности.

– Аврора нашего общества, французская musicienne Элиза Христиани. Ее виолончель покорила сердца иркутян, камчадалов и якутов.

– Не только, – засмеялась миловидная чернокудрая женщина, – но и стольицы Европы, и губернские горьода России. – Она протянула тонкую руку, и подполковник прикоснулся губами к изящным пальчикам, подумав, как непросто им крепко зажимать тугие струны инструмента.

– Неужели на Камчатке и в Якутии нашлись хорошие виолончели? – спросил он первое, что пришло в голову.

– А мы везли ее с собой, – с каким-то даже бахвальством сказал Муравьев и довольно засмеялся. – В железном футляре. По всем горам, болотам и морям. Представляете?

Элиза улыбнулась отстраненно, как будто речь шла вовсе не о ней, но в глазах ее, устремленных на подполковника, промелькнула искра интереса. Промелькнула и погасла. Показалось, решил Николай Христофорович. Тем более что в этот момент в гостиную вошла Екатерина Николаевна, которая отлучалась, видимо, по обеденным заботам. Она заговорила о чем-то с Варварой Григорьевной Зариной, молодой, лет двадцати пяти, дамой, и осветила улыбкой не только свое открытое с нежными чертами лицо, но и, как почудилось подполковнику, всю комнату.

Муравьев проследил за его взглядом и кашлянул. Ахте встрепенулся, возвращаясь к реальности.

– А это мой давний боевой товарищ и надежнейший порученец Иван Васильевич Вагранов, – продолжил генерал. Штабс-капитан наклонил голову и щелкнул каблуками. – Можно сказать, сэр Ланселот нашего небольшого «Круглого стола». С тем лишь отличием, что не заглядывается на королеву Гвиневеру.

Вагранов на этих словах даже приоткрыл рот от удивления. Еще в Бомборах, главной крепости третьего отделения Черноморской линии, они с Николаем Николаевичем вечерами по очереди читали вслух «Смерть Артура», романическое сочинение сэра Томаса Мэлори, поэтому он знал историю любви Ланселота и Гвиневеры, однако никак не ожидал, что генерал вспомнит о ней, да еще таким странным игриво-предупреждающим тоном, да еще в столь неподходящий момент. Лишь некоторое время спустя он заметит красноречиво восхищенный взгляд подполковника, направленный на Екатерину Николаевну, все поймет и удивится еще больше, потому что прежде Николаю Николаевичу очень нравился восторг мужчин по отношению к его жене. Он считал это совершенно естественным, поскольку сам пребывал рядом с ней всегда на грани изумления: «Неужели это чудо – моя жена?!» А что же теперь – уж не приревновал ли он ее к этому молодому подполковнику?

Между тем генерал, вроде как не обратив внимания на легкое потрясение, произведенное в душе порученца сравнением с Ланселотом, поманил стоявшего рядом с Мазаровичем молодого человека в мундире чиновника.

Тот поспешно подошел.

– Моя «правая рука», – генерал окрасил эти слова тонкой иронией, и Ахте понял ее, так как, будучи человеком военным, успел заметить последствие ранения Муравьева, – Струве Бернгард Васильевич. – Николай Христофорович обменялся с молодым человеком крепким рукопожатием. – Предерзостным образом нередко имеет мнение, отличное от мнения начальства.

– Николай Николаевич… – смутился чиновник, но Муравьев похлопал его по плечу:

– Ничего, ничего, если для пользы дела, отнюдь не возбраняется.

В дверях гостиной появился невысокий, примерно одного возраста с Ахте, черноволосый офицер с грустными висячими усами, в морском мундире, и все вокруг подполковника сразу же изменилось.

Муравьев устремился к моряку, раскинув руки:

– Наконец-то! А то я думаю: куда же вы пропали?! – Он обнял вошедшего за плечи и обернулся: – Дамы и господа, с бесконечной радостью представляю вам подлинного героя нашего времени, коего за его открытия устья Амура и островного положения Сахалина потомки будут называть великим, а мы уже можем гордиться тем, что жили с ним в одно время и даже были знакомы. Прошу любить и жаловать – Геннадий Иванович Невельской! Ура! Ура! Ура!

Сибирская зимняя степь своим цветом напоминала молоко, а бескрайностью – океан, только волны этого «океана» застыли по мановению руки волшебника Мороза, да так и остались на много месяцев. Но игра теней и света в хаосе мелких и крупных волн делала бесконечную равнину удивительно привлекательной: на нее можно было смотреть долго-долго, радуясь и поражаясь прихотливо-естественной красоте великой Природы – «Zum Augenblicke dürft ich sagen: Verweile doch, du bist so schön!» [2]  – пробормотал Невельской, вдруг устав глядеть в окно кибитки, и откинулся на спинку сиденья. Дрезденское издание обеих частей «Фауста» было у него настольной книгой во всех морских походах. Он воспринимал героя трагедии как родственную душу, но спрашивал себя, готов ли на все ради постижения мира и со стыдом признавался самому себе: нет, не готов. А теперь совершенно неожиданно на его пути возникла Маргарита…

Он прикрыл глаза, вспоминая.

…Общее «ура» прозвучало нестройно, но аплодисменты были долгие и от души. Невельской смущался, поднимал руки, успокаивая, однако это не возымело действия – наоборот, его окружили, продолжая аплодировать и улыбаясь, и всячески старались выказать свое расположение. И вдруг он увидел близко-близко широко распахнутые от восторга голубые глаза, окруженные пушистыми золотыми ресницами, и услышал прерывающийся голосок:

– Геннадий Иванович, можно я вас поцелую?

Он почувствовал, что стремительно погружается в голубую глубину, смог в ответ лишь кивнуть, ощутил на щеке прикосновение мягких горячих губ и услышал одобрительный общий смех и новый взрыв аплодисментов.

И чей-то веселый возглас:

– Ай да Катенька! Никак жениха нашла!

За столом их посадили рядом, разумеется, предварительно официально познакомив. Геннадий Иванович узнал, что семнадцатилетнюю обладательницу бездонных голубых глаз и золотых вьющихся волос зовут Екатерина Ивановна Ельчанинова, но все ее называют Катенькой, что она – племянница иркутского губернатора (да-да, та самая, о которой в Якутске говорил ему Муравьев). А далее выяснилось, что Катенька обожает книги Джеймса Фенимора Купера и мечтает сама участвовать в каком-нибудь путешествии – морском или сухопутном, неважно, главное, чтобы с приключениями и даже тяжелыми испытаниями. Сам не понимая почему, Геннадий Иванович тут же пообещал обязательно написать книгу о подвиге русских моряков, правда, спохватился и добавил: но только позже, потом, когда появится достаточно свободного времени, а пока под большим секретом сказал, что уже ведет необходимые записи. Катенька пришла в восторг и с горящими глазами вытребовала еще одно обещание, а именно – что она будет первой читательницей рукописи.

– Я буду счастлив, – пробормотал совсем потерявшийся Невельской и, опустив голову, исподлобья осторожно оглядел сидящих за столом – не видит ли кто его смущение. Конечно же, ему показалось, что все всевидят и лишь из деликатности старательно не обращают на них с Катенькой внимания. Только Варвара Григорьевна, сидевшая напротив наискосок, как раз глянула в их сторону, встретилась с ним взглядом и одобрительно улыбнулась.

Геннадий Иванович почувствовал, что краснеет, под черным шелковым галстуком, дважды обвивающим шею, стало жарко и влажно. Он судорожно сглотнул, ощущая себя гимназистом на первом свидании.

– Вам нехорошо? – услышал он шепот девушки, посмотрел в ее наполнившиеся тревогой глаза и произнес вполголоса первое, что пришло в голову:

– Как же сможете стать первой читательницей, если вы будете здесь, в Иркутске, а я – неизвестно где, может быть, у черта на кулишках?

И услышал ответ, потрясший его до глубины души:

– А вы женитесь на мне, и мы всегда будем вместе.

Конечно, для подобных объяснений, а тем более решений, обеденное застолье в присутствии почти десятка малознакомых людей – место не самое подходящее, но когда и где чувства спрашивали разрешения у разума? Ну, может быть, за малыми исключениями, служившими лишь для подтверждения общего правила.

Геннадий Иванович понял, что корабль его жизни круто переложил галс, сделав поворот фордевинд [3] . И все волнения последних двух, а то и трех месяцев (а что кривить душой – его, конечно, волновало, как отразится на карьере и судьбе пусть и невольное, однако все же грубое нарушение инструкции) показались куда менее значительными, чем представлялись прежде. Но самое главное – юное создание, сидевшее рядом с ним, безо всяких усилий раскололо скорлупу, которую он пятнадцать лет наращивал вокруг себя. Наращивал с того самого дня, когда на выпускном балу Смольного института благородных девиц, куда были приглашены лучшие кадеты старших классов Морского корпуса, девятнадцатилетний Геннадий, оттанцевав мазурку, услышал за спиной хихиканье и весьма нелестные отзывы о себе подружек партнерши («заморыш», «лягушонок» и «мальчик-с-пальчик» были самыми легкими). Он и так натерпелся из-за своего невысокого роста, придававшего ему мальчишеский вид – достаточно сказать, что выпускная комиссия сочла невозможным дать первый офицерский чин такому юнцу и оставила его еще на год в корпусе, – так вдобавок эти девичьи насмешки! В общем, юноша замкнулся крепко-накрепко от искушений женским полом и весь устремился к искусству кораблевождения.

А тут – нате вам! – предложение! И от кого – от недавней смолянки!

– Ну что же вы молчите?! Я вам не нравлюсь?

Геннадий Иванович вынырнул из глубокого оцепенения и, не решаясь поднять глаза, сказал шепотом, четко разделяя слова:

– Я буду счастлив просить вашей руки, когда вернусь из Петербурга хотя бы в прежнем чине.

– А вы можете не вернуться?

Он еле расслышал – ее губы шевельнулись почти беззвучно – и ответил в том же тоне:

– Меня могут разжаловать в матросы и послать служить в любое другое место.

Тут он все-таки рискнул взглянуть в ее глаза и увидел, что они готовы пролиться если не реками, то уж ручьями – непременно.

– Я буду вас ждать, – прошептала девушка.

Будет, поверил он, а еще поверил – дождется.

…И что же? «Остановись, мгновенье», и можно умирать? Ну, нет, жизнь только начинается!

Начальник Главного морского штаба светлейший князь Меншиков внимательно выслушал, сверяясь с картами и судовыми журналами – не только чистовыми, но и черновыми, – доклад Невельского об описи Амурского лимана и устья реки, поправил седые усы и сказал, разглаживая ладонью разложенные на большом столе бумаги:

– Дело вы, братцы мои дорогие, свершили зело великое, и наш милостивый государь его оценил. Но вот представление Муравьева о необходимости занятия устья Амура уже в навигацию этого, пятидесятого, года, да еще столь крупным отрядом… – Адмирал сделал паузу, многозначительно покачивая головой, и Невельской тут же ею воспользовался:

– Семьдесят человек – разве это много, ваша светлость? – Много, много, покивал князь. – А если много, то можно и тридцать. Там воевать-то не с кем. Гиляки – народ мирный, к русским относятся дружелюбно, а китайцев в тех краях днем с огнем не сыскать. – Заметив тень, скользнувшую по лицу адмирала и приняв ее за сомнение, добавил горячо: – Неужто вы нам не верите, Александр Сергеевич? Вы же меня знаете… В конце концов, такое недоверие даже оскорбительно…

– Да верю-верю, – отмахнулся Меншиков. – Я верю. А вот вице-адмирал Врангель [4] еще в сорок шестом годе доносил канцлеру о том, что на Нижнем Амуре города китайские стоят и войска великой численности. И наша миссия в Пекине о том же извещала.

– Я не знаю, откуда у барона Врангеля такие сведения – на Амуре ни он сам, ни агенты Компании не бывали. А мы были!

– Я тоже, голуба моя, не знаю. Но Нессельроде, Чернышев, Берг и еще этот, бывший директор Азиатского департамента Сенявин – ну, то есть большинство в Амурском комитете – опираются на Врангеля, выказывают вам недоверие и настаивают на вашем разжаловании за проявленную дерзость.

– Александр Сергеевич, ваша светлость, да если бы там были китайцы большими силами, разве позволили бы они провести наши обмеры и описи? Правительство всегда может проверить справедливость моих донесений, я в них абсолютно уверен и потому прошу вашу светлость защитить меня и моих товарищей от подобных нареканий.

– Защитить вас в комитете, голуба моя, можем только мы с графом Перовским, ибо только мы сочувствуем и вам, и представлению генерал-губернатора Муравьева о немедленном занятии устья Амура. – Адмирал встал, остановив жестом попытавшегося вскочить Невельского, прошелся в раздумье по кабинету, остановился за спиной Геннадия Ивановича и вдруг положил ему руку на плечо. Невельской повернул голову и встретился – глаза в глаза – с наклонившимся к нему стариком в расшитом позументами мундире. Взгляд опытного царедворца был печален, но печаль эта не была навеяна сожалением – мол, зачем я только с тобой связался, – нет, она походила на тонкий слой пепла, под которым затаились раскаленные угли, готовые вспыхнуть огнем при самом легком поддуве. – От тебя, голуба моя, потребуется большое мужество. Представление будет рассматриваться на отдельном заседании комитета, куда могут вызвать и тебя. А потому поезжай к графу Перовскому и все ему подробно расскажи, как вот только что рассказывал мне. Он тоже должен быть во всеоружии. Драка, голуба моя, предстоит отчаянная. Сможешь ли ты стоять на своем? Ведь угроза разжалования тебя в матросы весьма и весьма велика.

Адмирал теперь уже требовательно смотрел в глаза капитана, а в душе того вскипали слезы умиленной благодарности старику – за его самоотверженное участие в почти безнадежной схватке с могущественным канцлером, за сочувственное понимание побуждений – собственно, его, Невельского, а вместе с тем и Муравьева, и экипажа «Байкала». Но, может быть, главной причиной благодарности было это теплое отеческое «ты», совсем не похожее на «тыканье» много старшего по званию и чину.

Невельской сглотнул подступившие к горлу слезы, медленно поднялся, не отводя взгляда, и выдохнул:

– Буду стоять. До конца!

Извозчичьи санки снова несли Андре Леграна (он же Анри Дюбуа) по мартовским сугробным улицам Красноярска. Направляясь в Париж по вызову Лавалье, он не мог миновать гостеприимный дом Мясниковых, не заглянуть в милые, полные сибирской небесной голубизны, глаза Анастасии. Настеньки…

«Как-то она жила эти почти два года, что мы не виделись, может быть, уже давно замужем, – думал он, воротником медвежьей шубы прикрывая лицо от пронизывающего ветра». Вообще-то, ветер был не так чтобы очень сильный, дул с равнинного правого берега Енисея, но здесь, на гористом левом, а тем более между домами, как-то по-особому завихривался и норовил забраться под шапку и шубу то с одной, то с другой стороны. Забраться и ущипнуть кожу крепким морозцем. Будто знал, что в санках едет не дюжий молодец-сибиряк, а избалованный теплом европеец. Небось извозчика не трогает – вон как тот у шубейки ворот распахнул, лисий малахай на затылок сдвинул и что-то насвистывает, помахивая кнутом, пользоваться которым и нужды особой не было – пегая лошадка и сама бежала резво и весело.

Вот и дом Никиты Федоровича – двухэтажный дворец европейского типа, с не по-сибирски большими окнами по всему фасаду. Особенно велики, да еще с арочным верхом, были пять средних, за которыми – Андре знал – находился бальный зал. Там дорогой паркет, лепной потолок, три люстры с хрустальными подвесками на пятьдесят свечей каждая, большие зеркала в золоченых рамах с завитушками, мраморные скульптурки на высоких подставках в простенках между окнами… Богато, помпезно и во всем, хоть и небольшой, но перебор, вызывающий привкус вульгарности.

Зал этот Андре хорошо запомнил, потому что накануне его отъезда в Иркутск Никита Федорович устроил бал для местной знати и купечества. Мясников в губернии был крупной фигурой, коммерции советником, кавалером ордена Святого Владимира 4-й степени, следовательно, дворянином, пользовался уважением и авторитетом – посему на бал съехалось все «высшее общество» Красноярска. Не было только губернатора Падалки – тот находился в Иркутске на приеме у генерал-губернатора. И на этом балу хозяин представлял французского гостя с такой значительностью в голосе, что можно было подумать, будто Андре не будущий компаньон – о деловом партнерстве они успешно договорились, – а не меньше, чем член семьи. Андре даже заподозрил тогда, не рассказала ли Настенька своему батюшке о том, что случилось между ними на заимке. И случилось, кстати, не единожды, а еще две ночи подряд до этого самого бала, и каждую ночь не по разу. И не только по желанию изголодавшегося Андре Настенька радостно откликалась на каждый его призыв, но и сама была заводилой любовных игр, и Андре оставалось лишь удивляться ее открытой смелости и удивительной схожести в поведении с Катрин.

Эти мысли и воспоминания прокрутились в его голове за то недолгое время, пока он ехал на извозчике от гостиницы до мясниковского дворца, пока не взялся за бронзовое кольцо дверного звонка, пока не потянул его и не услышал в глубине дома веселый трезвон. У Мясниковых на другом конце звонковой цепочки висел не один колокольчик, а целый комплект, в миниатюре повторяющий колокольный подбор Покровского собора и играющий как бы звоны при встрече архиерея. К тому же колокольцы эти были отлиты по специальному заказу и в единственном числе. «Шутка миллионщика», – усмехнулся хозяин с изрядной долей самоиронии, когда европейский гость восхитился мелодичностью звона.

Дверь открыл русокудрый парень в красной рубахе и цветной атласной жилетке. «Тот же самый, – вспомнил Андре, – что и прошлый раз, ничего не изменилось».

– Чаво изволите? – хмуро спросил парень, видимо, не узнав гостя.

– Я к Никите Федоровичу, – ответил Андре, вдруг ощутив какую-то тревогу. Прошлый раз парень видел его впервые, но был несравнимо дружелюбнее. Как его зовут? Кажется, Алешка. Да, точно, – Алешка.

– Нету хозяина, – так же хмуро сказал Алешка и вдруг всхлипнул.

– Что-то случилось… Алексей?

Парень удивленно вскинул красные от слез глаза и, кажется, узнал.

– Это вы, господин…

– Легран, – подсказал Андре.

– Да, господин Легран. – Алешка снова всхлипнул и посторонился. – Заходите, господин Легран. Вам будут рады…

– Да что случилось-то? – нетерпеливо спросил Андре, заходя в просторную прихожую и скидывая на руки слуги тяжелую шубу.

– Девять дён нонеча, – вздохнул Алексей. – Шапку пожалуйте.

Андре машинально отдал шапку и шарф, которым на два оборота укутывал шею, и только тут до него дошло:

– Кто-то умер? – почему-то понизив голос, почти испуганно спросил он.

Алешка кивнул:

– Хозяин преставился. Девять дён как… Вы проходите в столовую, господин Легран. Наши все там.

В столовой был накрыт длинный стол, за которым сидели в основном незнакомые Андре мужчины и женщины – все в черном. Место хозяина во главе стола занимала Анна Васильевна – в глухом платье и кружевной накидке на совершенно седой голове. По правую руку от нее сидели старшие дочери с мужьями и подросшими детьми, а по левую… У Андре перехватило дыхание. Слева от матери сидела Анастасия, Настенька, а на коленях у нее – золотоволосый маленький ангел, правда, не в белом, а тоже в чем-то черном кружевном. На вид ангелу было около года, не больше. А это значит…

«Ничего это не значит, – одернул он себя. – Настеньку вполне могли выдать замуж сразу после его отъезда… Впрочем, нет, вряд ли. Никита Федорович явно питал надежду заполучить в зятья французского негоцианта и не стал бы торопиться с замужеством своей любимицы. И выходит, все-таки…»

Андре появился так тихо, что на него не сразу обратили внимание. Тем более что остановился он в тени дверной портьеры, и, только когда вышел из тени, Анна Васильевна, словно почуяв что-то, вскинула на него глаза. Вскинула и замерла, и лицо ее мгновенно стало столь напряженным, что все, кто смотрел в ее сторону, как по команде, повернули головы, направляя взгляды на вошедшего. Мясниковские зятья и Настины сестры расплылись радушными улыбками и заоглядывались на Анну Васильевну, словно говоря: «Это же Андре вернулся, матушка, наш Андре, неужто не узнаете?» Сама же Настенька зарылась лицом, вспыхнувшим ярким румянцем, в золотые волосы ангела, но левым глазом украдкой, как заметил Андре, косилась на него.

Что выражали взгляды и лица остальных, знакомы они ему или нет, Андре не интересовало совершенно – он и мясниковскому-то семейству уделил лишь мимолетные мгновенья, всем существом своим устремившись к Анастасии и к тому крохотному златоголовому существу на ее коленях, которое, единственное за столом, не обратило на него ни малейшего внимания – существо сосредоточенно возило ложкой в пустой тарелке, видимо, получая удовольствие от трудноописуемых звуков. Андре все еще не понимал – сын это или дочь, но восхищенное умиление ребенком, никогда прежде им не испытанное, уже затопило сердце. Он понимал, что надо что-то сказать, что-то сделать, но не знал, что именно, а потому просто и, казалось, беспомощно протянул руки к ним – к Настеньке и ребенку. И Настенька начала подниматься навстречу его рукам, но мать жестко ударила ладонью по столу – это был единственный звук в жутковатой напряженной тишине, охватившей столовую с появлением Андре, – и Анастасия, словно прихлопнутая, опустилась на место и снова спрятала лицо в волосах своего ангела.

– Не ошиблись ли вы дверью, сударь? – Тихий голос Анны Васильевны прозвучал для Андре набатом среди общего безмолвия. Его словно обдало ледяным ветром. – Извольте удалиться.

Андре уронил руки и невольно попятился. Он ожидал чего угодно, только не такого откровенно унижающего отчуждения. Ему нестерпимо захотелось плюнуть и послать всех к дьяволу, но дворянское самолюбие и офицерская гордость тут же восстали против такого отступления. Что ж это такое?! Да какое она право имеет?! Я, можно сказать, приехал к своему ребенку…

– Настенька, – сказал он, – ты тоже хочешь, чтобы я ушел?

Анастасия вздрогнула, быстро взглянула на него и встала, прижав ребенка к груди.

– Сядь! – сказала мать, но дочь, будто не слыша ее, отодвинула свой стул и пошла к Андре.

– Сядь на место, я сказала! – взорвались за спиной грозные слова матери, и ладонь хлестко припечатала их к столу. – Не позорь нашу семью!

Андре снова протянул руки навстречу, и Настенька, не колеблясь, отдала ему золотоволосое чудо – именно чудо, Андре только так и воспринял его, – нет, даже не отдала, а вместе с ребенком прижалась к нему и затихла.

– Итак, подведем итоги, – сказал сэр Генри, не сводя пронзительных, чуть навыкате, глаз с порозовевшего под этим взглядом Остина. Сэмюэл Хилл сидел в своем кресле тихо, как мышка, и радовался, что внимание старого хищника обращено на другую жертву. – Ваша миссия, Ричард, провалена столь успешно, что теперь и вам, и мисс Эбер появляться в Иркутске и Забайкалье противопоказано. Вы там персоны нон грата.

– Сэр, кто же мог предположить, что контрразведка у русских поставлена так хорошо…

– В пограничной области, да будет вам известно, контрразведка всегда более бдительна, чем в столице. Как оказалось, даже у русских.

– Но ведь Хиллу никто не препятствовал пройти до Охотска…

– Это говорит лишь о том, что русские своему традиционному пути на Камчатку не придают особого значения. В отличие от Амура. Вы не используете даже эйбиси [5] анализа, Ричард. Стыдно для разведчика с таким стажем!

– Стыдно, – сокрушенно вздохнул Остин. – За вас стыдно, сэр.

– Что-о?! За меня?!

На Остина уставились две пары изумленных глаз – министра и Хилла.

– Разумеется, сэр. Ведь это у вас при неограниченных возможностях такие ограниченные разведчики, – потупил голову Остин, уголком глаза наблюдая за реакцией шефа: не переборщил ли?

Еще некоторое время в воздухе висело напряженное молчание, а затем Генри Джон Темпл откинулся в кресле и захохотал – открыто и весело. Была у него такая экстравагантная особенность – при всей сухости и сдержанности, присущих многим представителям британского истэблишмента, особенно состоявшим на королевской и государственной службе, министр иностранных дел, третий виконт Пальмерстон иногда вдруг взрывался искренним весельем или радостью, в зависимости от обстоятельств. Бывало, что это шокировало окружающих, но однажды, когда виконт позволил себе такую вольность в Виндзорском дворце, из соседней комнаты появилась королева и, против ожидания многих, сказала, улыбаясь: «Ваш смех, Пальмерстон, так заразителен, что у меня мгновенно прошла хандра. Смейтесь, сколько вам хочется». Это произошло еще в то время, когда между министром и королевой не пробегали черные кошки.

Сейчас лорд явно веселился, на что Хилл смотрел немного испуганно, пытаясь изобразить улыбку, а Остин довольно оскалился, как стрелок, попавший в «яблочко». Все-таки он не ошибся: шутка была на лезвии бритвы, но шеф оценил ее по достоинству.

– Приношу свои извинения, Остин, – отсмеявшись, сказал министр. – Вы ловко поставили меня на место. Просто мне было досадно, что французская разведка орудует в Сибири без проблем, а вас оттуда элементарно выгнали.

– Простите, сэр, откуда известно про французов?

– Был я в Париже с визитом, – неохотно сказал Пальмерстон, – и коллега имел удовольствие похвастаться. Что с него взять – полный профан: ему даже в голову не пришло, что это – государственная тайна. Хорошо! – Министр тряхнул седой шевелюрой. – Вернемся к нашим баранам [6] . Значит, мисс Эбер осталась в Петербурге с тем, чтобы проникнуть в его высший свет…

– Да, сэр. В этом нам обещал содействие бывший директор Азиатского департамента, а ныне товарищ министра иностранных дел, фактически министр, поскольку Нессельроде как бы курирует весь кабинет. – Сэр Генри покивал: знаю, знаю. – Мисс Эбер попытается выйти на наследника престола великого князя Александра, которому император Николай намеревается поручить руководство Амурским комитетом. Пока что он принимает участие в его заседаниях как наблюдатель, входит в курс дела. Как вы понимаете, от этого комитета максимально зависит, когда русские выйдут на Амур и выйдут ли туда вообще. В комитете и сейчас большинство противников освоения Амура, но все зависит от председательствующего: как он решит и как представит это решение императору, так и будет.

– Логично. – Пальмерстон сыграл на столе пальцами какую-то ему одному ведомую мелодию. – И каковы шансы на успех у нашей очаровательной мисс?

– Наследник, как вам, сэр, известно, уже девять лет женат и у него только что родился четвертый сын, а всего пятый ребенок. Супруга его, как повелось у русских царей и наследников от Петра Первого, немецкая принцесса, и с семнадцати лет она то беременна, то рожает. Страстью, естественно, там и не пахнет…

– Не скажите, – перебил министр. – Дети как раз могут быть результатом страсти. И говорят, чем сильнее страсть, тем красивее дети. У нас у всех перед глазами достаточно яркий пример – И Пальмерстон чуть заметно кивнул в сторону большого двойного портрета королевской четы, висевшего на боковой от окна стене.

– Вы правы, – склонил голову Остин, – но только в отношении этого уникального союза. Кроме того, как известно из истории, мы с германцами одной крови Другие же европейские дворы являют нам примеры прямо противоположные, а азиатские, к которым относится российский, и того более. Ни сам император Николай, ни его сыновья не отличаются супружеской верностью, из чего можно сделать вывод, что у мисс Эбер шансы на успех весьма и весьма значительны.

– Логично, логично, – снова выстучал свою мелодию сэр Генри. Очевидно, она помогала ему думать и даже принимать решения, потому что, закончив пассаж, он изменился в лице – из отстраненного оно приняло сугубо деловое выражение – и сказал: – Итак. От Эбер подождем результатов, миссия ее долговременная. Вы, Хилл, возвращаетесь в Сибирь и переключаетесь на Амур. По всем признакам, генерал Муравьев постарается форсировать использование этой реки для военного снабжения Камчатки, а нам это нежелательно, потому что у Англии есть свои виды на Авачинскую бухту. Говорят, она такая огромная, что может вместить флоты всего мира. Но мы предпочитаем, чтобы она вмещала нашу эскадру. Поэтому вы, Остин, проходите ускоренные курсы китайского языка, после чего также отправитесь на Амур, только с китайской стороны. Задача для обоих – всячески препятствовать планам и попыткам России использовать Амур. Устье, похоже, мы потеряли…

– А если еще нет? – осторожно вставил в образовавшуюся паузу свое слово Хилл. – Бюрократия русских более неповоротлива, чем даже наша…

– Да, и инициатива у них преследуется на всех уровнях, – подхватил Остин. – Вот увидите, капитан Невельской еще поплатится за свои открытия. Устройство военного поста в устье Амура потребует новых расходов, и немалых, а русский министр финансов скорее удавится, чем раскошелится на что-то новое. Можно сказать: он – наш главный союзник в противодействии инициативам генерала Муравьева.

– Ну, не настолько же они безголовые, – почти воскликнул Пальмерстон. Это вырвалось у него непроизвольно, а потому по-человечески искренне и даже как-то по-детски беспомощно перед явной несуразностью. Поймав на себе изумленные взгляды подчиненных – им, разумеется, было чему изумиться, – глава Форин Оффис поспешил исправить положение: – Не думаю, что, заботясь о благе своей страны – а министры обязаны о нем заботиться, иначе зачем они нужны, – русские власти не заглядывают вперед. Хотя бы на несколько шагов. Но мы должны смотреть еще дальше, исходя из того, что Россия ни в коем случае не должна усилить свое военное присутствие на Тихом океане. Война с русскими не за горами, и нам следует всемерно использовать ее для стратегического укрепления морского могущества Великобритании. Сегодня на морях нам нет равных, не должно быть таковых и в будущем.

Вогул уже несколько минут шел за Элизой, хоронясь за выступами домов, столбами ворот, частоколами палисадников. Девушка, можно сказать, впервые вышла на улицу без сопровождения (куда ее понесло в такой мороз?! Похоже, к Волконским), и надо же было судьбе так сыграть в орлянку, что Григорий именно в это время шел в шалман на встречу с блатной компанией, доставшейся ему как бы в наследство от погибшего в горах Якутии Гурана. Она вышла из-за угла, и они столкнулись лицом к лицу, но Элиза равнодушно скользнула взглядом по бородатому мужику в низко надвинутом волчьем малахае и, не замедлив шага, прошла мимо. Не узнала, облегченно, и в то же время разочарованно, вздохнул Вогул; немного помедлив, он развернулся и пошел следом. Блатные подождут, с них не убудет, а второго такого везения может еще долго не быть.

Не узнала виолончелистка некогда покусившегося на нее бывшего легионера – вот и хорошо, вот и ладно: проще будет выбрать укромный уголок, затащить ее туда, благо прохожих на улице раз-два и обчелся, и поквитаться за испытанное тогда, на волжском берегу, унижение.

И жалко, что не узнала, жалко – тогда ее женское сердечко затрепетало бы в ужасе и толкнуло бы назад, домой, а на пути домой – он, Григорий Вогул, и побежала бы она вперед, ища городового, чтобы позвать на помощь, – только где ж его, сердешного, сыщешь в такой мороз: сидят городовые в дворницких, чаи попивают, беседы с дворниками беседуют – мол, за порядком следи, разбоя не допускай, пьяных в околоток, а чтобы жалованье повысить – денег у казны нет… Ноги бы у нее, бежавшей, от страха заплелись, и упала бы она своей хорошенькой мордашкой в грязный снег. А тут бы и он подоспел…

Думал так Григорий, криво усмехаясь, ускоряя шаг и постепенно догоняя Элизу, а черные острые глаза рыскали по сторонам в поисках подходящего закута. Вон, впереди, знакомые покосившиеся и приоткрытые ворота, а за ними – знал Вогул, точно знал – темный крытый двор с выходом на огороды, пятистенный дом с высоким крыльцом – усадьба купца Кивдинского. Сам-то купец был в прошлом годе взят под стражу за контрабанду, да сбежал, говорят, в Китай, а в доме остались младшие дети – сын Петр Христофорович да дочка Антонина. Гуляют, проживают отцом нажитое, с варнаками знаются. И он, Вогул, там бывал не единожды, и Антонину, случалось, приголубливал…

…Элиза поравнялась с воротами. Вогул в два размашистых шага догнал ее, ухватив сзади за талию, забросил в приоткрытую створку ворот и юркнул следом. Виолончелистка и пикнуть не успела, Григорий зажал ей рот и поволок в самое темное место – к выходу на огороды. Она билась, хрипела, пыталась вырваться – Вогул не обращал внимания. Пускай дергается, сейчас он ей покажет и Волгу, и Якутию, а заодно и Алжир с Парижем. Где-то тут должен быть топчанок для всякой рухляди – вот на него он и уложит красулю, а там, глядишь, и сама ножки раздвинет, хотя бы из любопытства. Бабы, они такие… любопытные. Что француженки, что русские… С Сюзанной у него так и вышло. Уж как сопротивлялась, пока он ее заваливал на постель, а она, только на спине оказалась, юбку сама задрала, ноги в стороны и давай подстегивать… Ага, вот он, топчанок! И мягкость на нем имеется – кожушок драный, кули рогожные… А музыкантша-то обмякла – никак со страху в беспамятство впала? Это плохо: удовольствие будет не то – все равно что с куклой неживой…

Григорий взвалил вялое тело Элизы на топчан – тот оказался коротковат: ноги в меховых сапожках на невысоком каблуке высунулись из-под теплой шерстяной юбки и наполовину свисали над краем топчана. Григорий поглядел, прикинул: если немного подтянуть в изголовье, а ноги согнуть в коленках – будет в самый раз. Он даже ухмыльнулся, представив, как это выглядело бы со стороны:

– Bon, ma belle, allons-y? [7]

Однако, прежде чем начать, решил привести ее в чувство: не над куклой же изгаляться. Он склонился к ее лицу, потрепал девушку по щеке, чтобы, очнувшись, она сразу же столкнулась глазами с его мрачно-торжествующим взглядом, и снова ухмыльнулся. И увидел, как ее красиво очерченные губы раздвигаются в ответной злой усмешке. Элиза как-то странно дернулась всем телом, и в то же мгновение Григорий ощутил глубоко вошедший в правый бок укол. Он еще не понял, что случилось, и продолжал стоять, хотя ноги уже начали подкашиваться, а глаза девушки широко распахнулись, и тяжелый взгляд из-под сдвинутых бровей словно ударил его по лицу. Он непроизвольно дернул головой, осел грудью на край топчана, потом медленно сполз и, как-то небрежно откинувшись, вольготно развалился на хорошо утрамбованной земле.

Элиза села на топчане, не глядя на Вогула, заправила растрепавшиеся волосы под меховую шапочку, потом легко спрыгнула на землю и наклонилась над затихшим насильником.

– Adieu, George! [8]  – с грустной насмешливостью сказала она. Сняла рукавичку, пошарила рукой по шершавому боку черного полушубка Григория и выдернула стилет. С тонкого лезвия стекла бурая – так показалось ей в полумраке двора – струйка крови.

Элиза тщательно вытерла клинок о полушубок и убрала его в специальные ножны, спрятанные в рукаве мехового пальто.

Григорий полагал, что девушка узнает его раньше и успеет полностью испытать весь ужас своего положения, но он ошибся – она узнала его, только когда он затащил ее в глубину двора, – по характерному утробному рычанию. Ей сразу же вспомнились обрыв под соснами на волжском берегу, поначалу вызвавший искреннее сочувствие комбатант из Иностранного легиона, а потом вдруг этот животный рык… Но ей преподали хорошие уроки самозащиты, и стилет всегда был при ней – поэтому она не испугалась, а притворилась бессознательной в ожидании, как себя дальше поведет зверь в человеческом обличии, оживший оборотень из какой-то мрачной легенды или сказки. И выбирала момент, чтобы нанести верный, а главное – неожиданный, удар. Чтобы наверняка! Sûrement!

Что ж, она не подвела – ни себя, ни своих учителей. А Ваня не верил, что слабая девушка может защититься…

Она улыбнулась: милый Иван Васильевич просто не знает, с кем связался.

Наследник Российского престола великий князь Александр Николаевич и великая княгиня Мария Александровна давали бал в честь крещения сына Алексея.

В самом начале бала счастливые родители показали гостям атласно-кружевной кулечек, из которого выглядывало нечто круглое, красное, а на нем – две мутноватых бусинки глаз, пуговка носа и плотно сжатая ниточка рта, после чего передали явленное сокровище двум нянечкам (те мгновенно улетучились), а сами под аплодисменты зала прошли круг вальса – не столько подчеркивая торжественность момента (все-таки четвертый сын – это не то что наследник престола), сколько представляя высшему свету в грациозных движениях танца, как по-прежнему изумительно выглядит в свои двадцать шесть хрупкая и изящная Мария Александровна, урожденная принцесса Гессен-Дармштадтская, как нежно и бережно относится к супруге высокий красавец-цесаревич, вылитый отец двадцатипятилетней давности.

Кстати, деда-императора и бабушки-императрицы на бале не было. Они, конечно, присутствовали на обряде крещения, а вот прийти на бал отказались: пусть, мол, молодежь веселится и празднует. Правда, собственно молодых, то есть неженатых и незамужних, было не так уж и много – несколько девиц на выданье в сопровождении родителей да примерно столько же лихо гарцующих кавалеров из родовитых семейств – в основном же приглашены были пары, имеющие маленьких детей, – этакая прихоть Марии Александровны, которой вдруг захотелось побыть в обществе, в котором все могут sich gesucht und gefunden haben [9] .

Очевидно, затея удалась, потому что едва наследная пара остановилась, оттанцевав круг вальса, как Марию Александровну окружили и увлекли от мужа молодые мамаши – у них было что обсудить и чем поделиться. К Александру, в свою очередь, подошли отцы – не все они были молоды по возрасту, некоторые много старше своих жен и гораздо старше цесаревича, но все – новоявленные папаши. Александр, кивая в ответ на верноподданнические поздравления, поверх голов осматривал зал, явно кого-то выискивая и, судя по озабоченно прихмуренным бровям, не находя.

Вдруг он замер, наткнувшись взглядом на новое лицо: в сопровождении бывшего директора Азиатского департамента, а теперь товарища министра иностранных дел Льва Григорьевича Сенявина (недавно крестившего первого внука) к нему подходила элегантно одетая, с безупречной фигурой, молодая женщина. Не юная и не такая уж красавица, но было в ней что-то необычное, что-то притягательное и в то же время отталкивающее, от чего внутри, может быть, в самом сердце цесаревича пробежала дрожь сладостного предчувствия. В то же время лицо и волосы незнакомки напомнили нечто давнее, казалось бы, хорошо забытое. Особенно волосы – блестящие, черные… Будучи сам светлым шатеном, цесаревич питал слабость к темноволосым женщинам, и эта слабость, умноженная на природную влюбчивость Александра, бывало ставила его в весьма пикантные обстоятельства.

Когда он, едва выйдя из подростковых лет, увлекся польской простолюдинкой, волею судьбы ставшей фрейлиной, Ольгой Калиновской, отец, не на шутку обеспокоенный открывающейся перспективой повторения (после Константина Павловича) неравного брака, угрожающего престолонаследию, отправил юного романтика в заграничную поездку. Он надеялся, что впечатления от заграницы сотрут в душе сына воспоминания о страстной польке. Его надеждам суждено было сбыться лишь наполовину. Встретив в Дармштадте шестнадцатилетнюю принцессу Гессенскую Максимилиану-Вильгельмину-Марию, обладательницу прелестного личика, тонкой фигурки и, конечно же, роскошных темно-каштановых волос, цесаревич немедленно забыл Калиновскую и влюбился в это эфемерное создание. Причем влюбился настолько, что тут же отписал родителям о своем бесповоротном решении жениться. Impavide progrediamur [10] , как сказал бы его наставник во внешней политике граф Бруннов, нижайший почитатель канцлера Нессельроде и, по слухам, гений смерти поэта Пушкина, стихи которого Александр почитывал не без удовольствия. И цесаревич не принял никаких возражений из Петербурга. Только получив вынужденное согласие императора, он продолжил свое путешествие, направившись в Англию, где год назад взошла на престол его кузина Виктория.

И там… Цесаревичу – двадцать, королеве – девятнадцать, оба стройные, красивые, у Александра – пшеничные усики (королева любила этот признак мужественности), у Виктории – черные волосы (цесаревич, как уже сказано, находил в них особую женственность). И погоды стояли замечательные! В общем, Александр Николаевич снова влюбился, и королева, к ужасу придворных, явно отвечала ему взаимностью. Они вместе проводили все дни: завтракали, обедали, ужинали, совершали конные прогулки, беседовали в библиотеке, играли в крокет… Однажды даже поцеловались, спрятавшись в кустах акации, и обоим это ужасно понравилось. Они поцеловались еще раз; Александр увидел, как у Виктории закатились глаза, она задрожала всем телом и, кажется, даже легонько застонала и вдруг укусила его за нижнюю губу. Он понял, что она готова на все (Калиновская многому его научила), но место было уж больно неподходящее, к тому же вдруг послышались приближающиеся тревожные голоса придворных – они искали в саду свою королеву. Эти голоса отрезвили обоих. Виктория быстро оправила платье (нескромная рука цесаревича успела забраться под него довольно далеко), Александр слизнул с губы капельку крови, и, мило беседуя, они вышли из кустов.

На следующее утро, после завтрака, Виктория сказала:

– Милый Александр, сказка кончилась, пора расставаться. Вместе нам не бывать. Вы – будущий император великой России, которая не допустит, чтобы вы стали принцем-консортом, я – королева и глава Британской империи, свою корону я ни на что не променяю и престиж ее не уроню никогда. Уезжайте. Мы больше не увидимся, и дай нам Бог не стать врагами.

И он уехал, и женился на принцессе Гессенской, а с Викторией они какое-то время обменивались письмами, потом узнал, что и она вышла замуж, и переписка увяла. Врагами они пока не стали, но – кто знает, что будет: время и политика берут свое.

…– Ваше императорское высочество, позвольте вам представить нашу гостью из-за океана, из Североамериканских Соединенных Штатов, графиню Хелен Эбер. – Твердый голос Сенявина вернул цесаревича к действительности, и он тут же вспомнил, на кого похожа лицом и волосами эта женщина – на английскую королеву. И понял, почему ее облик так подействовал на него – это было как эхо неудовлетворенного двенадцать лет назад мужского самолюбия.

Графиня встретилась взглядом с наследником и, не отводя глаз, сделала короткий, почти небрежный реверанс. Республика развращает нравы даже аристократов, подумал Александр и, внезапно ощутив, что погружается в какой-то транс, подал графине руку, та приняла ее, пальцы их встретились и обменялись исчезающе легким пожатием, которое могло обещать многое или не обещать ничего. Наверное, как всегда в таких случаях, мужчина понадеялся на первое, а женщина имела в виду второе.

– Я вижу, республика и аристократия вполне совместимы? – утвердительно спросил цесаревич по-английски. Вроде бы фраза ничего не значила и даже не требовала ответа, но окружающие опытные царедворцы уловили скрытое ее напряжение и незаметно отодвинулись, а потом и вовсе разошлись, как бы освобождая место для дальнейшего диалога.

– При взаимном интересе – никаких проблем, ваше высочество, – с милой улыбкой ответствовала графиня. Ее глубокий с серебристыми переливами голос подействовал на цесаревича явно возбуждающе: ноздри его крупного прямого носа раздулись, а нижняя полная губа опустилась, хищно приоткрыв крупные белые зубы.

– Я надеюсь, графиня, на нашу встречу в другой обстановке, – сказал Александр, понизив голос. – По России и Европе я путешествовал, а доберусь ли до Америки – неизвестно. Хотелось бы побольше узнать о Соединенных Штатах, так сказать, из первых уст. Вы не откажете мне в такой любезности?

– Разумеется, ваше высочество. Я вся – к вашим услугам. – Графиня снова сделала легкий книксен. – Как только у вас найдется время для меня.

– Отлично. Не будем откладывать. Завтра в три часа пополудни жду вас в своем кабинете. Лев Григорьевич проводит.

– А меня кто представит столь очаровательной даме? – Веселый громкий баритон вмиг разрушил конспирологическую крепость, сложившуюся вокруг цесаревича и его собеседницы. Его обладатель, высокий и широкоплечий, при усах и бакенбардах, красавец в эполетах со звездами генерал-лейтенанта объявился из ниоткуда, оказавшись вдруг у правого плеча Александра Николаевича.

– Саша, друг мой, наконец-то! – откровенно обрадовался цесаревич, схватив генерала за плечи и слегка прижимая к груди. – Я уж думал, не захватили ли тебя абреки? Как я рад! Как я рад!

– Я тоже безмерно рад видеть вас во здравии, ваше императорское высочество, – склонил генерал кудрявую с глубокими залысинами голову.

– Брось ты, Саша, эти «высочества». Не на аудиенции, поди, а на бале. – Александр Николаевич перешел на английский. – Вот, познакомься лучше: графиня из Соединенных Штатов…

– Чего я и добиваюсь целых полчаса. Князь Барятинский, Александр Иванович, – щелкнул каблуками генерал. – Бывший командир Кабардинского егерского полка.

– Графиня Хелен Эбер, – присела в реверансе молодая женщина и протянула руку для поцелуя, чем князь тут же и воспользовался.

– Постой-постой, Саша, – заволновался цесаревич уже по-русски, – почему «бывший»?

– А Воронцов освободил меня от командования. Ему там кто-то накуковал, что я, будто бы, плохо отозвался о нем как о командующем и наместнике – он и отреагировал, как ожидалось. – Генерала больше интересовала новая знакомая, и он снова перешел на английский. – Графиня, неужто вы прямо из-за океана?

– Н-ну, не прямо… Через Европу, – засмеялась Хелен.

– Но это же нельзя так оставлять! – рассердился наследник.

– Успокойся, я тебе потом все расскажу, – на мгновение обернулся к нему князь. – Разве можно отвлекаться на мелочи, когда рядом такая феерическая гурия… – Это опять по-английски, призывно глядя в глаза женщины.

– Вы считаете себя праведником? – лукаво поинтересовалась графиня.

Сенявин, в отличие от других царедворцев оставшийся при даме, переглянулся с напрягшимся после вопроса графини Александром Николаевичем и счел за лучшее откланяться: начавшиеся игры были совсем уже не для посторонних ушей. К тому же бал продолжался, и торчать столбиком возле наследника и его друга-приятеля становилось не очень удобно: начнутся в обществе пересуды, а Лев Григорьевич не любил, когда о нем сплетничали.

А графиня продолжала наступление, если не сказать – атаку:

– Что же вы замолчали, князь? Или вы недостойны внимания гурии?

Цесаревич тяжело вздохнул за его спиной, и Барятинский мгновенно все понял.

– Отнюдь, графиня, я далеко не праведник. Вот уже тридцать пять, а все еще не женат и даже детей нет. Двадцать лет шалю да воюю, воюю да шалю. Пора бы и за ум взяться. Вот с Шамилем покончим, и сразу же займусь семейным счастьем. Впрочем, простите, графиня, вам это, конечно, малоинтересно…

– Отчего же? – возразила Хелен. – Наши газеты пишут, что русские более двадцати лет воюют с Шамилем и не могут его победить…

– С Шамилем мы воюем пятнадцать лет, – уточнил генерал. – А победить не можем, потому что… ну, это – не обычная война, и наши войска допускают много ошибок…

– Ты, я слышал, начал применять новую тактику? – сказал по-русски цесаревич. – Запрещаешь жечь аулы, брать заложников…

– Воронцов и это лыко мне в строку. А тактика, между прочим, уже дает результаты: чеченцы стали отворачиваться от Шамиля. Устали, понимаешь, от войны. Кстати, придумка эта с тактикой – не моя. Попала как-то в руки мне случайно докладная полковника Муравьева, почти десяток лет пролежала в штабе под сукном. Читаю и натурально обалдеваю! Ты не поверишь: в докладной – все основы этой тактики. Десять лет прошло впустую!

– Это какого же Муравьева?

– Да недруга моего закадычного, того самого, кто сейчас в Восточной Сибири генерал-губернатором. Он тогда служил на Черноморской линии. Умнейший, оказывается, дипломат! Надо написать ему, протянуть руку мира, так сказать. – Барятинский вдруг спохватился, посмотрел на графиню, с равнодушным видом обмахивавшуюся веером, и явственно покраснел: – Извини, Саша, но мы ведем себя неприлично по отношению к даме. Она же по-русски не понимает.

Цесаревич с высоты своего роста тоже взглянул на нее.

– Да-да, ты прав. Увлеклись! – И перешел на английский: – Простите нас, сударыня. Мы решили, что тема для вас совершенно неинтересна, и… – Он замялся, не зная, как закончить.

– Топот грубых военных сапог не для таких хорошеньких ушек, – тяжеловесно сострил генерал, но графиня засмеялась:

– Вот уж не думала, что солдатские башмаки могут идти в ногу с комплиментом.

Оркестр на балконе зала заиграл дивертисмент. Цесаревич взглянул на часы, поискал глазами жену – окруженная дамами, она как будто почувствовала, повернула голову, поймала его взгляд и кивнула.

– Александр Иванович, дорогой мой, – сказал наследник, – графине уже наверняка надоели разговоры, и ей хочется танцевать – все-таки у нас бал. Сейчас будет мазурка. Надеюсь, ты не оставишь даму без внимания. А я уйду по-английски: у меня завтра заседание Амурского комитета и надо выспаться. Графиня, напоминаю: мы встречаемся в три часа.

– Да-да, ваше высочество. Только – где?

– Я пришлю за вами карету. Вы остановились в «Наполеоне»?

– Да, ваше высочество.

– Вот и отлично. – Наследник, прощаясь, наклонил голову и отошел.

Барятинский проследил взглядом, как его царственный друг встретился с женой, и они вместе исчезли за спинами гостей.

– Послушайте, графиня, – сказал он, поворачиваясь к американке, которая, оказывается, тоже провожала взглядом цесаревича, – а не плюнуть ли нам на мазурку и прочие полонезы и не закатиться ли в хороший ресторан? С этим Кавказом целую вечность не был в ресторане, тем более с красивой женщиной. Поедем, а? Например, к Палкину, что на Невском. Там осетрина – попробовать и умереть! Или ягнятина на косточке – нечто умопомрачительное!..

– А что такое – Амурский комитет, где надо быть наследнику? – все еще глядя вслед Александру Николаевичу и Марии Александровне, спросила графиня. – Разве он кому-то служит?

– Служить-то он служит, как и его батюшка, – Отечеству, – серьезно сказал Барятинский, – А что за комитет – понятия не имею. С кем-то, видать, амуры крутит, – опять тяжеловесно пошутил генерал и смутился под ироничным взглядом графини. – Плохо у меня с юмором, – простодушно признался он и тут же вспетушился: – Зато со всем остальным – чин по чину!

– Вы же совсем мальчишка, – засмеялась графиня. – И как только дослужились до генерал-лейтенанта!

– Сам удивляюсь, – ухмыльнулся князь, – Ну так как – едем?

– Едем!

Николай Николаевич не оторвался от бумаг, когда в дверях неслышно возникла Екатерина Николаевна. Она умела ходить бесшумно, но он за несколько секунд до ее появления обычно предчувствовал не только это радостное событие, но и настроение, с которым она идет к нему. Предчувствовал и, соответственно, готовился. Три года брака ни на йоту не остудили его пыл – скорее, наоборот, он теперь любил жену много больше, чем раньше, и приходил в ужас, что они могли не встретиться.

Сейчас Катрин шла к нему озабоченная; он подумал, что знает, почему, и, может быть, впервые готовиться не стал. Уже целый месяц изо дня в день он пропадал в кабинете, зарывшись в кипы книг, старых отчетов и новых бумаг: генерал-губернатор готовил донесение государю императору о проведенном им обозрении Восточной Сибири. И, как уж повелось, в своем послании он хотел рассказать об увиденном не поверхностно, а с цифрами сравнения прошлого и настоящего, с выкладками и предложениями – сжато и в то же время наиболее понятно, чтобы чтение донесения не вызвало желания зевнуть и забросить исписанные листы в какой-нибудь дальний ящик. Или того хуже – отдать на растерзание записным противникам и недругам. Поэтому Николай Николаевич делал выписки из книг о Сибири, рылся в отчетах своих предшественников и требовал от управляющих отделениями тщательно выверенной статистики. И – весьма заботился о стиле изложения.

Предметами особого внимания генерал-губернатора были положение о Забайкальском казачьем войске и непосредственно связанное с этим предложение о выделении Забайкалья в самостоятельную область со своим губернатором (он же наказной атаман войска). О первом было писано в военное министерство, о втором – в министерство внутренних дел, и туда и сюда не по одному разу, да с ответами что-то не спешат господа чиновники. Теперь вот надежда на государя. Впрочем, император наверняка уже в курсе: такие дела его не минуют. Более того, граф Перовский писал, что государь ждет пояснений лично от него, от Муравьева, – значит, надобно еще раз тщательно все продумать, прежде чем докучать его величеству.

А кроме донесения императору в собственные руки, Николай Николаевич еженедельно отправлял пространные письма по более мелким, но неотложным, вопросам: тому же Перовскому – об устройстве дополнительных станций на Якутском тракте и ходатайстве о награждении коммерции советника, купца и промышленника Евфимия Андреевича Кузнецова орденом Святого Владимира II степени за его благотворительные пожертвования, превзошедшие два с половиной миллиона рублей; свежеиспеченному светлейшему князю (всего год, как получил титул) Чернышеву – о снабжении войск продовольствием, производимом гражданскими чиновниками; министру финансов – о контрабанде золотой монеты в Китай и опять же о китобойном промысле в Охотском море… Да много чего лежит на плечах генерал-губернатора половины России – Восточной империи, и за всем надо уследить, обо всем позаботиться, а в Главном управлении края всего-то шесть десятков человек, коим, кстати, жалованье давно следует прибавить и наградами поощрить – и то и другое приходится в Петербурге буквально пробивать и выбивать…

Николай Николаевич ото всей этой канители похудел так, что мундир на нем висел, как на вешалке, к тому же начала себя выказывать – и очень даже нехорошо! – печень, испорченная черноморской малярией, по какому случаю пришлось обращаться к доктору Штубендорфу. Но это ничего: заодно обсудили с ним, как обеспечивать Камчатку по медицинской части. Умнейший и порядочнейший человек Юлий Иванович! Николай Николаевич был страшно доволен, что доктор согласился возглавить V отделение Главного управления. К великому сожалению, мало, очень мало таких, как он, чтобы составить себе хотя бы ближайшее окружение. Таких, которые не подведут, не подставят, не дадут повода для сплетен и слухов. Которые понимают и всегда помнят, что государственные люди должны быть без червоточинки, ибо, придя служить, они уже не сами по себе Иванов, Петров, Сидоров, а – советник Иванов, столоначальник Петров, управляющий отделением Сидоров, то есть представители власти, а власть должна быть непогрешима!

– Николя, там Андрей Осипович пришел, – это подошла к столу Екатерина Николаевна, явно удивленная его невниманием. – Хочет проститься.

Значит, ошибся: не его здоровьем озабочена Катюша, а явлением Стадлера, теперь уже бывшего управляющего IV отделением, отправляемого в Красноярск председателем губернского суда. Стадлера, личного, можно сказать, секретаря, еще недавно слывшего надеждой и опорой его, Муравьева, управления. Вот именно – слывшего, раздраженно подумал он, разве можно забыть, как безобразно и даже подло подставил своего начальника этот блестящий служащий в истории с Крюковым. Если бы не Катюша с ее проницательным добросердечием, страшно подумать, что могло бы случиться!

– Извини, родная, – Муравьев отодвинул бумаги и встал, разминаясь, – но мне совсем не хочется с ним встречаться.

– Надо, Николя, – неожиданно твердо сказала Екатерина Николаевна. – Ты его не в ссылку отправляешь, а переводишь на важное место работы. Очень ответственное! Вспомни историю Татьяны. Невинную девушку осудили на семь лет каторги! Ужасно! А теперь ты не можешь добиться пересмотра ее дела.

– По моей просьбе ее освободили от каторжных работ. Она в рудничном лазарете, помогает фельдшеру.

– Но каторга все равно за ней. Еще целых пять лет!

Николай Николаевич развел руками: что поделаешь! – прошелся по кабинету, остановился у окна, глядя на снежную равнину Ангары. Катрин подошла сзади, обняла за плечи, склонив голову на эполет.

– Я понимаю, милый, разочаровываться в человеке тяжело, но Андрей Осипович уже и так наказан твоей немилостью. А топтать не нужно – этим ты больше унизишь самого себя. Еще неизвестно, брал он эту взятку или нет.

– Откуда ты у меня такая мудрая? – усмехнулся Муравьев. – Брал ли, нет ли, а слух прошел.

– О тебе тоже слухов не счесть. А может, о твоих верных помощниках специально сплетни распускают, чтобы ты прогнал их и остался один?

Николай Николаевич скосил глаза – завиток волос над ее лбом мешал ему увидеть любимое лицо, – вздохнул и сказал:

– Хорошо, пусть заходит.

Стадлер вошел, как всегда, с горделивым достоинством – прямая спина, гордо поднятая голова, чисто выбритые щеки (Андрей Осипович не признавал усов и бакенбардов), даже взбитая над высоким лбом черная прядь волос изображала гордую уверенность. Слегка наклонил голову, здороваясь, – Муравьев кивнул в ответ.

– Я слушаю вас, Стадлер.

– Ваше превосходительство, – глуховатый голос чиновника неожиданно задрожал, но он тут же справился с волнением и продолжил своим обычным сухим и бесстрастным тоном: – Ваше превосходительство, я не жду от вас напутственного слова и не буду заверять, что приложу все усилия и тому подобное. Как я умею трудиться, вы, смею надеяться, оценили за прошедшие почти два года; так же будет и в Красноярске, я просто иначе не умею. А там, как Бог даст.

Муравьев стоял возле стола, вид у него был отстраненный, словно он ушел глубоко в себя и не вникал в смысл того, что слышал. Да и слышал ли? Глядя на него, в этом легко можно было усомниться. Стадлер и усомнился, однако это не поколебало его решимости высказаться до конца.

– Я глубоко сожалею о случае с Крюковым, из-за которого потерял ваше расположение ко мне, но я и благодарен вам… – на этих словах Муравьев встрепенулся, даже внутренне как-то взъерошился, готовый дать резкую отповедь, однако – промолчал, зато уже не уходил в себя, – да, благодарен, потому что теперь я хорошо понимаю состояние господина Крюкова…

– Как аукнется, так и откликнется, – пробормотал Муравьев себе под нос, но Стадлер расслышал.

– Сказано абсолютно точно, ваше превосходительство. Могу только добавить, что не повторю в своей жизни промаха, подобного случаю с Крюковым. Но и вы, ваше превосходительство, примите во внимание: кто-то приметил вашу слабость – верить слухам и принимать по ним скоропалительные решения – и начал этой слабостью пользоваться. Будьте осторожны!

Муравьев мгновенно побагровел, левой рукой вцепился в столешницу и сдержался лишь большим усилием воли.

– Относительно вас, Стадлер, – прохрипел он и откашлялся, – я получил письмо от весьма уважаемого человека…

Стадлер кивнул:

– Знаю этого человека и знаю причину появления письма. И сожалею, что этот и мной глубоко уважаемый человек столь унизился. И Бог вам судья, ваше превосходительство, что пошли на поводу… Засим позвольте откланяться.

Он повернулся, намереваясь выйти из кабинета, но был остановлен неожиданно мягким муравьевским окликом:

– Андрей Осипович!

Стадлер чуть ли не по-военному сделал «кругом!» и выжидательно уставился на генерал-губернатора. Николая Николаевича уколола явная саркастичность подчиненного; в другое время он бы такого ни за что не спустил, но сейчас им уже овладело чувство вины перед оскорбленным человеком. Пусть хоть этим свою гордыню потешит.

– Я принимаю все ваши сожаления, Андрей Осипович. Мне, право, жаль терять такого блестящего сотрудника, но вы сами прекрасно понимаете, что после всего случившегося мы должны расстаться. Надеюсь, с Падалкой вы сработаетесь. Василий Кирилыч – и человек хороший, и администратор, каких поискать. Бог вам в помощь!Сказал вполне благожелательно, однако руки на прощанье не подал.

– Я лично проверил больницы и морги, все полицейские участки, допросил городовых – нигде не было и нет раненых стилетом, никого в эти дни не хоронили, – горячо говорил Вагранов, расхаживая перед сидящими в креслах Екатериной Николаевной и Элизой.

– Значит, он жьив, – констатировала девушка, нервно сжимая и разжимая сплетенные пальцы. – И слава богу!

– Ничего не слава богу, – сердито сказала Катрин. – Значит, опасность осталась. Даже стала еще серьезнее. Лучше бы ты его убила!

– Ну что ты говорьишь, Катрин! – воскликнула Элиза. – Я же только защищалась!

– Ты думаешь, он случайно оказался на Охотском тракте?

– Но не из-за менья же!

– Стоп-стоп-стоп, милые женщины! – вмешался в спор Иван Васильевич. – Вы хотите сказать, что на Охотском тракте среди разбойников был Вогул?

Катрин и Элиза переглянулись, и обе покраснели.

– Да, – нехотя кивнула Катрин. – Это он и еще один… разбойник проскакали мимо нас. Мы стреляли, но не попали.

– Екатерина Николаевна, что же вы сразу об этом не сказали?!

– Элиза не хотела тебя расстраивать, Иван Васильевич. Ты же бросился бы в погоню…

– Обязательно! Понимаете, одно дело – обычные бандиты с большой дороги, и совсем другое – охота на царского наместника!

– Как? – испугалась Катрин, – охота на Николая Николаевича?

– Вот именно! У Григория Вогула большая обида на генерала, смертельная, можно сказать. У него французский паспорт, а его в Туле выпороли по приказу Николая Николаевича…

– Как – выпороли?! Французского подданного?!! За что?!

– За пьянку с утра пораньше. Русскому человеку такая порка – хоть бы хны, а Вогул, вишь ты, успел европейским воздухом надышаться, для него кнут – несмываемое оскорбление.

– А ваша mklйe… стьичка? Это тожье outrage [11] ? – спросила Элиза.

– Для него – да, – согласился Вагранов. – Но он вряд ли устраивал засаду на меня. Меня и в Иркутске просто убить. А вот с генералом – куда сложней! Я думаю, что и в Забайкалье покушение – это его рук дело. – Осекся, поняв, что проговорился, и заторопился: – Я, пожалуй, пойду, Екатерина Николаевна, у меня дела…

– Сядьте, Иван Васильевич, – медленно, с нажимом, сказала Екатерина Николаевна. Вагранов со вздохом опустился на диван. – А теперь вы расскажите про покушение в Забайкалье, о котором мы почему-то ничего не знаем.

– Меня же Николай Николаевич на куски разорвет, – взмолился штабс-капитан.

– Мы ему ничего не скажем. Правда, Элиза? Давайте, мы внимательно слушаем.

И Вагранов вынужден был рассказать про камнепад на горной дороге. Довольно кратко, без излишних подробностей, и тем не менее Екатерина Николаевна воспринимала повествование очень эмоционально: краснела, бледнела, начинала ломать пальцы, на глазах ее выступили слезы. Элиза, напротив, слушала спокойно: пересела на подлокотник кресла Катрин, обняла подругу за плечи, пытаясь передать ей свое состояние, и приговаривала:

– L´orage est passé [12] , Катрин, l’orage est passé! – И поглядывала предупреждающе на рассказчика, хотя он уже и так старался свести на нет опасные моменты.

Закончив, Иван Васильевич развел руками: вот и все, ничего особенного, – и еще раз напомнил:

– Екатерина Николаевна, вы и вправду не говорите ничего Николаю Николаевичу: он же промолчал ради вашего спокойствия…

– Хорошо, хорошо, Иван Васильевич, – Екатерина Николаевна вытерла платочком слезы, спрятала платочек в рукав. – Все останется между нами. Пусть и Николай Николаевич будет спокоен. А этого… Вогула… продолжайте искать. Может быть, его подобрали хозяева усадьбы, куда он затащил Элизу, и теперь выхаживают его, не зная, что это за человек.

– Первым делом я зашел к хозяевам. Дом-то принадлежит купцу Кивдинскому, сам он в бегах на китайской стороне, а в дому дети его младшие обретаются. Ну и без отцовского пригляда пустились во все тяжкие – не дом, а притон. Однако Вогула там нет.

– Ищите, Иван Васильевич. Пока этот Вогул жив и на свободе, не будет покоя ни Элизе, ни Николаю Николаевичу… Ни мне.

Вагранов поспешил откланяться, а Катрин, сказав про себя «ни мне», внутренне содрогнулась от ужаса: она вдруг осознала, что не Вогул играет главную роль в покушениях, а скорее всего Анри. Насколько она успела узнать русских людей, вот даже на примере мужа, русские не умеют и не могут долго держать зла, они быстро отходчивы и склонны к всепрощению. Это потому, думала Катрин, что русские – дети общины, которая в первую очередь учит добру. И даже православные храмы построены так, чтобы люди молились все вместе, а их молитвы собирались куполом храма и через крест отправлялись к Богу. А на Западе – каждый сам по себе, и молятся все по отдельности, и в церквах нет объединяющего купола, и нет наверху креста, соединяющего человека с Богом, – тот, что над фасадом, просто знак принадлежности… «О, Господи, – мелькнуло в голове, – о чем я думаю?! Я же и так знаю, что Анри эгоист: он все делает только ради себя и в шпионы пошел лишь затем, чтобы вернуть меня себе. А что же делать мне? Мой муж – русский, и Россия приняла меня как родную, и сама я уже православная христианка, мне так нравится молиться в храме вместе – не просто рядом, а именно вместе – с другими людьми, ощущать их тепло, биение их сердец и чувствовать, как наши молитвы устремляются к Богу. И при всем при этом я знаю их врага, врага моего мужа, врага России, который прикидывается другом, а сам… а сам…»

Катрин заплакала. Элиза обняла ее, заглянула в лицо, заговорила по-французски:

– Успокойся. Я знаю, о чем ты думаешь. Иван найдет этого Вогула, а твоего Анри вообще давно не видно. Он, видимо, уехал из Иркутска и уже не грозит ни тебе, ни Николя.

Подруга знала историю Катрин – та сама ей рассказала после встречи с разбойниками на Охотском тракте. Рассказала обо всем, кроме попытки Анри изнасиловать и завербовать ее в шпионки. И смену имени объяснила предусмотрительностью Анри. Он предположил, что Катрин рассказала мужу про его гибель, и появление бывшего возлюбленного – живого и в такой дали от Парижа – сразу могло вызвать у мужа подозрения в нехорошем умысле.

А о насилии умолчала, потому что не хотела пачкать грязью того, кого любила когда-то давно, в прежней беззаботной жизни. Впрочем, что греха таить, – прав Анри: она не была к нему равнодушна даже сейчас, после всего, что случилось. Да, у нее теперь совсем не такое чувство, как прежде, почти спокойное, ностальгически-тихое, но все-таки оно теплилось в глубине души, подобно угольку под пеплом, как говорят поэты, а иногда, от какого-нибудь дуновения, засвечивалось и даже выбрасывало искры, которые, правда, быстро гасли.

Так что же ей делать? Рассказать Николя про шпиона или смолчать? Пока что Анри какого-то видимого вреда не принес, покушения, слава богу, сорвались, а новые он, учитывая, что Катрин теперь знает об его участии, вряд ли будет устраивать. По крайней мере, при ней, а она Николя никуда без себя не отпустит.

– Нет, Элиза, ты не знаешь, о чем я думаю, – сказала Катрин, вытерев слезы. – Правда, мне кажется, что я и сама не знаю.

А в это же самое время Григорий Вогул метался в жару на топчане. Подстилкой ему служил тюфяк, набитый сеном, такой же сенник, поменьше, был вместо подушки, а одеяло заменяла медвежья шкура.

Одинокая свеча в простеньком жестяном подсвечнике на угловой полке скупо освещала глухую каморку, стены и потолок которой были обшиты нестругаными досками. В каморке, помимо топчана, были еще грубо сколоченный стол и две табуретки; на одной из них у постели больного сидела русоволосая девушка в распахнутой ватянке [13] поверх полотняной холодайки [14] ; плечи ее прикрывал белый пуховый платок: в каморке было ощутимо холодно. Девушка то удерживала за руку мечущегося Григория, который исходил обильным потом, то меняла ему на лбу тряпку, замачивая ее в оловянной миске с водой, стоявшей на второй табуретке, то, приподнимая шкуру, проверяла повязку на боку – не сильно ли закровавилась.

Скрипнув дверью, вошел широкоплечий парень в барловой козлине [15] и пимах, со свечой в руке. Девушка оглянулась:

– Тебе чего, братка?

– Как вы тутока, Антоха? Как – Гришан? Не заколели? На дворе – ясно, вкруг месяца – радуга: шибко морозно будет! – Брат Антонины погасил свою свечу, убрал миску с табуретки, присел в изголовье Вогула, потрогал лоб и, присвистнув, покачал головой.

– Гриша – то полыхат, то зубами стучит: лихоманка не отпускат, – сказала Антонина, то ли жалуясь, то ли оправдываясь. – Уж и не знаю, чё делать.

– Болька [16] кровит?

– Однако уже помене. Отвар бабкин помогат. А как с лихоманкой-то быть, Петюнь?

– А я знаю? Бог даст, оклематся. А не оклематся… – Петр развел руками. – Ни к кому ведь за помочью не сунься: полиция озверела, в поместьях шарит, в избах – от подпола до подзыбицы [17] , анбары обнюхиват. Ежли бы не этот батин схрон, Гришанб только бы и видели! Ладно, Антоха, поди наверх, изладь пожрать че-нито – и мне, и Гришанэ. А я посижу – авось очнется.

Девушка запалила снова братову свечу и вышла из каморки.

Она оказалась в подвальном хранилище, где на полках по всем стенам, тоже обшитым необрезными досками, стояли горшки, кувшины и бочонки, на земляном полу – ящики и бочки (из бочек явственно несло запахами засолок – огурцов, капусты, грибов, черемши). На крюках висели копченые окорока – медвежьи, изюбриные, кабаньи. В больших пайвах [18]  – насыпью – сушеные ягоды, орехи… И еще много было съедобной всякой всячины – временно осиротевшие младшие дети Христофора Кивдинского могли не заботиться о куске хлеба насущного. Они и не заботились. Ближе к одной из стен в потолке виднелся лаз в дом, прикрытый крышкой; от него вниз вела добротная деревянная лестница. В любое время дня и ночи открывай крышку, спускайся и бери, чего хочется.

Плотно закрытая дверь в каморку-схрон не пропускала изнутри ни лучика света, сама она была также замаскирована полками, так что ничем не отличалась от остальных стен. Непосвященному и в голову не могло прийти, что в подвале имеется еще одно помещение. Просто хозяин оборудовал очень хорошее, и зимой и летом прохладное, подполье для хранения продуктов.

Антонина прикрепила свечу на полке, на свободном местечке, набрала в паевку, кузовок, плетенный из лыка, картошки из большого ящика («Вона, уже прорастат», – пожаловалась сама себе, обрывая с картофельных «глазков» белые клинышки, похожие на маленькие клыки), остальное для стряпни было в кухне.

Пока готовила жарево из кабанятины с картошкой (Петюня взял с ледника хороший кусок дичины), все думала о Григории: вспоминала, как совсем случайно (пошла на огород по малой нужде) наткнулась на недвижное тело, как они с Петюней волоком затащили его в избу, как Петюня сразу сообразил переправить раненого в схрон – они знали, что Вогул водится с варнаками, и Петюня решил, что его будут искать, – как раздевали большое безвольное тело и перевязывали рану, непонятно чем нанесенную: для ножа – мала, для шила – велика и, видимо, глубока. Григорий был в беспамятстве, стонал, ругался по-черному, в бреду грозился «зарыть» какую-то «суку, подстилку офицерскую», поминал генерала Муравьева, о котором Антонина знала лишь то, что из-за этого самого Муравьева отец бежал в Маймачин; а еще раненый призывал «брата Анри» не забывать «прекрасную Мадию» и что-то бормотал по-французски. Что именно, Антонина не разобрала, хотя отец нанимал ей учителя-француза, но матушка посчитала, что купеческой дочке не пристало иноземно язык ломать, а Тошке того и надо – подхватилась и дуй не стой на улицу к ребятне. Теперь мимолетно пожалела, что такая ветродуйка была, можно было и поменьше барничать [19] , но мысль эта тут же ускользнула как никчемушняя – все равно в дворянках не хаживать, а купчихе и так сойдет, – на замену пришла другая, удивившая ее своей простотой: а чего это они с Петюней столько вошкаются с этим Вогулом? Кто он им – братка, дядька? Ладно, мужик не ветошный [20]  – глянется, помилешились [21] вкрадче [22] малость – ну и что с того? Не он первый, не он последний. Хотя за такого взамуж и богом [23] бы пошла.

Антонина усмехнулась, передернула плечами, отчего высокая грудь под холодайкой качнулась туда-сюда: вспомнилось, как веснусь [24] на вечёрке затащила Григория в баню на задворке поместья [25] . Кожушок какой-то драный кинули на пол и – понеслось! От была сласть-сластёха! Ажно и сейчас – токмо вздумалось – ляжки свело и внутрях загорелось! Нет, конечно, не чужой Гришан человек.

Антонина встряхнула головой и вернула мысли к главной заботе – что делать? Ну, оздоровеет Григорий, а потом? Коли ищут – рано или поздно найдут; видать, сильно он кому-то хвост прищемил. И выход, получается, только один – бежать! А куда? В Россию – далеко. Батяня говаривал, что до России на хорошей тройке не одну неделю скакать… Батяня! Батюшка! Вот к нему-то и надо Вогула направить: ему помощники ой как нужны! Скоро Хилок приедет с весточкой из Маймачина – с ним Григорий и отправится. Лишь бы одыбался поскорее!Придя к решению, Антонина совсем повеселела, стала даже напевать себе под нос песенку из любимой хороводной игры:

Костромушка-кострома, сама барыня была,

Иссушила, искрошила своей девьей красотой…

Приготовив жарево и чай-сливан [26] , спустилась в подполье, набрала в миски из бочек соленых огурцов и квашеной капусты, капусту сдобрила крупно порезанным репчатым луком и постным маслом, поставила штоф кедровой настойки и пошла звать брата.

Вошла в схрон и ойкнула, встретив жгучий взгляд из запавших глазниц – Григорий очнулся.

– Ну, здравствуй, Антоша, – приподнявшись на локте, хриплым, незнакомым голосом сказал он. Антонина мотнула головой: у нее вдруг пропал голос. – Мне Петр все рассказал. Спасибо вам, ребята! Я ваш вечный должник!

Григорий кивнул, видимо, изображая поклон, устало упал на подголовник и жалобно прохрипел:

– Я бы чего-нибудь пожрал, а?

– А у меня все готово, – подхватилась Антонина. – Но тебе наверх нельзя, я сюды принесу.

– Тащи! И выпить не забудь! Жить сызнова начинаю, Антоха! Жить!!

Капитан первого ранга Невельской, капитан-лейтенант Казакевич и просто капитан Корсаков вместе возвращались из Петербурга в Иркутск. Разговорам о прошедших событиях и встречах и о будущей службе было несть числа, и длинные перегоны между станциями пролетали незаметно. Рассказывали, правда, Невельской и Корсаков, и первый гораздо больше, а Петр Васильевич Казакевич прослыл у них лишь весьма благодарным слушателем, поскольку его никуда не вызывали, ни о чем не допрашивали. По возвращении в Петербург он был повышен в звании и до нового назначения приписан к Флотскому экипажу, что располагался на Большой Морской и Набережной Крюкова канала; поэтому в меру своих возможностей наслаждался прелестями столичной жизни. Вместе с Геннадием Ивановичем они навестили Федора Петровича Литке, который несказанно обрадовался визиту своих учеников.

– Ну, какие же вы молодцы, драгоценные мои, – гудел старый вице-адмирал, обнимая по очереди своих учеников и бывших подчиненных. – Спасибо, что не забываете. А, между прочим, могли меня уже и не застать.

– Да вы что, Федор Петрович! – испугался Невельской. – Вам еще жить да жить!

– Я и не собираюсь помирать, – засмеялся Литке. – Мне цыганка нагадала восемьдесят с лишком лет, и я хочу все их пройти под полными парусами, с пользой для Отечества. А говорю «могли не застать», потому что получил назначение в Ревель, военным губернатором и главным командиром порта.

– С чего это вдруг? – удивился Казакевич. – Разве мало вам работы в Географическом обществе?

– Не вдруг, драгоценный мой, не вдруг. Столица наша с моря плохо защищена. Один Кронштадт на ближних подступах, а этого мало. Надо и о дальних подумать. С финской стороны светлейший князь Меншиков этим занят, а меня вот в Эстляндию определили. Ну да ладно, вы ведь не за тем пришли. Сейчас нам чаек соорудят, и вы все расскажете. Кстати, Геннадий Иванович, драгоценный мой, отчего ж вы не представили нам в ИРГО [27] свой доклад?

Невельской смутился:

– Князь Меншиков наложил запрет. Ввиду секретности открытия.

– А-а, ну да, ну да, – покивал Литке. – Только, думаю, кому надо, все уже знают. Шила в мешке не утаишь. Ну и бог с ними, доложите после. А мне расскажите, я секреты хранить умею.

Рассказ о походе к устью Амура затянулся допоздна. Федор Петрович дотошно выспрашивал о промерах глубин и течениях, о розе ветров и удобных стоянках и много еще о чем. Радовался открытиям, как малый ребенок, сокрушался, что такие знаменитости – Лаперуз, Броутон, Крузенштерн – допустили одинаковую ошибку, и вдруг задал неожиданный вопрос:

– А вы не допускаете, драгоценные мои, что они все-таки не ошиблись, и Сахалин был полуостровом?

– То есть как это?! – оторопели виновники исторического события. – Мы же прошли через пролив! Там нет никаких следов перешейка!!

– Правильно! – Старый адмирал хитренько так заулыбался. – Сейчас перешейка нет, но это не значит, что пятьдесят лет назад его не было.

– Понима-аю, – протянул Невельской. – Район чрезвычайно сейсмически активен. Бывает по нескольку землетрясений в день. И вы полагаете, что во время какого-то сильного землетрясения перешеек просто провалился?

– Вот именно! – воскликнул Федор Петрович. – Провалился! Да просто погрузился на несколько метров – и все! Понимаете, драгоценные мои, – заторопился он, – ведь и Лаперуз, и Броутон посылали поисковые шлюпки, и мне как-то не верится, что их команды оказались столь легкомысленны, что не прошли вперед насколько возможно, а просто поверили собственным глазам. Уж моряки-то отлично знают, что любой поворот может создать иллюзию сплошного берега, а там и поворота нет! По вашим же выкладкам там – открытое пространство! И потом – заметьте! – ни французы, ни англичане не заметили в этих местах течения, а вы-то знаете, что оно есть, от Амура на юг! С другой стороны, давно известно, что в одних местах морское дно поднимается, появляются новые острова или растут старые, а в других – опускается. Почему подобного не могло случиться с Сахалином?

– Ну, это еще надо доказать. – Казакевич покрутил головой в сомнении.

– Думаю, теперь уже ничего не докажешь, – насупился Невельской. – Было, не было, поднялось, опустилось – пусть разбираются те, кому интересно. Сегодня факт неоспорим: Сахалин – остров, и этого открытия у нас никто не заберет!

– Да, конечно, конечно! Более того, драгоценные мои, ваше открытие может оказаться вдвойне ценным, если кто-то, как изволил выразиться Геннадий Иванович, заинтересуется и докажет, что пролив образовался уже в наше время.

– Боюсь, сейчас до этого руки не дойдут, – сказал Невельской. – Сейчас куда важнее России закрепиться на тех берегах.

– А когда и где будет поставлен наш военный пост?

– Какой там военный пост, Федор Петрович? – с горечью откликнулся Невельской. – Я могу вам по пунктам сказать, что решил Особый комитет под председательством Нессельроде.

– Ну-ка, ну-ка, что он там решил с таким председателем? – Федор Петрович даже потянулся через стол, уставленный чайными приборами и всем, что полагается к чаю, а кроме того – рюмками и пузатой бутылкой ямайского рома. Чай без рома старый моряк не признавал.

Геннадий Иванович вспомнил четверг 2 февраля, когда явился на заседание комитета, вспомнил внутреннюю готовность употребить всю энергию свою и силу, чтобы убедить его членов, в первую очередь князя Чернышева и графа Нессельроде, в правильности указаний генерал-губернатора Муравьева и в точности исполнения им, Невельским, этих указаний. День был на редкость солнечный, слегка морозный, воздух переливался мириадами мельчайших снежинок, и в душе Геннадия Ивановича царили подъем и уверенность, что у него все получится. Не может не получиться, потому что два члена комитета, министры Меншиков и Перовский, мало того что на их с Муравьевым стороне, но еще и специально приглашали его к себе перед заседанием, чтобы научить, как себя правильно вести с противниками, очень недовольными тем, что за самовольные, по их мнению, действия не последовало от государя серьезного наказания. Ну, подумаешь, не дали ордена, но в чине-то повысили: теперь он капитан второго ранга.

– …Вы представляете, Федор Петрович, эти столичные вельможи Чернышев, Нессельроде и Сенявин заявляют, что я ошибся в исследовании лимана и устья Амура, что им достоверно известно о больших китайских силах, охраняющих Амур, и что я, наконец, должен понести суровое наказание за самовольство и обман… Я, значит, там был, вот мы с Петром Васильевичем там были, все делали сами, все видели своими глазами, а они здесь, в Петербурге, оказывается, лучше знают, что к чему и почему. Ну, я им на это самым уважительным тоном, как меня учили Александр Сергеевич и Лев Алексеевич, говорю: мол, мне и моим сотрудникам Бог помог рассеять прежние заблуждения относительно Сахалина и Амура и раскрыть истину. Что же касается китайской силы, говорю, то на Амуре не существует и малейшего влияния китайского правительства, гиляки – народ мирный, и, если мы не примем решительные меры, как это предлагает генерал-губернатор Муравьев, любой смелый пришелец может проникнуть в Амур из Татарского пролива и сделать тот край своей добычей. И еще я сказал, что правительство наше всегда может удостовериться в правдивости моих слов.

– Какой, однако, вы молодец! – восхитился адмирал и разлил по рюмкам густой пахучий ром. – Выпьем за смелых и решительных – за генерала Муравьева, который, несмотря ни на что, гнет свою прямую линию, – Литке улыбнулся над невольным каламбуром, – за вас и ваши открытия, драгоценные мои! За то, что не убираете паруса и флаг не спускаете по требованию противника!

Невельской и Казакевич смущенно переглянулись. Нет, они не были скромниками и заслуги свои оценивали по достоинству, а что касается пафоса, то и сами нередко им пользовались в подходящий момент, но сейчас показалось, что случился перебор. Однако что тут поделаешь: старики, они и есть старики, им бы все о возвышенном, – поэтому чокнулись и выпили. Тем не менее Невельской не преминул сказать:

– Спасибо, конечно, ваше превосходительство, на добром слове, но как раз паруса нам убирать придется. Как ни защищали мой доклад Меншиков и Перовский, большинство комитета было не на нашей стороне. Почему-то до смерти боятся они неприязненных отношений с китайцами и заранее готовы на любые уступки. Единственно, с чем согласились и что вписали в указ для генерал-губернатора, – это поставить зимовье неподалеку от устья, в том же заливе Счастья, поселить там двадцать пять матросов и казаков из Охотска и торговать с гиляками. А меня для этого дела откомандировать в распоряжение Муравьева. Ну и по положению о Сибири дали мне следующий чин – капитана первого ранга.

– А я у Александра Сергеевича выпросил назначение в Сибирскую флотилию, коей еще и в природе нет, – добавил Казакевич.

– А что же будет с Амуром?

– Срубим зимовье, будем наблюдать за устьем, а там – смотря по обстоятельствам. Пост на Амуре я все равно поставлю и флаг российский подниму и – будь что будет! Разжалуют в матросы, отправят на Кавказ, голову снесут – во всяком случае, Амур будет наш, – горячо сказал Невельской и подумал: «вот и сам вознесся до небес, а старикам пеняешь». Стало немного стыдно, а верный друг Казакевич искоса взглянул и чуть улыбнулся уголками губ. Все понял, стервец!Собственно, на этом встреча и закончилась. Никаких, казалось бы, изменений в жизнь Невельского и Казакевича она не внесла, а в жизнь адмирала – и подавно, однако его слова о парусах и флаге крепко запали в душу капитана первого ранга, и, кто знает, не они ли подвигли его на дальнейшие действия на Амуре? А еще – собственное горячее заявление перед лицом своего наставника. Заявление, после которого отступить было уже невозможно.

Утром 4 марта Николай Николаевич наконец-то отправил императору «в собственные руки» тщательнейшим образом подготовленное донесение о путешествии в Камчатку и открытиях Невельского, о состоянии и развитии подведомственного края, а в общем и целом – о проблемах закрепления России на берегах Тихого океана и о своем видении решения этих проблем. Огромный труд, доклад о котором мгновенно сделал бы генерала Муравьева действительным членом Императорского Российского Географического общества, учрежденного недавно, всего пять лет назад, но уже зарекомендовавшего себя солидным научным, а главное – чрезвычайно полезным для познания Отечества, учреждением. Это общество было подлинным детищем вице-адмирала Литке; все говорило за то, чтобы он стал и первым его главой, однако мудрый старик рассудил, что куда быстрее и эффективнее общество станет развиваться, если этот пост займет кто-либо из императорской фамилии. Так первым председателем стал великий князь Константин Николаевич, второй сын государя.

Однако, если Николай Николаевич и думал о Географическом обществе, то лишь мельком, вкупе с Невельским, а не со своим именем и даже не с Восточной Сибирью в целом – время для того еще не приспело. Тяготы путешествия, нервная лихорадка ожидания Невельского из Амурского лимана, изнурительная работа над донесением императору не могли не сказаться на здоровье не столь уж и крепкого организма генерала. Подорванная малярией печень уложила его в постель буквально в тот же день, как только ушла почта в Петербург. Начались сильнейшие головные и суставные боли, озноб и рвота – в общем, почти все признаки болезни, которой Николай Николаевич страдал, будучи командиром отделения Черноморской линии.

Целый месяц доктора Штубендорф и Персин, сменяя друг друга, старались уменьшить мучения генерала, который, кстати, переносил их весьма стоически. Екатерина Николаевна, казалось, круглые сутки проводила возле постели мужа, несмотря на все его просьбы успокоиться и заниматься своими обычными делами.

– Какие «обычные дела»?! – восклицала Екатерина Николаевна. – Все подождет! Жена должна быть с мужем и в радости, и в горе!

Николай Николаевич брал ее изящную руку, перебирал тонкие пальцы и говорил:

– Мне очень хорошо, когда ты рядом, Катюша, но пренебрегать своими обязанностями нельзя ни в коем случае. Я не один, хуже мне не будет, а ты на виду, на тебя все смотрят, с тебя пример берут. Твой с Элизой концерт принесет людям радость и удовольствие, а их так мало в нашей жизни. И в Совете Сиропитательного дома твое слово имеет вес…

– Хорошо, хорошо, дорогой, тебе вредно много говорить. – Екатерина Николаевна ласково гладила мужа по заросшей рыжеватой щетиной щеке. – Я все буду делать, как ты сказал…

Это повторялось не раз и не два, но однажды она помолчала, словно собиралась с мыслями, потом осторожно спросила:

– Это правда, что ты обещал Волконской хорошее место для жениха ее Леночки, Дмитрия Васильевича Молчанова?

– К сожалению, правда, – вздохнул Николай Николаевич.

Его лицо мгновенно покрыли крупные капли пота. Екатерина Николаевна поняла, что он взволновался, что ему не хочется говорить об этом, но, промокнув его лоб и щеки, продолжила с настойчивостью:

– И поэтому ты убрал Стадлера?

– Что значит «убрал»? – вскинулся генерал. – Перевел на очень важное место. Ты же знаешь, как плохо у нас обстоит дело с судейскими. Сплошь и рядом судят не по закону, а кто сколько даст «на лапу» или как начальство посмотрит… – Он говорил возбужденно, даже излишне горячо, но под пристальным взглядом жены смешался, увял и буркнул: – Ну да, убрал. Убрал, черт возьми! Как я мог отказать Марии Николаевне? Она в письме меня слезно просила.

– А Андрей Осипович, между прочим, прощался со мной тоже со слезами. Представляешь: молодой красивый сильный мужчина заплакал, как ребенок, когда сказал, что ты не подал ему руки.

Муравьев побледнел. С лица его, только что бывшего красным от возбуждения, мгновенно схлынула кровь. Он закусил губу и здоровой рукой крепко сжал руку жены.

– Зачем ты это говоришь именно сейчас? – чуть слышно произнес он.

– Затем, что сейчас ты не столь защищен своим самоуверенным упрямством и услышишь все, что я скажу. Ты слишком легко веришь слухам, особенно плохим, и потому иногда бываешь неоправданно жестоким…

Муравьев поднял руку, прося паузы, и Екатерина Николаевна послушно замолчала.

– Наверное, ты права, дорогая, но что поделать – такой уж у меня характер и менять его поздно. – Он говорил медленно, с передышками: паузы давали ему возможность не только передохнуть, но и подумать над следующими словами. – Но я же прислушиваюсь к тебе и что-то исправляю. Как вот было с тем же Крюковым. Не так ли? – Катрин кивнула. – Со Стадлером вышло нехорошо, конфузно, но он и сам во многом виноват. А Марии Николаевне я не мог отказать. Не мог и – все!.. – Снова передохнул. Жена ждала. – А Молчанов во главе Четвертого отделения будет не хуже, хотя у него за плечами не Московский университет, как у Стадлера, а всего лишь Училище правоведения, зато он много моложе и опыта набраться успеет. Что скажешь, дорогая?

Он все еще держал жену за руку, и она погладила тыльную сторону его ладони, сказала задумчиво:

– Да, моложе, но ведь и стойкости против искушений много меньше…

Николай Николаевич нахмурился:

– И снова ты права, мудрая моя. Не поддался бы соблазнам. Место для корыстолюбцев уж больно привлекательное. Впрочем, и для огульных обвинений во взятках – тоже. О Господи! Хоть в оба глаза следи. Или службу контрольную создавай из надежных людей…

– Но контроль этот должен быть скрытным, – вставила Екатерина Николаевна.

Муравьев удивленно посмотрел на нее:

– Верно. Только кто ж такую службу позволит создать, себе-то во вред? Да и где людей набрать для такой службы? Хотя… – Глаза Муравьева вдруг заискрились хитринкой, и Катрин навстречу этому оживлению улыбнулась с надеждой: может быть, оно говорит о начале выздоровления? – Есть у меня люди для этого дела. Есть! Уж один-то точно имеется, и второй, пожалуй, на примете. А больше и не надо.

Вагранов изменился.

В течение жизни, естественно, люди в большинстве своем меняются – чаще всего незаметно и постепенно. Очень редко кто-то остается неизменным на протяжении большого отрезка времени, о таких говорят с тщательно скрываемой завистью: «Нет, вы посмотрите, как он (или она) прекрасно выглядит! Это в свои-то годы!» – и с удовольствием напоминают о возрасте.

Иван Васильевич, наоборот, стал меняться быстро, но не внешне – для стороннего и маловнимательного глаза он был все тем же аккуратным, подтянутым, а потому для своих сорока трех лет стройным и, даже можно сказать, элегантным офицером. Честным, безукоризненно порядочным и глубоко преданным генерал-губернатору. Скорым и точным по исполнению особых поручений. А вот внутренне… да, внутренне изменился, причем за очень короткий промежуток времени, и настолько сильно, что удивился сам себе. Он вдруг почувствовал, что ему стало интересно жить и, соответственно, служить. Конечно, Иван Васильевич и прежде не скучал, тем более после появления Элизы, но с некоторых пор краски его служебной жизни, прежде однообразные и довольно тусклые, расцвели многоцветием, стали гораздо ярче, пожалуй, сравнимо с тем радостным светом, что принесла ему любовь. Это его состояние не могло долго оставаться только внутри и постепенно стало просачиваться наружу, накладывая свои оттенки и на внешние стороны жизни штабс-капитана Вагранова: уходила прочь обычная замкнутость, появились раскованность и свобода в общении.

Эти изменения первыми заметили, конечно, Элиза и Муравьев. Но ни та, ни другой не стали допытываться о причинах, видимо, считая, что со временем все разъяснится, или сочтет нужным рассказать сам Иван Васильевич.

А все началось с обычного для порученца задания – остановить и препроводить в Иркутск пару английских разведчиков – так называемых геологов супругов Остин. Продумывание операции совместно с плотовщиками Казаковыми и казачьим сотником Кириком Богдановым, а затем ее блестящее исполнение доставили Ивану истинное, никогда прежде не испытанное удовольствие. Оно умножилось еще тем, что «супругой» Остина оказалась хорошо знакомая по Кавказу, бывшая «абхазка» Алиша.

Следующим шагом в этом направлении стало обнаружение сначала засадных лежбищ у Ленских столбов, затем банды, идущей впереди отряда генерал-губернатора на Охотском тракте. По свежести травяной подстилки на лежбищах Иван Васильевич определил, что засадники ушли совсем недавно, и предложил генералу догнать их и выяснить, на кого они охотились.

Генерал не прислушался. Посчитал, что будет зряшная потеря времени. Да и вообще не поверил, что готовилось покушение. Но вот на тракте мнение его изменилось, и засада была уничтожена.

Так в Вагранове проснулся контрразведчик. Он вдруг понял, что это дело – его , что следить, расследовать, пресекать вражеские поползновения в любых проявлениях – есть то самое, чего много лет ждала и жаждала, сама того не понимая, его душа. Откуда это в нем взялось, объяснить он, конечно, не мог, да и не пытался. Может быть, от отца, охотника-следопыта, с которым Иван сызмала ходил на зверя в северную тайгу, а может, каким-то образом прорвался наружу зов неведомых предков. Кто знает, с чего это вдруг в человеке, весьма далеком, допустим, от поэзии, проявляется тяга к стихосложению? Или к музыке, к живописи? Да хотя бы к садоводству, разведению кроликов или наблюдениям за погодой? Бывает, конечно, что-то передается по наследству, но вон у Бернгарда Васильевича Струве отец – знаменитый астроном, а сын в земные дела уперт, вверх толком-то и не посмотрит. Звезд с неба не хватает – это, точно, про него. Хотя… звезды считать – нужна жуткая скрупулезность, а ее-то у Бернгарда Васильевича просто в избытке; так что все-таки от папаши что-то перепало.

Впрочем, Иван Васильевич вначале даже не понял, как называть свои новые устремления. К его несказанному удивлению, их точно определила Элиза, когда ей надоело ждать от возлюбленного какого-либо объяснения происходящих перемен, и она спросила его напрямик.

Он тогда вернулся из командировки в Забайкалье – Муравьев посылал расследовать обстоятельства бегства из-под стражи Христофора Кивдинского, – был веселый и злой одновременно, и это, как ни странно, очень ему шло, а потому ужасно нравилось Элизе.

Перед ужином Иван Васильевич доложил генералу результаты расследования, они вместе вышли к столу, за которым их ожидали Екатерина Николаевна и Элиза, оживленно говорили, даже шутили, что случалось не столь уж и часто. Вагранов рассказал забавную историю про Корнея Ведищева: как козел его на березу загнал и продержал там до самого вечера; передал от старика берестяной короб с кедровыми орехами и бутыль козьего молока.

– Это – чтоб здоровье было крепким. И старый просил напомнить о вашем обещании, Николай Николаевич, взять его на Амур.

– Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается, – помрачнел Муравьев.

– И я ему то же сказал, почти теми же словами. А Корней мне: ничё, говорит, Иван, и пяти годков не минет, на Амур Расея двинет; будет дурою из дур, коль забудет про Амур.

– О, стихи! – восхитилась Элиза. – Корней есть поэт! Русский Теофиль Готье!

Все засмеялись, кроме генерала.

– Поэт, поэт, – проворчал он. – Его бы стихи да правительству в уши.

– Он не поэт, он – ясновидящий, – серьезно сказала Екатерина Николаевна, положив свою тонкую руку на покалеченную мужнину. – Мне почему-то кажется, что так и будет.

Когда разошлись по своим спальням, девушка потребовала, чтобы Иван все ей рассказал как можно подробнее.

– Да что там рассказывать! – усмехнулся Вагранов, обнимая ее. – Я так по тебе соскучился!

– И я, – шепнула она прямо ему в ухо. – Бистро-бистро раздевайся и идьи ко мне.

Сама тоже поспешно освободилась от лишней одежды и хотела скользнуть в кровать, но Иван перехватил ее и крепко прижал к себе. Они оба очень любили это соприкосновение, горячее и плотное, когда, непонятно как, все выпуклости и впадинки на их телах совершенно фантастическим образом укладывались друг в друга, не оставляя малейшей щелочки, воплощая наяву и телесно расхожее утверждение об единстве душ. Оба мгновенно пьянели от такого слияния, теряли голову и могли без устали ночь напролет повторять много раз пройденное и на ходу изобретать новые положения и движения в безумном танце любви.

Танец любви – это придумала, конечно же, Элиза, а Вагранов, не слишком умелый в обычных танцах, с радостью с ней согласился. Он никогда не забывал, что был когда-то простым вятским охотником и рядовым солдатом и слова прелестной musicienne стали для него как бы высшей оценкой его способностей и возможностей настоящего мужчины.

Однако в эту ночь Иван не сумел выступить во всей своей красе – сказалась усталость от длинной дороги, – и испугался, что Элиза останется недовольной, но любимая все поняла, успокаивающе огладила его мускулистое тело, еще вздрагивающее, как вулкан после извержения, попутно приласкала своего любимца, доставляющего ей неописуемое наслаждение, и устроилась головой на широкой груди.

– А теперь, Ванья, рассказывай! En detail [28] !

Увиливать уже было невозможно, и Вагранов начал рассказывать о своем расследовании, постепенно все больше увлекаясь и горячась. Он не сомневался, что бегство Кивдинского подстроено верхнеудинским исправником Шамшуриным, который оказался старым знакомым штабс-капитана еще по Кавказу; Иван Васильевич был убежден, что поручик предательски сдал тогда укрепление горцам, но Муравьев не поверил, что русский офицер способен на такое, решил, что это – простое разгильдяйство, и по-свойски начистил виновнику физиономию.

– Шамшурин? – наморщила лоб Элиза. – Смешная фамилия!

– Хорошая русская фамилия, – сердито возразил Иван. – Только человек ее носит нехороший, за деньги готовый все продать.

– Ты стал другой, Ванья, – сказала вдруг Элиза. – Ты тепьерь кто?

– Как – кто? – удивился Вагранов. – Офицер для особых поручений.

– Нет. Ты и раньше бьил для особых поручений, но тебье бьило скушно…

– А-а, вон ты о чем. Да, теперь мне не скучно. Я не знаю почему, но служить стало интересно.

– Это потому, – серьезно глядя ему в глаза, сказала девушка, – что у тебья талант. Ты есть настоящий contre-eclaireur [29] .

Вагранов понял и испытал что-то вроде потрясения. Он и слова-то такого не знал, а насколько же оно верно обозначило его новое поприще. Ну да, он – против вражеской разведки и вообще против врагов России и генерал-губернатора, что, по сути, одно и то же, потому что в его, Вагранова, понимании все служение Муравьева предназначено лишь на пользу царю и Отечеству. Но откуда столь непростое слово, с таким глубоким смыслом, известно его Элизе, этой нежной и тонкой, восхитительно прелестной девушке, которая со своей виолончелью должна быть невероятно далека от этой грубой, порою кровавой, работы?

– О, я его придумала! – засмеялась любимая. – Для тебья!

Она, конечно, шутила: такое слово просто не придумаешь. Значит, не захотела отвечать. Эта мысль царапнула Ивана, однако волна радости, оттого что нашлось точное определение его личным действиям, замыла легкую царапину. Как замечательно: он – контрразведчик! Надо будет завтра же сказать Николаю Николаевичу и попросить его, чтобы все поручения такого рода давались именно ему, Вагранову.

Муравьев новому слову особо не удивился, возможно, знал его во французском языке – спросить Иван Васильевич постеснялся. И не потому, что стыдился незнания языка, – сам не зная почему, он не хотел связывать это слово с Элизой.

Генерал сказал только:

– Главные враги, Иван, сидят в столице, до них тебе, как до неба, не дотянуться. А у нас вряд ли будет много таких поручений. Но я твое пожелание учту и, если что-то такое возникнет, буду иметь в виду.

Вот кого посчитал Николай Николаевич первым человеком, пригодным для новой службы.

По случаю возвращения из Петербурга Корсакова, а вместе с тем – приезда Невельского и Казакевича, Николай Николаевич, вопреки возражениям жены и врачей, встал с постели и облачился в рабочий мундир.

– Вы что, смеетесь? – сказал он негодующим по этому поводу. – Офицеры прибыли из столицы, можно сказать, от самого императора, а генерал их будет принимать, лежа на перине?

Екатерина Николаевна лишь руками развела, а Штубендорф и Персин, не решаясь возразить, удалились, сердито фыркая.

Принимал генерал приехавших в кабинете, всех разом. Каждого сердечно облобызал, усадил на кожаный полукруглый диванчик возле низкого столика, достал из застекленного шкафа бутылку коньяку, хрустальные пузатые рюмки (Невельской улыбнулся незаметно под висячими усами – уж очень обстановка напомнила уголок отдыха в кабинете Литке), а в довершение – большую плитку шоколада.

– Какая роскошь! – не удержался от восхищенного вздоха Казакевич. – Неужто наш, российский?

– Увы, Петр Васильевич, увы! – отозвался Муравьев, расставляя и раскладывая угощение на столике. – Швейцарский. Уж так мы в России устроились: коньяк пьем французский, шоколад едим швейцарский, а платим за все это своими богатствами. Ладно, хоть хлеб да масло за границей не покупаем.

Он сам разлил коньяк по рюмкам, разломал шоколадную плитку на дольки – по-походному, прямо на обертке.

– А что в этом плохого, Николай Николаевич? – возразил Казакевич. – Все страны так торгуют: продают то, что сами производят, и покупают то, чего у них нет.

– А что, у нас нет винограда, чтобы делать коньяки? Да на Кубани и в Грузии его завались! Научись и делай! Может, даже будет лучше, чем вот этот «Курвуазье». Ну, какао для шоколада нет – ничего не скажу, надо покупать. А что мы производим на продажу? Сырое железо да меха, лен да пеньку. А за границей из нашего железа делают машины и нам же продают втридорога. Из льна полотно ткут тончайшее, из пеньки – канаты плетут… И мы все это у них покупаем, вместо того чтобы делать самим.

– Но, как быть, если у нас не получается?

– Не получается?! А Аносова Павла Петровича, губернатора томского, надеюсь, знаете? – Все согласно кивнули. – А то, что он русский булат изготовил, лучше дамасского? Тоже знаете. Прекрасно! А зачем он это делал? Ну, есть уже дамасская сталь и хорошо, давайте ее покупать, мехов на это хватит. Нет, он голову ломал, опыты ставил, здоровье на этом подорвал – для чего? А для того, чтобы Россия сама эту сталь производила! И даже не эту, а еще лучше! Не сырое железо, из которого даже плуг не скуешь, а лучшую в мире сталь! Вот он – подлинный гражданин нашего Отечества, его не будет, а имя останется!

Николай Николаевич, как всегда, когда заходил разговор о величии России, разволновался, лицо его покраснело, пару раз он порывался вскочить – натура требовала движения, – но удерживался, хотя это стоило таких усилий, что выступил пот на лбу, волосы растрепались. Все забыли про коньяк и шоколад, с которых начался этот страстный монолог, – слушали генерала, задумавшись каждый о своем.

– И вот вы, Геннадий Иванович и Петр Васильевич, – что вам не служилось в Петербурге, под теплым крылом великого князя, генерал-адмирала? Какое вам было дело до Амура, Сахалина, до наших Богом забытых окраин? – Муравьев требовательно уставился на моряков.

Невельской и Казакевич переглянулись.

– Да такое же, какое и вам, Николай Николаевич, – сказал Невельской. – Или вот Михал Семенычу, – кивнул он на Корсакова, даже не пытавшегося вступить в разговор.

– Не-ет, – погрозил пальцем генерал. – Нас с Мишей сюда послал император, мы тут на службе, а вас через два океана вела любовь к Отечеству, призывали честь его и слава. Великие это вещи, господа, – любовь, честь и слава, обращенные к Отечеству! И, простите мой пафос, у кого они есть в сердце, тому Бог многое дает, и имя того человека остается в памяти поколений. Ваши имена останутся, я в этом уверен. Вот за это и выпьем, господа!

Для отдыха и подготовки к исполнению новых заданий Невельской и Корсаков получили от генерала всего неделю. 27 марта прибыли из Петербурга, а 3 апреля уже надо было отправляться.

Корсакову Муравьев поручил перевод в Петропавловск Охотского порта; личных дел у капитана никаких не было, поэтому, получив от шефа соответствующие подробные инструкции, Михаил Семенович неделю наслаждался ничегонеделаньем.

У Невельского были конкретные указания Амурского комитета, Муравьев же, став непосредственным начальником капитана первого ранга, дал свои, которые полностью совпадали с намерениями Геннадия Ивановича, а именно – воспользоваться любым удобным случаем и поставить на устье Амура военный пост: российский флаг там должен быть поднят как можно скорее. Ответственность всю он брал на себя. Невельской попытался не согласиться с таким распределением ролей, но Муравьев сказал строго и непререкаемо:

– Геннадий Иванович, вам действовать самостоятельно опасно вдвойне: во-первых, за своеволие должен буду вас наказать я как своего подчиненного, во-вторых, государь, по представлению Амурского комитета, – а представление будет самое жесткое, потому что вашей крови жаждут Нессельроде и иже с ним. Они и моей крови жаждут, даже в большей степени, вот только ручки коротковаты. Мне может грозить лишь выговор от государя, да и то вряд ли это случится: наш император весьма умный и достаточно дальновидный правитель; он живет интересами Отечества, а чего интересы эти требуют на побережье Тихого океана, вы и сами знаете много лучше меня. Так что извольте принять мои указания в устном или, если желаете, в письменном виде. Я от своих слов не откажусь где угодно.

Невельской склонил голову в знак принятия предписания, но поинтересовался:

– Вы, ваше превосходительство, когда думаете отправиться в Петербург?

Муравьев понимающе усмехнулся:

– Прикидываете, успеете ли выйти на Амур?

Невельской развел руками:

– От вас ничего не скроешь. Имею такой шкурный интерес.

– Ну, почему же «шкурный»? Подход в нашем случае правильный: семь бед – один ответ. Давайте посчитаем. Третьего апреля выезжаете, где-то в первой половине мая будете в Аяне, оттуда идете к лиману, в июне-июле заложите зимовье и, надеюсь, сразу на Амур. В общем, в сентябре можно ждать от вас известия о закладке поста. Как вам такой план?

– Я не привык оценивать передвижения по суше, но, на мой взгляд, план более чем хорош. Особенно его последняя часть. И все-таки: когда вы намерены отбыть в Петербург?

– Разрешение на приезд я получил. Через пару недель почта доставит в Петербург мой доклад государю о состоянии края, его скопируют для заинтересованных министров – пусть изучают и готовятся к обсуждению. Если, разумеется, государь даст на то указания. И можно было бы приезжать, но, как писал граф Перовский, императора все лето и половину осени в столице не будет, а без него мне там делать нечего. Так что поеду где-то в конце сентября – начале октября.

На том и порешили, и генерал отправил капитана первого ранга отдыхать, набираться сил перед новой дальней дорогой.

Однако отдыхать Геннадию Ивановичу было положительно некогда. Ему следовало выполнять обещание, данное Катеньке Ельчаниновой, жениться на ней по возвращении из Петербурга. Правда, осуществить это именно сейчас не представлялось возможным из-за срочного отъезда, но сделать предложение руки и сердца его обязывала честь офицера-дворянина, а больше того – то блаженно-умиленное состояние, в которое он впадал при одном воспоминании о золотых кудряшках и небесно-голубых, переполненных влагой озерах. Он не рискнул бы назвать это состояние любовью, поскольку не испытывал муки страстного влечения к девушке – просто чувствовал при виде Катеньки, как его сердце начинало испускать потоки нежности, которая окутывала их обоих эфирным облаком.

Наверное, его ощущения можно было передать и другими словами, но у него почему-то находились только такие – восторженно-возвышенные и наивно-поэтические.

Для официального предложения нужны были цветы, но Геннадий Иванович понятия не имел, где их можно раздобыть в Сибири в конце марта. На помощь пришла Екатерина Николаевна.

– Думаю, цветы найдутся в оранжерее Волконских. Давайте спросим у Миши – он с Иваном Васильевичем как раз занимается сейчас какими-то бумагами в кабинете Николая Николаевича.

Миша Волконский прошлой весной закончил гимназию с золотой медалью, а с осени, по возвращении Муравьева с Камчатки, был определен к нему чиновником для особых поручений. Этому предшествовали письмо императору и переписка генерал-губернатора с главным начальником Третьего отделения князем Алексеем Федоровичем Орловым касательно использования детей декабристов на государственной службе. Персонально за Мишу ратовала его тетушка, сестра Марии Николаевны, невестка князя Орлова, и шеф жандармов поддержал ее ходатайство, а Муравьев дал юному Волконскому блестящую характеристику. Именно Михаила он и имел в виду как второго человека, пригодного для тайной службы под руководством Вагранова. Ни генерал, ни штабс-капитан пока не раскрывали юному чиновнику сути этой службы – просто он получил назначение как «особое, строго секретное поручение» и сейчас усердно, вместе с Иваном Васильевичем, занимался изучением личных досье чиновников Главного управления на предмет возможности мздоимства.

На вопросы домашних, которых очень интересовало, чем же там занимается их любимый сын и брат, Миша, обычно веселый, любящий пошутить, ответил коротко:

– Выполняю особые поручения его превосходительства, – и распространяться дальше не стал.

Родители и особенно сестра поворчали, но больше не допытывались. Лена, у которой стремительно приближалась свадьба с Молчановым, новым управляющим IV отделением Главного управления, попыталась что-либо разузнать у жениха, но Дмитрий Васильевич, к неудовольствию невесты, тоже ничего не смог сказать.

Секретность работы Вагранова и Волконского соблюдалась неукоснительно, поэтому приход в кабинет Екатерины Николаевны и Геннадия Ивановича застал их врасплох. Оба вскочили, торопливо захлопывая папки с бумагами и вытянулись чуть ли не в струнку. Особенно, конечно, Миша, который, став чиновником, вдруг начал робеть в присутствии Екатерины Николаевны и даже как-то назвал ее «ваше превосходительство». Екатерину Николаевну это сильно рассмешило, и она с той поры стала звать его Михаилом Сергеевичем, чем поначалу привела юношу в еще большее смущение, но затем он выправился и даже начал шутить по этому поводу. Постепенно между ними установилось нечто вроде игры, или ритуала.

Вот и сейчас Екатерина Николаевна, не обращая внимания на замешательство, вызванное их появлением, обратилась к молодому Волконскому:

– Михаил Сергеевич, у господина Невельского к вам нижайшая просьба.

Миша поклонился, сначала ей:

– Да, ваше превосходительство. – затем Невельскому: – Слушаю, Геннадий Иванович.

Невельской вдруг засмущался:

– Понимаете, Михаил Сергеевич, я слышал, у вашего батюшки есть оранжерея…

– Да, есть, правда очень небольшая. А что вас интересует? Лимоны, апельсины? Или, может быть, цветы? Ими матушка и Лена занимаются.

– Вот-вот, – обрадовался Невельской. – Именно цветы!

Миша округлил свои и без того большие серые глаза:

– Господин капитан первого ранга, вы собираете гербарий?

Вагранов фыркнул:

– Михаил Сергеевич, Геннадию Ивановичу нужен букет. Он свататься идет к Катеньке Ельчаниновой.

Глаза Волконского стали еще больше:

– К Катеньке Ельчаниновой?! – В его голосе настолько отчетливо прозвучала нотка утраты, что Муравьева и Вагранов удивленно переглянулись.

– Да, – твердо сказал Невельской. Он тоже почувствовал внезапную напряженность ситуации и, как всегда в минуту опасности, внутренне подобрался. – К Катеньке Ельчаниновой. А что вас волнует, мой юный друг? У вас тоже были виды?

– Н-ну, скажем так: pia desideria [30] , – все еще, казалось, затрудненно произнес Михаил, однако, увидев посуровевшее лицо Невельского, тут же мальчишески разулыбался: – Magna res est amor [31] , особенно любовь героя, et nos cedamus amoris [32] . Простите, Геннадий Иванович, из меня еще гимназия не выветрилась. Пойдемте, матушка с радостью вам подберет букет. А батюшка счастлив будет пожать вашу руку.

Екатерина Николаевна и Вагранов остались вдвоем. Помолчали.

– Пойду и я, – сказала Екатерина Николаевна. – А вы работайте, как работали.

Вагранов кивнул, но продолжал стоять. Екатерина Николаевна остановилась в дверях, обернулась:

– Я тоже в гимназии заучивала латинские афоризмы, и духовник наш, патер Огюстен, их любил. Сейчас вспомнила: «Gemitus dolores indicat, non vindicat». «Вздох обнаруживает скорбь, но не освобождает от нее». – Она замолчала, задумалась. Молчал и Вагранов, вполоборота глядя на нее. Она вздохнула. – Какой благородный мальчик! И какой сильный! Смеется, а у самого на глазах слезы.

Танюха Телегина уже год как исполняла обязанности помощницы фельдшера в лазарете Газимуровского сереброплавильного завода. Ее вместе с группой каторжанок, у которых срок наказания был невелик, перевели сюда с Калангуйского рудника и здесь расконвоировали, здраво рассудив, что женщины вряд ли побегут от более или менее спокойной жизни в неведомую, полную волков и медведей тайгу. Начальник Нерчинских заводов Кабинета Его Императорского Величества принял к исполнению пожелание генерал-губернатора облегчить положение заключенных женщин, особенно молодых, которые скоро освободятся и перейдут на поселение. Им предстоит осваивать новые земли, обзаводиться семьей, детей рожать, а от замученных непосильным каторжным трудом вряд ли получится здоровое потомство. Начальник не одобрял мечтательных устремлений генерал-губернатора, но противиться им не мог, поскольку начальствующий в крае по должности был его куратором.

Танюха таких тонкостей, разумеется, не знала, она даже не связала изменение в своей жизни с тем случаем на руднике, когда спасла жизнь высокому начальнику. Дело ее в суде не пересматривали, перевели на завод не одну, а в числе других почти двух десятков молодых баб и всем дали послабление – ну и слава тебе, господи!

Работы в лазарете было немного. Фельдшер Савелий Маркелыч тщательно следил, чтобы ни среди работных людей, ни в их семьях не появлялось никакой заразы, чтобы на рудном дворе и в плавильных цехах надзиратели заботились о безопасности, это отметил даже приезжавший с проверкой из Иркутска доктор Штубендорф, – ну, а несчастные случаи – кто же их может предусмотреть?

Вот и сейчас в палате лежал плавильщик Кузьма Саяпин – два дня, как товарищи по цеху принесли его с обширным ожогом левой ноги: случилось непредвиденное – при разливе серебра в опоки обломилась ручка разливной ложки, и расплавленный металл выплеснулся на выставленную вперед ногу. Савелий Маркелыч смазал ожог сильно пахнущим бальзамом собственного приготовления, перевязал чистой длинной тряпицей – фельдшер называл ее «биндой», – Кузьма помылся с мылом, лег в чистую постель и мгновенно уснул. Проспал он весь день и всю ночь, а наутро в лазарет пришла рыжекудрая Любаша Вепрева, каторжная подружка Татьяны, с нарывом на ладони, увидела спящего Кузьму и прямо-таки остолбенела, забыв про свой нарыв.

– Ой, Танюх, кто это? – спросила она шепотом. – Упасть и не встать!

Татьяна пригляделась – она как-то внимания не обратила, а он и впрямь красавец-парень. Русые волнистые волосы обрамляли чистое округлое лицо со вздернутым носом; пшеничные усы и бородка не скрывали чуть толстоватых красных губ, слегка приоткрытых во сне (ох, и сладко, поди-ка, с таким целоваться, подумала Татьяна и тут же устыдилась нескромных мыслей: Гринька-то ничуть не хуже – только где ж он, дролечка ее нецелованный?); широкие плечи и бугристые от затаенной силы руки, лежащие поверх серого суконного покрывала, выдавали богатырскую натуру. Да-а, хорош – ничего удивительного, что Любаша так взволновалась: ведь из восьми лет каторжных работ, на которые ее осудили за убийство богатого насильника, четыре года она отмотыжила на руднике, и ни разу не было у нее настоящего мужика.

Нет, мужики, вообще-то, были, все при них, да и как без этого в двадцать-то лет, когда, несмотря на каторжный труд, кровушка играет так – аж в глазах темнеет, и надо ее унять, хоть как-то утихомирить, а мужики тут как тут – но никого из этих бывших, как говорила сама Любаша, не хотелось назвать настоящим мужиком . Так, шелупонь! Подержаться не за что.

Вообще-то, Татьяна, по сути, знать не знала и ведать не ведала, что же это за зверь такой – настоящий мужик . Любашу спросить почему-то постеснялась. Да, затащил ее однажды в постель Митрий Петрович Дутов, она особо и не сопротивлялась, да и любопытство одолело: как это – спать с мужиком. И не сказать, что было противно – скорее даже наоборот, да и щедрость его пьяную не раз потом испытала, а сердце-то – молчало. И не потому, что он не собирался на ней жениться – и сам не обещал, и она не мечтала, – поскольку в Шадринске у него колготились жена и трое ребятишек, – просто она уже от жизни ничего хорошего не ждала. Да и то сказать – кому нужна девка, пускай даже из себя раскрасавица, ежели у ней в глухой деревне хвост – пятеро сопливых мальчишек и девчонок, с отцом и матерью вдогонку, а приданого – шиш да кукиш, на них счастья не купишь.

Так вот сердечко у Танюхи и молчало, покуда не появился на постоялом дворе Гринька Шлык и не сграбастал ее в охапку. Сграбастал – и девка едва не сомлела: такие у парня оказались руки – могутные да ласковые, это и сквозь шубейку почуялось. А и сомлела бы, кабы не примчался сокол залетный Митрий Петрович и всю ее жизнь не порушил своей наглой самостью да смертью дурацкой.

Порушил? А может быть, туда ей и дорога, этой прежней жизни? Глядишь, кончится каторга, и новая жизнь прорастет? Не понарошку ведь Гринька поклялся ее сыскать…

– Ну, чего ты воды в рот набрала? – прошипела Любаша. – Уж не сама ли глаз на него положила?

– Ой, скажешь тоже, – отмахнулась Танюха. – Я о Гриньке думала. – И добавила шепотом: – А этот – Кузьма, плавильщик по серебру. Ногу обжег. Савелий Маркелыч дал ему что-то, так он второй день без просыпу.

– А вот и нет, – неожиданно сказал Кузьма и открыл глаза. Танюха и Любаша в голос ахнули: глаза у него были синие-синие, будто летнее небо в зените. И глубокие – утонуть и не вынырнуть! Не парень – девкам смерть неминучая! А он еще и ухмыльнулся, показав белые крупные зубы: – Я уже цельную четвертину часа не сплю, за вами, девоньки, присматриваю. Уж больно вы ладны да пригожи – даже не выберу, каку приголубить.

– Ишь ты, – подбоченилась Любаша. – Он не выберет! Глянем ли мы на тебя, верно, Танюх?

– И чья ж ты будешь, такая рыжая да языкатая? Я навроде всех девок в деревне знаю. Неужто с острога?

– А ежели с острога, так и прочь с порога? – не унималась Люба. – Нет, ты погляди, Танюх, сам приписной, а от каторжанки нос воротит.

– Кто воротит? Кто?! – Кузьма от возмущения даже сел на топчане и ноги свесил. Тряпка на левой сползла, открыв большое буро-красное, в сочащихся сукровицей трещинах, пятно ожога, но парень не обратил на это внимания.

А Любаша обратила. И жалость, извечная женская предвестница любви, вспыхнула в ее сердце, отразилась кумачом на щеках, заставила упасть перед парнем на колени и бережно-бережно начать разматывать задубевшую повязку.

Кузьма замер, боясь ворохнуться, глядел на рыжую макушку головы, слегка качающуюся вместе с движениями девичьих рук, и молчал.

А Татьяне показалось, но, может, и впрямь увидела, как между ними замерцали радужные нити. Они возникали из ничего и протягивались, переплетаясь, сначала от рук Любаши к обожженной ноге, потом от ее груди к груди Кузьмы и наоборот. Они словно пеленали парня и девушку в общий кокон, и Татьяне стало радостно от этого зрелища, и внутри у нее что-то зазвенело и запело, но она тоже молчала, не смея голосом или случайным жестом помешать рождающемуся на ее глазах единству душ и сердец.

Сегодня утром Таня проснулась с улыбкой на губах. Это случалось так редко, что она уже и не помнила, когда было последний раз, и поэтому решила, что день должен быть особенным. Да еще и сон показался столь желанно-провидческим, что ничего, кроме улыбки недоверия, вызвать и не мог. Приснилось ей, что у них с Любашей большой дом на две половины, что стоит он на берегу большой реки, на которой дымит высокой трубой маленький кораблик. И от этого кораблика, стоящего у причала, идут к дому два статных парня-казака в полной амуниции – сабли на боку, карабины за плечами, на шароварах широкие желтые лампасы; у одного из-под картуза буйно лезет рыжий чуб, а у другого – пшеничный. А они с Любашей стоят каждая у своих ворот и знают, что встречают не просто парней, а свою судьбу.

– Чур, мой – рыжий, – говорит Любаша и смеется заливисто.

И тут Татьяна видит, что рыжий – это Кузьма-плавильщик, а пшенично-кудрый – Гринька Шлык. А казаки раскрывают руки, зовут к себе, и они с Любашей враз срываются с места и бегут, бегут к этим рукам, этим парням-казакам, бегут навстречу своей судьбе…

Такой вот случился сон – столь радостно-счастливый, что никакой веры ему не было. И вдруг – начал сбываться. Хотя бы для подруги верной – Любаши: она уже встретила свою судьбу, и дело осталось за малым – чтобы срок каторги ее кончился, а Кузьма стал казаком. Верно, будет это еще нескоро, ежели не надумает Господь чудо совершить, однако, по всему видать, начало чуду уже положено: осторожно и бережно опустил плавильщик свою широкую ладонь на рыжую голову девушки и погладил, а Любаша уткнулась лицом в его колени, обхватила их руками, и плечи ее мелко-мелко задрожали.

Татьяна, пятясь, потихоньку выскользнула из палаты и ушла в свою безоконную каморку, которую ей выделил Савелий Маркелыч, проникшись ее историей. Бесконвойным каторжанам запрещалось ночевать за пределами острога, но фельдшер, по его словам, пользовался у старшего надзирателя уважением и потому без проволочек получил разрешение для своей помощницы.

Татьяна знать не знала, что ее добрый и участливый «начальник» немного лукавит: старший надзиратель, в соответствии с неведомым фельдшеру указанием, сам предложил поселить бесконвойную Телегину при лазарете, и Савелию Маркелычу пришлось скрепя сердце приспосабливать под жилье чулан, заваленный разным хламом. Хлам вынесли в сараюшку во дворе лазарета, на освободившуюся площадь перетащили из палаты топчан с постелью, и у Татьяны появилось место, про которое она могла сказать не только товаркам-каторжанкам, но и кому угодно: «Я пошла домой». Вот казарму в остроге назвать «домом» ни у кого бы язык не повернулся, а этот крохотный чуланчик, в котором кроме топчана помещалась лишь колченогая табуретка, принял свое новое звание, как показалось Танюхе, радостно и даже горделиво и старался окружить хозяйку теплом и уютом.

А Савелий Маркелыч скоро убедился, что постоянное присутствие помощницы в лазарете весьма для него удобно: больные всегда под присмотром, в помещениях чистота и порядок, а «бинды» выстираны и смотаны. И за лекарственными травами ходить вдвоем куда как лучше. Больше того, он стал учить помощницу всему, что знал сам, а она с радостью впитывала новые знания и умения: мало ли что, вдруг пригодится.

И еще было одно обстоятельство, сделавшее пребывание бесконвойной Телегиной при фельдшере жизненно ему необходимым. Савелий Маркелыч больше тридцати лет прослужил при Газимуровском заводе, здесь и жену года два как схоронил. Детей у него не было, кухарку заводить не по карману, потому ел он что и как попало, и желудок уже начинал побаливать. А Татьяна ходила питаться в острог, три раза в день, теряла много времени, и однажды Савелий Маркелыч предложил ей заниматься готовкой у него дома, это в двух шагах от лазарета. Девушка согласилась сразу, без церемоний и смущений, засучив рукава, взялась за стряпню; с первого же обеда Савелий Маркелыч понял, что поступил исключительно благоразумно, начал с удовольствием пользоваться свалившейся на него радостью чревоугодия и незаметно для себя привязываться сердцем к красавице-каторжанке. Не как вдовец, ищущий новую жену, – нет, скорее как мужчина, никогда не имевший детей и не знающий, как с ними себя вести, и вдруг обретший взрослую дочь. Он привыкал к ее постоянному присутствию рядом или неподалеку, говорил и двигался осторожно, словно боялся обидеть неловким словом или неверным жестом. Обидеть так, что она развернется и уйдет. Навсегда. Он, похоже, даже не задумывался, что идти-то ей некуда, что свою каморку при лазарете она почитает как ниспосланную небом за ее безвинные страдания, и тихо стыдливо радовался, что тянуть каторжанскую лямку Татьяне еще целых четыре года, а там, глядишь, и на поселение останется. И станет для него настоящей дочкой.

Для Тани не были секретом его мысли и чувствования. (Это Савелий Маркелыч думал, что умело таится, и не предполагал, что все написано на его простоватом морщинистом лице.) Они ее ничуть не обижали, скорее наоборот, она и сама тянулась к старику, искала в нем отца и в чем-то находила схожесть. Казалось бы, что может быть общего у человека образованного, бывшего военного фельдшера, прошедшего с русской армией всю Европу, и темного сибирского крестьянина, никогда не выезжавшего из своей деревни дальше уездного Шадринска, но Татьяна видела их главную похожесть – в бесконечно уважительном отношении к труду. Как своему, так и чужому. Сызмала она помнила слова отца, что без добрых крестьянских рук земля оставалась бы дикой, заросшей лесами, и ее не называли бы ласково кормилицей и матушкой, а теперь Савелий Маркелыч как бы в добавление не уставал повторять, что лучшие снадобья для здоровья человека те, которые мать-земля дарит, а лекари сии дары принимают и пользуют ими больных. И если эти слова двух много поживших людей соединить, то нет на земле никого главнее крестьян и лекарей.

Такие вот размышления теснились в златоволосой головке Танюхи Телегиной, когда она сидела, пригорюнившись, на топчане в своей каморке. Савелий Маркелыч был на обходе заводских цехов, и в лазарете стояла тишина, если не считать томных вздохов, долетавших из палаты. Как быстро у них все сладилось, подумала Танюха на очередном вздохе Любаши. Однако слюбились-смилешились – ну и пусть, ну и ладно! И тут неожиданные слезы горячими ручьями хлынули из ее глаз. Что ж это такое! Неужто сон, такой хороший, такой вещий, обманул, и она не получит своего кусочка радости, пускай маленького, не такого, как у Любаши, но своего собственного? Ну, не поверила ему – так что, сразу и наказывать?!

Сердце кольнула вдруг ехидная мыслишка: а может, все это время, что на каторге, она вела себя неправильно? А следом и другие мысли. Может быть, надо было не отказывать домогавшимся ее тела конвойным, надзирателям, тем же изголодавшимся каторжанам? Любаша, вон, не отказывала и дождалась своего королевича Елисея. Те, кто домогался, они ведь в душу не лезли, им душа без надобности, а вот груди девичьи помять-потискать и другие мягкие места полапать, дорваться до самого горячего и выплеснуть в него свою сокровенную мужскую нерастраченность – это главное, чего жаждал каждый более-менее сильный мужик. А у нее самой от этого что-нибудь разве бы убыло? И до встречи с Гринькой, поди-ка, уже не девка была, и он знал об этом, а все равно любил, иначе не потянулся бы за ней в каторжные места.

Мыслишки оказались не только ехидными, но и подлыми, и Танюха, расстроившись вконец, наподдала им точно так же, как тем мужикам, кто домогался. Не захотела она принести себя Гриньке как подстилку истоптанную. Поняли это мужики или нет, но покуражились и отстали, ссильничать не решились. Так и мыслишки теперь – покрутились-покрутились и истаяли.

А подругу Танюха не осуждала: у нее ведь никого такого, вроде Гриньки, не было, надеяться не на что. И вот – Кузьма, радость нежданная!

Татьяна вздохнула, отерла мокрые щеки и встала, собираясь шугнуть зарезвившуюся парочку: вот-вот должен вернуться Савелий Маркелыч, а ему знать про вольности полюбовные совсем ни к чему – еще рассердится старый.

Встала и услышала быстрый перетоп по ступенькам, по половицам прихожей, и светлый проем входа в каморку заслонила, как тень в ясный день, большая темная фигура.

– Таню-у-уха! – выдыхая из груди весь воздух, почти шепотом, но громче крика отчаянного, когда, кажется, душа вылетает на этом самом выдохе…

Что это?! Чей это голос?!! Совсем незнакомый…

Кто это??!! Господи, не сойти бы с ума…

– Танюха-а-а!. – И руки протянул…

Не может быть!!! Неужели??!

Не-ет! Этого не может…

Додумать она не успела. Сильные руки схватили ее под мышки и подняли так высоко и так резко, что она стукнулась темечком о доски потолка и вскрикнула от боли и неожиданности.

И – потеряла сознание.

Не от боли и неожиданности.

От счастья.

Гринька в растерянности опустил ее, обмякшую. Сначала попытался поставить на ноги, но ноги подламывались, не хотели держать враз отяжелевшее тело. Тогда он, неловко ухватив ее левой рукой под колени, поднял и положил на топчан. Зачем-то расправил чуть задравшийся подол арестантского платья из серой холстины – он просто не знал, что делать дальше.

Полумрак каморки-чулана и серое платье на сером покрывале словно растворили тело девушки. Но платок, которым были подвязаны волосы, сполз, отросшие после грубой каторжанской стрижки золотистые завитки окружили ее нежное лицо, и оно как будто светилось изнутри. «Ангельским светом», – подумал Гринька.

Наклонившись, он осторожно подул – на глаза, губы, щеки…

Таня открыла глаза, и в ту же секунду ее руки вскинулись и обхватили шею Гриньки. От неожиданности парень дернулся, его ноги в грубых сапогах, стоявшие на вязаном из тряпок половичке, съехали вместе с половичком назад, и Гринька, не успев опереться, всей тяжестью упал на девушку.

Упал и так и остался лежать, потому что Татьяна прижала его голову к своей груди и что-то говорила, говорила, задыхаясь, захлебываясь словами и слезами. Он боялся пошевелиться, чтобы не вспугнуть ее, потому только и расслышал:

– Гриня мой… пришел… любый мой, желанный… А я тебя ждала… Иди же ко мне, иди скорее… Наконец-то… Наконец!.. Дождалась!..

Потом она оттолкнула его от себя, но лишь затем, чтобы сесть и начать раздевать. Расстегнула крупные деревянные пуговицы на верхней куртке и двумя руками столкнула ее с плеч ему на спину – дальше Гринька стянул уже сам; принялась за рубашку, он помогал расстегивать – их пальцы путались, мешая друг другу, вздрагивая при каждом соприкосновении. Под полотняной рубашкой у него была еще одна – фланелевая, для тепла, – он ее стянул через голову. И остался обнаженным по пояс – сила бугрилась на плечах, на руках, на широкой плоской груди. Татьяна провела по ней ладонью – восхищенно и ласково, Гринька схватил ее руку и поцеловал в ладонь.

– Танюха-а…

Другой рукой она прикрыла ему губы и шепнула:

– Отвернись и снимай все… Я сейчас…

Гибко изогнувшись, она соскользнула с топчана. Он наклонился, возился с сапогами, штанами – за спиной было тихо, а когда, закончив, повернулся – она стояла перед ним, совершенно голая, и теперь светилась в полумраке вся. Мельчайшие частицы света, проникая через входной проем, не могли рассеять скопившуюся в каморке темноту, но отражались от девичьего тела и делали его призрачным, воздушным, нереальным.

Гринька тихо, вполне, может быть, и про себя, ахнул при виде такой сказочной красоты – неужели это мне?! – и вдруг заробел. Ему показалось кощунственным даже прикасаться к ее ангельской сути, а уж вторгаться в нее грубой мужской плотью – и вовсе недопустимо. Да и сама плоть его заробела, отчего Гриньке стало до жути стыдно, кровь полыхнула жаром в лицо, а он только и смог вымолвить жалобным шепотом:

– Таню-у-уха…

Но она все правильно поняла. Обняла за плечи, притянула, прижалась всем телом – он радостно удивился, как хорошо они совпадают друг с другом, и тоже обнял ее – левой рукой за лопатки, ощутив их угловатость, а правой – за низ спины; рука сразу скользнула ниже, и в тот же миг он почувствовал, что все уже идет, как надо, и все у них получится, как надо. И от этого чувствования голова пошла кругом, сердце, и без того рвавшееся из груди, зашлось в сумасшедшем стуке, а в полутемной каморке словно полыхнул ослепительный свет…

Они были вдвоем в огромном мире крохотного чуланчика, и никто не был им нужен; их приняла необъятная постель на узком топчане, где для одной было тесно, а для двоих – совершенно просторно; им не хватало рук, чтобы обнимать, гладить, ласкать самое сокровенное, и тут же оказывалось, что их очень много, потому что они постоянно сталкивались и сплетались в ласке и нежности; у них перехватывало дыхание – думали: от недостатка воздуха, а на самом деле – от избытка любви. И самое главное – куда-то пропало время: вокруг была вечность, они купались в вечности, как в огромном озере, они разбрызгивали часы и минуты, а секунды висели в воздухе мельчайшей пылью и в какие-то моменты вдруг начинали сиять многослойной радугой и звенеть небесными колокольчиками. «Что это?» – спрашивали ее глаза, и его глаза отвечали: «Это – наша любовь». И глаза ее радостно смеялись, а его глаза откликались восторженной улыбкой.

Чуть позже, когда они, казалось, насытились друг другом и почувствовали усталость, Гринька откинулся на спину, а Таня прилегла ему на грудь, играя завитками густых рыжеватых волос, покрывших парня от шеи до самого низу.

Гринька правой рукой поглаживал ее по голове, по спине и ниже, докуда рука дотягивалась, а левой норовил ухватить обе ее груди. Видно, не натискался, усмехнулась про себя Татьяна, млея от его поглаживаний, да и когда ему было, коли с ходу слиплись – не разорвать. Она покраснела, порадовалась, что в полумраке каморки не видать ее смущения, и сползла чуть пониже, чтобы освободить грудь для его ласки. Он тут же этим воспользовался.

– Гринь, как ты меня нашел? А? – спросила шепотом, чтобы не побеспокоить и не возбудить любопытство тех, кто был в палате .

– Дык через генерала, – ответствовал Гринька тоже шепотом.

– Какого генерала?

– Ну, губернатора сибирского.

– А ты его откуль знаешь?

– Встречались в позапрошлом годе. Мы с тятей избу рубили в селе, а он с офицерами погулять вышел, ну и разговорились. Он тятю-то и ране знал, еще в Туле. Ну и спросил, как мы за Байкалом оказались. Узнал про тебя и обещался помочь.

– Что ж так долго помогал? – спросила Таня с горечью: вспомнила, как и ей генерал обещал куда-то там написать о пересмотре дела. Может, конечно, и написал, да судейские не больно торопятся.

– Дак ить не одне мы у него в голове. Не забыл – и за то спасибо!

– Неужто сам тебе про меня сказал?

– Не-е. Офицер-порученец его был в шилкинском заводе – мы там с тятей работаем, – он и передал, что ты тута, в газимурском заводе, и уже бесконвойная. Я отпросился у своего начальника на четыре дни, взял лошадь с санками и сюда, по зимнику повдоль Газимура [33] . Полторы дни в энту сторону, полторы – в обрат и день с тобой. Верхом было бы скорее, да я в седле не умею…

Татьяна благодарно прижалась головой к его груди. Гриня крепко обхватил ее обеими руками, под пальцы попался шрам над правой лопаткой.

– Что это? – Он ощупал грубую складку кожи, погладил ее. – Никак ножиком ударили?

– Ножиком, – согласилась Татьяна. – Токо не меня, а губернатора. А я подставилась.

– Поня-а-атно, – протянул Гринька. – Значитца, и ты с генералом знакомая?

– Знакомая, – вздохнула она и вдруг озаботилась: – Гринь, а ты лошадь-то где оставил?

– А на конном дворе. Конюху полтину дал – обещался присмотреть и накормить-напоить. Гаврилой его кличут.

– Ну, ладно. Гаврила – мужик честный: обещался – сделает. А ты сам-то не голодный?– Я шибко голодный, – улыбнулся Гринька и прижал ее к себе, – однако и ты несытая. Вона как твоя рука с моим хозяйством играт. Давай-ка еще покормимся.

Придя с обхода, Савелий Маркелыч был удивлен отсутствием следов на свежевыпавшем снегу – словно ни в лазарет никто и никто из лазарета не ходил. Такое случалось крайне редко: уж после обеда-то болячки обязательно давали себя знать. А тут – возле крыльца и на ступеньках – чистейшая и белейшая простынка, без единой вмятинки и складочки. Хотя нет – чей-то крупный след на вход – снег его обильно припушил, сразу и не заметно, – а на выход – нет. Кто-то вошел давненько в лазарет и не вышел.

Савелий Маркелыч обмел голиком пимы, заодно тем же веником прошелся по ступенькам крылечка и открыл дверь в сени, затем в прихожую. Прислушался – тихо. Время – два часа пополудни, Татьяна, должно быть, пошла к нему домой – готовить обед. Хотя, чего там готовить – только вчера сварила горшок борща с кабанятиной – на три дня хватит.

Не снимая собачьей шубейки, фельдшер заглянул в палату и открыл в изумлении рот: два топчана из четырех оказались сдвинуты вплотную, а на них в обнимку спали Кузьма Саяпин с рыжей каторжанкой. То, что это каторжанка, Савелий Маркелыч определил с единого взгляда, хотя на ней, впрочем, как и на Кузьме, ничего не было. На табуретке в прихожей валялись ее уличная ватянка и головной суконный платок, а каторжанское серое платье выглядывало из-под третьего топчана. Там же обретались рубаха и подштанники Кузьмы.

Вот сукины дети, рассердился Савелий Маркелыч, нашли место! А где же Татьяна? Куда помощница смотрела?! Он сунулся в ее каморку и оторопел: там тоже спала парочка, и тоже в тесную обнимку. Об остальном и говорить нечего! Только что, в отличие от первой, до пояса покрывалом больничным прикрыты – и то ладно.

Хотел Савелий Маркелыч шугануть потерявших стыд и совесть любовников – летите-ка вы, голуби, куда подальше, – но присел у стола и задумался. А куда же им лететь-то? На дворе зима, март, конечно, но все равно зима – снег, морозец – как тут молодым неженатым помилешиться? Это летом – под любым кусточком рай, где помягше, выбирай… Савелий Маркелыч покрутил головой, вспомнил свою ненаглядную Грушеньку – как у них все случилось первый раз, – тоже, между прочим, тут, в лазарете, и тоже зимой, только в ноябре… или в декабре?.. нет, точно в конце ноября, на Филиппово заговенье, перед самым Рождественским холодным постом. Грушенька тогда еще порадовалась, что так здорово все подгадалось – Рождественский-то пост благолепен для семейного счастья, – и папанька ее, господин старший надзиратель Чеботарев, дочкину вольность благословил – сначала вожжами по мягкому месту, потом иконой. И свадьбу сыграли после Крещения.

А вот с детками не заладилось, вздохнул Савелий Маркелыч. Первенец родился на яблочный спас и через месяц помер: клещ какой-то лесной укусил. И с той поры – как отрезало: ни разу Грушенька не затяжелела. Извелась, бедная, – да что поделаешь, на все воля Божья.

Савелий Маркелыч настолько погрузился в воспоминания, что не услышал, как завозились-зашептались в палате, и встрепенулся, лишь когда оттуда бочком-бочком выскользнула рыжая деваха, уже в платьишке своем. Нисколько не смущаясь, поздоровалась и протянула фельдшеру ладонь с нарывом:

– Дергает, Савелий Маркелыч, мочи нет!

– Вижу, вижу, где у тебя дергает, – проворчал старик, встав и освобождаясь от уличной одежды.

Как ни странно, языкастая Любаша, которую он встречал на рудном дворе, на сей раз смущенно промолчала. Только оглянулась на палату, в которой все было тихо.

Савелий Маркелыч повесил шубейку на гвоздик, вымыл руки с мылом под жестяным рукомойником и взялся за обследование нарыва.

Спустя несколько минут, когда болька была уже вскрыта и перевязана, Савелий Маркелыч спросил, мотнув головой в сторону каморки:

– А с Танюхой кто?

– С Танюхой? – удивилась Любаша; она заглянула в чулан, благо двери у него отродясь не было, отшатнулась и воскликнула шепотом: – Ох ты, мать моя, пресвятая Богородица! Да это никак Гриня ее разлюбезный отыскался!

Савелию Маркелычу вдруг обнесло стариковскую голову: показалось ему, что этот неведомый дотоле Гриня сейчас проснется, уведет его помощницу и фактическую домохозяйку, а он опять останется один. У него напрочь вылетело из памяти, что Татьяна каторжанка, что никуда она не денется, ежели только не вздумает бежать, но на побег она, ангел во плоти, ни за что не решится, на это способны лишь отъявленные варнаки и варначки – в общем, все разумное в его сердце затмил страх лишиться, можно сказать, дочки неназваной…

Фельдшер мигом оттащил девку от каморки и бешено-испуганно прошипел ей в лицо, в еще широко распахнутые от непрошедшего изумления глаза:

– Кто таков этот Гриня? Откуда взялся?! Варнак?!!

– Откуда взялся – не ведаю, – затрясла головой Любаша, – но не варнак он, Савелий Маркелыч, не варнак, а мастеровой. Кажись, из Тулы. За Танюхой в Сибирь пошел, найти ее обещался и, вишь, нашел! Вот сумасброд!

Она сказала это таким ликующим тоном, с таким восторгом, что фельдшер сразу пришел в себя и, внутренне осев, плюхнулся на табуретку.

Мастеровой? Из Тулы?! Пошел в Сибирь за каторжанкой?! Конечно, сумасброд! Ей же еще четыре года кантоваться – пусть и с послаблением, а все едино – каторга. Может, рядом надумал жить, усмехнулся старик, как вон эти, жены государственных преступников? Тоже, «декабрист»!

– Зря вы смеетесь, – словно услышав его мысли, вполголоса сказала Любаша. – Меня бы кто так полюбил, я бы за ним на край света…

– Кыш, шалава! – махнул рукой Савелий Маркелыч. – Марш на свой рудный двор! Тебя небось обыскались.

Любаша метнулась в палату – оттуда послышался жаркий шепот двух голосов, звуки поцелуев, – выскочила, натянула свою ватянку, набросила платок на рыжие кудри, сунула босые ноги в обрезанные, обшитые грубой кожей пимы, и входная дверь со стуком захлопнулась за ней.

– Шалава и есть! – ругнулся вслед Савелий Маркелыч и притих, услышав скрип топчана в каморке.

Предстояло знакомство с «декабристом» Гриней.

Пути-дороги Невельского и Корсакова разошлись в Аяне, куда они прибыли 17 мая из Якутска.

Михаил Семенович с двумя сопровождавшими его офицерами отправился на север, в Охотск, заниматься переводом порта в Петропавловск, а Геннадий Иванович на транспорте «Охотск», доставившем из порта его команду – двадцать пять матросов и казаков, – двинулся на юго-восток, к заливу Счастья. Как было предписано.

Казалось бы, небольшое путешествие в двести с «хвостиком» морских миль растянулось во времени почти на месяц. Слишком много было помех – и часто меняющий направление ветер, шквалистый, насыщенный снежными зарядами; и льды, пригоняемые этим ветром с норда и норд-оста, весьма опасные для деревянной обшивки судна, из-за чего экипаж постоянно находился в напряжении; и изобилующая банками и мелями эта часть Охотского моря, в чем Геннадий Иванович лично удостоверился еще в прошлом году, во время исследования Сахалинского залива и акватории восточнее Шантарских островов.

Невельского угнетала эта вынужденная задержка, хотя он старался не терять времени даром – приводил в порядок свои записи по маршруту транспорта «Байкал» от Петербурга до Петропавловска, пытался делать наброски будущей книги, обещанной Катеньке Ельчаниновой.

Катенька… невеста… Когда Геннадий Иванович мысленно произносил эти слова вместе, его охватывало странное ощущение нереальности всего произошедшего с ним в Иркутске, в доме губернатора Зарина, накануне отъезда.

Он явился туда с большим букетом цветов, собранных в оранжерее лично Марией Николаевной Волконской. Цветы были яркие, разнообразные – Мария Николаевна извинялась, что одинаковых на полный букет не набирается, но Геннадия Ивановича это не волновало: он все равно, кроме роз и хризантем, других, кажется, и не знал – главным для него было то, что в самый мороз он принесет любимой живой кусочек лета, а остальное – неважно. Букет тщательно укутали в пуховый платок, предоставленный Екатериной Николаевной; она же распорядилась заложить генеральский возок, на котором Невельской и Миша Волконский подъехали сначала к Волконским, а затем уже один Геннадий Иванович отправился к Владимиру Николаевичу Зарину просить руки его племянницы. Разумеется, обращаться с такой просьбой следовало к родителям, но сестры Ельчаниновы – кроме Саши и Кати была еще Вера, оставшаяся в Москве, у родственников, – уже несколько лет как сиротствовали, и Владимир Николаевич, не имевший своих детей, относился к племянницам по-отцовски.

Пока входил в дом, пока поднимался по лестнице, от волнения капитана первого ранга покачивало, как юнгу на палубе при трех-четырех баллах, то есть при ветре слабом до умеренного. А еще он боялся, как говорится, до дрожи в коленках, того, что ему предстоит сказать и сделать. Но лишь до момента, как предстал перед всем семейством Зариных – в парадном морском мундире с витыми, без звезд, двухпросветными погонами и эмблемами Восточно-Сибирского генерал-губернаторства на клапанцах рукавов, с саблей на левом боку. Треуголку с плюмажем и шинель принял в прихожей слуга, он же распаковал букет и внес его следом за капитаном, который, внутренне трепеща и твердя в уме ритуальную формулу сватовства, решительно прошел в гостиную, напрочь забыв про цветы.

Навстречу ему вышли Зарины в сопровождении племянниц. Взглянув на потупившую глаза Катеньку, Геннадий Иванович спохватился: где же букет-то? – суетливо оглянулся, с облегчением ухватился за протянутые слугой цветы как за спасительное средство и… перестал бояться.

У него так бывало уже не раз: перед принятием какого-либо весьма серьезного, может быть, даже судьбоносного решения его вдруг обуревал страх – вот такой же, до внутренней дрожи; страх не за себя и даже вообще, наверное, не страх, а сильнейшее опасение сделать неверный шаг и тем самым порушить что-либо важное, доверенное тебе – твоему уму, твоим рукам и сердцу. Но в самый пиковый момент, как будто свыше, озаряла уверенность, что все делается или говорится правильно, и это озарение почти всегда приводило к победе.

И на этот раз, успокоившись, Геннадий Иванович весомо и убедительно произнес необходимые слова и получил желанное согласие. Принесли икону, Катенька встала рядом с суженым, и Владимир Николаевич и Варвара Григорьевна дружно благословили обручаемых. Катенька была за то, чтобы сразу и венчаться, явно намереваясь тут же отправиться с мужем в его командировку, однако Геннадий Иванович решительно высказался против, и Зарины поддержали будущего зятя.

– Вы не хотите венчаться? – дрожащим голоском спросила невеста, и огромные глаза ее налились голубой влагой.

– Хочу, – твердо сказал жених, – но после моего возвращения. Я еду в совершенно дикий край, где придется все начинать с пустого места, и я не знаю, чем это может обернуться, какими тяготами и опасностями. Поэтому я не могу себе позволить ни подвергнуть вас такому испытанию, ни, паче чаяния, оставить вас соломенной вдовой.

– Что вы такое говорите?! – вскрикнула невеста. – Вы не должны так даже думать! Я этого не переживу!

Катенька кинулась Геннадию Ивановичу на шею и расплакалась. Он стоял, весь напряженный, не зная, что отвечать на нежданный порыв, и поглаживал ее по спине, ощущая под пальцами мелкие пуговички лифа; в голове был полный штиль, и только легкой рябью пробегала совершенно дурацкая мысль: кто же ей застегивает такое множество пуговиц и какие нужны для этого ловкие пальчики?

Слава богу, жизнерадостный характер Катеньки не позволил ей долго расстраиваться самой и огорчать жениха, и вскоре она весело щебетала за обедом о разных пустяках. Невельской же оставался во встрепанных чувствах и молчал, но задумчивость его вполне естественно объяснялась предстоящей разлукой с любимой, а потому Варвара Григорьевна после обеда предложила обрученным побыть вдвоем и, как она выразилась, насладиться уединением. Бог ведает, что она имела в виду, но Катенька, взяв жениха за руку, увела его в свою комнату и заперла дверь на задвижку.

– Что вы хотите? – спросил Геннадий Иванович, заподозрив нечто такое, к чему он не был готов. И подозрение его тут же подтвердилось.

– Я хочу вам принадлежать, – прошептала Катенька, прильнув к нему всем телом. – Хочу быть вашей здесь и сейчас.

Кровь бросилась в лицо капитану.

– Но мы ведь не венчаны! – тоже шепотом воскликнул он, тем не менее сжимая ее в объятиях. У него закружилась голова и перехватило дыхание. «Что делать, что делать?!» – паниковало сознание.

– Я читала, что обручение это позволяет…

Она торопливо расстегивала его мундир и что-то говорила, говорила, но он не слышал и не понимал – он тупо думал о десятках мелких пуговичек на ее платье, которые предстоит расстегивать, и приходил в ужас от столь непосильной задачи для его грубых пальцев…

А потом, когда уже все произошло – и это «все» оказалось замечательным, восхитительным и просто чудесным, – они, прежде чем встать к вечернему чаю, немного полежали, наслаждаясь своей расслабленностью и огромным чувством нежности друг к другу.

– Вы – мой самый родной человек, – сказала Катенька, перебирая пальцы его руки, лежавшей у нее на груди. – Я это сразу поняла, как только вы появились…

– Так, может быть, начнем говорить друг другу «ты»? – улыбнулся он. – А то выходит как-то куртуазно. Так родные люди не говорят.

– Говорят, – возразила Катенька. – Я и дядюшке «вы» говорю, а он тоже мой самый родной человек, заменил нам с Сашенькой отца. И вы не смотрите, что я маленькая и слабая, – я за родного человека кого угодно могу в клочки порвать!

Он сказала это так страстно – даже кулачки сжались и глаза сузились в жестоком прищуре, – что Геннадий Иванович не рискнул ничего ответить, хотя в душе улыбнулся: очень уж по-детски прозвучали эти угрожающие слова.

Да, не лежало у него сердце к заливу Счастья, хоть и назвал его так он сам. Тогда, год назад, после оглушительных открытий в Амурском лимане – и Южного пролива между материком и Сахалином, и устья Амура, пригодного для входа в него практически любых морских судов, – все офицеры транспорта «Байкал» постоянно были в необычайном повышенно-радостном возбуждении. Это состояние греки называют эйфорией. Потому и обнаружение вблизи от амурского устья (всего-то около тридцати пяти морских миль) огромного залива, на первый взгляд, весьма удобного для укрытой от бурь стоянки кораблей, они восприняли как еще один подарок судьбы – отсюда и патетика наименования. А залив оказался мелководным, забитым банками и мелями, и единственным местом, подходящим для подхода судов к берегу, была песчано-галечная кошка, образующая восточный берег залива. В общем, для моряка – никакого счастья, кроме неприятностей.

Туда, к этой кошке, и лежал сейчас маршрут «Охотска» – там следовало основать зимовье, которое послужит базой для обследования Левобережья Амура, правда, с категорическим запретом выхода собственно к реке, дабы не вызвать неудовольствия китайцев.

Весь многодневный путь к заливу, начиная с отъезда из Иркутска, из головы Невельского не выходило сомнение: правильно ли он поступил, скрыв от Муравьева свои размышления о полученном задании. Оно его мучило несказанно, однако прийти к какому-то определенному решению не получалось. Может быть, потому, что к зарождению этого сомнения была непосредственно причастна Катенька, невеста.

А получилось так.

Вообще-то, в высочайшем указе на имя генерал-губернатора Муравьева, подписанном 8 февраля 1850 года, про обследование Левобережья не говорилось ни слова. Зимовье должно было от имени Российско-Американской компании вести торговлю с гиляками, не касаясь лимана и Амура, под строгим наблюдением и руководством генерал-губернатора. Однако, подумал Геннадий Иванович, внимательно вчитавшись в текст, не все так просто в этом указе. Он знал от Льва Алексеевича Перовского, что пункт пятый – «Для приведения в исполнение на месте этого указа, а равно и для выбора места для зимовья в распоряжение генерал-губернатора командировать капитана II ранга Невельского» – был вписан государем собственноручно, и компания недругов в Амурском комитете – Нессельроде, Чернышев, Берг и Сенявин – приняла эту сентенцию как наказание за самовольство слишком много взявшего на себя «первооткрывателя». Но устройством зимовья и торговлей с гиляками мог заняться кто угодно и в гораздо меньшем чине – к примеру, прапорщик корпуса флотских штурманов Дмитрий Орлов, который уже многие годы жил в Аяне и торговал с местным населением. Нет, императору понадобилось направить туда истинного первооткрывателя, да еще и с повышением: согласно положению направляемые на службу в Сибирь сразу получали следующий чин или звание, и Невельской тоже стал капитаном первого ранга, хотя всего лишь три месяца назад был капитан-лейтенантом. Чудны твои дела, Господи! И напрасно он тогда, в Якутске, допустил до сердца ревность к Завойко. Сам оказался в таком же положении.

«Что же из всего этого следует?» – думал Геннадий Иванович. И пришел к неожиданному выводу. Как раз накануне своего сватовства.

«Наверное, государь не сомневается в очередном самовольстве упрямого моряка. Как же, – вполне возможно, думает он, – Невельской будет в двух шагах от мечты всей своей жизни и не сделает этих шагов, чтобы ее достигнуть? Да быть того не может! Сделает он эти шаги и тем послужит на благо Отечества. А я, думает государь, приказывать ему не должен, поскольку Китай мой приказ может принять как политический вызов и, если не начать войну, то закрыть торговлю в Кяхте в его силах, а это – громадные убытки для государственной казны. Император на такой афронт пойти не имеет права, а если же какой-то капитан ссамовольничает, то и спрос по всей царской строгости с него одного».

Вот так рассудил и уверил себя Геннадий Иванович и, естественно, в первую очередь поделился своими умозаключениями с Катенькой, когда они после вечернего чая снова вдвоем, держась за руки, сидели в гостиной. Невеста, несмотря на страстность в речах и поступках, оказалась тоже не чужда рассудительности и посоветовала никому не говорить о столь глубоко запрятанной государевой тайной поддержке замыслов строптивца.

– Если вы ошибаетесь, то не будет повода над вами посмеяться, а если правы, в чем я совершенно уверена, государь вас в обиду не даст, – горячо говорила она.

– Вы полагаете, и генерал-губернатору не стоит говорить?

– Ему – в первую очередь!

– Но почему?! Ведь Муравьев все время ратует за то, чтобы Россия закрепилась на Амуре. Мы с ним единомышленники, и его поддержка бесценна. Если честно, не будь его, я вообще мог не попасть к устью Амура. Да и мы, в конечном счете, могли бы не встретиться.

– Милый, милый Геннадий Иванович, вы себя недооцениваете. – Катенька сжала его пальцы и заглянула в глаза. – Муравьев просто администратор, наверное, неплохой, мне дядюшка говорил, но он не способен на гениальные открытия.

– Почему? – искренне удивился Невельской.

– Я заметила: он малообразован. Уж во всяком случае «Фауста» Гете в оригинале не читал. Да и на русском, наверное, тоже. Он хороший военный, дослужился до генерала, но… – она замялась, а потом выпалила: – …у военных голова иначе устроена.

– Я ведь тоже военный, – заметил Невельской.

– Ну, какой же вы военный! Только по мундиру. Вы совершили великие открытия и с ними войдете в историю. Уже вошли! А о Муравьеве, если и вспомнят, то лишь в связи с вами.

– Нет, Катенька, вы нехорошо говорите. – Невеста обиженно поджала губы. – Не сердитесь, но таких администраторов, как Николай Николаевич, еще не было, и будут ли другие – неизвестно. И я все-таки не пойму, почему не надо ему говорить о моей догадке.

– Да потому! – вскричала Катенька. – Если он будет знать, то с легким сердцем пошлет вас на нарушение указа и думать не будет, как защитить от гнева государя. Все, мол, само образуется, и ладно. Еще и орден получит! Это называется: чужими руками жар загребать. А вот пусть побеспокоится и голову поломает, как вас уберечь.

Упоминание об ордене неожиданно кольнуло в сердце. Вспомнилось, что за опись сделанных открытий ему полагался крест Святого Владимира 4-й степени и пенсия, но Нессельроде и иже с ним добились от государя лишения Невельского этой награды – в порядке наказания. Тогда он воспринял «экзекуцию» спокойно, а сейчас вдруг стало горько и обидно. Всего лишь на мгновение, но все-таки…

Катенька уловила это едва заметное изменение в настроении жениха и сразу же начала восхищаться его «замечательным прочтением» указа и заявила, что «никто-никто не догадается об истинном смысле пятого пункта». И, хотя Геннадий Иванович предполагал, что ее слова – всего лишь женская уловка для поднятия духа, ему стало приятно и, сам не понимая зачем, он вдруг сказал:

– Николай Николаевич уж точно не понял его истинного значения.

Сказал и даже засмеялся, вспомнив, с каким выражением лица Николай Николаевич читал царский указ. Он бы назвал его смесью почтительности и отвращения. Почтительности к форме – все-таки подпись самого императора – и отвращения к сути.

– Рука моего заклятого друга Нессельроде… – сказал генерал, закончив чтение, и положил бумагу на стол. Фраза осталась незавершенной; Невельской, сидя в кресле, ждал продолжения, и оно последовало. Муравьев похлопал ладонью по столу, видимо, обдумывая, как подипломатичней выразить свою мысль, но ничего не придумал и простодушно улыбнулся: – Что перед вами хитрить – мы же единомышленники. Слов нет – царский указ надобно исполнять, но и допустить невозможно, чтобы кто-либо иной прежде нас занял устье Амура. Теперь, когда благодаря вам мы знаем, какие возможности сулит России обладание этой поистине великой рекой, лишиться таких возможностей из-за, мягко говоря, недальновидности советников государя – суть государственное преступление.

Муравьев вышел из-за стола, сел напротив Невельского и положил руку ему на колено, как бы подчеркивая особую доверительность своих слов:

– То, о чем я хочу вас просить, Геннадий Иванович, может оказаться весьма опасно по своим последствиям…

– Николай Николаевич, – укоризненно перебил Невельской, – я вам не раз говорил, что следует как можно скорее занять устье Амура и все бухты южнее его, дабы подтвердить принадлежность побережья России. Потому просить меня не надо, да вы, по своему положению, и не имеете права на такую просьбу. Как и я, разумеется, не имею права выполнять подобную просьбу. Но мое положение много ниже вашего, и ответственности за последствия на мне меньше. Если я что-то нарушу, то меня в первую очередь накажете вы, а потом, может быть, и государь. Если сочтет мои действия вредными для Отечества.

– Ваши действия принесут Отечеству одну лишь пользу, – пылко сказал генерал. – И те, что были, и те, что будут. Я уверен, государь оценит их именно так. По крайней мере, я неоднократно писал ему об этом. И в любом случае я вас на произвол судьбы, а вернее, на произвол Нессельроде, не оставлю. Для меня это – дело чести!

Оснований не верить Муравьеву у Невельского не было: до сих пор его слова, по крайней мере, во всем, что касалось Амура, не расходились с делом. Собственно, именно поэтому Геннадия Ивановича и начали грызть сомнения в правильности своей позиции умолчания, доходившие до того, что он обвинял себя чуть ли не в предательстве общего дела. И только приход «Охотска» в залив Счастья и начавшиеся авральные работы сперва отвлекли капитана от угрызений совести, а позже это самокопание в сравнении с насущными заботами и задачами показалось настолько ничтожным, что вскоре забылось и больше не вспоминалось.

27 июня транспорт «Охотск» бросил якорь в заливе, в полумиле от восточной кошки. На берегу виднелся лагерь из трех палаток и двух больших шалашей; дымился костер, а к судну направлялась маленькая байдарка о двух веслах. С борта «Охотска» бросили штормтрап, и по нему поднялся прапорщик корпуса флотских штурманов Дмитрий Иванович Орлов. Сорокачетырехлетний краснолицый крепыш двигался легко и свободно: перемахнув через фальшборт, он встал навытяжку перед Невельским, но Геннадий Иванович не стал слушать его рапорт, а шагнул навстречу и по-простецки обнял сотоварища. Они были знакомы с прошлого года, когда Орлов пришел из Аяна к Шантарам на двух байдарах специально для поиска потерявшегося «Байкала». Найти транспорт ему не удалось, но потом в Аяне капитан-лейтенант и «вечный прапорщик» (так представился Орлов) как-то сразу сблизились и относились друг к другу с большой душевной теплотой.

Возможно, причиной столь стремительного содружества стал необыкновенно сердечный прием, оказанный Геннадию Ивановичу семьей Орлова. Многие годы лишенный домашнего уюта, Невельской всей душой потянулся к небольшому (жена Харитония Михайловна и двое детей) дружному и даже больше того – взаимно-нежному семейству. В любом случае он был искренне рад, что именно Дмитрию Орлову генерал-губернатор поручил организовывать необходимую помощь миссии капитана I ранга. На этого человека, имеющего неоценимый опыт службы на крайнем Востоке России, бескорыстного и независтливого, можно было положиться во всем, не беспокоясь за последствия.

Рад был и «вечный прапорщик». И тому, что его нынешний непосредственный начальник, невзирая на все опасения, поднялся сразу на две ступени, и тому, что предстоит сделать в ближайшее время (Невельской поделился с ним новостью в первую очередь), а главное – тому, что Россия наконец-то поворачивается к Восточному океану. По этому поводу у продутого ветрами и прокаленного морозами мужчины даже повлажнели глаза, что, наверное, в восприятии столичного чиновника показалось бы странным, но для моряка, представлявшего свою страну в портах половины земного шара, было совершенно естественным и трогательным. Невельской сам часто испытывал подобные чувства именно потому, что прошел полмира и никогда не забывал, что по его экипажу и по нему лично эти полмира судили о русских, о России. О, если бы об этом помнил каждый из нас!

Отобедав, они сидели в каюте Невельского, пили черный китайский чай с ромом и беседовали.

– Как мне было досадно, – глуховатым баритоном говорил Геннадий Иванович, прихлебывая ароматный напиток и затягиваясь дымком из тонкой сигариллы – потерять чуть ли не месяц на борьбе со льдом. И это в июне, в преддверии лета! Поразительно!

– А чего тут поражаться и досадовать? – басил Орлов. – Климат, Геннадий Иванович, – с ним не поспоришь. Я вот почитай восьмой год тут обретаюсь – и море исходил, и горы излазил – и ничему такому уже не изумляюсь. Вам надо бы не бороться со льдом, подвергаясь риску получить пробоину и утонуть, прошу извинить, ни за хрен собачий, а идти сюда на оленях. Вот как я. Я еще зимним путем добрался до деревушки Чныррах – ну, вы помните, на левом берегу Амура, близ устья? – там у меня расторжка с гиляками. – Невельской кивнул и пустил к потолку колечко дыма. Орлов проследил за ним глазами – сам он не курил – и усмехнулся, мотнув головой: уж больно плотно было оно закручено, это дымное колечко, не расплывалось до самого потолка. – А досюда, до залива, – продолжил Дмитрий Иванович, – я добрался лишь к 10 июня, опять же на оленях. Хотя южная часть лимана и море за проливом очистилось ото льда еще к 15 мая, так что любое судно с юга могло войти в Амур, в залив Счастья на байдарах было не пройти. По крайней мере, до 20 июня.

– А гиляки не говорили, в какие сроки очищается река?

– Говорили. У меня с собой два толмача. Один, гиляк по имени Позвейн, знает по-тунгусски, а второй, тунгус Афанасий, сносно говорит по-русски. Вот так, с двойным переводом, с аборигенами и общаемся, – засмеялся Орлов. – А касательно очистки реки, гиляки говорили, что близ устьев Уссури и Сунгари Амур свободен уже в начале марта. Но это – верст на шестьсот-семьсот южнее.

Помолчали, глотнули чаю. Невельской поморщился: остывший, он уже не казался таким вкусным. А прапорщик прихлебывал как ни в чем не бывало: видно, давно не пробовал хорошего рому.

– Все ваши сведения, Дмитрий Иванович, чрезвычайно важны, – сказал Невельской, закуривая новую сигариллу. – Особенно про возможность захода судов с юга. Наши умники в Петербурге думают, что сядем мы в заливе Счастья и никого постороннего в Амур не пустим. И самим нам незачем туда заходить, китайцев, видите ли, беспокоить.

– Да нет там никаких китайцев! – воскликнул Орлов. – Гиляки про них и не слыхивали.

– Вот и я о том же толкую, а меня никто, кроме генерал-губернатора да князя Меншикова с графом Перовским, и слушать не хочет. До чего чинодеры тупые – только диву даешься! Особенно канцлер Нессельроде со своей шатией-братией, его в кулуарах «Кисель-вроде» называют, но не-е-ет, он отнюдь не кисель, он – топкое болото, трясина! Не знаю, как там насчет других дел, но наше так и норовит утопить. Муравьев говорит: он – ученик австрийского канцлера Меттерниха, а мне кажется – всему Западу в корму заглядывает, в кильватер ему норовит пристроиться. Ну да ладно, бог с ними!

– Лучше бы он был с нами, – проворчал Орлов.

– Тоже верно. Но, как известно, Бог помогает идущим, и нам с вами, Дмитрий Иванович, следует решить, куда двигаться. Мы уже знаем, что постоянно обосновываться в заливе Счастья бесполезно – во-первых, по причине неблагоприятной для кораблей ледовой обстановки, во-вторых, и это куда важнее, – из-за невозможности предотвратить чужое проникновение в Амур. А потому мы поступим следующим образом. – Невельской залпом, как перед решительным поступком, осушил стаканчик рому, затянулся сигариллой и лишь после этого продолжил: – Вы, Дмитрий Иванович, остаетесь здесь, на строительстве зимовья, а я отправлюсь на шлюпке в Амур. Возьму с собой шесть вооруженных матросов, топографа и ваших толмачей, Позвейна и Афанасия.

– И фальконет, однофунтовый, – добавил Орлов.

– Фальконет? Зачем фальконет? – удивился Невельской. – В кого случится стрелять из фальконета?

– Хорошо, ежели не случится. А вдруг?

– Ладно, возьму и фальконет. Итак, какие будут наши задачи? Первое: исследовать, нет ли близ устья бухты, годной для зимовки судов. Второе: проверить сведения гиляков, о которых сообщили вы. Третье: выяснить, появляются ли иностранные суда в Татарском проливе и не заходят ли они в лиман. И на основании всего этого принять решение о нашем занятии устья реки.

– Это ваши задачи, Геннадий Иванович, – пробасил Орлов. – А каковы мои?

– Ваша задача, Дмитрий Иванович, – строить. И строить добротно. Нам тут жить и работать. Как вы считаете, место выбрано правильно?

– На мой взгляд, только оно и отвечает всем требованиям. Подход судна к берегу здесь прост и безопасен: можно и грузиться, и наливаться водой, а в случае нужды и зимовать. Отсюда легче всего оказать помощь кораблю, заходящему в залив. И, наконец, здесь самый удобный путь к Амуру посуху.

– Очень хорошо! Завтра мы вместе еще раз обследуем берега, чтобы не совершить ошибки, и – с богом!

– Да, тут неподалеку гиляцкое селение Гинель-во, его жители охотно помогут в строительстве и снабжении провизией – ну, рыбой там, дичью. Они хотят, чтобы русские их защищали, как защищают тунгусов.

– Это замечательно и весьма важно для нашей миссии, – с чувством сказал Невельской. – Давайте за это выпьем! – Они чокнулись и осушили стаканчики. – И еще одна у вас задача, Дмитрий Иванович: в конце июля пошлите к мысу Куегда двух матросов и топографа на оленях. Пусть они там ждут меня до 10 августа. Если к этому сроку не приду – ищите нас самым энергическим образом. А не найдете – донесете о том генерал-губернатору, а сами продолжите выполнять указ императора и ждать дальнейших распоряжений начальства. Диспозиция ясна?

– Так точно! Вот только напрасно вы себя настраиваете на возможность неудачи. Надо верить, истово и неустанно, – и удача обязательно придет.

Невельской внимательно посмотрел на пышущее искренностью лицо Орлова, улыбнулся и похлопал его по плечу:

– Все будет хорошо, дорогой мой товарищ! Все будет просто замечательно! Да, чуть не забыл: как вы думаете назвать наше зимовье?

– Ну, Геннадий Иванович, давать название – право командира, а я – простой исполнитель…

– Вы – первостроитель, значит, у вас такое же право.

– Ну, коли так… Я бы назвал Петровским.

– Почему?! Я Петра не люблю: он людей не жалел, они для него были как хворост для костра: ломал через колено и подбрасывал в огонь своих новаций. Орловское, по-моему, – лучше.

– Что вы! Что вы! – замахал руками прапорщик. – Петровское – в честь первоверховного апостола, послезавтра его именины, мы как раз заложим первый дом.

– А-а, – разочарованно протянул Невельской. – Ну, пусть будет Петровское. Но мне кажется, на карте лучше смотрятся имена обыкновенных людей, а не святых. Для них больше подходят храмы и церкви.

Вогул не торопил коня. Спешить ему было некуда. Поглядывая вперед и по сторонам, иногда оборачиваясь назад, он трусил по обочине тракта. Заслышав бубенцы, сворачивал в лес, близко подступавший к дороге, и пережидал встречных или догонявших ездоков. Никого он особенно не опасался – просто не хотелось лишний раз попадаться кому-либо на глаза. Народу тут ездит немного, и одинокий всадник легко может вызвать подозрение.

Направлялся он в село Петропавловское, к старшему брату Петра и Антонины Павлу Кивдинскому. Хилок, который должен был приехать от Павла, почему-то не явился, и Вогул, прождав напрасно целую неделю, решил добираться сам.

Попервоначалу-то он, выздоровев, собирался добраться до Гаврилы Федоровича Машарова, чтобы обсудить с ним дальнейшие действия против генерал-губернатора, но в Иркутск наезжал как-то по своим купеческим делам младший Машаров, Виссарион, он и встретился с Григорием. Сказал, что старшой сильно болен, и посоветовал последовать предложению Антонины и Петра – уйти за кордон к старику Кивдинскому: у того на Муравьева зуб поболе, чем у Машаровых, и уж он-то не упустит случая с ним поквитаться.

Вогул попрощался со своими спасителями со всей сердечностью (Антоха накануне провела с ним жаркую ночь) и теплым июльским рассветом выбрался из города. Петр снабдил его конем, деньгами и двумя шестизарядными американскими револьверами системы Кольт. Оружие было новое, незнакомое, какими путями попало из Америки в Сибирь, догадаться просто невозможно, однако очень удобное, так как позволяло обойтись без ружья. Правда, пришлось повозиться, обучаясь перезаряжать и стрелять, зато к отъезду Григорий владел новинкой весьма изрядно.

Спрашивала Антоха, кто же его так «приголубил», не из-за девки ли, и не хочет ли он «дать сдачи», но Григорий на этот счет отмалчивался. Буркнул коротко: «Не твое дело», – и на другие расспросы вообще не отвечал. Из-за своего ранения он не питал к Элизе какого-либо злого чувства, посчитав, что она имела право защищаться и право это использовала полностью. Более того, своей решительностью и находчивостью привела его в восхищение: далеко не каждый мужик купил бы его на поддавки, а уж о бабах и говорить нечего. Но Григорий боялся, что Антонина, узнав про Элизу, начнет злобствовать, а от нее можно ожидать всего, вплоть до подсылки убийц. В эту вот последнюю перед расставанием ночь, когда он, раскинувшись, отдыхал после очередной любовной схватки, а ненасытная девка все играла с его роскошным мужским хозяйством, лаская и обцеловывая усталого бойца, видимо, торопя восстановиться, Григорий услышал, как она бормочет между поцелуями: «Ты мой… только мой… никого к тебе не подпущу… всех убью, кто посмеет…» Он еще про себя усмехнулся – ишь как присохла! – но тут же пожалел, что однажды проговорился Петру про Элизу. Парень, правда, божился, что лучше язык откусит, нежели вякнет кому, но таким клятвам Григорий как раз меньше всего и верил.

А еще Вогул никак не мог разобраться в своем отношении к этой загадочной для него девушке.

Он отлично понимал, что у него с ней ничего существенного быть не может. Она – натура утонченная, музыкантша (тьфу ты, слово какое-то коряжное!), а он кто – солдат-наемник, комбатант, и то – бывший? То-то и оно! И тогда, на берегу Волги, когда он, поверив ее наивно распахнутым глазам, расслабился, распустил хвост веером, чтобы «соответствовать», и получил неожиданный отпор, это его разозлило и – оскорбило. Сопротивление Элизы он воспринял не как противодействие грубым поползновениям самца, а как проявление их неравенства. Не сословного, не богаческого, а… как бы это сказать… духовного, что ли. И, если бы не появление поручика, он бы, наверное, убил девушку. Или уже тогда получил удар стилетом с непредсказуемым финалом.

Он уважал Элизу и мечтал ей овладеть, грубо, насильно. Он готов был втоптать ее в грязь и – сам упасть перед ней в эту грязь на колени.

Это что – любовь? Да нет, вряд ли.

Тогда ненависть? Ни в коем разе!

Уж чего-чего, а ненависти к Элизе не было и в помине. Была, но как-то вообще, тоска – по чему-то далекому, недостижимому, а главное – непостижимому, и она, эта тоска, делала его в отношениях с женщинами то добрым и неуклюже-нежным, то совсем наоборот – грубым и звероподобным. Кому как повезет.

От этих мыслей настроение у Вогула всю дорогу перетекало от добродушного к раздраженному, от сердитого к веселому и даже озорному. И конь его, гнедой жеребчик-трехлетка с рыжей гривой и хвостом, оказался очень чутким к состоянию души хозяина – то плелся, опустив лобастую голову, то пускался рысью, то игриво взбрыкивал и начинал гарцевать, взбивая копытами дорожную пыль или выбивая искры из камней. Вогул начинал смеяться, а жеребчик поворачивал голову, косил веселым глазом и звонко ржал, словно поддерживал смех человека.

– Ох, и мудёр ты, Гнедко, – говорил Григорий. – Мудёр и хитёр!

Гнедко встряхивал головой и пускался в галоп. Недалеко, не больше версты, но и этого было достаточно, чтобы поднять их общее настроение.

Павел Кивдинский, не в пример младшему брату и отцу, оказался кряжистым, щироким в груди, длинноруким мужиком. И жена его, Агния, была ему под стать, и дети, пятнадцатилетний Христофор и тринадцатилетний Авдей, повторяли отца – коротконогие, широкоплечие, кулаки – на зависть иному взрослому. А еще в семье жила жена Христофора Петровича, Василиса Евсеевна, при одном взгляде на которую можно было легко понять, в кого пошел Павел и чья кровь играет в его сыновьях.

Вогул увидел всю семью за ужином. У ворот встретил его Хилок. Узнав гостя – видел его в схроне, – кивнул, принял коня и мотнул головой в сторону крыльца, где показался хозяин.

– Чего в Иркутск не приехал? – спросил его Вогул.

– За кордоном был, – буркнул Хилок и повел коня на хозяйственный двор к конюшням.

Павел, не здороваясь, принял записку, писанную братом, прочитал, неопределенно хмыкнул и сказал:

– Ну, будь здрав, Григорий.

– И тебе не болеть, Павел, – глядя хозяину в глаза, откликнулся Вогул.

– Мы вечерять собрались, и ты проходи к столу. – Павел отступил в сторону, открывая вход в дом.

– Спаси Господь, не откажусь. – Григорий перекрестился и шагнул через порог.

Маркиз де Лавалье в Шато-Дю-Буа приехал неожиданно.

Анри с Анастасией и сыном Никитой возвращались с пешей прогулки. Никита удобно устроился на шее отца, время от времени покрикивая по-русски: «Но! Но, бысёк!» Добавлял по-французски: «Le bouvillon [34] !» – и звонко смеялся. Его радостное веселье, казалось, обволакивало прозрачным облаком, наполненным свежим воздухом, всю их семейную компанию и вызывало улыбки, а порою и ответный счастливый смех родителей.

Анастасия опиралась на руку мужа. Она была на шестом месяце беременности, переносила ее трудно, но терпеливо, и ежедневные пешие прогулки по окрестным полям и рощам совершались по настоятельному предписанию семейного врача – мэтра Леперрье.

Анри окружал жену нежной заботой, ужасался тому, сколько ей приходится терпеть, а Настенька, как он ее постоянно называл, лишь потаенно улыбалась, вспоминая, как мучительна для нее была беременность Никитой. Начавшаяся в конце первого месяца рвота не отпускала ее ни днем, ни ночью, она невероятно исхудала, передвигалась с трудом, а в огромных глазах, пылавших на бледном до синевы лице, то и дело мутной тенью проскальзывал страх смерти. Спасла ее старуха-знахарка, привезенная Никитой Федоровичем из тайги. Отец узнал о ней от старосты приисковой артели, которого Власьевна (так звали знахарку) выходила, после того как он побывал в лапах медведицы.

Никита Федорович нашел старуху в таежном зимовье и бросился ей в ноги:

– Спаси дочку, ведунья! Золотом осыплю!

Знахарка поджала сморщенные губы:

– Злато-серебро супротив смерти – не по́мочь.

– Да я за дочушку-кровинушку жизнь свою отдам! – взвыл в отчаянии Никита Федорович.

– Слово молвлено. Слово твердое. Слово бысть Бог! – торжественно произнесла ведунья. И добавила совсем другим, сочувственным, голосом: – Едем, батюшка, едем.

Приехав с Никитой Федоровичем в Красноярск, она первым делом велела увезти Настю на заимку. Там, узнав, где был зачат ребенок, указала сжечь кровать дотла, собрала часть пепла в ладанку, остальным осыпала девушку, уложенную на полок в заранее натопленной бане, что-то пошептала над водой в ковше, опрыскала Настю этой водой и затем попарила. А ладанку повесила девушке на шею.

И Настя быстро пошла на поправку. А Никита Федорович вскоре после рождения внука, названного в честь деда, заболел неизвестной болезнью, которая и свела его в могилу.

Всю эту историю знала одна Анна Васильевна, с которой поделился муж перед кончиной, но она первопричиной зла считала Андре Леграна. По сути, так оно и было, отчего французу и оказали такой уничижительный прием. Однако помнила Анна Васильевна и другие предсмертные слова мужа, который словно предвидел, как обернется дело, но, может быть, просто верил в порядочность побратима. А слова сказал он несложные и очень важные: «Не мешай, Анюта, счастью Настеньки». И, когда дочь попросила благословить ее на брак с Андре и отъезд во Францию, мать сделала это с иконой Богородицы в руках.

Отец Анри, Арман дю Буа, семью сына принял с распростертыми объятиями. Безмерно его обрадовала и новая беременность charmant Anastasi [35] , как он с удовольствием называл русскую невестку. Но счастье его длилось недолго: здоровье, подорванное отчаянием от потери сына – он же считал его погибшим, – уже не восстановилось, и Анри с Анастасией похоронили старого наполеоновского офицера в семейном склепе.

Настенька поначалу удивилась превращению Андре в Анри, или, вернее, наоборот – Анри Дюбуа в Андре Леграна, но муж назвал это коммерческой необходимостью, и она легко приняла такое странноватое объяснение. В конечном счете, для нее было главным постоянно быть рядом с любимым, а какое он носит имя – не столь уж и важно.

В свою очередь, Анри по возвращении написал письмо маркизу де Лавалье с отказом от службы и, посчитав свою миссию выполненной, с удовольствием занялся нежно любимой женой и обожаемым сыном Никитой, который в свои полтора года уже знал много русских и французских слов, бренчал на фортепьяно и рисовал какие-то каракули. Приходилось уделять внимание и хозяйству имения, что Анри делал весьма неохотно, перекладывая заботы на управляющего Роже Байярда. Он мог бы им вообще не заниматься, поскольку семейство Мясниковых дало за Настенькой немалое приданое, позволяющее жить припеваючи, но Анри альфонсизм считал неприемлемым даже в семейном варианте.

В любом случае, с разведкой он себя больше не связывал, и приезд Лавалье явился для него событием пренеприятным, он даже не пытался это скрывать.

Маркиз, наоборот, излучал аристократическую любезность, выказывая Анри дружеское расположение, называл его по имени и на «ты»; наговорил кучу комплиментов Анастасии; потрепав Никиту по кудрявой головке, сравнил его с ангелом, что вызвало довольную улыбку матери и ироническую усмешку отца. И, видимо, решив, что с церемониями покончено, спросил, улыбаясь во весь свой большой, напоминающий жабий, рот:

– Надеюсь, Анри, по старой дружбе ты пригласишь меня на обед? Я чертовски проголодался, добираясь к тебе от железной дороги. Как вы считаете, мадам?

– Да-да! – воскликнула Анастасия. – Я пойду распоряжусь. Через двадцать минут ждем вас к столу. – И позвала по-русски сына, который увлекся разглядыванием бабочки на цветке: – Никита, иди за мной!

Мальчуган послушно побежал к дому, а маркиз подхватил Анри под руку и увлек в другую сторону, где за большой куртиной жасмина под сенью двух могучих вязов притаилась уютная садовая скамья.

– Насколько я понял, господин капитан, ваша жена совсем даже не Катрин де Ришмон, тем не менее примите мои поздравления: и она, и ваш сын просто очаровательны. – Маркиз уселся на скамью и пригласил Анри последовать его примеру. Но Дюбуа остался стоять.

– Я больше не капитан, и оставьте ваши поздравления при себе, – довольно грубо сказал он.

– Да, да, простите, – засуетился маркиз, сунул руку под плащ и вытащил плоский кожаный футляр. – Вот, примите патент. Вам присвоен чин майора.

Анри машинально взял протянутый лист с висящей внизу сургучной печатью, пробежал глазами текст.

– Если мне не изменяет память, майор – это хозяйственная должность…

– В разведке – это чин, следующий за капитаном, – холодно сказал Лавалье. – А вы нужны разведке. Напряжение в отношениях с Россией растет, года через полтора-два будет война, и мы должны знать, что творится на российском крайнем Востоке.

– Да зачем это нам нужно?! – в сердцах воскликнул Анри. – Что мы там позабыли?!

– Это в интересах Франции. Думаете, великий Лаперуз занимался в тех местах только географией?

– Меня не интересует, чем занимался Лаперуз. – Анри протянул патент обратно. – Главное, этим не хочу заниматься я.

– Оставьте патент себе. – Лавалье встал. – На полгода я даю вам отпуск… по семейным обстоятельствам. А потом, полагаю, вы измените свое решение.

– Не надейтесь!

– Я не очень вас огорчу, если откажусь от обеда? Передайте мои извинения мадам Дюбуа.

– Передам, – буркнул Анри.

Маркиз сделал пару шагов и остановился, обернулся:

– Вы уже совсем не любите Катрин де Ришмон?

– Я не собираюсь с вами откровенничать, – резко сказал Анри.

– Я так и думал, – кивнул Лавалье, приподнял шляпу и скрылся за деревьями, направляясь на железнодорожную станцию.«Сволочь», – подумал Анри, взял и ударил в незащищенное место.

– Катрин, вы когда уезжаете в Петербург? – Элиза отставила виолончель (она разучивала новую пьесу – ноктюрн модного композитора Огюста Франкомма) и подошла к подруге, сидевшей в кресле с книжкой.

– Ты что-то спросила? – подняла голову Катрин.

– Что это тебя так увлекло?

– Это Михаил Лермонтов. Я потрясена – какая гордая, мятежная душа! Какие сильные стихи! Мой любимый Готье по сравнению с ним просто позер. У него тут поэма «Мцыри», про юного монаха – читаю, слезы наворачиваются…

– Лермонтов? – наморщила лобик Элиза. – Тот, который погиб на дуэли? Знаю. Ему было всего двадцать семь лет. Знаменитому Пушкину – тридцать семь и тоже смерть на дуэли. Лучших поэтов России молодыми убивают на дуэлях – это, по-моему, подозрительно. Ты не находишь?

– Наш Франсуа Вийон, между прочим, тоже погиб молодым, да к тому же на виселице.

– Это – легенда, Катрин. Виселицу отменили, а вот когда и где он умер, до сих пор не известно. Но, вообще-то, поэзия – удел молодых. Кто-то правильно сказал: «Поэты долго не живут, а кто живет – те не поэты».

– Как это жестоко! – вздохнула Катрин. – Так о чем ты меня спросила?

– О чем? А-а, когда вы уезжаете в Петербург?

– Ой, еще нескоро. Николя только начинает поправляться. Раньше сентября едва ли.

– Как бы я хотела поехать с вами! – мечтательно закинула руки за шею Элиза. – Сходить в концерт, в театр, в Малый Эрмитаж…

– Боюсь, это невозможно. Я еще не уверена, что Николя возьмет меня. Ты же знаешь, как он экономит казенные деньги.

– У меня есть и свои. Я же здесь их почти не трачу. Живу на вашем иждивении – даже неудобно.

– Ты – наша гостья, живи, сколько хочешь. Мне без тебя было бы много скучней. – Катрин встала и обняла Элизу. – А Николя, если согласится взять тебя, ни за что не позволит тебе ехать на свои деньги. Они тебе еще пригодятся, когда Сибирь надоест и надумаешь возвращаться во Францию.

– Куда я от своего Ивана?.. А кстати, почему исчез Андре Легран, то есть Анри Дюбуа?

– Тс-с-с! – Катрин приложила палец к губам, тихо подошла к дверям и распахнула их. Выглянула в коридор – никого. – Я же тебя просила не называть его настоящего имени, – упрекнула она подругу.

– Прости, забыла, больше не буду. И он тебе не сказал, почему сменил имя?

– Я с ним больше не разговаривала. Он, наверное, вернулся во Францию и – слава богу! Не хочу обманывать Николя, а признаться – уже боюсь. Надо было это делать сразу, но я тогда просто растерялась… Впрочем, все это ты уже знаешь.

– Ты все еще его любишь?

Катрин удивленно посмотрела на подругу:

– Люблю?

– По-моему, да. У тебя голос дрожит, когда ты о нем говоришь. Чуть заметно дрожит, но у меня же музыкальный слух – я слышу.

Катрин села в кресло, сцепила руки в замок, опустила на них голову. Элиза присела на подлокотник, обняла ее за плечи.

– Я тебя понимаю, дорогая. Первая любовь – самая яркая, первый мужчина не забывается всю жизнь. Даже когда появляются другие мужчины или выходишь замуж. У меня тоже было такое, десять лет назад, а я все помню. И первый поцелуй, и первую близость… Это было потрясающе! Ты ведь тоже все помнишь?

– Да, – чуть слышно сказала Катрин куда-то вниз, в колени. – Иногда и во сне вижу. Но это же плохо! – вскинула она голову; на глазах блестели слезы. – Плохо! Я люблю Николя! Он – мой самый дорогой человек! Он – мой муж перед людьми и Богом!

– Да кто же спорит, милая моя Катрин? Ты любишь мужа – замечательно! Но ты помнишь Анри – значит, это была не интрижка юности, а настоящее чувство, а настоящее плохим быть не может. Не то, что у Лермонтова: «Была без радости любовь, разлука будет без печали».

Удобное и безопасное место для зимовки судов Невельской нашел в протоке Пальво, миль двадцать морских вверх по Амуру от мыса Куегда, примерно в сорока от устья.

Обогнув мыс Тебах на северном берегу устья Амура, 12 июля шлюпка Невельского вошла из лимана в реку и двинулась вверх по течению. Знакомые по прошлому году места миновали довольно быстро, и капитан приказал всем следить, не отыщется ли подходящая для зимней стоянки бухта, благо достаточно спокойное течение широкой реки не требовало от гребцов особых усилий, и можно было внимательно разглядывать прихотливые извивы слабохолмистого берега.

Непонятно, раннее лето или поздняя весна, а может, оба saisons [36] вперемешку, – главное, легкое тепло добралось наконец-то к середине июля и до этого края. На кустах и невысоких деревьях, сплошным ковром покрывавших пологие сопки, проклюнулась листва. Нежно-зеленая, осыпанная и пронизанная солнечным светом, она придавала необыкновенную невесомость и радостное очарование, в общем-то, довольно однообразному пейзажу. Эти невесомость и очарование усиливались розовыми облачками цветущего багульника, казалось, тут и там зацепившимися за склоны сопок.

На юге, за серой с серебряными солнечными блестками водной гладью, виднелась такая же равнина, окаймленная по горизонту темно-синей зубчатой полоской гор.

И над всем этим необъятно-просторным миром царили величавые спокойствие и тишина. Но не та абсолютная тишина, от которой закладывает уши и в душе поселяется неосознанная тревога, а тишина особенная – наполненная равномерными всплесками весел и шелестом речных струй, обегающих борта шлюпки; свистом, щебетом, стрекотом, чириканьем птичьей живности, по-хозяйски осваивающей прибрежные кустарники и деревья; долетающим издалека ревом оленей, зовущих на свидание своих легконогих красавиц олених; непрерывным звоном мошкары, серыми полупрозрачными тучками висящей над водой, и изредка падающим с высоты клекотом кружащих в синеве ширококрылых орланов…

Такую тишину можно смело назвать тишиной естественной жизни, думал Невельской, с наслаждением слушая ее и в то же время внимательно оглядывая открывающиеся заливы и протоки. Надо сказать, их тут было видимо-невидимо, и все, как говорится, «на одно лицо»: подмытый низкий бережок или песчаный приберег вдруг убегают от реки, открывая разноширокие входы в протоки и приглашая войти в них, но за привлекательностью входа, в глубине его, каждый раз просматриваются те же низкие берега, густо заросшие и наверняка заболоченные. Нет, опять не годится!

Толмачи Позвейн и Афанасий неплохо знали эти места. Они сидели на носовой банке позади капитана, покуривали длинные трубочки с тонкими мундштуками и, дополняя друг друга, объясняли Невельскому названия редких гиляцких деревушек и тунгусских стоянок, островов и крупных проток, которые вполне можно было принять за устья самостоятельных рек, впадающих в Амур.

– Пальво, – сказал Позвейн, показав трубкой на несколько дымков, при полном безветрии столбом поднимавшихся над чащей леса.

– Деревня нибах [37] , Пальво называется, – счел нужным пояснить Афанасий. – Протока там. Глубокая, однако. Берег хороший. Каменный.

– Каменный? – обрадовался Невельской и обернулся к рулевому. – Заходим в протоку.

В полумиле от устья протоки открылась отличная бухта с высоким каменистым берегом, защищенная от основного течения, а значит, от ледохода. Можно сказать, идеальная для зимней стоянки судов. Невельской сразу решил остановить на ней свой выбор, однако для очистки совести задержался, чтобы обследовать все окрест, и убедился, что первоначальное впечатлеиие оказалось самым верным. Глаз – компа́с, удовлетворенно усмехнулся капитан и удивился своему самодовольству: прежде ничего подобного за ним не замечалось. Неужто и впрямь начал ощущать себя героем? Но удивление промелькнуло и ушло, а удовлетворение осталось – первый пункт программы выполнен, и это хотя бы частично оправдывало перед императором его заход в Амур.

После Пальвинской протоки шлюпка еще двадцать миль поднималась вверх по реке, до гиляцкого селения Тыр: оба переводчика утверждали, что там частенько появляются маньчжурские торговые люди, и Невельской должен был это проверить.

Селение он разглядел издалека в подзорную трубу. Вернее, сначала увидел высокую скалу, на вершине которой живописно развалились остатки какой-то постройки из камня, видимо, достаточно древние, поскольку кое-где уже поросли довольно высокими то ли елями, то ли пихтами. На вопрос «Что это?» Афанасий равнодушно сказал: «Дацан [38] , однако». Подумал и добавил: «Давно-давно сгорел, мой народ монахов прогнал».

Избы селения – маньчжурского типа, с двускатной крышей без трубы – расположились в длинный ряд на слегка всхолмленном берегу к северу от скалы. Невельской насчитал их полтора десятка, следовательно, здесь жили не менее семидесяти семей, а может, и того больше. За избами возвышались на столбах амбары, обычно летнее жилище гиляков. Эти сведения Геннадий Иванович почерпнул из рассказов Орлова, который, занимаясь расторжкой, неплохо познакомился с бытом гиляков, тунгусов, негидальцев, мангунов и других мелких амурских народцев.

У воды столпились человек двести мужчин и женщин, все низкорослые, кривоногие, многие в конических берестяных шляпах; мужчины в темных кафтанах, сшитых из чего-то, похожего на рыбью кожу, женщины в темно-синих холщовых рубахах до колен; на ногах у всех короткие сапоги. Среди взрослых шныряли ребятишки, черноволосые и босоногие. Отдельной небольшой группой стояли несколько богаче одетых человек, явно маньчжур.

Собравшиеся, несомненно, встречали шлюпку и вид у всех, включая маньчжур, был озадаченный. Вполне возможно, рассудил Невельской, никто из них никогда подобной лодки не видел. Или просто не ожидали ее появления.

Он вооружился, на всякий случай, двуствольным пистолетом и сошел на берег в сопровождении переводчиков. Вызвался было с ними еще старший матрос Чуфаров, но Невельской приказал ему быть у фальконета: мало ли чего взбредет в голову этим маньчжурам, а быть в роли капитана Кука перед гавайцами Геннадию Ивановичу не хотелось. Остальные матросы тоже должны быть наготове и явиться на помощь капитану по первому знаку.

Аборигены расступились перед пришельцами и что-то заговорили, показывая на маньчжур, неподвижно стоявших вокруг толстого обрубка дерева, на котором важно, как на троне, восседал седовласый, богато одетый господин.

– Джангин! Джангин! – еле разобрал Невельской в их чуждой русскому уху гортанно-шипящей речи.

Он оборотился к Афанасию:

– Что такое «джангин»?

Афанасий, в свою очередь, спросил Позвейна. Тот что-то ответил, и тунгус перевел:

– Купец это. Богатый старик.

Дальше разговор пошел в тройном переводе. Среди гиляков нашелся понимающий по-маньчжурски, а у маньчжур – говорящий по-гиляцки. Так и стали общаться.

– По какому праву ты пришел сюда? – грубо спросил джангин.

Невельской тоже решил не церемониться с наглецом:

– А по какому праву здесь находишься ты?

– Только мы, маньчжуры, хозяева этих мест, все другие, кто пришел сюда без нашего дозволения, должны немедленно убираться, пока их не выгнали силой. – Джангин подал знак своим людям и те угрожающе двинулись к Невельскому.

Капитан сделал шаг назад и выхватил пистолет.

– Стоять! Если кто пошевелится, убью на месте!

Маньчжуры остановились и попятились. Невельской поднял руку и призывно покивал ладонью, вооруженные ружьями матросы через три секунды были возле него. Это испугало и ошеломило маньчжур, они отступили к джангину, а местные жители, наоборот, сгрудились возле русских и стали смеяться, показывая на маньчжур пальцами. Пришельцы на странной лодке им явно понравились больше.

Джангин вскочил со своего «трона», и Невельской напрягся, ожидая какой-нибудь пакости, но совсем не желая применять оружие. Однако купец вдруг начал кланяться в пояс, что-то бормоча. За ним стали кланяться остальные маньчжуры.

– Пусть господин меня простит, – переводили толмачи бормотание джангина, – я хочу быть в дружбе и приглашаю его к себе в гости.

Маньчжуры показали на несколько палаток, стоявших в стороне под деревьями и потому раньше не замеченных капитаном.

– Хорошо, я принимаю приглашение, – сказал Невельской. – Только не вздумай шутить. – Он погрозил пистолетом и засунул его в карман походного сюртука.

– Нет, нет, никаких шуток! – замахал руками джангин и, почти приседая, засеменил к палаткам в сопровождении своих то ли слуг, то ли подчиненных.

Невельской с переводчиками и матросы двинулись за ними.

У входа в самую большую палатку джангин остановился и обернулся:

– Мы войдем с господином, остальные ждут здесь.

– А как же мы поймем друг друга? – удивился Невельской.

– Поймем, – улыбнулся маньчжур, показав удивительно белые и ровные для его возраста зубы.

Пожав плечами, капитан последовал за купцом.

Палатка внутри была убрана, против ожидания, скромно, по-походному: на ковре легкий низкий стол, окруженный подушками, за цветной занавеской простая кровать. Свет проникал внутрь через два прямоугольных выреза в парусине, заклеенных промасленной, очевидно, рисовой, бумагой.

– Сатитесь, позалуста, – сказал джангин, указывая на подушки у стола, и это явилось полной неожиданностью для Невельского.

Джангин поймал изумление на его лице и довольно усмехнулся;

– Язык еросы я хоросо понимай, а говорить мало-мало. – Ткнул себя пальцем в грудь: – Купеса маньчжур, – потом ткнул в Невельского, – и купеса еросы договор писать нада…

– Ты подожди с договором, – сердито – оттого, что нечаянно выказал перед маньчжуром свои чувства, – и напористо сказал Невельской. – Сначала расскажи, по какому праву тут торгуешь.

Джангин жестом остановил натиск капитана и хлопнул в ладоши. Из-за другой занавески, на которую Невельской сразу не обратил внимания, так как она по цвету была схожа с парусиной палатки, появилась девушка в синем шелковом халате, расшитом красными драконами, выслушала указание хозяина, сложила ладони перед грудью, склонив красивую головку со спицами в высокой прическе, и опять исчезла за занавеской.

Джангин снова жестом пригласил Невельского на подушки:

– Бесетовать лутсе за цяем, – и уселся сам, скрестив ноги.

Невельскому ничего не оставалось, как последовать его примеру.

Джангин опять хлопнул в ладоши. Девушка вынесла чайный лакированный столик, поставила маленькие фарфоровые чашечки с крышками, крохотные заварные чайнички из коричневой глины, большой, тоже глиняный, чайник, пускающий пар из носика, и мисочку с сухим чаем. Ополоснув кипятком заварники, она положила в них фарфоровой ложечкой чай, заварила и накрыла салфетками. Выдержав пару минут, разлила ароматный густо-коричневый напиток по чашечкам, по знаку хозяина поклонилась и ушла к себе.

– Осенно хоросый цяй, – сказал джангин. – «Нефритовый цветок богдыхана».

Чай, и верно, оказался необыкновенно вкусным, а беседа – весьма полезной.

Маньчжур предупредил, что «ради дружбы с господином» сообщает «очень-очень секретные сведения», поэтому и не позволил лишним ушам слушать их разговор. А сведения действительно были секретные и серьезные. Однако, разумеется, требующие тщательной проверки – мало ли что может наговорить хитрый старик, желая угодить внезапно появившейся власти.

Во-первых, на всем пространстве до Хингана по берегам Хэйлунцзяна – «Река Черного Дракона», так называли китайцы Амур – нет ни одного военного поста, и народы, обитающие здесь до самого моря, никакому правительству не подчиняются и ясака не платят. Китайским и маньчжурским купцам запрещено спускаться сюда по Амуру, они это делают самовольно, давая взятки соболями мелким чиновникам в городе Сен-зине, что стоит на реке Сунгари в шестистах ли от устья (около трехсот верст, отметил для себя Невельской). Соболей они выменивают на водку араку у амурских охотников.

Во-вторых, подтвердились сведения Орлова о ледовой обстановке в районе Уссури и Сунгари: Амур и сами эти реки освобождаются ото льда намного раньше, чем здесь, в низовье.

В-третьих, от гиляков, мангунов и негидальцев, побывавших на берегах Татарского пролива, джангин знал, что ранней весной туда приходят большие суда, белые люди с них отбирают у местных жителей звериные шкуры и рыбу, творят разные бесчинства, и на них нет никакой управы.

Рассказав это с грехом пополам на русском языке, джангин искательно заглянул в глаза господину:

– Мне позволено будет торковать?

– Дайте мне бумагу и перо, – приказал Невельской.

Маньчжур, видимо, подумав, что получит письменное разрешение, обрадованно хлопнул в ладоши и сказал несколько слов выглянувшей девушке. Не прошло и минуты, как на столе перед русским капитаном лежали лист рисовой бумаги и перо-вставочка (китайцы идут в ногу со временем, усмехнулся про себя Невельской), стояла медная чернильница. Геннадий Иванович писал быстро, почти не задумываясь, так как текст у него в уме сложился давно, в течение долгого пути по реке:

«От имени Российского правительства сим объявляется всем иностранным судам, плавающим в Татарском заливе, что, так как прибрежье этого залива и весь Приамурский край, до корейской границы, с островом Сахалином составляют Российские владения, то никакие здесь самовольные распоряжения, а равно и обиды обитающим народам, не могут быть допускаемы. Для этого ныне поставлены российские военные посты в заливе Искай (Счастья) и в устье реки Амура. В случае каких-либо нужд или столкновений с местным населением нижеподписавшийся, посланный от правительства уполномоченным, предлагает обращаться к начальникам этих постов».

Он с удовольствием расписался, затем ниже написал «Объявление» по-английски и по-французски, а на обороте листа – по-немецки. Как говорится, на все случаи жизни, каждому псу – свой намордник.

Джангин, узнав содержание документа, скис:

– Так я не полуцю разресение торковать?

– Торговать можешь, но именно торговать, а не обманывать и не спаивать аракой местное население, – жестко сказал Невельской. – И запомни сам и передай другим, что русские вернулись на Амур, теперь уже навсегда.

«Объявление» он передал самому старому жителю деревни Тыр (у аборигенов никогда не было старост), объяснив, что все жители на Амуре, Амгуни, острове Карафуто (Сахалине) и берегах Татарского залива теперь находятся под защитой Российского государства и русского великого царя, Пила-пали джавгина.

Он еще не знал, что уже меньше чем через месяц предъявит такую же бумагу гамбургскому и американскому китобоям, стоявшим на рейде у Петровского зимовья, и те под угрозой международных осложнений вынуждены будут уйти.

Учреждение русского военного поста на мысе Куегда прошло быстро и деловито. Самым сложным оказалось найти прямоствольную тонкую березу для флагштока. Почему-то деревья здесь были низкорослые, кривобокие, совсем не то, что на родине Геннадия Ивановича, в Костромской губернии. Там в рощах березки – одна к одной, как девицы-красавицы, – высокие, тонкие, на ветру аж звенят; рощи сами светятся – даже ночью каждое деревце видно. А здесь не рощи, а чащи – ветки спутаны, переплетены – без топора не продерешься.

После долгих поисков, однако, нашли. Правда, не березку, а пихту, сажени две вышиной – и на том спасибо. Неугомонный Чуфаров очистил ствол от коры, из длинных гвоздей согнул и вбил петли для фалов. Другие матросы готовили флаг, пробивали шурф на сопке для установки флагштока, заряжали фальконет, доставленный со шлюпки.

Гиляки из ближайших селений собрались толпой, сидели на земле, скрестив ноги, переговаривались между собой, при этом все, даже дети, курили трубки. Позвейн уже сообщил им, что русские пришли их защищать от грабителей-купцов, и гиляки выразили свою радость танцем удачной охоты. Теперь они отдыхали, наблюдая за работой матросов.

Когда все было готово, команда с ружьями выстроилась у флагштока. Позвейн подал сигнал гилякам, те тоже поднялись, встали полукругом, убрали трубки, притихли даже дети, словно почуяли торжественность момента.

Невельской снял фуражку, перекрестился и снова надел. Оглядел команду – поизносились, конечно, но выглядят опрятно. Ну, что ж, исторический момент, о котором он мечтал многие годы, настал. С богом!

– Товарищи мои, русские моряки! Для пользы и славы Отечества, по приказу государя-императора, под благословением святой церкви вы первыми пришли на эти пустынные берега, а теперь основали пост, нарекаемый мной Николаевским, и я за то объявляю вам благодарность. Нам всем выпала великая честь. Отныне и навсегда мы поднимаем здесь российский флаг и объявляем устье великой реки Амур владением великой России. Равнение на флаг! Флаг поднять! – Он бросил руку к козырьку фуражки, отдавая честь.

Чуфаров потянул фал, и к вершине флагштока поднялся и развернулся под порывами ветра андреевский флаг.

Ружейный залп и выстрел из фальконета утвердили исторический момент. А еще – слова капитана Невельского о флаге:– Пусть он развевается на веки вечные во славу матушки России.

Итак, преступление свершилось. Преступление, естественно, в глазах Нессельроде и его шатии-братии, как презрительно называл про себя Невельской сторонников «неприкасаемости» Амура – Чернышева, Сенявина, Берга, Вронченко, чьи дружные усилия не давали России развернуть свое восточное крыло. Он много размышлял и никак не мог понять, что же объединило этих людей в их, по сути, противороссийских действиях. Ну, канцлер – немец, поклонник Запада, категорически не желает расширения России на Восток, относится к ней, как чиновник к месту нелюбимой службы – с ним более или менее ясно. Генерал-квартирмейстер фон Берг, тоже из немцев, эстляндских, но с девятнадцати лет добровольцем в русской армии, не на паркете стал генералом. А остальные-то вообще русские люди: что товарищ министра, а фактически министр иностранных дел, Сенявин, что Чернышев, что Вронченко – неужели им чужды интересы Отечества, его сила, его слава? Почему прапорщик Дмитрий Орлов или вон старший матрос Чуфаров, который мог остаться на «Байкале», но упросил взять его на шлюпку, почему они проникаются этими интересами и ради них готовы терпеть лишения и невзгоды на службе в совершенно диких условиях, а четыре министра и начальник Главного штаба на них плюют? И почему государь, отец земли Русской, терпит их около себя, если они так не любят родную землю?

Ответов на эти вопросы он не знал, а потому возвращался мыслями «к своим баранам».

Да, преступил указ – что же дальше?

Дальше по логике вещей, конечно, следовало идти через пролив на юг, вплоть до корейской границы, ставя посты во всех бухтах, которые могли привлечь внимание иностранцев. Но… на это нет ни соизволения российского правительства, ни людей, ни провианта, ни иных возможностей. Надо было возвращаться, ехать в Петербург и пробивать стену, которую воздвигли перед ним и, конечно, перед Муравьевым равнодушные власти.

Невельской оставил матросов при флаге под старшинством Чуфарова, топографу приказал провести съемку берегов Амура от Николаевского поста до лимана и далее на север до Петровского зимовья, а сам с Позвейном и Афанасием отправился к заливу Счастья на оленях.

Переводчики оказались неплохими проводниками (они несколько раз проходили через горы с прапорщиком Орловым), и путешествие получилось нетрудным, и даже несколько забавным.

По пути попалось несколько гиляцких деревушек, располагавшихся на берегах речушек и рек, – в них путники отдыхали и перекусывали. После чая Позвейн обязательно собирал жителей и объявлял, что русского капитана великий русский царь Пила-пали джавгин прислал защищать всех амурских людей. Однако надо подтвердить, что амурские люди хотят, чтобы русские их защищали. После такой речи к Невельскому присоединялось несколько жителей деревни, желающих просить русских, чтобы они оставались на Амуре. В результате к зимовью пришел уже целый караван.

Геннадий Иванович вначале смеялся – очень уж выразительно, размахивая руками и кривляясь, выступал добровольный оратор, – а потом сообразил, что, если делегация местных жителей отправится с ним в Аян и сделает заявление в присутствии свидетелей – а они в Аяне, конечно же, найдутся, – то это послужит дополнительным оправданием его действий на Амуре. Однако, когда он предложил аборигенам плыть с ним на корабле, их пыл угас, они очень боялись открытого моря, и только два гиляка, Позвейн и Питхен, согласились отправиться в дальний вояж. Невельской был доволен и этим.

– Ну что, Дмитрий Иванович, – говорил он, прощаясь с Орловым, – видит Бог, с великим сожалением покидаю я вас, но с основанием Петровского моя миссия в рамках указа положительно завершена. Вам же надлежит с закрытием Амура и лимана пост Николаевский снять и перевести людей сюда, в Петровское. Весной восстановить еще до вскрытия реки и возвести там необходимые постройки. Ну и продолжать собирать сведения о крае и судах, приходящих с юга, вести на шлюпке наблюдения за устьем и лиманом. Если доведется встретиться с чужими судами, доводить до сведения экипажей, что до корейской границы побережье принадлежит России. «Охотск» доставит меня в Аян и вернется к вам на зимовку с необходимыми материалами и продовольствием…

– Семью мою пусть не забудет, – с улыбкой вставил Орлов. – Жилье уже готово.

Невельской посмотрел на него задумчиво-внимательно. Если вновь получу сюда назначение, подумал он, то и меня не минует чаша сия: после свадьбы Катеньку ничем не удержишь. Как же – декабристки, Екатерина Николаевна, а теперь еще и семья Орлова – столько манящих примеров! Как же она, жена Невельского, от них отстанет! А узнает про семью Завойко!..

Геннадий Иванович вздохнул и тоже встречно улыбнулся прапорщику, славному человеку:– Накажу непременно, Дмитрий Иванович. А с открытием навигации «Охотск» должен прийти в Аян с подробным от вас донесением.

«2 сентября на транспорте «Охотск» я прибыл в Аян. Гиляки объявили желание своих собратьев начальнику порта Кашеварову и бывшему в то время в Аяне проездом камчатскому архиепископу Иннокентию», – записал Невельской в толстую тетрадь, которую шутя называл своим «судовым журналом», и, откинувшись в кресле, закурил сигариллу.

Владыка Иннокентий уже архиепископ. Святая церковь не оставляет вниманием своих радетелей. Сколько трудов положил его высокопреосвященство во славу Христа и в Русской Америке и уже здесь, на Камчатке и Охотском побережье, хватило бы на трех архипастырей. Но и вознагражден немало. А тут бьешься, бьешься… Да и не в наградах суть: это же дичь несусветная, что приходится срывать с родных мест и тащить невесть куда простодушных и доверчивых людей для подтверждения совершенно очевидного – России нужно как можно быстрее встать на этих берегах обеими ногами. Или, как любит повторять Муравьев, орлице развернуть правое крыло.

Вспомнилось удивление владыки, когда капитан попросил его засвидетельствовать желание аборигенов.

– Что же тут свидетельствовать? – прогудел он своим прокаленным алеутскими ветрами басом, поглаживая окладистую черную с проседью бороду. – Желание сие весьма естественно, зело своевременно и соответствует Божьему промыслу. Петр Великий привел Россию на берега Балтийского моря, Екатерина Великая – к Черному, и Николая назовут великим, ежели он выведет наше Отечество к теплым морям Восточного океана. Ведь без этого Сибирь так и останется диким краем, пригодным лишь для сбора ясака.

Владыка горестно вздохнул всей могучей грудью и вдруг снова оживился:

– Геннадий Иванович, дорогой, я, безусловно, засвидетельствую желание этих славных людей, но вы можете представить и мое свидетельство как поддержку епархиею всего замысленного вами и Николаем Николаевичем Муравьевым.

– Благодарствуйте, владыко, – склонил Невельской голову в поклоне. А это – мысль, подумал он, поддержка владыки может много значить, если не для комитета, то для государя.

…Геннадий Иванович пустил к потолку колечко дыма и снова взялся за перо: «4 сентября я послал Н.Н. Муравьеву отчет о своих действиях и распоряжениях. Привожу здесь отрывок из донесения: «…оставаясь в Петровском и действуя только лишь в пределах данного мне повеления, опасения мои, выраженные Вам еще в 1849 году, о возможной потере для России навсегда Приамурского края, если при настоящих открытиях мы не будем действовать решительно, могут легко осуществиться. Представленные мной факты подтверждают эти опасения. Поэтому вся моральная ответственность перед Отечеством пала бы справедливо на меня, если бы ввиду этих фактов я не принимал всевозможных мер к отстранению этого».

Написав строчки, предназначенные для будущей книги, Невельской неожиданно почувствовал себя не вполне уютно. Он вдруг осознал, что проговорился о том, что копошилось в глубине души. С одной стороны, получалось, будто бы он оправдывался, что не стал заниматься рутинной работой по расторжке с гиляками, с другой – утверждал свое первенство в постановке амурского вопроса. И то, и другое, теперь признавал он, не совсем точно. Особенно «и другое». Да, он прежде Муравьева «заболел Амуром» и соображения по возвращению Приамурья России были в основном его, Невельского, однако именно Муравьев всегда поддерживал и отчаянно бился за них с шатией-братией Нессельроде. И что бы значили они, эти соображения, если бы не было рядом генерал-губернатора? Мало ли великих мечтаний остались втуне, не получив такой поддержки?

Ему стало так скверно, что он достал початую бутылку рома, налил полстакана и залпом выпил. Не полегчало.

Впрочем, что теперь терзаться? Донесение он уже отослал, Муравьев его в любом случае прочитает, а что подумает… Ну, что ж, то и подумает.

Через неделю, решив все вопросы с отправкой в Петровское на «Охотске» семейства Орлова, запасов провианта на зиму и необходимых для строительства материалов и инструмента, а также товаров для расторжки с гиляками, Геннадий Иванович двинулся из Аяна в Иркутск, чтобы лично объяснить Муравьеву свою позицию.

Однако генерал-губернатор уже убыл в столицу, оставив приказание Невельскому и Корсакову по возвращении в Иркутск немедленно следовать за ним, взяв с собой все нужные документы.

В Петербурге стояли на удивление погожие последние октябрьские дни, затянувшаяся золотая осень. Листва на деревьях осыпалась лишь наполовину, парки и сады казались окутанными полупрозрачной золотисто-красноватой дымкой. В такое время Николай Павлович любил пребывать в одиночестве в Царском Селе. Ему нравилось бродить по аллеям, загребая сапогами разноцветные сухие листья. На память приходили пушкинские строки: «Октябрь уж наступил, уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей…» Император, вообще-то, стихи не любил, как не терпел любые словесные завитушки и виньетки – ему по душе была строгая выверенность чертежей и схем, он и в государстве хотел добиться всеобщего порядка, чтобы все колесики механизма власти крутились в установленной очередности на своих местах – да вот никак это не получалось, и он временами ощущал прямо-таки боль от несовпадения его желаний и реальности. И вот парадокс: стихи не любил, а многие строчки Пушкина и даже целые стихотворения помнил наизусть – благо на память никогда не мог пожаловаться. Может быть, потому, что они были поразительно просты и в то же время часто задевали в душе потаенные струны и звучали им в унисон? А может быть, память таким образом компенсировала чувство вины перед поэтом. Нет, не за то, что император имел несколько интимных свиданий с Натали: она была первой красавицей света, и он совершенно искренне посчитал бы себя оскорбленным, если бы не заполучил ее. Правда, это оказалось не столь уж сложно, а еще она уже на первом свидании, очаровательно краснея, призналась, что не любит мужа, что он, император, в постели много сильней и приятней его. Это ему говорили практически все замужние красотки, оказавшиеся в царских объятиях, а невинные девицы просто млели от счастья. И в этом смысле Николай Павлович не считал себя виноватым ни перед Пушкиным, ни перед братом Михаилом. А виноват он был в том, что не остановил ту дурацкую дуэль. Такой талант не уберег! А царь не имеет права разбрасываться талантами, даже если ему что-то или кто-то не нравится, они – не его собственность. Таланты принадлежат вечности!

Ух ты-ы, до чего додумался! Николай Павлович даже остановился и грустно засмеялся: мудрым становлюсь, значит, старость пришла, а там и помирать пора.

Впрочем, если честно, то мудрость эту в него вложила Елена Павловна. Она печется о творцах круглоголовых.

Он глубоко вдохнул холодный сухой воздух и огляделся. Вдалеке по перпендикулярной аллее к нему спешила фигура в офицерской шинели. Муравьев? Он достал часы, щелкнул крышкой – без трех минут одиннадцать часов. Да, точно, Муравьев. К одиннадцати как раз подойдет, молодец! Кстати, говорят, что жена у него отменная красавица, а на балах они не бывают…

Тьфу ты, старый козел! Пора бы угомониться…

После 14 декабря отношение Николая Павловича к Муравьевым было сложное. Он, конечно, стремился к справедливости – родные за мятежников не отвечают, – но уж больно много этих Муравьевых тем или иным боком причастны были к памятным событиям, так что императору приходилось каждый раз при назначении кого-либо из этой фамилии на высокий пост что-то ломать внутри себя, преодолевать какое-то препятствие, и позже он никогда не упускал из виду своего назначенца. Следил за действиями и этого Муравьева, сибирского, потому и наказал писать лично ему, чтобы проверить искренность помыслов и отчетов доверенного человека. Всегда приятно лишний раз убедиться в преданности, а главное – порядочности и бескорыстии, крупного чиновника. В империи, где процветало мздоимство и где, по словам самого Николая Павловича, не воровали лишь царь и наследник, это была такая редкость, что император готов был прощать Муравьеву многие упущения и ошибки, зная, что они совершены не по умыслу личной выгоды, а лишь по неопытности и излишнему усердию. Но, что его особенно удивляло, как раз упущений и ошибок у молодого генерал-губернатора было не так уж и много – его скорее можно было упрекнуть в стремлении решать проблемы как можно быстрее, не проведя необходимой подготовки, что чревато ненужными потерями. Будь у него опыт командования хотя бы армией, подумал Николай Павлович, он бы понимал, что значит такая подготовка перед сражением или длительными боевыми действиями. Вот и сейчас получит у меня…

– Ваше императорское величество! – Муравьев вытянулся, отдавая честь.

– Здравствуй, Муравьев, – негромко сказал Николай Павлович и подал руку. Муравьев пожал ее с полупоклоном и, снова выпрямившись, прямо взглянул в глаза императора. А ты изменился… Николаша, внутренне усмехнулся царь, от того восторженного верноподданного, что мне представился впервые, пожалуй, ничего и не осталось. Всего два года, а уже уверенным стал. Ну да ничего, лишь бы не считал, что Бога за бороду ухватил. Давай-ка спускайся с небес на грешную землю. И без обиняков спросил: – Торги по откупам провалил?

– Провалил, государь, – не юля и не оправдываясь, ответил Муравьев. – Не учел сговора откупщиков. Однако вы мое мнение знаете: я за свободную торговлю вином, в запечатанной посуде, но не в распивочных. Откупщики разбавляют вино до тридцати процентов и спаивают народ всякой дрянью. Можно поймать и посадить десяток-другой целовальников, но этим зло не искоренить. А министерство финансов горой стоит за откупа.

– Наверное, ты прав, – император жестом пригласил пройтись, – но знаешь ведь: казне нужны деньги, а откупщики дают их сразу. Впрочем, ладно, – оборвал он себя, – твоя идея – дело будущего, а пока расскажи, как там обстоят дела с переносом Охотского порта и у Невельского.

– Переводом порта занимался капитан Корсаков, он все исполнил в наилучшем виде. Невельской же основал неподалеку от устья Амура, в заливе Счастья, Петровское зимовье. А потом, 1 августа по просьбе местных жителей вошел в устье Амура и учредил пост Николаевский, поставив российский флаг и пушку.

Император даже остановился и вперил острый взгляд в генерал-губернатора:

– По просьбе жителей?

– Так точно, государь. Они просили защитить их от беспредела иностранных судов. Я писал вам, сколь много в Охотском море чужих кораблей. Мало того, что они беззаконно бьют китов, так еще и грабят гиляков, мангунов и других жителей тех мест, забирают у них шкуры, меха, рыбу. А защитить некому – китайских властей нет не только на Нижнем Амуре, но и на Уссури, и лишь на Сунгари, за триста верст от Амура, стоит их городок Сен-зин…

– Это значит… – с непонятной для Муравьева интонацией протянул император и снова зашагал, твердо ставя на землю ноги в высоких сапогах. Муравьев пошел рядом, отставая на полшага. – Значит, Невельской опять преступил указания?

Прозвучало угрожающе. Как предупреждение о последствиях. Но генерал-губернатор все же вставил:

– По просьбе гиляков, государь.

– Поставил пост с российским флагом и пушкой?

– И оставил шесть матросов. На зиму они уйдут в Петровское, а весной опять…

– Почему его так тянет игнорировать высочайшие повеления?

– Ваше величество, – стараясь не потерять голос, заговорил Муравьев (он страшно испугался и, наверное, стушевался бы, зайди речь о нем самом, но обещал Невельскому стоять до конца и потому взял себя в руки), – воля ваша, как распорядиться открытиями Невельского, но он благо Отечества и интересы государя-императора ставит превыше всего. К тем берегам приходят не только китобои. Точно установлено, что с юга, из Татарского залива заходило и обследовало берега некитобойное судно. Мы, Невельской и я, полагаем, что надо немедленно посылать в те воды наш военный корабль, а лучше два, для патрулирования побережья Сахалина и материка, а также устанавливать, где возможно, наши посты. Иначе мы легко можем потерять Амур, чего допустить никак нельзя…

В императоре взыграло самолюбие. «Мы, Невельской и я, полагаем…» Надо же, они полагают! А мы тут ни черта не понимаем, только слюни жуем. И то ли от уязвленности, то ли от выпавшей откуда-то солдатской грубости, то ли от холодного ветерка, задевшего лицо своим крылом, в носу вдруг засвербило, и царь оглушительно чихнул. Из носа обильно потекло, Николай Павлович выхватил из кармана платок и, отвернувшись, гулко высморкался.

– Цари тоже люди, – сказал он, как бы извиняясь, но счел нужным добавить: – Хоть и помазанники Божьи.

Муравьев чуть-чуть, уголками губ, улыбнулся, показав, что оценил императорскую шутку. А у того улетучилось раздражение, так же неожиданно, как и пришло. Даже стыдно стало за свою мелочную ревность к этим добросовестным людям, которые самоотверженно служат, не жалея званий и головы.

– Кстати, – сказал он, чтобы смягчить возникшее напряжение, – я утвердил тебя в должности генерал-губернатора. А то засиделся в девках. – И коротко хохотнул над своей, опять же солдатского пошиба, шуткой. Хохотнул и помрачнел: вспомнился брат Михаил, чья жизнь была накрепко связана с армией. Он любил такие шутки.

– Благодарю, ваше величество, – склонил голову Муравьев. Спокойно поклонился, с достоинством, и император снова подумал: да-а, изменился генерал, изменился, – но никак не мог решить, нравится ему это или нет. Как человеку – да, нравится, а как монарху? Пожалуй, если честно, – нет. В России – тысячелетняя традиция безусловного поклонения верховной власти, и отступление от нее даже в малейшей степени воспринимается уже как скрытый мятеж. Вот ведь знает он, что Муравьев абсолютно преданный трону и Отечеству человек, в полном смысле слова верноподданный, а все-таки по сердцу царапнуло это его достоинство, проросшее на самостоятельной службе. Сегодня достоинство, а завтра – Сенатская площадь? Или что-нибудь и того хуже? Какие-нибудь социалисты-пропагандисты, вроде компании Петрашевского. Император вспомнил, как Перовский принес ему доклад своего агента о собраниях этого общества. Они, оказывается, рассуждали о том, чтобы постепенно возбуждать в народе негодование против правительства, в крестьянстве против помещиков, в чиновниках против начальников, подрывать религиозные чувства… Да, это было страшнее мятежа декабристов. Что – мятеж? Выступили, проиграли и дело с концом. А теперь, после всех этих революций в Европе, какие-то мелкие чиновники, офицеры, литераторы готовили план народного возмущения, план разрушения империи. И что, прикажете их жалеть?! Они, видите ли, хотели двинуть Россию вперед. Куда – вперед? К пропасти?! Не-ет, за каждым нужен глаз да глаз, даже за самыми-самыми верными…

Погруженный в свои мысли, Николай Павлович не заметил, как они остановились, и только поймав удивленно-встревоженный взгляд Муравьева, очнулся и встряхнул головой, как застоявшийся конь. Чего это он, в самом-то деле? Вон даже по выражению глаз генерала видно, что у него нет и тени сомнения в незыблемости царской власти.

– Что с тобой, Муравьев? Ты нездоров?

– Здоров, государь. Просто мне показалось…

– Что тебе показалось?

– Нет, ничего. Именно показалось.

– Ну, ладно. Ступай, готовься к заседанию комитета. Думаю, тебе и Невельскому на нем придется несладко.

На заседании Амурского, или, как его упорно именовал Нессельроде, Гиляцкого, комитета председательствовал сам канцлер.

Заседания эти проводились не столь уж часто, но тем не менее граф присутствовал не на каждом, поручив изложение и защиту своей позиции Сенявину, который после назначения его товарищем министра иностранных дел стал действительным членом комитета. К слову сказать, отстаивал он позицию своего непосредственного начальника со всем рвением удостоенного доверия чиновника.

Однако пропустить отчеты генерал-губернатора Муравьева и капитана первого ранга Невельского канцлер не мог хотя бы потому, что на заседании должен был присутствовать его императорское высочество наследник престола Александр Николаевич. Пока еще в качестве наблюдателя, но все уже знали, что цесаревич со дня на день будет назначен председателем.

Члены комитета собрались в малом зале министерства иностранных дел. По одну сторону длинного стола сели Перовский, Меншиков и Муравьев с Невельским, по другую – Нессельроде, Сенявин, Чернышев, Вронченко и Берг. Место во главе стола занял цесаревич. Он, правда, попытался отказаться от главенствующего положения, но сделал это столь вяло, что не составило труда убедить его в том, что кресло председателя для него наиболее удобно.

Перевод Охотского порта в Петропавловск обсудили быстро и столь же быстро утвердили отчет, даже не потребовалось приглашения в комитет капитана Корсакова, ожидавшего в преддверии малого зала. А вот дальше…

Дальше началось то, для чего, собственно, и назначалось заседание комитета.

Невельской коротко и четко доложил об исполнении высочайшего указа и объяснил обстоятельства, побудившие его превысить полученные указания.

– Появление судна, зашедшего в лиман с юга, – голос капитана приобрел ощутимую жесткость, – свидетельствует о том, что секретность наших открытий прошлого года не была соблюдена. Как и почему это случилось, не мне судить, но Южный пролив теперь известен довольно широко, и угроза потери для России устья Амура стала еще более реальной. Сегодня наших сил там нет никаких, и любой военный корабль может зайти в любую бухту восточного побережья, поставить флаг своей страны и объявить прилегающие земли ее владением.

– Всем известно, что это есть земли Китая, – скрипуче сказал Нессельроде, поведя длинным крючковатым носом. – И нам надо, как говорят англичане, to keep one\'s distance, то есть знать свое место.

– Ошибаетесь, ваше сиятельство, – возразил Невельской. – Земли от Амура до корейской границы сейчас не принадлежат никому. По Нерчинскому трактату это – неразграниченная территория, и сегодня, как никогда прежде, требуется провести разграничение. У России нет на востоке ни одного незамерзающего порта, который мог бы служить базой нашего флота…

– У нас там и флота нет, – хмыкнул Чернышев. Александр Иванович уже больше года как председательствовал в Государственном совете, но оставался военным министром, а в Амурском комитете – на правах рядового члена.

– Потому и нет, что базы нет, – откликнулся Меншиков. – Будет база – будет и флот. Что мы за великая держава, если можем иметь в распоряжении величайший океан и не пользуемся этим? А снабжать нас будут тропические острова, вон хотя бы Сандвичевы. Гавайский король готов наладить отношения с Россией. А сейчас надо Николаевский пост усилить и послать наш военный корабль для патрулирования. Может быть, даже два.

– Все это есть неосновательные прожекты! – раздраженно сказал Нессельроде. – Великой державе нет необходимости иметь ненужный флот. Пример тому – Австрийская империя!

Хотел того канцлер или нет, но в его патетическом восклицании явственно прозвучало благоговение.

Цесаревич, до того слушавший с отстраненным видом и чертивший что-то карандашом на листе бумаги, поднял голову и с любопытством посмотрел на него. Члены комитета переглянулись: им всем было известно преклонение канцлера перед Австрией, да тот его и не скрывал, хотя и не демонстрировал.

– Что значит «ненужный флот», граф? – парировал Перовский. – Да, у Австрийской империи не было флота, пока она не захватила Венецию. По своему географическому положению он ей просто не требовался ни для торговли, ни для войны. А теперь она строит и корабли, и порты на Адриатике. Россия же – на окраине и Европы, и Азии. Европа не хочет нас пускать к себе, потому что мы – конкуренты. Воевать с ней мы не можем. Незамерзающий порт, или порты, на Тихом океане откроют нам для торговли всю Азию. Да и не только Азию, но и страны Южной Америки…

– Они все есть нелегитимные. Absque omni exception! [39]  – перебил Нессельроде. – Их образовали революции.

– Их можно не признавать, но торговать. Хотя такие государства, как Голландия и Соединенные Штаты Северной Америки, тоже появились в результате революций, а никто не сомневается в их легитимности. Более того, Россия фактически помогала Штатам в борьбе за независимость от Англии…

– Видимо, из чувства благодарности их сенаторы собирались судить нашего государя императора за участие в подавлении революций в Европе, – хорошо поставленным голосом сказал Сенявин, заслужив одобрительную улыбку своего шефа.

– Господа, простите, что вмешиваюсь, – негромко заметил цесаревич, – но вам не кажется, что обсуждение отклонилось от темы? Капитан Невельской уже десять минут ждет продолжения.

Все зашевелились. Нессельроде растерялся.

– Ваше высочество, на заседаниях так иногда бывает, – пришел ему на помощь Берг. – Это нормально.

– Да, да, – закивал своим носом-клювом Нессельроде. – Простите, ваше высочество! У вас есть что добавить, Невельской?

– Разумеется, господин председатель. Я убежден: надо не только послать в лиман и Татарский пролив военный корабль, а лучше – два, но и скорейшим образом обследовать материковый берег к югу для расстановки военных постов…

– Ваше убеждение есть известно из вашего донесения, – прервал канцлер. – Что вы можете сказать в оправдание своих действий, противных воле государя императора?

– Я представил засвидетельственные просьбы о защите амурских жителей. В том числе свидетельство архиепископа Иннокентия, апостола Америки и Сибири. Русский офицер не может отказать, когда его просят слабые и беспомощные.

– Русскому офицеру надо самому отвечать за свои поступки, ему не приличествует прятаться за слабых и беззащитных, – свысока процедил Чернышев. – И даже за владыку Иннокентия, которого мы все безмерно уважаем.

– Я действовал во благо Отечества.

– Salus imperium – suprema lex [40] , – хмыкнул Сенявин. – Но благо Отечества – это благо нашего императора! Благо императора выражено в его указаниях, а вы указания проигнорировали, следовательно, проигнорировали благо императора. – Витиеватая речь Сенявина снова заслужила одобрительную улыбку Нессельроде и тихие аплодисменты своих соратников.

Муравьев внимательно следил за развитием обсуждения, выжидая момент, когда высказать свое мнение будет удобнее всего, чтобы оно прозвучало наиболее весомо. И вот, кажется, этот момент наступил.

– Позвольте, Карл Васильевич? – Муравьев встал и поправил мундир. Тяжеловат: по случаю заседания он надел все свои ордена, а их уже набралось больше десятка. Не ради славы надел, а пользы для: среди этих людей ордена в большом уважении. Не взял лишь золотую шпагу «За храбрость» (а она бы, подумал он с усмешкой, сейчас пригодилась).

Невельской взглянул на него с удивлением и сел. Бедный Геннадий Иванович, видимо, уже отчаялся получить поддержку от генерал-губернатора. Высказал в донесении свою обиду и теперь решил, что тот промолчит. Ан нет, дорогой, славой они, конечно, сочтутся, но бросать товарища на произвол судьбы русскому офицеру действительно не приличествует.

– Я заявляю со всей ответственностью, – начал генерал-губернатор, – что действия капитана Невельского были всегда согласны с моими представлениями и моим мнением. Указом государя я был определен главноначальствующим над его миссией, и он от меня получил санкцию поступать сообразно сложившимся обстоятельствам и условиям. Никакими самыми подробными указаниями невозможно все предусмотреть. Кто мог предполагать, что секретные сведения о лимане и проливе вылетят за стены министерства иностранных дел, – при этих словах Нессельроде и Сенявин вздрогнули и переглянулись, что не укрылось от внимания цесаревича, – и станут достоянием наших возможных противников? Я имею в виду англичан, ибо с большой вероятностью предполагаю, что иностранное судно, вошедшее в лиман с юга, было английским: очень уж лихо они обходятся с Китаем! Кто мог предполагать, что гиляки, мангуны, негидальцы и другие мелкие народы Приамурья обратятся к русским за защитой от грабителей, а грабят их те же англичане. Не только они, но они в первую очередь.

– Англия у вас прямо средоточие зла, – воспользовался паузой Вронченко.

– А вы думаете иначе? – парировал Муравьев. – Именно благодаря Англии резко уменьшилась наша торговля в Кяхте. Министерство финансов не могло это не почувствовать. Поэтому я считаю, что капитан Невельской поступил сообразно обстоятельствам как истинный российский патриот, и думаю, что государь оценит его действия по справедливости.

Он взглянул на Невельского, тот сидел, опустив голову; кончики вислых усов шевелились: наверное, кусал губы.

– Поддерживаю, – сказал Перовский.

– Присоединяюсь, – кивнул Меншиков.

– Государь поручил оценить его действия нашему комитету, – скрипуче сказал Нессельроде. – Carthaginem esse delendam [41] ! И вердикт будет вынесен по голосованию. У кого еще есть сказать? Предложения? По старшинству – первый голос тайному советнику Сенявину.

Сенявин встал, все взоры устремились на него. Товарищ министра склонил голову в сторону цесаревича, выказывая почтение особе царской крови, и заговорил почти торжественно:

– Господа! Мы имеем сведения от нашей миссии в Пекине о том, что Нижнеамурский край контролируется китайскими вооруженными силами. Из этого следует, что Николаевский пост нельзя восстанавливать по наступлении весны, поскольку есть большая вероятность, что китайцы придут и его уничтожат, сорвав на глазах гиляков и прочих российский флаг. Это будет подлинное поругание нашего знамени, что нанесет колоссальный вред престижу России перед лицом всего мира. Лучше уйти самим, чем допустить такое унижение. А что касается оценки действий капитана Невельского, я полагаю его поведение крайне дерзким в отношении высочайшего указа, и разжалование его в матросы явится наименьшим наказанием подобной дерзости.

Сенявин сел, поднялся Вронченко.

– Конфликт с Китаем может вылиться в полное закрытие кяхтинской торговли, и казна потеряет сотни тысяч рублей…

– Наш уход с Амура развяжет руки англичанам, и кяхтинская торговля отомрет сама собой, – не выдержал Муравьев.

– Генерал! – упрекающее постучал карандашом Нессельроде.

Муравьев скрестил руки перед собой:

– Прошу извинить!

– Разжалование Невельского поддерживаю, поскольку действия его были противны воле государя, – закончил Вронченко.

– Я хочу сказать о проекте создания Забайкальского казачьего войска, – сменил его военный министр.

– Это есть отдельный вопрос, – сказал Нессельроде. – Вам надлежит обсудить его с господином генерал-губернатором.

– Тогда прошу генерала пожаловать ко мне в министерство в удобное для него время. А Невельского – разжаловать! – отрубил князь. – Чтоб другим неповадно было!

Запись в «судовом журнале» Невельского: «Комитет постановил: за превышение указаний Его Величества капитана первого ранга Невельского разжаловать в матросы; Николаевский пост снять; предложить Российско-Американской компании продолжать из Петровского зимовья расторжку с народами, обитающими на юго-западном берегу Охотского моря, не касаясь реки Амура, ее бассейна, Сахалина и берегов Татарского пролива».

Графиня Хелен Эбер в прозрачном пеньюаре, под которым не было ничего, кроме ее ослепительного тела, уютно устроилась в кресле в кабинете князя Барятинского и лениво перебирала бумаги на его рабочем столе. Сам князь находился в примыкающей к кабинету туалетной комнате и был занят с цирюльником. Вернее сказать, цирюльник был занят его головой – брил щеки и шею, подстригал усы и бакенбарды, наводил порядок в редеющих кудрях, – а князь, запахнув халат и покуривая сигару, с любопытством разглядывал в зеркале отраженную через открытые двери часть кабинета и видел чернокудрую головку графини и ее обнаженные руки, перекладывающие бумаги.

– Что ты ищешь, Хелен? – наконец не выдержал он. – Если ты шпионка, то ничего интересного не найдешь – там только черновики личных писем.

– Ничего ты не понимаешь в женщинах, Саша́, – откликнулась графиня. – Это же для нас самое интересное в возлюбленных.

– Так я у тебя возлюбленный? – игриво спросил князь.

Графиня ответила неожиданно серьезно:

– Ты знаешь, кажется, да.

– Ты меня удивляешь.

– Я сама себе удивляюсь. Думала, что любовь для меня – закрытая тема. Мужчин – не считала, замуж вышла за французского графа, а любить – никого не любила. И вот появился ты…

Хелен встала и подошла к дверям туалетной комнаты. Солнце светило ей в спину, превращая пеньюар в чуть шевелящееся серебристое прозрачное облако, обволакивающее идеально сложенную женскую фигуру.

Князь при виде ее поперхнулся дымом, закашлялся и жестом отправил цирюльника прочь. Тот сложил свои принадлежности, невозмутимо поклонился отражению князя в зеркале и вышел через другую дверь, ведущую в спальню.

– Ну, ты и хороша! – прокашлявшись до красноты лица, сказал князь.

– Я знаю, – кокетливо улыбнулась графиня.

– Я не в том смысле.

– А я в том. Другой смысл меня не интересует.

– Он все-таки мужчина.

– Он – не мужчина. Он – парикмахер, coiffeur, – сказала Хелен. И сказала с таким презрением, повторив это слово по-русски и по-французски (они разговаривали на английском), что Барятинский искренне удивился. Сам он никогда не презирал людей низшего сословия.

Впрочем, внутренне смутился князь, «никогда» будет слишком категорично: тут же вспомнился случай двадцатилетней давности, когда поручик Муравьев пристыдил его, мальчишку-прапорщика, за издевательство над солдатом. Это стало для него уроком на всю жизнь. Слава богу, что тогда не состоялась дуэль, хотя конфликт остался неразрешенным и даже усугубился историей с портретом жены уже генерал-губернатора Муравьева. Чер-рт! Он же собирался написать Муравьеву примирительное письмо с благодарностью за подсказку тактики ведения войны на Кавказе. И все забыл с этой бесовкой-графиней. Ну да ладно, до конца войны еще далеко, не одно письмо можно написать…

Все это промелькнуло в голове князя за те доли секунды, пока он поднимался из куаферского кресла, чтобы подхватить на руки устремившуюся к нему Хелен. Она обхватила мощную шею, дунула Александру в лицо, распушив усы, чтобы открылись полные яркие губы сластолюбца и накрыла их своими губами.

Князь развернулся – нести ее в спальню, но Хелен, не прерывая поцелуя, показала рукой на кабинет. Барятинский послушно двинулся туда. Задержался посреди комнаты, не зная, что делать дальше, и тогда, оторвавшись от приятного процесса, она направила Александра к большому книжному шкафу со стеклянными дверцами. Там на полке, прислоненный к корешкам книг, стоял небольшой акварельный портрет темноволосой молодой женщины.

– Кто это, милый?

– Это? – Князь спустил графиню с рук, открыл шкаф и вынул портрет. – Это «Неизвестная» художника Гау. Есть у нас такой придворный портретист, весьма недурно рисует.

– Мне показалось, что я ее где-то видела, – задумчиво сказала графиня.

– Ничего удивительного. Гау рисовал живую женщину.

– А какое она имеет отношение к тебе?

– Ты ревнуешь? – удивился князь. Он оглянулся, что-то ища. Вспомнил – сходил в туалетную комнату и вернулся с тлеющей сигарой. С наслаждением затянулся и продолжил: – Дорогая, не стоит. Это – мечта, воплощенная в красках. Для меня – образ идеальной жены. Мне тридцать пять лет, но я пока не встретил никого похожего. – Александр коротко хохотнул, покрутил головой: – Тут государь Николай Павлович вздумал меня женить на графине Машке Строгановой. Девице с таким вот личиком, – князь изобразил рукой длинную физиономию. – Бр-р-р!

– И что? – Хелен взяла у него портрет и снова забралась в кресло с ногами, внимательно разглядывая «Неизвестную».

– А ничего! Послал я его подальше с его намерениями. Барятинские – не холопы, мы из рода Рюриковичей.

– Рюриковичи – что это значит?

– Это значит, что мы знатностью нисколько не ниже Романовых. То бишь царя и его семьи.

– И ты действительно послал его подальше?

– Ну, – замялся Александр, – не напрямую, конечно, но император понял и очень на меня рассердился. Поэтому завтра я снова отбываю на Кавказ: назначен командовать Кавказской гренадерской бригадой. Правда, с правами начальника дивизии. Ну да тебе это неинтересно.

– И все-таки я где-то видела твою «Неизвестную»…

– Да ладно тебе! У нас один день остался, а ты… – Он забрал портрет и поставил его обратно в шкаф.

– Почему один? Я поеду с тобой на Кавказ. Надеюсь, ты не будешь против?

– Ты? Со мной? – Барятинский откровенно разинул рот. – А как же твой муж?

– Я напишу ему в Англию – он сейчас в Лондоне, – что приключения мои продолжаются. Ему, в общем-то, все равно, но надо соблюсти хотя бы видимость. Ты что окаменел, Саша́? Не рад?

– Рад! Рад!! Я безумно рад!!! И мы это немедленно отметим!

Князь бросил сигару в большую хрустальную пепельницу, выдернул графиню из кресла, как репку из грядки, сгреб в охапку и унес в спальню.

Через час, когда они вышли к завтраку, Хелен по настоянию Александра все же надела под пеньюар кружевную рубашку. Хотя нельзя сказать, что была этим довольна: графиня любила себя обнаженную. Намазывая масло на кусок ароматного свежего хлеба, она сказала как бы между прочим:

– А я вспомнила, где ее видела. Правда, мельком.

– Кого, дорогая? – благодушно вопросил князь, принимаясь за кофе.

– Твою «Неизвестную».

– Где? Когда? – поперхнулся князь.

– Позавчера, в Малом Эрмитаже. Она прогуливалась с какой-то пожилой красивой дамой, и они мило беседовали. Правда, по-русски.

Князь закурил, откинулся на спинку стула и задумчиво сказал:

– Если она в Петербурге, значит, и муж ее тоже здесь. Жаль, не знал…

– Так она замужем?

– Я же говорил, что это – образ идеальной жены.

– А почему бы тебе не жениться на мне?

Князь такого коварства явно не ожидал. Прежде чем ответить, он указал лакею, прислуживавшему за завтраком, на свою пустую чашку – тот поспешил ее наполнить горячим кофе, отхлебнул, обжегся и погрозил лакею кулаком. После чего затянулся сигарой. Графиня ждала, иронически наблюдая за его нравственными мучениями. Наконец князь внутренне собрался:

– Ну, во-первых, ты уже замужняя дама…

– Развод у нас – не проблема, – быстро отбила она.

– Возможно. А во-вторых, мне все-таки кажется, что ты – шпионка.

– Как у вас, по-русски, говорят: кажется – перекрестись.

– А ты откуда знаешь? – облегченно засмеялся Барятинский. – Ты же по-русски ни бум-бум.

– Читала в какой-то переводной книжке, – невозмутимо парировала Хелен, заканчивая завтрак большим красным яблоком.

– Что-то я очень сомневаюсь, что существуют переводные книжки с русского на английский или французский.

– Напрасно. Я читала повести вашего Карамзина на английском. Ты мне так и не ответил прямо на прямой вопрос.

– Отвечу. Ты мне слишком нравишься, чтобы на тебе жениться. – И князь снова засмеялся, явно довольный своим заявлением.

– Что-то плохо вяжется с «идеальной женой», – саркастически заметила Хелен. – Впрочем, я не навязываюсь. Меня вполне устраивает то, что я тебе очень нравлюсь. И то, что мы вместе едем на Кавказ. Думаю, даже мой муж будет этим доволен.

Екатерина Николаевна бывала у великой княгини Елены Павловны чуть ли не ежедневно. Ну, по крайней мере, не реже трех раз в неделю. В первый визит по приезде в Петербург они с Николя прибыли вместе – преподнесли в подарок большой шлифованный кусок минерала, похожего на фиолетовый мрамор, и «букет» голых веток багульника. «Мрамор» не имел своего названия – его случайно нашли в Забайкалье в таежном ручье приисковые рабочие золотопромышленника Кузнецова, а Ефим Андреевич преподнес его генерал-губернатору как раз перед своей рановременной кончиной – словно попрощался, напомнив, какие богатства таятся в дикой тайге.

Странный и необычайно красивый «мрамор» Николай Николаевич попытался назвать «еленит», но великая княгиня воспротивилась.

– Насколько я знаю, – сказала она с обезоруживающей улыбкой, – название минералу дает нашедший его геолог, причем нашедший не отдельный кусок или кристалл, а месторождение. Поэтому с названием подождем [42] .

А вот «букет» багульника Елена Павловна приняла с большим недоумением.

– Прикажите поставить ветки в свежую, но не холодную воду, и через несколько дней вы увидите, что произойдет, – сказал Муравьев.

– А что произойдет? – совсем как любопытная девочка поинтересовалась великая княгиня.

– Появятся изумительно красивые цветы, – сказала Екатерина Николаевна. – Как раз под цвет этого безымянного минерала. Только не надо их нюхать – может стать дурно.

Багульник расцвел уже на третий день, вызвав неподдельный восторг великой княгини.

– Я не видела ничего более красивого, – поделилась она с Муравьевой, пришедшей с визитом. Елена Павловна пригласила ее бывать в любое время, но Екатерина Николаевна не хотела показаться назойливой и, как ей ни хотелось встречаться чаще с умной, деликатной, необычно дружелюбной женщиной, она старалась делать небольшие перерывы.

– А у нас в Сибири весной все сопки розовые, – сказала Екатерина Николаевна, мимолетно порадовавшись тому, как легко и естественно у нее вышло «у нас в Сибири».

Но, оказывается, естественность эту заметила и великая княгиня.

– Вы совсем обрусели, милая Катрин, – улыбнулась она. – Как, впрочем, и я. Правда, мы, немцы, усваиваем русское гораздо быстрее других народов. Может быть, потому, что наши предки были довольно близки друг другу. Но что меня безгранично удивляет, так это способность русских любые нации растворять в себе. Поэтому я не верю в трехсотлетнее татаро-монгольское иго: за это время любые татары и монголы стали бы русскими народами.

Екатерина Николаевна с удовольствием и интересом слушала великую княгиню, которая могла свободно разговаривать на любую тему, и обо всем у нее было свое мнение. Особенно понравилась ей экскурсия по Малому Эрмитажу, история возникновения музея, которому Елена Павловна предрекала великое будущее, считая, что со временем весь царский дворец станет единым хранилищем сокровищ искусства и культуры. Музей был чудом спасен во время грандиозного пожара Зимнего дворца в 1837 году, когда за три дня огненного пиршества от роскошного здания остался обугленный остов. Многие тогда считали, что будет строиться шестой Зимний (до этого за сто лет сменилось четыре, этот был пятый – творение великого Растрелли), однако император приказал восстановить дворец в прежнем виде, и два русских архитектора, Василий Стасов и Александр Брюллов, совершили невозможное – за два года вернули зданию прежний облик, а внутри сделали даже лучше, чем было.

– Государь просто физически страдал, видя то, что осталось после пожара. Он восхищался гением Франческо Растрелли, бесконечно любил Зимний, говорил мне, что гармония дворца со всей столичной архитектурой настраивает гармонию человеческого духа, и не мыслил, что можно построить что-либо равное. Вообще Николай Павлович – удивительный человек! Он почему-то все время скрывает свою доброту. Хочет выглядеть перед людьми суровым и неприступным – у него с детства такое представление об императорах, – а на самом деле он нежный, веселый, великодушный…

Они сидели в гостиной за чаем. Елена Павловна говорила об императоре с такой ласковой и грустной улыбкой, что Екатерина Николаевна каким-то особенным, наверное, чисто женским, чутьем уловила ее тоску и, заглянув ей в глаза, спросила полуиспуганно:

– Вы его так любите?

Великая княгиня вынула платочек и вытерла покрасневшие глаза.

– Люблю, – просто сказала она. – Его нельзя не любить. Сердцу не прикажешь, кажется, так говорится по-русски.

– А как же…

– Муж? Смешно сказать: пока был жив, не мешал, а умер – встал между нами, как глухая стена. Не обойти, не перелезть, не подкопаться… И мне сейчас одиноко, как никогда.

– Да что вы, ваше высочество, милая Елена Павловна! – едва ли не вскричала Екатерина Николаевна. Ей безумно захотелось хоть чем-нибудь помочь этой наверняка сильной, но сейчас совершенно беспомощной женщине. – А ваши «четверги», собирающие самых замечательных людей России?! О них известно и в нашем далеком крае! А ваше покровительство искусству! А благотворительность! Да у вас столько дел – есть ли время тосковать? Я вам скажу по секрету. Была у меня в юности любовь, можно сказать, безумная и взаимная. А потом я получила известие, что мой возлюбленный погиб в Алжире, и спустя год я вышла замуж за Николая Николаевича. Он – замечательный муж, но меня грызла тоска по той любви, и тогда я стала помогать мужу чем могла, занялась тоже, как и вы, благотворительностью, конечно, более скромной, по нашим возможностям, да вот еще концертами – к нам приехала виолончелистка, моя соотечественница, и мы вместе музицируем, я – на фортепьяно. Съездили с мужем на Камчатку – удивительное было путешествие! И вы знаете, тоска стала проходить, прошлое – забываться…

– Прошлое забывать нельзя, – строго сказала Елена Павловна.

– Конечно, конечно, вы совершенно правы, но я имею в виду такое, знаете… – Катрин прервалась и даже пошевелила пальцами, подыскивая подходящее объяснение, – да… тоскливое ощущение потерянного.

Елена Павловна минуты две сидела, сосредоточенно глядя перед собой, – думала, тонкие пальцы ломали сухое печенье в мелкую крошку. Потом вдруг взбила на висках свои густые светло-каштановые волосы, сразу помолодев на несколько лет, и засмеялась. И в смехе ее уже не было тоскливой грусти, которую Екатерина Николаевна нет-нет и замечала в минуты прежних встреч, – наоборот, в нем явственно зазвенели колокольчики, и это было так радостно, что хотелось плакать.

– А ведь вы правы, моя девочка. Чего это я раскисла? Пока был жив муж, я давала роскошные балы, на которые съезжался весь Петербург, а вот друзей на простые вечера за чашкой чая приглашала с оглядкой – как бы не уронить честь царствующего дома. Даже на ученых академиков, которые мне читали лекции, Федор Федорович Брандт – по энтомологии, Константин Иванович Арсеньев – по истории и статистике…

– Простите, Елена Павловна, – перебила Катрин, – а для чего это вам?

– Как для чего? – удивилась великая княгиня. – Я же теперь сама хозяйка всего Михайловского дворца и могу приглашать кого хочу, невзирая на сословные перегородки. У гостей моих могут быть самые разные интересы, а я как хозяйка должна эти интересы понимать и поддерживать. Представляете, как это будет замечательно! – Великая княгиня вскочила и закружилась по гостиной, как влюбленная девочка. – Двери моего салона будут открыты каждому, в ком горит искра Божия – во славу и пользу Родины. А еще – надо как можно быстрее заняться здоровьем людей! У нас очень плохо дело с лечебницами для тех, у кого нет денег. Лечение бедных должно быть бесплатным! А прочитать мне лекции по медицине приглашу Николая Ивановича Пирогова. Слышали о таком? Это поистине великий хирург! Он сейчас на Кавказе, и там впервые применил для обезболивания эфирный наркоз! Представляете, люди перестали мучаться во время операции! Это же чудо!

Елена Павловна остановилась и повернулась к Екатерине Николаевне, следившей за ней восторженными глазами:

– Слушайте, Катрин, а давайте чего-нибудь по рюмочке выпьем? Хряпнем, как говаривал мой муж после очередного смотра полка.

Катрин согласно кивнула.

– А чего? Водки, вина, коньяку?

Катрин пожала плечами:

– Н-не знаю. Может быть, водки, я никогда ее не пробовала. – И торопливо добавила: – Правда, если только она хорошая.

– Плохой не держим. – Великая княгиня позвонила в колокольчик. Мгновенно появился лакей в ливрее. – Графинчик водки, самой лучшей, две рюмки и закуски, соответственно.

Лакей, как рыба, открыл и молча закрыл рот. Поклонился и исчез.

– Я, кажется, поразила его в самое сердце, – засмеялась Елена Павловна. – Видите ли, я вообще не пью – но сегодня можно. И даже нужно – по случаю моего выздоровления. Вернее даже сказать – воскрешения. А воскресили меня вы, Катрин. И мой вам за это низкий поклон.

И великая княгиня в пояс поклонилась юной генерал-губернаторше. Та смутилась и сказала первое, что пришло в голову:

– Вы стали совсем русской, ваше высочество.

– По-моему, Катрин, я была русской всегда. Даже когда знала по-русски одно слово – «спасибо». Помню, когда въезжала в Россию – мне тогда было шестнадцать лет, – встречавшие меня казаки кричали «ура!», я им кричала «спасибо!», и мне казалось, что я еду на родину, в свое отечество. Тогда еще отечество с маленькой буквы, но оно давно уже стало для меня – с большой.

– И ведь у меня тоже крепнет ощущение, что я в своем Отечестве, – все еще смущенно призналась Екатерина Николаевна.

Елена Павловна подошла к ней и крепко поцеловала:

– Я на это могу сказать лишь одно: моему милому пажу Николаше необыкновенно повезло с женой.

От таких слов на глаза Екатерины Николаевны навернулись слезы, и это не укрылось от глаз великой княгини.

– Что с вами, милая Катрин? – встревожилась она.

– Что со мной? – Екатерина Николаевна хотела спокойно промокнуть непрошеную влагу и ответить что-нибудь в духе: «Не волнуйтесь, ваше высочество, это минутная слабость», – но голос дрогнул, и все ее спокойствие рассыпалось-разлетелось в мелкие дребезги, как оконное стекло под порывом ветра. Она неудержимо разрыдалась.

– Боже мой, да что же это такое?! – Елена Павловна так разнервничалась, что топнула ногой на слугу, появившегося с подносом, на котором стояли и графинчик, и рюмки, и тарелки с закусками. Слуга от нежданной резкости своей всегда деликатной госпожи остолбенел, снова молча открыл и закрыл рот, потом поставил поднос на стол и исчез. – Ну что же вы молчите, дитя мое?

– Простите, ради бога! – Екатерина Николаевна вытерла лицо насквозь промокшим платком и глубоко, с дрожью, вздохнула, загоняя в глубь души не успевшие вырваться рыдания. – Это от вашей незаслуженной похвалы. Николаю Николаевичу вовсе не повезло: что я за жена, если не могу самого простого – родить ему ребенка?!

– Не можете? Но почему?! – Елена Павловна села рядом и заглянула ей в лицо. Екатерина Николаевна сидела, опустив глаза, и комкала в пальцах мокрый платок. – Расскажите, Катрин, вам станет легче, и, может быть, я чем-нибудь смогу помочь.

Екатерина Николаевна отрицательно помотала головой.

– Боюсь, что тут уже ничем не помочь. Я думаю, в этом повинна моя первая любовь, – начав вполголоса, почти шепотом закончила она.

– Это как же так? – удивилась великая княгиня.

– Да вот так, – вздохнула Екатерина Николаевна. – Сидит она во мне, как злой дух, и не позволяет родить.

– Глупости! – возмутилась Елена Павловна. – Какие глупости вы говорите, девочка моя! Любовь не может быть злым духом, это исключено! Иначе это – не любовь!

– Нет, дорогая Елена Павловна, это правда. Однажды я забеременела, но случилась встреча с Анри, и я… – Екатерина Николаевна запнулась, ей было стыдно и страшно облечь в слова то, что произошло почти два года назад.

– Вы с ним снова… сблизились?

– Нет! Нет! – почти вскрикнула Екатерина Николаевна. – Я слишком переволновалась и… и скинула дитя. – Все-таки она это произнесла, и, как ни странно, ей стало легче. По крайней мере, легче говорить. – Вот с того времени ничего не получается. И я не знаю, как теперь быть. Наверное, надо рассказать все Николаю Николаевичу и – будь что будет!

– Не торопитесь. – Елена Павловна даже пальчиком покачала из стороны в сторону, затем встала и прошлась по комнате, что-то обдумывая. Екатерина Николаевна следила за ней с затаенной надеждой: а вдруг и впрямь поможет!

Великая княгиня остановилась перед ней:

– Скажите, Катрин… только честно, как на исповеди… – Екатерина Николаевна согласно кивнула. – Вы мужа любите?

– Мне кажется, что я люблю его с каждым днем сильнее и больше.

Елена Павловна удовлетворенно кивнула.

– А где сейчас ваш прежний возлюбленный?

Екатерина Николаевна пожала плечами:

– Не знаю. Наверно, во Франции. Мне это неинтересно.

– Ну, тогда все будет хорошо. На вас действует не злой дух, а психологический шок от выкидыша, он со временем пройдет. Обязательно пройдет! А теперь давайте все-таки выпьем!

– О-о-о! А-ах-х! – Элиза выгнулась дугой, раскидывая руки.

Дзинннь! Задетый бокал с приготовленной на ночь брусничной водой улетел с прикроватной тумбочки куда-то в угол и разбился.

Иван всем обнаженным телом воспринял судорожную дрожь, потрясшую Элизу, – мелькнула мысль: что-то слишком быстро сегодня все получилось, – приподнялся на руках, открыл глаза (обычно во время близости веки его были плотно сомкнуты) и в неровном свете одинокой свечи на столе ужаснулся при виде отнюдь не любовного наслаждения, а самого настоящего страдания на лице любимой.

– О-о-ох!! – Элиза оттолкнула Ивана, вывернулась из-под него, и ее вытошнило прямо на пол.

Иван вскочил с кровати, заметался по комнате, не зная, что делать, причитая: «Что с тобой, милая?» – в то время как его подруга с мучительными стонами выплескивала из себя все возможное и невозможное. В какой-то момент тошнота ее отпустила, и она прохрипела:

– Принесьи воды и позовьи: пусть придьот Лиза, de chambre [43] …

Иван, как был, метнулся к двери, но его остановил стон:

– Одьенься, me chagrin [44] !

Иван набросил халат, ломая спички дрожащими пальцами, зажег свечу и, прикрывая ладонью огонек, помчался в комнату Лизы. Поднял ее с постели, наказал принести воды, а сам почти на ощупь – свечу отдал Лизе – добрался до малой гостиной и рухнул в кресло. Он ничего не понимал и потому просто сидел, тупо уставившись на слабо освещенный молодым месяцем прямоугольник на ковре.

Время шло, светлое пятно медленно передвигалось, углы его изменялись.

В доме было тихо.

Сколько так продолжалось, Иван не знал. Сидел, откинувшись на спинку кресла, потом задремал. Разбудил его, как ни странно, легкий шорох Лизииых войлочных чувяков. Она шла по коридору в его сторону, он это понял по нарастающему свету в проеме двери.

Иван вскочил и ринулся навстречу с такой скоростью, что напугал горничную: она шарахнулась от него, выскочившего в коридор, и едва не уронила свечку.

– Что там?! Как там?! Что с ней?! – трижды выстрелил он вопросами.

– Уснула барышня, – сказала Лиза, зевнула сама и, переложив свечку в другую руку, перекрестила рот.

– Да что с ней было-то?! – чуть не в полный голос закричал Иван. – Отравилась чем?

– Ничем не отравилась, – удивилась Лиза и снова зевнула. – Ничего особенного не случилось. Беременная она.

Известие его не удивило, вернее, не успело удивить, потому что он был переполнен волнением о другом.

– А почему ее так рвало?!

– Это, Ванюша, бывает. – Лиза знала Ивана еще в те поры, когда он из солдат стал прапорщиком, была лет на пять старше и позволяла себе наедине называть его Ванюшей. – Поберегчись надо было.

– Откуда ж я знал! – растерянно сказал Иван. Он уже принял новость как данность, но еще не знал, радоваться ей или тревожиться. – Она вроде следила…

– Ох, все вы, мужики, одинакие, – вздохнула Лиза. – Иди, ужо, спать, я там все прибрала. – Иван побрел к себе, а она добавила вслед: – И мой Флегонт такой же позднолюбец. Ничегошеньки не знает и не понимает.

Наутро Элиза была хмурая, бледная и молчаливая. Иван к ней подлаживался и так и сяк – она не откликалась. Заговорить с ней о беременности он не решался. Захочет – сама скажет.

После завтрака ее опять стошнило, а потом она слонялась по дому в одиночестве – Иван ушел на службу. Он все еще пытался найти Вогула, но тот как сквозь землю провалился. А может, и вправду помер, и его втихаря закопали – от греха подальше? Увы, законопослушные обыватели так поступить не могли, поскольку обо всех покойниках следовало сообщать в полицию, а известия о ком-либо похожем на Вогула ни один участок не имел. Значит, если кто и похоронил, то только бандиты, и тогда месть за убитого очень даже вероятна. Следовательно, вне дома Элизу одну нельзя оставлять ни на минуту. Вечером, после службы, он попытался ей это объяснить, но Элиза взглянула как-то странно – вроде бы и в лицо, а ощущение у Ивана было такое, что она посмотрела сквозь него, – ушла и заперлась в своей комнате.

Что с ней? – мучился Иван Васильевич. Так расстроила неожиданная беременность? Но что же тут такого? Когда мужчина и женщина вместе спят уже два года, – то рано или поздно случаются промашки, которые приводят к тому самому, что и произошло. Хотя можно ли это называть промашкой? Насколько Вагранов знал, женщины в таких случаях обычно радуются: их матушка-природа предназначила для вынашивания новой жизни, – а те, у кого это не получается, чувствуют себя глубоко несчастными. Что тут далеко ходить – вон Екатерина Николаевна без ребенка мается. Двадцать три года уже – самое время рожать – ан нет, не получается. И кто тут виноват – Бог его знает. Николай Николаевич втайне от жены себя винит: лихорадка, мол, и прочие болезни-хворости, нажитые на военной службе, – но Иван Сергеевич Персин и Юлий Иванович Штубендорф, доктора Божьей милостью, только губы поджимают и руками разводят.

Объяснение находилось одно: Элиза ребенка не хочет! И сразу возник вопрос: почему? Двадцать семь лет – боится, что поздно? Мало ли женщин умирает во время родов! Самого Ивана мать родила, когда ей было за тридцать. Правда, он был пятым дитем, но сыном – первым, это да, потому и в рекруты попал. Ладно, возраст – одна причина. Неизвестно, насколько веская, но имеет право быть. Вторая: не хочет незаконнорожденного. Венчаться они не могут, так как Иван православный, а Элиза католичка и перекрещиваться отказывается. Сколько раз он заводил об этом разговор, однако она лишь смеялась: «Тебье что, с катольичкой пльохо жить?» Но, в конце-то концов, Иван от ребенка никогда не откажется – окрестит его по русскому обряду, даст свою фамилию и дворянство свое, службой добытое, и живи, малышка, радуйся! Значит, эта причина и не причина вовсе, а так, домысел.

Что еще? И тут пришла ему в голову простейшая мысль: а может, не надо искать какую-то причину? Может, дело в том, что Элиза просто не хочет ребенка ? Иван Васильевич даже растерялся от такой простоты, а, поразмыслив, решил: если догадка верна, он будет категорически против.

С тем и направился к комнате Элизы, намереваясь сидеть под дверью, пока она не выйдет по какой-нибудь нужде, тогда и поговорить.

На улице по-зимнему рано стемнело. До ужина было далеко. В отсутствие хозяев лишние свечи в доме не зажигали, поэтому в коридоре, где Вагранов уселся в принесенном из гостиной кресле, стояла темная тишина.

Ждать пришлось недолго – час или около того. Щелкнул замок и в проеме двери появился силуэт Элизы, призрачно обрисованный светом свечи из-за спины. Девушка как будто знала, что он тут сидит.

– Заходьи, – и посторонилась, пропуская его.

Иван прошел и сел на пуфик, спиной к туалетному зеркалу-трельяжу. Два трельяжа он раздобыл через иркутских купцов и преподнес Екатерине Николаевне и Элизе в качестве подарка к новому, 1849 году. Ему очень нравилось наблюдать по утрам, как Элиза прихорашивается, отражаясь сразу в трех зеркалах; особенно, когда она в ответ на его любование улыбалась ему, подмигивала или строила смешные рожицы.

– Элиза, дорогая, – начал он, пытаясь подобрать в уме нужные слова, но девушка подняла руку, останавливая, и он послушно, с внутренним облегчением, замолчал.

Элиза присела перед ним на край кровати и с минуту разглядывала его, прихмурив брови, с недоуменно-тревожным выражением лица. Он терпеливо ждал.

– У менья один вопрос, – наконец сказала она. – Ты ко мне есть insensible [45] ?

Этого Вагранов никак не ожидал.

– Лизонька, милая, с чего ты взяла?! Да я тебя всю жизнь готов на руках носить!

Он вскочил и протянул руки, желая тут же, немедленно, доказать свои слова. Но Элиза усадила его на место и покачала головой.

– Ce matin [46] ты не стал спрашивать, как я себья чувствую. Le soir [47] говорьил про Вогула. Me état de sant [48] тебья не волнует!

– Это неправда! – вырвалось у Ивана. – Я только о нем и думаю!

– Почьему ты не спросил? Я ждала!

– Я думал, ты сама скажешь… про беременность…

Лицо Элизы омрачилось:

– О! Ma grossesse! L éventualité [49] … Я не хотьела… Надо делать аборт…

– Какой аборт?! Зачем аборт?! – подскочил Иван. – Никаких абортов! Рожать надо! Ро-жать!! Это же радость, счастье: у нас будет ребенок! Ты только представь: у нас будет маленькое дитё! Маленькая Лиза или маленький Ванька!

Иван подхватил Элизу на руки, закружил, споткнулся о пуфик и упал вместе с ней на кровать. И они оба затихли, словно прислушиваясь, не подаст ли будущее свой слабый голосок.

– Во всей Восточной Сибири регулярных войск всего четыре линейных батальона! Вы с ними хотите завоевывать Амур?! – Чернышев уперся кулаками в стол и уставился на Муравьева, сидящего в глубоком кресле напротив.

– А мы не хотим завоевывать. Мы просто возвратим то, что по праву принадлежит России.

– Это вы так думаете, дражайший Николай Николаевич. Китайцы думают иначе. – Чернышев устало опустился на свое место за столом.

– Дражайший Александр Иванович, что вы все выставляете пугалом этих китайцев? Они скоро у нас помощи попросят против англичан. Для того я и хочу создать Забайкальское войско, что сейчас у нас нечего предъявить наглым сынам Альбиона.

– Да создавать-то его не из чего и не из кого!

– Простите, но вы невнимательно читали мою записку. В состав нового войска должны войти казаки-пограничники – раз, Забайкальский городовой казачий полк – два, тунгусские и бурятские полки – три, все станичные казаки края – четыре и, наконец, все крестьяне горного ведомства Нерчинского округа, а это двадцать пять тысяч мужеского пола – пять! Первые четыре разряда составят конные полки, пятый – позволит спокойно сформировать двенадцать батальонов для защиты края, а при нужде – и за его пределами.

– Казачьи батальоны из горно-заводских крестьян, – расхохотался военный министр, – это же бред! Где вы видели казаков в пешем строю? После атамана Платова вся Европа знает русского казака: на коне гарцует, в руке – пика с флажком, на боку – шашка, на голове – шапка с этишкетом и шлыком. Вот каков казак! Им родиться надо!

– Позвольте возразить, ваша светлость. Солдатами не рождаются, а пеший казак – тот же солдат. – Голос Муравьева напрягся, ему захотелось вскочить и пробежаться по просторному кабинету главы военного ведомства: энергия требовала выхода, – однако говорил он спокойно, только чуть громче обычного, да вертел в пальцах взятый со стола карандаш. – Но казак еще и земледелец, и кто лучше него освоит новые земли? Все казаки вначале были крестьянами. Они и остались – крестьяне, но – свободные от крепости и умеющие держать в руках оружие. А вы знаете, какова сейчас жизнь приписных? Она хуже каторжной! Они платят подати и оброки по три рубля пятнадцать копеек с души, а кроме того, обязаны перевозить руду, доставлять уголь и дрова на сереброплавильные заводы, и это им обходится в двенадцать рублей в год дополнительно. Непосильные деньги! А рекрутская повинность?!

– Эта повинность общая для всего государства, – бросил министр.

– Для них она – особенная: их рекруты идут не в солдаты, а в горно-заводские рабочие, где условия одинаковые с каторжными. Только каторжане отбывают срок и уходят на поселение, а горно-заводские тянут лямку всю жизнь. И дети их обречены на это!

– Каждому – свое, – буркнул Чернышев. – Так положено от Бога.

– Да нет, не положено! От такой жизни они готовы идти на преступление, чтобы получить срок, отбыть его и стать свободными поселенцами. И многие на это идут!

– Нельзя ли поспокойнее? – поморщился министр. – В голове звенит.

– Я не могу быть спокойным, видя это. Потому изменение их состояния будет благодетельным и в нравственном отношении. И, будьте уверены, приписные быстро станут хорошими казаками. Для этого нужно совсем немного – дать им свободу!

– Возмечтали прослыть освободителем и взойти на пьедестал?! Не оступитесь, милейший!

В руках Муравьева хрустнул сломанный карандаш. Генерал бросил обломки на стол, встал и выпрямился, став даже выше ростом:

– Ваша светлость! Я не ваш корпусной командир и даже высокое положение военного министра и председателя Государственного совета не дает вам права разговаривать со мной в столь неподобающем тоне. Если у вас есть возражения по сути моих предложений, то я надеюсь, что они будут подготовлены к особому совещанию, назначенному государем. Честь имею! – И Муравьев вышел из кабинета.

Чернышев, оставшись один, подобрал со стола сломанный Муравьевым карандаш, зачем-то попытался сложить его в целый, бормоча:

– Молод ты, братец, и глуп. Освобожденные рабы сначала затопчут освободителя, а потом не захотят работать даже для себя. И с радостью побегут за новым хозяином или вернутся к прежнему состоянию.

И бросил обломки в корзину.

– И какое у тебя сложилось впечатление от членов комитета? – спросил Николай Павлович цесаревича Александра.

Они втроем – император и два старших сына – пили чай в комнате отдыха рабочего кабинета на первом этаже дворца. Этот кабинет считался парадным, в отличие от того, действительно рабочего, что был на третьем этаже, в апартаментах императора. Николай Павлович его не любил, потому что отсюда вид был не на ангела, а на Адмиралтейство, но иногда и тут занимался допоздна, чтобы гуляющий народ в освещенном окне видел императора, склонившегося над столом, и благоговейно думал: «Государь трудится на благо Отечества». Что, в общем-то, соответствовало истине.

Ожидая ответа, Константин с любопытством взглянул на брата. Он знал в общих чертах о бушующих в комитете страстях и, будучи морским офицером, высказал Александру свое мнение:

– Поскольку батюшка меня прочит в морские министры, то мне позиция Муравьева и Меншикова положительно по душе. Флот на Тихом океане надо создавать! И не на Камчатке, а гораздо ближе и южнее – где найдется подходящая бухта. И не парусный, а пароходно-винтовой. Паруса устарели, будущее – за паровыми машинами, а машинам нужен уголь – значит, уже сейчас надо начинать искать там угольные месторождения. В общем, надо все досконально исследовать!

Старший брат невозмутимо выслушал пылкую речь юного контр-адмирала и ничего на это не сказал. Только улыбнулся и потрепал брата по волосам. А сейчас сосредоточился, наморщив лоб, и заговорил, обдумывая каждое слово:

– На мой взгляд, государь, все члены комитета – честные, благородные люди, пекущиеся о благе России, причем благо России и благо государя – для них одно и то же. Только понимание этого блага разное. Вы хотите, чтобы я сказал о каждом?

– Нет, – Николай Павлович отхлебнул ароматного чаю и разгладил усы. – Остановимся на их благородстве. Вот, взгляни на журнал заседания, который мне принесли на утверждение. Обрати внимание на последние записи.

Император подал наследнику раскрытый журнал. Тот пробежал глазами каллиграфический текст:

«…Занятие Амура нами не удобно. Есть опасение разрыва съ маньчжурами… Призванный въ заседание генералъ-губернаторъ Муравьёвъ согласился съ этимъ мнениемъ…»

– Каковы бестии! – не удержался цесаревич. – Я же был свидетелем возражений Муравьева!

– Вот-вот. И заметь, подписали все члены комитета, кроме Сенявина. Почему уж он не подписал, не знаю. А читай, что ответил Муравьев, когда ему принесли журнал на подпись. Вслух читай. У него почерк не столь изящен, видать, был не в духе, когда писал, но разобрать вполне возможно.

– «Изложенное в журнале резюме не соответствует действительности, – прочитал Александр. – Я решительно не согласен с его содержанием». Полностью подтверждаю, государь. Есть от чего прийти в ярость.

– Я бы еще не так написал! – воскликнул Константин. – Это же наглая подтасовка! Чтобы Муравьев согласился с разжалованием Невельского в матросы – никогда не поверю! Невельской – первоклассный моряк, человек чести, за Россию и государя голову сложит! Я же его с детства знаю, он меня морскому делу учил! Батюшка… простите, государь, этого никак нельзя допустить!

– Успокойся, контр-адмирал, не допустим. А вы оба делайте выводы – я имею в виду честность и благородство на словах и на деле. И ты, Саша, Николеньке своему, – лицо императора осветилось воспоминанием о первом внуке, – внушай: судить людей не по речам возвышенным, а по делам обыденным. Он – будущий наследник, ему это важно помнить.

– Да, государь, – склонил голову старший сын.

– Что еще интересного ты увидел на заседании комитета?

– Есть одно странное наблюдение… Не знаю даже, как сказать…

– Не знаешь, как сказать, – говори прямо, – улыбнулся отец.

– Муравьев был очень недоволен тем, что сведения об открытии Невельского перестали быть секретом, и намекнул, что в этом повинно министерство иностранных дел…

– Ну и…? – нахмурился император.

– Нессельроде и Сенявин как-то нервно на это отреагировали. Словно виноваты.

– Глупости! – сказал, как отрезал, император. – Об открытии Невельского знали многие не только в ведомстве Нессельроде и Сенявина – и у Меншикова знали, и у Берга, да и у Вронченко тоже. Впрочем, не исключено, что сведения могли просочиться и из Иркутска. Надо сказать Орлову, чтобы Третье отделение тщательнее занималось выявлением шпионов и их осведомителей. А в отношении графа и Сенявина – вздор!

Николай Павлович взглянул на большие настенные часы:

– Ну-с, дети мои, – он хлопнул ладонями по коленям, обтянутым темно-зеленым сукном форменных брюк и встал, за ним поднялись сыновья, – а сейчас будем восстанавливать справедливость.

Император позвонил в серебряный колокольчик – в дверях вырос дежурный секретарь.

– Кто в приемной? – спросил царь.

– Граф Перовский и генерал-губернатор Муравьев, ваше величество.

– Проси!

Царственные особы и ожидавшие приема высшие чиновники появились в кабинете из разных дверей одновременно. В свете свечей засияли золотые эполеты и шитые воротники, заискрились звезды орденов: министр и глава Восточной Сибири явились при полном параде, сыновья царя тоже в мундирах и наградах – лишь император был в рабочем виц-мундире без шитья.

Садиться Николай Павлович никому не предложил, сам во время аудиенции расхаживал по кабинету, останавливался, покачиваясь с пяток на носки.

– Слушаем вас, господа. Вы, Лев Алексеевич?

– Государь, я хочу сказать по поводу журнала комитета…

– А что тут говорить? – удивился император. – Там все написано и подписано. Мне осталось утвердить, и все!

– Ваше величество, я прошу не утверждать решение комитета. Князь Меншиков того же мнения.

– Но там стоят ваши подписи.

– Мы были введены в заблуждение и теперь свои подписи отзываем.

– Вот, значит, как… – Император подошел к окну, выглянул, ангела не увидел и разочарованно крякнул: – М-да… – Отвернулся от окна, покачался с пяток на носки (Николай Николаевич вспомнил, что он точно так же качался, когда сказал ему о назначении генерал-губернатором, и это показалось сейчас знаменательным) и неожиданно усмехнулся: – А твое слово, Муравьев?

– Мое слово в особом мнении, – сказал генерал-губернатор. – Вы его читали, государь. Могу лишь добавить в отношении разжалования капитана Невельского…

– Знаю, знаю, что скажешь, – махнул рукой император. – Я долго думал и теперь могу сказать, что учреждение Николаевского поста нахожу поступком молодецким, благородным и высоко патриотическим. За это жалую его орденом Святого Владимира четвертой степени. Он этой награды был достоин и в прошлом году, но допустил наказуемые промахи.

– Государь, он выполнял мои указания…

– Ты тоже был наказан – лишний год проходил исправляющим должность генерал-губернатора. Невельской нынче заслужил контр-адмирала, однако опять… – Николай Павлович развел руками. – Достаточно, что я отменяю разжалование. Пусть считает, что за один час прошел все чины от матроса до капитана первого ранга. Ни у кого еще не было такой карьеры! – Император засмеялся; его поддержали все, кроме Муравьева.

– И опять же, государь, он действовал с моей санкции, – упрямо сказал он.

Император обернулся к сыновьям, стоявшим в стороне:

– Вот вам, господа, яркий пример того, о чем мы говорили. Только в противоположном смысле. – Они склонили головы в знак понимания. Император взял генерал-губернатора под руку и прошелся с ним по кабинету. – Я тебя понимаю, Муравьев. Будет твой Невельской адмиралом. И контр-, и вице-, а может, и полным. Пусть еще послужит на благо России. И под твоим началом. Не возражаешь?

– Никак нет, государь.

– И запомните все, – император обвел взглядом собравшихся, – где раз поднят русский флаг, он спускаться не должен!

Слова были столь же просты, сколь и торжественны, а торжественность требовала паузы. И все ее выдержали.

После чего Муравьев счел возможным попросить у императора разрешения обратиться к великому князю Константину Николаевичу.

– Обращайся, – несколько удивившись, сказал Николай Павлович.

Муравьев повернулся к контр-адмиралу:

– Ваше высочество, прошу у вас аудиенцию как у председателя Императорского Русского географического общества.

Константин расправил плечи и даже как будто приосанился:

– По какому вопросу, господин генерал-губернатор?

– По вопросу открытия Сибирского отдела общества.

– Хорошее дело! – сказал император. – Только заметь, Муравьев, общество должно быть по-настоящему русским, патриотическим!

– Истинно так, государь.

– Так назначайте же аудиенцию, великий князь, – повернулся император к сыну.

– Да хоть завтра! – как-то по-мальчишески вырвалось у Константина, но он тут же поправился: – Жду вас завтра к двенадцати часам, генерал.

– Ну, кажется, все! – Лицо Николая Павловича неожиданно сморщилось, и он громко чихнул.

– Будьте здоровы, ваше величество! – дружно воскликнули присутствующие.

– Буду, буду. – Император вытер нос и усы большим батистовым платком. – Наверно, и правда, все.

– А как с журналом, ваше величество? – напомнил Перовский.

– С журналом? Ах, да! Александр Николаевич, принесите его из комнаты отдыха.

Цесаревич принес журнал. Император взял ручку-вставочку со стальным пером, обмакнул в серебряную чернильницу и размашисто начертал на свободной странице: «Комитету собраться вновь под председательством наследника великого князя Александра Николаевича». Посыпал текст песком, сдул его в песочницу (делая все неторопливо, обстоятельно) и вручил журнал старшему сыну со словами:– Берите, ваше высочество, судьбу крайнего востока России в свои руки.

И снова Невельской и Корсаков мчались на тройке через всю Россию, Урал и Сибирь – сначала до Иркутска, затем до Якутска. Там их пути должны были разойтись.

Корсакову, теперь уже майору, генерал-губернатор предписал заняться обустройством нового Аянского тракта – определить наиболее удобные места размещения семей, которые будут обслуживать тракт и переселить на эти места потребное количество старообрядцев, обеспечив их всем необходимым для начала хозяйствования. Старообрядцы, или, как их еще называют, староверы, имеют удивительное свойство приспосабливаться к самым тяжелым условиям, и генерал-губернатор очень рассчитывал на эту их способность. А еще на льготы – освобождение от податей, от рекрутской повинности, особенно – на разрешение отправлять свои староверческие обряды. В общем, и Муравьев, и Корсаков были уверены, что желающих найдется много. Ну, а не найдется – волю государя придется исполнять другими способами.

Правда, у обустройства Аянского тракта, да и самого порта в Аяне, были и оставались противники, и первый среди них – Геннадий Иванович Невельской. Он упорно продолжал твердить, что деньги, отпущенные на тракт и порт, будут выброшены на ветер. Упрямство капитана вызвало неудовольствие генерал-губернатора.

– Геннадий Иванович, как вы не понимаете: всему свое время, – с явным раздражением сказал он при их расставании в Петербурге. – Я уже говорил вам: Аянский тракт и порт будут нужны в любом случае. Когда еще мы сможем снабжать Камчатку и тот же Николаевский пост по Амуру! Я бы рад уже этой весной организовать сплав, но вы же видите, через какие препоны нам приходится продираться при каждом упоминании Амура. Слава богу, что отстояли контроль за устьем и патрулирование в Татарском заливе.

Муравьев имел в виду последнее заседание комитета по амурскому вопросу уже под председательством наследника цесаревича. Капитан не знал, а генерал-губернатор не счел нужным его извещать, сколько сил он положил перед заседанием, стараясь убедить Александра Николаевича в правильности и полезности для России их с Невельским позиции, однако преуспел лишь частично: наследник не скрывал, что на него давит авторитет графа Нессельроде, тридцать лет уже бывшего министром иностранных дел.

– Поймите, Николай Николаевич, – проникновенно говорил он, – как я могу не считаться с вельможей, к мнению которого прислушивался мой дядюшка Александр Благословенный и которого почитает мой батюшка. Сердцем я понимаю и принимаю ваши доводы, но ум мой все время оглядывается на них. Однако в обиду дать вас я тоже не могу.

Поэтому с зубовным скрежетом «стая Нессельроде», как ее называл Муравьев, приняла новое постановление, по которому Николаевский пост оставался в виде лавки Российско-Американской компании, а суда, заходящие в пролив, должны предупреждаться, что без согласия российского и китайского правительств никакие действия в этом районе непозволительны. Об этом, по указанию императора, в трибунал внешних сношений Китая был отправлен специальный лист.

Кроме того, постановили учредить Амурскую экспедицию под началом Невельского и верховенством Муравьева, которой из Сибирской флотилии выделялось 60 человек матросов и казаков, при двух офицерах и докторе, – для строительства жилья и служб в Петровском и Николаевском, для охраны и других надобностей (что за надобности имеются в виду, в постановлении не разъяснялось, но капитан втихомолку решил, что это – изучение Нижнеамурского края и острова Сахалин).

Решение получилось половинчатое, но и за то, сказал Муравьев, низкий поклон новому председателю комитета.

А Невельской остался недоволен. И самим постановлением, и тем, что на экспедицию выделялась ничтожная сумма денег – много меньше, чем на губернатора Камчатки с его малочисленной канцелярией. Всю дорогу он отмалчивался, хотя славный человек Миша Корсаков старался его развлечь то рассказом о своих похождениях в столице, то красотами за окном кибитки, то армейскими анекдотами, которых он знал великое множество – о великом князе Михаиле Павловиче, о графе Аракчееве, о министре Чернышеве, о войне Двенадцатого года… Геннадий Иванович вежливо слушал, иногда улыбался в особенно смешных местах, однажды решительно оборвал попытку майора поскабрезничать в отношении знакомых дам, а в общем больше был погружен в собственные мысли.

Мысли эти его ничуть не радовали – напротив, можно сказать, угнетали. Возникли они после того, как Миша простодушно похвастался своим двоюродным братом: Николай Николаевич перед новым годом получил подряд два ордена – в ноябре Святого Георгия 4-й степени, за двадцать пять лет службы, а в начале декабря – Святой Анны 1-й степени, «за неутомимую деятельность и полезные труды в Восточной Сибири».

– Представляете, у него четырнадцать наград! – восторгался майор. – Два высочайших благоволения, девять орденов, Георгиевская медаль, золотая шпага «За храбрость»… А первый орден он получил за боевые заслуги, когда ему всего девятнадцать лет было! – И тут же понурил голову. – Мне уже двадцать четыре – и ни одной награды!

– Мне тридцать семь и один орден, – усмехнулся Невельской. – Успокойтесь, юноша, разве счастье в наградах?

– А в чем же еще?! – удивился Корсаков. – Естественно, в чинах и наградах.

– А польза трудов твоих, а слава Отечества в делах твоих?

– Ну, и это, конечно, тоже. Только вот труды ваши принесли и славу, и пользу Отечеству, а где награды? Четвертая степень Святого Владимира дается капитанам второго ранга, а вы – первого. Вам полагалась третья степень.

– Вы собираетесь поспорить с государем? – усмехнулся Невельской. – Надо уметь радоваться малому.

Корсаков смутился и замолчал. Геннадий Иванович отвернулся к окну, будто бы разглядывая горы – они ехали через Урал, – а на самом деле опасаясь, как бы обида не проявилась в выражении лица. Его покоробило еще и то, что Муравьев ни единым словом не упомянул о своих наградах, хотя капитана с орденом поздравил. Почему скрыл?

Ему вспомнилось милое личико Катеньки и как оно исказилось, когда она говорила о Муравьеве: «Он еще и орден за это получит!» Ничего не скажешь – права Катенька: получил-таки Муравьев орден за его открытия, и орден – один из высших. Горько стало на душе у Геннадия Ивановича, но тут откуда-то из глубины прорезался тихий голос:

«Что ж ты негодуешь? Орден ему дали «за неутомимую деятельность и полезные труды», и, в конце-то концов, не сам же он выпросил себе награду – государь оценил!»

«Что же он успел сделать полезного за неполных три года? – саркастически спросил Геннадий Иванович. – Над чем трудился неутомимо?»

«Этого ты не знаешь и не тебе судить. А завидовать нехорошо, недостойно честного и порядочного человека. Ты ведь честный и порядочный?»

«Смею думать», – буркнул Геннадий Иванович.

«А кто тебя защищал, не жалея живота своего? Перед государем, перед «шатией-братией» Нессельроде? И в прошлом году, и в этом? А если заглянуть назад еще дальше – кто пробивал тебе назначение на «Байкал»? То-то! Катенька права: ты уже вошел в историю, – но ведь это утверждает публично и Муравьев. Вспомни, как тебя встречали в Иркутске, что тогда говорил генерал-губернатор. А сейчас ты готов от него откреститься крестом Святого Владимира? Прости за каламбур, вышло случайно».

«Да ничего такого я не хочу! Просто обидно…»

«Понимаю. Но и ты пойми: император не мог взять и простить твое нарушение указа. Иначе кто будет уважать его высочайшие повеления? Твоя не столь высокая награда – это кость волкам из «стаи Нессельроде», а для тебя его царское «спасибо»: «Поступок Невельского молодецкий, патриотический!» Значит, ты в глазах императора вырос – чего же обижаться?»

За время долгого пути Геннадий Иванович снова и снова возвращался к этой теме, находил новые аргументы «за» и «против», но всякий раз выходило, что обида его неосновательна, в конце концов он выкинул ее из головы и стал куда веселее общаться с совсем было приунывшим спутником.

Гринька Шлык прошелся еще раз фуганком по широкой лиственничной доске – тонкая стружка, взятая на всю ширину ножа-железки, завилась непрерывным сувоем, источая летний запах смолы, от которого дышалось легко и радостно. Погладил поверхность – ровная, ласковая, к ладони так и льнет – ладная, значит. По такой босиком хорошо ходить.

Гринька кликнул рабочих – два бородатых мужика взялись за концы двухсаженной доски и аккуратно переложили ее с верстака на штабель таких же заготовок для палубы парохода. Сам пароход, вернее сказать, не пароход, а его плоскодонный деревянный остов – без палубы и надстройки, без гребных колес (они готовые в отдельной выгородке мастерской), ибо не прибыла еще паровая машина, выписанная из Англии, – стоял рядом, за стенкой столярной мастерской, на специальных салазках в огромном сарае, возведенном для такого строительства. Шлыки сами же и обмозговывали, как этот сарай возводить. Правда, вместе с начальником, молодым военным инженером Дмитрием Ивановичем Романовым.

Шилкинский завод занялся судостроением для будущего Амурского пароходства по приказу генерал-губернатора, и первый малый паровой корабль для плавания по Шилке (а там, глядишь, и по Амуру) предполагался к спуску на воду в мае-июне 1851 года. Деньги на его постройку – сто тысяч рублей – дал покойный Евфимий Андреевич Кузнецов. Он обещал генерал-губернатору выделить средства еще на один пароход, но не успел, умер, а его наследник, Фавст Петрович Занадворов, весьма резко отказался выполнить это обещание. Муравьев, говорят, жутко рассердился, но, против ожиданий, смолчал. Однако люди знающие предсказывали, что дело этим не кончится: генерал-губернатор мог не ответить на личную обиду, но, когда наносился ущерб делу, в которое он уверовал, бывал беспощаден.

Шлыки были определены на строительство по личному распоряжению генерал-губернатора. Когда Ефим Андреевич сообщил им о том, что «запродал» их как мастеров самому генералу, они обрадовались так, что купец даже огорчился.

– Неужто вам было плохо у меня?

– Да что ты, батюшка, – поклонился Степан. – У тебя нам куда как ладно и работа, значитца, оченно по душе. Да вот повязаны мы с генералом крепкой веревочкой, и, коли он за нее потянул, значитца, иттить туда надобно. А уж кораблик срубить – дюже интересно. Много чего мы с сыной пробовали, а кораблик, значитца, не доводилось.

Особую же радость Шлыкам принес личный порученец генерала штабс-капитан Вагранов. Муравьев послал его на шилкинский завод проинспектировать, как продвигается строительство, а заодно, памятуя о данном Гриньке обещании разыскать Татьяну Телегину, сообщить ему, что девушку перевели из Калангуя в газимуровский завод.

– Да я генералу за это век служить буду, как пес дворовый! – завопил Гринька, услышав новость, и помчался искать начальника, чтобы отпроситься на поездку.

Дмитрий Иванович выслушал, не перебивая, его сбивчивый рассказ о Татьяне, достал карту Забайкалья, сделанную, между прочим, собственноручно на основании данных, собранных топографами экспедиции подполковника Ахте, и вымерил расстояние до газимуровского завода.

– Без малого двести пятьдесят верст, парень, – сказал он задумчиво. – На хорошей лошади за полтора дня можно добраться. Ты верхом-то ездить умеешь? Нет? Тогда придется на санках, еще полдня надо накинуть. Ну и там… Дня-то хватит? – Гринька мотнул головой. – Понимаю, мало, но больше дать не могу. Итого пять дней, максимум шесть! Сэкономишь в дороге – потратишь на свидание. Лошадь, санки возьмешь на конном дворе, скажешь, я распорядился. И оружие возьми: ружье с зарядами, нож, рогатину – вдруг на волков нарвешься. И вот еще, – Романов открыл ящик стола и достал черный пистолет с барабаном. – Возьми, он пятизарядный. Ружье перезаряжать долго, а кольт очень удобный – курок оттянул и уже перезарядил.

– Димитрий Ива-аныч! – протянул растроганный Гринька. – Какой вы, однако, человек!

– Ладно-ладно, нормальный я человек. – Романов подтолкнул парня к выходу. – Не теряй времени. И чтоб через пять дней, как штык, был на работе!

– Через шесть, – хитро улыбнулся Гринька.

– Ладно, через шесть, – засмеялся инженер, выпроваживая парня. – Но не больше!

Гринька успел, обернулся, и с волками, слава богу, обошлось. Зато после отпуска он работал, можно сказать, за двоих, так что отец только покрякивал, видя, как в руках у сына все горит и ладится.

Романов никогда кораблей не строил, но голова у него кумекала в нужном направлении очень даже неплохо. Он выписал из столицы подходящие книги, вместе со Шлыками разобрался, что к чему, и засел за расчеты и чертежи. Паровую машину решили взять английскую, благо деньги Кузнецова позволяли это сделать. А купить ее можно было в Екатеринбурге.

В общем, к марту корпус парохода был не только готов, но и просмолен и покрашен веселенькой голубой краской. Дело оставалось за малым – дождаться машины, собрать ее по месту и спустить кораблик на воду. Гребные колеса, как считал инженер, надо устанавливать уже на воде, чтобы не повредить случайно в процессе спуска. Он разработал надежную систему доставки колес к построенному для этой цели пирсу, с которого возможно поставить их на вал машины.

Пока суть да дело, Гринька собирался еще раз отпроситься на встречу с Татьяной. Надеялся: вот закончит с заготовками для палубы и палубных надстроек и отпросится. Кстати, после первой поездки он все свободные часы тратил на обучение верховой езде, рассчитывая в следующий раз обойтись без санок и больше времени выкроить на саму встречу с любимой. И все свободное время представлял, как у них там все будет с Танюхой – сердце замирало в предвкушении невыразимого счастья.

…Рабочие положили на верстак новую доску, обработанную только рубанком – черновую заготовку делали двое плотников, а фуговали уже сами Шлыки, – но Гринька скомандовал: «Шабаш!» Световой день закончился, быстро наползали синие предвесенние сумерки, фонарей на заводе было мало, да и работать с ними – одно мучение. Смоляные факелы горят ярче, и они имелись в достатке – их заготовили на всякий случай и держали в железном ящике у входа на пирс, – но никому и в голову не приходило использовать их в работах с сухим деревом. Зато они незаменимы при ночной рыбалке на сомов, и заядлые рыбаки с нетерпением ждали вскрытия Шилки, чтобы отправиться на «водяную охоту» по омутам и заводям.

Рабочие по-шустрому собрали стружку в дерюжные мешки – она еще могла пригодиться для разных хозяйственных нужд – и быстренько исчезли с территории завода. Гринька остался один: он решил дождаться отца – того Романов зачем-то вызвал в контору, а они собирались вместе обмерить заготовленные доски и подсчитать, сколько еще потребуется хорошего тесу. Хотел было запалить фонарь, но вместо этого вышел из сарая – полюбоваться на закат и падающие звезды и, может быть, загадать что-нибудь хорошее. В январе был настоящий звездопад, и Гринька загадал встречу с Татьяной. И вот – сбылось! Он даже засмеялся радостно, вспомнив, как сладко они миловались в ее чуланчике, а потом она его знакомила со своим «начальником» и учителем – фельдшером Савелием Маркелычем, с рыжей парой – Любашей и Кузьмой, которые в соседней палате тоже время зря не теряли, и всем было легко и просто, и совсем не стыдно того, чем они перед этим занимались. Ну, им, молодым-то, понятное дело, но ведь и старый Маркелыч не стал их осуждать, наоборот, рассказал про свою любовь, единственную и на всю жизнь. Как он там говорил? Пока любилось – все ладилось, а похоронил любовь – все рухнуло. И жизнь, и дело – на любви держатся. И неважно, малое дело или самое большое, скромная жизнь или великая. А нет любви – и нет ничего! Мудрый старик!

Гринька стоял посреди заводского двора, широко расставив ноги, смотрел в черно-синее бездонное небо, в глубине которого загорались звезды – сперва крупные и яркие, потом те, что послабее (зоркие Гринькины глаза видели уже бесчисленное их множество), вдыхал просторной грудью густой морозный воздух, и ему казалось, что он сам такой большой и высокий, что вот сейчас протянет руку – и сорвет, как ромашку в поле, самую большую звезду.

Вдруг он заметил, краешком глаза, что в стороне проскользила беззвучная тень. Нет, не совсем беззвучная – явственно донесся хруст снега под подошвой сапога. Кто бы это мог быть, подумал он, – сторож ходит с фонарем, тятя не стал бы красться… Еще не додумав, начал поворачиваться на хруст, и тут небо вспыхнуло ослепительным светом, будто звезды, все разом, упали на заводской двор. Свет оказался невыносимо тяжелым, ноги парня подкосились, и он рухнул всем телом на истоптанный снег.

Очнулся Гриня оттого, что кто-то тряс его за плечо. Он увидел смутно знакомые глаза на чернобородом лице, озаряемом сполохами огромного костра. Откуда костер возле сарая, это же опасно, подумалось ему, и где он видел эти бесовские зрачки? И кто это бьет по голове, будто в колокол: бумм!.. бумм!.. бумм!..

– Ну, слава те, господи, живой! – И голос знакомый. Чей? – Прости, тезка, не распознал!

Лицо исчезло, а костровые сполохи – нет!

Гриня с трудом повернул голову – полыхал весь сарай.

– Пароход… Спасайте пароход!.. – Ему казалось, крикнул, а на самом деле прохрипел он, протягивая руку, словно пытаясь прихлопнуть слишком разгоревшееся пламя, но огонь стал очень большим, гораздо больше Гринькиной ладони, и он оттолкнул своим жаром руку человека, и рука бессильно упала в снег.

Гудел набат, и к пожару со всех сторон бежали люди.

Обоз из четырех пароконных саней, нагруженных большими деревянными ящиками, неторопливо двигался по Московскому тракту. Позади остался Нижнеудинск, в котором обоз простоял два дня – возчики отдыхали, пройдя почти семьсот верст от Красноярска, чуть больше половины пути до Иркутска. В Иркутске они сдадут груз другому обозу и отправятся обратно. Что везут, знали все – разобранную на части аглицкую паровую машину, куда и для чего, знал только старшина обоза, который сопровождал груз аж от самого Екатеринбурга, уже, считай, через три перевалки. Возчики на стоянках перебалтывались между собой, балагурили, разводили турусы вокруг машины, но, вообще-то, мало ей интересовались – их больше занимало, поедут обратно порожняком или удастся подрядиться к какому-нито купцу на перевозку большого груза.

Отдохнувшие сытые лошади, несмотря на крутоватые увалы, тянули сани ходко, старшина рассчитывал к ночи добраться до Тулуна, большого села с хорошим постоялым двором. Но, как говорится, не все сбывается, что человек предполагает. Дорога втянулась в горы, местами стала опасной: с одной стороны – отвесные скалы, с другой – не менее крутой откос, а тракт – только-только двум тройкам разъехаться. Скорость движения упала, возчики слезли с саней, пошли рядом, где надо, притормаживая, а где, наоборот, подстегивая лошадок. Лошади фыркали, косились большими выпуклыми глазами, окруженными заиндевелыми ресницами, на обрыв, и сами сторонились устрашающего края.

И тут из-за поворота навстречу вылетела группа верховых. Впереди двое на гнедых жеребцах, в барсучьих хвостатых шапках, медвежьих шубах и сапогах шерстью наружу; сами как медведи – широкие лица заросли бородами цветом в масть коней. Они круто осадили жеребцов возле первых саней, остальные, вооруженные ружьями, перекрыли дорогу. Один из «медведей» спрыгнул на землю, потыкал нагайкой в передового возчика:

– Кто такие?

Старшина вышел вперед:

– Прошу не препятствовать. Обоз казенный, заказан генерал-губернатором Восточной Сибири. Прикажите вашим людям пропустить.

Первый «медведь» оглянулся на второго, захохотал:

– Твоя правда, братка: они самые! – и снова повернулся к старшине. – Что везете?

– Не вашего ума дело, – резко ответил тот и отступил на шаг назад, так, на всякий случай. – Не нарывайтесь на неприятности.

– А ты уже нарвался!

Плеть нагайки со свистом разрезала воздух и обвила руку старшины, выдернувшую из-за пазухи пистолет. Рывок – и пистолет улетел в сторону, в снег, а сам старшина, подтянутый плетью, оказался лицом к лицу с «медведем».

– Ты на кого пистоль поднимашь, сучий потрох?!

Могучая рука оторвала старшину от земли и швырнула на край дороги, к самому оврагу, в снежный валок, окаймлявший наезженную часть. Он упал на спину, однако быстро перекатился на живот, вскочил и выдернул из-за пазухи второй пистолет. Но воспользоваться им не успел: грохнул выстрел, старшина выронил свое оружие, отступил на шаг, споткнулся пяткой о валок и, опрокинувшись, улетел вниз головой в крутой овраг.

Время словно остановилось. У одного из верховых еще курился дымок из дула ружья – это он стрелял в старшину; столпившиеся возле первых саней возчики пребывали в столбняке, не осознавая, что произошло; второй «медведь» перекинул ногу через седло, собираясь спрыгнуть на землю, да так и замер, а первый, затеявший кровавую свару, все еще оставался в полусогнутом состоянии: он пригнулся и присел, стараясь уйти от выстрела пистолета, и не успел разогнуться.

Сколько это длилось – трудно сказать: для кого-то мгновение, для кого-то вечность, – но все когда-нибудь кончается. Второй «медведь» спрыгнул с седла, первый разогнулся, поднял оброненный старшиной пистолет, сунул за пазуху и шагнул к обрыву – глянуть на убитого, возчики загомонили и сгрудились теснее, видимо, надеясь, что так легче уберечься от нежданной напасти.

– Ну, чё там, Виссарик? – спросил второй.

– Утоп в сугробе, одне сапоги торчат, – откликнулся первый.

Второй повернулся к возчикам:

– Ладно, мужики! Даем кажному по «катеньке», вы сваливаете груз под откос и – по домам. Идет?

– Погоди, Федор, – вмешался первый. – А чё, нам самим машина не пригодится? Она ж тыщи стоит! Поставим на промывке где-нито на дальнем прииске и пущай пыхтит. А того лучше – продадим Занадворову, его прииск тут недалече. Он на машины падкий.

Федор задумался, а между возчиками затеялось обсуждение.

– Слышь, энто самое, по сотенной дает…

– Какое богачество зараз!..

– Да мы «катеньку» и в руках не держивали!..

И чей-то осторожный голос:

– А у нас – подряд, не довезем – заарестуют. И старшина пропал…

Ему тут же возразили:

– Да чё там! Скажем: варнаки, мол, налетели, сани перевернули, старшину убили…

– Да-а! Токо, энто самое, вместях держаться надобно, заедино…

И опять осторожный:

– Омманут «медведи»! Как пить дать, омманут!

А в ответ уверенно:

– Не-а, не омманут: это ж братовья Машаровы, у них, слыхал, все по-честному…

До чуткого уха Федора долетела фамилия, он помрачнел, сказал вполголоса:

– Узнали, суки! Придется всех порешить…

– Пущай машину довезут до прииска, – возразил Виссарион, – там и порешим. Не самим же ее ташшить!

– Лады! – Федор повернулся к возчикам: – Ну, так чё скажете, мужики?

Возчики вытолкнули вперед самого крепкого – в овчинном тулупчике, лохматом треухе и пимах до колен:

– Скажи ты, Парфен…

– Мы, энто самое, согласные, – прогудел Парфен.

– Ну и молодца! Только задание будет инакое: груз вытряхать не надо, повезем его на прииск. Тут недалече, верст полста с гаком. Там рассчитаемся и – гуляй не хочу!

Парфен засомневался, оглянулся на своих. Виссарион достал из-за пазухи пистолет убитого:

– А можа, хотите следом за этим? Так мы – мигом!

– Что ты, что ты! – загомонили возчики. – Указуй, куды ехать, а мы – за тобой.

Караван двинулся в путь – впереди Машаровы, позади вооруженные верховые, посредине сани с ящиками. Вскоре свернули по малоезженой дороге в распадок и растворились в начинающемся снегопаде.Торчащие из сугроба валяные сапоги задвигались, целиком погрузились в рассыпчатую белизну, образовав яму, вокруг которой все зашевелилось, вздымаясь и проваливаясь, и, наконец, из снега показалась голова без шапки – пересыпанные белым темные волосы спутались и упали на бритое лицо, красногубый рот раскрылся с сиплым криком: «Помогите!!» – но никто не отозвался. Звеня бубенцами, по тракту пробежала тройка, и с нее не заметили попавшего в беду человека. А он ворочался, выпрастываясь из осыпающегося холодного месива, и это месиво постепенно окрашивалось красным.

Нессельроде приехал в Английский клуб в непривычное для себя время – в пятницу вечером. Тем не менее служитель гардероба без тени удивления принял у него тяжелую бобровую шубу и цилиндр с тростью, а escortman [50] , поприветствовав, безмолвно проводил графа в голубой кабинет. Навстречу ему поднялся джентльмен в отлично сшитом костюме; в коротко стриженых волосах его проблескивала седина. Они молча обменялись рукопожатием и сели за стол напротив друг друга. Мгновенно появившийся слуга принес на подносе испускающий пар кофейник, хрустальную сахарницу с колотым сахаром, сливочник и две маленькие фарфоровые чашечки с блюдцами. Выставил все на стол, налил в чашки кофе и исчез.

Граф положил в чашку кусочек сахара, размешал и пригубил горячий напиток.

– Вы изменили прическу, Хилл, – сказал он. – Это намек?

Хилл, не трогая сахар, добавил в свой кофе сливки, отпил и только после этого ответил:

– Вам не откажешь в проницательности, мистер канцлер. Я вспомнил, как говорят русские: волос длинный – ум короткий.

Нессельроде улыбнулся уголками губ:

– Так говорит мой слуга про свою жену. А вы действуете a contrario?

– Простите? – наморщил лоб англичанин.

– Это латынь, – поджал губы австриец. – Значит – «от противного».

– Нас латыни не обучали, – усмехнулся Хилл, – но мой шеф тоже иногда ею пользуется. И мне запомнилось его любимое изречение: «Dictum sapienti sat est» [51] .

– Хорошее изречение, – кивнул Нессельроде и допил свой кофе. – Я вас слушаю, но прежде – важный вопрос: для сохранения конфиденциальности в этих стенах достаточно ли, что мы говорим по-английски?

– Я думаю, если начнем говорить по-немецки, по-французски или даже по-русски, для этих стен особой разницы не будет. Так что язык нашего общения оставим прежний. – Хилл налил в чашки свежего кофе, не забыв про сливки – для себя, поскольку собеседник оставался верен чистому напитку. Отпил и продолжил: – Мне поручено передать, господин канцлер, что в интересах России не наращивать свое присутствие на Востоке. Невельской и Муравьев ведут себя слишком активно. Нам известно, что первый прошлым летом поднимался по Амуру почти на сто миль и поставил в устье этой реки, суверенного владения Китая, российский флаг – причем без каких-либо юридических обоснований. А вы лучше всех в этой стране знаете, как мы, англичане, чтим суверенные права и нормы. Мы их готовы защищать в любой точке земного шара. – Хилл посмотрел прямо в глаза Нессельроде. – Dictum sapienti sat est. – Медленно, смакуя, допил кофе и отставил чашку в сторону. – Нам также известно – и я думаю, вы эту информацию подтвердите, – что Муравьев хочет организовать за Байкалом казачье войско. Спрашивается, для чего? Наши эксперты уверены: для броска на Амур, для захвата китайских территорий. Деятельность Муравьева ведет к конфликту России с Китаем, и мы в этом случае поддержим более слабого.

– Но устав Священного союза не допускает военных столкновений между его членами, – возразил канцлер.

– Ваш Священный союз одряхлел. Недавние революции многое изменили в Европе, и пора перестать прятаться под ненадежной крышей: в любой момент она может рухнуть. Странно, что вы не желаете этого замечать, – усмехнулся Хилл. – Вы, конечно, понимаете, ваше сиятельство, что интересы Британии на востоке Азии велики чрезвычайно. Если этот регион займут англичане, он начнет разносторонне развиваться, а если русские – ему будет обеспечена спячка. Лет на сто, а может, и больше. Вам ли это не понимать!

– На днях наследник Александр опять соберет Особое совещание по Амуру, – вздохнул Нессельроде. – Будет серьезная схватка.

– Вы должны победить. У вас хороший резерв для давления – угроза со стороны Китая. В крайнем случае намекните про Англию. Да и придумайте что-нибудь для превентивного пресечения любых действий Невельского и Муравьева на Амуре.

– Муравьев! – услышал генерал-губернатор и, остановившись, обернулся. Широким шагом, не боясь поскользнуться на почти зеркальном паркете, его догонял цесаревич.

– Ваше императорское высочество, – поклонился Муравьев.

– Оставим церемонии, Николай Николаевич, – сказал цесаревич и взял его под руку. – До заседания еще двадцать минут, давайте просто пройдемся, ну, хотя бы в Военную галерею. Кстати, вам передали, что заседание комитета состоится в рабочем кабинете государя, том, что на первом этаже?

– Да, – кивнул Муравьев, – передали.

Он недоумевал: зачем наследнику понадобилась эта прогулка? Что-то хочет сказать наедине? Так для этого необязательно гулять по Зимнему – мог бы пригласить на аудиенцию и говорить, сколько угодно. Сам Муравьев приехал пораньше, чтобы собраться перед заседанием, успокоиться, набраться сил перед, можно сказать, главной схваткой в комитете: сегодня должен был решиться вопрос о Забайкальском казачьем войске, а вкупе с ним – о выделении из Иркутской губернии Забайкальской области и переводе приписных крестьян в казачье сословие. Последнее особенно грело его душу: он видел в этом хотя бы частичное исполнение того замысла, что был высказан, по его, Муравьева, начинанию, еще в письме тульских помещиков императору – об отмене крепостного права. Тогда не получилось: единичной вылазкой сражение не выигрывают и крепости не берут – он внутренне усмехнулся смысловой перекличке слов, – нужна осада и общий штурм либо захватывать форт за фортом. Вот первым фортом и должно стать освобождение приписных крестьян.

…Они поднялись по роскошной Иорданской лестнице – по ней в Крещение императорская фамилия выходит к Неве на водосвятие, – и направились через Большой Фельдмаршальский, Петровский и Гербовый залы к портретной галерее героев войны 1812 года.

– Люблю ходить в эту галерею, – говорил по пути Александр Николаевич. – Смотрю на замечательные, одухотворенные патриотизмом лица русских генералов и завидую, да-да, завидую этим героическим временам. Что может быть прекраснее освобождения Отечества!

Муравьев невольно поморщился: слишком уж выспренней показалась ему патетическая речь цесаревича. Конечно, он и сам порой грешил патетикой перед нижестоящими, но слышать ее со стороны оказалось почти невыносимо. И вдобавок кольнуло раздражением упоминание «русских генералов»: тоже мне, «русские», подумал он, почти половина австрийские, немецкие и еще бог знает какие фамилии. Поморщился, раздражился и тут же испугался: а вдруг государь-наследник заметит его непочтительную мимику и сделает далеко идущие выводы перед столь важным заседанием комитета? К тому же не исключено, что он совершенно искренен в своих патриотических чувствах – это же будущий хозяин земли русской!

Муравьев осторожно скосил глаза на Александра Николаевича и тихо-тихо, облегченно вздохнул. Цесаревич, забыв про него, молчал и пристально вглядывался в большой портрет (верхом на коне) своего царственного дядюшки Александра Благословенного, работы Франца Крюгера. Он как будто хотел рассмотреть в образе победителя великого Наполеона что-то, никем прежде не замеченное. Муравьева потянуло кашлянуть, но он опасался нарушить царившую в галерее торжественную тишину.

– Да-а, – сказал наконец цесаревич, оборачиваясь к генерал-губернатору, – в ту войну даже император был героем. И мой батюшка сумел себя показать решительным монархом и великим зачинателем нового в жизни российской. Хотя бы вон железных дорог и пароходов. А что мне достанется? Скука однообразия и никаких славных дел.

И тут до Муравьева дошла наконец вся подоплека этой странной прогулки: наследнику не хватало решимости перед заседанием, ему требовалась поддержка духа в противодействии «стае» Нессельроде, и он искал ее у главного оппонента канцлера.

– Ваше высочество, – волнуясь от необычности своего положения, сказал он, – сегодня от вас зависит освобождение тридцати тысяч приписных крестьян – это ли не начало великого дела? Об отмене крепостного права думал и, наверное, по-прежнему думает государь император. Он мне лично говорил об этом четыре года назад. Тогда это было невозможно, однако, несомненно, станет возможно в будущем. А будущее – за вами!

Александр Николаевич внимательно выслушал нервную и оттого порою сбивчивую речь; лицо его просветлело, он порывисто обнял генерала, поцеловал в щеку и вполголоса, на ухо, сказал:

– Спасибо! Отныне мы вместе!

«С такой поддержкой, – подумал Муравьев, вспомнив свой навязчивый сон, – мне никакая волчья стая не страшна».

Заседание комитета проходило бурно. Частично проиграв по устью Амура, Нессельроде, видимо, решил не уступать ни пяди по вопросу освобождения приписных крестьян и создания Забайкальского казачьего войска. Муравьев повторил свои доводы, высказанные военному министру, но на канцлера, Сенявина, Берга и Чернышева они не произвели никакого впечатления, а Вронченко сразу ухватился за финансовую сторону.

– Вы представляете, милостивый государь, сколько будет стоить экипировка вашего никому не нужного войска? Мало того, что горные заводы лишатся тысяч рабочих рук, а это – прямые убытки казне, так этих новых казаков нужно одеть, обуть, вооружить. И где прикажете брать деньги?

От волнения седые волосы министра финансов вздыбились, на лбу выступил пот, и, очевидно, вспотели ладони, потому что он нервно промокнул лицо батистовым носовым платком и стал тщательно вытирать руки.

Председательствующий цесаревич постучал карандашом по столу:

– Господа, давайте по порядку. Федор Павлович, что вы ставите на первое место? Лишение заводов рабочих рук?

Вронченко наклонил голову:

– Так, ваше высочество. Обращение работных людей в казаков и отлучка их от гражданских дел – это удар по российской казне, а вы знаете, как ваш батюшка следит за ее состоянием.

– А много ли, господин министр, имеет российская казна от действия нерчинских заводов? – поинтересовался цесаревич.

Вронченко смутился:

– Есть предположения об увеличении производства этих заводов…

– А что думает по этому вопросу генерал-губернатор?

– Большая часть этих заводов убыточна, государь, – ответил Муравьев. – Они держатся исключительно на дешевом рабском труде приписных. Рудные ископаемые истощились. Надо развивать геологическое дело, искать новые богатые месторождения серебра, золота, железа, а этим никто по-настоящему не занимается.

– Ясно, – кивнул Александр Николаевич. – Второе: велики расходы на экипировку и вооружение нового войска. Что скажете, Николай Николаевич?

– Расходов, разумеется, не избежать, хотя какую-то часть мы сможем взять на себя…

– Да что вы сможете?! – не удержавшись, взорвался Вронченко. – Вам же вечно денег не хватает!

– Да, не хватает, поэтому я экономлю на всем, – возразил Муравьев, – и это немалые деньги. Надо только, чтобы они оставались в моем распоряжении, а не уходили в казну. И часть добытого в крае золота должна оставаться на наши нужды. Край наш очень богат, но, чтобы добыть эти богатства, его надо развивать, а для этого нужны средства. Если край будет развиваться, к нам поедут переселенцы – осваивать то, что имеем сегодня и что заимеем в будущем. То есть будет происходить именно то, о чем радеет наш высокочтимый канцлер. – Генерал-губернатор слегка поклонился в сторону Нессельроде. Тот ответил изумленным взглядом, а цесаревич спрятал в усах улыбку, оценив тонкий ход Муравьева. – Но сегодня, сейчас мы должны показать всем, – продолжил генерал-губернатор, – в первую очередь тем, кто с вожделением поглядывает на земли Сибири, что у нас есть силы для защиты этих земель. И Забайкальское казачье войско, сформированное не только из пограничных казаков и туземцев, но и из бывших приписных крестьян, как нельзя лучше послужит этой цели. Держать там большое количество регулярных войск слишком накладно, а казаки сами себя прокормят. Но уж военной формой и оружием их снабдить придется.

– Появление на границе с Китаем такого количества военных людей есть большая тревога для его правительства. – Нессельроде оправился от шока, вызванного дипломатическим пируэтом Муравьева, и, как говорится, сел на своего конька. – Оно может иметь вполне законные основания посчитать это угрозой и неадекватно ответить. А столкновение с Китаем чревато конфликтом с Англией, которая его обязательно поддержит.

– Во-первых, при моих предшественниках Броневском и Руперте все пограничные казачьи караулы получили военную одежду и вооружение, равно как и командующие частями чиновники. Так что китайцы давно привыкли видеть на границе и в Кяхте наши эполеты. И, между прочим, строевые учения казаков – тоже, – спокойно ответствовал Муравьев. Его голос звучал веско и оттого особенно убедительно. По крайней мере, для цесаревича. Тот, к явному неудовольствию канцлера, на слова генерал-губернатора то и дело кивал головой, соглашаясь. – А наши чиновники постоянно ездят в Маймачин не иначе как в сопровождении военного конвоя. Китайцы, Карл Васильевич, слишком благоразумны, чтобы эти мелочи могли их тревожить.

– А у меня есть донесения, – вмешался Чернышев, – и не одно, о том, что китайцы усиливают военные формирования на границе с нами. В связи с вашими действиями, генерал, в Забайкалье и, главным образом, на Амуре! – И продолжил, обращаясь к цесаревичу: – Да, да, ваше высочество, китайское правительство крайне недовольно нашими действиями на Амуре.

На породистом лице Александра Николаевича заметно шевельнулись желваки, и он обратил свой взор на Муравьева:

– Как это понимать, Николай Николаевич?

– Никак, ваше высочество! – вспыхнул Муравьев. – Я не знаю, что за агенты пишут столь странные доносы светлейшему князю, но верит он им совершенно напрасно. Это ни на чем не основанные выдумки! В Китае бушует восстание тайпинов, императору не до границ, он нуждается в поддержке. И наше военное усиление в Забайкалье он скорее посчитает за готовность помочь ему против повстанцев. Потому не стоит, Александр Иванович, вызывать у кого-либо сомнения в изменении наших дружеских с ними отношений.

Военный министр хотел что-то резко ответить, но взглянул на невозмутимого цесаревича, чутьем старого царедворца, видимо, уловил направленность его настроения и счел за благо промолчать.

– Во-вторых, – повернулся Муравьев к канцлеру, – что касается позиции англичан, досточтимый Карл Васильевич, то я уже косвенно сегодня высказал свое отношение к ним. Повторю напрямую: само Забайкальское казачье войско и должно стать предупреждением для Англии, так сказать, советом не совать свой нос куда не следует.

Нессельроде переглянулся с Сенявиным, тот едва заметно отрицательно качнул головой, и канцлер, сразу угрюмо ссутулившись, тоже смирился.

– Значит ли это, Николай Николаевич, что вы абсолютно убеждены в необходимости формирования нового казачьего войска для Забайкальского края? – негромко, но отчетливо при общем молчании спросил цесаревич Муравьева. – И от своей позиции не отступите?

– С вашего позволения, государь, да! Я изложил это в своей записке. С нею знакомы все присутствующие.

– Я думаю, господа, нет нужды снова и снова повторять все доводы pro и contra по данному вопросу. – Цесаревич обвел взглядом присутствующих. Возражений не последовало. – Вот и хорошо. Секретарь, изготовьте по сему случаю особый журнал с утверждением «Об обращении приписных крестьян Нерчинских заводов в казаки и о создании Забайкальского казачьего войска». И, разумеется, дайте его каждому члену комитета на подпись.

Всю недолгую дорогу до министерского комплекса – всего-то от внутреннего двора Зимнего дворца через площадь на набережную Мойки, апрельским вечером не грех и пешком прогуляться – Нессельроде молчал, а Сенявину заводить разговор совершенно не хотелось. Он предпочитал, жмурясь от удовольствия, всей грудью вдыхать весенний воздух, напитанный морскими запахами, принесенными легким ветерком с Финского залива, слушать стук каблуков и трости по брусчатке и тихо радоваться, что шеф своим брюзжанием не нарушает его кратковременную душевную гармонию. Льва Григорьевича не отвлекали гуляющие супружеские пары – мужчины все как один в высоких цилиндрах, женщины – в капорах, и те и другие в недавно вошедших в моду уличных пальто: вышестоящих чинов и знакомых среди них быть не могло, а на нижестоящих можно было не обращать внимания, даже если они и раскланивались. Шинель, подбитую соболем, он распахнул по причине тепла, треуголку сдвинул на затылок и шел, несмотря на свои сорок пять лет, с удовольствием молодого гуляки, отбросив, хотя бы на малое время, все министерские заботы. И пусть его почтенный учитель, идущий рядом, зябко кутается в свою шубу, пусть, боясь простуды, прячет уши в воротник и глубже надвигает треуголку – ему уже семьдесят, пора на покой, пора уступать кресло министра. А кому уступать, как не ему, Льву Григорьевичу, не самому дурному представителю славного рода Сенявиных? Он, можно сказать, только входит в силу, а потому может радоваться жизни, невзирая на полное поражение в очередной схватке с беспокойным генерал-губернатором.

– Рано радуетесь! – раздался вдруг скрипучий голос из-под бобрового воротника, и Сенявин оторопел: неужели он вслух высказал затаенные мысли? Но успокоился, услышав: – Carthaginem esse delendam! [52]

«Коршун» – так сугубо про себя именовал шефа Лев Григорьевич – не получил свой кусок падали и не мог успокоиться. Что ж, надо придумать что-то каверзное для строптивого Муравьева. Честно говоря, не хотелось, ибо настырный генерал-губернатор временами уже начинал нравиться товарищу министра. Нет, не показным бескорыстием (показным, ибо не верил Лев Григорьевич в истинное бескорыстие чиновника при должности: ежели человек не дурак, он всегда извлечет выгоду из своего положения на службе. Вот взять то же министерство иностранных дел – деньгами они не распоряжаются, а на одно жалованье разве проживешь? Но зато есть возможность оказывать некоторые конфиденциальные услуги иностранцам. Недаром Петр Великий писал в каком-то своем указе, что чиновник должен быть заинтересован в том деле, которое исполняет, а когда заинтересованность выражается во франках, кронах или фунтах стерлингов – так это же только польза для российской казны: целее будет.); так вот, не показным бескорыстием нравился Муравьев Сенявину, а своей целеустремленностью: задумал вернуть Отечеству Приамурье и готов сам в лепешку расшибиться и других расшибить, но цели достигнуть. Любопытно, какие выгоды ему лично сулит это неведомое Приамурье? Нет, чтобы поделиться – глядишь, все пошло бы куда быстрее…

За этими мыслями Сенявин миновал вслед за шефом швейцара у входа в министерство, парадную лестницу на второй этаж, приемную с дежурным секретарем, вскочившим при появлении начальства («Вишневой наливки и кофе», – шепнул ему, проходя в кабинет, Лев Григорьевич), и только в апартаментах канцлера они сбросили верхнюю одежду прямо на стол для заседаний. Нессельроде прошел в туалетную комнату, а Сенявин со вздохом облегчения развалился в кресле, одном из четырех возле низкого столика, за которым канцлер принимал своих конфидентов.

Секретарь внес на подносе графинчик наливки, две хрустальные рюмки, серебряную сахарницу с колотым сахаром и прибор для кофе – две фарфоровые чашечки с блюдцами, а к ним серебряные ложечки, и медную кованую джезву с дымящимся напитком; на отдельных тарелочках лежали черный и белый хлеб, тонко порезанная ветчина; на двух пустых тарелках – серебряные вилочки и ножички. Министр и его товарищ частенько сиживали так после трудов на благо России, и секретарь отлично знал, что требуется приносить.

Сенявин разлил по чашкам кофе, наполнил рюмки темно-красной наливкой, пригубил из своей и прищелкнул языком: хороша!

– Вы есть вкушатель радостей жизни? – спросил вернувшийся из туалетной комнаты граф. Опустившись в свое кресло, он залпом выпил рюмку наливки и теперь сидел, нахохлившись, нависая крючковатым носом над чашкой. Сенявин ждал продолжения, размешивая ложечкой сахар в кофе. – Miserum est tacere cogi, quod cupias loqui [53] , – наконец со вздохом произнес шеф.

– Нам лишь остается agere cum dignitate? – откликнулся Сенявин. – Id facere laus est, quod decet, non quod libet [54] .

Нессельроде так быстро взглянул на него, что взметнулись седые пряди над ушами:

– Вы так считаете, mein lieber Freund [55] ?

– Freilich, mein lieber Lehrmeister [56] !

– Danke schön [57] ! Подумайте, Лев Григорьевич, что мы можем сделать, чтобы остановить сей марш, который есть губительный для России.

– Что тут можно сделать, Карл Васильевич… – Сенявин задумчиво отхлебнул горького напитка – сладкий кофе он не любил, – сделал из черного хлеба и ветчины простой бутерброд и с удовольствием откусил. И вдруг замер, потом быстро прожевал. Канцлер терпеливо ждал. Сенявин запил прожеванное наливкой, нахмурившись, покивал своим мыслям и сказал: – Да, пожалуй, только одно: тайно от Муравьева послать лист китайскому трибуналу международных сношений об установлении пограничных столбов по горным хребтам на левой стороне Амура. Там, где проходил Миддендорф. Они, конечно же, за это ухватятся и не признают любые иные действия Муравьева. И вопрос закроется сам по себе без дополнительных усилий с нашей стороны. Вот так, mein lieber Lehrmeister!

Нессельроде тоже сделал бутерброд – на белом хлебе, – поднес ко рту, но задержался, а потом и вовсе отложил на тарелку.

– Rapiamus occasionem de die [58] . Вот и сделайте. С обязательным условием: чтобы с юридической стороны комар носа не подточил. Надо показать, что Россия чтит международные договоры.

– А Муравьев стремится их нарушить, – тонко улыбнулся Сенявин.

– Нет, нет и нет! Не спорьте и не уговаривайте! Я еду с Геннадием Ивановичем!

Катенька Ельчанинова – теперь уже Екатерина Ивановна Невельская, поскольку два дня тому назад, 16 апреля 1851 года, совершилось таинство церковного венчания в Крестовоздвиженском храме, а в доме Зариных прошумела свадьба, на которую собралось все общество Иркутска, – в общем, законная супруга начальника Амурской экспедиции стояла сердитая, раскрасневшаяся, в окружении родственников – дядюшки с тетушкой и сестры Александры со своим «вечным женихом» Иваном Семеновичем Мазаровичем, которые наперебой уговаривали ее «не пороть горячку» и остаться в Иркутске, пока Геннадий Иванович обустроит в Петровском для них семейное гнездышко, в котором нестрашно будет зимовать.

Сам Геннадий Иванович сидел в уголке, все еще находясь в некоторой счастливой прострации от стремительного изменения его жизненного курса.

Конечно, разумом капитан давно понял, что женитьба, несомненно, состоится (чего он, надо сказать, страстно желал): он благополучно избежал разжалования и вернулся из Петербурга даже с повышением в два чина и орденом. К тому же Геннадий Иванович всегда помнил, что девица по его вине и не девица уже и оставлять ее в таком состоянии на неопределенное время (а сколько продлится Амурская экспедиция – только богу, да, может, еще государю императору известно) благородному человеку совершенно не к лицу. Но разум разумом, а в сердце был некий трепет от ожидания столь крутого оверштага [59] . И вот свершилось! Все, что полагается в таких случаях – жаркая свечная духота храма, венцы над головами жениха и невесты, обвод вкруг аналоя, обмен кольцами и наконец выход «на волю», на свежий воздух, навстречу искренне радостным глазам и поздравлениям; и посаженые отец и мать (в их роли выступили старшие Волконские), встречавшие новобрачных хлебом и солью на крыльце «кузнецовского дома», и долгое застолье с бессчетными криками «горько!», и дружки, проводившие новобрачных в «сенник» – комнату Катеньки, где жутко уставший Геннадий Иванович смог с помощью юной супруги избавиться от постылого фрака, да и от всего остального тоже… В общем, все, что следует, произошло – и никакого оверкиля [60] . Но наутро после первой брачной ночи (или ее надо считать уже второй?) Катенька, узнав, что теперь ему следует как можно скорее отправляться в залив Счастья, пришла в неописуемый восторг:

– Залив Счастья? Неужели он так и называется?! И мы будем там жить?! – затормошила она мужа, который от ее радости пришел в тихий ужас, мгновенно представив сбитые Орловым бараки в Петровском зимовье и свою нежную хрупкую супругу на продуваемом ледяными ветрами берегу.

– Что ты, милая моя, – забормотал он, уже наверняка зная, что возражения бесполезны, – жить там сейчас совершенно невозможно. Я поеду один, мы там все обустроим…

– Ни в коем случае! – вскричала, прерывая его лепет, Катенька. – Я теперь ваша жена, и мы едем вместе, хоть на край света!

«Там и есть край света, подумал», – Невельской, но вслух высказать эту здравую мысль не решился, опасаясь подлить масла в огонь. Но «огню», то бишь решимости новобрачной следовать за своим героическим мужем, уже не требовалось «масла»: Катенька энергически принялась за сборы, в одночасье переполошив всех в доме. Забыв про завтрак, дядюшка Владимир Николаевич и тетушка Варвара Григорьевна, а вместе с ними подъехавшие Сашенька и Иван Семенович, окружили свою любимицу и наперебой уговаривали ее одуматься.

Устав уговаривать, Владимир Николаевич выдвинул последний аргумент:

– В конце-то концов, не хотел я говорить, но знай: Николай Николаевич настоятельно мне советовал, можно сказать приказал, не отпускать тебя на Амур.

О Господи, вспаниковал Геннадий Иванович, зачем он это сказал? Да, Муравьев и ему не рекомендовал брать с собой молодую жену. Мол, Катенька – смолянка, воспитана в оранжерее и бросать ее в жесточайшие условия, воспользовавшись любовью неопытной девушки, – в высшей степени эгоистично и неблагородно.

– В соответствии с ныне существующими правилами я как непосредственный начальник дал согласие на ваш брак, милейший Геннадий Иванович, но это не значит, что я даю согласие на пребывание вашей супруги в экспедиции, – без тени улыбки сказал генерал-губернатор. – Прошу это учесть.

Невельской не мог с ним не согласиться, просто не имел такого права, но подумал: а зачем же ты, друг любезный, превозносил Завойко, который привез на дикий берег Аяна свою баронессу, беременную и с тремя детьми? И как относишься к другим офицерам, чьи жены тоже не привычные к суровой жизни простолюдинки, а частенько оранжерейные дворянки?

Нет, все-таки зря Владимир Николаевич сослался на авторитет генерал-губернатора: знал бы он, что для Катеньки его имя, как красная тряпка для быка (Невельскому доводилось бывать в Испании и, конечно же, на корриде). И точно: Катенька уперла ручки в бока и заявила прямо в лицо любимому дядюшке:

– Это для вас слово генерал-губернатора – закон, а для меня – пустой звук! Он сам привез жену-француженку из европейской Франции в дикую Сибирь.

– Иркутск уж никак диким не назовешь, – обиделся губернатор за свой стольный град. – У нас вон и Девичий институт есть, и театр новый скоро откроется. Спектакли ставят.

– Институт я уже закончила, и не ваш Девичий, а Смольный. А без театра как-нибудь проживу. Нарожаю Геннадию Ивановичу детей, и будет у нас дома свой театр – каждый день комедия и водевиль!

– Ах, что такое ты говоришь! – всплеснула руками Варвара Григорьевна.

– А что особенного я говорю? C est la vie [61] !

Родственники переглянулись и сдались. Чему Геннадий Иванович был несказанно рад: несмотря ни на что расставаться с Катенькой ему жуть как не хотелось, сердце разрывалось между долгом подчиненного офицера беспрекословно слушаться приказа командира и желанием иметь всегда рядом любимую женщину. Тем более что это юное и, как он уже мог убедиться, отчаянное существо нисколько не пугалось тех обстоятельств, которые вызывали немалую тревогу в душе ее побывавшего во многих переделках мужа. Конечно, Катенька ничего не боялась просто потому, что не представляла всей меры опасности, навстречу которой безоглядно стремилась, но сам-то Геннадий Иванович был уверен, что жизни не пожалеет, чтобы оградить любимую от всего, что может ей угрожать. А что касается невыполнения приказа, то ему довелось уже дважды ослушаться высочайших указаний и – Бог миловал.

– Что будем делать, Геннадий Иванович? – с унылым видом подошел к нему Владимир Николаевич.

– Что делать? – Невельской встал решительно и энергично. – Будем собираться. Бог не выдаст…

– Ура! – закричала Катенька. – Наша взяла! – И в бурном порыве бросилась на шею мужу. – А я чуть было не сдалась, – шепнула ему в ухо. – Спасибо вам! – И умчалась, увлекая за собой тетушку, сестру и двух горничных, ожидавших окончания семейных разборов. Мазарович хотел было остаться, но Сашенька прихватила и его.

«Бедный Мазарович! подумал Невельской, от всей души сочувствуя будущему родственнику. Иван Семенович уже год ходил в женихах Сашеньки, но свадьба откладывалась на неопределенное время из-за его тяжбы с какими-то претендентами на отцовское наследство, каковым было имение в Молдавии. Жить с семьей на небольшое офицерское жалованье он категорически не желал, но всей душой любил Сашеньку и ни в коем случае не хотел от нее отказываться. Сашенька терпеливо ждала, считая, что ей всего двадцать один год, и счастья своего она дождется.

– Теперь уже точно уйду в отставку, – со вздохом сказал иркутский губернатор.

– Да вы что?! – удивился Невельской. – Неужто Муравьев столь мелочен, что из-за такого пустяка отставит вас от должности?

– Во-первых, невыполнение прямого приказа – не мелочь. Николай Николаевич весьма демократичен в житейских делах, но в отношении дисциплины строг до жестокости. Я это наблюдал, еще служа с ним в Туле. Так что имейте в виду на будущее. А во-вторых, мне надо уходить из чисто тактических соображений. Генерал-губернатор добивался у императора, чтобы я был не только гражданским, но и военным губернатором Иркутска, чтобы, уезжая на долгое время, оставлять меня единоначальствующим – это во всех отношениях полезно для дела, – однако государь с ним не согласился. И теперь я остаюсь за генерал-губернатора по делам гражданским, а по военным остается генерал-майор Запольский Павел Иванович, бригадный командир Иркутского и Енисейского казачьих полков. А мы с ним, мягко говоря, не очень ладим.

– Но почему вам-то надо уходить?! Почему тактические соображения не в вашу пользу?

– Муравьев создает новое казачье войско, Забайкальское, а вместе с тем хочет выделить Забайкалье в отдельную область со своим военным губернатором и поставить на это место Запольского.

– Ну и что? Выделит, поставит, а вы-то тут при чем?

Владимир Николаевич обнял Невельского за плечи и повел в столовую, где уже давно все было готово к завтраку.

– А я, дорогой мой зятюшка, при том – а это в-третьих, – что сам чувствую: пора уходить. Думаю, Николай Николаевич того же мнения и сейчас в Петербурге хлопочет о хорошем месте для меня. Мы ведь как-никак старинные товарищи… Садитесь, Геннадий Иванович, как мы начнем завтракать, так все сразу и подтянутся.

– И все-таки я не пойму, – упрямо заявил Невельской, усаживаясь за стол и наливая себе чаю из большого медного самовара, – в чем причина вашего расхождения. Старые товарищи, Муравьев вас пригласил в Иркутск, шли, можно сказать, в кильватер, теперь печется о хорошем для вас месте – значит, питает к вам добрые чувства.

– Питает, питает, – усмехнулся Владимир Николаевич, откусывая уголок большой треугольной ватрушки с черемухой. – М-м-м, до чего же вкусно! Вы не поверите, Геннадий Иванович, всего за два года, что мы здесь, все так пристрастились к сибирским вареньям-печеньям, что даже не представляю, как будем без них на новом месте. Ну, чего же вы не едите? Там, на Амуре, вряд ли доведется пробовать что-либо подобное, Невельской, однако, не ел, а выжидательно смотрел на Зарина, машинально помешивая ложечкой в чашке с чаем. Владимир Николаевич оглянулся, не идут ли к столу остальные домочадцы, и наклонился к зятю:

– Ладно, скажу на будущее – вам-то еще долго служить с Муравьевым. Будьте осторожны с критикой его действий. Вы человек прямой, как и я, а он, если в чем-то убежден, страшно не любит возражений. Человек горячий, взрывается, может наговорить черт знает что, правда, быстро остывает, а бывает, что и извиняется, но осадок-то остается. И потом, я в его глазах проигрываю рядом с Запольским, потому что я человек спокойный, рассудительный и кажусь ему медлительным, а Запольский – быстрый и всегда готов сказать «есть!» на любое решение начальства, и начальству это чрезвычайно нравится. Только думаю, Николай Николаевич скоро в Запольском разочаруется: пустой он, погремушка гороховая.

– Ну, я бы не сказал, что сам Муравьев всегда готов сказать «есть!» на приказы из Петербурга. – Невельской наконец кончил размешивать пустой чай, положил в него сахар и взялся за ватрушки – он любил с творогом и картошкой. – Да и мои возражения по делу принимал к сведению.

– Вы, Геннадий Иванович, сейчас занимаете особое положение: ваши открытия дали Муравьеву основание для нынешних административных реформ.

– А что за реформы? Я как-то за своими заботами ни во что другое не вникал.

– Говорят: издалека большое лучше видно, однако бывает и наоборот. Съездив в Якутию и Камчатку, генерал-губернатор воочию убедился, сколь громадна территория, которою приходится управлять отсюда, из Иркутска, и сколь затруднительно такое управление. Естественно, когда его указания до того же Петропавловска доходят с опозданием на месяцы, это решительно неэффективно и надо развивать управление на местах. Муравьев и добивается выделения из состава Иркутской губернии отдаленных областей – Якутии, Камчатки, а теперь и Забайкалья. С первыми двумя вопрос уже решен, в Якутию уехал организовывать управление молодой, но очень способный чиновник Струве, Камчатку принимает Завойко, осталось Забайкалье, да еще Николай Николаевич ходатайствует о создании в Кяхте градоначальства – чтобы навести порядок с торговлей и пресечь контрабанду. Думаю, ему и это удастся, он человек везучий. Вот такие у нас грандиозные перемены, можно сказать: целая административная революция.

– Да, это верно, – революция, – задумчиво сказал Невельской. – А я считал: у него один Амур на уме.

– Так ведь, по сути, все это делается ради Амура. В новых областях будут свои губернаторы, а генерал сосредоточится на подготовке броска на Амур. Вот и ваша экспедиция – тоже часть подготовки. Представляю, что тут будет через несколько лет!

– В Петербурге столько противников этого броска, что, боюсь, жизни нашей не хватит на их преодоление.

– Если бы только в Петербурге, – хмуро отозвался Зарин. – Их, похоже, и здесь предостаточно.

– А что такое?

– Покойный Ефим Андреевич Кузнецов, тот самый, что построил этот наш дом и подарил его казне, выделил сто тысяч на постройку парохода для Амура. Его и начали строить на шилкинском заводе, а машину паровую, английскую, закупили в Екатеринбурге. Так вот, в одну, считай, неделю пароход сожгли, а машина пропала.

– Как так – пропала? Тоже сгорела?

– Да нет, – досадливо махнул рукой, чуть не опрокинув чашку с чаем, Владимир Николаевич. – Ее везли санным обозом, и уже неподалеку от Иркутска обоз пропал. Исчез, понимаете, бесследно! А тут еще тепло не ко времени нагрянуло, из Китая ветры принесли, – неожиданно добавил Зарин, казалось бы, безо всякой связи с предыдущими словами, но Невельской его понял однозначно: надо спешно отправляться, пока не рухнула зимняя дорога до Якутска. А ведь ему самому на сборы надо еще не меньше десяти дней, а то и целых двух недель. Как бы не застрять до полой воды! И губернатор тут же подтвердил его худшие опасения: – Дорогу до Качуга уже развезло. Так что, дорогой зятюшка, придется вам медовый месяц проводить здесь, в этом доме.

– Вот где-то здесь, Михал Сергеич, и гикнулся наш обоз с паровой машиной.

Вагранов и юный Волконский ехали верхом по Московскому тракту – в тенистых низинах снежно-подмороженному, на открытых местах уже раскисшему, на оттаявших взгорьях каменистому. Апрельское солнце, высоко плывущее над далекими синими горами – там был Восточный Саян, – припекало так, что пришлось распахнуть шинели. Даже тайга, темно-зелеными стенами стоявшая поодаль по обеим сторонам тракта и хранившая чуть осевшие сугробы, расцветилась золотистыми стволами сосен и расстелила близ дороги, на открытых для светила местах, вербные серебристо-пушистые ковры, тут и там украшенные большими бабочками. Среди кустов и деревьев порхали и щебетали, свистели, чирикали, тюрлюлюкали и просто восторженно орали от избытка чувств неведомые путникам птицы. Но Иван и Миша, в общем-то, не обращали внимания ни на красоту таежной весны, ни на оголтелую радость птиц: они были заняты поиском следов исчезнувшего обоза.

Неделю тому назад в Главное управление Восточной Сибири одно за другим поступили два сообщения: первое из шилкинского завода – о сгоревшем пароходе, а второе от нижнеудинского исправника – о привезенном в Тулун сильно попорченном зверями трупе, при котором найдены накладные бумаги на паровую машину для того самого парохода.

Председательствующий в совете Главного управления Зарин мог себе представить, в каком гневе будет генерал-губернатор, а потому, зная, что особо важные поручения Муравьева выполняет штабс-капитан Вагранов, командировал его вместе с молодым помощником на поиск машины.

– Владимир Николаевич, – сказал на это Вагранов, – может быть, лучше будет разделиться? Допустим, я поеду в шилкинский завод, а Михал Сергеич – на Московский тракт. Ну, чтобы дело двигалось быстрей!

– С пожаром разобрался на месте исправник Шамшурин, – возразил Зарин. – Один из поджигателей ударил по голове помощника старшего мастера – Григория Шлыка, но тот его опознал: это некий Григорий Вогул, между прочим, французский подданный. Его там ищут по приметам.

– Вогу-ул?! – удивился Иван Васильевич. – Выжил, значит, негодяй.

– Вы его знаете?

– Доводилось встречаться, – кивнул штабс-капитан. – Я его давно в Иркутске разыскиваю, а он вон где объявился – на Шилке! Вот только думаю, Владимир Николаевич, не поймает его Шамшурин.

– Почему? Хорошо скрывается?

– Это наверняка. Но сам Шамшурин – довольно темная личность. Подозреваю, что он напрямую причастен к побегу из-под стражи купца Кивдинского. Однако… подозрения, как говорится, к делу не пришьешь, а улик – увы! – нету. Кстати, почему в Шилке он разбирался, а не нерчинский исправник.

– После побега Кивдинского его перевели в Нерчинский округ. Ладно, Иван Васильевич, поезжайте и постарайтесь найти пропавший обоз. Сами понимаете, как воспримет Николай Николаевич случившееся, если пропажа не найдется, – поэтому сделайте все возможное и невозможное.

– Что сможем – сделаем. А вы, пожалуйста, пошлите запрос в Красноярск: вернулись ли возчики обозные.

– Уже послал, но ответа пока нет. Придет без вас – отправлю к вам с нарочным.

– Спасибо.

– С богом!

Так Иван Вагранов и Михаил Волконский оказались на Московском тракте. Участок дороги, на котором исчез обоз, отыскался довольно быстро: между селами Будаговым и Кындызыком. Из Будагова обоз вышел, а в Кындызык не пришел.

Теперь они ехали в сторону Кындызыка и внимательно осматривали обочины и прогалы в таежных стенах – не появится ли где свороток, по которому мог уйти обоз. И таковые нашлись – два подряд. Первый уходил на север, возможно, на Утай и Умыган, второй – на юг, на Мугун. Но до них дорога сужалась до двух саженей и шла по сложному горному рельефу, где с одной стороны вздымались скалы, с другой – зиял провал.

– Иван Васильевич, – сказал Миша, свешиваясь с седла и заглядывая в обрыв, в глубине которого было еще полно снегу, – а сюда не могли свалиться лошади с санями?

– Это с какого же перепугу? – поинтересовался Вагранов.

– А вдруг на них волки напали?

– Волки? Н-ну-у, резон в этом, конечно, есть, но тогда внизу были бы обломки, кости лошадиные и человеческие. Что-нибудь похожее имеется?

– Насколько видит глаз – нет. Правда, внизу заросли, сугробы…

– Однако догадку надо проверить…

Ведя лошадей в поводу, они прошли весь опасный участок дороги, то и дело заглядывая вниз, но ничего похожего на следы рухнувшего обоза не обнаружили.

– И какой отсюда следует вывод? – глубокомысленно произнес Миша, когда дорога впереди снова нырнула в распадок и через несколько верст должна была выйти к Кындызыку.

– Какой? – с любопытством воззрился на юношу штабс-капитан.

– Раз обоз не свалился в пропасть, но тем не менее исчез – значит, его украли. Напали разбойники и угнали в свое логово.

– Версия, конечно же, достойна внимания, – сказал Вагранов, – но у меня возникает вопрос: зачем разбойникам паровая машина да еще и в разобранном виде? Может быть, они тайно строят пароход, чтобы пиратствовать на реках Сибири?

– Не исключено, – засмеялся Миша. – Но возможно и другое. Насколько я знаю из гимназического курса механики, машину можно приспособить для чего-нибудь другого.

– Для чего, например? – насторожился штабс-капитан.

– Ну, например, для промывки золота.

Вагранов несколько секунд смотрел на юного чиновника с непонятным выражением глаз, потом покрутил головой и вскочил в седло.

– Не зря вам, Михал Сергеич, золотую медаль в гимназии дали. – Взятая в шенкеля и поводья лошадь затанцевала, высекая подковами искры из каменистого ложа дороги. – За мной! Мы найдем этих разбойников!

Они нашли.

Правда, не разбойничье логово, а съезды с тракта. Малонаезженные дороги уходили в тайгу. Обозрев оба своротка, Вагранов спросил своего юного коллегу:

– Ваше мнение, Михал Сергеич: куда направим коней – на юг или на север?

– Туда, где серьезные прииски, – резонно ответствовал Волконский. – Артелям старателей машина не нужна.

– Логично мыслите, молодой человек. В таком случае сей же час поскачем в Кындызык, узнаем у старосты насчет приисков, заодно и пообедаем.

– Ой, и верно, – обрадовался юноша. – А то у меня совсем живот подвело.

– Да и мои кишки с голоду воют, – засмеялся Вагранов и, посерьезнев, добавил: – И оружием надо разжиться. Если попадем в логово разбойников, двух кольтов может быть мало. Да вы стрелять-то умеете, Михал Сергеич?

– Н-нет, – покраснев, признался Волконский. – Государственному преступнику, даже на поселении, оружие иметь не разрешается, да батюшка и не любит его, он больше сельским хозяйством занимается, а в гимназии, как вы понимаете, стрелять не учат.

– Придется в Кындызыке еще и урок стрельбы провести, – вздохнул Вагранов. – Встречаться с волками, не умея стрелять, – последнее дело. Надо было этим раньше поинтересоваться, да что уж теперь!

Кольты Вагранов взял из личного оружейного фонда генерал-губернатора. У Николая Николаевича после приобретения в Париже револьверов «лефоше» появилась слабость к хорошему оружию, он стал следить за новинками и при случае приобретать доступные образцы. Так в его фонд попали несколько типов штуцеров, кавалерийских карабинов, револьверов и пистолетов, а любимые «лефоше» он всегда возил с собой – две штуки, для себя и Екатерины Николаевны – с запасом патронов. Пистолеты Кольта ему тоже нравились, но револьверы казались надежнее.

В Кындызык – небольшое сельцо, не имевшее даже своего постоялого двора, – расследователи прискакали около полудня. Встречная старуха указала избу старосты – она ничем не отличалась от других: шатровая крыша с высокой трубой, из которой курился дым, четырьмя окнами в палисадник и тесовыми воротами на три столба и два створа с калиткой. Наличники окон украшены деревянной резьбой, а на полотне калитки красовалось кованое железное кольцо – им поднималась железная щеколда.

Вагранов спрыгнул с коня и постучал кольцом в доски калитки. Через минуту она открылась, и в проеме появился крепкий мужик средних лет в овчинной душегрейке, серой рубахе-косоворотке навыпуск и плисовых штанах, заправленных в яловые сапоги. В черной бороде и лохматой шевелюре запутались клочки сена: видимо, хозяин задавал корм скоту. В общем, мужик как мужик, вот только смотрел он на незваных гостей одним левым глазом, ибо правый полностью закрыла темно-синяя «дуля».

– Чаво надоть? – Черный глаз мужика смотрел враждебно и вызывающе.

– Ты староста Кындызыка? – Голос Вагранова звучал непререкаемо строго.

– Ну, я. Чаво надоть?

– Как звать?

– А вы хто такие?

– Мы расследуем дело о пропаже казенного обоза. Я – адъютант генерал-губернатора штабс-капитан Вагранов, мой коллега – старший чиновник по особым поручениям Волконский.

Миша невольно покраснел от такого незаслуженного завышения чина, но староста не обратил на него никакого внимания.

– А-а, – протянул он. – Ярофеем меня кличут. Ярофей Харитонов. Так чаво надоть? – третий раз повторил он, без малейшего желания проявить гостеприимство.

– А надо нам, милейший друг Ярофей Харитонов, чтобы ты, во-первых, накормил нас с господином Волконским обедом. Разумеется, мы за него заплатим. Во-вторых, за обедом чтобы рассказал, какие тут поблизости и в какую сторону от тракта есть прииски. И в-третьих, одолжил нам на время парочку ружей с зарядами к ним. За их аренду мы тоже заплатим. Что ты на это скажешь?

Ярофей мотнул головой в сторону коновязи – бревна на двух столбиках, – стоявшей поодаль:

– Коней привяжите и айдате в дом. Не бойтеся, не уведут.

– Ну, тогда кинь им сенца, пусть тоже перекусят, – сказал Вагранов. – И водицы дай попить. Только не вволю, чтобы в брюхе не булькало.

– Ладно, – буркнул Ярофей, – тады заводи во двор.

Миша спешился, и они с Иваном завели через калитку своих скакунов в просторный двор. Ярофей принял у них поводья и увел коней дальше, под крышу, которая накрывала сени, крыльцо и хозяйственные постройки. Потом поднялся на сеновал, сбросил прямо в ясли у дальней стены ворох сена и там же налил в колоду воды.

Гости ждали, осматривая усадьбу.

– Крепкий хозяин, – сказал Волконский.

– Да уж. Бедного старостой бы не выбрали. Деревня лентяев не любит.

Ярофей вернулся, мотнул головой на крыльцо:

– Заходьте. Отобедаем, чем бог послал.

– А скажи, дорогой, кто это тебе так засветил? – поинтересовался Вагранов, зайдя в теплые сени и снимая шинель. Волконский последовал его примеру.

Ярофей потрогал «дулю»:

– А новый помощник исправника.

– Беклемишев, что ли?

– Ён самый. Матрена, – крикнул хозяин, заходя в избу, – подавай обед. У нас гости.

– Каки тут гости – глодать кости? – Из горницы вышла ядреная баба в простом сарафане из домотканого отбеленного холста, подпоясанная фартуком из такого же холста, но украшенным красной вышивкой – солнышком в окошке. Две русых косы венком на голове. Увидела гостей, ойкнула и поклонилась: – Добро пожалуйте, гости дороги! У нас как раз поспели пироги. Проходьте до стола, а я в поварню побегла! – И скрылась за плетенной из какой-то травы занавесью, закрывающей кухонный угол с большой печью.

Миша остолбенело посмотрел ей вслед, перевел изумленный взгляд на Ивана Васильевича – тот понятливо развел руками: вот такие сибирские бабы – говорят стихами. Ярофей же, не проявив никакого интереса к речи жены, кивнул на рукомойник, висевший на бревенчатой стене справа от двери; над ним сиял кусок зеркала, сбоку на деревянном колышке, забитом между бревнами, колыхался чистый рушник.

Гости сполоснули руки, прошли за стол. Хозяйка быстро выставила угощение: по случаю Великого поста – пироги с морковью и картошкой, постные щи, соленые огурцы, грибы и черемша, моченые ягоды – клюкву и бруснику… Сама к столу не вышла, Ярофей ел мало, молчал.

– За что же Беклемишев тебя «приласкал»? – перекусив, спросил Вагранов.

Ярофей посмотрел угрюмо, усмехнулся:

– Мало кланялся.

– Ну, ему за это мозги вправят! – рассердился Иван Васильевич. – Ишь, выискался держиморда!

– Не надоть, – сказал Ярофей. – Ён лучшей не станет, токо хужей. Ты, господин хороший, про прииски спрашивал – так слушай.

Староста рассказал, что старателей в округе много, но прииск большой где-то есть на юге, в сторону Мугуна, а кто его хозяин – он не знает.

От денег за обед он отказался, сказал:

– Не по-сибирски энто – брать деньгу за еду.

А вот с оружием не получилось. Нет, ружья-то как раз нашлись, но они были старые, кремневые, с такими на одном заряжании провозишься столько, что тебя успеют убить и похоронить. Так что от этой затеи отказались. А заодно и от урока стрельбы – патронов к кольтам было маловато.

Уже прощаясь у ворот, Вагранов не удержался от вопроса:

– Слушай, Ярофей, а чего это Матрена твоя в лад стихами говорит?

– А она завсегда так, – впервые улыбнулся староста, показав белые чистые зубы. – Ишшо девкой была, лучшей всех частушки складывала. За то я на ней и женился. Баба ладная, токо дитев Бог не дает.

– Ничего, Ярофей, – похлопал его по плечу Иван Васильевич. – Вы еще молодые, все получится. А от нас передай ей вот это, – и вручил мужику серебряный рубль. – Не отказывайся, это не плата, а подарок к Пасхе.

– Какие интересные люди! – сказал Миша, когда они выехали за околицу села. – Девушка складывает стихи, а парень за ее талант женится на ней и любит ее несмотря на бесплодие…

– Любовь, Михал Сергеич, сообразуется только сама с собой, – философски заметил Вагранов. – Ну что, господин контрразведчик, едем на юг?

– Так точно, командир! Делаем, что должно, и будь что будет!

Не знал Михаил Сергеевич Волконский, что через четыре года пути его и старосты Харитонова снова пересекутся, и встреча их случится при весьма трагических обстоятельствах.

В Мугуне им подсказали не только, где искать прииск, но и чей он. Прииск принадлежал компании «Занадворов и Волконская».

– Ваша родственница? – спросил Вагранов.

Миша покраснел:

– Наверное, моя тетушка Софья Григорьевна, сестра батюшки. Жена министра Петра Михайловича Волконского. Батюшка говорил, что она в золоте погрязла.

– Ну-ну, – хмыкнул Иван Васильевич. – Хорошая компания. Занадворов – гусь еще тот. Женился на племяннице нашего покойного мецената Кузнецова, влез к нему в доверие и стал первым наследником его миллионов. И все меценатство прикрыл. Ефим Андреевич по миллиону в год давал на благотворительность, а Фавст Петрович всем кукиш показал. Боюсь, что этот прииск нам не по зубам. Машину там, конечно, припрятали до поры до времени, а доказать что-либо вряд ли возможно. Что делать будем, Михал Сергеич?

– Во-первых, надо найти ночлег, – взглянув на низкое солнце, сказал молодой чиновник.

– Разумно мыслите, – согласился Вагранов. – А во-вторых?

– Во-вторых, ужин.

– Тоже неплохо. В-третьих?

– Утро вечера мудренее. У меня – все.

– Что ж, и этого пока достаточно.

Постоялого двора в Мугуне тоже не было, но имелся трактир, хозяин которого сдавал три комнаты на втором этаже под ночлег, и одна из них оказалась свободна.

После ужина они заснули, как убитые, а наутро Вагранов сказал:

– Для очистки совести съездим все-таки на прииск. Вдруг найдем какие-то следы обоза или машины.

– А может, здесь, в Мугуне, кто-нибудь видел обоз?

– Может, и видел. Но я вчера спросил трактирщика, и он сказал, что с конца марта прошло несколько обозов и какой из них шел на прииск – неизвестно. Кстати, обратного порожняка тоже никто не заметил: он бы тут обязательно остановился. Так что можно предположить, что о возчиках утешительных вестей мы не услышим. – Волконский вопросительно взглянул на Вагранова. – В живых их скорее всего уже нет. Они же свидетели, а разбойники свидетелей не оставляют.

Юноша помрачнел. Иван Васильевич подумал, что его расстроила связь фамилии Волконских с разбоем на большой дороге, но – ошибся.

– А сколько было возчиков? – спросил Миша.

– Ну, сколько саней, столько и возчиков. Четыре. Пятый – сопровождающий груз. Тот, чьи останки нашли рядом с трактом. Его засыпало снегом, а когда пошло тепло, он вытаял. Вряд ли разбойники бросили его прямо у дороги: труп могли обнаружить и поднять тревогу проезжающие. Значит… Что значит, Михал Сергеич?

– Значит, его смертельно ранили, посчитали убитым и сбросили под откос. А он очнулся и почти сумел выбраться к дороге. Немного не добрался и умер. А может, волки загрызли?

– Да, говорят, его сильно погрызли.

– Какая страшная смерть! – Миша вздрогнул и перекрестился. – У них у всех, наверное, семьи остались, теперь без кормильцев. Что с ними будет?!

– Кто знает! – вздохнул Вагранов. – Ну, что едем? Не побоитесь?

– Волков бояться – в лес не ходить! – бодро заявил юноша.

– Да двуногие-то волки пострашнее будут.

В тайге было сыро и промозгло. С утра зарядил мерзкий мелкий дождь, шинели намокли и тяжелым облегающим грузом висели на плечах. Под копытами коней хлюпало, чаща с обеих сторон дороги давила застоявшимся снежным холодом. Полное безлюдье и бесптичье угнетало хуже дождя и холода.

Вагранов спрятал кольты за пазуху – чтобы не намокли патроны.

Внезапно на следующем повороте впереди появился светлый прогал, кони приободрились, зашагали веселей, и вскоре стены тайги раздвинулись, открывая неширокую речную пойму. На той стороне плеса возвышались бурые скалы, а на этом берегу стояло несколько дощатых бараков и какие-то производственные постройки. Людей не было видно.

Поперек дороги, ведущей к центру поселка, возвышалась деревянная арка, по верху которой крупными буквами значилось «Прииск Манут», а ниже, чуть мельче – «Компания Ф.П. Занадворова и С.Г. Волконской». Рядом с аркой стояла будка и на столбе висел колокол, свесив с языка веревку.

Из будки вышел мужичок с ружьем в накинутом на голову наподобие капюшона дерюжным мешке. Реденькая рыжая бородка обрамляла круглое конопатое лицо.

– Стоять! – наставив ружье на Вагранова, скомандовал мужичок. – Хто такие?

– Племянник компаньонки Фавста Петровича Занадворова Михаил Сергеевич Волконский и сопровождающий его штабс-капитан Вагранов, – четко ответил Иван Васильевич. Он оглянулся на приотставшего Мишу и подмигнул ему: мол, оценивай ситуацию и бери все в свои руки.

Миша понял и, насколько позволяла мокрая одежда, принял барственный вид.

– Кто у вас тут главный, любезный? – сиплым от холода тенорком спросил он мужичка.

– Чичас вызову. – Мужичок опустил ружье и несколько раз дернул за веревку колокола.

На звон из бараков выскочили несколько вооруженных человек – кто-то с ружьями, кто-то с топорами и пиками. Все они бегом направились к арке и вскоре выстроились полукругом, перегородив въезд на территорию прииска. Бородатые, всклокоченные, как попало одетые, но все обутые в сапоги – сибиряки лаптей не носили, – они молчали, враждебно глядя на непрошеных приезжих, чего-то ждали. А конопатый мужичок из будки нет-нет да и посматривал в сторону единственной рубленой избы, стоявшей между бараками. Тоже ждал – видимо, управляющего прииском или приказчика.

Вагранов и Волконский, сидя в седлах, так же не предпринимали никаких действий. По-прежнему шел дождь, в воздухе висела мельчайшая изморось. Когда молчание затянулось, и Вагранов уже хотел спросить: «Ну, кто же, наконец, тут у вас главный?» – двери избы отворились, и на крыльцо вышли два человека – один высокий русобородый в темно-сером сюртуке с тростью в руках; второй пониже ростом, но раза в полтора шире в плечах, на голове «ежиком» короткие темные волосы, лицо бритое, за исключением висячих усов, одет в поддевку. Первого Вагранов узнал сразу (приходилось встречаться) и удивился: надо же, сам Фавст Петрович Занадворов, миллионщик, собственной персоной и на каком-то затерянном в тайге прииске? Чудно́, Господи! Вроде бы, никто за ним такой дотошности в делах на замечал. А вот приехать посмотреть на захваченную машину – это он мог. Правда, сам в них ничего не понимает. Значит, кто-то должен быть еще.

Словно в подтверждение мыслей Вагранова, из избы вышел на крыльцо третий человек – большой, медвежистый.

– Смотри-ка, и управляющий приисками занадворовскими здесь, – негромко сказал штабс-капитан. – Сам Мангазеев Александр Михайлович.

– А кто это?

– Да был до нас в Главном управлении столоначальником горного отделения. Его Николай Николаевич выгнал за махинации с казенными остатками, так он к Занадворову ушел. Этот в машинах разбирается.

– Выходит, точно – приехали сюда из-за машины?

– Выходит… Придется говорить официально. Фавст Петрович, – крикнул Вагранов, – прикажите пропустить! Мы по приказу генерал-губернатора.

Занадворов что-то сказал вислоусому, тот поклонился и крикнул:

– Эй, вы там, пропустите!

Люди расступились, и Вагранов с Волконским проехали к избе.

Спешились.

Занадворов, не сделав навстречу ни малейшего движения, спросил:

– Кто вы такие, господа, и что вас сюда привело?

Вагранов назвал себя и Волконского. Занадворов воззрился на юношу:

– Вы – сын небезызвестного каторжанина?

– Я – сын честного человека, – гордо ответил Михаил.

– Похвально, похвально, молодой человек, – кивнул Занадворов. – И имеете родственное отношение к дражайшей Софье Григорьевне?

– Да. Это сестра моего отца.

– То бишь ваша тетушка, – уточнил золотопромышленник. – Что же вы мокнете под дождем, господа? Пожалуйте в избу. Ферапонт, – обратился он к вислоусому, – спроворь нам чайку.

Вислоусый исчез в избе.

Вагранову до боли в скулах от сжатых зубов не хотелось занадворовского гостеприимства, но он видел, что Миша уже посинел от холода и сырости, а себя считал ответственным за здоровье и безопасность юноши, поэтому пропустил его вперед и уже за ним поднялся на крыльцо. Блаженное тепло натопленного помещения пахнуло в лицо, и руки сами потянулись расстегнуть мокрую шинель и повесить на крючок сбоку двери.

Иван Васильевич уже понимал, что они здесь вряд ли что найдут, скорее всего им просто не позволят что-либо найти, а если что-то и найдется, то их отсюда не выпустят. Поэтому решил границы допустимого не переходить и под удар не подставляться.

Он окинул быстрым взглядом внутренность избы: одна большая комната; в центре – печь с плитой для приготовления пищи, она делит комнату на четыре части – две, за занавесками, жилые, обеденную и деловую. В обеденной части большой стол, торцом придвинутый к стене, уже накрыт для чаепития: парит горячий самовар, чайник испускает аромат заварки, стоят кружки без блюдец, в плетеной корзинке горкой лежат баранки, в миске – варенье и веером четыре ложки. У стола – Ферапонт, готовый услужить.

– Проходите, господа, – пригласил Занадворов. – Мы, правда, уже откушали, но с удовольствием с вами изопьем чайку. Не так ли, любезный Александр Михайлыч?

– Так, так, – кивнул Мангазеев. Он с нескрываемой усмешкой поглядывал на Вагранова, как бы говоря: откушивай, милок, что дают, другого не будет.

– А за чаем и побеседуем, что вас привело в наши палестины. Раздевайтесь, юноша, проходите, – обратился он к замешкавшемуся у дверей Мише.

– Да там лошади… – махнул рукой на дверь Михаил.

– Ах, да! Ферапонт, позаботься о лошадях. Поставь их к моим, да смотри там, чтобы все в порядке было, – сказал Занадворов, и Вагранову показалось, что в его словах скрыт тайный смысл.

Ферапонт понятливо кивнул и тут же исчез за дверью.

– Садитесь, садитесь, господа, – Занадворов, приглашая, повел рукой над столом и вдруг спохватился: – О-о, простите великодушно: я же не представился…

– Не надо, – сухо сказал Вагранов, не садясь (Миша также остался на ногах). – Мы знаем и вас, и господина Мангазеева. За приглашение благодарствуем, но мы здесь по делу серьезному и безотлагательному. Примерно три недели назад на Московском тракте пропал обоз, доставлявший из Екатеринбурга паровую машину для парохода. Следы ведут на ваш прииск.

– Помилуй Бог, – засмеялся Занадворов. – До Московского тракта полсотни верст, и какие могут быть следы три недели спустя? Был снег, снег растаял, а с ним и следы. Так что все это домыслы, любезный. Домыслы, и не больше того.

– Я не намерен вам что-либо доказывать, господин Занадворов, а осмотреть территорию прииска обязан.

– Да за ради бога, любезный! Мне скрывать нечего. Я действительно купил паровую машину для использования на прииске и решил посоветоваться со своим управляющим, господином Мангазеевым, как ее лучше использовать. Он человек в этом деле образованный, в горном институте обучался… – Занадворов как бы ненамеренно сделал паузу и, когда Вагранов внутренне напрягся – вот оно, попался, сейчас подсечем! – торжествующе сорвался с крючка: – Но мы ее еще не получили.

Миша всем своим существом воспринял беззвучное ругательство наставника, но сочувствовать ему не стал: было бы наивно полагать, что грабители вот так вот запросто раскроются. А то, что штабс-капитан, как говорится, «купился» на простенькую подставу, можно объяснить его страстным желанием взять бандитов за горло.

– А где вы ее купили? – спросил Вагранов. Голос звучал хрипло, наверное, от удержанного внутри себя бешенства.

– Купил у Машаровых, а вот у кого покупали они – не обессудьте, не ведаю. Ни к чему мне эти тонкости, – улыбаясь штабс-капитану в лицо, ответствовал золотопромышленник.

– И все-таки мы обследуем территорию, – упрямо сказал Вагранов.

– Разумеется, обследуете. Повторяю: мне скрывать нечего. Но сначала давайте выпьем чаю. Может, и дождь перестанет.

Вагранов оглянулся на Мишу. Того явно знобило, и крепкий чай с малиновым вареньем – а именно такое стояло на столе – был бы для него очень кстати. Иван Васильевич кивнул, садясь на лавку возле стола:

– Хорошо, выпьем…

Миша со вздохом облегчения опустился рядом с ним. «Бедный мальчик, – подумал Вагранов, – напрасно я тебя потащил за собой, еще неизвестно, чем все кончится».

Тут очень кстати вернулся Ферапонт и начал разливать чай.

– Кому покрепче?

– Разумеется, гостям, – улыбнулся Занадворов, но улыбка его показалась Вагранову насквозь фальшивой.

– Может быть, настоечки лечебной, на золотом корне, в чай добавить? – спросил Мангазеев и, не дожидаясь ответа, кивнул Ферапонту. Тот нырнул за занавеску и вернулся со штофом.

– Я не пью, – попытался остановить его Миша.

– А и никто ее не пьет. Несколько капель в чай – и любая лихоманка отступится.

Ферапонт легко преодолел слабое сопротивление юноши и действительно влил в чай пару чайных ложек настойки.

– Давай уже всем, – сказал Занадворов. – Как говорят ученые доктора – для про-фи-лак-ти-ки.

– То есть – предохранения, – широко и зубасто улыбаясь, пояснил Мангазеев.Ферапонт «капнул» во все кружки. Вагранов и Миша глотнули пахучего смолисто-вяжущего напитка и одновременно глянули друг на друга. Иван Васильевич успел заметить испуганное выражение глаз юного чиновника, а дальше все поплыло, стало нечетким, и он провалился в небытие.

«…Моя молодая супруга решилась переносить со мной все трудности и лишения пустынной жизни в диком негостеприимном крае, удаленном на десяток тысяч верст от образованного мира.

С геройским самоотвержением и без малейшего ропота она вынесла все трудности и лишения верховой езды по топким болотам и дикой гористой тайге Охотского тракта, сделав этот верховой переезд в 1100 верст за 23 дня».

Сделав эту краткую запись в своем «судовом журнале», Геннадий Иванович заглянул в спальню – как там Катенька, ангел его голубоглазый? – снова присел к столу и закурил сигариллу.

За небольшим окном стояла белая ночь, точно такая же, как в это время, в конце июня, в Санкт-Петербурге. Четвертые сутки они в Охотске, еще не вполне отошли от безумного вьючного перехода по так называемому Охотскому тракту от Якутска до этого крохотного поселения на берегу холодного моря. Интересно бы знать, какой идиот назвал трактом тропу через болота, тайгу, горные кручи с камнепадами и внезапными снежными шквальными зарядами, через разлившиеся ручьи и реки – и всюду, на всем ее протяжении, в сопровождении туч паутов, оводов, мошки, гнуса, комаров, жаждущих крови… крови… крови… Людей от них не спасали ни маски, ни сетки, а каково приходилось лошадям, у которых одна защита – собственный хвост! Сорок бедных животных тащили на себе имущество молодой четы Невельских от кроватей и кухонной утвари вплоть до книг и нот (выпускница Смольного неплохо музицировала на фортепьяно) – все то, что должно было создать какое-то подобие уюта в диком крае; остальные десять предназначались для людей: с Невельскими ехали вестовой Геннадия Ивановича матрос Андрей Смирнов и прислуга Катеньки – молодая толстушка Авдотья, а также – три казака и якут-проводник. У Екатерины Ивановны была верховая лошадь с женским седлом, а кроме того – соорудили некое подобие паланкина, подвешенного между двумя лошадьми, в котором можно было лежать. Если бы не «паланкин», трудно сказать, как бы она выдержала этот адски трудный переход.

Нет, она не жаловалась – наоборот, как могла, развлекала мужчин, радуясь мельчайшим поводам для хорошего настроения – красивым скалам, маленьким водопадам, редким цветам, воздушным пируэтам черных стрижей, гоняющихся за бабочками и комарами, – но он-то, влюбленный муж, видел, как ей худо. Особенно это стало заметно после того, как они миновали станцию Усть-Мая и вышли к реке Аллах-Юнь: Екатерина Ивановна почти перестала садиться в седло и все больше лежала в своем «паланкине». Качаться в нем тоже несладко, все равно что в море на шлюпке, идущей вдоль короткой волны, и у Катеньки были все признаки морской болезни: ее часто тошнило, и она отказывалась от еды. Но, как выяснилось после, повинны в этом были не качка и не усталость – причина крылась в одной из тех сумасшедших белых ночей на жаркой постели в каюте на дощанике, плывшем по разлившейся Лене, когда совершенно теряя голову от желания и оттого, что желание могло тут же исполниться, влюбленные по многу раз отдавали себя друг другу и не могли насытиться – все казалось мало и хотелось еще и еще.

Екатерина Ивановна была беременна.

Это стало понятно, когда караван прибыл в Охотск. Где-то за десяток верст от конечной цели путешествия силы оставили ее полностью, и мужчины – Невельской (его сменял вестовой) и казаки – понесли «паланкин» на руках: так все-таки меньше качало. Едва лишь встречающие – первые члены Амурской экспедиции приказчик РАК, Российско-Американской компании, Андрей Степанович Боуров и доктор Евгений Григорьевич Орлов – помогли Екатерине Ивановне войти в предназначенный для Невельских дом, как она потеряла сознание. Доктор выпроводил всех, кроме Авдотьи, и вскоре сообщил Геннадию Ивановичу печальное известие: ребенка не будет.

Известие о потерянном ребенке оглушило, и первым порывом Невельского было броситься к ногам любимой и просить прощения за столь жестокое испытание, которому он подверг ее, согласившись взять с собой, однако доктор запретил беспокоить уснувшую пациентку, но передал ее слова: «Пусть Геннадий Иванович уповает на Господа и занимается неотложными делами. Все будет хорошо».

Комок в горле мешал Невельскому облегченно вздохнуть; он с трудом сглотнул, взял себя в руки и принялся за дела, которые действительно были неотложны и многочисленны. Следовало проверить грузы, предназначенные для экспедиции – их готовила Компания, на которую правительство возложило обязанности по снабжению, отобрать добровольцев из матросов и казаков, причем таких, кто мог бы работать на строительстве домов в Петровском и других местах, где будут основываться русские посты. Ему помогали включенные в состав экспедиции уже в Охотске прапорщик-топограф Петр Попов и горный мастер Иван Блинников.

Помнится, когда он еще в Петербурге сказал Муравьеву, что экспедиции потребуется горный мастер, генерал-губернатор немало удивился: зачем? Нет, конечно, искать и находить полезные ископаемые надо будет обязательно, но – потом, а сейчас главная задача – закрепиться на устье всеми возможными способами. Разумеется, не упуская из виду отношения с маньчжурами и китайцами. На все остальное – нет денег.

Невельской выслушал его доводы и твердо сказал:

– Нельзя откладывать на потом все, что можно сделать сегодня. Потом то же самое будет стоить много дороже.

Муравьев, заметил Геннадий Иванович, был недоволен, но присутствовавшая при разговоре Екатерина Николаевна поддержала капитана:

– Дорогой, ты забыл русскую пословицу: «Скопец платит дважды».

– Ты хотела сказать «скупец», – усмехнулся Николай Николаевич.

Как ни был серьезно настроен Невельской, но и он не сдержал улыбки.

– А что, есть разница? – обеспокоилась Екатерина Николаевна.

– Есть, есть, – подтвердил муж. – Я тебе потом объясню. Хорошо, Геннадий Иванович, берите горного мастера. Лучше бы, конечно, хорошего геолога, но для начала и это сойдет.

И отправил указание губернатору Камчатки Завойко выделить для экспедиции специалиста из числа мастеров, служащих в области. Блинников прибыл из Петропавловска на транспорте «Байкал», единственном сейчас судне на рейде Охотска, на котором набранным людям можно будет перейти в Аян, чтобы оттуда на бриге «Охотск» добраться до залива Счастья.

При воспоминании о Завойко Невельской поморщился. Вот еще одна головная боль: территория, которую предстоит изучать, условно приписана к Камчатской области, следовательно, находится в ведении Василия Степановича, и он, Невельской, будет фактически в двойном подчинении – у генерал-губернатора и Завойко. Если не в тройном – считая РАК, от которой теперь зависит поставка экспедиции самого необходимого. Нет, после памятного разговора с Муравьевым лично он против самого Василия Степановича ничего не имеет, но лишняя ступенька подчиненности при имеющихся средствах связи станет дополнительным тормозом во многих насущных делах. Так что, усмехнулся Геннадий Иванович, все обстоятельства ведут к тому, чтобы опять самому принимать решения и, конечно же, отвечать по полному списку.

Он затушил остаток сигариллы и снова заглянул в спальню. Бедная девочка только-только начала отходить от шока, вызванного утратой беременности. Мечтала нарожать кучу детишек, а не успела даже порадоваться первому зачатию. Но ничего, будут еще дети. Будут! Вон, среди отобранных в Петровское мастеровых пятеро семейных – с женами, детьми, у одного, Степана Решетникова, еще и мать-старуха, у другого, Евдокима Вознюка, внучка маленькая, отец которой пропал в тайге. Однако живут же, честно трудятся, служат, рожают и не пугают их ни дикость края, ни страшные зимы, ни зверье за околицей. А теперь вот отправляются с ним в совершенно неведомый край, где от них в высшей степени потребуются стойкость, мужество, вера в начатое дело и в своего начальника. А вера будет только тогда, когда сам начальник и его семья станут для них примером во всем – от мелочи до самого высокого, от строжайшей дисциплины до любви к Отечеству.

И его чудо златокудрое, хрупкое, почти эфемерное существо, уже показало степень своей стойкости и любви. Едва лишь он заговорил о том, чтобы Катенька осталась в Охотске, чтобы отлежаться, прийти в себя, а потом вернуться в Иркутск, как услышал в ответ твердое: «Нет!» Оно было сказано слабым голосом, на осунувшемся, бледном до голубизны, личике горели бездонные глаза, исхудавшие руки теребили край грубого суконного покрывала, но в твердости этого «нет!» он не сомневался ни секунды. Все остальные слова о том, что она никуда от мужа не уедет, что ни о каком Охотске или Иркутске и речи быть не может – куда муж, туда и она, были только подтверждением уже коротко и ясно сказанного.

И Геннадий Иванович в который раз, а теперь с особенной остротой, ощутил, как же ему повезло с женой, и возблагодарил Господа Бога за такой бесценный подарок. Как она тогда сказала? «За родного человека я кого угодно порву в клочья»? Вот и он поступит так же, ибо роднее Катеньки у него никого нет и не будет.

До Аяна дошли хорошо. Как говорили старожилы, погода в июле даже на севере Охотского моря всегда стоит замечательная: тепло, солнечно, ветры умеренные, в основном норд-вест, то есть как раз попутные. Поэтому даже основательно нагруженный «Байкал» при полном парусном вооружении ходко шел вдоль берега на юг.

Пассажиры расположились на палубе, радуясь теплу и солнцу. Дети и многие взрослые прилипли к бортам, наблюдая за игрой дельфинов, сопровождавших корабль. Смех, визг, веселые крики, которым вторили многочисленные чайки, то и дело камнем падающие в воду, чтобы выхватить клювом из волны зазевавшуюся мелкую рыбешку.

Невельские гуляли по кораблю. Катенька уже совсем оправилась от болезни, посвежела и повеселела. Геннадий Иванович с удовольствием показывал ей все памятные по походу из Кронштадта в Петропавловск части и детали ставшего родным судна. У него были новый экипаж, другие капитан и офицеры, но Катеньке казалось, что оно помнит своего первого командира и радостно откликается на его воспоминания.

– Геннадий Иванович! – подошел к ним новый член экспедиции юный лейтенант Бошняк, прибывший как раз к отходу «Байкала». Невельской знал его по Балтике семнадцатилетним гардемарином и был несказанно рад новому товарищу и еще одному офицеру в своей команде. К тому же земляку, ибо Николай Константинович был родом тоже из Костромской губернии. Умный веселый и общительный красавец-лейтенант сразу стал общим любимцем, и кое-кто, в первую очередь женщины, стали называть его просто Колей. – Геннадий Иванович, капитан приглашает всех офицеров и вас с супругой в кают-компанию на «адмиральский час».

– Что это значит, Коля? – спросила Катенька.

– Это значит – «пора водку пить», – ответил за Бошняка Невельской. – Есть такая традиция у моряков – в одиннадцать часов принимать чарку водки и легонько закусывать. Кто не желает, может ограничиться чаем.

– Я водки не пью, – заявила Катенька с милой улыбкой, – а вот бокал легкого вина выпила бы с удовольствием.

– Это я мигом организую! – И Коля умчался. Невельские, улыбаясь, направились следом за ним.

В Аяне «Байкал» встречали начальник порта капитан-лейтенант Кашеваров, смуглый сорокалетний креол, сын русского и алеутки, и члены экспедиции прапорщик штурманского корпуса Воронин и приказчик Компании Березин. Еще на подходе к порту, перед поворотом вокруг мыса Савая, Невельской взглянул поверх косы на рейд – и сердце его сжалось: брига «Охотск» на рейде не оказалось. А ведь именно «Охотск», будучи значительно больше «Байкала», должен был взять на борт все грузы и людей экспедиции.

Встречающие с ходу добавили смятения в сердце Невельского: откуда-то в Аян пришли слухи, что в Петровском случилась беда: по наущению маньчжуров гиляки сожгли «Охотск» и все постройки, судьба поселенцев неизвестна. Кашеваров по настоянию Алексея Ивановича Воронина отправил на байдаре группу людей из состава экспедиции – для выяснения истины, но она пока не вернулась. Сам Воронин и Алексей Павлович Березин подготовили все нужное для отправки в Петровское, но что теперь делать – решать должен начальник экспедиции. «Байкал» уже загружен, что называется, «под завязку», а получится ли сделать два рейса – очень сомнительно: в августе начнутся штормы, и при большом количестве мелей и банок в юго-западной части Охотского моря передвижение там судов становится весьма и весьма опасным.

Невельской собрал в конторе фактории совещание руководящего состава экспедиции, на которое, естественно, пригласил и начальника порта, и командира «Байкала» Алексея Порфирьевича Семенова. Хотела присутствовать и Екатерина Ивановна, но муж настойчиво посоветовал ей прогуляться с Авдотьей по Аяну – посмотреть, как люди живут, опыта северной жизни поднабраться, и она не стала перечить.

В маленькой конторе собрались девять человек – офицеры, прикомандированные к экспедиции приказчики, доктор и горный мастер.

– Господа, – первым начал Невельской. – Мы оказались в экстраординарном положении. Ситуация всем известна, поэтому излагать ее не буду. Прошу высказываться, как на корабле, начиная с младших по чину офицеров, потом гражданские – кто пожелает. У нас два прапорщика, кто первый?

Встал молодой топограф Петр Попов.

– Я предлагаю сделать два рейса на «Байкале». И первым рейсом отправляться немедленно. Тогда второй может прийтись на начало августа и авось пройдет прежде шторма.

Прапорщик Воронин, а затем и лейтенант Бошняк поддержали его.

Оба приказчика, и Березин, и Боуров, выразили сомнение, заявив, что опыт показывает – штормы могут начаться раньше, с хребта Джугджура могут задуть шквалистые ветры и посадить «Байкал» на мель.

Командир «Байкала» соглашался рискнуть при условии, что руководство на время плавания возьмет на себя Невельской.

Остальные промолчали, выжидательно глядя на начальника экспедиции.

– Ну, что ж, – поднялся Невельской, – решение буду принимать я. Что мы знаем о ситуации в Петровском? Последнее письмо оттуда, от Дмитрия Ивановича Орлова, я получил восемь месяцев назад. Он писал о полном спокойствии, о дружественных отношениях с гиляками, о том, как они помогают с продовольствием, не выказывал никакой тревоги по поводу маньчжуров или китайцев. Не думаю, что за прошедшее время что-либо могло кардинально измениться. А вот «Байкалу» попасть в шторм и сесть на мель смерти подобно. Поэтому считаю возможным подождать первого же зашедшего в Аян судна и идти в Петровское сразу двумя бортами. Александр Филиппович, – обратился он к Кашеварову, – вы ожидаете какой-то корабль из Ново-Архангельска?

– Да, – откликнулся начальник порта, – днями должен прийти барк «Шелехов» из Америки под командованием лейтенанта Мацкевича.

– Владимира Ильича? – обрадовался Невельской. – Знаю его, служили вместе на Балтике. Отличный моряк! – И твердо закончил: – Вот его и подождем! На барке разместим основные грузы, а на «Байкале» отправится большая часть людей.

С тем и разошлись. Невельской держался уверенно, распоряжения отдавал четкие, спрашивал за исполнение строго, а на душе скребли кошки. Впервые от него зависело столько людей, да еще и с малыми детьми, со своими семейными и прочими житейскими проблемами, впервые он был в ответе за огромное количество грузов, в первую очередь продовольствия, без которых все эти люди просто не смогли бы существовать. Даже в заливе Счастья, горько усмехался он над ироническими ужимками судьбы.

Начальник никому не должен был показывать свои сомнения и тревоги, но Катеньку обмануть невозможно: она своим любящим сердцем мгновенно улавливала малейшие колебания в душевном состоянии мужа и, как могла, выравнивала их. Геннадий Иванович не находил слов, чтобы выразить любимой свою благодарность, однако тем не менее решился еще раз просить ее вернуться в Иркутск. Но, наверное, выбрал самое неподходящее время – ночью, в каюте, где они продолжали оставаться, чтобы не стеснять никого на берегу.

– Дорогая, солнышко мое, сейчас самое подходящее время, – говорил он, обнимая прильнувшее к нему нежное тело жены. – В Якутск уходит почта, а дорога от Аяна, как говорят, много лучше, чем от Охотска: всего двести пятьдесят верст верхом, а дальше – на лодках до самого Якутска…

Он говорил и, холодея, чувствовал, как отстраняется от него Катенька. Нет, она по-прежнему оставалась в его объятиях и в то же время удивительным образом удалялась от него. Больше того – между ними появилась трещина, которая, к ужасу его, начала расширяться.

– Катенька, милая, ну что же ты молчишь?! – наконец в отчаянии воскликнул он, пытаясь в темноте разглядеть глаза своего ангела.

– А что вы хотите от меня услышать? – Голос был сух и холоден. – Что я согласна, чтобы мой муж рисковал своей жизнью и жизнью других людей, борясь за честь Отечества и за свою личную честь, в то время как я, перед Богом и людьми названная ваша жена, буду спокойно находиться в уютном гнездышке? Что я согласна пойти на такую низость?!

– Ну что такое ты говоришь, душа моя?! Ты все не так понимаешь! – Геннадий Иванович хотел жестами добавить убедительности своим словам, разжал объятия и тут же пожалел об этом, но было поздно: Катенька резко отодвинулась от него.

– А как иначе понимать? В ваших словах другого смысла нет, да и быть не может. Я перед Богом клялась всюду и до конца следовать за своим мужем и с детства знаю, что отказываться от своей клятвы низко и подло. И, если бы даже я не любила вас, не отступила бы от своей клятвы, но я вас люблю, больше жизни люблю, я привыкла гордиться вашим мужеством, восхищаться вашей решимостью… Ваши слова: «Эта земля должна быть русской, она была и будет русской» – поистине великие; мне радостно, что я с вами и причастна к вашему делу. И поэтому мне ужасно больно слышать от вас требование отправиться восвояси, я не заслужила такого наказания…

Говорить Катенька начала медленно и четко, твердо произнося каждое слово, но чем дальше, тем больше распалялась, чтобы не привлекать чужого внимания, перешла на шепот и, тем не менее, закончила почти на крике, на слезах.

Невельской пребывал в полной растерянности.

– Катенька, солнышко мое ясное, прости меня, старого дурака… я не достоин твоей любви, но я не хочу, чтобы ты уезжала…

От неожиданности Катенька даже перестала плакать:

– Ничего не понимаю! Я не хочу уезжать, вы не хотите, чтобы я уезжала, – так в чем, собственно, дело? О чем мы спорим?!

– Да все очень просто! Я люблю тебя, я хочу, чтобы ты всегда была рядом, потому что знаю: ты – мой ангел-хранитель, твоя любовь делает меня много сильнее! Но я отчаянно боюсь, что с тобой что-нибудь случится… что-нибудь такое… непоправимое… Я тогда просто умру!

Последние слова были произнесены совершенно убитым голосом. Сомневаться в их искренности Катеньке и в голову бы не пришло – ее благороднейший и мужественнейший герой везде и всегда говорил и действовал только от чистого сердца, – поэтому она протянула к нему руку, которая показалась Геннадию Ивановичу зыбким и в то же время самым надежным мостом через ту, казалось, очень глубокую трещину, что внезапно пробежала между ними. Он поймал тонкие пальчики, прильнул к ним губами, и трещина мгновенно затянулась, словно ее и не было.

Барк «Шелехов» появился в бухте Аяна на рассвете следующего дня. Его командир, лейтенант Мацкевич еще до завтрака явился на борт «Байкала».

– Владимир Ильич, дорогой мой товарищ, – представил Невельской гостя Екатерине Ивановне. – Служили вместе под командой ныне адмирала Самуила Ивановича Мофета. – И – Мацкевичу: – Моя супруга Екатерина Ивановна. В апреле сочетались законным браком.

– От души поздравляю! – Владимир Ильич поцеловал руку Катеньке и неожиданно добавил: – А у меня для вас сюрприз.

– Для меня?! – удивилась юная жена капитана первого ранга.

– Скорее, для обоих. – Он достал из-за обшлага мундира конверт и вручил Невельскому. – От его высочества генерал-адмирала.

Невельской распечатал письмо, и брови его поползли вверх, а висячие усы встопорщились от широкой улыбки.

– Что такое, Геннадий Иванович? – всполошилась, любопытствуя, Катенька. – Что вас так развеселило?

– Великий князь вспоминает годы, когда я его обучал морскому делу, – откликнулся муж, – поздравляет нас с тобой с бракосочетанием и просит принять небольшой свадебный подарок, который, как он надеется, поспособствет уюту нашей жизни в столь далеких от цивилизации местах. – Он передал письмо Катеньке и обратился к Мацкевичу. – И что же это за подарок, мой дорогой Харидат [62] ?

– Для того чтобы его увидеть, надо подняться на борт «Шелехова», – улыбаясь, сказал Мацкевич. – Или дождаться, когда его сгрузим на берег.

– А вот этого делать не надо. Я имею в виду выгрузку на берег. Коли вы именно сюда лоставили из Америки подарок великого князя, значит, уже знаете, что я назначен начальником особой, можно сказать секретной, Амурской экспедиции. Она работает под крылом Российско-Американской компании, и по необходимости я могу привлекать для ее нужд силы и средства Компании. Естественно, по крайней необходимости. И вот сейчас, мой друг, необходимо, чтобы ваш барк взял грузы и людей экспедиции, подготовленные в Аяне, и борт о борт с «Байкалом» доставил их в залив Счастья, то бишь в зимовье Петровское. Слышали о таком? – Невельской выжидательно уставился на лейтенанта. Тот кивнул в подтверждение. – Что скажете?

– Я не знаю мнения начальника порта, но лично я почту за честь поучаствовать хотя бы таким образом в возвращении нашего Амура, – с чувством сказал лейтенант.

– Кашеваров возражать не будет, – заявил Невельской. – Поэтому план действий таков: сейчас завтракаем, потом идем на борт «Шелехова» и начинаем погрузку, после ее окончания, ни часу не медля, выходим в Петровское.

– Мне еще самому надо разгрузиться, – виновато сказал Мацкевич.

– А мы с двух бортов: с одного будем вести разгрузку, с другого – погрузку? Тали есть и там, и там…– Геннадий Иванович, – почти умоляюще произнесла Екатерина Ивановна, – давайте скорее завтракать. Мне не терпится посмотреть, что за подарок прислал его высочество.

Сюрприз от великого князя занимал в трюме барка большое место: десяток ящиков разного размера выстроились в ряд.

– Думаю, все не надо распаковывать. Только первый и последний, – предложил лейтенант, но, увидев горящие любопытством глаза Катеньки, махнул рукой и что-то сказал по-алеутски спустившимся вместе с ними в трюм матросам, и они принялись топорами отбивать лицевые крышки ящиков.

Экипаж «Шелехова» состоял из алеутов и индейцев, поскольку барк был куплен в Сан-Франциско, а не пришел из Кронштадта. Естественно, матросы такие никуда не годились, по-русски знали всего несколько слов, а в алеутском и индейском языках не существовало морской терминологии, однако других не было, и офицерам барка приходилось управляться с теми, кто имелся. По пути из Америки судно попало в шторм, поэтому и в Аян пришло на неделю позже ожидаемого и, как при первом же взгляде определил Геннадий Иванович, основательно потрепанным.

Невельские остолбенели от вида того, что было уже в первом ящике, а матросы открывали следующие – один за другим. Сюрприз генерал-адмирала потрясал воображение. Мебельный гарнитур благородного красного дерева – трехстворчатый зеркальный шкаф для одежды, посудная горка, два комода, кровать, диван, кушетка, большой и малый столы, мягкие стулья и, наконец, самое настоящее фортепьяно. Через грузовой люк в трюм упали солнечные лучи и заиграли зайчиками на великолепной полировке. Поистине царский подарок!

Матросы стояли возле зеркала, рассматривали в нем себя и что-то оживленно обсуждали на своем языке. Вряд ли они понимали, для чего предназначено содержимое ящиков, но не могли не видеть восхищение в глазах очень молодой и очень красивой белой женщины, когда она прошлась вдоль блестящих предметов в ящиках, трогая их и то и дело оглядываясь на белых мужчин. Приехавший с ней невысокий, с висячими, как у моржа, усами в немом изумлении крутил головой, а командир барка не скрывал улыбки, наблюдая, с какой нежностью женщина оглаживает сияющие, как первый лед, поверхности.

Когда Катенька вернулась к мужу и Мацкевичу, в глазах ее стояли слезы.

– Это настоящее чудо! – прошептала она. – Как передать благодарность его высочеству?

– Я ему напишу большое письмо, как только доберемся до Петровского, – сказал Невельской. – И вам спасибо, Владимир Ильич, за то, что доставили нам эту радость.– Не стоит благодарности, Геннадий Иванович. Доставить толику радости хорошим людям – что может быть лучше?

Ранним утром 16 июля «Шелехов» и «Байкал» один за другим вышли из бухты Аяна. Погода стояла солнечная, умеренный ветер фён, дувший с гор от вест-норд-веста, наполнял паруса и поднимал на море небольшие волны, высотой метра полтора-два, иногда украшая их пенистыми «барашками».

Невельской с женой и офицерами экспедиции, а также доктор Орлов и штейгер Блинников шли на «Шелехове»; на барке же находились большинство рядовых членов экспедиции и почти все семейные. Груз на «Байкале» сопровождали Воронин и Березин, с ними были несколько нижних чинов. «Байкал» страховал «Шелехова» и при необходимости должен был прийти к нему на помощь.

Заботила Невельского и неизвестность судьбы «Охотска» и Петровского. Группа, ушедшая на байдаре, так и не вернулась, хотя Геннадий Иванович допускал, что корабли могли с ней разминуться, поскольку шли гораздо мористее, а байдара должна была жаться к берегу. Уже недалеко от залива Счастья он приказал «Байкалу» как более быстроходному пройти вперед и, если в Петровском не все ладно, вернуться, чтобы предупредить остальных.

Однако уйти далеко «Байкал» не успел: неожиданно с моря нахлынул густой туман, и оба судна вынуждены были встать на якоря. Невельской приказал усилить ночную вахту и наблюдать не только за погодой, но и, по возможности, за недалеким берегом, за входом в залив, пусть даже и скрытым туманом – вдруг что-то проявится.

Утром туман рассеялся, и тут обнаружилось, что «Байкал» плотно сел на мель. Отлив оказался столь велик, что тяжело нагруженному транспорту не хватило глубины под килем. Попытки верповаться ни к чему не привели. Надо было снимать часть груза, чтобы уменьшить осадку. Мацкевич и Невельской совместно решили подойти к «Байкалу» как можно ближе, чтобы облегчить и ускорить перегрузку. Но произошло совершенно неожиданное. Из трюма примчался посеревший от страха матрос-индеец с воплем:

– Вода! Вода! – и потащил вниз старшего офицера Лозового.

Тот вернулся почти тотчас, взволнованный не меньше матроса, и сразу направился на мостик, к Мацкевичу и Невельскому.

– Господа, у нас беда! – Он говорил негромко, но голос его дрожал. – В носу разошлось несколько досок обшивки, в щели хлещет вода. Мы скоро начнем погружаться.

Мацкевич растерянно взглянул на капитана первого ранга. Невельской мгновенно сориентировался:

– Поднимите сигнал «Ухо»! Выводите барк на мель! Все помпы в действие – откачивать воду! Остальных людей – на спасение груза! Владимир Ильич, вы – капитан корабля, командуйте своими матросами, мои офицеры поднимут пассажиров.

На грот-мачте заполоскался треугольный вымпел с вертикальными красными и белыми полосами – сигнал «Требуется помощь», называемый моряками «Ухо», поскольку соответствует русской букве «У». Послышались пушечные выстрелы – «Байкал» палил холостыми зарядами, видимо, пытаясь подать сигнал бедствия на берег. Петровское было совсем рядом, за мысом, обозначающим вход в залив, но этот мыс перехватывал не столь уж громкие звуки пальбы – на борту «Байкала» были только устаревшие трехфунтовые фальконеты, – к тому же ветер дул параллельно берегу и тоже мешал.

«Шелехов» двинулся на сближение с «Байкалом», медленно оседая на нос. На барке начался аврал, граничащий с паникой. Матросы, не занятые на парусах, часто сменяясь, работали на помпах под командованием судовых офицеров. Бошняк, Попов, Блинников и Боуров, и даже доктор Орлов бросили всех мужчин экспедиции и часть женщин на подъем грузов, в первую очередь продовольственных запасов, из трюма на палубу. Царили толкотня, суматоха, мешанина из людей, тюков, мешков, ящиков; люков было всего два, с талями мало кто умел управляться, на трапах носильщики мешали друг другу; в воздухе висели крики, брань, плач детей, вопли женщин. Растерянности добавляли и низкие серые тучи, из которых непрестанно сыпался мелкий противный дождь.

Екатерина Ивановна выскочила было на палубу, одевшись потеплее и собрав в узелок самое ценное, но старший офицер Лозовой отправил ее обратно в каюту:

– Сударыня, простите великодушно, но вас там затопчут. Ждите, за вами придут.

Она послушалась и сидела в кресле с ногами, как маленькая девочка, с узелком на коленях, и наблюдала, как сквозь стыки досок просачивается вода – каюта была на нижней палубе, ненамного выше дна трюма, – как, намокая, темнеет ковер на полу…

Со стуком распахнулась дверь, и в каюту вошел Невельской. Придавленный его сапогами ковер сразу же скрылся под водой – Катенька успела удивиться, что он, оказывается, уже не лежал, а плавал, – Геннадий Иванович упал во второе кресло и прикрыл глаза.

– Сейчас мы поднимемся наверх, – сказал он, не открывая глаз. – От «Байкала» идут шлюпки, будем перевозить людей и грузы. Какие сможем. Барк весь не утонет, сядет на дно, но груз оставлять здесь нельзя: судно уже начинает разваливаться. Черт знает, кто и как его строил! Руки за это оторвать – и то мало! Конечно, если бы не шторм, он еще проходил бы какое-то время, но вот где затонул бы – вопрос! Может быть, и хорошо, что здесь, а не на глубине…

Катенька молчала, глядя на мужа широко распахнутыми глазами, и он, словно почувствовав ее взгляд, потер ладонями лицо и взглянул ответно:

– Ты не бойся, солнышко мое: все будет хорошо.

– Я и не боюсь, – откликнулась она. – Пока мы вместе, мне ничего не страшно.

– Вот и прекрасно! Пойдем.

На Катеньке были маленькие, по щиколотку, сапожки на шнуровке, которая, конечно же, воду удержать не могла. Она встала, почувствовала, как холодные струйки обволакивают лодыжки и ступни, и невольно поморщилась. Геннадий Иванович мгновенно уловил гримаску:

– Что, промокла? – и, подхватив жену за спину и под колени, понес ее к трапу.

Она впервые оказалась на руках мужа и с удивлением поняла, что, несмотря на его небольшой рост, они сильны и хватки. Ей это чрезвычайно понравилось; забыв на мгновение про серьезность ситуации, она радостно улыбнулась и крепко поцеловала мужа под висячие усы. Он поскользнулся от неожиданности, но удержался и только пробормотал:

– Спасибо, родная!

Наверху Геннадий Иванович опустил ее на палубу и тут же куда-то умчался. Она не обиделась: он начальник, и дел у него – выше головы, не до сантиментов. «Шелехов» уже сел на дно, вода была рядом, сразу за планширем фальшборта, казалось, руку протяни и можно зачерпнуть серо-голубую волнистую влагу, с легким плеском бьющую снизу под руслени [63] .

Шлюпки барка были уже спущены на воду, в них садились женщины и дети. Кто-то плакал – с рыданиями, заламывая руки, кто-то угрюмо молчал. Мужчины грузили в шлюпки «Шелехова» мешки и бочонки. Ругались между собой, не стесняясь в выражениях, и их никто не одергивал.

Бошняк и Орлов подхватили Екатерину Ивановну под руки и повлекли вперед с явным намерением усадить в шлюпку.

– Стойте, господа! – возмутилась она. – Коля, Евгений Григорьевич, что вы делаете?!

– Как – что? – удивился Орлов. – Мы хотим вас отправить на «Байкал».

– Никуда не надо меня отправлять! – решительно заявила юная женщина. – Я знаю, что в случаях несчастья офицеры и командир покидают судно последними. Я – жена командира и уйду только вместе с ним! Помогайте лучше другим женщинам и детям.

Она говорила звонким голосом, его услышали все и, похоже, поразились ее мужественной уверенности. Мужчины перестали ругаться, женщины – рыдать, дети – капризничать. Все как-то сразу успокоились, стали действовать более четко и слаженно, и дело пошло гораздо быстрее.

К вечеру всё, что было возможно, доставили на борт «Байкала». Из продовольствия не удалось спасти лишь половину сахара и соли. На последней шлюпке барк покинули Невельские, Мацкевич, Бошняк и офицеры «Шелехова». Владимир Ильич со слезами на глазах смотрел, как его корабль, потеряв человеческую поддержку, оседает, переставая сопротивляться возрастающему волнению моря.

Ночь прошла в тревоге. Ветер усиливался, волны становились круче. Перегруженный «Байкал» постанывал под их ударами, но держался. Под утро начался прилив – в этом районе Охотского моря он достигал пяти-шести метров, – и вскоре транспорт ощутимо качнуло с носа на корму: это означало, что он снялся с мели. Крики «ура!» отметили это замечательное событие, а заодно и восход солнца, которого так недоставало накануне. Однако радость была омрачена картиной разваливающегося барка: он уже уронил мачты, все, что могло плавать, качалось на волнах, в том числе и мебельный гарнитур Невельских. Катенька горькими слезами провожала постепенное погружение в глубину драгоценных шкафов и комодов: она достойно перенесла катастрофу корабля, но катастрофу уюта ее душа перенести не смогла.

Тем временем на «Байкале» подняли бом-кливер и мидель-кливер [64] , и он начал медленное движение к входу в залив. Невельской в подзорную трубу обозревал мыс и кошку, отделяющую залив от моря, но зимовья видно не было. Однако он заметил нечто другое.

– «Охотск»! В заливе стоит «Охотск»! Значит, его не сожгли!

Мацкевич тоже схватился за трубу и подтвердил:

– Точно, там корабль. Хотя, может быть, не «Охотск», а кто-то другой?

– Может быть, – неохотно согласился Геннадий Иванович. – Но будем надеяться на лучшее.

И, словно в подтверждение его надежды, из-за мыса вывернулись две шлюпки, летящие, как на крыльях, на мерных взмахах весел. В первой на носу стоял Дмитрий Иванович Орлов, во второй – незнакомый Невельскому лейтенант, как выяснилось чуть позже, когда они поднялись на борт «Байкала», – командир «Охотска» Петр Федорович Гаврилов.

Оказалось, в Петровском все в порядке, никто ничего не сжигал, байдара с поисковой группой добралась до зимовья лишь накануне вечером, и с утра Орлов планировал выйти навстречу, а тут как раз все и совпало.

– Что ж вы, лейтенант, нас подвели? – укорил Невельской Гаврилова. – Мы вас так ждали в Аяне!

– Виноват, господин капитан первого ранга, – смутился загорелый тридцатилетний моряк. – Осенью льды затерли выход из залива, пришлось зимовать. Льдами же побило обшивку, до сих пор на ремонте.

– Зато команда «Охотска» помогла нам в строительстве, – сказал Дмитрий Иванович. – Теперь у нас три дома для размещения товаров и команды, а мы с вами, Геннадий Иванович, будем делить флигелек – по комнате на семью. – Он оглядел толпящихся на палубе и со вздохом добавил: – Однако теперь надо будет строить еще.

…«Байкал» вошел в залив и малым ходом направился к берегу. Екатерина Ивановна стояла на полубаке и смотрела на открывшуюся ее глазам панораму – полукругом серо-коричневая полоса галечника, омываемая накатными волнами, дальше – темно-хвойный и местами лиственный лес, за ним синели сопки, переходящие в головершинные горы, многие из которых покрывали снежные шапки. На фоне леса виднелись постройки; на берегу стояли люди – человек двадцать – двадцать пять.Здесь ей предстояло прожить четыре долгих года. Все познать и все преодолеть. Рядом и вместе с любимым мужем.

Владимир Николаевич Зарин даже предположить не мог, какой гнев у генерал-губернатора вызовет его сообщение о том, что Невельской уехал в залив Счастья с молодой женой. Лицо Муравьева мгновенно покрылось красными пятнами, руки вцепились в подлокотники кресла, рыжеватые усы и бакенбарды встопорщились.

– Я же просил, настоятельно просил и вас, и Геннадия Ивановича не пускать ее.

– Ну, Николай Николаевич, не могли же мы держать ее силой. Она и мысли не допускала остаться тут соломенной вдовой.

– Какой еще, к черту, соломенной вдовой?! – заорал Муравьев. – Она там и месяца не проживет – начнет чахнуть! Вы что, согласились на погибель ее отправить?! Она будет болеть, Невельской возле нее сидеть – он же не сможет ее оставить в беспомощном состоянии! – а дело, важнейшее государственное дело будет стоять?!! Англия, того и гляди, войну начнет, а у нас ни Камчатка, ни Амур ничем не защищены! Вы это понимаете, дорогой мой друг и товарищ?! Вы, двое, поддались взбалмошной девчонке, более того, не выполнили мой приказ…

– У вас была просьба, – вставил Владимир Николаевич, с трудом сохраняя спокойствие.

– Настоятельная просьба! А настоятельная просьба генерал-губернатора означает приказ в деликатной форме – это вы должны понимать, милейший Владимир Николаевич!

У Муравьева как-то по-особому дернулась напряженная правая рука, и лицо исказилось от боли. Зарин вскочил и бросился к нему:

– Ваше превосходительство! Николай Николаевич, дорогой, что с вами?!

– Все-все-все! – Муравьев превозмог себя и расслабленно опустился на сиденье. Краска сошла с лица, он прикрыл глаза, левой рукой отстраняя склонившегося Зарина. – Успокойтесь, Владимир Николаевич. Вам вообще незачем волноваться: вы уже вне моей компетенции, вас переводят в Курскую губернию. Вы ведь хотели именно туда? – он открыл глаза и остро глянул через стол на вернувшегося в свое кресло Зарина. – Можете сдавать дела генерал-майору Карлу Карловичу Венцелю. Он прибывает со дня на день.

– Благодарю вас, ваше превосходительство, – склонил голову Зарин. – Мне жаль, что так получилось.

– Мне тоже очень не хотелось с вами расставаться. – В дотоле жестком голосе генерала прорезались теплые нотки. – Но вы человек умный и понимаете, что ваши конфликты с Запольским зашли слишком далеко. Это же надо дойти до того, что исправляющий дела председателя совета и казачий генерал общаются через посредника, коим выступает чиновник Струве! В другое, спокойное, время я, не раздумывая, предпочел бы вас, несмотря на ваш критический к моим действиям настрой… Не спорьте, не спорьте, – он поднял руку, останавливая возражения Владимира Николаевича, – вы частенько критиковали мои решения и, должен признать, нередко справедливо. Я, в общем, не в обиде. Но сегодня нужен особо не рассуждающий, быстрый исполнитель, и Запольский представляется мне именно таковым.

Муравьев замолчал и начал массировать раненую руку, искоса поглядывая на Зарина. Он явно ожидал реакции на свои слова, и Зарин остался верен себе:

– Боюсь, вы в нем скоро разочаруетесь, ваше превосходительство. Но вы правы: это уже не мое дело. За Курскую губернию благодарю. – Он встал, щелкнул каблуками, – Честь имею! – и направился к выходу.

Муравьев проводил его взглядом и не окликнул, хотя в том, как теперь уже бывший иркутский губернатор уходил из кабинета, так и читались ожидание оклика и надежда на более теплое расставание. «Ничего, пусть помучается, – подумал генерал, – а теплые проводы устроим, когда сдаст дела и соберется отъехать».

Когда за Владимиром Николаевичем закрылась дверь, Муравьев позвонил. В кабинет вошел и вытянулся новый старший адъютант, тридцатилетний капитан Сеславин.

– Кто в приемной, Александр Николаевич?

Сеславин сверился со списком (Муравьев было недовольно сощурился, но тут же понял: адъютант же никого не знает):

– Штабс-капитан Вагранов и чиновник Волконский.

– Пришли вместе?

– Так точно, – кивнул Сеславин.

– Вместе и зови.

Доклад Вагранова о безуспешных поисках пропавшей паровой машины и сопровождавших поиски странных событиях генерал-губернатор выслушал с непроницаемым лицом. Ходил по кабинету, поглядывая на вытянувшегося Михаила Волконского, и молчал.

А странности были. Очень непонятные и неприятные.

Иван Васильевич проснулся рано утром и не сразу понял, где находится. Осмотрелся, медленно поворачивая голову на подушке. Комната с белеными стенами и потолком. Две железных кровати – на второй спал Миша Волконский. Некрашеные стол у единственного окна и две табуретки. Комната похожа на ту, в мугунском трактире, где они ночевали перед поездкой на прииск. На столе – бутылка, два стакана, тарелки: наверное, ужинали…

Как – ужинали?!! Они же сели пить чай на занадворовском прииске, и там что-то случилось!

Вагранов вскочил и выглянул в окно. Улица была залита утренним солнцем; в кронах деревьев, похожих на прозрачные зеленые облака, на разные голоса заливались птицы; где-то неподалеку бухал и гудел бубен. Так и есть – они в мугунском трактире. Однако… знакомая площадка перед трактиром, прошлым утром раскисшая от мелкого, нудного дождя, сейчас была не только сухой, но и местами покрытой молодой ярко-зеленой травкой.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Иван Васильевич. – Как мы сюда попали и сколько проспали?

Надо сесть и все спокойно обдумать.

Он так и поступил: оделся, сел на кровать и начал вспоминать, тщательно обкатывая в уме каждый свой шаг. И сразу же столкнулся с тем, что какие-то моменты память восстановить не может.

По всему выходило: его и Мишу чем-то опоили, привезли в Мугун и уложили в постель. Спрашивается: для чего?! Ведь, проспавшись, они могут снова поехать на прииск и довести начатое до конца. И если даже теперь никаких следов машины не найдут – ее, разумеется, уже увезли и спрятали, – все равно останется обвинение занадворовской компании во главе с самим Фавстом Петровичем в умышленном препятствовании официальному дознанию. Хотя… те могут заявить, что никто ни в чем не препятствовал, мол, приезжим стало плохо от целебной настойки, поэтому их перевезли в более удобное место.

Но почему просто не убили?

Опасно. Начнется поиск пропавших. У старосты Кындызыка, а потом у здешнего трактирщика узнают, куда направились посланцы генерал-губернатора, и выйдут на прииск. А там уж обязательно найдется кто-нибудь, чьи трусость, недовольство или желание отомстить помогут добраться до истины, которая для виновных пахнет каторгой.

Лишь одно царапало беспокойством сердце Ивана Васильевича: почему сухо на площадке перед трактиром? После такого дождя, какой лил вчера, земля долго приходит в себя.

Заскрипела кровать. Вагранов поднял голову. Миша Волконский уже сидел и таращился на него заспанными глазами.

– Доброе утро, Иван Васильевич.

– Не такое уж оно доброе, Михал Сергеич, – хмуро откликнулся штабс-капитан.

– А что такое? Что-то случилось?

– Вы помните, что было вчера?

– Вчера? – Миша наморщил свой ясный чистый лоб. – Ну, мы приехали, поужинали здесь и легли спать. Решили, что на прииск поедем завтра. То есть сегодня. Давайте завтракать, да и поедем.

Вагранов тяжело вздохнул: похоже, дождливый день и все с ним связанные события исчезли из юношеской памяти. А были ли эти события?! Не приснились ли?

– Вы одевайтесь, я сейчас. – Иван Васильевич вскочил и уже из-за двери крикнул: – Спускайтесь в трактир.

Он поспешил к трактирщику, который за своей стойкой перетирал рюмки и стаканы.

– Послушай, любезный?

– Да, ваше благородие?

– Ты не заметил, кто нас привез с прииска Занадворова?

Трактирщик уставился на штабс-капитана:

– Вы с молодым человеком вечор приехамши сами и, поужинамши, спрашивали, как проехать до прииска – только не занадворовского, а машаровского. Занадворовских приисков тута не водится.

Теперь на трактирщика уставился штабс-капитан.

– Как так приехали вчера и как это нет занадворовского прииска?! Вчера лил дождь, и мы с господином чиновником ездили на прииск. И видели там Занадворова!

– Кого и на каком прииске вы видели – того не ведаю. Только дождя вчерась не было, а прииск тута один – машаровский – верст семь али восемь отсель, на берегу Манута. Речушка така, с гор текет.

– Ладно, разберемся, – сквозь зубы сказал Вагранов. – Подавай завтрак. Да, кстати, скажи, какой сегодня день недели?

Трактирщик поднял глаза к потолку, посчитал в уме:

– Кажись, четверток. Да, точно, четверток. Два дни назад церква была закрыта, батюшка в понедельник отдыхат, нычить, нонче – четверток.

– Разберемся, – повторил Вагранов.

Разобраться не получилось. Они направились по той же дороге – Вагранов запомнил ее по двум кривым березам на обочине за околицей села; проезжая, еще оглянулся, мельком заметив, как за ними, на вытоптанной площадке, крутился и бил в бубен шаман, – но приехали совсем в другое место. Да, на берег горной речушки, – только скалы на другой стороне были не такие, вместо арки на въезде стоял столб с прибитым деревянным щитом, а на щите красовалась витиеватая надпись «Золотопромышленная компания бр. Машаровых. Прииск Манут 2-й»; изба конторы ничем не походила на занадворовскую, кроме того, что срублена тоже из лиственничных бревен, а управляющим оказался молодой человек весьма приятной наружности. Который, разумеется, о занадворовском прииске ничего не знал.

– А где «Манут первый»? – хмуро спросил Вагранов.

– Верстах в десяти выше по течению. К нему дорога из Петровского, а от нас дороги нет, – пояснил управляющий и пригласил: – Заходите, господа, выпейте чаю с дороги.

Зашли, выпили чаю, поговорили о паровых машинах на приисках – у Машаровых работали две, но в Енисейской губернии, – а когда вернулись в Мугун, уже смеркалось и пришлось остаться в трактире еще на ночь. Поужинали в номере и легли спать под буханье и гудение бубна – шаман снова камлал возле кривых берез.

А утром шел изморосный дождь, площадь перед трактиром была раскисшей и голой – без единой травинки.

Вагранов кинулся к трактирщику:

– Какой сегодня день?

Трактирщик поднял глаза к потолку, посчитал в уме:

– Однако, четверток, ваше благородие. Два дни назад церква была закрыта…

– Куда трава подевалась?! – закричал штабс-капитан.

– Как трава?

– Вот здесь трава, на площади перед трактиром!– Да что вы, ваше благородие, травы ишшо нету. Вот опосля дожжика полезет, ежели мороз не вдарит. У нас с этим – запросто…

– Провели нас, ваше превосходительство, – закончил доклад Вагранов, – а вот как им это удалось, убейте – не пойму. И куда прииск исчез, и дорога к нему, и целый день пропал… Не приснилось же все это мне!

– А что, могло и присниться, – задумчиво сказал генерал. – Мне, друг мой, такие сны иногда снятся! То с волками, то с беркутом. То ли вещие, то ли притчи… А кто там, говоришь, был?

– Занадворов, Мангазеев и какой-то Ферапонт. Наверно, смотритель прииска.

– Мангазеев? – Муравьев покрутил головой. – Хитрожопый делец! Он с казенными остатками такие выкрутасы выделывал! Немудрено, что и тут мог подсуетиться.

Он остановился перед Михаилом – юноша был почти на голову выше генерала и стоял навытяжку, крепко сжав губы и выпятив подбородок, – ткнул его пальцем в грудь:

– Так-таки ничего не вспомнил?

Миша посмотрел вниз, встретился глазами с генералом и густо покраснел:

– Ничего, ваше превосходительство. Но я старался…

Генерал-губернатор поморщился:

– Ладно, ступайте. Иван Васильевич, будь готов к выезду в Забайкалье. Там у нас много дел. Надо обозреть, готов ли генерал Запольский к тому, чтобы стать военным губернатором Забайкалья и наказным атаманом нового войска, сумеет ли организовать войсковое управление и казачьи батальоны пешего строя. Ну, и придется проехать по всем заводам. Хочу лично объявить народу высочайшее повеление от двадцать первого июня сего года – о переводе приписных крестьян в казачье сословие.

– Значит, все ж-таки будет новое казачье войско? – обрадовался Вагранов.

– Будет, Иван! И войско будет, и область Забайкальская со своим губернатором. А там, даст Бог, и Амурская.

Дмитрий Васильевич Молчанов, управляющий IV отделением Главного управления Восточной Сибири, был не семи пядей во лбу, но весьма и весьма исполнительным. Он отлично понимал, что место ему досталось не по способностям, а по хлопотам теперь уже тещи, Марии Николаевны Волконской, и по этому поводу над ним по углам хихикают подчиненные чиновники; что до уровня предшественника, Андрея Осиповича Стадлера, ему еще очень далеко, а потому стремился эту разницу восполнить своим усердием и абсолютной честностью.

Генерал-губернатор быстро это заметил, оценил и стал давать Дмитрию Васильевичу поручения, где названные его достоинства могли служить в полную силу. И когда поступила жалоба Надежды Александровны Булычевой, племянницы и главной наследницы покойного Евфимия Андреевича Кузнецова, виднейшего мецената и любимца генерала, на неправедное разделение наследства – а львиную долю его захватил Фавст Петрович Занадворов, – Николай Николаевич приказал Молчанову разобраться в этом щепетильном деле. Тем более что молодой чиновник, будучи выпускником Императорского училища правоведения, был лучше, чем кто-либо другой, способен к проведению следственных дел. Немаловажным посчитал генерал-губернатор и тот факт, что Дмитрий Васильевич появился в крае недавно, не успел обрасти знакомствами и потому менее других мог подвергнуться давлению со стороны.

Дмитрий Васильевич разобрался.

– Дело в том, – доложил он генерал-губернатору, – что имущество Евфимия Андреевича полностью не приведено в известность. Занадворов представил к разделу весьма незначительную его часть и заручился подписями наследников, что они по разделу претензий не имеют. Одна лишь Булычева, племянница кузнецовская, не согласилась и требует объявления всего наследного имущества и соответственного его разделения. Поэтому действия Занадворова как душеприказчика покойного являются преступными, но не могут быть преследуемы в уголовном порядке, так как по закону сначала должно окончиться дело гражданское, то есть тяжба с Булычевой. А оно не может быть окончено без выявления всех преступных действий Занадворова. Тупик, ваше превосходительство!

– Не тупик, а замкнутый круг, – рассердился Муравьев. Он понимал, что Молчанов не виноват в сложившейся ситуации, но, после того как Занадворов категорически отказался продолжить благотворительные дела Кузнецова, а деньги сейчас были крайне нужны на строительство нового парохода, ему очень хотелось поставить на место зарвавшегося золотопромышленника. К тому же ходили слухи, что Евфимий Андреевич умер как-то слишком быстро, когда его принялся обихаживать зять, однако слухи к делу не пришьешь. А тут еще эта история с паровой машиной и прииском…

Муравьев вспомнил, что по поводу парохода писал ему Дмитрий Иринархович Завалишин, с которым он после знакомства частенько обменивался письмами по разным вопросам обустройства края. Двадцать с лишним лет жизни в Забайкалье, сначала каторжником, затем поселенцем, вкупе с ясным умом и широкими интересами, сделали Завалишина незаменимым советчиком для всех, кто занимался хозяйством и управлением. В том числе и для генерал-губернатора, который не всегда соглашался со сварливым декабристом, ибо тот не желал считаться с условиями, которые диктовали правительство и лично государь император – а именно в них приходилось лавировать главному администратору края, – да, не всегда соглашался, но в целом ценил. Дмитрий Иринархович, к примеру, не понял и язвительно высмеял в своем письме проект создания Кяхтинского градоначальства и пеших казачьих батальонов, а также Забайкальского войска в целом, полагая – как, между прочим, и ненавистный ему официальный Петербург в лице канцлера Нессельроде, – что это встревожит китайцев. Он даже предположил, что Муравьев готовит поход от казачьего караула Цурухайтуя на маньчжурский город Цицихар, чтобы принудить китайцев к передаче Амура России, что весьма и весьма насмешило генерал-губернатора.

– Нет, ты только подумай, Катюша, – откровенно хохотал он, что, кстати, случалось довольно редко, – из Петербурга пишут, что Китай собирает стотысячное войско против Кяхты, а Завалишин утверждает, что это я вознамерился со своими казаками и четырьмя линейными батальонами отобрать у китайцев Амур. Бедный Ребиндер сидит в Кяхте и ведать не ведает, что китайский император замышляет против его градоначальства, а этот несчастный император знать не знает, какое коварную гадость готовит ему российский генерал-губернатор. Ну, есть ли после этого разумные головы на свете, а?!

Так вот, о строительстве пароходов они тоже не пришли к единому мнению. Завалишин предлагал закупить в Европе два парохода, оба железных: малый – для плавания по мелководью и большой – для Нижнего Амура; Муравьев, зная, что на два денег пока что нет и не скоро будут, решил выбрать среднее – плоскодонное деревянное судно, а машину для него купить европейскую.

То-то же позлорадствует Дмитрий Иринархович, что не послушался его и деньги на ветер выкинул, с горечью подумал Николай Николаевич, имея в виду пожар на шилкинском заводе и пропажу машины. Теперь придется начинать постройку с самого начала, за счет казны, а машину делать своими силами на петровском заводе – на английскую денег не хватит. Своя, конечно, будет хуже и много тяжелей, но…

Чертов Занадворов! На такое дело не захотел раскошелиться, а сам… Как он там прилюдно хвастался? Я, мол, генерал-губернатора в золоте утоплю? Ну, погоди, стервец!

– И что, нам этого… ловкача зацепить нечем? – сузившиеся глаза генерал-губернатора испытующе смотрели на Молчанова.

– Говорят, он в Олекминском округе большой участок леса выжег для дороги к своему прииску, – неуверенно сказал Дмитрий Васильевич.

– Во-от! – торжествующе протянул Муравьев. – Что же вы молчите, дорогой? Немедленно поезжайте туда и все выясните. Там же наверняка тунгусы пострадали, а пожаловаться некому. Берите своего однокашника Бибикова и туда – аллюр три креста! И на цепь этого мерзавца! На цепь!

Последние слова генерал уже просто прорычал.

В бедной избе Кузьмы Саяпина, где все богатство – часы-ходики да, пожалуй, вставленный в самодельную рамку кусок зеркала на стене, сам плавильщик и его матушка собирались в суматохе, надевали все лучшее. А всего лучшего у Кузьмы – рубаха из беленого полотна, по косому вороту маманей вышитая, да сапоги яловые, дегтем смазанные; у мамани – сарафан из синей китайки, украшенный опять же собственноручной вышивкой, да бусы из речного жемчуга.

Вроде бы обряжаться – минутное дело, а мать уже устала, присела на лавку у печи. Кузьма занял ее место у зеркала, взялся подравнивать рыжую бородку большими ножницами для резки железа.

Скрипнула входная дверь, и в ее проеме нарисовалась пригнувшаяся крепкая фигура. Вошел, разогнулся, почти достав головой до досок полатей, русоголовый и тоже рыжебородый богатырского, под стать Саяпину, сложения парень.

– Здоровы ли, брат Кузьма и матушка Устинья Макаровна?

– Гринька! Здорово! – радостно заорал Кузьма и сграбастал парня так, что у того кости затрещали. – Маманя, глянь, кто на наш праздник приехал! Братка мой, Шлычок-недобиток!

– Да вижу, вижу. Здравствуй, сынок! – маленькая худенькая женщина дотянулась, поцеловала Гриньку в бороду и на миг припала к его широкой груди. – Здоров ли тятя?

– А чё ему сделатся? – ухмыльнулся парень. – С пароходом покудова полная темь: денег не дадено, будем не будем строить – ляд его знает, так они с Романовым анжинером какой-то ветряк ладят – ветер хотят запречь, чтобы доски пилил.

– О Господи! – перекрестилась Устинья Макаровна. – И чего токо ни удумают, ироды! Шутка ли – ветер запречь! А ты вот скажи, Гриня, неуж нас и впрямь царь ослобонил? С чего бы это? Чтой-то никак не верится…

– До царя далеко, маманя, – ответил за Гриньку Кузьма, усаживая побратима за стол и наливая ему в кружку квасу из деревянного жбана. – Кабы не генерал наш губернатор, про нас никто бы и не вспомнил. Помнишь, я тебе сказывал, как он в запрошлом годе приезжал, о жизни нашей меня выспрашивал? У меня выспросил, у других и пошел к царю с челобитной: ослобони, мол, царь-батюшка, народ приписной, я из него войско казачье изделаю. Царь указ-то и подписал, и за то ему наше спасибо с земным поклоном.

Кузьма и впрямь сотворил поклон – рыжей бородой до земляного пола.

– Чё ты так-то с ухмылкой про помазанника Божия! Грех, поди!.. – укорила сына Устинья Макаровна и тут же, без перехода, обратилась к гостю. – А ты чего приехал-то, Гриня? Сам не приписной. На родины, что ль?

Гринька покраснел. Устинья Макаровна попала в самую точку: приезды его не прошли бесследно – Танюха вот-вот должна была родить. Беременность она переносила легко, радостно, однако Савелий Маркелыч тщательно следил за ней, не позволял поднимать что-либо тяжелое, покупал для нее козье молоко, и вообще старик был весь в ожидании – будущего ребенка иначе как внукой и не называл. Гринька был ему за все это смущенно благодарен и не знал, чем и как угодить.

С Кузьмой они после того двойного свидания словно побратались. Любаша тоже округлилась, но родить должна была где-то к зиме. И парни задумались о женитьбе – обоим не хотелось, чтобы дети появились на свет незаконнорожденными, однако жениться вольному на каторжанке можно было только по разрешению генерал-губернатора. Они вместе, с помощью Савелия Маркелыча, написали прошение, но прошло четыре месяца, а ответа из Иркутска не воспоследовало. И вот теперь Гринька примчался в газимуровский завод, чтобы здесь встретить генерал-губернатора и, пользуясь прежним знакомством, вымолить разрешение на венчание.

Об этом он и сказал Кузьме и Устинье Макаровне.

– Ну и с праздником вас поздравить, вместе порадоваться, – добавил Григорий, глядя на скисшую физиономию друга.

– А генералу, значит, один будешь кланяться? Насчет венчания? – обиделся Кузьма.

– Да ты чё, брат?! – аж испугался Гринька. – За кого меня принимашь? Вместях прошение писали, вместях и поклонимся. Лишь бы на глаза ему показаться, а там, поди-ка, узнает да припомнит. А Танюхе он вобче жизнью обязанный.

– Да ладно те Танюхой своей похваляться! – то ли в шутку, то ли всерьез осерчал Кузьма. – Моя Любаша не хужей будет. Правда, мамань? – Устинья Макаровна вздохнула и перекрестилась: то ли подтвердила слова сына, то ли открестилась от них. Кузьма этого не увидел, а Гринька понял по-своему и захохотал. Кузьма нахмурился: – Чего регочешь, недобиток? Из нее така казачка выйдет – любо-дорого!

– А я ведь тоже решил в казаки записаться, – отсмеявшись, неожиданно сказал Гринька.

– Да ну-у-у?! – изумился Кузьма. – Ну, Гринь, вот это по-братски! А тятя – как? Отпускат? Ты ж его первая помочь!

– Тятя не противничат. Вместях, грит, на Амур пойдем – счастье искать.

– Ну, счастье мы с тобой, считай, уже нашли, а вот в Амурском войске – первыми будем! – убежденно сказал Кузьма.

– А ты думашь, будет и Амурское войско?

– А для чего ж новые казаки спонадобились? У генерала нашего губернатора глаз далё-о-око видит. Вы ж с тятей сами пароход для Амура ладили.

– А ни парохода, ни машины для него, – понурился Григорий. – Все – прахом!

– Как в Писании сказано? Из праха вышли – в прах уйдем. Но и, – Кузьма назидательно поднял палец, – как птица феникс, из праха возродимся. Сладит твой тятя ишшо пароход, да и не один: Амур – река великая, одним пароходом не обойтись.

– Ну чаво вы все про Амур да пароход, Амур да пароход? – не вытерпела Устинья Макаровна. – Иттить пора – вона уж и в церкви трезвон.И действительно – в раскрытое по летнему теплу окошко влетал колокольный перезвон, зовущий на молебен.

На улице заводского посада было полно народу. Принаряженные – кто во что смог – мужики, женщины, старые и молодые, кто с малыми детьми, а кто и впусте, выстроились по обе стороны дороги, ведущей от конторы рудника к церкви. Ребятишки постарше не могли устоять с родителями – звонко перекликаясь, шныряли туда-сюда, словно иголки, сшивая отдельные группки взрослых в нечто единое, говорливо-ожидающее чего-то необычайного.

Стариков было совсем мало: что поделать – не доживали приписные мужики до стариковского отдохновения.

У церкви возле столика с водруженной на него в походном киоте большой иконой Божьей Матери, стояли протоиерей Фортунат, благочинный иркутского кафедрального Богоявленского собора, с диаконом Филофеем, приглашенные в поездку самим генерал-губернатором; готовые к молебну, они сияли под августовским солнцем своими одеяниями: протоиерей – золотой парчовой фелонью и епитрахилью, диакон – белоснежным стихарем и орарем. Послушники держали хоругви с ликами Спасителя и Николая Чудотворца. В сторонке кучковались пожилые прихожанки в черных одеждах, с малыми иконами в руках. Еще дальше, на пригорке, шевелились серые массы каторжан – мужчины отдельно от женщин, в первом ряду которых выделялись своими животами Татьяна Телегина и Любаша Вепрева. Каторжан сторожили – конечно, больше для порядка, чем по сути, – четыре солдата с ружьями.

Гринька и Кузьма (он пристроил свою маманю в компанию к соседям) встали так, чтобы генерал-губернатор, проходя мимо, не пропустил их взглядом, но и чтобы невесты их каторжанские тоже были у них на виду.

Возле конторы заводского управления, от которой, собственно, и начиналась улица, ведущая к церкви, тоже собралась довольно большая группа; в ней чувствовалось свое внутреннее волнение и наблюдалось движение. Вдруг в этой группе все одновременно замерли, потом быстро разделились на две половины, образуя проход, в проходе появились важные – это было видно и понятно даже издалека – фигуры, остальные стали пристраиваться за ними, и сразу же начался стихший было, после сбора народа, колокольный трезвон.

Люди заволновались. Разговоры прекратились, ребятишки притихли, все взгляды устремились навстречу процессии.

Первыми шли Муравьевы и Запольский, жена которого была больна и мужа в поездке по области не сопровождала.

Генералы в темно-зеленых мундирах – на стоячих воротниках шитое золото дубовых листьев, золото же на эполетах с бахромой и недавно введенных аксельбантах; на голове – высокие каски с двуглавым орлом и белым султаном из конского волоса; вокруг пояса серебристо-черно-оранжевые шарфы с кистями на правом боку, а на левом – сабли; белые панталоны заправлены в высокие блестящие ботфорты. Одна лишь разница – в количестве серебряных звезд на эполетах: у Запольского две, у Муравьева три, – но кто их издали различит и сочтет? Генерал-майор, высокий и статный, выглядел заметно старше небольшого ростом, узкоплечего генерал-лейтенанта (он и был старше – на целых двенадцать лет! – черные усы и бакенбарды прошиты изрядной сединой), а потому для тех, кто не знал Муравьева в лицо – то есть почти для всех приписных, – вполне мог сойти за генерал-губернатора. Он это отлично понимал и шагал величаво, самодовольно скаля крупные зубы и покровительственно кивая во все стороны в ответ на начавшиеся с их приближением благодарственные крики собравшихся на торжество. Муравьев искоса, весьма иронически, наблюдал за ним, не забывая также приветствовать людей свободной правой рукой, левой придерживая за локоток Екатерину Николаевну, которая тоже слегка помахивала ручкой и радостно улыбалась, слушая мужа, вполголоса говорившего:

– Смотри, Катюша, на этот праздник – сколько у людей счастья и благодарности. А ведь это ты его придумала, с тебя все началось…

За ними шли бергмейстер в мундире полковника горного ведомства с супругой, гражданские и военные из свиты генерал-губернатора, среди которых были Струве и Сеславин, чиновники заводского управления.

Вагранов с беременной Элизой – она была на шестом месяце и прикрывала живот свободной атласной блузой – устроились в конце процессии, чтобы меньше быть на виду. Иван Васильевич не хотел брать подругу в поездку (плохие дороги, растрясет, а это опасно для ребенка), однако Элиза уперлась, устроила небольшой скандал со слезами, и штабс-капитан сдался. Муравьев тоже был против, но его уговорила Катрин, во всем потакавшая своей наперснице. Теперь они хотели улучить момент, чтобы потихоньку выйти из процессии до начала молебна – так пожелала Элиза: ей было тяжело долго стоять на одном месте, – но увильнуть пока не получалось. Процессия, не спеша, под колокольный звон, двигалась к церкви. Ожидавшие ее на обочинах дороги приписные крестьяне смыкались сзади и шли общей толпой. Толпа подпирала, охватывая хвост процессии, уплотняла ее ряды.

– А вон тех парней я, кажется, знаю. – Вагранов показал Элизе на двух одинаково рыжебородых богатырей, с явно растерянным видом топтавшихся впереди на обочине. – Давай задержимся подле них. Похоже, они чем-то озадачены.

Элиза согласно кивнула, и они с трудом, но плавно, переместились в общем потоке идущих, а затем и вовсе покинули его как раз возле Гриньки и Кузьмы. Те, действительно, были обескуражены тем, что генерал-губернатор прошел мимо, даже не взглянув в их сторону: был занят своей женой. Они глядели вслед и не знали, что делать дальше, потому и не заметили остановившихся рядом с ними офицера под ручку с молодой беременной бабой.

– Здорово, молодцы! – приветствовал их офицер.

Оба парня воззрились на него с недовольным видом: чего, мол, надо, господин хороший, шел бы ты своей дорогой. Правда, взгляд Гриньки тут же прояснился:

– Иван Васильич, мил-человек! Ты-то нам и нужо́н! Кузя, это ж перво́й помощник генерала, считай, его нам сам Бог послал!

Кузьма наморщил лоб, вспоминая, потом широко улыбнулся:

– Как же, спознал! Это вы, господин офицер, были с генералом на нашем заводе в позато́м году?

– Я. – кивнул Вагранов. – Вот, Элиза, знакомься: это Григорий Шлык, о котором я тебе рассказывал: он за любимой девушкой пришел в Сибирь, – а это Кузьма Саяпин, плавильщик завода, из приписных крестьян, теперь казаком будет. Собственно, можно сказать, с разговора генерала с ним и началась вся эта история с приписными. А это, парни, Элиза, моя жена. – Элиза протянула руку, Гринька и Кузьма осторожно ее пожали. – Вот, ребенка ждем, – добавил Иван Васильевич с гордостью.

– Дак и мы ждем! – воскликнули парни чуть ли не хором.

– Иван Васильич, помочь твоя нужна, – заторопился Гринька. – Мы тута венчаться желаем, а то моя Танюха вот-вот разродится, и у Кузи Любаша тож чижолая. А ребятенки должны в законе рождаться, а не абы как.

– Так в чем же дело? Венчайтесь!

– Дык разрешение надобно, от генерала. Они ж каторжанки!

– Я не поньяла, – сказала Элиза. – Кто есть каторшанки?

– Бабы наши, – пояснил Кузьма. – У Гриньки – Татьяна, у меня – Любаша. Брюхатые они. Как и вы, мадам.

– Я не мадам. Я – мадемуазель.

– Мадам, мамзель, какая разница! Главное – у вас робенок будет. А я страсть как робенков люблю!

– Твоя – чё, нерусская, чё ли? – спросил Гринька Вагранова, пока его побратим вел глубокомысленную беседу с офицерской женкой. Вполголоса спросил, в самое ухо.

– Француженка, – коротко и тоже вполголоса ответил штабс-капитан. Гринька понимающе кивнул и нахмурился: вспомнил «француза» Вогула – где-то он теперь, бандит-поджигатель? – Ну, вот что, парни, – громко сказал Иван Васильевич, – я все понял. Где невесты ваши разлюбезные?

– Дык вона стоят, с каторжанами, – показал Кузьма.

– Ждите конца молебна. Я генералу доложу. – И бережно взял под руку Элизу. – Придется нам все же, дорогая, идти туда.

– Нет, Ванья. – Элиза высвободила руку. – Иди одьин. Я не люблью толпу. Мы здесь подождем.

– Ну, ладно. Вы, парни, мне за жену головой отвечаете.

– Не боись, Иван Васильич, – сказал Гринька. – Ты иди, замолви за нас словечко.

Тем временем процессия достигла церкви, а толпа, катящаяся за ней, заполнила площадь. Генералы остановились возле столика с иконой, жены и свита остались за их спиной.

Муравьев поднял руку, и шумливый гул толпы постепенно стих. Перестали звонить колокола.

– Я, генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев, – разнесся над головами звучный голос, – привез приписным крестьянам высочайшее повеление. Слушайте все! – Старший адъютант Сеславин подал Николаю Николаевичу красную кожаную папку с золотым тиснением, генерал раскрыл ее и начал читать: – «Божиею поспешествующею милостию, Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса Таврического, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, повелеваем, – генерал передохнул, коротко глянув на толпу, слушавшую в глубоком молчании, и продолжил: – всех крестьян, приписанных заводам и рудникам Нерчинского горного ведомства, перевести в казачье сословие и включить в состав вновь создаваемого Забайкальского казачьего войска». Повеление скреплено личной подписью государя нашего императора Николая Первого от двадцать первого июня сего тысяча восемьсот пятьдесят первого года. – Генерал отдал папку адъютанту, потом оглядел сосредоточенные физиономии близстоящих мужиков и баб, любопытные мордашки мальчишек и девчонок, выглядывающих из-за родителей, и крикнул: – Поздравляю вас, господа казаки! Отныне вы на службе государевой – защитники границ Отечества нашего! – Он снова передохнул и закричал уже во всю силу легких: – Слава великому государю нашему Николаю! Ура-а-а!!

Поднялся шум. Крики «Слава!», «Ура!», «Спаси тя Господи!», «Прими поклон наш, батюшка!» смешивались и перекатывались волной из конца в конец площади. Кто-то вдруг, крестясь, встал на колени, и все, словно только того и ждали, последовали этому примеру. Многие начали бить земные поклоны.Генерал, а следом за ним офицеры и чиновники из свиты попытались поднимать людей с колен, но скоро отступились и принялись ждать конца столь крайнего проявления то ли благодарности, то ли верноподданнических чувств.

Потом был молебен на открытом воздухе во здравие помазанника Божия императора всероссийского Николая. Диакон Филофей во всю мощь своего баса, в сопровождении хора послушников, пел хвалебные ирмосы [65]  – о сотворении мира и Воплощении Сына Божия, о Церкви и стремлении души к свету Христову, возносил к небу молитвы об избавлении от греховной бездны и страданий и, наконец, прославлял Богоматерь.

Народ, встав с колен, усердно крестился. Протоиерей Фортунат окроплял всех святой водой и благословлял на вольное житие и служение царю и Отечеству.

Вагранов, добравшись до генерал-губернатора, стоя за его спиной, поведал ему о просьбе Шлыка и Саяпина.

– Ну, Шлыка и его желанную я помню, а кто такой Саяпин? – нахмурился Муравьев.

– Плавильщик здешнего завода. В первый приезд сюда вы с ним разговаривали в заводском дворе.

– А-а, да-да, припоминаю… И что, обе девицы уже беременные?

– Да! Татьяна, которая вас спасла, вот-вот разродится…

– Хорошо. Пусть обе пары сюда подойдут. Сейчас молебен кончится, и я попрошу отца Фортуната обвенчать их. А ты шафером будешь, раз уж выступил просителем.

Анри запил.

Пил он не благородное красное бордо «Шато Лаваньяк» или «Шато Шармаль Крю Буржуа», не «соломенное» анжуйское, не арманьяк или коньяк, а деревенский яблочный самогон, который крестьяне в насмешку называли «кальвадосом», хотя к настоящему бренди этот жуткий напиток имел весьма отдаленное отношение. Но он был чрезвычайно крепок, отшибал память, а Анри именно этого и добивался: ему хотелось забыться, а может, и вовсе покончить счеты с жизнью.

Неделю назад умерла Анастасия.

Прошел всего месяц, как она родила девочку, еще одно, в придачу к Никите, золотоволосое чудо с невозможно голубыми глазами. Анри был счастлив: безоглядно любящая красавица жена, двое очаровательных детей, небогатое, но успешное хозяйство, хорошие соседи, с которыми можно и поохотиться на оленя в ближайшем лесу, и посидеть с удочкой на берегу неспешно текущей Кардоннет – чего еще надо ушедшему со службы нестарому офицеру?! А если милой Анастасии становилось скучно в шато Дю-Буа (хотя на самом деле рядом с Анри ей никогда не было скучно), то никто не мешал им запрячь лошадей в коляску и съездить на пару-тройку деньков на юг, в Мирамон-де-Пюийенн или на север, в супрефектуру Бержерак – и там и там есть театры, кафешантаны или нередко проводятся какие-то местные праздники.

И вот все рухнуло.

После родов Настенька чувствовала себя неважно – в девятнадцать лет второй ребенок – все-таки большая нагрузка для юной женщины, – и ее опекал доктор Леперрье. Он приезжал два раза в неделю на своем одноосном кабриолете без кучера, легкой походкой, высокий и стройный, в плаще на меху (уже становилось холодно) и кепи, проходил в дом с неизменным кожаным саквояжем в руке, отдавал плащ и кепи камердинеру, оставаясь в черном сюртуке, пожимал руку Анри и поднимался на второй этаж в комнату Анастасии. Анри с собой не приглашад, тот сам, если не был занят любимой возней с Никитой, приходил, чтобы поддержать жену ободряющим словом и ласковой улыбкой – он знал, что для нее это очень важно, потому что Настенька стеснялась довольно молодого (где-то чуть больше сорока) доктора.

В тот злопамятный день ничто не предвещало трагических событий. Наоборот, все было просто замечательно.

Утром Анастасия покормила грудью Анюту – малышке при крещении дали имя Анна-Жозефина в честь бабушек, но родители звали ее по-русски – Аней, Анечкой, Анютой. Когда служанка унесла уснувшую крошку в детскую, Настенька поманила мужа в постель, и они полежали, лаская друг друга. Нет, полной близости не было – Настя еще была слаба, – но они так истосковались друг по другу, что целый час, а может, и больше, не могли и не хотели оторваться друг от друга. Ласковые ладони скользили по телам, и радостный восторг охватывал обоих, и глаза их сияли навстречу друг другу, а сердца истекали нежностью…

Потом они вместе позавтракали, и Анри пошел погулять с Никитой. Ночью выпал обильный снег; влажный, он легко слипался в снежки, и Анри, на радость сына, скатал большие шары, из которых сложил снеговика. Пока они веселились, кувыркаясь на белой лужайке спящего сада, в доме успел побывать почтальон – он приезжал раз в неделю, по пятницам, а потом показался докторский кабриолет, запряженный белой лошадью. Они не видели, как доктор заходил в дом и сколько времени там пробыл, но Анри услышал его отчаянный крик, увидел, как он бежит, скользя и с трудом удерживая равновесие, по заснеженной дорожке сада, и сердце вдруг остановилось, сжатое железной рукой тоски: произошло что-то страшное, что-то с Настенькой!

Он подхватил Никиту под мышку и побежал навстречу доктору, так же скользя сапогами по мокрому снегу. Один раз не удержался и упал на колени, но тут же вскочил и снова рванулся вперед, хотя каким-то седьмым, десятым чувством осознавал: поздно… поздно… поздно…

Лицо Леперрье было едва ли не белее снега под ногами, в глазах плескался ужас, по щекам текли слезы.

– Анастасия? – задыхаясь, спросил Анри.

Леперрье кивнул и развел руками.

– Что с ней?! Что?!! – закричал Анри. Никита под мышкой испуганно заплакал.

– Она умерла, – всхлипнул доктор и опустил голову. – Отравилась.

Анри оттолкнул его и, по-прежнему не выпуская из-под мышки ревущего Никиту, побежал к дому. Он промчался мимо перепуганных слуг, взлетел на второй этаж и нашел Настеньку в туалетной комнате. Она сидела на пуфике перед большим трельяжем, уронив золотоволосую голову на столик; правая рука свисала до пола, а возле пальцев, опухших и красных, лежал исписанный лист желтоватой бумаги.

Анри опустил на пол всхлипывающего сына, который тут же бросился к матери и начал дергать ее за рукав: «Мама! Мамочка!» – и потянулся к бумаге, но его остановил вбежавший следом доктор:

– Осторожно, месье! Письмо может быть отравлено!

Анри посмотрел на него безумным взглядом, явно не понимая, о чем речь, и Леперрье (он уже успокоился) сказал раздельно, словно вколачивая каждое слово в опустевшую вдруг голову Дюбуа:

– Мадам… Анастасия… отравлена… может быть… этим письмом… Надо… сообщить… в полицию…

Анри, по-видимому, все еще не соображая, переводил взгляд с неподвижной Настеньки на доктора и обратно, и морщил лоб, как будто пытался вникнуть, что же произошло, и не понимал, почему его любимая никак не реагирует на то, что творится вокруг нее.

Леперрье оглянулся на слуг, толкущихся в дверях, и поманил няньку Никиты, толстушку Олимпию. Та мгновенно подкатилась к нему.

– Заберите ребенка, – негромко сказал доктор. – Только аккуратно.

Она кивнула, наклонилась к Никите, безуспешно дергавшему маму за рукав платья, что-то проворковала, и мальчуган, взявшись за нянькину руку, молча пошел на выход.

Доктор вытолкал слуг в коридор и закрыл дверь.

Анри опустился возле жены на колени – все движения его были замедленны, будто во сне, он и чувствовал себя как бы во сне – настолько все происходящее казалось нереальным. Он бережно приподнял Настину обвисшую руку и удивленно осмотрел пальцы – опухшие и покрытые красными разводами, они уже были холодны, и этот мертвый холод заставил его содрогнуться. Заглянул в ее лицо – его милые, бесконечно им любимые черты исказило страдание, смешанное с удивлением, словно Настенька перед смертью получила удар, причем с той стороны, откуда никак не ожидала. И на лице тоже были красные непонятные пятна и вздутия.

Взгляд Анри снова привлек листок, лежавший на полу, и он потянулся к нему, но доктор перехватил его движение:

– Один момент, месье!

Леперрье вынул из внутреннего кармана сюртука длинный металлический пинцет, подхватил им листок, посмотрел на свет и понюхал, подмахивая ладонью воздух от листка к носу.

– Так я и думал, – удовлетворенно произнес он. – Грубая работа. Должен быть еще очень плотный конверт. Ага, вот он!

Конверт из плотной серой глянцевой бумаги с остатками сургучной печати обнаружился под туалетным столиком. Леперрье прочел вслух каллиграфически четкую надпись: «Мадам Дюбуа в собственные руки, шато Дю-Буа, коммуна Монбазийак, округ Бержерак, департамент Дордонь, Франция», – покрутил недоверчиво головой – ему не понравился почтовый штемпель – и положил конверт на круглый стол, стоявший посреди туалетной комнаты. Потом обратился к Анри – тот сидел на пятках, прижав к щеке Настенькину ладонь, покачивался и что-то бормотал:

– Месье, вы будете читать, что написано в этом письме? – Анри не отозвался. Доктор тряхнул его за плечо. – Возьмите себя в руки, месье. Мадам уже не вернешь, а вам надо знать, что именно ее погубило. – Анри повернул голову, и доктор вскрикнул от неожиданности: – О Боже!

Губы Анри вздулись и стали ярко-красными, на щеке багровел отпечаток ладони Анастасии. Глаза бессмысленно бегали из стороны в сторону. Доктор бросил пинцет с листком на круглый стол, выхватил из кармана носовой платок, обмакнул его в кувшин с водой, стоявший на столе, и, не отжимая, начал промывать щеку и губы Анри. Струйки с лица текли на одежду – Анри не отворачивался и не выпускал руку Настеньки.

– Оставьте ее! – крикнул доктор. – На ее ладони и пальцах яд! Слышите, что я говорю?!

– Ну и пусть яд, – хрипло сказал Анри. – Я тоже хочу умереть.

– Болван! У вас двое детей! Вы о них подумайте!

Доктор все же разъединил руки супругов, оттащил Анри к столу и еще усиленнее стал промывать лицо, ладонь и пальцы Дюбуа. Тот не сопротивлялся, но и не помогал.Он плакал.

Пришли слуги и унесли тело Анастасии. Доктор предупредил их, чтобы были осторожнее и вымыли с мылом обе руки умершей. Потом он отвел Анри в ванную и заставил его тоже хорошенько умыться, и только тогда успокоился, когда увидел, что его лицо возвращается в нормальное состояние.

Они вернулись в туалетную комнату – Анри было все равно, что делать, куда идти, – и Леперрье снова взялся за отравленное письмо. Он даже определил, что это был за яд:

– В тропической Америке есть такая лягушка, Phylobates terribilis, листолаз ужасный, самое ядовитое животное. Для ее яда нет противоядия.

– Откуда вы это знаете? – мрачно спросил Анри. Он уже мог разговаривать, но говорил почти машинально, ощущая внутри себя невероятную пустоту, вполне сравнимую с бездной. Он вглядывался в ее насыщенное чернотой нутро, и ему казалось, что она тоже смотрит в него. Он где-то читал, что это смертельно опасно, но ему было наплевать.

– Врач по своей профессии должен знать яды, чтобы уметь с ними бороться, – ответил Леперрье. – Вам надо прочитать письмо. Я его подержу перед вами, а вы читайте. Может быть, станет понятно, кто и за что убил мадам.

Последние слова доктора вновь резанули по сердцу, но Анри уже вполне сознательно сдержал себя и взглянул на текст. И – вздрогнул: письмо написано по-русски! Письма из России приходили – от Анны Васильевны, матушки Насти, от ее сестер, но этот почерк был ему незнаком. Какое-то нелепое обращение – «Милостивая государыня Анастасия Никитовна!» – и подпись – Анри бросил взгляд в конец письма и снова вздрогнул – «Николай Муравьев». А между ними – холодное, сугубо деловое послание, раскрывающее Настеньке истинное лицо ее обожаемого супруга. Цель его пребывания в России – под вымышленным именем Андре Леграна: шпионаж в пользу Франции, покушения на главу Восточной Сибири (два неудачных), а между делом – попытка изнасилования супруги генерал-губернатора (также неудачная), бывшей возлюбленной Анри Дюбуа, как месть за ее замужество. Откуда ему все известно? – подумал Анри и тут же получил ответ. «Все эти сведения, – писал генерал, – я получил сугубо конфиденциально от наперсницы моей жены, виолончелистки Элизы Христиани, пользующейся у нее полным доверием. Супруга моя ни в чем не виновата, посему не посвящена ни в содержание сего письма, ни в то, что я услышал от мадемуазель Христиани, а Вам, полагаю, следует знать, с какой личностью Вы связали свою судьбу. Не удивлюсь, ежели и Вас Анри Дюбуа (он же Андре Легран) приносит в жертву своей шпионской карьере и своей похотливой натуре. Вы, сударыня, тоже, в каком-то смысле, жертва этой натуры…»

Вот сволочь, подумал Анри, приходя в тихую ярость. Какая же ты сволочь и скотина, генерал! Да, я шпион, я разведчик, это – моя служба, я покушался на тебя – это мое задание, но я не насильник, именно поэтому, как ты пишешь, изнасилование не получилось. Был бы насильник – все бы получилось. А вот кто ты?! Ты – убийца невинной женщины, ангела земного, матери двоих детей! Ты рассчитывал ее убить ядовитыми словами этого поганого послания, но для верности добавил настоящего яду! Чтобы уж отомстить мне – так по самому большому счету. Мелкий и подлый негодяй!

Анри схватил со стола бронзовый колокольчик и отчаянно зазвонил. Минуту спустя в дверях появился дворецкий Байярд.

– Роже, бутылку чего-нибудь самого крепкого и два стакана. Бегом! – приказал Анри. Злоба переполняла его. Ища для нее выхода, он заметался по комнате, но выхода не было.

Леперрье тем временем сложил пинцетом письмо и засунул его в конверт. Карандашиком, извлеченным из кармана сюртука, написал на конверте «Опасно для жизни». Потом протер пинцет тем же носовым платком, которым оттирал лицо Анри, и выбросил его в корзиночку для мусора. Все делал тщательно и аккуратно. И – говорил, пока проводил эти манипуляции:

– Месье Дюбуа, как врач, констатировавший убийство, я должен об этом доложить полиции. Сам факт и свои соображения. Как я понял, письмо пришло из России, хотя российского штемпеля на нем нет. Тропические лягушки из Америки, я думаю, тоже там не водятся. Все это как-то слишком экзотично и даже пошло, несмотря на трагические последствия. Впрочем, пусть в этом разбирается полиция.

– К черту полицию! – хрипло сказал Анри. – Я сам разберусь!

Байярд принес стаканы и распечатанную пузатую бутылку арманьяка. Анри отослал его движением руки, наполнил стаканы.

– Я не пью натощак, – отказался Леперрье.

Анри, не обратив на его слова никакого внимания, несколькими крупными глотками опустошил свой стакан и налил снова.

– Осторожнее, месье, вы опьянеете, – предупредил доктор.

– Идите к дьяволу! Мне надо напиться, чтобы смыть с себя всю эту грязь, – кивнул Анри на конверт и опрокинул в себя второй стакан.

С этого и началось.

Он был пьян до похорон Анастасии. Когда приехал полицейский комиссар и попытался его допросить в присутствии все того же Леперрье, Анри, еле-еле ворочая языком, послал его куда подальше.

Комиссар Коленкур, сухой желчный мужчина, обиженно поджал губы и хотел выразить свое возмущение, но доктор успел подхватить его под локоть и вывести из комнаты.

– Вы от него ничего не добьетесь, – сказал он комиссару. – Месье Дюбуа не в себе и придет в нормальное состояние нескоро. Да, в общем-то, он вам ничего особого и не расскажет. Не сможет, а что сможет – не захочет. Как я понял, он собирается сам разобраться с автором письма, с которым, очевидно, знаком. Это где-то в России. Впрочем, я вам об этом уже говорил.

– Да, ваши соображения, доктор, очень ценны. Однако мы обязаны довести это дело до конца. Мне нужен перевод текста письма, но для этого текст надо отправить в Департамент полиции, в Париж. А письмо отравлено…

– Я немного знаимаюсь фотографией, – признался вдруг Леперрье, – и я попробую сделать для вас копию текста.

– Это было бы просто великолепно! Вы проявляете такой энтузиазм в этом деле – наверное, есть личные мотивы?

– Да, есть, – грустно сказал доктор. – Мне очень нравилась покойная мадам Дюбуа. Я старый холостяк, принципиально не хотел жениться, но она разбередила мне сердце. Редкостной красоты и души была женщина!Он отвернулся, не желая показывать повлажневшие глаза.

На сами похороны Анри сделал перерыв – стоял у могилы трезвый, с безумно блестевшими сухими глазами, не обращая внимания на детей, которых держали на руках нянька и срочно нанятая Байярдом кормилица, на непокрытую голову падал рождественский снежок, смешиваясь цветом с сединой, в последние дни ворвавшейся в темно-русые кудри. Проводив жену в последний путь, в тот же вечер напился до бесчувствия, то же самое было и в последующие три дня, однако организм наконец отказался принимать алкоголь, и Анри со страшной силой вытошнило. Буквально вывернуло наизнанку, с желчью и кровью.

Верный Роже Байярд, служивший в шато Дю-Буа дворецким еще в то время, когда Анри был мальчиком, все эти дни находился поблизости, являясь по первому зову или звону колокольчика. Он не отговаривал хозяина, подобно доктору Леперрье, от пития – наоборот, сказал, что заливать горе лучше всего простецким «кальвадосом»: самогон быстрее отшибает память, а пресыщенный организм от него освобождается легче, чем от любого благородного напитка.Насчет «быстрей» он оказался прав, а вот «легче» – явно было сказано для красного словца: такой «легкости» излияния Анри не пожелал бы никому, за исключением генерала Муравьева.

Очнулся Анри рано утром, почему-то в детской, лежа в халате на полу возле кроватки Никиты. Как он тут очутился после адских мучений в туалете – подсказать было некому: Байярд, наверное, отсыпался у себя в дворецкой, изможденный недельным бдением.

Сын спал странно и смешно: как будто стоял на коленях, а потом сел на пяточки, опустился вперед головкой на подушку и заснул попкой кверху.

Анри с нежным умилением и какой-то жадностью смотрел на ребенка. Ему надо на него насмотреться с большим запасом. Бедный мальчуган столько дней был лишен родительской ласки, но что значат эти дни по сравнению с тем временем безотцовства, что ему предстоит вынести? Анри принял решение, как быть и что делать дальше, и после рождественских каникул намеревался приступить к его исполнению. А это означало надолго расстаться с детьми.

В серой тишине зимнего утра ему послышался приятный женский голос, что-то напевавший, похоже, колыбельную песенку. «Анюта, – подумал Анри, – кто-то укачивает маленькую Анюту. Ну да, кто-то же должен кормить малышку, наверное, Байярд нашел в деревне родившую женщину, и та, закончив утреннее кормление, теперь убаюкивает ребенка».

Анри пошел на голос, доносившийся из спальни. Там рядом была крохотная комнатка, предназначенная для новорожденных – чтобы мать и ночью могла при необходимости успокоить дитя, далеко не отлучаясь. Когда-то и Анри начинал жизнь в шато Дю-Буа с этой комнатушки.

Он вошел в спальню. На краю кровати спиной к входной двери сидела обнаженная по пояс женщина (совсем как Настенька – воспоминание высекло мгновенные слезы, он их вытер рукавом халата) и напевала колыбельную – ту самую, что пела Жозефина Дю-Буа сынишке Анри:

Катенька Невельская мучилась оттого, что не знала, чем может быть полезна экспедиции.

До начала ноября все занимались обустройством нового жилья. Народу стало много, а в палатках зимовать никому не хотелось. Семья Дмитрия Ивановича Орлова, занимавшая двухкомнатный флигелек, потеснилась, и вторую комнату заняли Невельские. Сам бывший «вечный прапорщик», а теперь подпоручик, уже имея богатый опыт строительства, руководил всеми хозяйственными работами. Избы рубили из бревен, а стены бараков делали засыпными – из напиленных тут же досок сколачивали двойную опалубку (неошкуренным горбылем внутрь, чистыми лосками наружу) и пространство между досками засыпали сухим песком. К сожалению, и бревна для изб, и доски были сырыми – что называется, с корня – сушить некогда: холода не за горами. Впрочем, холода-то как раз были за горами, вернее – на горах: белые шапки на их вершинах постоянно напоминали о близкой зиме и заставляли людей работать изо всех сил без понукания.

Печи делали глинобитными, с прямыми дымоходами. Дров они «съедали» немереное количество, так что надо было заранее позаботиться и о достаточно сухом топливе на зиму.

Катеньку удивило то внимание, которое Орлов уделял чердакам: изнутри жилья на чердак вели крепкие лестницы, а с чердака на крышу – достаточно широкие двери, открывающиеся не наружу, а внутрь; впрочем, точно так же делали все двери вообще.

– Видите ли, Катерина Ивановна, – объяснил подпоручик, – зимы тут снежные необыкновенно, избы порою засыпает по самую крышу, поэтому приходится выбираться наружу через чердак. А все двери открываются внутрь опять-таки по той же причине: снегу навалит так, что дверь открываешь к себе и прямо с порога начинаешь откапываться.

Сам Невельской взялся было за заготовку бревен, однако Орлов быстро, но деликатно отстранил его от этой деятельности:

– Геннадий Иванович, не ваше это дело – деревья пилить. Вы – начальник экспедиции, вот и занимайтесь ее делами, их за вас никто не сделает.

– А я слышал, Завойко в Аяне сам даже кирпичи обжигал, – возразил Невельской. – Вы же с ним Аян строили.

– У Завойко не было наказа государева – целый край обследовать и описать, – резонно заявил Дмитрий Иванович. – И такой команды, как сейчас у нас, тоже не было. Пускай мастеровые свое дело делают, а вы – свое. Построили Аян и Петровское построим.

Невельской не стал ему говорить, что наказ-то государев совсем обратный – не сметь ничего обследовать, только торговать с гиляками и следить за лиманом – что за суда в нем объявляются, – но настоянию подпоручика внял.

Первым делом отправил мичмана Чихачева с двумя матросами на шлюпке наблюдать за южной частью лимана – не появятся ли чужие корабли – и вести подробную съемку берегов. (Николай Матвеевич Чихачев был на корвете «Оливуца», направленном князем Меншиковым для патрулирования в Охотском море и Сахалинском заливе. Корвет числился под общим началом Невельского, поэтому, когда романтически настроенный двадцатилетний мичман выразил горячее желание поучаствовать в исследованиях, Геннадий Иванович с легким сердцем перевел его с корвета в основной состав экспедиции.) Сам же взял Николая Бошняка, приказчика Березина, старшего матроса Чуфарова и еще двадцать пять вооруженных человек и отправился на байдарке и вельботе в устье Амура, на укрепление Николаевского поста. Катенька настойчиво просилась в команду, но Геннадий Иванович проявил характер и строго-настрого указал жене на ее задачу – помогать другим женщинам. По мере сил.

Екатерина Ивановна принялась было носить песок для засыпки стен – на носилках, по одной женщине на каждую ручку, – но жена Орлова Харитония Михайловна поговорила с ней по-свойски («Мало вам было дитё потерять, так хотите вообще семейной радости лишиться?») и спровадила на кухню, где Катенька не столько сама готовила (барышням в Смольном институте это знать не полагалось), сколько училась у других поварих и училась, надо сказать, с удовольствием. Но все равно – ее не оставляло ощущение неудовлетворенности: ей казалось, что ее участие в экспедиции просто ничтожно.

Тем временем Невельской с Бошняком и командой поднялся по Амуру до мыса Куегда и собрал там гиляков из ближайших селений. Гиляки, между прочим, сообщили, что приходили маньчжурские торговые люди и требовали, чтобы русских на Амуре не было, не то, мол, придет войско и всех русских убьет, а с ними и тех гиляков, которые к русским расположение имели. Невельской через толмача объявил, что русские маньчжуров не боятся, что вся земля по обоим берегам Амура принадлежит русскому царю, который никого никому в обиду не даст, и что для защиты гиляков русские ставят здесь свое селение.

– Вот он, – указал капитан на лейтенанта, – остается здесь главным начальником. Звать его Бошняк. Запомните: Бош-няк. Если маньчжуры будут грозить русским, хватайте их и ведите к нему. Если кто из русских обидит гиляка, тоже хватайте и ведите к начальнику. Он никого не пожалеет, каждого виноватого накажет. Но и вы помогайте ему – строить жилье, ловить рыбу и убивать птицу или зверя для пропитания. Рассказывайте, где какие реки и озера, какие горы и болота. Подскажите, если знаете, где искать черный камень, который жарко горит в очаге. А вот этот наш товарищ – Бе-ре-зин – будет с вами торговать. Всем понятно? И я заявляю категорически: если согласны так жить, всем будет хорошо – всем амурским людям и всем русским тоже.

Неизвестно, все ли и правильно ли поняли гиляки основополагающую для их новой жизни речь, но с каждым из них капитану, лейтенанту и приказчику пришлось обниматься и тереться носами. Русские и раньше унюхивали не самые приятные ароматы от новых подданных российского императора – запахи никогда не мытого тела, прогорклого нерпичьего жира, плесени и еще черт знает чего неимоверно вонючего, но сейчас это амбре просто вышибало слезы из глаз. Но что поделаешь – ради политики мирного сожительства всех народов Российской империи приходилось терпеть.

Однако, если с прямодушными и дружелюбными гиляками все обстояло просто, то настроить своих русских на то самое мирное сожительство оказалось трудней. Набранные с бору по сосенке в Охотске и Аяне матросы склонны были побуянить на ровном месте, а кое-кто порывался и сбежать куда подальше. По крайней мере, в Охотске было несколько таких попыток.

– Товарищи! – сказал Невельской, построив их перед флагштоком с Андреевским флагом. Заметив, как удивленно вытянулись лица некоторых из них, повторил: – Да, именно товарищи! Я не оговорился – мы все здесь товарищи и братья, то есть одна семья. Семья русских на краю земли среди чужих, пока что чужих, людей. И по тому, как мы будем себя вести с ними и друг с другом, эти люди будут судить обо всех русских и о нашем отечестве в целом.

– Да им, вашбродь, начхать на наше отечество в целом и на кажного из нас в отдельности. – Матрос Сидоров криво усмехнулся и цыкнул зубом. Все смотрели на него: он слыл заводилой в этой команде. Один Чуфаров дернулся что-то сказать, но Невельской вовремя заметил и остановил его жестом руки, одновременно кивнув Сидорову: мол, продолжай. Тот и продолжил: – Они нас не звали, любить им нас не за што, так што самый резон нам поворачивать штурвал и уходить восвояси, покудова не получили и в форштевень, и в корму.

Что тут скажешь – удар был не в бровь, а в глаз. Невельской помолчал, прошелся перед строем. Бошняк следил за ним настороженным взглядом: неужто спасует, не ответит? Но Геннадий Иванович отлично понимал: от того, что он сейчас скажет, может быть, зависит все будущее экспедиции.

– Да, Сидоров, твоя правда – нас не звали. Но эти земли двести лет назад открыли русские, и мы сюда пришли по их следам. Пришли, потому что нас послала Россия и потому что это нужно России. А если мы, как ты предлагаешь, повернем штурвал, сюда придут другие – Англия, Франция, Америка или соседняя Япония. Свято место пусто не бывает.

– А нам-то, вашбродь, на хрен енто место спонадобилось? От Урала-камня до Якутска мы шли да ехали – конца-краю сибирскому не видать, потом до Охотска цельный месяц добирались – по горам, по лесам дремучим да болотам, теперича сюда пришли, на Амур-реку – ну и што? Всюду пусто – ни кола, ни двора! Ежли енто все Расее нужно, пошто ж тады так-то пусто везде?

– А вот потому и пусто, Сидоров, что нету выхода у России к теплым морям, по которым можно торговать с другими странами. Издревле известно, что все богатство государства начинается с торговли, а в богатом государстве и народ охотно умножается, и земли пустые заселяются. Не сразу, конечно, но понемногу, постепенно. Так что, считай, мы здесь будущему народу российскому служим.

По тому, как Сидоров презрительно скривился, Невельской понял: не прошло. Но отступать не собирался. Правда пауза образовалась: капитан обдумывал, что еще сказать, а команда с любопытством глядела, что куда выйдет. Тишину нарушил Чуфаров:

– Ваше высокоблагородие, дозвольте мне сказать?

– Ну, говори, – кивнул Невельской.

Чуфаров повернулся к заводиле:

– У тебя, Сидоров, есть мать?

– Ну, есть. Старуха в деревне под Рязанью.

– Ты откажешь ей, болящей, подать стакан воды?

– Ну, как… – смешался матрос, – …нет, конешно… мать же все ж-таки…

– Правильно, не откажешь. Потому что сын. А мы все – дети России, и ей, нашей матушке, для жизни нужна эта вот вода. – Чуфаров широким жестом показал на реку и виднеющийся вдалеке простор лимана. – Неужто мы ей откажем? А, товарищи?

Матросы неуверенно загомонили, переглядываясь. Сидоров сопел и ничего не говорил.

Вмешался Бошняк:

– Ну так как, господа матросы, откажете матери?

– Никак нет! – грянули матросы хором. Правда, не все, заметил Бошняк, но не стал на этом задерживаться: со временем все образуется.

Сидоров потоптался, потом махнул рукой:

– Ну, ладно, тады и я согласный…

Невельской усмехнулся, но не добродушно, а жестко, и сразу весь подобрался:

– Тогда слушай мою команду! Дисциплину держать постоянно. Караул при флаге и фальконете держать постоянно. Строить жилье. Помогать приказчику Березину в расторжке с гиляками. Вопросы есть? – обратился он сразу к лейтенанту и матросам.

– У матросов нет вопросов, – откликнулся все тот же Сидоров, и по строю пробежал легкий смешок.

– Отставить смех! – Невельской снял фуражку и перекрестился. – Ну, тогда Бог вам в помощь, товарищи! А мне необходимо вернуться в Петровское. Чуфаров, со мной!

– Ваше высокоблагородие, разрешите остаться? Для пользы дела.

«А ведь прав матрос, подумал Невельской, – он тут будет хорошим противовесом Сидорову. И усмехнулся: этому народному стороннику графа Нессельроде».– Хорошо, оставайся. Будешь старшим по команде.

После всех расстройств и волнений по поводу своей никчемности Катенька выбрала для себя поприще организации отдыха, развлечений и праздников членов экспедиции и была чрезвычайно обрадована, когда муж со всей серьезностью похвалил ее выбор.

– Это очень важно, Катюша, во всех отношениях. Нас мало, а задач очень много, и выполнить мы их сможем, если только будем трудиться дружно и спаянно. А ничто так не спаивает людей, как общие праздники.

– Да ну тебя! – махнула рукой Екатерина Ивановна, уловив в его глазах и под усами хитрую усмешку. Звать мужа на «ты» она стала после высадки с затонувшего «Шелехова», и это получилось как-то само собой. Возможно, где-то в глубине сознания уверовала наконец, что Геннадий Иванович не только ее герой, но и муж – один на всю оставшуюся жизнь! – Опять я попала впросак! – И на ее огромные голубые глаза навернулись слезы, естественно, тоже огромные.

– Да что ты, Катюш, что ты! – всполошился муж. – Какой просак?! Придумка твоя преотличная! Жаль, Коли Бошняка нет – вот у кого получается все открыто: и радость, и печаль – все на виду. А я – человек замкнутый, потому порой и вспыльчивый: что-то в себе коплю, коплю, а потом – ка-ак вырвется! И пыль – штопором!

Катенька представила, как это выглядит, и ей стало смешно. Звонкий смех рассыпался по всему новопостроенному флигелю, две комнаты в котором заняли Невельские, две – Орловы, а кухня была общей. Из кухни, благо дверь оставалась открытой, на смех выглянула Харитония Михайловна – тридцатилетняя женщина, полная, круглолицая, на голове короной толстая русая коса:

– Екатерина Ивановна, голубушка, поделитесь весельем.

– С удовольствием! – Катенька крутнулась на каблучках по комнатке перед мужем, сидящим за рабочим столом. – Берите, сколько хотите. У нас теперь будут общие праздники и первый – мой день рождения. Пятнадцатого октября мне стукнет девятнадцать лет! Представляете? Целых девятнадцать!

– Вот и славно! Вот и хорошо! – расцвела улыбкой добрейшая Харитония Михайловна. – Все вместе – это замечательно!

Однако всем вместе собраться никак не удавалось, хотя отметили и день рождения, и именины Катеньки, которые были 7 декабря. (У Геннадия Ивановича день рождения был 5 декабря, поэтому его присоединили к именинам.) Невельской в угоду праздничному единству не отменял запланированных командировок. Едва Чихачев с двумя матросами вернулся с юга лимана, как Геннадий Иванович тут же отправил его и закончившего строительные работы Орлова на шестивесельной шлюпке вверх по Амгуни – необходимо было добраться, насколько возможно, до верховьев этого притока Амура и опросить население, откуда он берет свое начало. Невельскому было важно выяснить точно направление Хинганского хребта, с которого стекали в Амур Амгунь, Горин и другие реки: если уж решать с китайцами пограничные вопросы, так с полным знанием географии. Разумеется, если таковые возникнут. А в том, что они со временем возникнут, капитан не сомневался, хотя китайские власти пока никак не проявлялись, и маньчжурские торговцы вели себя вроде бы осмотрительно.

Был, правда, один случай, который едва не привел к конфликту. Несколько торговцев взбудоражили жителей амурских селений – гиляков, самагиров, мангунов и некоторых других – слухами о том, что русские сами не следуют обычаям, установленным высшими духами, и заставляют местных жителей их нарушать. Самое страшное, что они, мол, выносят огонь из жилища и спят головой к стене, а не наоборот. В общем, назревал бунт, но Бошняку стало вовремя об этом известно, и он, несмотря на молодость и неопытность, сориентировался мгновенно. Собрал представителей этих селений и сказал им, что русские относятся к местным обычаям очень уважительно, если нарушают что-нибудь, то лишь случайно, и попросил рассказать обо всех правилах, которые ни в коем случае нарушать нельзя, пообещав, что после этого каждый русский будет неукоснительно их выполнять. А потом спросил, считаются ли с обычаями маньчжурские торговцы?

– И тут, представьте себе, Геннадий Иванович, – взахлеб от радости одержанной победы рассказывал лейтенант, приехавший в Петровское на день рождения начальника и именины его жены, – все эти гиляки, мангуны и другие аборигены, которые только что свысока поучали меня, как мы должны поклоняться их духам, бросились чуть ли не на колени и давай слезно просить о защите от маньчжуров. Стали наперебой рассказывать, как эти бессовестные торговцы их обманывают, отбирают меха и рыбу, а тех, кто сопротивляется, избивают. Говорили, что надеются только на русских, которые маньчжуров не боятся. Ну, я, конечно, тут же пообещал им защиту. Так ведь, Геннадий Иванович?

– Какой вы, Коля, молодец! – с чувством сказала Катенька, и Невельской задумчиво покивал, подтверждая ее слова.

– Да какой я молодец?! – смутился лейтенант.

Он даже покраснел, но скорее не от смущения, а от похвалы юной женщины, в которую был отчаянно влюблен, о чем знала, как ему казалось, только тонкая тетрадка личного дневника. Он и предположить не мог, что пылкие взгляды, которые бросал на Катеньку, давно не секрет для всех обитателей Петровского, в том числе и начальника экспедиции. Однако открытая душевная чистота и тонкая романтичность юноши настолько явственно придавали ему черты какого-то сказочного принца, что ни один язык, даже самый грубый и несдержанный в выражениях, не смел произнести вслух что-либо порочащее его трепетное, возвышенное чувство. Наоборот, кое-кто, глядя на влюбленного лейтенанта, проникаясь его флюидами, начинал вдруг задумываться над собственными сложившимися отношениями со своим самым близким человеком, с той женщиной, которая много лет рядом, которая каждый день готовит, стирает, убирается по дому, ухаживает за детьми и при всей этой нескончаемой работе еще находит ласковые слова для него, для мужчины, а по ночам умеет приголубить, – и в итоге этой задумчивости наверняка вставал вопрос: а он-то сам что дает взамен? И даже не дает, а что должен давать ей, такой работящей и ласковой? Так что, кто знает, может быть, Коля Бошняк, даже не думая о том, потихоньку изменял к лучшему, смягчал грубевшие в бесконечной борьбе за выживание мужские сердца. По крайней мере, в Петровском постепенно складывалась обстановка внутрисемейной и межчеловеческой душевности, взаимовыручки, готовности прийти на помощь, и этому в немалой степени, как полагал Невельской, совершенно, надо сказать, не ревновавший жену, способствовала натура Николая Константиновича Бошняка. Недаром спустя несколько лет к концу работы Амурской экспедиции, он назовет лейтенанта своим «вторым открытием».

– И еще, как мне кажется, важные сведения, Геннадий Иванович, – заканчивал Бошняк свой доклад, – о том, что выше по Амуру верст на двести пятьдесят, может быть, триста, у селения Кизи, есть соединенные с рекой большие озера, которые очень близко подходят к морскому берегу. Аборигены проложили там тропы, по которым перетаскивают свои лодки в Татарский залив, когда идут на промысел нерпы. Они рассказывают, что там недалеко есть очень хорошая бухта Нангмар, я думаю, это залив Де-Кастри.

Невельской встал и подошел к большой карте, висевшей на стене. На ней были изображены Сахалин с проливами и Нижний Амур. Между заливом Де-Кастри и рекой – белое пятно. Впрочем, все Правобережье, весь огромный треугольник, сторонами которого являлись западный берег Татарского залива, Амур и его приток Уссури (река, известная только в самом нижнем течении, а что там выше – терялось во мраке неведения), – все это представляло собой сплошное белое пятно. Простор для исследования!

Невельской прикинул местонахождение неизвестного озера, измерил линейкой расстояние и покрутил головой:

– Если вас не обманули, Николай Константинович, а я уверен, что местные жители не склонны к обману, то сведения – ценнейшие! Надо немедленно их проверить и по возможности ставить наши посты и в Кизи, и в Де-Кастри. Я напишу об этом генерал-губернатору.

Невельской направил в Кизи мичмана Чихачева и приказчика Березина с одним казаком и проводником-толмачом Афанасием. Одновременно Дмитрий Орлов, хорошо знавший гиляцкий язык, отправился на двух нартах с гиляками на Левобережье Амура; там, по сведениям, также имелось много больших озер с протоками. Если задачей Чихачева и Березина являлось просто установление по возможности более широких и крепких торговых контактов с аборигенами (естественно, со сбором при этом подробных географических сведений и съемкой местности), то Орлову вменялось выяснить, что же за странные столбы обнаружил шесть лет назад Миддендорф, и имеют ли они, как предположил академик, какое-либо отношение к российско-китайской пограничной линии. А главное – появляются ли в тех краях китайские пограничники, хотя бы с целью проверки этой самой линии. Разумеется, эти сведения могли сообщить только местные жители.

Однако самые быстрые и надежные контакты с аборигенами, к изумлению Геннадия Ивановича и других офицеров экспедиции, начала устанавливать самая изящная и утонченная женщина Петровского – выпускница Смольного института Екатерина Ивановна Невельская.

В первый раз это произошло совершенно случайно… Нет, неправильно, не случайно, потому что Катенька не поплыла по течению, не подчинилась внезапно сложившимся обстоятельствам, а действовала совершенно осознанно, преодолевая, так сказать, препятствия, возникавшие, правда, в основном в ее прекрасной душе и хорошенькой голове.

А дело было так.

К начальнику экспедиции заявилась группа гиляков по какому-то важному для них делу, но Геннадия Ивановича дома не оказалось, он собирался вернуться к обеду. Екатерина Ивановна знала, что муж всегда скрупулезно выполняет обещанное, времени до обеда оставалось немного, и она предложила мужчинам выпить чаю. Гиляки немного понимали по-русски, хозяйка что-то говорила по-гиляцки – в общем, они поняли друг друга, и гости уселись прямо на пол вокруг низенького столика. Выпили по чашке горячего чаю, им стало жарко, и они стянули через голову парки, сшитые из собачьих шкур. И тут в закрытом помещении, раздетые и распаренные горячим питьем гиляки обдали Катеньку таким амбре, что у нее закружилась голова, и тошнота жарким комком заворочалась в горле. Заглянувшая с улицы Авдотьюшка ойкнула, закашлялась, и ее мгновенно словно ветром сдуло. Катенька же, преодолев отвращение, продолжила привечание нежданных гостей – то чаю поднесет, то табаку для гиляцких трубочек. В общем, когда хозяин появился к обеду, ему осталось только кликнуть толмача, уже крепко прибившегося к русским Позвейна, и отогревшиеся душой и телом гости выложили все, что от них требовалось любопытному начальнику.

Слух о молодой и красивой жене начальника, которая ни чаю, ни табаку, ни каши не жалеет, разлетелся по деревням, гости зачастили, и никому отказа не было. А вот для себя приходилось продовольственные расходы урезать, поскольку Екатерина Ивановна ни в какую не желала получать что-либо дополнительно из общих запасов. Но и гости скоро перестали нахлебничать – начали приносить с собой рыбу вяленую, мясо копченое – оленину, медвежатину; научили Катеньку ставить петли и ловушки на мелкую лесную живность, и она была счастлива и горда необыкновенно, когда принесла домой попавшего в петлю довольно крупного зайца.

Таким образом, постижение местных нравов и традиций шло во всех направлениях и полным ходом.

Русские тоже передавали аборигенам кое-что из своих обычаев.

В Петровском (как затем и в Николаевском) первым делом была построена баня. Из осиновых бревен, с березовыми, хорошо оструганными полкбми и весьма экономной железной печкой: одной охапки сосновых дров хватало, чтобы жар дошел до нужной кондиции. Поверх печки установили лоток с крупными, окатанными морем камнями – для сухого пара, а за ним – бак для горячей воды. Холодную воду набирали в огромную кадку, а веники – березовые, можжевеловые, дубовые, их заготовили и высушили на специальных вешалах – запаривали в деревянном ушате. Каждую субботу все жители зимовья парились и мылись: семейные в первую очередь, одинокие – одни мужики – во вторую.

Однажды молодой гиляк Накован привез в Петровское свою жену Сакони и попросил ее спрятать, потому что узнал, что люди из соседнего селения хотят ее украсть. Екатерина Ивановна приветила юную женщину и оставила ее у себя. Назвала на русский лад Соней. И, хотя день был не субботний, попросила казака Кира Белохвостова и вестового Андрея Смирнова истопить баню, а горничную Авдотьюшку – подобрать для Сони чистую одежду.

Поначалу Соня ни за что не хотела раздеваться донага: что-то лопотала по-гиляцки и отпихивала от себя Катеньку и Авдотью. Тем пришлось раздеться самим; вид прекрасного обнаженного тела Екатерины Ивановны привел гилячку в неописуемый восторг; она осторожно, словно не веря своим глазам, дотрагивалась пальцами до белой нежной кожи, цокала языком и восхищенно крутила головой. После этого разделась сама, сравнила себя с Катенькой, и из узких глаз ее ручьями полились горестные слезы. С большим трудом удалось объяснить ей, что, помывшись, она станет такой же красивой.

И действительно, баня совершенно ее преобразила. Желтовато-смуглая кожа заблестела, на ощупь она создавала полное ощущение плотного, упругого бархата; хорошо промытые длинные волосы черными струями до пояса обтекали удивительно гармоничные линии фигуры: широкоскулое лицо с румяными щеками, на которых от улыбки возникали милые ямочки, украшали удлиненные к вискам и вовсе не такие уж узкие глаза, над которыми изогнулись, вытянувшись в прыжке, маленькие черно-коричневые соболя.

Соня оглядывала себя с веселым изумлением, сравнивала свое тело с розовыми от пара и горячей воды телами Катеньки и Авдотьюшки – свое явно нравилось ей гораздо больше, – и не хотела одеваться. Звонко смеясь, она увертывалась от рук горничной и успокоилась, только увидев, какую одежду ей приготовили. Авдотьюшка отдала гилячке свою украшенную вышивкой по вороту и рукавам белую рубаху и клетчатую юбку-паневу, а Катенька – заячью душегрею. Соня обрядилась и притихла, оглаживая наряд узкими ладонями. Екатерина Ивановна и Авдотья тоже молча любовались ею, переглядываясь и понимающе кивая головами: еще недавно грязная и неухоженная женщина неопределенного возраста теперь выглядела настоящей красавицей.

Преображение Сони наделало много шуму – как среди ее соплеменников, что было, в общем-то, вполне понятно, так и среди русских, которые неожиданно для себя увидели, что местные жители вовсе не уродливы, как это казалось вначале. А вернувшийся за Соней муж сначала ее не узнал, потом испугался и рассердился: как она посмела смыть с себя все обереги против злых духов, которые с детства накладывали и намазывали на гиляка общающиеся с потусторонним миром шаманы.

– Ты теперь открыта всем черным силам, – кричал он на жену (переводил оказавшийся у Невельских Дмитрий Иванович Орлов). – Через тебя в наш дом войдет страшная беда! Пища, которую ты приготовишь, будет отравой, а дети, которых ты родишь, будут заразными и их придется убить…

Соня плакала, Екатерина Ивановна и Авдотья ее утешали, а Невельской и Орлов успокаивали разошедшегося мужа. Поначалу происходящее показалось им смешным, но когда Накован сказал про убийство детей, за него взялись всерьез.

С большим трудом его убедили, что Соня уже много дней как побывала в бане, и никаких злых духов в доме не объявилось, наоборот – все здоровы, и перловая каша, которую она научилась готовить, совсем неядовита: все едят и нахваливают; что русские постоянно моются в бане и становятся от этого только здоровей; что сегодня как раз суббота, банный день, и его приглашают тоже помыться и одеться в чистую одежду.

Соня тоже ластилась к мужу, успокаивала, красовалась перед ним.

В общем, уговорили, попарили и помыли (и тоже поделились одеждой, в основном из запасов Орлова), и в результате получили весьма симпатичного молодого человека, который долго не мог поверить, глядя в зеркало, что это именно он, а поверив, пустился в какой-то ритуальный танец – по кругу, прихлопывая в ладоши и выделывая ногами замысловатые па. Соня присоединилась к мужу, а Орловы с детьми и Невельские с Авдотьюшкой с веселым любопытством наблюдали за странным ритмичным танцем и тоже подхлопывали в такт.

Потом все вместе ели кашу, сваренную Соней, и пили чай.

– Вот какое чудо творит русская баня, – сказал Геннадий Иванович Катеньке, еле заметно кивая на раскрасневшихся молодых гиляков. – Они словно обряд крещения прошли и духом воспарили. Вы, Катюша, с Авдотьюшкой великое дело сотворили, а мы с Дмитрием Ивановичем добавили. Думаю, после такой бани у нас в общении с амурскими народами куда меньше будет проблем.

– Мы еще и стирать их научим, и огороды разводить, – заявила Екатерина Ивановна. – Харитония Михайловна, Авдотьюшка, верно я говорю?

Женщины дружно подтвердили правоту юной хозяйки, а Геннадий Иванович засмеялся и приобнял жену за плечи:

– Вот не знал, что ты такая заводила!

Под новый, 1852, год в зимовье собрались все члены экспедиции, и Катенька задумала общее празднество с рождественской елкой. Елку поставить в центре поселка, украсить ее самодельными игрушками и гирляндами и устроить вокруг нее маскарадный хоровод. А для угощения напечь пирогов с рыбой и какой-нибудь дичью – ну, там с зайчатиной, медвежатиной или тетеревятиной (в тайге, в березовых «островах» водились тетерева-косачи), – с клюквой и брусникой. После хоровода взрослым – чарку водки и пирог, детям – сладкий чай и ягодный пирожок. Вот и праздник!

Только елку Екатерина Ивановна предложила нарядить не к Рождеству Христову, а на неделю раньше – к Новому году. И пусть потом стоит хоть до Масленицы, сердце радует.

– Опять что-то новенькое, – заметил Невельской. – К Новому году вроде бы елку не ставят.

– Ставят, уже ставят, – заверила Катенька. – У нас в Смольном давно ставят. До Иркутска еще не дошло, но я читала, что во многих губерниях России Новый год встречают с елками. А ты что, против?

– Да нет, что ты! У нас так мало праздников – пусть лишний раз люди порадуются. Только пирогов много не пеките – у нас муки маловато.

Не знала Катенька, что маловато не только муки, но и соли, и сахару и еще много чего нужного для зимовки и торговли – в общем, всего, что погибло при крушении «Шелехова». А Российско-Американская компания, в чье ведение по решению Амурского комитета и правительства попала экспедиция, не только не возместила потери – наоборот, она обвинила Невельского в ущербе, понесенном ею из-за потери судна. Главного правителя Компании, капитана второго ранга Розенберга, не удовлетворил акт комиссии под председательством капитан-лейтенанта Сущева, командира военного корвета «Оливуца». Комиссия установила, что подводная часть барка «Шелехов» скреплена была крайне плохо; судну просто повезло, что во время перехода из Ново-Архангельска на Камчатку и дальше, в Охотск, только единожды был сильный ветер – иначе бы он развалился и исчез без следа. В донесении Розенбергу по поводу гибели барка Невельской писал: «Из приложенного при сем акта комиссии, свидетельствовавшей во всей подробности барк «Шелехов», вы усмотрите, что надобно благодарить Бога, что это происшествие, обнаружившее всю ненадежность барка, случилось у берега, на который была возможность спасти людей и весь почти груз барка с его вооружением, так как в таком состоянии, какое оказалось при его осмотре, он неминуемо погиб бы в океане при свежем ветре со значительной качкой на переходе, который ему предстоял из Аяна в Ситху».

Невельской неприятие акта главным правителем объяснял простыми житейскими причинами: Компания купила барк в Сан-Франциско, и Розенбергу было стыдно признать, что американские дельцы его просто-напросто облапошили. Приказчики Березин и Боуров помалкивали, а прямодушный подпоручик Орлов без обиняков заявил, что наверняка имела место афера: «дохлую посудину» продали как хороший корабль, положив в личный карман покупателя немалые «отступные», о команде же никто не озаботился, неслучайно она состояла из алеутов и индейцев.

– Потонут – кто о них пожалеет? – мрачно говорил он, сидя за чашкой чая в «кабинете» Невельского (кабинетом, как и столовой, и гостиной, служила та комната из двух, доставшихся Невельским, что была побольше; маленькую определили под спальню). – А с нашей экспедицией Компании просто дико повезло. Как говорится: не было ни гроша да вдруг – алтын! И барк ненадежный благополучно развалился, и денежки за него вернут. Но, помяните мое слово, Геннадий Иванович, Розенберг нам за этот акт по «Шелехову» еще не одну палку в колеса вставит.

Однако Невельской не мог поверить, что коллега по морской службе, принявший после него под свое командование транспорт «Байкал» и той же осенью 1849 года обошедший всю гряду Алеутских и Командорских островов, поступил с ним столь неблагородно.

– Э-э, Геннадий Иванович, – вздохнул Орлов, – вы уповаете на морское братство, а у них, у компанейских, своя шайка-лейка. Я же ж двадцать лет у них на службе, так что знаю, что говорю. И Розенберга знаю: он девять лет ходил на компанейских судах между Ново-Архангельском и Охотском, в Охотске с Завойко подружился. Потом годков почитай восемь служил где-то, а в сорок седьмом снова вернулся в Компанию и поднялся там не без помощи Завойко. Василь Степаныч – человек хитрый, ухватистый, много чего доброго сорганизовать может, но и себя не забывает, и братству компанейскому верен. Он им, они ему – так уж ведется…

– А вы к их братству не принадлежите?

– Со свиным-то рылом да в калашный ряд? Не-е. Я, как с Федором Петровичем Литке кругом света сплавал – я кондуктуром у него на «Сенявине» был, – так и заболел, как это у Алексан-Сергеича сказано, «охотой к перемене мест». Правда, он это сказал много позже моей кругосветки.

– Какой Александр Сергеевич? Что сказал? – удивился Невельской.

– Да Пушкин Александр Сергеич! Очень мы любим с Харитиной моей «Евгения Онегина» на ночь читать. Как раз на днях восьмую главу закончили. «Им овладело беспокойство, охота к перемене мест…» Помните?

– Фу ты, господи! Конечно, помню. Просто мне в голову не могло прийти, что вы тут Пушкина читаете.

– Да мы много чего читаем, когда я дома бываю. И деток читать приучаем. На мое разумение, в истории случилось три самых великих изобретения – это колесо, парус и книга.

– Почему именно это? – с любопытством спросил Невельской.

– Ну, колесо и парус позволяют по всему свету путешествовать, а книга рассказывает про эти путешествия.

– Теперь я понимаю, почему вы первый рветесь в командировки, – усмехнулся Невельской и тут же посуровел. – Однако, если Розенберг выставит нам счет за потерю барка, то это «съест» все деньги, выделенные на экспедицию. То есть фактически закроет ее. Тут не только ездить исследовать – есть скоро нечего будет. Этого нельзя допустить ни в коем случае! – И стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули чашки, выплескивая чай, а из спальни выглянула Катенька. Увидев ее, Невельской сразу понизил голос. – Надо срочно писать Муравьеву: я все-таки, хоть и в едином лице, а под его главенством. И главному правителю – заявку на следующий год. Отправлю с первой зимней почтой!

Катенька уверилась, что муж успокаивается, и снова скрылась. А Дмитрий Иванович предупредил:

– Только пишите осторожно. Без жалоб. А то этот главный правитель взбрыкнет – вам же и достанется на орехи.

– Постараюсь, – хмуро пообещал начальник экспедиции.

Довольно скоро он убедился, что прав оказался Дмитрий Иванович: стоимость утраченного барка Российско-Американская компания все же «повесила» на Амурскую экспедицию, и она, эта стоимость, превысила сумму премии, каковую должна была получить Компания по завершении работы экспедиции. А «палки в колеса» – это как посмотреть. Компанейские корабли и без того заходили в Петровское очень редко (их посещения не были обусловлены в договоре правительства и Главного правления РАК), можно сказать, лишь в крайних случаях, когда не хватало товаров для торговли с местными жителями или в экспедиции возникал острый недостаток продовольствия и лекарств. Иногда начальник Аянской фактории Кашеваров по доброте душевной посылал что-то из своих запасов, но в целом экспедицию держали, можно сказать, на голодном пайке. Спасали добрые отношения с местным населением, которые поставляли юколу (вяленую рыбу) и оленину – разумеется, не просто так, а за что-то им необходимое. Причем, если поначалу эта провизия покупалась почти за бесценок, то уже через год цены выросли в несколько раз: аборигены быстро поняли свою выгоду от того, что русские ничего не отбирали, а за все исправно платили. Да еще наказывали тех маньчжурских купцов, которые пытались торговать несправедливо.

И суда, бывшие в распоряжении камчатского губернатора Завойко (их было всего четыре – транспорты «Байкал» и «Иртыш» и два бота – «Кадьяк» и «Камчадал»), не радовали Петровское своими визитами: они постоянно были заняты снабжением удаленных от Петропавловска постов и селений – Гижиги, Тигиля, Большерецка и Нижнекамчатска. Больше того, когда «Кадьяк» из-за аварийного состояния остался зимовать в Петровском, и члены экспедиции своими силами отремонтировали его (Невельской рассчитывал, что Завойко оставит бот в его распоряжении), камчатский губернатор немедленно откомандировал судно в Гижигу, фактически бросив экспедицию на произвол судьбы. Что двигало при этом чувствами и мыслями Завойко, Невельской даже не пытался вникнуть. Во всяком случае, не государственные интересы, о которых ежедневно и еженощно пекся сам Геннадий Иванович, имея в виду, естественно, конкретно амурский вопрос; и вряд ли что-то личное, на что намекал Орлов. Просто экспедиция формально являлась как бы при Российско-Американской компании (дабы китайцы, по мысли Нессельроде и его «шатии-братии», не заподозрили Россию в экспансии) и находилась на компанейском коште, а у губернатора Камчатки и своих забот полон рот – от обустройства Петропавловского порта и города до внедрения на полуострове земледелия и молочного скотоводства. А самой Компании исследования Приамурья были совсем неинтересны, и к экспедиции она относилась, как к навязанной чуть ли не насильно падчерице. Отсюда и выводы, и отношения.

Но с Новым годом все-таки вышло так, как задумала Екатерина Ивановна. И елку из тайги привезли красивую и размера самого подходящего для установки на центральной площадке зимовья (Бошняк выбирал, а Орлов и Чихачев, вернувшиеся в двадцатых числах декабря из командировок, с удовольствием спилили ее двуручной пилой), и украшения придумывали, делали, а потом наряжали лесную принцессу – все вместе. И с пирогами получилось просто замечательно. А после общего хоровода вокруг таежной красавицы и соревнования собачьих упряжек, которые предложил Чихачев (он их видел в Русской Америке), офицеры экспедиции и зазимовавшего бота «Кадьяк», а также приказчики Компании, собрались за общим столом в столовой-гостиной у Невельских. С женами – тринадцать человек, чертова дюжина, но над приметой все дружно посмеялись. Многим пришлось сидеть боком и пользоваться одной рукой – на полную ширину плеч места за столом не хватало. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Стол не ломился от яств, но был достаточно разнообразен: помимо пирогов – с калужатиной, олениной и грибами, – красовались мясное и рыбное жарево, закуски с черемшой, папоротником и теми же грибами, студень из оленьх ножек (Харитония Михайловна, уроженка Херсонской губернии, называла его холодцом), а на горячее предполагались пельмени и тоже с разной начинкой. Крепкое питье хозяйки тоже постарались разнообразить: купленную у маньчжурских купцов гаоляновую водку (своя, русская, давно закончилась, а эта была жутко вонючая) заранее настояли на кедровых орехах, на черемше и можжевельнике – получились вполне приличные напитки. А для самих женщин Геннадий Иванович торжественно выставил бутылку шампанского «Вдова Клико». (Как потом выяснила Екатерина Ивановна, муж тайком купил ящик «Клико» у зашедшего в залив Счастья французского китобоя.)

Когда все более или менее удобно устроились, Невельской позвенел ножичком о графинчик с кедровкой и встал:

– Глубокочтимые дамы и господа! Мои дорогие товарищи! Амурская экспедиция встречает свой первый Новый год, поэтому позвольте мне как начальнику сказать несколько слов. Ну, хотя бы кратко, по итогам.

Не вдаваясь в подробности, Геннадий Иванович рассказал о командировках Чихачева и Орлова. Их начальник экспедиции посылал для первичной рекогносцировки по берегам Амура, и эти обследования стали важнейшими событиями 1851 года в жизни экспедиции.

Следуя сведениям, собранным Бошняком, группа Чихачева и Березина поднялась по Амуру до мангуно-негидальского селения Кизи, расположенного на протоке, соединяющей с Амуром огромное озеро, восточный берег которого находится всего в нескольких верстах от моря, и вступила с жителями в дружественные отношения. От них Чихачев получил весьма ценные подтверждения данных Бошняка о кратчайших путях к морю. Самое важное – китайцы в этих местах не бывают, только маньчжурские торговцы; некоторые из них распространяют порочащие русских слухи, но аборигены не слушают маньчжур и верят, что русские их защитят.

На этом месте выступления капитана все дружно похлопали. Невельской поаплодировал вместе со всеми и продолжил.

Группа Орлова, обследуя Левобережье, также открыла несколько больших озер и селений, а еще – множество глубоких проток с хорошим строительным лесом по берегам. Расспрашивая гиляков и других местных жителей о расположении гор, Орлов установил, что хребет, с которого стекают реки Уда, Тугур, Амгунь и Бурея, называется Хингб, или Хинган, то есть «Становой»; он от верховьев названных рек заворачивает на юг и уходит через Амур в Китай. Это известно было и раньше – из секретного рассказа того же маньчжурского джангина, встреченного в прошлом году в селении Тыр, – но любые сведения, полученные от местного населения, надо перепроверять, что и сделал с успехом Дмитрий Иванович. Это доказывает, что даже по Нерчинскому трактату китайцы не имеют прав на Нижний Амур. Но, кроме того, чрезвычайно важным оказалось известие, полученное от негидальцев и самагиров, что пирамидальные груды камней на горных перевалах, которые, видимо, и принял Миддендорф за пограничные, есть не что иное, как обозначения мест, куда отовсюду съезжаются жители для торговли. А вот конкретно столбов, которые установили бы маньчжуры или китайцы и регулярно ими проверялись, нет вообще, да и самих китайцев в тех краях тоже никогда не бывало.

– И самое, пожалуй, главное для целей и задач нашей экспедиции – это сведения, полученные Дмитрием Ивановичем от самих маньчжурских купцов, большой группы в семнадцать человек, которых он повстречал на своем пути, и некоторые из них говорили по-гиляцки, как и сам Дмитрий Иванович, следовательно, ошибок перевода не было. Так вот, эти купцы к русским отнеслись весьма радушно и выразили полную готовность вести торговые отношения. При этом они сказали, что все народы, живущие между Хинганским хребтом и морем, независимы и никому ясак не платят, что на всем этом пространстве нет никаких маньчжурских городов и селений, нет даже постов и караулов. Китаю подлежат лишь земли к западу от Хинганского хребта, и на севере этих земель, то есть непосредственно возле Амура, живет народ, называемый даурами. Мы об этом тоже уже слышали, от того же джангина, но, повторяю, все подобные сведения следует проверять и перепроверять, прежде чем опираться на них. Поэтому после Нового года Дмитрий Иванович снова отправится на Левобережье, чтобы еще раз, самым тщательнейшим образом проверить полученные сведения, потому что они могут дать нашему правительству хорошую основу для дипломатических переговоров по решению пограничных вопросов, и тут должна быть исключена малейшая ошибка. Точно так же мы обязаны исключить возможность ошибки в установлении российских постов на побережье Татарского залива.

Невельской перевел дыхание – слишком длинной получилась краткая речь – и оглядел застолье. Все слушали его внимательно, не сводя глаз, в которых плескался живой интерес. Даже офицеры бота «Кадьяк», от которых проблемы экспедиции, казалось бы, должны быть далеки, и те обменивались многозначительными взглядами. Равнодушных не было, и это безмерно радовало капитана. Еще более воодушевившись, он попросил наполнить бокалы и, подняв свой, с кедровкой, напоминающей по цвету великолепный коньяк, произнес:

– Будем считать, что возвращение русских в Приамурский край началось. Спустя сто шестьдесят лет здесь снова зазвучали наши мольбы к Всевышнему о ниспослании нам крепости духа и силы для преодоления всех трудностей, лишений и опасностей, кои нам предстоят в ближайшее время в достижении цели на благо Отечества. Нас всех одушевляют мнение государя о нашем явлении на Амур как о поступке благородном и патриотическом, сочувствие цесаревича Александра Николаевича и великого князя Константина Николаевича, который оказывает мне честь, ведя со мной личную переписку, и, наконец, преданность амурскому делу генерал-губернатора Муравьева. Я думаю, что выражу нашу общую решимость, несмотря на опасности и совершеннейшую малость имеющихся средств, достичь поставленной самим себе цели и тем самым исполнить свой долг перед Отечеством. За это я и предлагаю поднять бокалы! Ура!

– Ура! Ура! Ура! – пронеслось по вечернему зимовью и эхом отдалось в остальных домах, где за своими скромными столами сидели казаки, матросы, мастеровые – холостые и семейные россияне.

Пальмерстон был краток:

– Дамы и господа, я ухожу с поста министра иностранных дел.

В ответ – гробовая тишина. В глазах всех агентов, находившихся в это время в Лондоне и собранных сэром Генри для экстренного совещания, застыл один вопрос: а что будет с нами? Пальмерстон прочитал его мгновенно и ободряюще улыбнулся:

– Пугаться и унывать не следует. Вы продолжаете работать как работали. Правительства Империи меняются, но интересы ее остаются неизменными. А вы – лучшие защитники и проводники этих интересов во всем мире. Я уверен: никто не посмеет разгонять элиту разведки. И потом, вряд ли мы расстаемся надолго. Лорд Рассел, который спасовал перед давлением королевы и предал меня, продержится в кресле премьера еще не дольше одного-двух месяцев, а в новом кабинете я буду обязательно. Правда, вряд ли в качестве министра иностранных дел – внешней политикой жаждет заниматься принц Альберт, а под его началом я работать не хочу и не буду. – Голос виконта стал холодным, глаза потемнели, и даже седой вихор надо лбом, казалось, вздыбился. – Но в любом случае без меня им не обойтись: кто-то же должен готовить войну с Россией. Занятие это довольно грязное и дурно пахнущее, в белых перчатках и с надушенным платочком к нему не подступиться.

– А вы уверены, сэр, что война с Россией неизбежна? – спросила мадам Найтли, работавшая по Германии.

– Разумеется, раз уж этим занимаюсь я. – Пальмерстон улыбнулся, но глаза его остались холодными. – Русский медведь почти подмял под себя Турцию и протягивает лапы к Персии, а там рядом наша Индия. Это чревато… Думаю, османы скоро не выдержат и обрушат свой праведный гнев на северного агрессора, а Великобритания, естественно, будет на стороне правых. Надо отбить охоту у славянских дикарей равняться с Европой.

Пальмерстон говорил, как всегда, смешивая свои истинные мысли с традиционным британским лицемерием. Ему нравился этот политический «коктейль», он постоянно пользовался им в своих выступлениях в палате общин, вызывая восхищение как у искренне верящих в «истинно британские ценности», так и у прожженных политиканов, чем, собственно, и объяснялось его удивительное долгожительство в английском истэблишменте: правительства менялись, а лорд Пальмерстон каждый раз получал портфель государственного секретаря по иностранным делам. Разумеется, причиной были не только слова, но и дела. Однако с некоторых пор принц Альберт стал все больше вмешиваться в функции различных министерств, в первую очередь – иностранных дел, писал меморандумы, выказывая в них свое мнение и советуя ему следовать. Министры жаловались премьеру лорду Расселу, но тот находился под большим влиянием королевы, а та открыто считала своего мужа гениальным и во всем его поддерживала. Один Пальмерстон фактически игнорировал «советы» принца, и между ними то и дело вспыхивали поединки по вопросам внешней политики. Не умея и не имея возможности сравняться с министром, принц вместе с супругой распускал слухи о связях лорда с хорошенькими женщинами и его непомерном чревоугодии. Они искренне считали, что тем самым порочат лорда в глазах общества, но эффект от этих слухов получался прямо противоположный. Фигура виконта становилась поистине легендарной: его жизнелюбию, энергии и оптимизму завидовал весь истэблишмент, а несомненные удачи во внешней политике добавляли славы, создавая образ человека эпохи.

Принц был его антиподом. Разносторонне образованный, подчеркнуто вежливый с любым собеседником, постоянно и много читавший, любивший заводить личные знакомства с учеными, писателями и художниками, умевший играть на фортепьяно и сам сочинявший музыку, наконец, примерный семьянин, он сходился с Пальмерстоном в утверждении роли Англии как ведущей державы Европы и даже мира и в ее праве вести активную колониальную политику. Вот только в методах решения этих вопросов они кардинально разнились: Пальмерстон был агрессивен, стремился достигать нужных Англии целей, в первую очередь в интересах торговцев и промышленников, запугиванием, силовым давлением, а то и просто военным путем, а принц Альберт считал, что время войн миновало и надо максимально использовать переговоры.

– Пальмерстон бесцеремонен и коварен, – заявлял он премьеру Джону Расселу. – Его курс ведет к росту недоверия Европы к Англии, которую начинают всюду попросту ненавидеть. Он хочет сохранить другие страны слабыми и неспособными соперничать с английскими фабрикантами. Это неизбежно приведет к ослаблению нашей экономики, которая развивается только при наличии конкуренции.

Когда премьер передал слова принца своему министру, тот откровенно захохотал:

– Дорогой сэр Джон, я – старый охотник, и я так скажу: когда лиса гонит зайца, слабого она ловит и съедает, а сильный убегает и дает хорошее потомство. Так вот, наша Англия – та самая лиса, а остальные страны – зайцы. Пускай эти зайцы ненавидят лису – ей от этого ни жарко, ни холодно.

– Кроме лис, сэр Генри, есть еще волки и медведи, – заметил Рассел.

– Волки и медведи на лис не охотятся, сэр Джон, – самоуверенно ответствовал Пальмерстон, – а лиса может и того, и другого обвести вокруг куста.

Тогда разговор на том и закончился, а вот теперь премьер заявил, что королева больше не желает терпеть выходки строптивого министра и требует его увольнения. Причиной столь категоричного выпада стало ни с кем не согласованное поздравление, отправленное Пальмерстоном Шарлю Луи Бонапарту в связи с успешным военным переворотом. И министр, и премьер отлично понимали, что поздравление – лишь повод к проявлению монаршего гнева, что такие самовольные послания не раз случались и прежде, и на плохое настроение ее величества можно было бы не обратить внимания, что тоже не раз случалось и прежде, однако Рассел почему-то струсил, а Пальмерстону надоело отмалчиваться, и в результате случилось то, что случилось.

– Таким образом, дамы и господа, – заключил сэр Генри, – вы продолжаете работать так, будто ничего не случилось. Финансовое обеспечение ваших действий останется на прежнем уровне. В крайнем случае я переведу вас в свое министерство, поскольку в конечном счете ваша работа непосредственно сказывается на внутренних делах Империи.

Товарищ министра иностранных дел Сенявин и английский посланник Джордж Гамильтон Сеймур встретились в сенявинском поместье Красная Горка близ Петербурга. На «уик-энде», как назвал конец недели англичанин, поджарый седовласый джентльмен. Собственно, Лев Григорьевич пригласил сэра Джорджа Гамильтона на дипломатический обед – это входило в круг его обязанностей и полномочий, – но он любил верховые прогулки, славился хорошей конюшней и потому перед обедом предложил гостю прокатиться на лошадях, на что мистер Сеймур охотно согласился.

Зима в этом году началась рано, морозы ударили уже в конце ноября, сковав льдом не только озера и реки, но и Финский залив до самого Кронштадта, форты которого виднелись на горизонте. А в середине декабря пошли снегопады, и окрестности поместья, по которым пролегал маршрут прогулки, весьма приятные глазу в летнее время, засыпанные пушистым снегом, выглядели теперь просто сказочными.

Всадники ехали бок о бок легкой рысью и вели дипломатическую беседу. Разумеется, на английском языке и, конечно же, на тему Османской империи, политики 31-го султана Абдул-Меджида и Проливов. Эти проливы – Босфор и Дарданеллы – имели для России столь огромное значение, что даже в изустной речи товарища министра посол слышал заглавное «S» [68] . Сэр Гамильтон отлично понимал, что русский царь страстно желает взять Проливы под российский контроль, чтобы Черноморский военный флот и торговые корабли России могли свободно выходить в Средиземное море. И это было резонно: Великобритания, будучи на месте России, вела бы себя точно так же. Но в том-то и дело, что она полагала себя на своем месте, на котором ей в Средиземном море не нужен был конкурент ни на каком поприще, и задача состояла в том, чтобы не выпустить русского медведя за пределы Черного моря. Любыми средствами, вплоть до военных. А для этого нужны были когти и зубы османов.

А российское министерство иностранных дел прекрасно знало и своевременно докладывало императору о ситуации с турками. Османская империя уже два десятка лет слабела на глазах, не имея возможности преодолеть разруху, внесенную в государство непродуманными реформами султана Махмуда II, отца Абдул-Меджида, и Николай Павлович не смог преодолеть искушения воспользоваться этим и подчинить извечного врага России своему влиянию. Император был уверен, что помешать ему способны лишь Франция, Австрия и Англия, объединив для этого свои силы, но Франция, по его мнению, находилась в состоянии ступора после того как президент Шарль Луи Бонапарт объявил себя императором французов Наполеоном III, Австрия, опять же по его мнению, оставалась в русле внешней политики России, а вот Англия… При таком раскладе, считал император, а с ним дружно соглашались российские дипломаты во главе с графом Нессельроде, Англия не решится одна выступить на защиту Турции.

На этом дипломатическом поле и шел разговор товарища министра и посла. Сэр Гамильтон с удовольствием поддерживал позицию графа Нессельроде, зная, что российские послы в Англии, Франции и Австрии шлют свои сообщения в министерство иностранных дел, учитывая мнение своего шефа, а главным образом – императора, и сообщения эти весьма мало сообразуются с действительным положением дел.

Сенявин же, убаюкиваемый поддакиванием британского посланника, а более того – суммой гонорара, полученного за «конфиденциальные консультации», наполнялся горделивым чувством самоуважения, вернее, самодовольства, от подтверждающейся точности их с Нессельроде политического анализа ситуации на Ближнем Востоке.

Неожиданно сэр Гамильтон придержал своего вороного рысака, и Лев Григорьевич вынужден был сделать то же самое. Они остановились на широкой заснеженной поляне; слева стеной возвышался сосновый бор, справа, за береговым обрывом расстилалось вплоть до Кронштадта ровное ледяное поле, прикрытое ослепительно белым в лучах полуденного солнца снегом.

– Хотите, дам бесплатный совет, господин Сенявин? – улыбаясь, спросил англичанин.

– Не откажусь, – ответил улыбкой на улыбку чиновник. – Бесплатный совет от британца русский получает не каждый день.

– Поставьте здесь форт с морской артиллерией, и вместе с Кронштадтом он закроет на замок Маркизову лужу [69] . Ни один вражеский корабль не проскочит к Петербургу.

Сенявин окинул взглядом берег залива, расстояние до Кронштадта и понял, что это – не шутка посла, известного своим язвительным языком.

– Благодарю вас, сэр Гамильтон. Я обязательно передам ваш совет военному и морскому министрам.

– А второй мой совет, господин Сенявин, уже не столь безвозмездный и не лично от меня. – Уши товарища министра, поднаторевшие в различении оттенков дипломатических бесед, отчетливо уловили в голосе посла отблеск стали. – Мы вам настоятельно советуем не трогать китайские территории на Амуре.

– Нигде не определено, сэр Гамильтон, что эти земли китайские, – осторожно ответил Сенявин.

– Если мне не изменяет память – а она мне никогда не изменяет, – ваше министерство отправило в китайский трибунал внешних сношений лист об установлении пограничных столбов по горным хребтам на левой стороне Амура. Там, где проходил академик Миддендорф, – холодно напомнил англичанин.

Да, памятью сэр не обижен, подумал Лев Григорьевич, дословно помнит сукин сын мои слова, слышанные от меня почти год назад. А вслух сказал, трогая шагом свою любимую каурую лошадку:

– Однако дальше его отправления дело не сдвинулось. Китайцы, как ни странно, промолчали.

Посол замешкался, обдумывая слова товарища министра, потом догнал его, снова поехал рядом.

– Молчание китайцев, конечно, странно, однако тем более следует в ближайшее время решить этот вопрос.

– Saeculorum novus nascitur ordo [70] , – по привычке, выработанной общением с Нессельроде, сказал Сенявин. Хотел перевести, но англичанин кивнул: мол, понял. – С открытиями капитана Невельского все стало гораздо сложнее. Император поверил в возможность выхода России к незамерзающим бухтам Тихого океана. Нам пока удается его сдерживать угрозами нарушения международного права, но Англия, Франция и Соединенные Штаты Америки своими действиями в том же Китае показывают яркие примеры таких нарушений. И, естественно, соблазняют последовать вашему примеру. – Сенявин искоса посмотрел, какое впечатление производит его информация на высокомерного британца, и остался доволен: у того был крайне озабоченный вид. – Кроме того, генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев создает Забайкальское казачье войско, разумеется, не только для охраны границы. И он настойчиво просит у императора права знакомиться у себя на месте с дипломатической перепиской России и Китая, а также – полномочий вести с китайцами пограничные переговоры. Если государь согласится, это, как вы понимаете, поставит нас в крайне затруднительное положение.

Сенявин замолчал, ожидая ответного хода опытного дипломата, и не удивился, когда англичанин пропустил мимо ушей слова о действиях своей Империи в Китае и обратился сразу к последним:

– Я уверен, вы – я имею в виду графа Нессельроде и вас, наш любезный друг, – вы хорошо осознаете, что действия генерала Муравьева не ведут к укреплению нашего сотрудничества и содружества.

– Вы имеете в виду, сэр, наши личные с вами отношения или отношения России и Англии? – с самым простодушным выражением лица осведомился товарищ министра иностранных дел.

– Разумеется, последние.

Англичанин вынул большой кожаный портсигар, предложил Сенявину, но тот отрицательно покачал головой:

– Хоть и говорят, что хорош ваш табак, но, простите великодушно, не употребляю. Да и вам не советую. Дышите полной грудью здоровым русским воздухом. У вас, на туманном Альбионе, такого нет. Сам убедился.

Сеймур отрезал маленькой гильотинкой кончик длинной толстой сигары, прикурил от серной спички, чиркнув ее о кожу седла, затянулся, выпустив струю ароматного дыма, и только тогда ответил:

– Ваш, русский, воздух слишком холоден для нас, англичан. Не будь этого, мы бы давно уже им с удовольствием дышали. Сигара же хорошо согревает наши внутренности. Табак, кстати, не наш, а турецкий. Турция поставляет нам сей продукт высокого качества по выгодной цене, и мы это весьма ценим. Турция! – повторил посланник многозначительно.

– Вы хотите сказать, сэр Гамильтон, что Великобритания может стать помехой интересам России на Балканах?

– Это ваши слова, милейший господин Сенявин, а я сказал только то, что сказал. Могу лишь добавить: Россия – огромный, малоповоротливый корабль, и плавание такого корабля под всеми парусами напрямую к цели, даже если она заманчиво близка, чревато многими опасностями, и велика вероятность – крушением. А поворот в другую сторону сулит большие выгоды.

Сэмюэл Хилл сидел в небольшом кабинетике на два стола, которые занимали известный ему по прошлому пребыванию в Иркутске Миша Волконский – теперь это был не гимназист, а молодой человек в чиновничьем мундире – и незнакомый штабс-капитан. Кресло, принявшее упитанный зад англичанина, стояло как раз между столами, и мистеру Хиллу, отвечающему то на вопросы штабс-капитана, то – чиновника, приходилось вертеть головой туда-сюда. Это его утомляло, иногда он запаздывал с ответами, спотыкался, однако терпел. Хилл отлично понял уловку со столами и креслом, но с этим приходилось мириться, иначе спрашивающие могли придраться к какому-нибудь пустяку и отправить его восвояси обратно в Европу без права возвращения.

Его пригласили сюда сразу по приезде в Иркутск. Он только-только успел столковаться со своим прежним хозяином квартиры о цене найма – она буквально взвинтилась за каких-то три года, – как заявился полицейский и бесцеремонно повел его, но не в полицейский участок для проверки документов, а в Главное управление, в этот самый кабинет, где, как ему показалось, ждали именно его. И с ходу приступили к допросу, который шел вот уже второй час.

Поначалу Хилл попытался возмутиться:

– На каком основании меня задержали и привели как уголовника под полицейским надзором? Я – подданный ее величества королевы Великобритании, с документами у меня все в порядке…

– Вы находитесь на территории Российской империи, – невозмутимо прервал его штабс-капитан, – и, поскольку не являетесь дипломатом, подпадаете под юрисдикцию российских законов. Мы действуем по закону. Поэтому не будем тянуть время и спокойно, по-дружески побеседуем. А сперва, как полагается, представимся друг другу.

Представились, и – началось!

– В сорок шестом – сорок девятом годах вы уже жили в Иркутске, а затем через Якутск отправились к Охотскому морю. Что вас снова привело сюда?

– Неудовлетворенность путешественника-натуралиста.

– Чем вы остались недовольны в первый раз?

– Неудачно выбрал маршрут дальнейшего путешествия.

– Вы его выбирали сами или вам кто-то навязал?

– Сам.

– Чем же он оказался плох?

– Малоинтересен. С подобной природой – флорой, фауной и рельефом – я уже встречался.

– Где же это? – не скрыл удивления Волконский.

«Чертов гимназист, – подумал Хилл, – его не проведешь. С золотой медалью окончил свою classical school [71] . Но где же может быть похожая тайга? Кажется, в Северной Америке. Точно!»

Его колебания заметил Вагранов:

– Запамятовали, господин путешественник? Еще бы: по службе столько разных мест приходится посещать.

– Я не служу. Путешествую приватным образом. А похожую тайгу видел в Канаде.

– Очень интересно! Вы как прошли по Канаде – с севера на юг, с востока на запад или наоборот?

– Наоборот, – буркнул путешественник. – С запада на восток.

– Поднимались по Снейку и сплавлялись по Саскачевану [72] ? – Миша любил географию и историю; для него самыми увлекательными играми были путешествия по географическом картам и военные походы по историческим, при этом многие названия и даты запоминались как бы сами собой. А уж Северная Америка с русскими колониями и не столь далекой войной за независимость Соединенных Штатов вполне могла считаться любимой. Он «исходил» ее вдоль и поперек.

Хилл, разумеется, этого не знал и мог легко попасться на удочку. Но хитрый британец не преминул состорожничать:

– Спускались-то мы по Саскачевану, а вот поднимались в горы на лошадях.

Вагранову замысловатые названия ничего не говорили, он позволил юноше вести свою линию. А Мишу изворотливость Хилла несколько огорчила, но атаку он продолжил:

– И что – разве американская лиственница или белая ель, или те же канадские клены похожи на наши сибирские? А хребты Улахан-Бом и Джугджур такие же, как Скалистые горы?

– Непохожи, – с неохотой признал Сэмюэл. Он и не знал, что в Америке растет белая ель. С белыми иголками, что ли? А названия хребтов вообще не смог бы произнести – ни по-русски, ни по-английски. Однако сдаваться не хотел. – Но в целом канадская тайга напоминает сибирскую.

– А сколько видов клена растет в Канаде?

– Кажется, три… или четыре…

– Девять. Вот вы себя называете натуралистом, а не знаете общеизвестных для натуралистов вещей.

– Я в Канаде был впервые и наблюдал только те растения и тех животных, которые встречались на моем пути. По-моему, это нормально. Вы же, молодой человек, знаете о природе Канады из книг. Не так ли?

Миша покраснел и отвернулся. Вагранов понял, что пора ему вмешаться. Он тонкостей географии не знал и шел своим путем.

– Вы – человек неглупый, могли заранее предположить, что сибирская тайга напоминает канадскую, и не тратить время и деньги на никчемное предприятие. Тем не менее вы проделали тот путь, и, конечно же, получили нужные результаты.

– Какие? – осведомился мистер Хилл и промокнул лицо большим клетчатым платком. Под пристальным взглядом штабс-капитана пожаловался: – Жарко у вас, а меня жара очень утомляет.

– Вы говорите: какие результаты? А вот какие. Из своего путешествия вы получили ясное представление, сколько времени и какие усилия потребуются России при необходимости срочной защиты Камчатки.

Ироническая улыбка проскользнула по лицу Хилла:

– Разумеется, результаты были. Глупо было бы скрывать. Эти сведения сами лезли в глаза, я не мог их игнорировать. Хотя из этого вовсе не следует, что я действовал именно с такой целью.

– С какой?

– С целью сбора подобных данных.

– Но тем не менее, вернувшись, доложили Интеллидженс Сервис, – подсказал Волконский.

– Я не знаю, о чем вы говорите. Что такое Интеллидженс Сервис?

– Разведывательная служба. По-английски. Вы же меня учили английскому языку.

Сэмюэл Хилл покачал головой:

– Никогда не слышал о такой службе. И потом, господа, что же это за разведывательная, то есть, как я понимаю, секретная, служба, если о ней знают даже в этом, Богом забытом, краю. Смешно, господа!

– Ну, Богом-то мы, возможно, и забыты, а вот английской разведкой совсем даже нет, – усмехнулся Иван Васильевич. – Я сам участвовал в задержании и выдворении из нашего края вашего друга и коллеги, мистера Остина с его так называемой супругой. Это с ним вы тогда поделили маршруты к Охотскому морю. Вы свой прошли, а он – нет. И теперь вы решили попытаться компенсировать его неудачу и выяснить возможности Амура как пути снабжения Камчатки и Русской Америки.

– Вы ошибаетесь, господин офицер. Я имею в виду попытку компенсации. Не было и нет никакой попытки.

– Чего ж вы так рветесь на Амур? – Миша Волконский даже покраснел от возмущения. – Ведь вам наверняка известно, что на его устье уже почти три года стоит наш военный пост. Это российская земля!

– Про пост, разумеется, известно. Он поставлен там незаконно. Англия никогда не признбет российских прав на Сахалин и морское побережье до Кореи.

– О-о, натуралисту известны такие политические тонкости! – язвительно усмехнулся Иван Васильевич. – Уж не хотите ли вы сказать, что Англия пошлет свой флот для защиты от нас нашего же тихоокеанского побережья?

– Ваше тихоокеанское побережье – это Камчатка и так называемая Русская Америка. И они, можно сказать, пока что ваши. Если Россия будет вести себя как собака на сене, она со временем лишится того, что имеет. Рано или поздно, но это наступит. Мир должен принадлежать тем, кто его преобразует.

– То есть Англии?

– В частности – да. И, раз уж вы сказали о посылке флота, то должен заметить: всему миру известно, что Альбион сегодня владыка морей, где бы эти моря ни находились, – высокомерно произнес, как будто объявил, англичанин. – И наш флот всегда в боевой готовности. И корабли мы посылаем, когда считаем нужным, для защиты прав, как наших собственных, так и попранных чужих.

– О да, Китай на своей шкуре чувствует, как вы защищаете его права, – кивнул Вагранов. – От него только перья летят.

– Иными словами, – вкрадчиво вмешался Волконский, – вы своим флотом угрожаете России, мистер Хилл?

– Нисколько, – спохватился путешественник. – Вы неправильно меня поняли. И вообще, господа, давайте прекратим отвлеченную дискуссию. Ни я не имею полномочий говорить за Великобританию, ни вы – за Россию.

– Отчего же мы не имеем? – холодно сказал Вагранов. – Каждый гражданин России имеет полномочия и даже обязан защищать ее позицию. Но я согласен прекратить дискуссию. Вернемся к нашим баранам. Итак, вы прибыли в Иркутск, чтобы спуститься по Амуру с чисто приватными целями и одновременно получить представление о реке как артерии снабжения российских территорий на побережье. Я правильно излагаю?

Хилл молчал. Он понял, что его подловили, рассуждая о прежнем маршруте и проведя нехитрую аналогию. Попасться на таком простеньком приеме – непростительно, и дай бог, чтобы об этом не узнали в Форин-офис.

– Как я понимаю, такую возможность я не получу? – вздохнув, спросил он просто для того, чтобы подвести черту.

– Не получите, – жестко ответил Вагранов. – И обсуждению это не подлежит.

Уже на выходе из кабинета Хилл обернулся:

– А почему вы о супруге Ричарда Остина сказали «так называемая»?

– Потому что еще по Кавказу я знаю ее как постельную шпионку.

Когда Вагранов доложил Муравьеву о результатах «беседы» с Хиллом, Николай Николаевич объявил доморощенным контрразведчикам благодарность, а потом задумался.

– Интересно получается, Иван Васильевич, – заговорил он немного погодя. – Англичанин почти в открытую говорит о посылке флота в наши воды. По крайней мере, о том, что флот стоит наготове. Неважно, где – в Плимуте, Сингапуре или Гонконге. Если будет объявлена война, мы скорее всего узнаем об этом, когда их корабли уже придут к Петропавловску. По всем критериям это должно быть засекречено, а Хилл выдает информацию чуть ли не первому встречному. О чем это говорит? – Муравьев посмотрел на Вагранова, но взгляд его был затуманенный: ясно, что он не ждал ответа, а просто размышлял вслух. – А говорит это о том, что они ничего не опасаются. Их китобои приходили на Камчатку и грабили наши поселения, не встречая сопротивления. Они думают, что так же будет и впредь. Тем более под прицелом пушек. Понятно, им не по нраву русские в Тихом океане, и только Соединенные Штаты Америки удерживают их от драки с нами за главенство в этом регионе. Американцы пока что будут за нас, но это ненадолго. Они строят паровой флот и тоже хотят быть хозяевами Великого океана. И со временем отнимут у нас Русскую Америку, как отняли у Мексики Техас и Калифорнию. Так что нам надо быть готовыми ко всему, и я должен убедить государя в нашей с Невельским правоте: нужно двигаться от Николаевского вверх по Амуру, а в Забайкалье готовить сплав войск для защиты Петропавловска. А Завойко я напишу, чтобы ускорил работы по возведению батарей. А то ведь, я знаю, с той поры, как мы там побывали, вряд ли много было сделано. С российским разгильдяйством не всегда справляется даже смертельная опасность.

– Не-е, Гриня, на заводе было куда как легше, – тяжело дыша и отирая малахаем обильный пот с лица, сказал Кузьма. Из-под распахнутого кожушка валил пар: морозец стоял изрядный. – Из огня да в полымя сунул нас генерал…

– Дурной ты, Кузя, и не лечишься, – беззлобно ответил Григорий, как и друг, утираясь шапкой. – Силы у тя на рупь, а выносности – на полушку. Застоялся ты у своей плавильной печи, а служилому казаку выносность надобна. Кому нужон казак, который ничо не могёт?

– Да ты-то откуль знашь? Сам-от не служил ни разу!

– Не служил, – легко согласился Гриня, – да мы с тятей у казаков избы рубили, так я любопытничал. Старикан там один был занятной, Ведищев Корней Захарович, дак он мне столько понарассказывал!..

Парни сидели на поваленной лесине на таежной опушке, неподалеку от заводского поселка, вместе с другими молодыми казаками. Отдыхали.

Первая рота пятого батальона Забайкальского казачьего войска занималась зимними полевыми учениями. Рота была сформирована из бывших приписных крестьян Газимуровского завода, командовал ею Шамшурин. Бывший нерчинский исправник не ожидал, что вернется на военную службу да еще в казачье войско. Но он чуял, что к нему растет недоверие со стороны начальства, и тут ко времени подоспел призыв наказного атамана и военного губернатора Забайкалья генерала Запольского, который, срочно формируя Главное правление новой области и штаб войска, обратился с приглашением к чиновникам и отставным офицерам в Иркутской губернии. Такой ход генералу подсказал Дмитрий Иринархович Завалишин, ставший, по рекомендации генерал-губернатора, чуть ли не официальным советником атамана. И многие, надо сказать, откликнулись и получили должности. Шамшурину дали роту и чин подъесаула.

Новых казаков учили ползать по-пластунски произведенные в урядники армейские старослужащие. Сам командир роты прошелся вдоль строя перед началом учений, распушил небрежно одетых – а таких было много, поскольку казачью форму еще не выдали, и новобранцы одевались, кто во что горазд, – и отбыл по своим делам. Сотник, заместитель командира, приказал хорунжим разбить роту на десятки, а урядники стали гонять рядовых ползать по глубокому снегу с кое-как вытесанными из досок «ружьями». Раз за разом, до полного изнеможения.

У парней, непривычных к ползанию вообще – нужды такой в жизни как-то не возникало, – получалось плохо: кто-то приподнимался на локтях, кто-то на коленках, выставляя кверху зад, – и по тем, и по другим тут же прогуливалась палка урядника, не так чтобы очень уж сильно, однако весьма чувствительно. Когда Кузьму в третий раз «приласкали» батогом, он встал, вырвал палку из рук пожилого «учителя» и с треском переломил ее – даже не через колено, а просто согнул и сломал. А батожок был толщиной пальца в три, а то и все четыре. Урядник испуганно посмотрел на парня, а тот процедил сквозь зубы:

– Ишшо раз тронешь, я тебя так же переломлю.

Ни хорунжие, ни сотник нарушения дисциплины не увидали, а урядник жаловаться не стал. Только вздохнул и спросил:

– И как же тебя учить, обалдуя?

– Показал бы сам, как надобно, – дружелюбно посоветовал Кузьма.

– Ну, коли так, гляди…

Урядник упал на руки, лег на живот, раздвинул ноги, согнув в коленях, и, резво двигая то левой рукой и правой ногой, то наоборот, правой рукой и левой ногой, быстро двинулся вперед. Снег был рыхлый, глубокий, «учитель» то и дело зарывался с головой, но продвигался в нужном направлении и всю дистанцию прополз меньше, чем за минуту.

Весь десяток казаков следил за ним, не отрываясь.

Урядник встал, отряхнулся и махнул рукой:

– Марш-марш!

Кузьма крякнул и первым плюхнулся в снег.

Ползал он по-прежнему плохо, но усердно. Гринька за ним еле успевал.

Устинья Макаровна сидела с двумя грудничками: Аринке, дочке Гриньки и Татьяны, уже исполнилось полгода, а Федюне, сыну Кузьмы и Любаши, – только три месяца. Острожное начальство помнило о том, что венчание молодых проходило по прямому указанию и в присутствии генерал-губернатора, то есть главноначальствующий края как бы благоволил семьям Шлыка и Саяпина, поэтому мамаш по нескольку раз на дню беспрепятственно отпускали покормить и поводиться с детьми, а иногда и разрешали ночевать вне острога. Но это касалось, прежде всего, Любаши, поскольку Татьяна и прежде жила бесконвойно, в доме Савелия Маркелыча. Старый фельдшер, неожиданно для себя обзаведшийся большой семьей – он с открытой душой принял как родных и Гриньку, и Кузьму с Любашей, и, разумеется, их детей, – прямо-таки помолодел и начал, ко всему прочему, ухаживать за Устиньей Макаровной, намекая, что не худо бы всем объединиться в одном доме. Дом у него был просторный, строился в расчете на ораву детей, да вот Бог не дал ни единого, зато тепе-ерь…

Устинья Макаровна ухаживанье принимала благосклонно, частенько привозила в санках ребятишек к нему домой, заодно и стряпала на всех – Татьяне было некогда: лазарет Савелия Маркелыча теперь обслуживал и казаков, а у них каждый день что-нибудь да случалось. Ну и на заводе травмы участились, поскольку в цехах стало больше каторжных, взамен мастеров, ушедших в казаки. Немногие оставшихся вольнонаемных, из тех бывших приписных, что по возрасту в строй не годились, хлопот лазарету почти не доставляли.

Вечером на ужин за большой стол собиралась вся «семья». Прибредали чуть живые от усталости казаки, Устинья Макаровна суетилась на кухне, подгоняя со стряпней молодух, которые к этому времени успевали покормить и убаюкать своих чад. Савелий Маркелыч нацеживал в графинчик кедровой настойки, ставил граненые чарки зеленоватого стекла – себе, Устинье Макаровне и казакам, – кормящим матерям не полагалось, он за этим строго следил. Пока Гринька и Кузьма умывались, стол был накрыт, чарки налиты, и дед, как Савелия Маркелыча стали называть в «семье» с самого первого общего застолья, терпеливо ждал, когда все рассядутся.

Вот и в этот февральский вечер все начиналось, как обычно. Только женщины немного замешкались с накрыванием стола: не ко времени раскапризничался Федюня, а за ним захныкала Аринка, процесс укачивания затянулся, и пришлось в него вмешаться папашам. Они, между прочим, занимались этим с удовольствием, и дети, несмотря на весьма юный возраст, хорошо различали, кто их убаюкивает. И быстрее и охотнее засыпали на руках отцов, вызывая тем самым их гордость и ревность мам.

Когда наконец все успокоилось, и едва не поссорившиеся родители заняли свои места, Савелий Маркелыч вдруг сказал:

– Сегодня, ребятушки, вечер особливый. Хочу, чтобы вы были свидетелями… – Он смущенно потупился, а парни переглянулись с женами и вдруг заметили, как зарделась Устинья Макаровна.

– Вот оно што-о-о… – протянул Кузьма, а Гринька мотнул золотым чубом:

– Ты бы не бухтел, брат. Вишь, дело сурьезное.

Кузьма, хоть и был старше, а частенько слушался молодого Шлыка: тот много чего повидал на пути из Тулы в Забайкалье и разбирался в жизни куда как лучше побратима. И на этот раз кивнул согласно и замолчал, а Гринька подбодрил фельдшера:

– Давай, дед, выкладай свою особливость. Да долго не тяни: голод – не теща, пирожка не подаст.

– А вы ешьте, мои хорошие, ешьте, – засуетилась Устинья Макаровна, однако молодые не обратили на ее слова внимания, вопрошающе глядя на Савелия Маркелыча.

Тот как-то по-особому вскинул голову, будто норовистый рысак, и встал. Взял свою чарку, но сразу поставил на место, одернул рубаху-косоворотку, подпоясанную наборным кавказским ремешком. Видно было: волнуется.

– Дорогие мои! – сказал он надтреснутым тенорком и оглядел сидящих. – Да-да, вы все за последнее время стали для меня дорогими. Родными! – с силой выделил фельдшер, видимо, особо значимое для него слово. – Сначала Татьяна, она вообще как дочка, потом – остальные. А уж внуча-ата-а! – Дед даже зажмурился от удовольствия, произнося это сладкое для него слово. Родители переглянулись с довольными улыбками и ухмылками, а он продолжил: – Так вот, дорогие: чтобы стать родными по-настоящему, решили мы с Устиньей Макаровной соединить наши руки и наши жизни на все те годы, кои нам остались на этом свете. То есть обвенчаться. Вот такое мое заключение.

Гринька покосился на побратима – тот сидел, вытаращив глаза, губы шевелились, но слова оставались беззвучными и что это были за слова – известно осталось Кузьме да Богу.

– Ой, как здорово! – сказала Татьяна. – Правда, Любаша?

– А маманя-то согласная? – спросила подруга, обращаясь к свекрови.

Устинья Макаровна, не поднимая глаз, снова густо покраснела.

– Не видишь, что ли? – засмеялась Танюха. – Самая согласная!

– А вы, дед, не староваты венчаться-то? – наконец выговорил вслух Кузьма.

– Старость, сынок, венцу не помеха – была бы любовь! – с превеликим достоинством ответствовал Савелий Маркелыч.

– Ну, ежели любовь… – смешался Кузьма, – тогда, конешно…

– И я не такой уж и старый – всего-то шестьдесят седьмой идет. А матушка твоя – вообще, молодуха. Ей скоко было, когда она тебя родила? Небось годков осьмнадцать? Сложи со своими и получится – ей жить да жить. Еще и родить сможет!

Устинья Макаровна замахала на деда руками, а Гринька захохотал – открыто, белозубо:

– А что, дед, давай наперегонки? На Амуре русские люди ой как будут нужны! Придет туда наше войско казачье – станицы будем ставить, города…

– Одним войском, Гриня, не обойдешься. Войско землю не огладит, а если землю не огладить, не приласкать – она никогда нашей не будет, и мы ей будем чужие.

– Дак я о том же. Будем рожать, а дети наши будут новый край осваивать. Мы им наказ такой оставим, на веки вечные: будьте к земле добрыми, докажите ей, что мы здесь – свои.

Зимняя степь – картина безотрадная. Особенно в бессолнечные дни. Белая пустыня внизу, кое-где слегка подмазанная серыми тенями от сопок и увалов, такая же белая пустыня вверху с серыми пятнами там, где скопились более плотные облака, и – всё. Ну, если обернуться, еще цепочка следов от восьми пар лошадиных копыт, пробивающих до земли нетолстый слой снега, но она сливается с пустыней уже в полусотне метров позади.

Два всадника на выносливых мохноногих монгольских лошадках да на чембурах две лошадки заводных, сейчас нагруженных тюками с провизией и палаткой, – больше, насколько охватывает взгляд, ничего живого нет.

Вагранов не любил степь. Ни летом, ни, тем более, зимой. Прожив свои первые восемнадцать лет в глухом таежном междуречье Камы и Вятки, исходив по охотничьим тропам в чащобах не одну сотню верст и встречаясь один на один с росомахой и медведем, не говоря там о прочих волках и рысях, он, уже в солдатах, испугался, увидев впервые большие безлесные пространства. Потом, правда, привык, но полюбить – увольте! Он и фамилию свою воспринимал как лесную, выводя ее из слова «вакорь» , как в Архангельской земле называют малорослое дерево и суковатый пень, и считал, что поначалу его предки были Вакоранами , позже Вакрановыми, а потом жизнь окончательно переиначила на Ваграновых . Может быть, на самом деле и не так, но ему нравилась эта история, тем более что и отец его был малорослый, но кряжистый, и очень даже походил на вакорь .

Можно было, конечно, вывести фамилию и от старого слова «варган», что означало какой-то простенький музыкальный инструмент, но Ивану Васильевичу больше по душе было первое.

Вот такие мысли крутились в его голове, то пропадая, то возвращаясь снова и снова, пока он с молодым казаком Семеном Черныхом, сыном вахмистра Аникея, пересекал китайскую границу, по крутой дуге от лесистых сопок Кяхты нехоженой увалистой степью огибая Маймачин. А еще он думал о том, что сам, по своей доброй (или недоброй?) воле взялся за почти безнадежное дело; мало того, что взялся, так сам же его и предложил. Конечно, Николай Николаевич тоже горазд на спешные решения, мог додуматься и без Вагранова, тогда следовало отговорить генерала, а если не получилось бы самому, привлечь на помощь Екатерину Николаевну. Уж она-то, с ее светлым женским умом, сумела бы направить слишком возбужденные мужские помыслы и дела в нужную сторону. Не то что Элиза, которая после рождения сына совсем перестала подпускать Ивана к себе и, похоже, даже радовалась, когда он уезжал в длительные командировки.

Иван Васильевич тяжело вздохнул, вспомнив, что именно Элиза подтолкнула его на авантюру – он уже почти не сомневался, что эта операция есть самая настоящая авантюра, – когда он ей рассказал про сцену в кабинете Муравьева.

А дело было так.

Генерал-губернатор получил из Кяхты сведения, что бежавший из-под ареста и живущий в Маймачине купец первой гильдии Кивдинский стал организатором контрабандного вывоза в Китай золотой и серебряной монеты. Контрабанда эта была и прежде вступления Муравьева в должность главноначальствующего края, купцов вынуждал ей заниматься старый договор о меновой торговле с Китаем: золото и серебро шло как доплата к российским товарам. Но министерство финансов, боясь, что вся дорогая монета уйдет за границу, требовало от Муравьева строжайших мер по пресечению подобного нарушения договора, и генерал добился от правительства права применять к нарушителям военный суд. Первой жертвой стал кяхтинский купец Марков, у которого при обыске нашли 15 тысяч рублей серебром. Его приговорили к лишению всех прав состояния и шпицрутенам, но потом смягчили наказание, и он уже четвертый год сидел в крепости. Были и другие судимые, но все как-то по мелочи, а тут вдруг вышли на крупную птицу. Муравьев даже обрадовался, но вот незадача – Кивдинский за границей и требовать его официальной выдачи было бесполезно: Китай же не враг своим интересам. А тут еще не ко времени пришла бумага из Петербурга с отказом в его ходатайстве о награждении отличившихся чиновников, и радость генерал-губернатора сменилась яростью. Он ни с того ни с сего, из-за какой-то мелочи, накричал на адъютанта Сеславина, сделал выговор начальнику винного стола, зашедшему с докладом о работе винокуренных заводов, а потом и вовсе всех выставил из кабинета и приемной.

– Представляешь, Лиза, – вечером того же дня рассказывал Иван Васильевич, помогая Элизе купать Василька: пока она поливала теплой водой и оглаживала тельце ребенка мягкой рукавичкой, он осторожно двумя руками поддерживал его головку, – даже не пустил к себе Екатерину Николаевну! В бумаге той, похоже, намекнули, что, пока генерал-губернатор не наведет порядок с контрабандой монеты, с ходатайствами может не обращаться…

Василек закурлыкал что-то на своем грудничковом языке, забил ручками и ножками, выплескивая мыльную воду из жестяного корыта, и Вагранов от неожиданности едва не выпустил его головку из рук. Глянул испуганно на Элизу – не рассердилась ли? – но она, не обратив на оплошность никакого внимания, ласково бормотала что-то по-французски, успокаивая озорника.

Потом они вместе окатили малыша чистой водой, укутали в простынку, и Элиза села кормить его грудью, а Иван Васильевич, выставив купальные принадлежности в коридор (чтобы убрала горничная), уселся напротив – в очередной раз полюбоваться картиной кормления: он не признавался Элизе, но в эти минуты она представлялась ему Богоматерью.

– Ну, Николья намекнули, и qu’est-ce qu’il a dit? [73]  – спросила Элиза, убедившись, что сын хорошо взял грудь и вкусно зачмокал.

– Что сказал? – Вагранов был уверен, что Элиза, увлеченная купанием, не слышала, что он ей говорит, и потому немного растерялся. – Выругался, конечно… ну, как в армии ругаются. Еще бы не выругаться! Тут же этот, беглый Кивдинский, как заноза… Вот ежели его поймать да посадить в крепость, можно было бы отписать в Петербург о победе над контрабандой.

– Тебье и надо его поймать, – сказала Элиза так спокойно и уверенно, что Иван Васильевич от неожиданности громко сглотнул. – Ты есть contre-espionnage [74] . Это есть твое дьело.

Иван Васильевич всю ночь проворочался без сна, а утром пришел к генералу с предложением выкрасть Кивдинского, привезти в Россию и предать суду. Причем выкрасть по-тихому, чтобы никто не был посвящен в эту деликатную операцию. Учитывая возраст Кивдинского и его комплекцию, для исполнения задуманного потребуется не больше двух человек, то есть должен пойти сам Вагранов и кто-то еще, желательно из казаков, которые не боятся голой степи.

Муравьев выслушал своего верного порученца, походя бросил:

– Мне это тоже приходило в голову, – и призадумался, а потом спросил: – А если, не дай бог, попадетесь китайцам? Я ведь выручить не смогу.

– Ежели попадемся до того, как выкрадем Кивдинского, скажем, что беглые, а беглых китайцы обязаны вернуть в Россию. Ну, а ежели после того… – Вагранов развел было руками – мол, ничего не поделаешь, – но тут же просветлел: придумал. – А скажем, что украли богатея для выкупа. Так же, мол, беглые, жить-то надо – вот и украли.

– Кивдинский тебя может узнать: наверняка ведь помнит, как мы в Петропавловском были.

– Наклею бороду, волосы будут грязными лохмами – вряд ли узнает.

Муравьев еще подумал.

– Ну, хорошо. Возьмешь письмо к Ребиндеру – думаю, у него уже есть агенты на той стороне, кто может помочь в случае чего.

Действительный статский советник Николай Романович Ребиндер приехал в Кяхту в июне прошлого года, сразу после учреждения градоначальствования, о коем Николай Николаевич хлопотал, исходя из борьбы с той же контрабандой. Новый градоначальник имел на руках личные рекомендации министра внутренних дел Перовского, которого Муравьев уважал безмерно, посему и доверием генерал-губернатора стал пользоваться с первого дня знакомства. Завести агентов-доносителей на китайской стороне ему посоветовал генерал, имея в этом отношении богатый кавказский опыт.

Семена Черныха Вагранов выбрал в помощники сам – он давно приметил этого молодого хваткого казака, по просьбе отца принятого в охрану генерал-губернатора. И, кажется, не ошибся.

– Ваше благородие, – подал голос только что вспомянутый казак, – на окоеме – гляньте справа – Маймачин, за ним – Кяхта, а еще правее – кака-то речушка, верно, Чикоя приток, и тама – околки.

Штабс-капитан вгляделся в указанном направлении – действительно, в белой пустыне прорисовались дома и юрты с дымками над ними, а правее от них – кучки деревьев, присыпанных снегом, – берез, ольхи, дубков, какие бывают в степи по долинам рек и речушек и называются в Сибири околками.

– Тама и заночевать можно, – сказал Семен. – И костер запалим – под берегом никто, поди-кось, не увидит.

Уже смеркалось, и Иван Васильевич долго не раздумывал. Действительно, лучшего места для ночлега в этой пустыне не найти. Кроме того, до Маймачина рукой подать, а он собирался сходить на разведку и найти жилище российского агента, названного ему Ребиндером. Где этот агент живет, ему показали на плане Маймачина, а вот где живет Кивдинский, было неизвестно, и Вагранов надеялся это выяснить.

Пока выбирали место, пока устанавливали палатку, совсем стемнело. Вагранов оставил Семена заниматься костром, обихаживанием лошадей и прочими бивуачными делами, а сам проверил кольты, спрятанные за пазухой кожушка, и пошел целиной к не столь уж далеким огонькам Маймачина.

Огней в Маймачине хватало. Раннюю зимнюю темноту разбавлял свет от ламп и свечей из окон немногочисленных деревянных домов, но главным образом – от бумажных разноцветных фонарей, обвесивших входы в питейные заведения, китайские трактиры xiăofànguăn, из которых через то и дело открывающиеся двери неслись музыка и пьяные крики: купцы изволили гулять после трудового дня.

Впрочем, в Маймачине, как и в Кяхте, кроме купцов и их приказчиков полно было околоторгового люда – грузчики и возчики, судейские крючкотворы и стражники, сборщики пошлины, воришки и просто бродяги всех мастей, так что Вагранову с его кудлатой бородой, драным кожухом и растоптанными сапогами затеряться среди них было нетрудно.

Дом агента стоял в переулке сразу за трактиром, вход в который был с торговой площади, в это время уже пустовавшей. Свет от фонарей сюда почти не дотягивался, два окна, выходящие в переулок, были темными, в одном – теплился огонек свечи. Вагранов постучал в стекло условным стуком, внутри метнулась тень, заслонившая свечу, потом за воротами звякнуло, наверное, щеколда входной двери, и заскрипел снег под шагами человека, спешащего к калитке.

– Shénme rén? [75]  – спросил мужской глуховатый голос.

Вагранов догадался, о чем спрашивают, ответил, как полагалось:

– Свой. Принес привет от Николая.

Загремел засов калитки, створка приоткрылась.

– Заходите.

Говорит с акцентом, отметил Иван Васильевич. Не понял, с каким, но не китайским. Китайцев, говорящих по-русски, он встречал в Иркутске и в Забайкалье. Впрочем, ничего особенного – на границе кого только ни встретишь.

Он протиснулся в образовавшуюся щель. Агент быстро выглянул на улицу, никого не обнаружил и закрыл калитку на засов.

Вагранов ждал, глядя ему в спину, в наброшенную на плечи мохнатую шубу. Большой воротник был поднят и прикрывал голову.

Хозяин пошел впереди, гость за ним – к дому и в дом. На крыльце обмел голиком снег с сапог, прошел темные сени и жадно вдохнул тепло, пахнувшее из открывшейся двери. Подумал: каково-то в палатке Семену? Да и лошадкам не позавидуешь – мороз к ночи стал кусачим, добро хоть ветра нет.

Сесть агент не предложил, но засиживаться штабс-капитан и не собирался. Разглядывать агента тоже было некогда. Отметил мельком невосточное лицо, черные волнистые волосы, монгольские висячие усы и чуть зауженные темные глаза. Да больше при слабом свете свечи и невозможно было разглядеть. Хотя показалось, что где-то когда-то видел брезгливо провисшую нижнюю губу. Но мало ли кого и где он в своей жизни видел – не до того сейчас, не до того.

– Христофора Кивдинского знаешь? – сразу перешел он к делу.

– Знаю, – кивнул агент.

– Где живет – можешь сказать или показать?

– Когда нужно? – Агент посмотрел на тикающие на стене ходики. Они показывали восемь часов.

– Сейчас.

Не сказав больше ни слова, агент просунул руки в рукава шубы, напялил шапку и пошел к двери.

Как ни странно, дом, в котором жил Кивдинский, был одноэтажный – таких в Маймачине абсолютное большинство, – невелик и стоял наособицу на окраине торговой слободы. Парадная, если можно так сказать, дверь выходила на невысокое крылечко под навесом; по обе стороны от крыльца было по два окна, в одном горел свет керосиновой лампы.

Агент двинулся прямо к дому, видимо, посчитав, что гость намерен повидаться с Кивдинским – ему же никто не объяснил, зачем прибыл человек с российской стороны, – но Вагранов дернул его за рукав:

– Не надо беспокоить. Успеется.

– Я, однако, пойду домой, – сказал агент и, не дожидаясь согласия гостя, скрылся за углом.

Вагранов сердито фыркнул, но задерживать его не стал, а затаился под забором напротив дома. В общем-то, ему было сейчас не до агента: он ругал себя последними словами из-за плохой подготовки операции. Кто, спрашивается, мешал дать этому самому агенту предварительное задание – разузнать все необходимое о жизни Кивдинского в Маймачине: ну, там, с кем живет, в какое время бывает дома один, кто к нему и как часто ходит. «Тоже мне контрразведчик, – издевался над собой Иван Васильевич, – не узнавши броду, суешься в воду; все бы только выслужиться перед генералом!» Последнее было неправдой или почти неправдой, но штабс-капитан жалеть себя не собирался: поторопился, наделал ошибок – сам за них и отвечай. А ценой этих ошибок могла быть жизнь, и не только его, Ивана Вагранова, но и ни в чем не повинного Семена Черныха. «Поэтому, – решил он, – послежу часок за домом, а приду за Кивдинским после полуночи, в часы третьей стражи, если она здесь есть, что весьма сомнительно. Впрочем, и это надо проверить».

Внутреннего плана дома у Вагранова, разумеется, тоже не было, где там располагался на ночь Кивдинский – неизвестно, но это Ивана Васильевича не заботило: он не собирался взламывать запор и шариться по дому вслепую. Он выбрал предельно простой прием: подъехав к дому верхом, постучать в окно и заявить открывшему дверь, что у него сообщение от детей Кивдинского. Если откроет сам, оглушить, связать, погрузить на лошадь, как переметную суму и вывезти из слободы. Если же выйдет слуга, поднять небольшой шум, чтобы вышел хозяин, а дальше – по первому варианту, не забыв, конечно, оглушить и слугу.

Если бы Вагранов знал, что у Кивдинского есть телохранитель Хилок, который запросто может справиться с медведем, а таких противников, как штабс-капитан, ему маловато пяток на одну руку, он сто раз подумал бы, прежде чем пускаться на такую авантюру. Но, к счастью или к несчастью, ему это было неизвестно.

Свет в окне скоро погас и больше не зажигался за все время наблюдения за домом, а время это из-за холода, пронизывающего драную шубейку, казалось просто бесконечным. Никто из дома не выходил и в дом не входил. Постояв еще минут десять и окончательно замерзнув, Вагранов осторожно, обходя стороною центр слободы, двинулся на окраину и дальше в степь. Стражников на улицах не было, дорогу он запомнил, шел споро, не оглядываясь, так что добрался до бивуака довольно быстро. Там его ждал Семен с горячей похлебкой и чаем. Лошади были накормлены и напоены, укрыты от холода попонами; им, по предположению штабс-капитана, предстояло основательно потрудиться еще до рассвета: после похищения следовало как можно скорее перейти границу.

До полуночи оставалось больше трех часов, Вагранов приказал Семену дежурить, поддерживая огонь в костре, а сам завернулся в одеяло, сшитое из собачьих шкур, согрелся и легко заснул.

Проснулся он от звука выстрелов. Мощный удар смял палатку, и она отлетела в сторону. Глазам выглянувшего из-под одеяла Ивана Васильевича предстали люди – двое с факелами и двое с ружьями в руках; в одном из факельщиков он узнал агента (предал, сволочь!), в другом Кивдинского, двое оружных были незнакомы – оба широки в плечах, лица заросли густыми бородами, один вообще похож на медведя, вставшего на задние лапы.

– Вот он, ваш Чертов Куцан, – сказал агент, и Вагранов тут же его вспомнил. Шилка, супруги Остин, путешественники и геологи. Правда, волосы Ричарда были тогда другого цвета. – Приплыли, мистер Вагранофф.

Нашел же Ребиндер, кого в свои агенты завербовать, – матерого английского шпиона! Ах, Николай Романович, Николай Романович, как же ты так обмишулился-то? Или, наоборот, – хорошо знал, кого вербуешь? Или – даже сообщил, кого ждать? Пока Вагранов с Черныхом кругаля выписывали, чтоб зайти врагу в тыл, тебе от Кяхты до Маймачина только шаг шагнуть, а уж курьера послать – дело плевое.

Или – Остин сам узнал старого знакомца в лицо, а потом проследил, где он обосновался, да и сообщил Кивдинскому, что по его душу ангелы прилетели. Догадаться-то ума большого не требуется.

Эти мысли промелькнули в голове мгновенно, все чувства обострились, тело напряглось.

– Что скажешь, поручик? – захохотал один из бородачей, тот, который помельче, и Вагранов узнал и его: Григорий Вогул. Выжил, значит, сукин сын!

Иван Васильевич, не отвечая, нащупал правой рукой за пазухой кожушка рифленую рукоять кольта и осторожно взвел курок. Второй кольт подождет. Шесть патронов – может хватить на всех, надо только сбросить собачье одеяло, а оно, как на грех, довольно плотно замотано вокруг тела. Семен скорее всего убит – не в воздух же делали выстрелы незваные «гости» – и рассчитывать можно только на самого себя.

Но тут ему помогли сами лиходеи.

– Вставай, гостенек дорогой, – подал голос Кивдинский. – Погутарим перед расставаньицем – зачем прибыл и от кого. Хотя, хочешь, угадаю? Генерал тебя прислал, друг мой разлюбезный посчитаться надумал.

Пока он говорил, Вагранов левой рукой распутывал одеяло, готовясь к тому, чтобы вскочить и стрелять, по возможности одновременно. Вызвать переполох, а затем бежать в степь. Если не получится положить всех.

Второй бородач не выдержал его возни, наклонился, чтобы подсобить, и на пару секунд перекрыл своим телом нацеленность ружья Вогула. Но этих секунд Вагранову хватило выдернуть руку с кольтом из-за пазухи и выстрелить бородачу в лицо – тот, как отброшенный, рухнул Ивану на ноги. Второй выстрел – в Вогула – получился бесцельным: бывший комбатант ловко увернулся, но поскользнулся и упал. Следующим выстрелом штабс-капитан уложил Кивдинского; Остин, уронив факел, отскочил сам и тоже бросился на землю.

Упав в снег, факелы погасли; слабые желто-голубые язычки огня, перебегавшие по углям костра, не могли осилить навалившийся мрак, и это было Вагранову наруку.Иван потерял бесценные мгновения, выпрастывая ноги из-под медвежьей туши бородача, и прицельно стрелять ему уже было некогда – требовалось немедленно уходить. Бабахнув еще пару раз наугад, он перекатился с открытого места под кусты околка, ужом проскользнул под ними, развернулся, чтобы высмотреть цель у костра, и тут же грохнул выстрел – пуля срезала ветку над самой головой. Вторая, из револьвера – явно от Остина, – щелкнула в ствол березки в полуметре от плеча. Он успел заметить, что стрелявшие укрываются за телами «медведя» и Кивдинского. Поняв, что вспышки ответных выстрелов сразу выдадут его местонахождение, Иван счел за разумное уносить ноги подобру-поздорову. Перекатом он вывалился на лед речушки, вскочил и, низко пригибаясь, побежал, надеясь укрыться за поворотом. И тут ему дважды не повезло. Во-первых, не было поворота, а во-вторых, как нарочно, в густой пелене облаков образовался прогал, и луна, до того почти совсем невидимая, вдруг царственно выплыла, щедро излив на заснеженную землю целую реку голубоватого света. В этом коварном свете темная фигура человека, бегущего на белом фоне реки, стала четко видна. И немедленно грохнул выстрел из штуцера. Фигура на мгновение как бы всплеснулась вверх и, тут же опадая, распласталась на снегу.

А за триста верст по прямой от Маймачина генерал-губернатора Муравьева что-то ударило во сне в левый висок и отдалось столь резкой болью во лбу, что он застонал и проснулся. Долго лежал, прислушиваясь к разламывающему скрежету в голове и колючему трепету в левой стороне груди, и почему-то думал о Вагранове.

«1851 год закончился для нас весьма важным обстоятельством, имевшим непосредственное влияние на безопасность и направление наших исследований, а именно: в Петровское явились два гиляка и тунгус с жалобой на гиляков селения Войд (верст 20 выше Николаевского, на левом берегу Амура), отличавшихся от других буйством и дерзостью, и на маньчжуров, приехавших в это селение. Они говорили, что их ограбили, прибили, подстрекали бить русских и распускали слух, что будто бы летом всех русских вырежут».

Невельской перечитал эту запись в своем «судовом журнале» и задумался. «Безопасность и направление исследований» – оно, конечно, верно, однако случай этот имел лично для него особое значение. Он потребовал от начальника экспедиции, больше того – от представителя российской власти, преодоления некой нравственной «голгофы». С настоящей Голгофой она, конечно, не сравнима – ну, так и он не Иисус Христос.

Дело-то, в общем, было несложное. Невельской отправил в Войд маленькую карательную команду – приказчика Березина, а с ним пятерых вооруженных казаков и матросов. Они должны были арестовать виновных и доставить их в Петровское вместе с украденными вещами. Предприятие могло оказаться рискованным, поскольку неизвестна была точная численность противников, но Березин, не раз показавший себя смелым и решительным человеком, сказал, что справится.

И действительно – справился.

В селении их окружили пьяные гиляки, человек восемьдесят, под предводительством маньчжура. Они что-то орали, размахивали палками и копьями и вообще вели себя буйно. Пьяная толпа, она везде ведет себя одинаково – хоть на Волге, хоть на Амуре, хоть на Сакраменто (где Березину довелось видеть буйство пьяных золотоискателей). Но русские не струсили – наставили на буянов пистолеты и сабли, а Березин объявил, что, если виновные не будут немедленно выданы, он прикажет всех убить, а селение уничтожить. Как ни странно, его поняли и все исполнили – зачинщиков бандитских действий повязали (в том числе и маньчжура), украденные вещи собрали. Команда Березина доставила все в Петровское; несколько жителей селения отправились с русскими к «большому начальнику» просить за своих земляков, и перед Геннадием Ивановичем встал непростой вопрос: как наказывать провинившихся аборигенов и как – подстрекателя маньчжура. Сажать под замок на какое-то время – так и кутузки-то нет. Накладывать штраф – денег у них нет, а мехами – нельзя: получится та же «обираловка», какой занимаются маньчжурские купцы.

– Розги, – сказал Дмитрий Орлов. – Это они хорошо поймут.

– Как – розги?! – вскинулся Невельской. – Это же унижение человеческого достоинства!

Геннадий Иванович категорически противился телесным наказаниям, широко применяемым в российском флоте; по крайней мере, на «Байкале» под его командованием не произошло ни одного такого случая; хотя провинившиеся матросы были, но их наказывали внеурочными работами и отсидкой в карцере.

– А вот так, ваше высокоблагородие. Иного наказания они не поймут. Вы же знаете: у них действует лишь один закон – натуральная сила. Вы им причиняете боль – значит, вы сильнее, и вас надо слушаться. А все другое они сочтут вашей слабостью и уважать вас не будут.

По некотором размышлении Невельской был вынужден признать правоту Дмитрия Ивановича. И все руководство экспедиции согласилось с этой мерой, хоть и выказывали всячески свое отвращение.

Невельской приказал собрать население трех ближайших деревень, объявил во всеуслышание, в чем заключается вина арестованных гиляков и подстрекателя маньчжура, и устроил показательную порку – по тридцать розог каждому, после чего определил их на три дня таскать из леса бревна.

И снова прав оказался Дмитрий Иванович: гиляки и тунгусы выразили «большому начальнику» уважение за справедливость. Особенно они были довольны тем, что маньчжур получил такое же наказание, как и гиляки. Сами же маньчжурские торговцы впоследствии при своих конфликтах с аборигенами стали обращаться с разбирательством к русским. То есть все признали законность их власти.

Тут бы и радоваться начальнику экспедиции, а Геннадий Иванович несколько дней хандрил и жаловался своей ненаглядной Катеньке:

– Они же, Катюша, как дети малые неразумные, а я их розгами! Розгами!! Стыд-то какой, а!

– Успокойся, мой родной, – увещевала мужа Екатерина Ивановна. – Или тебя в детстве не пороли за какие-нибудь провинности?

– Да как-то обошлось, – удивленно, словно впервые об этом задумался, отвечал Геннадий Иванович. – Отец и дед умерли один за другим, когда мне десять лет минуло, матушка никогда детей не наказывала, а у меня было три сестры и брат…

– Они все живы? Я как-то ни разу тебя не спрашивала…

– Да, так и живут в деревеньке нашей Дракино, в Костромской губернии. Одна только Лизанька, это четвертая сестра, рано умерла, а остальные, слава богу, живы. Вот закончится моя служба здесь, на крайнем Востоке, и поедем мы с тобой, мое солнышко, сначала к моим родным, потом к твоим, в Пензенскую губернию. А выйду в отставку – там же где-нибудь и обоснуемся.

– Ой как хорошо! – захлопала в ладоши Катенька. – Теперь у меня будет о чем мечтать.

Невельской усмехнулся:

– Ты еще совсем ребенок, моя милая: все дети мечтают жить в деревне. А мне вот хочется, чтобы в следующую навигацию к нам пришел пароход и остался в распоряжении экспедиции. Но, чтобы эта мечта сбылась, надо заранее найти каменный уголь для паровой машины. Не везти же его из Забайкалья.

– Каменный уголь? – наморщила чистый лобик Катенька. – А как он выглядит – я никогда не видела?

– Ну-у, такой черный-черный камень. Матовый, а на сколе блестящий, словно полированный. А зачем тебе это?

– Сейчас… сейчас… – Катенька задумалась, потом достала из комодика жестяную коробку из-под немецкого печенья, в которой хранила принадлежности для шитья – иголки, нитки, пуговички, ножницы, – порылась в ней и извлекла большую черную пуговицу с двумя дырками, в каждую из которых мог бы войти ее мизинчик. – Такой, да?

Геннадий Иванович взял пуговицу, повертел между пальцами, потер и удивленно уставился на почерневшую кожу. Потом, приложив небольшое усилие, разломил пуговицу пополам, как раз по дыркам, – в сколе искоркой мелькнуло отражение горящей свечи.

– Солнышко, откуда она у тебя?

– Помнишь, незадолго до Нового года Соня с мужем привели к нам четырех гиляков с Сахалина? Они приехали посмотреть на русских…

Катенька рассказывала, а Невельской вспоминал этот слегка забавный и одновременно печальный случай. Забавный по форме и печальный по содержанию.

Действительно, молодая гилячка Соня, та самая, которая первой из аборигенов помылась в бане, а потом и мужа уговорила, и они вместе построили у себя в деревне русскую баню, – так вот, она (муж только сопровождал) буквально за руку привела в дом Невельских родственников, приехавших с острова, из селения Дуэ, и узнавших, что на Амуре теперь начальники – русские.

Екатерина Ивановна уже привычно усадила их на ковер посреди комнаты, угостила ячменной кашей и чаем со сладким печеньем (из заготовок к Новому году), слушала их разговоры – она уже неплохо понимала гиляцкую речь. Гости хвалили дом, хозяйку, удивлялись чистоте и порядку. Особенно им понравилась печь. Они рассказали, что в их селении долго жили пять русских матросов. Их «большая лодка», на которой было много людей, разбилась во время бури; все погибли, а они спаслись. Построили дом, а в нем – такую же печь, большую и горячую. Возле этой печи собирались мужчины селения, курили трубки и слушали рассказы матросов про далекую страну Россию. Матросы очень скучали по своей российской земле, а потом построили новую лодку и уплыли. Но, говорят, лодка тоже утонула. Жалко русских, очень жалко!

– Так вот, когда я, как обычно, убирала после того, как они ушли, тогда и нашла на ковре эту пуговицу, – закончила Екатерина Ивановна. – Наверное, оторвалась у кого-то из гостей.

– Дмитрий Иваныч, – громко позвал Невельской. Поскольку они делили на две семьи и этот новый дом, как прежде маленький флигелек, Орлов, конечно, услышал и через кухню прошел на половину капитана. – Гляди, что Катюша нашла в нашем доме. Это я уже разломил.

Орлов взял обломки пуговицы, посмотрел, потом поднес один из них острым уголком к пламени свечи. Невельские с любопытством следили за его действиями. Уголок задымил и стал раскаляться.

– Уголь, – уверенно сказал Орлов. – Каменный уголь. Откуда?

– Я же говорю: Катюша нашла. После гостей с Сахалина. Кажется, из деревеньки Дуэ.

– Их тогда Соня привела, – добавила Екатерина Николаевна. Ей тоже захотелось как-то поучаствовать в, кажется, важном событии.

– Соня… – задумчиво сказал Орлов. – Она живет в Пуире. Знаете что, Геннадий Иванович, сгоняю-ка я завтра на всякий случай в Пуир, до него всего-то верст двадцать. Вдруг эти гости еще не уехали – там и порасспрошу их.

– Нет, Дмитрий Иванович. Сахалином займется Бошняк. Вам пора снова отправляться в верховья Тугура, Уды, и их притоков. Надо еще раз определиться по тем пресловутым миддендорфовским столбам. Мы должны поставить жирную точку в отношении так называемой китайской границы по Становому хребту. И потом – гиляки говорили о неких плохих русских, которые поселились где-то в тех краях. Наверное, это беглые каторжники, с ними надо быть осторожными. Если станут с нами сотрудничать, им простятся все прошлые грехи. А если – нет, они могут стать очень опасными. Тогда придется поступать с ними по обстоятельствам.

– Понятно, – усмехнулся Орлов. – Вести речь о мире, но порох держать сухим.

– И наготове, – добавил Невельской.

Орлов ушел на двух оленьих нартах с двумя гиляками в середине января. Через месяц Бошняк в сопровождении толмача Позвейна и казака Семена Парфентьева направился на Сахалин с главной целью – найти месторождение каменного угля возле селения Дуэ и выяснить, возможна ли его добыча и удобная погрузка на суда. Ему вменялось также собрать сведения об острове и его населении, в первую очередь, как оно относится к Японии и Китаю; дознаться, жили ли действительно на Сахалине русские моряки и не поднимали ли они российский флаг. Гости с Сахалина упоминали большую реку Тымь – значит, надо осмотреть и ее.

Ну и, разумеется, нужны сведения о появлении иностранных судов.

Буквально на другой день после Бошняка Невельской отправил на собаках мичмана Чихачева и тунгуса Афанасия на реку Горин и далее к селению Кизи. В Кизи он должен был встретиться с приказчиком Березиным и топографом Поповым, которые с тремя казаками ушли на двух нартах вверх по Амуру проводить расторжку с аборигенами, передать с Березиным донесение о проделанной работе, а самому с Поповым идти к заливу Нангмар – уточнить, действительно, тот ли это залив, который Лаперуз назвал Де-Кастри, весновать там, дождавшись открытой воды, купить у гиляков лодку и на ней вернуться в Петровское.

Таким образом, четырьмя группами Геннадий Иванович охватил огромную территорию Нижнего Приамурья и Сахалина. Каждая из них, в соответствии с заданием, вела скрупулезную съемку местности, наблюдение за ледовой обстановкой на Амуре и море, общалась с населением, знакомясь с их образом жизни и выявляя возможные случаи появления чужих кораблей и, разумеется, китайцев и маньчжуров.

И только-только ушла последняя группа, как прибыла первая зимняя почта из Аяна, которая добиралась до Петровского аж больше восьмидесяти дней. И с ней пришли письма: из Петербурга (от 4 июля) и Иркутска (от 15 сентября). В обоих был запрет на исследования края дальше Николаевского поста.

Генерал-губернатор гневался.

Весь красный, взъерошенный, он молча бегал по гостиной, а Екатерина Николаевна сидела в стороне, на диванчике, с вышиваньем в руках – с некоторых пор ей понравилось возиться с иголкой и цветными нитками – и, посматривая на мужа, всегда готовая откликнуться на его обращение к ней, занималась своим нехитрым делом.

Она очень не любила, когда муж молчал, переживая какие-то неприятности внутри себя, и его метания при этом называла «беганьем по потолку». Когда она впервые так ему сказала, он очень удивился:

– Почему по потолку?

– Потому что ты в такой момент все видишь… как это сказать?.. вверх торьмащками.

Катрин выговорила слово так смешно, что Муравьев захохотал:

– Хорошо, хоть не тюрьмашками, – а, просмеявшись, еще прыская, пояснил: – Вверх тор-маш-ками, Катюша, это значит – вверх ногами. А если я бегаю по потолку, то вверх ногами-то именно я, а не то, что вижу.

– Какая разница! – Катрин махнула на него рукой. – Все равно ты видишь не так, как на самом деле.

– А ведь и верно: главное при этом – как вижу я, а не как на самом деле, – задумчиво сказал Николай Николаевич. – И получается – вижу неправильно. Да-а, здорово ты меня приложила!

Катрин смутилась:

– Прости, я не поняла – куда тебя приложила. Или – к чему? Русский язык иногда бывает очень трудный.

Муравьев улыбнулся:

– Ну, ты с ним неплохо справляешься. Куда лучше, нежели Элиза. А я выразился иносказательно. Приложила – значит, пояснила, что я не прав.

– Когда тебе плохо, ты не молчи, Николя. Когда ты молчишь, я не могу понять, что тебя беспокоит, и ты от меня далеко. А мы должны быть вместе. Всегда и во всем.

– Ты очень хорошо сказала, моя дорогая! Вместе всегда и во всем. Я постараюсь тебя не беспокоить. – Он нежно поцеловал жену в губы, она мгновенно ответила, и его, как всегда, пронзило раскаленной иглой сверху донизу. Больших усилий стоило сдержаться.

А выраженьице это острое с той поры осталось. И Муравьев даже сам иногда так о себе говорил: мол, бегал по потолку.

Вот и сейчас он «бегал по потолку», а Екатерина Николаевна ждала, когда он выдохнется. Гнев его не мог обрушиться на кого-то конкретно – за себя она никогда не боялась, – значит, можно не вмешиваться. Успокоится – сам скажет.

Так и вышло.

Через несколько минут Николай Николаевич, пробегая мимо склонившейся над вышивкой жены, вдруг остановился, чмокнул ее в склоненную головку и, развернувшись, уселся рядом. Катрин подняла на него глаза и улыбнулась.

– Нет, ты представляешь, Катюша, – заговорил он, еще возбужденно, но уже без красных пятен на лице, – Невельской опять лезет на рожон! Пишет мне о скорейшем занятии заливов и бухт до корейской границы: мол, по весне к побережью иностранцы наведываются, и надо им дать укорот…

– А ты что, не веришь Геннадию Ивановичу?

– Да верю я, верю! – досадливо махнул рукой Николай Николаевич. – Как не верить! Мы с ним год назад об этом в Петербурге говорили. Но сейчас можно бы и погодить. Он же знает: чтобы в каждой бухте посты ставить – ни сил, ни денег нет, но ему – вынь да положь! Ты уже знаешь РАК, эту архаичную Компанию, которая воистину, подобно раку, только и пятится назад, так вот, я не могу ее заставить снабжать экспедицию продовольствием и товарами, как положено, а Невельской мне толкует, что надобно еще людей и офицеров присылать. Где я их возьму и на каком основании пошлю?! Сейчас главное – занять Амур, а исследовать его можно и после! Он России нужен, чтобы в случае войны Камчатку защитить, но нам и это запрещено царским указанием. Я же ему написал об этом, а он, как нарочно, рассылает своих исследователей во все концы края и докладывает мне, какие герои его подчиненные в экспедиции. Тот же подпоручик Орлов доказал, что миддендорфовские пограничные столбы – ерунда на постном масле, что хребет, указанный в Нерчинском трактате, заворачивает на юг, пересекает Амур еще до Уссури и уходит в Китай. На что я всегда и надеялся. Замечательно, снимаю шляпу перед Орловым, но как я сейчас сообщу об этом государю? Он же начертал на моем докладе: «Рановременно сие», – явно под воздействием Нессельроде. А война начнется – и тогда будет поздновременно , то спросят-то все равно не с Невельского или, более того – с Нессельроде, а с меня.

– Так ты что, за себя боишься? – удивилась Екатерина Николаевна и встретилась взглядом с изумленными глазами мужа.

– А ты как думаешь?! – Он от волнения снова вскочил, но тут же вернулся на место и как-то грустно усмехнулся. – Конечно, боюсь. Только не за себя лично. Боюсь, что не успею совершить всего, положенного мне Судьбой. Не случайно же я сны вещие вижу. – Помолчал, покачивая головой. – И в конце концов неважно, через кого и как Судьба мне это положенное определила – через сновидения или через царские указания. Государь, ведь он тоже не с потолка свои указы берет.

– Все ты успеешь, милый, – мягко сказала Катрин. – Мне кажется, человек живет, пока не совершит того, что ему положено Господом Богом, или Судьбой, что, в общем-то, одно и то же. А когда все совершит – ему и умирать нестрашно.

Муравьев взял ее руку, поцеловал, погладил:

– Не по годам ты, матушка, мудра. – Сказал уважительно, встал и спокойно прошелся по комнате. Остановился у окна, рассеянно оглядывая заснеженные дали за Ангарой. – Наверное, теперь я лучше понимаю Невельского, его спешку. Но вот он почему-то ничего понимать не хочет и меня уже считает едва ли не тормозом для его замыслов. Когда меня недруги не понимают – ладно, на то они и недруги, но мы-то с Геннадием Ивановичем – единомышленники!

В его голосе прозвучали не только остатки злого раздражения, но и горечь недоумения. Она-то сейчас хорошо понимала мужа: устал генерал биться в стену столичного равнодушия и враждебности, устал от непоследовательности императора, который то дает ордена за «неутомимую деятельность и полезные труды по управлению обширным краем», то порицает за «рановременные» предложения по укреплению этого самого края. Она знала, о каком отвергнутом царем докладе упомянул Николя – он никогда не скрывал от нее своих «дерзаний», как с иронической усмешкой говорил о своих предложениях, отсылаемых в Петербург. В докладе именно и говорилось об увеличении на Амуре численности солдат и казаков во главе с офицерами и о занятии района Кизи с выходом к Де-Кастри – то есть о том, что просил Невельской. Но было там и нечто большее. Муравьев просил государя перевести Амурскую экспедицию из Российско-Американской компании в разряд государственной, что позволило бы улучшить ее снабжение и засчитывать служащим на Амуре, в силу жесточайших условий их деятельности, год за два, с соответствующими льготами. А кроме того, не надеясь на Компанию, он приказал отправить в Петровское медикаменты в расчете на 12 больничных коек, а с открытием навигации командировать из Охотска нижних чинов морского ведомства и казаков, сколько возможно, и снабдить экспедицию дополнительно продовольствием.

Делал Николай Николаевич, что было в его возможностях и силах, а получал удары не только от «чужих», но и от «своих».

Она сочувственно вздохнула и, видимо, слишком громко, потому что Николай Николаевич обернулся:

– Ты что-то хочешь сказать?

Она подумала и кивнула:

– Ты напрасно раздражаешься, дорогой. Вы с Невельским в одной лодке и плывете к одной цели. Только он – на веслах, а ты – за рулем, его задача – грести изо всех сил, а твоя – обогнуть рифы и мели. Он сидит спиной и не видит этих рифов, ему хочется доплыть быстрее, а для тебя главное – не потерпеть крушение… – Она смешалась, увидев, что муж улыбается. – Что-то не так?

– Все так, все так, родная моя. Просто я удивляюсь, что Геннадий Иванович – природный моряк, но до такого объяснения не додумался. А ведь оно и ко мне с государем приложимо: я – на веслах, государь – за рулем…

Он вдруг снова помрачнел. Сказал о государе и вспомнил случай на традиционном новогоднем «мужицком балу» в Зимнем дворце. Эти балы, на которые допускались все сословия, проводились в канун Нового года. Там собиралось много народу, любой желающий мог приблизиться к царской чете и высказать свои пожелания, а Муравьев не любил толчеи, лезть на глаза царю нужды не было, потому и в мыслях не держал там появляться. Однако накануне курьер доставил пакет от министра Императорского двора Петра Михайловича Волконского, а в пакете – приглашение на этот самый новогодний бал и пояснение, в каком мундире надлежит быть генерал-губернатору и в каком платье – супруге.

Николай Николаевич чертыхнулся про себя (вслух было опасно: стены отеля «Наполеон» могли иметь «уши»), но делать нечего – от приглашения в царский дворец верноподданные не отказываются, а Муравьев искренне любил своего императора и был готов для него на любые подвиги.

– Дмитрий Васильевич и Елена Сергеевна тоже получили приглашение, – заметила Екатерина Николаевна, когда муж поделился с ней новостью.

– Вот как? – усмехнулся Николай Николаевич. – Леночка Молчанова имеет успех в столичном обществе. Не иначе тетушка с дядюшкой расстарались.

Муравьев прибыл в столицу со свитой, в которую входили адъютанты, офицеры и чиновники по особым поручениям, а также – походная охрана во главе с вахмистром Аникеем Черныхом. Все были без жен, кроме Молчанова, за которого ходатайствовала Мария Николаевна Волконская (вернее, она обратилась к Муравьеву ради своей любимицы Леночки, в неполных 15 лет выданной замуж за молодого чиновника Главного управления Восточной Сибири). Ей очень хотелось, чтобы дочь окунулась в высший свет, не без оснований надеясь, что на нее обратят внимание. И действительно, юная красавица произвела фурор в столичном бомонде – надо думать, не только своей прелестной внешностью (императорский двор и его окружение этим было не удивить), но скорее именем своим, окутанным мрачноватым ореолом отца, князя-каторжанина. Ее приглашали на балы, приемы, при этом мало обращая внимания на ее супруга, ординарно красивого, но не более того, молодого человека. Насколько такое положение уязвляло самолюбие Дмитрия Васильевича, Муравьев осознал, когда перед очередным выходом в свет Молчанов явился к нему чуть ли не со слезами на глазах и просил запретить Елене Сергеевне, как он выразился, «шастать по этим вечеринкам».

– Да как же я могу? – удивился Николай Николаевич. – Я и вам-то запретить не имею права, разумеется, при условии, что вы ведете себя благопристойно и не позорите звания чиновника. Случись же что-нибудь наоборот, я просто уволил бы вас сей же час и дело с концом! И чем вам приемы и балы не по нраву? Вас как-то не так воспринимают?

Молчанов мучительно покраснел.

– Меня никак не воспринимают, – выдавил он. – Я рядом с Леной – пустое место!

– А что же Елена Сергеевна? – поинтересовалась Екатерина Николаевна, присутствовавшая при разговоре. – Она что, не понимает, что мужа нельзя подвергать такому унижению?

– Мне кажется, она понимает, но ничего не может с собой поделать. У нее просто закружилась голова оттого, что ее принимают как княжну, а не дочь каторжанина. Она летит, как мотылек на свечу, а остановить ее некому. Моих увещеваний она не слышит! А кроме того… – Дмитрий Васильевич запнулся, опустил глаза, и Муравьев мгновенно понял его, потому что не столь уж давно и сам переживал нечто подобное: у молодого чиновника нет таких денег, чтобы обеспечить частые выходы «в свет» красавицы жены, а появление ее на балах даже дважды в одном и том же платье смерти подобно.

Он оказался прав – насчет отсутствия денег, но категорически не согласился с Екатериной Николаевной, когда она предложила дать Дмитрию Васильевичу какую-то сумму взаймы.

– Это – не выход, а ловушка. Жить в долг – дорога в пропасть.

Екатерина Николаевна вызвалась поговорить с Леной, и та некоторое время отказывалась от развлечений, а тут на тебе – приглашение на царский бал.

– С ума сойти! – только и сказал Николай Николаевич. – Бедный Молчанов!

Не знал и знать не мог Николай Николаевич, что всего через шесть лет Дмитрий Васильевич действительно сойдет с ума и преждевременно уйдет из жизни. Может быть, не выдержит склонности к разорительным развлечениям своей легкомысленной супруги, а может, по другой, весьма значимой для его репутации причине, а именно – став невольной жертвой войны между генерал-губернатором и миллионщиком Занадворовым. Скрупулезно выполняя поручение Муравьева по сбору компрометирующих золотопромышленника материалов, он будет обвинен Занадворовым в получении взятки. Муравьев возьмет его под защиту, приказав посадить своего недруга в крепость, однако тот не напрасно говорил, что «утопит генерал-губернатора в золоте», – Сенат золотопромышленника оправдает, а на молодого чиновника непосильным грузом ляжет печать мздоимца. Печать, тяжести которой не выдерживает ни один совестливый человек.

Впрочем, не исключено, что в гибели молодого чиновника повинны обе причины, а какая из них больше – уже не суть важно.

Ради справедливости следует сказать, что в истории с Занадворовым пострадал и сам генерал-губернатор: недруги – а их у него всегда было немало как в Сибири, так и в столице – постарались выставить его самодурствующим деспотом, не считающимся с законами, и в какой-то мере оказались правы. Правда, на служебном положении Муравьева это никак не сказалось, а вот на семейном…

Но не будем слишком забегать вперед.

Собственно, не о Молчанове вспомнилось Николаю Николаевичу в связи с «мужицким балом». Молчанов – это так, небольшая деталь, главное было в приглашении на бал именно его, Муравьева, с супругой . И в том, что случилось на этом балу.

А случился ни много ни мало тихий скандал. С участием самого императора. Ну, тихий лишь для окружающих – Николай Николаевич склонен был считать его слишком громким, с ужасом ждал страшных последствий, но, к великому его изумлению, ничего подобного не произошло.

Николай Павлович подошел к Муравьевым, когда они, войдя в Гербовый зал, довольно-таки растерянно озирались, оказавшись среди широкой колонны разносословных пар, шествующих по периметру зала мимо скульптур древнерусских воинов со знаменами, как бы охраняющих вход, и далее – вдоль ряда огромных позолоченных колонн с французскими окнами между ними. Мундиры, фраки, сюртуки… шелк, бархат, кружева платьев… блеск и сиянье золотого шитья, орденов, драгоценных камней и жемчуга… одуряющие ароматы парфюмов… шорох подошв и перестук каблучков по паркету… И несмолкаемый говор… говор… говор… как будто тут и там перекатывались по камням струи горного потока…

– Муравьев!

Император не просто подошел, а словно возник из глубины этого шествия, в глазах Муравьевых невольно став как бы порождением и средоточием его. Белый бальный мундир, голубая лента ордена Святого Апостола Андрея Первозванного через правое плечо и звезда ордена, крест Святого Георгия на черно-оранжевой ленточке в петлице – все максимально скромно и все максимально величественно, как и подобает императору.

Николай Николаевич испытал трепет, склоняя голову:

– Ваше величество!

Екатерина Николаевна присела в глубоком реверансе. Николай Павлович подал ей руку, помогая подняться:

– Мадам!

– Моя супруга Екатерина Николаевна, ваше величество, – выдавил Муравьев. Через силу, потому что увидел, как по-охотничьи блеснули глаза императора, понял, что может дальше воспоследовать, и растерялся.

Оглянулся, как бы ища поддержки у окружающих, но фланирующие пары обтекали их, старательно делая вид, что ничего не происходит. Так ведь и верно, ничего не происходило – что ж он перепугался-то?

Император – красавец даже в свои пятьдесят пять! – обольстительно улыбнулся Екатерине Николаевне.

– Что ж ты, Николай Николаевич, столько времени прятал от нас такое очарование? – произнес он, глядя на нее, а не на Муравьева.

– Не любители мы балов, ваше величество, – неожиданно даже для себя сказал Муравьев и, внутренне махнув рукой – что еще остается? – добавил: – Мы и сейчас уходим. У Екатерины Николаевны разболелась голова.

– Вот как! А я как раз собирался пригласить вас, сударыня, на прогулку по дворцу и Малому Эрмитажу. Здесь после восстановления появилось столько милых уголков. Вы ведь первый раз во дворце?

«Это было явное, без обиняков, приглашение на уединение. Да что же это творится? – подумал Муравьев. – Значит, правду говорят про донжуанские похождения царя? Что ж, придется защищаться».

Он набрал в грудь воздуха, чтобы отказаться от лестного предложения, хотя отлично понимал, что это – конец всему. Кто это сказал: делай, что должно, и будь что будет? А, неважно, кто, важно, что правильно сказал. И с изумлением услышал негромкий, но твердый голос Екатерины Николаевны:

– Благодарю вас, ваше величество, но мне уже показывали и дворец, и Малый Эрмитаж. И рассказывали, сколько сил своей души вы вложили в его восстановление, давая личные указания архитекторам Стасову и Брюллову. Воистину вы – великий государь!

Николай Павлович оторопел – это Муравьев явственно увидел по его глазам – и спросил, чуть ли не шепотом, наклонившись к лицу Екатерины Николаевны:

– Кто?

– Вы, ваше величество, – с легким удивлением ответила она. – Другого государя у нас нет.

– Кто показывал и рассказывал?! – еще ниже склонился император.

– О, простите, я не поняла, – отстранилась Екатерина Николаевна. – Ее высочество Елена Павловна. Она оказала мне незаслуженную честь, пригласив на эту экскурсию, и много о вас рассказывала.

То ли Муравьеву показалось, то ли на самом деле за последними словами жены тенью скользнул какой-то второй смысл, но император резко выпрямился, секунды две стоял, как бы раздумывая, потом пригладил усы и усмехнулся:

– Жаль, очень жаль… что меня опередили. Но гид у вас был превосходный. Что ж, не смею больше задерживать.

Не дожидаясь поклонов, он повернулся и растворился в бальной толпе.

Муравьевы пошли на выход.

«Что-то теперь будет», – подумал Николай Николаевич, но оказалось, что произнес вслух.

– Полагаю, ничего, – сказала Катрин. – А тут, и верно, скучно и неинтересно. Наши балы в Иркутске много лучше.

– Почему ты полагаешь?

– Потому что имя великой княгини – гарантия неприкосновенности. А тебе она вообще покровительствует. Ты для нее как был, так и остался пажем Николашей.

Дмитрий Иванович Орлов отчаянно мерз. Меховую парку и унты с него не сняли, привязали к лиственнице, как есть, вытряхнув из спального мешка, но за время, проведенное в неподвижности – часа два, по его подсчетам, – тепло из-под одежды улетучилось без остатка.

Все два часа он напряженно прислушивался к немногословному разговору, который вели у костра захватившие его люди. Старался понять, кто эти четверо русских мужиков разного возраста во главе с кряжистым чернобородым Гураном – ему показалось, что именно так называли своего предводителя странные разбойники. Одеты они были для северной зимы неплохо – кто в парки, кто в полушубки, на ногах пимы, на головах меховые колпаки с ушами. А странными подпоручик назвал их для себя, потому что поведение их было, с одной стороны, самым что ни на есть разбойным – то есть выволокли из палатки, без лишних слов привязали к дереву и оставили полустоять-полувисеть на веревках, а с другой – не угрожали, не били, в общем-то, и не сказать, что грабили, – так, перетряхнули содержимое тюков и бросили, не убирая. Вот за ружье ухватились – это точно. У самих оружие было очень даже примитивное – дубины, ножи, пара луков со стрелами – видимо, отняли у местных охотников, потому что обращались с луками весьма неумело. А за ружье ухватились двое, но Гуран приказал взять его самому молодому. По тому, как тщательно парень проверял состояние оружия, Орлов понял, что он из солдат: наверное, дезертир – в Сибири служить несладко, вот и не выдерживают, бегут, главным образом, рекрутированные из южных губерний.

Остальные, судя по разговору, – беглые каторжане. Но не те, о которых говорил Невельской. Те основали поселение на юге, где-то близ устья Буреи, а может, Сунгари, а эти идут с севера, с Алдана или Маи. Как понял Дмитрий Иванович, их вынудили уйти с обжитого места переселенцы, направленные генерал-губернатором для обустройства Аянского тракта. До Амурской экспедиции доходили слухи о неудаче этого муравьевского проекта. Хотя переселенцам дали некоторые льготы и послабления и даже разрешили обзавестись оружием для защиты от зверя и лихих людей, тем не менее, они плохо приживались на новом месте – голодали, болели и умирали, не успев укорениться, и на всем протяжении нового тракта осталось всего несколько семей, которым повезло более других.

А куда же подевались гиляки? Спутников своих Дмитрий Иванович отправил накануне на поиск селения, в котором можно было бы купить кое-что из продуктов – чаю, проса, маньчжурской водки, юколы для собак, а сам поставил возле палатки хорей с красным флажком – примета, на случай большого снегопада, – и лег отдохнуть, да и накрепко заснул. А разбудили уже незваные «гости».

Бррр! Как холодно!

– Эй, мужики, – позвал подпоручик, – может, хватит блох вымораживать? Развяжите!

– Ишь, чего захотел! – отозвался Гуран. – Сперва расскажи нам, чего забыл в энтих краях?

– Могли бы сразу спросить…

– Ну, сразу-то все под горячий язык врать горазды. А вот кады им еле ворочашь, тады правда и вылезат.

– А мне скрывать нечего. Я подпоручик корпуса штурманов Дмитрий Орлов из Амурской экспедиции, обследую истоки Амгуни, Буреинский и Баджальский хребты…

– И небось всю дорогу один?

– Нет. Были со мной два гиляка, да сбежали и провизию почти всю забрали… – И подумал: а где же они на самом деле? Вдруг вернутся и напорются на ножи и дубины, а теперь еще и ружье. Ах, какой же я неосторожный!

– Меньше дрыхнуть надо! – заржал Гуран, остальные подхватили, только парень с орловским ружьем сидел хмурый. – Молодецкие пошли нынче инородцы – ни за понюшку табаку русских офицерув грабят.

– Ладно, хоть не убили, – хмуро сказал парень с ружьем.

– И то верно! Нам оставили! – осклабился мужик с бородой, сивой от седины. Из бороды выныривал и поднимался к виску багровый рубец шрама. – Давненько я никого не припечатывал! – Он поднял короткую и толстую дубину и помахал ею в воздухе. – Последнего чушку неделю назад, али больше.

– Больше, Меченый, больше! – подтвердил третий, сидевший спиной к Орлову, одетый в собачью парку и волчий малахай. – Дён десять уже…

– Вы ж не собираетесь русского убивать? – встревожился хмурый парень.

– А чем русские лучше инородцев? – вскинулся Гуран. – Они бывают много хужей. Тебя небось в роте не инородец в морду бил, а русский унтер. И меня, раненого, в тайге якутской не инородцы бросили, а русский и хранцуз, мать его перетак! Мы вот, гураны, от смеси русских с инородцами пошли, а ни тем, ни другим не потакам. В кажном народе свои сволочи и свои хорошавцы имеются.

– А энтот подпоручик, может, из хорошавцев, – не сдавался дезертир.

– Середь офицеров хорошавцев не водится, – с глубокой убежденностью сказал Меченый.

– Водится! – неожиданно для самого себя воскликнул Дмитрий Иванович, и все разбойники воззрились на него, даже сидящий спиной обернулся. – В нашей экспедиции все офицеры – хорошавцы. А самый лучший – наш начальник, капитан первого ранга Невельской. Он знал про вас, беглых, и наказал мне при встрече с вами объявить: кто будет нам помогать, получит полное прощение.

– Вона как! – с явной насмешкой отозвался Гуран. – Он кто – Господь Бог али царь, чтобы устраивать амнистию? Все это, други мои побратимы, лжа и лажа, и пора энтот балаган кончать. Меченый, тюкни его по башке, токмо кровь на парку не пролей.

– Само собой! – Меченый встал, опираясь на дубину, развернул, разминаясь, широкие плечи, покрутил дубинку и повернулся к Орлову.

Ему оставалось сделать два-три шага.

«Ну, вот и все, – подумал Дмитрий Иванович и вдруг почувствовал, что путы, притягивавшие его к толстенному стволу, ослабли, а в правую руку, заведенную назад, легла рукоятка… ножа?! – Точно, ножа! Вот черт! Не иначе, кто-то из гиляков подполз сзади, прячась за стволами, и перерезал веревки. Ну, теперь держитесь, разбойнички!»

Меченый, ухмыляясь во всю свою заросшую шерстью рожу и одновременно замахиваясь дубиной, сделал те самые два шага, и вдруг глаза его изумленно округлились: он увидел, как пленник отрывается от ствола ему навстречу, а веревки опадают на снег; в руке пленника что-то остро сверкнуло под солнцем, и это острое ударило Меченого в левую сторону груди и остановило сердце.

Ему показалось, что он стал легким, как снежинка, и взлетел над поляной, но это черная душа его выскользнула из упавшего тела незримым для человеческих глаз облачком. Она и увидела, как вскочили Гуран и два других побратима, а вот дезертир даже не попытался встать; как свистнули в морозном воздухе две стрелы, одна из которых насквозь проткнула шею главаря, а вторая застряла в груди его сотоварища, и еще две души выпорхнули на свободу. И уже втроем они стали зрителями дальнейших событий.

А дальше из-за деревьев вышли два гиляка с луками в руках, и две стрелы нацелились на оставшихся разбойников. Дезертир бросил ружье и поднял руки вверх, пятый лиходей последовал его примеру, уронив на снег топор на длинной ручке, который скрывался у него под полушубком.

Орлов подобрал ружье и топор, велел гилякам связать руки сдавшимся. Потом приказал разбойникам сесть и сам уселся у огня, грея застывшие пальцы. Гиляки остались за спинами связанных, карауля каждое их движение.

– Ну рассказывайте, кто вы, откуда и куда шли. Ну, вот хотя бы ты, – кивнул Дмитрий Иванович на дезертира. – Как тебя звать?

– Битый, – сглотнул парень и тут же поправился: – Митяй. Митяй Ратников я, с Орловской губернии.

– Ишь ты, – усмехнулся подпоручик, – сразу и Митяй, и орловский. А почему Битый? Унтер тебя бил?

– Бил, – уныло кивнул парень. – Смертным боем. Он же сам с Курской губернии, а куряне и орловские почему-то завсегда дерутся…

– Дураки потому что, – объяснил Орлов. – Ну, давай, Митяй, рассказывай о своей… компании.

– Да кака компания… Сошлися поступно. Беглые каторжи, – парень кивнул на второго пленного, – их пятеро было, Меченый имя вершил… Зверь, а не человек. Одного переселенцы на Мае убили, так он увесь хутор изничтожил… деток малых, баб… дубиной своей… избы сжег… – Митяй вдруг всхлипнул. Скривив шею, стер слезу со щеки воротником полушубка. – Я с Якутска убег, как раз на Мае к ним прибился…

– А как вы на Мае оказались? – спросил Орлов у каторжанина. – Там же каторги нет.

– Тракт отправили обустраивать, – хмуро ответствовал тот. – На пробу, значит – получится, нет.

– Ну и как, получилось?

– Да они все убегли, – ответил за каторжанина Митяй. – Охраны было мало.

– Да и много было бы, все равно бы сбежали, – усмехнулся каторжанин. – Лучше подохнуть на свободе…

Из дальнейших расспросов подпоручик узнал, что Гурана подобрали тунгусы, шаман его выходил, а тут нагрянули беглые, хотели стойбище разгромить – Гуран не дал, дальше пошел с беглыми и стал их вожаком, потеснив Меченого. Со встречными поступали по-разному: кто сопротивлялся, тех убивали, кто помогал провизией, тех не трогали. Орлов был первым русским на их пути, да еще военным, которых все каторжане почему-то ненавидели, – потому так с ним и обошлись.

– Ну, и что мне с вами делать? – спросил Орлов.

– А правда, если будем вам помогать, все простится? – робко спросил Митяй.

– Правда.

– Можно, я с вами пойду?

– Можно. А ты? – обратился подпоручик к каторжанину.

– Я вам не верю. Лучше убивайте прямо здесь.

– А если мы тебя отпустим, останешься лиходеем?

– Я никого не убивал и не буду убивать. Жилье жег – было, в грабеже участвовал, а крови на мне нет. Отпустите – прибьюсь к местным, буду с ними жить. В Россию не вернусь.

Орлов поверил. Каторжанин о себе ничего не сказал, но по речи его, по поведению чувствовалось, что человек образованный и на каторгу попал не за уголовщину. Поверил и сказал:

– Ладно, уходи. Дадим тебе немного провизии, лук со стрелами, топор, нож – и иди, куда хочешь. Развяжите их, – приказал он гилякам.

Митяй Ратников пробыл в группе Орлова недолго – провалился под лед и как-то быстро утонул. Видно, был не жилец.

Бошняк вернулся с Сахалина совершенно больным. Вернее, он прибыл в Петровское уже из Николаевского, где его группу покормили, попарили в русской бане и переодели – до этого они сорок дней не мылись и не меняли белье, которое уже попросту разваливалось. На ногах еле держались унты, изорванные в лохмотья на острых скалах. Около месяца люди питались юколой, тюленьим жиром и несвежим мясом, потому что сухари и чай кончились еще на половине пути. А когда в одном селении купили свежей осетрины, это был настоящий праздник.

Однако духом все были сильны, потому что результаты похода оказались много лучше ожидаемых. Они пересекли Сахалин с запада на восток, постоянно ведя съемку местности, обследуя селения аборигенов – орочон и кекдальцев, но главным было не это. Главное – группа открыла превосходные месторождения каменного угля, мощные пласты которого возле селения Дуэ выходили к самому морю. Вообще, угля было много в разных местах, а это значило, что будущее российского парового флота на Тихом океане обеспечено. Можно сказать, дело оставалось лишь за появлением самого этого флота.

И еще одно открытие порадовало сердце каждого патриота России: на Сахалине действительно долго жили пятеро русских матросов. Но они не были жертвами кораблекрушения. Некий Хвостов, возможно, купец, высадил их по неизвестной причине в селении Тамари-Анива, что на юге острова, а затем они, по причине появления в Тамари японских торговцев, перебрались на реку Тымь, жили так же, как и местный народец кекдальцы, женились на кекдальских девушках, некоторые имели детей. Российский флаг не поднимали, может быть, потому, что его у них не было, а может, и скорее всего именно так, просто не думали об этом, но их жизнь на Сахалине доказывала, что Россия заявила о своем присутствии на острове много раньше других претендентов, тех же японцев. В подтверждение этого Николай Бошняк привез четыре листочка из принадлежавшего тем матросам русского молитвенника, на которых карандашом были записаны обстоятельства их появления в Тамари-Аниве и на Тыми, а также – имена – Иван, Данила, Пётр, Сергей и Василий – и даты: 17 августа 1805 года поселились в Аниве; в 1810 году перешли на реку Тымь. Листочки сохранила как память одна кекдалька, с большим трудом удалось у нее купить их за несколько метров китайки.

– То-то Николай Николаевич будет рад этим новостям, – сказал Невельской Катеньке после всего услышанного от Бошняка. – Да и его высочеству Константину Николаевичу нынче же отпишу и отправлю с весенней почтой: генерал-адмирал всей душой ратует за освоение Тихого океана, и эта новость будет для него бальзамом.

– Насчет великого князя ничего не скажу, а твой разлюбезный Николай Николаевич, – поджала губы Екатерина Ивановна, – только и может, что радоваться за тебя и получать ордена за труды по освоению края.

– Да что ты, солнышко, взъелась на него?! – в который раз изумился Геннадий Иванович. – Чем он тебе не угодил? Помогает нам постоянно…

– Помогает?! – взвилась Екатерина Ивановна. – Еще в прошлом годе он обещал, что в Охотске для экспедиции будет построен бот – и где этот бот?! Только и сделали, что привезли в Петровское чертежи, парусину да часть такелажа – стройте, мол, сами. Это значит – помогает! Ладно, у нас есть Дмитрий Иванович Орлов да плотник хороший, Степан Решетников…Катенька даже задохнулась от злости на генерал-губернатора. Собрался было Геннадий Иванович в очередной раз объяснить трудности генерала, его двусмысленное положение, когда он требует от Компании всемерно содействовать Амурской экспедиции, которая выполняет важнейшее государственное поручение, но Главное правление Компании не обращает на его требования никакого внимания, тем самым как бы говоря: не ваше дело. А начальник края, хоть и хочет, но не имеет права выделить для экспедиции что-либо из государственных денег и кого-либо из государственных людей, но тем не менее что-то делает; когда формально задания экспедиции дает Компания, а ей интересна лишь торговля и плевать на любые исследования… Собрался, да мысленно махнул рукой: толку все равно не будет, к тому же кое в чем Катенька права: судостроительством действительно занялись сами. Орлов после возвращения из Тугурского края с удовольствием и большим интересом взялся за это новое для себя дело. Заложили палубный ботик и шестивесельную шлюпку. Доски для них заготовили еще с осени и сушили в специально построенном эллинге, стараясь не допускать туда лишней влажности. К концу июня Орлов обещал ботик спустить на воду.

Когда сошел снег и оттаяла земля, все население Петровского принялось обустраивать огороды, в первую очередь под картофель. Разбивали грядки и под морковь, репу, свеклу, особо не надеясь, что что-нибудь вырастет. В ящиках, сколоченных вестовым Невельского Андреем и занявших все подоконники, Харитония Михайловна и Авдотьюшка сразу после Нового года посеяли семена капусты, помидоров и огурцов и надо же – к июню получили прекрасную рассаду.

Екатерина Ивановна ничуть не чуралась земледелия – наоборот, позвала на будущий огород семейство гиляка Питкена, постоянно жившего в Петровском.

– Что ты! Что ты! – замахал руками Питкен. – Землю копать нельзя! Кто землю копает, тот умрет.

– Кто тебе сказал такую глупость? – удивилась Невельская.

– Шаман говорил. Он все знает…

– А ты посмотри – все копают, – засмеялась Екатерина Ивановна. – Думаешь, все умрут? Разве они хотят умирать?

Питкен огляделся, приложив ладонь козырьком к глазам, – слишком яркое было солнце. Его жена и дети тоже посмотрели вокруг. На каждом подходящем клочке земли копошились русские.

– Ну, что? Копают?

– Копают, – вздохнул Питкен.

– Никто не умирает?

– Никто.

– Бери лопату, будем картофель сажать. Помнишь, я твою семью вареной картошкой угощала, и вам очень понравилось?

– Помню, однако. Картошка – вкусно. Еще хочу.

– Вот посадим картошину в землю, от нее детки пойдут, и осенью в гнезде будет много картошек. На всю зиму хватит!

Питкен повздыхал, что-то сказал по-гиляцки жене, та ответила, кивая головой так энергично, что разлетелись черные косички, заплетенные после бани – семья Питкена построила себе баню и регулярно мылась и даже парилась; все ходили с чистыми лицами и волосами и очень этим гордились.

– Жена говорит: лопату давай, картошка давай и все покажи. Будем сажать! – заявил Питкен и свысока поглядел вокруг: вот мы какие, ничего не боимся!

Только к 21 июня группа Чихачева смогла пройти по открытой воде из залива Нангмар в Петровское. Всю дорогу ей мешали льды.

Приключений на ее долю выпало не меньше, чем группе Бошняка. Скрупулезный Невельской записал в своем «судовом журнале»: «Чихачев проехал на собаках: а) от устья реки Амгунь до перевала на реку Горин – около 315 верст, б) от Амгуни до Горина – 75 верст, в) по Горину до его устья – около 105 верст, г) по Амуру до с. Оди 165 и д) из Оди до залива Нангмар 55 верст. А всего этим путем 715 верст. Чихачев был первым русским исследователем, проехавшим так далеко по рекам Амгуни и Горину. Он первый дал нам понятие об этих довольно значительных реках».

«Проехал на собаках» – сказано довольно условно. Собаки быстро уставали, и зачастую мичман и тунгус Афанасий (Попов присоединился позже) тащили нарты сами, по колена в воде; провизия у них кончилась еще на Горине, поэтому питались юколой, ягодами и нерпичьим жиром. С топографом Поповым они встретились лишь в селении Оди и только тогда смогли поесть сухарей и попить чаю. Но, невзирая на эти сложности и трудности, Николай Матвеевич ежедневно вел съемку местности, привязывая рельеф и населенные пункты к географической сетке, описывал в полевой тетради окружающую природу и народности, населяющие берега рек и озер.

Исключительно важной была встреча Чихачева с маньчжурскими купцами на Правобережье Амура. От них он достоверно узнал, что Китай не считает своей территорию, лежащую севернее и восточнее Хингана, а это не только Нижнеамурский, но и Приуссурийский край вплоть до корейской границы. Насколько это важно для пограничного размежевания двух империй, понимал даже Афанасий, который переводил разговор не так, как обычно – пересказывая своими словами, а медленно и тщательно подбирая точные определения. Столь же тщательно Чихачев заносил их рассказ в рабочий дневник. Разумеется, он помнил, что эти сведения уже были известны еще с первой встречи Невельского с маньчжурским джангином у селения Тыр, но перекрестное подтверждение их из разных источников было гарантией истинности.

Этот дневник, как и те, что вел Бошняк, Невельской скопирует для своей будущей книги (обещание, данное Катеньке, не давало о себе забыть) и с первой летней почтой отправит Муравьеву как прямое доказательство первопроходческого освоения русскими Нижнего Приамурья и Сахалина, а генерал-губернатор перешлет их правительству, которое по-прежнему оставалось глухо ко всем разумным доводам, и в который раз отпишет, что отказываться от важнейших в стратегическом отношении земель, которые пока что никому не принадлежат, есть преступление перед Отечеством. Результатом этого без преувеличения отчаянного вопля будет глубокомысленное указание Петербурга направить на Нижний Амур священника, дабы окормлять православных Божьим словом и доносить свет Священного Писания до аборигенов. Столь откровенное издевательство над здравым смыслом приведет Николая Николаевича в ярость и заронит в его сердце мысль об отставке, тем более что вскоре он получит письмо от Перовского, в котором Лев Алексеевич известит его о своем переходе с поста министра внутренних дел на руководство министерством уделов, и это в понимании Муравьева будет значить, что амурский вопрос лишится в правительстве весьма авторитетного сторонника.

Но это все – в недалеком будущем, а в недалеком прошлом, то есть в середине апреля, Николай Матвеевич с Афанасием и Поповым добрались до залива Нангмар, еще покрытого льдом, и воочию убедились, что это действительно бухта Де-Кастри, открытая великим Лаперузом. С вершины одной из сопок, окружавших залив, было видно, что за тремя островами, отделяющими бухту от Татарского пролива, акватория уже освободилась ото льда, и там крейсирует двухмачтовый парусник. Понаблюдав за ним в подзорную трубу, Попов заявил, что разглядел трехцветный французский флаг, и что, судя по всему, французы ведут съемку береговой линии.

– Мы должны предъявить им «Объявление» Геннадия Ивановича о том, что побережье принадлежит России, – сказал мичман, – и они не имеют права предпринимать какие-либо действия в отношении территории и населения без нашего разрешения.

– Должны-то должны, но как это сделать? – резонно вопросил Попов. – Нужна лодка и нужно еще добраться до чистой воды, а до нее верст пять-шесть, не меньше.

До того молчавший Афанасий – он вообще редко что-либо говорил, если от него не требовали перевода, – пыхнул своей неизменной трубочкой, вынул ее изо рта и указал чубуком на залив:

– Однако мангуны охотятся на тюленей. Они могут лодку продать.

– Где ты там мангунов увидел? – удивился Чихачев. Он повел подзорной трубой в указанную сторону. – А ведь верно говоришь: на краю ледяного поля люди охотятся. Гиляки или мангуны.

– Гиляки – нет, – уверенно сказал Афанасий. – Гиляки на льду не охотятся. Моря боятся. Это мангуны.

– Да нам-то какая разница! Лишь бы лодку продали. Кстати, мы на ней бы и в Петровское вернулись. По воде-то лучше, чем по берегу ноги бить.

– Афанасий, – сказал Попов, – вся надежда только на тебя. Сходи к охотникам, сторгуйся. У нас еще китайка осталась на обмен. Ну, ты цены лучше нас знаешь.

Афанасий посмотрел на Чихачева, которого по праву считал начальником – мичман на класс был выше прапорщика, – тот кивнул:

– Действуй, Афанасий. Постарайся, пожалуйста.

Афанасий очень любил, когда его уважительно просили, – в таких случаях он готов был расшибиться в лепешку, но выполнить просьбу в наилучшем виде. Вот и сейчас он в ответ на слова Николая Матвеевича разулыбался всем морщинистым лицом:

– Афанасий все сделает, однако.

И тут же направился вниз по склону сопки.

Что уж он там говорил охотникам, осталось неизвестным, но те за пять метров красной китайки не только отдали вместительную лодку с веслами, но и сами свозили мичмана, облачившегося по случаю в хранимый в тюке форменный сюртук, на корабль, который к тому времени подошел к заливу Нангмар на расстояние не более двух-трех кабельтовых. Капитан французского барка принял русского офицера весьма любезно, пригласил в кают-компанию, где и выслушал «Объявление» в присутствии своего старшего помощника.

– И давно эти земли принадлежат России? – поинтересовался он.

– Уже больше двух столетий, с тех пор как река Амур была открыта русским путешественником Василием Поярковым.

– Странно, – покачал головой капитан. – Я уже не первый раз прихожу в Татарский залив, но русского офицера вижу впервые. Тем более с претензией на владение этими дикими землями.

– Ничего странного, – заявил Чихачев. – Эти двести лет у России были другие заботы – неоднократные войны с Турцией, Швецией, Пруссией, с вашим Наполеоном… не с тем, кто сейчас президентом, а с его дядюшкой-императором… Америку надо было осваивать, Камчатку, а вот теперь руки и досюда дошли. Уже третий год стоит военный пост в устье Амура, а сейчас посты устанавливаются вплоть до границы с Кореей. Как и на острове Сахалин. Так что не обессудьте, господин капитан, а съемку береговой линии мы вам не разрешаем.

– А я и не занимался съемкой. Мы – китобои и зашли сюда на разведку – выяснить, нет ли в заливе китов. Понимаю, понимаю, – заспешил он, увидев, что мичман уже открыл рот, чтобы высказать протест, – киты здесь тоже под российской юрисдикцией, – в его голосе просквозила едва заметная насмешка, но Чихачев решил не обращать на нее внимания, – но мы же этого не знали.– Теперь знаете, – сухо сказал Николай Матвеевич. – И прошу извещать об этом не только соотечественников, но и любые встреченные вами суда. Честь имею!

Чихачев решил провести детальную съемку рельефа берегов и дождаться вскрытия льда в заливе. Погода стояла солнечная, теплая, к тому же речка Большой Сомон, впадавшая в залив, уже освободилась ото льда и теперь вносила свою лепту в борьбу с зимними оковами. По рассказам охотников-мангунов, залив должен был вскрыться не раньше, чем через неделю. Поэтому мичман со товарищи оборудовал лагерь из трех шалашей, велел Попову вести съемку, а сам на собачьей упряжке отправился в Кизи за провизией, поскольку своя была на исходе и до Петровского ее бы точно не хватило.

Вернулся он 3 мая, когда залив уже полностью очистился. Путешествие было изнурительным: жестокая распутица лишила мичмана собачьей упряжки и забрала у него все силы. Если бы ему не встретился приказчик Березин, шедший на двух упряжках навстречу, неизвестно, чем бы закончилась эта эпопея. Чихачев забрал у него одну упряжку с провизией, а самого Березина отправил в Петровское с докладом для Невельского.

А в лагере его ждал сюрприз в виде молодого человека в матросской форме. Темно-русые кудри его были пересыпаны сединой: видимо, успел многое пережить. Он подошел к мичману, как только тот отдохнул и напился чаю.

– Андрей Любавин, – с заметным французским акцентом представился человек. – Я – русский художник, но долго жил во Франции, потом на острове Таити, в Папеэте. Отсюда и акцент.

– Садитесь, – пригласил Николай Матвеевич. Любавин опустился на чурбачок возле костра. – Я – мичман Чихачев. А как вы очутились здесь, можно сказать, на краю земли?

– Ностальгия заела. На родине никого из близких не осталось, во Франции есть лишь друг в Париже, тоже художник, – грустно улыбнулся Андрей. – А полгода назад умерла любимая жена, от яда какой-то древесной лягушки… – При этих словах лицо Любавина явственно потемнело, черты его обострились, выражая одновременно горе и скрытую злобу. Но это длилось всего какое-то мгновение, в следующую секунду острота изгладилась, лицо приняло прежнее добродушное выражение. – В общем, я не выдержал одиночества. Вот решил любым способом добраться до России. Узнал, что бриг «Справедливость» идет к Камчатке и записался палубным матросом. А после вашего визита на корабль выбрал удобный момент, спустил ялик и сбежал. Можно сказать, не выдержал.

– Странный, прямо скажем, способ вы избрали для возвращения, – вмешался в разговор незаметно подошедший Попов. – Хоть эта земля и объявлена владением России, но она еще не Россия и нескоро ею будет. Отсюда до России, дорогой товарищ, дальше, чем от Таити до Европы. Не по расстоянию, разумеется, а по времени в пути.

– Прошу извинить за любопытство, а что тогда вы тут делаете?

– Мы – люди военные, члены исследовательской экспедиции, – ответил мичман. – База наша на севере, по меридиану выше устья Амура верст на шестьдесят, а по морю и того больше – за сотню. Есть там залив Счастья, а на берегу его зимовье Петровское, вот там и базируемся. Ведем съемку и опись новой территории, собираем сведения по этнографии, геологии, климате, гидрологии – ну, в общем, все, что полагается в экспедиции.

– И карты рисуете?

– Разумеется.

– Так я же могу вам пригодиться как художник, – обрадовался Любавин. – Торопиться мне некуда, главное – быть среди своих, а то эти тропики надоели хуже горькой редьки. Экспедиция когда-нибудь закончится, и тогда я вместе с вами вернусь в Россию.

– Люди нам, конечно, нужны, тем более умеющие рисовать, – раздумчиво сказал Чихачев, – правда, провиант мы получаем только на зачисленных в штат, и того не хватает…

– У меня есть деньги! – воскликнул художник, однако тут же сник: – Но – только франки. Они вам тут вряд ли годятся.

– Деньги сами по себе тут любые не годятся: торговля с аборигенами идет меновая. Но продуктами и товарами нас снабжает Российско-Американская компания – для нее, возможно, ваши деньги что-то будут значить. Впрочем, в конце концов, решать, что с вами делать, будет начальник экспедиции Невельской Геннадий Иванович. Он, разумеется, на базе, а до базы нам еще добираться и добираться. И на веслах, и бечевой. Верст триста, не меньше. Не побоитесь?

– А у меня выбора нет, – весело сказал Любавин. – Бриг-то ушел.

Продукты кончились совершенно неожиданно, когда плот, на котором северная группа Забайкальской экспедиции подполковника Ахте в составе астронома Шварца, топографа Карлинова, чертежника Аргунова и проводника Скобельцына сплавлялась по весенней Нюкже, разбило острым краем вынырнувшей из глубины огромной льдины, и два мешка – как потом оказалось, с провизией, – булькнув, исчезли в серых волнах. Люди вскарабкались на ту же льдину, успев спасти пару ружей и два других мешка – с астрономическими и геодезическими инструментами и с меховыми шкурами. На повороте вынужденное плавательное средство прибило к берегу, и все благополучно перебрались на твердую землю. Твердую в буквальном смысле слова, ибо она лишь местами освободилась от снега, в целом оставаясь промерзшей до состояния гранита. Пронизывающий ветер, сопровождаемый снежными вихрями, и мокрая одежда явно не способствовали сохранению здоровья, а потому пережившие плотокрушение срочно переоблачились в шкуры, скрепив их между собой нарезанными ножом полосками мешка. Что еще они смогли сделать, так это развести костер для просушки одежды. Благо спички, как и заряды к ружьям, хранились в непромокаемом брезентовом кошеле на поясе Скобельцына.

Начальник группы Леонард Эдуардович Шварц подвел неутешительные итоги:

– Господа, у нас решительно ничего не осталось из провизии и нет топора, чтобы сделать хотя бы шалаш. Мы можем очень быстро погибнуть от холода и голода, если нам не помогут местные жители, но их еще надо найти. А найти и договориться с ними сможет лишь Григорий Дмитриевич Скобельцын, который знает, где искать, и понимает местные языки.

Скобельцын, молодой казак из пограничного караула Усть-Стрелки, что расположен на слиянии Шилки и Аргуни, у начала Амура, был приписан к экспедиции по личному указанию генерал-губернатора Муравьева, который знал об удачливом охотнике и знатоке жизни аборигенов от сотника Кирика Богданова, того самого, кто помог перехватить «супругов» Остин, вознамерившихся без разрешения сплавиться по Амуру. Генерал посчитал, что Григорий будет полезен экспедиции как проводник и толмач, и не ошибся. Николай Христофорович Ахте включил Скобельцына в состав северной группы и не только не пожалел об его участии в съемке маршрута, но вскоре не знал, как отблагодарить казака за спасение своих людей на разбушевавшейся Олекме. Он один переправился на крохотной оморочке через ледоходную Лену, дошел пешком до Олекминска и привел спасателей, когда его самого уже считали погибшим, а группа пришла в полное отчаяние от безысходности положения.

Вот и теперь Григорий без лишних слов взял одно из двух ружей с зарядами к нему и скрылся в тайге. Леонард Эдуардович взял второе ружье и пошел по берегу, внимательно приглядываясь, не появится ли что-нибудь из дичи, подходящее на обед.

Скобельцыну повезло. Не успел он пройти и двух верст, как наткнулся на свежие следы оленей, запряженных в нарты, а рядом – следы человека. Видно было, что нарты нагружены тяжело и двигаются медленно. Григорий припустил бегом по следу и скоро увидел впереди мелькавшую за стволами лиственниц упряжку. Тут как раз она выбралась на чистое место, и казак понял, почему ее движение было столь небыстрым: на нартах громоздилась туша кабана; груз получился солидный, и поэтому хозяин упряжки не сидел, как обычно, на передке с хореем, а шел возле саней с ружьем в руках и луком за плечами; на левом боку висел колчан со стрелами.

Похоже, орочон, решил Григорий и только собрался его окликнуть, как человек развернулся, вскинул ружье, и, если бы не стремительная реакция на опасность, заставившая Скобельцына уйти перекатом с линии выстрела, лежать бы казаку с пробитой грудью или головой: пуля щелкнула в ствол лиственницы, возле которой он остановился мгновением раньше. Через секунду туда же, зазвенев, вонзилась стрела.

– Ё-хой, брат, – закричал Григорий по-орочонски, – не стреляй! Я русский казак, лоча.

– Встань и покажи пустые руки, – послышался голос орочона. – Ружье, однако, оставь на земле.

Пришлось выполнить приказание, хотя Скобельцын сильно опасался, как бы это не было хитростью. Оставив ружье, он встал, подняв руки над головой.

– Ты зверь? – недоверчиво спросил стрелок.

– Я не зверь, я – человек. Я не хочу тебе зла. Мне нужна твоя помощь.

– Ладно, – подумав, разрешил орочон. – Положи ружье себе на плечо и иди ко мне. Если дернешься, выстрелю.

Григорий подобрал с земли ружье, положил его на плечо и вышел к нартам.

– Однако, правда – человек, – удивленно произнес орочон, разглядывая диковинную одежду казака. Сам он был одет в подбитый мехом кафтанчик до колен с кожаным нагрудником, украшенным вышитым орнаментом, кожаные штаны и мягкие, без каблуков, сапоги; на голове меховая шапка в виде колпака с ушами; на шее висел на кожаном шнурке большой медвежий коготь – оберег от злых духов. – Если бы ты не закричал по-орочонски, я бы тебя убил. Второй стрелой.

– Убил бы, – согласился Скобельцын. – Ты хорошо стреляешь. Наверное, лучше всех в своей общине?

– Однако, это правда, – скромно ответил стрелок. – Вот, кабана убил. Сначала выстрелил из русского ружья, потом добил копьем-палемкой.

– Как же ты пошел на охоту без собачек? – Григорий знал, что орочоны охотятся всегда с собаками.

– Была собачка, очень хорошая собачка – кабан-секач убил. Брюхо ей вспорол. Такая хорошая была собачка! Уй-ю-у-у!.. – Орочон заплакал. Большие слезинки потекли из его узких черных глаз по смуглым щекам и вислым черным усам, капая с них на землю.

– Жаль собачку, – вздохнул казак. Ему действительно искренне было жаль орочона и его собаку: он прекрасно знал, что значит потерять незаменимую помощницу охотника.

Григорию хотелось поскорее выложить орочону свою просьбу, но делать это раньше времени было нельзя: сначала должен быть разговор о жизни, об успехах и утратах, а уж потом все остальное. Казак здесь человек пришлый, орочон хозяин, и хозяин сам спросит, что надо, когда сочтет нужным.

Так и случилось.

Погоревав о погибшей собаке, охотник вытер слезы, стукнул себя в грудь и назвался:

– Никанор.

– Это же русское имя, – удивился Григорий.

– Я – крещеный, – гордо сказал орочон. – Меня крестил сын русского бога Хрисата, очень большой человек Иннокентий.

Скобельцын слышал про нового владыку Иннокентия, но видеть его не доводилось, хотя он сразу понял, что, называя своего крестителя «очень большим человеком», Никанор имеет в виду не его власть, а фигуру. Поэтому он покивал, соглашаясь, ударил кулаком в грудь себя и назвался:

– Григорий. – И предложил: – Будь мне братом, Никанор?

Они обнялись, потерлись носами и обменялись оберегами: Никанор отдал медвежий коготь, Григорий – нательный оловянный крестик. После чего орочон спросил:

– Чем я могу помочь, брат Григорий?

Скобельцын рассказал побратиму о бедственном положении своей группы. Никанор, недолго думая, вытащил из-под кабана копье-палемку с широким обоюдоострым лезвием и несколькими точными ударами отсек от туши одну заднюю ногу с окороком.

– Донесешь?

Казак взвалил окорок на плечо – пожалуй, пуд без малого! – устроил поудобней:

– Спасибо, брат Никанор, донесу.

– Я приеду, привезу соль, чай. Вы никуда не уходите.

– Да куда уж нам идти! А ты нас найдешь?

– Найду. Сахар не привезу – кончился, а русские купцы еще не приходили.

– А китайские приходят? Или маньчжурские?

Никанор подумал, потом отрицательно покачал головой:

– Никогда не видел.

Скобельцын знал от астронома Шварца, что есть какие-то столбы из камней, которые ученый академик из Петербурга посчитал за пограничные знаки, и спросил на всякий случай, не встречались ли они Никанору или другим орочонам.

– Однако, есть каменная куча, – обрадовал побратим. – Мы к ней приходим, и купцы из Якутска к ней приходят. Базар называется.

– Ты нам ее покажешь?

– Покажу. Почему не показать? Тут недалеко – одна ночевка. Мы туда кочуем. Купцы скоро придут. Торговать будем.

– Спасибо тебе еще раз, брат Никанор. Ну, я пошел?

– Иди, однако, брат Григорий, и жди. Я приеду. Человек человека не бросит.

В дверь кабинета постучали. Николай Павлович встрепенулся, оторвался от бумаг и едва ли не потянулся навстречу: показалось, что пришла Елена Павловна, а ему последнее время так не хватало ее! Не хватало ее какой-то особенно нежной ласки, ободряющего взгляда, одобрительной улыбки и еще много чего, что невозможно выразить словами, но без чего мужчина не может ощущать полной уверенности в себе. Не каждая женщина дает такую уверенность – с Шарлоттой-Каролиной, то бишь Александрой Федоровной, за тридцать пять лет брака он этого ощущения не испытал ни разу, с Варенькой Нелидовой – тоже, да вообще ни с кем, кроме по-прежнему дорогой его сердцу Елены Павловны. Лены, Ленуси…

Но она к нему больше не приходит.

– Да-да, – откликнулся он на стук и немного удивился, увидев в дверях Александра: тот никогда прежде не позволял себе отрывать отца от работы. И в то же время что-то похожее на нежность шевельнулось в его черствеющем сердце. – В чем дело, Саша?

Теперь удивился сын, не ожидавший от отца подобной теплоты в голосе. Николай Павлович баловал сына в детстве, но, начиная где-то с пятнадцати лет, стал строже и суше, все чаще переходя на почти официальные отношения царя и наследника, и Сашей называл цесаревича крайне редко.

Николай Павлович заметил его удивление и в глубине души грустно усмехнулся: мальчик-то вырос, мне было на пять лет меньше, когда пришлось стать императором и сразу проявить характер. М-да-а, двадцать семь лет довольно жесткой власти – а без жесткости порядка в государстве не навести – никак не способствовали смягчению натуры. Даже внутри семьи.

– Так в чем дело, сын? – повторил он, жестом приглашая войти Александра, замершего было на пороге.

– Хочу посоветоваться, поговорить. – Цесаревич сел на диванчик, на котором обычно сиживали министры, пока царь знакомился с их докладами. Сел и обвел глазами портреты императоров на стенах кабинета. Подумал: это каким же по счету императором буду я? Двенадцатым? Счастливое число, но лучше бы подольше оставаться просто наследником.

– Со мной или с ними? – кивнул отец на портреты, перехватив его взгляд.

– Конечно, с вами, батюшка. Их-то уже нет.

– Напрасно ты так думаешь, – покачал головой Николай Павлович. – Я с ними часто разговариваю, советуюсь, и для меня они живы. Так всегда бывает: говоришь вроде бы с картинами, а получаешь ответы, как от живых. Ну да ладно, ты же пришел ко мне, а я пока жив-здоров. Давай выкладывай, что тебя беспокоит.

– Беспокоят меня, батюшка, амурские дела. Вы отправили на рассмотрение комитета очередное послание Муравьева, в котором он описывает бедственное положение Амурской экспедиции вследствие равнодушия к ней Российско-Американской компании и просит перевести ее в ведение государства, чтобы он имел возможность напрямую влиять на ее действия и состояние…

– Я просматривал донесение, прежде чем отправить в комитет, – сказал император. – Вы все там думали, что Невельской притихнет, имея столь жалкое содержание экспедиции, а он, наоборот, развил невиданную кипучесть…

– Брат Константин сразу же уверил меня, что капитан Невельской сложа руки сидеть не будет…

– Вот-вот! У него там стычка за стычкой с маньчжурскими купцами, так что Нессельроде с Сенявиным со дня на день ждут ультиматума от Китая. То-то будет позор русскому флагу, если я возьму экспедицию на государственный кошт!

– Муравьев и Невельской убеждены, что Китай не считает Нижнее Приамурье своей территорией. Те же маньчжурские купцы об этом толкуют.

– Убеждены, не убеждены, толкуют, не толкуют… Нужны не убеждения и толкования, от которых купцы моментально откажутся, если жареным запахнет – нужны доказательства, против которых не только Китай, но и Нессельроде ничего не сможет сказать.

– Нессельроде везде выставляет как неопровержимый аргумент увиденные Миддендорфом столбы, а у Невельского две экспедиции подпоручика Орлова к Хингану показали, что эти столбы обозначают всего лишь перевалы и места торговли между племенами аборигенов. Китайцев же там отродясь никто не видел. Да и экспедиция подполковника Ахте подтвердила, что это не пограничные знаки, он же недавно об этом докладывал.

– Сынок, – отец снова удивил сына таким неожиданным обращением, – ну кто такие подпоручик Орлов и подполковник Ахте рядом с академиком Миддендорфом? Для Нессельроде – это несопоставимые величины!

– А почему Нессельроде как огромный камень на дороге России, который не обойти, не объехать? У меня такое впечатление, батюшка, что графу, как в народе говорят, хоть кол на голове теши, а он на своем будет стоять.

– Он в одном прав: ссора с Китаем нам сейчас не ко времени. И это одно важнее многих других.

– Батюшка, ну зачем же отказываться от земель, которые сами в руки идут? Пусть Невельской хотя бы Де-Кастри и Кизи займет, а там посмотрим.

– Нет, – сказал, как отрезал император. – Не сейчас. Придет время – займем. И Нижний Амур, и Верхний. Конечно, Муравьев и Невельской правы: России необходимы и эта великая река, и незамерзающие порты. Но – надо иметь терпение. И тебе как будущему императору в первую очередь.

– О чем вы говорите, батюшка?! Я буду счастлив, если вы еще много лет…

Николай Павлович махнул рукой, останавливая сыновние излияния, встал из-за стола, подвигал руками, покрутил плечами, разминая спину и поясницу, и подошел к окну – взглянуть на ангела. Зимний темный вечер давно вступил в свои права. Дворцовую площадь по периметру освещали шесть газовых фонарей – газ был дороговат, значительно дороже конопляного масла, идущего на освещение столичных улиц, – но вокруг Александровской колонны по личному указанию государя их установили двадцать – по пять штук с каждой стороны постамента. Рефлекторы фонарей расположили так, что свет пучками направлялся на колонну и достигал ангела, отчего создавалось явственное впечатление, что крылатая фигура парит в воздухе над площадью, как бы осеняя крестом и царский дворец, и всю столицу. При взгляде на эту почти мистическую картину императора всегда охватывало благоговение: он чувствовал себя истинным помазанником Божьим и в этом черпал силы для нелегкой царской работы. Потому и любил такие вот ночные часы.

– Иди сюда, – поманил Николай Павлович сына. Тот подошел к окну. – Что ты видишь?

Александр, понимая, что отец подозвал его неслучайно, внимательно осмотрел картину за окном. Ответил четко, как бы по пунктам:

– Ночная площадь. Газовые фонари. Легкий снежок серебрится в их свете. Гуляющие пары.

– Где? – Николай Павлович только сейчас заметил, что по площади действительно гуляли люди – семейными парами, дружескими группами. – Верно, гуляют… И что ты чувствуешь?

– Красиво.

– И все?! – Император был разочарован. – Да, Саша, слона-то ты и не приметил.

– Какого слона? – растерялся цесаревич. – Нет там никакого слона!

– Слона нет, – усмехнулся Николай Павлович. – Но есть кое-что поважнее. Ангел парит над столицей России. Ангел надо мной и над тобой. – Александр взглянул на верхушку колонны и вздрогнул. Увидел, понял император. – И пока мы видим, как он парит, за империю можно быть спокойным. Я подчеркиваю, Александр: пока мы видим . Сейчас – мы с тобой. Потом – наши потомки. И об этом до́лжно помнить всегда.

Екатерина Николаевна уже которую ночь не спала. Нет, она, конечно, засыпала нормально, а где-то после полуночи вдруг просыпалась с ощущением неясной, но такой томительной тревоги, что заснуть снова не было никакой возможности. Она долго лежала, устремив глаза на потолок с алебастровыми амурчиками, мутными пятнами проступавшими в темноте, и думала – о муже, который последнее время был очень беспокойным (во сне ворочался, вздыхал, что-то напряженно бормотал и даже вскрикивал), и об Анри, исчезнувшем после схватки на Охотском тракте и, конечно, не забытом, но очень редко всплывавшем в памяти, а вот теперь почему-то приходящем в ее сны чуть ли не каждую ночь. Катрин противилась его появлениям, но он возникал снова и снова, и каждый раз охотился за Николя – то подстерегая с ружьем в таежных дебрях, то встречая на дороге с револьвером в руках, то стоя с фитилем у корабельной пушки. И в каждом таком сне она видела, как заслоняет мужа своим телом от смертельной опасности. Нет, за себя Катрин не боялась – она была уверена, что не умрет, если даже Анри выстрелит и попадет в нее, и при этом в ней стойко держалось убеждение, что выстрела вообще не будет.

Но почему же ей так тревожно?!

Может быть, оттого, что исчез Иван Васильевич и Элиза ходит сама не своя, прижимая к себе крохотного Василька и повторяя, что это она виновата, что именно она толкнула Вагранова в эту дурацкую командировку? Но исчезновение штабс-капитана опечалило многих – и в Главном управлении, и в военном штабе: Ивана Васильевича если не любили, то уж уважали, это точно. А Николай Николаевич вообще стал чернее тучи: Иван Васильевич был его спасителем, личным другом и, можно сказать, членом семьи. По его просьбе кяхтинский градоначальник Ребиндер выяснил через своего агента, что старый Кивдинский сильно пострадал при охоте на какого-то крупного зверя, чуть ли не тигра, и лечится у тибетского целителя Бадмаева, а Вагранов в Маймачине не появлялся. Из Кяхты уехал с казаком и пропал. И когда Николя рассказывал об этом жене, на глазах у него стояли слезы. Вот уж кто корил себя за непродуманную операцию, по сути, авантюру, так это генерал-губернатор.

А тут на него еще одна напасть: в Забайкальской области вот-вот кончатся запасы муки. Через десяток дней не будет хлеба ни для военных, ни для чиновников, ни для заводов. В прошлом, пятьдесят первом году урожай выдался плохой, заготовки хлеба были сорваны, по вине обер-провиантмейстера Тваровского, который не хотел платить крестьянам больше 30 копеек за пуд. Струве еще в сорок девятом году предлагал более гибко подходить к заготовкам: при высоком урожае делать запасы, с тем, чтобы в неурожайный год ими воспользоваться и понизить спрос, что неизбежно приведет к снижению закупочной цены, – однако его тогда не послушали и вот оказались без запаса. Теперь Бернгард Васильевич предложил повысить закупочные цены до 40 копеек, но Тваровский и губернатор Запольский обвинили его в противодействии политике строжайшей экономии, которую ввел генерал-губернатор. К чему это привело? Екатерина Николаевна вздохнула: не помогло даже ее заступничество за молодого чиновника, которому она весьма симпатизировала. Единственно, чего она добилась, это, чтобы вина Струве разбиралась тет-а-тет, в отсутствие посторонних лиц. Себя она за постороннюю не считала, но находилась в соседней комнате, за приоткрытой дверью, поэтому хорошо уловила момент, когда муж «забегал по потолку».

Выложив Струве свои претензии, подготовленные обвинениями Тваровского и Запольского, Муравьев, уже взвинченный до багровости лица, закричал, повышая голос и брызгая слюной:

– Как это прикажете понимать, милостивый государь? Я сделал вас председателем Иркутского губернского правления, и вы сразу так задрали нос, что перестали выполнять мои распоряжения? Да я вас в один момент верну туда, откуда поднял!

Катрин представила себе, как, должно быть, жалко выглядит сейчас молодой человек, и подумала: может быть, вмешаться, пока не поздно? Но, к великому изумлению своему, услышала внешне спокойное бормотание Бернгарда Васильевича:

– «Я тебя породил, я тебя и убью».

– Что такое?!! – взорвался генерал. – Что вы там бормочете, сударь?!

– «Тарас Бульба», ваше превосходительство, – четко и по-прежнему спокойно пояснил Струве. – Сочинение господина Гоголя.

– При чем тут какой-то Гоголь?!

– Гоголь – наш знаменитый писатель, его комедию «Ревизор» одобрил сам государь император.

– Ну и что?

Катрин догадалась, что «бегание по потолку» прекратилось: маневр молодого человека сбил накал страстей, и от души порадовалась за него.

– Там запорожский полковник Бульба говорит своему сыну Андрию: «Я тебя породил, я тебя и убью». В точности, как вы сейчас говорили мне. А что касается вашей политики экономии, то я, простите, не всегда вас понимаю…

– А что тут понимать?! – снова начал закипать генерал. – Вам прекрасно известно, что я не единожды обращался в министерство финансов с просьбой оставлять нам малую толику из тех миллионов, что приносит золотодобыча. Мне отвечают, что это золото идет на государственные нужды, как будто то дело, каким является возвращение Амура, не есть дело государственное, как будто я его затеял «не пользы ради, а славы для»! Даже глубоко чтимый мной генерал-адмирал, который яро поддерживает выход России к теплым морям, и тот настаивает, чтобы я тут изыскивал какие-то сибирские деньги ! Не знаю, что он имеет в виду – я деньги не печатаю! Так вот, ваше предложение закупочной цены потребует дополнительно не менее пяти тысяч рублей, а где их взять?! Нет, сударь, мы во всем себя урезаем, пусть и крестьяне урежут свои аппетиты. А нет – введу реквизиции!

– Пустое дело, ваше превосходительство, – грустно сказал Струве. – Крестьяне спрячут хлеб. Я ведь не с потолка взял эти сорок копеек за пуд. Помните, два года назад я по вашему указанию занимался закупками, и вы тогда были довольны и поддержали мою политику цен.

– Времена меняются, Бернгард Васильевич, – уже спокойно, но холодно сказал генерал, – а с ними меняются и люди. Неизменной остается главная цель, и ради нее я никого не пожалею.

Этот разговор случился три дня назад, после чего генерал-губернатор укатил в Читу, осенью прошлого года ставшую областным центром. Екатерина Николаевна просила взять ее с собой, но он отказал, причем настолько категорично, что она не решилась настаивать. И вот теперь лежала одна в их семейной широкой постели и думала… думала… думала… О Вагранове и Элизе, о Струве, о своих тревогах, напоминающих коварные зыбучие пески – только ступи на них и утонешь быстрее, чем в воде. Она видела такие пески однажды – когда ее девочкой возили на берег океана, кажется, в Биарриц. После отлива пляж подсох, и она играла с мячом, бегая по песку, а за ней и за мячом гонялась местная дворовая собачонка. Мяч закатился в ложбинку между дюнами, Катрин и собачонка наперегонки бросились за ним. Собака, конечно, обогнала ее и заскочила в ложбинку первой, прыгая с веселым лаем. И вдруг… Катрин сначала услышала испуганный визг, невольно остановилась и подняла глаза чуть выше. И увидела, как собачка, отчаянно дергаясь, погружается в песок. Она рванулась ей на помощь, но в последний момент отец ухватил ее за платье и оттащил подальше от коварной ложбинки. А собака, визжа, погружалась все глубже и через минуту исчезла совсем. И тогда Катрин зарыдала, уткнувшись лицом в отцовский сюртук, а отец поглаживал ее по голове и повторял подрагивающим голосом:

– Зыбучий песок… зыбучий песок…

Хозяин дома, где они остановились, узнав о том, что случилось, рассказал, какая страшная штука – эти зыбучие пески. Зыбучим становится обычный, но очень чистый песок, насыщенный водой. Вот как здесь после отлива. Он сверху подсыхает тонким слоем, а ступишь на него – совсем не держит и засасывает, хуже болотной трясины.

– Так надо же обозначать такие места! – воскликнул отец. – Еще два-три шага, и моя девочка провалилась бы, как та собака!

– Бог мой, какой ужас! – поддержала его мама Катрин.

– Обозначали, много раз, – вздохнул хозяин. – Толку мало: приливные волны смывают все знаки. Они тут высотой больше пяти метров. А зыбучесть иногда сама исчезает и появляется в другом месте. Пески у нас очень чистые.

И случай этот, и разговор накрепко впечатались в память Катрин, но со временем за разными событиями как-то ушли, погрузились в глубь души, а вот теперь всплыли и не просто всплыли, а стали неким образом ее тревоги. Тревоги и даже, может быть, их жизни. Внешне все вроде бы хорошо, красиво, как подсохший песочек в той ложбинке, а под ним что – твердая земля или нечто зыбучее, засасывающее? Вот она, генерал-губернаторша, вся такая красивая, спокойная, уверенная – в себе самой и в своем муже, в правильности того, что он делает. А загляни под эту уверенность – там сердечко трепыхается, дрожит, как осиновый листок, – не за себя, нет – за него: то ли сказал, так ли поступил, как надо, не порушил ли чего в горячности своей, не обидел ли зазря человека, того ли защитил, кого нужно было защитить… Вот он, распаленный, умчался в Читу и Бог ведает, что там натворит.

Бог ведает… Бог!

Поднятая с постели душевным порывом, Екатерина Николаевна проскользнула в примыкавшую к спальне маленькую туалетную комнату – там у нее стоял небольшой кивот в виде раскрытого двустворчатого шкафчика с иконами: в центре – Спасителя, на створах – Николая Чудотворца и святой Екатерины, – перед которыми теплились лампадки. В отличие от мужа, который посещал церковь лишь по праздникам, а дома исключительно редко обращался к Господу, Екатерина Николаевна молилась регулярно. Еще в Туле, увидев, как истово общаются с Богом православные прихожане, она прониклась их усердием и приняла новую для себя веру с открытым сердцем. Правда, готовыми молитвами не пользовалась, обращалась к Богу только с теми словами, что шли от души.

– Господи Боже мой, Спаситель и Охранитель, – упав на колени перед кивотом, громко шептала она, – помоги моему мужу справиться со всеми трудностями, преодолеть все препятствия, встающие на его пути во благо Отечества. Он сильный человек, но ему нужны Твоя помощь, Твой совет, Твоя поддержка. Он иногда ошибается, но не от малого ума, а от большого количества дел, которые он должен исполнять. Я должна и хочу ему помогать, дай, пожалуйста, мне силы для этого. Я верю: Ты можешь, Господи!

Как и предсказывал Струве, закупки хлеба провалились. Приехав в Читу, генерал-губернатор немедленно собрал все областное начальство – гражданское, казачье и земское – и устроил разнос.

– Где хлеб? – кричал он, бегая поочередно к выстроившимся вдоль стен залы чиновникам и военным. – О чем вы думали осенью, когда шли заготовки? Чем будете кормить людей?! Шесть тысяч пудов муки нужно для солдат, сорок пять тысяч надо отправить на Карские прииски – где их взять?! – Он подскочил к генералу Запольскому, невозмутимо стоявшему возле окна. – Почему не закупили зерно?

– Крестьяне не соглашались на нашу цену, – спокойно ответствовал атаман-губернатор, – а вы требовали блюсти экономию.

– Да, требовал и требую, но у вас же есть и своя голова на плечах. Я для чего пробивал в столице Забайкальскую область? Чтобы здесь, на месте, было виднее, чем и как управлять, на чем можно сэкономить, а на чем нельзя – чтобы, наконец, польза была от местного управления. Я не могу следить из центра за каждым делом – ни головы, ни рук не хватит для этого. А вы по-прежнему ждете от меня указаний там, где могли и сами распорядиться…

– Ваше превосходительство, – вполголоса сказал Запольский, ухватившись за возникшую паузу, – давайте об этом поговорим наедине. Не ставьте меня в неловкое положение перед подчиненными.

Муравьев вскинул голову, пробежал глазами по унылым физиономиям присутствующих и вернулся к Запольскому. Несколько секунд испытующе смотрел ему в глаза и уже спокойно сказал:

– Хорошо. Отпустите всех и пригласите Дмитрия Иринарховича Завалишина. Без него мы вряд ли выберемся из этой ловушки.

После знакомства с декабристом летом сорок восьмого года Муравьев неоднократно обменивался с ним письмами, обращался за советами как к знатоку Забайкалья, заслужившему немалый авторитет среди русского и бурятского населения. Для местных крестьян Завалишин выписывал семена и различные технические руководства по изготовлению простых сельскохозяйственных приспособлений; для больных – лекарства и медицинские инструменты; для крестьянских и казачьих школ, которые, собственно, и открывались по его настоянию и при его непосредственном участии, – учебники и пособия. Он и в своем доме организовал школу, в которой сам и преподавал математику, механику, географию, астрономию и даже иностранные языки – он владел великим их множеством, только за годы пребывания в Сибири изучил не менее десятка. Генерал-губернатор знал, что декабристы во многих местах, где была хоть малейшая возможность, создавали школы, кружки самообразования и ремесел – учились и учили других, стремясь пробудить в каждом, особенно в детях сибиряков, тягу к знаниям. Именно это их стремление вызывало в его душе глубокое искреннее уважение к людям, которые когда-то, неизвестно почему, собрались совершить ужасное злодеяние – не только обрушить монархию, а и уничтожить царскую семью, будто бы для блага народа, но не задумываясь и не зная, хочет ли того народ, – да и думали ли они тогда по-настоящему о народе? – а выйдя с каторги на поселение, оказавшись лицом к лицу с этим самым народом, прониклись к нему любовью и сочувствием и встретили в ответ любовь и сочувствие простых людей.

Вот и Дмитрия Иринарховича Завалишина Муравьев уважал и ценил, хотя ему не все было по душе в его характере и не со всеми его советами он соглашался, всякий раз вызывая раздражение декабриста своим несогласием с ним – тот слишком уж ревностно вошел в роль Хирона при Ахилле [76] . Впрочем, по правде говоря, в этом виноват был сам генерал-губернатор, многим чиновникам прежде, а теперь и губернатору Запольскому, настоятельно рекомендуя внимать Завалишину и даже слушаться его.

В ожидании Дмитрия Иринарховича Муравьев молча мерил шагами кабинет Запольского, устремив глаза в деревянный некрашеный пол, – напряженно думал. Хозяин кабинета тоже молчал, полуприсев на высокий подоконник.

– Как дела с обустройством войска? – наконец оторвался от размышлений генерал-губернатор.

– Неплохо, ваше превосходительство. Оружия и обмундирования, а также лошадей, пока не хватает, но обучение идет. Пешие батальоны привыкают к строю. Месяца через два-три можно будет провести смотр.

– Будете готовы – известите, я обязательно приеду.

– Будет исполнено, ваше превосходительство!

Муравьев остановился перед генерал-майором – тот встал с подоконника, вытянулся, – взял его за пуговицу мундира, снизу вверх заглянул в лицо:

– Что ж вы так меня подставили, Павел Иванович? Я вас рекомендовал на пост военного губернатора и первого – первого! – наказного атамана нового войска, был в надежде на вашу распорядительность, а вы меня так подвели!

Запольский хотел ответить, но, коротко постучав, в кабинет вошел адъютант Сеславин:

– Ваше превосходительство, Завалишин.

– Просите, капитан, и дайте указание, чтобы нам приготовили чаю, ну и какие-нибудь там сушки-баранки.

Щелкнув каблуками, Сеславин вышел, и тотчас в кабинет вошел высокий седобородый человек в дорожном кафтане. С достоинством коротко поклонившись генералам, он обратился к Муравьеву:

– Что случилось, Николай Николаевич? Зачем я так срочно понадобился?

– Вы собрались куда-то ехать, Дмитрий Иринархович? – кивнул генерал-губернатор на его одежду.

– Да, мне сообщили, что из Маймачина в Нерчинск прибыл тибетский врачеватель Бадмаев. Хочу познакомиться и поговорить о тибетской медицине: я слышал, она творит чудеса. Лошади уже заложены.

– Прошу отложить поездку, – сказал Муравьев. – Чрезвычайные обстоятельства! На вас последняя надежда!

– Слушаю внимательно, – с некоторой долей самодовольства и снисходительности откликнулся Завалишин.

В дверь снова постучали, и второй адъютант Муравьева, штабс-капитан Запольский (сын генерала) принес чашки с чаем и блюдо с маковыми баранками. Муравьев подождал, пока он выйдет, пригласил всех к столу и за чаем кратко изложил Завалишину суть вопроса.

– Чиновники доложили, что и тысячи пудов нельзя уже достать и нет никакой возможности для перевозки муки на Кару. Если вы не поможете, придется применить крайние меры.

– То есть реквизиции? – уточнил Завалишин.

– Именно так! – жестко сказал генерал-губернатор. – Люди не должны голодать.

– Испытанный прием власть предержащих, – усмехнулся декабрист. – Во благо одних применить насилие над другими. А прийти к людям не с силой, а с добром, признать свои ошибки и извиниться за них – думаете, не поймут, не примут? Почему местные жители нам, объявленным государственными преступниками, оказывают доверие? Потому что до нас люди нашего сословия проявляли себя лишь как насильники и вымогатели их добра, а мы приходим с добром и участием. Поэтому от нас ни русский, ни инородец, ни казак, ни раскольник ничего не таят. Даже сами чиновники открывают нам то, что никогда не скажут своему начальству, а уж тем более – правительству. Оттого-то нам много легче изучать этот край в его настоящей действительности, размышлять об его прошлом и будущем и высказывать свои соображения к его непосредственной пользе и к выгодам всего Отечества…

Из писем Завалишина, из его записок ревизору Восточной Сибири сенатору Толстому, с которыми Муравьев ознакомился, еще только вступая на пост генерал-губернатора, он прекрасно знал его предложения по самым разнообразным вопросам – от общего устройства края, его производительных сил и развития во всех отношениях до улучшения быта низших сословий, выбора и назначения лиц на государственные должности, – но слушал речь увлекшегося дидактика, не перебивая, хоть и подмывало остановить словоизвержение и вернуться от публицистики к конкретному делу. Наконец Дмитрий Иринархович выдохся сам.

– Я возьмусь за устройство вашего дела, но с одним непременным условием: никакого начальственного вмешательства. Вы увидите, что значит нравственное доверие народа. И мне нужны гарантии своевременной выплаты денег за хлеб крестьянам и за сено бурятам.

– Какое сено? – удивился Муравьев.

– Вы же собираетесь везти хлеб на Кару. Сорок пять тысяч пудов – это почти полторы тысячи возов, тридцать ездок по пятьдесят возов, по две лошади на воз, итого сто лошадей – или пятнадцать ездок по сто возов, значит, двести лошадей – чем их кормить в дороге собираетесь? Сено денег стоит!

– М-да-а, – протянул генерал-губернатор. – Об этом я и не думал.

– Я давно заметил, – саркастически усмехнулся Завалишин, – что власти, принимая решения, чаще всего не дают себе труда подумать, как их можно исполнять, а в результате получают неодолимые препятствия и в поисках виновных начинают вершить неправедный суд. А виноваты чаще всего сами.

Муравьев начал багроветь. Запольский нервно заерзал:

– Дмитрий Иринархович, вы уж, пожалуйста, отправьте побыстрее своих доверенных людей к крестьянам и бурятам. Чтобы цены были назначены безобидные для казны и справедливые для поставщиков.

– Мое имя, Павел Иванович, и ручательство, думаю, уберут все препоны, и ваша просьба, Николай Николаевич, будет исполнена.

Муравьев уже взял себя в руки и успокоился:

– Буду вам весьма признателен, любезный друг.

А Завалишин, как нарочно, не преминул еще раз дернуть тигра за хвост:

– Надеюсь, случай этот подвигнет власть в дальнейшем, во-первых, вести заготовки так, чтобы всегда были запасы продовольствия, а во-вторых, – принять решительные меры по устранению всего, что расстраивает земледелие и хозяйство. Что касается Забайкалья, то, я думаю, мы с Павлом Ивановичем займемся этим, не дожидаясь весны. Ведь вам, господин генерал-губернатор, запасы очень понадобятся для похода в Китай.

– Какой поход вы имеете в виду? – удивился Муравьев.

– Ну, я же вам как-то писал. Сухопутный в Цыцыхар из Цурухайтуя. Или водный – по Шилке, Амуру и Сунгари.

– Я вам тогда же, любезный наш друг, ответил, что ваши предположения ничего общего не имеют с действительными планами.

– Ой ли, любезный Николай Николаевич? А для чего вы посылали в Китай своего доверенного офицера, как не для разведывания сухопутного маршрута?

– Нет, не для этого, – сухо сказал Муравьев. – А откуда вам вообще это известно?

– Любое тайное становится явным. А сейчас, если позволите, я откланяюсь, чтобы послать надежных людей по нужным адресам, а самому отбыть в Нерчинск. Кони мои уже застоялись.

Завалишин не подвел. Зерна и сена было представлено даже больше, чем предполагалось. Муравьев написал декабристу письмо с выражением глубокой признательности, но разговор, весьма напоминающий выговор власти за ее неправильные действия, остался в памяти. Не в пользу Дмитрия Иринарховича.

Геннадий Иванович уложил спать обеих своих Катенек – жену, утомленную заботой о больной дочери, и саму пятимесячную дочку, впрочем, не столько, в общем-то, больную, сколько просто голодную (у Екатерины Ивановны не хватало молока и заменить его коровьим не представлялось возможным из-за отсутствия коров, а кормилицу взять было негде: в ближайших селениях аборигенов не оказалось кормящих грудью женщин); поэтому малышку докармливали, как в бедных крестьянских семьях, – нажеванным хлебом, завернутым в чистую тряпицу. С трудом высосав что-то питательное и просительно-возмущенно наплакавшись – Екатерина Ивановна при этом сама заливалась в два ручья, – девочка пригрелась возле матери, и вскоре они обе закрыли глаза и задышали более или менее ровно, только иногда дружно всхлипывая.

Геннадий Иванович прикрыл их шотландским шерстяным пледом в красно-черную клетку, приобретенным еще в Портсмуте во время стоянки «Байкала», и на цыпочках удалился в «кабинет», где возле двухсвечового шандала его ждал «судовой журнал». Капитан давно привык на исходе дня делать записи для будущей книги, для которой он уже придумал название – «Подвиги русских офицеров на крайнем Востоке России». Книгу давно следовало начать, да все руки не доходили и времени не было, но записи Геннадий Иванович делал, несмотря ни на какую загруженность и даже умирая от усталости.

И сейчас он открыл толстую тетрадь, приготовил перо и чернильницу, но сначала бегло просмотрел предыдущие записи – не упустил ли чего существенного.

Вот выписка из ответа Главного правления Российско-Американской компании на депешу от ноября прошлого года (надо же, год уже пролетел; казалось, тянулся, тянулся, а тут – раз! – и нет его): «Распространение круга действия экспедиции за пределы высочайшего повеления не соответствует намерениям Главного правления, тем более что, включая убытки, понесенные уже Компанией вследствие гибели затонувшего барка «Шелехов», достигающие 36 000 рублей, вместе с отправленными в 1851 году товарами, достигли уже 59 000 рублей, то есть суммы, определенной на экспедицию до 1854 года. Поэтому представление ваше об увеличении средств экспедиции товарами и жизненными запасами Правление не признает ныне своевременным впредь до получения от торговли прибылей, могущих покрыть издержки Компании. Но, однако, останавливаясь ныне исполнением ваших требований, Главное правление представляет оные на благоусмотрение генерал-губернатора».

Ну, и как называть ваши действия, а точнее – ваше бездействие, милостивые государи Владимир Гаврилович [77] и Николай Яковлевич [78] ? Клялись и божились, что будете всемерно содействовать важнейшей для государства экспедиции и, обнаружив, что она не приносит прибыли, беззастенчиво бросаете ее на произвол судьбы? Обрекаете на смерть от голода и скорбута [79] шестьдесят четыре человека, не считая женщин и детей, а их еще полтора десятка? Где ваша совесть? Кто вы сами после этого? Подлецы и негодяи! – других слов для вас нет и быть не может!

А вот местным жителям, с которыми устанавливаются все более теплые отношения, можно в ножки поклониться. Это они пришли на помощь скорбутным больным, принеся свои запасы дикого чеснока-черемши. Оказалось, что это таежное растение неплохо предохраняет от опаснейшей для Севера болезни.

Невельской вздохнул и перелистнул страницу, открыв выписку из письма генерал-губернатора на свой рапорт от 3 ноября 1851 года. Боже, как долго идет почта! Четыре месяца в один конец! Муравьев всегда откликается немедленно, а ответ его датирован аж 4 марта 1852 года и получен в Петровском в конце июня. За это время вся экспедиция могла вымереть! Что он тогда писал? «Относительно увеличения средств экспедиции от Российско-Американской компании, согласно Вашим требованиям от 2 ноября 1851 года, паровым баркасом, катером и различного рода запасами и товарами; я вместе с сим же предлагаю Главному правлению Компании, не стесняясь определенною на экспедицию суммою, исполнить оное. Что же касается до присылки собственно для экспедиции парового судна из Кронштадта, то я отнесся уже с просьбою к начальнику Главного морского штаба и с этою же почтою предлагаю к точному исполнению начальнику Аянского порта Кашеварову исполнять ваши требования и отправлять в Петровское зимовье товары, запасы и прочее и на компанейских судах, следующих из Аяна в Ситху».

Эх, дорогой Николай Николаевич! Если бы еще ваши распоряжения исполнялись и предложения принимались! Ведь те, кто не желает ничего делать, находят тысячи причин для своего оправдания. Тут не захочешь, а вспомнишь Отца Отечества, Петра Великого – как он расправлялся с теми чиновниками, кто пропускал мимо ушей или клал под сукно его указы, – их ждали плети, батоги, а то и дыба с последующим повешением. Искоренить нерадение полностью он, конечно, не мог – слишком глубоко въелось в российского чиновника наплевательское отношение к просьбам снизу и предписаниям сверху, – однако что-то сдвигалось с места и даже порою доводилось до конца. Сопровождалось это, как правило, немереным количеством уворованных денег из отпускаемых сумм, что также каралось жестоко – разумеется, ежели обнаруживалось, – но, опять же, слишком уж привлекательны были дармовые деньги, сами, казалось, текущие в руки. Увы, Петр оказался единственным государем, который хотя бы пытался искоренить мздоимство и корыстолюбие, который сурово, по-азиатски, но стремился добиться дисциплины исполнения, а все последующие властители России практически перестали бороться с этим злом, которое губит государство. Ну, поймают за руку такого ненавистника блага Отечества (а иначе их не назовешь!) и либо отпустят с миром, погрозив пальчиком, трудись, мол, дальше, либо отправят на покой вместе с наворованным, а на его место ставят нового, такого же. или еще хуже. Даже Николай Павлович, – Невельской оглянулся вокруг, словно кто-то мог подслушать крамольные мысли, – даже нынешний строжайший государь никого, кроме мятежников, по «заслугам» не наказал. Даже меня, грустно усмехнулся Геннадий Иванович, и даже дважды.

Ладно, что там дальше, из Муравьева? Вот, писано в апреле, получено в июне (надо же, всего через три месяца!): «О посылке в экспедицию 50 человек хорошего поведения из Охотска я сделал распоряжение камчатскому губернатору; прислать же при них двух офицеров не имею возможности, ибо в них ощущается недостаток на Камчатке». Спасибо, конечно, только где эти пятьдесят человек «хорошего поведения»? Милейший вы человек, ваше превосходительство, но не по должности наивны: верите, что ваше слово – закон. Увы, увы и еще раз увы! Получивший после назначения губернатором чин генерал-майора Завойко и ухом, как говорится, не повел. Для Камчатки своей готов расшибиться – занимается и земледелием, и молочным стадом, и строительством (говорят, город стал в два раза больше), и аборигенов от разбойников-купцов защищает – молодец, что тут сказать, да вот закавыка: не понимает, что без Амура у Камчатки нет будущего. Впрочем, как и у Русской Америки, о чем следовало бы помнить господам Политковскому, Розенбергу и некоторым членам российского правительства.

А Муравьев последнее время тоже стал осторожничать. Прежде давал инструкции, беря ответственность на себя, а теперь: «Что же касается до испрашиваемого Вами от меня разрешения о командировании офицера для проверки слухов о поселившихся около устья Сунгари русских и об исследовании реки Уссури и перехода с этой реки к заливу на берегу Татарского пролива, исследования этого берега и, наконец, занятия селения Кизи, то так как все эти места лежат за пределами земли гиляков, то я, ввиду высочайшего повеления, не имею права дать Вам от себя подобного разрешения; но, находя доводы, изложенные Вами в рапорте от 20 февраля, вполне уважительными, я вхожу ныне же с представлением об этом начальнику Главного морского штаба князю Меншикову для доклада государю. О последующем немедленно будете уведомлены».

О последующем, правда по другой проблеме, и, вообще-то, для экспедиции куда более важной, в июле сообщил начальник Аянского порта Кашеваров: «Впредь до распоряжения Правления я как начальник Аянской фактории не могу выходить из той нормы по снабжению экспедиции запасами и товарами, какая определена Правлением. Ныне же по неприбытии еще из колоний в Аян судна ничего не могу Вам отпустить с корветом «Оливуца» и долгом своим считаю предупредить, что в нынешнем году едва ли буду иметь возможность снабдить экспедицию и тем даже количеством запасов и товаров, которое прежде было определено правительством. Запасы и товары эти вследствие строгого мне предписания Главного правления никак не могут быть отправлены на компанейском судне, а должны быть доставлены Вам на казенном».

Невельской не забыл, как его перепугало это сообщение капитан-лейтенанта. Виду никому не подал, даже проницательная Катенька ничего не заметила, но ясно осознал, что, если не начать энергично действовать, экспедицию ждет ужасная зима. Запасов продовольствия хватит лишь до 1 октября, сахара и чая – до 1 августа, а белой муки нет совсем. Бота «Кадьяк», на котором должны быть доставлены выделенные Компанией продукты и товары, можно было вообще не дождаться: он сначала пойдет в Гижигу, а там, в губе, такие высокие приливы и встречные ветры, что бот может не выбраться и остаться на зимовку, как это случается со многими судами. Слава богу, корвет «Оливуца» стоял на рейде Петровского. Невельской снял с него мичманов Разградского и Петрова (тех самых, необходимых экспедиции двух офицеров) и десяток матросов и отправил корвет в Аян со срочным донесением генерал-губернатору и требованием к Кашеварову – немедленно прислать на корвете в Петровское все максимально возможное из продуктов и товаров, остальное – на компанейском судне. В донесении он сообщал о результатах работы экспедиции, жаловался на непорядочное поведение Компании и в заключение просил, нет, скорее даже умолял: «…при ходатайстве вашего превосходительства перед государем моя экспедиция будет поставлена в самостоятельное и надлежащее положение и ей будут даны средства, о которых я уже имел честь представлять вашему превосходительству. Тогда только, согласно упомянутому плану моему, я буду в состоянии прочно водвориться в этом крае и фактически заявить Китаю и иностранцам о принадлежности его России».

Когда же в конце июля корвет вернулся с весьма незначительной частью от запрошенного, Невельской пришел в такое негодование, что Катеньке пришлось его отпаивать успокоительным отваром, Придя в себя, Геннадий Иванович вызвал мичмана Чихачева:

– Собирайтесь, Николай Матвеевич. Вы немедленно отправляетесь в Иркутск с подробным докладом генерал-губернатору о наших успехах и трудностях. Особо выделите три момента. Первый. Экспедиция не получила подкрепления ни людьми, ни судами, следовательно, расширить свое влияние на район не смогла и потому главный упор делала на подготовку к занятию Кизи и Де-Кастри. Второй. Нам следует предупреждать возможные покушения со стороны иностранцев, но у нас на шестьдесят четыре человека, которые могут держать оружие и обороняться, три трехфунтовых фальконета, два с половиной пуда свинца и два пуда пороху и шестьдесят кремневых ружья, из которых двадцать никуда не годятся. Флот наш состоит из палубного ботика и шестивесельного баркаса, выстроенных своими силами здесь, в Петровском, пятивесельного вельбота, двух гиляцких лодок и трехместной байдарки. И, наконец, третий. При таковых средствах защиты мы находимся в окружении многочисленного населения, которое, при допущении нами ошибок и трусости, легко может воспламениться и восстать. Впрочем, и подстрекателей в лице маньчжурских миссионеров вполне достаточно. Сами же маньчжуры, при желании, могут выслать против нас такие силы, которые всю нашу экспедицию просто шапками забросают…Геннадий Иванович говорил ровно, размеренно, не заглядывая в записи, хотя Чихачев знал, что они ведутся скрупулезно и регулярно. Видно было, что капитан с этими проблемами живет постоянно и страдает от невозможности их разрешить своими силами и оттого, что вынужден обращаться за помощью, которая может опоздать, а то и вовсе не прийти. Хотя бы потому, что от Петровского до ближайшего Аяна не меньше тысячи верст почти непроходимой безлюдной пустыни. И много-много лет спустя, когда Николай Матвеевич станет адмиралом и будет возглавлять морское министерство, он, оказавшись перед необходимостью просить помощи, в какой-то степени связанной с личным унижением, нет-нет да и вспомнит болезненно-ровный глуховатый голос своего начальника и учителя. Вспомнит и вздрогнет от поздней жалости и участия, понимая, какая тяжкая ответственность лежала в то время на плечах этого худого невысокого, некрепкого здоровьем, но такого мужественного человека. Им-то, молодым офицерам, здоровым, необремененным семьями, в те годы все было нипочем. Они видели пламенную целеустремленность своего начальника и загорались сами от этого пламени. Благо Отечества, как не раз говаривал Невельской, поддерживало в них крепость духа, энергию и отвагу, крайне необходимые в сложившихся обстоятельствах.

А обстоятельства сложились более чем серьезные.

В середине сентября пришел бот «Кадьяк» с провизией и товарами, все-таки вырвавшийся из Гижигинской губы. Но сизигийные воды [80] настолько потрепали его, что командир бота Никита Ильич Шарыпов объявил Невельскому о нежелании подвергать судно и команду опасности перехода в Петропавловск.

– Шторма начались, – сказал он, виновато опуская глаза. – Посудина наша ненадежная. Уж не обессудьте, Геннадий Иванович, но мы остаемся на зимовку.

Невельской только вздохнул: возразить нечего, но это означало, что провизию придется делить еще на десять человек. Шарыпов понял его вздох однозначно:

– Мы отработаем, Геннадий Иванович. Нахлебниками не будем.

– Это уж само собой. Я временно зачисляю вашу команду в состав экспедиции. Будете участвовать во всех работах. Мы возводим в Петровском флигель, казарму, пакгауз, дом для священника – ждем из Якутска отца Гавриила, сына владыки Иннокентия. И в Николаевском стройка идет. Для себя жилье стройте сами. И не абы что и как, а чтоб зимой было тепло и сухо. И попрошу немедленно выделить четырех человек в помощь мичману Петрову – он перевозит товары и продовольствие отсюда в Николаевский.

– Слушаюсь, – козырнул Шарыпов.

А под самый конец сентября неожиданно пожаловал компанейский корабль: добрый человек Кашеваров вошел-таки в положение экспедиции и выделил из своих, тоже далеко не забитых под крышу, сусеков некоторое количество продовольствия и товаров для торговли с местным населением. И еще извинялся, что больше не смог, но просил корабль дольше двух дней не задерживать.

…Свечи в шандале догорели уже до половины, а Невельской все еще не мог оторваться от чтения записей, заново переживая все страсти идущего к концу года. Захотелось курить. Сигариллы, которые он любил, давно кончились, и Геннадий Иванович еще весной перешел на трубочный табак, которого, к счастью, вполне хватало. Трубку ему смастерил старший матрос Чуфаров – подарок сделал к годовщине свадьбы. И смастерил-то весьма искусно: чашку в виде головы лешего вырезал из березового наплыва, а чубук и мундштук – из дикой вишни (где только отыскал ее, стервец!). Трубка получилась знатная и сразу после обкуривания полюбилась сердцу капитана. Он даже удивлялся, как это ему прежде нравились сигариллы, от которых на губах оставался горький привкус. Полюбилась она и Катеньке: однажды ночью та призналась, что целоваться стало много слаще, чем привела мужа в неописуемый восторг и на час, а то и все два, продлила нежные взаимные ласки.

Вспоминая, как добросовестно работали моряки с «Кадьяка», Невельской не обошел еще одного новичка в экспедиции – Андрея Любавина, беглеца с французского брига «Справедливость». Хотя его уже трудно называть новичком – пять месяцев он «отпахал» на совесть. И нахлебником не был ни дня: он внес в казну экспедиции тысячу серебряных франков, на которые у маньчжурских купцов были закуплены чай, просо и водка.

Любавин на удивление быстро прижился в экспедиции. Первые же его рисунки – сначала пейзажи, потом портреты и бытовые сценки – вызвали общее одобрение, и руководители командировочных групп наперебой просили включить его в их состав. Невельской предоставил Андрею самому право выбрать, с кем и куда пойти. Для начала художник отправился с подпоручиком Ворониным и штейгером Блинниковым – на военной шлюпке к Сахалину. Требовалось обследовать его западный берег от Южного пролива до бухты Дуэ, естественно, с промерами глубин, а в бухте главным образом выяснить возможности – сооружения причала для погрузки угля и заселения прилегающей местности. Звал его и Бошняк, группе которого вменялось пройти вдоль левого берега Амура до селения Ухта, там обследовать протоки, обращая внимание на пригодность земель для заселения и возделывания, потом – к селению Кизи и дальше, к заливу Де-Кастри, где предполагается учредить военные посты. Узнав о маршруте, Любавин лишь развел руками: очень интересно, но разорваться невозможно.

– У Воронина нужно делать зарисовки и карты…

– Ну, карты и мне надо рисовать, – возразил Николай Константинович, – а кроме того – делать зарисовки аборигенов: самагиров, чукчагиров, мангун… Да там на каждой протоке почитай отдельный народец живет. Никакой власти не знают, ничьего старшинства не признают…

– Зачем же мы, русские, их принуждаем подчиниться?

– А мы их не принуждаем. Сами жалуются, что их купцы обижают, грабят, и просят защитить. Вот мы и берем их под свою защиту. Даем бумагу, что они – российские подданные.

– Бумага – это не защита.

– Не скажи, Андрей. – С Любавиным быстро все стали на «ты». Кроме, пожалуй, Геннадия Ивановича и Катеньки. – Маньчжурские купцы, а тут в основном только они и торгуют, очень почтительно относятся к бумагам с печатью. Хотя это не мешает некоторым из них подстрекать аборигенов против лоча, то есть против нас. Ну да мы их быстро вылавливаем с помощью тех же, кого они подстрекают…. Ну так как, пойдешь со мной?

– Извини, Коля, в другой раз. Командировок будет еще много.

…Перед уходом шлюпки Андрей зашел к Невельскому.

– Геннадий Иванович, у меня просьба.

Невельской отложил бумаги:

– Слушаю вас, господин Любавин.

– Да зовите меня просто – Андрей, – махнул рукой художник. – Меня во Франции все так называли.

– Хорошо, – улыбнулся Невельской, раскуривая трубку. – Слушаю вас, Андрей.

– Я знаю, что вы ведете записи и посылаете отчеты. Так вот, я прошу: не упоминайте меня в своих дневниках и официальных бумагах.

– Можно узнать – почему? – поднял брови капитан, пыхнул дымком и с видимым удовольствием затянулся.

– Ну, как я понимаю, у вас есть штаты, и по этим штатам вы получаете довольствие. Дают его впритирку или даже не в полной мере. Так?

– М-м-м… отрицать было бы глупо.

– Вот! А Любавина в штатах нет, и довольствие на него не полагается. Обнаружится перебор – у вас будут неприятности, а я этого не хочу.

– Весьма благородно с вашей стороны. – Капитан снова пыхнул ароматным дымком.. – Но мне почему-то кажется, что за вашей просьбой стоит какая-то другая причина.

Сквозь дым он взглянул в глаза художника, и тому внезапно показалось, что начальник экспедиции видит его насквозь. Сердце тревожно сдвоило, но он тут же встряхнулся, отгоняя нелепое ощущение: ничего капитан не может видеть и даже предполагать, не Бог же он, в конце концов.

– Вы очень проницательны, Геннадий Иванович, – помявшись, сказал Андрей. – Есть и другая причина, куда более важная, но позвольте мне ограничиться первой.

– И как же, имея другую, более важную причину, вы рассчитываете вернуться в Россию?

– Об этом я подумаю в свое время, которое, как я полагаю, наступит еще нескоро.

Невельской поразмышлял – недолго, всего на пять затяжек, – и сказал:

– Хорошо, Андрей, оставайтесь фантомом. Но я не гарантирую, что кто-то из моих подчиненных не напишет о вас впоследствии в своих мемуарах.

– Если кто и напишет, то это случится много позже. Память – штука несовершенная, а я не настолько значимая фигура, чтобы обо мне помнить через много лет.

После полудня собаки окончательно выдохлись. Какое-то время они еще плелись за прокладывающим путь человеком (второй шел за нартами), с трудом таща проваливающиеся до грузового настила нарты, но вдруг, как по команде, упали и не захотели вставать – лежали, тяжело дыша и высунув исходящие паром языки.

Люди повалились рядом тоже в полном изнеможении. На ногах у них были снегоступы, сплетенные из тальника, которые проваливались меньше собачьих лап, но тяжесть человека лишала их этого преимущества. Шедший впереди Бошняк, чья устремленность вперед опережала движение ног, часто падал и вставал с трудом, поскольку руки давали плохую опору. Он старался себя сдерживать, но неуемная натура снова и снова брала верх, он опять падал, опять вставал, и это повторялось с какой-то странной регулярностью. Вплоть до последнего падения.

Наверное, все было бы гораздо проще и легче, но в этот день с раннего утра валил крупный лохматый снег, настолько обильный, что уже через два-три часа под его тяжестью стали ломаться ветви деревьев – сначала осин и дубков, а потом очередь дошла до сосен, лиственниц и берез. Держались только ели и пихты, но и они свесили оснеженные лапы до самого дола и напоминали сказочные островерхие башни, очень похожие на увиденные четырнадцатилетним кадетом Морского корпуса Колей Бошняком в книжке «Снежная королева», сочинении господина Ханса Кристиана Андерсена. Тайга была невероятно красива, и на спокойном отдыхе лейтенант наверняка бы ей залюбовался, но сейчас предстояло срочно, пока не стемнело, делать шалаш: их ждала ночевка в лесу.

Афанасий извлек из поклажи на нартах топор и пошел рубить лапник, а Николай Константинович начал собирать хворост. Еще необходимо было найти под снегом упавшее сухое дерево – оно будет как бы основой костра, не даст ему затухнуть, если люди заснут и не смогут вовремя подбросить «пищу» для огня. С собак сняли упряжь и дали юколы – по паре рыбин каждой: ночь обещала быть морозной – это по каким-то своим признакам определил Афанасий, – но сытому животному мороз не страшен.

Снегопад кончился. Приблизившаяся ночь дохнула ледяным холодом, заставив собак подтянуться к костру и улечься вокруг него. В их глазах, обращенных к огню, плясали маленькие язычки пламени, превращая обычных лаек в фантастических псов, ждущих колдовского сигнала. Но животные были спокойны – это означало, что хищников поблизости нет, хотя, в общем-то, ни Бошняк, ни тем более Афанасий об этой опасности не думали. Если, выезжая в первые командировки, Николай Константинович не на шутку боялся встречи, к примеру, с медведем и все выспрашивал у спутников, что при этом делать, то теперь, обойдя и объездив все Нижнее Приамурье, он уже знал, когда и при каких обстоятельствах могут оказаться на пути тот же бурый мишка, пятнистая рысь, черно-коричневая росомаха, опоясанная светлой «шлеей», или даже забредший с юга в поисках добычи рыже-полосатый амба – хозяин тайги тигр. Все эти сильные и зубастые звери обычно сторонятся человека, а вот волки зимой – опасность серьезная. Особенно при таких обильных снегах, когда им трудно найти свою всегдашнюю добычу – зайцев или тетеревов, – те умело прячутся в сугробах, а лоси и сибирские косули большими группами уходят в менее снежные районы. Впрочем, как-то так получалось, что волки Николаю не встречались; он полагал, что они уходят следом за лесными оленями в надежде поживиться больными и слабыми животными. Возможно, так оно и было.

Разогрев в котелке тушеное мясо, а в другом заварив чай, люди перекусили и некоторое время посидели у костра – Бошняк записал в тетрадь дневные наблюдения, а тунгус закурил свою длинную трубочку и, попыхивая довольно вонючим дымом, подобно собакам, уставился на огонь.

Закончив писать, Николай Константинович невольно зацепился взглядом за предыдущую запись, перечитал ее и усмехнулся.

– Однако вспомнил плохих маньджу, – не то спрашивая, не то утверждая, сказал Афанасий.

Николай удивился: вот вроде бы и не смотрел тунгус в его сторону, а улыбку заметил, даже при неверном свете костра.

– Вспомнил, – подтвердил он. – Уж больно примечательная история.

А примечательной история показалась потому, что, пожалуй, впервые за почти три года общения русских с жителями Нижнего Амура, после многих и многих заявлений о том, что русский царь берет под свою руку и защиту все народы этого обширного края, что отныне русские начальники будут судить и рядить по справедливости, самагиры и чукчагиры из селения Сали – это на южном берегу Самагирского озера – привели к Бошняку двух маньчжур-подстрекателей против лоча.

Возле мазанки, в которой ночевали лейтенант и тунгус, собралось все селение. Несколько человек держали за руки избитых и оборванных «агентов». Шум стоял – хоть уши затыкай. Обычно спокойные и добродушные, самагиры и чукчагиры кричали, тянулись к пойманным, чтобы ударить – рукой или палкой, а те даже не пытались уклониться – испуганно озирались и что-то лепетали, наверное, оправдывались.

При появлении русского начальника и толмача все разом замолчали.

– Спроси их, в чем дело? – попросил Бошняк Афанасия.

Афанасий кивнул, не спеша набил свою трубочку, запалил (Николай, зная его привычку не начинать разговора без трубки, терпеливо ждал), курнул и только после этого заговорил. Потом выслушал перебивчивые ответы сразу нескольких жителей и важно сказал, перемежая фразы затяжками:

– Три маньджу пришли, слуги купца, дурные слухи пускали про русских, подстрекали прогонять лоча, убивать. Самагиры их не хотели слушать, схватили, одного убили, а двоих привели на суд. Самагиры и чукчагиры хотят, чтобы русский начальник их сам убил.

Николай Константинович слушал Афанасия и разглядывал подстрекателей. Молодые, лица красивые искажены страхом, глаза бегают, по бритым щекам слезы текут.

– Афанасий, переводи для всех. Эти маньджу вели себя, как разбойники, призывали убивать ни в чем не повинных людей. Они заслуживают казни… – На этих словах «агенты» отчаянно закричали, повисли в держащих руках, их отпустили, и они упали ничком в снег. – …но русские не злопамятны. Если они поклянутся, что больше никогда не будут распускать плохие слухи, мы их просто прогоним.

– Убивать не будем? – деловито уточнил Афанасий.

– Не будем.

Когда тунгус перевел «агентам» слова лейтенанта, те, что-то крича, поползли к его ногам, пытаясь их поцеловать, но Николай спросил:

– Поклялись?

– Поклялись, – кивнул Афанасий и пыхнул вонючим дымом.

Бошняк повернулся и ушел в мазанку.

Маньчжур прогнали, и селение успокоилось.

После этого случая Николай и Афанасий несколько дней шли к Амуру, ночуя, как сегодня, у костра. Хорошо, что морозы были небольшие, а тут завернул за все тридцать реомюровских [81] . И Николай Константинович, прочитав про «агентов», подумал: а каково им, прогнанным в снежную и морозную пустыню без еды и теплой одежды? Но подумал он так чуть позже, а сначала немного самодовольно спросил:

– Как ты считаешь, Афанасий, почему самагиры не послушались этих маньджу и не стали убивать русских?

Афанасий остался верен себе: сначала попыхтел трубкой, потом, что-то бормоча, посмотрел на очистившееся от снежных туч небо – оно искрилось множеством крупных ярких звезд, – и только тогда ответил:

– Самагиры, чукчагиры, мангуны, негидальцы и все другие, однако, не глупые люди. Они знают, кто хороший, кто плохой. Хороший человек – свой человек. А русские – теперь свои.

– Мы здесь – свои? – искренне обрадовался лейтенант. – Но это же замечательно!

«На прошедшей неделе получен здесь приказ о вступлении Вашего Высочества в исправление должности начальника Главного морского штаба, а потому я имею счастие представить с сею же почтою к Вашему Императорскому Высочеству выписку из рапортов Невельского о китобойных судах, посещающих окрестности гавани Счастия. Разрешение вопросов, предложенных Невельским, в существе было бы весьма просто, если бы не было предшествовавшей тактики, которая меня стесняет. Многие обстоятельства разъясняются донесением ко мне Генерального штаба подполковника Ахте, которое он, вместе с картою, представил также к генерал-квартермистру Бергу от 22-го сентября сего года. Что оба берега при устье р. Амура не принадлежат китайцам, мне давно известно. Невельской и Ахте доказывают это положительно, равно как и трехлетнее бесспорное пребывание там наших команд, находящихся между тем в дружеских отношениях с маньчжурами. Но я не смею уже излагать моего мнения, после всей той переписки, которая была по этим предметам: думаю, однако ж, что нельзя оставлять надолго столь важное дело в настоящем его двусмысленном и сомнительном положении. В течение нынешней зимы, по Высочайшему разрешению, я надеюсь прибыть в С.-Петербург и тогда буду иметь счастие подробно доложить Вашему Высочеству об этом деле».

Екатерина Николаевна дописала под диктовку мужа последние слова и передала ему для проверки. У Николая Николаевича опять болела рана, левою рукой он предпочитал писать как можно реже, а Екатерина Николаевна выполняла эту работу с большим удовольствием. Во-первых, считала, что не помешает лишняя тренировка в языке, а во-вторых, ей просто нравилось русское письмо: оно было куда проще и понятнее, чем французское, в котором она постоянно делала ошибки. Николай Николаевич был грамотнее жены и во французском (все-таки окончил Пажеский корпус, а там преподавание языков считалось отменным), однако и он нередко ошибался, что почти всегда веселило Катрин. Например, постоянно путал на письме au-dessous [82] и au-dessus [83] , совершенно разные по смыслу.

Муравьев пробежал глазами текст, кивнул – все правильно – и задумчиво сказал:

– Интересно, Катюша, как настоящее дело меняет людей. Николай Христофорович прибыл сюда в полном убеждении, что я в отношении границы с Китаем либо психически болен, либо хочу ее аннулировать и аннексировать солидный кусок китайской территории, что, в общем-то, сродни сумасшествию. А стоило ему и его людям поработать по обе стороны Станового хребта да пообщаться с жителями тех мест, и он лично убедился, какую в действительности территорию Китай считает своей, а на какую даже и не претендует. Более того, привез ценнейшие сведения о течении Амура и о возможности плавания по нему вплоть до Уссури. Об этом раньше знали лишь со слов ссыльного Гурия Васильева, который двадцать пять лет тому проплыл по всему Амуру.

Екатерина Николаевна с улыбкой выслушала длинную тираду мужа и лукаво сказала:

– Конечно, ты прав, дорогой. Однако Геннадий Иванович показывает решительно обратный пример: нынешняя работа не только не меняет его, но наоборот – укрепляет в прежнем состоянии.

– Эт-то верно, – по-прежнему задумчиво сказал Муравьев, возвращая бумагу жене. – Пожалуй, надо будет направить Николая Христофоровича в Петербург: пусть сам доложит государю и Амурскому комитету о своих изысканиях. Нессельроде не посмеет его шугать, как Невельского: Ахте работал по его инструкциям. А от государя, глядишь, и награду получит – в чине повышение, а может, и орден. Да и от тебя, – Николай Николаевич искоса взглянул на Катрин, – отставить не помешает.

– Что?! – изумилась Екатерина Николаевна. – Ты ревнуешь?!

– А чего он к тебе глаза приклеил – оторваться не может? Я еще по его первому визиту заметил…

– А разве плохо, что твоя жена нравится видным мужчинам?

– Хорошо, когда это не выходит за рамки приличий, – сварливо отозвался муж. Однако под пристальным взглядом Катрин не выдержал выбранного тона и рассмеялся. Катрин вскочила, подбежала к нему и, как девчонка, повисла на его шее, целуя куда попало – в губы, пушистые усы, бакенбарды. Он обхватил ее двумя руками, прижал к себе, и несколько мгновений они стояли так, ощущая себя как одно целое. Потом он откинул голову, заглянул в ее блестящие от переполнявшей любви зеленовато-карие глаза и спросил: – А меня работа сильно меняет?

Катрин мягко высвободилась из объятий мужа и вернулась к столу.

– Что, все так плохо? – Николай Николаевич тревожно склонился над ней.

– Хорошего мало, – вздохнув, сказала Екатерина Николаевна. – Ты стал более нетерпим к возражениям, все чаще веришь слухам и даже сплетням и в результате отталкиваешь от себя верных людей… – Она сидела, глядя в стол, и не видела, как лицо мужа покрылось красными пятнами, а на лбу и щеках выступил пот, но все-таки что-то почувствовала и замолчала. Он резко выпрямился и отошел к окну, став к ней спиной.

– Продолжай, – сказал глухо, не оборачиваясь.

– Ты не сердись, Николя, и не обижайся. Кто тебе еще об этом скажет, если не я? Я тебя очень люблю и поэтому должна говорить правду. Могу продолжить, однако и сказанного достаточно. В тебе много хорошего, но власть, тем более такая, как у тебя – почти неограниченная, – быстро меняет человека и не в лучшую сторону, а я не хочу, чтобы мой любимый превращался в дракона.

– В какого еще дракона? – сквозь зубы спросил Николай Николаевич.

– Есть такая восточная сказка. Там человек, даже полный самых добрых намерений, получив власть, незаметно превращается в злобного дракона.

– Неужели я становлюсь драконом? – Муравьев повернулся к жене. Катрин взглянула и поразилась.

Фигура его на фоне солнечного окна показалась черной, но четко обрисовалась светом, как будто сама его излучала. Черный ангел, подумала она, восставший, но не падший. Падший становится демоном зла, а восставший хочет творить добро и творит так, как его понимает. Правда, где-то она читала, что, желая большого добра, можно совершить большое зло, если выбрать неверный путь, но откуда ей знать, какой путь верный, а какой – нет. Главное – не дать ему превратиться в дракона, или – падшего ангела.

Ее размышления прервал охладевший голос мужа:

– Ты же только что утверждала, что должна говорить правду, а теперь не решаешься?

– Нет-нет, – заторопилась Катрин. – Прости, я немного задумалась. На твой вопрос не так просто ответить… – Катрин снова задумалась, на этот раз на несколько секунд. Николай Николаевич терпеливо ждал. – Я бы сказала так: если ты будешь об этом помнить, ты не станешь драконом. Ну, а если забудешь – я напомню. Хорошо?

– Хорошо, – после паузы отозвался Николай Николаевич.

В голосе его Катрин не услышала ни радости, ни удовлетворения, и это ее огорчило. Как раз в этот момент на солнце набежало облако, и сияние черного ангела исчезло – муж сразу стал обычным человеком, и все в кабинете – малоинтересным и даже скучным. И это ее тоже огорчило да так, что к глазам подступили слезы.

– Да, забыл тебе сказать, – Николай Николаевич подошел к столу, зачем-то с места на место переложил бумаги: видимо, чувствовал себя неловко после столь странного разговора, – у нас сегодня обедают необычные гости – Жамсаран Бадмаев и Доржи Банзаров.

– Банзарова я знаю. Ты его пригласил на службу чиновником особых поручений.

Перед мысленным взором Екатерины Николаевны промелькнул образ высокого красивого бурята, всегда подчеркнуто вежливого и идеально одетого. Он появился в Главном управлении в позапрошлом году. Муж рассказал ей, что Банзаров – сын отставного пятидесятника Ашебагатского казачьего полка Банзара Боргонова, окончил атаманское училище, затем русско-монгольскую школу в Кяхте; по ходатайству генерал-губернатора Руперта был принят в казанскую гимназию, закончив которую с золотой медалью, поступил не куда-нибудь, а на философский факультет Казанского университета, где имелся восточный разряд. Ее, помнится, поразило, что сын народа, считавшегося в Европе чуть ли не диким, знал в совершенстве монгольский, калмыцкий, маньчжурский, санскрит, турецкий языки, свободно читал на немецком, английском, французском и латинском и защитил диссертацию на степень кандидата по татаро-монгольской словесности.

– Да. Высокообразованный бурят. Я думал, что он будет хорошо защищать бурят, да и не только бурят, но и тунгусов, от произвола наших чинодеров, которые любят показать свое превосходство над «инородцами». И, должен сказать, не ошибся.

– У тебя этим Струве занимался…

– И у него неплохо получалось. Но, мне кажется, будет лучше, когда буряты увидят, что один из них, получив образование, стал государственным человеком. Значит, и другие могут! И будут открываться бурятские и тунгусские школы, а потом и гиляцкие, и мангунские, и для других амурских народов – ведь ребятишек способных и даже талантливых много не только у русских.

Муравьев загорелся, глаза заблестели, из них напрочь улетучилась настороженная холодность, совсем недавно заморозившая доверительный разговор.

– Ты у меня романтик! – с ноткой восхищенной грусти воскликнула Екатерина Николаевна. – Дай бог, чтобы это сбылось!

– Дай бог! – как эхо, откликнулся муж. Он поднял глаза выше головы Катрин, и взгляд его улетел далеко-далеко…

– Ну, а второй бурят, Бадмаев? Он ведь тоже бурят?

Вопрос вернул Муравьева к действительности.

– Тоже. И тоже весьма образованный. Жамсаран Бадмаев, несмотря на молодость, уже врач тибетской медицины, учился в Лхасе и успел стать известным, благодаря своему искусству. Он из агинских кочевых бурят. Недавно вернулся в Верхнеудинск, и я решил взять его с собой в Петербург. Пускай с ним познакомятся ученые врачи. Может, он у них поучится, может, они у него…

Обед получился чрезвычайно интересным. Впрочем, все, кто хоть раз удостаивался отобедать у генерал-губернатора, находили муравьевские застолья весьма необычными; во всяком случае они никогда не сводились к тривиальному поглощению пищи. Ни одна сколько-нибудь заметная фигура, появлявшаяся в Иркутске, будь то путешественник, ученый, художник или артист, не миновала Дворца – вот так, не иначе как с большой буквы, жители города именовали генерал-губернаторский дом. Ну, а известные иркутяне были, можно сказать, завсегдатаями обедов.

На этот раз за столом кроме Муравьевых и гостей-бурят собрались Элиза, два Михаила – Корсаков и Волконский, Струве, Сеславин, Ахте, Штубендорф и два священнослужителя – архиепископ Иркутский и Нерчинский Нил и духовник Муравьевых протоиерей Спасской церкви Громов. Все, затаив дыхание и забывая о еде, слушали рассказы: сначала Доржи Банзарова – про Чингисхана, затем Жамсарана Бадмаева – о тайнах и возможностях тибетской медицины. В качестве примера таких возможностей Бадмаев привел случай с раненым русским в Маймачине.

– Ко мне в гостиницу пришел молодой монгол Отбаяр, – рассказывал Жамсаран на довольно приличном русском языке. Правда, очень короткими предложениями, а если возникали трудности с какими-то словами, ему помогал Доржи, прекрасно говоривший по-русски. – Охотник. Попросил о помощи. Повел к себе в юрту. Там на кошме лежал раненый. Совсем раздетый. В беспамятстве. Голова перевязана. Отбаяр сказал, что нашел его в степи, в снегу. Много-много дней назад. Сколько точно – не мог сказать. Считать не умеет. Китайским властям ничего не сказал. Не любит китайцев, а китайцы не любят русских. Отбаяр хотел тайно перевезти русского через границу, но побоялся. Правильно сделал: раненого трогать нельзя было, мог умереть. Рана опасная – в голову, пуля повредила мозговую ткань, русский потерял память и речь.

– Простите, уважаемый Жамсаран, – неожиданно перебил Штубендорф. – Будьте любезны уточнить: в какую часть головы попала пуля.

Бадмаев пристально посмотрел на Юлия Ивановича – тот сидел напротив, через стол, – подумал и сказал:

– Я понял: ты – врач. Но такие раны лечить не умеешь. Пуля вошла сзади в левый висок. Под острым углом. Задела мозговую ткань и вышла через лоб. Чуть-чуть круче – русский был бы убит. – Жамсаран сделал паузу и обвел глазами сидящих за столом. Все напряженно ждали. – Ему никто не мог помочь. Только я. Отбаяр правильно пришел ко мне. В Тибете я изучал воззрения Мадхьямики, трактат Чжуд-Ши и многое другое, чему нет названия в русском языке. Я знал, что нужно делать, и я сделал это. Раненый заговорил, и память скоро вернется к нему.

Элиза, слушавшая очень внимательно, вдруг взволновалась и умоляюще обратилась к Бадмаеву:

– Месье Бадмаев, он сказал, как его зовут?

– Уважаемый Жамсаран, – вмешался и Муравьев. – Вы не заметили у него каких-то отметин? Шрамов, родимых пятен?

Бадмаев повернулся к Элизе:

– Отвечаю тебе. Его зовут Иван. Больше не сказал ничего.

– Иван! Ванья! – воскликнула Элиза. – Это он!

Бадмаев повернулся к генерал-губернатору:

– Отвечаю тебе. Есть шрам. На плече. От пули. Теперь будут на виске и на лбу. Шрамы воина.

– Точно, Иван! – выдохнул Муравьев. – Слава богу, нашелся Иван Васильевич!

По застолью пронеслось оживление. Все обрадованно запереглядывались, заулыбались: среди присутствующих не было никого, кто бы не знал Ивана Васильевича. Элиза заплакала:

– Живой!.. – Екатерина Николаевна стала ее утешать.

Только Банзаров и Бадмаев сидели с непроницаемыми лицами.

– Спасибо, уважаемый Жамсаран, – спохватился генерал-губернатор. – Благодарю за спасение дорогого нам всем человека, за известие о нем. Господа, предлагаю тост за выдающегося лекаря Жамсарана Бадмаева. Он едет со мной в Петербург и, думаю, удивит своим искусством врачевания просвещенный мир.

Все мужчины, кроме священнослужителей, встали и чокнулись с Бадмаевым. Он с достоинством принял здравицы в свою честь, но пить не стал: показал на свое оранжевое одеяние ламы и развел руками – нельзя.

А генерал-губернатор извинился, вызвал из-за стола Корсакова, Струве и Волконского и увел их в кабинет.

– Господа, друзья мои, – сказал он, сияя глазами, – вы и представить не можете, как я рад, что Иван нашелся.

– А мы-то как рады, Николай Николаевич! – Восторженный Миша Волконский, не спрашивая разрешения, обнял Муравьева и тут же смутился: – Простите великодушно…

– За что же прощать?! Я сам вас на радостях обниму! – Генерал действительно обнял каждого. – Однако к делу, господа. Сей же час после обеда вы трое составьте бумагу китайскому гусайде [84] в Маймачине с требованием вернуть беглого Ивана Лукашкина и дайте подробное описание Вагранова. Я подпишу, и ты, Миша, – Муравьев кивнул Волконскому, – поскачешь в Кяхту. Передашь Ребиндеру мое указание немедленно связаться с гусайдой и разыскать «беглеца». Заполучив Ивана, привезешь его в Иркутск со всеми предосторожностями.

– Может, мне тоже поехать? – спросил Корсаков. – Михаил Сергеевич – гражданский чиновник, а я – офицер, подполковник, к тому же заведую казачьей частью Главного управления. На китайцев это произведет впечатление, будет меньше проволочек…

– Хорошо, Миша, поезжай и ты. Иван обрадуется вам обоим. – И, помолчав, добавил: – Если память вернется.

Волконский побледнел:

– Да что вы такое говорите, ваше превосходительство! Обязательно вернется! Не такой человек Иван Васильевич, чтобы память терять!

– Ну-ну, – грустно усмехнулся Николай Николаевич. – А история с потерянным прииском?

– Вот вернется Иван Васильевич, – с жаром сказал Миша, – и мы эту историю обязательно размотаем.

Они лежали на одной широкой кровати, но по разным краям, так далеко друг от друга, что рукой не дотянуться, и оттого казалось, что между ними пропасть. Казалось – ей, потому что он спал и ни о чем таком не думал. Это, вообще, была первая ночь, когда в сон его не врывались выстрелы, зловещие физиономии, кровь и бесконечная снежная степь, то дневная, с неярким низким солнцем, то ночная, с бокастой луной; пространство, которое следовало преодолеть, – шагать и бежать он не мог, значит, должен проползти и докуда-то добраться – наверное, дотуда, где все будет хорошо…

Он спокойно дышал, лежа на спине, а она, не решаясь придвинуться, глядела сбоку издалека, сквозь ночные сумерки, сотканные из темноты и света молодого месяца, на его профиль, всегда напоминавший ей профиль Наполеона Первого, какой она видела на рисунках. Когда-то он и привлек ее именно этим – своим мужественным профилем героя, и она несказанно удивилась, узнав после знакомства, что всего за пятнадцать лет до их встречи он был простым солдатом, сыном охотника из такой лесной глубины России, какую во Франции и представить невозможно. Значит, в нем было что-то наполеоновское – Бонапарт тоже начинал младшим лейтенантом и далеко не в столице.

Полюбила ли она его? Наверное, да. По крайней мере, использовать его не пришлось, да и вообще ничего такого не потребовалось, поскольку все решилось само собой… Хотя, нет, неправильно, все-таки он сыграл свою изначальную роль, это потом уже пошло, как по накатанной дорожке. Она же тогда не знала, что Муравьевы столь радушны к приезжим иностранцам. Правда, не ко всем – англичан генерал на дух не переносит, даже не принял художника и путешественника Томаса Аткинсона с супругой Люси, посчитав их за тайных агентов. Что, в общем-то, похоже на правду. Как говорил милый юноша Миша Корсаков: «Чего это они полетели в Сибирь, как мухи на мед? Прежде никого не было, а тут подряд – и Хилл, и Остины, и Аткинсоны… Пока Сибирь спала – никого не интересовала, а начала просыпаться – они уже тут как тут!» Только что уж одну Англию подозревать – есть и другие заинтересованные государства…

И все-таки – как быть с любовью? А теперь вот еще и с ребенком? Не нужен был ей ребенок, ой как не нужен! Васьятка, Васья… Да-а, был не нужен, а стал самым дорогим. Это же надо – такое крохотное существо, только-только грудь бросил и начал ходить, а уже характер проявляет, что-то лопочет по-птичьи, да так требовательно! Она улыбнулась, представив озорные глазенки сына, хваткие пальчики, заливистый смех, бубенчиковый, как говорит горничная Лиза. Вот уж кто готов часами возиться с малышом, забыв свои дела. Даже няньку попросила не брать – мол, сама управлюсь. Ладно, Катрин на нее за это не сердится – для подруги на все готова, добрая душа. А сама никак не может забеременеть, бедняжка. Pauvret!

Месяц уже скрылся за краем оконной рамы, в спальне стало значительно темнее, но сон не приходил. Как ни странно, все ночи в отсутствие мужа спала, как убитая, а вот вернулся, и сон куда-то пропал. Поначалу-то понятно – он метался, стонал, вскрикивал, а сейчас первая тихая ночь – спи да спи, так вот нет же!..

Муж… Пожалуй, впервые она его так назвала. Мысленно. Узнал бы – запрыгал от радости. Теленок с профилем героя. Потому что никакой он не муж – collocataire [85] ! И Васьятка – enfant naturel [86] . Конечно, если бы она захотела, они бы могли повенчаться, но – зачем? Все равно расстанутся. Миссия ее рано или поздно кончится, и она вернется во Францию. И будет давать концерты не ради заработка, а для собственного удовольствия. Как сейчас они дают с Катрин…

Мысли ее текли ручейком, то и дело расслаиваясь на отдельные струйки, а затем вновь сливаясь и закручиваясь вокруг снова и снова возникающих препятствий – любовь… муж… ребенок… миссия…

Но как же она расстанется с Васьяткой? Когда узнала, что забеременела, даже заплакала от злости и жалости к себе: вот уж не мечтала о такой радости. Думала сделать аборт, но не решилась: знала, как много женщин погибает от прерывания беременности. А потом разглядела бугорок внизу живота, почему-то с левой стороны, стала наблюдать за его ростом и как-то незаметно прониклась нежностью к крохотному человечку, растущему внутри, стала с ним разговаривать и с изумлением обнаружила, что в пять месяцев он начал откликаться. К тому времени у него уже было имя, пригодное и для мальчика, и для девочки – Васья. Как сказал отец: будет мальчик – Василий, а девочка – Василиса. Она согласилась на царственное имя [87] . И в пять месяцев говорила, поглаживая живот: Васья, покажи локоток, покажи пяточку, – и каждый раз восторгалась, видя, как на гладкой коже появляется острый холмик. В разных местах, смотря что запрашивалось. Это было столь необыкновенно, что вызывало слезы радостного умиления, и в такие минуты, и долго после них, она была благодарна «виновнику» этого чуда. А ночью отдавала ему свою благодарность нескончаемой чередою любовных ласк…

Но нередко ласки сменялись холодностью и отчуждением, приводившими его в смятение и ужас. Он винил себя в несуществующих проступках, вымаливал прощение, не понимая, что этим лишь углубляет возникшую трещину, что проблема не в нем, а в ней, в беспричинном непостоянстве впервые беременной женщины – и ему всего-то следует потерпеть и переждать. Но он любил ее и постоянно чувствовал себя виноватым…

Потом – роды, которые принимал Юлий Иванович Штубендорф. Un de mon Dieu! [88] Чего только ей ни пришлось пережить! Начиная от мучительно-стыдливой необходимости обнажить самое сокровенное перед чужим мужчиной, с которым она чуть ли не ежедневно встречалась за обеденным столом, и кончая двенадцатью часами непрерывных родовых схваток, которые она вынесла-вытерпела с зажатой в зубах тряпичной скруткой. Облегчение приносила помощница доктора повитуха Аксинья, все двенадцать часов не отходившая от стола, на котором роженица лежала, прикрытая до пояса простыней, расставив, насколько было возможно, ноги, и как-то по-особому поглаживала ее живот. Васьятка долго собирался, ворочался, а потом – рраз! – и выскочил. И почти сразу заорал, заявляя о своем явлении в мир людей. Bon diable, bambin charmant [89] !

Ну разве можно с ним расстаться?! Нет, надо сделать все, чтобы забрать малыша с собой! Разумеется, она сразу предполагала, что отец вряд ли согласится его отдать, и губернатор, конечно, будет на его стороне, а он здесь – полная и непререкаемая власть. Поэтому воспользовалась случаем и предприняла попытку убрать препятствие – нехорошую, бесчестную по своей сути попытку, но и, к счастью, ненадежную. Dieu merci [90] , что так все кончилось!

Придет время – что-нибудь придумается.

Подполковник Ахте получил аудиенцию у государя. Об этом ему сообщил генерал-квартирмейстер Главного штаба граф фон Берг. Николай Христофорович знал своего начальника лично, чрезвычайно уважал как боевого офицера, начавшего военную карьеру девятнадцатилетним волонтером, ушедшим из Дерптского университета на войну с французами. Затем он участвовал во всех военных кампаниях России, но Ахте больше ценил его не за личное мужество, а за географические исследования Закаспийского края и топографическую съемку Болгарии, за утверждение в Главном штабе новых методов топографии и геодезии. Одного он не мог понять: почему в вопросе о границе с Китаем Федор Федорович поддерживает позицию Нессельроде. Конечно, поначалу Ахте и сам придерживался этой позиции, но лишь потому, что, как оказалось, не все понимал в Нерчинском трактате 1689 года. А вот теперь, обследовав пресловутые «пограничные» столбы Миддендорфа, проведя съемку системы горных хребтов Становика и определив истоки северных притоков Амура, убедился, насколько прав был Муравьев в отношении трактата. Так, может быть, и генерал Берг был в подобной ситуации? По-немецки прямолинейный, подполковник не удержался от выяснения этого вопроса.

– Ваше высокопревосходительство, вы, конечно, знакомы с моей докладной запиской, по поводу которой его императорское величество назначил мне аудиенцию?

– Natьrlich, батенька, natьrlich [91] . – Пруссак по происхождению, даже внешне выглядевший как типичный прусский офицер – прямая спина, строгая выправка, усы с приподнятыми кончиками на слегка удлиненном лице, водянисто-голубые глаза, – Фридрих Вильгельм Ремберт фон Берг, всю сознательную жизнь прослуживший в русской армии, ставший с легкой руки Кутузова Федором Федоровичем, в своей речи иногда забавно сочетал эти две свои ипостаси. – Was wollen Sie damit sagen? [92]

– Меня интересует ваше мнение о наших выводах относительно границы России с Китаем.

– Должен вас betrüben [93] , дорогуша: мое мнение останется неизменным, пока не будет принят anderer Standpunkt [94] . – Генерал ткнул пальцем в потолок. – Я солдат, а солдат должен подчиняться приказам сверху.

Николай Христофорович и в самом деле огорчился:

– Я тоже солдат, ваше высокопревосходительство, однако убедился, что был не прав, и теперь буду доказывать новое убеждение. Кому угодно, даже государю императору.

– Von mir aus [95] , батенька, um Gottes willen! [96] .

С тем и расстались. Николай Христофорович облачился в парадный мундир, украшенный немногочисленными орденами, и отправился в Зимний дворец.

Император принял его немедленно, едва подполковник появился в приемной; он словно ждал этой встречи. А может быть, и ждал, подумал Николай Христофорович, входя вслед за секретарем в кабинет на третьем этаже дворца, столько копий уже сломано вокруг треклятой границы, ему, должно быть, это до смерти надоело.

– Подполковник Генерального штаба Ахте, ваше императорское величество, – доложил секретарь и вышел.

Николай Павлович стоял у окна, глядя на Дворцовую площадь. На звук открывшейся двери он повернулся, солнце осветило его, и Ахте удивился, увидев пожилого человека с осунувшимся лицом и большими мешками под глазами. Ему прежде не доводилось вживую лицезреть императора – только на портретах, и он почему-то никогда не задумывался, что государь тоже живой человек и, как всякий человек, с годами не молодеет и даже не сохраняется, а стареет и, вполне может быть, много быстрее, чем простые люди, ибо на плечах его лежит тяжелейший груз государственных забот, переложить которые на кого-либо другого он просто не имеет права.

– Ваше императорское величество, – склонил голову подполковник.

– Ну, здравствуй, Ахте, – сказал император так, словно давно мечтал с ним встретиться и вот, наконец, дождался. Николай Христофорович не понял смысла скрытого за приветствием обращения на «ты» – то ли это знак особого расположения, то ли, наоборот, пренебрежения и недовольства. «Ну да ладно, – подумал он, – там видно будет». А император указал на стул перед столом: – Садись и рассказывай. Донесение твое я прочитал, похвальное о тебе письмо Муравьева – тоже. Теперь хочу от первого лица услышать и удостовериться в том, что пограничный вопрос с Китаем положительно решен.

– Он еще не решен, ваше величество, но почва для переговоров с китайцами подготовлена. Тем более что сам Китай скрупулезно соблюдает условия Нерчинского договора. Амурская экспедиция Невельского с одной стороны и наша Забайкальская экспедиция – с другой в этом убедились неоднократно. Я покажу вам карту, государь. – Ахте вынул из кожаной папки, принесенной с собой, сложенный несколько раз плотный лист и развернул его на столе. – Вот, смотрите. Каменные горы, названные в трактате, не доходя Охотского моря верст триста, круто сворачивают на юг, далее идут хребты Джагды, Туранский, Буреинский, выше устья Сунгари горы пересекают Амур и, по всей вероятности, уходят к Корее. Левобережье Амура за этими горами должно принадлежать России по трактату. Правобережье, по крайней мере, севернее озера Кизи, досконально обследованное Амурской экспедицией, которая доподлинно выяснила, что китайцев там никогда не было, – тоже. От Уссури до моря пока что ничья территория. Но генерал-губернатор Муравьев и капитан Невельской совершенно правы: Россия имеет все шансы занять эти земли, пока до них не добрались колониальные империи – Англия или Франция…

Император слушал горячую речь подполковника, склонясь над картой, водил по ней тупым концом карандаша, прослеживая течения рек и направления хребтов, удовлетворенно кивал и слегка улыбался в усы. Когда Николай Христофорович закончил, он распрямился, бросил карандаш и молча отошел к окну, о чем-то размышляя. Подполковник видел в окне верхушку Александрийского столпа с ангелом, освещенным заходящим солнцем, и ему показалось, что император захотел взглянуть именно на этого ангела. Николай Павлович действительно полюбовался золотой с солнечной стороны фигурой с крестом и повернулся к замершему в ожидании офицеру.

– Ты молодец, полковник! – негромко сказал он, возвращаясь к столу. – Да-да, молодец!

– Простите, но вы ошиблись, государь: я – подполковник.

– Ничего я не ошибся, – вдруг сердито сказал император. Но взглянул на вытянувшееся лицо офицера и усмехнулся. – С этой минуты ты – полковник. И «Владимира» получишь, третьей степени. И срочно подай Бергу список на награждение членов твоей экспедиции – чтобы провести одним указом. Хорошо поработали, хвалю!

– Служу царю и Отечеству! – вытянулся и щелкнул каблуками новоиспеченный полковник.

– Все бы так служили, – проворчал император. – А то, как глянешь окрест – только под себя и гребут. Нет, чтобы об Отечестве печалиться – куда там! – Покрутил головой и вдруг хитро глянул на Николая Христофоровича. – А что скажешь, полковник: правильно сделал Муравьев, что задержал твою экспедицию, не дал поработать на канцлера?

– Ваше величество, я работаю для вас и для России…

– Все так говорят, – отмахнулся Николай Павлович, – а ты от себя скажи, без пафоса.

– Я уверен, что и тогда пришел бы к таким же результатам. Только на два года раньше, – твердо сказал Ахте.

– Вот как? А мне почему-то кажется, что без данных Амурской экспедиции Невельского результаты твои могли быть противоположными.

В доме вахмистра Аникея Черныха поминали невинно убиенного сына Семена. Не третины, не девятины, не сороковины – никто не знал точный день его смерти, но если бы и знали – те дни давным-давно прошли, а до годовщины было еще очень далеко. Поминали 18 февраля, в именины – день святого покровителя младшего Черныха, Симеона Богоприимца. Как сказал отец Лазарь, священник Богоявленского собора, поминать можно каждый день ангела – а их у Семена тридцать один раз в году, – поэтому поставили в церкви свечи – «Упокой, Господи, душу усопшего раба твоего Семена…» – и собрали стол в добротном казачьем доме.

Хотел Аникей заказать в храме псалмокатару, чтобы проклясть убийц сына, отлучить их от Святой Церкви и наслать на них всевозможные прижизненные пагубы – «Да будут оне все лета жизни их на земле страдая и трясясь, как Каин… И в жилищах их да не будет обретен благой день, но да будут – имущество их, а также, что имеют и что сделают, во всяческую погибель…», – однако для псалмокатары требовались семь священников, а при Богоявленском храме их было только три. Пришлось отказаться.

На поминовение Аникей позвал соседей казаков да старого знакомца, можно сказать приятеля с молодых лет, Ферапонта, кстати приехавшего с прииска. Тесновато получилось за столом, даже без женщин – они накрыли стол мужикам, а сами собрались на Семеновой половине со своим застольем, – зато не в обиде.

Отец Лазарь прочитал семнадцатую кафисму [97] из Псалтири, закончив словами, перемежаемыми поклонами: «Покой, Господи, душу усопшаго раба Твоего, и елико в житии сем яко человек согреши, Ты же, яко Человеколюбец Бог, прости его и помилуй, вечныя муки избави, Небесному Царствию причастника учини, и душам нашим полезная сотвори», и окропил святой водой кутью из пшеницы с медом и изюмом. Потом строго посмотрел на бутылки с самогоном и сказал, сильно «окая»:

– От водки на поминальной трапезе, Аникей, нужно воздержаться. И вином усопших не поминают. Вино – символ земной радости, а поминки – повод для усердной молитвы о человеце, который может тяжко страдать в загробной жизни.

– Это не вино, отче, и не водка, а самогон, – хмуро сказал Аникей.

– Тем паче… – начал отец Лазарь и осекся. – Самого-он? – протянул он с сомнением. – Однако же в отношении самогона в церковных правилах ничего не говорится. Ладно, – важно обвел он рукою стол, – пусть остается.

С тем и начали поминать. Много не говорили: чего говорить, коли все знали Семена если не с пеленок, то уж с малых лет – точно. Просто у кого-то всплывало в памяти что-то доброе, что-то забавное, связанное с усопшим, за это и выпивали. Отец Лазарь, исполняя ритуал, перед каждым стаканом и каждой сменой еды не забывал сказать: «Упокой, Господи, душу раба Твоего и прости ему вся согрешения его вольная и невольная, и даруй ему Царствие Небесное».

– А вот помню, Семка махонький был, – говорил Ферапонту Нефедыч, сосед и корефан Аникея, – ему Матвевна куртешку справила, он ходил, гордявый такой, важной, под казака струнился. А мы с братаном на Иркуте бродили. Вывели бредень на положок, присели, харюза из кошеля выбираем – тогда харюз хорошо шел, – глядим: Семка вышагиват, что твой губернатор. А у нас в кошеле – мелочи с полведра, не мене. Братан грит: «Семка, рыбки хошь? Давай из кошеля ссыплем?» Семка заколготился: «А во что?» «Ну, не знаю, – грит братан, – у нас ни ведра лишнего, ни куля». А у Семки глазенки засверкивают, рыбки-то охота. Побегал по берегу туда-сюда, потом куртешку скидоват, расстелил: «Давай сюда!» Ну, мы из кошеля вытрясли, за четыре конца куртеху взяли: «Держи, паря!» Он ухватил и домой побег. С добычей, значит. Матвевна потом жалилась: мол, куртешку еле-еле отмылила, – и нас с братаном почем свет чихвостила – за то, что над мальцом изгалились.

Ферапонт деликатно хохотнул:

– А рыбью мелочь выкинула кошке?

– Ну да! – возмутился Нефедыч. – Там, ить, окуньки были, сорожка, щурята, вальки – с такой мелочи уха – любо-дорого! Но Матвевна помыла ее и на сковородку, а сверху яешной болтушкой залила – тако жарево-о получилось! – за уши не отташшишь! Сам бы поел, да не позвали. – Нефедыч покрутил головой, задумался. Ферапонт ждал. – Я к тому говорю, – продолжил Нефедыч, – что Семка сызмала был ухватистой. С моей Настеной милешился – какой бы зять был, э-эхх! И Настена моя который день слезьми исходит! Жаль девку!

Нефедыч запечалился, налил стакан самогону и, не дожидаясь поддержки, опрокинул в рот. Ухватил квашеной капусты, захрумкал и совсем голову повесил.

Ферапонту захотелось курить. Он осторожно выбрался из-за стола, показал Аникею знаками, что не уходит, набросил на плечи свою борчатку и вышел в сени.

В доме было два входа со двора – отдельно в родительскую половину, отдельно в Семенову (Аникей рассчитывал, что Семен женится и будет жить отдельно, но рядом), – только сени общие, разделенные дощатой перегородкой с дверью, сейчас закрытой. Однако в другой половине сеней кто-то находился: за перегородкой Ферапонт услышал два женских голоса – один позвончей, видать, девичий, другой погуще, похоже, хозяйки, Анны Матвеевны. Девичий был круто замешан на слезах, и Ферапонт быстро понял, что это Настена, дочка Нефедыча. Анна Матвеевна ее успокаивала, но и сама всхлипывала.

– Ну, что ты, что ты, девонька! Чего понапрасну слезы лить, имя горе не зальешь – говорила хозяйка. – Тебе не убиваться надоть, а красу свою беречь. Выйдешь за кого-нито, деток нарожашь…

– Ох-хох-хо! – вскрикнула Настена и, видать, закусила крик платком, выдавила невнятно: – Уже, теть Нюра, уже…

– Что «уже»? – всполошилась Анна Матвеевна и тут же охнула: – Неужли уже? Настенька, дитятко мое, неужли правда?! Ой, радость-то кака! Како утешение – Семкин отросточек остался, слава те, Господи! Спасибо тебе, доченька! Спаси тя Господь, родная ты наша!

Послышались звуки поцелуев и девичий всхлип:

– Да что ты, теть Нюр! Что ты! Ишшо ж нескоро, третий месяц пошел…

– А ты береги, береги отросточек-то! Ой, как мы его ростить-то будем! Ой, как буде-ем!..

И снова, сквозь поцелуи, всхлип:

– Дак ить суразенок [98] родится, теть Нюр…

– А Богу, доченька, неважно, венчана ты али невенчана. Главно – в любови дитя зачато, а любовь сам Бог и есть!..

Ферапонт, слушая женщин, даже забыл закурить. Порадовался за корефана: вот Аникею будет радость – внук или внучка – на старости лет. Вздохнул про себя: полтинник скоро, а ни жены, ни детей, не говоря уж о внуках. Откуда они возьмутся, ежели всю жизнь по приискам, а туда бабы не допускаются? Да и как их допустить – мужики ж с глузду съедут, порешат друг дружку за милу душу! Он усмехнулся: а ведь и впрямь за милу душу, – вытащил кисет и стал закручивать цигарку. Тут распахнулась со двора входная дверь, волной ударил морозный воздух и сдул с бумажки насыпанный валиком табачок. Да не просто сдул, а прямо в лицо – в нос и глаза, так, что у Ферапонта слезы брызнули, и кашлем перехватило горло.

Вошедший – высокий человек в офицерской шинели, голова закутана башлыком – ухватил Ферапонта за плечи, встряхнул, приблизил лицо к лицу:

– Прости, брат, я не хотел, – и прошел в дом.

Всего-то малое мгновение глядели глаза в глаза, да Ферапонтовы еще и застило слезной влагой, однако он узнал вошедшего, и сердце екнуло где-то уже ниже колен: штабс-капитан Вагранов! И сразу вспомнилась история на прииске.

Первая, паническая, мысль была – Вагранов пришел за ним, просто сразу не признал, и нужно бежать, прямо из сеней, как есть без шапки. Вторая и последующие, уже более спокойные – не мельтешить; офицер мог зайти помянуть казака, с которым, наверное, встречался на границе; надо спокойно одеться и исчезнуть, благо Аникей не знает место его пребывания.

Ферапонт приоткрыл дверь в дом, прислушался – из комнаты доносились возгласы приветствия, которые перекрыл басовитый голос Аникея:

– Благодарствуем, Иван Васильевич, за то, что честь оказал. Садись, где глянется, вот, в голове стола…

Вагранов что-то ответил, видать, согласно; застучали, передвигаясь, стулья и табуретки – штабс-капитан сквозь теснотень пробирался к Аникею.

Тут Ферапонта, уже всунувшего голову в щель, толкнули в спину и голос Анны удивленно сказал:

– Ты чего, Ферапонт, избу выстужаешь? Давай заходи, буду мясо подавать.

– Да нет, Матвевна, иттить надобно, – замотал головой Ферапонт. – Малахай возьму и пойду. Ты Аникею покуда не говори, а то он такой – провожать полезет, мужиков взбулгачит. А я по-тихому…

– Ну, дело хозяйское.

Ферапонт бочком проскользнул в избу, нашел среди кучи полушубков и тулупов свой малахай, нахлобучил его на голову и выскочил на крыльцо. Ну, слава те, Господи, кажись, упорхнул!

Заскрипел под валяными сапогами февральский снег, прихваченный вечерним морозцем, звякнула щеколда калитки, и Ферапонт исчез за крепкими тесовыми воротами – только его и видели.

Спустя какое-то время, выпив за помин души Семена пару стаканов самогона и рассказав отцу все, что вспомнил о гибели молодого казака, Иван Васильевич, уже одевшись, на выходе сказал Аникею, непременно пожелавшему его проводить:

– Я гляжу, Аникей Ефремович, из гостей твоих никто не курит…

– Никто, – бодрячески-пьяно подтвердил Аникей. – Не уважаем.

– А я на входе одного встретил, чуть не зашиб. Табак у него рассыпал. И вроде где-то видел его, да вот не вспомню никак.

– А-а, дак энто Ферапонька, корефан мой давнишний. Он – да, куряка. Грит: куревом от комарья и гнуса спасатся. Всю жисть по приискам мотатся, там энтого дерьмеца – не продыхнуть.

Вагранов вздрогнул: Ферапонт!

– А он, случаем, не у Занадворова служит? – осторожно спросил Аникея, а сам подумал: где его теперь найдешь, варнака?

– Да бес его знат, у кого он таперича служит. Можа, и у Занадворова. Где служит, где живет – не ведаю. Вот заехал и попал на поминки по Семке моему. – Пьяное лицо Аникея скривилось, и по бороде потекли слезы. – Семушка, сыно-ок! – Вахмистр обнял Вагранова за плечи, уронил голову ему на грудь и застонал-зарычал от сердечной боли. – Осталися мы с маткой водинокие…

Ивану Васильевичу не стоялось, он понимал, что Ферапонт исчез безвозвратно, и поиски его скорее всего будут бесполезны, однако всем существом рвался в погоню и в то же время чувствовал, что не может, не имеет права оттолкнуть страдающего отца. У самого есть сын, Васятка, и не дай Бог его потерять! Потому и стоял, поглаживая по спине убитого горем человека.Скрипнула, отворяясь, сенная дверь, Вагранов оглянулся и в ее проеме увидел две женские фигуры – одна пониже и пошире, другая тонкая, стройная. Первую он узнал – хозяйка, кажется, Анна Матвеевна, она меняла на столе посуду, подавала горячее мясо с картошкой, а юное лицо второй было незнакомо, но в свете керосиновой лампы, стоявшей на кухонном столе, оно показалось таким милым и даже родным, что его сердце вдруг оплеснуло обжигающей волной, загорелись щеки, и штабс-капитан торопливо отвернулся, боясь, что девушка ненароком увидит его волнение.

– Аникей, – строго сказала Анна Матвеевна, – глянь сюда, кого я привела.

– Ну, чего? – Аникей Ефремович оторвался от Вагранова, обтер мокрое лицо рукавом полотняной рубахи, посмотрел на девушку: – Настена. Чё я, Настену, чё ли, не знаю?

– Настену-то знашь, да про Настену не знашь.

Хозяйка притянула к себе голову мужа и что-то зашептала ему на ухо. Вагранов с изумлением увидел, как глаза казака буквально вывалились из орбит, а девушка залилась краской и смущенно потупилась. Аникей отодвинул жену рукой и вдруг упал перед девушкой на колени и ударил лбом об пол:

– Ну, спасибо те, Настюня, доченька ро́дная! – И еще раз – лбом. И еще.

– Что ты, дядь Аникей, что ты… – залепетала Настя, стараясь поднять казака. – Ну, зачем так-то?

– А затем, – рыкнул Аникей, резво вскакивая на ноги. Обнял девушку, прижал к широкой груди: – Не дядя я тебе, а отец второй. А Нюра моя – матушка.

Анна Матвеевна ткнулась к ним, Аникей и ее обнял, и так они замерли втроем – как единое целое.

Иван Васильевич, тихо ступая, вышел в сени, осторожно притворил дверь, обитую войлоком от холода; на крыльце задержался, вдохнул всей грудью чистый морозный воздух, посмотрел на молодой месяц, висящий над полоской вечерней зари, и улыбнулся светло и печально: не зря тебя, брат, Семеном [99] нарекли, Бог тебя не оставил.

По весне посланная по указанию генерал-губернатора команда нашла останки молодого казака, и Семен Аникеевич Черных был с почестями похоронен на городском кладбище. Вагранов с Корсаковым и Аникей с Нефедычем несли на плечах легкий гроб, за ними следовали женщины в черном, среди которых рука под руку шли Анна Матвеевна и Настя с заметно округлившимся животом. Элиза на похороны не пошла, хотя Иван Васильевич звал, – сказалась нездоровой.

Христофор Петрович совсем поправился. Спасибо Бадмаеву: лекарь сразу же извлек пулю, которая попала в ребро, скользнула по нему и едва-едва не достигла сердца. Причем извлек, не разрезая груди, а с помощью гибких пальцев и каких-то не то заклинаний, не то мантр – поговорил нараспев, помял грудь, погладил, нажимая на ему одному ведомые точки, и кусочек свинца, омытый темной, почти черной кровью, выполз из раны. А после – травы, примочки, отвары тибетские. И, несмотря на свои почти семь десятков лет, старик вскорости встал и начал ходить все резвей и резвей.

А тот кусочек свинца сохранил.

Христофор Петрович сделал в нем дырку, пропустил тонкую серебряную цепочку и носил теперь его на груди, рядом с нательным крестиком. Господь спас, а вот за что такая благость – шли ведь убивать спящих людей, по всем статьям, на злодеяние, – объяснить себе не мог. Может быть, Господь этаким манером выказал надежду, что купец Кивдинский еще способен сотворить добрые дела, которые с лихвой перекроют все прежнее зло? Вот ведь апостол Павел поначалу был фарисеем Савлом и даже членом синедриона, приговаривал к смерти первых христиан, а потом проникся человеколюбием и стал апостолом. Так что Господь дает шанс и самым злонамеренным…

Однако злонамеренным Христофор Петрович себя не считал. Наоборот, это качество он усматривал в генерал-губернаторе, который вздумал подрезать крылья предприимчивому купечеству, ограбить его, отменив возвращение долгов бесчестными заемщиками, дать волю подлым козопасам, вроде Корнея Ведищева, а трудолюбов-промышленников к ногтю прижать. И нет на него никакой управы: вон приказал засадить в острог миллионщика Занадворова – будто бы оклеветал он честного чиновника Молчанова за то, что Занадворов лес пожег вокруг своих приисков, – и засадили за милую душу! И его, Христофора Кивдинского, хотел засадить будто бы за контрабанду золотой монеты, а того в разум не возьмет, что нельзя нынче торговать баш на баш – ты мне чай да пряности, а я тебе меха да кожи, – деньги же неглупые люди придумали, и не абы для чего, а именно для торговли. И этих соплежуев послал на охоту за ним, купцом первой гильдии, – как это назвать? Разбой – инако не назвать! Вот и выходит: генерал-губернатор – разбойник и бандит! И не будет с ним мира и согласия! Око за око, зуб за зуб!

О том, что подстреленный русский бродяга – а на самом деле порученец Муравьева – все время находился в юрте на окраине Маймачина и что лечил его тот же врач Бадмаев, Кивдинский узнал случайно от своего приятеля, гусайды пограничной стражи Ли Чучуна. Узнать-то узнал, а вот сделать ничего не успел: с российской стороны пришло требование выдать беглого каторжанина Ивана Лукашкина, и воинский наряд во главе с подполковником Корсаковым увез подранка в Кяхту.

Кивдинский скрипнул зубами, но делать нечего: генерал-губернатор его переиграл.

Однако тут же возникла новая проблема – как быть с агентом Ребиндера, который на самом-то деле английский агент? Ведь, ежели порученец выздоровеет и вспомнит, как все было, Остину недолго и нож в спину получить где-нибудь в темном переулке. Или, на худой конец, пулю в затылок. Хотя вряд ли стоит испытывать, какой случай хужей, – правильней будет подстраховаться.

По этому делу Христофор Петрович в своем доме на Хэйлунлу – улице Черного Дракона – собрал, как он выразился, «малый совет» из трех человек: кроме самого Кивдинского в «совете» участвовали Григорий Вогул и Ричард Остин. Был бы наверняка и четвертый – Хилок, но тот, к великой печали хозяина, погиб от пули того же порученца.

Собрались за столом с хорошим угощением. Выпили рюмку за упокой души убиенного Хилка, потом вторую – за выздоровление Христофора Петровича и третью – за великого лекаря Бадмаева. Разумеется, не подряд и не под понюшку рукава – Христофор Петрович терпеть не мог чрезмерного и беззакусочного пития.

Затем приступили к делу.

– Я думаю, Ричарду надо уматывать из Маймачина, а уж куда – он сам решит, – заявил Григорий. – Тут оставаться – себе дороже.

– Не позднее конца этого лета или начала осени начнется война России с Турцией, а это значит – Великобритания выступит на стороне слабой Османской империи, – сказал Остин, намазав ломоть ароматного белого хлеба коровьим маслом и черной икрой и вкусно откусывая. Заметив в глазах партнеров невысказанный вопрос, пояснил: – Внешнюю политику Англии фактически курирует лорд Пальмерстон, а он давно мечтает отучить Россию стремиться к проливам из Черного в Средиземное море. Он говорит: если Россия захватит Босфор и Дарданеллы, то в самом скором времени она окажется в Индии. А Индия, как вы знаете, – жемчужина в короне Британской империи.

– Ну, положим, мы этого не знаем, – медленно и тяжело сказал Вогул, наливаясь злобой. – Но, выходит, помогая тебе, мы помогаем Англии против России?

– И что с того? – беззаботно заявил Остин, накладывая себе в тарелку жареных грибов с картошкой. – Тебе так дорога Россия? Она тебе – родная матушка? Ты же был подданным французского короля Луи-Филиппа, потом гражданином Второй республики, а теперь снова подданный Императора Французов Наполеона Третьего. What\'s Hecuba to you, or you to Hecuba? – чуть-чуть поправил он слова Гамлета, принца Датского.

– Чего, чего? – не понял английского Христофор Петрович.

– Что ты Гекубе, что тебе Гекуба? – пояснил Остин.

Пояснил несколько свысока – откуда варварам русским знать великого Шекспира, а тем более древнегреческие мифы?! – но, как ни странно, смысл сказанного русские поняли. По крайней мере, Кивдинский, но и Вогул не переспросил.

– Тоись, – задумчиво сказал Христофор Петрович, – иди, Расея, на хрен, и без тебя проживу? А ить верно для купца: где прибыль с рубля, там и ро́дна земля.

– Все бы тебе рублем мерить! – проворчал Григорий.

– А чем же еще? – удивился Кивдинский. – Ну, конечно, можно франком, фунтом, маркой, кроной или китайским ляном [100]  – только это без разницы, все едино – деньги! Деньги, золотой мой, меряют все! Вон даже Иуда продал Христа за тридцать сребреников. Много это или мало – не ведаю, но, видать, много: любимый ученик любимого учителя задешево не продаст.

Остин хмыкнул, решив, что старый купец шутит, но, поймав его суровый взгляд, понял, что ошибся, и взялся за холодец из оленины. Однако Кивдинский не оставил его вниманием:

– Ты, Рычар, чем хухыкать над стариком, скажи-таки нам, чего удумал – уезжать иль оставаться?

– А-а, так я не договорил, – вспомнил Остин начало разговора. – Я остаюсь, только изменю внешность. Да, значит, скоро война. Генерал Муравьев неслучайно рвется на Амур – ему надо защитить Камчатку…

– А что, ваша война и досюда докатится? – перебил Вогул.

– Не исключено, – осклабился Остин. – Дело ведь не только в Турции и проливах. У Англии есть интересы – и немалые – и на Тихом океане. Мы – великая морская держава, и нам самим Богом предназначено быть властелинами во всех мировых океанах.

– А не подавитесь? – ядовито поинтересовался Григорий. – Англия-то – с гулькин нос, а туда же – властительница всех океанов!

– Дело, как известно, не в размерах метрополии, – парировал Остин. – Рим был просто городом, а создал мировую империю. Или Александр Македонский, царь о-очень маленькой Македонии, а завоевал полмира. Впрочем, вам эти факты вряд ли известны.

– Отчего же? – усмехнулся Христофор Петрович. – Кое-что и мы, лапотники, читывали. К примеру, про то, что империя Македонского после его смерти тут же распалась, а наследники передрались… Ты мне, Рычар, лучше скажи: для чего твоей Британии Тихий океан?

– Как для чего? – удивился Остин. – Конечно, чтобы торговать.

– О! Вот это нам годится! Ты, Гриша, все фордыбачишься, а купцу чего надобно? Торговать! Тут мы – заединщики! Валяй дале, Рычар!

– Валяю. Я должен помешать генералу Муравьеву сплавить по Амуру войска и снаряжение для Камчатки, а для этого годятся любые средства. И вы мне в этом поможете. Разумеется, на возмездной основе. Мистер Кивдинский правильно сказал про деньги – только ими можно все измерить.

– А что делать-то? – все еще сумрачно спросил Вогул.

– Для начала постараться уничтожить в петровском заводе строящийся для Амура пароход.

– Ну, один я уже сжег в шилкинском… – ухмыльнулся Григорий.

– То был деревянный, а это – железный. Придется сжечь весь завод. Чтобы ничего нельзя было восстановить. Кстати, там и паровую машину делают. Заодно и ее.

– Мои людишки докладают, – подал голос Христофор Петрович, – что на Шилке и Аргуни начали лес копить – для плотов, значит, павозков и еще какой надобности.

– Вот-вот. Запасы надо жечь.

– À la guerre comme à la guerre [101] , – пробормотал Вогул.

– Да, Григорий, мы начинаем против генерала войну, – довольно патетически объявил Остин. – Без объявления войны.

– То есть – как разбойники, – уточнил Григорий.

Николай Николаевич собрал в своем кабинете чиновников и офицеров Главного управления Восточной Сибири, призванных им на службу в разное время. За столом для заседаний заняли места Корсаков, Струве, Штубендорф, Молчанов, Сеславин, Падерин, Ольдекоп, Кукель, Красильников, Кованько, Заборинский, Глен, Гаупт, Волконский, Бибиков, Беклемишев. Все разные и по возрасту (от 18-летнего Миши Волконского до Штубендорфа, шагнувшего в пятый десяток), и по характеру, и по образованию, и по стажу службы. Их объединяло, по мнению генерал-губернатора, одно – стремление принести пользу Отечеству в суровых условиях неимоверной удаленности от Центральной России и жестокого климата, ну и, конечно, сделать при этом хорошую карьеру. Ничего в том зазорного нет. Вон даже Юлия Ивановича поманила возможность отойти от рутины приискового врача и заняться организацией медицинской службы во всем крае. Хлопотно, малоденежно, зато сколько радости и удовлетворения, когда что-то получается на благо большому количеству людей.

Муравьев оглядел строго сидящих вокруг стола подчиненных и незаметно вздохнул: кого-то уже нет и нет безвозвратно. Вася Муравьев умер (мог быть уже подполковником), Мазарович переведен по личной просьбе в Красноярск – командиром казачьего полка; туда же отправился проштрафившийся умница Стадлер, служит у Падалки председателем губернского суда, и, кажется, они хорошо сработались. Среди собравшихся тоже есть кандидаты в штрафники – пользуются, негодяи, моим правилом своих не сдавать и не понимают, или не хотят понимать, что их поведение наносит лично мне огромный ущерб.

– Беклемишев, – негромко сказал Николай Николаевич. Верхнеудинский исправник вскочил, машинально одернул мундир. – До меня дошло, что ты опять распускаешь руки и даже приказываешь сечь русских крестьян и инородцев – тунгусов и бурят. Будешь отрицать?

– Никак нет, ваше превосходительство, – с вызовом ответствовал молодой исправник. – Поскольку простых приказаний не исполняют, приходится сечь и рукоприкладствовать.

– Это какие ж простые приказания, Беклемишев? Чтобы староста деревни тебе сапоги целовал?

– Не было этого, ваше превосходительство! Я приказал ниже кланяться, он плохо исполнил, я его легонько стукнул по спине, а он ткнулся мордой в мой сапог да еще и плюнул на него. Ну, я и приказал высечь…

Струве и Корсаков одновременно быстро и тревожно глянули на генерала, ожидая вспышки ярости, но тот был необыкновенно вял и апатичен. Однако голос суровости не потерял.

– А кто ты таков, Беклемишев, чтобы тебе земные поклоны отвешивать?

– Я – представитель власти, а власть следует уважать. И уважение к власти до́лжно поддерживать всеми возможными мерами.

– Власть уважают, если она заботится не только о чистоте своих сапог, но и о людях. И заботится с умом. А если она глупа и злобна, если она у человека видит не лицо, а морду, уважать ее не за что. Я тебе делаю последнее предупреждение. Далее пеняй на себя. Садись. – Беклемишев хотел еще что-то сказать, но сидевший рядом Александр Бибиков дернул его за полу мундира, и тот с недовольным лицом опустился на стул. А Муравьев после небольшой паузы продолжил: – Господа, через несколько дней я уезжаю в Петербург, потом в отпуск на лечение и меня долго не будет. По гражданским делам за меня остается Карл Карлович Венцель, по военным – Павел Иванович Запольский, а с вами я хотел поговорить отдельно. Вы все – мои выдвиженцы, поэтому у меня к вам отношение особое. Я слежу за вашей службой и, надеюсь, никто не может пожаловаться, что его успехи остаются без внимания. Правда, не всегда столица прислушивается к моим представлениям, но, что могу, я делаю. И, наверное, каждый из вас задавался вопросом: а зачем ему это надо? Сделал себе карьеру и сидел бы, стриг купоны, как сидели задолго до него и как сидят сегодня другие. Нет, что-то придумывает с новым казачьим войском, с выходом на Амур, с разделением на области, пытается пресечь мздоимство, воровство, махинации с контрабандой и приисками, борется с правительством за свои идеи, буквально бьется головой в стену – зачем?! Разве ее прошибешь?!

Муравьев говорил, чем дальше, тем горячей, ушли куда-то вялость и апатия, он уже не мог сидеть на месте – сначала встал, а потом и начал ходить вдоль торца стола туда-сюда, от слов своих разгораясь сам и этим пламенем зажигая слушателей. Не всех, сказать по правде, не всех, но он, конечно, этого не замечал – натура такая увлекающаяся.

– В одиночку не прошибешь! Нет, нет – не получится! И даже вместе с вами – жизни не хватит, чтобы прошибить. Но я предвижу, что многие из вас, послужив здесь и чему-то научившись, станут со временем крупными администраторами, даже наверняка – губернаторами или министрами. Так вот, если вы вот так же будете окружать себя молодыми людьми, учить их любить Отечество и не жалеть сил для его блага, а они, в свою очередь, делать то же самое, и эстафета эта пойдет расширяться и расширяться – вот тогда потомки наши увидят совсем другое Отечество и совсем другой народ – богатый, сильный и прекрасный!

Муравьев остановился, замолчал, сел во главе стола и вытер пот с раскрасневшегося лица. И во всем облике его явственно проступила смертельная усталость, и как-то сразу стало понятно, что именно она была причиной апатии и вялости генерала. Взгляд его устремился куда-то вдаль, хотя вряд ли он увидел то замечательное будущее, о котором только что говорил столь вдохновенно: слишком уж контрастировали его облик и его мечтание.

Над столом повисло тягостное молчание.

– Николай Николаевич, – наконец сказал Юлий Иванович Штубендорф, – у вас прямо-таки прощальная речь получилась. Напутствие, так сказать, остающимся.

– А? Что? – Муравьев словно вынырнул из-под воды и огляделся.

– Слово ваше было похоже на прощальное, – повторил доктор. – Это так?

– Да нет, – непривычно смутился генерал и натянуто улыбнулся. – Умирать не собираюсь. Это так – благое пожелание.

Вечером того же дня Муравьевы, как у них частенько бывало, сидели вдвоем в малой гостиной – беседовали перед сном. Эта традиция завелась примерно через год после того как Николай Николаевич получил назначение в Восточную Сибирь. На молодого, малоопытного генерала навалилось сразу столько дел, половина из которых была ему незнакома, а другая половина казалась нерешаемой, что Екатерина Николаевна стала видеть мужа все реже и реже. В конце концов она взбунтовалась. Заявилась в кабинет в пеньюаре в поздний час, когда Николай Николаевич сидел в одиночестве, обложившись бумагами, уперла кулачки в бока и засверкала своими карими глазами:

– Да что же это такое, Николя?! Мы с тобой женаты всего два года, а я уже засыпаю в супружеской постели одна. Я стала забывать, что такое интимные ласки, тебе просто не до них. Мы даже поговорить не успеваем, как ты уже спишь, а утром, чуть свет, уже мчишься к своим неотложным делам…

– Ну что же делать, Катюша?! Они действительно неотложны!

– Нет таких дел, которые нельзя отложить ради любви, – обрезала его жалкие оправдания Екатерина Николаевна. – Ты должен уяснить раз и навсегда: мир держится именно на любви, а не на каких-то там делах. Когда ты это уяснишь и поставишь в жизни на первое место любовь, у тебя и дела пойдут совершенно иначе – быстрее и лучше. Ты присмотрись к истории – ко всем воистину великим деяниям причастны любящие и любимые женщины…

– Ха! – воскликнул муж. – А Македонский? Что-то я не припомню, чтобы у него была великая любовь, вдохновлявшая на завоевание мира. Или – Наполеон?

– Да, великой любви у Александра не было. Вернее, была, только не к женщине, а к войне, но не потому ли империя рухнула сразу после его смерти? А вот Наполеону все удавалось, именно пока он любил, но, когда расстался с Жозефиной, судьба его империи была решена. Так вот, дорогой супруг, если ты не хочешь, чтобы твоя карьера рухнула, как империя Македонского, не забывай о любви.

Тут Катрин как бы невзначай приоткрыла пеньюар, явив глазам мужа кое-что из прелестей своего воистину прекрасного тела, и этой атаки Николай Николаевич не выдержал:

– Да пускай они катятся до самой столицы, эти неотложные дела! – воскликнул он, вскакивая и устремляясь за женой, которая с лукавой и озорной улыбкой успела скрыться за дверью.

Погоня привела его в малую гостиную, и здесь ему пришлось задержаться. Между двумя креслами на низеньком столике он увидел распечатанную бутылку вина, два бокала и вазу с яблоками и грушами, прикрытыми кистью фиолетового винограда. Выросшая на южных плодах Катрин не могла от них отказаться даже в холодной Сибири, поэтому Муравьевы круглый год покупали через кяхтинских купцов яблоки, груши, виноград, персики, не говоря уже об арбузах и дынях. Дорого, конечно, но ради удовольствия любимой женщины генерал был готов на что угодно.

Катрин успела занять одно кресло и грациозным жестом предложила мужу второе:

– Давай, дорогой, посидим полчасика, выпьем хорошего вина и поговорим о пустяках. Как говорит мой папа́: нет ничего счастливее, чем те минуты, что проведены с любимым человеком в беседе о пустяках за бокалом доброго вина.

«А ведь он прав, старый Жерар де Ришмон», – подумал Муравьев, с наслаждением опускаясь в глубокое кресло и берясь за бутылку.

– И о каких пустяках мы будем говорить? – спросил он, разливая густое ароматное бургундское.

– Да разве так важно, о чем посплетничать? – засмеялась Екатерина Николаевна. – К примеру: доводилось ли тебе слышать, что Лена Волконская на самом деле дочь Александра Поджио? – Она пригубила напиток и причмокнула: – Великолепное вино!

– Ну и что из того, кто отец, чья дочь? Это, Катюша, не наше дело. Меня сейчас куда больше волнует, хватит ли у нас средств на поездку в Камчатку. – Разговор произошел незадолго до путешествия. – Ее Вронченко не предусмотрел и денег не дал, так что придется рассчитывать только на свои возможности.

– М-да-а, – вздохнула Екатерина Николаевна. – Вот такие у нас пустяки получаются. Давай тогда обсудим, как Элизину виолончель повезем.

– Виолончель?! – ужаснулся Муравьев. – По горам и болотам?! Что от нее останется!

– Вот и надо предусмотреть ее безопасность. Зато, представляешь, как будут о тебе говорить всюду, где Элиза даст концерты? Вот какой новый генерал-губернатор – не только сам приехал, но и артистку заграничную привез! Виват-виват-ура!!

Николай Николаевич польщенно засмеялся и погрозил пальцем: ох и хитра ты, лапушка!

– Закажем для инструмента особый футляр. Думаю, умельцы в Иркутске найдутся.

С той поры и повелись эти посиделки перед сном. Правда, не столь частые, как хотелось бы, но все-таки, оказывается, очень нужные обоим. Не пустяками, которых они не то чтобы избегали – не находилось таковых, подходящих для легкой болтовни, – а искренним душевным и духовным общением, коего в жизни супругам так часто не хватает. В постели, конечно, тоже общение, но там другие интересы, другой, если можно так выразиться, накал страстей, другое чувствование друг друга. Chaque chose en son temps [102] , как сказала Элиза, узнав о посиделках.

Вот и на этот раз они сели с бутылочкой бордо перед дальней дорогой: император разрешил наконец Муравьеву приехать в Петербург, и генерал надеялся, после обсуждения с государем всех насущных дел, получить соизволение на отпуск и поездку за границу, на лечение.

– Что тебя гнетет, дорогой? – спросила Екатерина Николаевна, проницательно отметив у мужа неразглаживавшуюся складку между бровями.

– Многое, Катюша, многое, – сказал Николай Николаевич, раздумчиво разглядывая сквозь вино в бокале свет свечей в шандале. – В двух словах не скажешь.

– А мы разве куда-то спешим? – удивилась Екатерина Николаевна и добавила лукаво: – Если в одно уютное местечко, то оно вполне может подождать.

Муравьев усмехнулся, оценив озорство жены. Ему нравилось, когда она шутила на такие темы. Эти шутки вдохновляли на последующие действия.

– О чем тебе беспокоиться? – уже серьезно продолжала она. – Донесение твое царю обстоятельное, аргументированное, ты же мне его диктовал, я знаю…

– У государя сейчас одна головная боль – Турция. Он вспомнил, что Россия традиционно покровительствует всем православным, томящимся под игом мусульман, что на иерусалимские храмы претендуют католики, и хочет основательно прижать османов. Мне писал Лев Алексеевич, что князя Меншикова собираются направить в Турцию чрезвычайным послом. Не знаю, какой из Александра Сергеевича дипломат, но упрямства у него хватит, чтобы держать избранную линию. И тут либо Турция сдастся, либо будет новая война. Ну да ладно, это все – высокая политика, нас она касается боком. Для меня много важнее, что позиции мои в Амурском комитете сейчас зыбки, как никогда. Перовского сменил Дмитрий Гаврилович Бибиков – известный защитник крестьян перед дворянами, борец против мздоимства, – но вот как он поведет себя в амурских вопросах, чью сторону примет – аз не ведаю. Ему ведь это дело в тонкостях не известно. Радует, что Чернышова убрали из военных министров, на его место пришел генерал Долгоруков Василий Андреевич, он уже мне весьма любезное письмо прислал, однако светлейший князь остался председателем Государственного совета и может еще доставить неприятности. Да и Долгоруков, как Бибиков, не в курсе дела. Так что, дорогая моя, можно твердо надеяться только на цесаревича и генерал-адмирала, который сменил Меншикова в морском министерстве.

За все время этого длинного монолога, произнесенного с паузами, с раздумьями, Екатерина Николаевна не отводила глаз от лица мужа, чутко улавливая малейшие изменения его мимики, стараясь по ним определить скрытые моменты душевного состояния Николая Николаевича. Многое из того, что он говорил, она знала, поскольку фактически всегда была в курсе его дел, но сейчас не то чтобы понимала, а ощущала, и даже не шестым, а каким-то десятым чувством, что сказанное есть не что иное, как предисловие к чему-то более важному, что может произойти в их жизни. И еще – была уверена, что то важное, которое вот-вот будет озвучено, – не скоропалительное решение возбужденного ума, а мучительно выстраданное сердцем и душою.

– Ты опасаешься, что твое донесение не даст нужных результатов? – осторожно спросила она.

– Смотря что считать нужными результатами. – Муравьев наполнил опустевшие бокалы, легонько чокнулся своим с бокалом Катрин и отпил. – Невельской прислал мне очередное послание чуть ли не с ультиматумом. Он, видишь ли, непременно намеревается в феврале занять бухту Де-Кастри и обосноваться в селении Кизи (Катрин уже были знакомы эти названия из переписки с Амурской экспедицией), далее – с открытием навигации собирается послать из Де-Кастри на юг экспедицию для изучения побережья. До него доходят слухи о замечательных бухтах, и он хочет их проверить.

– Намерения Невельского самые превосходные, – заметила Екатерина Николаевна.

– Да куда уж превосходнее! – саркастически воскликнул Николай Николаевич.

– А что тебя не устраивает? Невельской со своей экспедицией делает для России великое дело. Даже я, француженка, это понимаю.

– Ты все правильно понимаешь, радость моя, и я, конечно же, понимаю. А государь слушает объяснения его сиятельства Нессельроде, у которого понималка не в голове или сердце, а совсем в другом месте, который, сидя этим местом в Петербурге, – тут Катрин хихикнула, и Муравьев ответил на ее смех невольной извиняющейся улыбкой, – боится пальцем коснуться Китая даже там, где этого Китая отродясь не было. Мне-то здесь, бок о бок с китайцами, все гораздо яснее. Я прошу права вести прямую переписку и переговоры, чтобы реагировать на их поведение мгновенно, а не ждать, пока придет из столицы какой-нибудь надуманный циркуляр, – мне такого права не дают. Что это значит? Боятся, что я как-то нанесу вред Отечеству, или скрывают, что делают что-то за моей спиной? И то, и другое говорит о том, что мне не доверяют. Невельской, очертя голову, снова и снова лезет на рожон, надеется на мою защиту, но возможности мои не безграничны, а государю скоро надоест, что какой-то капитан постоянно нарушает его указания. Да, намерения его самые благородные и патриотичные, я их постоянно поддерживаю, но император просто не может допустить, чтобы на высочайшие предписания, грубо говоря, плевали. Иначе кто же будет уважать такого главу государства? О Господи, как же я устал от всего этого! – неожиданно воскликнул Николай Николаевич, одним большим глотком осушил бокал, поставил его на столик и схватился руками за голову. – М-м-м…

Катрин вскочила, обогнула столик и присела на подлокотник кресла мужа. Он, словно ждал этого, повернулся и ткнулся лбом в ее грудь, а она прижала его голову к себе, поглаживая рыжеватые растрепавшиеся кудри:

– Успокойся, милый, все проходит, и это пройдет, как говорил царь Соломон. Ты обязательно победишь!

– Нет, – жалобно сказал ее муж, ее герой, блестящий генерал-губернатор, – если кто и победит, так только Невельской. Потомки будут превозносить лишь его открытия.

– Каждый получит то, что заслужил. Пускай не сразу, но – получит, – убежденно сказала Екатерина Николаевна. – И тебя вспомнят добрым словом.

– Это когда еще будет. – Интонация его голоса изменилась, в них явственно проявились нотки желания, и он тут же подтвердил изменение поцелуем в ложбинку между грудей. И сказал туда же, в эту ложбинку: – А хочется сейчас и не только доброго слова. – И снова поцеловал.– Ну, так пойдем, – засмеялась Катрин. – Кто нам может помешать?

Николай Павлович приехал в Михайловский дворец в дурном расположении духа. Причиной его раздражения и даже, можно сказать, многодневного тихого гнева была бездарная, по его мнению, работа российских послов в европейских странах, а в первую очередь – барона Бруннова в Англии. Недоволен он был и шефом русских дипломатов графом Нессельроде.

В январе у императора состоялось несколько встреч с английским послом Джорджем Гамильтоном Сеймуром. Первая и, пожалуй, самая важная – на балу у Елены Павловны, в этом самом Михайловском дворце. Хотя называть балом тот вечер, пожалуй, неправильно. После неожиданной смерти Михаила Павловича великая княгиня почти перестала давать балы, а проводила салонные вечера, на которых встречались люди из самых разных кругов русского общества. Здесь любили бывать модные писатели и журналисты, музыканты (из которых самыми заметными были братья Рубинштейны), художники, артисты, чиновники, политики, дипломаты (и не только русские); все чувствовали себя свободно, благодаря умной и очаровательной хозяйке, которая умела с каждым поговорить на интересующую его тему. Здесь обсуждались новинки литературы и театра, насущные вопросы политики – как внутренней, так и внешней – и порою складывались мнения, которые могли оказать влияние на решения правительства, Государственного совета и даже государя.

Кстати, нередкими гостями на этих вечерах были члены императорской фамилии: у Елены Павловны, которую они называли «нашей ученой», любили бывать цесаревич – и один, и с Марией Александровной, – великий князь Константин Николаевич, а иногда, правда, очень редко, и сам император. Николай Павлович, хоть и прервал тайные свидания, остался любящим другом хозяйки дворца. Разумеется, он все до тонкостей знал об ее салоне (Третье отделение не дремало, тем более что его начальник князь Орлов весьма подозрительно относился к умозаключениям некоторых завсегдатаев салона), но вольному духу его не препятствовал, а плодами политических споров и обсуждений охотно пользовался. Более того, иногда именно в салоне Елены Павловны затевались дипломатические игры, имевшие далеко идущие последствия.

Одной из таких затей была и встреча императора с английским посланником, случившаяся 9 января. Николай Павлович посчитал, что начинать игру будет гораздо удобнее на неофициальной территории, и приезд в салон сэра Гамильтона был как нельзя кстати. Сам самодержец всея Руси появился во дворце, можно сказать, нелегально. Он не хотел встречу с Сеймуром делать достоянием гласности, а потому постарался не попадаться на глаза разношерстным гостям, в это время шумно обсуждавшим в зале провозглашение во Франции Второй империи и значение этого события для России. Елена Павловна предоставила в его распоряжение бывший кабинет мужа и пригласила туда англичанина для сугубо приватной беседы.

Император не стал разводить церемонии, а сразу, как говорится, взял быка за рога.

– Сэр Гамильтон, я уверен, вам известны более чем доверительные наши отношения с лордом Эбердином. – Сеймур вежливо наклонил голову. Он действительно был осведомлен об отношениях, возникших между премьер-министром Пилем, главой МИДа Эбердином и российским императором в 1844 году во время визита русского самодержца в Англию. – Мы тогда сошлись во мнении, что Оттоманская империя «больна» и следует подумать о разделе ее «имущества». Это время настало. Я хочу, чтобы мы – Россия и Англия – пришли к соглашению по Проливам и Балканам. Мне нужен протекторат над Босфором, Дарданеллами, а также над Болгарией, Сербией, Валахией и Молдавией. То есть там, куда простираются интересы России. Остальное мне неважно. Если вы водворитесь в Египте, на Крите и даже в Сирии, я возражать не буду. Я не стану трогать китайскую территорию, о чем вы недавно говорили с товарищем министра Сенявиным. Что же касается Константинополя, то, если обстоятельства вынудят меня занять его, это будет всего лишь временная акция, я готов принять обязательство не водворяться там, но я не позволю занять Константинополь ни Англии, ни Франции, ни тем более Греции…

Сеймур слушал размеренную, хорошо поставленную речь императора и думал, что крайне несправедливо Англию в Европе считают оплотом консерватизма; Россия в этом смысле даст сто очков вперед: вот же – прошло почти девять лет, прогремели революции, сменились правители, Франция успела побывать республикой и вновь стать империей, а в мышлении властелина почти полумира ничего не изменилось, даже терминология. Ни он, ни его министры не понимают, что приоритеты со временем меняются… Или прикидываются, что не понимают? Ну, завладеет Англия Сирией и даже Месопотамией, а Россия, с ее-то огромной армией, подомнет под себя Турцию, затем Персию, которая и так уже, торгуя с Англией, оглядывается на русских, а там и до Индии, как говорят русские, рукой подать. Вот уж действительно, если садишься ужинать с чертом, запасайся очень длинной ложкой, иначе на твою долю ничего не останется. Что будет с Англией, если она лишится Индии? Да просто превратится в захудалую, третьесортную страну. Никакой премьер на это не пойдет! Даже Эбердин со всей его миролюбивой политикой.

– Сэр, вы о чем-то задумались? – ворвался в мысли Сеймура холодный голос императора.

– Нет-нет, ваше величество, я весь внимание.

– Так побудите же ваше правительство написать о своей позиции, и пусть оно сделает это без колебаний. Я доверяю английскому правительству. Я прошу у него не обязательства, не соглашения: это свободный обмен мнений и, в случае необходимости, слово джентльмена. Для нас этого достаточно.

На второй встрече с послом, всего лишь через пять дней, Николай Павлович опять говорил о разделе Турции, не касаясь Малой Азии, Месопотамии, Аравии… Он внушал Сеймуру, что Франция и Австрия не будут вмешиваться. Посланнику было даже по-человечески жаль российского самодержца, который усердно рыл себе яму, не понимая, что ни Франция, ни Австрия не хотят усиления русских, а для Англии ее коммерческие интересы всегда стояли и стоят на первом месте, что ей не нужны торговые конкуренты где бы то ни было. Хоть на Средиземном море, хоть на Тихом океане. А потому она ни за что не согласится уничтожать Турцию, которая ей нужна как заслон от притязаний России на Ближний Восток и Индию.

Так и случилось. 9 февраля Лондон ответил категорическим отказом на предложение Петербурга. Статс-секретарь по иностранным делам Россел удивлялся, с чего это Россия решила, что Оттоманская империя на грани распада, и выказывал сомнение, что Франция и Австрия равнодушно воспримут англо-российское соглашение.

Николай Павлович еще дважды встречался с послом и пытался через него повлиять на позицию Лондона, но – безрезультатно. Теперь у него было два выхода: либо отступиться от своего замысла до лучших времен, либо идти напролом, уповая на то, что Англия без поддержки Франции и Австрии на войну с Россией не решится. Он колебался, и, как часто бывало прежде, ему страшно захотелось приклониться к Елене Павловне, узнать, что она думает по этому поводу – в ее салоне наверняка уже все обсудили, – и, может быть, получить добрый совет.

С тем он и приехал в Михайловский дворец. Приехал в пятницу, без предупреждения, в самое невизитное время, когда обед уже закончился, а вечерние гости еще не начали съезжаться. Рассчитывал на встречу vis-a-vis, но великая княгиня оказалась не одна.

– Кто это у тебя в неурочное время? – недовольно спросил император, заглядывая через ее плечо в маленькую гостиную, освещенную всего одним трехсвечовым канделябром.

– Мои всегда желанные гости, – улыбнулась Елена Павловна. – Николаша Муравьев с супругой.

Николай Павлович вспомнил, что ему вчера доложили о приезде генерал-губернатора, но, всецело занятый мыслями о турецком вопросе, он отмахнулся, назначив аудиенцию Муравьеву на следующую среду.

– Они тебе помешают? – уже совершенно серьезно спросила Елена Павловна.

Николай Павлович на секунду задумался.

– Генерал, пожалуй, нет, а она – да. Впрочем, пусть поскучают вместе. Я у тебя долго не пробуду.

– Хорошо. Проходи в кабинет, я их предупрежу.

Император, в сопровождении слуги с канделябром, прошел в кабинет, где встречался с Сеймуром, жестом отпустил слугу и уселся в углу дивана-оттоманки. Усмехнулся: сейчас вся Турция – как эта оттоманка, так и притягивает усесться на нее.

В дверях кабинета появилась Елена Павловна, в свои сорок шесть лет по-прежнему стройная и очаровательная. У Николая Павловича сдвоило сердце, и он с неожиданной легкостью поднялся ей навстречу. Они сошлись в центре кабинета, он взял ее за руку, пожал и поцеловал в щеку. Она ему ответила таким же поцелуем, выпростала руку и села в кресло рядом с оттоманкой, пригласив гостя на диван.

– Почему ты все время ходишь в темном? – спросил он, усаживаясь. – Михаил умер три с половиной года назад, а ты по-прежнему в трауре.

– Да, я в трауре, – негромко ответила она. – И буду в трауре до конца жизни. Но не по Михаилу, а по любви.

Николай Павлович от неожиданности громко сглотнул и закашлялся.

– Прости меня, Лена, – еле выговорил он. – Прости!

– Это ты меня прости, дорогой. – Она погладила его по плечу. Он схватил ее руку, прижал к щеке; она осторожно высвободилась. – Ты же не за этим сюда пришел.

Николай Павлович уронил руки, кивнул:

– Да, да, конечно… Сейчас… – Он глубоко вдохнул, приходя в себя. – Один момент… Вот, кажется, все. Лена, мне требуется твое мнение, твой совет.

Он коротко рассказал великой княгине о своих замыслах по Турции, о встречах с послом, начиная с первой, в стенах этого дворца, об отказе англичан.

– Думаю, что твой салон это уже обсудил и выводы сделал…

– Да, дискуссия была. Я не стану называть имена дискутировавших, но суть вывода такова: раздел Турции сейчас не ко времени. Она, конечно, за последние двадцать лет ослабела, это видно хотя бы по тому, как покорно принимала навязанные ей условия по Проливам, а теперь и по Святой земле. Но ведь издавна известно: загнанный в угол зверь может очень сильно огрызнуться.

– Без поддержки со стороны она не посмеет.

– А почему ты решил, что у нее не будет поддержки? Англия же не согласилась с тобой. Возьмет и поддержит – всему миру известно коварство Альбиона.

– В одиночку они не решатся.

– Как у тебя все здорово: не посмеет, не решатся! И почему – в одиночку? Ты думаешь, Австрии приятно, что Россия хочет выйти на Балканы? Она и сама туда прийти не прочь. А Франция? Ты послал Наполеону оскорбительное по сути поздравление, назвав его не братом, а только другом…

– Да, он для меня нелигитимный император!

– И ты считаешь, что он в отместку не пойдет на союз с Англией? Да бегом побежит! Ему еще за дядю отомстить захочется…

– Но мои послы отовсюду – из Лондона, Парижа, Вены, Берлина – понимаешь, отовсюду – шлют благоприятные послания. И Нессельроде уверяет, что в Европе все спокойно.

– Твои послы… Нессельроде… – губы Елены Павловны скривились в презрительной усмешке. – Да они боятся слово тебе поперек сказать, вот и пишут то, что тебе хочется читать.

Николай Павлович вскочил, как ужаленный, и снова сел:

– Не может быть! Они же знают, что за ложь я их в порошок сотру!

– Ты думаешь, это поможет? – вздохнула Елена Павловна. – Нессельроде, Нессельроде… Да из него, как русские говорят, песок сыплется, а не политические идеи. Он же весь в прошлом, твой Нессельроде, и послы его не лучше. По ним за границей судят о России и потому считают, что она далеко отстала от Европы.

– Хорошо, – сердито сказал император, – об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз. Сейчас у меня иное на уме. Значит, ты и твои друзья считаете, что Россия должна отступить?

– Временно – да. Мы не сможем воевать с коалицией.

– Коалиции пока что нет, и я уверен, что не будет. – Император встал, поправил свой повседневный мундир и склонил голову. – Благодарю за совет. Я подумаю.

Елена Павловна встала, подала руку. Император поцеловал тонкие пальцы и, не взглянув великой княгине в лицо, быстро вышел.

Помоги тебе Бог, перекрестила его вслед Елена Павловна.

Николай Николаевич был обескуражен. Мало того, что император, обычно приглашающий генерал-губернатора немедленно по приезде, на этот раз отложил аудиенцию чуть ли не на неделю, так он еще уклонился от встречи в Михайловском дворце. Встречи, которая никого ни к чему не обязывала, но позволяла администратору самого высокого ранга поприветствовать своего государя.

– Да не волнуйся ты так, не переживай раньше времени, – увещевала Екатерина Николаевна возбужденного сверх меры мужа, который буквально не находил себе места и метался по гостиной, как по клетке. «Бегал по потолку».

Его поначалу не успокоило и сообщение вернувшейся в гостиную Елены Павловны, когда она узнала причину волнения Николаши:

– Дорогой мой Николай Николаевич, да государю сейчас просто не до вас. У него тяжелейший выбор, и, боюсь, он его сделает не в лучшую сторону. Конфронтация с Европой принесет России беду, и я не смогла убедить его в этом. Он слишком верит Нессельроде, а тот до сих пор заглядывает в рот этому отставному маразматику Меттерниху [103] , который всю жизнь гадил России.

– Это что – нас ждет война с Англией? – внезапно осознал Муравьев. – Так-так-та-ак… А ведь это может решительно изменить позицию правительства по Амуру. Оччень интересно! Катюш, ты понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Екатерина Николаевна и неуверенно добавила: – Только… это же все-таки война…

– Но, если она случится, то будет скорее всего на Балканах, – напомнила Елена Павловна. – От Амура очень далеко…

– Я бы так не сказал, – усмехнулся Муравьев. – Если Англия начнет воевать, она будет бить по самым слабым точкам, а наш крайний Восток и есть такая слабая точка. Она ведь не Турцию будет защищать, а искать свою выгоду. И на Тихом океане у нее есть прямая выгода! – Он потер руки и прошелся по гостиной. – Что ж, война так война. Нам воевать не впервой. Зато у меня теперь имеется неотразимый аргумент. Последний аргумент!

– Мне кажется, лучше бы России ни с кем не воевать, – заметила великая княгиня. – Впрочем, это решение в руках государя, а может быть, и Бога. Нас, простых смертных, должны и дела заботить простые. Что вы намерены предпринять после встречи с государем? – поинтересовалась она у Николая Николаевича.

– Попрошу отпуск, – коротко ответил Муравьев, продолжая ходить и, видимо, успев погрузиться в размышления о неожиданном повороте фортуны.

– О да, мы надеемся, что его величество даст отпуск Николаю Николаевичу, – смягчая его непреднамеренную невежливость, подтвердила Екатерина Николаевна. – Он уже четыре года не отдыхал и не лечился. Поедем за границу – в Мариенбад, а потом во Францию, в наш родовой замок Ришмон д’Адур…

– Там уже, конечно, весна… – мечтательно сказала Елена Павловна. – Я люблю весной бывать в Европе.

– Когда Николай Николаевич выйдет в отставку… – На этих словах Муравьев вскинул голову и удивленно посмотрел на жену. – Ну, когда-нибудь это все равно случится, – заметив его реакцию, сказала она. – Мы, конечно, уедем во Францию.

– А куда именно? – поинтересовалась великая княгиня.

– Недалеко от нашего родового имения, всего сто тридцать километров, на берегу океана есть климатический курорт Биарриц.

– Знаю, – кивнула Елена Павловна. – Там лечатся многие аристократы, в том числе и российские.

– Николаю Николаевичу там будет очень хорошо.

Муравьев остановился и опять взглянул на жену:

– Дорогая, не пора ли нам откланяться? Мне кажется, мы уже утомили ее высочество.

– Прошу меня извинить, но не буду вас задерживать, дорогие мои, – совершенно по-родственному сказала великая княгиня. – Я действительно немного устала.

Она хотела послать слугу за извозчиком, но Николай Николаевич отказался, сказав, что они с Катрин немного прогуляются по Невскому. Благо вечер был не по-февральски тихий и теплый, падал легкий снежок, и центр города хорошо освещался газовыми фонарями. И злоумышленников можно не опасаться: они, как известно, освещенные места обходят стороной, да и городовые не спят.

Екатерине Николаевне хотелось поскорее вернуться в отель, принять горячую ванну и лечь в постель, но она поняла, что мужу зачем-то нужна эта прогулка, и ничего не сказала. И всю короткую Михайловскую улицу от дворца до Невского они прошли в молчании. Под сапогами Николая Николаевича и меховыми сапожками Катрин поскрипывало, словно где-то рядом находился сверчок. В воздухе кружились большие снежинки. Катрин подставила руку в цветной варежке – подарок Марии Николаевны Волконской, которая научилась прекрасно вязать на спицах, – и на нее тут же опустилось несколько крупных шестиконечных звездочек.

В голубоватом свете газового фонаря снежинки брызгали радужными блестками с каждой «веточки» и «иголки» своих сложных узоров и казались воплощением небесной гармонии.

– Боже мой! Какая красота! – тихо воскликнула Катрин. – Посмотри, Николя, это же чудо!

Муравьев посмотрел внимательно и серьезно, кивнул и спросил:

– Зачем ты заговорила про мою отставку?

– Про отставку заговорила не я, – возразила Катрин. – Ты сам все время о ней думаешь. Вспомни свой разговор с Бернгардом Васильевичем.

Действительно, разговор на эту тему был.

Струве провожал Муравьевых до первой станции, бывшей на постоялом дворе в селе Зуй, в пятнадцати верстах от Иркутска. Всю дорогу они спорили о закупках хлеба у крестьян. Струве позволял себе не соглашаться с генерал-губернатором, впрочем, такое было не в первый раз. Бернгард Васильевич был председателем Иркутского губернского правления и на время длительных разъездов Муравьева исправлял должность гражданского губернатора (К.К. Венцель заменял генерал-губернатора в качестве председателя Совета Главного управления), а значит – отвечал за заготовки продовольствия и при этом постоянно схватывался с обер-провиантмейстером Тваровским по вопросу цены. Прошлогодняя история, когда заготовки спас только Завалишин, похоже, ничему не научила ни Тваровского, ни Муравьева. Бернгард Васильевич изо всех сил старался убедить генерал-губернатора, напирая на то, что der Geizige zahlt zweifach [104] , однако Николай Николаевич стоял на своем: чтобы хватило сил выйти на Амур, нужна жесткая экономия.

Именно на этом спустя некоторое время сыграет Тваровский, передав в Петербург Муравьеву через Корсакова, что Струве опять завышает цену на хлеб, полагая, что надо вернуть в сельские магазины взятые заимообразно миллион двести тысяч пудов хлеба, а вот он, Тваровский, стоит на страже указаний генерал-губернатора и потому достоин чина статского советника. И Муравьев, к сожалению, в который раз поверит оговору и расстанется с преданным и весьма перспективным чиновником.

Но пока дело до этого не дошло, генерал снисходительно, не горячась, принимал аргументы своего подчиненного.

В Зуе попили чаю, и Струве начал прощаться, чтобы вернуться в Иркутск засветло. Генерал протянул руку:

– Я имел на вас большие перспективы, Бернгард Васильевич…

– Позвольте спросить: почему в прошедшем времени? Я вас разочаровал? – натянуто улыбнулся Струве.

– Нет. Просто я скорее всего уже не вернусь в Восточную Сибирь.

– Что вы такое говорите, ваше превосходительство?! Почему?! – воскликнул Струве.

– По всему выходит, что государь мне не доверяет, а я без его доверия служить не могу и не хочу. Быть безмолвным свидетелем того, что творится в ущерб Отечеству, – преступно. Лучше уйти…

– Как же мы без вас?!

– Другому, может быть, больше поверят. – Генерал пожал руку молодому чиновнику и вдруг порывисто обнял его. – Прощайте, друг мой! Не поминайте лихом.

Вот об этом прощальном разговоре напомнила мужу Екатерина Николаевна. И добавила:

– Я хотела, чтобы мысль об отставке перестала тебя угнетать.

– Ни о какой отставке я уже не думаю, – почти сердито сказал Николай Николаевич. – Я хочу срочно подготовить записку государю по китайскому вопросу и по Амуру с учетом угрозы войны. Ты мне поможешь?

– А ты что, сомневаешься? Я же всегда и во всем с тобой. Твои заботы – это мои заботы. Вот, перед лицом моей покровительницы, – они как раз вышли на Невский, к церкви Святой Екатерины Александрийской, – клянусь быть такой, какая тебе нужна и в радости, и в печали.

Екатерина Николаевна остановилась, повернулась к мужу и, притянув его за отвороты шинели, крепко поцеловала.

Государь устроил не аудиенцию, а целое совещание. За столом для заседаний в нижнем кабинете сидели сыновья императора Александр и Константин и новые министры: военный – Долгоруков и внутренних дел – Бибиков. На столе была расстелена карта Восточной Сибири. Вошедшему вслед за секретарем Муравьеву одного обостренного взгляда хватило, чтобы оценить обстановку: Николай Павлович через лупу разглядывал на карте низовья Амура, Константин Николаевич что-то тихо ему пояснял, остальные сидели так расслабленно и вальяжно, что в воздухе явственно ощущалось благодушие. Атмосфера столь разительно отличалась от той, в которой проходило каждое заседание Амурского комитета, что генерал-губернатор почувствовал, как с его плеч свалилась гора, которую последние несколько дней громоздило на него напряжение всех душевных сил, и понял, что изложенный в записке его неоспоримый аргумент о необходимости срочной организации защиты Камчатки, теперь уже в связи с приближающейся войной, сработал.

– Проходи, Муравьев, садись, – сказал император, положив лупу и распрямляясь. Муравьев занял стул рядом с Бибиковым. – Записку твою мы прочитали и сейчас сравнивали ее данные с докладной подполковника Ахте. Выходит, его экспедиция первой подтвердила, что Хинган не доходит до Охотского моря, а поворачивает в Китай.

Муравьев встал:

– Никак нет, ваше величество. Первыми это установили подпоручик Орлов и лейтенант Бошняк из Амурской экспедиции. Они астрономически определили истоки рек, стекающих с Хингана к Амуру и Охотскому морю, и фактически доказали, что горы, по вершинам которых определялась граница по Нерчинскому трактату, идут не на северо-северо-восток, а поворачивают на юг и пересекают Амур выше течения Сунгари…

– Знаю, знаю, – перебил Николай Павлович. – Из доклада Ахте, из твоих писем уже все знаю. Значит, это все, – он махнул ладонью от Нижнего Амура до побережья Татарского пролива, – наше?

– Наше, – кивнул Муравьев. – И надо немедленно занимать Кизи и Де-Кастри.

– Слышишь, Василий Андреевич? – обратился император к военному министру. – Прикажи нынче же летом основать в этих точках военные посты.

– Слушаюсь, ваше величество! – откликнулся, вставая, министр, подтянутый пятидесятилетний генерал-лейтенант.

Он улыбнулся генерал-губернатору, и Муравьев вдруг вспомнил, где он видел эту широкую улыбку под черными усами на суровом волевом лице: польская кампания 1831 года, юный поручик Муравьев за отличие в сражении при деревне Рудки награжден орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом; такой же орден получает штаб-ротмистр князь Долгоруков, и два молодых офицера радостно улыбаются друг другу. Тогда они вместе отметили награды и могли бы, наверное, подружиться, но события войны развели их судьбы, и вот только теперь, через двадцать два года, они вновь встретились лицом к лицу и, слава богу, не по разную сторону баррикад.

– Генерал-адмирал, – повернулся император к Константину Николаевичу, жестом останавливая его попытку встать, а вторым жестом разрешая генералам сесть, – следует продумать, сколько и каких кораблей отправить в подкрепление Сибирской флотилии. А то она у нас числится как флотилия, а служит там лишь корвет «Оливуца».

– Нет, ваше величество, есть еще два военных транспорта и два бота. А кроме того, в Тихий океан идет эскадра Путятина.

– У Путятина переговоры с японцами, – отмахнулся Николай Павлович.

– А после переговоров? Путятин вернется в Петербург посуху, а корабли-то останутся там, на Тихом океане. Посылать же туда дополнительные силы нельзя – они могут понадобиться здесь, для войны с Турцией.

– М-да-а… Война, война… – сказал император. – Вот видишь, Муравьев, как же я буду из Кронштадта защищать новые земли?

– А зачем из Кронштадта? Можно и ближе, ваше величество. – Муравьев указал на течение Амура. – Теперь, когда есть Забайкальское казачье войско, нужно будет создавать и Амурское. А там, глядишь, и Уссурийское.

– У Николая Николаевича, – подал голос до того молчавший цесаревич, – идефикс – новые казачьи войска.

– Казачьи войска, ваше высочество, по моему разумению, есть наилучшие иррегулярные военные подразделения. В мирное время сами себя кормят и границы охраняют, а во время войны и походов – самые подвижные и в наступлении, и в погоне за противником. И за все про все им надо лишь освобождение от податей и рекрутских наборов…

– Стоп! – Император поднял обе руки, как бы останавливая ладонями разгорающийся разговор. – На тему казачьих войск дискутировать не будем. У нас теперь новый военный министр, он к казачьим во́йскам относится иначе, чем князь Чернышев. Нужны будут новые во́йска – создадим. Что еще по Нижнему Амуру? Указ о подтверждении границы с Китаем и признании за Россией амурских земель я подпишу сегодня же… – Он посмотрел на Муравьева с невысказанным вопросом: все ли учтено?

– Амурская экспедиция бедствует, государь, – поспешил отозваться генерал-губернатор. – Я писал об этом не единожды. Российско-Американская компания относится к ней, как к нелюбимой падчерице, держит на голодном пайке, поэтому надо как можно скорее делать ее государственной. Невельской и его офицеры заслуживают самой высокой оценки: в невероятнейше суровых условиях, с ничтожными средствами, они собирают ценнейшие сведения, полезные не только для ныне живущих, но и на многие годы вперед.

– Я недаром говорил про Невельского, что он способен на молодецкие поступки. Вот и подтверждаются мои слова. – Николай Павлович довольно улыбнулся. – Хорошо. Будет такое постановление. Александр Николаевич, подготовь решение Амурского комитета. – Цесаревич склонил, покорствуя, голову. – А для себя, Муравьев, что-нибудь просишь?

Спросил, видимо, рассчитывая получить уже привычный ответ «ничего», но генерал-губернатор неожиданно сказал:

– У меня две просьбы, государь. Это – разрешить мне вести прямые переговоры с китайцами о разграничении ничейных территорий и самое главное – разрешить сплавы по Амуру. Во-первых, войск и снаряжения для защиты Камчатки и устья Амура на случай войны, во-вторых, переселенцев на пригодные для земледелия места – чтобы по-настоящему осваивать новые амурские земли.

– Ты, право, когда-нибудь сойдешь от Амура с ума, – с чуть заметной улыбкой сказал император.

– Сами обстоятельства, государь, указывают этот путь.

– Вот и подождем, пока обстоятельства к нему приведут – и к переговорам, и к сплавам.

Высочайший указ гласил: «Границу Восточной Сибири с Китаем означать на всех картах наших от реки М. Горбицы по Яблоневому хребту только до вершин Ольдоя, далее по хребту Становому, но по цепи гор Тукурингра, Джагду и Гинкана до пункта соединения рек Амура и Сунгари; в согласии с сим признать принадлежащими России участки земель: 1) между Становым хребтом и горами Тукурингра, Джагду и Джугдуром; 2) левое побережье нижнего Амура, которому именоваться впредь Сунгари, от пункта слияния обеих рек до лимана; 3) грол, образуемый при лимане течением реки Сунгари и линией сплошных озер, идущих от Кизи до гавани Де-Кастри на Татарском берегу. Остальное считать нейтральными землями».

Правое крыло орлицы России разворачивалось медленно, с трудом преодолевая связанность, но все-таки – разворачивалось. И хотя до первых взмахов еще оставались годы, и годы очень даже непростые, само движение вселяло надежду, что полет состоится, и что будет он замечательным.Конец второй книги