Длинная, до беспредела, дорога. За Уральский Камень в Сибирь, как тоненькая артерия по телу Руси, вьется она среди гор и бескрайней тайги. Ночь, мороз, хрустит под полозьями снег, уставший от тяжелых мыслей, князь Василий Шорин погрузился в сон.

Апрель 1603 года, Москва. Праздник Пасхи. Желанный всеми православными, сколько по причине воскресения Иисуса Христа, столько же в связи с окончанием Великого поста. На Москве, не переставая, уже который день звонят колокола. Кругом полно народу. Шорин с утра поздравил Годунова, подарив расписанные пасхальные яйца и получив взамен почти такие же из царских рук, теперь катил вдоль Яузы, наблюдая за праздничной толпой.

Неожиданно его взор выделил среди гуляющей толпы группу иноземцев. Молодая смуглая красавица, ликом и одеждами похожая на азиатскую принцессу, шествовала под охраной татарских казаков в сопровождении молодого сибирца.

Молодого сибирца он узнал сразу, так как даже общался с ним в приказе. То был сын сибирского остяцкого князя Игичея, прибывший в Москву с целью принести шерть и креститься в православной вере.

«— А кто же с ним? Что за красавица? Почему я не знаю?» — ломал голову Шорин.

— Ну-ка, дружок, придержи буланого, — произнес князь, хлопнув ямщика по плечу.

— Эй, — схватил он за шиворот пробегающего мимо хлопца, — подскажи, кто такая рядом с сибирцем.

— А это мамка его, — произнес хлопец и от души рассмеялся, — я в Соборной церкви слыхал, что крестили перед Пасхой сибирцев, мамку и сына, сейчас их Нюркой и Петром кличут.

— Как я сразу не догадался, знал же, что он с молодой женой Игичея прибыл. Хороша мамка! Вот только младше сынишки будет. Ну, княжна! Такую стать лебединую на Москве редко увидишь. Если память мне не изменяет, она из Самарканда и род у нее из барласов. Потомок самого Тамерлана. А ведь сегодня Пасха! — пробормотал князь и решительно спрыгнул с саней.

Под веселые взгляды и шутки гуляющих Шорин направился к сибирцам. Те остановились и с беспокойством смотрели на приближающегося князя. Татарские воины окружили своих господ и без особой враждебности тоже наблюдали за происходящим.

— Христос воскрес! — с поклоном произнес Шорин.

— Воистину воскрес! — с грацией, присущей только южанкам, поклонилась сибирская княгиня.

— Воистину воскрес! — страшно ломая русский язык, произнес молодой остяк.

Князь извлек из рукавов и протянул им царские пасхальные яйца. При этом новокрещеный Петр страшно растерялся. Он уже узнал высокопоставленного русского, и отсутствие ответного крашеного подарка привело его в смятение.

Сибирская княжна Анна, напротив, спокойно, с легким лукавством, не торопясь, извлекла откуда-то из складок одежды искусно расписанное пасхальное яйцо и протянула Шорину. Тот принял подарок, задержав ее маленькую нежную ручку и, ничего не говоря, согласно обычаям, поцеловал ее в губы. Вот только поцелуй получился слишком долгим для пасхального и жарким.

У Шорина перехватило дыхание. Княжна стояла ошеломленная и смущенная. Зеваки, раскрыв рты, ожидали продолжения. Шорин, чтобы разрядить обстановку, повернулся к молодому сибирцу, который, судя по выражению лица, ничего не понимал в происходящем, и облобызал его как родного сына.

Все наблюдавшие эту сцену вдруг заорали во все горло:

— Христос воскрес! Воистину воскрес! — и принялись целовать друг друга. Никто из них не знал тогда и никогда не узнает продолжение этой истории.

Март 1606 года. Князь Василий Шорин и его приятель Юрий Шатров-Лугуев вот уже несколько недель как выехали из Москвы. Это было похоже на бегство из обезумевшей столицы государства Российского.

Историческая справка. После смерти царя Ивана Грозного, казалось, наступил в истории Руси новый этап. Этап просвещения, мира, созидания. Старый, изможденный болезнями, измученный совестью, обагренный кровью старшего сына, царь и великий князь всея Руси и Сибири оставил после себя крепкое государство и двух возможных наследников. Среднего сына Федора и младшего Дмитрия.

Федор Иванович наследовал престол с 1584 года, сразу после смерти отца. В начале его царствования произошла таинственная смерть в Угличе царевича Дмитрия. Его нашли зарезанным во дворе терема.

Слабый здоровьем Федор царствовал по 1598 год. Весь этот период Русью правил регентский совет из пяти бояр, среди которых выделялся боярин, брат жены царя Федора, Борис Годунов.

Стройный, благородный статью, смуглый лицом Годунов производил на всех хорошее впечатление. Его деятельность еще при жизни Грозного показала человека государственного, здравого, передового. Интересы Руси, ее армии были для него на первом месте.

Династия Рюриковичей закончилась. После смерти Федора Ивановича Земским собором царем был избран Борис Годунов.

Этот день князь Василий Шорин запомнил на всю жизнь. Доверенный человек Бориса Годунова, его единомышленник по устройству Сибири, он служил в приказе Казанского дворца. Этот приказ тогда управлял всеми делами Сибири. Сколько было планов, идей. Все они казались реальными и осуществимыми.

В те далекие времена торговля пушниной была не только престижной, не только прославила Русь на всю Европу и Азию, но и приносила большую прибыль, поступающую в казну государства. Наши послы поражали своими посылками иноземных правителей. Одежды из русского соболя, горностая были верхом престижности и роскоши.

Сибирь необъятная, таинственная, простиравшаяся за Уральским Камнем до неведомых пределов, являлась главным поставщиком мягкого золота. Оно поступало ежегодно, все в большем количестве, причем Сибирь ничего взамен не просила. Русский народ шел туда неудержимо, не оглядываясь. Простору, воли, счастья требовала русская душа. У Москвы просили лишь пороху, свинца, пищалей да пушек. Ну, конечно, еще церковную утварь, колокола да дьякона, чтобы было все по-людски.

Сибирскими делами еще при жизни Грозного занимался Борис Федорович Годунов, именно он встречал посыльных Ермака. Ему в первую очередь они обязаны жизнью, теплым приемом и припасами, которыми в изобилии были обеспечены.

Став царем, он поручил вопросы Сибири князю Василию Шорину, которому всецело доверял.

— Василий, ты должен глубоко осознать, что такое Сибирь для Руси. Это территории, богатейшие территории, которые будут давать бесконечно долго богатство, уверенность, здоровый дух, и еще не раз Сибирь спасет Русь. Ты будешь вести сибирские дела в приказе Казанского дворца. Про мягкость забудь, но и шибко круто не заворачивай.

Долгими вечерами они обсуждали планы, которые были грандиозны, в которых Русь шагала через Сибирь в Индию, Китай и далее к восходящему солнцу.

Князь Василий Шорин лежал в санях, укрывшись с головой, хотелось спрятаться от хаотичных мыслей, которые лезли, толкались и перебивали друг друга:

«Нет, не верю, что Годунов виновен в смерти царевича Дмитрия. Он всегда его любил и верил, что он будущее Руси. А среди бояр десятки семей зарились на престол…

…Странно, деревья трещат от мороза, а в санях тепло. Добротно сделаны. Задок, днище обиты толстой кожей и покрыты войлоком. Постель, шубы, а сверху все закрыто кожей, да так, что ни щелочки. Снег, да, пожалуй, и дождь сюда не попадут».

Ехали круглые сутки. Этот режим для Руси обычен. Еще царем Иваном III на Руси была заведена почтовая связь. Бесконечные версты, безлюдье, твердая власть царя определила этот порядок: хочешь жить, или живешь рядом с дорогой, оброк, десятину, ясак или любую другую подать будешь платить царской пашней и поставками подвод, саней, лошадей на большую дорогу.

Остановки были только при смене лошадей. Ямщицкий стан представляет собой казенный двор, где находились конюшни, амбары с кормом, ночлежка для ямщиков и служилые люди, которые осуществляли надзор за проезжими и порядком на дороге. Проезжий на станах мог приобрести только продовольствие и кое-какую утварь, но это не приветствовалось. Все необходимое приобреталось в проезжих селениях, спали в санях в пути, остановки только для приема пищи.

«От Москвы более тысячи верст уже отмахали, а дорожная служба работает исправно, — размышлял князь, плавно покачиваясь в санях. — Лошадей меняют быстро, правда, кони низкорослые да лохматые и рожи у ямщиков все больше на татарские смахивают».

Смута 1598 года поражает не тем, что каждый год новый царь или правитель менял воевод и шел по костям предыдущего, а тем, что каждый последующий царь, правитель, воевода, голова не упразднял деяния предыдущего и не разрушал содеянного предшественником.

Преемственность царей, убивающих друг друга, просто поразительна и говорит о величии государства Российского даже в то Смутное время. Ну а если вспомнить о Сибири, то она достаточно спокойно пережила все смутные годы, добросовестно выполняя грамоты всех меняющихся правителей и ежегодно отправляя положенный ясак на Москву. Вот только местное население, чувствуя слабость центральной власти, несколько разболталось, но даже это привело только к ее усилению и к более тесному взаимодействию русских поселений.

Перевалили через Камень. Дорога шла на Верхотурье.

Опять мысли, опять воспоминания не дают князю покоя.

— Борис семь лет царствовал, по-заморскому, красиво, а сколько сделано! Убийца царевича Дмитрия — стрелец Никита Качалов, сыщен и казнен. Кем? Годуновым! Хоть и не указал заговорщиков. Все их семейство, вместе с братом Степаном, сослано в Тобольск. Нет, не виновен Борис. Столько лет я занимался сибирскими делами, не видя ее, а теперь вот сам приехал. То ли в ссылку, то ли на службу, а может, просто бегу от действительности? Царь Борис Годунов умер, его сын и жена убиты толпой. Страшный конец. Странно. В Москве Смута, польские войска, а чем дальше от нее, все покойнее, порядок. Еду по царской грамоте, которую подписал Самозванец. Про него здесь никто не слышал, и всем наплевать, кто царь. Лишь бы грамота была. От царя и великого князя Дмитрия Ивановича всея Руси на Верхотурье. Лжедмитрий, ты и в истории им будешь».

Светает, а князь Василий Шорин так и не сомкнул глаз.

На улице слышался голос Шатрова-Лугуева:

— Ну что, нехристи поганые, явились. Вон как поклоны теперь отбиваете, шельмы! Василий, вставай, они тебя за государя приняли, опять грамоту суют.

Должен сообщить уважаемому читателю, что Шатровы-Лугуевы на Руси род был известный и уважаемый. Они не были князьями, боярами, они были служилыми людьми. За последние двести лет не было ни одной битвы, чтобы в них не участвовали отпрыски этого семейства. Дружинники, опричники, казачьи сотники — вот послужной список фамилии Шатровых-Лугуевых. Также надо отметить, что двойные прозвища в те времена давались великим князем или народом обычно по случаю подвигов либо худого дела, в соответствии душевному или внешнему качеству героя.

Шорин нехотя поднялся, накинул шубу и вышел на крыльцо. Солнце краем выглянуло из-за остроконечных верхушек густого ельника и своими лучами оживило округу. Искрились белоснежные сугробы. На их фоне чернел частокол ограды. Пахло навозом вперемешку с таежным опьяняющим букетом ароматов. Посреди двора дюжина вогулов стояли на коленях, уткнув головы в снег, они боялись поднять глаза, чтобы не рассердить большого господина.

— Василий, ты посмотри! Притащили ясак, грамоту суют. Решай, князь, что делать с ними. Так, я смотрю, воспитали их наши служилые казаки, что надо! Вон как ползет!

К Шорину, не смея подняться на ноги, подполз самый старший. Он передал уже знакомую грамоту, указал на сани, в которых лежала по внешнему виду весьма солидная поклажа, и забормотал что-то невразумительное, иногда вставляя русские слова.

— Ладно, я все понял. Толмач, переводи ему. Я, князь Василий Шорин, еду по царской грамоте в Верхотурье. За то, что ваши люди ослушались государева указа и оставили без надзора ямщицкий двор, следует вас наказать, — князь сделал большую паузу.

Вогулы взвыли по-волчьи и упали наземь. Они решили, что настал их последний час.

— Но государь милостив, он на первый раз прощает неразумных своих детей. Грамоту я забираю и отошлю в Москву. Возвращайтесь к своим обязанностям, и пока от государя ответ не придет, несите службу исправно. Все, пошли вон! Юрий, проследи, чтобы завтрак подали да с лошадьми не тянули.

— Князь, а может, не торопиться с отъездом. Мы, когда по тайге сыск вели, на медвежью берлогу наткнулись. Разнежились в дороге, хорошо бы размяться. — Юрий с надеждой смотрел на Шорина.

— Берлога, говоришь, это хорошо, я тоже с удовольствием разомнусь. Давай организовывай.

Пока Юрий собирает людей, амуницию для охоты, должен вам, уважаемый читатель, сообщить, что данная челобитная до Москвы дошла и на нее в конце 1606 года была отписана грамота. Правда, как было и как есть сейчас на Руси, — не по теме и не по делу! Примерно такого содержания:

«От царя и великого князя Дмитрия Ивановича (Лжедмитрий I) всея Руси на Верхотурье воеводе нашему Степану Степановичу Годунову. Били нам челом Пелымского города ясачные татары, вогулы. Просят облегчить нужду великую. Велю на Пелыми за увечных, старых, больных ясак не брать, а если кто выздоровеет, то ясак брать по-прежнему, а также при нужде не в больших количествах разрешать им покупать у торговых людей топоры и ножи. Обязательно сыскивать накрепко про больных и увечных, чтоб не отлынивали».

На медведя вызвались пойти пять вогулов из ямщиков, три стрельца и наши герои Юрий Шатров-Лугуев и князь Василий Шорин. Все как один люди бывалые, и встреча с медведем ни для кого не была впервые. Вогулы вооружились копьями и ножами. Ножи были изготовлены из обломков сабельных клинков еще кучумовских времен и вызывали уважение, несмотря на внешний вид. Сталь, выкованная в Бухаре или Персии, до сих пор была тверда и остра как бритва. Русские вооружились ружьями для огненного боя, а у Шорина из-за пояса торчали еще два пистолета. Взяли с собой и собак.

Правда, то были просто сторожевые псы с ямщицкого двора, но зато отличались силой и беспредельной отвагой. Сибирские собаки, практически все, прекрасно ходили в упряжке и в тайге были просто незаменимы для перевозки поклаж и грузов, хотя местные таежные жители иногда предпочитали оленей. В общем, справедливости ради скажем, что и собаки и олени в условиях тайги прекрасно справлялись с этой задачей. Предпочтение отдавалось в зависимости от состояния снежного наста и наличия кормов для животных. Русские первопроходцы окрестили их северными остроухими собаками. Они делились по характеру использования на три группы: ездовые, оленегонные и охотничьи, но четкого различия среди них не было. Потомки таежного волка, тундрового писца, лисицы, они много веков служили людям Сибири, подвергаясь только естественному отбору и довольно часто подмешивая кровь диких животных, чему люди не препятствовали, а, наоборот, содействовали.

Вышли утром. Стоял март. Шли на лыжах. Южными склонами по насту шли ходко накатом, в оврагах, на северных склонах приходилось тропить лыжню и, чтобы не сбавлять темпа, тропили по очереди, меняя друг друга, по команде Шорина. Здоровые, крепкие мужчины Юрий и Василий наслаждались движением и предчувствием охоты на медведя. Вогулы, напротив, были спокойны и безразличны. Для жителей тайги это было привычное с детства занятие, самое обычное для мужчин. Тишину нарушали лишь редкие фразы, скрип снега, хлопанье крыльев взлетающих из снега куропаток да треск сухих сучьев.

Вот и берлога. Охотники остановились метрах в пятидесяти, успокаивая дыхание и оглядывая внимательно окрестности. Все молчали, ожидая приказов князя. Даже собаки улеглись спокойно в снег, не чуя зверя.

Тишину нарушил первым князь, отдав команды почти шепотом:

— Стойте здесь. Собак не кормить. Я пойду и посмотрю поближе.

Берлога располагалась на северном склоне небольшой горы, сплошь поросшем елями. Несколько больших старух-деревьев были повалены ветром, видимо, осенью, так как хвоя не успела осыпаться. Теперь на этом месте образовался большой сугроб. Где-то под снегом, еловыми ветками, стволом старого дерева сейчас крепко спал медведь. Накопив в сытный год жиру, найдя подходящее сухое место, в ноябре мишка завалился спать. И проспал бы до апреля, до черемши, если бы, на его беду, не явились люди.

Василий берлогу определил сразу. Место, где лежал под глубоким сугробом медведь, выдавало небольшое отверстие, через которое предательски шел еле заметный пар от дыхания и тепловыделения мощного зверя.

Стрельцов во главе с Лугуевым Шорин поставил в двадцати шагах от берлоги. Те, зарядив ружья, установили их на рогатки и стояли в ожидании зверя. Вогулы, освободив собак из упряжки, пустили их на берлогу, а сами с копьями в руках сгрудились чуть в стороне от стрельцов. Шорин, вооружившись длинной жердиной, стал поднимать медведя. Натравливая собак, которые и без того носились с остервенелым лаем вокруг берлоги, пытаясь пробиться сквозь наст, князь без жалости всаживал острый конец жердины туда, где по его предположению должен был находиться медведь.

Зверь молчал, а у людей и собак ярость и напряжение все возрастали. Князь чувствовал, как жердь пихает что-то мягкое, податливое, и еще безжалостнее всаживал заостренную жердь в снег.

Послышалось тихое злобное рычание, затем, несмотря на то что все находились в ожидании, неожиданно, словно взрыв порохового заряда, вверх взметнулся столб снега. Среди снежного столба появился медведь. Вздыбившись, издав грозный рык, он кинулся в атаку на людей. Страшной силы удар свинца, залпом вылетевший из трех стволов, опрокинул его навзничь. Охотники смотрели на добычу. На их лицах отразилось недовольство. Медведь оказался совсем молодым зверем. Легкая добыча расстроила даже собак, те без энтузиазма трепали медведя, не проявляя должной ярости.

Медведь в последний миг своей жизни приподнял голову и издал жалобный, чуть слышный рев, словно ребенок, зовущий мать. Тут произошло то, что никто не ожидал.

В берлоге была еще старая матерая медведица. Она хотела там отсидеться, но этот предсмертный рев ее потомства прорвал чувство страха и самосохранения. Медведица вышла из берлоги молча, незаметно и пошла на людей.

Те, кто увидел медведицу в тот момент, были поражены. Она неслась быстро, изящно, без видимых усилий. Это был живой таран, и, казалось, ничто не способно ее остановить. Собаки впились ей в зад. Она, не обращая на них внимания, сшибла ударом лапы одного из вогулов, который первым с копьем в руках попытался ее остановить. Ружья были разряжены. Кинув их за ненадобностью, стрельцы бросились врассыпную. Следующим на ее пути оказался Шорин. Выхватив пистолеты, князь выстрелил одновременно с двух рук и тут же, сметенный зверем, улетел в снег, потеряв сознание. Пули угодили медведице в голову. Свинец не пробил крепкую лобовую кость, но оглушенный зверь остановился на какое-то время. Здесь подоспели остальные вогулы и Лугуев. Сибирцы сходу вонзили в медведицу свои небольшие копья, а Юрий мощным ударом сабли снес медведице всю морду. Обливаясь кровью, бессознательно двигаясь, зверь еще долго боролся за жизнь. Сжалившись над зверем, один из стрельцов зарядил ружье и всадил пулю в сердце медведицы. Собаки сразу поняли, что медведица мертва, и, оставив гачи, встали перед ее мордой, настороженно наблюдая.

Шорина извлекли на поверхность с большими трудностями. Тот, приняв на себя таранный удар медведицы, отлетел в сторону и угодил в глубокий сугроб, покрывавший толстым слоем сушняк старых, поваленных деревьев. Случись подобное в одиночку, быть ему погребенному заживо.

Князь весь был в ушибах и глубоких царапинах, руки и ноги были целы, но вот в сознание не приходил. Видимо, хорошо стукнулся головой, о чем красноречиво свидетельствовала содранная кожа и солидный кровоподтек на лбу.

— Ничего серьезного, — произнес Шатров-Лугуев после осмотра. — Князь — мужик крепкий, жить будет, но к жилью надо срочно отвести, околеть от холода может, а ямщицкий двор далековато будет.

Вогулы стояли рядом, уже завернув в шкуру тело погибшего товарища. Ближайший к Юрию произнес:

— Здесь недалеко селение, погибший оттуда родом. Отнести надо, и князю там помогут.

Решение было принято. Медвежьи туши разделали, погрузили на сани, туда же князя и убитого вогула. Запрягли собак, сами впряглись и двинулись в ближайшее селение вогулов.

Чтобы было понятно читателю и он ориентировался в названиях народностей, населявших в то время просторы Сибири, расскажу немного о них.

Их можно условно разбить на три группы. Первая — это народности, проживающие в южных степных районах. Кочевники и скотоводы, они были весьма воинственны. Осколки Золотой Орды и Кучумова Сибирского царства, именно от них происходили все военные конфликты и стычки. Поэтому и походы русских воевод в основном направлены против них, с целью наказания и физического уничтожения. Если перечислять основные народности этой группы по месту проживания от Уральского Камня на восток, то получится следующее: башкиры, калмыки, ногайцы, татары, киргизы, монголы.

Вторая группа — это народности, проживающие в таежной зоне. В основном по берегам рек. Именно им пришлось первыми соприкоснуться с русскими завоевателями Сибири, жить с ними рядом, ассимилироваться, заимствовать их культуру, быть союзниками и проводниками. Это вогулы, остяки, кеты, тунгусы, якуты, братские.

К третьей группе относятся народности, проживающие в тундровой зоне Сибири, вдоль холодного побережья Ледовитого океана. Несмотря на огромное пространство их проживания, от берегов Баренцева моря до Чукотского, их кругом называли одним достаточно неприятным словом — самоеды.

В дальнейшем повествовании я постараюсь описать подробнее и познакомить читателя с этими народностями, так как, не представляя их быт и культуру, невозможно представить всего трагизма и грандиозности покорения Сибири русскими.

Поселение вогулов, куда прибыли охотники, встретило их без особой радости, но и не враждебно. Забрав тело своего родственника, местный князек поселил русских в одной из изб, где топился очаг и было тепло.

Надо сказать, что вогулы, занимаясь преимущественно охотой и рыбалкой, жили оседло. По принципу русских они строили дома и окружали частоколом селения, а во временных поселениях, как большинство сибирских народов, сооружали чумы. Многие сибирские города и остроги возникали на месте бывших вогульских, остяцких или татарских городков.

Князя Василия Шорина раздели и уложили возле очага на чистую холстину.

— Что делать с князем? Неужели шамана звать, — ломал голову Юрий.

— Я слышал от наших вогулов, что княжна — новокрещеная Анна Алачева — сейчас здесь находится, и она весьма искусная знахарка, все целебные травы знает, — поведал один из стрельцов.

— Алачева, говоришь? Знакомая фамилия! Уж не остяцкого ли князя Игичея жена? Пойду лично к ней, думаю, не откажет!

Сказав это, Шатров-Лугуев накинул доху и выскочил на улицу. Уже стемнело. Собаки, почуяв чужого, с яростным лаем набросились на него. Отбиваясь плеткой от наседавших псов, Юрий направился в сторону нарядной юрты. Он ее приметил еще днем, именно в таком жилище должны останавливаться восточные принцессы. Что это московская незнакомка, Юрий уже не сомневался. Князь Шорин не раз ему рассказывал о той встрече с остяцкой княжной на праздник Пасхи. Да и по дороге в Сибирь он часто слышал из уст спящего князя имя Анны.

Стража сразу допустила Юрия к княжне. Она его ждала. Увидев днем Шорина в санях без сознания, она почувствовала, как закружилась голова и тревожно застучало в груди сердце. Это произошло раньше, чем она разглядела его в санях и узнала. Любовь, зародившаяся в тот памятный день, не оставлявшая ее ни на минуту, вспыхнула как огонь, обжигающий ее плоть и душу. Целый день она томилась, ожидая посланника от русских. Целый день не находила покоя. Восточная женская скромность, княжеская честь не давали ей никакой возможности броситься к любимому, может быть, находящемуся на краю жизни.

Анна действительно была самаркандской принцессой. Девушки рода Барласов с детских лет изучали лечебные травы и различные яды. Умели искусно приготавливать из них различные лекарства и мази. Когда мужчины приходили из походов, они, как и все женщины их рода, помогали залечивать раны своим отцам и братьям, так было всегда со времен великого Тамерлана, Властителя семи созвездий.

Князь Василий Шорин приходил в себя очень медленно. Сначала было ощущение тепла от нежных, но крепких рук, которые массировали его тело, от которых энергия расходилось по сухожилиям и мышцам, придавая телу единение силы мышц и разума. Потом был свет и видение ангела, который, склонясь над ним, прислушивался к его дыханию, так близко и ласково, что князь, находясь в полусознании, сам ощутил ее дыхание и тот неповторимый чудесный запах, который показался знакомым и усилил состояние поистине райского блаженства.

Юрий, находясь рядом, сидел тихо, боясь даже пошевелиться. Он с восхищением и завистью наблюдал за действиями Анны. Княжна, не торопясь, обстоятельно втирала Шорину в ушибленные участки тела мази, принесенные с собой. Дала напиться отвару, и после того, как раненый слегка застонал и пошевелил рукой, прекратила растирать обнаженного князя. Оставив мазь и рассказав, как ею пользоваться, она набросила белоснежную накидку из северного песца и быстро удалилась в сопровождении личной охраны, которая все это время ожидала ее на улице. Оставшись один с князем, Юрий Шатров-Лугуев глубоко вздохнул и произнес:

— Стоит действительно умереть, чтобы хоть ненадолго ощутить такое чудо. Эта женщина тебя, Василий, любит по-настоящему и пойдет за тобой хоть на край света.

Но Шорин этого не слышал, он в данный момент спал, чтобы на утро проснуться здоровым и продолжать свой жизненный путь.

Оставим на время наших героев, которые уже совсем недалеко находятся от города Верхотурье. Сейчас им ничего не грозит. Они в безопасности и грезят чудесными, исцеляющими снами, а на три шага от полозьев стоят тихо сибирские ели и все запоминают. Запоминают, чтобы нам потом поведать, немым, но честным и откровенным языком.

Март 1606 года. Несколько верст до Верхотурья.

Хороша зимняя дорога. Стелется под полозья мягко. Пассажиров не трясет, но, несмотря на это, Юрию Шатрову-Лугуеву неспокойно. На станции он слышал, что собирается татарская орда, а во главе ее стоят кучумовские сыновья. Вновь собираются жечь русские города. Послышался топот копыт и властный окрик:

— Стой! Кто такие? Куда следуем?

Сопровождающий наших героев казак откинул полог саней и обратился к Юрию:

— Господин сотник, там казачий разъезд, требуют кого из старших.

Юрий вылез из саней и, разминая ноги, направился к бородатому десятнику.

— День добрый, служилые! Согласно указу царя, князь Василий Шорин следует в Верхотурье, только нездоровится ему, сейчас спит, лучше его не трогать. Я, казачий сотник Юрий Шатров-Лугуев, следую вместе с князем.

— Из Москвы, значит, — убедившись, что перед ним свои, сразу подобрев, произнес казак. — А кто сейчас царем на Москве будет?

— Так Дмитрий Иоаннович объявился, в Польше, оказывается, он хоронился все эти годы.

— Вот дела. Так это тот, что убиенный в Угличе? Царство ему небесное, — перекрестился десятник и, опомнившись, забормотал: — Свят, свят…

Чувствуя неловкость, десятник закряхтел и стал теребить бороду, отдирая намерзшие сосульки. Ни он, ни вновь прибывшие в тот момент не знали, что его слова были пророческими. Не пройдет и несколько месяцев, восстанет Москва, и новоявленный Дмитрий будет схвачен как самозванец и растерзан толпой (в историю он вошел как Лжедмитрий I), а в цари народ выкрикнет боярина Василия Шуйского.

Чтобы разрядить обстановку и завязать разговор на интересующую его тему, Юрий спросил:

— Ну а вы, служилые, чего по дорогам шастаете, или бабы дома наскучили?

— Как бы! — хихикнул один из молодых казаков. — Сейчас бы медовухи кружку да к бабе прижаться! А мы верхом который день шастаем!

— Замолчи, Ждан! Что зубы скалишь. Видишь, господа из Москвы. Что о нас подумают, — недовольно пробурчал десятник и, уже обращаясь к Юрию, произнес: — Извиняй, сотник. Я Ушаков Сергей из Верхотурья в дозоре. Шибко шумят нынче сибирцы, будто шило в зад им воткнули, вот за дорогой и досматриваем.

— А кто шумит?

— Да все будто с цепи сорвались, а более всех царевичи кучумовские. Это они всех баламутят. Так бы не беда, мы к этому привыкши, но слышно, что калмыки и ногайцы с ними, — спокойно произнес верхотурский десятник.

— Что-то ты больно спокоен, ведь война вот-вот, — задумчиво молвил Юрий.

— Нам, казакам, война в привычку, застоялась кровь, всякая хворь к телу вяжется, сил нет как в поле охота, да и скот изрядно покололи, трава нынче слабая была.

— А мне бабу нужно словить, а лучше две! — опять встрял в разговор молодой казак.

На этот раз десятник не стерпел. Осерчал он на молодого не нюхавшего пороху Ждана. Осерчал за то, что встревает и портит разговор старших. Молча достал нагайку и со всего маху перетянул ей по спине Ждана. Тот взвыл, конь под ним, услышав свист нагайки, встал на дыбы, и Ждан под хохот казаков свалился с коня.

Осерчавший десятник тронулся в путь, за ним наметом пошли казаки. Незадачливый Ждан долго ловил коня, а потом жестоко погнал его, чтобы сорвать злость и быстрее догнать товарищей.

В те времена жители сибирских городов весьма охотно участвовали в военных походах. Стрельцы, казаки, другие служилые, то есть люди, обязанные по роду своей службы воевать, от участия в походах никогда не уклонялись. Наоборот, многие неслужилые и даже пашенные добровольно предлагали свои услуги. Два сильных фактора определяли этот патриотизм. Первый — служение отечеству и царю, за что выплачивалось денежное и вещевое довольствие, второй — захваченная добыча, состоявшая главным образом из пленников и скота, то есть из того, в чем в Сибири ощущалась особая нужда.

1606 год. Март. Верховья реки Ишим.

Раскидистые дубравы хорошо закрывают людей от зимних ветров, а рядом в степях стада кочевников найдут корм в течение всей зимы. Именно здесь в зиму 1606 года царевичи Канай и Азим построили рубленые избы для своих людей. Для защиты от нападения избы были окружены кольцом бесчисленных телег. Здесь в тот зимний вечер решили собраться все царевичи Кучума. Встреча проходила втайне и была, по сути, военным советом. Собрались все, кроме старшего. Ждали только хана Алея.

Царевичи предпочитали для себя ставить юрту. Богатая юрта из верблюжьего войлока считалась у кочевников верхом роскоши. В ней было действительно удобно. Летом она прекрасно защищала от жары, а зимой, чтобы протопить, достаточно было небольшого очага. А самое главное, кочевник любил запах скота, и запах верблюжьего войлока действовал на него опьяняюще, придавая чувство покоя и сытости.

Развалившись на персидских коврах, обложив себя шелковыми подушками, царевичи пожирали плов. Засучив рукава халатов, ели из общего блюда руками. Взяв плов, предварительно смяв его, отправляли в рот. Ели не торопясь, наслаждаясь, запивая горячим чаем. Жир сочился сквозь пальцы и стекал по руке. Чтобы не пачкать достархан, жир слизывали с рук языком. В те времена плов даже для царевичей был лакомством.

Недавно мать Каная прислала бухарца с грамотой. В ней жители бухарского города Шавран просили Каная принять правление над городом. Царевич отказался, боясь неизвестности, да и странная смерть отца в чужих краях тоже повлияла на его решение. Бухарца оставили, слишком хорошо он готовил плов и другие азиатские лакомства. Насытившись пловом, кумысом, они начали разговор. Первым говорил Кончувар:

— Я провел в Москве много лет. Иван Грозный был великим царем. Он одержал много побед. Москва большой город и у нее столько воинов, сколько звезд на небе. Но сейчас для русских наступили тяжелые времена. С ними воюют крымский хан, германцы, литвины, поляки, шведы. Царь Борис хочет мира. Он слаб, поэтому и отпустил меня и братьев. Отпустил — значит, боится. Алей хороший воин, и я поддерживаю хана Алея. Мы, царевичи сибирского хана Кучума, должны быть вместе. Говори ты, Канай.

— Вы знаете, что мать звала меня в Шавран. Я отказался, здесь мой дом. Батыр не может жить во дворце, там тесно. У нас с Алеем один отец, один враг, он старше меня, и я подчиняюсь ему.

1606 год. Март. Город Тюмень.

В воеводских палатах второй день проходит военный совет.

1606 год, конец мая, Тобольск.

Весна в Сибири дружная. Только недавно трещали морозы, а вот тебе уже солнышко пригревает, да так, что на склонах проталины на глазах растут. Кругом журчат ручьи. Реки, переполненные талыми водами, взломали лед и унесли его в студеные, северные моря. Кругом суета. Суетятся птицы, приготавливая гнезда, суетятся в поисках пищи звери в лесу, наголодавшиеся за долгую зиму, суетятся люди.

Эти весенние дни наши герои, князь Василий Шорин и его неразлучный приятель Юрий Шатров-Лугуев, проводили в Тобольске — административном центре и самом крупном городе Русской Сибири.

Историческая справка. Летом 1587 года, по указу царя Федора Иоанновича, стрельцы и служилые казаки под командой воеводы Данилы Чулкова заложили на высоком берегу Иртыша (Троицком мысу), чуть ниже устья реки Тобол, город Тобольск. Первоначально он был известен как Троицкий Городок или Тоболеск, а позже название упростилось до современного Тобольска.

В 1594 году был построен первый деревянный кремль, и в том же году город Тобольск стал независимым от Тюмени, которой раньше формально подчинялся.

В 1621-м город становится центром новообразованной Тобольской епархии, включавшей тогда все земли за Уралом.

За свою более чем четырехвековую историю удостаивался он титулов, характерных только для российских столиц: «Ворота Азии», «Отец городов сибирских», «Богоспасаемый град Тоболеск», «Тобольск — град царствующ Сибирь», «Тобольск — жемчужина Сибири», «Город, ангелу подобный», «Стольный град Тоболеск». На протяжении столетий он и был столицей Сибири. История Тобольска — гордость великой России.

После отъезда Шатрова на Тюмень князь Василий впал в депрессию. Целыми днями просиживал дома и лишь изредка появлялся на людях. Но, слава Всевышнему, всему приходит конец.

Как-то, пополудни, к нему прибежал человек от воеводы:

— Князя Василия Шорина просит к себе пожаловать воевода Роман Федорович Троекуров, — важно известил посыльный.

«Ну наконец и обо мне вспомнили», — грустно подумал Шорин, а вслух произнес: — Передай князю, что собираюсь и скоро буду.

Шорин, чувствуя, что сейчас решится его дальнейшая судьба, оделся во все самое лучшее. Шелковая красная рубаха, синий кафтан, отороченный собольим мехом, на ногах красные сафьяновые сапоги, на пояс повесил небольшой, весь украшенный цветными каменьями клинок работы багдадских мастеров. Воеводские хоромы были рядом, но въехал Василий Шорин к Троекурову во двор, восседая на арабском скакуне. Совсем недавно всесильный царедворец ступил на порог палат тобольского воеводы. Несмотря на гордо поднятую голову, на сердце был холодок, холодок страха.

Князь Роман Федорович Троекуров, чтобы подчеркнуть значимость встречи, тоже был одет по-парадному. Пригласив Шорина в красную палату, он торжественно объявил о получении грамоты от царя Василия Ивановича Шуйского.

— Дорогой князь, — начал он. — На Москве нынче весной народ прознал, что царь Дмитрий Иванович самозванец, а не помазанник Божий, того Демку восставший народ схватил и казнил тут же, а в цари выкрикнули Василия Ивановича Шуйского. Ты его в боярстве, по всему, хорошо знал. Вот и получается, что грамота, данная тебе на Москве, не царская.

Троекуров замолчал, выдерживая паузу. Молчал и Шорин, в глазах у которого потемнело, а в голове закружились мысли, одна кошмарнее другой.

— Так вот, царь Василий Иванович Шуйский прислал на Тобольск грамоту, где мудро советует крепить города да множить собираемый ясак, и касаемо тебя, князь, тоже имеются указания.

Троекуров опять замолчал, а князь Шорин, чувствуя, что земля уходит из-под ног, не спрашивая разрешения, нарушая все правила этикета, уселся на лавку. Троекуров, сделав вид, что не заметил, достал грамоту и самолично стал читать, стоя, как полагалось, перед сидящим Василием, что было большим неуважением к царской особе, и случись это в Москве, то быть бы Василию на дыбе. Но то происходило в Тобольске, и в палате, кроме них, никого не было.

— От царя и великого князя Василия Ивановича всея Русии в Сибирь, в Тобольск город, воеводе нашему князю Роману Федоровичу Троекурову, — воевода солидно кашлянул и продолжил: — Тут дела идут Тобольские, Верхотурские, а вот касаемо тебя, князь. Били нам челом с Обдора из Носового городка служилые люди, которые посланы для сбора нашего ясака и десятинной пошлины. От них прознали мы, что голландцы, немцы и наши поморы ходят Северным морем в Обскую и Тазовскую губу, товары не объявляют, а меняют на соболя, а десятинную пошлину не платят. Еще приезжают ушкуйники, ходят Печерой рекой на судах с великим товаром, воровством с самоядью торгуют. Вели, князь, набрать служилых людей из литвы, казаков, стрельцов 20-ти человек и с ними отправить князя Василия Шорина, который пребывает в Тобольске не у дел. Вели князю отправляться в Обдор головой нашим, укрепить острог и пресечь воровство, а при необходимости воров имать и отправлять в Тобольск.

Историческая справка. Дорога за Уральский Камень была известна новгородцам уже давно. Храбрые новгородские ушкуйники по рекам, озерам пробирались в Сибирь на больших лодках «ушкуях». Отсюда происходит и их название. Ушкуйники скупали, меняли, а в основном просто отбирали у местных охотников пушнину: соболей, куниц, бобров. Сибирские народности: вогулы, остяки, проживающие по северным рекам Собь и Сосьва не одну сотню лет, до прихода Ермака в Сибирь платили ясак новгородским ушкуйникам. На ушкуях новгородцы шли по Печоре. Далее было два маршрута. Один — через речку Шокур, волок и по речке Ляпина в реку Сосьва, другой, более северный, по реке Уса, волок, река Собь. Реки Собь и Сосьва — левые притоки реки Обь.

Троекуров собирал Шорина как родного сына. Приглянулся ему князь. Ну и что, что опальный? Такая судьбина! Зато умный, смелый, собой хорош. Такие люди в Сибири нужны.

Роман Федорович пожаловал Шорину свой струг воеводский, проверенный в прошлой навигации, а нынешней весной вновь просмоленный. Это было палубное вместительное судно, способное поспорить с волнами Обской губы. На струге разместилось все имущество служивых, припасы, оружие и все двадцать добровольцев из казаков. Князь Василий Шорин был рад казакам, недолюбливал он литвинов, а стрельцы хороши больше в острожной, сторожевой службе. Казаки, легкие на подъем, выносливые в походах, приспосабливались к жизни в любых условиях, с легкостью переносили и жару, и трескучие морозы. Сплав по рекам, управление речными судном тоже было для них привычным делом. Знание местных языков, знание воинского дела, личная отвага, а часто и грамотность делали казачество незаменимыми в делах завоевания Сибири, сбора ясака и таможенной службы.

Струг, разрезая мутные воды Иртыша, вышел на середину реки. Южный ветер туго надул полотнище паруса и резво погнал судно по речным волнам. Иртыш — река извилистая, и, несмотря на привольную ширь русла, рулевому зевать нельзя, да и команде то и дело приходится переставлять парус с борта на борт. Свободные казаки развалились на палубе вдоль борта, любуясь берегами. Князь Василий Шорин тоже был наверху. Он с удовольствием вдыхал чистый свежий воздух, слух ласкал тихий плеск воды, взор радовался красоте, мощи береговых линий, поросших девственным лесом. На душе было покойно, такого покоя он давно не чувствовал.

«Все получилось как нельзя лучше, — рассуждал про себя князь. — Спасибо Шуйскому. Он, конечно, добился своего, отправив меня на край света, но того не ведает, что этим мне свободу дал. Теперь я сам себе хозяин. Жалко, что Шатрова нет рядом, не сгинул бы от сабли татарской».

Печалиться князь Василий Шорин перестал сразу после беседы с тобольским дьяком. Тот весьма толково поведал ему о северных волостях, куда направлялся князь. Показал имеющиеся у него карты, где кроме Обдора-Носового, водных просторов Обской и Тазовской губы Шатров разглядел Кодскую волость с небольшим городком Кода. Это название сразу навеяло приятные воспоминания мимолетного знакомства в Москве на Пасху и образ восточной красавицы, возникший перед ним, когда он пребывал в беспамятстве, изрядно помятый медведем. Ведь именно там, в городке Кода, пребывала княжна Анна Алачева, ставшая после смерти князя Игичея полновластной госпожой остяков, проживающих по реке Кода и Оби на юг от Березова. Он решил непременно посетить княжну и, возможно, даже объясниться.

Княжна Анна после крещения получила разрешение и отстроила богомольный храм во имя Живоначальной Троицы. В знак особого расположения царским указом (не без участия князя Шорина) был выделен для бережения в городок Коду гарнизон из 15 стрельцов с огненным боем, при четырех пушках. По словам дьяка, княжна устроилась неплохо, отстроила городок, превратив его в маленькую крепость, и окружила себя бухарской роскошью. Так что у князя были причины для хорошего настроения.

Вниз от Тобольска, по правому, обрывистому, берегу Иртыша, потянулись татарские городки: Аримдзянский, Бицик Тура, Увацкое. Со времен хана Кучума прошло чуть больше двух десятков лет, совсем ничего, а городки, в ту пору укрепленные, многолюдные, сейчас совсем обветшали. Многих татар побили в боях, приводя в смирение, многие, спасаясь, откочевали подальше. Городки исчезли, на месте некоторых встали русские поселения.

Струг, подгоняемый попутным ветром, резво бежал по речным волнам. Русское воинство, развалясь на палубе, тянуло старую казацкую песню:

Протяжная громкая песня разносилась над гладью воды и далее над таежной глухоманью. Она удивляла необычностью звучания и приводила в ужас местных остяков и вогулов. Принимая ее за боевой клич бородатых, железных людей, они в страхе уходили дальше в тайгу.

На третий день пути пошла Остяцкая земля, их городки: Нум-Пугль, Рачево выглядели веселее татарских. Строения, рубленные из круглого леса, наподобие русских изб, стояли вперемежку с чумами, кое-где виднелись даже строения из необожженного кирпича, по бухарскому обыкновению, и юрты степняков. Для сбережения скота от зверя и собственного, от лихих соседей, городки окружали тыном из мелкого, круглого леса, с заостренным верхом и окапывали рвом. Располагались остяцкие городки на возвышенностях, иногда представляющих довольно высокую отдельно стоящую гору, что придавало удобство для их защиты. Такие отдельно стоящие горы на правом берегу Иртыша встречаются часто вплоть до стрелки и из-за правильности своих форм кажутся рукотворными сооружениями неведомых древних цивилизаций. Большинство строений в остяцких городках больше напоминали землянки, крыши крылись дерном или тростником.

Сбор ясака уже завершился, поэтому остяки, завидя струг, спешили к берегу, призывно размахивая руками. Видимо, принимали струг Шорина за купеческий.

С приходом русских в Сибирь остяцкие народности участвовали в военных действиях только по принуждению хана Кучума. С его падением, после недолгого сопротивления, приняли шерть и стали исправно платить ясак. Этим и объясняется их многолюдство по сравнению с татарами. Все бы шло хорошо, но русские стали нарушать их привычный уклад жизни, использовать остяков как приписных, в счет выплаты ясака. Работа на строительстве острогов, на солеварнях, на пашенных работах, да и обиды со стороны русских не были редкостью. Случаи, когда остяцкие семьи обирались, а иногда и уничтожались ясачными казаками или просто разбойной ватагой, были не редки. Легенды о золотых идолах приводили к разрушению святых мест таежного народа. Достучаться с жалобой до воеводы было делом нелегким и затратным, а до Москвы тем более. Особо страдали остяки от ямщицкой повинности на зимнем тракте из Тобольска в Березов, Сургут, так как основным их занятием был пушной промысел. Длительные поездки в зимнее время лишали их возможности охотиться.

За городком Демьянское, в тридцати верстах после устья реки Демьянки, со струга увидели отдельно стоящую гору, на вершине которой сохранились развалины крупного укрепленного города.

— Это что за городище? — спросил Шорин крепкого казака, десятника Матвея Брягу.

— Интересуешься, господине? И то верно, место это весьма интересное! Слыхал о пятидесятнике Богдане Брязге?

— Это тот, что с Ермаком пришел? Как же, слыхал! Знатный казак был! — Василия Шорина собеседник явно заинтересовал.

— Так это отец мой. Его друзья Брягой звали, так оно ко мне и перешло. Богдана Брязгу в тот год Ермак послал привести к шерти и собрать ясак с белогорских остяков и вогулов. Нынче мы в аккурат его маршрутом идем. Ту гору остяки называют Чукас, а вот название городища неведомо. В той битве много остяков погибло, а те, что остались, ушли навсегда. Я в Обдор с тобой, господине, согласился ехать, чтобы эту гору увидеть да сыскать идола золотого. — Бряга задумался и замолчал.

— Да не тяни ты! — не выдержал Шорин. — Коль начал баять, так продолжай до конца!

— Брязга тогда осадил городок, что на горе стоял. Перед тем на помощь Демьянским остякам подошли Кодинские. Великое множество засело их в городке. Городок крепок, стоит на горе, и остяки бьются отчаянно. Не может Брязга понять, что с ними случилось. Не видывал он, чтобы остяки так упорно защищались. Через лазутчика, татарина, узнал Брязга, что городок этот не простой, и находится в нем главное остяцкое божество, золотой идол Рача. Сидит Рача в большой чаше, в которую остяки наливают воду и, испив ее, считают, что с ними ничего не случится. Долго бились казаки и остяки. Но однажды ночью остяки скрытно снялись и ушли, все до одного, незамеченные. Утверждают, что это сам Рача усыпил бдительность русских и помог уйти. Золотого идола они унесли с собой. Говорят, что идола сейчас на реке Кода остяки в великой тайне хоронят. С детства большой интерес у меня к этому идолу. Хочу добыть его и отправить царю-батюшке. А язычники остяки да вогулы сразу в православную веру окрестятся, опять польза государству и не малая.

Матвей, Брязгин сын, замолчал, провожая гору взглядом, молчал и Шорин. При упоминании Коды на него вновь нахлынули приятные воспоминания. Темнело, надо было останавливаться на ночлег.

— Поворачивай к островку, ночевать будем, — заметив на острове небольшой дымок, князь отдал еще распоряжение. — Видимо, рыбаки, словите, пока сбежать не успели, да разживитесь свежей рыбой, а то солонина уже надоела.

Казаки проворно повернули струг к острову, а когда тот уткнулся носом в песчаную косу, попрыгали из него и принялись за устройство лагеря. Вскорости привели рыбаков, те притащили часть своего улова и разложили на траве. Жирные сазаны в лучах заходящего солнца переливались перламутром, еще живой, крупный осетр шевелил жабрами.

В предвкушении обильного ужина казаки галдели, разглядывая улов. Чтобы не обидеть рыбаков, так удачно подвернувшихся, Шорин отсыпал им меру толокна. Хоть и немного выделил, но остяки сильно обрадовались и подобру-поздорову, от греха подальше, убрались с острова.

Путешествие увлекло князя Шорина, все его горечи, уныние остались позади. Неведомые дали неудержимо влекли князя, да и вся его ватага казаков, пораженная бескрайностью просторов, изобилием дичи, рыбы, пушными богатствами аборигенов, сплотившись вокруг него, смело, безоглядно стремилась вперед.

Миновали Самарский городок. Это последний на Иртыше русский острог. Здесь ватага провела несколько дней. Пришлось смолить струг. Разгрузив речную посудину, казаки, используя ямских лошадей и оленей, дружно вытащили ее на песчаную косу. Здесь обдуваемые ветром, который спасал от гнуса, казаки, раздевшись по пояс, весело трудились от зари до заката. Пенькой, пропитанной древесной смолой вперемешку с дегтем, конопатили щели, правили весла, снасти. Утомившись от жары, казаки заплывали в русло Иртыша, бравируя удалью и силой. Шорин с удовольствием наблюдал, как суровые, жестокие в бою воины почти по-детски резвились в воде, а наблюдавшие за игрищем остяки в очередной раз ужасались, как непонятен и страшен этот народ, который так быстро и легко изменил их уклад жизни, длившийся многие тысячелетия.

Снова струг на воде. Волны Иртыша последний раз плеснули о борт и слились в одно целое с волнами старшей сестры Оби. Это была река! Широкая, полноводная Обь вынесла струг на стрежень. На этом просторе он казался жалким, беззащитным. Но нет! Раздуваясь парусами, струг гордо и легко заскользил по речной глади.

Против устья Иртыша, на правом берегу Оби, хорошо были видны остатки старого городища. Он еще известен как Русский городок (по-остяцки Руш-ваш) или Муалымский. Иногда его называют Мансуровский городок. Он расположен у подножия высокой Белой горы и знаменит тем, что это было первое городище, построенное русскими в Сибири. Он построен в лихую для русских годину и просуществовал менее года.

Городок Кода. То же время.

Белогорская гряда растянулась вдоль правого берега реки Оби, от стрелки Иртыша до реки Казим. Это целый материк или, если желаете, — плато, раскинувшееся среди болот и озер Западно-Сибирской низменности. Оно сплошь покрыто девственной тайгой, где в изобилии водятся все виды животного мира, созданного Господом для этих суровых мест. Здесь берут начало множество мелких и средних рек, впадающих в реку Обь. Одна из них — река Кода. В половодье это достаточно полноводная река. Весной бушующая, ревущая, за долгие годы она проточила себе проход среди Белогорья. Летом, наслаждаясь просторным руслом, ее чистая свежая вода весело журчит меж камней, утоляя жажду всем желающим.

Городок Кода расположился по местному обыкновению на вершине горы, у подножия которой протекает вышеописанная река. Этот древний городок являлся многие сотни лет столицей белогорских остяков — местных коренных жителей, — и религиозным центром. С приходом русских были образованы волости, и городок Кода стал центром Кодской волости. Кодские князья всегда пользовались вниманием русских царей и имели привилегии. Это было следствием большого ясака, который платился в царскую казну. Причем сбор ясака и отправку в город Березов выполняли сами кодские князья.

Городок представлял собой хоть и не большую, но хорошо укрепленную крепость, причем чувствовалось, что в ее строительстве принимал участие каменщик и зодчий бухарского происхождения. Стены были поставлены по правилам русских острогов, а вот четыре угловые башни стояли каменные и на каждой из них — по крепостной пищали, установленной на поворотных лафетах. За стенами стоял храм Живоначальной Троицы, рубленые избы, крытые листвяжной дранкой, и юрты, одна — из белоснежного верблюжьего войлока.

Привычные для остяков чумы из оленьих шкур располагались в большом количестве вне крепости, у подножия горы, вдоль русла реки Кода. Здесь же находились просторные загоны для оленей и нехитрый скарб простого люда.

Вот уже несколько лет самаркандская принцесса, а ныне княжна Анна является безраздельной госпожой Белогорских остяков. Не узнав толком своего мужа, князя Игичея, она овдовела. Сын Игичея — Петр, будучи хоть и старше Анны, во всем ей подчинялся. Превосходство княжны перед Петром и другими остяцкими князцами было настолько значительно, что никто никогда не пытался оспорить ее прав. Более того, все были ей преданы и возвеличили до уровня божества, считая Анну наместницей Рачи на земле.

Анна была рождена жрицей и хранительницей золотого Рачи. Для всех с детских лет мусульманка, самаркандская принцесса, получив звание жрицы, поехала в Сибирь, где находился Рача, являясь главным божеством всех сибирских народов. Крестившись в православие, построив храм, она достигла полного доверия русских, втайне оставаясь жрицей и хранительницей золотого Рачи.

Русские стрельцы покинули Коду в прошлом году. Княжна Анна с разрешения Березовского воеводы заменила их на своих остяков, предварительно окрестив их в православие и приписав к Березовскому казачеству. Эта женщина смогла не только избавиться от русской опеки и соглядатаев воеводы, но и содержать своих воинов за счет государевой казны, получая ежегодно пушечное и другое воинское довольствие. Это была красивая, сильная, умная и коварная женщина. Используя эти качества, а часто и колдовство, она стала полновластной госпожой всех остяков. Преследуя цели создания самостоятельного царства на территориях проживания остяков и обских самоедов, она с легкостью и с большой для себя выгодой использовала русских воевод в сибирских городах, да и самого царя всея Руси.

Сейчас городок Кода стал центром подготовки всеобщего восстания. Сюда прибывали самые сильные остяцкие юноши и обучались военному делу. Сюда прибывали князцы и родовая знать для получения инструкций для совместных действий. Княжна была хорошо осведомлена о событиях в Москве. Польская интервенция, непрерывная смена царей, борьба за власть среди боярства — все было кстати. Сигналом к всеобщему бунту служил древний знак — стрела, на которой было вырезано поперек 11 шайтанов, а железный наконечник затуплен. Эти стрелы рассылались из Коды по самым удаленным городкам и стойбищам подчиненных народностей. Назревало грозное восстание, способное уничтожить города Березов и Мангазею.

Планы остяцкой княжны были коварные и далеко идущие. Первое, что необходимо, это заставить Кучумовых царевичей напасть на русские города. Когда русская рать уйдет в степь воевать царевичей, гарнизоны городов Березов и Мангазея будут серьезно ослаблены. В этот момент княжна планировала поднять остяков и самоедов, собственными силами, используя все имеющиеся средства, захватить эти города. Затем Анна замыслила собрать все большие пушки из захваченных городов, установить их на крутом берегу Иртыша и этим бастионом закрыть русским дорогу в Сибирь. Планы были грандиозные, даже для самаркандской принцессы, потомка великого Амира Тимура.

Струг шел правым берегом Оби. Князь Шорин твердо решил посетить городок Кода и повидаться с княжной Анной Алачевой. Он даже объявил об этом своей дружине. Самые зоркие, во главе с Матвеем Брягой, во все глаза рассматривали берег Оби, чтобы не пропустить устье реки Кода. Они уже выведали у остяков, что в устье стоит небольшое поселение, что-то вроде заставы в царство белогорских остяков.

Вот и устье. Разрезав холмы Белогорской гряды, река, шумя перекатами, завершала здесь свой стремительный бег. На берегу несколько чумов и развешенные на шестах сети. Завидя струг, остяки прекратили свои занятия и сгрудились на берегу.

«Женщин с детьми не видать, рыбаки или действительно пограничная застава», — подумал Шорин.

— Княже, смотри туда, — произнес Бряга, указывая в сторону загона.

Там двое остяков закончили седлать оленей и, ловко на них усевшись, резво поскакали в сторону леса.

— Однако спешат сообщить о нашем прибытии, — добавил десятник.

Казаки на веслах зашли в просторное устье реки Кода и канатами накрепко закрепили струг к прибрежным корягам. Предстояло провести здесь несколько дней, поэтому все без лишней суеты принялись за устройство лагеря. Одни разгружали необходимое имущество, другие разжигали костры, стелили пихтовый лапник для ночлега. Князь Василий Шорин позвал к себе десятника Брягу.

— Ты, Матвей, остаешься за старшего, пока я в городок Кода съезжу, — распорядился князь.

— Что ты, княже, мне оставаться нельзя, мне в Коду край как надо! — волнуясь, проговорил десятник. — Уважь, княже, возьми с собой, а в лагере за старшего Парфена оставь. Он казак хозяйственный, все поправит, запас сделает, а я уж с тобой. Век благодарен буду!

Князь один собирался посетить городок. Не хотелось ему, чтобы прознали о действительной цели его визита. Для всех его цель познакомиться с княжной Анной Алачевой, чтобы в дальнейшем сотрудничать в делах обдорских, а тут окажется, что они знакомы, и дела больше сердечные, нежели деловые. Не хотелось брать Матвея. С другой стороны, дорога хоть не дальняя, но опасная. Всего можно ожидать от местных дикарей. Время тревожное, а опыта плутать по таежным дебрям у князя маловато.

— А что за необходимость у тебя такая великая? — продолжая раздумывать, спросил князь.

— Так народ говорит, что остяки хоронят золотого идола Рача где-то здесь, в Белогорье, — шепотом ответил десятник, — вот я и хочу выведать.

— Давай так сговоримся, — наконец, решился князь. — Ты едешь со мной, ведешь свой сыск незаметно для остяков. Только без пыток и смертоубийств.

— А как же сыск вести, ежели не пытать? — удивился десятник.

— Как, как? Ты местный язык понимаешь, а делай вид, что нет, а сам ходи везде, слушай, смотри, все и узнаешь. На Москве сейчас везде так сыск ведется. А ежели узнаешь что, вот тогда тайно скрадешь остяка и пытай.

— Мудрено нынче стало сыск вести! Раньше батюшка мой посадит человека на кол или пятки прижжет, так тот, если знает, сразу все рассказывал.

— И еще запомни, Матвей. Все, что прознаешь, мне донесешь, а другим никому, ни слова о нашей поездке. Дело государственное, тайное. Разумеешь?

— Разумею, княже Василий! За меня не бойся! Десятник Матвей Бряга слово свое держит! — чуть ли не торжественно ответил Матвей.

На том и порешили. Оставили за старшего казака Парфена, чем он сильно возгордился, а сами отправились в городок Кода.

Решили плыть по реке. Остяки утверждали, что так гораздо удобнее, и к тому же лучшие олени сейчас в тайге пасутся, а те, что здесь, — калеченные.

— Если дадите соль, — сказал старший из остяков, — то пока князь ездит в Коду, остяки забьют и закоптят оленей для русских в дорогу, в счет выплаты ясака на следующий год.

Предложение показалась князю весьма своевременным, и он дал согласие. Кроме этого остяки предложили различную зелень. Среди знакомых Шорину черемши и дикого чеснока находилось множество различных кореньев, которые показались князю весьма неприятными. Но находившийся рядом Парфен пояснил, что это съедобные лесные коренья, которые в летний период собираются местными жителями и заготавливаются на зиму. При умелом приготовлении они не только съедобные, но даже и вкусные. Так что они тоже были приобретены для шоринской ватаги.

В Коду князь и Матвей Бряга отправились на трех небольших лодках. В одной находилась поклажа, среди которой были и подарки для княжны. Еще в Москве, надеясь на встречу с Анной, князь приобрел золотое ожерелье тонкой итальянской работы, а в Тобольске два отреза парчовой и шелковой ткани. Это были по тем временам подарки, достойные царицы, женщины самых высоких требований.

В остальных лодках разместились наши герои и молодые крепкие остяки — в качестве гребцов. Лодки были небольшие, рассчитанные на двух взрослых мужчин. Изготавливались они из комлевой части кедра или сосны. Корпус, выдолбленный из ствола дерева, был тонкий и весьма хрупкий, но в умелых руках опытного гребца это было достаточно надежное, верткое речное плавсредство. А если учесть, что, путешествуя по тайге, приходится перебираться из одной реки в другую через водораздел, тащить лодку на руках или санях, то ее легкость становится незаменимой и определяющей. Такими долблеными, легкими лодками пользовались на мелких реках практически все жители сибирской тайги, русские были не исключением.

Городок Кода. Сегодня у княжны Анны Алачевой были необычные гости. В своей белоснежной юрте, как это ни удивительно, она принимала голландских купцов. На полу было накрыто что-то наподобие самаркандского достархана, где помимо ковров во множестве были расстелены изделия из мехов песца, соболя, бобра. Все пестрело, переливалось всевозможными цветами. Это богатейшее убранство было сплошь заставлено всевозможными блюдами. Необычные гости, к своему удивлению, среди естественных блюд из мяса и рыбы увидели и сушеные фрукты, такие, как урюк, дыня, и даже финики из знойной Африки.

Сюда их в строжайшей тайне доставили люди княжны Анны. Голландский фрегат уже год как стоит в Тазовской губе. После тяжелейшего путешествия северными морями их судно, поврежденное во льдах, стало на ремонт, а сейчас держали дела торговые. Судно, груженное товаром, стоит в Тазовской губе, а дела не идут. Говорил один из купцов:

— Все из-за русских. Таможенные посты, ссылаясь на царский указ, не пускают нас в Мангазею. Того царя уже в живых нет, другой на троне, в Москву не сегодня так завтра поляки придут. Сигизмунд на московский трон метит, а тут таможня, и ничего сделать не можем. Поэтому мы и пошли на риск, откликнувшись на ваше приглашение.

— Княгиня Анна, то, что мы здесь увидели, обнадеживает. Но ваши предложения нам до конца неизвестны, — добавил другой купец.

— Господа негоцианты, прежде чем высказать свои предложения, хочу вас спросить. Как вы посмотрите на то, что все будет происходить вопреки указам московских царей и местных воевод? — спросила Анна.

— Мы люди торговые, и для нас главное получить прибыль. Возвращаться пустыми, без мехов, нельзя. Убытки будут огромны. Поэтому мое мнение будет однозначно. Мне безразлично, с кем я буду вести торговые дела. Условие у меня одно. Наше судно и люди не должны участвовать в военных действиях, — произнес один из купцов. — Но я не один и тоже хочу услышать мнение моего компаньона.

— Московия страна дикая. Конец царствующей династии Рюриковичей будет для Московии и ее концом. В лучшем случае станет польской провинцией. Голландия не участвует в войне с Московией, но и обязательств перед ней не имеет. Я согласен с тем, что если русские не дают торговать, то их надо просто убрать. Но это не наша задача, а тех, кто хочет в дальнейшем иметь с нами торговые дела. Так что слушаем ваши предложения.

Все замолчали в ожидании слов княжны Анны Алачевой. Под перекрестием вопросительных взглядами она сохраняла полное спокойствие. Но и через маску спокойствия было заметно, какой вихрь мыслей проносится в голове этой красивой молодой женщины. Она шла не просто на конфликт с русскими, это была измена, союз с врагами Московии и война. Впереди ждет либо гибель, либо независимое Остяцкое государство, торгующее напрямую с передовыми европейскими странами. Было ради чего рисковать.

— Как регулярно вы можете приходить в устье реки Оби, сколько и какого товара привозить? — неожиданно резко задала вопрос Анна.

— Я ожидал этого вопроса. Могу вас заверить, что, несмотря на дальность и суровые северные моря, голландские суда будут приходить каждый год, а какой товар вести и в каком количестве, то вам решать. Голландия великая морская держава, наши суда ходят по всем морям. В обмен на меха мы доставим сюда товара сколько угодно и какого угодно, — торжественно произнес старший из голландцев.

Анна обвела взглядом юрту, чтобы убедиться, что лишние уши ее не услышат. Кроме нее, двух голландцев и переводчика, тоже по всему голландца, в юрте никого не было.

«Сейчас решится моя судьба и обратно дороги не будет», — подумала Анна и, уже не колеблясь, продолжила: — Господа негоцианты, я буду откровенна, так как от вас многое будет зависеть. Нынче собран с моего народа большой ясак. Многие сотни сороков меха находятся сейчас здесь, в Коде. Я обязуюсь в ближайшее время доставить их на ваш корабль. Взамен вы вооружите огненным боем подвластных мне самоедов и обдорских остяков. Далее я захвачу Мангазею, и все находящиеся там меха будут ваши. Вы отдадите свой товар и уйдете весной в Голландию, груженные сибирскими мехами. Что бы ни произошло, вы в накладе не останетесь. Предлагаю все хорошо обдумать и сегодня дать ответ.

Негоцианты удалились, ошеломленные размахом предложения и решительностью остяцкой княжны.

«Отказ будет означать для них смерть, так как они знают мои планы и могут донести», — спокойно подумала княжна.

Уставшая княжна удалилась в опочивальню. Просторная кровать располагала к отдыху. Молодая женщина улеглась среди пуховых подушек, раскинула руки и закрыла глаза. Кроме усталости, чувствовалось сильное томление и желание мужской любовной ласки. Золотой Рача, голландцы, грандиозные планы — все вдруг куда-то отодвинулось, исчезло, а возникло воспоминание пасхального поцелуя и обнаженное тело князя Шорина, когда ей так неожиданно пришлось заниматься его лечением. Она мысленно представила, как желанный князь ласкает ее губами, сильными нежными руками гладит ее тело, представила так ясно, что стон вырвался из ее губ.

— Что с вами, госпожа? — спросила служанка, в этот момент вошедшая в опочивальню. — Вам плохо?

— Нет, все хорошо, — устыдившись своей слабости, отозвалась Анна. — Просто легла отдохнуть. А ты что меня беспокоишь?

— С устья гонец прибыл, говорит, беда, русские сюда идут!

Анна встрепенулась, словно испуганная птица, неожиданно защемило сердце.

Вошел остяцкий воин. Увидев княжну, опустился на колени, уткнувшись лбом в войлочный пол юрты. Анна знаком разрешила говорить. Тот, оставаясь на коленях, начал доклад.

— Моя госпожа! Два дня прошло, когда солнце шло к закату и в устье вашей реки вошел боевой струг русских. На нем казаки, большим числом. Я сразу ушел в лес. Подождал, все высмотрел и на оленях к тебе. Все, как ты велела, госпожа, — начал рассказывать гонец.

— Продолжай. Все рассказывай подробно, — взволнованно произнесла княжна.

— Струг идет в Березов. Остановились пополнить запасы и сделать ремонт. Казаки в латах, вооружены, видны пушки. Ведут себя мирно. Старшим у них большой князь, от самого московского царя едет.

— Как звать князя? Удалось узнать?

— Да, княжна. Его звать — Обдорский голова, князь Василий Шорин!

У Анны перехватило дыхание и закружилась голова. Она чуть не потеряла сознание. Гонец что-то продолжал говорить, но Анна его не слышала.

«Князь совсем рядом. Надо поехать к нему. Нет, лучше пригласить сюда», — лихорадочно мелькали мысли Анны.

— Срочно пошлите к князю Шорину гонца, с приглашением в Коду, — неожиданно приказала она.

— Но, госпожа, зачем посылать? — удивился остяк. — Он уже сам на пути сюда. Я же говорю, что князь и с ним десятник Бряга на лодках плывут в Коду. Завтра, к заходу солнца, они будут здесь.

Княжна возвращалась в реальную жизнь. Возбужденная известием о князе, она вдруг вспомнила о голландских купцах.

— Купцов приведите ко мне и срочно собирайте их в дорогу. На рассвете уйти тайгой на оленях. Скрытно покажите им лодки с русским князем, — распорядилась Анна.

Близится встреча. Княжна Анна не находит себе места. Без конца проверяет, все ли так, все ли готово, какой наряд выбрать. Князь Василий Шорин торопит гребцов, он готов выскочить из лодки и бежать берегом как мальчишка. Все ими забыто, все заброшено, мир словно исчез. Мысли заняты только встречей.

Вот, наконец, последний поворот реки, уставшие гребцы собрали последние силы и сделали рывок. Показалась Кода. Крепостные стены на высокой горе, здесь, посреди бескрайней тайги, казались сказочным видением. В храме Живоначальной Троицы звонит колокол. Лодки подошли к городской пристани. Князь Василий Шорин и десятник Матвей Бряга ступили на Кодскую землю. Грохнули башенные пищали в честь высоких гостей. Остяцкие воины, ряженные в красные стрелецкие кафтаны, достаточно ловко взяли ружья на караул. Гости в сопровождении именитых жителей последовали в городок Кода.

Такого торжественного приема здесь еще не видывали. Шорин и Бряга тоже не ударили лицом в грязь. Их одежды, доспехи, оружие были великолепны. Рослые, красивые, молодые, они шествовали, гордо подняв головы, вызывая всеобщее восхищение.

Гости вошли в белую юрту, по этому случаю украшенную разноцветными шелковыми лентами. Уже известный читателю достархан был накрыт шикарней, чем несколько дней назад. Среди блюд стояли кувшины с вином, а восточные лампады источали ароматный, дурманящий запах. Князя и десятника усадили на самые почетные места, обложив со всех сторон подушками. Все расселись и замерли в ожидании княжны.

Появление Анны поразило всех. Даже знатные белогорские остяки не видывали своей княжны в таком убранстве. Перед ними появилась самаркандская принцесса. В одежде сказочного Востока, украшенная драгоценными браслетами, перстнями, с диадемой на голове, княжна Анна предстала перед собранием. Поверх легкой восточной одежды красовалась накидка из белого горностая, которая смягчала контраст ее костюма с убранством помещения.

Князь Василий Шорин был поражен ее красотой. Любовь, которая раньше тревожила его, теперь захлестнула с головой и лишила разума. В тот вечер он не видел и не слышал никого, кроме княжны. Отвечая на ее вопросы, пытаясь быть светским, интересным собеседником, он любовался и любовался Анной, полностью поддавшись ее чарам.

Десятник Матвей Бряга, напротив, оценил княжну красивой, но слабенькой и в хозяйстве абсолютно непригодной.

— То ли моя женка, — рассуждал он, — кровь с молоком! Когда меня нет, и по хозяйству, и в поле, и по дому, всюду успевает. А с этой одни проблемы будут. Хотя бабенка, по всему видать, богатая. А князь, видно, падок до женщин. Глаз с нее не сводит. Их, князей, понять тяжело.

Рассуждая таким образом, Бряга нажимал на угощения, многие из которых он пробовал впервые. Особенно ему понравилось вино. Опорожняя кувшин за кувшином, у него тоже закружилась голова, потемнело в глазах и, как многие из гостей, заснул прямо здесь, среди подушек.

Когда застолье стало шумным, княжна Анна удалилась. Шорин, чтобы немного остыть и прийти в себя, вышел на свежий воздух.

«Веду себя, как последний дурак, — думал он. — Столько разговаривать с княжной, и ничего ей не сказать о своих чувствах. Как она хороша! Божественная красота! Надо ее прямо сейчас найти и объясниться».

— Князь, — позвал Шорина из темноты женский голос.

Василий пошел на звук голоса. Какая-то женщина схватила его за рукав.

— Следуйте за мной и старайтесь тише, желательно, чтобы нас никто не видел, — произнесла она.

Князь, ничего не спрашивая, последовал за женщиной. В темноте он ничего не видел, и его даже удивила способность провожатой ориентироваться в темноте. Скоро они были на месте. Женщина приоткрыла входную дверь и впустила князя.

— Азиза, будь за дверью. Пусть нас никто не беспокоит, что бы ни случилось, — раздался из глубины комнаты голос Анны.

Зажглась свеча и осветила комнату. То была опочивальня. Анна была в том же волшебном наряде, только накидка была сброшена на пол.

— Анна, я вас люблю, безумно люблю! Люблю с того мгновения, когда увидел вас в Москве! — произнес князь Шорин.

— Я разделяю ваши чувства, но сейчас не надо слов! — прошептала чуть слышно Анна.

Василий подошел к Анне, взял ее на руки и понес на приготовленное ложе. Дальше двое молодых, любящих друг друга людей предались безумству любви. Вся ночь пролетела в любовных утехах. Наутро утомленные любовники заснули, крепко удерживая друг друга в объятиях.

Для всех они пропали надолго. Служанка приносила еду им прямо в опочивальню и бдительно охраняла покой влюбленных. До нее доносились то смех, то стоны, то тихий разговор. Мир для Василия и Анны исчез, вернее, они вдвоем стали всем миром.

Матвей Бряга тоже пребывал в затмении. Но, в отличие от Шорина, затмение то было алкогольное. Достархан оказался весьма хлебосольным. Вот уже пятый день слуги непрерывно обновляют блюда и наполняют вином кувшины. Гости, перебравшие зеленого змия, спят не уходя, раскинувшись на шкурах и подушках. Бряга и тут показал удаль. Многие были поражены объемами, поглощенными казаком, а некоторым остяцким князцам, не угодившим загулявшему десятнику, перепало по крепкому тумаку. Уважение к Матвею достигло таких высот, что остяки приближались к нему только на четвереньках, не смея поднять головы.

В очередной раз потеряв сознание, Бряга погрузился в сон. Снился дом, жена, дети, причем жена, прознав откуда-то про его гулянку, сильно ругалась, угрожая ухватом.

— Вот чертова баба, даже здесь расслабиться не дает, — сквозь сон подумал казак, начиная просыпаться.

Остяки, чтобы не разбудить буйного казака, разговаривали вполголоса.

— Княжна плохо себя ведет. Потеряла голову из-за русского. Делами не занимается. Люди ее который день в лесу ждут. Рача без жрицы скучает. Плохо, совсем плохо.

— Эй, косоглазые! — встрепенулся ото сна казак. — Что вы там про идола Рача болтали?

— Что ты, господин! Какой Рача? Мы крещеные, церковь ходим. Видно, приснилось тебе, — упав на пол, пробормотал остяк.

— Смотри, шельма, пытать буду, все расскажешь! — пригрозил Матвей, а про себя подумал: «Видно, действительно привиделось, надо прекращать гулянку. Пойду прогуляюсь, князя поищу».

Десятник вышел из юрты. Солнечный день радовал глаз, чистый воздух наполнил легкие. Ударил колокол. Матвей направился к храму Живоначальной Троицы. После отбытия из Тобольска ему не доводилось посещать церковь, и православная душа требовала молитвы. Небольшой храм красовался неподалеку. Свежесрубленные стены еще не потемнели, а маковки куполов были даже крашены в синий цвет. Снаружи он производил хорошее впечатление, но внутри Бряга почувствовал себя неуютно. Пустой храм, плесневелый запах, одинокая свеча, зажженная служкой перед его приходом. Ни запаха восковых свечей, ни тем более ладана. На вопрос Матвея служка, скромно потупив глаза, пояснил.

— Извините, господин казак, службы проводить некому, наш батюшка год назад представился, а нового не присылают.

— Если Бог в душе есть, молитву и без батюшки можно прочитать, — произнес Бряга, становясь перед ликами Святой Троицы.

Исполнив молитву, Матвей вышел на улицу и стал прогуливаться по городку. Остяки при его приближении замолкали и почтительно кланялись.

«Как были нехристи, так и остались. Их в церковь только пряником заманить можно», — решил для себя Бряга.

Спустившись от городских стен к реке, он зашагал вдоль берега и скоро заметил поляну, на которой молодые остяки тренировались стрельбе из лука и сабельному бою. Заинтересовавшись, Матвей незаметно приблизился к поляне и стал наблюдать. В стрельбе из лука остяки большие мастера, но вот саблей владели совсем слабо. Обучением занимался татарин. Раздав ученикам деревянные палки, он показывал, как наносить и отражать удары. Нерадивых тут же наказывал, нещадно ударяя той же палкой куда попало. Те с яростью бросались на него, терпя боль, но тут же получали еще и еще.

«Похоже на обучение ополченцев, а может, приписных казаков готовят. Только почему татарина пригласили? Этот ничему хорошему не научит», — сделал вывод десятник и, незамеченный, отправился дальше по тропинке, уходящей в горы.

Просторная тропинка, виляя между деревьями и оврагами, была удобна для прогулки и по всем признакам часто использовалась местными жителями. Скоро он достиг жертвенного камня. Большой величины валун возвышался рядом с тропой. На нем хорошо были видны следы крови и рядом возвышалась груда оленьих черепов, некоторые из них были достаточно свежими.

— Хороши православные, ничего не скажешь! А вот деревянных идолов что-то не видно? Где-то рядом должны быть, — произнес Бряга и стал осматривать местность.

Скоро он обнаружил, что местность сплошь оборудована смертельными ловушками и самострелами, причем явно рассчитанными на человека.

«Что-то здесь не так?» Прячут остяки своих идолов, хоронят! Неужели правда золотой Рача где-то здесь?» — подумал десятник и чуть не получил стрелу в грудь.

Та пролетела совсем рядом и впилась в ствол дерева. Бряга резко присел, и тут же над ним просвистела вторая стрела. Сабля была с собой, казак с ней никогда не расстается, но вот ни панциря, ни шлема, а это основная защита от стрел. Укрываясь за деревьями, Матвей стал отходить.

«Ничего! — думал он. — Вернусь сюда с хлопцами! Камня на камне не оставлю, а золотого Рачу сыщу».

Азиза, служанка княжны Анны, отбивалась от Матвея как могла.

— Нельзя сейчас к ним! Мне строго велено никого не пускать! — в который раз объясняла она десятнику. Но тот настырно продолжал требовать, чтобы его впустили в опочивальню.

Стражники, стоявшие у входа, не вмешивались до времени, но их враждебные взгляды говорили о многом. Никто не смел, кроме личной служанки, без разрешения входить к их княжне, жрице самого Рачи.

— Слушай, дурная баба, — не выдержал десятник, — если я с князем вовремя не вернусь к устью, то сюда пойдет наша ватага и пожжет вдоль реки всех остяков вместе с вашей Кодой!

Это заявление прозвучало весьма убедительно, и преданная служанка направилась в опочивальню.

— Княжна, извини меня, но там этот бешенный казак к князю ломится, угрожает!

— Пускай ждет, — пробормотал Шорин, только что покуривший кальян и находившийся в легком наркотическом опьянении.

— Нельзя ждать! Он говорит, что ваши люди скоро начнут жечь и убивать остяков! — не унималась служанка.

— Который день мы здесь? — спросил начинавший приходить в себя Шорин.

— Пятый день пошел, — вымолвила служанка и замолчала под строгим взглядом княжны Анны.

— Извини, любимая, но нам действительно пора, — произнес князь, поднимаясь на ноги и слегка покачиваясь, — я сильно задержался.

Княжна Анна Алачева, продолжая лежать, взглядом молча проводила князя. Он много ей рассказал о своем назначении в Обдор, планах, и она понимала, что князь теперь стал врагом номер один в осуществлении ее планов. Его надо убить сейчас, пока он рядом, но женское сердце, переполненное любовью, заставило замолчать разум.

Обдор-Носовой находился в ведении Березовского воеводы. В тот, 1606-й, год на воеводстве в городе Березове был князь Петр Ахамашукович Черкасский. Его предки, выходцы из днепровских казаков, вот уже несколько поколений честно служили московскому царю. Князь Черкасский гордился своим происхождением и, как предки, продолжал брить бороду и носить длинные запорожские усы, что резко выделяло его среди бородатых сибирских казаков.

Город Березов основан в 1593 году. Он расположился на левом берегу реки Вогулка, при впадении ее в реку Сосьву, а Сосьвы в Малую Обь. Его расположение на слиянии трех рек позволяло собирать ясак с большой территории северной части Оби. Кроме того, этот город выполнял функции таможенного поста, контролирующего северные пути проникновения в Сибирь, которыми пользовались новгородские купцы и ватаги ушкуйников. Истоки реки Сосьвы лежат на восточном склоне Уральских гор, совсем близко к истокам рек бассейна Печоры. Этот волок давно был известен новгородцам и широко использовался до настоящего времени. В 1604 году вместе с городами Тобольск и Верхотурье, город Березов получил печать, что давало ему право самостоятельно вершить государственные дела на вверенной ему территории.

О проблемах Обдорского городка князь Черкасский знал не понаслышке. От последних царей, в том числе и от нынешнего царя всея Руси и Сибири Василия Ивановича Шуйского, имелись в архиве города царские строгие грамоты, которые требовали от Березовского воеводы закрыть все пути в Сибирь мощными таможенными заставами от своего и иноземного воровства. Если старые пути от Печоры по Уральским рекам в Сибирь закрыть удавалось, то на северные, морские пути в Обскую и Тазовскую губу сил не хватало. А там происходило великое воровство. На морских судах — кочах — приходили туда наши поморы из Архангельска, а в последние годы все чаще стали появляться англичане и голландцы. Обдорский городок в лучшие времена, с гарнизоном из десяти казаков, был единственной силой, пытающейся навести там порядок. Но что они могли сделать? Вот опять на днях Березовский воевода получил отписку из Обдора. В ней, писанной простым десятником, сообщалось следующее:

«Нынешним годом обдорские казаки Митька да Степанка были посланы к кунной самояди. По дороге едучи их ограбили и покинули в тундре, а сами воры бежали. Тех казаков нашли на тундре самоядь. Нагих и голодных, только еле живых, привезли в Носовой городок. Митька умер, а Степанка долго хворал. Когда пришел в себя, донес, что воры были не наши, а иноземные, с ними были вооруженные вогулы, что и учинили разбой. А теперь нас осталось на Носовом пять человек. Таким числом имать воров и учинять сыск не можем».

Эту отписку князь Черкасский прочитал Василию Шорину, который, здоровый и невредимый, только что прибыл в город Березов и сразу попал к воеводе для получения указаний.

— Ваше прибытие, князь, — продолжал Черкасский, — для нас большая помощь. Здесь стало неспокойно. Угрожает опасность разорения со стороны березовских остяков и вогулов, к которым могут присоединиться белогорские остяки и сургутские вогулы, а также самоядь. Это более двух тысяч воинов. Вот взгляните!

Воевода достал стрелу и положил ее перед Шориным. Стрела с железным, притупленным наконечником, а поперек вырезанные насечки, изображающие одиннадцать шайтанов.

— Березовские казаки, собиравшие ясак по реке Сосьве, нашли ее у тамошних остяков. Это древний знак к всеобщему восстанию, и, как вы понимаете, рассылает эти стрелы их предводитель. Сыск учинил, но остяк, у которого обнаружили стрелу, молчал, даже умирая на колу. Кто этот предводитель, не могу взять в толк. Ну, это моя забота, а для вас приготовил грамоту за своей печатью. В ней указаны основные правила торговли, исполнение которых вы должны строго требовать.

Грамота гласила:

«Запрещается сибирским служилым людям торговать мягкой рухлядью.

Торговые люди на право торговли должны иметь грамоту.

Торговым людям, до сбора ясака, строжайше запрещается скупать пушнину у местных жителей.

После сбора ясака торговые люди должны приезжать в Березов, Мангазею или другие сибирские города и торговать с вогулами, остяками и самоядью на наших гостиных дворах. Смотреть строго, чтобы по лесам и тундрам не торговали.

Торговые люди должны объявлять свой товар, платить десятинную пошлину со своих товаров, а как исторгуются, должны получить проезжие бумаги, где указаны объявленные товары и скупленные меха.

Строжайше следить, чтобы среди товара не было заповедных, таких, как соль, железные изделия, воинское снаряжение, оружие и вино.

За ослушанье велено товары имать на государя, ослушников бить батогами и сажать в тюрьмы».

В конце грамоты стояла печать и подпись Березовского воеводы.

— Еще, князь! Очень важный момент! В прошлом году в Тазовскую губу зашло голландское судно. Товар объявлять отказались, мол, для ремонта зашли, что весьма удивительно, так как судно, по всему, купеческое, а товар, я мыслю, запрещенный. Сейчас их не видно, то ли ушли, то ли затаились, где — неведомо. Про то судно сведай, князь, сразу, как прибудешь, а то большая беда от него может быть.

Только сейчас, находясь в Березове, Шорин стал до конца понимать, куда и зачем он попал. Приятное путешествие, любовное приключение в Коде резко отошли в прошлое как приятное воспоминание, а от будущих перспектив повеяло опасностью и пронизывающим до костей ветром северных морей.

Обдорь — древнее название местности и означает следующее: Обь — название реки, дорь — устье. Первое название острога — Носовой городок, так как стоит на высоком мысу, впоследствии стал именоваться Обдорский городок или Обдорский Носовой городок. Он расположился на правом берегу реки Оби, в том месте, где Малая и Большая Обь сливаются в одно целое. Здесь, на высоком правом берегу реки, недалеко от впадения левого притока, реки Собь, и расположился этот древний остяцкий городок. В древности столица Обдорского остяцкого княжества. Русские первопроходцы поставили заставу прямо там же в 1595 году. В этом месте полноводная Обь поражает своим размахом. Левый берег просматривается только в ясную погоду, во время шторма волны не отличаются от морских. Далее начинается Обская губа, которая, по сути, является северным морем или большим заливом Карского моря. Ее ответвление, Тазовская губа, намного меньше, но тоже впечатляет своими размерами.

Правый берег Оби, где стоит городок, сильно возвышается над левым. С него на многие версты просматривается вся округа. Для сторожевого поста места ценнее не найти. По воде незамеченным даже челн не проскочит. Да и тундрой обойти тяжело. Путь дальний, тяжелый, а от глаз самоедов, коренных жителей, все равно не скроешься. Здесь начинается Заполярье, с незаходящим летним солнцем и с черными зимними днями.

Струг, подгоняемый течением и холодным ветром, казался из Обдорска жалким листом, сорванным осенним ветром и безжалостно брошенным в воду. Но у немногочисленных жителей городка он вызвал взрыв восторга. Все, оставив дела, высыпали за ограду и с высокого берега стали наблюдать за приближающимся судном. Встречающих, прямо скажем, было немного. Весь гарнизон из пяти казаков и несколько десятков собьских остяков, среди которых преимущественно были женщины, проживающие в городке. Самоядь, чьи темные остроконечные чумы в большом количестве располагались далее в тундре, активности не проявили, лишь несколько человек, старшие семейств, присоединились к общему ликованию.

С приближением струга встречающие стали спускаться вниз к руслу реки по виляющей серпантином, достаточно широкой тропинке. Видно было, что местные жители много потрудились, чтобы сделать возможным путь от реки до городка.

В отличие от жителей ватага на струге восторга не испытывала. После Березова русские поселения более не встречались. Последние дни стало холодать. Струг резко попал в глубокую осень. Так далеко на севере из казаков никто не был. Прямо скажем, похолодание, этот сильный ветер, волны, захлестывающие за борт, заставили казаков замолчать и где-то усомниться в правильности их решения служить в Обдоре. Одно согревало, что скоро городок, отдых, спокойная сытая жизнь таможенной службы. Но, увидев жалкие постройки и ветхую ограду, которая даже склонилась от напора морских ветров, надежды на сытую жизнь тоже исчезли.

Радость обдорских служилых напоминала больше радость обреченных, к которым наконец пришло спасение. Князь Шорин, видя моральный упадок у своих казаков, встал на нос струга и лично отдавал команды. И надо заметить, получалось у него неплохо. Видимо, довелось князю покомандовать русскими флотилиями где-нибудь на Волге или Онежском озере. Четкие, громкие команды Шорина подняли настроение у казаков, и те с улыбками, шутками принялись за разгрузку. Ветер разорвал свинцовые тучи, и скупые лучи заходящего солнца осветили людей, которые, не суетясь, поднимались вверх по берегу, неся поклажу, и тут же, торопясь, спускались вниз за новым грузом. В разгрузке принимали участие все жители, даже местные остяки и самоеды приняли участие, чтобы заслужить похвалу, а больше из любопытства, так как старательно принюхивались к каждому мешку.

На следующий день князь Шорин проснулся рано. Было еще темно, и со всех сторон раздавался храп его воинства. Не желая будить казаков, он, продолжая тихо лежать, стал прикидывать дела на первый день своей службы.

— Голова Обдорский, князь Василий Шорин, — произнес он тихо полный нынешний титул. — Звучит неплохо, а кратко, пожалуй, так — князь Обдорский.

Стало светать. Солнце решило и сегодня порадовать прибывших. Поднявшись над горизонтом, оно сначала осветило Обдорский мыс, а затем его свет разлился по всей округе. Весело переливалась искрами водяная гладь, а тундра, еще свободная от снега, красовалась чахлой растительностью и обилием ягод, которые придавали некоторым склонам натурально красный цвет.

Стоял сентябрь. Бесконечные караваны птиц, покидая свои родные места, с криком улетали от северных наступающих морозов. Приближалась полярная ночь. В Обдоре она не была длинной, лишь несколько недель стояли черные зимние дни, не отличающиеся от ночей. А пока осеннее солнце радовало своим появлением. Слегка приподнявшись над горизонтом, оно совершало свой круг, который становился с каждым днем все короче.

Князь Василий Шорин решил начать деятельность с подробного осмотра своего хозяйства. В окружении своих первых помощников князь вышел за территорию острога.

Первым заместителем и помощником головы князя Василия Шорина был нам уже хорошо знакомый десятник Матвей Бряга. После посещения Коды между ними возникли серьезные трения. Дело в том, что после своей прогулки в окрестностях городка Матвей требовал непременно провести сыск. Он доказывал князю, и достаточно убедительно:

— Воровством и изменой там просто прет. Это не городок, а настоящий хорошо укрепленный лагерь заговорщиков, где вовсю идет подготовка к восстанию. И Рача, золотой Рача, именно там, я это сразу понял! — убеждал он князя. — Вели, княже, послать немедленно туда нашу дружину, устроим сыск и все будет ясно.

Но Шорин даже слушать не хотел.

— Ну что ты мелешь? Просто пил не в меру, кальян курил! Вот тебе все и привиделась. Княжна Анна, крещенная самим патриархом Московским, в особом доверии у воевод сибирских, а ты на нее такое несешь.

Только в Березове, получив нагоняй от воеводы князя Черкасского, которому он все-таки высказал свои подозрения, десятник Бряга затих. Князь Шорин обиды не затаил, десятник со временем тоже успокоился, и проблема исчезла сама собой, как это бывает с честными, открытыми людьми. И так десятник Матвей Бряга стал первым заместителем головы Обдорского, и на него легла обязанность совершать длительные рейды по осмотру вверенных территорий.

Десятник Елистрат Васильев, ветеран Обдорского гарнизона, тот самый, чью отписку прочитал Черкасский князю Шорину в Березове, стал возглавлять таможенный пост. Работы ему хватало, так как торговые люди во множестве по последней воде возвращались из Мангазеи, где был центр пушной сибирской торговли. Досмотр товаров, проверка документов стали его основными обязанностями.

Парфен, хоть и был рядовым казаком, возглавил все хозяйственные дела. Строительство и ремонт острога, зимние запасы — все легло на его плечи.

В числе ближайшего окружения были еще два переводчика: крещеный самоед Савелий, все называли его Савка, и Имкетка — остяк, продолжавший поклоняться своим идолам, на что никто внимания не обращал.

Острог был уже осмотрен. С ним все ясно. До морозов отстроить еще несколько изб, поправить ограду, сторожевые башни, установить пищали, мелкие снять и приспособить для стрельбы и перевозки в санях.

Сейчас Василий Шорин хотел посетить соседей. В версте от острога просматривалось селение самоедов. Причем крупное. Множество чумов было разбросано по краю редкой полосы деревьев. Стояли они кучками по пять-шесть чумов. Кругом лаяли собаки. Большинство из них были привязаны, чтобы уберечь от драк, свободно бегали только щенки и беременные суки. Это были представители славного рода сибирских остроухих лаек. Мощные оскалы зубов, грозный лай сопровождали пришлых людей, несмотря на их звания. Прирученные крупные олени (ездовые) находились в загонах. У них особая служба и кормление соответственно. Остальные олени стадами паслись вокруг стойбища. Каждый олень принадлежит конкретной семье. Но пасутся, перегоняются, охраняются совместными усилиями всего селения. Как уж различают их хозяева между собой в такой массе, остается загадкой. Хотя чисто внешне никаких проблем не наблюдается.

Пять-шесть стоящих рядом чумов — это одна семья. У семьи свое хозяйство: собаки, олени, имущество. Сохранность стада как основного средства существования для самоедов забота совместная, всего рода. Хотя отдельная семья в любой момент может откочевать куда угодно со своими оленями. Охота, рыбалка, заготовка — дело семейное. Лишь отдельные виды охоты, требующие большого количества участников, проводятся совместно, несколькими семьями. Для защиты от внешних врагов семьи объединялись в род, роды в племена, племена в национальные объединения, в основном по территориальному признаку.

Чумы самоедов представляли остроконечные сооружения, в основе которых был каркас из длинных жердей. Каркас покрывался крупными кусками коры. Куски коры соединялись между собой тонкими кожаными ремнями. Сверху чум крылся оленьими шкурами ворсом вниз. Такие чумы принадлежали семьям с достатком. Беднота обходилась черными чумами, крытыми корой. Подобные жилища ставились самоедами в местах постоянного либо длительного пребывания. Во время кочевок чумы крылись одними шкурами, что упрощало их установку и количество перевозимых материалов.

Внутри помещение все застилалось шкурами животных. Кроме оленьих, видны шкуры белых и бурых медведей, песца и волка. Одежда у мужчин и женщин одинакова. Сшита из оленьих шкур шерстью наружу. Напоминает большую рубаху от головы до колен. На ногах бахилы. Женщину можно отличить по украшениям. Ее одежда украшена кусочками дорогого меха, кожи, костяными, деревянными и даже металлическими пластинами, которые особо ценились у самоедов.

Самоеды сильно отличались от остяков и вогулов, поэтому вызвали у князя Шорина большой интерес.

— Смотри, Бряга, — говорил он, — людишки совсем мелкие, но по всему шустрые. Видел, как резво бегают и оленей арканят?

— Они и в стрельбе из лука весьма горазды. Белого медведя добыть или моржа — тоже не шутка. Так что, князь, смотри, народ хоть и мелкий, но опасный, — отвечал Бряга.

До князя то из одного, то из другого чума иногда доносилось пение.

— Сегодня что, праздник какой? С чего самоядь распелась? — спросил он переводчика Савку.

— Нет никакого праздника, господин голова, самоеды всегда поют. Любят самоеды петь, — ответил Савелий.

Песни доносились одноголосые. Иногда песню сопровождал бубен, причем ритм песни и бубна не совпадал, а образовывал контрастный рисунок, сложный и интересный. Для русского уха это пение было непривычное, поэтому и вызвало интерес у Шорина.

— И про что поют? — спросил опять князь.

— Про все поют. У каждого самоеда есть своя песня — оберег. Про охоту может петь, про рыбалку.

— Ну а этот старик про что поет? — все донимал Шорин Савку, остановившись рядом с чумом и приоткрыв занавесь дверного проема.

— Это песня о приходе русских в наши земли, такая будет жить вечно как память народная, — очень серьезно ответил Савка.

— Скажи старику, что я хочу ее послушать от начала и до конца, а ты переводи, да чтобы слово в слово, — распорядился Шорин.

Савка долго упрашивал старика, прежде чем тот согласился и запел:

«Олень живет двадцать весен. Он был тогда олененком и бегал за матерью. Совсем мало лет прошло. Весь наш народ помнит, как хорошо тогда жила самоедь. Много оленей и песцов было в тундре. Много чумов дымилось под спокойным небом. Наш народ каждый день ели мясо и никому обиды не делали.

Но злой дух Сядей позавидовал нашему счастью, напустил на самоедь черную мглу. Было это в месяц отлета птиц. Раз увидели люди, что гуси повернули обратно к морю. Вслед за гусями пролетели лебеди. Они летели испуганные и так сильно били крыльями, что в чумах погасли огни. За лебедями повернули и полетели к морю все птицы, какие только жили на свете. И тогда самоедь увидела, что у птиц обожжены крылья.

Испугались люди рода самоедь.

— Горе нам, — говорили старики, — веками наш род кочует за птицами, но никогда не случалось такого — чтобы осенью птицы летели к морю. Горе нам!

На третий день пробежали опаленные волки. Старый шаман, понимающий волчий язык, подслушал их разговор.

— Синий огонь спалил половину нашей стаи, — жаловались волки.

— Медведь, медведь! — закричали дети.

Не успели охотники взяться за луки, как медведь бросился в воду. Однако охотники заарканили его и вытащили на берег. У медведя были закрыты глаза, вытянуты лапы, а из-под левой лопатки текла кровь. И тогда шаман спросил у медведя:

— Дедушка, почему в тебе стрелы нет, а сердце твое дымится кровью?

Медведь открыл глаза и ответил:

— Скоро худо будет всем. Горящую стрелу метнули в меня железные люди. — Сказал это медведь и умер.

Сняли с него охотники шкуру, вынули сердце, а оно бьется и горит огнем. Схватил его шаман и слизнул с него кровь. Зубом нащупал что-то. Положил сердце на ладонь и достал из него синий камень величиной с глаз оленя.

— Вот тот синий огонь, что опалил крылья птицам, шерсть волкам, сердце дедушке! — произнес шаман.

В это время к чумам прибежала чужая собака.

— Откуда ты к нам прибежала? — спросил шаман.

— Наш род был на охоте, — ответила собака. — В медных шапках, в железных одеждах пришли с полуночной стороны люди. Птицы летят от них, звери бегут к восходу солнца. Люди пускают вдогонку им быстро скачущее пламя из длинных палок. Плохо нашему роду. Железные люди убили оленей, шкурки песцов, лисиц и соболей забрали себе. Детей, стариков убивают, молодых жен забирают к себе в чумы.

— Надо уходить на восход солнца, — сказали старики.

Трое суток бежали оленьи упряжки к морю. Думали, что побоятся железные люди идти за ними. Но по-другому вышло, у большой воды нагнали чужие. Куда бежать? Сзади люди в железных рубахах, спереди — большая вода.

— Надо отобрать лучшие шкурки, лучших оленей и отвезти их жадным чужакам — пусть с нашими дарами уйдут обратно в свои земли, — говорили одни.

— Не накормить волчью стаю мертвым оленем. Она хочет горячей крови. Скоро будут чужие ваших оленей колоть, убивать стариков и детей, брать наших жен. Надо стрелы точить, идти на стаю, — не соглашались другие.

Долго самоедь спорила и, наконец, решили напасть на железных людей. На лучших оленьих упряжках понеслись в тундру гонцы с притупленными стрелами за пазухой.

От всех родов собирались на зов кочевники. Налаживали тугие медвежьи луки, острили наконечники стрел, смазывали лыжи оленьим жиром. Ночью окружили самоеды спящих железных людей и с рассветом по совиному крику вождя ударили по ним из луков. Но горе! Ломались стрелы о железную одежду и шапки бородатых инородцев. А те завыли, как волки, и стали метать во все стороны быстро скачущий огонь. Один за другим падали на землю охотники. И кровь дымилась из их сердец.

Но не покорились самоеды. В пуржистую ночь, когда олень ложится и собака зарывается в снег, охотники на животах подползли к спящим пришельцам. Ножами кололи их. Крепко спали железные люди — только двое успели вскочить на нарты и скрыться во тьме, в которой дико завывал злой дух Сядей».

Старик закончил песню, выронил из рук бубен и обессиленно закрыл глаза.

— Савка, ты все дословно перевел? — спросил Шорин.

— Все как есть передал, господин голова, — бодро ответил крещеный самоед Савка.

— Спроси его. Он участвовал в той битве? По возрасту вроде подходит. — Василия заинтересовало это сказание.

Но как Савелий ни тормошил старика, тот не проявлял признаков жизни, кроме чуть слышного дыхания.

— Извиняйте, господин князь голова, он старый: спит, ест и песню эту последнее время поет. Шайтан весь мозг у него выпил, голова совсем больная. Пора отправляться в долину смерти.

— Юродивый, что ли? Так распорядись, чтобы следили за ним, а прилюдно песнь эту петь ему запрещаю! — Шорин вышел из чума и вдохнул чистого воздуха.

— А ведь эта былина сложена про первый поход в Мангазею. Мне о нем хорошо известно, — произнес Шорин, находясь под впечатлением услышанного. — Что-нибудь слыхали о нем? — обратился князь к своим десятникам, но те промолчали.

— В Мангазею в 1600 году была отправлена ватага казаков во главе с князем Мироном Шаховским и письменным головой Данилой Хрипуновым. В Тобольске они набрали сотню казаков и на лодках спустились до Березова. Там построили кочи, на которых казаки вошли в Обскую губу. Но там им не повезло. Кочи изрядно потрепало штормом. Много продуктов и огневого припаса пропало. Бросив кочи, казаки продолжили путь на оленях и лыжах и дошли до реки Пур. Здесь казаки подверглись нападению. Самоеды, в большинстве енисейские, своровали князя за Пуром. В битве погибло несколько десятков казаков. Князь Шаховской был ранен. Уцелевшие казаки на оленях добрались до реки Таза и там в 1601 году поставили Мангазейский острог, а князь Мирон Шаховский стал первым воеводой Мангазейского острога. Сейчас там воеводой Федор Юрьевич Булгаков, а головой — Никифор Григорьевич Ельчанинов. На следующий год собираюсь их проведать.

Вечером в городке, в горнице избы Обдорского головы князя Василия Шорина, состоялось совещание. Не то что оно было секретным, но присутствовало на нем только три человека: сам голова, десятник Матвей Бряга и десятник Елистрат Васильев.

Только что закончили вечернюю трапезу. Пробовали блюда из местных продуктов. Мясо молодого оленя понравилось, запили взваром из клюквы. Сытое состояние, жарко натопленная изба располагали к отдыху. Но Шорин, переполненный планами, жаждой деятельности, решил времени не терять. Только глубоко за полночь он отпустил своих сподвижников. По его замыслам, служба строилась следующим образом.

Василий Бряга отвечает за рейдовую порубежную службу. Пока лед не сковал реки и моря, казаки малыми отрядами до пяти человек на ладьях совершают глубокие рейды вдоль побережья, досматривая грузы и документы всех встречных. Во время распутья — верхом на оленях. По зимнику — на санях, с оленьими или собачьими упряжками. Погонщиков, упряжки, сани — все брать у самоедов в счет выплаты ясака.

Елистрат возглавит таможенный пост, досмотр и опрос всех проезжающих, кроме того, он должен набрать из числа самоедов людей наиболее сообразительных, и те за небольшую плату, скорее всего солью, будут сообщать новости. Новость интересная — получи. За соль самоед отца родного предаст.

Такая организация службы, по мнению Обдорского головы, обеспечит их полной информацией. А затем последуют действия по пресечению разора и воровства.

Сентябрь, 1606 год, городок Обдорск.

С чем не было проблем в Обдоре, так это с ладьями всех мастей. На берегу лежали поморские морские кочи, килевые ушкуи, солидные струги. Правда, большая часть рассохлась, развалилась и представляла интерес больше как источник стройматериалов для острога. Но тем не менее Василий Бряга выбрал для своих рейдов неплохой ушкуй, отобранный этим годом у незадачливых новгородских купцов. Крепкое, килевое, беспалубное судно сразу понравилось десятнику. Ремонт был небольшой. Поправили снасти, просмолили корпус и спустили на воду.

На воде ушкуй еще больше пришелся десятнику по душе. Ходкий на воде, легко управляемый — эти качества как раз нужны в порубежной службе. Особенно понравилось Бряге то, что у ушкуя нос и корма ничем не отличаются. Изменить направление движения, подойти к берегу и отплыть он мог не разворачиваясь, моментально, достаточно только гребцам пересесть наоборот.

Четверо казаков на весла, один рулевым, сам на носу впередсмотрящим, установили две небольшие пищали, на нос и на корму, и получилось великолепное сторожевое судно.

— Ну, держись, вороги! — крикнул Василий и пальнул из пищали.

Наблюдавший за пробным плаванием Шорин был тоже доволен. До того как замерзнут реки и Обская губа, оставался еще месяц. Василий Бряга как раз пройдет владение, осмотрится, поправит карту, и тогда зимой будет гораздо легче.

Хороший мореход получился из десятника Василия Бряги, да и команда подобралась расторопная. Вот уже дней десять как отряд порубежной стражи из Обдора-Носового совершает рейд по северной границе государства Российского.

Устье Оби прошли осторожно. Хватает здесь отмелей да подводных скал. Не зная проходов, можно и такую мелочь, как ушкуй, в щепки разбить. Выйдя в Обскую губу, установили на рею единственный парус и, не отходя далеко от правого берега, двинулись в сторону Тазовской губы.

Кончается вторая половина сентября. Погода стоит хорошая. По ночам подмораживает, но днем солнышко еще успевает пригревать. В заливах, куда не попадает солнечный луч, появляются забереги, иногда пробрасывает снег. Василий хорошо помнил наказ князя:

— Как услышишь звон шуги под килем, так сразу вертайся в Обдор. Твоя главная задача — убедиться, ушли голландцы или нет. Проверить карту. Отметить на ней ориентиры, чтобы потом, по зимнику, ходко идти было, а не плутать.

«Скоро зазвенит, — подумал Василий. — Места разведали, карту всю разрисовали, пора до Обдора подаваться. По рассказам самоедов и остяков, голландцы еще летом ушли из Тазовской губы, больше их не видели. По всему, ушли с концами. А вдруг затаились где? Воровство учинить задумали?»

Эти вопросы не давали десятнику покоя ни днем ни ночью.

«Если они затаились, то где? Конечно, не здесь, по правому берегу. Торговый люд, служилый народ без конца на Мангазею шастает, в раз заметят и донесут. А вот если на левый берег встать, то там тихо. Одна дикая самоядь кочует. Туда даже ясачные служилые не добрались». — От таких дум казачья голова раскалывалась на куски.

— Вертай ушкуй в море, — скомандовал десятник. — В Обдор идем левым берегом.

Ладья накренилась, квадратный парус туго надулся, и понесло дружину в море. Берегов не видать, не сбиться бы с пути. Страх взял казаков. Непривычное дело по морям ходить. Да если бы на струге, а тут под тобой речной ушкуй.

Уже не видать правого берега, а левый не появляется. Хорошо, что солнце путь кажет, да день весь впереди, да ветер попутный. Крупные морские волны подгоняют ладью, ударяя в корму и захлестывая за борт. Гребцам работы хватает и без весел. Воду без конца приходится вычерпывать за борт. Чуть остановишься, ладья сразу тяжелеет, теряет ход и погружается в воду. Лица у всех сосредоточенные, работают молча, не отвлекаясь.

«Сколько еще идти до левого берега? — думал десятник. — Долго не продержимся, а если большая волна захлестнет, то сразу на дно пойдем. Тоже мне, помор нашелся!» — ругал он себя.

Но тут ему на глаза попался свернутый кусок старой парусины. Они использовали его как полог на стоянках.

— Хлопцы! — крикнул десятник. — Хватай старый парус и натягивай его на корму.

Правду говорят, что у смелого от страха голова только лучше работает. Все мгновенно поняли десятника Брягу. Схватили парус, и через несколько минут тот был натянут на ушкуе, как на барабане, со стороны кормы, до самой мачты. Стало намного легче. Вода скатывалась по пологу, как по палубе, за борт, в ладью попадали лишь брызги от разбивающихся волн. Все перевели дух, посыпались шутки, а скоро показался и противоположный берег.

Подходили к берегу на веслах. Низкий, заболоченный, покрытый карликовыми деревьями, он не радовал глаз. Изменивший направление ветер принес дыхание Арктики. Десятник Матвей Бряга отчетливо услышал под килем звон шуги. Теперь надо спешить в Обдор.

Несмотря на усилившийся мороз, настроение было приподнятое. Да что говорить, при переходе казаки изрядно трухнули и сейчас вблизи от берега, хоть и пустынного, незнакомого, чувствовали себя в безопасности.

Продвигались быстро. Парус, весла — все использовали. Разговор шел о ставшем почти родным Обдоре. О голландцах даже не вспоминали, поэтому, когда показались мачты большого морского судна, все даже растерялись.

— Голландцы! — удивленно произнес Бряга и, тут же придя в себя, скомандовал: — Парус опустить, и к берегу. Схоронимся пока и понаблюдаем за ними.

По берегу, скрытно, подошли к судну и, спрятавшись за пригорком, стали наблюдать. Казаки, включая Брягу, видели такой огромный корабль впервые. Он стоял на мелководье, в небольшой бухте. Паруса с мачт были сняты. На берегу матросы расчистили площадку и на ней соорудили большой, крытый парусиной сарай. В него команда складировала груз, разгружаемый с корабля. К берегу его доставляли на шлюпках и баркасе.

Даже самый неопытный из наблюдателей догадался, что экипаж готовит судно к зимовке.

Когда ладья с русскими зашла в бухту, наблюдатель на грот мачте прокричал тревогу. Работа на берегу прекратилась, а команда, вооружившись ружьями, частью отплыла на корабль, остальные столпились около берега, держа оружие наготове и ожидая развития событий.

На корабле тоже произошло оживление. Открылись по борту крышки бойниц и из них показались жерла пушек. На грот-мачте подняли флаг Голландии — красно-бело-синий триколор. В ответ Матвей Бряга приказал поднять стяг с изображением Архангела Михаила на золотом коне, в окружении небесного воинства, и зарядить носовую пищаль ядром.

Ладья подошла к борту корабля без происшествий. Сверху что-то прокричали по-иноземному. Ничего не поняв, Матвей прокричал в ответ:

— Я казачий десятник, Матвей Бряга, представляю порубежную охрану государства Российского. Хочу встретиться с капитаном корабля.

С минуту продолжалось молчание, затем сверху бросили веревочную лестницу. Матвей взобрался на палубу корабля. Живую натуру казака раздирало любопытство. Все он видел впервые. Огромные мачты, бесчисленные реи, паутина канатов и лестниц. Все это поражало и приводило в изумление. Его окружило несколько десятков моряков. Злые, настороженные, в лучшем случае любопытные глаза смотрели на него со всех сторон. Матвей поправил одежду, пистолеты, грозно торчащие из-за пояса, и положил руку на эфес большой казачьей сабли. Среди разноцветной команды корабля, одетой как попало, в рваные одежды, он выглядел весьма не плохо. Здоровенный матрос с дудкой на шее пригласил жестом следовать за ним и повел к корме, где в глубине надстройки оказалась каюта капитана.

Капитан и с ним несколько человек, судя по одеждам, господа знатные, ожидали Матвея Брягу уже в каюте. Раскланявшись с десятником, они усадили его за стол и расселись сами. Нетерпеливый Матвей, боясь, что ему не дадут высказаться, начал переговоры первым. Он говорил быстро и долго. Рассказал про Обдорский таможенный пост, про голову Обдорского — князя Василия Шорина, о правилах получения разрешения на торговлю, уплаты десятины, правилах торговли, перечислил запрещенные товары. Словом, говорил много и обо всем, что знал. Иноземцы слушали его очень внимательно, даже иногда кивали головами. Капитан расстелил карту, ткнул в нее пальцем и произнес слово Обдор. Матвей догадался, что он хочет, и не без труда на иноземной карте указал место нахождения городка. Потом говорил капитан. Говорил на голландском языке, тоже очень много и долго. Матвей слушал внимательно, из уважения кивал головой, и все ожидал, когда же кто-нибудь будет переводить. Но капитан закончил говорить, а никто не перевел даже слова. Все иноземцы встали, раскланялись, а здоровенный матрос с дудкой отвел Матвея опять к веревочной лестнице и указал вниз, предлагая спуститься обратно в ладью. Бряга, спускаясь в ушкуй, лихорадочно пытался сообразить, провел он переговоры или нет.

— Ну, ладно, — рассуждал десятник, — я их языка не знаю, поэтому ничего не понял, но они меня слушали и молчали. Значит, понимают по-нашему! Но я тоже молчал! Все понятно! Просто они понимают по-нашему и решили, что я тоже понимаю по-ихнему.

— Ну, как прошли переговоры? Все нормально? Как они тебя приняли? — посыпались со всех сторон вопросы.

— Все хорошо, — как-то неуверенно произнес Матвей. — Хотят к нам в Обдор в гости приехать, даже спросили, где он находится. Давайте лучше подымать парус и быстрее восвояси, а то, глядишь, примерзнем где-нибудь, — вздохнул Бряга, окончательно разочарованный переговорами, и вдруг зло добавил: — Ну, смотрите у меня, басурманы, если что, сам лично разделаюсь с вами!

Пока Матвей Бряга совершал морские рейды, в Обдоре тоже не бездельничали. Особо проявил себя Парфен. Он привлек к работам двух казаков, что лучше других разбирались в плотничьем деле, нанял за небольшую плату острожных крещеных остяков и силами двух бригад взялся за Обдор.

Первым делом правили острожную стену и башни. Безопасность городка в тревожное время прежде всего. Для ремонта стен еще по лету в Обдор из Березова сплавом были доставлены листвяжные бревна. Их таскали от берега до острога — волоком. Работа не из легких. Попытка привлечь на работы самоедов не удалась. Такие работы для них непривычны, в результате аборигены больше калечились, а потом просто сбежали из Обдора. Но работа, несмотря ни на что, шла полным ходом.

Острожная стена выпрямилась. Подгнившие бревна заменили новыми — листвяжными, которые теперь выделялись белизной и источали свежий смолистый запах. Увеличили высоту угловых башен, а самое главное, Парфен для новых пищалей соорудил поворотные лафеты, и теперь быстро, без особых усилий можно было поворачивать пушки, изменяя направление стрельбы.

Навесили новые тесаные ворота. Железные петли привезли с собой. Смазали их тюленьим жиром, и с воротами стал справляться один казак, а у сторожей появилась новая обязанность — смазывать петли. Парфен так и сказал:

— Если ворота заскрипят, значит, худая стража стоит!

Кроме всего, Парфен поправил амбары, ледники и принялся заготавливать на зиму припасы. Князь Шорин диву давался, насколько сноровистый и хозяйственный достался ему казак. Рыбу засаливали в чанах, а затем вялили на ветру, крупные рыбины коптили. Всю дорогу в Обдор Парфен организовывал сбор дикого чеснока и скупал съедобные коренья. Все это, мелко порубленное, пересыпанное солью, в березовых туесах сложено в ледник. Брусника, клюква, в большом количестве заготовленная уже здесь, в Обдоре, тоже засыпана в короба и отправлена туда же. В ледник трескучий мороз не доберется, все сохранится и будет в зимнее время хорошей добавкой растительной пищи. Любимое толокно привезти не удалось, завезли зерном. Парфен был уверен, что так даже лучше. Бесконечными зимними ночами заняться нечем, и дополнительные хлопоты по хозяйству весьма кстати. Мясо тоже и навялили, и насолили, и накоптили.

За мясо Парфен особо не беспокоился. Самоеды рядом, и оленины всегда прикупить можно, а если и откочуют, то все равно пригонять будут, в обмен на ту же соль. Соль — вторые деньги. Служилые по всей Сибири получают ее в счет содержания, наравне с деньгами. Без соли и пища пресная, и впрок ничего не запасешь, особенно в летний период. А в Сибири без запасов нельзя, пропадешь, всякое случается.

Десятник Елистрат Васильев продолжал заниматься привычным делом. Тем более что на таможенном посту забот хватало. Мимо Обдора-Носового не пройти, не проплыть, не проехать. Высоко стоит пост, зоркие глаза у казаков, а кто надумает проскочить заставу, то враз догонят и приведут под стражей. Тогда хорошего не жди, тумаков надают и чуть живого, в кандалах, в Березов отправят, а добро все отберут! И то правильно. С таможней шутить не следует. Тем более что Елистрат, как никто другой знал, что двадцать пять казаков — это сила, и немалая.

По указанию Обдорского головы Елистрат организовал среди местных самоедов целую сеть осведомителей. У северных народов нет понятия доносительства, и они за щепотку соли с удовольствием сообщали все новости, происходящие на реке и в тундре. Он долго пытался объяснить им, что надо рассказывать только о важных, крупных и необычных событиях. Но у самоедов на этот счет свои понятия, и в итоге у десятника от изобилия информации голова пошла кругом. Он знал все! Где на реке что ловится, куда ушел песец, где волки загрызли оленя, где нынче хороший яль уродился и куда погонят по зиме оленей. Знал даже, где кто родился и за сколько соболей можно нынче взять невесту.

В результате пришлось Елистрату для сортировки разведочной информации привлечь крещеного самоеда Савелия. Тот с превеликим удовольствием стал выполнять эту обязанность. Большое дело доверили ему русские, для земляков он поднялся на уровень чуть ли не самого князя Обдорского.

Польза от осведомителей проявилась сразу. По их информации, Елистрат тут же отловил новгородского купчишку, который берегом, на оленях пытался провезти скупленные у собьских остяков собольи и куньи меха. Тот попытался сопротивляться, но был смят и повязан вместе со своими людьми.

Дела в Обдоре шли неплохо. Князь Василий Шорин, голова Обдорский, был доволен. Новые дела, заботы пришлись ему по душе. Результаты трудов были перед глазами, реальная власть над людьми, заселяющими большую волость, льстила самолюбию. Недруги далеко, так далеко, что никаким образом не могли вмешаться в новую жизнь, а вот Кода была рядом, конечно, по местным меркам. Воспоминания о днях, проведенных в сладкой любовной дреме, как видения будоражили кровь князя. Он уже решил, что, как только станут реки, по зимнику отправится в Коду. Князь даже отписал об этом княжне Анне. В письме он клялся ей в вечной любви, просил ее руки и обещал счастливую совместную жизнь. Делился он в письме и своими достижениями по службе. Как здесь, в Обдоре, он все четко и ловко организовал. Неожиданно для себя здесь, в Сибири, в Обдоре, князь нашел все: любовь, уверенность в себе и увлекательное, интересное занятие.

Наступил ноябрь. Мороз сковал реки прочным ледяным панцирем, снег покрыл землю. Сибиряки не боятся зимы. Наоборот, для сибирских народов начался период добычи пушного зверя. Песец, соболь, куница, лиса покрылись густым, с плотным подшерстком, выходным мехом и стали предметом промысла. Именно это занятие интересует всех в Сибири. Именно мех привел сюда русских, именно за мехами стремятся сюда купцы со всех сторон света. Мягкое золото манит сюда и правит здесь всеми.

Крадучись, хоронясь от чужих глаз, малыми Обскими протоками пробирается небольшой караван. Белогорские остяки по повелению своей княжны везут на голландское судно дорогие меха. Не отступилась Анна от своих замыслов, не отказалась. Точно в срок, как и обещала, отправила караван.

Впереди верхом на олене едет проводник. Вся паутина речных проток ему хорошо известна. За ним тянется цепочка оленей, груженных большими вьюками. Но оленям не тяжело, они легко ступают по ледовому панцирю. Снег еще неглубокий, мягкий, караван идет тихо, ни звука. Сзади верхами едут остяцкие воины. Воины молодые, крепкие, чутко слушают уши, зорко глядят глаза. Дорога дальняя, опасная. Именем золотого Рачи жрица приказала всем остякам оберегать караван от чужих глаз. Десятки разведчиков двигаются невидимо со всех сторон. Беда чужому охотнику встать на их пути. Убить каждого чужака, который увидит караван, таков приказ Рачи.

Прошли земли белогорских, березовских, куноватских остяков.

— Обдор обойти стороной, — таков указ жрицы.

И пошел караван на Уральский Камень. Горными ущельями, в верховьях реки Собь пробирался он. Край света. Камень лишился растительности. Спустились в тундру. Непривычно для таежного жителя, кругом расстилалась снежная бескрайняя пустыня.

В Обдоре знали про движение обоза. Хорошие следопыты остяки, но и самоеды не хуже. Донесли они про обоз. Несколько жменей соли отвалил Елистрат за такую новость. Самоеды двигались за караваном с дневным отставанием и каждый день посылали сообщения. Сначала уход каравана на Камень озадачил князя Шорина. Он уже решил снять наблюдение, но вдруг тот повернул к студеному морю.

— Тащи сюда самоеда, что последний раз доносил, — приказал он Савелию. — И десятников сюда. Не могу в толк взять. Что они кружат?

Скоро все собрались.

— Что они могут везти так осторожно? — задал Шорин вопрос всем, кто присутствовал. Тишина.

— Спроси у самоеда. Что они везут? — повторил он вопрос, обращаясь уже к Савелию.

Тот долго разговаривал с земляком, изрядно утомив князя, а потом заявил:

— Не знает, но поклажа великая, — наконец, произнес Савка.

— Ве-ли-ка-я… — медленно по слогам произнес князь.

— Может, они идолов своих куда повезли. Такое бывало, — произнес Елистрат.

— Они, наверно, золотого Рачу в Камень повезли прятать, — тихо добавил Матвей.

Савелий опять долго разговаривал с самоедом.

— Нет. Он говорит, что не идолы.

— Откуда он может знать, что не идолы, если не ведает, что за поклажа, — рассердился Шорин.

— Он говорит, что поклажа большая, но легкая. Олень совсем легко идет. Меняют редко, если ногу поранит, — озадачил всех Савка.

— Все ясно! — после длительного всеобщего молчания неожиданно произнес Елистрат. — Что может быть в больших тюках и легким? Да только меха, больше нечему! Они везут меха, целый обоз меха.

— Они свернули в тундру, к студеному морю. Идут туда, где зимуют иноземцы, — это проявил сообразительность десятник Бряга.

Он уже несколько раз на собачьих упряжках прошел вдоль Обдорских рубежей. Проведывал и гостей, незаметно для них. Те зимовали. Немного торговали с самоядью. В основном отдельные матросы выменивали на медную посуду песцовый мех, что в большом количестве сейчас добывался самоедами.

На следующий день под командованием самого князя Шорина десятник Матвей Бряга и двадцать казаков погрузились на собачьи упряжки и с гиканьем понеслись на перехват каравана.

Собак собирали по всей округе. Для отправки двадцати двух человек, с воинским снаряжением и запасом продовольствия, потребовалось две дюжины упряжек. За каюров сами казаки. Каждое место дорого, да и управляться с собаками уже научились. У самоедов собак брали силой, никакие посулы их не радовали. Но против силы не пойдешь, да и казаки не церемонились. Собаки нужны для царской службы, и если самоед упирается, не дает собак, то и в зубы дать можно, а то и саблей рубануть.

Упряжки вытянулись по льду Обской губы. С задней упряжки переднюю не видать, идут след в след. За каюров и проводников казаки десятника Бряги. Им хорошо знакома дорога, ведут караван уверенно, без ошибок. Ориентирами служат то одинокая сосна, чудом выросшая в этих краях, то утес, то изгиб берега. Все они хорошо знакомы и даже названия имеют. Эту сосну вдовой кличут. И не назовешь ее по-другому, столько уж в ней одиночества и вечного ожидания, без всякой надежды. Утес — кум, а вот места ночевок, с источниками пресной воды и уже оборудованные казаками, прозвали ямщицкими ямами, так они и идут: первый ям, второй ям и так дальше. Но не до отдыха казакам, спешат служилые. Великий разор царю Русскому вороги учинить могут.

День пути оставался каравану до цели. Уставшие люди потеряли бдительность. Олени сгрудились в кучу, внешнего охранения не было, воины перемешались с гружеными оленями. Все ожидали конца пути и отдыха.

Казакам ждать караван долго не пришлось. Их разъезды, оставшись незамеченными, скоро его обнаружили. Сначала они приняли его за стадо оленей, медленно бредущее по тундре, но, разглядев всадников и вьюки, поняли: это те, кого они ждут.

Собравшаяся дружина стала готовиться к бою. Шубы, тулупы полетели в сани. Казаки облачились в короткие прочные кафтаны, сверху надели латы. В бою холодно не бывает, там и кафтан покажется лишним. Собак покормили и оставили без присмотра, крепко привязав упряжки. Те уставшие, сытые, улеглись в снег, довольные отдыхом. Вооруженные до зубов казаки, встав на лыжи, двинулись навстречу каравану. Пятеро из них тянули сани с небольшой медной пушкой, уже заряженной и готовой к стрельбе прямо с саней.

План действий у Шорина был таков. Пятеро казаков с пушкой заходят в тыл каравану и в случае их бегства отбивают у остяков груженых оленей. Основная группа, разбившись на три отряда, нападает на караван с трех сторон.

— Главное, не поранить друг друга, — наставлял дружину князь Шорин. — Шишаки с голов не снимать, по ним признаем своего.

И действительно, железный шишак, одетый поверх мехового татарского треуха, не только надежно защищал казачью голову, но и, отсвечивая металлическими бликами, хорошо выделял дружинника во мгле еще не вступившей в полную силу полярной ночи.

Остяцкие воины, чувствуя себя в безопасности, были потрясены, когда вместо иноземцев увидели вокруг себя казаков. На фоне белого снега они разглядели закованных в железа воинов, которые неумолимо приближались к ним, легко скользя по снегу. Русские готовы к бою, фитили уже горят, раздался залп, затем, оставив ружья, казаки выхватили сабли и с криком, свистом бросились на искалеченный ружейным залпом караван. Остяки пытались сопротивляться. Да куда там. Русские пули сразили одних, сабли изрубили других. Многих побили, некоторым удалось прорваться и уйти в тундру, два молодых остяка были взяты в плен. Им досталась худшая доля. По приказу князя их пытали. Задавали три вопроса:

— Кто отправил караван? Кому везли меха? Что должны получить взамен?

Пытки были ужасными. Русские переняли их у татар. Пленным жгли пятки каленым железом, драли со спины кожу. Не нашлось в тундре подходящего дерева, чтобы кол изготовить, а то бы и это попробовали. Под этими страшными пытками пленные скончались. Они рассказали, что везли меха на иноземное судно, а взамен должны получить ружья, пищали и к ним огневой запас. А вот при вопросе, кто отправил караван, пленные замолкали, и даже жуткие пытки не могли заставить их говорить. Не предали они своего бога — Рачи, не предали и его жрицу — княжну Анну Алачеву.

Князь Шорин приказал все собрать, вернуться к упряжкам и разбить лагерь. Необходимо остыть от схватки, отдохнуть и все обдумать.

Городок Кода. То же время.

С тех пор как ушел караван, княжна белогорских остяков не находит себе места. Тяжело на душе у Анны. Большое, страшное дело затеяла княжна, все хорошо обдумала, а тут князь Шорин, и неведомые ей чувства охватили княжну. Любовь не на шутку расправила свои крылья в этой сильной женщине. С одной стороны, грандиозные планы, с другой — любимый человек, ставший неожиданно близким и дорогим. И, что самое ужасное, этот человек, не ведая, по долгу службы и чести, встал на ее пути и может разрушить все ее планы.

Каждый вечер проходит военный совет. Княжна Анна слушает доклады своих сотников. Первым говорил князь Номак.

— По последним сообщениям, караван прошел Югорский Камень и вступил на земли самоедов. Эти трусливые собаки поджали хвост при виде твоих воинов. Каравану ничто не угрожает, и через несколько дней он будет на месте.

— Номак! Ты уверен, что в Обдоре не заметили прохождение каравана? — спросила княжна.

— С караваном пошли самые опытные мои охотники и воины. Идут скрытно, тайными тропами. Только лесные духи могут их видеть.

— Хорошо, будем ждать. Но навстречу пошли еще отряд на самых сильных и быстрых оленях и передай самояди, что Рача велит осадить Обдорский городок.

Ответ Номака не успокоил княжну. Последнее время Анна путалась в своих чувствах. Вот и сейчас возникло чувство досады и раздражения.

«Не может такого быть! Ее любимый мужчина князь Шорин, лучший воин! Он должен быть только победителем! Караван наверняка уже у него!» — подумала княжна и, удивившись своим мыслям, до крови укусила губу.

— В Обдоре не могли видеть караван, слишком далеко стороной обошли его, — добавил Номак, удивленный реакцией Анны.

Продолжил совещание остяцкий князь Басарга.

— Две тысячи остяков готовы идти на Березов. Те русские, что ушли летом на Тобольск, не вернулись, там мало людей. Вогулы хотят присоединиться к нам, обещают тысячу воинов. Приказывай, и я сожгу город Березов.

— Ждем оружие от голландцев. Без огненных стрел нам не одолеть русских. Как идет обучение? Нам необходимы воины, умеющие владеть огненным боем.

— Плохо, княжна! Только шайтан не боится огненных стрел! Наши воины глохнут и закрывают глаза, стрелы летят куда попало, — опустив голову, признался Басарга.

— Ты хочешь сказать, что мои воины трусы? — неожиданно охваченная злобой произнесла Анна. Даже рот у нее слегка приоткрылся и оголенные зубы напомнили присутствующим оскал рыси.

— Что ты, госпожа! Наши воины лучшие по Сибири! Они овладеют огненными стрелами и сожгут все русские города, — испуганно пробормотал Басарга, упав в ноги княжны.

Совет закончился, все разошлись. Анна Алачева в своей опочивальне. Верная служанка Азиза помогает госпоже раздеться.

— Азиза, я последнее время себя плохо чувствую. Точнее, не плохо, а как-то необычно.

— Я это заметила! Моя госпожа стала несдержанной, разучилась скрывать чувства. Стала за обедом есть соленую рыбу. Раньше госпожа не любила соленое, — произнесла Азиза улыбаясь.

— Да. Ты правильно заметила. А еще меня иногда подташнивает. Это очень неприятно! Может, лекарю меня осмотреть? Ты как думаешь?

— Лекарь не нужен. Вы, госпожа, здоровы. С вами происходит то, что может произойти с каждой женщиной, — легкой загадкой ответила на вопрос служанка.

Анна резко побледнела, а затем лицо плавно приобрело ярко-красный оттенок.

— Я понесла ребенка! — выдохнула княжна. — Спаси меня, Рача, спаси свою жрицу. Как это не вовремя.

— Дети, госпожа, всегда вовремя, — вдруг очень серьезно произнесла Азиза, — а вот все ваши войны надо отложить!

— Что ты себе позволяешь? — снова побледнев, уже от гнева, крикнула Анна. — Пошла прочь отсюда, пока не приказала выпороть!

Княжна Анна Алачева, самаркандская принцесса, жрица Рачи, предводитель восстания сибирских народов, влюбленная беременная женщина осталась одна. Мысли, как калейдоскоп, меняя форму, цвет, переворачиваясь снизу вверх, посыпались из прекрасной головки, то пугая, то радуя, то снова пугая.

Побережье Обской губы. То же время.

Вернувшись в лагерь, казаки собрали большой круг. Присутствовали все, все могли высказать свое мнение, и решение будет принято общим голосованием. Настоял на этом десятник Бряга. Князь Шорин не любил эти старые казачьи обычаи, но противиться не стал. Слишком серьезно все повернулось. В караване оказалось свыше двух сотен сороков собольего меха. Это огромная ценность, ясак целой волости. Как полагалось, первым выступил голова Обдорский, князь Василий Шорин.

— Казаки, мы все служим царю и государю нашему. Нынче пресекли воровство великое. Возвратили царю ясак. Но так уйти в Обдор мы не можем. Иноземцы тоже участвовали в воровстве, и надо учинить им спрос.

— Это не просто воровство, это измена, бунт против царя. На эти соболя басурманы могут дать сотни ружей. В кого они будут стрелять? В нас, казаки, в наших жен и детей! Надо идти на басурман, заковать в кандалы и отправить их на Москву, — горячо заявил Бряга.

— Но голландцы не остяки. У них пушек больше десятка и людей более нашего, — высказал сомнение один из казаков.

— Видел я этих басурман, как тебя! Народ наемный, не воинский, супротив нас не устоит, — возразил Бряга.

Говорили долго и много. Сошлись на том, что на басурман идут, а там будь что будет, авось пронесет.

На голландском корабле все шло своим чередом. На корме несколько помещений оборудованы печами. В них располагается экипаж. На берегу только дежурная вахта. Ее задача находиться на батарее, которая защищала подходы со стороны тундры. Прямо на позиции батареи сооружена землянка. В ней вахта хоронится от морозов. Главный наблюдатель на клотике грот-мачты. В случае чего он даст знак, и раздастся сигнал корабельного колокола. Его хорошо слышно на батарее, и тогда караул займет место у орудий. А пока тихо. У вахты задача гонять самоедов от склада да чистить снег вокруг землянки и орудий. Все выглядит надежно и безопасно.

Запасов продовольствия хватает, самоеды крутятся рядом и всегда готовы пригнать оленей и привезти мороженую рыбу в обмен на металлические изделия, которые у них дороже золота. Но зимовка страшна не только голодом, больше страшно — безделье. Падает дисциплина, команда разбивается на группы, начинаются внутренние конфликты. Капитан и хозяева корабля сами последнее время на нервах. Караван от княжны Анны ожидают со дня на день.

Купцы в полной мере сознают свой поступок. Находясь незаконно на территории чужого государства, они собрались продать оружие местным аборигенам. На территориях их колоний нет страшнее преступления, и наказание за него — смерть. Но тем не менее огромная прибыль удерживает их здесь и толкает на преступление. Да и кого им бояться? Этого простака, обдорского десятника Брягу? Так они за крепким, обледеневшим, дубовым корпусом, при корабельных пушках, как в крепости. И пусть сюда придет весь Обдорский гарнизон, им даже близко не подойти к судну.

Городок Обдорск. То же время.

Десятник Елистрат Васильев проснулся от стука в дверь. Тарабанил крещеный самоед, переводчик Савелий.

— Господине десятник! Самоядь взбунтовалась! Хотят собак обратно! — сообщил новость верный Савка.

— И чего? Что орешь? Самоядь завсегда бунтует! — еще не проснувшись толком, бурчал десятник и еще подумал: — В остроге нас пятеро, а самояди под городком во сто раз больше, всяко наберется. Ничего, мы их враз остудим.

Матвей облачился в воинское снаряжение и поднялся на башню. Там находился один казак, несший сторожевую службу.

— Чего, Елистрат, всполошился? Эка невидаль, самоядь! Разок из пищали шибануть, враз по всей тундре разбегутся.

Самоеды, собравшись в кучу возле своих чумов, о чем-то оживленно толковали. Было видно, что толпа возбуждена. Многие размахивали руками, а несколько человек, подойдя под самые стены, что-то кричали. Явно угрожая и требуя.

— Подымай казаков, баб, всех крещеных! — распорядился Елистрат. — Казаков на башни, к пищалям, а остальные пускай стены водой обольют, а потом с ружьями и луками к бойницам. Береженого Бог бережет! Да без моей команды не стрелять.

Елистрат продолжал наблюдать за поведением самоедов. Скоро весь крещеный острожный люд появился возле стен, сноровисто и в то же время спокойно выполняя распоряжения десятника.

Беспокойный Савка сбегал к бунтовщикам, пытаясь их отговорить, но сам еле унес ноги. Те разошлись не на шутку. Скоро толпа вооруженных самоедов приблизилась к стенам и стала пускать стрелы.

— Видно, давно не били самоядь! Обнаглели, забыли, на кого руку подымают, нехристи! — выругался Елистрат Васильев.

Как он и распорядился, никто из острога не стрелял. Не хотелось проливать кровь. Зима, охота, а тут побьешь лучших охотников, потом с кого ясак брать?

Но молчание острога самоядь поняла по-своему.

— Испугались нас русские, боятся пускать огненные стрелы! Сам Рача хочет, чтобы мы сожгли Обдор, — подбадривали своих воинов князцы.

И самоеды с большим остервенением стали пускать стрелы и пытаться поджечь стены.

Елистрат зарядил на своей башни пищаль и в последней надежде напугать толпу шибанул по ней холостым выстрелом. Те бросились врассыпную, но видя, что среди них нет убитых и раненых, снова стали собираться в кучу. Результат оказался обратным.

— Вы видите, Рача нас оберегает! — кричали князцы. — Огненные стрелы не причиняют нам вреда! Сожгите городок. Это повеление бога Рача.

Орда уже не на шутку бросилась на городок. Одни, стоя внизу, старательно целясь, пускали в защитников стрелы. Молодые воины ловко забросили арканы и полезли на стены. Елистрату ничего не оставалось, как скомандовать, чтобы открыли огонь.

Залп из ружей и пищалей смел нападающих. Множество воинов упало бездыханно вокруг городка. Оставшиеся в живых в ужасе бросились к своим чумам. За ними пошли казаки во главе с Елистратом. Все самоеды поселения, включая женщин и детей, вышли из чумов и пали на землю перед русскими. Их князцы, только что призывавшие свой народ к бунту, бормотали слова покорности и просили о милости — сохранить жизнь. Подобную картину десятник Елистрат Васильев наблюдал не один раз.

— Самоеды по-хорошему не понимают, — рассуждал про себя десятник, — если к ним с добром, с уважением, то воспринимают это как слабость и трусость. Начинают кусаться и в жестокости границ не ведают. А дашь по мордам, сразу на землю падают и, пока больно, чтут тебя за бога.

— Чтобы от городка ни шагу! — приказал Елистрат князцу самоедов. — Двух твоих сыновей забираю в острог. Будешь вести себя смирно, сдашь ясак, весной отпущу! Ясак с поселения не уменьшаю. Сам повинен в смерти охотников!

Казаки схватили двух подростков и поволокли в городок. Теперь им сидеть взаперти, быть заложниками, и от того, как будет себя вести отец, зависит их судьба.

Побережье Обской губы. То же время.

Обдорская дружина во главе с князем Шориным подошла к побережью. Голландское судно стояло на прежнем месте, крепко скованное льдами. Мачты, реи, снасти покрылись толстым слоем изморози, что придало кораблю вид призрака, до сего часа не виданного в этих удаленных местах. Из кормовой части поднимается печной дым. Печка топится и в землянке, вырытой на берегу, рядом со складом. При виде русских самоеды, что крутились на берегу, поспешили убраться подальше. Было видно, как засуетились голландцы, явно не ожидая таких гостей. Для капитана и заморских купцов появление русской дружины было равносильно грому среди ясного неба.

— Все, дождались русских, господа негоцианты! Радуйтесь! — зло произнес капитан и страшно выругался, где прозвучали маты всех народов, кроме русского.

Дружина остановилась на расстоянии ружейного выстрела, и казаки принялись быстро, чуть ли не бегом укреплять лагерь. Использовались камни и глыбы льда. Одновременно к позиции голландской батареи направилась собачья упряжка. В ней двое: казак и князь Василий Шорин.

К этому времени стороны хорошо успели рассмотреть друг друга и обдумать ситуацию.

— У русских намерения серьезные! — произнес старший из купцов, до этого внимательно разглядывавший пришельцев в подзорную трубу. — Готовьтесь к бою, капитан, и уничтожьте этих самозванцев. А пока послушаем, что скажут парламентеры. Взгляните! У офицера, что в санях, золоченые доспехи. Видно, их предводитель. Попробуйте, капитан, пленить его или в крайнем случае убить.

По приказу капитана на береговую батарею, не мешкая, перебралось несколько десятков добровольцев. То были матросы из абордажной команды. Отчаянные драчуны и рубаки засиделись на зимовке и теперь, сгорая от нетерпения, рвались в драку. Тем более выходило, что будет не просто развлечение. Хорошую цену назначил капитан за победу.

Собачья упряжка с парламентерами вдоль берега приблизилась к батарее и смело остановилась под жерлами корабельных и батарейных пушек. И если корабельные вряд ли могли достать до упряжки, то пушкам батареи это труда не составляло.

— Господа негоцианты! — начал переговоры князь Шорин. — С вами говорит голова Обдорского острога, князь Василий Шорин, ставленный здесь для порубежной службы царем всея Руси и Сибири Василием Шуйским. Имею сведения, что вы затеяли воровство великое, чем вводите в разор государя моего. Предлагаю сдаться и подчиняться моим приказам.

Князь говорил на шведском языке, широко известном в Европе. Ему пришлось изучить его во времена Ливонских войн. Того требовало постоянное общение с пленными и участие в бесконечных переговорах. Тихий морозный воздух разнес его уверенный спокойный голос до всех иноземцев и большинством был понят. Слова произвели сильное замешательство на корабле. Даже капитан растерялся, пораженный смелым заявлением, произнесенным властным голосом на неплохом шведском языке здесь, на краю света.

Мертвая тишина стояла несколько минут. Даже мачты корабля от удивления перестали скрипеть.

— Я не имею информации, что северные моря и побережье принадлежат Московии, — взяв себя в руки, ответил капитан. — Сначала пускай царь Московии оповестит моего государя, и тогда я буду подчиняться здесь вашим законам, а пока извините покорно.

Он уже понял, что столкновения не избежать, что команда готова напасть по первому его жесту, что сейчас подходящий момент схватить князя и этим обеспечить себе победу.

— На абордаж! — прокричал капитан.

Не знали русские слово абордаж, но действия иноземцев объяснили все. По этой команде от батареи к Шорину бросилась дюжина рослых матросов. За поясами у всех торчали пистолеты, а в руках отливали блеском абордажные секиры и палаши. На лицах желание и радость драки. Боевые кличи иноземцев понеслись над заснеженной тундрой, пугая зверей.

— Уходим! — прокричал Шорин, помогая собакам тронуть с места пристывшие сани.

Но уйти, оказалось, не судьба. Казак Игнатий, что был за каюра, стал резко воротить собак. Полозья загребли снег, собаки дернули, люди не удержали сани, и те перевернулись. Шорин и Игнат рухнули в снег. Нападавшие быстро приближались. На корабле и в тундре все превратились в зрителей. Поднявшись на ноги, Шорин быстро оценил ситуацию. Запутавшись в ремнях, собаки тащили в сторону перевернутые сани, как бы освобождая место для драки. Противник был рядом, окружая его со всех сторон, уйти от неравного боя возможности не было.

— Будем драться! — крикнул Шорин. — Игнат! Прикрываем друг другу спину!

Казак понимающе кивнул. С саблями в руках, стоя спина к спине, они встретили врага. Стороны, ожидая хорошей драки, не стали применять огненного боя, а схватились в рукопашной.

Матросы насели со всех сторон. Мешая друг другу, они лезли вперед, чем изрядно навредили себе. Каждый мах русских сабель наносил им увечье, а между тем, ловко обороняясь, те были невредимы. Сообразив, стали нападать четверками, по двое на каждого, меняя друг друга для отдыха.

С секирами и широкими палашами не до фехтования. На русских обрушились тяжелые прямые удары. Приходится быстро двигаться и молниеносно отражать их. Сабли русских крутятся так, что их не видно. Только блеск клинков и искры сыплются во все стороны, да металлический лязг разносится над тундрой. Несколько матросов, захлебываясь собственной кровью, упали в снег. Остальные, не обращая внимания на павших товарищей, продолжают наседать.

— Княже, я ранен! Держись сам! — произнес тихо Игнат и рухнул, умирая под ударом палаша, но в последний миг, отдавая остаток жизни, вдруг громко крикнул: — Братаны! Русских бьют!

Как ни странно, но русские все это время не двигались. Неожиданное вероломство противника, трагическая случайность с упряжкой лишили малейшей надежды спасти князя. Крик Игната вывел их из оцепенения, да и князь чудом продолжал сопротивляться. Вся дружина, кто на санях, кто на лыжах, бросилась спасать голову Обдорского.

Шорин отступил к торосам. Потеряв Игната, он изменил тактику. Теперь он передвигался по лабиринту из льдин, то неожиданно нападая, то отступая. Нападающие, увлеченные схваткой, не видели, что обстановка меняется. Зато все хорошо видел капитан. Попытка захватить офицера перерастала во всеобщее сражение, и не в его пользу. Русские оказались отличными воинами, владеющими искусством фехтования. А его бойцы, несмотря на отвагу, явно уступали. Причем лучшая их часть была изранена и утомлена.

Князь Шорин продолжал упорно сопротивляться. Тело продолжало ловко двигаться, голова принимать быстрые и правильные решения, рука твердо держала саблю. Снова над головой секира. Князь легким ударом сабли парирует удар. Страшное оружие меняет направление. Задев плечевые пластины лат, лезвие со всего маха впивается в льдину. Осколки летят во все стороны, раня и ослепляя противника. Вот мгновение, когда противник не защищен. Следует выпад. Сабля легко рассекает шею. Кровь фонтанирует во все стороны. Шорин мгновенно отступает, а подоспевший на помощь противник, поскользнувшись в крови товарища, падает, мешая другим.

— На абордаж! — снова крикнул голландец.

По его команде с борта судна полетели вниз канаты и веревочные лестницы. По ним, с виртуозностью цирковых акробатов, команда устремилась на лед. Засиделись искатели приключений на зимовке, а тут подарок судьбы. Предстоит битва с небольшим отрядом обнаглевших москалей, а добыча — обоз долгожданного меха.

К месту схватки участники подоспели одновременно. С ходу сшиблись, и пошла карусель. Крик и ругань неслись на всех языках мира. Команда, состоявшая из наемных матросов, пестрела не только разнообразием одежды и вооружения, но даже цветом кожи. Несколько негров привели казаков в шок. Некоторые даже на мгновение остановились и, перекрестившись, с криком: «С нами крестная сила!» бросились в битву, не сомневаясь, что дерутся с нечистой силой.

В белоснежной тундре, на фоне вмерзшего в лед корабля шла эта жуткая схватка. Дрались упорные профессиональные бойцы. Сполохи северного сияния освещали эту картину.

Обеим сторонам нужна только победа. Капитан внимательно наблюдал за происходящим. Падали в схватке русские казаки, но гораздо чаще падали его матросы. Самых сильных и смелых бросил он в бой. Без них до родного порта сквозь льды не дойти. Спустившись на батарейную палубу, он осмотрелся. Пушкари на местах и ждут команды.

— Сейчас будет команда на отход. Зажигайте факелы, и как только наши оторвутся от русских, бейте картечью в самую гущу москалей, — произнес капитан.

Поднявшись наверх, он дал команду на отход. Прозвучала труба. Но сигнал не получился. Медная труба пристыла к губам, причиняя боль горнисту, и тот, оборвав мелодию, закричал от боли.

По морской команде «Отход», все должны мгновенно покинуть место схватки. Сейчас этого не получилось. Часть команды отошла, а оставшиеся были изрублены русскими, которые восприняли происходящее как бегство и с большей энергией кинулись на противника. Не желая бить по своим, батарея молчала до тех пор, пока не прибежал капитан. Криками и пинками он заставил пушкарей сделать залп в гущу русских и продолжавших еще сопротивляться матросов. Залп не получился. Пушки недовольно фыркнули, обдав корабль клубами едкого дыма. Картечь посыпалась на землю как горох, едва долетев до дерущихся. Теперь ругались пушкари. Они первыми догадались, что пороховые заряды отсырели и для стрельбы непригодны.

Между тем казаки, добив голландцев, отошли на безопасное расстояние, унося своих убитых и раненых. Голова Обдорский, князь Шорин, продолжал участвовать в битве до самого конца. Только отдав команду на отступление, он вдруг ощутил сильную усталость. Князь опустился на колени и стал молиться. К нему подошел Бряга. Весь перепачканный в крови, с обломком сабли в руках, он был готов штурмовать корабль.

— Что с тобой, княже? Не ранен ли? — тревожась, спросил он стоявшего на коленях князя.

— Видя сие, Матвей, — произнес тот тихо, — не постигаю, каким образом остаюсь я живым и победителем. Видимо, что сие произошло от единой благости Всевышнего Творца к нам.

— Так мы же, княже, казаки! Воинство Христово! Всевышний Творец завсегда с нами. Без веры в это рубиться за Русь православную и за царя батюшку никак нельзя. Ты вставай, не время сейчас для молитвы. Штурмовать надо басурман.

— Штурмовать корабль не будем, и так много наших полегло. Предложим сдаться, а если откажут, то спалим или взорвем их корыто, — произнес Шорин, поднимаясь с колен и поправляя изрубленные доспехи.

В этой схватке казаки потеряли пятерых, а все остальные имели ранения. Сложив убитых на сани, перевязав раны, начали осаду.

Пищаль непрерывно вела обстрел судна. Из-за малого калибра, не причиняя кораблю особого вреда, она держала обороняющихся в постоянном страхе, затрудняя передвижение и наблюдение. Кроме того, было ясно, что в случае вылазки пущенная в упор картечь решит исход схватки. Казаки достали луки, и в корабль полетели стрелы, на которых пылала просмоленная пакля.

Стрелы впивались в борт и судовые надстройки, но результата не было. Обледеневший борт сопротивлялся огню, да и команда не дремала, вовремя обнаруживала и гасила возгорания. Матвей Бряга требовал штурма. Казалось, кровь кипит в его жилах. Он без конца двигался и пар валил из-под железных лат, покрыв его инеем, от которого он был совершенно белым.

— Матвей, упади наземь, — неожиданно попросил Шорин.

Тот, не понимая, выполнил команду. Князь отошел на несколько сажень и осмотрел лежащего Брягу.

— Закидайте его снегом, — опять распорядился князь. — Вот что, Матвей! В таком виде ты незаметен. Сейчас приготовим заряд с фитилем. Поползешь к кораблю и взорвешь его там. Сам вернись, Всевышний Творец с нами!

Десятник Матвей Бряга полз к судну, не торопясь. Примерзший к одеждам снег — хорошая маскировка. Бочонок пороха тащил он с собой. Хотел взять два, да князь не дал, говорит, что одного вдосталь хватит. Обмотали его белой материей. Не заметно, да и не гремит об лед. Пищаль продолжала вести огонь. Ядра закончились, картечь берегли. Зарядами служил лед и камень. Темная громадина судна приближалась. По борту горят фонари.

«Богато живут! Масло жгут без меры! Трусы! Боятся за себя, и правильно, сейчас расчет получите, господа басурмане, за те переговоры», — думал Бряга, подползая к борту судна.

Стараясь не шуметь, закатил бочонок под борт. Обложил его кусками льда, зажег фитиль и стал уходить. Бряга был уже на безопасном расстоянии, когда услышал шум, а потом увидел, как с борта спускаются два матроса. Те, что-то обсуждая, пошли вдоль борта, в сторону заряда.

«Эх! Велик фитиль оставил!» — подумал Бряга и, не скрываясь, бросился обратно.

Матросы еще не обнаружили заряд. Фитиль горел, прячась за льдинами. Рассеянный свет чуть освещал борт. Бряга выскочил из тьмы. Матросы увидели перед собой снежного человека, о которых им много рассказывали аборигены. Но снежный человек держал в руках саблю, которая одним махом снесла обе басурманские головы. Потом раздался взрыв, проломивший борт судна, и вспыхнул пожар. Пожар, который уничтожил все.

Взрыв князя Шорина не удивил, он его ждал, а вот исчезновение Матвея было неожиданным. Он верил в неуязвимость десятника и лично, в сопровождении двух казаков, отправился на его поиски.

Дальнейшие события разворачивались самым трагическим образом. Судно горело, расплавляя под собой лед. Экипаж снимал с корабля все, что можно. Русские им не мешали. Попытка оказать помощь встретила агрессию со стороны голландцев. Остатки обгоревшего судна ушли под лед. На льду осталось три десятка матросов и капитан. Все хорошо вооруженные. На предложение сдаться последовал отказ. Русские их трогать не стали, они больше не представляли опасности для Руси.

Брягу отыскали быстро. Взрывом его отбросило за ледяные торосы, и парень остался жив. Хотя мог сгореть и утонуть вместе с кораблем. Шорин лично его осмотрел, проявив и в этом деле неплохие познания. Поставил на место вывихнутые суставы, смазал и перевязал раны. Новоявленный лекарь занимался больным на санях, вокруг которых разожгли огонь. Здесь же князь Шорин оказал аналогичную помощь всем нуждающимся, чем изрядно удивил и вызвал к себе еще большее уважение среди казаков.

Князь Василий Шорин совмещал в себе две, а то и три, казалось, несовместимые стороны характера. Одна — баловня судьбы, царедворца, любимца царя Бориса Годунова. Такие в сибирских краях авторитетом не пользовались. Вторая — всесторонне грамотного, передового человека, к тому же наследственного воина. И по мере раскрытия этих качеств подчиненные ему казаки проникались уважением, которое заслужить у этих суровых людей было не просто. Но тот, который это уважение заслужил, получал над ними безграничную власть. Теперь по приказу князя они, не задумываясь, пойдут на смерть. Пойдут, уверенные в своей правоте и в том, что атаман рядом и знает, что делает. Третью черту характера князя определяла его душа. И это была душа не сурового воина и не сластолюбивого царедворца. То была душа влюбчивой, ранимой, поэтической натуры, с болезненным чувством чести.

Голландцы ушли на северо-запад в надежде перезимовать у самоедов, а на следующий год с помощью поморов уйти к Норвежским берегам.

В тот тревожный год на просторах приобской тундры собралось великое множество самояди. Пустозерские, Югорские, Обдорские племена отправили сюда часть своих воинов в надежде удачной торговли или легкой добычи. О трагических событиях на побережье им было хорошо известно. Князь Василий Шорин, известный среди самояди как князь Обдорский, уже приобрел среди них славу бесстрашного и безжалостного воителя. Взрыв голландского судна вознес его до уровня языческого божества — громовержца.

Голландцы достигли стойбище самоедов на седьмой день пути. Шли на лыжах, сами тянули сани с имуществом. Уставшие, обмороженные, но без людских потерь, они были приняты самоедами.

Имущество, которым обладали иноземцы, по меркам самоедов было невиданным богатством. Котлы, металлические печки, оружие, масса другого снаряжения стали предметом торга. Но торг не состоялся. Мягкая рухлядь, которая привела иноземцев в этот северный далекий негостеприимный край, теперь потеряла для них всякий смысл. Теперь смыслом стало сохранение жизни. Без снаряжения это было невозможно. Плата за питание и приют, подарки вождям не были достаточными. Всю дикую самоядь, собравшуюся в том стойбище, охватила жажда добычи. Не пугало их и грозное огнестрельное оружие, которое было у всех пришельцев.

— Мы данники русского царя, и в случае чего князь Обдорский защитит нас, — рассудили самоеды.

Голландцы уйти не успели, да и куда идти сквозь полярную вьюгу и мглу. Глубокой ночью они были зарезаны самоядью все враз. Счастливцам удалось принять смерть во сне.

Трагические события, связанные с судьбой торгового иноземного судна, не охладили боевой дух остяцкой княжны. Потеря лучших воинов, утрата пушнины, которую ее народ копил несколько лет, даже возможность ареста, так как сыск продолжался, ничто не повлияло на амбиции этой женщины. Боевые действия временно приостановило женское начало. Беременность — вот то обстоятельство, которое заставило княжну Анну спрятать на время меч войны и разрешить личные проблемы. Хотя надо заметить, что проблемы были не только ее личными. Князь Шорин был не менее важным фигурантом в этих наступающих событиях и заинтересованной стороной. Но в настоящее время он пребывал в полном неведении и, находясь на пике славы грозного воителя, наслаждался победными лаврами.

Внешние проявления были уже очевидны, и беременность перестала быть тайной. Верхушка белогорских остяков реагировала на это неоднозначно. С одной стороны, иметь наследников на власть столь высоких кровей для Кодских остяков очень почетно, и в дальнейшем могло принести много пользы. Но сейчас готовились к войне, а князь Обдорский — злейший враг. Он не только захватил пушную казну и уничтожил лучших их воинов, но и сорвал все их планы.

Остяцкие князья на последнем военном совете пытались понять свое будущее, но расспросами так распалили неуемную жрицу бога Рача, что чуть живые от страха за свои жизни покинули совет. Надо отметить, что власть Анны над остяками и вогулами была безгранична. Ее боялись и боготворили, как самого бога Рача.

Затихли военные баталии. Мороз сковал землю. Долгая сибирская зима правила балом. Для русских промышленников и для всех сибирских народов наступило время промысла мягкой рухляди.

Февраль 1607 года, город Березов.

Березовский воевода Петр Черкасский сегодня принимает у себя почетных гостей. С утра вся дворня на ногах. Готовится большой пир. Ждут приезда Обдорского героя и княжны Анны. По старому русскому обычаю, хозяин лично встречал большого гостя. Ждать надо у крыльца, несмотря на мороз или другую непогоду. Правда, шуба на воеводе да унты таковы, что любой мороз не страшен. Ну а высокое крыльцо закрыто покатой крышей. Ни дождь, ни снег не помешают уважить гостя. За временем в те годы особо не наблюдали, версты не считали. Если гость обещал быть до обеда, можешь прождать его полдня, а то и весь день. Так что стой хозяин день-деньской, а то гостя прокараулишь. Правда, можно схитрить и выставить заставу на дороге. Она с почетом сопроводит гостя, да и весть хозяину вовремя даст. Но сегодня случай особый, весь город ждал князя Шорина. Обычно полусонный в зимнее время Березов сегодня бурлит, как на Рождество. Городской храм Воскресения Христова готовится к торжественной службе, украшается пихтовыми ветками и цветными лентами. Вокруг храма расположились свежесрубленные дворы, принадлежащие городской знати. Кругом чистят снег, суетится народ. Все готовятся к торжеству. Повод нешуточный. В храме Воскресения Христова сегодня состоится венчание головы Обдорского князя Василия Шорина и самаркандской принцессы княжны кодских остяков Анны Алачевой. Да и не видать честному люду причин против венчания. На дворе зима, как раз идут свадебные недели до самой Масленицы. Княжна Анна крещеная, и слух прошел, что нательный крест носит. Ну а как хороша невеста?! То всем ведомо!

— Ох, князь Василий! Порадовал ты нынче весь православный люд. Это же надо, столько мягкой рухляди для Руси у нехристей отбил. Отписал я прошлым днем царю всея Руси и Сибири о твоих подвигах. Грамотку отправил вместе с обозом. Пусть порадуется царь-батюшка! — торжественно произнес воевода.

— Как нынче на Москве? Держится еще Шуйский? Царем трудно назвать. Помазан на царство одной Боярской думой, даже без Земского собора, — произнес Шорин и добавил: — В Обдор новости приходят один раз в год и с запозданием в несколько месяцев.

— Ты, князь, со словами аккуратней, — назидательно произнес воевода. — До Москвы из Сибири вести тоже долго идут, но доходят. Уши у Москвы и здесь имеются. А дела там плохие. Супротив Шуйского поднял казаков и холопов некто Болотников. Еще один самозванец объявился. Выдает себя за царевича Петра, его поддержали терские и донские казаки. Эти супостаты даже объединились супротив Шуйского. Обидел казаков царь-батюшка, а зря. Так что отбиваться приходится и от поляков, и от своих холопов, и от казаков! Царь держится только благодаря своему племяннику Скопину-Шуйскому.

— Знавал я его, вместе с Литвой бились. Знатный воевода. — Шорин задумался на мгновение и с тревогой спросил: — А как же обоз? Ведь он может попасть кому угодно!

— Я долго думал об этом, советовался с Тобольским воеводой, решили отправить годовой ясак и твою рухлядь в Нижний Новгород. Там виднее, как поступить с этим добром. Князь Роман Федорович считает, что в Нижнем Новгороде формируется сила, наше спасение и оплот православия, и именно она наведет порядок на Руси. И впредь так поступать будем, пока Смута на Москве не кончится.

— Князь Роман Федорович Троекуров все еще Тобольский воевода? — удивился Шорин.

— Ожидали нынче прибытие на воеводство окольничего Михайла Михайловича Салтыкова. На него даже грамота от царя Василия Шуйского пришла.

— Да Михайло Салтыков — человек Шуйского. И что же он? — опять спросил Шорин.

— Не добрался до Тобольска окольничий, захворал дорогой и умер. Похоронили болезного в Верхотурье. Троекуров на воеводстве самое малое еще год будет. Ну да хватит об этом гутарить. Сегодня у нас праздник, а ты, князь, главный его виновник. Мне сегодня быть тебе за посаженого отца, а скоро и крестным для твоих наследников. Так что давай все начистоту!

— Почему скоро крестным? — удивился Шорин.

— Так Анна же на сносях, никаким платьем уже не спрятать, а ты когда последний раз бачил невесту? — теперь настало время удивляться воеводе.

— Уже полгода, как не виделись с княжной. Только весточки посылали друг другу. Соскучился сильно. Что же ее все нет? Она когда обещала быть? — встревожился князь.

— Не тревожься! С заставы сообщили, что уже бачили. Чай допьем, и пора на крыльцо выходить. Знаешь, кто ее сопровождает? Твой дружок, Юрий Шатров-Лугуев. У князя Троекурова сотник в большом почете, отпускать не хотел. Добре хлопец показал себя в сражениях, все лето на царевичей ходил. Сейчас в Березов казаков ведет, для усиления гарнизона, и княжну твою сопровождает. Свита у нее не хуже царской будет!

Хорош зимний тракт. От Тобольска до Березова бежит он по льду Иртыша, а далее протоками реки Оби. Оборудованные ямские ямы встречают теплом и сытным обедом. Хорошо поставлена в Сибири ямщицкая служба!

Зазвенели колокола храма. Весь честной народ устремился к цент-ральным городским воротам. Ворота раскрыты настежь. Возле них почетная стража. Стрельцы в красных кафтанах, с бердышами в руках, замерли возле сторожевой башни. Возбужденный люд горланит что есть мочи. Не часто увидишь в этих местах такую пышную процессию.

Стоит солнечный морозный денек. Синее небо, зеленый пихтач вдоль дороги и искрящийся снег. Впереди сотник на огненно-рыжем жеребце. Его доспехи горят на солнце. Казаки, любо смотреть! Все облачились в лучшие одежды. Яркие парчовые ткани, меха всех видов украшают казаков. Оружие, кони — загляденье. Многие нынче разжились барахлом. Немалая воинская добыча отбита у кучумовских царевичей. Многие березовские казаки при виде такой роскоши пожалели, что не пошли нынче в дикую степь.

— Ничего, с царевичами воевать еще будем. Те оправятся, соберутся с силами и опять пойдут на русские города, — успокаивали себя березовские казаки.

Княжна Анна ехала в санях, запряженных по русскому обычаю тройкой лошадей. Личная охрана облачена в одежды бухарских воинов. Поверх меховых одежд красовались длинные шлемы с павлиньими перьями и чешуйчатые доспехи. Вооружена охрана кривыми широкими мечами и тонкими длинными пиками. Сани застланы персидскими коврами, с необычными для русского глаза узорами. А вот княжна удивила всех.

На персидских коврах, окруженная бухарскими воинами восседала русская боярыня. Шуба, кокошник, платье, сапожки, украшения — все было выдержано в русских традициях и достойно самой царицы. Даже волосы были заплетены в косы и собраны в кольца. Широкие одежды скрывали беременность. Самаркандскую принцессу выдавали лишь темно-карие, с легким раскосом глаза и чуть смуглый цвет кожи. Это была поистине красивая женщина, излучающая незаурядный ум и здоровье. Березовский люд даже на мгновение замер. Женщины широко раскрыли от удивления глаза, а мужики рты, но тут же толпа взревела и шапки всех цветов и размеров полетели вверх. Любо русскому человеку созерцать чужеземку в родных сердцу нарядах. Только появившись, княжна сразу завоевала сердца всех жителей Березова. Ну а сопровождавшие ее казаки всю дорогу украдкой любовались княжной, стали ее поклонниками, готовыми отдать за нее жизнь.

Юрий Шатров-Лугуев был рад за друга. Не потому, что он женится на Анне. Это как раз не устраивало сотника. А потому, что князь наконец излечился от хандры и стал таким, как в старые добрые времена.

— Княжна, конечно, хороша, даже очень, и князь в нее влюблен, но счастливые супруги из них не выйдут. Тому жена нужна ласковая, заботливая, чтобы о детях, доме голова болела. А Анна больше на дикую серну походит, вернее, на красивую умную хищницу. С такой жить интересно, но очень опасно, как на бочке с порохом. Счастье у них будет недолгим, — рассуждал он дорогой, наблюдая за княжной.

Процессия приблизилась к воеводским хоромам, сани остановились возле крыльца. Шорин, трепещущий от счастья, подбежал к саням, помог Анне сойти и взял на руки, явно собираясь нести ее в опочивальню. Анна раскраснелась, а глаза заискрились любовью. В эту минуту ей вспомнился тот далекий пасхальный день в Москве. Она явно и сильно любила князя.

— Погоди, князь! — вмешался воевода. — Пускай невеста следует с тетками к себе, на отведенную половину. Отдохнет с дороги, приведет себя в порядок, а уж потом мы за ней придем и поведем в храм, а так негоже, не по-христиански.

— Правильно, батюшка, гутаришь, — встрял в разговор отец Феофан. — Естественный союз, по любви есть союз дикий, мрачный. Венчанием он очищается, освящается, отрезвляется по молитве церкви Божественною благодатию. Это одно из семи Таинств Святой церкви, — назидательно пробасил он.

Страсти на время стихли. Анна в сопровождении теток удалилась в отведенные покои. Слуги продолжили подготовительные хлопоты, а князь Шорин наконец обратил внимание на своего закадычного друга. Они действительно были рады встрече. То, что опять вместе, придавало уверенность и надежду на будущее. Для князя Шорина Юрий Шатров-Лугуев был прежде всего человеком из прошлой жизни, верным другом, который поехал с ним в Сибирь, с которым можно поделиться самым сокровенным. А это немало!

— Вот и дружка у меня появился, — радостно произнес Шорин, обнимая сотника. — Теперь вместе будем. В Обдор-Носовой поедем.

— Погоди, князь, с Обдором, — вмешался в разговор друзей воевода Петр Черкасский. — Все говорит о том, что у вогулов, остяков и самояди есть один общий предводитель: смелый, умный и коварный. Сейчас он затаился, но пройдет время, и он опять поднимет племена. Пока идет промысел, все спокойно, но после все начнется заново. Березов надо срочно усиливать, особенно острожную стену, и рвы углубить. Василий со своими казаками сыск будет вести, а при необходимости разгонит нехристей, не даст им в большую орду соединиться. У тебя, князь, в Обдоре гарнизон крепкий, люди проверенные. Кстати, как самочувствие десятника Матвея Бряги?

— Сейчас лучше, батюшка воевода, — отвечал князь Шорин. — Поломало его шибко, но Бряга не из тех, кто поддается хвори. Уже встает и передвигается самостоятельно. Но с собой не взял, слаб еще. За себя оставил десятника Елистрата Васильева, тоже казак геройский.

— Вот и добре! Женись и поживи в свое удовольствие. Можешь в Тобольск откочевать, а можешь у меня в Березове пожить. Смотри сам, а мы тебе всегда рады.

Юрий Шатров-Лугуев больше молчал. Он с любопытством наблюдал и слушал Шорина, новых знакомых, все ему сильно нравилось. В отличие от Тобольска, где ощущалось дыхание Москвы, здесь, на севере, было иначе. Окружающие его люди, сильные, уверенные, сплоченные, чувствовали себя свободнее и были властителями и хозяевами обширнейших северных территорий. Но при этом честно выполняя свой служебный долг, расширяя златокипящую государеву вотчину.

— У тебя, княже, сейчас медовый месяц, а я человек воинский. Мы теперь рядом и по службе, и по жизни будем! — подал голос сотник.

Воевода сходил в избу и принес две иконы, Спасителя и Божией Матери, для благословения молодых.

Тетки пока омывали и обряжали невесту, рассказывали Анне все традиции русского, православного венчания. Она уже успела познакомиться с ними, но слушала внимательно. Ее забавлял и в то же время нравился свадебный ритуал. Особенно тем, что, в отличие от мусульманских или других верований, невесте уделяется много внимания и почтения.

— Тетки! Мне князь Шорин показал обручальные кольца, чтобы примерить. Его кольцо золотое, а мое серебряное. Почему? — спросила княжна, больше из любопытства, чем от обиды.

— Золотое кольцо для мужа, а серебряное для жены. На Руси с древности так ведется, — стала объяснять старшая из теток. — Золотое кольцо символизирует своим блеском солнце, свету которого уподобляется муж в брачном союзе, серебряное — подобие луны, меньшего светила, блистающего отраженным солнечным светом.

— То есть женщина ниже, чем мужчина, как у мусульман, — улыбаясь, уточнила Анна.

— Не богохульствуй, княжна! — возмутилась тетка. — Как можно сравнивать православный люд с погаными нехристями!

«А у бога Рачи все равны. Что дикий зверь или дерево, мужчина или женщина — все едины», — мелькнула мысль у княжны.

— Сарафан как пригож! — охала одна из молодых девок. — Я такой ткани еще никогда не видала. Тонкая, нежная, видимо, сквозь кольцо все платье пройдет. Спадет с плеч и растает, как туман.

— То шелк — полотно дорогое! Царям и боярам впору. Да наши казаки в него рядятся. У царевичей кучумовских поотымали, а теперь красуются. Ты, княжна, цвет правильно выбрала. Белый тебе нельзя, уже баба на сносях, а бирюзовый в самый раз, — учила уму-разуму одна из старых теток.

Анна с удовольствием слушала болтовню теток. На душе становилось тепло и спокойно. Обо всем забыв, она с удовольствием отдалась свадебному обряду. Даже факт того, что от нее не потребуют девичьих слез, радовал ее.

— Жених с воеводой уже у крыльца ожидают, — сообщила молодуха, вбежавшая в комнату, запыхавшись больше от волнения. — Князь пригож! В красных яловых сапогах, кафтан парчовый и ходит туда-сюда, туда-сюда! — Засмеялась и выскочила на улицу еще полюбоваться женихом.

До церкви сани несли молодых с ветерком. Развевались ленты, вплетенные в гривы коней и украшавшие сбрую. Звенели бубенцы на коренном жеребце. Прежде чем подбежать к церкви, свадебная процессия сделала круг по всему городищу, порадовав взор всех до единого обитателей Березова.

Звенели колокола в храме Воскресения Христова. Выйдя к молодым через Царские врата, отец Феофан сильно волновался, излишне нарочито басил и отчаянно размахивал кадилом. Новобрачным вручили зажженные свечи. Обрядив венцами, перед иконами Спасителя и Божией Матери благословили и надели обручальные кольца. В конце венчания отец Феофан, взяв за руки молодых, трижды провел вокруг алтаря. Закончилось венчание целомудренным поцелуем.

Все бы хорошо, но когда молодые стояли с зажженными свечами, произошел неприятный случай. При ударе большого колокола с куполов и многочисленных подоконников резко взлетела стая голубей. Один из них, взмахнув крыльями, задел слюдяное стеколко, и то выпало. Дунул легкий ветерок, и у молодых задуло свечи. Все замерли. Не растерялся только сотник Шатров. Не убирая венца с головы жениха, он взял горевшую свечу и снова запалил свечи у молодых. Данный инцидент занял секунды. Многие даже не заметили. Только отец Феофан успел подумать:

«Плохая примета! Не будет молодым счастья!»

Он тут же попытался выкинуть это из головы, но только за свадебным столом, выпив несколько чарок медовой браги, забыл о случившемся.

Всех лучших стряпух города Березова призвал воевода Петр Черкасский готовить угощения на свадебный стол. Одни славились запеченным осетром или тайменем, другие жарким из мяса кабана, лосятины или птицы. Одни пышными караваями хлеба, другие фаршированными пирогами и печатными, медовыми пряниками. Десятки березовских баб трудились у себя в зимовьях, стараясь угодить гостям и укрепить свою славу. А гостями были все жители города.

Столы накрыли в палатах воеводы, но этого оказалась мало. Пришлось занять все просторные избы вокруг торговой площади. А местом плясок стала сама площадь.

Оценивал и пробовал кулинарные шедевры сам воевода.

— Наготовили прямо как на маланьину свадьбу! — засмеялся воевода.

— А почему маланьину? — обиделась стряпуха. — Чьих она будет? Коль такая честь!

— Меня Черкасским прозвали неспроста. Родитель мой из тех мест. Он и сказывал, что был в Черкасске атаманом некто Степан Ефремов. Когда атаман решил жениться на казачке Меланье Карповне, весь Черкасск гулял целую неделю и все равно не мог выпить и съесть того, что было наготовлено на свадьбу. С тех пор и пошла по Дону и Руси молва о маланьиной свадьбе. Я несколько раз о ней слышал. Прославилась Меланья Карповна на многие лета. Любо мне, бабы, бачить на приготовленные блюда. Вдоволь угостим березовский люд. — Посмотрев по сторонам, воевода забеспокоился. — А свадебную птицу для молодых не забыли приготовить?

— Что ты, батюшка! Бог с тобой! Как забыть? Прасковья, жена Афанасия, плотника, готовит. Сказывала, мужик добыл крупную белую куропатку, так она ее в тесте с диким чесноком запекла. Прасковья по дичи у нас первая.

Свадьба получилась богатой и веселой. Русский человек мог не только возводить остроги, поднимать пашню и биться с врагами, но и от души веселиться. А свадьбы были одним из самых любимых поводов.

Прошло три года. Для молодой четы Шориных то было счастливейшее время. Анна родила двух чудесных малышей. Мальчики, близнецы, родились солнечным летним днем, на Петров день. Поэтому первого, не задумываясь, назвали, Петрушей, а второго, после долгих споров, Тимуром, в честь великого предка. Князь уступил Анне только потому, что решил применить хитрость. Он стал звать сына на русский манер, Тимкой. В результате вся дворня и знакомые переняли новое имя. А на Руси кличка прирастает к человеку с ходу и становится дополнением к имени или новым. Когда Анна хватилась, было поздно. Все звали Тимура — Тимофеем, и уже не изменить. Это привело к размолвке между молодоженами. Но все улеглось благодаря отцу Феофану. Тот объяснил, что басурманским именем крестить чадо негоже, и предложил крестить обоих Петрами, Петр I и Петр II. Этот вариант сразу охладил княжну, и она согласилась на Тимофея.

Первый год малыши провели вместе с родителями, в Кодском городке. Быт, устроенный по самаркандскому образцу, располагал к неге и безделью, а здоровый климат Белогорья хорошо влиял на малышей.

Князь был занят семьей. Радость, любовь, внимание исторгались из него нескончаемым потоком. Редкая охота, рыбалка, чтобы размять тело, и он снова среди любимых детей и жены. Анна была тоже счастлива. Отдавшись полностью семье, мысли о войне гнала прочь, и женское счастье стало брать свое. Даже Раче пришлось подвинуться из-за женских хлопот. Моленья и обряды стали проводиться Анной крайне редко, только в те моменты, когда князь Шорин отлучался из городка.

Воинственная остяцкая верхушка молчала, объясняя это осторожностью и боязнью раскрыть заговор. Ведь обдорский воитель рядом. К тому же Анна пообещала, что применит чары бога Рача и склонит князя Обдорского на их сторону. Несмотря на это, остяцкие князья стали больше уделять внимания сыну покойного Игичея — Басарге. Басарга преклонялся перед Анной как жрицей Рача, но теперь, после свадьбы ее с Шориным, это преклонение исчезло, и он стал плести против нее заговор. Но княжна этого не замечала. Ее никто не тревожил, не напоминал о планах, и это радовало. Призрачный покой казался незыблемым, даже во время своего отсутствия в Коде вместо себя оставляла Басаргу.

Когда дети подросли, чета Шориных перебралась в Березов. Погостив у воеводы Черкасского, решили отправиться в путешествие, посетить родовую вотчину князей Шориных. Он собирался осмот-реться, поправить усадьбу, а там и перебраться всей семьей. Анна всячески поддерживала эти планы, стремясь глубоко в душе к тихому семейному счастью. Путь предстоял долгий, тяжелый. Малолетних Петра и Тимофея оставили в Березове на попечение верной Азизы, а сами по установившемуся зимнику отправились в путь-дорогу.

Путешествие оказалось не только тяжелым, но и опасным. Тобольск, Верхотурье, Уральский Камень проехали без происшествий. Ямщицкая служба в Сибири продолжала работать исправно. Добрались до Сольвычегодска. Здесь, в гостях у Строгановых, пришлось не только задержаться, но и принять решение о возвращении обратно в Сибирь. За землями Строгановых начиналось безвластие. Москва утратила последние силы управлять государством. На дорогах хозяйничают шайки Болотникова, гулящих казаков и наемников со всей Европы. Воеводы сидят в городах, не зная, что делать. Этот год для России можно назвать катастрофическим. Каждый сам за себя.

Май 1610 года, г. Сольвычегодск, усадьба купцов Строгановых.

За столом, в гостевой горнице сидят князь Василий Шорин и хозяин, Прохор Семенович Строганов. В горнице также присутствует княжна Анна Шорина. Не участвуя в разговоре мужчин, она тихо и внимательно слушает их беседу. В хорошенькой головке княжны переполох. Мысли, чувства, желания путаются, прыгают. Она даже не пытается скрыть их. Говорил Строганов:

— Мой совет тебе, князь, откажись от поездки и возвращайся в Сибирь. На Москве война идет не твоя, не ровен час, сгинешь. Иноземцы не так страшны. Страшно то, что русский пошел на русского. Всему виной Василий Шуйский. Его правление — одни ошибки. Не верил он в русскую силу и поплатился. Испугался поляков и сразу в ноги иноземцам. Шведов и крымских татар, наших вечных врагов, о помощи попросил. Татары явились. Погромили окрестности Рязани, Серпухова, Коломны и ушли, угоняя в полон. Шуйский к шведам. Они тоже согласились помочь, побить поляков. Заключили договор, по которому, шведам досталась Карела с уездом. Золота да серебра им отправили. А шведы обман учинили. Своих войск не дали, а отправили наемников, собранных из басурманских стран. Те вояки добрые, пока не горячо, взбунтовались и разбежались в первых серьезных столкновениях под Тверью. А сами шведы грабят Поморье, Новгород заняли.

— А московское боярство, именитые князья, дворянство куда смот-рят? — грустно спросил Шорин.

— В разные стороны смотрят. Каждый о своей выгоде печется. Разбились на партии. Тьфу! Слово поганое. И тянут Русь в разные стороны. Голытьба, казачество, да и дворян немало собрались вокруг Болотникова, супротив Шуйского. Болотников, сам из холопов, такого же самозванца пригрел. Нижнетерское казачество и волжские воры выдвинули своего царевича Петра. В союзе с Болотниковым самозванец пошел на Москву. Войска Шуйского разбили эти банды и расправились крайне жестоко. Холопов и казаков в том числе после Тульской осады, несмотря на обещание сохранить жизнь, глушили дубинами, топили в воде, истребляли сотнями. Осерчало на Шуйского все казачество, распалось и находится в армиях всех самозванцев и бояр.

— До Москвы отсюда далече, а вести свежие имеются, — заметил Шорин.

— Это так, — самодовольно произнес Строганов. — Вести мне приносят просители да послы из всех враждующих сторон. Деньги на войну всем потребны, а у кого они еще имеются? У Строгановых. Несмотря на лихолетья, промыслы и торговлю сохранили. Разор хоть и велик, но держимся. Вот и шлют сюда гонцов и бояре и самозванцы. Иногда своих людишек пошлю, проведать про кого. Помощь оказывал только Шуйскому. Тот все же русский царь, а держался благодаря своему племяннику Скопину-Шуйскому. Знатный был полководец.

Князь Василий Шорин твердо решил вернуться в Обдор и продолжить службу, которую ему поручил царь Василий Шуйский, нынче стриженный в монахи, и которую никто из последующих авантюристов, побывавших на русском престоле, не отменил. Он был немного удивлен, когда княжна Анна горячо поддержала идею возвратиться. Ведь, покидая Коду, Анна чуть ли не уговаривала его всей семьей покинуть Сибирь и готова была ехать куда угодно. Да и сама эта поездка была, по сути, знакомством Анны с родовым имением князей Шориных. Молодая хозяйка планировала осмотреть его и подготовить к переезду всей семьи. Теперь эти планы были забыты, а на уме одно немедленное возвращение. Но князь долго не удивлялся. Он за совместно прожитые годы привык к неудержимому характеру супруги, и ее импульсивные, противоположные изменения в желаниях, поведении уже не удивляли, как раньше. И надо сказать, что этим Анна пленяла его еще больше. Она всегда была нова, неожиданна, на лице всегда страсть: то ненависть, то восторг, то грусть, то любовь. Он никогда не скучал рядом с ней, всегда восторгался ее красотой и бесконечно любил. Да и княжна отвечала ему любовью. Несмотря на бушующие в ее душе страсти, амбиции, там всегда находилось место для любви к Шорину и сыновьям, рожденным этой любовью. Но безумные планы, как морские волны, захлестывали эту любовь и покрывали пеной. В этот миг она становилась правнучкой Амира Тимура, жаждущей власти, и фанатичной жрицей бога Рачи, владеющей душами сибирских народов. А когда волна откатывалась обратно, женское начало брало свое, любовь овладевала каждой ее частичкой, и в мыслях было только любить и сохранить семью. Она страдала безмерно, ее любовь не грела ласково любимых, а обжигала их смертельно. Такова была Анна.

Супруги Шорины ожидали, когда спадет вода в весенних реках, чтобы спокойно отправиться в обратный путь. А пока занимались праздными делами. Князь Шорин стал частенько посещать церковь, где с упоением слушал пение церковного хора.

Конец мая, начало июня — пожалуй, самый приятный период для путешествий по Сибири. Наступает лето, распустилась пышным цветом тайга. Все пропитано солнечными лучами и запахами. Мошка еще не беспокоит. В питании вновь свежая рыба и дичь. С хлебушком тоже проблем нет. Начался завоз на верхотурские склады. Да и само путешествие по воде не требует особых физических нагрузок и более безопасно. Лихой человек держится в стороне от водных путей, сейчас здесь многолюдно, торговые и воинские люди спешат по своим делам. Глядя на эту несуетливую деловитость и обстоятельность сибирской жизни, Шорин изумлялся:

«На Руси безвластие, бояре бороды друг другу рвут, народ переводят, а тут, в Сибири, порядок, деловитость, закон».

Вместе с Шориными из Сольвычегодска на Верхотурье следовал купец из Великого Устюга и промысловый человек из Нижнего Новгорода.

Дорожные знакомства легки и приятны. Людей сразу объединяют общие заботы, проблемы и неудобства, связанные с дорогой. Здесь сразу присутствует взаимопомощь и общий досуг. Разговоры текут легко и очень откровенны. Видимо, люди, считая встречу в пути случайной, относятся к попутчику как к случайному знакомому, а совместное проживание приводит к откровенным беседам, которые в обычных условиях не доверишь самым близким. Закончится дорога, случайный попутчик соберет свои вещи, скажет — прощай и навсегда исчезнет из твоей жизни. Именно это является причиной откровения и многого другого, что приводит к растерянности в дальнейшем при случайных встречах. Но эта растерянность в дальнейшем часто переходит в настоящую дружбу, так как людей теперь объединяют общие тайны.

Купец из Великого Устюга представился Петром Ушаковым. Это был крепкий детина, с обветренным лицом и мозолистыми руками. По всему было видно, что он сам не чурался работы и его руки перетаскали бессчетное число пудов груза. Но и сомневаться не приходилось, что эти руки махом переломают хребет тому, кто позарится на его добро или нанесет какой другой разор.

— Мы, Ушаковы, не первый год торговлю ладим в сибирских городишках. В этих делах люди не последние. На Верхотурье и Мангазее свои склады и амбары имеются, — хвастался купец. — Сейчас на Верхотурской верфи ладим два новых и три старых струга. Товару столько приготовили, что в Мангазею только за два хода доставить можно.

— А что за товар? — спросил Шорин.

— Товар известный, — осанился купец. — Есть и заморский: сукно, металл, пряности, украшения, а есть и наш из Великого Устюга: сермяжное и белое сукно, холст, кожа, промысловое снаряжение. Главное — не запоздать в Мангазею на начало торгов.

— Торг в Мангазее круглый год идет, опоздать трудно, — вставил Шорин.

— Так-то оно так, да не так, — засмеялся купец. — Сразу видно, что в купеческих делах не сведущ. Здесь надо угадать к окончанию сбора ясака. А он может тянуться до весенних оттепелей. Но если угадаешь, то достанутся тебе лучшие соболя, а за них и цена знамо выше, и спрос велик.

— Ну а как, иноземные купцы не обижают? — задал князь вопрос, чтобы перевести разговор в интересующее его русло.

— Как же! Раньше мягкую рухлядь без опаски везли в Архангельск. Торговаться с иноземцами не боялись. Ведь на своей земле стояли. А сейчас там швед командует. Воевода русские интересы не блюдет. Забыл ирод, кем на воеводство поставлен. Во всем слушается иноземцев. Так мы теперь пушные торги устраиваем у себя в Великом Устюге и у Строгановых в Соли Вычегодской. А на будущее собираемся мы, Ушаковы, в Сибирь перебраться. Скопим казну, в Тобольске на торгах пивной или банный откуп возьмем. А с таким доходным делом в гости-купцы недалеко, а то и головой таможенным можно стать, весьма хлебное место! — не на шутку размечтался купец.

Промысловый человек представился Исааком Ревякиным. То был сухощавый, подвижный, складно сложенный, совсем еще молодой парень. Один, неплохо одетый, он мало походил на промыслового человека.

— Жид, а в промысловые подался! Обычно ваш брат в лавке предпочитает сидеть или под закладные деньги давать, — грубовато, но вполне беззлобно заметил купец.

— У меня батя в Мангазее уже не первый год пушным промыслом занимается. Так я к нему покрученником еду. Везу с собой соболиную снасть, ружья с порохом и свинцом, топоры, толокна вдосталь. Просил еще собак прикупить по дороге, а то в Мангазее они весьма дороги, дороже коня на Устюжном торге, — произнес парень и засмеялся.

— Хороший вожак дороже коня! Это так, — согласился купец. — Слыхал я про твоего батю, удачливый промысловик! Давно хочу с ним познакомиться. Ты держись возле меня. Так ловчее будет. У меня на стругах тебе место найдется. Собак в Демьянском или Самаровском яме взять лучше. Сам не справишься, моя помощь понадобится. А ты по приезде с батей меня познакомишь. Слыхал я, нынче он на Енисей с ватагой пойдет?

— Это мне неведомо, — отвечал юноша, сразу показав смышленый ум. — А за помощь благодарствую, не откажусь.

— А в Нижнем Новгороде как дела идут? — спросил Шорин, которого деловые разговоры купца мало интересовали.

— Нижний Новгород кипит, народное ополчение собирает. Я все золото в земскую казну, старосте Кузьме Минину, сдал, а на остатки снаряжение взял. Ох достанется от бати, — вздохнул Исаак.

— А кто возглавит ополчение, не слыхал? — наконец услышав что-то интересное для себя, спросил Шорин.

— Слыхал! Говорят, просить будут князя Дмитрия Пожарского.

— Дмитрий Пожарский воевода добрый, воевать горазд. Если согласится, то шляхте и шведам конец, — облегченно вздохнул Шорин.

Так за разговорами бежали версты и дни. Менялись реки, проходили волоки. Наконец, река Тура. Она быстро превратилась из мелкой речушки в полноводную реку. Скоро город Верхотурье. От него начинается водный ход до самой златокипящей Мангазеи.

Ночь. Город Верхотурье совсем рядом. Слышали с вечера колокольный звон, доносившийся из Никольского монастыря. Анна попросилась ночевать на берегу, так как судовая обстановка ей наскучила. Когда все крепко спали, она тихо покинула шатер и пошла на крик ночной птицы. Крик, с завидной периодичностью, стал повторяться после захода солнца, но беспокойства у охраны не вызвал. Мало ли что за птица раскричалась, да и места здесь тихие. Давненько не видать вражеского племени. Светила луна, мерцали звезды. Ночь тихая, волнующая, пропитанная запахами. Анна двигалась по чуть заметной тропе, вдоль реки. Кусты цеплялись за одежду, иногда мягко хлестали по лицу, паутина, попадая на лицо, вызывала брезгливые ощущения. Но больше беспокоила мошка.

Снова раздался крик птицы. На этот раз совсем рядом, где-то у воды. Расступились кусты, и Анна оказалась на берегу. Птица молчала, княжна стояла у воды и ждала. Тихо. По воде стелется редкий утренний туман. Холодная луна вяло освещает реку и прибрежный кустарник. По телу княжны пробежала дрожь. Но она вызвана не ночной прохладой, а нервным возбуждением от риска и готовностью встретить опасность. Наверное, от подобных чувств у хищников вздрагивает кожа при виде врага или добычи.

Раздался плеск воды, по всему — от весел лодки. Человек явно был хорошим гребцом, но вся его сноровка и желание не шуметь, как он ни старался, не могли скрыть его работу. Вода, стекая с весел, радуясь возвращению, предательски шумела. Звук, обнаглев от стоящей тишины, усиливаясь, разносился далеко над водой. Показалась лодка, достаточно крупная, плоскодонная, сделанная из досок, хорошо просмоленных по швам и стыкам. Такие делают русские для перевозки поклажи по малым рекам. Человек увидел княжну, неподвижно стоящую на берегу, и направил к ней лодку. Лодка причалила. Нос устойчиво встал на песчаную береговую полосу. Человек молча, но расторопно, выскочил из лодки, помог Анне зайти на нее, с усилием оттолкнул от берега, запрыгнул в нее и уже без опаски погнал в сторону старицы, заросшей и незаметной с воды.

Пройдя сквозь камыши, лодка вышла на тихую просторную гладь старицы. Скоро показался стан кочевников. Пасутся разнузданные, но под седлом кони, готовые в любой момент сорваться и унестись в родную степь. На берегу одинокая белоснежная юрта. Костры не зажигают. Кругом охрана, остальные воины, завернувшись в шкуры, спят вповалку на земле. Караул встретил княжну и проводил в юрту.

Юрта обставлена по-походному, ничего лишнего, но официальность встречи и уважение выдержаны на должном уровне. Несколько лампад хорошо освещают все помещение. Масло источает приятный аромат, шкуры барсов застилают пол. Хан Алей в золоченых доспехах восседает, обложенный со всех сторон подушками. Он хорош! Резкие, восточные черты лица, глаза раскосые, но широко открытые. Чувствуется сила и ловкость в каждом его движении. Напротив приготовлено место для княжны Анны. Она сосчитала подушки, приготовленные для нее, их количество совпадало в точности с количеством подушек у хана Алея.

«Если у этого воина будет армия и хороший советник, он без труда захватит всю Великую степь. За потомком потрясателя вселенной пойдут все кочевые народы. Главное ему уничтожить противников, тоже рвущихся к власти», — подумала Анна, усаживаясь молча на свое место.

Разговор должен был начать хозяин на правах хана, воина, мужчины. Но он вдруг поймал себя на том, что впервые будет разговаривать с женщиной на равных, и как к ней обратиться, не знает. Красота Анны еще больше ввергла его в растерянность.

«Да этот степняк совсем дик, — подумала она. — Первое впечатление обманчиво. Больших дел от него не дождешься, но использовать будет легко».

— Я рада лицезреть и приветствовать хана Алея, потомка рода Джучи, сына самого Чингисхана, потрясателя вселенной. Вот мой тебе дар. Этот клинок когда-то принадлежал моему предку Амиру Тимуру. Он был в числе добычи, взятой в Индийском походе. Пусть он принесет тебе великие победы и славу.

Анна, в поклоне, положила саблю к ногам Алея. На самом деле она врала. Клинок был действительно индийского происхождения, и по всему, работы высокого мастера, но приобретен княжной нынче на Сольвычегодском базаре у заезжего арабского купца. Однако в данный момент это была не ложь, а дипломатический ход. Ведь без даров над ханом будет смеяться вся степь, а взять их сейчас негде.

Хан Алей окончательно смутился. Он даже вскочил на ноги, что противоречило всем законам восточной дипломатии. Шутка ли! Имя Амира Тимура до сих пор вызывает уважение и ужас по всем азиатским странам. Ведь именно его войска разгромили Золотую Орду и превратили ее в тлен, создавая единое государство ислама.

— Божественная! Мой меч принадлежит тебе! Скажи, что я должен делать? — страстно произнес хан Алей. И порывисто схватил Анну за руку, чем слегка напугал ее.

— Хан Алей, мне нужен твой меч. Не пройдет и месяца, как я подыму свой народ на борьбу с русскими. Я создам на севере свое царство, ты царство на юге. Мы будем дружны, как брат с сестрой. Сейчас ты должен повести свои орды на русские города. Сожги их посевы, угони скот и полон. Пройдись огнем по всей округе. Вымани русские дружины из городов в степь. А сам, не принимая сражения, растворись в Великой степи и жди от меня сообщения. Сам ничего не предпринимай, береги силы, — страстно произнесла Анна то ли просьбу, то ли приказ.

— Почему сестра?! — выдохнул Алей. — Ты будешь моей женой!

— Возможно, и так, но после того, как уничтожим русские города, — уклончиво ответила княжна.

— Хорошо! Не пройдет и месяца все русские дружины выйдут в степь. Я буду исполнять все твои указания! — запальчиво выкрикнул хан и привлек Анну к себе.

Теперь растерялась княжна. В юрте они были двоем, и насилие остановить было некому. Она слабо сопротивлялась, обдумывая свои действия, надеясь больше на случай. И действительно, закричали постовые, и вбежал десятник.

— Хан, русские хватились княжны. Ищут по воде и по берегу.

— На берегу остался след от лодки. Если его найдут, я не смогу оправдаться. Везите меня срочно обратно, — приказала десятнику Анна, чем удивила его до глубины души.

Хан Алей подтвердил указание, и Анна бегом бросилась к берегу, где в лодке ожидал ее тот же молчаливый человек. Приподняв платье, она ловко запрыгнула в лодку. Человек улыбнулся, ощерив рот. Анна заметила, что язык у него отрезан.

— Это хорошо! — отметила она. — Если застанут вместе, не сболтнет лишнего.

Крики слышны и на воде, и на суше. Анна снова пробирается сквозь кусты. Луна скрылась за облако, ночная мгла на короткое время закрыла все от глаз. Только отблески факелов давали ориентир. Княжна различила голос Шорина, что обрадовало ее и придало уверенности. Она тоже откликнулась. Василий и Анна были уже рядом.

— Аннушка, где ты была, что случилось? — тревожно воскликнул Шорин.

— Успокойся, княже! Все хорошо, — чуть позевывая, отвечала княжна. — Просто встала по нужде, а тут ночь такая чудесная, прогуляться захотелось и слегка заплутала. Не сердись, сам взгляни, правда, чудесная ночь?

Князь Шорин оглянулся вокруг. Ничего чудесного он не увидел, но чувство стыда охватило его.

«Княжна по интимному делу поднялась, а я, не разобравшись, шум поднял, ей сейчас, наверно, неудобно перед мужиками, вон стоят, таращатся», — подумал князь, а вслух произнес:

— Извини, дорогая! Я сильно испугался за тебя.

— Ничего, княже, — тихо и ласково произнесла Анна. — Пойдем, любимый, спать, до рассвета еще есть время.

Август 1910 года. Город Тобольск.

Лето в разгаре, и стольный город Сибири Тобольск снова в тревогах. Нынче здесь на воеводстве сидит князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский. В прошлом году он прибыл в Сибирь и быть ему на воеводстве еще долгие годы.

Сейчас, сидя в палатах, воевода изучает донесения из Великой степи, будь она неладна. Нынче хан Алей активен как никогда. Наскочит на город малой ратью, спалит посевы и заимки, порубит тех, кто не успел скрыться за стенами, и, не принимая боя, уйдет под другой город или в степи растворится.

Войско у Алея хоть и невелико, но состоит большим числом из ногайцев, а те отличные воины. Погромив Уфимский уезд, сожгли Кинырский городок, затем объявились под Тюменью. Но спасибо Господу, Тюменский воевода Семен Волынский вовремя был упрежден. Некто служилый, конный казак Гришка Пушников, сообщил о приближении орд, и тех отогнали. Хан Алей ушел в степь, теперь вот опять объявился. уже под Туринском. В Тарском уезде калмыки огнем прошлись. Если они соединятся, то Тюмени несдобровать, а то и на Тобольск орда может пойти.

Князь Иван Михайлович уже забрал из Верхотурья и Березова охочих людей, стрельцов и часть служилых казаков. Они сейчас в степи за Алеем гоняются.

— Сколько раз ловили царевичей, а затем царским указом отпускали, — рассуждал он. — Нынче, если словим Алея или кого другого из царевичей, велю сразу удавить, в Москву отправлять не буду, там сейчас не до них.

К воеводе впустили посыльного.

— Путилка Афанасьев, из Тары, — представился казак, — отписка тебе, воевода, от князя нашего Ивана Масальского.

Отписка гласила:

«Калмыки приходили под Тарский город войной, много коров и лошадей угнали, волость повоевали, десять человек побили. Отняли озера, где соль берем, варни пожгли. Самим не можно справиться с калмыками, воинских людей мало. Прошу тебя, воевода Иван Михайлович, вели охочих людей по городам собрать и воевать калмыков в Тарском уезде».

— Второй год соли из Тары не будет! — заохал воевода. — Совсем худо! Чем оклад на жалованье давать будем. В Тобольске соль уже закончилась, из Тюмени берем, а если и там соляные варни пожгут, что тогда? Служилый народ терпеливый, деньги могут подождать, а вот соль надобна. Запасов не сделать, да и промысла не будет.

То же время, недалеко от города Березова.

Торг на Мангазее нынче удался на славу. Купцов из Москвы не было, иноземцам тоже все ходы перекрыли, а мягкой рухляди вдоволь. Большой барыш достался поморским и усольским купцам. Весь товар из амбаров выгребли, но пушнину скупили всю. Редкая драная шкурка осталась у промышленных и самояди. Вот и купчина из Пустозерска, Степан Федотов, на славу торговлю справил и возвращается к себе домой. Мягкую рухлядь он продаст голландским или шведским купчишкам прямо у себя в Пустозерске. Вот только не продешевить! Торопиться не будет. Узнает цены на торгах в Сольвычегодске, а уже потом начнет торговаться. Копейки не упустит, знай наших. У иноземцев и так немалая выгода. Ехать никуда не требуется, риска никакого. Взял рухлядь — и сразу на корабль. Строил планы Степан, развалившись в ладье.

Северным ходом пойдет домой, через Уральский Камень, прямо к себе на Печору. Трудно было выправить дорожные документы, ведь запрет на северный ход имеется. Много подарков пришлось отвалить таможенному голове в Мангазее. Но купец все равно в выгоде. Дорога через Верхотурье гораздо длиннее, денег и времени уйдет куда больше. Березов уже рядом. Отметить документы, приобрести кое-какую справу, и вперед через камень. Спокойное течение мыслей у Степана прервал оклик одного из служак.

— Степан! Командуй к берегу, ладья прохудилась. Не дай бог, рухлядь подмочим.

— К берегу, привал! — заорал купец. Он хоть и спешил, но перспектива сушить меха не вдохновляла, да и размяться хотелось.

Охрана и служки принялись разгружать струг. Затем завалили ладью набок и в носовой части обнаружили повреждение. Разошлись доски, без пакли и смолы не обойтись. Смеркалось, пришлось отложить работы до утра. Каждый привычно занялся своим делом по устройству лагеря.

Не было ощущения тревоги, всеми владели думы о родном очаге и близких людях. А между тем сотни враждебных глаз наблюдали за ними. Весь день разведчики сопровождали их струг, чтобы не прозевать этого часа. И он настал — час смерти.

Со всех сторон засвистели стрелы. С близкого расстояния они глубоко впивались в незащищенные тела, не оставляя шансов выжить. Охрана среагировала сразу, дав залп из ружей, но врага это не остановило. Живые пытались добраться до оружия, но все было тщетно. На каждого насело по пять, а то и до десяти человек. Отбивались чем могли, но их судьба была решена. Один за другим падали русские на землю, сраженные стрелой или заколотые ножом. Последним пал Степан. До последнего вздоха он защищал свое добро. Он ни секунды не сомневался в своей победе. Великая досада и удивление отразились на его лице, когда, утыканный стрелами, он потерял возможность двигаться и, умирая, рухнул на землю.

Радость победителей, а это были кодские остяки, не знала границ. Трупы своих воинов, которых оказалось немало, предали огню, а над русскими устроили настоящую вакханалию.

Они, разрубив грудь, извлекли сердца русских и съели сырыми. Теперь они станут обладать их отвагой и силой. А вот счастливцы, которым достанется оружие или доспехи, станут еще и неуязвимыми. Но, на беду, русских было десять, а их несколько сотен. Все это вызвало бесконечные драки между воинами, что очень напоминало дележ добычи в волчьей стае, где есть закон, но это закон силы. Потом был пир, прямо на трупах поверженных врагов, где хвастовство друг перед другом превзошло все границы. В завершение праздника трупы насадили на сухие жерди, как шашлык, и пустили сплавом по реке. Пусть русские видят, что мы сделали с их братьями, и боятся, так как это скоро случится со всеми.

Город Березов. То же время.

Петр Черкасский готовился к отъезду. Срок его воеводства подошел к концу. Буквально в последние дни своего царствования Василий Шуйский успел подписать указ на его преемника, князя Степана Ивановича Волынского. Новый воевода принял дела и сразу понял, что в Москве это назначение виделось ему совсем по-другому. Этакий медвежий угол, где служилые томятся от безделья, в подчинении слабые, полудикие инородцы, но вот подарков великое множество. Все утверждали, что за два года воеводства в Сибири можно столько скопить мягкой рухляди, что на всю оставшуюся жизнь хватит.

Ожидания насчет подарков, надо сказать, оправдались с лихвой, но воеводство оказалось делом весьма хлопотным. Ясак собери, заготовку на зиму сделай, острог приведи в порядок, отписки, грамоты, указы со всех сторон сыпятся. А инородцы эти, самоядь, вогулы, остяки, дюже дикие и злые, хуже татар будут. Чуть слабину дашь, враз город спалят. Слухи одни тревожнее других. Сначала с ясаком тянули, а сейчас дошло до того, что служилых, которые за ясаком в Белогорье ушли, всех побили. Еще на Петров день рать в Тобольск ушла, по требованию тамошнего воеводы. В Березове и сотни казаков не осталось. Вот и думай, как быть?

Петр Черкасский действительно собрался в дорогу, но вот отъезд все откладывал. Дело в том, что князь Шорин перед отъездом в Обдор был какой-то странный. Совершенно один заявился он из Коды. Без провианта, поклажи, на старенькой долбленой лодке проделал он путь от Коды до Березова. На вопросы отмалчивался, заявил, что отбывает в Обдор.

— Тревожно становится в волости. Инородцы бунт затевают. Я в Обдорск срочно направляюсь. Усмирю самоядь, и сразу обратно в Березов. Часть обдорских казаков с собой приведу, — сообщил Шорин свои планы.

— А где Анна? — спросил старый воевода.

— Больна сильно! Боюсь, разум у нее помутился! — странно произнес Василий, затем добавил: — Присматривай, князь, за городскими инородцами строже, особливо за Азизой, что за детьми доглядывает, на душе тревожно.

Перед отъездом Шорин привел к нему своих сыновей и оставил на попечение Черкасскому.

— Ты, князь, крестным отцом им приходишься, пригляди за хлопцами. Пусть на глазах у тебя будут, пока меня нет. Вернусь, заберу всех в Обдор, — попросил он.

Вот и сидит Черкасский в Березове, не ведая почему. Страшную весть узнал он нынче. Хорошо что от своих соглядатаев. Велел молчать под страхом смерти. Донесли ему, что остяки, вогулы и самоядь объединились и готовы к бунту. Но это было и так хорошо известно. А вот что княжна Анна, супруга Шорина, венчанная в церкви, где он был посаженым отцом, предводитель всего восстания, чуть не убило князя. Он не мог в это поверить. Надежных людей послал он за Шориным. Тот, ведя подкрепление из Обдора, скоро должен прибыть в Березов. Осунулся князь, исхудал за последнее время. Сквозь слезы наблюдал он за малолетними Петрушей и Тимофеем. Те целыми днями носились по двору, шалили и без конца тормошили престарелого князя, а тот молился Святой Троице, чтобы образумили Анну и отвели от греха.

Городок Кода, месяцем раньше.

Супруги Шорины только что прибыли в свой сказочный городок и отдыхали после длительного и столь безуспешного путешествия. Василий торопился в Березов, очень соскучился по сыновьям, да и с князем Черкасским хотелось увидеться. Слишком много узнал он о делах московских, а поделиться не с кем. Тревожно было на душе. А тут Анна вдруг заупрямилась. Мол, дел накопилось, все в развал пришло, пока ее не было.

— Ясак до сих пор Кода не уплатила. Стены пора ремонтировать. Купцы бухарские должны прибыть, — заявила она. — Поправлю дела и поедем в Березов.

Целыми днями проводила она на бесконечных советах со своими подданными, а князь между тем страшно скучал и болтался по окрестностям городка.

По берегу реки, куда ни взглянешь, разбился воинский лагерь. Не одна тысяча белогорских остяков собралась вокруг городка. Говорят, тунгусы с Енисея пришли, большая война будет. В стороне от городка грохнула пушка. Шорин этому очень удивился и пошел по направлению звука.

«Странно, — думал он. — Кода получила высочайшее указание иметь пушки для бережения, но в том же указе есть строгий запрет снимать их со стен».

Скоро он увидел виновниц своего беспокойства. Две пушки малого калибра, установленные на походных лафетах, стреляли по скале, где была импровизированная мишень. Остяки бестолково топтались вокруг страшного оружия, и среди них выделялся бухарскими одеяниями татарин, явно обучающий их стрельбе.

— Но это переходит все границы! — вскипел князь. — Даже если у них война с тунгусами, которые не являются подданными Руси, это не дает им право нарушать царский указ.

Василий развернулся и зашагал в Коду, намереваясь найти Анну и выяснить этот вопрос. Во дворце, а так можно назвать их жилище, княжны не оказалось, и он решительно отправился к белой юрте, в которой любила заседать и управлять своим народом княжна Анна.

Бесцеремонно оттолкнув охрану, которая пыталась остановить его, князь стремительно вошел в юрту. Среди обрывка речи на остяцком языке, которую он услышал из уст княжны, прозвучали знакомые названия: Березов, Обдор.

Столь бесцеремонно князь Василий Шорин попал на высший военный совет. Все присутствующие тут же замолчали. Некоторые схватились за ножи. Такую Анну он еще не видел! Она поднялась на ноги. Величественная, как царица, глаза полны гнева и ненависти.

— Как посмел ты ворваться ко мне? — прочитал он в этих глазах адресованный ему вопрос.

Князь сильно растерялся. Забыв, зачем пришел, разучившись говорить, он смотрел на Анну безумным взором, не в силах взять себя в руки и выйти из оцепенения.

Анна, напротив, быстро взяла себя в руки, потушила свой взор, но величие княгини даже возросло.

— Оставьте нас одних! — приказала царица.

Остяки, не вставая, пятясь задом, покинули юрту. Супруги остались одни, стоя друг перед другом, глаза в глаза. Василий продолжал находиться в каком-то гипнотическом оцепенении под взглядом Анны. Молчание продолжалось недолго. Разговор, вернее монолог, начала княжна:

— Я объявляю себя царицей остяков, вогулов и самояди, живущей от устья Иртыша до холодного моря. Руси нет, она сама втоптала себя в грязь, и теперь мои народы не являются ее данниками, как вы выражаетесь, ясачными. Русские должны уйти с моих земель или будут уничтожены. Я собрала великую орду, русские города будут сожжены и стерты с лица моей земли. Мы венчаны вашей верой, она для меня пустой звук. Но ты отец моих детей. Им суждено быть великими правителями Сибири. Предлагаю тебе принять нашу веру, встать под мои знамена и разделить со мной власть.

Княжна еще продолжала говорить, но князь перестал ее слушать. Его состояние трудно описать. Запомнил каждое слово, но его плоть, мозг не хочет воспринимать их как реальность. Страшно поверить в это. Каждая клетка его существа кричит, что это неправда, глупая шутка или безумие.

— Боже мой! Спаси, Господи! Анна, ты больна, у тебя жар, надо к лекарю! — чуть слышно пробормотал Шорин.

Князь вышел из юрты. Все вокруг стало чужим и враждебным. Спустившись к реке, сел в лодку, оттолкнулся веслом от берега и поплыл вниз по течению.

Анна продолжала стоять, когда к ней вбежал воин и сообщил, что князь Обдорский уходит.

— Пусть будет так! Не трогайте его! Именем бога Рача приказываю, чтобы ни один волос не упал с его головы! — произнесла Анна, срываясь на крик, а сама подумала: — Убивать надо было раньше, когда он впервые появился в Коде.

Огнем и мечом прошелся князь Обдорский по стойбищам самоедов. Несмотря на сопротивление инородцев, великий ясак собрал он со всей волости. Объятые страхом, их вожди в который раз дали шерть на верность белому царю. Множество заложников — аманатов, попали в стены Обдорской темницы.

Давно не видели казаки своего голову, а увидели, не узнали. Лют стал князь, скор на расправу. Вокруг Обдорского городка, куда ни глянь, в тундре, на холмах колы торчат, а на колах непокорная самоядь, что воровство чинила или смертоубийство. Испугалась самоядь, откочевала от городка, теперь долго будут в покорности. Но были и такие племена, что, вырвавшись из объятий смерти, не дали шерть, а ушли дальше в тундру, на восход солнца, неся молву о страшных белых русичах, закованных в железо.

Сейчас князь Обдорский возвращался в город Березов. Большую часть Обдорского гарнизона во главе с десятниками Матвеем Брягой и Елистратом Васильевым он вел с собой. Шли очень медленно. Так получилось, что в Обдоре собралась целая флотилия стругов, на которых следовали купцы из златокипящей Мангазеи после торгов. Те сильно опасались нападения инородцев и настояли, чтобы их сопровождала обдорская дружина. Для опасения были все основания. То остатки сгоревшего струга принесет река, а то и труп убиенного казака или купчины.

Таких крупных флотилий на Оби еще не видывали. Десятки больших и малых стругов вытянулись по реке. На тех, что государевы, по небольшой, медной пушке имеется. Сотни русского люду беда собрала вместе, каждый из них, будь то купец или промышленный, или просто мелкий служка, вооружен и неплохо знает воинское дело. А во главе с князем Обдорским, да еще с его десятниками, получалась грозная дружина.

Те отряды остяков и вогулов, что из удаленных уголков сибирской тайги шли на соединение с ордами княжны Анны, были остановлены. Обдорская дружина во главе с лихими десятниками на передовых стругах то и дело вступала в схватки. Многие инородцы были побиты, и, разделяя участь русских, мертвыми плыли по могучей реке. Некоторые вожди без боя сдавались на милость князя Обдорского, давали шерть и возвращались на свои земли. Были и такие, что переходили на сторону русского воинства с целью пограбить своих соплеменников и доказать верность белому царю.

Город Березов в осаде. Объединенная орда численностью в несколько тысяч воинов обступила город со всех сторон. В нескольких верстах от него, на берегу обской протоки, в местечке Изяпал, расположился главный лагерь. Здесь находилась княжна Анна. Отсюда она руководила штурмом, формировала отряды из вновь прибывших и продолжала рассылать стрелы, призывая подданных к войне.

Город хорошо укреплен, еще до Петрова дня закончили ремонт крепостных стен и башен. Орудия палят непрерывно, не жалея пороха. Запасов хлеба тоже вдосталь. Новый воевода Степан Волынский характером крут. Учинил сыск среди городских крещеных инородцев, и многие на дыбе признались в измене и воровстве. Казнили таких непрерывно. Трупы выбрасывали за стены, для устрашения. Князю Черкасскому с трудом удалось спасти служанку Азизу от казни. Смогла устоять на допросе верная служанка, не предала свою княжну. Да и виниться особо нечему. Вот уже четвертый год она неотлучно с княжескими детьми водится. Привязалась к ним как к родным. Старый князь Черкасский очень это ценил. Так же, как и Азиза, полюбил он хлопцев, и будучи одиноким, в мечтах видел их рядом с собой, да и Азиза радовала его взор и еще будоражила мужскую кровь.

Пригласил как-то князя Черкасского к себе на ужин воевода Степан Волынский. Серьезный мужской разговор получился вместо ужина.

— Много я интересного прознал в последние дни, — начал разговор Волынский.

— Так на дыбе людишки чего не болтают, — отозвался князь Черкасский. — Ты меня спроси, я и отвечу, что было.

— Доля правды на дыбе всегда имеется. А то, что я слышал, впору тебя самого сыску предать. Скажи, Анна, что измену учинила, инородцев к бунту призвала, и Анна Шорина — одна баба? — спросил воевода и пристально взглянул на собеседника.

— Одна, — чуть слышно выдохнул князь Черкасский и, предвидя дальнейший вопрос, продолжил: — Вся вина на ней! Князь Василий Шорин верен царю-батюшке. Не ведает он про то, что Анна, супружница его, измену чинит! Во многих битвах он доказал свою верность, в Обдоре свято блюдет интересы государства Российского, ведает порубежной службой. Вот тебе крест святой.

Князь повернулся к иконам и перекрестился. Волынскому хотелось верить, но подозрительность, столь обязательная при московском дворе, брала верх.

— А где же сейчас сам князь Шорин? Баба его бунт подняла, а он в бегах?

— Тебе, воевода, ведомо, что он в Обдор отбыл, привести самоедов к покорству! — не сдержался Черкасский. — А сейчас, думаю, он к нам подмогу ведет!

— А вдруг подмога не к нам, а Анне! В город обманом зайти задумал Шорин? Тогда как? — понесло князя Волынского. — В кандалы ковать тебя не буду, но надзор будет строгий. Увидим, как дальше быть.

Разговор на этом был закончен. Скоро началась пушечная пальба, и воевода отправился на городские стены.

Третья седмица пошла, как город в осаде. В городе всего вдосталь, и стены крепки, а вот казачков маловато. По приказу Тобольского воеводы ушли казачки в степь воевать царевичей, и тут же остяки подступили к стенам Березова. Плотно встали. Все, кого посылал за подмогой, сгинули. Вон на колах их головы торчат, со стен видать. Выставили, нехристи, напоказ, чтобы надежды на помощь у защитников не было. Посылать бесполезно, только людей переведешь. У таких охотников, как остяки, мышь не проскочит!

Обложили город по всем правилам, не хуже крымских татар. Лучшие стрелки засели в кустах, овражках, за камнями, и не дай бог зазеваться или без опаски выглянуть из бойницы. Стрела тут же поразит цель. Ладно если не убьет, но искалечит знатно. Боевые наконечники надели на стрелы охотники. Где только их взяли? Старые казаки сказывают — монгольские. Железные трехгранные наконечники глубоко впиваются в тело. Обратного хода нет, кровь из раны не бежит. Одно спасение — проткнул плоть на проход, извлек стрелу, и крови ход дать. Ну а потом снадобье целебное, да повязка плотная да чистая. А если нет снадобья, то первое средство — живица пихтовая.

В первые дни осады многие молодые защитники искалечены. Убитых несколько человек, не больше пяти, а раненых тьма. Из тех, что на стенах, многие с повязками. Орда большая, на приступ идет со всех сторон, растянутся защитники, каждому не меньше пятидесяти шагов стены приходится. Ладно бабы да хлопцы ружья заряжают, камни метают да воду кипятят и льют на вражьи головы. Большая от них помощь. Но если до рукопашной дойдет, тяжело придется. Баба в рукопашной не боец, только сгинет зря. Выбились из сил казачки, некому их менять. День и ночь на стенах. Спишь вполглаза. Заснешь крепко, заберется смельчак какой да заколет тебя, как скотину бессловесную. Лучше днем заснуть, когда народ крутится. Опять татары днем лезут! Вот так и держится казак, где только силы берет?

Следующее утро принесло воеводе еще больше неприятностей. Чуть свет прибежал посыльный хлопец и позвал воеводу на стены.

— Что там опять без меня десятники да сотники шагу ступить боятся! — бурчал он просыпаясь.

— Там, воевода, остяки пушки притащили, по нам шибать собрались, — по секрету, шепотом, сообщил малой.

Воеводу чуть удар не хватил. Это конец. Сейчас расшибут крепостные ворота, ворвутся в город, смерть и огонь сотрет Березов с лица земли Сибирской. Эта картина очень четко предстала перед воеводой. Не раз приходилось ему видеть русские города, сожженные крымскими татарами. Обгоревшие трупы, запекшаяся кровь, пепел и жуткий смрад над землей.

На ватных ногах он поднялся на стену. Прикрываясь засекой, инородцы суетились вокруг двух пушек. Хороши пушки, это воевода понял сразу, то что надо для ворога. Калибра хоть и небольшого, пушки выделялись своей длиной, а это означало, что стрелять они будут подалее, чем березовские.

Весь день инородцы пристреливали орудия. Сноровки в этом деле им явно недоставало. Много сожгли пороха, загубили одну из пушек, прежде чем их ядра стали долетать до стен города. Да и сами покалечились изрядно, когда одно из орудий разорвало. Уж сильно туго забили большой заряд пороха.

Потешались казаки над инородцами, не верили, что у них получится. Но вот вышла оказия. Шибануло ядро об городские ворота. И всем стало ясно, что два, три десятка таких ядер — и разлетятся тесаные, листвяжные ворота в щепки. Но сумерки легли на землю, и решающий час отступил.

Небольшая четырехвесельная ладья шла в Березов. Плутая по бесчисленным протокам, без проводника, натыкаясь на враждебные заставы, Юрий Шатров-Лугуев с товарищами упорно пробивался к городу. С великим трудом он выправил свое назначение на службу сотником в Березове. Получив весть, что Шорин возвратился в Сибирь, он извел своими просьбами Тобольского воеводу, и тот скрепя сердце дал ему добро. Еще проходя Белогорье, бывалый воин догадался, что весь север охвачен восстанием. Вот уже который день скрытно, под покровом тумана или ночи он кружит по протокам вокруг города.

Сегодня что-то произошло, все остяки стянулись в центральный лагерь и устроили пир. Но было не до выяснения причин их ликования, и он, до предела напрягая гребцов, зорко всматриваясь в ночную мглу, проскочил под стены города. Стража, услышав родную речь и разглядев казаков, открыла ворота. В городе поднялся радостный шум. Ведь даже столь небольшая помощь подняла дух у защитников, особенно после столь тяжелого дня.

На шум поднялся и воевода. Князь Волынский спешно собрал совет. Он внимательно познакомился с грамотой, представленной Шатровым, и тщательно изучил печать и роспись Тобольского воеводы Катырева-Ростовского. Подозрительный воевода рассмотрел и лихого сотника. Он слышал о его заслугах, но весьма сомневался в них.

— Добрые воины прибыли к месту и ко времени. Хотя это мало что меняет, — произнес воевода.

Юрий обвел взглядом присутствующих. Люди, по всему, бывалые, но лица грустные и усталые. Ему уже поведали о березовских событиях, и он считал положение серьезным, но никак не безнадежным. Приходилось попадать и в большие передряги.

— А где князь Черкасский? Я слышал, что он в городе? — спросил сотник.

— Князь под надзором. Есть недобрые слухи, — отвечал воевода, а самого пот прошиб. — Сотник-то князю Шорину приятель! Одна шайка-лейка! Упаси, Господи!

— Ты, воевода, со страху, видать, умом тронулся! — вскипел Шатров-Лугуев. — Сей же час освободи князя.

Все присутствующие неожиданно поддержали сотника. Тому ничего не оставалось, как согласиться, но недоверие только возросло.

«Кругом заговорщики, — подумал он. — Может, стоит переметнуться живота ради?»

Он сам лично направился к Черкасскому, снял стражу и был весьма с ним любезен. Более того, он поручил ему и сотнику командовать обороной города, а сам, засев в своих хоромах, через соглядатаев стал внимательно наблюдать за ходом событий.

Утром начался обстрел города, вернее, городских ворот. Накануне пристрелянное орудие периодически метало ядра в ворота города. Со стен наблюдали пороховую вспышку, грохот пушки и страшный удар ядра. Сотрясались стены, ворота трещали сначала грозно, как бы огрызаясь, но в дальнейшем это все больше напоминало стон.

По приказу Черкасского разобрали несколько свежих изб. Бревна пошли на сооружение частокола, который встал сразу за воротами. На какое-то время он сдержит нападающих.

Шатров с утра находился на стенах. Внимательно наблюдал он за действиями пушкарей. Местность в округе изучил до кустика, до самого маленького овражка.

Первый день обстрела ворота выдержали. Мощные навесы толстыми коваными полосами продолжали держать изрядно потрепанные тесаные бревна. Но завтра держать будет нечего.

За полночь Шатров и Черкасский долго о чем-то совещались. Воеводе тут же донесли о встрече.

— Так и есть, заговор. Утром переметнусь к ним. На Москве нынче это дело обычное, — решил он. — На все воля Божья. Вот тебе и сытное спокойное воеводство.

А между тем сотник придумал, что делать. Наблюдая за пальбой с крепостной башни, он заметил бухарца, который распоряжался возле пушки. Только уничтожив этого пушкаря, а заодно и пушку, можно спасти город. Несколько раз он пытался срезать пушкаря из пищали. Отобрал самое лучшее, что была в городе, но пули не доставали, зря только порох извел да оружие загубил. Сам чуть без глаз не остался. Ударом конницы тоже не достанешь. Бухарец засекой орудие прикрыл, не пробьешься, только людей загубишь. Выход был только один.

Ночью тайно, хоронясь от своих и чужих глаз, с десятком самых отчаянных казаков он спустился со стен города. Вооружил хлопцев до зубов. У каждого пищаль, по два пистоля за поясами, сабля да нож за голенищем. Навязали на себя веток березовых, лица измазали дегтярным маслом, одежу смолой и облепились мхом. Лешие, да и только. Князю Черкасскому наказал, как бой узрит, гнать всадников с запасными конями к засеке, забрать их, а то сгинут.

Ползком в полной темноте казаки достигли вражеских позиций. Схоронились в кустах боярышника, до пушки рукой подать. Было слышно, как посапывают во сне воины охранения. Тихо лежат казаки, затаились, ни движения, ни шороха, ждут своего часа. Веруют в удачу, боятся только подвести товарищей, дыхания и того не слыхать.

Всему есть конец, вот и ночь прошла. Сторожко лежат казачки. Шутка ли от природных охотников хорониться. Хорошо что собак нет рядом, хотя остяк тоже знатно чует. Но не видят казаков вороги. Пропахли древесными дегтем и смолами так, что даже мошка кружит и не замечает смельчаков.

Многому научились инородцы у русских. Вот и засеку сладили на русский манер. Повалили деревья в сторону города, вот и защита. Стволы деревьев лежат друг на друге, хаотично, сплелись ветками. Теперь их не растащить. Конница никак не пройдет, да и пешему тяжело преодолеть завал. Русские с древних времен делали засеки. На многие сотни верст тянулись они по границам Руси, закрывая проходы в глубь страны от татарских орд. Да и здесь, в Сибири, не забывали о засеках, использовали для защиты городов от внезапного нападения степных орд.

Стоит пушка за прикрытием, охранение чувствует себя в безопасности. Не ведают о грядущей беде. Лежат казаки, ждут, когда появится бухарец с пушкарями.

«Не торопится, шельма! Ждет, чтобы солнце ушло, а то как раз в глаза светит», — подумал сотник.

И точно, солнце, описав дугу, зашло за холм. Тень от него накрыла позицию, и скоро появился бухарец.

Не божье дело затеяла Анна! Отвернулся от нее Господь. Даже в мелочах удача оставила княжну. Просила крупные ядра, прислали мелкие, а татарин, прибывший из Бухары, по всему, просто авантюрист. За разбитые врата города Березова запросил кувшин золотых монет, а сам который день возится. Почти все ядра извел, а ворота еще держатся.

Все уже ожидали команду, но она не последовала. Неожиданно послышался треск сучьев, фырканье лошадей, и на позиции появилась пышная кавалькада всадников. В окружении блестящих воинов на позицию прибыла сама княжна Анна. В легких золоченых доспехах, которые походили больше на украшения, чем на облачение воина, она восседала на черном скакуне. В золоченой сбруе, крытый попоной с шитьем, он соответствовал своей всаднице. Нет таких слов, чтобы описать Анну в этот момент. Она была поистине прекрасна. Волнистые темные волосы рассыпались по наплечникам, а воинское облачение только подчеркивало женские линии тела.

Личную охрану княжны Василий признал сразу. Те же воины в тех же доспехах в памятный день свадьбы Шорина были почетным охранением и сопровождали княжну в город Березов. Он тогда с профессиональным интересом рассматривал их вооружение, доспехи и даже беседовал с ними. На тот момент это было лучшее, что могли предложить восточные страны. Сейчас все перевернулось, а вернее, встало на свои места.

Тянуть было нельзя. Воительница решила сама проследить, как рухнут городские ворота. Именно с этой целью она появилась возле орудия, которое решало исход сражения. Вслед за сотником казаки поднялись из укрытия.

Дружный залп из ружей срезал пушкарей. Татарин рухнул на землю, убитый пулей, которая разнесла ему голову. Как злые лесные духи, бросились казаки на охранение. Началась жестокая сеча. Шатров первым делом пробился к орудию и заклепал запальное отверстие, забив мощный металлический стержень. Анна, ошеломленная неожиданным нападением, минуту была неподвижна. Придя в себя, она тут же приказала конвою атаковать казаков. Пешие и конные воины смешались в кучу. Гремели пистолетные выстрелы, звенели сабли, кричали люди. Лучшие бойцы Востока и Руси сошлись между собой. Для них теперь лишь два достойных выхода — победа или смерть.

Это понял и князь Черкасский, наблюдая за схваткой с городской башни. Не уйдут казаки, будут биться до конца.

Анна, сидя на коне как изваяние, завороженно наблюдала за битвой. Вокруг нее падали искалеченные люди. Капли крови, брызгая из ран, долетали до нее и багровыми пятнами расползались по плащу. Конь, похрапывая, стоял неподвижно. Княжну никто не защищал и не атаковал. Более того, складывалось впечатление, что все участники, как рыцари на ристалище, пытаются проявить перед ней свою доблесть и отвагу. Никто не поднял руку на ее красоту. Все пали к ее ногам. Остался один сотник Юрий Шатров-Лугуев. Весь в ранах, истекающий кровью, он подошел к княжне и взял коня за узду.

— Хватит, Анна, воевать! Одумайся! Сойди с коня, — спокойно приказал он.

Не тут-то было. Потемнела Анна лицом, выхватила пистоль из седельной кобуры, пальнула в сотника, и рухнул он на землю рядом с братьями по оружию. А Анна, хлестнув коня плетью, не оглядываясь, поскакала в свой лагерь.

Весь город наблюдал эти события. То, что произошло, поразило всех. Равнодушных не было. Непонимание случившегося будоражило умы. Кругом пересуды и споры, город просто бурлит от них.

Больше всего удивляло жителей то, что казаки, имея возможность уничтожить остяцкую колдунью, не тронули ее. Почему столь опытный воин, как сотник, так легко пал от ее руки? Объяснение находили лишь в колдовстве. Хотя пушка была испорчена, страх сменился на суеверие. В храме провели молебен, устроили крестных ход, чтобы отогнать от города нечистую силу. Повесили на площади остяцкую женщину и двух шаманов, которых обвинили в сговоре и колдовстве. Князю Черкасскому с трудом удалось спасти служанку Азизу, которую фанатичная толпа тоже хотела казнить. Да ему самому тоже досталось. Почему он не послал подмогу казакам?

Но это забылось быстро. Действительно, помочь им не было возможности, а казаки были из тех, что пришли с сотником, родных в городе не было. Так что тот день прошел в бесконечных молитвах и казнях. Работы по укреплению города не велись.

Зато всему нашел объяснение воевода. Испорченный бесконечными предательствами и интригами при московском дворе, он во всем видел измену.

— Все просто! Вылазка была устроена, чтобы убить лучших казаков, сотник — участник заговора, по всему, чем-то не угодил остячке и пал от ее руки, — рассудил он.

Испорченная пушка в расчет не шла — так, случайность. Но князя Черкасского трогать не стал. Мало ли как все сложится?

В лагере восставших тоже было неспокойно. Анна, как жрица главного языческого бога, объявила о большом жертвоприношении всем богам. Многие остяки и вогулы будут сегодня впервые лицезреть золотого идола Рача. Посреди большой поляны установили деревянные идолы, которых сибирцы привезли с собой на войну. Их было много. Печальные, вытянутые лики смотрели на предстоящее торжество. На возвышении, самом почетном месте, приготовили место для главного бога и установили жертвенный стол. Застелили землю мягкими березовыми ветками, усыпали дикими цветами. Вокруг по деревьям навязали множество лоскутов шкур, пушистые хвостики животных, кусочки ярких тканей. По очереди выходили самые знаменитые шаманы, били в бубен и совершали свои дикие танцы, доводя себя до полного изнеможения. Дул ветер, качая деревья, казалось, что все лесные духи и божества собрались вокруг поляны в ожидании даров.

Враз ударили все шаманские бубны. Крики дикой радости понеслись по тайге. На поляну вынесли главного виновника торжества. Золотого идола несли на носилках. Толстые листвяжные жерди гнулись под его тяжестью, десять самых рослых остяцких юношей внесли бога Рача на поляну. Осторожно передвигаясь, они взошли на приготовленное место и плавно опустили носилки на землю.

Все ликовали! Рача очень редко, только в особые, судьбоносные моменты, удостаивает народ своим появлением. Все сибирцы, за исключением главных вождей, лицезрели золотого идола впервые. То была великая честь.

Идол имел обличье очень толстого, лысого человека. Тот сидел на восточный манер и держал перед собой огромную чашу. Блеск золота, формы идола символизировали для сибирцев достаток, силу и близость к солнцу.

Появилась княжна Анна, главная жрица. Ее наряд отдаленно напоминал облачение шамана. Длинное платье свободного покроя шито из тонкой, хорошо выделанной кожи. На голове золотая диадема в виде обычного обруча. Но простота формы мягко компенсировалась драгоценными самоцветами, что украшали убор. Других украшений не было, нельзя обижать Рачу и затмевать его блеск собственным. Рядом с золотым идолом, в окружении диких народностей Анна сама выглядела неземным созданием.

Только главная жрица имеет право кормить и ухаживать за богом Рача. Тогда он силен и защищает своих подданных. Но если рядом с ним нет жрицы, он засыпает, ничего не видит и не слышит. В этом заключается огромная власть жрицы над этим народом. Никто не может причинить ей вред, каждый должен подчиняться ее воле, иначе наступит беда. Враги, голод, болезни уничтожат всех непокорных.

Вывели белого крупного оленя. Сильное животное с огромными ветвистыми рогами вело себя тихо. Лишь подрагивающие мышцы выдавали беспокойство. Олень будто чувствовал особое предназначение, ведь не случайно свою короткую жизнь он прожил в сытости и не таскал на себе, как его собратья, тяжести, потея и падая от усталости, стирая в кровь бока от поклажи. Его связали кожаными ремнями и уложили на жертвенный стол. Жрица, глядя в глаза животному, острым, как бритва, ножом рассекла горло. Олень задергался, кровь фонтаном ударила из глубокой раны и по специальным желобам потекла в золотую чашу идола. Анна зачерпнула кровь черпаком и окрасила ею собственные губы. Это красиво, она должна нравиться Раче. Затем то же самое сделала со всеми деревянными идолами. Кровь стекала по их губам, и казалось, что они улыбаются. Боги довольны, и люди радовались вместе с ними.

Потом началось главное. Бесконечной цепочкой воины подходили к чаше и делали глоток свежей крови. Вытянув губы, как волки на водопое, они втягивали в себя этот глоток и, счастливые, отходили в сторону. Теперь каждого из них защищает сам Рача. Они смелы и неуязвимы, а если кто и погибнет, то это особая честь, тот воин сразу попадает в царство Рачи, где тучные стада пасутся круглый год, а реки полны рыбой.

Тысячи воинов подошли к чаше, много оленей принесено в жертву. Такого великого дара Раче не приходилось получать. В окончание праздника трупы животных были сожжены на костре, а остатки обгорелых туш вместе с пеплом розданы воинам и съедены.

Хитрая воительница неслучайно устроила данное представление. Теперь ее армия боеспособна как никогда. Фанатичная храбрость каждого отдельного воина — вот была ее цель. Теперь они пойдут на штурм города без страха, и она овладеет городом, а это значит захватить главную северную крепость русских, полную воинских и продовольственных запасов. Причин сомневаться в скорой победе не было.

В Березове между тем было неспокойно. Ночью продолжалась охота на ведьм. Все к утру были измотаны. Князю Черкасскому с трудом удалось загнать уставшие ватаги казаков на стены. Только появление орды под городом отрезвило разгоряченные головы.

Орда пошла на приступ, и русские сразу поняли его опасность. Трусоватые по своей натуре сибирцы превратились в упорных бойцов. Старые казаки сразу вспомнили отчаянных в драке крымских татар и турецких янычар. Холодок пробежал по их спинам.

— Готовьтесь к смерти, братки! — сказал кто-то из них.

Надели казаки свежие беленые рубахи, осенили себя крестным знаменем и пошли в сечу.

Сибирцы как волна за волной шли на стены. Их не пугали ни кипящая вода, ни камни, летящие сверху, ни картечь, изрыгающаяся из жерла пушек.

Анна с безумным восторгом наблюдала за происходящей бойней. Вот ее предназначение, для великих дел она появилась на свет. Еще один, ну, два штурма — и русские не выдержат. В конце концов не из железа же они сделаны.

Остяки уже на стенах. Загремели в городе соборные колокола, на секунду напомнив княжне день венчания. Но сейчас они созывали на стены каждого, кто способен оказать сопротивление ворогу, и напоминали о райских вратах, что открыты для смелых защитников православия.

Князь Черкасский тоже был на стенах. Старости тяжело тягаться с молодостью. Только и спасает, что опыт. Стараясь беречь силы, прижав спину к бревенчатой стене, он методично рубил наседавших остяков. Он тоже дивился перемене в этих людях, до этого трусоватых и для открытого рукопашного боя абсолютно непригодных.

Загорелась главная крепостная башня, рухнули городские ворота, замолчали пушки. Колокол гремит набатом, призывая Бога принять души православных. Но Господь распорядился по-своему.

Подгоняемые попутным ветром, работая всеми веслами, в Березовскую протоку вошла целая флотилия стругов. Дав залп из носовых орудий, больше для острастки, суда подошли к берегу. Их было много, они заполнили всю реку. Казаки, промышленный люд, купцы, все без разбору горохом посыпались на берег и устремились к городу, среди них был и сам князь Шорин.

Случившемуся чуду не верили глаза. Те, кто приготовился к смерти, и те, кто считал себя победителем, остановились, как вкопанные.

— Чудо! Слава Господу! — кричали одни.

— Смотрите! Белый бог сильнее Рачи, — кричали другие.

Грозную воительницу охватила паника. Все ее планы рухнули. В мгновение ее великая победа превратилась в страшное поражение. Она что-то кричала, бестолково размахивала руками, затем, вся в слезах, развернула коня и помчалась вон.

Остяки побросали оружие и с нечеловеческой проворностью бросились в спасительную тайгу. Многие из них еще угодили под грозную казачью саблю. На долгие годы останется у них в памяти этот день, вызывая страх и рабское послушание перед русскими.

Охрана с великим трудом вынесла своего незадачливого бога Рачу. В далекой таежной пещере схоронили они идола. Что делать? У слабого народа и бог слабый!

Сентябрь 1610 года. Западная Сибирь.

В тайге снова наступила тишина. Утихомирились инородцы, навоевались. Татары, вогулы, остяки, самоеды — все, кто проживал на огромных территориях бассейна реки Оби, на долгие годы, а многие племена навсегда, отказались от войн и всякого другого сопротивления русским. Непокорные откочевали на восток, донеся до Енисейских кетов и тунгусов весть о продвижении русских, об их бесстрашии и силе, которой невозможно противостоять.

Оплотом восставших, теперь единственным, продолжал оставаться городок Кода. Сюда после разгрома бежали остатки грозного воинства. С ними бежала и мятежная княжна Анна.

Русские не спешили расправиться с Кодой, это не сама цель. Главное, что опасность для Березова миновала, а зачинщиков бунта все равно ждет расплата за измену. Механизм сыска и наказания запущен, и он медленно, неумолимо выполнит свою работу. Никуда от него не деться. А пока русские правили свои дела. Ведь скоро осень, не успеешь оглянуться, и реки встанут. Первым делом отправили купечество — кого на Верхотурье, кого через камень на Печору. Потом за город взялись, надо к зиме готовить. Печи подладить, дрова заготовить, сани в порядок привести. О городских стенах и говорить нечего. Государево дело правится в первую очередь. Там целыми днями звон от пил стоит да стук молотков, а Кода подождет. Вернется Березовская дружина из Тобольска, там видно будет.

Недолго побыл князь Шорин со своими детьми, да и не приучены они к родительской ласке. Петруша и Тимка были похожи как две капли воды. Оба бойкие характером, неуступчивые, они тем не менее были очень дружны. Странно, но между этими детьми не было первенства. Их мнения, решения, желания всегда совпадали. Они всегда рядом, как одно целое. Даже Азиза, их нянька, которая была рядом от самого рождения, не могла различить их даже по поведению. Она, как истинная дочь Востока, пошла на хитрость. Подстригая хлопцев, Азиза делала метку, выстригая небольшой локон волос у Тимофея. Эта метка была ее маленькой тайной. Князь Черкасский тоже виделся с мальчиками постоянно и, будучи крестным отцом, любил их всем сердцем. Чтобы различать близнецов, он стал дарить им разные вещи. Но тем доставляло удовольствие вводить старика в заблуждение, и вещи часто передавались друг другу. Это стало их игрой. Только нянька Азиза без труда угадывала, кто есть кто, что давало ей неоспоримое преимущество в воспитании детей. Они ее любили и побаивались одновременно.

Отца они встретили с опаской. Нападение остяков, у которых предводителем была их мать, осада, казни, пожары в городе. Затем появляется отец, который отогнал от города вражеские орды. Объяснения Азизы и старого князя только запутали мальчиков, и те, как ни пытались, не смогли проявить сыновней любви. Да и князю Шорину то было безразлично. В душе все оборвалось, там лишь одна боль и два чувства: безразличие к одним и ненависть к другим.

Черен лицом князь. Известие о гибели лучшего друга от руки княжны Анны он воспринял молча, только еще больше замкнулся в себе.

Князь Черкасский заверил Шорина, что будет доглядывать за детьми, пока все успокоится. Затем с целью выпроводить Шорина из Березова, как говорится от греха подальше, то есть подальше от Анны, сговорившись с воеводой Степаном Волынским, сочинили отписку в Тобольск и отправили нарочным князя.

Сумрачно на душе у князя Шорина. На поездку в Тобольск согласился молча, лишь слегка кивнув головой. Все-таки какое-то занятие. Он не знал, что ему делать. Как быть дальше с Анной? Что будет с детьми, как им объяснить? Как жить и смотреть людям в глаза? При этих мыслях только острая боль в груди, а голова отказывается что-либо понять и определить его дальнейшие действия. Это продолжается с момента расставания с Анной. То, что произошло, было для князя в такой степени неожиданным и ужасным, что чувство растерянности не оставляло его. Все его дальнейшее поведение определялось лишь эмоциональными вспышками, чувством долга и душевной болью.

Сейчас князь Шорин привычно сидел на носу струга. Под парусом и мощными ударами весел тот ходко шел против течения. Вся совместная с княжной жизнь прошла перед глазами князя. Счастье, любовь, планы — все это оказалось призрачным миражом и обычной ложью.

Струг шел Малой Обью. Здесь течение меньше и перекатов нет. Красная рябина, береза в желтом убранстве, вечнозеленые ели перемешались, как на палитре, и покрывали берега реки. Плеск речной волны, ритмичное поскрипывание весел, красота засыпающей природы действовали на князя умиротворенно. Вспомнились недавние похороны погибших в Березове. Одели покойников во все лучшее, украсили, чем могли. Скорбные лица на фоне осеннего убранства засыпающей природы. Грустно, печально до боли и торжественно. Сейчас именно так князь чувствовал себя. Только все это торжественное величие на его похоронах. Рядом нет самого близкого и любимого человека. Неожиданно перед ним возник образ Анны. То был знак. Не уйти человеку от судьбы, такая любовь не отпустит.

Он молча поднялся, прошел на корму, спрыгнул в лодку и стал ее отвязывать. Казаки, что следовали вместе с Шориным, сразу обратили внимание на странности князя.

— Отвоевался князь Обдорский. Вдосталь черпнул горечи от судьбины, душа захворала, — решили они. — Теперь юродивый — Божий человек!

Сейчас, видя, что князь отвязывает лодку, мешать не стали. Один, самый сердобольный, подскочил и успел забросить в лодку оружие и мешок с хлебом.

— Такого человека сам Бог направляет и бережет, если треба, — произнес кто-то из старших.

Оттолкнулся князь от струга и поплыл в сторону Белогорья, к суженой супружнице, княжне Анне.

Давно в Коде не было такой тишины. Испугался, затаился городок. Вся многочисленная остяцкая орда откочевала вон. Многим даже не пришлось участвовать в сражении. Котлы да оружие, что получили от княжны, стало единственной добычей незадачливых вояк.

Для защиты городка остались наемники из личной охраны княжны и воины князя Номака и Басарги. Подступы к Коде со стороны тайги были прикрыты бесчисленными ловушками и самострелами, а на реке — главной дороге в городок — сооружены завалы, их в состоянии уничтожить только огонь и весеннее половодье.

Много счастливых дней провел Шорин в Коде. Знал все таежные тропы, которые ведут через холмы Белогорья к мятежной столице остяков. Сейчас он молча, с упорством безумца брел к Анне. Собственная судьба не интересовала. Главное, увидеть ее в последний раз. Брел князь по таежным дебрям, ничего не замечая, чудом минуя ловушки. В голове лишь образ Анны и чередующиеся картины их любви.

Анна между тем тоже находилась не в лучшем состоянии. Рухнула фанатичная вера в Рачу. Ее божество оказалось жалким идолом, цена которому лишь золото, из которого он изготовлен. И теперь она молилась Всевышнему, отчаянно, дни напролет, путая верования, без малейшей надежды быть услышанной. Но Бог ее услышал, иначе как объяснить то, что Шорин появился у ворот Коды. Многие десятки верст один отшагал по тайге, не заболел и не сгинул от остяцкой стрелы или медвежьих лап.

Стража схватила князя, связали болезного и кинули в темницу. Весть о появлении Шорина не удивила княжну. Она в душе надеялась и ждала.

— Где он? — воскликнула Анна и кинулась к Номаку, что сообщил ей об этом.

— Князь Обдорский в темнице, скован цепями и готовится к смерти, — твердо произнес Номак.

— Он мой супруг, освободите и проводите ко мне с почестями, — приказала Анна.

— Обдорский наш враг и будет находиться в темнице до тех пор, пока его дальнейшую судьбу не решит совет, — возразил только что вошедший Басарга.

Ничего не поделать! Анна потеряла воинский дух, а вместе с ним и власть!

— Тогда я к нему! — воскликнула Анна и кинулась в темницу.

— Она позорит нас! Женщина не должна командовать над мужчинами, а Рача все равно спит! — это произнес Номак, а Басарга утвердительно кивнул головой. — Сама выбрала себе долю!

Как только Анна зашла в темницу к Шорину, ее схватили и приковали рядом с ним. Что мрачная темница? Что железо, сковавшее тело и гремящее во мраке? Главное, что они рядом! Это единственное лекарство от их недуга. Пускай оно не излечит, но заглушит душевную боль и даст силы для борьбы. Наступило время покаяния.

— После этого страшного поражения я словно прозрела, — горячо говорила княжна. — Мои цели и желания оказались ложными. Мои народы должны жить в мире и под властью более сильного. Русские сильны и благородны, желать другого старшего брата неразумно. Но, к сожалению, я поняла это слишком поздно, и сейчас наступило время расплаты. Не суждено мне воспитывать детей и радоваться их успехам. Любить и быть любимой. Кровь сотника Шатрова навсегда легла между нами. За измены не ждать прощения от Москвы. Об одном лишь тебя молю. Не кляни меня! Будь рядом, когда меня поведут на казнь. Еще есть большая вина, перед тобой. Я приказала Азизе, если со мной что случится, похитить детей и увезти в Самарканд. Она не посмеет ослушаться меня. Постарайся ее остановить!

Князь Шорин слушал слова Анны и ясно понимал, насколько они откровенны. Только сейчас, пролив реки крови, совершив непоправимое, она стала той, которую он любил. Но прошлое назад не воротишь, а случившееся исправить невозможно.

— За грехи Господь привел нас сюда, заковал в железо и милостиво соединил нас для покаяния. Одному Богу известна наша судьба. Все мы в его руках. Но то, что я буду рядом с тобой до конца, обещаю. Никто и ничто отныне нас не разлучит.

Темницей супругов Шориных было подвальное помещение, изначально предназначенное для хранения растительных продуктов. Прохладно, но сухо, свежий воздух поступает через вентиляционное отверстие. На полу большие охапки сена, они и служат ложем для почетных узников. Масляная лампада чуть освещает своды темницы. Глаза, привыкшие к мраку, хорошо различают каждую мелочь. Недавние подданные к узникам относятся уважительно, и даже со страхом, лишний раз не беспокоят. Василий и Анна неожиданно для всех здесь, в темнице, получили для себя то, чего им недоставало. Душевную близость двух любящих сердец. Им не требовалось даже слов. Они слышали мысли друг друга. Это было время не только покаяния и осознания ошибок, но и объяснений в любви в тех формах, которые раньше считали проявлением слабости или постыдными. Они на какое-то время отрешились от страшной действительности и ушли в сладкий мир грез.

Город Верхотурье. Конец ноября 1610 года.

Князь Черкасский возвращается домой. Бесконечно долго он ждал вестей от Василия Шорина. Не дождался. Дали весточку казаки, что князь по причине душевной болезни покинул струг. С тех пор о нем ни слуху ни духу. По всему, сгинул княже в таежных дебрях. Ждать более — нет возможности. Воевода Степан Волынский всех извел своими интригами. От греха подальше! Князь Черкасский собрал мальцов — Петра и Тимофея, няньку Азизу и отправился в путь-дорогу. Город Верхотурье — перевалочный пункт. Здесь задержались. Если прибываешь сюда по реке глубокой осенью, то приходится непременно ждать становление зимнего тракта. А потом под звон бубенцов легко помчат тебя почтовые тройки по свежему снегу.

Последние дни Азиза сама не своя. Ходит, как тень, плачет украдкой.

— Что ты, чертова баба, слезы льешь! — бурчал Черкасский. — Радоваться надо. Все злосчастья скоро кончатся. Доберемся до моего хутора и заживем в спокойствии и достатке. Петра с Тимофеем вырастим как родных, а то мне своих Бог не дал.

Князь, считая слезы женской дурью, только покрикивает на нее. Но не страх перед будущим гнетет Азизу. Она только бы рада уехать с Черкасским, подальше от неласковой Сибири. И князь ей по душе, хоть и старше намного. Давно выказывает он к Азизе интерес. Причина в последнем письме от княжны Анны, где она строго-настрого приказывает служанке любыми способами увезти детей в Самарканд и воспитывать их как восточных царевичей. Больше от княжны вестей не было. Может, это последнее ее желание. Нарушить его Азиза не может. Тянула она по возможности, а сейчас дорога заворачивает через Камень. Там Русь, и выполнить волю госпожи будет тяжело.

Сейчас времени и возможности у Азизы предостаточно. Много желающих среди татар заработать, помочь единоверцу и одновременно навредить русскому князю. Риску мало, ищи ветра в поле! А еще татарка особый знак кажет. Боязно мусульманину ослушаться, и в пути он хорошим пропуском будет. Сани, свежие кони — все приготовлено. Татарин из Хивы взялся доставить беглецов. Ждет только сигнала. План простой. Уйти в степь, там добраться до Великого торгового пути и пристать к каравану, идущему в Бухару или Самарканд.

Нынче князь Черкасский сообщил ей, что на днях отбывают. Все, дальше тянуть нельзя. Темной ночью подняла Азиза малолетних братьев. Мальчики похныкали спросонок и стали собираться. Слово няньки для них закон. Ночью по-воровски покинули избу, загрузили в сани пожитки, и понесли кони беглецов в степь.

Утром князь обнаружил пустую избу. Сразу догадался обо всем и поднял переполох. Сам оседлал коней, взял казака — и в погоню. Имея запасных коней, преследователи шли ходко. Уже к вечеру стало ясно, что настигают беглецов. Но рядом со следом от полозьев саней появились отпечатки множества верховых. То была присоединившаяся охрана. Обстоятельства складывались не в пользу преследователей.

На ночь беглецы остановились. Разожгли костер, натянув с навет-ренной стороны полог. Татарские воины, помолясь на закате, отдыхали в ожидании ужина. Кони невдалеке копытили землю, чтобы добыть пропитание. Азиза варила в котле мясо, обильно сдобрив специями. Дурманящий запах вареной баранины служил хорошим ориентиром. Мальчики, проголодавшись, крутились возле Азизы. Получив по куску хлеба, забрались в сани.

Черкасский с казаком осторожно, ползком подобрались к лагерю и, схоронившись, стали ждать. Скоро близнецы снова вылезли из саней. По малой нужде они отбежали в сторонку и стали оправляться. Черкасский был совсем рядом.

— Хлопчики мои, это я, ваш крестный, идите сюда, — чуть слышно прошептал он.

Молящий шепот князя произвел должное действие на мальчиков. Они, осторожно оглядываясь, пошли на голос. Черкасский с казаком резко поднялись, сгребли братьев и кинулись к коням.

Произведенный шум был услышан татарами. Те, схватив луки, кинулись на выручку. Но два всадника уже погоняли коней. Татары пустили стрелы. Одна попала в коня. Конь, присев на задние ноги, завалился на бок. Казак с мальчиком упали на землю, причем мальчуган покатился кубарем, а затем, подскочив, испугавшись, кинулся бежать.

Князь Петр Черкасский, чтобы разобраться, остановил коня. Один из братьев у него поперек седла визжит и отчаянно сопротивляется. Что взять с мальца неразумного? Другой что есть мочи утекает, да так, что только пятки сверкают! Татары уже ловят коней. Остается только уходить. Казак вскочил на запасного коня, и они, безжалостно нахлестывая животных, помчались прочь в темноту.

Так распорядилась судьба. Братья-близнецы, малолетние князья Петр и Тимофей Шорины, были разлучены. Это жестоко и безнравственно. Но кого в этом винить? Взрослых? Их поступки определялись чувством долга и желанием добра близнецам. Просто вмешался его величество случай, и он решил за всех их дальнейшую судьбу.

Один из братьев, а именно Петр, отправился с князем Черкасским в русские земли, в город Нижний Новгород. Там решено было переждать смуту, дождаться законного царя, а потом в Москву. Петр будет воспитан как русский князь, патриот и воин, верный слуга отечеству и царю.

Тимофею была уготовлена другая судьба. Азиза везла его в Самарканд, к родственникам матери. Общество восточной высшей знати ожидало принца крови.

Для юных, крепких духом и телом ребят то были хорошие перспективы, но чувство тоски отныне будет с ними неотступно. Тоска друг по другу, как болезнь, будет съедать братьев. От нее не придумали лекарств даже знаменитые восточные целители. Наши близнецы были схожи уникально. Кроме внешности, они повторяли друг друга во всем. Одинаковые привычки, темперамент, мысли, поступки — все идентично. Сравнения — как две капли воды, отражение в зеркале — тускнеют перед их схожестью. Судьба распорядилась по-своему. Остается надеяться, что она не оставит мальчиков в дальнейшем.

Декабрь 1610 года, город Березов.

Покойно живется нынче городу Березову. Сибирские народы в страхе и послушании. Плохо то, что многих охотников побили под стенами города. Мало нынче сибирцев промышляет по тайге. Убит охотник — убит кормилец, горе семье, а может, и голодная смерть. Царю-батюшке тоже разор. Пропал ясак охотника! А сколько их побито? Десятки сороков собольих шкурок недосчитается казна. Вот и получается, не нужна война ни сибирцам, ни русским.

Городок Кода, последнее напоминание о летних страхах, ведет себя тихо, словно вымер. Лазутчики сообщают, что остяки откочевали из городка. Остались наемники да остяцкие воины малым числом. Еще сказывали, будто знатные пленники, скованные железами, томятся в темнице. Главные зачинщики восстания: Анна, Басарга, Номак, тоже находятся в городе.

Воевода Степан Волынский решил покончить с Кодой раз и навсегда. Зачинщиков казнить, город стереть с лица земли, тем более что для этого понадобится всего десятка два казаков. Зато пользу ожидал великую. По слухам, у Анны во дворце несметные богатства, а главное, он об этом доложит в Москву и станет героем и победителем остяков. То, что на Москве сел на царство польский принц Владислав Жегимонтович, только на пользу. О заслугах Черкасского и Шорина никто даже не вспомнит.

Матвей Бряга только что закончил отмечать свое повышение по службе. Теперь он пятидесятник и назначается на службу в город Мангазею — легендарную, златокипящую государеву вотчину. Назначение отметил мощно, выпито много и не один зуб пострадал в славных кулачных боях. Боях беззлобных, но от этого не менее кровопролитных.

До отъезда в Мангазею именно ему было приказано с отрядом в пятьдесят человек уничтожить городок Кода, захватить зачинщиков восстания, а все дорогое имущество княжны Анны доставить в Березов в качестве добычи, что пойдет на Москву в счет оплаты недостающего ясака.

Сейчас он с отрядом казаков двигался по Белогорью. До Белогорья путь шел по льду реки Оби. Санный путь, причудливо извиваясь, бежал по льду проток, огибая острова, заросшие непроходимыми кустами деревьев, и выбирая чистые участки льда, где поработал зимний ветер и освободил его от снега. Подкованные лошади шли по льду уверенно. Казаки по двое в санях, запряженных одной лошадью, двигались не ходко. Рядом трусили олени, нагруженные походным скарбом. Служилые прихватили несколько пушек малого калибра. Ими крепостные стены не расшибить, а вот ворота сорвать с петель вполне под силу.

Стояла тихая морозная погода. Сугробы под лучами солнца переливались, как груды самоцветов. Тихо, все замерло и казалось царством всеобщего сна. Но нет. Хруст снега под полозьями непрерывно напоминает о жизни. Кругом следы животных. Особенно сами животные, напуганные неожиданно появившимся обозом, своим видом, стремительными движениями вносили в сонный пейзаж грациозность и торжество жизни.

Так продолжалось до устья реки Кода. Выше по реке казаки наткнулись на завал. Покрытый снегом, поперек замерзшей реки, он превратился в непроходимое даже для человека препятствие. Стоять ему теперь могучей крепостью до самого половодья.

Задумался пятидесятник Матвей Бряга. Поход на Коду под угрозой. Впору возвращаться. Но нельзя этого делать. Скоро сбор ясака, и разъедутся служилые во все уголки таежного края. А там весенняя распутица, и бог его знает, когда соберется дружина. Негоже Матвею возвращаться с пустыми руками, ведь это его первое поручение в звании пятидесятника.

Пришлось казакам оставить обоз, большую часть провианта и охрану из десяти человек. Те сразу принялись за строительство зимовья. Остальные встали на лыжи и, нагрузив поклажу на оленей, двинулись тайгой к городку Кода.

Проводника не было. За все время пути казаки не встретили ни одной человеческой души. Откочевали остяки после страшного поражения. Обезлюдела тайга. Пришлось идти вдоль реки, а это всегда тяжело. Верст больше, да и подъемы со спусками без конца. Снегу много. Груженый олень по брюхо в снегу. Благо, что наста нет, и буравят грудью снег животные. За ними идут казаки, а порой приходится и самим дорогу тропить. Медленно идет дружина. Но худо без добра не бывает. Не ведая того, казаки миновали множество ям-ловушек, а самострелы, заваленные снегом, срабатывали вяло, не причиняя вреда. Лишь одному оленю не повезло, угодил под самострел, и пошел болезный на пропитание служилым. После этого случая шли особо осторожно. Ближе к Коде подобные сюрпризы пошли чаще. Наконец, наткнулись на врагов. Несколько остяков, скорее охотники, пустили в них стрелы и тут же, погоняя оленей, скрылись. Присматриваясь, казаки пошли по их следу. Стало намного легче. Скоро показался городок Кода.

Узнав о приближении русских, в Коде началась паника. О защите не помышляли. Басарга и Номак думали, как быть с пленниками.

— Анну и князя Обдорского надо выдать русским, — предлагал Басарга.

Номак с ним не соглашался.

— Обдорского выдать необходимо, а вот жрицу бога Рача живой выдавать русским нельзя. Свои потом нас осудят и казнят, — утверждал Номак.

После жарких споров решили Анну умертвить и, вооружившись ножами, направились к узникам. Для сохранения тайны не взяли даже кузнеца, прихватив с собой зубило и молоток, чтобы расковать князя и убиенную.

Прошли в темницу тихо. Зашли, склонив головы, как подданные.

— Мы пришли освободить вас, княжна, — раболепно произнес Номак, — вот и зубило прихватили. Русские идут, уходить надо!

Анна продолжала сидеть в углу, враждебно поглядывая на остяков. Шорин поднялся на ноги. Загородив княжну, он протянул руки, предлагая начать с него.

Хитрость не удалась. Вошедшие, не церемонясь, оттолкнули князя и, выхватив ножи, бросились к Анне. Падая, князь не растерялся. Успев захлестнуть цепью ногу Номака, он вместе с ним рухнул на пол. Не ожидавший нападения, Номак изрядно расшиб голову об пол. Молодой Басарга остановился в нерешительности. Он не был готов зарезать Анну, и та тут же ударила ногой ему в пах. У Шорина от злобы потемнело в глазах. Не отдавая себе отчета, он схватил упавший молоток и по очереди жестоко забил до смерти обоих остяков. Анна от ужаса закрыла глаза. Все было залито кровью и человеческими мозгами. Не останавливаясь, Шорин расшиб железо, и освободившиеся узники выскочили из темницы.

Городок Коду покидали последние остяки. На супругов Шориных никто не обращал внимание. Понурые жители, погрузив пожитки на оленей и лошадей, спасаясь от русских, уходили прочь.

Мелкие строения были разрушены самими жителями, как и ненавистный ими православный собор. Деревянные надстройки, купола, огромные резные двери, рамы — все сгорело. Остались стоять только закопченные стены. Но то был собор без Бога. Не пришлось ему тут поселиться, прихожане достались безбожные. Золотой идол оказался для них милее.

Измученные переходом русские подходили к городу. Шли осторожно. Облачились в боевые доспехи. Ружья заряжены, тлеют фитили. Убегающих остяков не трогают. Ужас на их лицах говорит сам за себя. От такого противника опаски не жди. Даже из озорства не стреляют. Ждали казаки Коду. Всю дорогу вечерами у костра они слушали рассказы пятидесятника Бряги, как с князем Шориным провели время в сказочном городе. Наговорил и о несметных богатствах, и о золотом идоле. Как не поверишь своему командиру?

Вот перед глазами русской дружины предстал городок Кода. На плоской вершине холма стоял пустой город. Открытые настежь ворота зловеще приглашают войти. Своими башнями, строениями ранее напоминавший сказку, сейчас он казался призраком далекого Востока. Чья жестокая воля вырвала его из-под лучей жаркого солнца, из изобильных садов и полей юга? Чья жестокая воля забросила его в дальний уголок суровой сибирской тайги? Поверить в то, что это сделано волею слабой женщины, невозможно! Только колдунья, призвав все силы ада, в состоянии совершить такое.

Снег покрыл крыши и улочки городка. Ветер нанес сугробы под самые бойницы стен. Исчезли люди, их следы, не горят очаги. Казаки с опаской двигаются по городу-призраку.

Неожиданно вся ватага остановилась. Им навстречу вышли двое. Люди во плоти или души усопшие — сразу не поймешь. Страшно глядеть даже бывалым казакам. Изодранная одежда перепачкана кровью, волосы всклокочены. Первым признал их Бряга.

— Князь Василий Шорин! — воскликнул он радостно. — Жив! Жив Обдорский-герой!

Радость его была настоящей, да и не умел кривить душой Матвей Бряга. Все казаки оживились, загалдели, напряжение спало.

— А кто же с князем? — спросил кто-то из молодых казаков.

— Это Анна, женка князя, — ответил Бряга и тяжело вздохнул. «Опять приходится принимать решение, а какое, не ведаешь», — подумал он.

После его слов казаки снова замолчали. Хмуро стояли они в ожидании решения пятидесятника. Крови никому не хотелось.

— Утро вечера мудренее, — произнес пятидесятник, не в силах найти решение. — Сегодня отдыхаем. Ищите пригодное жилье, топите печи. Десятникам выставить охрану по стенам, и не забудьте закрыть городские ворота.

Повернувшись лицом к Анне, как можно миролюбивей произнес:

— Княжна Анна, будь пока хозяйкой, приведи себя и мужа в порядок, укажи, где ночлег для казаков, где продукты сыскать. А меня извиняйте. Сегодня ночь вместе со мной коротать будем. Заодно обо всем и погуторим.

— Что с моими детьми? — оставшись наедине, спросил Шорин у Василия Бряги.

— Ох, княже, запутал ты все. Трудно теперь распутать будет. С детьми тоже беда у тебя. Князь Черкасский, как крестный отец, считая, что ты сгинул, забрал мальцов с собой. Дорогой, в городе Верхотурье, Азиза похитила их. Но Черкасскому удалось отбить одного. А другого Азиза увезла с собой. Где они? Не ведаю.

Княжеский дворец выглядел плачевно. Где восточная былая роскошь, запах благовоний? Все исчезло. Война коснулась и этого, совсем недавно райского уголка. Дикое воинство, покидая свой стольный город, побывало в покинутом хозяевами жилье. Кочевому народу лишнее имущество в тягость. Больше разрушили, раскидали варвары, зачастую даже не понимая назначение вещей. Сейчас хорошо бы в белоснежной юрте расположиться, но она исчезла безвозвратно. Сейчас она радует одного из подданных, ласкает самолюбие изменника. Но такова жизнь. Редкий соратник или товарищ сохраняет верность павшему вождю.

Слуги разбежались, и Анне пришлось самой заняться уборкой. Помочь ей вызвался молодой казак Степан. Ему не довелось участвовать в березовских событиях и знал о них лишь понаслышке. Легендарная княжна произвела на него сильное впечатление. Ее красота казалась неземной, и в его понятиях не вязалась с образом жестокой воительницы. Поэтому счел все вымыслом и оговором.

Колол дрова, топил печи, натаскал воды, выносил мусор, делал все что угодно, лишь бы рядом с княжной. Анна первым делом привела себя в порядок. Одевшись в мужское русское платье, она выглядела необычно для молодого казака. Русской женщине непозволительно так рядиться. Но княжна из другого теста, ей законы и обычаи не указ. Хоть по всему и в последний раз, но она хозяйка этого дворца и примет гостей так, что они запомнят надолго.

Выбросив искалеченную мебель, грязные или поврежденные ковры, она достала из потайных запасников все новое, совсем недавно привезенное добро со всего света. У Степана от такого богатства голова шла кругом. На достархане расставлена посуда из китайского фарфора, чаши и кубки из серебра от мастеров Индии и Персии. Сушеные фрукты, восточные сладости и вина заполнили эти чаши. Анна умудрилась даже приготовить самаркандский плов. Красный рис, изюм, из специй — зера, шафран, сушеный томат нашлись в ее кладовых. Правда, баранину пришлось заменить на оленину, а лук и морковь использовать сушеную, а вместо растительного масла использовать топленый жир. Анна была серьезна и сосредоточенна, как никогда. Даже Матвей Бряга, далекий от таких тонкостей человеческого бытия, как настроение или душевное состояние, заметил упорство Анны. По простоте своей души он решил, что Анна пытается угодить казакам, надеется получить прощение или смягчение своей участи. Но это было далеко не так.

Все казаки расселись за достархан, скоро к ним присоединились и караульные. Тайга была пуста, бояться некого. Так, на всякий случай отправили к городским воротам караульным Степана. Самый молодой, сладостей уже успел наесться вдосталь. Пускай даст старым воинам отдохнуть.

— Накладывай, казак, в миску плова и шагай на ворота. Там у караульного костра и согреться можно, и плов разогреть. Чтобы до утра дюжел, пускай казаки отдохнут, — распорядился пятидесятник.

Ослушаться атамана казаку никак нельзя. Вздохнул парень, взглянул на княжну Анну как-то жалобно, взял пищаль и пошагал к воротам.

Казаки поглощали плов в неимоверных количествах. Запивая горячим настоем и вином. Даже взгляды в сторону Анны потеплели. Василий Шорин тоже здесь присутствовал. Опять не понимал он своей жены. Зачем все это? Не избежать ей страшного наказания, о душе надо думать, а она пир устроила.

Скоро среди казаков появились кальяны. Невиданное развлечение для многих присутствующих, чисто бесовское занятие. Первым взялся попробовать Бряга. Для него бог — царь-батюшка, вера — служение ему, да и приходилось уже пробовать это зелье. Затянулся несколько раз, и пошло блаженное состояние по всему телу. Терпкий, но приятный запах распространился по залу.

Князь Василий Шорин различил запах опиума. Нет, не прекратила свои войны княжна Анна. Ее изощренный ум придумал новую злую шутку. Казаки, как малые дети, ничего не подозревая, стали курить опиум. Скоро состояние эйфории охватило всех. Люди лежали на подушках вокруг достархана, закатив глаза, на их лицах улыбки, непонятное бормотание. Грозные воины стали беззащитными, как малые дети. Бери их хоть голыми руками. Князь не препятствовал Анне, хотя понимал, что становится соучастником в измене и наказание за это — смерть.

Анна вошла в помещение и обвела взором одурманенное казачество. Шорину показалось, что в ее глазах кроме торжества мелькнула еще жажда крови.

«Неужели она способна их всех умертвить?» — содрогнувшись, подумал он.

Анна под взглядом князя опустила глаза и произнесла:

— Будем собираться в дорогу. Нас теперь здесь ничто не держит. Отправляемся к детям, я думаю, они уже в Самарканде.

Дальше все происходило как во сне. Князь молча подчинился. Сборы в дорогу много времени не заняли. Снаряжение погрузили на двух оленей, которые, на их счастье, оказались забытыми в городе и бродили по улицам. Прихватили казачьи ружья, пороховой запас и двинулись к городским воротам. Единственным препятствием на их пути оставался молодой казак.

Степан сидел у костра и грелся, когда увидел небольшой караван, приближающийся к воротам. Анну и Василия Шориных он признал сразу. Чувство беды и растерянность охватили молодца. Не задумываясь, он ударил в набат. Оглушающий звон небольшого колокола разносился в морозном воздухе. Но никто его не услышал. Не пришли товарищи на помощь.

Собрал все мужество казак, твердо взял пищаль в руки, раздул фитиль и крикнул, обращаясь к князю:

— Остановись, князь, вернись обратно, поутру пятидесятник Бряга решит судьбу княжны. Негоже тебе супротив Руси и товарищества идти.

Но, к удивлению Степана, князь Обдорский молча продолжал идти. Послышался голос Анны:

— Степа, мы не сделали тебе ничего плохого. Опусти пищаль и дай нам уйти. Все твои товарищи живы и здоровы. Сходи и убедись в этом. Они решили нас отпустить.

Голос звучал спокойно. Степану захотелось поверить, бросить пищаль и убежать к своим. Ведь не могла вся дружина сгинуть от руки одного противника. Но как оставить пост? Чувство долга придало молодому казаку твердость.

«Но как быть? Кого разить из пищали? Выстрел один! — лихорадочно размышлял Семен. — Главная изменщица княжна, но с князем мне на саблях не устоять! Да и жалко такую красоту собственной рукой загубить. Князь тоже измену чинит, раз вместе с Анной тикает».

Анна и князь уже рядом. Еще два-три шага, Обдорский нападет и выбьет из рук пищаль. Ждать чуда больше нельзя. Приняв решение, Степан наводит ствол на князя Василия Шорина и запаливает порох. Анна поняла намерения казака сразу. Когда порох заискрился в запальном отверстии, а затем громыхнул выстрел и смертоносная пуля полетела в грудь князя, она уже висела на этой груди, крепко обхватив руками шею, в последнем поцелуе прижавшись к его губам.

Пуля вошла в спину княжне, пронзила сердце, разворотила грудь Анны и на излете впилась в князя. Княжна Анна скончалась мгновенно. Ее смерть можно назвать даже блаженной, если это слово применимо к смерти. Но вот князю Василию Шорину досталось более тяжкое бремя. Ощутил горячий прощальный поцелуй, затем удар в грудь от огненного боя. Кровь на одеждах супругов смешалась, и горькое чувство горечи от свершившейся непоправимой беды охватило еще живых участников.

Губы княжны стали холодеть, когда князь осторожно положил супругу на снег. Степан стоял не шевелясь. Его охватило оцепенение от содеянного, и он устало ждал завершения этой трагедии. Охваченный звериной злобой, Шорин выхватил саблю и что есть мочи ударил казака, развалив его тело пополам. Затем Василий взял любимую на руки и пошел с ней неведомо куда. Груженые олени, немного постояв, пошли следом. Любовь, чувство долга, ненависть, случай определяют наши поступки и судьбы, но только Бог вправе быть им судьей.

Тяжко пришлось казакам поутру. Непривычен опиумный дурман для русского тела, незнаком. Вечно бы не знать его славянину. Похмелье привычней. Попил рассолу поутру, а лучше брусничного отвару, а потом попотеть. Если обстоятельство позволяет, то лучше баня. Ну а если нет, то и трудовым потом можно облиться. Оно до обеда, конечно, тяжело, но потом отпустит.

С этим дурманом тяжелей. Крепко он держит. Телесные и душевные боли куда хлеще. Благо, что дури больше не оказалось. Матвей Бряга порешил, что спасение казаков в привычном питие. Налегли служивые на бражку, та родная и вынесла из беды.

Среди дел похмельных вспомнили о пленнице, княжне Анне, стали кликать и князя Обдорского. Тихо, не отвечают на зов хозяева Коды. На душе у казака Матвея Бряги заскребли кошки.

«Похоже, беда и немалая приключилась», — подумал Матвей и уже в полный голос произнес: — Кончай бражничать, казаки, похоже, беда! Разбиться на тройки и обыскать весь городок, сыскать князя и его ведьму. Из-под земли их достаньте! Да смените на воротах Степана, хлопец там уже околел от мороза!

Казаки разбились на группы и разбрелись по городку Кода. Матвей остался один. На душе тяжесть. Не понять ему, отчего она. Может, от дурмана, а может, и предчувствие. Осушил пятидесятник черпак бражки. Чуть полегчало на душе. Теперь хорошо бы на свежий воздух.

Бряга вышел на крыльцо и огляделся. Ломота в теле не прошла, лишь приглушилась выпитой брагой. Было видно, как по улицам то тут, то там шныряют фигуры казаков в поисках пропавших. На городских воротах неожиданно ударил колокол.

«Что еще за беда приключилась?» — подумал Матвей Бряга.

Колокол продолжал призывно звенеть. Матвей и все казаки устремились к воротам. То, что им пришлось увидеть, никого не удивило. Беду предчувствовали все. Открытые ворота, следы беглецов, и мертвое, изуродованное тело.

— Так развалить Степку мог только князь Обдорский. Не каждому казаку это под силу, — произнес один из казаков. — А Степан молодец, до конца выполнил свой долг, не посрамил казачьего звания, хоть и молод.

— Не мог князь пойти на смертоубийство. Ведь это воровство великое, супротив самого царя и братства, — молвил другой.

— Не в себе он, давно замечаем. Сатана владеет его душой. То Анна повинна, она сгубила христианскую душу, — добавил кто-то.

Матвей молчал, слушая мнение дружины. Было ясно, что Василий не в себе. Но ясно и другое. Совершено непоправимое злодеяние, тяжкий грех лежит теперь на князе. Этот грех теперь не искупить и не замолить. Оглядывая место преступления, он увидел и другое. Пролилась не только Степанова кровь. Видно, где лежало еще одно тело. Все в крови, и следы уходящего князя тоже обагрены кровью. Матвей Бряга осмотрел пищаль, которую продолжал держать Степан в правой руке.

— Степан выстрелил первым и угодил в княжну. Шибанул с пяти шагов, крови много. По всему, убил ведьму. Ну а князь в горечах зарубил Степана, — произнес Матвей и тяжело вздохнул. — Еще скажу, братцы, благодарите Господа, что ведьма нас спящими не порешила! А теперь слушай мое слово. Все ценное, что есть в городе, вынести за стены. Стены и башни взорвать, пороха здесь запас великий, все остальные избы сжечь дотла. Камня на камне не оставьте, братцы. Пусть возрадуется душа Степана.

— А как с церковью быть, грех великий, разор чинить храму Божьему? — спросили казаки.

— То не храм! Бога в нем никогда не было! Безбожники его построили и паскудили в нем! Жгите без сожаления! — почти крикнул пятидесятник Матвей Бряга.

Загремели взрывы, занялись пожарища. Непривычно русскому человеку рушить города, с большим трудом строятся они в сибирской тайге. Несколько дней казаки занимались этим тяжким делом. От грохота и дыма бежала дичь из Белогорья. Поднялись медведи из зимней спячки. Быть им теперь голодными шатунами. Немногие из них доживут до весны. Последние остяки покинули родные края. Слышал взрывы и князь Шорин, все дальше уходящий в тайгу, неся тело княжны на руках. Все, что осталось от любимой княжны Анны.

Исчез городок Кода — столица остяцкого царства. Не узнать потомкам, где его руины. Добро поработали казаки. Камня на камне не оставили, как и приказал Бряга.

Малая дружина казаков не смогла унести с собой все богатства городка. Только часть золотых изделий да пушнину прихватили с собой. В тайге оружие да запасы дороже любого золота. Схоронили казаки те несметные богатства в тайге, в надежде скоро вернуться. Да жизнь распоряжается по-своему. Одни вскорости сгинули, другие покинули Сибирь, а третьи ушли дальше на восток. Так и лежат сокровища Коды где-то там, в дебрях Белогорья.

Душевная боль как болезнь, а человеку свойственно с ней бороться. Желание жить берет свое. Так и бредущий по тайге князь. Как ни велика была потеря, но сознание реальности постепенно возвращалось к нему. Скоро он стал чувствовать, что не один в тайге. Кто-то невидимо следует за ним. Усталость взяла свое, и он остановился. Разжег костер, обогрелся, немного поел. Скоро пожаловали гости. Словно из земли выросли пять остяков-воинов. Постояв немного и видя, что князь не проявляет враждебности, подошли к костру, поздоровались и расселись вокруг него.

Молчали долго, наблюдая друг за другом. Остяки были вооружены, и в то же время обличьем походили на шаманов. Первым заговорил один из них.

— Мы знаем тебя, князь Обдорский. Ты наш враг, но сейчас мы хотим мира. У тебя наша госпожа, жрица бога Рача, а мы — стражи бога. Он сейчас спит, а мы охраняем его покой. Жрица должна покоиться рядом с ним, таков закон, только так она найдет покой, а Рача обретет силу, чтобы проснуться. Отдай ее нам!

Крепко задумался князь. Хоронить Анну в тайге он не хотел, одиноко будет любимой подруге. На православном погосте люди не позволят, а то и надругаются, для них она ведьма. А если действительно в усыпальнице рядом с ее богом? Хоть и идол, но она в него верила и служила ему до конца дней своих.

— Я хочу видеть это место, — произнес князь.

— Мы согласны, но повезем тебя с завязанными глазами.

Обдорский утвердительно кивнул головой.

Недалеко оказались несколько оленьих упряжек. Их тут же подогнали воины бога Рача. На одни осторожно погрузили тело Анны, на другие уселся князь с завязанными глазами. И понеслись олени в заповедные места, скрытые от всего живого, а в первую очередь от белого человека.

Путь был долог. Но всему бывает конец. Приближение усыпальницы князь Обдорский почувствовал заранее. Тайга вдруг затихла. Замолчали птицы, дятлы перестали долбить деревья, даже снег перестал скрипеть под полозьями. Не по себе стало князю, дрожь пробежала по телу.

Глаза развязали только в пещере. Полумрак. Высокие каменные своды слегка освещены факелами. Шли долго по лабиринту пещер. Тишина, в пещере тепло и сухо. Вошли в большой зал. Неожиданно свет факела отразился от золотого идола, и тот засиял удивительно ярко и красиво. Лик божества, несмотря на улыбку, казался грустным и отрешенным.

«Вот и довелось нам увидеться, бог Рача. С тобой, значит, пришлось мне делить Анну», — подумал князь Шорин, а потом спросил: — Где же у Анны опочивальня будет?

Его провели в соседний зал. Чуть поменьше, он показался Шорину уютным. Вкрапления слюды под светом факелов переливались не хуже самоцветов.

«Усыпальница, достойная королевы», — подумал князь.

Сопровождавший воин указал на огромный плоский камень, застланный одеялом из шкур белого горностая.

— Здесь она будет покоиться, а этот грот заложим камнями, и ни одна живая душа ее не побеспокоит.

— Даже если бог Рача покинет эту пещеру? — спросил князь.

Воин утвердительно кивнул.

— Я хочу здесь проститься с Анной, а потом при мне замуруете грот.

Воин снова утвердительно кивнул и покинул зал, оставив Шорина в полной темноте. Жутко стало князю. Он на ощупь прошел к камню, лег на приготовленное ложе и неожиданно для себя погрузился в сон. Во сне увидел Анну одетой в тот незабываемый восточный наряд. Она сидела рядом и улыбалась. Улыбка была добрая и спокойная, будто благодарит его.

Проснулся князь, когда процессия подходила. Свет уже проник в зал, и Шорин поднялся. Неожиданно для себя он почувствовал силу и легкость. Ясный ум воспринимал все до мелочей. Процессия вошла бесшумно и уважительно. Воины были без оружия и в чистых одеждах. На Анне надето платье жрицы, на голове золотая диадема. Жрицу бога Рача осторожно положили на ложе, разложив вокруг все необходимое для загробной жизни: кувшин воды, мешок зерна, золотые украшения, оружие. Старались все делать тихо, чтобы не беспокоить жрицу и грозную воительницу.

Князь Шорин почувствовал гордость за свою супругу. Редко кто из смертных удостаивается такой чести. Подобная честь достойна только царей, ставленников богов. Потом все вышли. Князь Обдорский преклонил колено и поцеловал свою супругу в губы. Поцеловал тихо, чтобы не побеспокоить спящую, и вышел из грота. Все участники подчинялись одному ритму — торжественному, неспешному, но неумолимому.

Грот заложили огромными камнями, скрепляя глиной. Кладка получилась незаметной, слившись в одно с природными сводами пещеры.

Василию Шорину снова завязали глаза, и все покинули пещеру. Его доставили на место последней стоянки. Олени были на месте, поклажа тоже. Все это время стоянка охранялась двумя воинами. На прощание остяки указали небольшую таежную речушку и направление.

— Надо идти по реке, она впадает в реку Таз. Там Мангазея, — пояснил один из остяков.

Шорин двигался по льду реки. Анна очень разумно собралась в дорогу. Среди поклажи Василий обнаружил лыжи, теплую запасную одежду, мешок из медвежьей шкуры. Погода стояла тихая, морозная. Шел ходко. С продуктами проблем не было, ну а олени довольствовались малым. Объедали сухие листья на поваленных деревьях, копытили землю в поисках травы, а то и грызли кору деревьев. Иногда удавалось подстрелить куропатку или глухаря, но Василий старался лишний раз не шуметь. Теперь он беглый преступник, надо новое имя, судьбу, да и решить, чем заняться.

Прощание с Анной в ее усыпальнице излечило Шорина от душевных страданий. Это было для него спасением. Осталась грусть, тоска по любимой, но это была уже не болезнь. Вновь вернулся интерес к жизни, физическая сила, уверенность в себе. Новый этап, а вернее, новая жизнь манила его и возбуждала своей неизвестностью.

Стали попадаться следы промыслового люда. То срубленные деревья, то остов разбитой лодки, то схорон под продукты заметит, а тут удача подвалила. Пустое зимовье, в неплохом состоянии. Вовремя Шорин на нее наткнулся. Наступал период метелей, и надежное убежище было кстати. Причин опасаться появления хозяина зимовья не было. В это время поздно в тайгу выбираться.

Василий решил остановиться здесь до весны. Одиночество и душевный покой, то, что сейчас надо. Есть время обдумать, а весной свяжет плот — и по реке в Мангазею.

Июнь 1611 года. Город Мангазея.

В Мангазее, на воеводстве, сидит ныне князь Мосальский-Рубец. Человек недобрый. Дурная о нем идет слава. Жесток с людишками, и на руку нечист. Немало заморил он в темнице инородцев, без подарков не подходи, за что от народа получил прозвище Окаянного, и умер впоследствии от какой-то странной скоротечной болезни. А сейчас у него всюду снуют соглядатаи. Любимое занятие воеводы — слушать от них доносы. Многие этим пользуются, и ложатся под плети невинные головы, а затем закованные в железо отправляются в Тобольск — стольный град Сибири. Если бы не царский указ, где право казни принадлежит только государю, многим не сберечь лихой головы. Вот и сейчас, сидя у себя в хоромах, выслушивает доклады своих людишек. Пока ничего интересного. Кто прибыл, кто убыл, кто хорошо из купцов мен провел, кто хуже, кто подрался, кто поругался. Вдруг он услышал интересное.

— Исаак Ревякин, говоришь! Это тот молодой жид, что пищали у меня купил?

— Тот самый! — закивал головой служка.

— А что за князь, откель он взялся? — почуял свой интерес воевода.

— Так в том-то все и дело! — служка понизил голос до шепота. — С виду человек гулящий, голь перекатная. Две седмицы назад на плоту из тайги в Мангазею сплавился. Никто особо внимания на него не обратил. А тут, дня три назад, меняле Абраму, что рядом с Соборной площадью лавку держит, этот мужик браслетик продал из чистого злата.

Князь Мосальский-Рубец по прозвищу Окаянный даже поперхнулся чаем от неожиданности. Дело принимало серьезный оборот.

«Этот гулящий не иначе воровство учинил, а может, и душегубство», — подумал князь.

— Но самое удивительное в этом деле то, — продолжал служка, — что Ревякин — давний знакомый этого мужика и при встрече величал его князем!

— Ты вот что, — у князя Окаянного заблестели глаза и от возбуждения задрожал голос, — расспроси ревякинских людишек, тех, что из Верхотурья с ним пришли, что за князь такой?

Воевода помолчал немного, вспоминая, и добавил:

— Сыщи купчишку Петьку Ушакова и передай, что я к себе его требую. Как помню, они на одном струге с этим жидом в Мангазею пришли. Все выполняй, да прояви усердие в этом деле.

Уже вечером служка докладывал результаты сыска. Они изрядно расстроили воеводу, даже колики в животе появились. Выходило так, что людишки ничего про князя не ведают, а купчишка, как на грех, в Туруханске по торговым делам и будет через месяц, не раньше. Схватить бы князя да в кандалы до окончания сыска, но причин мало, не выдаст Ревякин просто так своего дружку. Ничего, у Мангазейского воеводы руки длинные и глаза по всему Енисею, если что, там достанет.

Исаак Ревякин последние дни в Мангазее сильно нервничал, он уже пожалел, что сделал князю предложение. Когда ему донесли, что воевода проявил сильный интерес к личности Василия, он просто испугался. У него даже возникла мысль отдать князя воеводе, но было уже поздно. Отход на Енисей назначен на следующий день, а за задержку отец шкуру спустит. Тем более вспомнилась любимая поговорка отца, что лошадей на переправе не меняют.

— Авось пронесет, — решил он, — пускай службу правит. Посоветуюсь с отцом и решим, как дальше быть.

Ревякинская ватага пошла на речных лодках. Новые хорошо просмоленные дощаники будут сподручнее на промысле, к тому же сильно тяжел и продолжителен волок на речку Турухан. Василий с облегчением вздохнул, когда их флотилия отвалила от Мангазейского причала.

Исаак тоже ликовал, забыв о своих тревогах. Это было первое его солидное предприятие. Как известно, у евреев род ведется по материнской линии, но женщины его рода по неизвестным нам причинам предпочитали русских мужиков. В его жилах текла кровь поморов, новгородцев, устюжан. А его отец Никита Ревякин, промысловый человек из Нижнего Новгорода, настоял даже на крещении Исаака. После крещения он получил имя Иван. Но матушка продолжала его звать по-старому, а отец годами пропадал на промыслах и потому смирился. Так и остался Исаак Исааком. Прилежности в вере он, конечно, не имел. Но это были последние отголоски еврейской национальности. Его дети, впоследствии известные сибирские промышленники, вовсе обрусели, и лишь изредка кто-нибудь из потомков нет-нет да уродится чернявым да кучерявым на удивление своих родителей и соседей.

Начало пути всегда волнительно. Пока сборы и вся суета, связанная с ними, будущее предприятие — событие отдаленное. Но когда волны ударили о борт лодок, оно становится реальностью. Волнение, легкое щекотание в груди, щемящее чувство неизвестности.

Вот и волок. Он сплошь завален бревнами. По ним, как по каткам, тащат суда. Удача улыбнулась. Самоеды на оленях предложили перевезти груз. Это большое подспорье. Пустые лодки куда проще тащить через волок. Вот только ухо держи востро. Самоядь с поклажей враз может уйти в тундру, ищи потом ветра в поле. Василий отрядил в охрану двух человек, отобрал силком оружие у самоедов и для большей страсти взял аманатами их женщин, привязав к лодкам.

Накинули мужики лямки на грудь, напряглись и потащили лодки по волоку. Не хуже ломовых лошадей тянут, потом обливаются. Работают все. Василий Плахин и Исаак Ревякин тоже тянут свою лямку. Бревна на волоке смазывали черной земной кровью. В приобской землице встречаются целые озера. Страшное дело, если займется такое озеро огнем. Пропитались бревна земной кровью. Скользит по ней днище лодки, намного облегчая промысловикам труд. Длинны версты туруханского волока, но худа без добра не бывает. Нет-нет озерцо попадется или болотина, тогда есть возможность и дух перевести. Как ни крути, а на веслах много легче, чем тянуть лямку.

Хоть и труден путь через волок, настроение у мужиков хорошее. Впереди верховье реки Турухан. С каждой верстой она все ближе. А потом вниз, по течению реки, поплывут промысловики, отдыхая в полную меру, залечивая ссадины и кровяные мозоли.

Август 1611 года. Зимовье у Николы Чудотворца, или Туруханское.

Сентябрь 1611 года, город Мангазея.

— Купец Ушаков к вам пожаловал, воевода, — доложил услужливо дьяк князю Мосальскому-Рубцу.

Купец только прибыл из Туруханска и, не ведая, по какому делу понадобился воеводе, чувствовал себя неуверенно. Зная скверный характер воеводы, прихватил на всякий случай с собой дюжину черных соболей. От такого подарка любой воевода сменит гнев на милость.

Князь Мосальский-Рубец, слегка взглянув на соболей, тут же сгреб их в сундук, но ликом посветлел.

— Как торговля, купец? Небось великий барыш взял.

— Да какая торговлишка. Десятину уплатил, с людишками рассчитался, осталось лишь малость, на хлеб насущный. Ныне все дорого, а соболишко худой, мелкий, — стал прибедняться купец.

— Почему не в Мангазее торговал? Ведь знаешь, что государю нашему разор от этого, да и мне тоже. Десятину ты в Туруханске оставил! — нахмурился воевода.

Купец растерялся и замолчал.

— Ну да ладно, не для того вызвал, чтобы журить. Ответь мне, знаком тебе Исаак Ревякин?

— Да, отец воевода, знаком мне этот жиденок неблагодарный, — почуяв, куда дует ветер, отвечал купец. — Мы вместе до Мангазеи добирались. Уж я помогал всю дорогу, добра ему сделал не счесть. А он, жиденок, побрезговал меня в долю взять.

— У меня к этому интереса нет. Ты вот что скажи, что за князь такой с вами в дороге был? — спросил воевода, и все в нем напряглось, как у охотника, почувствовавшего добычу.

Поворот в разговоре снова озадачил купца. Выходило, что воеводу интересует не выскочка Ревякин, а князь Шорин. Конечно, Ушаков его хорошо помнил, более того, проезжая Березов и Обдорск, он много слышал о князе.

— Да. Был с нами в дороге до Верхотурья князь Шорин, а потом наши дороги разошлись. Он отправился в Коду, а я с Ревякиным задержался по торговым делам, — начал купец осторожно.

— Шорин, говоришь, — воевода задумался, вспоминая. — А… это тот Обдорский герой, слышал я о нем. Давай все по порядку, да без утайки, ты меня знаешь, — пригрозил он купцу.

— Князь Василий Шорин, человек известный и уважаемый, не только у нас в Сибири, но и в Москве. Его супруга Анна из самаркандских принцесс, княжна Белогорских остяков, владетельница городка Кода.

Начало сразу поразило воеводу. Зверь по всему выходил крупный. Вот только по зубам ли? Беспокойство, а вернее, страх сразу засвербел под ложечкой.

— Будучи, согласно царскому указу, головой Обдора, великие дела свершил, оберегая интересы государства Российского. Инородцы прозвали его князем Обдорским. Вот, пожалуй, и все, что мне ведомо, — закончил купец и замолчал.

— А имя Василий Плахин тебе ведомо? — спросил воевода.

— Нет, неведомо, — отвечал купец.

— Ну а ликом князя ты хорошо помнишь?

— Это так. Статен князь и ликом пригож, хорошо его помню, — кивнул купец.

Воевода долго сидел в раздумье. Затем кликнул дьякона.

— Ты вот что. В соборе живописец имеется, сейчас стены расписывает, так он лики знатно пишет. Сведи к нему купца. Пусть он мне с его слов лик князя Шорина намалюет. Да вели дело добротно справить и мне скоро доставить.

Шибко боялись князя Окаянного в Мангазее. Вот и живописец — служка церковный, прослышав про приказ воеводы, с великим проворством и умением принялся за работу, а талантом был не обижен. Сутки напролет трудился, не ел, не спал, а написал лик князя, да на доске иконной, красками яркими. Купец Ушаков увидел лик князя и ахнул.

— У тебя, малец, дар Божий! Эк какую красоту сробил! Не знаю как воеводе, а князю Василию Шорину ты угодил точно. Ликом схож, только одежонка у него не княжеская, а в пору Николе Чудотворцу рядиться.

Живописец сумел угодить и воеводе князю Мосальскому-Рубцу Окаянному. Того мало интересовало искусство живописи, но когда его соглядатаи признали на портрете Василия Плахина, подручного Исаака Ревякина, радость его была безмерна. Он даже одарил церковного служку пятаком, что сильно удивило всю воеводскую дворню.

В короткое время по приказу воеводы были опрошены все гости из Березова. И выходило, что князь Шорин вор, изменник и душегуб, на нем кровь служилого казака, а за это смертная казнь.

По разумению князя Окаянного, такой душегуб наверняка прихватил в Коде злато и каменья драгоценные. А зачем тогда душегубство чинить? Теперь князь хоронится, поэтому и на Енисей ушел. Сибирь хоть и велика, но человечка сыскать всегда можно. Воевода и перед царем московским службу справит, награду и должность получит, а богатства, воровским путем присвоенные, себе заберет.

Одно расстраивало воеводу: на дворе осень, слякоть, и снег уже пробрасывает, не пройдут его людишки на Енисей. Ждать надо морозов, чтобы реки и болота стали, и тогда можно послать служилых казачков, сыскать князя и в кандалах доставить душегуба в Мангазею. Тот злато, конечно, припрятал, но ничего, воеводе любо будет пытать душегуба, и тот во всем сознается!

Март 1612 года. Устье Подкаменной Тунгуски, зимовье Николая Ревякина и сына его Исаака.

Зимовье поставили на левом берегу Енисея, прямо напротив устья Подкаменной Тунгуски. Берег высокий и ровный. Сплошь заросший мощными сосновыми и кедровыми борами. Место выбрали для сбережения зимовья. Тунгусы войной приходят по Подкаменной, то их земля, и селиться на ней опасно. Другое дело — левый берег Енисея. Дозорный всегда увидит приближение ворога. Ведь надо пересечь Енисей, а он здесь широк, версты три, а то и более будет. Но промысел больше ведется по реке Подкаменной. Здесь в изобилии водятся соболь, горностай, норка, бурая лисица, да и другого зверья хватает.

Чуть ниже по Енисею стоит Дубченская слобода, целое поселение, за старшего там первый поселенец Иван Ворогов. Человек решительный и упрямый. Он искал земли не только для пушного промысла, но и для устройства крестьянского хозяйства. Сотни десятин земли поднял поселенец. Никакие трудности, а их было немало, не остановили крестьянскую душу. Амбары в слободе были полны овсом, подвалы репой и тыквой, а ледники рыбой и мясом. Вот уже третий год, как сплавляется он в Туруханск, на торги. Хороший куш имеет, цены на продовольствие там очень высоки, особенно на зерно. Никита Ревякин пришелся Ворогову по душе. При строительстве нового зимовья принимали участие и жители слободы. Да и как иначе. Соседу помочь в таком деле в обычае у русских людей. Теперь им рядом жить. Беду вместе встретить и пережить всегда легче, да и радостью есть с кем поделиться.

Добрым оказался этот сезон для промышленников. Десятки сороков соболя лежали в кладовых. Охота на соболя шла при помощи ловушек, собак и обметов. Но наиболее удачливой оказалась охота ловушками. Непуганый зверек, чуя приманку, без опаски забирался в нее. Живым и невредимым доставался он охотнику. Мелкого не брали, выпускали на свободу, пускай, мол, подрастет да потомство даст. Зверек вылезет из ловушки, оглянется по сторонам и пулей на деревья, так и не поняв, какой опасности подвергся.

Тунгусы сначала с опаской отнеслись к появлению новых русских, но, поняв, что это не ясачные служивые, обрадовались и стали возить соболиные шкурки для мены. Прибыльная торговля вышла для промышленника. Металлические изделия у тунгусов большим спросом пользуются, а о соли и говорить не стоит, слов не подберешь.

Василий Плахин занимался безопасностью зимовья, а заодно и слободы. Организовал систему оповещения с помощью сигнальных костров. Те, заранее приготовленные, на всех возвышенностях, крутых берегах, ждали только искры, чтобы оповестить всех поселенцев о приближении беды. По его распоряжению были поправлены стены, сделаны бойницы, площадки, скрады, вышки наблюдения, засеки окружили селения со всех сторон. Воинскому делу были обучены все, включая подростков и баб. Но, самое главное, Василий с двумя покрученными совершил вояж вверх по Подкаменной Тунгуске.

Очень давно для Василия это было, в той далекой прошлой жизни Анна подарила талисман, небольшой золотой диск, в центре которого располагались странные знаки — то ли буквы, то ли просто узоры. Каждый раз, вспоминая о ней, князь доставал этот диск и разглядывал его. В нем было что-то необычное, магическое. Анна тогда сказала:

— Это не просто талисман, это ключ к сердцу и разуму любого сибирца. Показав его, ты получишь дружбу и послушание от любого из них. На территории всей Сибири, от Уральского Камня до восточных морей, каждый сибирец узнает этот знак.

Шла вторая седмица, как они на собачьих упряжках пробирались по льду Подкаменки. Шли ходко, люди на лыжах, на санях запасы и дорожный скарб. Навстречу им вышло две дюжины тунгусских воинов. Вооруженные луками и ножами, они встали пред ними молча. Раскосые глаза смотрели внимательно и сторожко. Василий вышел вперед, поднял руку и прокричал на тунгусском наречии:

— Мы пришли с миром, хотим говорить с вашим князем!

Да, Василий еще с Мангазеи стал упорно изучать языки сибирских народов и проявил в этом не только усердие, но и завидные способности. Они давались ему легко, он обнаруживал в них сходство, особенности, схватывал построение предложения, интонацию и на момент встречи с тунгусами довольно уверенно себя чувствовал.

У русских забрали оружие и проводили на стойбище. Загоны для оленей, дымящие чумы, лай собак и множество встревоженных раскосых глаз. Чувствовалась тревога во всем поселке. По отдельным услышанным фразам Василий догадался, что тревога вызвана не их приходом. Якуты — вот кого опасались тунгусы.

Русских провели в чум вождя. Он отличался величиной и качеством оленьих шкур, в несколько рядов покрывавших его. Внутри пол, застланный теми же шкурами, сильный запах дыма и сырого мяса. Вождь оказался очень старым человеком. Глаза скрадывались глубокими морщинами, делая их невидимыми, а лицо безликим. Шорин вошел в чум, сел напротив вождя и молча протянул ему заветный амулет. Вождь принял его и стал рассматривать. Это продолжалось очень долго. Василию стало казаться, что он вообще слеп и не в состоянии узнать знак. Но все было не так. Вождь сразу признал его, он просто стал молиться своим богам за то, что они послали спасение его роду. Он молча вернул амулет князю, а потом произнес.

— Верните пришельцам оружие и примите как самых желанных гостей. Собираем завтра большой совет.

Удивлены были только русские. Роль амулета в происходящих событиях не осознал до конца даже Василий. Но это произойдет, только чуть позже.

В тот год в бассейне реки Лены был голод. Неурожай орехов и ягод заставил зверя уйти из тех мест, а собранные коренья и запасы рыбы были недостаточны, чтобы пережить аборигенам зиму. В таких случаях спасение только война. Часть народа погибнет, но этой ценой будет добыта пища для остальных, и это спасет род. У якутов два пути: на запад — в царство тунгусов и на север — к самоедам. На юг нельзя, там проживают более сильные народы: маньчжуры, буряты, киргизы.

Якуты, проживающие в верховьях Подкаменной Тунгуски, ходят войной на тунгусов. Те хорошие охотники, и их стрелы метки, но физически тунгус слабее якута, и им тяжело собраться вместе, слишком они раскинуты по огромной таежной территории. Уничтожение соседей не самоцель войны. Целью является добыча, а у тунгусов есть чем поживиться. Привычные олени, собаки, запасы мяса в последние годы дополнились ценнейшей в тайге утварью, которую тунгусы стали приобретать у русских. Тот же железный топор или котел для якута не имеет цены.

Якуты смогли послать не более двух сотен воинов. Шли постоянные стычки между родами. Оленей и собак оставили в селениях. То были остатки поголовья, большинство оленей были съедены или отбиты соседями. Воины шли на лыжах, сами тащили сани с провиантом и оружием.

Подкаменная Тунгуска бежит по узкому живописному ущелью. Не сойти воинству со льда. Скалы иногда прижимаются к самому руслу. Все покрыто девственной тайгой. Белый снег, темные ели и безмолвие. Трескучие зимние морозы уже отпустили, наст крепок, идти на лыжах легко, но все равно тяжко. Ослабли люди за зиму. Привычное с детства занятие, идти на лыжах, сейчас кажется непосильным трудом. Как выдержат бой с тунгусами? Расчет только на неожиданность, но это маловероятно. Тунгусы их уже видят, они уже готовятся встретить врага. Мало надежд на победу.

Нет-нет на горизонте виден дымок — то сигнальные костры зажигают тунгусские охотники, сообщая о приближении врага. Стали встречаться на льду многочисленные следы — тунгусы угоняют оленей в таежные скрады.

Якутское войско повернуло за утес и от неожиданности остановилось. На прибрежной полосе, расчищенной от снега, стоят два добротных чума, из обоих идет дым, рядом привязаны упряжки собак, сани, лыжи. Все до боли привычно и мирно. Но то, что увидели потом, было для всех поразительно. Из чума вышли три человека. Якутам они показались великанами. Русские на голову были выше. Рост прибавляли высокие железные шлемы. Латы, до сего дня невиданные в этих местах, тоже произвели впечатление. Жуткие ружья огненного боя, уже известные якутам своим смертоносным огнем, и длинные кривые сабли завершали картину. У великанов были белые бородатые лица с огромными глазами. Все якутское войско казалась жалким по сравнению с этими тремя богатырями. То, конечно, были Василий Плахин и два промысловых, которые без колебаний согласились принять участие в этой весьма опасной миссии.

Русские приблизились. Василий вновь достал свой заветный амулет и поднял вверх. Золотой диск ослепительно засверкал в лучах солнца. Василий подозвал старшего из якутов и показал ему амулет, тот покорно опустил голову. Русские ликовали. Громко заговорил Василий Плахин.

— Дальше по реке простираются земли русского царя, тунгусы — наши подданные. Идя войной на тунгусов, вы идете войной на русских. Это так?

Якуты были в полном замешательстве.

— Русский царь считает вас добрыми соседями. Он прослышал о ваших бедах и прислал стадо оленей.

По мановению руки Василия из-за скалы тунгусы выгнали стадо оленей.

— Берите оленей и возвращайтесь домой. Весной по большой воде ждем вас на Енисее для большого торга. Тунгусы пропустят столько ваших людей, сколько пальцев на обеих руках. Везите соболя и бурых лисиц. Я закончил, ступайте.

Это было немыслимо, но якутское войско повернуло. Гоня впереди себя оленей, они поспешно уходили все дальше и дальше. В начале лета они сплавятся к Енисею, и торг состоится. Знатный торг, который окупит не только товары и отданных оленей, но и десятикратно окупит все затраты, понесенные Ревякиным. Здесь пан или пропал. Велик риск, рискуешь на промысле не только деньгами, но и жизнью, да и куш велик, настолько велик, что смелый человек, не оглядываясь, идет на него. Много буйных голов потеряла Русь на сибирских просторах. Но на смену приходили другие и шли дальше, встречь солнцу.

Триумф Василия Плахина на Подкаменной был велик. Неведомо каким образом, но тунгусы слышали о князе Обдорском и признали его в Василии Плахине. Такова Сибирь, хоть и велика, но человеку известному укрыться тяжело. Молва о нем идет от народа к народу, от племени к племени, обрастая мифами и сказками. Но от бренности нашего существования не уйдешь. Вот и князя по возвращении в Ревякинское зимовье ждали безрадостные вести.

Старший Ревякин был мрачнее тучи. Никита, выгнав всех из избы, оставил Василия и сына Исаака.

— Есть известия из Туруханска. Голова тамошний Макарий Галасьин отписал мне по старой дружбе. Помнит добро, сам даже на риск пошел, — начал Никита.

Мужчины сидели за столом, молча слушая старшего.

— Я все обдумал и сделаем, как решил. Ты, князь, человек смелый, решительный и честный, поэтому обвинения, что ты вор и душегуб, считаю злым наветом и выдавать тебя не собираюсь, но времени у нас мало. В Туруханск по велению мангазейского воеводы князя Окаянного пришли казаки. Им приказано изловить князя Василия Шорина, заковать в железа и доставить в Мангазею. В ближайшие дни надо ждать их к нам. Посланец только на несколько дней опередил казаков. Тебе, князь, надо уходить, такова доля. А путь только один — на Ангару. Там воевода не достанет, руки коротки. Про Ангару известно только то, что начало берет из пресного студеного моря. Лежит то море среди гор и живут там братские. Народ сильный и воинственный, но не так дик, как тунгусы.

Никита замолчал, достал из сундука карту и разложил на столе.

— Смотри, Василий! Вот она, Ангара! Эта река поболее Подкаменки будет. Река красоты невиданной. Говорят, вода в ней прозрачная и бирюзового цвета. Бурятские шаманы украшены золотыми и серебряными бляхами, а это значит, в тех краях есть золото и серебро. Наши промышленные в тех местах уже бывали, но братские не дают ходу, малым числом туда не пробиться, а у тебя получится. Наш Господь Бог на твоей стороне, да и все сибирские тоже. А если уж приберет Господь, значит, судьба. Пройдет несколько лет, и русские будут на Ангаре. Я тоже большой интерес имею к этой реке. За это время, глядишь, все утрясется. Справу получишь самую лучшую. Пойдешь на малом однодеревом стружке, есть у меня один отличной работы. С большой лодкой одному не совладать, а на этом в самый раз. Вот, княже, пожалуй, и все. Иди с Богом, собирайся в дорогу.

Отец с сыном остались одни. Никита продолжал думать о князе Василии:

— Седьмица у князя в запасе есть. Стружек у него хорош, сам еще крепок и проворен, сумеет уйти от погони. А указать казакам придется, не ровен час, в сообщники запишут, да самого в кандалах на Мангазею уведут, будь он неладен, этот Мосальский-Рубец Окаянный.

Видимо, услышал Бог проклятие, переполнилась чаша его терпения, и наслал он падучую на воеводу Окаянного. В страшных муках умирал воевода, судорогой ломало его тело, никто не спешил ему на помощь, никто не старался облегчить его смерть. Ну и ладно, по грехам и кончина. К нашему глубокому сожалению, об этом в ревякинском зимовье узнают нескоро, и события, человеческие судьбы идут своим чередом.

— Теперь, Исаак, поговорим о наших делах. А они тоже под угрозой! Надо спасать промысел. Князь Мосальский-Рубец не простит, что мы укрывали князя. Поэтому возьмешь всю добытую мягкую рухлядь и пойдешь в Тобольск. Проведали наши люди новый ход с Енисея на Обь. Слушай внимательно и держи все в секрете. Пойдешь вверх по Енисею, до реки Сым. Сым река спокойная, полноводная, а берет начало в большом болоте. Из этого же болота вытекает река Тым. Отыскать ее будет непросто, велико то болото, но если найдете, то по Тыму сплавитесь до самой Оби. В Тобольске заплатишь десятину и в Сольвычегодск на торги. Я остаюсь здесь и продолжу промысел. Людей отбери с собой самых надежных. Тунгуса Митьку возьми, он бывал на том болоте, поможет сыскать реку Тым, а потом пускай возвращается, он здесь нужен толмачить с тунгусами и якутами. Ну, пожалуй, и все, сынка, собирайся и ты в путь-дорогу.

11 июня 1613 года. Москва.

Благословенна Русь! Ликует Москва! Звенят колокола во всех ее белокаменных соборах. Сегодня коронация нового государя, избранного собором по всем правилам церковным и земским. На московский престол ступил государь Михаил Федорович Романов. Закончилась лихая година Смутного времени, вняли разуму бояре и весь православный русский люд.

Петю Шорина, даже после Нижнего Новгорода, Москва поразила своими размерами и многолюдством. Ремесленники, купцы, воинские люди в этот год собрались в престольном граде великим числом. Чувство гордости за свою родину переполняло мальчишескую душу, он хотел лишь одного — быстрее стать взрослым и служить верой и правдой царю и отечеству. Здоровый дух, здоровое тело, здоровые намерения — все было в этом мальчике.

Еще в Нижнем Новгороде его стали посещать видения. Сначала они были редки и случайны. Как-то после прогулки Петя пообедал и прилег отдохнуть. Неожиданно возникло видение. Он ясно видит чудесный сад. Он раскинулся вокруг дворца бирюзового цвета, со светло-голубыми круглыми куполами. Яркое солнце освещает поляну и фонтан. В нем плавает ярко-красные яблоки. Он идет по тенистой аллее, вдоль которой бежит и весело журчит ручей. Солнце стоит так высоко, что тень на земле совсем маленькая, в наших местах не бывает такой. Его сопровождают странно одетые люди. Вот он заходит в ажурную беседку, где на красивом блюде лежит большой плод, похожий на длинную тыкву. Он даже ощущает ее вкус, сладкий, как мед. Все происходит как бы с ним, но помимо его воли. Потом он идет дальше по аллее и хочет пить, подходит к ручью с очень прозрачной холодной водой и наклоняется. Видит свое отображение. Это он, Петя, но одежда не его. Он похожую видел как-то на базаре, на иноземных купцах. Позже выяснил, что те купцы были из далеких восточных городов: Хорезма, Багдада, Бухары, Самарканда.

После этого случая видения стали появляться чаще, и, более того, он научился их вызывать. Это было для него достаточно просто. Надо только остаться одному, расслабиться, вспомнить что-то необъяснимо родное, и он уходил в состояние, похожее на приятный сон. Это его не пугало и скоро превратилось в приятную игру.

Зато это необычное поведение Петра стало беспокоить князя Черкасского. Уединение мальчика, сон среди бела дня были необычны и пугали князя. Это походило на душевную болезнь, а страшнее ничего нет. Но после сна мальчик чувствовал себя прекрасно, и это успокаивало близких. Необычен стал и повышенный интерес Петруши к этим удивительным далеким странам. По его просьбе князь стал приглашать к себе иноземных купцов, которые рассказывали ему о своей родине. Своими вопросами мальчик приводил их в изумление и растерянность. Не зная ничего об этих городах, он порой задавал такие конкретные вопросы, проявлял такие знания, что иноземцы приходили в полное замешательство.

Город Самарканд. То же время.

Видимо, так бывает! Близнецы Петя и Тимофей были разлучены трагическими обстоятельствами. Но их телесное и душевное здоровье настолько крепко, их схожесть характеров, психики настолько удивительна, что они, находясь за тысячи верст друг от друга, нашли для себя возможность общения. Называйте это телепатией или медитацией, а может быть, и другим паранормальным явлением, но они видели глазами друг друга, слышали ушами друг друга, жили реалиями друг друга. С годами это настолько у них развилось, что вызвать видение не составляло никакого труда. Братья не сознавали, что видят друг друга, да и уверенности в существовании брата у них не было. Чтобы облегчить им жизнь, все кругом обманывали, убеждали, что брат и родители умерли, когда он был совсем маленьким. Поэтому и казалось братьям, что они в видениях видят самих себя, что это своего рода путешествие в иные миры. Даже ощущения Петра, что происходящее не подчиняется его воле, скоро исчезло. Даже мысли и восприятие происходящего стали у них одинаковы. Получилось так, что каждый из них стал жить своей жизнью и жизнью брата одновременно.

Историческая справка. Долины верхней Ангары, рек Уды, Селенги, а также территории вокруг озера Байкал, включая остров Ольхон, с древних времен были заселены монголоязычными племенами, их иногда называют лесными монголами. Это племена хори (хоринцы), булагат и баргуты, проживающие в Баргузинской долине. Они объединялись в государственное образование Баргуджин-Токум, где баргуты играли главенствующую роль.

Племена Баргуджин-Токума и Монголии сохраняли дружественные родственные связи. Баргуты добровольно вошли в состав Монгольского каганата и даже на почетных правах служили в личной гвардии Чингисхана. Он никогда не забывал, что его предок в шестом поколении Кайду проживал длительное время в Баргуджин-Токуме.

Расселение основных племен Баргуджин-Токума в XIII веке представляется следующим образом. В Забайкалье, в Баргузинской долине, жили баргуты. В низовьях Селенги и по долине Уды обитали племена хори и тулас. В Предбайкалье племена булагат. Все эти племена монголо-язычные и имеют общие корни.

После развала Монгольской империи и последующей гибели ее таких государственных образований, как Золотая Орда, народы Восточной и Южной Сибири пришли в движение. Так, тунгусы, проживающие на Ангаре, и якуты с реки Лена вторглись в Баргузинскую долину. Большая часть баргутов погибла в сражениях, а оставшаяся часть вырвалась в степи, перемешалась и в дальнейшем ассимилировалась с другими братскими народами. К приходу русских Баргузинская долина оказалась заселенной тунгусами, которые вели постоянные войны с якутами за ее обладание.

Согласно летописям, на Ольхоне похоронен прародитель монгольских племен Барга-батор. Там, на острове, сформировался религиозный центр шаманского мира.

Токум по-монгольски — «родное место», родичи. Согласно древним монгольским обычаям всячески поддерживался культ родственных связей и побратимства. Закон побратимства считался выше кровного родства. Названые братья как одна душа, никогда не оставляя, спасают друг друга в смертельной опасности. В побратимство обычно вступали главы родов. От названых братьев отношения побратимства распространялись на подчиненные им роды. Эти обычаи получили широкое распространение и стали причиной общего названия, которое дали русские первопроходцы этим народам — братские, оно сохранилось до наших дней. Что касается этнонима бурят, то он возник позже, в процессе формирования бурятской народности после присоединения Прибайкалья к России. Проформой его явилось монгольское слово «бурат» (люди леса), которое как общее наименование предбайкальских племен упоминается в ойратских, узбекских, тибетских, русских письменных источниках XVI–XVIII веков.

Август 1612 года. Река Ангара. Сибирь — удивительный край. Достойна удивления и речная паутина этого края. Ведь это готовая сеть дорог сквозь непроходимые таежные дебри. На всех континентах мира используются реки как транспортные пути, но такого, как в Сибири, нет нигде. Огромное пространство от Уральских гор до Тихого океана разделено на три водораздела с крупнейшими реками Обь, Енисей, Лена. Эти реки делят Сибирь практически на три равные части. Правые притоки этих великих рек отличаются своей полноводностью и протяженностью с востока на запад. Огромное количество малых рек дополняют эту систему. Реки разных бассейнов на водоразделах порой берут начало из одного болота, из одной горной вершины или находятся в такой близости, что волок составит несколько верст. Удивительно, но самый талантливый проектировщик не сумел бы создать транспортную водную сеть лучше, чем это получилось у Творца. Природа позаботилась обо всем. Юг Сибири — это великая степь с древнейшими караванными путями, а таежная территория оснащена удивительно развитой водной транспортной системой, не имеющей аналогов в мире. Это еще одна причина столь успешного продвижения русских на восток.

Много в Сибири рек, каждая по-своему хороша, но Ангара выделяется среди всех. Она собрала все наилучшее. Беря свое начало в озере Байкал, Ангара сохраняет хрустальную чистоту его вод на всем протяжении своего пути до Енисея. Полноводное спокойное русло неожиданно упирается в бурные пороги, как бы по огромным ступеням спускаясь с плоскогорья.

Долина Ангары довольно обширная и покрыта удивительными своей красотой борами хвойного леса. Высокие и прямые, как стрелы, сосны стоят плотно, закрывая солнце. Под их кронами царят тишина и полумрак. Земля покрыта мхом, словно ковром. Сосновые и кедровые боры, изобилие брусники, клюквы, обилие трав, все это привлекает зверя в ангарскую тайгу.

Климат здесь очень здоровый. Вся Сибирь, как в своей южной, так и в северной части, является вообще одной из наиболее здоровых территорий в мире. Не было слышно, чтобы сибирский воздух или образ жизни повредил русскому человеку. Наоборот, утверждают, что люди излечивались от лихорадки тем, что переезжали в Сибирь.

Василий Шорин правым берегом шел в верховья Ангары. Окружающие красоты удивляли и не давали грустить. Да и не было причин для грусти. К одиночеству он уже привык. Да и какое может быть одиночество среди живой природы. Человек начинает мысленно, а затем и вслух общаться с рекой, птицами, животными, с пламенем костра. Все становится вокруг одухотворенным. К тому же мысли, планы, постоянное познание природы занимают человека. В таких условиях нет ощущения одиночества. Много людей уходит от мирской суеты, и эти отшельники находят среди девственной природы покой и душевное равновесие.

А вот кого следует опасаться, так это подобных себе. Василий находился на берегу, когда увидел большую лодку. В ней были русские. Четверо сидели на веслах, один у руля, а шестой лежал на носу лодки. По одежде он сразу признал служилых казаков. Хоронясь в прибрежных кустах, он стал наблюдать за казаками. Было очевидно, что это либо ясачные, либо служилые из Мангазеи, о которых предупреждал старший Ревякин.

Казаки вяло гребли против течения, и лодка, едва продвигаясь, шла вдоль берега, совсем близко от князя.

— Какого лиха мы забрались в такую глушь, — бурчал один из казаков, — на Ангаре того душегуба не сыскать.

— Если уж забрались сюда, то с пустыми руками возвращаться не резон, — отозвался казак, что отдыхал на носу лодки.

— Ясно не резон. Не изловим князя, воевода за службу не заплатит, а то и удержит с нашего жалованья все расходы, — отозвался тот, что сидел у руля.

— Надо найти стойбище местных нехристей да под видом ясака забрать соболей, вот и жалованье себе добудем, — предложил старший.

— За воровское дело и самим в кандалах можно оказаться, а то и на плаху. Самому государю разор чинить предлагаешь, — испугался молодой казак.

— Мне приходилось на Волге-матушке купцов персидских потрошить и ничего, как видишь, цел, даже до десятника дослужился. Казачья доля, без риска нельзя, — отозвался старший.

Лодка скрылась за поворотом реки, Василий Шорин еще долго сидел в кустах, обдумывая услышанное:

— Недоброе дело затеяли казаки. Обидят местный народ — на долгие годы вражда к русским останется, — размышлял он.

Историческая справка. В долине нижней Ангары, по правобережью проживали народности, именуемые русскими первопроходцами, енисейцами или остяками по аналогии с угроязычными обскими остяками. Много позже за ними закрепилось название кеты. Территорией их расселения было правобережье Енисея от Туруханска до Тюлькиной землицы, по притокам Енисея. В результате экспансии тунгусов с севера и киргизов с юга их территория расселения значительно сократилась.

Кетский язык занимает изолированное положение и не входит ни в одну родственную группу языков Северной Азии. Исследователи кетского языка обращают внимание на общие черты с языками кавказских горцев, басков и североамериканских индейцев. Есть сходство с языками народов Тибета и бирманского. Было высказано даже предположение, что язык гуннов был близок к кетскому. В литературе о кетах отмечается еще одна особенность этого народа — большая европеоидность, внешнее сходство с американскими индейцами. Среди множества народностей, которых повстречали русские в бассейне среднего Енисея, кеты были известны под названием арины, асаны, котты, ястынцы. В долине Ангары проживали асаны и котты. С XVII века происходило растворение кетов в иноязычной среде. Котты дольше всех сохраняли свой язык.

Князь Шорин продолжал свой путь. Волею судьбы он проплывал устье реки Тасеево как раз в тот момент, когда река вынесла трупы русских казаков. Полуголые изуродованные тела выглядели воплощением рока, знаком неизбежности наказания. Жалости к ним князь не испытывал, но долг православного человека по отношению к единоверцам он выполнил.

Выловив трупы из воды, князь схоронил сгинувших казаков на берегу Ангары. Братская могила стала последним убежищем для их тел, а души вместе предстанут на суд Божий.

Шорин долго не мог покинуть эту одинокую могилу. Он чувствовал, что это последние русские, которые были в его жизни. Они погибли в бою, их схоронил единоверец по православным обычаям. А что будет с ним? Кто закроет его глаза? Кто выроет ему могилу и засыплет землей? Но от судьбы не уйдешь, а князь Шорин оказался полностью в ее власти.

Братские захватили его врасплох. Еще с воды они заметили дым от костра и незаметно подкрались. Князь сидел, глубоко задумавшись, не замечая опасности. На него навалились рослые широколицые воины. Возможности воспользоваться оружием у него не было. Братские крепко схватили его по рукам и ногам, связали сыромятными ремнями так, что Шорин лишился всякой возможности двигаться.

Пленника братские отнесли на берег Ангары, где укрыли свои лодки. Шорин насчитал две с половиной дюжины воинов.

Мэргэн выполнил свое обещание. Братская флотилия возвращалась домой, останавливаясь лишь дважды для совершения набегов на племена тофов. Кроме бобровых и собольих шкур, здесь добычей оказались кедровые орехи, луковицы сараны, ягоды брусники и клюквы. Это основная растительная пища братских. Упакованная в березовые туеса мирными тофоларами, добыча с трудом уместилась в лодках.

С трудом преодолевались ангарские пороги. Чтобы не потерять добычу, приходилось разгружать лодки и перетаскивать груз берегом. Все это под угрозой нападения со стороны местных племен, которые не давали покоя. Потеряв в стычках несколько человек, братские добрались до Байкала.

Такого грандиозного зрелища князю не приходилось видеть. И дело не в пространстве водной глади. Обская губа будет пошире. Байкал предстал живым существом. Скалистые, изрезанные бесчисленными бухтами берега, нереально прозрачные воды с глубинами, что разум не может осознать их, тучи, движение которых определяют ветра, все это единый живой организм под названием Байкал.

Ольхонские браты здесь чувствовали себя уверенно. Они единственные, кому покоряется водная гладь озера. По поведению воды, ветра, туч они в точности определяют и предугадывают настроение Байкала.

В сознании всех братских племен Байкал осмысливается как стихия мироздания, среда зачатия и порождения всех братских. Из его вод вышли их прародители и на острове Ольхон зачали их род. Ольхонские племена более, чем другие, сохраняли культовое отношение к озеру Байкал, отсюда и это бесстрашие к водной стихии. Нельзя бояться первородно творящую стихию.

Показался Ольхон. Князь Шорин не ожидал увидеть столь обширный остров. Со стороны Байкала он смотрелся грозно, прибрежная скалистая гряда казалась непреступной твердыней. Плавание становилось все более опасным. Волна, с каждой минутой увеличиваясь, захлестывала через борт. Но мэргэн продолжал вести флотилию братских. Шорин находился рядом с ним.

— Ольхонские ворота, мы успели, — крикнул мэргэн и указал рукой на ближайший мыс.

Пролив открылся внезапно, как спасительные врата из царства волн. Гонимые течением лодки одна за другой вошли в эти врата, а затем открылась спокойная гладь воды.

— Это Малое море, скоро наш улус, — уже спокойно произнес мэргэн.

Со стороны Малого моря остров Ольхон выглядел гораздо приветливей. Отсюда он смотрелся, как почти ровное плато, возвышающееся над спокойной гладью воды. Небольшие бухты с каменистыми пляжами зазывали лодки для отдыха.

А вот и родной улус. Уютная бухта приняла уставшую флотилию. Виднелись юрты, горели костры. Разглядев, кто прибыл, жители улуса бежали к берегу. Радостные крики, радость на лицах женщин и детей, дождавшихся своих мужей и отцов.

Подошел и старейшина рода Когун, он приветствовал мэргэна, как родного брата.

— Брат мой, я рад твоему возвращению. Пройдем ко мне в юрту. Надо о многом поговорить.

Когун был рад возвращению мэргэна. Конечно, и добыча была знатная, и потери среди воинов небольшие, но это не самая главная задача, которая стояла перед мэргэном. Слух о движении русских навстречу солнцу шел намного впереди них. Ранее братскому народу, живущему на Ольхоне, не приходилось с ними сталкиваться. Главной задачей мэргэна было если не дойти, то точно установить, где край земель, что уже принадлежат русским. То, что русских встретили на Ангаре, крайне удивило Когуна. Там проживали народы, платившие братским ясак сотни лет. Старый мир рушился. Он ощутил до сего дня неведомые ему чувства. Страх сковал его тело, растерянность расстроила мысли.

Сейчас, разглядывая вооружение, одежду, справу и другую утварь русских служилых людей, он ясно понимал, что это идет народ, гораздо сильнее его народа. Битвы с ними лишь уничтожат братские народы.

— Где вы встретили русских? — наконец, заговорил Когун.

— На Ангаре, где она сливается с рекой Тасеево, — отвечал мэргэн. — Дальше дорог они не ведают.

— Вы бились с ними?

— Нет, господин. Их было шестеро, и они напали на стойбище коттов. На обратном пути к лодкам были убиты.

— Погибнуть от руки рыбака может только плохой воин, — авторитетно заявил Когун.

— Котты напали из засады и закидали их рыбацкими острогами, но русские все ровно изрубили их много раз больше, — возразил мэргэн.

— Взгляни на их сабли, — не сдавался старейшина, — они почти прямые и уже наших. Если хорошо ударить, то она может сломаться.

— Если ты считаешь русских плохими воинами, то с нами пришел русский. Пускай с ним сразятся наши лучшие воины, — пошел на хит-рость мэргэн, устав от споров.

Князь Шорин вошел в круг вместе с противником. Братский был силен как медведь, лицо покрыто сабельными шрамами. По всему, он был опытным и смелым вином. Постарался старейшина рода, отыскал бойца, лучшего из лучших на Ольхоне. Им строго наказали биться до первой крови. В руке у Шорина казацкая сабля, у братского — кривая монгольская. Собралось много народу, казалось, все население улуса, жаждя зрелища, окружило бойцов.

Схватка — зрелище неповторимое, слабонервных среди зрителей нет, ревущая толпа замолчала сразу, как лязгнули сабли. Бойцы кружили, редкими ударами изучая друг друга. Толпа зашумела, явно недовольная началом боя. Шорина вдруг охватило чувство злобы и досады. Оно росло, охватывая все его существо. Досадные мысли пришли на ум:

— Князь, голова Обдора, что он делает? Как шут, веселит этот дикий народ! До первой крови! Сейчас они ее получат и наплевать, что их лучший боец опозорится!

Шорин пошел в атаку. Прямые рубящие удары посыпались на братского. Тот, практически не отступая, стал легко их парировать. Со стороны толпы послышался смех.

«Ну а теперь получи первую кровь!» — промелькнула мысль.

Тут же последовал резкий прямой выпад, короткий мах, и из рассеченного носа противника хлынула кровь. Следом второй мах, и в результате сабля плоскостью ударяет в темя братского. Не более секунды, и живой, оглушенный противник с разрубленным носом рухнул на землю.

Когун был старый воин и понял все. Князь даже не почувствовал противника. Поставь против него два, три бойца, и он заколет всех, как баранов. А если русских будет сотня, а то и две? Закованные в латы, с пушками, ружьями они просто уничтожат весь его народ.

Старейшина рода Когун пригласил князя Шорина к себе в юрту для беседы. Кроме них, в юрте еще был старый шаман по имени Награйбоо, самый уважаемый на Ольхоне.

— Мы с тобой люди разных племен и верований, но одного звания, — начал беседу Когун. — Мой народ велик своим прошлым. Сам Чингисхан бывал у нас на Ольхоне, разбивал свой стан и оставил здесь большой таган с котлом и лежащей в нем лошадиной головой. Этот таган с лошадиным черепом до сего дня стоит у скалы Бурхан. Твой народ велик настоящим. Он идет бесстрашно сквозь сибирские дебри. Ответь мне, зачем?

— Русские пошли войной на Сибирь по повелению своего царя. Цель любой войны — богатство, а богатство Сибири — это мягкая рухлядь. Ее может дать только охотник в виде ясака или промысловый в виде пошлины. Как видишь, у русского и сибирца одни условия. Но царь не просто берет ясак, он обеспечивает защиту, и то не пустые слова. Каждый год уходят русские дружины в степь. В жарких схватках бьют они ворога, и те не могут одолеть нас.

— А теперь ответь, князь, на самый главный вопрос, — продолжил разговор Когун. — Что ждет в будущем братские народы?

— Русские пришли на Енисей. На его берегах построят города. Потом они пойдут дальше. Твои дети увидят их здесь. Если они примут их и назовут братьями, то для них настанет будущее, если нет, погибнут в битвах.

Неожиданно заговорил старый шаман Награйбоо.

— Русский, я вижу, что твои речи честны. Ответь, откуда у тебя знак великого Бату-хана?

— Его передала мне супруга, до замужества Анна Алачева, княжна белогорских остяков, — отвечал Шорин.

— Что ты о ней еще знаешь? — шаман сильно волновался. — Бог Рача?

— Она оказалась жрицей бога Рача, — понял подсказку князь. — Я не смог ее защитить, и сейчас она покоится рядом с ним.

Шаман снова замолчал и казался спящим. Чуть заметная улыбка смягчала его лицо. Снова заговорил Когун.

— Я рад, что ты пришел к нам. Все говорит за то, что тебя привели боги. Мы построим тебе деревянную юрту, куда можешь привести жену, выбрав любую нашу красавицу. Будешь учить наших юношей грамоте и воинскому делу. А самое главное, рассказывай им о русских, чтобы встретили их как братьев!

1626 год, город Москва, Кремль, заседание Боярской думы.

Сегодня необычное заседание. Бояре собраны во множестве. Присутствует Патриарх Московский и всея Руси Филарет, отец нынешнего царя. Здесь же восседает на троне и сам царь и великий князь всея Руси и Сибири Михаил Федорович. Первый московский царь из рода Романовых.

В тяжелое время ему достался престол. Пятнадцать лет царствует, пятнадцать лет непрерывных войн. Шведы, поляки, крымские татары — все угрожают его царству. Ценой большой крови и территориальных уступок достигнут мир. Сейчас необходимо собрать силы, наполнить государеву казну, и тогда Русь окончательно встанет на ноги.

Большие надежды у всех связаны с Сибирью. Михаил Федорович внимательно следит за сибирскими делами и диву дается! Сибирь что тебе кладезь бездонный. Златокипящая государева вотчина! Неспроста это название закрепилось за Сибирью. Далекие земли, без края раскинувшиеся за Уральским Камнем, стали источником российских богатств. Каждый год из-за Камня целыми обозами присылается мягкая рухлядь. Многие тысячи сороков собольих, куньих (всех не счесть) драгоценных мехов поступает ежегодно в казну. То ясак от покоренных сибирских народов да пошлина с торгового и промыслового люда.

От князей на воеводство в Сибирь отбоя нет. Служба там медом мазана. Помимо государева содержания, подарками никто воеводу не обделяет. Уж такие обычаи у восточных, а особливо у сибирских народов. Гостей, а более того воевод оделять подарками. То сибирским воеводам весьма полюбилось, что принесенными подарками становятся недовольные, и насилием всяким другие подарки вымучивать стали. За два года воеводства столько добра скопят, что потом служат весьма неохотно, тем более в ратных делах.

Ох уж эти подарки, портят они людей, что удостаиваются от государя столь высокого доверия, как воеводство. Большую власть получает воевода над вверенным ему городом и территориями. Ладно подарки, они с древности, почитай, узаконены на Руси, но ведь и в казну государеву руку запускают. Вот и приходится менять чаще и назначать одновременно воеводу и голову, чтобы доглядывали и доносили друг на друга.

Дума заседала уже который день. Вопросов было много, но все касались одного. Как пополнить государственную казну? Главный казначей, боярин Федор Салтыков, обливаясь потом, с лицом красным от напряжения продолжал доказывать:

— Надо чеканить монеты, а злата и серебра недостает! Ведь что мы делаем? Фряжские, польские и свейские монеты плавим, сколько серебряной посуды отправили на монетный двор. Но этого мало. Нужно рудное золото и серебро.

— А ты, государь, вели из меди монеты чеканить, — предложил кто-то из бояр.

— Упаси, Господи, тебя, государь, от этого. Кто же возьмет медную монету за службу, да и всяк кузнец ее сробит. Чернь сразу бунт учинит, — побагровев лицом, возразил Салтыков. — А с наемными полками как расплачиваться? За медные монеты они наши города пожгут да пограбят!

— Известно от наших послов, что в стране калмыков, в Бухаре и Индии золотой песок в изобилии доставляется тамошними реками. Вот и пусть частью за собольи меха платят золотым песком, — вставил кто-то из бояр.

Заговорил царь Михаил Федорович:

— Прослышал я от служилых казаков, прибывших нынче с ясаком из Туруханского зимовья и града нашего Мангазеи, что промышленный люд по Енисею и его притокам давно шастает. И рассказывают, что у шаманов тех полночных земель бляхи золотые на одеждах. И что хоронят они в пещерах тайно несметные богатства. Неужто все простое хвастовство пьяное да сказки?

— Все более сказки, государь, верных данных да чтобы серебряными рудами подтверждались, таких нет! В Сибири одно золото — мягкая рухлядь, — тихо возразил боярин, князь Дмитрий Михайлович Черкасский, что ныне сидит Главным судьей приказа Казанского дворца.

— Это так. Мягкая рухлядь на торгах даже ценнее злата, но монет с нее не начеканишь. Отпиши нашему воеводе Тобольскому, князю Алексею Никитичу Трубецкому, чтобы в наказах для служилых людишек указывалось о важности сыска золота, серебряных, медных и железных руд, — то ли распорядился, то ли посоветовал Черкасскому царь Михаил. — Да еще пускай сведают воеводы сибирские обстоятельней про золотой песок, что в реках Калмыцкой да Бухарской землицы хоронится.

— Будет исполнено все с должным радением. Раз уж государя интересует сегодня тема о серебряных рудах, то не извольте гневаться, но без должной подготовки осмелюсь доложить, что в приказ Казанского дворца поступила отписка от Енисейского воеводы Андрея Леонтьевича Ошанина. Там все касаемо сибирского серебра. Завтра к вечерне буду готов доложить подробно.

— Государь! — подал голос кто-то из старых бояр воевод. — Не хватает в сибирских городищах воинского люда. А для справы этих дел в степь идти требуется, а там ныне калмыки да киргизы большим числом кочуют. Вот и выходит, что воинского люду надо слать более, и города, что на границе со степью стоят, крепить и новые ставить!

Жарко в палатах царских. Бояре в шубах да шапках собольих парятся, что в бане. Но ничего, то любо русскому человеку. Жар костей не ломит, а недуг выгоняет. Но государю Михаилу Федоровичу жарко не только от шубы из сибирских мехов. Тяжелы дела государственные. Каждый боярин в свою сторону тянет, нет добрых советчиков.

— А ты, боярин, пошевели мозгами, покумекай у себя в приказе, где казаков взять и женок для них. Мне говорили, что в Сибири ночи длинные, а избы теплые. Там что, бабы рожать разучились? Подпишу любую грамоту для пользы сей, а вот стрельцов не дам, сам ведаешь, что на ливонцев рать собираем.

Патриарх Филарет нынче на Боярской думе молчит. Последнее время Сибирь у него тоже не идет из головы.

Вот уже седьмой год, как по его повелению создана за Уральским Камнем епархия. Архиепископом Сибирским поставлен надежнейший человек Киприан. Тогда казалось, что основным его делом будет миссионерство, крещение в православную веру инородцев сибирских. Но на деле оказалась не совсем так. В первую очередь надо беспокоиться о православных людишках, особенно о казаках. Ох уж эта вольница! Крест на груди носят, святых чтут, в церковь хаживают исправно, но вот в отношении брака и женок своих — не по заветам Божеским блюдут. По диким обычаям Донского казачества и по примеру татар, что жили бок о бок с казаками, женка — что дорогая вещь. Если ты в достатке, то можно и две, а то и три завести. Ну а ежели беда приключилась или на новые места подался, то и продать можно, или во временное пользование сдать. К примеру, собрался казак в Москву грамоту доставить или годовой ясак, он обычно «закладывает» свою женку до возвращения, а тот, кто давал за нее 10, 20 или более рублей, пользовался до срока ее услугами.

Вот и нынче на Боярской думе опять разговор зашел за женок казачьих. Множиться русскому люду в Сибири жизненно необходимо, но крепить семью не менее важно. Вот на что архиепископу Киприану внимание обратить требуется. Но это дела Церкви, и незачем делиться с боярами, что сами живут во грехе.

На следующий день царь Михаил Федорович не забыл о визите главного судьи Казанского дворца. Тот явился, как и обещал, да не один: с ним явились приказные дьяки Болотников да Ивашка Грязев. Это обрадовало государя:

— Знать, не с пустыми руками пожаловали. Поведайте, что там мог отписать Андрюшка Ошанин. Будучи сборщиком ратных и даточных людей, особой резвости да смекалки не проявлял, а на воеводство в Енисейский острог лишь по скудности верных людей угодил.

— Сообщает воевода, что послал он в земли тунгусские пятидесятника Терентия Савина со стрельцами и толмача татарина Разгильдея. Велел им в Аплинской и Шаманской землице ясак собрать да проведать, есть ли там серебро, где оно находится и какого качества.

— Ну, этот уж точно врет! Можете не продолжать. Где же так поспеть! Только на воеводство явился, а тебе уже и служилых послал, и на Москву отписку прислал для государя, — разгневался более на Черкасского, чем на воеводу, Михаил Федорович.

— Не изволь гневаться, государь. Людей тех сведать про серебро, отправил еще воевода Яков Хрипунов. Он был отозван вашим указом и не дождался возвращения пятидесятника со товарищами.

— Это дело другое, — успокоился царь. — Давай теперь по порядку.

— Енисейский пятидесятник Терентий Савин сообщил, что в землях князца Окуня есть серебро. Эта земля находилась в верховьях Верхней Тунгуски (Ангары), в местах дальних и не проведанных. До Братского порога от Енисейска почти год пути. Серебро то из горы тунгусы да братские сами добывали и плавили, а затем часть продавали в другие землицы.

Главный судья замолчал, давая дьякам возможность разложить перед государем выбитые кругом серебряные пластинки весом около десяти алтын.

— Эти серебряные бляшки носят тунгусы на головах и нагрудниках, их привез Савин как доказательство, но сами служилые в тех местах не бывали.

— Расспросите подробно и тайно обо всем воеводу Якова Хрипунова и кого сыщите из Енисейского острога, а затем мне доложите.

Приказ Казанского дворца.

Казанский дворец — одно из старейших каменных зданий Москвы. Около ста лет красуется он в столице Руси и до сих пор вызывает уважение. В старые времена, времена процветания Казанского царства, здесь находилась резиденция татарских ханов и их послов. В этих стенах писали они указы для московских царей, а когда спесь у казанских ханов поубавилась, сочинялись соглашения и просьбы. После покорения Казанского ханства здесь расположился думский приказ, который ведал делами и управлял Казанью и Астраханью.

В 1599 году царь Борис Федорович Годунов указом обязал данный приказ ведать дополнительно и сибирскими делами, а название Казанского дворца сохранилось. Возглавлял же его боярин Дмитрий Черкасский. Будучи главным судьей приказа, ему приходилось принимать отписки и жалобы воевод, а потом готовить указы царя и великого князя всея Руси для воевод и подвластных народов.

Последняя Боярская дума растревожила Казанский дворец не на шутку. Приказные дьяки и подьячие просто сбились с ног в составлении и отправке грамот в Сибирь.

Главному судье приказа Дмитрию Черкасскому было не просто разбираться в сибирских делах. Бесконечные отписки, жалобы, столько информации, что голова шла кругом, а противоречия в них порой ставили боярина в тупик. Человеку, не бывавшему там, тяжело понять, что творится за Уральским Камнем. Российские версты приводят в изумление всю Европу, но даже русскому человеку, их познавшему, невозможно представить сибирский размах. То тебе отписывают про бухарских купцов или калмыков, присылают от них в подарок верблюдов да соколов; то пишут о таежных дебрях, то — про полуденные страны, где сполохи божественного сияния вместо солнца, а медведи белее снега. При всем желании трудно в это поверить. А эти посольства от приведенных под царскую руку сибирских народов? Воеводы, чтоб показать свое радение, шлют их без счета. А их не счесть, на одно содержание сколько уходит, а толмачей просто не напасешься, сплошной разор для государя. Пришлось даже указ отправить, что послов принимать в городе Тобольске, о чем посылать подробную отписку, и ежели государь сочтет нужным, то отпишет грамоту, и лишь тогда послов на Москву отправлять.

Радует Дмитрия Черкасского то, что есть у него добрый советник по сибирским делам: сродный дядька Петр Черкасский. В лихолетье Российское, в Смутные времена, что предшествовали воцарению на престол Михаила Романова, пришлось дядьке Петру послужить воеводой города Березова, что в Сибири на реке Обь по сей день стоит.

Стар уже Петр Черкасский, к службе негоден, но умом светел. Занят князь воспитанием сына своего приемного, что привез с воеводства Березовского. Его гордость! И фамилию свою дал. Князь Петр Петрович Черкасский! Добрый хлопец растет.

Год спустя. Москва. Хоромы старого князя Черкасского.

Нынче из похода на Польшу вернулся молодой князь Черкасский. Великая радость в доме старого князя. Идет пир горой в честь прибывшего. Многие знатные ратники и воеводы поднимают в его честь бокалы. Не поскупился старик Черкасский. Стол ломится от разносолов, слуги еле успевают наполнять бокалы.

От души гуляет воинская братия, вспоминая подвиги и погибших товарищей. Не те уже на Руси-матушке времена, не кланяется ее головушка супостатам. Мощной рукой сыновей она возвращает свои земли.

Приглашен и племянник, что служит главным судьей приказа Казанского дворца, Дмитрий Михайлович. Оба князя Черкасских уединились в дальних палатах. Князю Дмитрию заботы не дают покоя, а Петру одной чарки хватило, хоть и в радость, но года уже не те. Разговор вели серьезный, и начал его князь Дмитрий:

— Хорошего ты сына вырастил, князь. Пора ему и дела править государевы.

— Да неужто польскую шляхту бивать не государево дело! Сколько беды от них претерпели!

— Дела славные! Но весьма опасные, да и не прибыльные. Надо ему другое дело подыскать на государевой службе. В каком чине он нынче?

— Из похода стрелецким сотником вернулся. Тянет его более к огненному бою. Пушки, пищали, иноземные мушкеты и аркебузы, греческие стрелы — во всем толк знает. Еще когда Петруша мальцом бегал, приставил я к нему басурманина Вульфа из пленных шведов. Так тот оказался добрым малым и знаний в пушечном деле познавший. Он и сейчас у него в услужении ходит. А ты к чему этот разговор затеял?

— Государь наш, царь Михаил Федорович, большое дело поручил. Мыслю я твоего Петрушу к нему приставить. Пора хлопцу большими делами заниматься.

Петр Черкасский, хоть и был во хмелю, сразу сообразил, куда клонит племянник. Судьба! Не государь, а Сибирь зовет Петрушу к себе, от нее не уйти!

— Сказывай, племянник, начистоту. Что удумал?

— Повелел царь Михаил Федорович сыскать злато и серебро! Хошь в Сибири, хошь в Бухарии, а хошь в калмыцких степях. Большая власть на то дадена, но по власти и спрос жди!

— Ты хочешь Петрушу на это дело поставить? — вскричал старый князь. — И ты говоришь, что воевать с Польшей опасней, чем за златом в Сибирь идти? Креста на тебе нет!

— Ты, князь, не шуми, а то гостей распугаешь. Без твоего согласия сего не будет. Но дело для государства великое и требует такого мужа, как твой сын. Дело уж больно непростое!

Велика честь, слов нет. Но решиться отправить сына на такое дело, тем более зная Сибирь, очень тяжело. В этот вечер главный судья приказа Казанского дворца, князь Дмитрий Черкасский, ответа не ждал, но глубоко веровал в свою правоту.

А молодой князь Петр Черкасский проснулся на следующий день с головной болью. Приоткрыв глаза, он увидел розовощекую, бравую дивчину. Та стояла у изголовья с крынкой в руках. Заметив, что князь проснулся, она улыбнулась и произнесла:

— Батюшка велел, как вы проснетесь, напоить вас рассолом от капусты квашеной. С петухов жду, когда пробудитесь. Но он еще прохладный, в леднике слила!

«Боже, как хорошо просыпаться в родительских хоромах», — подумал Петр и залпом осушил крынку.

В животе приятно забурлило.

— Еще батюшка сказал чуть позже принести вам сбитень, а когда бравый будете, то ступайте к нему. Он сегодня очень строгий. Все сидит у себя в опочивальне и думает. Видно, захворал.

Умели на Руси изгонять всяческую хворобу, а может, здоровья поболее было, но к обеду молодой князь Петр Черкасский при полном параде явился пред очи батюшки. Старый князь обнял Петра и прослезился:

— Ты, Петруша, уж прости старика. Негоже нашему брату слезу пускать. Но то слезы радости и печали одновременно.

— Почему же печали? Батюшка! Слава Богу, все живы и во здравии.

— Печаль в том, что разлука нам предстоит. Я стар, свидимся ли?

— Что за разлука? Ты меня удивляешь! — произнес Петр, тревожно глядя на крестного отца. — Поведай, я готов тебя выслушать.

— Ты вырос, возмужал, до сотника дослужился. Пора тебе, Петр, за большие дела браться, — начал старый воевода. — Царь-батюшка, Михаил Федорович, велит в Сибирь идти, сыскать там золото, да серебро, что для казначейского дела потребно.

— Вот слушаю тебя, батюшка, и диву даюсь! Сколько я в Сибирь просился да в страны восточные, ты и слушать не желал! А тут сам велишь.

Старый князь немного помолчал, собираясь с мыслями, а потом продолжил:

— На то воля царская, а мы слуги его верные, и наш долг справить то дело со всем нашим усердием. Да и скрывать более не могу того, что все эти годы в тайне от тебя держал.

— Долгие годы я томим неведением о своих родителях. Чувствовал, что тебе ведома их судьба, и молчание пугало. Видимо, страшная тайна причина сему, — взволнованно произнес Петр.

— Ты прав, сын! Я твой крестный отец, и перед Богом клялся любить и беречь тебя. В этом моя первая боль и большой грех.

— Полно, батюшка! — засмеялся Петр. — Кто, как не ты, любил меня и лелеял с детских лет. Всем, что знаю, умею, своей жизнью обязан только тебе!

— То так, Петруша! Но в день крещения вас было двое, два брата-близнеца. Да, да, сынку! У тебя есть родной брат! Вы родились в один час и ликами схожи! Его крестили Тимофеем. Не уберег я его. Злым умыслом он был похищен, и если тебя мне удалось в ту ночь отбить у татар, то его — нет! Все эти годы искал, но тщетно. Видимо, имя сменил, а судьба в тайне держится. Но ведаю я, Петруша, что судьба смилуется и суждено вам воссоединиться, и то будет в Сибири. Она соединила ваших родителей, она и будет местом встречи братьев. А теперь ступай и готовься в дорогу, а мне надо отдохнуть.

— Но кто же мои отец с матушкой?! Ведь вы слова о них не сказали! — воскликнул молодой князь.

Старый воевода задумался. Перед глазами бежали чередой события прошлых лет. То были первые десятилетия, как русские пришли за Уральский Камень. Еще свежи воспоминания о подвигах атамана Ермака и его соратников. Бесконечные схватки с царевичами, сыновьями последнего царя Сибирского царства Кучума. В те годы князь Петр Черкасский служил воеводой в сибирском остроге Березов. Там и свела его судьба с родителями Петруши. Да так крепко свела, так закружила, что слов нельзя найти, да и жизни не хватит, чтобы рассказать и объяснить их судьбы.

Не решился старый воевода на откровение. Не сможет он донести до понимания Петра те события, поэтому и говорить не к чему.

— Твой настоящий отец, князь Василий Шорин, был тогда головой в Обдорском городке. Князь — человек воинский, служил России-матушке не за живот, а за честь и совесть. В страхе держал всю Обдорскую самоядь, те так и звали его, князь Обдорский. А про матушку ничего не ведаю. Только что родом она из Самарканда и рода царского.

— Что-то ты, батюшка, больно краток, на себя не похож. Да и говоришь так, будто живы мои тятя и матушка!

— Говорить, что человече сгинул, можно, если сам бачил то или на могиле был. Того не было, и не пытай меня. Князь Василий мне как сын, теперь вот тебя Господь подарил. Езжай в Сибирь. Она ответит на все вопросы, и если что, не суди меня сильно строго.

На этом разговор закончился. Старый князь удалился в опочивальню для отдыха, а князь Петр — к своему воспитателю, а ныне оруженосцу Вульфу.

Вульф по национальности швед, плененный еще войсками князя Пожарского. При Петруше он состоит уже пятнадцатый год. Давно мог вернуться на родину, но там его никто не ждал, как говорится, ни кола, ни двора, а Русь хлебосольная никого не гнала. К молодому князю Вульф привязался всей душой. Был ему и нянькой, и наставником, и другом. Молодость у него прошла в воинской службе. Довелось послужить наемником во многих европейских армиях. Казалось, нет в военной науке того, что бы не знал этот швед. Но особыми познаниями обладал в пушечном деле и другом вооружении огненного боя. Для него не было секретов ни в пороховом зелье, ни в зарядах, ни в баллистике стрельбы. По просьбе Петра князь Черкасский даже выделил Вульфу отдельное помещение в подвале каменных палат, где тот проводил все свободное от службы время.

Его занятие тревожило всю княжескую челядь. Жуткие запахи, хлопки взрывов доносились до других помещений, и если бы не защита молодого князя, то Вульфа давно бы записали в колдуны и сожгли на костре. Но князю Черкасскому, как человеку разбирающемуся в военных делах, были понятны пользы сии. Вульфу удавалось готовить греческий огонь, новые составы пороха, запалы. Когда старый князь уразумел планы Вульфа, то сказал, смеясь:

— Этот басурманин затеял шибать бомбами, без пушки, на сто, а то и более саженей!

Когда Петр зашел в подвал к своему наставнику, тот самозабвенно толок и растирал какие-то порошки.

— Бог в помощь, — произнес Петр вместо приветствия. — Как дела? Когда мы будем лицезреть летающие бомбы?

— Князь Петр скоро увидит и будет гордиться своим учителем, а русские дружины, вооруженные моими стрелами, будут непобедимы! — торжественно заявил Вульф.

— Это радует меня! Но я пришел с большими известиями. Придется тебе пробовать стрелы далеко отсюда. По царскому указу я еду в Сибирь с особым поручением. Ты едешь со мной.

— А где эта волость, Сибирь, и как долго там будем? — не удивившись, спросил Вульф.

— То не волость, а земля без края, что лежит за Уральским Камнем. Сибирские народы схожи с татарами и монголами. Частью приведены под государеву руку, и ясак платят исправно, но есть такие, что и лютуют, особливо, что в степях кочуют. Едем надолго. Только дорога в Сибирь, до города Тобольск, займет до пяти седмиц. Соберешь воинское снаряжение и припасы, да не менее чем в нынешний поход на шляхту. Вечером я с князем зайду взглянуть.

Князь Петр надолго задумался, а потом твердо произнес:

— Для меня все возьмешь с запасом, как если бы собирал двоих.

«Странно, — подумал Вульф и вздохнул. — Опять Петруша чудит. Не оставляют его видения».

Своим арсеналом князь Черкасский всегда мог гордиться. Ведь защитить себя, близких, имущество, холопов — забота его, княжеская. Вот и получается, что вооружить иногда приходится до сотни человек. В таких случаях кроме имеющегося оружия в ход идут топоры и даже жерди от оплота.

Сейчас Вульфу предстояло подобрать оружие и средства защиты для князя Петра и себя. Дело, конечно, до боли знакомое, но особенность заключалась в том, что путешествие предстояло длительное и опасное.

С сабельным оружием все понятно. У каждого мастера фехтования имелось свое, привычное для руки и стиля. Для конного боя — сабля, а вот для пешего Вульф решил взять прямые, узкие, но длинные мечи. В европейских армиях они в последние годы используются все чаще, и не случайно.

Тяжелый эфес, надежно защищающий кисть руки, в сочетании с длинным, прямым, обоюдоострым клинком, позволяют бойцу быстро парировать удары и наносить ответные выпады. Большой набор молниеносных выпадов мало оставляет шансов противнику парировать их. Это дает огромное преимущество перед татарское кривой саблей, предназначенной более для рубящего удара.

Вульфу довелось видеть крымских татар в бою, и он справедливо считал, что сибирские татары мало чем отличаются. У тех стремительное неожиданное нападение, туча разящих стрел — основа воинского дела. Сибирцы — охотники, а значит, отличные стрелки из лука, и это основная опасность.

В средствах защиты выбор был огромный. После недолгих размышлений Вульф предпочел взять для боя — кольчуги из крупных плоских колец, под названием «байдан», и зерцало, стальные латы из четырех пластин, прикрывающих спину, грудь и бока. Пластины соединялись стальными кольцами и ремнями. Одевалось зерцало поверх кольчуги. При такой защите опытный боец неуязвим, пока будут сила, быстрота и ловкость в движении. Но в длительном путешествии это облачение — в тягость, а защита нужна всегда. Татарская стрела может настичь из засады, а нож предательски ударить в спину. Здесь у русских есть старое проверенное средство, «тегиляй». С виду обычный стеганный на вате или пеньке кафтан, а внутри вшиты стальные пластины и кольчужные квадраты. Тепло, легко, удобно, и защита неплохая.

Когда дело дошло до огненного боя, у Вульфа загорелись глаза. То было оружие, к которому он питал слабость и поклонялся, как божеству. Перед ним были лучшие образцы мушкетов, ружей, пищалей, пистолей, изготовленных в странах Европы, особенно ценилось оружие итальянских и немецких мастеров. Мушкеты отличались большим калибром и дальностью стрельбы, но были громоздки. Ружья имели малый калибр, длинные стволы и били пулей на большие расстояния. Хороши они на охоте и в оборонительном бою. Пищали большого калибра заряжались картечью и на расстоянии до двух сотен шагов способны нанести страшный урон противнику, особенно когда он нападает плотным пешим или конным строем. Размеры у них весьма разные. Имеются такие, что длиной в пол-локтя, а ствол — на два пальца. Их называли недомерками, ручницами, самопалами. Ремнем охватывалась кисть, и стрелок бил прямо с руки, если Бог силушкой не обидел. А если весом мал, то лучше было действовать с упором о рогуль, бревно или другое подспорье. Если из такой малой пищали шибануть в трудную минуту в морды татарских коней, то в секунду одержишь победу. Ослепленные, пораненные, испуганные кони сами кончат своих всадников или унесут в степь.

Но у Вульфа были и свои изделия, в частности фитильные бомбы. Преимущественно оболочка вылепливалась из глины и отжигалась в печи, начинялась порохом и мелкими металлическими обрезками. Иногда оболочка изготавливалась из металлических полос, на которых предварительно наносилась насечка. Такие несли страшный урон врагу и приберегались для особых случаев. Вульф не только научился их мастерски изготавливать, но и во многом преуспел. Особенно в их метании. Малые бомбы пускали из обычного лука. Но прежде чуть нагревали наконечник стрелы и втыкали его в специальное отверстие бомбы, что залита древесной смолой. Остыв, смола крепко держала бомбу на острие. Та в виде пирамидки, небольшая, но летела, насколько позволял лук, а вреда наносила много, как небольшая пушка.

С метанием больших бомб были определенные трудности. Но вот незадача! Только Вульф начал постигать истину, как подоспела поездка в Сибирь. Изучив работы китайских и итальянских древних ученых, ему удалось изготовить «адово пламя», что не взрывалось, как порох, а горело так, что никакой ветер не мог его задуть. Если поместить то пламя в медную трубку, получалась огненная стрела. Вульф назвал ее греческой. Но беда была в том, что Вульф не мог заставить ее лететь туда, куда требуется. Греческая стрела вычерчивала самые замысловатые фигуры в воздухе, но падала не по воле оружейника Вульфа. Оперение, наподобие стрелы, немного помогало, но часто просто сгорало. Швед, наблюдая за полетом греческих стрел, заметил, что чем выше скорость, тем устойчивее летит по направлению стрела.

«Что же! — решил он. — Разберемся с этим в Сибири. Там поболе простору, чем на Москве, и попов помене, а то, как пустишь греческую стрелу, так тебя сразу как колдуна на костер тащат».

К приходу господ все было готово. Оружие для себя и князя Петра выбрано одинаково, но и званию было уделено должное внимание. То, что предназначалось для молодого князя, отличалось особым убранством. Золоченое зерцало, сабли, украшенные каменьями, должны подчеркивать высокий титул хозяина.

Казалось, князю Петру предстоит веселое увлекательное путешествие. Но почему же лик князя часто задумчив и невесел? Виной тому еще одно дело, что поручено ему в приказе Казанского дворца. Дело тайное, и касалось оно большого государева задания, что выполнял воевода Яков Игнатьевич Хрипунов. Пожалуй, мало кому в Сибири довелось выполнять столь тяжелое дело.

Дмитрий Иванович Черкасский в последнюю встречу перед отбытием в Сибирь был взволнован, как никогда, и поделился с Петром тяжелой думой:

— Воевода Яков Хрипунов взялся добровольно сыскать для государя серебряную руду. Но дело то может оказаться невыполнимым. Сильно много у него будет врагов. Следуй за ним и тайно веди сыск. Будет потом возможность сообщишь государю правду. Если догонишь воеводу Якова Игнатьевича, будь с ним рядом советником и помощником, передашь, что от меня, он поймет. Более сказать не могу, сам ничего не ведаю. В дороге все узнаешь.

Князь Петр удалился в березовую рощу, что окружала их усадьбу. Сюда он часто уединялся еще с детства. Эта особенность Петра долгое время беспокоила близких ему людей, но в конце концов те привыкли, и стали относиться к ней терпимо, как к небольшой, юношеской блажи. Но причина этой привычки была серьезней, хотя суть ее многие годы оставалась неведома и Петру.

С малых лет его беспокоили видения, а позже стали его радостью и тайной. Первое время они были случайны, но маленький Петруша научился их вызывать по своей воле. В них он созерцал далекие восточные страны и был участником этих видений. События происходили помимо его воли, но каким-то образом не противоречили его желаниям. Как он выяснил позже у заморских купцов, то был богатейший город Самарканд. Белоснежный дворец, с голубым потолком, зеленые стены, мозаичные украшения, арабские письмена на стенах. В тех видениях это было его домом.

Он видел, но не слышал. Солнце было там жарким и грело круг-лый год. Дыни, арбузы, виноград, что большая на Руси редкость, и по карману только боярам, росли там в изобилии и были доступны любому бедняку. В этих видениях Петр познавал и таинства любви. Танцующие восточные красавицы, которые обучали его телесной любви, ощущались как реалии. Восточные мудрецы учили его наукам о звездах, математике, и хоть Петра это мало интересовало, однако неведомым образом он познавал и эти премудрости.

Петр растянулся всем телом на мягкой траве, долго смотрел в небо, а потом, почувствовав сонное томление, закрыл глаза. Вот он поднимается по бесконечной лестнице под купол мечети. Звездочет в остроконечной шапке рассказывает о небесных светилах. Время от времени Петр заглядывает в телескоп. Созвездия, что ему видны, совсем другие, чем здесь, в Москве. С полным безразличием, но тем не менее терпеливо переносит он данное видение, предвкушая, что поздно вечером, когда он удалится в опочивальню, видения будут более приятными.

Пожалуй, его реальная жизнь была намного более интересной и захватывающей. Сражения с врагами Руси — основное его дело. Кровь закипает в жилах, мышцы не знают усталости, дружба и взаимопомощь таковы, что дружина как одно целое. Ничто нельзя сравнить с радостью победы! Вражеский град — на разграбление, пир победителей, чтобы залить огонь вражды и ненависти к врагу. Военные трофеи — это не только оружие и драгоценности, но и пленные: мужики, что станут твоими невольниками, пока не замирятся вражеские стороны, и бабы, которыми будешь распоряжаться по своему разумению.

Видения посещали князя Петра довольно часто, с детского возраста. Теперь, после признаний крестного, он понял, что они начались после разлуки с братом, и то, что он видит, не что иное, как жизнь родного брата-близнеца.

Петр открыл глаза. Голубое бездонное небо. Белые облака самых причудливых форм медленно двигались по небосводу. Его охватило двойственное ощущение — легкости от летящих облаков и тяжести расслабленного тела, словно прикованного к земле.

«Сомнений нет! У меня есть брат, и он живет в Самарканде! — подумал Петр. — В видениях я вижу его жизнь, его же глазами, понимаю и ощущаю окружающее его разумом. То не грех, то дар Божий. С помощью видений я смогу отыскать брата. Было бы здорово, если и он видит меня, князя Черкасского, и непременно Вульфа».

Петра охватило чувство радости. Поездка в Сибирь казалась подарком судьбы. У него есть брат, тайна видений раскрыта. Это не болезнь и не шутки дьявола. Предстоит встреча с братом, они вместе найдут родителей, все это будет, и достаточно скоро.

Город Самарканд. То же время.

Покойный Абдель ибн Арабшах прожил долгую и достойную жизнь. За годы службы, а особо будучи в должности визиря у ныне тоже покойного шаха Мухаммед-ад-Дина, он скопил огромные богатства, о которых ходили разные слухи в славном городе Самарканде. Но, несмотря на все добродетели этого уважаемого правоверного, Аллах не дал ему детей. Единственным близким человеком была горячо любимая сестра Анна. Ее судьба была неизвестна. Уехав в Сибирь в качестве невесты князя Игичея, что княжил над белогорскими остяками, она исчезла из поля зрения. Редкие от нее послания содержали, как правило, совершенно странные просьбы. То китайскую фарфоровую посуду просит, то пушки, то кишмиш, финики, вино, наемников для личной охраны, а о себе — практически ничего. Приезд ее сына Тимура, то есть родного племянника, вселил надежду Абделю ибн Арабшаху, что ему перед смертью доведется увидеться с сестрой. Но она словно растворилась в этих холодных сибирских просторах. Так и не дождавшись сестры, он покинул грешный мир, передав все свое состояние племяннику Тимуру.

Из Сибири мальчика привезла нянька Азиза. С годами ее религиозность росла, и она стала ревностной пособницей имама по имени Турай-ад-Дин.

Турай-ака был достойным сыном Востока, но выбрал себе путь не торговца, а ученого. Астрономия, математика, языки — это те науки, что он знал в совершенстве помимо Корана.

— Прежде всего, — внушал мальчику наставник, — надо познакомиться с величием города Самарканда и всего того, что создал твой великий предок Амир Тимур.

Мечети с минаретами, что располагались по всему городу, поражали своими размерами и изящными формами, вызывая восторг и интерес маленького Тимура.

Как-то беседуя с мальчиком о великих караванных путях и далеких странах, Турай-ад-Дин упомянул о Сибири:

— В старые времена Сибирского ханства был северный караванный путь до города Искер. Туда везли зерно, изделия ремесленников, ткани, а оттуда привозили драгоценные меха. Этот путь приносил сказочные прибыли. Но времена меняются. И дело не в том, что там сейчас русские. Хан Кучум держал Великую степь в покорности, его воины охраняли караваны. А сейчас некому усмирить ее. Орды башкир, калмыков, ногайцев, киргизов свободно кочуют по Великой степи. Эти дикие народы не дают караванам ходу, грабят и убивают наших купцов. Никто не осмеливается идти на север.

Неожиданно это взволновало и вызвало повышенный интерес ученика. С тех пор, к глубокому разочарованию имама, тема Руси и Сибири стала для Тимура единственно интересной. Дядюшка, нянька Азиза, Турай-ака были этим глубоко опечалены. У мальчика русская кровь взяла верх, но это не повлияло на их любовь к Тимуру.

— На все воля Аллаха, — рассудили близкие и перестали принуждать мальчика, вернее, уже юношу.

У Тимура были детские воспоминания, но очень слабые. Попытки заставить няньку Азизу рассказать подробности ничего не давали. Та либо отмалчивалась, либо ссылалась на старость и плохую память.

Ложась спать, оставаясь один, он пытался вспомнить детство, родину. Неожиданно для себя в такие моменты он стал входить в состояние транса и переноситься в далекую Русь.

Сегодня Тимур похоронил своего дядю Абдель ибн Арабшаха. Он любил его по-своему, и у них были если не доверительные, то вполне теплые отношения. Сейчас он бродил по дворцу, чувствуя на себя взгляды слуг, няньки Азизы и имама Турай-ад-Дина. Многие годы знакомые ему люди вдруг стали смотреть на него совершенно по-другому. Раньше добрые, приветливые, улыбчивые взгляды вдруг стали услужливыми, внимательными и даже подобострастными.

Оставшись наедине с Турай-ад-Дином, Тимур спросил:

— Что случилось, учитель? Все изменились ко мне! Я сделал что-то не так или обидел кого?

— Нет, все просто идет согласно завещанию Абдель-аки. Ты его единственный наследник и теперь господин над всеми нами. Все рабы, наложницы, слуги принадлежат тебе. Сейчас все ждут твои повеления, господин.

Это сообщение удивило Тимура, почему-то обрадовало и вызвало еще много новых, незнакомых чувств. Теперь он должен, как владыка и хозяин дворца, расположиться в покоях дядюшки и пользоваться всеми услугами его гарема, брадобреев, банщиков и прочих слуг.

Если говорить о гареме, то покойный дядюшка, убедившись в молодые годы, что Аллах не дал ему возможность иметь детей, жен в привычном понимании не имел. Но тем не менее такой высокопоставленный вельможа гарем имел весьма многочисленный. Ведь с точки зрения страсти и желаний у него все было в порядке. К старости, конечно, пыл слегка упал, но появились старческие причуды. Например, согреться в прохладную зимнюю ночь среди обнаженных тел юных дев, танцы Востока, пение, просто общение с прелестницами, когда их смех и озорство ласкает слух и глаз старика.

Уважаемый Абдель-ака, надо заметить, был большим поклонником женской красоты, и нет-нет наведывался на невольничий рынок городов Самарканда, Бухары, да и Хорезма. Сюда купцы привозили невольников со всех сторон света, а красивые девушки были особым товаром. Восточные вельможи ценили их очень высоко, бывали такие торги между ними, что город приходил в трепет, ведь обладание красивейшей наложницей было делом престижа и даже чести, как самым большим алмазом, изумрудом или редкостным жеребцом.

По воле Аллаха незадолго до смерти Абдель ибн Арабшах посетил самаркандский невольничий рынок. Конечно, не случайно: ведь весь город только и говорил о караване из страны крымских татар, что вчера вечером вошел в Самарканд через ворота Чорсу.

Крым, пожалуй, одно из последних государств, живущее в основном за счет воинской добычи, которую составлял угнанный скот и человеческий полон. В его столице — Бахчисарае — самый большой невольничий рынок. Не счесть, сколько русских, украинских, польских людей прошли через него и были увезены купцами в далекие страны.

Самаркандским купцам из далекого Крыма через степи и пустыни выгодно везти только очень ценный товар. Вот и везут полонянок — красивейших из красивейших. Дорогой товар берегут пуще глаза, лелеют, чтобы предложить его в лучшем виде.

Абдель-ака в тот памятный день был поражен одной русской полонянкой. Светлые волосы, голубые глаза, чуть смуглая кожа, высокая, грациозная, она стояла на крепких длинных ногах, возвышаясь на полголовы среди остальных девушек. От ее чуть прикрытого обнаженного тела веяло и силой, и нежностью одновременно.

Многое в облике русской девушки противоречило условным понятиям красоты, что устоялись на Востоке, но у Абдель ибн Арабшаха кровь закипела, как в молодые годы. Не торгуясь, он выложил за русскую полонянку нужную сумму и отправил в носилках домой.

Вскорости он захворал и оказался в садах Аллаха. Но в его гареме процесс шел своей чередой. Девушку обучали языку, правильно носить восточные наряды, танцевать, делать массаж, ухаживать за господином и многому другому.

Тимур уже был далеко не юноша. На Востоке, да и на Руси двадцать один год для мужчины — возраст воина и мужа. Поэтому неудивительно, что, узнав о своем новом положении господина, воспитанный как самаркандский вельможа, он проявил в первую очередь интерес к гарему, куда ранее вход был закрыт.

По его приказу явился старший евнух и, отбивая низкие поклоны, проявляя удивительную для тучного тела резвость, пропел высоким голосом:

— О господин мой! Сегодня для твоего верного слуги самый счастливый день. Среди мудрейших мыслей и важнейших дел у тебя нашлось мгновение вспомнить о недостойном рабе. Твой лучезарный взор коснулся меня, одарив высокой честью. Спешу рассказать тебе, что в твоем саду, который ты мне доверил сохранять и лелеять, по-прежнему свежо и уютно. Но дивные розы и хризантемы в тоске и печали. Им невыносима жизнь без тебя. Твое безразличие может повредить их красоту. Если не любоваться розой, она может увянуть!

— Тебя, кажется, зовут Курбан? — спросил Тимур, разглядывая евнуха с легкой брезгливостью.

— Лучезарный Тимур ибн Абдельшах помнит имя презренного раба. Поистине Аллах милостив ко мне, — взвизгнул восторженно евнух.

— Скажи мне, Курбан, а велик ли мой горем? Сколько там девушек моего возраста и моложе?

— Просвещенный Тимур-хан, наверно, знает, что розы в его саду, чьи бутоны только раскрываются в ожидании господина, составят для него не один букет и не будут утомлять повторением многие месяцы. Но к чему эти скучные разговоры? Пускай господин прикажет, и красивейшие девушки закружатся перед ним в танце, и та, что понравится больше остальных, омоет ему ноги перед сном.

— Сегодня для этого подходящий вечер. Ступай, Курбан, и постарайся угодить своему господину.

Вечером состоялось представление гарема. То зрелище не для слабых. Тимур, обложенный со всех сторон подушками, восседал, а точнее, возлежал на персидском ковре в центре просторного зала. Нежные тона мрамора, штор настраивали на отдых и покой. Рядом стоял низкий достархан, искусно изготовленный из огромного яза, покрытый китайским лаком и инкрустированный самоцветами. Он сплошь был заставлен фруктами и сладостями. В ожидании зрелищ Тимур лениво покуривал кальян.

Звучала музыка и пение, но парчовый занавес скрывал исполнителей. Придворный музыкант Бола-Бахши со своими учениками исполнял старинные дастаны — то были сказания о походах Амира Тимура, властелина семи созвездий.

Звуки дутара, гиджака, танбура, бубна сливались в единое звучание, и слышалось то шуршание листвы, то горное эхо, то журчание воды.

Кальян и вино кружили голову. Заиграла танцевальная музыка. Девушки по очереди стали входить в зал и, кружась в восточном танце, двигаться вокруг господина, со всех сторон показывая свои достоинства и прелести. Открытые лица светились улыбками и страстными взглядами. Гибкое тело, чуть прикрытое тончайшим шелком, будоражило кровь. Этот калейдоскоп красавиц кружил голову сильнее любого вина. Насладившись танцем и красотой очередной наложницы, Тимур делал знак, и девушка присаживалась к достархану. Вскоре у просторного достархана стало тесно, девушкам пришлось устраиваться, где придется.

— Этот евнух глупее осла! — начал сердиться Тимур. — Такое количество девушек надо было принимать в саду!

Но тут вошла последняя наложница. Эта девушка сразу привлекла внимание молодого господина. Особым мастерством восточного танца она не владела, но ее грация была удивительной. Сила, гибкость, нежность, благородство объединились в этой наложнице. Светлые волосы прихвачены венком из фиалок, те изумительно сочетались с голубыми глазами. Эти глаза смотрели на Тимура не испуганно, не страстно или заигрывающе, тот взгляд был добрым, спокойным и задумчивым. Он, отложив кальян, не отрываясь, смотрел на наложницу. Тимур ощутил к ней что-то неуловимо родное и близкое. Господин не подавал знака, и девушка продолжала кружиться в танце. Ее движения пополнились новыми фигурами, а танец плавно стал совершенно другим и незнакомым. То был танец ее матери и бабушки. Наблюдая это исполнение странного танца, ни у кого не возникло сомнения, что это совершенство, и даже не вызвало удивления, как чужая музыка соединилась с чужим танцем.

Тимур завороженно смотрел на девушку, та продолжала кружиться в танце легко и привычно. На родине, на молодежных игрищах, она была первой. Всю ночь напролет могла танцевать, не чувствуя усталости.

Курбан оказался не таким глупым, и на этот раз сумел угодить хозяину. Все это время он тайно наблюдал за происходящим, и когда Тимур любовался варварским танцем, сумел незаметно вывести из зала всех остальных девушек.

— Дальше пускай сами разбираются! — решил евнух и удалился в гарем вместе с наложницами.

Город Москва. То же время.

Служанка Софья, крепостная девка князя Черкасского, среди бела дня прибиралась в палатах. Вот уже битый час, как скребет и подметает полы, все крутится около двери князя Петра. Там опочивальня молодого князя, и он сейчас один, видимо, решил отдохнуть, а может, и захворал.

Сильно глянулся он Софье, сохла по нему девка. Сейчас она представляла, как Петр, раскинув обнаженные сильные руки, спит у себя на кровати. Непреодолимое желание увидеть это заставило девку приоткрыть дверь и заглянуть в спальню. То, что она увидела, соответствовало ее воображению.

Полюбовавшись на спящего Петра, она уже хотела прикрыть дверь, как услышала его стон, тихий, но очень волнительный.

«Неужели князь Петр захворал? — подумала Софья. — А вдруг у него жар и ему немощно?»

Это уже был серьезный повод, чтобы зайти в опочивальню, что она незамедлительно и сделала, причем не забыв прикрыть за собой дверь.

Петр продолжал постанывать во сне и что-то невнятно бормотать. Все признаки хвори налицо, и Софья, присев на край кровати, приложила руку ко лбу князя.

«Жара вроде нет», — подумала девка и, не сдержавшись, погладила плечо Петра.

Тот перестал стонать и затих. Софья, чтобы продлить мгновение, продолжала сидеть у изголовья, держа руку на груди князя. Тот явно спал, но дыхание было прерывистым. Бесстыдные фантазии бурно терзали хорошенькую головку. Петр пошевелился, но глаза продолжали быть закрытыми. Он обнял девушку и привлек к себе. Ее фантазии неожиданно стали воплощаться в реальность. Молодой князь действовал подсознательно. Софья не сопротивлялась, полностью отдавшись мужским ласкам.

Бессознательная, но полноценная страсть продолжалась до тех пор, пока не насытились молодые тела. Князь затих. Девке надо бы сейчас убежать, скрыться, да куда там! Руки князя продолжали удерживать ее в объятиях. Так они и перешли в реальность.

Князь выходил из транса. Видения на этот раз превзошли все ожидания. Он видел гарем, танцующих наложниц, а затем любовная страсть, безумная, чувственная и осязаемая.

Петр открыл глаза. Прямо на него в упор смотрело миловидное существо, лежащее на одной подушке с ним. Полуобнаженное тело девушки покоилось в его объятиях. Глаза ее широко открыты, взгляд удивленный и испуганный.

— Ты кто? — спросил Петр, еще не осознав случившееся.

— Я, княжич, ваша горничная девка, Софья.

— А как сюда попала?

— В хоромах подметала, полы скребла, а тут вы стонете. Я помочь хотела, — произнесла Софья и заплакала.

— Да не реви ты! Что уж теперь! — сказал князь, успокаивая девку, потом улыбнулся и добавил: — Давай беги отсюда.

Город Самарканд. То же время.

Наступило утро, улеглись страсти. Утомленная ласками наложница спала. Это не танцы отплясывать, тут другая подготовка нужна. Тимур сидел рядом и любовался дивчиной.

«Диво дивное! — думал он. — Кто она? Как ее имя? Словом ведь не успели обмолвиться!»

Видимо, он произнес вслух, и, услышав господина, наложница проснулась, села рядом с Тимуром и произнесла:

— Меня зовут Оксана. Я русская, боярская дочь. Родом из города Суздаля. Когда налетели татары, я с подругами собирала землянику. Захлестнули нас арканами и кинули в седла. Батюшка и брат были недалеко, но не успели прийти на помощь.

— А ты была в Москве? — спросил Тимур.

— Да, ездили в Москву на ярмарку, а нынче на Масленицу. Ох уж весело было! Куклы, скоморохи, а какие там пряники!

— А я тоже русский, только наполовину. Мой отец русский князь.

— Значит, ты русский! У нас считается по отцу! А говоришь по-нашему очень плохо, хуже татарина.

Оксана рассмеялась, обнажив красивые белые зубы. Несмотря на наготу, она не стеснялась Тимура и чувствовала себя с ним легко. Обучение в гареме, видимо, не прошло даром. Он был ее господином, и к тому же нравился ей.

— Я хочу знать русский язык не хуже тебя. Будешь со мной заниматься?

— Наложницу не спрашивают, ею повелевают. Желание господина для меня закон, — покорно молвила Оксана.

Ноябрь 1628 года. Сибирский тракт.

Нет ничего привычнее для русского человека, чем дорога. Ох уж эти бесконечные просторы! Наверно, полжизни проходит в дороге, а у тех, что ушли в Сибирь, и того более. Даже версты, чем дальше от Москвы, кажутся все длиннее.

Вологда встретила князя Петра звоном колоколов Спаса-Прилуцкого монастыря, призывающего его обитателей на вечернюю службу. То древняя и уважаемая Божия обитель. Еще на Куликовом поле монахи этого монастыря бились за святую Русь. Здесь многое до сих пор напоминает о татаро-монгольском нашествии. Дорога прошла по каменному мосту, что перекинулся через ров, оборонительное сооружение времен Золотой Орды. Вологодский кремль, мало чем уступающий Московскому, стал твердыней, о которую разбивались вражеские орды. Погожим ноябрьским вечером князь Петр и его наставник швед Вульф прибыли в сей славный град.

Уже миновал Покров день, а снега все нет. Снег нынче припоздал, и ямщики подводы на сани еще не поменяли. Изрядно разбитую в распутицу дорогу сковал мороз. Для езды время не из приятных, телега прыгает на дороге, переваливается с боку на бок. Скрипит болезная так, что душу выворачивает. Не помогали даже рессоры заморские. Пластины железные ломались через несколько десятков верст. Молодой князь был не в духе: третью седмицу, как в дороге. В мыслях он уже за Уральским Камнем, а сам еще от Москвы и пятисот верст не проехал.

Петр и Вульф следовали верхом, так привычнее. По обычаю ордынцев, в поводу вели по сменному коню. Верхом на конях идти ходко, но вещи, припасы, воинская амуниция погружены на телегу. Вот и приходилось ждать, терять время.

Сурового вида стрельцы, загородив дорогу, окликнули их у главных ворот Вологды:

— Стой! Кто такие?

— Князь Шорин-Черкасский из Москвы. Следую в Сибирь по государевой грамоте, — ответил Петр.

— День добрый, княже! — почтительно поздоровался стрелецкий десятник. — Поджидаем тебя. Батюшка воевода, князь Борис, просит, пожаловать на постой к нему. Матвей, быстро на коня и сопроводи князя, — приказал он одному из стрельцов.

Вологодский воевода князь Борис Хилков располагался в каменных палатах, на территории кремля. Вульф не преминул отметить достоинства кремлевских стен, с интересом рассматривая фортификационные сооружения.

Князь Хилков встретил гостей со всем радушием. Да и как иначе, по всем признакам в отписанной ему царской грамоте пожаловал человек, близкий к Казанскому дворцу, а может, и самому царю.

Утром, во время трапезы, состоялся разговор с воеводой.

— Из царской грамоты я ведаю, какую службу надо тебе, князь, справить. Дело нелегкое. Казаки, что едут в Сибирь на службу, шалят. Силой и обманом женок увозят. Без лукавства сказать, те ни разу жалоб не писали, но слухи есть, что иногда из корысти то деется. Вдовы ладно, а вот если девка, то у родителей обида, — произнес воевода. — Глашатаи хоть сей день на площади и базары выйдут. Что им кричать людям?

— А то и пускай кричат. В Красноярский острог, что на Енисее возведен, едут. Отец за девку получит десять рублей, а кроме того, и женки, и девки получат подорожные, а по прибытии еще пять рублей деньгами и корову. Неженатых казаков в остроге триста душ, потребность в женках великая. Женки и девки нужны не старше двадцати пяти годов. Детишек, если есть, брать с собой, только не грудных, те дороги не выдержат. И еще, князь! Есть ли в Вологде добрый лекарь? Девок и женок смотреть строго, чтобы кривых, хворых и калеченых не было, за то казаки и порубить могут.

— Дюже ученые. Вот только часто спорят, аж до драки, — серьезно произнес воевода.

— А ты вели им обоим эту службу справить. Ежели к согласию придут, то можно брать девку, и тебе, и мне покойно будет.

На том и порешили. На следующий день вся Вологда и соседние поселения знали о царском указе. Несколько дней думали, а потом пошли. Русскую бабу морозами и дальней дорогой не испугаешь, а если ее ждет здоровый и крепкий корнем мужик, то вообще не остановить.

Князь Петр Шорин частенько захаживал на постоялый двор, где собирались женки. Вроде как с проверкой, а на самом деле любо было смотреть на бойких и красивых баб, что, не скрывая похоти, смотрели на него жарко и страстно. В такие моменты Петр вспоминал последнее видение и сравнивал. По всему выходило, что русские девки краше и бравшее тех, заморских.

Как-то вечером Вульф зашел с докладом.

— Княже, к вам тут стрелец с утра челом бьет. Я уж и так и сяк, а он все не идет. Говорит, дело государево, но врет, видимо, варнак!

— Просится, значит, веди! — произнес Петр, находясь под впечатлением девичьего очарования.

Вошел стрелец. Возраста старого, обмундирование потерто и сплошь в заплатах. Встал перед князем Петром, как пред воеводой, и слова не молвит.

— Раз пришел с государевым делом, то говори! — подбодрил его князь.

Стрелец глубоко вздохнул, решаясь, и молвил:

— Имя мое Окута Пылев. Есть у меня младшая дочурка, она еще девка. Хочу отправить ее в Сибирь.

«Видно, детей у тебя много, раз так порешил, да и десять рублей серебром — соблазн немалый», — подумал Петр.

— Княже! Бог дал мне под старость одну дочь. Но Боже упаси всех от такого, то — черт, а не девка. Малой била своих однолеток в кровь, за что пришлось увезти на хутор. Семнадцати годов нет, сбежала с хутора и сейчас с лихими людьми связалась. Слыхал про ушкуйников, что реками купцов да инородцев грабят? Надо ее изловить, прошу тебя. Двадцать рублей деньгами дам, только увези ее в Сибирь, подалее от греха. Брава девка, здорова, сам увидишь!

Речь стрельца позабавила князя Петра.

— Ушкуйники идут против государя и бивать их можно, но молвы о твоей дочери не должно быть, а то кто ее, воровскую девку, возьмет в жены. Никому, тем более воеводе, ни словечка! Втроем — ты, я и Вульф — справим это дело.

Князь Петр застоялся в дороге, тело требовало нагрузок и приключений, поэтому просьба стрельца пришлась по вкусу, тем более интересно: что за девка, которая может заставить отца заплатить два целковых!

Под предлогом рыбной ловли князь Петр взял у воеводы лодку и, переодевшись в купцов, втроем пошли вниз по реке. Спокойная река Вологда неспешно несла лодку, Вульф и стрелец, чуть шевеля веслами, ускоряли ее движение. Заросли ивы, склонившись над водой, закрывали прибрежные воды, и лодка двигалась в их тени. Вечерело, пристали к берегу. Тишина была такой, что князь Петр засомневался насчет ушкуйников. Народная молва уж сильно славила их лихость и отвагу, а тут тишина, покой. Но когда Вульф и стрелец Окута стали готовить ужин, а Петр хотел погрузиться в сновидения, пожаловали гости.

Разбойничий ушкуй подошел к берегу быстро, тихо и неожиданно. Из него выскочило человек десять и бросились на воображаемых купцов. Заблестели сабли, засвистели арканы. Петр сразу выделил в нападающих стройного юношу с нежным лицом. Стремительно напав, он сразу отсек его от остальных и мощным натиском загнал в овраг.

Разбойники, теснимые Вульфом и Окутой, почуяли засаду и, бросив своего, прыгнули в ушкуй — и были таковы.

Петр наслаждался фехтованием. Он сразу убедился, что перед ним девка. Рука слабая, прямого удара не держит, все норовит парировать под углом, да и фигуру ничем не скроешь. Но сколько ловкости, злости, отчаянья! Петр наступал. Сильными, жесткими ударами он нагружал ее кисти, и скоро сабля выпала из рук противника. Но воительница, не желая сдаваться, выхватила нож. Засвистел аркан, туго охватив ее тело, то постарался Окута. Плененный молодой ушкуйник пал на землю, шапка свалилась с головы, и всем предстали длинные девичьи волосы. Как пойманный зверь, приниженный, но по-прежнему опасный, сидела она на земле, опутанная арканом.

— Князь Петр! — произнес стрелец. — Вот моя дочь. Ее имя от крещения Дарья. Даю за ней два целковых приданого и молю тебя, увези ее в Сибирь, чтобы под старость лет мне позора не имать.

— Будет по-твоему, Окута! — произнес Петр. — А сейчас переоденьте девку в бабье платье и под замок, чтобы не сбежала.

Как хороша Дарья! Столько девичьей красоты, страсти, ненависти — рысь, тигрица не идут в сравнение. Крепко засела Дарья в голове Петра, но не в сердце.

На следующий день Петр сказал Вульфу:

— Дарью возьмем с собой. Будет стиркой заниматься да еду готовить. А еще нам нужен третий боец, и эта девка Дарья аккурат нам подходит. Научи ее фехтовать шпагой и метать малые бомбы.

— Воля твоя, князь, но пожалей животы наши, эта чертовка отравит нас. Я уж сам с харчами разберусь.

То же время, город Самарканд.

Тимур сегодня в сновидениях видел дорогу. Дорогу без конца и начала. Снег, кружась в воздухе, ложился на землю, его подхватывал ветер и гнал поземкой, наметая сугробы и засыпая лица ямщиков. Проснувшись, он приказал привести к себе Азизу, старую служанку, которую отправил на отдых, став наследником дядюшки Абдель ибн Арабшаха. Та проживала на окраине Самарканда, в небольшой лачуге. Сильные мира сего не любят заботиться о своих слугах, даже если обязаны многим.

Ждать пришлось очень долго, что привело Тимура в крайнее раздражение. Но всему бывает конец, вот и Азиза добрела до дворца. Слуги, что встретили ее у дверей, были крайне возбуждены, чем напугали старую женщину почти до смерти. По их словам получалось, что господин крайне на нее зол и велит сей же час отрубить ей голову. Поэтому, войдя в сад, где ее ожидал Тимур, и увидев господина, она пала на землю.

— Встань, Азиза, у меня будут к тебе вопросы, — произнес Тимур.

Они зашли в беседку, куда слуги подали чай и шербет. У Азизы подкашивались ноги. Она начала догадываться, что хочет услышать ее воспитанник. А восточный мужчина не терпит от женщин противоречия. То, что она тщательно скрывала многие годы, сначала по велению своей госпожи княжны Анны, потом дядюшки Абдель ибн Арабшаха, сейчас Тимур потребует открыть правду.

Тимур сидел, как подобает господину, в тени беседки и молчал, затем повелительно произнес:

— Расскажи, Азиза, все, что скрывали от меня все эти годы. Я велю это сделать, как твой господин.

Час расплаты настал, и Азиза, дрожа от страха, начала говорить о том, что все эти годы держала в тайне.

— Ваша мать, княжна Белогорских остяков Анна, подняла мятеж против русских и осадила сибирский город Березов, а мне велела похитить вас и увезти в Самарканд. Вас было двое братьев-близнецов, ты и Петруша. В дороге, ночью, налетели казаки, отбили Петра, а тебя мне удалось привезти сюда. Московские купцы, что бывали в Самарканде, расспрашивали о русском мальчике Тимофее, это твое имя православное. Я тогда сразу догадалась, что тебя разыскивают, и по велению Абдель-аки стали звать тебя Тимуром, как прадеда. Думаю, что твой брат Петр жив и живет в Московии у князя Черкасского. Это достойный человек и друг вашего отца, князя Василия Шорина.

— Скажи, Азиза, что за дорога на Руси такая, белая как хлопок, без начала и конца? Едут по ней на бричках без колес, но быстро, аж дух захватывает.

— Ты говоришь так, будто видел эту дорогу?

— Последние дни я постоянно вижу ее в сновидениях. Идет по той дороге караван. В бричках сидят молодые женщины, среди них есть дети. Головы укутаны толстыми вязаными платками. Охраняют караван бородатые грозные воины в лохматых высоких шапках. У всех изо рта пар так и валит, видимо, очень холодно.

— Это дорога в Сибирь. Мне она хорошо знакома. Русские ее называют Сибирским трактом. Зимой по снегу ездят на санях, у которых вместо колес полозья. Сани легко скользят по снегу, и лошади несутся вскачь. Звон бубенцов, что висят на дугах, далеко разносится в морозном воздухе. Там, в Сибири, могилы твоих родителей.

— Кто может знать об их судьбе? — продолжал расспрашивать Тимур.

— Все должен знать казачий десятник Матвей Бряга. Он служил у твоего отца в Обдорске. Если еще жив, то искать его следует в Сибири. Та хоть и велика, но найти человека, из-за малолюдства, несложно.

Разговор с теткой Азизой взволновал Тимофея. Мысль о том, чтобы отправиться в Сибирь, отыскать брата, узнать о судьбе родителей, поначалу пугавшая, теперь обретала реальность и манила с каждым днем все сильнее. Мир сновидений за все годы стал ему близким. Люди северной страны Московии не пугали его, он знал их быт, обычаи. Особенно много узнал из бесед с русской наложницей. В обществе Оксаны теперь проходили все вечера. В их отношениях перемешались причудливым клубком плотская страсть, душевная близость, дружба, взаимный интерес. Тимофей мог часами слушать ее рассказы о родном городе Суздале, его церквях, реке Каменке, базарах, чудесном звоне колоколов, что отливали местные мастера. Занятия по русскому языку тоже не прошли даром, и Тимофей скоро стал болтать не хуже настоящего москаля.

Когда в ее присутствии заикнулся о своем намерении отправиться в Русские земли, Оксана стала молить его об этом и, обливаясь слезами, просить взять с собой. Он тогда не мог ее понять. Жить там, в далекой, холодной, дикой стране, для нее было милее, чем здесь, в безопасности, неге и довольстве. Эта сторона русской души была для него еще загадкой.

Тимофей поделился своими мыслями и с наставником Турай-ад-Дином. Сей ученый муж воспринял все очень серьезно. Причем тема Сибири волновала его самого. Как философ, ученый и патриот, он понимал, как важны отношения между Самаркандом и Сибирью. Столь разные по климатическим условиям, богатствам, ресурсам страны находились на доступном расстоянии друг от друга. Их разделяла Великая степь, хоть и пугающая своим пространством, но представляющая прекрасную торговую дорогу. Тем более северный караванный путь в старые времена использовался очень широко, и возродить его — большая заслуга перед Аллахом и родным Самаркандом.

Обдумав все, Турай-ад-Дин не только одобрил это опасное мероприятие, но и попросил взять его с собой, мотивируя тем, что его знания всевозможных наук очень пригодятся в дороге, и к тому же он не был еще дряхлым стариком, прекрасно чувствовал себя в седле и переносил длительные путешествия.

— О, достопочтенный Тимур ибн Абдельшах! Слышал я на базаре, что хан Бухары Имам-кули отправляет бухарских купцов в сибирский город Тюмень, — торжественно произнес Турай-ад-Дин. — Такому вельможе, как вы, господин, в страну неверных достойно ехать только в качестве посла. Я смогу в короткий срок подготовить для вас документы, как полномочному послу города Самарканда, и с караваном бухарских купцов отправимся в Сибирь. Это будет удобно и безопасно!

— Насчет посольства хорошо придумал, — согласился с ним Тимофей. — Но раз ты хочешь меня сопровождать, то оформляй документы на себя и расхлебывай посольские дела сам. Посол города Самарканда Турай-ад-Дин! Неплохо звучит, — засмеялся Тимофей.

То же время, город Вологда.

Вульф, пользуясь задержкой в Вологде, решил продолжить работу над греческой стрелой. Испросив разрешение у воеводы и князя Петра, в помощники он взял Дарью.

— Княже! В бабьих делах от Дарьи пользы нет. Не сказать, что ленится, но не дал ей Бог в этом сноровки. Пускай мне помогает.

И действительно, все, что касалось дел походных, воинских: поправить сабельный клинок, заменить ремень на доспехах, помочь Вульфу с его бомбами и стрелами, выполнялось старательно и с завидным терпением. Особенно Дарья любила коней. Здесь и говорить ничего не надо. Сама почистит, покормит, прогуляет, а если надо, и ранку подлечит. Для этого у нее имелись свои бальзамы на травах и тайные заклинания.

Вообще, как оказалось, наряду с буйным темпераментом, жаждой приключений, авантюризмом, так несвойственным благообразным русским женщинам, она была наделена и рядом прекрасных качеств. Дарья обладала знаниями серьезной знахарки, что переняла по наследству от своей бабушки. Ее и разбойнички взяли для врачевания как своих, так и тех, кого ранят. Ведь воровское дело — одно, а вот за душегубство — прямая дорога на виселицу и в ад. А насчет внешности Дарьи и женского обаяния Творец побеспокоился с избытком. Темная шатенка, с карими глазами, она была под стать своему характеру, буйному, вспыльчивому, любознательному и страстному.

С Вульфом они сдружились быстро. Их объединил общий интерес ко всему, что взрывалось, дымилось, горело, убивало и лечило людей. Сейчас главной проблемой шведа были греческие стрелы, вернее, заставить их летать в нужном направлении, и Дарья стала первой помощницей. Она сразу сообразила, что хочет Вульф, нашла подходящего кузнеца и заказала у него железное копье. Копье было необычным и вызывало в лучшем случае смех. Кузнец поначалу даже отказывался:

— Засмеют меня люди православные! — вздыхал кузнец. — Виданное ли дело! Железное копье в три сажени длиной сковать! Это что за удалец такой? Как с ним будет управляться в чистом поле?

— А ты, кузнец, не печалься, — засмеялась Дарья. — Тот удалец заморский, и так ловко управится длинным копьем, что и сотня татар не устоит, а то и тумен.

Только по смеху и догадался кузнец, что перед ним девка, ряженная в парня. Хотел уж отказаться, но, узнав, что удалец жалует за работу три рубля серебром, согласился.

Пока князь с Вульфом правили государево дело, упал снег. Упал на замерзшую землю основательно. Теперь лежать ему до самой весны, — радость для ямщиков и путешественников. Сани, с подбитыми железом полозьями, готовы еще с лета. Запрягут в них крепкого коренного жеребца да двух пристяжных, и понесутся они по просторам русских дорог! Сани идут легко, мягко. Звенят бубенцы, поет, похрустывая под полозьями снег. Путнику в санях — удобства барские. Те плотно оббиты бычьей кожей и устланы войлоком, а сверху — добротной овчиной, а то и медвежьей шкурой. Путник сам в доброй шубе или дохе, а поверх с головой накрыт овчиной. Спишь, и никакой мороз не страшен. Выскочишь по нужде, и опять спи-отсыпайся, как медведь в берлоге.

Вот и медведям вологодским ныне подфартило. Улеглись дружно в сухие берлоги. И ведь когда ложиться, зверюга момент нутром чует. Ляжет, зароется валежником, и тут как тут — снегом покроет, даже следа для охотников не останется. Старые вологодские засеки, что когда-то возводились горожанами против татар, сейчас любимые места их лежки. Через засеки зверь с трудом пробирается, а человек в них даже нос не кажет. Когда-то они надежно прикрывали Вологду от неожиданных набегов ордынцев. Теперь только сгнившие бревна да пни напоминают о тех временах. Русь, освободившись от векового рабства ордынцев, сама устремилась на восток, встречь солнцу, с неудержимым желанием лучшей жизни.

Весело погнали ямщики свои упряжки по свежему насту. Поехали Вологодские молодухи в Сибирь за бабьим счастьем. Да не просто так, а согласно государеву указу, с охранной грамотой и приданым. Сибирские казаки, промысловые, купцы — мужики добрые, сильны и телом, и духом. Ведь слабый или хворый не отважится идти в безлюдье, за тысячи верст, а если отважится, то все равно сгинет от нагрузок нечеловеческих, мороза или другого лиха.

Вслед за своими подопечными отправился и князь Петр Шорин. Теперь в команде у него было двое: верный оруженосец Вульф и Дарья, тоже оруженосец, но уже — Вульфа, с главной обязанностью: следить за вновь приобретенным копьем.

То же время. Город Самарканд.

Во дворце молодого господина Тимура ибн Абдельшаха царила суета подготовки к путешествию в Сибирь. Вернее, суетились все, кроме самого Тимура. Во-первых, он был господином, а во-вторых, не имел даже понятия о предстоящем путешествии. Представление о нем чисто теоретическое имел только Турай-ад-Дин.

От бухарских купцов он узнал, что в Великой степи сейчас неспокойно. Монголы, джунгары, калмыки, киргизы ведут непрерывные войны друг с другом. Потрепанные в боях голодные орды, чтобы спастись, устремлялись в Великую степь. Кыпчакские племена, что издавна проживают в этих степях, хоть и не жалуют незваных гостей, но терпят по своей малочисленности, а порой и заключают союзы против русских, для разорения их городов и острогов.

Путешествие в составе каравана бухарских купцов виделось Турай-ад-Дину относительно безопасным. Не станут купцы рисковать своим товаром и возьмут многочисленную охрану из тех же кипчаков. Да и посольские охранные грамоты пригодятся. С монголами и джунгарами у Самарканда заключен вечный мир, и те не станут причинять беспокойство столь высокому посланнику, у которого имеются грамоты к самому монгольскому Алтын-хану.

Турай-ад-Дин поддержал и Оксану в желании следовать в Сибирь. Господину в дороге веселее, и польза будет, особенно в первое время, по прибытии в русские сибирские владения.

Всему есть окончание, так уж определено Творцом. Вот и кажущиеся бесконечными хлопоты по сбору в дорогу подошли к концу. Караван бухарских купцов тронулся северным караванным путем в город Тюмень. Город расположился на границе русских владений с Великой степью и являлся южным форпостом наряду с только что основанным Красноярским острогом.

Северный караванный путь переживал не лучшие времена. Русские города из-за недостатка воинских людей не в состоянии были обеспечить его безопасность, а русские посольства настаивали на торговле в Москве, куда купцы из Самарканда, Бухары, Хорезма добирались водным путем через Каспийское море, а далее по Волге. После присоединения Астрахани и Казани еще царем Иваном Грозным этот путь был относительно безопасным и удобным, несмотря на свою протяженность. Если кто и доставлял беспокойство купцам, так это казаки с Дона и Днепра, что еще не встали под руку московского царя и жили вольницей.

Сейчас лишь редкие купцы, соблазненные большой выгодой, решались отправиться в Сибирь. Да и как не решиться, если в городах Тобольск, Тюмень, Томск потребно все, и товар разбирается без остатка, а взамен отдается пушнина по ценам в несколько раз ниже московских. Соблазн велик, и нет-нет да и найдется среди купцов смельчак, что отправится через дикую Великую степь.

Конец ноября 1628 года. Великая степь.

Южная окраина степи не ведает лютых морозов, и снег лишь изредка, ненадолго покрывает землю, но в это осеннее время глаз не радует. Летнее солнце давно высушило траву, и лишь метелки сухого ковыля да гонимые ветром клубки перекати-поля оживляли ландшафт.

Караван вытянулся цепочкой на север. Груженые верблюды, эти незаменимые на торговых путях животные, следуют друг за другом. На них восседают лишь погонщики и женщины. Мужчины, будь то стражник или купец, предпочитают коней. Под ними лучшие арабские жеребцы, на таком степь всегда под контролем: в бою ловок, а в крайнем случае и от смерти унесет.

День за днем двигается караван. Встречаются лишь редкие стойбища кочевников и их тучные стада. Южная степь — раздолье для скотоводов. Корма для животных в изобилии круглый год, и лишь изредка приходится перекочевывать на новое место.

Тимофей всегда в движении — то ускачет в степь, то вернется. Он возбужден, как никогда, кажется, молодая кровь вот-вот закипит в его жилах. Степные просторы поразительны. У себя во дворце он и не ведал об их размахе, не ведал и этих чувств. Все его существо жаждало открытий, познания мира, опасных приключений.

Турай-ад-Дин хоть и разделял с Тимофеем все в части познаний, но приключений, особенно опасных, не жаждал. Поэтому, если и удалялся вместе с Тимофеем в степь, только для того, чтобы убедиться в отсутствии опасности. Для этого он прихватил небольшую подзорную трубу и при каждом удобном случае внимательно осматривал степь. К его радости, встречались только стойбища мирных скотоводов, которые не только были им рады, но и продавали за небольшую плату необходимые продукты, и запасы путешественников почти не расходовались. А запасы были сделаны основательно. Прежде всего это самаркандская лепешка, знаменитая со времен похода в Индию Александра Македонского.

Легенды рассказывают, что Александр был поражен тем, что самаркандские лепешки, даже пролежав несколько месяцев, не черствеют и сохраняют все свои чудесные свойства. Отправляясь в Индию, он повелел взять с собой лучших самаркандских пекарей с их мукой и водой. Но испеченные в походе лепешки, чем дальше от Самарканда, становились все хуже и хуже. Александр усмотрел в этом измену и казнил пекарей. С тех пор считается, что тайна лепешки заключается не только в мастерстве пекарей и качестве продуктов, но и в таинстве самой Самаркандской земли.

Кроме лепешек, была припасена тушеная баранина. Доверху наполненные кувшины заливались курдючным жиром, и таким образом мясо сохранялось длительное время, даже в жаркую летнюю погоду. Ну и, конечно, мясо, вялено-копченое в тантыре, где обрабатывается дымом от веток можжевельника и практически не имеет ограничения в сроках хранения. О сушеных фруктах и овощах и говорить не приходится. А вот о рисе необходимо упомянуть. Богатое питательными свойствами рисовое зерно твердо, как никакое другое, и во время приготовления увеличивается в объеме в несколько раз. Это свойство очень ценно для путешественников. Используя сушеный лук и морковь, добавив тушеной баранины с курдючным жиром, получается походный вариант плова, и хоть он уступает по вкусовым качествам традиционным рецептам, тем не менее весьма питателен, и путешественник даже при одноразовом питании не пострадает от голода. По некоторым легендам, честь открытия плова достается Александру Македонскому, но это весьма сомнительно.

Оксане, как наложнице Самаркандского господина, приходилось в путешествии несладко. Неудобное восточное женское платье, включающее чадру и подобающие украшения, сковывало движения, следовать приходилось в караване на верблюде, где для нее установили крытую кибитку, более похожую на плетеную корзину. Все это она переносила стойко, ведь мысль о том, что с каждым шагом верблюда, с каждым днем пути она приближается к русским землям, к своим единоверцам, была сильнее неудобств. Единственно, что ее расстраивало, так это невнимание Тимофея. Путешествие захватило его целиком, и лишь изредка во время остановок он уделял ей немного времени, что вполне объяснимо.

Воспитание восточного вельможи не способствует проявлению внимания к ближнему, а путешествие поглотило Тимофея полностью. Каждую ночь в сновидениях он видит, как по заснеженной дороге, среди дремучей тайги, несутся сани, запряженные тройкой лошадей, а днем наяву — караван верблюдов, неумолимо бредущий по степи. Как это далеко, но ощущение, что они двигаются навстречу друг другу, было ярким и зримым.

С каждым днем становилось все холоднее. Сначала донимал мокрый снег, теперь он не таял, а хлопьями ложился на землю. Степь изменилась до неузнаваемости, снег покрыл все пространство. Местные племена откочевали к руслам рек, озерам, к горам, где можно в дубравах или ущельях укрыться от надвигающихся метелей. Здесь кочевники пережидают зимы и отсюда промышляют ясак с сибирских народов, чинят разор русским поселениям. Степь обезлюдела.

Караван продолжал идти. Обратно уже не повернешь. Не хватит ни сил, ни запасов продовольствия.

Вот и северная окраина Великой степи. На Тюмень каравану идти по междуречью, что образуют реки Абуга и Ишим. Стали попадаться все чаще густые дубравы и березовые рощи.

Неожиданно путешественники обнаружили следы конного отряда, что сильно всех взволновало. Наткнулись на недавно оставленное стойбище кочевников, где стая волков обгладывала скелет лошади. Ясно, что лошадь съедена не от хорошей жизни. Кочевник на такое пойдет только в крайнем случае. Значит, где-то рядом кочует голодная орда. Был послан отряд кипчаков на разведку, но он как в воду канул. За ним разбежались и остальные наемники. Осталась лишь малочисленная личная охрана.

Караван продолжал движение на север, до Тюмени оставалось пять — семь дней пути. Страх наткнуться на дикую, голодную орду был столь велик, что метель, которая могла закрыть и замести их следы, стала теперь в радость. Та, что недавно застилала глаза снегом и обжигала морозом лицо, теперь была защитницей и вселяла слабую надежду. Но проведению было угодно послать испытание путешественникам.

Начало декабря 1628 года. Дорога на Верхотурье.

Верховья реки Ишим. То же время.

Город Тюмень. Декабрь 1628 год.

Не зря говорится, что потехе — час, а делу — время. Хоть и длинны святочные праздники, но и они кончаются. Отдохнул человек от мирских хлопот и берется далее за свою жизненную лямку. Тимофей несколько даже растерялся. Было так весело, шумно, людно, а тут как в воду кануло. Все занялись своими делами. Мужики службой государевой, парни — по хозяйству, со скотиной возятся, девки уселись за прялки. Даже Оксана закручинилась. Все больше сидит у окошка, задумчивая, странная.

Потолкавшись бесцельно, Тимофей вспомнил о своих делах, вернее, о том, что сказала ему Азиза: «Все должен знать казачий десятник Матвей Бряга. Он служил у твоего отца в Обдорске. Если еще жив, то искать его следует в Сибири. Та хоть и велика, но найти человека, из-за малолюдства, несложно».

— Вот и хорошо! С этого и начнем, — решил Тимофей и первым делом растолкал Турай-ад-Дина, поскольку дело происходило рано утром.

— Что случилось, господин, в столь ранний час? Определенно, местный холодный климат плохо на вас влияет. Эти варварские праздники, что даже шайтану придумать не под силу, с жутким названием «святки», слава Аллаху, закончились, и мы можем собираться в обратный путь.

— Турай-ад-Дин! Во-первых, обратно никто не возвращается, во-вторых, придумай себе нормальное русское имя, а то все смеются, да и мне неудобно.

— О Аллах! Вразуми своего заблудшего раба! Как неудобно звать? Этим именем нарекли меня родители, а придумал мой отец, достопочтенный, правоверный человек Динбей Абдурахман Бендер Бек. А почему не возвращаемся? Купцы закончили торговлю, а я договорился с воеводой Пушкиным, да продлит Аллах его годы, что тот даст нам охрану, два десятка казаков.

— Но я еще свои дела не закончил! Вот, к примеру, как найти десятника Брягу?

— Это просто устроить! — облегченно вздохнул не на шутку взволнованный Турай-ад-Дин. — Ступай к достопочтенному дьяку Петрухе Ушакову, что в канцелярской избе при воеводе служит. Это по его части. Здесь у русских можно поучиться. Каждый человек, что под их государем ходит, на бумаге прописан, и учет строгий ведется, сколько от него пользы.

От их перепалки поднялась и Оксана. Закутавшись в огромную шаль, она слушала мужчин, сидя на краю лавки. Было ясно, что тема мужского разговора ее сильно волнует. В красивой женской головке в эти минуты прокрутилось столько переживаний, столько страдания, что ни одному трагику описать не под силу.

В канцелярских бумагах тюменского дьяка казачий десятник Бряга не значился. По совету того же дьяка, взяв у него список, Тимофей отправился по служилым людям, что состояли по старости на государевом содержании. Вернее, мало кто по старости, все больше покалеченные да кривые, по ненадобности освобожденные от службы.

Тимофей к этому времени преобразился. Давно забросил в угол самаркандские одежды, по выбору Оксаны приобрел русский кафтан с шароварами и выглядел этаким молодцем, сыном боярским.

Весь день Тимофей провел в городе. Обошел по списку почти всех, и все безрезультатно. Уже к вечеру, уставший, он постучался к Ивану Заболотному. Тот встретил его приветливо.

— Проходи в избу, гость желанный. Давно тебя поджидаю.

— С чего поджидаете? Я вроде бы без приглашения! — удивился Тимофей.

Хозяин с гостем прошли в горницу. Там хозяйка и девочка-подросток расторопно накрывали стол. Тимофей, не забыв перекреститься на образа, оглядел избу. Рубленная не так давно, еще не почерневшая, выглядела опрятно. И, хоть размерами была невелика, чувствовалось, что в доме некий достаток имеется.

— Забавный ты, паря! Целый день по городищу бродишь, и невдомек, что слух-то вперед человека бежит. С полудня тебя поджидаю, — повторил хозяин, усаживая гостя на лавку.

— А что же не послали за мной! — удивился Тимофей.

— Вот и говорю, что ты, паря, странный, — улыбнулся Иван. — Судьбу негоже торопить, то тебе не кошка, чтобы за хвост тащить. Тебя кто уму-разуму учит, не тот ли нехристь, что послом к нам прибыл?

— Он и учит, — засмеялся Тимофей, — а еще Оксана, она мне… женкой приходится.

— Бабу слушать того хуже, — пробурчал Иван и добавил: — Прошу гостя за стол, отведай наш хлеб-соль.

Вечеряли молча. Тимофей уже пообвык к местными обычаям и не торопил хозяина с вопросами. Только за чашкой чая Иван спросил:

— А ты, Тимофей, чьих будешь, и что у тебя за нужда, коль Матвея Брягу разыскиваешь?

Тимофей, наверно, первый раз в жизни отвечал на столь прямой вопрос, причем с удовольствием. Иван слушал внимательно, не перебивая, а когда Тимофей закончил, произнес:

— Хорошее дело задумал, паря. Негоже человеку жить, не ведая, кто твой родитель и где схоронен. То, что веру нашу православную сохранил, хвалю! Господь Бог сию твердость учтет и не оставит в трудную минуту. Так и быть, все что знаю про твою нужду, расскажу. В Сибирь я пришел годов десять назад, и знать твоего батю не мог, а вот с десятником Матвеем Брягой судьба свела крепко. Родом я из терских казаков. Еще мой дед ушел на службу к московскому царю Ивану. С тех пор и служим Руси-матушке. Молодым казаком пришел в Сибирь, верстался в служилые и попал под начало десятника Бряги. С ним бок о бок и прошла моя служба. В одном бою нас покалечило, два года как минуло. Сопровождали обоз с хлебом, что с Томска был послан в Кузнецк. С первого дня насели киргизы и все норовили отбить хоть одну телегу. На пятый день пути к ним подошли татары кузнецкие, а может, абинские, я толком не ведаю, и, знамо дело, обнаглели, налетели на нас всей ордой. Я тебе вот что скажу: не стоек в бою татарин. Малым числом мы тогда встали супротив них. Знаем, что лучше в бою сгинуть, чем к ним попасть, там смерть будет тяжелой и поганой. Ты никогда не видел, как, к примеру, медведь оставляет в покое волчицу, что защищает своих волчат? Знает косолапый, что та не отступит, жалко ему свою шкуру, много лохмотьев на ней останется. Так и татарин знает, что дюже много народу положим, прежде чем сами мертвыми ляжем. Знатно тогда бились, с ног до головы были в кровище. Взвыли киргизы с татарами, то у них как сигнал к отходу, и ушли в степь. Но нам с десятником тогда не повезло. Мне в руку стрела угодила, рана позже гноем пошла, почернела, и пришлось руку долой рубить. А под Брягой коня копьем убили, тот завалился на спину и десятнику всю ногу изломал. Кости срослись так, что нога только вместо костыля и годится. В отписке Томский воевода сообщил, что бились явственно, и нам от государя выплатили по десять рублей, да содержание пожизненное назначили. Потом так сложилось, что Матвей Бряга в Кузнецке обосновался, а я вот в Тюмени. Это все, что я знаю. Не любил Матвей рассказывать о себе. Была у него тайна, которой он ни с кем не делился. Может, тебе поведает, ведь много годов прошло.

Турай-ад-Дин пребывал в страшном унынии. Крещенские морозы миновали, и бухарские купцы не сегодня завтра отбывают домой. Пойдут вместе с русской дружиной, что посылается воевать калмыков и заставить тех откочевать в самые дальние степи или дать шерть на верность русскому царю. Все так хорошо сложилось, а Тимофей заявил, что они направляются в город Новокузнецк, а далее видно будет. Имам долго уговаривал Оксану убедить Тимофея, но та вела себя крайне странно, в конце концов расплакалась и сознания лишилась. Турай-ад-Дину пришлось применить все свои знания, чтобы привести ее в чувства.

Все шло кувырком помимо воли Аллаха, и виной тому русская земля, что делает человека непредсказуемым, а его поведение нелогичным. Еще в святочные дни он убедился в этом, тогда всему населению города шайтан помутил рассудок.

Состояние Оксаны у старого восточного лекаря беспокойство не вызвало. Эта молодая женщина обладала отменным здоровьем. После непродолжительных наблюдений он без труда убедился, что в женском чреве зародилась новая жизнь. Данная новость подняла его настроение, и он решил этим воспользоваться незамедлительно. Выждав подходящий момент, он сообщил об этом Тимофею.

— О лучезарный Тимур ибн Абдельшах! — воскликнул он и упал на колени. — Счастье пришло к нам в дом!

Тимофей несколько растерялся и даже забеспокоился.

— Ты меня пугаешь, Турай-ад-Дин! Неужели сибирский мороз так скверно влияет на твою голову? Сию минуту снимай чалму и носи казачью папаху или в крайнем случае — татарский треух.

— Благословен тот день, когда Аллах послал тебе красавицу Оксану, — продолжал свое имам. — Я спешу сообщить, мой господин, что ты скоро станешь отцом, это великая радость для всего твоего рода. Вы должны возвращаться в Самарканд, чтобы достойно произошло это таинство, и ребенок появился на свет здоровым, в безопасности и неге.

То, что услышал Тимофей, произвело на него двойственное впечатление. Возможность рождения ребенка от Оксаны не была для него неожиданностью. Это был желанный ребенок, а сомневаться в здоровье Оксаны, тем более в своем, оснований не было. Единственное неудобство в том, что вновь появившиеся обстоятельства требовали изменений в его дальнейших планах. А это в первую очередь расставание с Оксаной. Тяготы и опасности путешествия — не самые подходящие условия для беременной женщины.

«Здесь есть одна странность, — подумал Тимофей. — Почему об этом мне сообщает имам, а не Оксана? В последнее время она ведет себя странно».

Тимофей решил срочно поговорить с Оксаной. Накинул полушубок, папаху и выскочил во двор. Стоял чудесный морозный день. Тихо, солнце, искрящийся под его лучами снег — все радовало. Оксана прогуливалась во дворе. Дворовой пес крутился возле нее, отчаянно накручивая хвостом. При виде Оксаны у Тимофея защемило в груди. В жизни ему еще не доводилось испытывать подобное. То была тоска о предстоящем расставании с любимым человеком, и эта тоска теперь будет мучить постоянно. Оксана увидела Тимофея и с грустной улыбкой подошла к нему. Тимофей нежно обнял Оксану и поцеловал в губы. Капельки воды от инея с его усов остались на ее лице, он нежно их вытер и поцеловал еще раз, но более осторожно.

— Нам предстоит разлука, ты больше не можешь сопровождать меня, — грустно произнес Тимофей. — Придется тебе возвратиться в Самарканд, а я вернусь, как только закончу дела.

Но реакция Оксаны удивила Тимофея. Она вдруг заплакала и опустилась на колени.

— Тимофей, любый мой, — взмолилась она сквозь слезы. — Я ношу под сердцем твоего ребенка, теперь он для меня цель жизни. Если я не могу следовать за тобой далее, то оставь меня здесь, а лучше разреши добраться в Суздаль к родителям. Там я буду ждать, сколько Бог определит, а в Самарканде я без тебя пропаду и ребенка загублю.

Тимофей растерялся, не ожидал он такого оборота. В этот момент он подумал, что там, в Самарканде, жил он временно, а постоянный, родной дом должен быть здесь, на Русской земле, и что Оксана права.

Турай-ад-Дин вышел из избы следом за Тимофеем и слышал их разговор. Ему стало очень жаль Оксану.

«Ей придется ждать очень долго, — подумал Турай-ад-Дин, — может, даже всю жизнь». Неожиданно для самого себя он вдруг поддержал девушку, произнеся вслух:

— Лучше, если она будет ждать тебя дома, у родителей. Не думаю, что наше путешествие быстро закончится. Аллах подсказывает мне это, а еще он велит сопровождать тебя и быть рядом. Велик Аллах!

Такого от себя Турай-ад-Дин никак не ожидал, видимо, и его рассудок помутился в русской землице. В нем всегда боролись двое. Один — ученый-исследователь, который требовал новых знаний и открытий, а второй — философ-звездочет, которому приятней рассуждать о жизни, лежа на персидских коврах, обложив себя со всех сторон подушками. Сейчас имам чувствовал себя благородным и сильным, а душа ликовала.

Оксана настолько обрадовалась неожиданной поддержке, что вскочив на ноги, улыбаясь сквозь слезы, расцеловала Турай-ад-Дина, как родного.

— Но как одна ты доберешься до Суздаля? — спросил уже согласный на все Тимофей.

— Я же боярская дочь, грамоте обучена. Отпишу батюшке, он братьев за мной пришлет, а пока у Ивана Заболотного поживу, по хозяйству помогать буду.

Март 1629 года. Дорога от Тюмени на Томск.

Еще в 1601 году царем Борисом Годуновым был учрежден первый в Сибири Тюменский ям. С Руси были присланы 50 ямщиков для гоньбы по казенным надобностям от Тюмени до Тобольска и Верхотурья. Но если дорога на Тобольск была наезжена, укреплена, и ямщицкий ям был не редкость, то на Томск сибирский тракт был еще дик. Вот и приходилось идти крупным обозом. Тут тебе и груз, и корм для лошадей, и харчи для служилых.

Обоз, груженный солью, зерном, другой справой, вышел с Тюмени. С ним следовали в Томск и семьи переселенцев. Крестьяне из Вологды и Устюга ехали подымать государеву пашню. Долог путь до Томска, сейчас главное успеть до вскрытия рек.

Служилый люд, в обозе все больше кузнецкие. Чуть запоздали, сейчас придется поспешать. Зима хоть и длинная, но и хлопот немало. То Святки, как казаку не погулять? То мягкую рухлядь собирали с ясачных татар, а нынче ходили еще на немирных калмыков.

Так и получилось, все одно к одному. Безопасней идти большим обозом, где русских людишек три, а то и четыре дюжины наберется. Тогда от калмыков отбиться можно. Те покою в дороге не дадут. Будут крутиться рядом, что волки, да высматривать. Тут уж казаку или другому служилому зевать нельзя. Проглядишь, запоздаешь или в одиночку по нужде остановишься, — захлестнет аркан и упрет тебя ордынец в степь долой.

Старые казаки эту науку с молоком матери впитывали, а сейчас за молодыми следить надо: сопровождать обоз дело невеселое. Дни проходили без происшествий, в степи ни души, скука смертная. А в это время сайгаки кочевали в поисках пропитания. Вот казаки, что конными в охранении следуют, и балуют, нет-нет да и сорвется кто-нибудь в степь. Тогда сам черт ему брат.

Тимофей и Турай-ад-Дин едут вместе с обозом. Пожалуй, за все время путешествия из Самарканда имам впервые чувствует себя превосходно. Столь мягкой и удобной езды, как в русских санях-розвальнях, им не приходилось испытывать. Ямщики не скупятся, тут тебе соломка подстелена для удобства, и овчинных да медвежьих шкур в санях настелено вдосталь. Турай-ад-Дин, побаиваясь морозов, прикупил себе на тюменском базаре доху. Эта русская одежа пришлась ему по душе. Длиной до самых пят, огромный рысий воротник, выше чалмы, а овчина двойная! Та, что наружу, — длинная и волнистая, а та, что внутрь, — мягкая, ровно стриженная. При сытной пище да в такой дохе никакой мороз не страшен.

А вот Тимофей пребывает в унынии. Сильно изменился он в последнее время. Куда подевался высокомерный самаркандский вельможа, влюбленный в себя, привыкший повелевать и быть безразличным со всем? Что за страна, здесь болит сердце, а душа рвется наружу! Разлука с Оксаной осталась болью в груди, болью постоянной, причиняющей душевные и физические страдания. Перед отъездом они посетили Никольскую церковь, что стояла в городском кремле, неподалеку от воеводской канцелярии. Помолясь на образа, как-то само собой получилось, что они обвенчались по всем законам православной веры. Так и запомнил он лик своей супруги, спокойный, прекрасный, с чуть подернутыми слезой глазами. Турай-ад-Дин старался не трогать Тимофея.

«Время и молодость от всего лечит, — рассуждал имам, — а вот свидятся ли? На то воля Аллаха!»

Старшим в обозе шел десятник Михаил Каданец, казак уже в годах, которому много пришлось повидать, вот и учит молодых. Сам на привалах глаз не сомкнет и охранению не давал. А чтобы их в сон не тянуло, байки-страшилки из жизни сказывает.

— Произошло это год назад. На этой дороге в это же время… — начал очередной рассказ десятник.

— У нашего бати на каждый день байка имеется! — хихикнул один из молодых казаков.

— Попутал я нынче числа, но то помню, март восемнадцатого дня. Помню потому, что чудом жив остался, — серьезно, чтобы пресечь хихиканье, произнес десятник. — Тогда тоже спешили. Реки в этих местах вскрываются рано, оттого что в теплых землях начало берут, а переправа дело хлопотное.

— Десятник, не тяни, успеем. Мороз держится, на реках ни одной полыньи, — встрял кто-то.

— Двигаемся без происшествий, без тревог. В последние годы в степях появились кони одичавшие. Ордынцы дерутся меж собой, и догляда должного за хозяйством нет. Вот животина и разбегается. То истинная правда, бывали случаи, когда казаки ловили в степи диких лошадей. Но мой сказ не про то! В тот день увидели мы в степи жеребца. Черен, аж блестит под солнцем, красив чертяка. Без седла и узды, нет даже плешин от седла, по всему дикий. Весь день шел за нами. Близко не подходит, но и прочь не идет. Все бы ничего, но ржет окаянный на всю степь, да так, что одна из наших кобыл сказилась, отвязалась и к нему в степь убежала…

Для казака дороже коня ничего нет, потерять его — все равно что близкого товарища. Никто из слушателей не сомневался, что конные казаки устремились в степь и десятник в том числе.

Как только казаки скрылись за холмами, на обоз налетела орда. Пешие казаки успели поставить сани кругом и дать по ордынцам залп из ружей и пищалей. Это спасло обоз. Разграбив брошенные сани, калмыки ушли в степь.

За холмами группа конных казаков тоже наткнулась на ордынцев. Десятник Каданец схватился с коренастым калмыком, что скалил без конца зубы, потеснил того конем, и в этот момент, крепко схваченный арканом, полетел наземь.

— Так вот, братцы! — продолжал десятник. — Грохнулся я о землю так, что искры из глаз, но слава Господу нашему, остался в разуме. Извернулся с великим трудом, достал нож из сапога да рассек аркан. С тех пор, как увижу черного жеребца, так мерещится, что в плену у ордынцев, а на шее у меня колодки на их манер одеты.

Светало. Лагерь пришел в движение. Наскоро откушав горячего толокна, запив ягодным взваром, тронулись далее.

Ближе к полудню молодые глазастые казаки заметили черную точку на горизонте, которая двигалась следом за обозом.

Турай-ад-Дин тоже слушал ночью рассказ десятника и сейчас поспешно стал подсчитывать, который нынче день. Перепроверив несколько раз, он пришел к твердому выводу, что сегодня март восемнадцатый день, аккурат, как в рассказе десятника. Смутная тревога заставила имама вылезти из-под шкур, извлечь подзорную трубу и рассмотреть преследователя. Не хотелось верить глазам, но Турай-ад-Дин отчетливо рассмотрел черного, как смоль, жеребца.

Стараясь не шуметь, имам подозвал десятника.

— Достопочтенный Михаил-ака! Да продлит Аллах ваши годы! Пусть дети и внуки восторгаются вашими победами, радуя вашу старость.

— О справедливый Михаил-ака ибн Каданец-бек, — неожиданно заголосил Турай-ад-Дин, чем привлек всеобщее внимание. — Может быть, шайтан помутил мой рассудок и ослепил глаза, но несчастный имам высчитал, что сегодня март восемнадцатый день, а в эту подзорную трубу разглядел, что за нами идет следом черный жеребец, о котором ты прошедшей ночью мудро поведал в своем сказании.

Побледнел десятник Михаил Каданец, стал белее снега. Не по себе стало бывалому казаку, в голове будто колокол ударил. Шутка ли тягаться с самой нечистой силой? Положив на грудь святой крест, велел десятник остановить обоз и ставить сани в круг.

Скоро Каданец окончательно пришел в разум и прорычал:

— Будь ты хоть сам дьявол, словлю окаянного да привяжу к своим саням.

Затем, недолго подумав, крикнул казака Ерему, по прозвищу Щербатый. Тот лишился передних зубов неведомо где, но сильно дорожил прозвищем, ибо опасался: вместе с зубами лишился и части верхней губы, и неизвестно, какое еще прозвище могло пристать.

Еремей, конный казак, но не то что по бедности, имел сменную лошадь уже преклонного возраста. Просто любил Ерема эту кобылу за ум и покладистый характер. Животное понимало не только слова хозяина, но и малейшие жесты. Им бы в базарные дни перед честным людом выступать, а вот на тебе, выпала доля воинская, опасная.

— Твоей кобыле, Еремей, цена алтын в базарный день, но если что случится с ней, получишь за службу три рубля от государя, лично хлопотать буду. Согласен? — спросил казака десятник.

— Служба есть служба! На то согласие мое не треба. А что хочешь от моей кобылы?

— Как она до жеребцов? Интерес еще имеет? — продолжал расспрос десятник.

— Здесь не сомневайся! Страсть как до жеребцов охоча! Никакого спасу! — ощерил беззубый рот Ерема.

— Ну вот и славно, — улыбнулся десятник. — Ты, Ерема, заставь кобылу орать так, чтобы жеребец слышал и подошел ближе. Затем выпускай ее, а далее возьмем его арканами. Надо брать жеребца втроем. Чтобы наверняка, а то один не сдюжит. Пойду я, ты, Еремей, и…

Десятник замолчал, задумавшись, и обвел казаков взором. Каждый был годен для этого дела, но что-то сдерживало решение. Его взгляд остановился на Тимофее. Подойдя к нему, десятник спросил:

— Арканом владеешь?

— Владею, — отвечал Тимофей.

— Покажи свой аркан.

Тимофей достал из поклажи аркан. При виде его все, включая десятника, ахнули. То было изделие лучших мастеров Востока. Кожаные полосы после выделки были сплетены диковинными узорами, а рукоятная часть стянута золотыми кольцами. Но, несмотря на это, чувствовалось, что аркан обладает удивительной крепостью, упругостью и изрядной длиной.

— Сказывали мне, что в Кузнецк из самого Самарканда добираешься. Кто же ты будешь? И что за нужда гонит в Кузнецк? Уж не Джунгарский ли ты лазутчик? — спросил приветливо десятник, возвращая аркан Тимофею.

— Я — Тимофей, сын князя Василия Шорина, что имел прозвище Обдорского. А следую в Кузнецк к Матвею Бряге. Сказывали, что он о моем отце ведает.

— Вот и славно, что к Матвею Бряге кочуешь, а то одичал десятник, — затем, чуть помолчав, добавил с улыбкой: — Пойдешь со мной третьим. Зрить будем, как арканом владеешь.

Ерема отвязал кобылу и вывел в степь. Погладив любимицу, зашел сзади и дернул ее за хвост. Та, не понимая хозяина, жалобно заржала. Тогда он вторично дернул, уже более сильно. Умное животное, поняв, что хочет от нее хозяин, начала отчаянно ржать и издавать такие звуки, что привела всех в изумление. Ее рев и стенания разнеслись по степи, достигнув ушей жеребца. Тот приблизился к обозу, явно проявляя повышенный интерес.

Тогда Еремей, сняв уздечку, пустил лошадь вольно в степь. Кобыла догадалась, чего хочет от нее хозяин, и, более того, сама захотела заполучить столь бравого жеребца. Призывно трубя, издавая возбуждающие запахи, она, казалось, сознательно приманивала его к ловчим. А те, старательно скрываясь, ползли, окружая животных с трех сторон.

Жеребец, поддавшись инстинктам, потеряв всякую осторожность, приближался. Он гнул шею дугой, играл мышцами, стараясь понравиться столь неожиданно появившейся подруге. А хитрая кобыла, отвечая на его внимание, осторожно подводила жеребца под арканы людей.

Первым бросил аркан десятник, за ним — Ерема, последним — Тимофей. Все три аркана, один за другим захлестнули шею жеребца. Скаля зубы, вставая на дыбы, лягаясь, он отчаянно бился с ловчими. Но те крепко держали жеребца с трех сторон, вскоре измученное животное, мокрое от пота и пены, стреножили и привязали к саням. Кобыла приблизилась к нему, всячески стараясь успокоить приятеля.

Десятник Михаил Каданец ликовал. Теперь оставалось только наказать калмыков, а те, он не сомневался, были где-то рядом. Посадив десять казаков на коней, десятник наметом повел их по следу обоза. Тимофей, возбужденный удачей, не захотел остаться и тоже присоединился к ним, чем сильно встревожил Турай-ад-Дина.

Оставшиеся в обозе казаки спешно готовились к встрече ордынцев. Конные должны были ввязаться малым числом с ними в бой, а затем якобы в панике бежать, подводя под огонь ружей и пищалей обоза.

Вскоре все имеющиеся средства огненного боя были заряжены, фитили зажжены. Турай-ад-Дин тоже не остался в стороне, достав свою аркебузу времен Тимура Великого. Она, конечно, удивила казаков своим великолепием, дорогими каменьями и золотой отделкой, но вот в способности стрелять многие из них сомневались. Между тем имам зарядил ее, вогнал в ствол свинцовую пулю и устроился на облучке саней. В долгополой дохе, в чалме, с аркебузой и подзорной трубой, он выглядел несколько комично, но никто над ним не смеялся, по достоинству оценив мужество имама. Да и относились к нему, как к душевно больному, а юродивые всегда на Руси вызывали почтение и суеверный страх. Более того, его присутствие виделось казакам как знак Божий, исключающий всякое сомнение в победе.

Тимофей присоединился к казакам неожиданно и для себя, и для десятника. Имея лишь легкую кольчугу под полушубком да саблю, он выглядел среди казаков как агнец Божий. Те — в латах, шлемах, с пиками и короткоствольными пищалями, шли мощным тараном, но изменить что-либо было уже поздно. Сшиблись с ордой, сделали залп и развернулись. В этот момент стрела угодила в ногу коня Тимофея. Сделав еще несколько прыжков, он завалился наземь. Десятник Каданец держал Тимофея в поле зрения и вовремя увидел беду.

В обозе все были в напряжении. Минуты казались вечностью, но дождались. Сначала появилась снежная пыль, поднятая копытами коней, а затем и всадники. Калмыки шли по пятам, непрерывно пуская стрелы. Но облако снега спасительно прикрывало казаков.

Бедный Турай-ад-Дин! Он чуть не выдавил себе глаз подзорной трубой, тщетно стараясь разглядеть Тимофея. Лишь когда казаки приблизились, он, к своей радости, увидел воспитанника. Тот, схватившись за седло десятника, бежал, а, вернее, совершал удивительные прыжки.

Казаки, кто через проходы между санями, кто прямо верхом перепрыгивал через них, влетели за укрытие. Орда, не в силах остановить разгоряченных коней, попала под шквальный залп обороняющихся. Десятки всадников, срезанных смертоносным огнем, пали вблизи обоза, остальные обратились в бегство.

Тимофей сидел на снегу, пытаясь отдышаться и прийти в себя.

— Ну ты, паря, и резвый! — произнес, смеясь, подошедший десятник. — Чуть моего коня не обогнал. А вообще молодец, славный бы казак вышел.

— А знаешь, Тимофей, — загадочно добавил Михаил Каданец, — если бы не ты, не видать нам такой славной победы. Увлеклись калмыки, были уверены, что ты не выдержишь и упадешь!

Улеглись страсти, и обоз пошел далее. Пусть калмыки соберут погибших и еще раз убедятся в русской силе. Теперь бояться некого. Даже черный жеребец поостыл, почувствовал нутром, чертяка, к кому попал, шел спокойно в обозе, безропотно принимая ласки нечаянной подруги.

К счастью, потерь не было, а вот один раненый оказался. Турай-ад-Дин все-таки пальнул из аркебузы, ту и разорвало! Бороду опалило имаму изрядно, и руке слегка досталось. Всю дорогу до Томска Турай-ад-Дин выяснял у десятника, сколько же ему полагается от государя русского награды и будет ли отписано про его радение и геройство. Но из объяснений Михаила Каданца он в конце концов уяснил, что для получения награды от государя Российского имам должен принять православие и записаться в служилое казачество, то есть стать человеком государевым, что несколько расходилось с его планами.

Конец апреля 1629 года. Город Томск.

Историческая справка. В 1617 году указом царя Михаила Феодоровича велено было поставить острог в кузнецах или где пригоже. Осенью того же года для строительства острога из Томска отправился отряд казаков в количестве 45 человек, под руководством сына боярского Остафия Харламова-Михалевского. Но, не дойдя до места, из-за ранних суровых морозов им пришлось зазимовать. Не зная причин, в помощь томские воеводы отправили второй отряд под руководством татарского головы Осипа Кокорева и казачьего головы Молчана Лаврова.

14 апреля 1618 года объединенный отряд казаков высадился на правом берегу реки Томи, напротив устья реки Кондомы, и приступил к спешному строительству острога у подошвы высокой крутой горы. Об окончании строительства в Томск было доложено 3 мая 1618 г. Остафий Харламов-Михалевский до прибытия воеводы из Москвы был назначен «письменным головой» нового административного центра на Томи.

Кузнецкий острог 1618 г. не был острогом в собственном смысле этого слова, а представлял собой хорошо укрепленное зимовье, рассчитанное на проживание в нем одного, максимум двух десятков человек. К 1620 году значительно увеличилась численность гарнизона и его жителей, что привело к его перестройке. Новый острог был поставлен в 1620 году на старом месте.

Дорога к хутору шла вдоль горного ручья, который, отчаянно журча, и плескаясь меж камней, нес холодные воды с горных вершин. Ехали настороже, постоянно прислушиваясь к незнакомым звукам долины. За все время пути они впервые оказались одни, и это несколько беспокоило Турай-ад-Дина.

Вскоре послышался собачий лай, и на поляну выскочили два крупных пса. Они с удовольствием стали облаивать путешественников, правда, не проявляя особой свирепости. Было ясно, что они дают кому-то знать о присутствии чужаков. Не заставив долго себя ждать, показался сторожевой разъезд. Собаки тут же замолчали и, потеряв всякий интерес, скрылись в кустах. Два молодых казака, причем один был совсем мальчишка, остановили лошадей на краю поляны и стали внимательно разглядывать нежданных гостей, а те, с не меньшим интересом, — хозяев здешних мест. Поверх зипунов на хлопцах были одеты длинные кольчуги из крупных плоских колец, на головах — лохматые папахи. Поперек седел лежали ружья с дымящимися фитилями, на боках — сабли. Не найдя ничего враждебного в облике гостей, казаки приблизились.

— Кто будете и что за нужда привела? — солидно произнес старший.

— Я, князь Тимофей Шорин, следую по нужде до десятника Матвея Бряги. Со мной Турай-ака, товарищ и посол города Самарканда.

— Эта дорога приведет вас на хутор, до него не больше двух верст осталось.

Сказав это, всадники повернули коней и, погоняя их, наметом скрылись из виду. Тимофей хотел последовать в том же темпе, но разумный имам, которому очень понравилось, как его представили, остановил его:

— Сейчас спешить нельзя. Гости едут уважаемые, послы не часто сюда жалуют! Пусть приготовятся к встрече, и себя надо в порядок привести. Взгляни! Весь в пыли, платье драное. Послу великого города нельзя в таком виде на людях появляться.

Хутор Матвея Бряги мало чем отличался от доброго острога. Если только башен острожных поменьше да пушек. Несколько просторных изб, амбары, ледники, колодец окружены частоколом высотой в две с половиной сажени. Для удобства обороны по стенам сооружены помосты и оборудованы небольшие бойницы. Единственная башня со стороны дороги защищала ворота, на ней установлена пушка и ружейная аппарель.

Судьба берегла Матвея. Долго служил казак государю, во многих сражениях участвовал. Ран на теле не счесть. Немало за свое радение наград от государя получил. Его жена Авдотья, хоть и натерпелась за совместную жизнь, но изрядно парней и девок нарожала десятнику. Погибшие в боях друзья, по старому казацкому обычаю, поручили десятнику заботиться о своих детях и овдовевших женах. Теперь все живут одной семьей. Двадцать пять парней на хуторе, девок не меньше, и жен у Бряги с полдюжины. Авдотья у них старшая, но живут между собой дружно. Таков уж десятник, на всех хватает. Иначе нельзя, без крепости дружеской, да уклада, хутор давно бы сгинул. Так что на хуторе проживало около пяти десятков душ. И все, кроме грудных да малолетних, были обучены воинскому делу и знали свое место в случае нападения на хутор. Младшие заряжали ружья, а все остальные — у бойниц на стенах. Ружей, зелья, свинца на хуторе всегда в достатке.

К пашне у Бряги душа не лежала, а скотину любит, особливо лошадей. Разводит их предостаточно. Кузнецкие сами, по необходимости, брали скот, а в Томск каждый год на торги гоняет. Немалую пользу от того Бряга имел. Хватит и парней собрать на службу государеву, и девкам дать достойное приданое. Луга вдоль реки Томи привольные, изобильные, кормов хватает. Главное было уберечь скот от лихих людей, а более — от инородцев. Шалят! У Бряги на этот случай собаки имелись. Много повидал любопытного казак, и как собаки инородцев стерегут стада от волков учел, но сделал на свой лад. Собаки у него волкодавы, для них этот зверь первый враг. Но есть и второй, то уж Бряга их выучил. Татарин, киргиз, калмык, — разницы нет, если ордынец, кочевник, тех псы издалека чуют, дух у них звериный. Лай подымают на всю округу, от злости ноги их коням рвут, за морды хватают. А русского человека или, скажем, охотника-инородца лишь для порядка облают, ибо предупредить все равно хозяев надо.

Немалое подспорье тайга, многие только ею и живут. Круглый год здесь промысел. Ягоды, грибы, орехи не переводятся. Бабы да детишки их между делом заготавливают. Охота, рыбалка, промысел пушного зверя — для мужиков всегда занятие прибыльное.

Когда дозорные на разгоряченных конях объявились на хуторе, Бряга на сторожевой башне занимался ремонтом пушечного лафета. По правде сказать, не тянуло старого десятника к хозяйским хлопотам, ими более Авдотья занималась, а Матвей, не умаляя своего верховенства, больше воинскими делами да охранными. Лишь к лошадям его тянуло, здесь и навоз мог побросать, и корм задать, и почистить.

Увидев сыновей, несущихся галопом к хутору, десятник несколько удивился.

«Вот шельмы! — подумал он. — Если без нужды коней спарили, всяко высеку».

Хлопцы подлетели к воротам:

— Батя, к тебе гости пожаловали.

— Кого еще черт принес! — выругался десятник.

— Там, батя, два мужика! Один важный, на голове у него, вместо малахая, целый отрез белого полотна намотан, сказывал, посол-де из города Самарканда. А второй, с виду русич, назвался князем Тимофеем Шориным. У него до тебя нужда великая.

После этих слов старого десятника чуть удар не хватил, обомлел старый вояка, присел на бревнышко, приходя в чувство. На шум прибежали бабы и девки. Авдотья даже растерялась, не доводилось видеть своего мужика таким беспомощным.

Придя в себя, десятник Матвей Бряга торжественно объявил:

— Большая у нас радость! Дорогих гостей сегодня встречаем! Постарайся, Авдотья, на славу, будто сын с того света вернулся!

Все на хуторе пришло в движение. Парни топили баню, кололи скотину, малолетние мели двор, бабы кинулись в ледники, в амбары, к печи, готовя угощения. Хуже всех девкам пришлось, те чуть с ног не сбились, ведь наряды в сундуках мятые, не крахмаленные.

Матвей Бряга при полном парадном облачении, как и полагалось, встретил гостей у ворот. Парни помогли им сойти с коней и тут же увели тех в стойла.

— Здравствуй, Тимофей! — с волнением произнес десятник. — Рад видеть тебя во здравии. Проходи в дом. С дороги баньку прими, потом трапезничать будем. И ты, Турай, будь дорогим гостем. Чувствуй себя, как дома.

Матвей обратил внимание на вороного жеребца, что неподалеку копытил землю, удерживаемый двумя младшими сыновьями.

— Это подарок тебе, дядька Матвей, — неожиданно по-семейному произнес Тимофей. — Мы его с десятником Михаилом Каданцом и казаком Еремой Щербатым в степи словили. Велели кланяться тебе.

— Благодарствую вам, и рад, что добрых товарищей заимел! То казаки достойные, — растрогался Бряга.

После долгих скитаний и невзгод пошла у Тимофея и Турай-ад-Дина на хуторе жизнь размеренная и привольная. Тимофей был на правах сына. Со всеми сдружился, как все, работал по хозяйству, ходил в дозор, обучался воинскому делу, в чем, к радости десятника, проявил немалую сноровку и способности. Девчатам сильно приглянулся молодой князь, но, узнав, что он венчанный и более женок заводить не жалует, повздыхали немного и успокоились, став ласковыми и заботливыми сестрами.

Все, что Матвей Бряга посчитал нужным поведать, то и поведал. Тимофей, чувствуя за десятником это право, не донимал его лишними расспросами. И так десятник выкладывал душу, вспоминая Белогорье, Березов, Обдорск.

Турай-ад-Дин оказался одного года с десятником и крепко сдружился с ним. Поначалу Матвея Брягу заинтересовала подзорная труба, а потом и астрономия. Ночами просиживали они на острожной башне, разглядывая звездное небо. Созвездия, Млечный Путь, движение звезд, по которым можно читать судьбы людей и всего мира, показались десятнику настолько значительными, что он почти забросил хуторские дела и весь ушел в звездную науку.

Это никого не беспокоило, а Авдотье даже по нраву пришлось. Под старость мужик сильно в православие ударился.

— Пускай уж лучше на звезды пялится, чем в монастырь иноком идти, — рассудила она.

Шли дни, к Ильину дню закончили сенокос, на хуторе все шло своим чередом. Тимофея вновь стали посещать видения. Видел себя плывущего на большой ладье, по спокойной полноводной реке, знакомые лица неведомых спутников. Мокрые от пота спины казаков, что сидят на веслах и мощными размеренными движениями гонят ладью против течения.

— Дядька Матвей, по твоим рассказам выходит, что мой отец жив, и я должен найти его! — как-то заявил Тимофей. — Подскажи! Где мне его сыскать?

— Я был всюду и везде спрашивал про князя Василия Шорина. Но тот будто в воду канул. Лишь один братский сказывал, что в их землях живет большой белый шаман, которого кличут Обдорским.

— А где та братская земля?

— На Енисей-реку прошлый год ушла большая ватага казаков. Верховодит у них Андрейка Дубенский. В верховьях Енисея, в Тюлькиной землице, ставят они Красный острог. Оттуда до братской земли рукой подать. Там можно проведать о твоем отце!

Конец августа 1629 года. Дорога на Красный острог.

Небольшой отряд казаков на рысях со сменными лошадьми торопится из Томска в новый острог на Енисее, Красный Яр. Спешили казаки неспроста, теперь Томск и Красный острог соседи. Много различных указов от государя и отписок Томского воеводы Петра Пронского поручено им доставить. Шибко хотелось Пронскому взять новый острог на Енисее под свою руку, и старания были не напрасны. В скором времени ожидал он указ от царя-батюшки, относящий Красный острог к Томскому разряду.

Жалели казаки лишь об одном, что взяли с собой старого имама. Жалобится без конца, да все просит, чтобы поменее коней гнали. Хотели бросить, да его попутчик молодой князь вступился.

— Все, князь! — обрадовался один из казаков. — Далее сами добираться будете. Имаму отдохнуть надо, а то отдаст душу своему Аллаху, а мы спешим.

Тимофей непонимающе и враждебно взглянул на казака.

— Охладись, княже! Тут уже Тюлькина землица. Отдохнете чуток, а потом держитесь вон на ту гору, что вдали островерхая торчит, за ней будет река, затем верст десять вниз по реке и острог.

Казаки быстро скрылись из виду, а Тимофей и Турай-ака, немного передохнув, не торопясь, двинулись следом. Указанная казаками гора хорошо выделялась на фоне более низких и округлых сопок, поросших березовыми рощами. Путники, минуя многочисленные овраги, ручьи и речушки, достигли горы, помня слова казака, обогнули гору с восточной стороны, придерживаясь южного направления.

В воздухе стали появляться утки и чайки, предвестники большой воды. Потянуло свежестью. Во всем чувствовалось приближение реки, но березовые рощи, покрывшие всю округу, скрывали ее от глаз.

Несмотря на непрерывное ожидание, Енисей открылся взору неожиданно. Они вышли на высокий берег. Вернее, это была скала высотой более ста саженей, почти отвесно уходящая в воду. Она стояла вдоль левого берега несокрушимой твердыней. Даже кони захрапели, испугавшись обрыва.

Енисей предстал во всей своей величавой красоте. Его темные воды, мощным течением раздвинув горы, стремительно бежали к холодным морям. Ширина русла, глубина воды, высота гор сплелись здесь, гармонично соответствуя друг другу.

Тимофей прилег отдохнуть на краю обрыва. Он впервые созерцал огромную сибирскую реку, а отсюда открывался чудесный вид. По берегам были видны вырубки леса на строительство острога. На противоположном берегу, в устье небольшой речки, маячила лодка с людьми. Те были заняты постановкой верши. Прутья рубили тут же, на берегу. Ловушка будет неплохая, ведь скоро рыба пойдет на нерест.

Сам Красный острог не просматривался.

«Видимо, там, за поворотом реки. В любом случае уже совсем рядом», — успокаивающе подумал Тимофей.

Турай-ад-Дин уже крепко посапывал, удобно устроившись на любимой дохе, которую расстелил в тени березовой рощи. Глядя на него, Тимофей тоже задремал, а его сон стал продолжением яви.

Будто лежит он на вершине прибрежной скалы, подложив под голову папаху. Светит солнце, ветер ласково играет его волосами. Рядом пасется конь. Все как-то так, да не так! Не успел он осмыслить непонятное, как оказался в реалии, да не лучшим для себя образом. Его тащили по земле. Тугой аркан до боли впился в тело, стягивая руки. Мелькают раскосые глаза, скуластые плоские лица, и запах опасного дикого зверя. Затем, связанного по рукам и ногам, бросили поперек его же лошади. Знакомый серый в яблоках бок мелькал перед глазами. Тимофей закричал, что было мочи, но получил сильный удар палицей по голове. Теряя сознание, он успел подумать, что конь во сне был гнедой.

Услышав пронзительный крик, Турай-ад-Дин вскочил как ошпаренный. То, что он увидел, повергло его в ужас. Небольшой отряд киргизов, о которых так много слышал, уходил прочь вдоль берега. Тимофей, любимый как сын, плененный, без сознания был у них в руках.

Имам кинулся вслед за киргизами. Те, отчаянно нахлестывая коней, уходили все дальше и дальше. Пробежав еще несколько сот шагов, Турай-ад-Дин упал наземь и стал истово молиться, призывая Аллаха заступиться за Тимофея.

Май 1629 года. Город Тобольск.

Тобольский воевода князь Алексей Никитич Трубецкой чувствовал себя скверно. Совсем еще юноша, потомок великого князя литовского Гедимина, он не понимал, за какие грехи оказался здесь? Видимо, виной всему его происхождение. Ведь его легендарный предок назывался не только великим князем литовским, но и великим князем Русских земель. Скверно ему здесь.

Корысти от воеводства у него нет, а деяний великих не совершишь. Даже войско приличное не соберешь. Здесь дружина в несколько сотен человек считается великим воинством. А что с ними сделаешь? Лишь орду в степь прогонишь. А князю виделись походы на Алтын-хана, Джунгарское ханство, Хорезм. Забот, конечно, хватает, ведь Тобольск — главный город Сибири. Не зря его величают Царствующим градом Сибири. Но для молодого князя Трубецкого, не имеющего требуемого опыта и знаний, здешние расстояния, обычаи и проблемы непонятны. Бесконечные жалобы, отписки, наставления, грамоты подписываются им в огромном количестве. Приказная изба ломится от посетителей. Благо, дьяки грамотные и сведущие в делах сибирских, без них бы пропал!

Вот уже второй месяц в ожидании начала сплава у воеводы гостит князь Петр Шорин-Черкасский. С особыми полномочиями от государя прибыл князь. Молодые люди, будучи ровесниками, одного воспитания, взглядов, быстро сдружились. Соколиная охота, конные прогулки стали их повседневным занятием. Алексея особенно восхищало мастерство Петра Шорина в фехтовальном деле. Часами, расположившись на укромной поляне за городскими стенами, они состязались в искусстве фехтования. Дрались на шпагах, входящих в моду, на казацких и татарских саблях. Будучи уже мастером боя, Петр в лице Алексея Трубецкого нашел способного ученика и отличного приятеля.

Июль 1629 года. Река Кеть, путь к Маковскому острогу.

Роль этого водного пути на Енисей трудно переоценить, как и представить его протяженность и все тяготы этого пути. Струги, построенные в городе Верхотурье, что был главным таможенным форпостом Сибири, уходили груженные государевыми грузами по реке Туре, далее рекой Тобол до города Тобольска. Отсюда часть их шла на север в города Березов, Мангазею и Туруханск. Но более короткий путь встречь солнцу, на Енисей становился главным и определяющим. Он лежал по Иртышу и Оби до Сургута, вверх по Оби до Нарымского острога, далее через Кетский острог, вверх по реке Кеть до Маковского острога.

Флотилия судов, на которой следовал Шорин с товарищами, состояла из пяти стругов и десятка дощаников. Они везли грузы, предназначенные для города Енисейска и недавно отстроенного Красного острога.

Путь от Тобольска до Кетского острога составил шесть недель, примерно столько же оставалось до Маковского острога, конечной цели флотилии. Здесь последняя остановка. Старый Кетский острог полностью выгорел в результате июльского пожара прошлого года. Новый острог ставили рядом со старым пепелищем. Строительство в полном разгаре, ждали лишь флотилию, которая везла в острог топоры, пилы, скобы, навесы, церковную и другую утварь.

Места здесь безлюдные, болотистые, непроходимые, но на возвышенностях видны чудесные сосновые боры. Сосновый бор — верный признак того, что место это не затрагивает половодье реки.

Трудная и неблагодарная судьба досталась Кетскому острогу, основанному в 1596 году как центр сбора ясака с подвластных народов. С численностью гарнизона не более тридцати человек, в первые годы своего существования ему пришлось вести упорную борьбу с кетскими остяками и правобережными Енисейскими тунгусами, что пытались сохранить свою власть на этих территориях.

Но в дальнейшем оказалось так, что лаврами побед кетского гарнизона воспользовалась Мангазея. В эти годы сей златокипящий град находился на пике своего расцвета, и лишить малоизвестный острог территорий сбора ясака труда не составило.

Но Кетский острог продолжал свою жизнь новыми великими деяниями. Его казаки первыми вышли в верховья Енисея. Их укрепленные зимовья были возведены на месте нынешних городов-острогов задолго до их основания. Но встал город Енисейск, и Кетский острог опять оказался не у дел. Благо, хоть пожары заставляют вспомнить и обновить острог!

Так численность гарнизона и не возросла. Заготовка леса для городов, его сплав вниз по рекам Кеть, Обь; сбор ясака на небольшой прилегающей вотчине, при необходимости зимовка и ремонт судов, что следуют с грузами на Маковский острог, — вот, пожалуй, и все обязанности Кетского острога.

Здесь князю Петру вновь рассказали о флотилии Якова Хрипунова. Сильно свежи еще были впечатления о событиях прошлого года:

— Ватажники Хрипунова еще в самом начале пути, когда они шли по Иртышу и Оби, числом более пятидесяти служилых людей, стали заниматься воровством, грабить ясачных татар и остяков, отбирая у них все, что глянулось.

По прибытии в июне 1628 года в Сургутский острог, надеясь на помощь местного воеводы, Яков решил наказать тех, кто занимался грабежом. Он приказал бить их батогами и посадить в тюрьму. Но служилые под суд не дались, а пришли с шумом к судну Хрипунова, бесчестили, лаяли матерно и хотели его убить. Но сторонники утекли к нему на судно, чем остановили смертоубийство. К этому времени число служилых, не поддавшихся воровству, оставалось менее половины.

Тем временем остяки в страхе сбежали с судов, и Яков остался без проводников, грузчиков и многих гребцов. В силу сложившихся обстоятельств возникла опасность не успеть добраться в этом году до Маковского волока.

В июле в Нарым приехало около сотни торговых людей из разных городов. На берегу под острогом они подверглись нападению и ограблению, все тех же служилых людей. Нарымский письменный голова Салманов ведал о том, какие бесчинства творили служилые люди, посланные с Хрипуновым, в Нарымском остроге, но помощи оказать не посмел, имея в подчинении лишь чуть больше десятка человек служилых, остальные пребывали в разных службах.

Впоследствии воровские людишки практически отказались от государевой службы, половину дни идут, а другую стоят, и его государево казенное судно мечут назад, а наперед не пускают, лишь сургутские служилые люди не приставали к тому воровству.

После разгрузки пошли далее. Надо спешить. Если дощаники можно бросить в Маковском остроге, то струги должны успеть вернуться в Тобольск.

Полноводная и спокойная река Кеть удобна для плавания. Суда идут на веслах против течения легко, где мельче — на шестах, неудобства вызывают лишь старицы, которые с ходу не отличишь от русла. Такова уж особенность реки, после каждого половодья можно ожидать изменений.

Гребля, когда струг идет против течения, дело общее. Каждый мужик на учете, лишних нет. Князь Петр, несмотря на звания и полномочия, тоже среди них. Перед глазами лишь мокрые от пота спины казаков, что сидят на веслах и мощными размеренными движениями гонят ладью против течения.

Послабление получила лишь Дарья. Несмотря на расторопность, у дивчины руки не мужичьи. Гребля для мужика, что груженая телега для ломовой лошади. Молодых парней беречь надо, а то порвать себя могут. Если надсадится парень или грыжа выскочит, считай, не жилец на этом свете. А для зрелого служилого мужика дело привычное, днями сидят на веслах. Именно на такой работе мышцы тренируются на выносливость и рождаются бойцы, которые бесконечно долго могут участвовать в битве, не давая спуску ворогу.

Между тем флотилия достигла Маковского острога, конечного пунк-та своего назначения. Далее шел волок на Енисей. Причем их было два. Первый тянулся от реки Кеть до реки Кас. Течение рек медленное, и ходить здесь легко хоть на веслах, хоть на шестах. Короткий волок, и река Малый Кас, сплав по которому ведет прямо в Енисей.

Второй волок вел на реку Кемь. Он был значительно тяжелее. Путь от Маковского до Енисейска получался более 100 верст по тайге, болотам, ручьям и рекам.

Историческая справка. Маковский острог был основан осенью 1618 года как промежуточное укрепленное место зимовки отряда сына боярского Петра Албычева и стрелецкого сотника Черкаса Рукина, следующих на Енисей для строительства города Енисейска. Место было выбрано удачно. Сухой песчаный берег, сосновый бор.

Причиной зимовки в укрепленном остроге стали не только сибирские морозы, но и поступившая информация о немирных планах енисейских тунгусов. В этой ситуации перетаскивать припасы по волоку на открытое, незащищенное место было неразумным.

Информация оказалась верной. Зиму 1619 года отряду пришлось провести в осаде. Имея серьезные запасы продовольствия и оружия, русские успешно отбивали атаки с серьезным уроном для осаждавших. Скоро тунгусы поняли бессмысленность своих действий и сняли осаду. На помощь Петру Албычеву прибыл из Тобольска отряд под командой сына боярского Максима Трубчанинова.

Но опасность оставалась. Поэтому был выбран волок через реку Кемь, длинный, тяжелый, но безопасный. К тому же устье реки Кемь — как раз то место, где планировалось строительство Енисейского острога.

В дальнейшем оказалось, что вынужденное решение оказалась верным. После обустройства гатями и мостами прямая дорога от Маковского острога до города Енисейска превратилась в удобный зимник, а Маковский острог стал выполнять роль перевалочной хозяйственной базы. Предназначенные для восточносибирских городов припасы в период навигации доставлялись из Верхотурья и Тобольска в Маковский острог, где хранились под защитой острожных стен в государевых амбарах. Оттуда по зимней дороге, на санях грузы доставлялись в Енисейск, где тоже складировались. С наступлением следующей навигации они перевозились по сибирским рекам далее к местам назначения: в Красноярск, Якутск, Забайкалье. На протяжении всего XVII века Маковский острог был важным транспортным узлом в снабжении всей Центральной и Восточной Сибири.

Есть еще интересный и малоизвестный факт: строительство вдоль Маковского волока от реки Кеть через реку Кас Обь-Енисейского канала, протяженность которого составила 160 километров. Канал был построен в течение десяти лет, с 1883 по 1892 год. Также вдоль него проложена деревянная дорога, получившая название «Баронский тракт», в честь инженера, возглавлявшего это строительство, действительного статского советника барона Б.А. Аминова. В некоторые годы на стройке было занято до двух тысяч человек.

Это было геополитическое решение царского правительства — соединить водным путем Восточную Сибирь с Центральной, далее через Ангару в Байкал. Из Байкала по Селенге предполагалось выйти к границе с Китаем, а затем через Шилку и Амур — в Тихий океан.

Маковский Обь-Енисейский канал проработал несколько лет, затем начались работы по его расширению. Первая мировая война остановила стройку, а в годы Гражданской войны канал был разрушен.

В 1923 году все шлюзовые постройки с Томской стороны разобрали и вывезли.

О канале вспомнили в 1984 году в связи с проектом поворота сибирских рек в Среднюю Азию. Планировалось по каналу перекачивать воду из Енисея в Обь, и если бы не политические потрясения, что произошли в России, неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба царского проекта.

Август 1629 года, город Енисейск.

Конец августа 1629 года. Дорога на Красный острог.

Небольшой отряд князя Петра Шорина ходко двигался на юг вдоль левого берега реки Енисей. Еще слабо набитая тропа обозначала дорогу. Кругом — горы с поросшими плотным хвойным лесом склонами. Дремучие ельники перемежаются с просторными сосновыми и кедровыми борами. Словно боясь заблудиться, дорога часто подходит к берегу Енисея и, убедившись в правильности направления, снова убегает в сторону, затейливо обходя непроходимые овраги и таежные завалы.

Петр не стал брать в охранение служилых казаков или ожидать попутчиков. Несмотря на малую численность своего отряда, князь хорошо представлял его боевые возможности. Единственно, что он предпринял, так это заставил всех облачиться в боевые доспехи и держать оружие наготове.

Август — хорошее время для подобного путешествия. Жара уже спала, но до осенней распутицы еще далеко. Ночи уже прохладные, и гнус особо не беспокоит, а вот тайга кипит жизнью! Она в изобилии предоставила своим питомцам коренья, грибы, ягоды, орехи. Вот те и суетятся: одни, чтобы сделать запасы на долгую зиму, другие — просто нагулять жира.

Суета белок и бурундуков постоянно радует глаз. Те не обращали на конных людей никакого внимания. Их множество, видны повсюду и снуют по деревьям и на земле.

Молодые выводки глухарей встречались прямо на тропе. Здесь легче добраться до мелких камней, чтобы набить ими желудок. Жирные, еще не ставшие на крыло, они представляли легкую добычу, а отварное их мясо — великий соблазн. Вульф, не удержавшись, подстрелил из лука несколько штук, и теперь, на пару с Дарьей общипывали их прямо на ходу. Сытая рысь лежала на заломленной молнией сосне, спокойно наблюдала эту картину. Опытный хищник зря убивать не будет, а делать запасы в такое время — бесполезно.

Медведя сейчас на тропе не увидишь, тот больше на ягодниках промышляет. Лишь один раз косолапый преградил им дорогу. Непуганый зверь удивленно, долго рассматривал необычных для этих мест животных, не обращая внимание на людей. Кони отчаянно храпели и пятились. Петр, чтобы разрядить обстановку и показать, кто все-таки здесь хозяин, выстрелил из пистоля. Медведь дернулся и под заливистый смех Дарьи сиганул прочь, забавно виляя толстым задом.

Местность пошла более гористая: то Енисейский кряж встал поперек течения реки. Дорога свернула ближе к берегу и скоро пошла вдоль русла реки.

Послышался шум водных перекатов, он усиливался с каждой минутой и вскоре превратился в рев обезумевшей стихии. То были Казачинские пороги.

Горная гряда шириной до четырех верст, в которой неведомая сила проломила проход, и в этот проход устремлялся колоссальный поток воды. Русло реки здесь сужалось вдвое, и двумя перекатами проходит горный пролом.

Зрелище поистине мифическое. Волны в две сажени высотой, скорость течения такова, что может сравниться лишь с редкой горной рекой. Кругом торчат скальные выступы и обломки Енисейского кряжа. Вода, с яростью их захлестывая, закипает от злобы. Все ревет, стонет и пенится.

Такого буйства стихии Петру, как, впрочем, и его спутникам, еще видеть не приходилось. Пораженные увиденным, они долго стояли в оцепенении, наблюдая эту демонстрацию Енисейской мощи.

Неожиданно на фоне этого буйства показался небольшой речной струг. Он казался нелепым, глупым и обреченным на гибель в этой стихии. Но люди, что были там, так не считали. Они с невероятным упорством шли вверх через порог. С помощью длинных канатов и якорей они, цепляясь за скалы, тянули судно что было сил.

Невероятно! Но после долгой и упорной борьбы струг прошел через порог целым и невредимым. Выйдя на открытую воду, он гордо поднял небольшой парус, подгоняемый ветром и веслами, резво побежал далее.

Казачинский порог был разделом владений Енисейского и Красноярского острогов. Здесь даже речку, что впадает прямо в порог, и селение назвали Караульной. Когда через порог идут целые караваны стругов, все люди селения участвуют в их проводке. Именно они готовят ранее припасенные канаты, стаскивают их к берегу и крепят на прибрежных выступах. Большие струги перед проводкой зачастую приходится разгружать и переносить грузы берегом.

Миновали Енисейский кряж. Местность пошла более ровная, стали попадаться березовые рощи. Шестой день пути. Согласно рисованному плану, что вручил Петру Енисейский воевода, Красный острог где-то рядом.

В этом месте русло Енисея делало большой крюк, и, чтобы сократить путь, Петр велел двигаться холмами, сплошь покрытыми березовыми рощами. Перешли вброд реку, по описанию очень похожую на Качу.

— Видимо, мы уже в Тюлькиной землице! — радостно воскликнул Петр. — Надо вернуться к реке и осмотреться. Острог где-то совсем рядом!

Друзья обогнули гору и вскоре оказались на берегу Енисея. Крутой берег не очень соответствовал плану, да и место для острога было неподходящее.

— Дали лишку, — вздохнул Петр и, видя, что его спутники утомлены, добавил: — Покушаем, отдохнем, приведем себя в порядок и к вечерне поспеем в острог. По плану он стоит чуть ниже, в устье реки Качи.

Все радостно спрыгнули с коней, закусили остатками сухарей, отварными глухарями и, удобно устроившись в высокой траве, задремали.

Петр тоже лег отдохнуть, не снимая доспехи. Это привычно каждому воину. Вытянув ноги, раскинув руки, он наслаждался ощущением земли-матушки. Она словно вливала в него силу, забирая в себя боль и усталость.

Сон пришел быстро. В сновидении он увидел себя, спящего на берегу Енисея. Рядом пасется незнакомый серый в яблоках конь. Крадучись, к нему ползут ордынцы. Скаля зубы, как дикие звери, они бросаются на него, заламывают и вяжут руки. Он отчаянно кричит, рвется изо всех сил. Затем — удар по голове.

Князь Петр проснулся весь в поту. Очнувшись, он увидел перед собой все тот же берег Енисея. Не понимая, отчего его охватило волнение и чувство крайней опасности, в секунду князь вскочил на своего коня и, отчаянно нахлестывая, погнал его по узкой тропе, что шла вдоль обрывистого берега. Перед ним появился странного вида человек в белоснежной арабской чалме. Тот, стоя на четвереньках, отчаянно бился лбом о землю. С ходу перемахнув через Турай-ад-Дина, а это был, конечно, он, Петр продолжал свою безумную скачку.

Впереди показались киргизы. Острые очи князя хорошо их разглядели, заметив и пленника, лежащего поперек седла на знакомом по сновидению сером в яблоках коне.

Киргизы тоже обнаружили преследование. За ними, блистая на солнце зерцалом, без шлема, с одной саблей в руках, во весь опор гнался всадник. Задело ордынского тайшу: ведь их пятеро — против одного! Еще один пленник в руки идет, и к тому же у русского нет этого страшного огненного боя.

Остановив коней, киргизы пустили стрелы. Три просвистели выше головы князя. Ту, что шла прямо в голову, Петр, играючи, отбил саблей, последняя, угодив в нагрудную пластину зерцала, сломалась, разлетевшись в щепки.

Тайша крайне подивился проворству всадника, но отступать было поздно, смертельная сеча уже началась. Сам тайша, только и успел разглядеть лицо русского. Тот, привстав в стременах, так махнул от души, что не помогла тайше даже сабля. Она под сильным ударом разлетелась в его руках, а клинок русского, даже не изменив направления, развалил тайшу до самого седла. Сабли сверкали со всех сторон, из-под клинков летели искры. Еще один киргизский воин пал под ударами Петра. Показались Вульф и Дарья, что спешили князю на помощь. Оставшиеся киргизы, бросив пленника, попытались уйти, но это им не удалось. Двое пали от пуль Вульфа и Дарьи, а последнего настиг и срубил Петр.

Трое друзей сняли бесчувственное тело пленника, развязали руки, и положили на землю. Удивлению их не было границ. Перед ними лежал юноша, как две капли воды похожий на князя Петра. Тут даже слово «похожий» неуместно. Одно лицо, одни волосы, одно телосложение.

Вульф и Дарья, не понимая происходящего, переводили взор то на спасенного, то на Петра.

— Это мой родной брат Тимофей, — волнуясь, чуть слышно прошептал Петр.

В эту минуту, задыхающийся от бега, появился и Турай-ад-Дин.

— Аллах услышал мои молитвы и послал спасение! — бормотал имам.

Слезы бежали из его глаз, но он тут же занялся врачеванием Тимофея. Нюхательная соль быстро привела того в чувство. Открыв глаза, Тимофей увидел знакомые, склоненные над ним лица.

Взгляды братьев встретились. В них была любовь, радость и счастье. Они сразу осознали, что это не видение, а явь. То была встреча братьев после долгой разлуки.

Конец августа 1629 года. Острог Красный Яр.

В Новом Качинском остроге, что поставлен в устье реки Кача у Красного Яра, переполох не на шутку, и причина тому не нашествие киргизской орды. Жизнь острога растревожили новые переселенцы, что все лето прибывают по государеву Михаила Федоровича указу. То не пашенные крестьяне, не ремесленный и не гулящий люд. Прибыли на Красный Яр в Тюлькину землицу женки и девки, что отправлены служилым людям на женитьбу.

Воеводы с ног сбились, разнимая казаков. Благо их сейчас двое. Основатель острога и первый воевода на Красном Яру Андрей Ануфриевич Дубенский передает дела прибывшему на замену Архипу Федоровичу Акинфову. А дела те славные и ладно справлены, так что передавать легко.

Местность вокруг острога действительно радовала глаз. Равнина между Енисеем и Качей с юго-запада ограничивалась Черной сопкой и ее склонами и была покрыта сосновым лесом, в местах пониже росли тополя и кустарники. Левый берег Качи, сложенный из красных мергелей, круто поднимался вверх, образуя живописную гряду, тянувшуюся вдоль Качи. Высшая точка этой гряды носила название Кум-Тигей и хорошо отовсюду просматривалась.

С ее вершины открывалась прекрасная панорама правого берега Енисея. На береговой террасе ограниченная отрогами Саянских гор расположилась просторная долина, покрытая луговой растительностью и березовыми рощицами. Там, сразу после острога, было поставлено зимовье, прозванное Ладейкой. Название пошло оттого, что место оказалось ладным. Казаки наряду с караульной службой здесь заготавливали сено для острога, поднимали пашню, а рыбалка в протоках была простой и изобильной.

Все вроде неплохо устроилось на Красном Яру, но невесел воевода Андрей Дубенский. Как-то сложилось все не «по его»! Для потомка старинного, но захудавшего дворянского рода служба в Сибири казалась возможностью добиться должностей, славы и богатства. Проявив столько выдержки и терпения, решительности, мужества, воинских способностей, он наконец достиг поставленной государем цели. Вот и Красный острог непоколебимой твердыней встал на границе с Киргизскими степями, уже сам угрожая ордынцам Алтын-хана.

Обдумывая сейчас прошедшие два года, вспоминалось многое, что и тревожило. Вспомнил, как его дружина, измотанная Маковским волоком, разграбила обоз уезжающего бывшего воеводы Енисейского острога Андрея Ошанина. Казаки тогда чуть не лишили его жизни, считая винов-ником своих бед, что фактически так и было. Именно он не обеспечил гужевым транспортом Маковский волок.

Вспомнилось, как тут же, в Енисейске, сцепился с новым воеводой, заносчивым князем Василием Аргамаковым, когда у него зимовал в 1628 году. Конфликт вышел из-за места в Вознесенской церкви. И злопамятный воевода за ту обиду не отправил зерновое довольствие на Красный Яр, и атаману Ивану Кольцову, что прибыл за ним, его не дал. Весь Красный острог голодом держал. Не добрались тогда казаки до Аргамакова, осерчав, порубили безвинного атамана Кольцова саблями, а вина на совести Дубенского осталась.

Вот и получается, что по достижении цели много врагов заимел Андрей Дубенский. Князья Ошанин и Аргамаков родовитые и сейчас в Москве при государе в немалых должностях состоят, а его главный защитник и покровитель Яков Хрипунов сам в лишениях и трудах в Братской земле пребывает.

Турай-ад-Дин с первого дня встречи проникся к Петру крайним уважением. Князь Петр-Джан был для него посланник Аллаха, и спасение Тимофея не должно быть единичным чудом. В последнее время, особенно когда принимал муки в той безумной скачке по Киргизским степям, он обратился к Аллаху с вопросом:

«Ради чего Аллах посылает столь тяжелые испытание своему ученику? Ради чего принудил имама покинуть богословенный город Самарканд? Ради чего гонит верного своего послушника по этим бесконечным варварским землям, где опасности преследуют всюду?»

Теперь он ждал ответа от князя Петра, посланника великого Аллаха, именно он объявит его повеление.

Когда братья вернулись от воеводы Дубенского, они застали своих наставников за жарким ученым спором. Турай-ад-Дин, восседая на сундуке, застеленным овчиной, приводя огромное количество исторических примеров, распекал последнее новшество Вульфа. Тот неосторожно поделился мыслями провести эксперименты по составу начинки греческих стрел, добавив туда древесных смол. Практик Вульф, засыпанный аргументами и примерами из истории, в растерянности молчал. Но, главное, он не мог понять: поддерживает имам его новшество или нет?

— В тринадцатом веке император Хубилай завоевал Золотую империю чжурчжэней, в его пользовании оказались образцы лучших катапульт и бомб, начиненных порохом. А за двести лет до этого, во времена Сунской династии, Фэн И-шен и Юэ И-фон применяли зажигательные стрелы, в которых закладывался медленно горящий порох. Там тоже применяли смолы, но качество угля играло не менее важную роль, а вот метание крупных зарядов в Индии во времена Великих Моголов осталось за пушками, стреляющими дымным порохом.

Появление братьев остановило пространные теоретические речи Турай-ад-Дина. Он замолчал на полуслове, видимо, сам еще не определившись с выводами своей версии о применении смол. Этим воспользовались братья. Первым заговорил Тимофей.

— Турай-ака! Вульф дослушает твое мудрое мнение в следующий раз, а сейчас у князя Петра есть к тебе вопросы, постарайся отвечать кратко и понятно!

— У князя Петра ко мне вопросы? — неожиданно для всех растерялся имам. — Твой покорный слуга внимательно слушает господина и готов выполнить любое поручение!

Тимофей незаметно сделал знак Петру, чтобы тот не обращал внимание на странности Турай-ад-Дина.

— Уважаемый Турай-ака! — непривычно для себя начал Петр. — Тимофей сказывал, что ты изучил многие науки и у себя на родине пользуешься большим уважением как ученый муж.

— Да, это так! Я постиг законы математики и знаю движение звезд, мне известны все тайны материи и жизни, — нисколько не смущаясь, заявил имам. — Я изучил труды бенедиктинского монаха Василия, высшего адепта алхимии, который завершил работу над философским камнем.

— А рудное дело тебе знакомо?

— Сии науки просты и давно не являются для меня тайной, ибо еще юношей в горах Заравшана постигал их. Там несметные золотые копи, самые глубокие и недоступные.

— А серебряные руды тебе приходилось изучать?

— Этот металл считается в исламе священным, так как полумесяц напрямую связан с символикой серебра, и каждый арабский ученый обязан знать в совершенстве его тонкости и уметь превращать другие вещества в серебро. Да поможет мне Аллах в трудах моих! — как клятву произнес имам, но тут же добавил:

— Только князь Петр должен понимать! Что для проведывания руд кроме знаний и умения в делах этих потребуются и инструмент кузнечный, и материалы, и химические субстанции разные!

— Это будут уже мои заботы, — вдохнул Петр. — Ты только список отпиши.

— А это зависит от того, какую руду сыщем, — отвечал Турай-ад-Дин.

От природы сообразительный Петр начинал потихоньку понимать, что все не так просто, как казалось в Приказе Казанского дворца, и, возможно, во всей Сибири, а то и в Москве не сыскать этих химических субстанций, как и рудознатцев.

Братья теперь неразлучны, наскучались друг без друга, а как между собой схожи!? Народ только диву дается! Не зная их, не отличишь, а если захотят и начнут баловать, то и близкий человек не разберет, кто есть кто! Не зря, когда они были еще мальцами, нянька Азиза, чтобы различать хлопцев, выстригала тайком у Петруши локон волос на затылке.

Удивление вызывало и то, что братья знали друг о друге практически все, иногда даже более, чем, к примеру, Вульф о Петре или Турай-ад-Дин о Тимофее.

Больше всех появление Тимофея озадачило Дарью. Лишь она не подозревала о его существовании. Эта шустрая дивчина, хоть и не пылала особой страстью к Петру, но как товарищу и походной жене различать братьев стало необходимостью. Скоро она с помощью женского внимания и чутья без труда освоила эту науку. Но к девичьим печалям прибавилась еще одна. Петр стал совсем мало уделять ей внимания. Весь день у него дела, потом советы тайные до глубокой ночи и всегда с Тимофеем. Все мужики спали в одной комнате, а Дарье досталась отдельная светлица. Так, за делами, Петр сюда и дорогу забыл. Даже по-бабьи всплакнуть нельзя, чтобы сердце мужичье смягчить, минутки не изыщешь, всегда с Тимофеем и на людях. Словом, у Дарьи жизнь пошла интересная и волнительная, а в ее хорошенькой головке стали возникать разные коварные планы, сильно разнящиеся с законами Божьими.

Вульф приобрел в лице Тимофея еще одного воспитанника, который нуждался в нем более Петра. Именно ему по повадкам и навыкам, особенно в первое время, различать братьев не доставляло сложности. Сейчас для него основной задачей было подготовить из Тимофея отличного бойца. Тот имел хорошую подготовку в восточном стиле сабельного боя и кое-что взял из старых казацких приемов от десятника Бряги, но этого было недостаточно. Те условия, в которых они оказались, требовали для выживания высочайшего уровня мастерства фехтования и владения любым оружием. Теперь их было пятеро. Если даже Турай-ад-Дина не брать в расчет, то четыре хороших бойца — немалая сила, а при том вооружении, что было припасено у Вульфа, можно было противостоять много превосходящему по численности противнику. Пользуясь всесторонней поддержкой Петра, который был, без сомнений, их атаманом, Вульф всецело занимался воинским искусством.

Эти занятия нравились всем. Даже Петр находил их для себя полезными. Особое удовольствие он получал от фехтования с братом, с каждым разом чувствуя, как тот становится все более опытным бойцом. Последний раз их схватка продолжалась очень долго. Тимофей наступал, а Петр оборонялся. Тимофей менял руку, стиль атак, применял множество обманных движений, но результата не добился. Этому, в общем, никто и не удивился, Петр был непревзойденным мастером. Но когда они поменялись ролями, то особой разницы Вульф не заметил. Петру удалось поразить Тимофея, применив неизвестный и сложный выпад, но лишь на мгновение опередив брата. Вульфа тогда это сильно удивило, ведь Тимофей не знал приема, и даже попытку уйти от него объяснить было невозможно.

— То, как они дерутся между собой, удивительно, — поделился он с Турай-ака. — Это не похоже ни на одну схватку, что мне приходилось видеть!

— А что тут удивительного? Два крепких ловких бойца состязаются между собой на усладу зрителей. А когда Тимур достигнет мастерства брата, что произойдет очень скоро, то это будет не схватка, а танец, достойный созерцания, — авторитетно заявил имам.

Между Вульфом и Турай-ад-Дином складывались отношения непросто, но весьма основательно. Их объединяла общая любовь к наукам, но если Турай-ад-Дин был самоуверенным теоретиком, то Вульф сомневающимся практиком. Это постоянно приводило к спорам, вернее, к односторонним нападкам имама, но ради справедливости надо заметить, что ввиду глубоких его познаний иногда они были весьма полезны для шведа.

— Вот именно — танец! — отважился продолжить дискуссию Вульф. — В настоящей схватке не до танцев. Там кровь, отвага, трусость, стоны, победители и поверженные.

— Дело в том, что на битву выходят много неподготовленных бойцов, и они все портят. Вдумайся в эту аллегорию. Вместо танца — свалка, истоптанные ноги и разбитые носы. А если выйдут все бойцы, как наши братья, то это будет достойно пера поэта, великий танец смерти! Ведь в тех схватках, которые мне пришлось видеть, танец исполняли единицы, остальные были декорацией. А Тимофей и Петр достигнут верха совершенства, и знаешь почему? Потому, что они видят друг друга без взглядов, чувствуют друг друга и понимают, вернее сказать, их душа и разум в такие моменты едины.

— То есть ты утверждаешь, что братья способны биться как один боец о четырех глазах, руках и ногах, — пробормотал Вульф.

— Чтобы ты все хорошо понял, расскажу тебе старинную арабскую сказку, а всякая сказка — то быль, пришедшая из старины, чтобы вразумить потомков. Ее передал нам поэт Альхарезди из Багдада, живший много веков назад, его рукописи сохранились лишь в библиотеке призрачного Ирема, куда может попасть лишь белый маг или святой человек.

В одном небольшом кишлаке, что расположился далеко в горах, в семье рудокопа родились два брата. Велика была печаль родителей, когда они увидели у братьев уродство. Их плечи навеки соединила живая плоть.

Испугались рудокоп с женой за свою жизнь. Ведь их могут обвинить в колдовстве, а это прямая связь и помощь шайтана. Согласно Корану колдовство в числе семи тяжких грехов, и колдун — отступник от веры. В священном Коране Аллах говорит: «Из тех, кто на небесах и на земле, только Аллах ведает сокровенное».

Унес рудокоп своих детей далеко в горы и оставил в заброшенных каменоломнях на медленную смерть. Но не сгинули братья, джины научили их питаться смрадным и пить грязную воду. Когда они выросли, то получились не люди, а один лютый зверь о четырех ногах, четырех руках и двух головах. Этот зверь был сильнее горного льва. Околдованный ненавистью к людям, он стал приходить в горный кишлак. Убивал, насиловал, сжигал дома, и не было силы, способной его одолеть. Немало храбрых джигитов сложили там головы. Он был ловок так, что без труда на лету хватал стрелы, а от ударов его кованых палиц рассыпались самые крепкие доспехи. Так зверь и бесновался, пока сам не стал джином и не ушел в их мир.

Бедный Вульф, его всегда ставили в тупик пояснения имама. Ведь Вульф был шведом и национальную прямолинейность мышления впитал с молоком матери, а Турай-ад-Дин араб и азиат.

— Они могут стать зверем? — испугался швед.

— Ты бесконечно туп и никогда не достигнешь вершин науки. О Аллах! Дай мне терпения! Я же ясно сказал, что не было силы, способной его одолеть! Я скоро потеряю все знания и буду мыслить так же примитивно, как ты! — обиженно возмутился имам.

После этого разговора Вульф стал усиленно готовить братьев, чтобы бились в паре как один. Он как никто понимал, насколько возрастет их неуязвимость в битве с многочисленным врагом.

Наступила осень. На Красном Яру все хлопочут по хозяйству. Время подошло снимать урожай, да и в тайге сейчас — не зевай. Там тебе и грибы, и ягоды, и орехи. Чуть позже, с заморозками, начнется охота.

Воевода Дубенский, сдав дела, уехал в Москву, навсегда покинув острог на Красном Яру и саму Сибирь. Сам князь Петр Шорин с нетерпением ожидал вестей о рудных промыслах Якова Хрипунова. Но тот как в воду канул. Хотелось верить, что зимовать он вернется в Енисейский острог. Это казалось разумным. Руду, что изыскана, опробовать можно, затем отдохнуть и подготовиться к следующему лету. Единственно, что ему удалось разузнать, так это перечень кузнечного, рудного инструмента и материалов, что были у промысловиков Хрипунова. В нем значилось: наковальня большая, кузнецкая, наковальня меньшая, избная, тиски, три меха дутых кузнечных, три молота, емки железные; трое клещей железных. То для кузнецов. Для земляных работ имелись: пятьдесят заступов, тридцать кирок, пять щупов, три лома и десять топоров. Для пробы руды и опытов взято фунт нашатырю, фунт селитры, два куска мыла, пуд воску и тридцать груд глины. Этот перечень был составлен Иваном Репой, что был кузнецом оружейного приказа и единственным из ста пятидесяти человек артели Якова Хрипунова, имевшим представление о промысле серебра.

Турай-ад-Дин внимательно изучил сей документ, долго обдумывал его, затем долго вздыхал, без конца поминая Аллаха, и только на следующий день осмелился поговорить с братьями. Но прежде он еще успел попытать Вульфа на предмет его опытов и тех химических субстанций, что у него были с собой:

— Всемогущий Аллах дал мне возможность изучить труды ученых Индии, Персии, Египта и Сирии. Но мне не понятны замыслы Ивана Репы. По всей видимости, он надеялся изыскать серебро в чистом самородном виде. Иначе нельзя объяснить тот скромный перечень, что я имел честь созерцать. Нашатырем можно лишь осветлить серебряный сплав и по его белизне оценить чистоту этого благородного металла. Глина для того, чтобы изготовить чашки для отжига серы, а селитра может использоваться для отжига свинца. Но найти самородное серебро, что встречается крайне редко, можно только при помощи Аллаха! И неверным то не под силу. А изыскать свинцовые руды, содержащие серебро, если они есть в Сибирской земле, может только опытный рудознатец! Есть и другие серебряные руды! Но, чтобы их выявить и проверить, нужны более сложные вещества, такие, как Царская водка и ртуть, что и на Москве не сыскать!

— Из того, что ты тут наговорил, — произнес Петр, — я понял лишь одно, что Якову Хрипунову не удастся изыскать серебро, и все его труды напрасны изначально. А причина тому — полное незнание на Руси рудного дела.

— Князь Петр-джан! Да благословит его Аллах! Удивительно правильно понял старого имама. И он может порадовать князя!

При этих словах закручинившийся было Петр встрепенулся, и надежды вновь стали заполнять его существо.

— Немчина Вульф! Да будет доволен им Аллах! На этот раз проявил себя как достойный слуга столь высокого господина! Он давно трудится над созданием гремучей ртути, и эти труды столь опасны, что могут сократить не только его никчемную жизнь, но и жизнь господина. Будет разумно запретить ему впредь эти занятия, а ртуть, что у него имеется, отдать мне для выделения серебра из руд. И тогда тяжкие труды скромного слуги Аллаха могут оказаться ненапрасны!

Все ближе зима. Солнышку еще удается к полудню отогнать морозы, но дни становятся короче, а ночные заморозки все крепче. Друзья, пользуясь гостеприимством воеводы и жителей острога, пребывали все у Красного Яра. За сборами и подготовкой к предстоящему серебряному промыслу дни бежали незаметно. Петру удалось через воеводу кое-что сведать о литвине рудознатце. Тот промышлял по рекам, более в одиночку, а последнее время все наведывался в верховья реки Кан, что в трех днях конного пути на восход от Красного Яра. Вот и удумал Петр проведать те места, а главное, проверить готовность своей ватаги, что волею провидения собралась всем на радость и удачу.

На Красном Яру все шло своим чередом. Неплохой урожай собрали нынче красноярцы. Все прибрано и уложено в амбарах да погребах. Сено для лошадей заготовили изобильно.

Особо постарались казаки Ладейки. Обильный урожай ржи и овса собран и связан в скирды, а сено огромными зародами возвышается по всей округе. Когда снег заметет лесные тропы и перевалы, исчезает опасность нападения со стороны киргизов. Сюда из-под острога по льду перегонят на зимний период скот. Здесь корма, загоны, и приглядывать за общим стадом сподручнее. В этом году было начато основательное строительство Ладейской станицы. Большие избы из лиственных бревен рубили казаки, да с сенями с двух сторон, а в них чуланы, каморки. Во дворах ставились бани, погреба да клуни для хозяйственных и рукодельных дел.

Казалось, Божье благословение снизошло на станицу. Так нет! Налетели на станицу киргизы! Подожгли для устрашения несколько зародов сена, захватили скот, небольшой полон, но наткнулись на отчаянное сопротивление селян. Опасаясь прихода помощи из острога, киргизы поспешили уйти прочь, уводя полон и лошадей.

Дым от горящего сена в морозном воздухе поднялся высоко, как бы сообщая о беде и призывая на помощь. Друзья были недалеко от Ладейки, когда увидели дым. Оставив вьючных лошадей на попечение Дарьи и Турай-ад-Дина, братья и Вульф поспешили в станицу.

Их появление прямо перед уходящей ордой было крайне неожиданным. Те спокойно уходили в сторону Медвежьей горы. Тройка храбрецов атаковала ордынцев стремительно. Испуганный выстрелами скот, не подчиняясь погонщикам, разбежался во все стороны, а полоненные женщины и дети тоже бросились гурьбой в сторону Ладейки. Сделав знак Вульфу, чтобы тот осадил коня, братья спешились и, обнажив сабли, пошли навстречу киргизам. Они жаждали схватки, жаждали наказать врагов за коварство, жаждали проверить себя в смертельной схватке. Те, скаля зубы, как волки, лишенные добычи, не спешили бежать с поля боя. Да и возвратиться без добычи — позор, а то и смерть от людей Алтын-хана.

То, что русские спешились, могло означать лишь одно — готовность биться до конца. Киргизский темник внимательно разглядывал двух русских витязей. Прекрасное вооружение говорило прежде всего об их знатности и высоком положении. Конечно, смелости им не занимать, выйти вдвоем против пятидесяти его воинов еще никто не отваживался.

«Атаковать этих наглецов в конном строю и смять!» — было первой мыслью темника.

Но, подумав о том, что можно потерять или изранить коней, когда впереди предстоит долгий путь по горным долинам и ущельям, решил послать на них пешими лучших своих бойцов, а при первой возможности пленить арканами и уйти.

Десять ордынцев окружили братьев, и схватка началась. За ней наблюдали множество глаз, и то, что они увидели, поразило всех. Петр и Тимофей бились молча, не глядя друг на друга. Стоя спиной к спине, они двигались по кругу, словно в танце. Их удары сыпались непрерывно с быстротой молнии, отражая вражеские сабли, а стремительные атаки были столь неожиданны, что всегда достигали цели. Скоро на глазах удивленных зрителей все десять ордынцев, обливаясь кровью, пали наземь. Разъяренные киргизы пустили стрелы, но и тут всем на диво, с виртуозностью фокусников вращая саблями, братья отразили летящую смерть.

Удивленный темник не верил своим глазам. Будучи отличным стрелком, он сам натянул лук и пустил боевую стрелу с любимым четырехгранным, стальным наконечником. Петр, глядя в узкие глаза ордынца, поймал ее рукой на лету и, поломав, бросил на землю.

Со стороны Енисея показалась острожная дружина. Стрельцы и казаки, переправившись на дощаниках через реку, теперь бежали на помощь осажденным. Видя приближающихся казаков, темник приказал уходить, и орда, рассеявшись, скрылась за березовой рощей.

На этот раз все обошлось для жителей острога, можно сказать, благополучно. Разрушенная поскотиная, несколько сожженных зародов — невеликие потери. Но покою жителям Красного Яра еще долго не видать. Предстоящие десятилетия киргизские орды будут приносить сюда смерть и разорение, а русские будут отвечать ударом на удар, отправляя дружины в их степи. Лишь окружив себя острогами: Ачинским, Канским, Абаканским — и с уходом киргизов с Енисейской земли наступит мирная жизнь возле Красного Яра.

Начало 1630 года. Москва, Кремль. Царские палаты.

Главный судья приказа Казанского дворца, боярин Дмитрий Михайлович Черкасский, озабочен как никогда. Столь рано государь редко принимал бояр для доклада, и ничего хорошего, похоже, ждать не приходится. Государь весьма недоволен сыском серебряных руд, что ведет в Сибири на реке Верхней Тунгуске Яков Хрипунов.

Первая весть с Верхней Тунгуски дала государю надежду о возможном успехе. То были расспросные речи Игнатия Проскуряка, составленные Тобольским воеводой Волынским, что и привез их в Москву. Этот Игнатий послан якобы самим Хрипуновым, но вот странность: никакой грамотки или отписки сам Хрипунов не отправил, хотя грамоте обучен, да и дьяк у него имеется. И еще одна странность в этом деле присутствует: Игнашка Проскуряк был в числе воровских людишек, когда на реке Кеть озорничали, и вряд ли бы Хрипунов выбрал столь ненадежного посланника. Хоть и сомнительны были речи, но очень сладки для государя!

— Сыскали первую руду на Тунгуске, под Братским порогом в горе, которая пришла к реке кольцом. Взяв руды для опытов, поехали назад, изыскали другую руду в горе же в Име-реке, которая впадает в Тунгуску. Третью руду нашли в горе, что у реки Тасеево. Все каменья переданы Якову Хрипунову. Из шести золотников той руды родится три с четвертью золотника чистого серебра. А также со слов плавильщика Репы слыхал, что руда, взятая с реки Има, всех руд в переплавке будет прибыльней.

Рассказал тот Игнатий и о дальнейших планах Хрипунова. Тот собирался ставить острог под Братским порогом. Место, мол, ладное и до руды недалече. В тех землях живут тунгусы, а до братских людей три дня пути.

После того доклада далее все пошло наперекосяк. Посыпались бесконечные жалобы от Енисейского воеводы Ошанина, а затем и князя Аргомакова. Служилые Хрипунова продолжали воровские делишки и на Тунгуске. К примеру, захватили силой у тунгусского князца Болтурина пятнадцать сороков соболей, что были приготовлены для сдачи ясака. А то — разор самому государю!

Прислана челобитная, подписанная многими торговыми и промышленными людьми:

«Людишки Якова Хрипунова, идучи вверх по Тунгуске, имали покручеников наших с ватаги человек по пять и более, принуждая их барахлишко от зимовья до зимовья тащить. А назад, идучи по Тунгуске, те людишки воровские, по тем же зимовьям ходили, и для своей бездельной корысти дня по два и больше жили. И покручеников наших хлеб и харч объели и с собою имали, да с них же имали сильно деньгами, неведомо, за что рублев по 10 и по 12 с ватаги, и платье грабежом имали. А покручеников били и увечили насмерть. Промышлять стало незачем, хлеба и харчей нет. Покрученики те стали от их побоев увечные и промышлять не могут».

А тут совсем беда приключилась. Государь потребовал показать ему руду, что нарыл Яков Игнатьевич Хрипунов, и попробовать ее в плавке. Больно велик интерес государя до руды серебряной.

Долго молчали Тобольские воеводы, а затем отписали, что они не получали от Якова Хрипунова никаких известий и руд. А те каменья, что были присланы в Москву, отправлены Енисейским воеводой Аргомаковым и привезены с Верхней Тунгуски его сотником Петром Бекетовым.

И вот в сей ранний час едет главный судья приказа Казанского дворца боярин Дмитрий Михайлович Черкасский к государю Михаилу Федоровичу Романову с докладом.

Знатно отстроился Кремль при государе Михаиле Федоровиче, ничего не скажешь. А ведь еще свежи в памяти воспоминания 1612 года, до прихода сюда князя Пожарского. Что говорить о самой Москве, та почти вся выгорела, а в Кремле все царские палаты и хоромы стояли без кровель, полов и лавок, без дверей и окон. Молодому царю даже голову преклонить негде было.

С тех пор минуло восемнадцать лет. Срок, конечно, немалый, но и сделано по нему, а главное, на совесть, чтобы любо было смотреть русскому человеку, а иноземцам дивиться, сколь богата и сильна Русь.

Отстроились заново московские слободы — Замоскворечье, Белый город, Китай-город, а Кремль так вообще не узнать. В деяниях своих государь нетороплив и осторожен, но зато упорен и последователен.

Над Фроловскими воротами отстроили шестигранную высокую башню, а на ней часы установили, вещь дорогая и невиданная доселе. Установил неспроста, уж сильно допекли его бояре, что до полудня собирались для думских дел, теперь им спуску не дает. Башня высока, у многих бояр из теремов часы видать.

Главная кремлевская стена крыта двухскатной крышей, а за ней видны верхи Вознесенского, Чудова монастыря и Ивана Великого. В Успенском соборе своды и настенная иконопись были восстановлены заново. На то дело употреблено двести тысяч листов сусального золота, а потрачено более двадцати тысяч рублей.

А вот и двор государев и патриарший. Грановитая палата украшена по фасаду удивительной резьбой. После пожара 1626 года все отстроено заново, и на этот раз из камня. По государеву указу собраны были тогда из Ростова, Суздаля, с Бела-Озера и из других мест все каменщики и кирпичники, и возведены ими многие церкви, дворцы да палаты каменные.

Грановитая палата, что удивляет резьбой по фасаду, в новых постельных хоромах ждет судью для доклада государь. Перекрестился Черкасский на золоченые купола домовой церкви государя, ступил в сени, где его поджидал уже дьяк, что и проводил в рабочую клеть.

Сейчас государя беспокоит предстоящая война с Польшей за Смоленские земли. Большие средства нужны на формирование войска, приходится свертывать все дела, не приносящие ныне дохода. Вот и с поисками рудными как быть — неведомо. Испокон века Русь не имела своего серебра и золота. Хочется Михаилу Федоровичу верить, что есть драгоценные металлы и каменья в горах русских. Но старые привычные взгляды берут свое. Думные бояре в один голос кричат, что нет его на Руси и никогда не было!

Выслушал государь Михаил Федорович все отписки и жалобы от сибирских воевод, да промысловых и торговых людишек. Выслушал и доводы боярина Черкасского.

— Что же каменья рудные, кои привезены из Сибири, показали в плавке? — спросил государь.

— Ничего! В той руде опричь серы да земли пустой серебро не объявилось, — грустно молвил Черкасский.

Государь того ждал и твердо молвил:

— Велю сыск учинить на Якова Хрипунова со товарищами. Чего ими сделано в земле тунгусской, куда деньги государевы трачены и где руды серебряные. Все имущество Хрипунова воеводам имать и учет весть и хранить до особого указу.

Весна 1630 года. Енисейский острог.

Друзья перебрались в Енисейский острог еще по зимнику, точнее, прямо по льду Енисея. Даже Казачинский порог усмирил сибирский мороз. Но те льдины и торосы, что затейливо возвышаются на всем его протяжении, немые свидетели упорного сопротивления водной стихии.

Здесь, в Енисейске, они застали тобольского сына боярского Максима Байкашина. Тот прибыл с особыми полномочиями от государя Михаила Федоровича. Велено ему, сыну боярскому, сыск вести с Якова Хрипунова и дознаться о наличии серебра в тех местах, отписку представить в Тобольск, а тамошним воеводам самим принять решение о дальнейших работах по добыче серебряных руд.

Тем временем в Енисейский острог пришло сообщение с Тунгуски, из Нимского зимовья, Енисейской ясачной волости, что 17 февраля 1630 года Яков Игнатьевич Хрипунов умер.

Казаки, что привезли эту весть, еще сообщили, что все снаряжение осталось на руках Максима Перфильева, который теперь за атамана, а серебряные руды, сколько ни ходили, так и не сыскали, а сам новый атаман со товарищами собирается весной по первой воде прийти в Енисейский острог. Велики известия. Немалый переполох приключился среди сибирских воевод. Усмирить сто пятьдесят воровских людишек не шутка, острожного гарнизона на то может и не хватить, сам живота лишишься. Но ослушаться государева указа того хуже.

После тщательных размышлений Тобольский воевода Алексей Никитич Трубецкой, не без помощи расторопного дьяка, составил и отправил в Енисейский острог отписку следующего содержания:

«Господину Семену Ивановичу Алексей Трубецкой челом бьет. В нынешнем году, господине, по государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всея Руси указу расспрашиваны и пытаны в Тобольске служилые людишки Тимоха Прокофьев, Стенька Семенов и Петруха Мещеряк, принесшие весть о смерти князя Якова Хрипунова. В расспросе и с пыток в насильствах и в посулах сознались и говорили о воровских и разбойных делах, что чинили разор купцам и промышленным на реке Кеть и Верхней Тунгуске. А еще сказывали, что Яков Хрипунов, по хворости и старческой немощи супротив воровства поделать ничего не мог, а его товарищи к тем ворам переметнулись.

Тунгусских князцов Окуня и Келти, в чьих землицах шаманских родится серебро и что должны были указать рудную гору, не сыскали, и никто о них в тех землях не ведает. Артельный люд, в том числе и Ивашка Репа, рудным делом не занимались, как выглядит серебро в рудных сибирских горах, не ведают.

Те воровские людишки верстали своим атаманом дьяка Максимку Перфильева, и собирается тот возвратиться на реку Обь, где промышлять воровством и душегубством, а уйти из сибирской землицы хочет с поморами, что промышляют рыбьим зубом в полуночных землях.

Как Максимка с людишками мимо Енисейского острога пойдет, велено тебе, господине, тех людишек имать, разоружить и сажать застрельщиков в тюрьму, и о том отписать в Тобольск.

Еще, господине, велено тебе взять до государева указу суда, на которых ходил Яков Хрипунов, и судовые снасти и устроить, где пригоже, так как беречь из Тобольска за дальним расстоянием некому, а также приглядеть до установления зимнего пути за остальным снаряжением, если его не смогут перевезти летом за Енисейский волок в Маковский острог.

Воровских людишек, господине, вели отправить немедля в Тобольск с сыном боярским Максимом Байкашиным, зачинщиков везти в клетях, закованными в железо, дай ему стрельцов столько, сколько потребно по твоему разумению.

Ежели пропустишь мимо острога воровских людишек, о том отписано будет к государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу».

Чем больше забот у мужиков, тем бабе тоскливей. Так и наша Дарья, извелась, болезная! Мужиков хоть и стало больше, а что проку? Внимания к ней лишь убавилось. Все мужичьи заботы, сборы, переживания ее мало интересуют, а вот то, что лишили простых бабьих радостей, Дарью просто бесило.

— Будь что будет, — решила она, — но Петру я отомщу! Соблазню Тимофея. Даже интересно, насколь они и в любви будут схожи?

Одним словом, взбесилась девка. Сейчас для нее личная проблема виделась гораздо важнее всех этих скучных, мужских, государевых дел. А может, оно и на самом деле так?

Отвар дурманящий Дарья приготовила на славу. Запарила на козьем молоке взвар семени чертополоха и конопли. Сие зелье и головушку задурманит, и сил любовных придаст. А случай подходящий задерживать не стал.

Колол Тимофей дрова, да неприятность случилась. Колун с древка слетел да ногу повредил. Вот и пришлось Петру одному до воеводы идти, то вопрос какой-то приключился, а Дарья тут как тут. И право сказать, в этих вопросах немалые у нее были познания. Разбиралась и в травах, и кости вправить, а если надо, то и рану залечить, — ко всему сподобна была девка.

Наложив на ушиб холодную повязку, Дарья приподнесла Тимофею черпак взвара.

— Отведай, Тимоша, этого зелья, — молвила она ангельским голосом. — Вреда от него нет, а силушки придаст.

Выпил Тимофей зелья, — и пошла дурман-трава по разуму да плоти мужичьей. А Дарья хороша: распустила волосы, оголила тело и к Тимофею прильнула. И приключилась у них любовь нешуточная, а всепоглощающая, тело отдающее во власть любовных утех. Не было у Тимофея мыслей сопротивляться. Дарью он взял страстно и желанно.

Петр в это время пребывал у воеводы Семена Ивановича Шаховского. Того сейчас волновала более всего отписка Тобольского воеводы. Шуточное ли дело, остановить ватагу вооруженных казаков числом более ста, когда острожный гарнизон много менее будет. Вот и пригласил князя Петра, как стрелецкого сотника и бывалого воина, на совет.

— Прежде всего их надо задержать у Енисейского острога, а то они Бог знает, куда уйти могут, — рассуждал воевода.

Присутствующий здесь же дьяк стал перечислять:

— Кроме Маковского волока, им более сподобно идти рекой Сым воровским путем, но там проводник требуется, а то в верховых болотах заплутать и сгинуть просто. Можно идти через Туруханское зимовье на Мангазею, но там гарнизон добрый, враз всех повяжут. А ежели воровские людишки пойдут в низовья Енисея, к холодным морям, и пристанут к поморам, что промышляют там рыбьим зубом, тогда их уже не сыскать.

— Значит, требуется остановить их здесь, а на это дело надо поставить несколько добрых стругов с пушками и пищалями. Как вскроются реки, так эти струги должны денно и нощно караулить разбойные лодки, и пушками принудить пристать к берегу, — высказал предложение князь Петр.

— А далее как быть, ведь их со стругов еще сбить надо? — засомневался воевода.

— То и будет твоя забота, князь воевода. Собери на это дело всех людишек, и пашенных крестьян в том числе, и крещеных татар с остяками, чтобы числом много больше их было. Тогда толк будет, спужаются воры.

Тут что-то Петру нехорошо стало. Беспокойство и тревога охватили его.

— Что с тобой приключилось, князь? — тревожась, спросил воевода.

— За брата беспокоюсь! Нынче повредил ногу, так Дарья взялась врачевать его. Как бы чего не натворила вздорная девка! Поспешу я до дома, а то душе непокойно.

Когда князь Петр осадил коня у крыльца гостиной избы, то уже не сомневался в случившемся, и сладко спящая парочка его не удивила.

Чтобы остыть и собраться с мыслями, Петр решил прогуляться верхом и, скоро погоняя коня, мчался по укатанной санями дороге.

Мысли быстро приходили в порядок. Самое удивительное, можно сказать даже радостное: чувство обиды на брата было мимолетным и не оставило в душе и следа. Но вот решение, как быть дальше, не приходило. У него даже появилась нелепая мысль: ежели они с братом одно целое, то почему и женка не может быть одна? Ведь такую чертовку, как Дарья, еще поискать!

А в избе в это время царило смятение: в спаленку собрались все, включая Вульфа и Турай-ад-Дина. На этот раз они были едины во мнении. Вина за случившееся целиком падала на Дарью, а Тимофей выглядел этаким невинным агнцем. За этим занятием и застал Петр всю честную компанию.

При виде Петра Дарью вдруг охватило чувство смущения и стыда. Петр даже удивился, заметив, как лицо девки зарделось алым цветом. Смущенная до крайности, она выскочила прочь из комнаты и, укрывшись в чулане, стала ждать решения своей участи.

Все могло бы закончиться без последствий. Петр и Тимофей настроены были благодушно и смертельных грехов не усматривали. К тому же Дарья, несмотря на свой беспокойный характер и непредсказуемость, снискала именно этими качествами любовь всех друзей. Но неожиданно заговорил молчащий все это время Турай-ака.

— Наши планы всецело зависят от братьев, от их единения в помыслах и деяниях, и только женщина, вставшая между ними, может угрожать этому. Она внесет ложные понятия и чувства по отношению друг к другу, что приведет к преобладанию над человеком необузданного стремления к удовлетворению животных желаний, а чистые помыслы померкнут и будут забыты. Не зря Аллах оградил мусульманских женщин от греха, одев на них платье, скрывающее их прелести от взоров, и отдав во власть одного мужчины.

Моральный и духовный ущерб несет Дарья братьям, и тем вредит всем нам. Жизненно необходимо Петру и Тимофею пребывать в чистоте и целомудрии, а не следовать слепым физическим стремлениям. Только Аллаху ведомо то, и не зря он полностью запретил подобное и уведомил нас о страшных наказаниях за это в будущей жизни.

— Но как же поступить с Дарьей? — молвил Вульф. — Ведь она не единожды доказывала свою преданность всем нам.

— По грехам, надо свести Дарью в ближайший женский монастырь, подстричь ее и оставить там чернушкой замаливать грехи, — категорично заявил имам.

А между тем неугомонной Дарье надоело сидеть в чулане, и она, крадучись, приблизилась к двери, за которой решалась ее судьба, именно в тот момент, когда имам вынес свой вердикт. И если сами слова, сказанные Турай-ад-Дином, восприняла как пустое, то наступившее после них молчание воспринималось как всеобщее согласие, что повергло девку в ужас. Перспектива оказаться в монастыре в качестве послушницы была для Дарьи хуже смерти.

Со слезами на глазах девка вбежала в комнату, своим неожиданным появлением еще более усилив всеобщую немоту. Воспринимая это как приговор, Дарья, опустившись на колени, стала молиться, прося Матерь Божью о прощении и милости.

— Заступница усердная, благоутробная Господа нашего! К Тебе прибегаю я, окаянная и паче всех человек грешнейшая, внемли гласу моления моему, и вопль мой и стенания услыши. Ты, Всеблагая и Милосердная Владычица, не презри меня отчаявшую и во грехах погибающую, помилуй меня, кающуюся во злых делах моих, и обрати на путь правый заблудшую окаянную душу мою. На Тебя, Владычице моей, Богородице, возлагаю все упования мои. Ты, Мати Божия, сохрани и соблюди меня под покровом Твоим, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Окончив молитву, Дарья вынула небольшой, но острый как бритва нож, что всегда висел у нее на поясе, и трагически обстоятельно, не торопясь, обрезала себе волосы.

— Братья мои! — молвила она. — Не гоните покаявшуюся грешницу от себя. Дозвольте сестре быть рядом. Отныне только любовь и внимание сестры будет окружать вас. Клянусь в этом и беру в свидетели Матерь Божью, Святую Деву Марию.

Только теперь Дарья набралась смелости поднять глаза и взглянуть на присутствующих. Глаза всех светились радостью. Столь серьезный, по мнению Турай-ад-Дина, конфликт разрешился достойно, при всеобщем согласии.

Весна 1630 года. Енисейский острог.

Как только прошел ледоход, енисейцы, а более всех — братья Шорины стали поджидать опальную ватагу Якова Хрипунова, сгинувшего и безымянно похороненного в далекой землице тунгусской, где-то у Братского порога. Да будет земля ему пухом.

Теперь за атамана у них Максим Перфильев, что был дьяком при Хрипунове. В короткий срок сплавилась ватага по большой воде и прибыла в Енисейский острог.

Безнаказанность есть страшное зло, страшнее самого преступления, потому как ведет к следующим, а воровство да разбой становятся привычными делами. Ватага, что пришла в Енисейский острог, мало напоминала государевых служилых людей, посланных для рудных дел. Енисейские казаки, что были выходцами с Дона или Днепра, узрели лихих гулящих казаков, промышляющих разбоем да воровством, и атаман был под стать. Выпив кружку хмельной браги для куража, атаман Перфильев спустился на берег в сопровождении своих десятников.

Уверенность в собственной силе лишила разбойные души всякой осторожности. Пшеницы, овса, соли потребовал атаман у воеводы Семена Шаховского. Да немало: на сто душ на целый год харчевания.

— Идти мне далече, — заявил атаман. — Так что будь добр, Семен Иванович, выдай государевым людям, что требуется, подобру-поздорову, а то людишки у меня оголодали, сами до амбаров сходить могут.

Кровь ударила в голову князя воеводы. Обнаглел безродный дьячок, возомнил из себя чего, дерзит, смеется разбойник. Еле удержался князь Шаховской, чтобы не выхватить саблю. Была еще надежда решить все мирно.

Достал воевода отписку и зачитал государевы слова:

«Велено тебе, господине, тех людишек имать, разоружить и сажать застрельщиков в тюрьму, и о том отписать в Тобольск», — прозвучало для атамана как гром среди ясного неба.

Кинулся тогда Максимка Перфильев с десятниками обратно на ладьи разбойные и велел отходить прочь от берега. Но сторожевые струги уже встали со стороны реки и для острастки шибанули из пушек. А на берегу стал собираться весь енисейский крещеный люд. Кроме острожных стрельцов, подошли промысловые, торговые люди, крестьяне, — все, кто носил под рубахой православный крест. Собралось более шести сотен человек, вооруженных копьями, саблями, а то и оглоблей.

И тогда испугались воровские казаки. Сами повязали и сдали воеводе Шаховскому всех застрельщиков, а оружие сложили.

То был значимый день в жизни воеводы Семена Шаховского. Лишь через несколько месяцев дойдут вести о енисейских событиях в Москву. Так бесславно завершилась экспедиция по поиску серебра на Верхней Тунгуске, столь грандиозно задуманная, изначально обреченная и так трагически завершенная.

Но история поиска серебра на этом не закончилась. Неожиданно для всех она совершила новый зигзаг и, вновь набирая силу, устремилась на восток, а начало этому положило внезапное освобождение из-под стражи Максима Перфильева и многих его людей, тех, кто не запятнал себя кровавыми бесчинствами.

Срок воеводства князя Семена Ивановича Шаховского подходил к концу, и это его не радовало. Рудные поиски Якова Хрипунова закончились крахом, братские народы не подведены под государеву руку, Красноярский острог подчинен Томскому разрядному воеводству, а Енисейск, по сути, за время воеводства не проявил себя никоим образом. Столь грустное завершение службы в Енисейском остроге могло означать лишь одно — низкую оценку государя и плохие перспективы в дальнейшем назначении. А если донести до государя все последние события, как они есть, то и того более — жди беды.

Казак, чья служба состояла в присмотре за порядком в приказной избе, сообщил воеводе о приходе князей Шориных. Братья с первых дней пребывания на Енисейской земле, несмотря на странность их целей и полномочий, вызывали у воеводы доверие, особенно усилившееся в свете последних событий. Надеясь на пользу от данной беседы или на приятность от времяпровождения, воевода тут же пригласил братьев к себе. Удивительная схожесть братьев поначалу не вызывала проблем в общении с ними. Тимофей более отмалчивался, чувствуя недостаток знаний здешней жизни, а разговоры вел преимущественно Петр. Но Тимофей становился все более активным в беседах, а их схожесть стала проявляться даже во мнениях и взглядах. При желании или из озорства князья Шорины могли поставить в тупик собеседника, но это не касалось воеводы Семена Шаховского. По молчаливому согласию братьев, право начинать разговор осталось за князем Петром.

Сегодня это не имело значения. Петр пришел на беседу в форме стрелецкого сотника, в красном с галунами кафтане. Это подчеркивало официальность разговора и настраивало на серьезный тон.

— Князь Петр Васильевич! Князь Тимофей Васильевич! Рад видеть князей Шориных-Черкасских в полном здравии и прекрасном самочувствии. Наслышан, что вы собираетесь отправиться на Верхнюю Тунгуску! Вы знаете, как называют эту реку братские?

— Да, наш ученый друг Турай-ад-Дин спешно занимается изучением языков братских людей и уже поведал, что Верхняя Тунгуска на их языке звучит как Ангара Мурен, что по-русски означает «разинутый, открытый», а также — промоина или ущелье, — пояснил Тимофей.

— Отчего же приятное на слух название имеет столь уродливый перевод? — продолжал спрашивать воевода.

— И это он выведал у братского, что сидит в аманатской избе. С его слов выходит, что очень давно стали таять ледники, уровень Байкала начал расти. Сначала вода спружилась в горном ущелье, потом прорвалась в гору, через пещеру, а там камни были, из которых известку жгут. Те камни вскипели, выбросили все наружу, и образовался огромный провал. Вода хлынула в этот провал и потекла вниз. Раз по-братски провал называется ангарой, а река потекла по провалу, то ей и дали имя Ангара.

— Очень любопытно! При случае расскажу эту историю государю нашему Михаилу Федоровичу, но он не любитель неведомых слов. Согласно его наказным грамотам, всякое название реки должно означать народ, там проживающий, а название острога — место, где его ставили. Но мы, кажется, отклонились, у вас, думается, есть дела ко мне. Рад буду помочь князьям Шориным напоследок. Ведь я в скором времени направляюсь в Москву, лишь дождусь нового воеводу и передам ему дела.

— Князь Семен Иванович, — заговорил Петр. — Помните август 1629 года? Вы тогда недавно заступили на воеводство, а я добрался до Енисейской земли.

— Да! Эти воспоминания свежи в моей памяти! Но что князь имеет в виду?

— Тогда мне был дан мудрый совет: воздержаться от сыска, а если и вести, то тайно для пользы своей. Сейчас я то же самое советую тебе, воевода.

— Ты, князь, говоришь о воровских казаках, что под стражей ждут отправки в Тобольск?

— Особой вины на них нет, их нельзя винить в душегубстве, и они не чинили измену государю нашему. Их вина лишь в отсутствии жесткой руки, тебе хорошо ведомо, насколько это важно. Они могут сослужить добрую службу государю Михаилу Федоровичу. Тебе, князь Семен Иванович, и мне.

— О какой службе ты говоришь? — продолжал пытать князь.

— О той, что служилый человек правит. Почему нынешним годом ясака меньше взяли, почему землиц новых под царскую руку не подвели? Причина известная! То киргизов опасались, то наших казачков с Ангары дожидались, а служилых людишек в остроге недостает, некого было по службе отправлять. А у тебя, воевода, сейчас под стражей на государевых харчах более ста душ сидючи сидят. Ведь то есть великий разор государю нашему Михаилу Федоровичу.

— Так ты мне советуешь с этих казаков поручную бумагу взять и службу править заставить?

— То так, воевода! Отпиши государю, что серебро рудное в горах не сыскали. Добро всяческое, что за Яковом Хрипуновым числилось, возвернули, а казаки по твоим государевым делам разосланы. О том роспись землям составь, в которые посланы из Енисейского острога служилые люди. Передашь ту роспись главному судье приказа Казанского дворца, князю Дмитрию Михайловичу Черкасскому. Тот все уладит, а заодно и обо мне все обскажешь.

— Добрый совет, князь! Ну а твоя корысть в чем будет? — возликовал воевода.

— Сними, батюшка, опалу с Максимки Перфильева да чин пятидесятника дай и отправь его на Верхнюю Тунгуску в братской землице острог ставить. Мне с ним сподручно будет.

— Отчего же сподручнее? Отправляйся с сотником Петром Бекетовым, он добре те места знает!

— Казаки, что с Яковом Хрипуновым ходили, сказывали, Максим Перфильев с князцами из братских улусов дружбу водил и пороги более всех знает. А сотника Петруху Бекетова ты отправь куда далее, им близко нельзя, не терпят друг друга.

«Государю-царю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси воевода твой Семен Шаховской челом бьет. Роспись землям, в которые посланы из Енисейского острога служивые люди и по скольку человек в которую землицу послано. Посланы этим годом в Братскую землицу приводить и умирить братских людей под государскую высокую руку и острог ставить у Падунского порога на Тунгуске-реке, с атаманом Максимом Перфильевым, с десятником Семейкой Родюковым енисейских служилых людей 30 человек. В Тасееву-реку и по Чюне-реке вверх ко князцам: Кохоню, да Куря Хилкову, да Адыну, приводить их под государеву высокую руку посланы с пятидесятником Терехой Савиным 20 человек новоприбылых. На заставы послано вниз по Енисею в устье реки Сым с десятником Фирсом Микифоровым 30 человек старых енисейских служилых да новоприбылых, для ловли торговых промысловых людей, которые обходят Сымом-рекою и не платят государевы пошлины и оброки в Енисейском остроге. В Маковском острожке для государевых всяких дел и оберегания государевой казны 6 человек. В Тунгуске-реке на Рыбном острожке для бережения, чтоб иноземцы дурна никакого не учинили 5 человек. На Лену-реку к якутам, братским людям да тунгусам на перемену атаману Ивану Галкину со товарищами послан Енисейского острогу сотник стрелецкий Петр Бекетов, а с ним новоприбылых служилых людей 30 человек. Велено сотнику Петру Бекетову вниз по реке Лене идти и там острог ставить, где пригоже. А остальные служилые люди в остроге по караулам и на мелких разных посылках и по волостям разосланы, для государева недоборного ясака человека по два, по три».

Лето 1630 года. Верхняя Тунгуска (река Ангара), Братские пороги.

По южной окраине Сибирской платформы поднимаются низкогорные гряды Ангарского кряжа. Увалы его пологие, с широкими распадками. Здесь выпадают за зиму метровые снежные сугробы, а морозы редко бывают менее двадцати пяти градусов. Снежность зим спасает от вечной мерзлоты, и склоны кряжа сплошь покрыты южной темнохвойной тайгой. Где осадков меньше, там тайга из кедра, ели и пихты сменяется сосново-лиственничными лесами с хорошо развитым подлеском. Под ними лежат дерновые, дерново-карбонатные и дерново-подзолистые почвы. Ничего не скажешь — многообещающие земли для месторождений золота, серебра да железных руд.

Там, где Ангару пересекает сей кряж, на пути русских первопроходцев встали Братские пороги. Если идти вверх по Ангаре, то первый порог, Шаманский, в четыре версты будет. Высокие каменные утесы встали по берегам реки, а вода бушует и ревет между множеством камней, что зовутся «бойцами». Ворота того порога — далее в русле, а не у берега. Шаманский порог страшен более других и несет большие трудности. За ним с левой стороны впадает река Вихорева. Здесь можно было пристать к берегу и отдохнуть, но далее находится порог Долгий в десять верст. По обе стороны — те же утесы высокие и преодолеть его можно лишь завозом на бечеве. Весьма тяжко, будто в гору. Река успокаивается ненадолго, начиная бушевать при первых звуках «голоса» порога Падуна.

Падун — главный в каскаде Братских порогов. Всевозможные Конь-камни, Лебеди-камни, гранитные лопатки и языки, угрожающе торчали из воды, а то скрывались в водоворотах. Приходилось разгружать суда и перетаскивать всю поклажу на руках, а порой и сами речные суда поверх каменьев. Глубоки горные разломы, каменные утесы словно стены стоят, а вокруг дебри непроходимые.

После него до устья реки Оки не более тридцати верст и лишь два плеса. Здесь, по правому берегу Ангары, раскинулись большие братские улусы, а земли в долине изобильны и урожайны.

Максим Перфильев впервые увидел Братские пороги, будучи дьяком в полку Якова Хрипунова. Подошли к ним большим числом, на крупных кочах и стругах. С продовольствием годовым, кузнечным имуществом да инструментом и материалом для острожного строительства.

Все, что слышали ранее от служилого люда, бывавшего на порогах, оказалось лихостью да хвастовством. Те проходили пороги лишь на малых дощаниках да с малыми запасами.

У Якова Хрипунова все получилось иначе. Лишь через Шаманский порог с великими тяготами и лишениями шли более десяти дней. Шесть стругов в щепы изломали, зерно загубили, а многие служилые чуть не утонули. Тогда берегом стали носить добро полковое, и лишь по четыре пуда на человека осилили, а из сил выбились.

Вот тогда и стало понятно, что до морозов братские пороги не одолеть, и остались зимовать в устье реки Вихоревой. Острожек успели поставить до морозов, но вот беда — небольшой. Многим пришлось тогда болтаться по чужим зимовьям, без нужды обижая промысловых и торговых людишек. В ту зиму 1630 года застудил Яков Хрипунов нутро, долго хрипел болезный, задыхался в жару, бредил да помер. Служилые, что за помощью ушли, взяли тело с собой, да тягот не вынесли, схоронили усопшего Якова где-то на Илим-реке. Лишь весть в Енисейск донесли о том. Тогда и выбрали служилые Максима Перфильева атаманом, он и возвернул разгулявшуюся ватагу в Енисейский острог.

Многое теперь знал пятидесятник Максим Перфильев о Братских порогах, но и задача перед ним стояла нешуточная. Велено Максиму Перфильеву: «Прейдя близко под братские улусы, присмотреть угожее, крепкое место и поставить острог, и укрепить его гораздо».

Отряд казаков, что пошли с пятидесятником Максимом Перфильевым, был невелик. Тридцать человек служилых да десятник Семейка Родюков, маловато для строительства острога. Ведь окромя возведения острога и караулы держать треба для бережения. Правда, ему пришлось по велению воеводы взять к себе на струги еще пять человек русских и братского молодого мужика, которого сам привез с порогов в качестве пленника. По строжайшему наказу воеводы они были сами по себе, и Максиму принуждать их к работам было не по чину.

Народец, по мнению пятидесятника, сильно странный. Два брата, княжеского звания, им ровня лишь воевода. Схожи столь, что диву даешься. С ними два иноземца. Один вроде из немчин или свеев, не разобрать атаману, все одно — басурман, а второй бухарец, таких не раз видел в Тобольске. Братского парня, по настоянию бухарца, взяли, тот язык их изучал. Были еще братские, но уже взятые атаманом, чтобы вернуть их в улусы для замирения. Кроме всех, в услужении у братьев девка была стриженая. Одежу мужескую носила и при оружии, но сверху рубище вроде монашеского. Как-то пятидесятник полюбопытствовал:

— А кем девка тебе приходится или женка чья? — спросил он князя Петра.

— Она не девка и не женка! То сестра наша! — сухо ответил князь. — И не вздумай ее забижать, да людям своим накажи.

— Сестры все более по домам сидят! Зря ее взяли! Задаст она вам хлопот!

Путь долог. Все друг у друга на виду. Братья хоть и идут на отдельном струге и на веслах у них все больше братские сидят, но разговоров с атаманом не чураются. Максим Перфильев понял, что иноземцы те рудознатцы, а князьям велено уразуметь о рудах, что Яков Хрипунов сведал, и самим сыскивать. Ничего не таил от братьев пятидесятник, знал, что им своей волей обязан, но поведать особо ничего не мог. Сказывал лишь, что копали ям по горам множество, и каменья, что с виду необычны, в зимовье сносили, а разобрать те каменья некому было. А как застудился князь Яков Хрипунов, это дело бросили как бесполезное и пустое.

Турай-ад-Дин всецело отдался порученной ему миссии рудознатца. В свете последних событий он убедился, насколько мудр Аллах. Всевышний и Мудрейший распорядился, чтобы его жизнь протекала в неге дворцов, за молитвами и познанием наук, и Турай-ака с должным рвением исполнил его волю. Затем Величайший из Великих обрек его на испытания, и он выдержал их. Теперь поручил верному ученику Магомета исполнение своей воли. Дело хоть и необычное, но, без сомнений, исходящее от самого Аллаха, так как поручено ему князем Петром, что появился во время страстной молитвы на его зов.

Прежде всего имам решил изучить язык народа, на чьих землях предстоит жить и искать руды. К его удовольствию, братский народ был не столь дик, а язык близок к монгольскому, который он знал в совершенстве. Письмена они не знали, но вот легенды и мифы сохранили во множестве, а самое главное — хорошо знали земли тунгусов и якутов. Успев стать, что не было странностью, за время своего могущества их смертными врагами, они не были против дружбы с русскими пришельцами и даже быть их ясачными людьми.

Братского аманата звали Шараном. Его предки пришли на Ангару, гонимые со своих земель якутами, что стали сильны более их. Спустившись по реке Илим, братские стали вытеснять коттов и расселяться по Ангаре. Его племя ушло вверх по реке и, укрывшись за порогами, разбило свои улусы напротив устья Оки. Его отец, князь Термичей, тайша над всеми братскими улусами и будет рад возвращению сына.

Без особых злоключений и бед дружина достигла Братских порогов. Все, особенно вновь прибывшие, в страхе смотрели на врата Шаманского порога.

Ангара вытекает из Байкала сразу крупной рекой. Притоки, что собирает река в своем беге от батюшки до жениха своего, красавца Енисея, лишь удваивают ее воды, да и то после порогов. Здесь кроется особенность Ангары, которая состоит в том, что до порогов она не ведает паводков, а ледовый панцирь сковывает красавицу лишь на три месяца в году.

Скоро страх перед схваткой с порогом сменился легким разочарованием. Максим Перфильев не рискнул с ходу преодолевать порог, а остановился на тихой воде на правом берегу Ангары. Здесь они обнаружили небольшое зимовье, ставленное еще до прихода полка Якова Хрипунова. Казаки подлатали крышу листвяжной дранкой, залепили рыбьем пузырем оконце, установили дверные навесы, — вот и весь ремонт. Еще шли волнительные хлопоты прибывших, а атаман уже уединился с братьями для беседы.

— У вас, господине, есть свои цели и службы государевы, и воеводой дан наказ помогать всячески. Но мне со товарищами тоже дана служба немалая. Они для благости и покою дел наших не должны держать других помыслов. Вершите свои дела без них, на работы в помощь не зовите и соблазну серебром и золотом не давайте.

— Хорошо, атаман, все будет по твоему желанию, — ответил Петр, а Тимофей добавил: — Только укажи и отдай нам руды, что собраны князем Хрипуновым.

— Завтра на рассвете я и все ваши люди идем за Шаманский порог. Проведаем там одно место, ладно ли! Дарью тоже берите, от греха подальше.

Оставив за себя десятника Семейку Радюкова, атаман наказал:

— Выгружайте все имущество, что может пропасть, замочившись, да все, что удобно для носки берегом, а ежели поспеете до моего возвращения, то начинайте смолить худые струги. Вернусь на третий день, ежели нет — ждать два дня и искать. А ежели и так не объявлюсь, вертайтесь обратно в Енисейский острог.

Правым берегом пошли разведчики в обход Шаманского порога. Тропа неплохая, людьми и зверем набитая, а если где мосток или гать кинуть, то вообще ладно получится.

Берегом да налегке идти не в тягость. К обеду уже миновали порог и спустились в речную долину. Напротив в Ангару впадает речка Вихоревка. Пороги отсюда не видны, но гул доносится хорошо. Здесь, в небольшой долине сказочной красоты, отгороженной от мира с обеих сторон бушующими порогами, стоял острог, ставленный казаками князя Якова Хрипунова. Выглядел он неплохо, что не удивительно: и года не прошло, как ушли отсюда казаки. Сняты лишь железные затворы, уключины да навесы, и те вскоре отыскали, спрятаны были в скальной расщелине. Пять изб, амбар, баня, сторожевая башня, — все огорожено острожным тыном. За амбаром свалены в кучу каменья разных цветов и размеров. Тут же, под навесом, различалась и кузня, правда, инструмент и меха отсутствовали.

— В этом остроге и скончался князь Хрипунов, — молвил Перфильев. — В ту зиму многие от голода сгинули. Половину припасов утопили в Шаманском пороге. Теперь я этого не допущу. Берегом все перенесем, а струги пустыми проведем через порог. Время еще терпит, успеем вдоволь заготовить и мяса, и рыбы. Зимовать будем здесь, в старом остроге, а далее видно будет, — поделился своими планами атаман.

— А как же наказ воеводы ставить острог в устье реки Оки? — безразлично заметил Тимофей.

— Наслушался воевода князь Семен Шаховский сказок от Петрухи Бекетова и понять не желает, что не пустят нас братские под свои улусы, а то нам вовсе не сподобно! — с жаром ответил Перфильев. — Я так рассудил и государю отпишу, что в Братской земле острог поставил по здравому рассуждению и смотря по здешней обстановке, а не по чьей-то сказке, и в таком месте, чтоб был острог крепок и вовеки стоял, а служилым людям братские чтобы не шкодили и разора никакого не учиняли.

— Ты здесь, атаман, и за воеводу, и за государя нашего! Тебе решать, где острог ставить, но и тебе ответ держать перед государем, — заключил Петр.

Турай-ад-Дин тем временем изучал руды, а Вульф и Дарья всячески старались ему помочь. Бесполезность этого занятия имам ощутил сразу, и по мере его продолжения лишь более убеждался в этом. В основном это были просто приметные камни, с вкраплением слюды или кварца. Реже попадались железные руды, красные и бурые железняки. Вот куски кровавого гематита. Много серосодержащих руд, а сернистого серебра, увы, не видно. Удивляя своим терпением Вульфа и Дарью, он не переставал перекладывать с места на место и сортировать камни, пока не перебрал всю кучу. Вульф участливо взглянул на имама.

— Уважаемый Турай-ака, вы бы подсказали, как выглядит рудное серебро. Я бы еще раз перебрал, может, проглядели чего.

— Ничего я не проглядел, — вздохнул имам. — Но на будущее знайте, руда имеет темно-серый цвет, иногда тускло-грязный окисленный вид, а иногда почти как черная земля, но серебристый отблеск на солнце выдает присутствие серебра.

Услышав сказанное, Дарья, сидевшая ранее тихо, как послушница на молитве, вдруг сорвалась с места и, покопавшись под навесом кузнечной печи, принесла несколько кусков почти черной руды.

При виде этих невзрачного вида каменьев Турай засветился улыбкой.

— Велик Аллах! — возликовал он. — Он не забыл о своем ученике!

— Что за шум! На нас напали тунгусы?

К новоиспеченным рудознатцам подошли князья Шорины и атаман Перфильев.

— Аллах послал нам радость! На дворе этой грозной крепости, у тына неприступного, за тем горнилом кузнечным, лежат руды самородного серебра. Максим-джан, наверно, помнит, кто тот искусный рудокоп и где он откопал эту чудесную руду?

— Я начинаю сожалеть, что согласился взять вас с собой. Лучше бы я сидел в остроге и ждал пыток. Весь тот рудный кошмар может повториться.

— Мне не нравятся твои речи, атаман! — жестко произнес князь Петр. — Касаемо твоих дел и дружины мы договорились. Но без тебя и сказов о ваших делах рудных нам не обойтись!

— Откуда я могу знать! Копали все, где ни попадя! Князь сам за этим следил, пока в разуме был, а потом… — атаман с досады махнул рукой. — Может, на Илиме, может, где здесь или в улусе у дархана забрали. Был такой случай! Братские тогда аж под острог пришли с оружием. Сказали им, что утопла на Долгом пороге, и брагой напоили, так и обошлось. А каменья эти даже не пробовали в плавке. Черная земля — и только, даже смотреть срамно.

— Дархан это у братских «кузнец», а кузнец по серебру у них «монгото дархан», — пояснил хитрый Турай и задумался.

— А можно попробовать руду плавить? То как? — поинтересовался Тимофей.

— Можно. Но прежде надо сготовить древесный уголь, да печь сладить. Но мыслю, что торопиться не след. То, что в руде серебро есть, я ответствую. Надо братских попытать, где ее взяли? Да так, чтобы не поняли!

— До улусов подадимся, когда в остроге обживемся, — категорично заявил атаман.

— Пока все в остроге сладится, Турай-ака руду сплавит, Вульф и Дарья ему помощники добрые. Оно так для всех покойней будет, — подвел черту князь Петр.

Закипела работа около Шаманского порога. Казаки таскали грузы в острог. Четыре версты, конечно, не расстояние, но с ношей не побежишь, сгоришь быстро. Два пуда взял — и ходу. До полудня разок-другой обернулся, и ладно. Опять же подсобить надо, когда всей ватагой требуется поддать. Струг, к примеру, на берег вытащить или острожные ворота навесить. Острог у Шаманского хоть и временный, но зимовать в нем, поэтому и обживают его казаки. За работой не забывают и дичи набить, и рыбы наловить. Рыбы столько, что порой вода кипит. Скапливается между порогами на спокойной воде, кормится, в речку Вихорева то на нерест идет, то обратно сваливается. Лови хоть острогой, а можно и голыми руками попробовать, если дюже проворный. Лишь медведи недовольные шастают: сильно шумливы пришельцы, но есть такие смельчаки, что махнут лапой на все, усядутся в воду или на камень неподалеку от острога, и резвятся, выхватывая рыбин из воды. Всем живется сытно и радостно в эту пору.

Турай-ака так, как ныне, в жизни еще не работал. Шутка ли! Вдвоем с Вульфом завалили десятка три лесин, распилили на чурки, завалили в яме дерном, а теперь палят. Сейчас только следить да не пережечь, затушить вовремя, чтобы самый жар в печи остался. Дым по тайге стелется, зверье пугая, сами черные, как черти из преисподней, а настроение хорошее. Когда большое доброе дело спорится, оно всегда так!

Дарью пожалели и поставили на обустройство жилых изб. Столы, лавки, пол проскрести. Одеяла подлатать да одежонку казакам: износились служилые в походе. Дарья трудится безропотно, старается. Меняется девка на глазах. Может, оно и к лучшему. Не век же чудить, скоро и замуж пора.

Петр с Тимофеем трудились, как рядовые казаки, засучив рукава. Познать надо все, где еще такую школу пройдешь! Разгруженные струги проконопатили, просмолили, а теперь ведут через Шаманский порог. Неудобен он тем, что ворота от берега далеки. Одной бичевой тяжело держать струг в проходе. Руль, парус, шесты — все идет в ход. Несколько казаков берегом протаскивают бечеву, да закрепляют за валуны якорем, а те, что на струге умостились, тянут изо всех сил. Пройдут саженей пятьдесят, остановка, передохнут, пока вновь заведут бечеву, — и так дальше, повторяя много-много раз. Хладнокровие, бесстрашие и упорство — без них подобные пороги не преодолеть.

Глаза боятся, а руки делают. Эта поговорка наверняка родилась от подобных занятий. Струги один за другим добрались до острога, груз весь перенесли берегом, но ушло на это без малого месяц.

Скоро у Турай-ад-Дина дела дошли до плавки руды. Имам практики почти не имел, но знания были основательные, накопленные древней цивилизацией Востока, а организационных талантов просто в избытке. К числу его учеников, помимо Вульфа, присоединился братский аманат и приятель Шаран. Узнав, что Турай — рудный мастер, литейщик и кузнец, на языке братских — дархан, проникся к тому огромным уважением, граничащим с обожествлением. Когда ситуация позволяла, Шаран величал имама не иначе как Монгото Дархан Багша, что примерно означало «учитель серебряного кузнечного дела». Это весьма льстило имаму, но из скромности во время работы он предпочитал проще — Багша-ака.

Приведя печь в рабочее состояние, а точнее, установив на ней меха и заготовив для нее древесный уголь, достопочтимый Турай-ад-Дин Монгото Дархан Багша приступил к опробованию руды. Несколько дней его ученики Вульф и Шаран готовили руду. Прокалив в печи до растрескивания породы, они раздробили ее и в каменных ступах растерли в порошок. Потом долго промывали ее, пока проточная вода перестала быть мутной.

Далее Дархан Багша пояснил ученикам, что будет применен метод купеляции, что на языке древних франков означает разделительную печь, или проще — чашечку. Эти удивительные чашечки он прихватил готовыми у енисейских кузнецов, то были обычные пористые чашки из отожженной огнеупорной глины. Метод был основан на том, что свинец или другие неблагородные металлы, что могут присутствовать в руде, при высокой температуре окислятся, а серебро останется без изменения. Процесс происходит в купелях-чашечках, где расплавленные окислы поглощаются порами купели, а серебро остается в виде слитка-королька на поверхности.

Все это ученики проделали тщательно, с удивительным прилежанием. Результат никого не удивил, правда, о нем никто и не узнал, кроме друзей. Плавка показала, что доля серебра в руде исключительно высокая, судя по весу королька, более трети.

После всех этих хлопот Турай-ад-Дин на тайном совете, где присутствовали братья, Вульф и Дарья, поведал следующие удивительные вещи. Начал он, как всегда, издалека.

— В Древние времена, по велению Божественных Тэнгриев, которым поклоняются братские, на землю были посланы сыновья кузнеца Божинтой. Они основали в братских землях несколько кузнечных родов Дархан Утха, которые и поныне владеют божественным даром рудознатцев и кузнецов. Особо почитаемые среди них Монгото Дарханы — серебряных дел кузнецы. У братских дархан почитается выше шамана, а место, где родится серебро, священно. У каждого Монгото Дархан Утха есть свой Мунгэн Добо — серебряный холм. Серебро у них божественный металл, а омулеты из него есть вместилище душ живущих. Потерять Мунгэн Добо означает гибель всего рода, поэтому берегут, скрывают и охраняют его от чужих глаз.

Долгое время все молчали. Смысл сказанного был понятен, но вывод испугал всех.

— Выходит, если мы найдем Мунгэн Добо, чтобы взять там руду, придется уничтожить все племя Дархан Утха, — озвучил его князь Петр. — Про то в наказных государя Михаила Федоровича ничего не сказано.

— Турай-ака! — обратился Тимофей. — А в улусах, что за порогами стоят, случаем, не кузнецы проживают?

— Шаран говорит, один улус скот держит, другой землю возделывает, а третий — мастеровые.

— На днях атаман отправляется в улусы. Из нас берет только двоих. С ним пойдут Тимофей и Турай-ака. Главное уяснить! Есть ли у здешних улусов свой Серебряный холм, а если есть, то где?

Братские улусы. То же время.

За грозным Подуном, в сорока верстах выше, на правом берегу Ангары, прямо напротив устья реки Ока, вольготно раскинулись братские улусы. Здесь река Ангара протекает по обширной долине. Полноводная, спокойная и хрустально чистая красавица. Лишь по весне ее воды слегка мутнеют от талых вод, а в остальное время она сохраняет чистоту своего грозного прародителя Байкала.

Братские пришли в эти места во времена монгольского владычества. Оттеснив тунгусские племена на север по Илиму и на запад к Енисею, они превратили их в своих данников, а в их землях разбили улусы. Эти лесные монголы, так когда-то называли братских, были грозными воинами, хорошими охотниками и рыболовами, скотоводами и кузнецами. С крушением Монгольской империи разрушилась и их государственность, лишь племенные союзы согласно древним обычаям братания объединяли эти народы.

Весть о движении неизвестного народа, закованного в железо и стреляющего огненными стрелами, пришла в эти края очень давно. После первых столкновений с русскими ее принесли енисейские тунгусы. С тех пор в братских землях покоя нет. Каждый год небольшие отряды, что уходят к тунгусам за ясаком, сообщают о неумолимом приближении русских, об их отваге и силе, а ясак привозят все меньше.

Первое появление русских на Ангаре, прямо под улусами, произошло почти десять лет назад. То была ватага Пантелея Демидова-Пенды, которая возвращалась обратно в Енисейский острог после удивительного и легендарного похода по реке Лене.

Русских тогда еще никто не ждал, а если и ждали, то с запада, с низовий Ангары, где им придется пройти пороги, считающиеся братскими непреодолимой твердыней.

Трудно представить состояние братских, когда на виду всех улусов на стрежне Ангары неожиданно появляются несколько дощаников с русской дружиной. То был шок, тем более что русские появились не с запада, откуда их ждали, а с обратной, верхней Ангары.

Русские тоже не ожидали увидеть столь крупное поселение неизвестного народа. Утомленные до крайности трехгодичным переходом, не готовые к встрече, они ходом проходят улусы и исчезают в водоворотах Братских порогов. Это событие произошло летом 1623 года.

Возможно, именно в этот момент возникло решение у братских князей встретить русских миром и добровольно пойти под руку их царя. Но русские пришли сюда лишь через пять лет. Небольшой отряд енисейских казаков в количестве девятнадцати человек, под командой стрелецкого сотника Петра Ивановича Бекетова, преодолев на легких стругах все Братские пороги, высадился пред улусами, что стояли напротив устья реки Оки. Русские расположились недалеко от улусов, построив себе в несколько дней небольшое зимовье.

Миролюбие и приветливость русских не знали границ. Братские тайши и князцы были приятно удивлены щедростью русского царя, получив от него множество даров. Здесь были и изделия из металла: котлы, ножи, булавки, иглы, невиданные до сего дня зеркала и бисер. Из продуктов — мука, крупы, толокно, вина, хмельной мед. Все тайши округи съехались, чтобы отблагодарить русского царя и передать ответные дары. В итоге Петр Бекетов, собрав почти двадцать сороков соболей и две пластины серебра, отбыл обратно в Енисейский острог. А братские остались в надежде, что откупились на долгие годы, не преминув разобрать зимовье, не оставив от него и следа. Но именно Бекетов привез тогда сказки о несметных богатствах и серебряных рудниках той земли.

Не прошло и года, как русские пришли вновь, и на этот раз большим числом. То был отряд Якова Хрипунова. На этот раз русские вели себя по-другому. Не успев до зимы пройти пороги, они отстроили острог напротив реки Вихоревка и малыми отрядами стали появляться повсюду. Они хотели все: и ясак, и харчи, а главное, брали пленников, пытали всех — искали серебряный рудник. Но минуло несколько месяцев, и кошмар так же неожиданно прекратился, как начался. Видно, сильно старались тогда улусные шаманы, напуская на русских злых духов, и сделали свое дело. Гибель предводителя, болезни, голод заставили казаков уйти обратно. Напуганные до крайности, братские даже не решились уничтожить острог, построенный русскими.

Прошло полгода, и снова русские — у Братских порогов. Об этом сообщили сначала тунгусы, а затем братские сами следили за ними и днем и ночью. Срочно был собран большой совет, куда съехались знатные военачальники и князья соседних братских родов. Здесь были все тайши — главы родов, нойоны — военная аристократия, мэргэны — герои военачальники. Первым взял слово Аламжи-мэргэн, чьи нукеры вели непрерывное наблюдение за русскими.

— Русские расположились в старом остроге, что за Шаманским порогом. Их не больше пятидесяти человек. Туда на себе перетаскали все и перегнали струги. Среди казаков я видел знакомые лица, они из тех, что были в прошлом году. Также они привели всех наших братских, забранных в аманаты.

Услышав это, встрепенулся Термичей-тайша.

— Мой сын Шаран тоже там?

— Да, нукеры видели его. Он прислуживает их толмачу, видимо, обучает нашему языку.

— Толмач будет из русских или из тунгусов?

— Он из неведомого нам племени. Лицом темен, а на голове вместо шапки намотано белое полотно.

— Аламжи-мэргэн сообщил нам хорошие вести. Есть надежда, что русские вернут аманатов, а это знак мира, — произнес тайша.

Слово взял Бурэд-мэргэн, чей род держит улусы в верховьях Оки.

— У меня пять сотен нукеров. Я могу сжечь острог, а русских обратить в рабов. Пусть совет поставит меня Верховным Когуном, и пришельцы захлебнутся в собственной крови, но чтобы здесь ни решили, — мои черные всадники не пустят русских в Оку. Владеть Священной серебряной сопкой вечно будет мой народ.

— Я, Айдуурай-мэргэн! Бурэд мой побратим, а мой род побратим его роду. Мои сайнеры-удальцы не хотят мира. Я буду всегда на стороне Бурэд-мэргэна.

Эти смелые речи героев крайне обеспокоили Термичей-тайшу.

— Ваши нукеры смелые воины, это так! Они умеют отбивать разящие стрелы и мечом, и копьем. Но им не отразить огненных стрел русских! Вы все можете уйти в свои земли и стать там непримиримыми черными всадниками, но здесь, в моих улусах, будет так, как я велю. А велю я увести всех нукеров на Оку. Будем принимать русских миром, а что будет дальше, решим после.

Острог за Шаманским порогом. То же время.

У атамана Максима Перфильева забот сейчас хоть отбавляй. Очень важно, как пройдет первая встреча! Многое от нее зависит, и прежде всего мучил вопрос: где проводить? По неписаным законам встреча должна происходить на территории более сильного и богатого, у того, кто претендует на роль господина. Именно господин призывает к себе кыштымов. В дальнейшем, когда будет стоять добрый острог, все устроится, так оно и будет, а как быть сейчас? В этих вопросах, по совету князя Тимофея, оказался незаменим Турай-ака, который все рассудил и расставил по своим местам.

— Улусные братские люди шерть русскому царю еще не давали и не считают себя его кыштымами. До сей поры они сами собирают ясак с енисейских тунгусов. Привести братских сюда, в острог, значит показать все наши слабости. Лучше уж проведать их сильные и слабые стороны. Поэтому надо идти к ним, с подарками, и непременно на ладьях.

— Отчего же на ладьях?! — не понял пятидесятник.

— Если бы у атамана были верблюды, я бы советовал на верблюдах. Если бы у атамана были жеребцы, я бы советовал на них, но у атамана есть только ладьи, — философски заметил Турай.

— Но пешком было бы удобнее, а обратно уже коней бы у братских прикупили! — не соглашался Перфильев.

— Пешком приходят только бедные родственники, да нищие, прося подаяние! — слегка раздраженно заметил имам.

— Значит, на ладьях, с подарками от государя, в лучших нарядах и при оружии, — подвел итог атаман.

— Но прежде надо продемонстрировать нашу силу, — добавил Турай.

Атаман даже весь встрепенулся. Турай-ад-Дин словно прочитал его мысли.

— Я тоже об этом все думаю, но не могу взять в голову, каким образом?

— Ну, это не проблема! Скажем… — Турай ненадолго задумался, — взорвать вон те валуны, что нависли над порогом и грозят упасть на наши головы, тем более они удачно запрудят прибрежные воды и тем поднимут уровень воды в проходе.

— Турай-ад-Дин, ты настоящий мудрец! — поразился атаман. — Но как это сделать, у меня на то и пороха нет от государя?!

— Попроси князя Петра, чтобы на это дело Вульфа поставил. У того все есть, и сладит добро.

На следующий день Вульф произвел десяток направленных взрывов по порогу Долгий. Взрывы происходили словно по мановению волшебной палочки, а огромные валуны падали вниз, запружая именно там, куда указывал имам, знакомый, как оказалось, и с мелиорацией.

В качестве достойного завершения этого грандиозного феерического зрелища с разрешения князя Петра Вульф и Дарья запустили греческую стрелу. Она, описав полукруг, взорвалась на склоне горы почти в полуверсте от острога. Все, кто наблюдал это, пришли в полный восторг от увиденного.

В том, что братские постоянно следят за острогом, атаман даже не сомневался, и вести о взрывах дойдут до улусных вождей достаточно быстро.

Решили идти на двух небольших дощаниках, что сладили уже здесь, на порогах, из поврежденных стругов. Эти плоскодонные суда имели малую осадку и ходили на веслах и бечевой тяге, а то и под парусом.

Братские улусы. Несколько дней спустя.

О том, что русские, поселившиеся в старом остроге, способны рушить горы и метать огненные стрелы на большие расстояния, Термичей-тайша узнал на следующий день. Трудно было в это поверить, но страшную весть принес сам Аламжи-мэргэн, знаменитый и бесстрашный нойон родного улуса. Эти вести окончательно убедили Термичей-тайшу в том, что надо подчиниться русским, и тем приобрести сильного союзника. Ведь существует еще угроза, которая идет от Государства маньчжуров. Их армия уже несет смерть в Забайкалье братским племенам хори и грозит полным уничтожением.

Русские, преодолев пороги, приближались к улусам. Дощаники по открытой спокойной воде шли ходко и красиво. Ряженные в лучшие платья, блистающие доспехи и при дорогом оружии казаки выглядели ярко и вызывающе, от них веяло силой, бесстрашием и удалью.

Братские улусы были раскинуты по всему правому берегу, начиная выше Падуна до самого устья реки Ока. Тимофей насчитал более сотни юрт. Разбившись на три улуса, они вытянулись на несколько верст вдоль берега Ангары. Обычные для скотоводов войлочные юрты видны лишь вблизи табунов коней и многочисленных, тучных стад скота, а в самих улусах стояли рубленные из дерева, шести— и восьмигранные юрты. Крытые дерном, без окон, они выглядели слепыми и неуютными.

Лодки шли близко к берегу, медленно, открыто, приближаясь к улусам. Никого не видать, будто все вымерли. Тем не менее сотни глаз с любопытством, страхом и ненавистью внимательно наблюдали за пришельцами. Но, пожалуй, не было более зорких глаз, чем у атамана Максима Перфильева. Тот подмечал все. За время его отсутствия братские укрепили свои улусы изгородью, та хоть и не идет в сравнение с острожной стеной, но ходу атакующих помешает. А вон приготовлены щиты, и тоже явно не для защиты огородов от скота. За такими щитами удобно скрываться от пуль, а когда идут на приступ, можно без труда пихать его впереди себя и одновременно пускать стрелы. Небось и сейчас за ними притаились нукеры в ожидании лишь команды своего нойона.

— Слава тебе, Господи! — облегченно вздохнул атаман и перекрестился, заметив на берегу большую группу улусной знати и воинов. Среди них было и немало женщин, что явно говорило о мирных намерениях братских.

— Вороти к берегу, — махнул рукой атаман, и лодки, повернувшись одновременно, уткнулись в пологий берег.

— Неплохое начало, казаки! — похвалил он дружину.

Демонстративно вытащив лодки на берег, казаки стали поправлять одежду и ладить на себе доспехи. Начищенные до блеска, сверкающие на солнце, сейчас им предстоит быть не только элементом дипломатии, но и единственной защитой в случае беды.

Полторы дюжины казаков твердо вступили на братские земли. Широкоплечие, бородатые, уверенные в себе, они в такие минуты презирали смерть и тем внушали страх и уважение всех сибирских народов.

Братские поджидали гостей неподалеку, на поросшей клевером просторной поляне. Это место облюбовали жеребцы тайши. Именно им она обязана столь прекрасному, плотному, зеленому ковру, где нога ступает мягко и в то же время устойчиво. У братских, все что связано с лошадью, священно, поэтому Термичей-тайша и выбрал эту поляну для встречи, а жеребцов отогнали временно в загон.

Выглядели братские миролюбиво и даже покорно, а их одежды чем-то напоминали русские. Верхняя одежда, что на их языке — дэгэла, весьма напоминала русский кафтан. Шитый из выделанных овчин, он имел на груди большой треугольный отворот, а рукава плотно стянуты у запястья. Дэгэл украшают дорогими мехами и тканевыми вставками разных цветов, среди которых наиболее любим синий. На головах — меховые круглые шапки с острым верхом, а на ногах — сапоги из жеребячьей кожи с сильно загнутыми носками. Дэгэл перетянут в талии ременным кушаком, на котором висит нож и длинная кривая сабля. Казаки тут же обратили внимание на странность в положении сабли: та висела на поясе как бы наоборот, лезвием вперед.

Скоро внимание казаков переключилось на братских женщин. Покрой их одежды почти не отличалась от мужских, но вот украшения на них поразили, можно сказать, ослепили всех. Смуглый цвет кожи удивительно обрамлялся серебряным блеском украшений, что в изобилии покрывали женщин.

Братский острог у Падуна. Июнь 1631 года.

Все вышло так, как и виделось атаману Максиму Перфильеву. Зимовали в старом, а на следующий год, как сошел снег, приступили к строительству Братского острога у Падуна. Отсюда до улусов недалече: Падун-порог да сорок верст по долине. На лошадях, что приобрели у братских, в аккурат день пути. Редкий случай, когда приходилось тащить речные суда через пороги. Да вроде оно и ни к чему! Выше порогов их накопилось предостаточно, лишь следить надо, да и построить всегда можно.

Историческая справка. 18 июня 1631 года Максим Перфильев доложил енисейскому воеводе о завершении постройки Братского острожка в двух плесах у братского порога Падуна, в Кондогоновых улусах на полднище ходу до устья Оки. По словам атамана, острожек укреплен всякими крепостьми.

Конец июня 1631 года. Верховья реки Ангары.

Небольшой струг, управляемый пятеркой отважных друзей, с трудом двигался вверх по Ангаре.

Мужчины сидели на веслах, а Дарья — за рулевого. Изначально струг был делан на шестерых гребцов, рулевого и груза пудов тридцать. Средние весла были убраны и управлялись вчетвером. Крепкие и выносливые от природы, Петр и Тимофей не знали усталости. Дарья, сидя у руля, могла любоваться братьями целыми днями. Их обнаженные по пояс тела играли всеми мускулами рук, плеч и торса. Загорелые мышцы под лучами солнца казались еще более рельефными и приводили Дарью в полное изнеможение.

Вульф и Турай-ака тоже нажимали на весла изо всех сил. Пожалуй, не стоит считать этих достойных людей этакими дряхлыми и престарелыми. Ведь им всего за сорок, а природа не обделила их ни здоровьем, ни разумом. Возраст хоть и считается почтенным у казаков, редко кто живет более. Но эти герои не знали болезней, злоупотреблений или других излишеств и выглядели вполне достойно.

Нелегкое дело идти против течения. Частенько лишь на бечеве удается тащить ладью. Но все не так грустно. Ангарская долина не балует разнообразием ветров, и вскоре Турай-ака заметил, что ветер здесь преимущественно имеет два направления. Он и название придумал: «Байкал» — ветер со стороны озера дует. От него веет прохладой. Ничего хорошего от Байкала не жди. Парус сразу снимай, а то и к берегу причаливай, махом тучи свинцовые пригонит и дождиком все зальет. А вот когда с верхней Ангары подует, то к радости. Под ласковым солнцем, с попутным ветром, под парусом идут ходко, веслами гребцы более по привычке помахивают. Ангара чаще радует утром. Вот люди и ловят момент, ну а как задует Байкал, тут же — к берегу.

Струг выбирали в Братском остроге, в хозяйстве у атамана Максима Перфильева. Непростое оказалось то дело. С одной стороны, надо пятерым на веслах управляться, а с другой стороны, впереди русских поселений нет, рассчитывать придется только на себя. Отсюда и справы воинской надо вдосталь, да продовольствия немало, а как далече и сколь долог будет их путь, то никому не ведомо. Байкал виделся огромным, по всем сказам, что слышали от братских и русских, побывавших на Байкале: то озеро, как море, берегов не видно, а дали неведомы.

Идти по реке против течения, если исключить тяжесть телесную, занятие весьма приятное и поучительное. Приятность заключается в том, что живые и разнообразные виды реки радуют глаз, а прохлада воды несет бодрость. Постоянное напряжение и внимание снимает сонливость и хандру, а окружение надежных друзей придает уверенность и чувство гордости. Да, умение владеть судном занятие весьма полезное и поучительное. Ведь управлять парусом на реке, где без конца меняется направление, дело непростое. В таких трудах и стараниях люди притираются друг к другу, как детали в механизме, и если механизм добрый, то все идет ходко и без суеты.

А поучительно сие занятие тем, что находится время, и его предостаточно, для бесед и сказок. Особенно они интересны, когда есть в команде человек, не обделенный умом, опытом, знаниями и красноречием. В небольшом отряде это, конечно, всеми уважаемый, мудрейший имам Турай-ад-Дин.

К землям братских племен испытывали все повышенный интерес. Поэтому, когда выяснилось, что достойный Турай-ака в свое время подробно изучал сборник летописей персидского историка Рашит-ад-Дина, где имели место сказания о Байкале, это никого не удивило, но вызвало у всех повышенное внимание.

— Чем же сей перс знаменит? — полюбопытствовал Вульф, более для того, чтобы раззадорить своего ученого приятеля.

— Если ты не знаком с трудами Рашид-ад-Дина, значит, вся ваша Европа погрязла в мракобесии и тьме. Даже удивительно! Как они еще способны изготавливать пищали и фузеи, развивать алхимию и другие науки? — побурчал для порядка и важности Турай.

— А знаменит он тем, что был летописцем при дворе самого Потрясателя Вселенной Чингисхана, величайшего на все века воителя. Хан настолько уважал свою северную окраинную провинцию, что даже сам здесь бывал и молился богам на острове Ольхон.

В древности с востока на запад, по всему южному побережью озера Байкал, раскинулась благодатная страна Баргуджин-Токум. Но оставаться бы ей, неведомой миру, если бы мать великого монгольского хана не была отсюда родом. Об этом Чингисхан помнил всегда и поэтому не обрек Баргуджин-Токум разорению и смерти, хотя сам невольно стал причиной гибели этого государства.

Основу Баргуджин-Токума составляли племена братских людей хори, булагат и баргуты. Баргуты, кочевавшие по благодатной долине реки Баргузин, были великолепными воинами и главенствовали в Баргуджин-Токуме. Всех баргутских воинов призвал Чингисхан в свою личную гвардию и увел в дальние страны, где те и сложили свои головы во славу Монгольской империи.

— И что же дальше приключилось со страной Баргуджин-Токум? — задал вопрос Петр.

— Об этом мудрейшему Рашид-Ад-Дину, да пошлет Аллах ему вечную память, не дано было занести в летопись. Всему приходит конец. Пришел и конец империи Потрясателя Вселенной. О дальнейшей судьбе баргутских племен мне уже рассказал старый шаман, что в улусах у Братского острога доживает последние дни. От отца к сыну уже несколько сотен лет передается у них сказание о Баргузинской долине, где некогда жили его предки. Когда гибла империя, разрываемая на куски алчными, бесчисленными потомками великого хана, многие народы, некогда пребывавшие в страхе, теперь пришли в движение, без опаски уничтожая своих бывших господ. Вот и остатки баргутов-воинов были уничтожены тунгусами, а женщины уведены в полон. Так трагически исчезли некогда грозные воители, а на их землях поселились враги, разобрав женщин по своим юртам.

Во всем чувствовалось приближение Байкала. Просторная долина Ангары исчезла, а к реке подступили скалистые горы. Вода стала леденяще холодной, а течение быстрым.

Дождавшись попутного ветра, в предчувствии встречи с неведомым друзья изо всех сил налегли на весла. Струг, преодолевая последние плесы беспокойной красавицы Ангары, достиг ее истока, необычного и ранее невиданного.

Казалось, что огромная бескрайняя чаша озера здесь надломилась и поток воды устремился в этот пролом, унося и раскидав обломки. Лишь огромный, не подъемный для самых бурных потоков камень незыблемо стоял на середине истока Ангары.

— То Шаманский камень, — поспешил сообщить Турай-ака онемевшим от увиденного друзьям. — По преданиям братских, этот камень бросил разгневанный Байкал вдогонку своей дочери Ангаре, сбежавшей без его согласия к возлюбленному Енисею. Теперь Шаманский камень — место обитания хозяина Ангары, Ама Саган нойона. Когда шаманы приносят клятву или молятся на этом камне богам, нойон всегда незримо присутствует в качестве грозного судьи.

Усталость взяла свое, и хоть стоял прекрасный погожий день, а Байкал миролюбиво плескался о борт струга, друзья укрылись в укромной небольшой бухте для отдыха. Скалистый берег закрывал ее от ветров, журчал невдалеке ручей, легкая волна накатывалась на каменистый берег. Все выглядело на удивление приветливо и ласково. Вид залива скрадывал масштабы водной стихии, не желая с ходу ошеломлять русских. Но эта необычайная прохлада воды, ее прозрачность и глубина настораживали и словно подготавливали друзей к более близкому знакомству.

Мужчины, утомленные до крайности многочасовой борьбой с Ангарским течением, едва разбив лагерь, мирно заснули, а Дарья добровольно вызвалась стеречь их сон. После длительного путешествия ей до крайности не терпелось привести себя в порядок.

Под дружный мужской храп, постирав одежду, ополоснувшись прохладной водой озера, девушка удобно расположилась на скалистом утесе, раскидав вокруг белье и отдав свое тело ласкам вечернего солнца. Ощущение неги было нарушено ставшим уже привычным скрипом весел. Из-за мыса в сторону Шаманского камня шла большая необычная лодка.

Быстро спустившись с утеса, Дарья разбудила мужчин. Те, не обнаруживая своего присутствия, стали наблюдать за чужаками. Лодка была килевая, необычайно длинная и узкая, с задранным носом. Паруса не было, и люди обходились веслами.

Расстояние было большим, и друзья оставались незамеченными. Между тем неизвестная лодка подошла к Шаманскому камню и высадила на него человека. Это был мужчина. Оставшись один, он взобрался на вершину камня. На шамана он не походил, более того, был без оружия и верхней одежды. В лучах заходящего солнца пленник Шаманского камня выглядел очень несчастным и одиноким.

Лодка же уходить не собиралась. Выполнив цель своего появления, она устремилась в заливчик, где расположились друзья, с явным намерением там заночевать.

Более скрываться не было смысла. Оставив Тимофея, Вульфа и Дарью с оружием на почтительном расстоянии, Петр и Турай-ака вышли навстречу подходящей лодке.

Лодка, с ходу разрезая килем прибрежный песок, на треть корпуса выскочила на берег. Десяток братских воинов, с трудом скрывая удивление, покинули лодку и, не проявляя враждебности, остановились как по команде.

— Мир вам! — приветствовал их Турай-ака, для большей убедительности подняв правую руку, а левую приложив к сердцу.

Пожалуй, нет на земле народа, который бы понял данный жест ошибочно. Столь эффектное приветствие произвело должное действие на братских. Почувствовав безопасность, они успокоились. Один из них, представившись как Абай-мэргэн, стал долго и отрывисто говорить.

— Воины двух братских племен пришли с юга, с реки Джида, там их улусы и пастбища, — переводил Турай-ака. — Тот нукер, что остался на камне, в схватке убил побратима, не поделив добычу. Но он не сознается в этом, и его привезли на справедливый суд хозяина Ангары, Ама Саган нойона. Если к утру вода не заберет его и он не погибнет от страха и студеного дыхания Байкала, то он невиновен и будет прощен. Они до утра будут ждать решения хозяина Ангары и просят разрешить остановиться рядом с пришельцами. А еще спрашивают, что мы за народ и зачем пришли в эти места.

— Переведи им, что мы русские люди, пришли сюда из острога, что стоит у Падуна, возле братских улусов, что те братские дали шерть на вечные времена нашему государю Михаилу Федоровичу. Заночевать вблизи нас разрешаю. А пришли за тем, что нам ведомо, а их не касаемо.

К ночи задул Байкал. Огромные волны, гонимые ветром, бились о прибрежные скалы. Тучи застилали небо, не давая возможности пробиться даже бледному свету луны. Сквозь шум ветра и грохот волн изредка пробивался отчаянный крик осужденного. Братские всю ночь провели за молитвами, но спать не пришлось всем. Лишь под утро успокоилась буря, и первые лучи солнца осветили пустой Шаманский камень. Братские поспешно собрались и исчезли так же неожиданно, как и появились. Помянув в молитвах загубленную душу, путешественники тоже не стали задерживаться, поторопились покинуть место у Шаманского камня.

Чем дальше уходил струг от Ангары, тем отчетливее ощущалась масштабность Байкала. Шли северным берегом. Горы, подступающие к самой воде, оставляли свободной лишь узкую прибрежную полосу, где песчаные пляжи сменялись галечником, а то и красовались монолитами гранитных и мраморных валунов. Небольшие, уютные заливы манили своей красотой, бесконечное количество ручьев и речушек, стекая с гор, весело журча и сверкая на солнце, сливались с водами озера. Размах Байкала был таков, что все, ранее виданное, не шло в сравнение, и само слово «озеро» не вязалось со всей его грандиозностью.

Шли вдоль берега, лишь изредка забирая мористей. Сейчас стали особенно ощущаться малые размеры струга и недостатки его плоскодонной конструкции. Он совсем не терпел волны, и уже при малом ветре его кидало из стороны в сторону, и угроза перевернуться постоянно висела над судном. Байкал своим непредсказуемым нравом действительно напоминал живое существо. Порой спокойная гладь воды внезапно сменялась волнением без видимых на то причин. В считанные минуты могла разгуляться буря, и тогда лишь на берегу можно найти от нее спасение.

С волнами Байкала, пожалуй, могли поспорить лишь поморские кочи, но приходилось довольствоваться тем, что было. Стали встречаться лодки братских, но те, завидев пришельцев, уходили за горизонт. Лишь однажды, спасаясь от бури, струг зашел в еле заметную среди скал бухту, где друзья застали стойбище рыбаков. От них и узнали, что до острова Ольхон ходу еще несколько дней. Более узнать у них ничего не удалось, те либо не знали, либо отмалчивались по каким-то причинам.

На подходе к острову их встретила лодка. Кормчий прокричал, чтобы следовали за ними. День выдался погожий, и путешественники, без труда управляясь с лодкой, зашли через величественные Ольхонские ворота в Малое море и оказались во владениях Ольхонских братских людей.

Ольхонские ворота — это пролив между островом и материком. Со скалистыми берегами он то пугающе узок, то раздается глубокими заливами, уходящими в глубь острова. Когда дует северный ветер Сарма и гонит воды из залива, эти врата становятся адовыми, напоминая колоссальный по размерам бушующий порог. Горе близким и верная смерть тем, кто окажется здесь в это время.

Далее струг пошел вдоль берега Малым морем. Справа тянулся остров Ольхон. Он смотрелся невысоким, ровным, степным плато. Берега сплошь изрезаны уютными заливами всех размеров. Тут тебе и скалы, и песчаные пляжи. На берегу видны рыбацкие лодки, на мелководьях — торчащие жерди ловушек.

Вскоре все почувствовали приближение улуса. На берегу стали появляться вооруженные всадники. Проводив более из любопытства необычную лодку, показав свою удаль, всадники скрывались в глубине степной части острова, а на смену появлялись другие.

Наконец, показались улусные юрты, и потянуло запахами человеческого жилья. К свежему дыханию Байкала и аромату степных трав гармонично и, к радости уставших гребцов, примешались запахи навоза, дыма и мясного варева.

Лодки враз повернули к берегу просторного залива, выделяющегося среди других удивительной скалой, что стерегла восточную его оконечность.

— Скала Бурхан! — сказал Турай-ака. — Здесь их большой улус Хужир, что означает, «стоящий у солонцов».

— Взгляните на скалу! — Дарья указала на отвесную стену. — Что за чудище изображено от самой воды?

Действительно, на фоне белого базальта выделялось огненно-красное изображение. Водяное чудище с конской головой, постриженной гривой и хвостом то ли рыбьим, то ли змеиным. Оно будто зависло над водой и осматривало водную гладь озера.

— Оно сильно напоминает дракона, — отозвался Турай-ака. — Братские считают, что в скале Бурхан живет их бог — Тэнгри Хутэ-Бабай.

Несмотря на летний день и окружающие красоты, во всем чувствовалось напряжение. Мало нынче рыбаков в море, мало и пастухов возле тучных стад. Женщины и дети уведены в глубь острова, а мужчины вооружены и группами, во главе с нукерами и нойонами, стерегут подступы к улусам.

— Этот улус больше напоминает военный лагерь, — заметил Вульф.

Их струг только что причалил к берегу, и тут же был окружен нукерами. Подошедший нойон пригласил братьев Шориных следовать за ним. На вопрос Петра о толмаче, тот произнес на неплохом русском:

— В нашем улусе многие говорят на вашем языке.

Нетерпение и любопытство раздирало братьев, ведь именно на Ольхоне они надеялись узнать о судьбе отца.

— Кто же обучил братских языку неведомого им народа? — задал вопрос Тимофей.

— Белый Шаман нойон Обдорский! Побратим Когун-мэргэна, а значит, и наш брат. Он долго жил с нами.

Услышанное сильно взволновало братьев. Ведь Белый Шаман вполне мог быть их отцом. А между тем сопровождавший их нойон продолжил:

— Мы храним юрту Белого нойона и ту странную коновязь, что поставил при жизни сам Обдорский. Вот можете взглянуть.

Они подошли к одинокой рубленой юрте, стоявшей на красивом месте в виду скалы Бурхан. От времени стены покосились, но крыша чудом еще держалась.

— Нельзя беспокоить дух умершего, — остановил нойон братьев от попытки войти в юрту. — Если хотите просить о чем-то эжина, повяжите лоскут с вашей одежды на коновязь, она священна, под ней лежат останки Белого Шамана.

Коновязь оказалась странной формы. Братья сразу и не признали. Завешанная лоскутами разноцветной ткани, кожи, обложенная горками камней, она оказалась православным крестом, а под ним покоились останки русского князя Василия Шорина, головы Обдорского.

Долго стояли братья с обнаженными, поникшими головами, путая слова, долго читали молитву за упокой души родителя своего.

— Господи, Иисусе Христе, Боже наш! Ты сирых хранитель, скорбящих прибежище и плачущих утешитель. Прибегаю к Тебе аз, сирый, стеня и плача, и молюся Тебе: услыши моление мое и не отврати лица Твоего от воздыханий сердца моего и от слез очей моих. Молюся Тебе, милосердный Господи, утоли скорбь мою о разлучении с родителем моим, душу же его, яко отшедшею к Тебе с истинною верою в Тя и твердою надеждою на Твое человеколюбие и милость, прими в Царство Твое Небесное. Преклоняюсь пред Твоею святою волею, и прошу Тя, не отыми от него милости и благосердия Твоего. Вем, Господи, яко Ты, Судия мира сего, грехи и нечестия отцев наказуеши в детях, внуках и правнуках даже до третьяго и четвертаго рода: но и милуеши отцев за молитвы и добродетели чад их, внуков и правнуков. С сокрушением и умилением сердца молю Тя, милостивый Судие, не наказуй вечным наказанием усопшаго незабвеннаго для мене раба Твоего, родителя моего, но отпусти ему вся согрешения его вольная и невольная, словом и делом, ведением и неведением сотворенная им в житии его здеси на земли, и по милосердию и человеколюбию Твоему, молитв ради Пречистая Богородицы и всех святых, помилуй его и вечныя муки избави. Ты, милосердный Отче отцев и чад! Даруй мне, во вся дни жизни моея, до последняго издыхания моего, не преставати памятовати о усопшем родителе моем в молитвах своих, и умоляти Тя, праведнаго Судию, да вчиниши его в месте светле, в месте прохладно и в месте покойне, со всеми святыми, отнюдуже отбеже всяка болезнь, печаль и воздыхание. Милостиве Господи! Приими днесь о рабе Твоем теплую молитву мою сию и воздай ему воздаянием Твоим за труды и попечения воспитания моего в вере и христианском благочестии, яко научившему мя первее всего ведети Тя, своего Господа, в благоговении молитися Тебе, на Тебе Единого уповати в бедах, скорбех и болезнех и хранити Заповеди Твоя; за благопопечение его о моем духовном преуспеянии, за тепле приносимыя им о мне моления пред Тобою и за все дары, им испрошенные мне от Тебе, воздай ему Своею милостию, Своими небесными благами и радостями в вечном Царствии Твоем. Ты ибо еси Бог милостей и щедрот и человеколюбия. Ты покой и радость верных рабов Твоих, и Тебе славу возсылаем со Отцем и Святым Духом, и ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Наложили братья трижды крест на себя, трижды низко склонили головы. Веровали в эти минуты они в Господа единого, веровали и в то, что простит их Господь за все эти ленты шаманские и нравы дикие, веровали в силу Его и справедливость, беря на себя все отцовские прегрешения, вольные и невольные.

За молитвами Петр и Тимофей даже не заметили, с каким интересом наблюдал за ними молодой нойон, что сопровождал их, не заметили, как подошел улусный князь Еренсей в сопровождении своих сайнеров и нойонов.

— Я приветствую своих братьев на священной земле острова Ольхон, колыбели всех братских народов и их веры, — торжественно произнес Еренсей, когда братья закончили молитву.

Фраза, сказанная на чистом русском языке, удивила их. Они оглянулись. Перед ними стояла вся улусная воинская знать. Впереди выделялся одеждой и дорогим оружием молодой князь Еренсей.

— Ты назвал нас братьями! Отчего? — молвил Петр.

— Ваш отец князь Обдорский и мой Когун-мэргэн совершили обряд братания, смешав свою кровь в единую. Теперь мы тоже братья.

— Но откуда тебе ведомо, что князь Обдорский наш отец?

— Это несложно! Тэнгри привели вас сюда! Мне еще не приходилось видеть, чтобы Ольхонские ворота добром пускали пришельцев. Перед смертью отец передал на хранение талисман и лик вашего отца. Теперь я это передаю вам.

В руки Петра и Тимофея перешла иконка и амулет. Амулет представлял собой бронзовый диск с изображением неведомых магических знаков, а вот иконка оказалась обычным портретом с изображением мужского лика, удивительно схожего с ликом братьев.

Темнело, на противоположном берегу пролива стали загораться один за другим костры. Их многие десятки. Отражаясь в воде, они множились, заливая своим светом весь противоположный берег.

— Солнце клонится к закату, и у всех был трудный день. Для вас приготовлена юрта, и ваши люди ожидают там. Нукеры принесут мясо и рыбу. Надо хорошо отдохнуть. Завтра приглашаю с восходом солнца на военный совет. Он пройдет у скалы Бурхан.

После этих слов братский князь Еренсей торжественно удалился, а братья скоро оказались в настоящей из овчинного войлока юрте, которую оценили по достоинству за мягкое тепло и уют. Для друзей этот вечер был сытным, ночь тихой, а сон крепок.

Июль 1631 года. Раннее утро. Остров Ольхон. Хужирские улусы.

Здесь солнце встает из-за горного хребта, что вытянулся вдоль восточного побережья острова со стороны Байкала. Осветив ясным, летним утром верхушки гор, что по другую сторону Малого моря, солнце начинает свой ежедневный марафон. Солнечный диск, все более выползая из-за гор, сначала заливает светом противоположный берег, что в нескольких верстах от острова, и в ясную погоду хорошо просматривается. Затем — Малое море, скалу Бурхан, степную, западную полосу, а в конце — лесную часть острова, что раскинулась в тени горного хребта.

По обширной островной степи беззаботно и без всякого присмотра бродят многочисленные отары овец, табуны коней и тучные стада буйволов. Врагов у них на острове нет. Медведи не водятся уже давно, а волки лишь изредка по льду проникают на остров. Зимним промыслом соболя здесь занимаются многие, и выследить волка дело всегда почетное, а волчья шкура — трофей редкий и потому ценный.

Хоронясь от мира за водной стихией Байкала, отгородившись горными хребтами побережья, Ольхонские браты жили в довольстве и безопасности, сами порой, из удали, совершая набеги, подобно древним викингам, на прибрежные племена тунгусов.

Но нет ничего вечного, все до поры, и она пришла. Неведомый народ саха, когда-то пришлый на реку Лену, теперь подступает к побережью Байкала с севера, грозя Ольхонским братам разорением и смертью.

Сейчас они, не скрываясь, валят сухие ели, сосны и вяжут из них плоты. Через несколько дней орда готовится переправиться вместе с лошадьми и всем вооружением на остров. Их не устраивают посулы и дары, им нужен весь скот, все братские женщины и сам остров. Близится величайшая битва за всю историю Ольхона. Останется ли кто в живых, не ведают даже шаманы.

Когда солнечный диск целиком показался из-за хребта, большой военный совет был в сборе. Он расположился на поляне у крайних юрт, в виду скалы Бурхан. Пришли все желающие. На почетном месте сидел князь Еренсей-тайша в окружении верных сайнеров, а полукругом, лицом к скале, расселись все улусные нойоны, а великие шаманы, разместившись на расстоянии друг от друга вдоль берега, возносили молитвы бесчисленным богам и духам.

Мнения совета разделились. Одни предлагали встретить вражескую орду среди улусных юрт, где будет возможность уничтожить из луков много врагов при их высадке на берег острова. Заняв береговые скалы и укрывшись в расщелинах, братские долгое время смогут оставаться неуязвимыми, тогда как враг будет открыт для стрел. И в дальнейшем, когда нукеры будут биться на саблях, близость юрт придаст им силы и укрепит отвагу.

Другие, наоборот, предлагали неожиданно напасть на противника на том берегу Малого моря, переправившись под покровом ночи, атаковать с первыми лучами солнца. Светило слепит вражеских лучников, и это позволит уничтожить множество воинов, а также сжечь или разметать приготовленные для переправы плоты, что значительно отсрочит вторжение на остров.

Турай-ад-Дин без конца переводил все «за» и «против», что были высказаны обеими сторонами. У всех присутствовали решимость, смелость, но надежды на победу не было ни у кого.

Улучив подходящий момент, Петр спросил Еренсея:

— Браты хорошие воины, а ваши улусы многочисленны, отчего же все ждут гибели?

— Под улусом более тысячи воинов саха, а у нас пять нойонов и у каждого по сотне нукеров. Мы не сможем одолеть врагов, даже если вооружим всех рыбаков.

— Они что, трусливы?

— Нет, это сильные, смелые люди, они умеют бороться с волнами, а плавают и ныряют, как нерпы, но совсем не умеют метать стрелы и владеть саблей. Они будут легкой добычей, а остатки племени без них не смогут покинуть остров.

— Выход должен быть, — твердо произнес Петр. — Но в любом случае мы будем биться вместе с вами, как и полагается братьям.

К полудню сделали перерыв. Совет так и не пришел к единому мнению. Право выбора и окончательного решения переходило, по законам племени, князю Еренсей-тайше. По тем взглядам, что он бросал на братьев Шориных, было ясно, что молодой князь растерян и уповает на братьев, считая их не только опытными воинами, но и посланниками богов.

— На закате солнца, у священной скалы, соберется весь улус. Будем славить богов и приносить им дары, — сообщил Еренсей братьям. — Ваш отец чтил наших богов, не обижайте и вы их. Завтра день битвы, на то указали все великие шаманы.

Остаток дня друзья провели в спорах. Битва виделась серьезной, а на беду, у Вульфа заряды к огненным стрелам подошли к концу. Турай-ад-Дин во время рудных изысканий перевел всю его ртуть и селитру, а восполнить их было нечем. Пришлось оставить заряды на самый крайний случай. Но что делать завтра?

Вульф пытался вспомнить подходящую историю из европейских битв, а Турай-ад-Дин, без конца перебивая его, приводил примеры из древней истории арабских завоеваний. На них особо не обращали внимание, лишь Петр прислушивался краем уха в надежде услышать какую подсказку.

Когда дискуссия дошла до битв арабов и европейцев на Пиренейском полуострове, спорщики схватились за грудки, что вызвало смех у Дарьи, а Тимофею даже пришлось разнимать ученых мужей. Напоследок мстительный Ака успел заявить:

— Если бы не Гибралтарский пролив, всей Европе быть под Арабским халифатом!

— При чем тут пролив? — встрепенулся Петр.

— А при том, что у испанцев был флот, и на переправе через пролив они утопили лучшую часть арабской конницы.

Петр и Тимофей возликовали. Они принялись обнимать своих обескураженных учителей. Решение было очевидно, и братья спешно отправились к Еренсей-тайше.

Вечером совет вновь собрался у священной скалы. Все сразу почувствовали и увидели перемену. Ликующий вид их князя и нойонов внушал уверенность.

— Боги на нашей стороне! — заявил Еренсей. — Устами белых братьев он велел нам биться на воде. Байкал — прародитель всех братских, ему быть свидетелем нашей доблести и решить нашу судьбу. Каждый из братских должен благодарить и воздать почести и дары главному Тэнгри Хутэ-Бабаю. А сейчас взгляните на главный дар. Он ранее принадлежал Белому Шаману князю Обдорскому. Этот амулет наследовали его сыновья и наши братья, а теперь он будет принадлежать Тэнгри и храниться на дне Байкала у скалы Бурхан.

Закончив речь, он высоко поднял амулет и для всеобщего обозрения прошел вдоль улусных людей.

— Это священный талисман самого Бату-хана! — пронеслось по толпе. — Тэнгри Хутэ-Бабай будет доволен подарком.

В сопровождении братьев Шориных Еренсей взошел на скалу и метнул диск амулета в глубины моря.

Восторгу не было границ. Шум достиг даже вражеского лагеря. Но вскоре вновь повисла зловещая тишина. Огни, что зажигались в сумерках на другой стороне пролива, преследовали определенную цель. То хитрые саха решили запугать перед битвой ольхонский народ и разожгли костры, числом вдвое более, чем ранее.

Этим, последним, вечером перед битвой в лагере Саха тоже было неспокойно. Шли последние приготовления. Вдоль берега стояло множество плотов. Из толстых стволов сухостоя, связанные сыромятными ремнями, они казались надежными и неуязвимыми. Для защиты гребцов и воинов от вражеских стрел по краям возвышались огромные в полный рост плетенные из лозы щиты.

Пришельцы вышли к Байкалу через ущелье реки Сарма. Для них это была большая удача. Ведь перед ними оказался остров, на котором паслись огромные тучные стада, а владело всем, как им казалось, слабое и малочисленное племя братских, в большей степени состоявшее из рыбаков. Теперь они были полны желания уничтожить это жалкое племя, захватить их женщин и самим стать хозяевами острова.

Самоуверенные, воинственные скотоводы и кочевники севера не сомневались в своей победе. Сейчас они измучены походом, постоянное чувство голода сделало их жестокими и подавило все человеческое. Ждали лишь наступления утра. Завтра они будут упиваться победой, пожирать вареное мясо и наслаждаться чужими женами.

Жизнь, независимо от чьего-либо желания, идет своим чередом. Вот и утро пришло на смену ночи. Но оно для многих будет последним. И словно чувствуя это, само солнце безрадостно спряталось за облаками, а гонимые ветром тучи, не желая быть свидетелями, уронив слезу, скрывались за горизонтом.

Под воинственные крики и бряцанье мечей плоты тяжело отошли от берега. Преодолевая прибойную волну, гребцы работали веслами и шестами изо всех сил. Плоты, стараясь держать линию, с трудом, медленно, но упорно двигались к острову.

Скоро шесты, столь привычные на реках, здесь, на больших глубинах, стали бесполезны. Плоты продолжали двигаться за счет весел, но строй был нарушен.

Показались лодки братских. Малой группой они вынырнули из-за скалы и решительно устремились к плотам. Борта лодок, поднятые за счет деревянных щитов, надежно закрывали гребцов и нукеров, готовых к бою.

Туча стрел, накрывшая лодки, казалось, способна разрушить и утопить их. И хоть они превратились в ощетинившихся ежей, на самом деле урон был незначителен, что нельзя сказать о плотах. Те оказались хорошей мишенью, и малочисленные стрелы братских всегда находили себе жертву.

Первое столкновение длилось мгновение. Лодки как внезапно появились, так же стремительно исчезли за скалой, а на смену им пришла новая группа, затем следующая. Они, как по команде, молниеносно приближались, расходились веером, следовала атака, а затем скрывались за утесами.

Эта смертельная карусель могла продолжаться до бесконечности. Тем более что на одну выпущенную стрелу лодки привозили десять обратно. Но на плотах дела обстояли хуже. Число раненых и убитых росло, запасы стрел в колчанах стремительно таяли, а ведь лук для охотника и кочевника основное оружие.

Князья и Еренсей со своим окружением наблюдали за сражением с одной из прибрежных скал. Отсюда, несмотря на хмурую погоду, панорама сражения открывалась во всей своей мощи и драматизме. Видно, как плоты потеряли строй, где-то сгрудившись в кучу, а где-то образовав бреши, подставив незащищенные стороны под убийственные стрелы братских.

Воины саха, не обращая внимание на стрелы, ожесточившись, упорно продолжали движение к желанному берегу. Теперь каждый из плотов шел сам по себе, растянувшись цепью на большое расстояние и открыв себя со всех сторон противнику. Но до берега оставалось менее половины пути, еще немного — и враг будет на берегу Ольхона.

Наступил момент, когда решалась судьба сражения, и по команде князя Еренсея двинулась очередная группа лодок. На этот раз лодки были большим числом, и пошли прямо на плоты. Пройдя сквозь потрепанный строй, они пустили стрелы, а затем множество пловцов с ножами в зубах нырнули в воду. На плотах это заметили, что вызвало лишь удивление и смех. Воины саха даже взяли в руки шесты, весла, высматривая в воде смельчаков, чтобы глушить этих безумцев прямо в воде, но те были неуязвимы. Лишь изредка мелькнув между плотами, вдохнув воздуха, пловцы тут же исчезали в водной пучине.

Между тем, развернувшись у противоположного берега, лодки, набирая скорость, пошли обратно. Почти не сбавляя ходу, они подобрали оставленных пловцов и скрылись в бухте. Понимание случившегося и непоправимого пришло чуть позже.

Теперь навстречу плотам вышел весь флот ольхонских улусов. Чего-то выжидая, лодки остановились, готовые в любую минуту сорваться с места. На плотах раздался воинский клич, и заработали все весла. Это был последний рывок.

Далее началось невиданное доселе и нежданное пришлыми. Плоты, казавшиеся столь надежными, стали разрушаться на глазах. Поврежденные пловцами ремни лопались, освобождая от пут бревна. Те издевательски крутились под ногами, тонули и расплывались в разные стороны. Боевой клич саха мгновенно заглушил вопли гибнущих от стихии людей. Лодки, как разъяренные псы, кинулись на поверженного врага. Большинство кочевников, не умеющих плавать, под тяжестью оружия и доспехов шли на дно сразу, а тех, что успели ухватить или оседлать бревно, разили стрелами, рубили мечами, глушили веслами.

Бойня была жестокой и безжалостной. Казалось, она вовлекла в свой водоворот даже всех духов и богов Ольхона. Неожиданно сменился ветер. Из ущелья задул легендарный Сармат. Он усиливался с каждой минутой, приводя Байкал в бешенство. Скоро его вой заглушил боевые кличи и заставил братских бежать к берегу. Поверженных врагов, и тех, кто упивался битвой и возвысил себя над богами, Сармат унес в открытое море, достойно наказав людей, забывших заповеди предков.

Буря бушевала всю ночь, выбрасывая на берег трупы людей, обломки плотов и лодок. Лишь немногим саха, тем, кому не хватило места на плотах, удалось спастись. Разбив братских, что высадились на их берег в надежде легкой добычи, они под покровом ночи ушли на север, уводя с собой небольшой полон.

К утру все стихло, и солнце вновь осветило Малое море, прибрежные скалы, степь и леса Ольхона. Победа досталась братским, но дорогой ценой, ведь племя лишилось самых сильных и здоровых мужчин. Нескоро залечатся раны, нескоро вернется радость в юрты Хужирского улуса.

А вот друзья пребывали в полном отчаянии. Исчезла Дарья, и все поиски ни к чему не привели. Петр запретил ей участвовать в битве и, оставив одну в юрте, велел провести ночь и следующий день в молитвах. Последнее время тихая и послушная девушка покорно осталась без малейшего пререкания, но, видимо, все пошло не так.

После многочисленных расспросов обнаружили тех, кто видел, как Дарья в полном вооружении с отрядом нукеров переправилась на тот берег. Но весь отряд погиб, а среди трупов ее не было. Нашли лишь поврежденный шлем и изломанный клинок девушки. Все говорило за то, что саха увели ее с собой. Нельзя было терять ни дня. Была надежда нагнать и отбить девушку, пока следы ее не затерялись в бескрайних сибирских просторах.

Последние дни Дарья чувствовала себя скверно. Ей казалось, что мужчины перестали ее считать другом и покручеником. После пострига, который теперь казался глупостью и оскорблением, все изменили к ней отношение. Она превратилась в обычную женщину, сестру, а иногда даже дочь. Петр и Тимофей стали заботливыми старшими братьями. Оберегают ее от опасности и тяжелой работы, следят за одеждой, чтобы всегда выглядела достойно, была в тепле и более соответствовала девице, чем парню. Турай-ад-Дин — этот вздорный араб, придумавший постриг, решил заняться ее обучением, и теперь просто ее преследовал, изводя всякими проповедями о женском смирении, семье и благочестии. Даже Вульф, боясь за ее здоровье, не допускал более до опасных опытов.

Все эти сантименты повергали Дарью в меланхолию, что воспринималось мужчинами как послушание, но, оставаясь в одиночестве, ее охватывала злоба и безумное желание вырваться из этого ненавистного монастыря, созданного мужчинами.

В то утро, услышав шум битвы, она не выдержала. Облачившись воином, спустилась к берегу, где небольшие отряды нукеров несли караул на случай высадки врага на остров. Но водная стихия крепко держала противников, и лишь малыми группами, а то и по одиночке, воины саха, в надежде спастись, с трудом выползали на берег. Но их тут же вяло лишали жизни караульные.

Дарья была в отчаянии. Но тут она увидела лодку, которая уже отходила от берега. То был отряд нукеров, не пожелавший, а может, испугавшийся сражаться на воде. Теперь, не дождавшись врага на своем берегу, их ждал позор и презрение соплеменников. Они шли на верную смерть. Нескольким плотам удалось вернуться, и теперь воинов саха раздирала злоба и отчаяние.

Они напали на нукеров сразу после высадки. Схватка была короткой, отчаянной и кровопролитной. Дарья, успевшая заскочить в лодку, была с ними. Эта была ее стихия, видимо, в чем-то ошибся Господь, сотворив Дарью дивчиной.

Дольше всех в том бою продержалась Дарья. Кованое стальное зерцало надежно защитило ее от вражеских стрел и копий. Легкий прямой меч фехтовал быстро и разяще, и воинам саха редко удавалось отразить его удары. Лишь изнемогая от усталости, сломав клинок и получив удар деревянной палицей по голове, Дарья потеряла сознание. Даже без надежды остаться в живых, она чувствовала на протяжении всего боя необъяснимое удовольствие и переполняющее чувство дикого восторга.

Вид у нее был мертвее мертвого, и в тот момент это ее спасло. Старый вождь и предводитель саха, низко склонившись над девушкой, с любопытством разглядывая необычного вида врага. Он чем-то напоминал тех белых людей, что пришли в его стойбище и уничтожили его страшными огненными стрелами. Но те были бородаты и сильны, как медведи. А этот хоть и ловкий и железом закован тем же, но очень тонок и пригож собой.

Оставшиеся в живых уходили ночью, под гром бури и шум дождя. Заметив, что белый воин жив, старый вождь саха не стал его добивать, а, погрузив на вола, взял с собой, не понимая и не стараясь понять, зачем он это сделал.

Остатки племени саха уходили на север уже знакомым ущельем реки Сармы. Мелководная каменистая река сама служила проходом среди горного лесистого кряжа. Верхом на волах кочевники двигались по широкому руслу реки. Вода едва доставала до брюха животных, и те без особых усилий брели, на ходу утоляя жажду, непрерывно жуя траву, густо растущую на островках мелководья. Эти на удивление выносливые животные могли идти так бесконечно, как и их хозяева, способные дремать на ходу и принимать пищу. Лишь ночная мгла заставляла остановиться орду. Волы ложились на землю, а люди, приготовив пищу, насытившись, завернувшись в шкуры, располагались рядом.

Дарью никто не охранял и почти не обращал внимания. Для них она была слабым больным пленником, который скоро сам по себе сгинет, не выдержав тягот пути. Ее доспехи оказались слишком малы для широкоплечих воинов саха, и те потеряли к ним всякий интерес, несмотря на богатое их убранство, которое, впрочем, не имело для них никакого значения. Дарье даже позволили их подобрать, и теперь они, завернутые в шкуру, составляли ее единственную поклажу. Лишь старый воин уделял Дарье немного внимания, бросая при случае кость с остатками жилистого мяса, которое было не по его старым зубам.

Как-то неожиданно река Сарма, превратившись в ручей, исчезла среди горных холмов, а вскоре на смену ей, другие ручьи зашумели в оврагах, сливаясь между собой, образуя многочисленные безымянные речушки и речки.

Мысль о побеге часто приходила в голову непутевой дивчине. Но побег тут же ассоциировался с возвращением блудной сестрицы, что приводило Дарью в бешенство. Быть кем угодно: пленником, дикарем, разбойником, промысловым, но только не сестрой, не девкой, не бабой. Вот как повлиял вздорный характер, а может, и деревянная палица на хорошенькую девичью головку. И она всячески стала скрывать свое женское начало, причем весьма талантливо и с удивительной находчивостью.

Многодневные странствия по тайге подошли к концу. Речушка, вдоль которой шли сибирцы, после слияния с другими приобрела уже достойный вид и стала пригодной для сплава. Здесь племя остановилось. Чего они ждали, Дарья так и не узнала. Напавшие на них лесные братские после короткой, но яростной схватки перебили всех саха. Пользуясь всеобщим переполохом, Дарья затаилась в дупле огромного трухлявого пня. Ослепленные победой и добычей, братские ликовали. Они собрали оружие, имущество убитых, разбежавшийся скот и скрылись в лесных зарослях так же неожиданно, как и появились.

Кругом валялись полураздетые трупы людей, брошенные на съедение диким животным. Понимание того, в каком положении она оказалась, стало постепенно приходить в сознание девушки. Вздорный характер, смелость и выносливость, — все теперь не имело значения. Ведь она просто слабая девушка, оказавшаяся одна среди тайги, бескрайней, враждебной и неведомой. Ей удалось отыскать убитого стрелой вола. Братские забрали лучшее мясо, но для Дарьи и эти жалкие остатки давали какую-то надежду.

Смастерив нечто схожее с мешком, сложив туда неожиданный провиант, девушка побрела вниз по реке. Почему вниз, она и сама не знала, то было направление, куда ушли братские.

Эти дни были ужасны. Дарья брела и брела. Все происходило, как в полусне, и воспринималось кошмаром. Сырое, несоленое мясо вызывало отвращение и с трудом лезло в рот, ведь она не могла развести даже костра. Но это было полбеды. Вскоре мешок пропитался тошнотворным запахом тухлого мяса. Это был конец.

Девушка пыталась найти луковицы сараны, дикий чеснок, жевала все, что поддавалось ее зубам. Но все было бесполезно: незнание и непонимание тайги делало ее враждебной пришлому человеку. Так же в полусне, где-то на берегу, она увидела небольшую рыбацкую лодку. Искусно сделанная из бересты, она была легка даже для подростка, но на этот раз Дарье пришлось приложить огромное усилие, чтобы столкнуть ее в воду, а самой забраться и лечь на дно лодки. По берегу бежали какие-то люди, кричали, махали руками, но все это было ей безразлично.

Дарья потеряла сознание, а юркая лодочка, проворно выйдя на стрежень, понесла ее вниз по течению реки Лены.

Князь Петр Шорин не находил себе места. Отчаянная погоня закончилась неудачей. Отряд саха оказался проворнее своих преследователей. Их трупы уже источали зловонный запах, когда четверка друзей вышла к берегу Лены. Лесные братские, чей улус был в трех днях ходу, сообщили, что это они побили остатки пришлых, что воевали ольхонских братов, а несколько дней позже неизвестный похитил у рыбаков лодку. Рыбаки хорошо его разглядели. С виду это был мужик, но без бороды, ростом невелик, а сложением хил. Очень был грязен и оборван, но видом на якута не похож.

Дальнейшей путь был невозможен. Без запасов и должной подготовки, ибо все было оставлено на острове, то — верная смерть.

Теперь они снова вернулись на Ольхон. Сибирь, как огромная воронка, засасывала их все глубже и глубже, превращая надежду вырваться отсюда в радужную, несбыточную мечту.

Приближалась осень. Непрерывные дожди превратили тайгу в сплошные болота. Еренсей-тайша уговаривал братьев остаться зимовать у него. Зима на острове мягкая, малоснежная и сытая. Охота изобильная и легкая, а встанет лед в заберегах, добывать нерпу начнут. Нерпячий мех не хуже кампуса, и на лыжи, и на унты идет, а верхней одежде сносу нет.

— Отдохнете, наберетесь за зиму сил, — убеждал он Шориных, — справите новую одежду, и тогда в путь. А Дарья, если жива осталась, то не пропадет. Что с нее станет? Это тунгус может в тайгу уйти и там исчезнуть, как медведь. А девка всегда с людьми на реке будет.

Одежда, особливо верхняя, у друзей действительно изрядно поистрепалась. Тяготы путешествий, многочисленные драки сказались на ней не лучшим образом. Некогда добротные кафтаны, шубы превратились в жалкие лохмотья. После долгих раздумий решено было зимовать на Ольхоне.

Сентябрь 1631 года. Верховья реки Лены.

Атаману Петру Бекетову приходилось уже встречаться с ангарскими братами. Он знал, что те неплохие воины и, в отличие от тунгусов, не испытывают панического страха при ружейной пальбе.

Укрыв лодки на берегу, недалеко казаки разбили лагерь, наспех укрепив его со стороны леса засекой.

Братские пожаловали к ним сами. Пригнали на прокорм казакам мула, принесли и соболей в надежде устроить торг. Но торга не получилось. Соболя отобрали, объявив их ясаком русскому государю. По приказу Петра Бекетова князца Бокоя скрутили и насильно привели к шерти.

Здесь, на Лене, обряд шерти практически был лишен понятий клятвы и доброй воли. Он более напоминал магический, языческий обряд, где разрубалась поперек живая собака, а человек, измазав лицо кровью, проходил между частями издохшего животного. Это унижение и считалось обрядом шерти, после чего народ становился ясачным данником.

Принужденного дать шерть несчастного князца Бокоя, за неимением аманатской избы, привязали к дереву, а остальных отпустили, с условием привести в аманаты сына князца, тогда Бокой будет отпущен.

Петр Бекетов чувствовал себя героем. Три сорока соболей, что так легко достались, да еще приведенный к шерти верхнеленский князец Бокой — неплохое начало. То ли еще будет!

Дарья крутилась возле атамана. Тот был образцом ее девичьих грез. Статный, смелый, самолюбивый авантюрист Петр Бекетов стал долгожданным героем ее вожделений. Она теперь следовала за ним всюду. А вот казаки зароптали сразу. Не видано в Сибири такого и не разрешалось никогда, чтобы в походе атаман бабу с собой возил!

Братских долго ждать не пришлось. Сообщив о случившейся беде князцу Борочею, они подступили к русскому лагерю. Подступили основательно, со всех сторон перекрыв русским пути отхода.

Отряд Бекетова оказался в западне. Ночью на реке заполыхали струги, что еще более ухудшило положение. Попытки смельчаков открыто атаковать казаков привели лишь к их гибели. Меткими выстрелами русские пресекали любую попытку приблизиться к их лагерю. Шел третий день осады, когда братские, сладив из толстых жердей щиты, прикрываясь ими как тыном, пошли на приступ русской крепи.

Не обращая внимание на ружейную стрельбу, нукеры, без особого для себя урона, приближались все ближе, угрожая русским неумолимой гибелью. Вскоре их стрелы тоже заставили русских укрыться. Раненых с обеих сторон становилось все больше. Приближалась рукопашная схватка.

Сделав последний залп, русские, оголив коленки, бросились на противника. В такие минуты они забывали обо всем. Отчаянная драка поглощала их естество целиком. Не было страха, не чувствовалась боль и усталость. Дрались до последней возможности, а падая от смертельных ран, лишь удивление и досада застывала на их мертвых лицах. Петр Бекетов был хорош в схватке. Упиваясь своей силой и удалью, он рубился в гуще врага, нанося смертельные удары налево и направо. Дарья была рядом с ним. К удивлению казаков, что ожидали ее гибель в первые минуты сражения, она продолжала держаться, причем не единожды спасая их атамана от верной гибели.

Дерущиеся теснились на небольшой площадке, что и способствовало русским до сих пор оставаться живыми. В этом круговороте мелькающих клинков, оскаленных лиц, и падающих тел Петр Бекетов сумел разглядеть привязанных к деревьям коней, что братские оставили неподалеку.

— Братья казаки! — взревел на всю тайгу атаман. — За мной! Пробиваемся к лошадям!

Его услышали все. Даже тяжело раненные, как могли, стали ползти за Бекетовым. Русские не взяли только мертвых. Прикрывая своих раненых, казаки, почуяв надежду, удвоили натиск. Не выдержав такого стремительного и убийственного боя, братские расступились, а казаки, завладев конями, стали уходить на север. Спасая жизни, им пришлось бросить все свое имущество, чем сполна расплатились с братскими за их унижение и гибель многих нукеров. Но, несмотря на это, остался жуткий страх перед воинской доблестью пришельцев, и племена князцов Бокоя и Борочея навсегда откочевали ближе к Байкалу, в земли своих братских племен.

Радость обуяла казаков. Ведь они чудом ушли от верной гибели. Лишь раны заставляли остановиться. Ведь ни один казак не остался без отметины. Сабельные раны, вывихи, переломы достались всем в избытке, но то дело привычное. Казакам, особенно старшего возраста, много приходилось сталкиваться с ранениями подобного рода, и навыки лечения передавались от поколения к поколению.

Историческая справка. Древнейшими знаниями, которыми обладали и обладают казаки, были знания по народной медицине. Несмотря на то что, как все древние искусства, врачевание было окружено всевозможными тайнами и суевериями, очень многое было широко известно и дожило до наших дней. Находясь постоянно в седле, на воинской службе и на войне, казаки обладали уникальными знаниями по мануальной терапии, по умению вправлять суставы и позвонки. Не только простые вывихи, но и всевозможные «срывы», «осклизы», «опступы», «сбои» и десятки других увечий, которые неизменно сопутствовали военной жизни, чаще всего лечились прямо на месте. Всегда находился казак старшего возраста, который владел многими приемами народного «костоправства». Приемами же массажа владели практически все. Казаки умели врачевать и открытые переломы, рубленые и колотые раны, удалять раздробленные кости. Владели они и основами антисептики, умели оперировать так, чтобы не попадали в рану микробы и бактерии; справлялись и с гнойными ранами, извлекали стрелы и осколки, проводили ампутации. Все делалось только после захода солнца. Во-первых, в это время почти нет мух — главных разносчиков инфекции, а во-вторых, сам человеческий организм, в частности мозг, вступает в фазу торможения.

Когда промысловый человек из России Пантелей Демидович Пенда в 1620–1623 годах, с отрядом в 40 человек покручеников, собранных из разных мест, совершил свой удивительный ход, пройдя реками Нижняя Тунгуска, Лена, Ангара и Енисеем вернувшись обратно в Туруханск, мангазейский промысловый люд и ясачные служилые уже прочно обосновались по рекам Нижняя Тунгуска, Вилюй и верхняя Лена.

Первый известный поход на Лену как раз и шел по Нижней Тунгуске до ее верховий. Здесь был волок на речку Чечую, что впадает в Лену-реку. Волок так и назвали — Чечуйским. Для мангазейцев и туруханцев он был основной дорогой в глубь Ленской земли. Чуть позже был разведан и другой волок. С Нижней Тунгуски уходили по небольшой речке Романихе, а далее волоком перебирались на реку Чона, и по ней сплавом до реки Вилюй. Эта бескрайняя вотчина долгое время, а точнее, до становления Енисейского острога была в полном распоряжении Мангазейского острога и Туруханского зимовья.

Но времена меняются. Енисейский острог приобретал силу, роль его с каждым годом росла, а звезда Мангазейского острога стремительно опускалась к закату. Некогда златокипящая государева вотчина, именно так титуловали Мангазею, теряла свою славу и силу, сохраняя еще титулы и безграничную самоуверенность. А вот Енисейский острог благодаря Маковскому волоку становился центром формирования промысловых ватаг и отрядов служилых, что шли далее на восток. Енисейские атаманы все активнее столбили места в Забайкалье, на Лене-реке и ее притоках, ставя зимовья и остроги, заявляя о них государю и оставляя в них своих приказчиков и годовалых служилых людей.

До тысячи промысловых людишек ежегодно проведывали Ленскую дремучую тайгу. За сезон от трех до десяти сороков соболей доставалось удачливому покрученику, а самому промысловому в десятки раз больше. Такого изобилия соболя мало кто видывал.

Не сидели енисейские приказчики без дела: попробуй слови всю эту лихую братию, да еще и к уплате принуди. Волен промысловый, где платить, а у себя в Мангазее куда сподручнее. Воеводу своего ублажишь, да и сам, может, что сэкономишь.

Ясачные служилые казаки тоже сошлись стенка на стенку. Зверя в тайге много, а значит, и инородцы густо живут. Бывало, до пятнадцати соболей брали ясаку с охотника. Вот и рассуди, коль тяжко пришлось инородцу в оба острога ясак давать.

Тунгусы по Восточной Сибири были всюду. Этот народ, живя отдельными семьями, занимался охотой и рыбалкой. Они были везде, где есть зверь. Безропотно платили ясак всякому, кто больше числом или сильнее. А при тяготах или опасности уходили на новые места. Лишь в редких случаях складывались племенные объединения тунгусов, что сразу приводило к столкновениям и конфликтам.

По последней воде успел сотник Бекетов со товарищами сплавиться до Усть-Кутского зимовья. Спешили шибко, ведь осень здесь, пожалуй, самое короткое время года. Совсем недавно, не более как две седмицы минуло, тайга пестрела осенним убранством, не хуже палитры художника в разгар его творчества. И будто смыло все краски. Даже сосны и ели поблекли от тоски осеннего дождя, ночных заморозков и первого снега.

Когда сотник повел казаков в верховья реки, все виделось иначе. Тогда казалось, что добыча сама пойдет в руки, а инородцы, покорно склонив головы, добровольно дадут шерть государю российскому. Вдали от всяческой власти воевод и самого государя он собирался сам стать властью. Здесь будет властвовать тот, кто сильнее. Да вот беда, людишек маловато в Енисейске дадено. Да еще братские побили, изранили многих, а еще хуже то, что тогда, в бою, в горячке рукопашной схватки ружья да зелье и пули к ним были брошены по ненадобности, и мало кто вспомнил о них. Видимо, страх затмил разум.

Худое начало! Ничего не скажешь! На плотах, голодные и израненные, возвращались казаки. Что было доброго, так это кони, добытые в бою, но и тех пришлось бросить. Не по силам оказалось связать подходящий для них плот. Ведь раненым служилым саблями пришлось лес рубить, а времени в обрез. Оставили их, болезных, там, на берегу речки Татура. Если волки не угонят их сразу в тайгу, то отойдут коняги снова братским людям. Те через день-два будут здесь. Наверняка думают, что деваться русским некуда, а без огненного боя им ни пищи добыть, ни оборониться.

Так что благополучное возвращение в Усть-Кут сотника не радовало, что нельзя сказать о других служилых. Те радовались встрече, как возвращению в родительский дом. Одни более чудесному спасению от верной гибели, а другие, что зимовать не придется малым числом, что позволит оборониться от ворога, да случись какая воровская ватага, не прогонят из зимовья.

Из отписки сотника Петра Бекетова Енисейскому воеводе князю Семену Шаховскому:

«1631 год не ранее октября. Государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси воеводе князю Семену Ивановичу Енисейского острога сотник стрелецкий Петрушка Бекетов челом бьет. В нынешнем году по государеву указу послан я на реку Лену служилыми людьми с тридцатью человек ставить острог на реке Лене. Велено мне идти вверх по Тунгуске реке до устья Илима-реки, да вверх по Илиму до устья Игирма-реки, да вверх по Игирме, да через волок перейти на Куту-реку, да вниз по реке Кута до Лены-реки, где и остался зимовать в Усть-Кутском острожке. Прошлой осенью до морозов ходил со товарищами вверх по реке Лене в немирные земли братских. И шел я с Усть-Куты вверх по Лене-реке стругами две недели. Те братские князцы государю учинились непослушны, ясак дать с себя не хотят, а сказывали, что де им ясаку давать государю не за что. И я, твой слуга Петрушка Бекетов, со товарищами дрался с теми братскими три дня и три ночи. Много их мужиков побивали и ранили, а енисейских служилых людей двое от ран сгинули. И братские люди устрашились государевой высокой руки, отступили, а я со товарищами на конях, что у братских улусов отбили, ушли на Татур-реку, где для бережения поставили Татурский острог, и ясак с местных тунгусов имали. Послал я к тебе, господине, нарочным десятника Федьку Чакульца. Мне здесь подали челобитную служилые люди о денежном жаловании о недодаточном. Я ту челобитную у них взял и подклеил к сей отписке. Пожалуй прислать нам с Федькой Чукульцом на Усть-Кут государева оружья самопалов, да зелья и свинца, запасов всяких, да служилых людей, сколько пригоже, чтобы было чем государеву казну беречь, самим с голоду не пропасть, да от инородцев немирных оборониться, чтоб дурна не учинили».

Усть-Кутское зимовье служило людям Енисейского острога для отдыха, а более для зимовок уже не первый год. То было добротное сооружение, начало которому положили люди енисейского десятника Василия Бугра, что в 1628 году впервые собрал ясак с тунгусов, проживающих на реке Кут, а после атаманом Иваном Галкиным, что на Лене до Бекетова побывал.

Главное сооружение зимовья — просторная изба. В центре возвышался добротный очаг, сложенный из речных гольцов и глины. Раскаленные докрасна камни сохраняли тепло в течение ночи. Топилась изба по-черному. Дым струился вверх, растекался по потолку и выходил в специальные отверстия, которые на ночь затыкались. Изба была сложена наподобие башни, где вторым ярусом расположилась сторожевая площадка, приспособленная для стрельбы из пищалей и ружей. Имелась небольшая банька, более похожая на землянку, лабаз для продуктов и кладовая с добротной дверью на железных навесах и уключиной под навесной замок. Все строения обнесены частоколом в три сажени высотой, а воротище надежно закрывается на заплот.

Такие сооружения служилые в своих отписках часто называли острожками, а то и острогами, но то делалось умышленно, корысти ради. Ведь за подобные службы и радения в новых ясачных волостях немалая денежная выплата причиталась.

По последней воде, по реке Куту, в зимовье пожаловала ватага из десяти человек промысловых. Старшим в ней был Игнашка Федотов, родом из Великого Новгорода. Не пожалел батя сынка своего родимого, отправил в Сибирь неведанную промышлять меха собольи да куньи.

— Пускай сын делом займется! Здоровый уже паря вымахал, — рассудил отец Игнашки. — А то сидит в лавке, семечки лузгает да девок лапает.

Будучи не последним человеком в Великом Новгороде, купчина не пожалел денег для сына. Снабдил его вдосталь не только снастью промысловой, но и хлебным запасом, и самопалами огненными, иноземными.

А Игнашка ох и шустрый оказался: шутка ли, от родного дома, откочевать до самой Лены-реки! Как услышал еще в Тобольске сказы о несметных богатствах Лены, так и отправился сюда. Два года минуло, как покинул отца с матушкой, а только до места добрался.

Сотник Бекетов встретил пришлых приветливо. Да и как иначе, ведь явились как нельзя кстати. Запасов на два года завезли, а уж огненного боя свейские ружья, это тебе не русские самопалы, те и много легче, и бьют далее.

После всех дорожных мытарств жизнерадостный Игнатий нашел, что в зимовье все надежно и удобно. А вечный дым, от которого режет глаза, портянки и обувь у очага, источающие «чарующий» запах, все это быстро входит в привычку и становится частью атмосферы уюта и безопасности.

Разглядев среди бородатых казаков миловидное личико Дарьи, Игнатий прямо распустил крылья.

— Ты кто же такая будешь? — не смущаясь, подступил он к девушке.

Той приглянулась столь непринужденная прямота парня.

— Батюшка Дарьей крестил, а сейчас стриженая монашка. Сотник подобрал меня чуть живую на реке Лене, — скромно поведала девушка. — Я теперь ему по гроб жизнью обязана.

— Да как же здесь оказаться можно монашке? — диву дался Игнат.

— Сама не ведаю! Видимо, только волею Всевышнего Господа нашего Иисуса Христа. Только и помню, что была полонянкой неведомого племени, с ними и пришла на Лену-реку.

Для пущей убедительности Дарья сняла треух и представила взору стриженую головку. Но грубо обрезанные волосы, слегка прикрывающие шею, ничуть ее не портили, а лишь вызвали у парня какое-то чувство сострадания к девушке.

Их разговор грубо пресек вошедший в избу сотник Петр Бекетов.

— Ты, паря, вместо того чтобы с девкой пустые разговоры плести, делами бы своими занялся. Отправляйся со своими людьми ловчие места приглядывать да землянку там ставить, а то в зимовье из-за многолюдства тесно, а оно для государевых служилых людей справлено.

После раздоров, вызванных появлением Дарьи среди казаков и чуть не приведших к стычке с сотником, все худо-бедно утряслось. И то была заслуга прежде всего самой девушки. Ее первоначальная влюбленность в спасителя и героя быстро исчезла. Ложные чувства сменились реалиями происходящего, что еще более усиливались навязчивыми домогательствами сотника.

Как и мужчинам, ей приходилось нести тяготы караульной службы, но основными занятиями были хлопоты с ранеными. Обработка ран, перевязка, стирка — все это ей удавалось лучше других, что снискало расположение и покровительство многих казаков.

Зима наступила по-хозяйски. Будто вернувшись к себе домой, в несколько дней заморозила болота, реки, закружила метелями. Да так основательно, без всякой надежды на оттепель.

На Усть-Куте жизнь шла размеренно по заведенному самой жизнью распорядку. Чуть рассвет — начинается неторопливая возня утреннего подъема. Без желания вылезают казаки из меховых одеял и мешков. В избе под утро становится зябко, пар изо рта так и валит. Первым делом запаливают в очаге огонь. По темным углам мелькают отблески языков пламени, а тепло начнет медленно расползаться по избе. Первыми тепло от горящего очага чувствуют казаки, что лежат на верхних полатях, но вскорости первыми и попрыгают оттуда, согнанные дымом. Они самые строгие ценители качества дров. Посуше да не комлевые, те лучше, и жару больше, а главное, дымят поменее. Сухие стволы сосен, что устояли на корню несколько лет, для этого дела в самый раз. Их и берегут для утреннего прогрева очага.

Разогрето варево, что с вечера осталось, запарены травы. Сменный караульный уходит менять товарища. Тот вне себя от радости бежит к растопленному очагу, с шумом открывая нараспашку дверь, запуская в избу свежий воздух, к удовольствию одних и бурчанию других.

Затем начинались бесконечные дневные заботы. Без конца рубят дрова, что-то чинят, ладят. Умельцы плетут снегоступы, опять же, лыжи надо каждому изготовить. Если куда далече, то без них никак.

В избе сейчас просторно. Игнатий Федотов со товарищами вот уже как несколько седмиц не показывается. Ушел, как в воду канул. Может, и хорошо: не ужиться теперь ему с сотником Бекетовым. Бедовая Дарья девка. Ведь и повода не давала, не желая того, а рассорила мужиков не на шутку.

Неожиданно раздался сполошный выстрел, а затем крик караульного с вышки:

— По льду кто-то шастает!

— Чего зелье зря переводишь! — ругнулся сотник, поднимаясь на вышку.

По льду реки Лена с противоположного берега двигался человек. Сейчас он казался не более точки.

— Идет к зимовью. Глянь, ходко чешет! Так лишь зверя преследуют, либо от смерти бегут.

— Это Семейка! Покрученик Игнатия! — первой признала Дарья, оказавшаяся самой глазастой. — Да он сейчас упадет!

Дарья, увлекая за собой двух казаков, бросилась на помощь раненому. Скоро тот был в зимовье.

Изрядно досталось Семейке, весь в кровище. Два перста в драке ножом отсекли, да бок копьем покололи, если бы не кольчуга — конец парню. Раны невеликие, но много крови потерял дорогой. Удивительно вообще как добрался?!

— Мы на той стороне и еще версты три по косогору на восход избушку поставили, — придя в себя, начал Семейка свой сказ. — Тунгусы там густо проживают. Сразу повадились к нам ходить да соль выпрашивать. Кто уж им ее обещал? Неведомо! Но утверждают, что соболей давали. Сам их князец Звероулко приходил, тоже соль просил. Вот и осерчал Игнашка, да вгорячах поколотил Звероулку, а тунгусы стали нам дурна чинить. Сначала стали разорять наши капканы да ловушки. Мы словили одного тунгуса, да насмерть зашибли. Тут и подступил Звероулка с воинскими людьми. Обманом запалил ночью избушку да дверь подпер. Мы бревна раскатали, вырвались наружу, а там тунгусов тьма. Лезут на нас с копьями да ножами. Добро, что у них стрелы лишь костяные для охоты, а то бы постреляли нас без панцирей. Стрельнули мы из ружей всей ватагой, побили несколько мужиков, а остальные и разбежались. Но на следующий день опять подошли тунгусы, обложили нас, как медведей, со всех сторон, и стрелы железные появились. Меня Игнатий за помощью к вам послал, а когда пробивался, поранили да покалечили. Ты, сотник, поспешай на выручку. Там уже все пораненные, долго не продержатся!

— Может, они там уже побиты? — неуверенно буркнул Бекетов. — Я служилыми людьми рисковать не могу, мне государь велел острог ставить, а не шастать по тайге да промысловых людишек выручать.

Семейка меж тем опять потерял сознание и не слышал сих слов.

— Не гожи твои речи, атаман! — молвил десятник Андрейка Иванов. — С каких это пор идти своим на выручку супротив воли государя нашего стало?

— Подымай людей, сотник! Либо без тебя пойдем! — заявил старый казак Казарий Кандратьев.

Скоро два десятка казаков при полном вооружении шли по следу Семейки. Тихая безветренная погода сохранила его, не тронув даже поземкой.

За рекой стали слышны выстрелы. Плотный морозный воздух на несколько верст разносит этот пугающий тишину звук, усиливая и повторяя эхом в борах и ущельях.

Укрывшись за разметанными бревнами погоревшей избушки, измазанные в саже, изнемогающие от ран и усталости, промышленные продолжали яростно отстреливаться от неумолимо наступающего врага.

Атаман Петр Бекетов сразу оценил ситуацию. Тунгусов здесь собралось немало, видимо, многие местные племена послали на русских своих воинов. Сейчас им будет хорошая трепка и добрый урок на будущее. Группу князцов, что руководили осадой, он тоже заметил.

Окружили казаки инородцев и ударили едино с трех сторон, а промышленные тут же им навстречу пошли. Ох и славная получилась драка! В жутком страхе и панике бежали тунгусы, даже князцов своих не уберегли. Взял Бекетов в полон самого Звероулку, да еще нескольких владетельных тунгусов. Теперь те сидели на пепелище, вязанные ремнями, и по-волчьи щерили зубы, еще не взяв в толк, что произошло. А им уж должно знать, что в тайге охотник враз может оказаться жертвой!

Поразмыслив немного, Петр Бекетов подошел к тунгусам.

— Я беру в аманаты только князца Звероулку и буду до весны держать его на цепи. До того как пойдет лед по реке, привезете в острог десять сороков добрых черных соболей, и я отпущу Звероулку. Ежели нет, сидеть ему на колу против острога.

На том и отпустил пленников.

Вроде бы жив остался Игнашка Федотов, а оно не в радость. Огонь попортил всю мягкую рухлядь, что добыть успел он со товарищами, и снасти там все сгинули. Нечем более промысел ладить, а добыть здесь, в глуши, негде, да и не на что. Боязно к отцу пустым возвращаться. Даже не знаешь, что лучше — смерть или позор. Остались лишь харчи да оружие. Думу думали промысловые и порешили идти на поклон к атаману.

— Господине сотник Петр Иванович, пожалей нас, промышленных людей, и вели взять с нас десятинную пошлину здесь, в Усть-Куте, товаром нашим да харчами, — еле выдавил из себя Игнатий. — А нас, промысловых людей, возьми в служилые, чтобы послужить государю нашему и ходить с тобой, господине, на Лену-реку для острожного строительства да ясачного сбора. Отпиши государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу, что, мол, бьет челом промысловый человек Игнашка Федотов.

Такой удачи Петр Бекетов никак не ожидал. За счет беды незадачливого Игнашки у сотника все вопросы снимались сами собой. Мало, что за Звероулку добрый ясак и подарки будут, так еще харчи все ему отходят Игнашкины да десять служилых, при огненном бое, в пополнение. Если еще Енисейского острога людишки по весне подойдут, то на Лену-реку можно идти без оглядки.

Князец Звероулка прижился в остроге, как родной. Казаки, не утруждая себя изучением тунгусского языка, с охотой стали учить его русскому. В желающих не было отбоя. Все служилые внесли свою лепту в просвещение инородца. У каждого была своя система обучения. Одни лаской, другие тумаками, а один казак, имея практику дрессуры ярмарочного медведя, даже подкармливал Звероулку лакомствами за особое радение.

Вскоре упорство учителей, а может, более способности ученика дали серьезные результаты. Звероулка стал разговаривать по-русски достаточно бегло и без умолку. Во время обучения в течение дня менялись лишь учителя, а ученик оставался тот же. Видимо, тогда Звероулка и решил, что от него требуется разговаривать целый день, и это пришлось ему по душе, так как внимание белых людей было ему лестно и казалось почетным.

Чуть рассветало, и князец начинал свое повествование. Его сказка была крайне печальной и рассказывала о драгоценной соли, которую по сей день ожидал князец.

— Две зимы миновали с тех пор, как Звероулка увидел впервые белых людей. Тогда его племя охотилось в низовьях Лены, на реке Витим. В тот год добыли много соболя, и все радовались. Русские пришли с миром, с неведомого Турухана. Передали нам подарки от большого белого царя, среди которых был котел. Если натрешь тот котел речным песком, он горит на солнце красным огнем, а накормить из него можно все племя. Взамен русские потребовали собольи шкуры. Сколько вошло в тот котел, столько и взяли. Потом пришлые люди дали Звероулке попробовать белый порошок. То была соль, от которой пища становится много вкусней, с ней мясо и рыба лежит много дней и не портится, а оленей приманивает и сводит с ума. Самый дикий олень становится покорным, если лизнет соль с твоей руки. Взяли тогда русские у Звероулки все оставшиеся соболя и обещали на следующий год привезти соль. Русские пришли, но сделали вид, что не должны Звероулке никакой соли, а принудили дать шерть, взяли ясак по десять соболей с охотника и ушли. С тех пор Звероулка кочует по Лене-реке, ищет тех русских, что ему обещали привести взамен соболей дивной и вкусной соли.

Каждый день он повторял один и тот же сказ. Для Звероулки соль стала самой главной ценностью. А русские казаки, слушая его, печалились каждый раз и терпели: видимо, чувство вины и стыда за товарищей своих кровных заставляло смирить гордыню и буйный характер.

Вскорости привезли тунгусы затребованный ясак, и Звероулка был отпущен. На прощание Игнатий Федотов пожаловал ему добрый пуд соли. Подивились тогда казаки его поступку. Ведь именно Звероулка со своей солью был виновником разорения Игнашкиной промысловой артели. Кто ее поймет, эту русскую душу?

То же время. Остров Ольхон.

Байкал сковывается льдом очень поздно. В декабре, а то и в январе еще можно видеть бушующие волны, низвергающие на берег каскады воды. Он как разыгравшийся великан неутомимо рушит волнами ледяные забереги, а брызги, замерзая на прибрежных валунах, превращают их в причудливые ледяные скалы. Начудив, наигравшись вволю, Байкал успокаивается, воды чернеют, и он засыпает, скованный льдом хрустальной чистоты. Но даже во сне он постоянно напоминает о себе. Его сонное дыхание то рвет ледяные оковы, образуя трещины и полыньи, то вновь смыкает их. Лед настолько чист, что в ясную погоду, через саженную толщу льда видны косяки омуля, что в это время кружат по заливам. У нерпы начинается основной период кормления. Она всюду, где появляются трещины и полыньи. Хорошо заметное на ледяном фоне, это удивительно милое создание не знает врагов, кроме человека. Ни один прибрежный хищник, ни волк, ни россомаха не смогут застать ее врасплох. Острое зрение всегда различит темный силуэт врага на белом ледяном фоне, а жуткий запах хищника донесет чистый воздух.

Для человека ее мясо и шкура представляют большой интерес. Летом нерпа проводит больше времени в воде или отдыхает на прибрежных скалах. Это период любви и рождения потомства. Человек не трогает ее в это время. И не потому, что мудр, а потому, что Всевышний распорядился так. Ведь шкура не та, тело худое, а мясо сохранить в жаркое время невозможно.

Но зимой все иначе. Вот и пригласил как-то Еренсей-тайша князей Шориных на охоту. Вульф и Турай-ад-Дин, что изнывали от безделья в своей юрте, упросили взять с собой.

— И то верно, засиделись в теплых юртах на братских вольных хлебах, — решили братья. — Охота к месту будет, и одежонку нерпичью сладим заодно.

Несколько дней учились метать острогу. Это орудие промысла нерпы и крупной рыбы представляет собой небольшой железный наконечник с зазубриной, что надежно закреплен тонкой оборкой на прямом побеге речной лозы. Метать его дело непростое и требует навыков. Легкое и короткое, с привязанной бичевой, оно должно, преодолев расстояние в два десятка шагов, надежно поразить и удерживать жертву.

Пробив на льду залива широкие проруби, охотники, хоронясь на берегу за ледяными торосами, стали ожидать добычу. Нерпы не заставили себя долго ждать. Вскоре стали появляться их головки. Набрав воздуха, нерпы вновь исчезали в погоне за рыбой. Место выбрано удобное, прибрежное, косяки здесь так и ходят. Насытившись рыбой, нерпы стали выбираться на лед. Утомленные охотой, они мирно дремали на льду, готовые при малейшей тревоге скользнуть в воду.

С наветренной стороны охотники стали выползать на лед. Прикрываясь за глыбами льда, приготовленными заранее, они медленно начали приближаться к животным. Льдины обработаны так, чтобы надежно закрывать охотника, и тот, толкая ее впереди себя, незамеченным мог скользить по льду, чтобы приблизиться на расстояние броска.

Наивные нерпы даже не обращали внимание на двигающиеся к ним льдины. Они не видели темных силуэтов, не чувствовали запаха и с приближением льдин их шансы остаться в живых падали.

Подобраться близко к животному для охотника задача непростая. Немалое расстояние приходится преодолеть, много терпения и упорства потребуется от него. Холодный ветер и мороз терзают охотника, а одеться дюже нельзя: и ползти неудобно, и метнуть должно острогу не получится.

Вот охотник и жертва сблизились, их шансы сравнялись. Теперь все определят ловкость и молниеносная реакция, а нерпа — мишень, признаться, невеликая. Охотник поднимается на колени, и острога молнией летит в цель. Нерпа в то же мгновение проворно ныряет в прорубь. Доли секунд решают все. Острога редко достигает цели на льду, впиваясь в зад или ласты животного. Чаще, брошенная с опережением, она настигает жертву уже в проруби.

На той первой охоте лишь Петру повезло. Но после многих попыток удача улыбнулась всем. Даже Турай-ад-Дин сумел поразить старого крупного самца, но в борьбе с ним сам угодил в прорубь и застудился.

Миновала зима. Казавшаяся вечной, со своими лютыми морозами, что сковывают землю и реки крепче железа, теперь она пошла на уступки пригревающим лучам солнца, а затем и к поспешному бегству.

Как только стволы деревьев отошли от морозов, казаки начали заготовку леса для строительства стругов. Немало набиралось народишку. Сколько еще подойдет с Енисейского острога, неведомо. Для людей и всей справы не менее четырех стругов понадобится. Таскали еще по талому снегу, а когда на поляне сошел снег, принялись распускать на доску.

Строительство стругов, особенно по весне, — занятие волнительное, вызывающее неудержимый эмоциональный подъем. Визг пил и стук топоров сопровождается песнями, криками и руганью мастеров.

Неожиданно приехал в гости к казакам Звероулка, да не один. С ним пожаловали еще несколько тунгусских князцов, да с поклажей. Долго они ходили среди работающих казаков. Те, увидев знакомое лицо Звероулки, махали руками и кричали приветствия. А тунгус вне себя от гордости, низко кланяясь, произносил:

— Господине казаку, Звероулка челом бьет!

Атаман Петр Бекетов встретил тунгуса с довольной улыбкой. Путешествие, что предстояло совершить, и ему будоражило кровь.

— Звероулка приехал прощаться с белым атаманом. Скоро по реке пойдет лед, и он не сможет перебраться с того берега, а русские уплывут на своих больших лодках, — молвил он. — Со мной пришли соседи. Они слышали от меня, что русский царь велик, и ему подвластны все народы, живущие на закат солнца. Я, Звероулка, и родовые князья Ойлан, Милзяк и Халинка хотят дать шерть русскому царю и заплатить ясак.

«То-то проняло инородцев!» — удивился про себя атаман.

Недолго рассуждая, Петр Бекетов поставил тунгусских князей на колени и обнажил свою саблю. С насаженным куском черного хлеба она угрожающе зависла над покорными головами инородцев.

— Отныне быть тебе, Звероулка, тебе, Ойлан, тебе, Милзяк и тебе, Халинка, под его государевой высокой рукою, и ему, великому государю, служить и прямить, и добра хотеть во всем, и ясак ему, великому государю, давать во все года непременно, как и иные его государевы ясачные люди, и ему, великому государю, не изменять, и над его государевыми служилыми людьми дурна никогда не чинить и не побивать, — как можно торжественней произнес текст клятвы атаман.

Князцы утвердительно закивали и с удовольствием съели отданный им кусок хлеба, обильно посыпанный солью. После чего довольные тунгусы отдали привезенные шкурки соболей, получили в подарок от государя по горсти бисера да по оловянной чашке и убрались восвояси.

По первой полой воде, следом за ледоходом, в апреле 1632 года Бекетов получил от нового Енисейского воеводы Ждана Васильевича Кондырева подкрепление из 14 казаков и указ идти вниз по Лене:

«По государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всея Руси указу, память на Лену-реку енисейскому стрелецкому сотнику Петру Бекетову. По последнему зимнему пути на прибавку к прежним служилым людям тебе пришлет пятидесятник Терентий Савин четырнадцать служилых казаков с огненным боем и запасами. И как тебе тех служилых людей, пищали, зелье к ним, да годовой запас по росписи пятидесятник Терентий пришлет, и тебе бы государю нашему послужить с прежними и с прибавочными служилыми людьми вместе по наказу. Каков тебе наказ дан. Чтоб государеву ясаку, перед прежним, учинить прибыль и вновь под государеву высокую руку немирные и непослушные земли привести. На Лене-реке острожек поставить близко людей у места, и тебе в том острожке оставить зимовать служилых людей, чтоб служилым людям в том острожке утраты не учинили, а ясачному сбору от острожка была прибыль немалая. А тебе на будущую весну, как реки вскроются, с государевой казной ехать в Енисейский острог».

Апрель 1632 года. Верхняя Лена.

Знакомой дорогой, через ущелье реки Сарма, по последнему снегу, братья Шорины со товарищами добрались до верховий Лены. Ольхонские браты сопроводили их до самой реки. В благодарность за все содеянное они не только снабдили их продовольствием, теплой одеждой, но и доставили на волах добротную лодку. Сладили ее аккурат на четырех человек и добрую поклажу, а видом наподобие ольхонских. Килевая лодка, с высокими бортами, задранным носом, оборудованная небольшим парусом, оказалась весьма удобной для большой воды и надежно двигалась среди водоворотов и льдин весеннего половодья.

Сами путники тоже выглядели необычно. Белые воины не напоминали ни ясачных служилых, ни промысловых людей. Их одежды, шитые из выделанных кож буйвола и нерпы, превосходно защищали от холода и дождя, а сапоги с длинными голяшками, шитые мудреным швом, пропитанные гусиным жиром и древесными смолами, позволяли часами бродить по воде, не замочив ног. То были одежды, скроенные ольхонскими женщинами под неусыпным наблюдением Турай-ад-Дина. Имаму изрядно пришлось поднапрячь память, вспоминая секреты китайских мастеров по выделке и пропитке кож. Справная получилась одежонка, да и братским польза будет. Забыли окаянные, как из кож, пропитанных смолами, доспехи в старину ладили. Те доспехи теплые да легкие, а держали стрелу да саблю не хуже панциря железного.

Еще в верховьях реки Сармы отряд братьев Шориных повстречал князца Бокоя, который теперь со своими людьми кочевал недалеко от Байкала. От него и узнали о появлении сотника Бекетова и с какой расторопностью он взялся дела государевы править. Услышали и о Дарье, что она в полном здравии и находится при сотнике, а зимовали в острожке, что стоит на Усть-Куте.

— Может, зря затеяли поиски? — высказал свои сомнения Тимофей. — Судя по словам Бокоя, Дарья у сотника не пленницей и не наложницей состоит.

Тема была затронута весьма болезненная. Услышав о благополучном избавлении от полона девушки, и у Петра возникли подобные сомнения. Нельзя рисковать жизнью людей без должных на то причин.

— Отряд у Бекетова немалый, с ним безопасно, а через год-два он вернется в Енисейский острог, и Дарья с ним.

— Как бы то ни было, мы не должны оставлять ее здесь, — серьезно произнес Вульф. — Она для всех как сестра, и пришла сюда с нами по собственной воле, с нами и вернуться должна, а ежели что не так, о том должны слышать от нее самой.

Очередь дошла до Турай-ад-Дина.

— Я уверен, что слова братьев не идут от души, а вызваны разумом и беспокойством за нас всех. Поэтому не стану осуждать их. Хочу напомнить всем, зачем мы покинули уютные дворцы и почему мы здесь. Волею Всевышнего и Единого Бога на Енисейской землице встретились братья. Это ли не дар Божий? Тот же Божий указ привел всех нас на остров Ольхон, где лежит достойный отец достойных сыновей! Не то ли упокоило душу вашего отца князя Василия Шорина? Но Провидение не успокоилось, оно продолжает вести нас далее. Душа Дарьи, как слепой глупый котенок, тыкается носом в лабиринте судьбы в поисках выхода. Сгинуть может девка, отойти от Бога и погрязнуть в грехах. Не Божье ли это дело спасти душу заблудшую? А дело государево, что поручено тебе, князь Петр? Кто его исполнит? Взгляни на это! Его я нашел на безымянном ручье, что бежит в Лену.

Всеобщему взору предстал самородок золота величиной в добрую луковицу сараны.

Петр даже вздрогнул, насколько верны слова имама.

— Дела еще не завершены, и только Провидению ведомо, когда и где остановить братьев и оставить в покое.

— Что же это за камень такой? — удивился князь Петр.

— Песочек золотой помнишь, которым по сибирским базарам купчишки бухарские торгуют? Что, с их слов, по рекам тамошним моют? Так в здешних реках, господине, не только песочек можно добыть, но и золотые каменья. Идучи по Лене-реке, по малым рекам смотреть будем да карты рисовать, чтобы то место после сыскать могли.

То же время. Устье реки Вилюй.

Третий год пошел, как отряд мангазейских служилых казаков пробирается на реку Лену. Привычным ходом через Нижнюю Тунгуску и реку Вилюй, левый приток Лены, ведет свой отряд численностью в тридцать человек атаман Стефан Корытов. Задача ныне у него непростая. Велено ему мангазейским воеводой Дмитрием Клокачевым поставить остроги по рекам Алдан и Амге, и тем застолбить за Мангазеей и Туруханском эти земли. Взять ясак с тамошних инородцев и держаться крепко до прибытия замены.

На реке Вилюй мангазейским служилым пришлось задержаться. Ясак взяли обильный, ждали служилых из Туруханска, чтобы с ними передать соболью государеву казну по описи да разжиться харчишками и другими припасами.

До Лены уже недалече. День-другой сплава — и устье Вилюя. Прежде чем выйти на большую воду решил атаман ладьи чинить и снасти поправить. Глубины и водовороты на Лене-реке не шуточные, случись что с ладьями, и поминай как звали.

Переживает Стефан Корытов, что маловато у него людишек, а бывавших в тамошних местах совсем никого.

— Гляньте, служилые! Никак, енисейские пожаловали! — заметив на воде ладью, буркнул атаман.

И действительно, противоположным берегом, вверх по реке двигались два дощаника. Это был отряд ясачных служилых, посланный сотником Бекетовым на Вилюй. За старшего у них был Яков Щербак.

Не заметив мангазейцев, ладьи медленно проследовали и скрылись за поворотом реки. Скоро дым костра возвестил, что пришлые казачки остановились на отдых.

— Не торопятся, ведут как у себя дома! Вот души воровские! — выругался Стефан.

— А может, нам почудить да пугануть братков, — предложил десятник Надежа Сидор. — А еще лучше пищали у них имать, хотя бы две, а то у наших замки ломаны.

Услышав предложения десятника, у атамана неожиданно возник смелый до безрассудства план.

— С ворами по-воровски и поступим, — заявил атаман и вкратце поделился своими планами.

Переправившись под покровом ночи, мангазейские служилые люди окружили лагерь енисейцев. Тех насчитали не более дюжины.

По утру, когда в лагере начались обычные для этого времени хлопоты, на виду у всех показался струг. Атаман Стефан Корытов, не хоронясь, с пятью отчаянными удальцами высадился на берег. Определив опытным взглядом предводителя, он сразу, не давая тому опомниться, налетел на него с грозными речами:

— Чьих будете, казаки? Почему ради корысти своей и безделья мангазейскому воеводе Дмитрию Федоровичу воровство чините!?

— Так согласно указу сотника Петрухи Бекетова для сбору ясачного на Вилюй послан, — растерянно отвечал Яков.

— Кто таков будет этот сотник? — продолжал наседать Стефан.

— Енисейский сын боярский. На Лену-реку послан острог ставить и быть там приказчиком, чтобы ясак с инородцев собирать да десятинную пошлину имать с купчишек и промысловых людишек.

Яков Щербак, видя малость числа мангазейцев, стал приходить в себя, но атаман продолжал наседать.

— Нет на то государева указа! Эти вотчины за Мангазеей числятся, а то острог разрядный со печатью! Взяты вы, служивые, на промысле воровском, велю вам заверстать те соболи в мои сборы.

— Хватил ты, атаман, лишку! Ишь, куда понесло! Соболью казну нипочем не выдам! — рассвирепел уже Яков Щербак.

— Если учинишь непослушание, велю побивать твоих служилых людей и имать казну силой, — взревел атаман и тут же, сшибленный ударом дюжего Щербака, полетел на землю.

Служилые пошли стенка на стенку, и енисейцы стали брать верх. Но радость была недолгой. Налетели всей гурьбой мангазейские казаки, что до поры ждали сигнала. Лихая получилась драка. Горазды до кулачных боев русские служилые. Всем достались синяки да ссадины, и ножичком многие успели побаловать. Хорошо, что до самопалов и сабель дело не дошло. Мангазейцы взяли числом, и вскоре поверженный противник, повязанный по рукам и ногам, с разбитыми лицами валялся в прибрежной тине.

Победители обобрали поверженного противника донага, оставив лишь изрядно порванную в драке одежонку. Сгрузив всю добычу на ладьи, прихватив дощаники енисейцев, отбыли восвояси.

С трудом освободились от пут служилые, собрали все, что в спешке рассыпали или оставили за ненадобностью нежданные гости, и закручинились не на шутку. Вода в реке ледяная, а у них даже плот сладить нечем. Болотистым берегом далеко не уйти, без питания быстро ослабнешь, а труды немалые. Тунгусов сейчас на реке нет, откочевали, а вернутся, лишь когда полая вода спадет. Как ни крути, а от голода и холода в несколько дней околеешь. Все передумали служилые, такими и застал их атаман Стефан Корытов, что вновь высадился на злополучный берег. Высадился при параде, панцирь начищен речным песочком до блеска, на боку сабля, за поясом пистоли торчат. Хорош! Ничего не скажешь! Портит лишь губа разбитая да щербина свежая. Команда, что возле него, тоже не хуже. Привезли с собой свежесваренную кашу толокняную. Дух от нее шел сказочный, даже голова кружится.

— Откушайте и меня послушайте, — миролюбиво произнес атаман. — Хлопцы вы добрые, не хуже моих кулаками лупите. Места здесь пустынные, жалко, если с голоду пропадете. Могу я вас к себе на службу взять и даже жалованье за год вперед выдать.

— Потом нас за службы эти в измене и воровстве винить будут, — чуть слышно молвил кто-то с полным ртом каши.

— А мне даны такие права от воеводы и господаря нашего. Вот даже бумага с печатью имеется. Отпишем на ней поручную, росписи наши поставим, и делу конец.

Выбора у казаков не было, а бумага за городской печатью дело нешуточное. Тут же отписали поручную запись:

«Я, десятник Яшка Щербак, да мой десяток товарищей поручились промеж себя всем десятком человек друг за друга у атамана Стефана Корытова в том: быть нам на службе в Мангазее на жите в казаках и государевой службе служить, а не воровать, бани, корчмы и блядни не держать, и зернь не играть, и не красти, и не бежати, а кто из нас из десяти человек сбежит и на нас порутчиках, на мне Яшке и на товарищах моих, государево жалованье, денежное и хлебное, и пеня государева, а в пене, если государь укажет, и наши порутчиковы головы в его голову место. За то и поручаемся».

На этот раз худо-бедно все сладилось, и отряд пополнился людьми знающими. Но вот времени было совсем мало. Если не успеет атаман Стефан Корытов со своей службой, добра от Мангазейского воеводы не жди! Достигнув Лены, отряд разделился. Часть отправилась вниз по реке в Жиганы во главе с десятником Надежей Сидором. А другая, во главе с самим Корытовым, пошла вверх по Лене, свернула на Алдан и направилась к реке Амге, чтобы попытать счастье у тамошних тунгусов.

Июнь 1632 года. Среднее течение реки Лены.

Именно сюда спешил сотник Бекетов. И вот топоры служилых казаков уже вовсю стучат на обрывистом берегу Лены, то Петруха острог ставит. Только самого сотника здесь уже нет. Порой кажется, что поговорка «наш пострел везде поспел» сложена именно про Бекетова. Подивился чуток на якутов с их тучными стадами, собрал с них подарки, сам одарил котлами медными да отрезами суконными, ткнул пальцем в берег, где острог ставить, да и был таков. Ушел с самыми отчаянными головушками далее вниз по Лене-реке, в Жиганские земли, о которых не раз слышал от бывалых людей.

Русские и якуты узнали друг о друге задолго до того, как свиделись. Теми вестниками были вездесущие тунгусы, эти кочующие по тайге охотники. Вскоре появились русские промысловые люди, а с ними и торговые. Они вели себя мирно, добывали соболя, а самое главное — торговали. Привозили с собой и выменивали на пушнину бесценные в этих местах медные котлы, оловянную посуду, ткани, иглы для шитья, а также другой товар, порой даже запрещенный государем. Подобные чудеса попадали сюда ранее лишь через тунгусов, из далеких братских земель, где и сами были большой редкостью.

Не знающим истинной цены вещам инородцам русские меняли их то по весу, то по объему, а уж расхваливали свой товар непрерывно. Слово «лучший» звучало как заклинание, без конца, многократно и по любому поводу. Русских и прозвали «лучи», решив, что это их имя, с тех пор так и называют. Хотя есть еще одна версия, весьма вероятная. Дело в том, что южные тунгусы и дауры очень схоже прозвали русских пришельцев — луча, что на языке дауров означает «черт» или «леший». Странного вида огромные люди, закованные в панцири и вооруженные смертоносным огненным боем, как же было назвать русских по-другому? Остается лишь уповать на то, что дауры, жители Приамурья, познакомились с русскими значительно позже якутов и о земле якутов на средней Лене не ведали.

Название получил и русский царь, государь всея Руси и Сибири. Якуты стали называть его «ыраахтаагы», что означало — «тойон недосягаемый, вдали пребывающий».

Якуты приняли русских людей терпимо и даже добровольно согласились на выплату ежегодного ясака, видимо, посчитав это обычным условием русских для нормальной торговли. Грозное оружие пришельцев не пугало якутов, уж очень они были малы числом. Богатый, многочисленный народ, проживающий большими родами, никогда не искал защиты у русских, а при малейшем нарушении устоявшихся законов отказывался повиноваться.

Название народа «якуты», попало к русским от енисейских тунгусов, которые называли их «яко», а их землю Якольской. Слово «яко» для удобства русского произношения усилилось суффиксом «ут», и название народа якуты прочно утвердилось в грамотах, указах и обиходе, а другое — саха, лишь несколько раз мелькнув в отписках служилых, исчезло.

Саха — это самоназвание народа, идущее из глубины веков, и первоначально означало либо имя героя, либо имя народа-прародителя. У того и другого варианта вероятность равнозначна, так как и эта история тоже покрыта пеленой татаро-монгольского нашествия, не отличающегося особой щепетильностью. Либо чуждый уничтожался, либо следовал в составе этой орды.

Но в Забайкалье, в приграничных землях Баргуджин-Токума, проживал неведомый монголоязычный народ, который не пожелал ни того ни другого. Спасаясь от орд степняков, те лесные монголы ушли далеко на север, где сохранили свой этнос, хотя и значительно измененный под влиянием местных тунгусов. Это была первая волна проникновения предков якут по реке Лене.

Прошли века. Миновал рассвет и падение империи монголов. Многие кочевые племена покинули свои родные места. Тысячи кипчаков пришли с монголами в забайкальские степи. Это тюркоязычный народ кочевых скотоводов. Здесь они оказались брошенными и вскоре стали уничтожаться теми же монголами, братскими и маньчжурами. Для спасения у них остался лишь путь на север. В это трудно поверить, но достаточно большой народ, со всем своим скарбом и стадами животных, достиг среднего течения реки Лены и обосновался там на века. Им не только удалось выжить, но сохранить образ жизни, создав в условиях Крайнего Севера, у самого полюса холода, животноводство, не имеющее аналогов в мире. Суровые условия и другие народы Севера во многом наложили свой отпечаток на народ саха. До сих пор ученые ломают копья в разрешении загадки, как народ монголо-тюрского происхождения оказался на берегах Лены.

Русские действительно были поражены, увидев табуны коней, стада рогатого скота и коз. Они были многочисленны, а животные крупные и тучные. Особенно выделялись быки и буйволы. Прямые длинные рога, мощная грудь и размеры отличали их от степных собратьев, а более длинная шерсть защищала от морозов. Но была и еще одна особенность, что и определяло возможность разведения скота в этих условиях, это способность быстро восстанавливать вес при обилии пищи, а при ее недостатке питаться всем, включая кору и ветки деревьев. Важным элементом в организации животноводства у саха были летние и зимние выпасы. Если с летними выпасами все понятно, то с зимними дело обстоит так. Это прежде всего острова и прибрежные долины, где рост трав наиболее изобилен. Здесь заготавливалось сено, и в эти места перегонялся зимой скот, после наступления морозов и забоя. Здесь имелись укрытия от ветров, здесь идущие в пищу заросли тальника, и в рацион животных добавлялось заготовленное сено.

То же время. Правый приток Лены — река Алдан.

Хоронясь от енисейских казаков, ватага атамана Стефана Корытова двигалась вверх по Алдану. Без приключений миновали Лену. Там где-то выше, в нескольких днях пути от устья Алдана, енисейцы ладили первый Ленский острог. И хоть на то причин особо не было, атаман чувствовал себя скверно. Было ясно, что енисейцы обошли. Их путь на Лену длился не более года, а вот мангазейцам бывает что и два маловато. Хоть и вышли на год раньше, однако не поспели. Ясачных служилых на реке не видать, то верный признак, что уже скатились вниз, а торговый люд в реку еще не зашел.

На второй день пути от устья Алдана заметили тунгусов, и мангазейские суда подошли к берегу. Тунгусы здесь скопились во множестве. Долганский князец Дикинчу после выплаты ясака привел все свое племя на торги. Смышленый был князец. Большим числом и оборониться легче, и с русскими торг вести, а самое главное, место хорошее. Сухое, просторное, и купец здесь с товаром, а тем, кто укрывается по таежной глухомани, может ничего и не достаться.

Счастливый Дикинчу встретил желаемых купцов с распростертыми объятиями, на радостях даже оленя заколол. Не сразу заподозрили неладное долганы, а когда догадались, было уже поздно. Все меха выложили перед Стефанкой Корытовым.

— Мы ясачные служилые! — объявил атаман. — Пришли взять ясак за этот год и недобор за прошлый.

Для тунгусов это прозвучало как гром среди ясного неба. Кинулись они было спасать свое добро, да куда там. Наткнулись на сабли казацкие да пищали грозные. Упал тогда в ноги атаману князец Дикинчу и взмолился:

— Господине атамана, Дикинчу уже заплатил ясак, Дикинчу подарки давал, шерть давал и аманатов в новый Ленский острог давал. Дикинчу все давал.

— Ты все годы давал и впредь должен давать ясак только в Мангазейский острог, — взревел атаман.

— Дикинчу думал, и казаки, что приходили, сказали, что у русских царь один, и Дикинчу платит ему.

— Имать все соболя у нехристей и — в лодки! — скомандовал Стефанка и, пнув князца в зад, добавил: — А это тебе, чтобы впредь умнее был.

От удара Дикинчу завалился на бок и вдруг заметил знакомое лицо десятника Яшки Щербака. Тот расторопно стаскивал соболей к лодкам, расталкивая тунгусов.

— Господине атамана! — вновь завопил князец. — Вон казак Яшка! Ему ясак и подарки я давал!

Глаза атамана блеснули на десятника, и тот, чтобы заткнуть рот несчастному Дикинчу, огрел его саблей по голове.

Подчистую обобрали служилые тунгусов, и те в панике разбежавшись по тайге, разнесли страшную весть в самые глухие ее уголки.

Знал атаман Стефан, что если добрую казну привезет, то все с рук сойдет. Шибко далека от Москвы Лена-река, не отваживаются сюда ехать московские воеводы. Шутка ли, три года в дороге, два года службы и три года обратно, то целая жизнь. А мангазейский и енисейский воеводы по жизни собачатся да отписки, жалобы друг на друга государю шлют. Если енисейцы до реки Амга не добрались и острог не ставили, то атаман еще победителем вернется, поспешать только надо.

То же время. Где-то на реке Лена.

Братья Шорины, Вульф и Турай-Ака продолжали свой путь вниз по Лене. Сейчас у них за старшего Турай-ад-Дин. Этот ученый араб всерьез решил изучить ленские притоки и найти среди них золотоносную реку. Бедный Ака, сколь его упорство велико, но более велико ленское приволье. Здесь все пронизано ручейками, речушками и реками. Исследовать их все невозможно, как перебрать по одной соломинке огромный зарод сена.

Вот очередная безымянная речка. Ладья заходит в ее русло и укрывается в прибрежных зарослях. Здесь ей оставаться под охраной братьев, а Вульф и Турай-Ака на легкой однодеревке уходят в ее верховья. На четвертый день должны вернуться, это обязательно. Если что не так, братья оставляют ладью и отправляются на их поиски. На все про все не более четырех дней, но и это слишком много. Такими темпами их сплав может затянуться до самой осени.

Эти занятия удручали всех, кроме имама. Золото в виде песка или даже самородков не трогало его друзей. Настоящую его ценность и реальность золота те осознали, лишь увидев золотой слиток, что имаму удалось отлить на одной из остановок, соорудив что-то наподобие кузнечного горна.

Реки оказались действительно золотоносными. Его присутствие, хотя бы мизерное, было везде. Но последние места были на удивление перспективны. Вульф то и дело останавливает лодку по команде имама, и тот, в обычной, только большой, оловянной чашке делает пробные промывы. Дела, видимо, шли неплохо. Верста и — промыв, верста и — промыв, потом стоп, снова чуть вернулись назад. Теперь Турай моет через каждые сто саженей. Снова вернулись, и вновь моет, уже через две сажени.

— Кажись, нащупал место богатое, — заулыбался Турай. — Здесь промышлять будем, далее не пойдем. Я чуток отдохну, а то уморился больно, а ты справу готовь.

Для Вульфа приготовить все необходимое для промывки грунта — дело уже привычное. Выбрал подходящее место, чтобы наклон был, соорудил желоба, раскинул бычьи шкуры. Теперь главное — воду завести. Тут тоже все ясно. Чтобы поднять уровень воды, пришлось повалить дерево и накидать камней. Вода по отводу пошла в желоба, оттуда на шкуры. Теперь только таскай песочек и подкидывай, вода сама управится. Да еще на шкуры периодически поглядывай, в них и задержится золотник.

Утомленный Турай-ад-Дин спал. В тишине, что нарушалась лишь криками птиц да жужжанием мошки, отчетливо слышалось его тяжелое с хрипами дыхание. Так и не оправился старик от простуды, не помогало и барсучье сало. Сильно сдал в последнее время, а тут еще труды тяжкие. Стараясь его не беспокоить, Вульф принялся за дело.

Таская песок и ссыпая его в желоба, швед без конца поглядывал на шкуры. Вскоре там заискрились на солнце золотники. Их было много. Скоро стали появляться и небольшие, но хорошо заметные самородки, величиной с ноготь большого пальца. К вечеру они заполнили всю чашу, которой пользовался имам для промывки. Попробовав на вес, Вульф даже удивился. В ней было не менее пуда самородного золота. Это была удача.

Турай-ака с трудом оторвался ото сна. Слабость настолько схватила его, что еле поднялся. Рассмотрев результаты промысла, он счастливо улыбнулся.

— Вот я и выполнил свой обет. Сыскал золотишко, — выдохнул он. — Ты уж прибери все сам и место добре срисуй. До братьев надо срочно возвращаться.

После этого Турай еще более занедужил, потерял сознание и только бредил.

До устья реки вернулись скоро. Вульф спешил изо всех сил. Брусничный отвар и забористая арса привели имама в чувство.

— Вот и для меня приближается великий день, когда я отправлюсь в сады Аллаха, — молвил старый имам. — Ко мне, правоверному Турай-ад-Дину ибн Динбей Абдурахман Бендер Беку, Аллах будет милостив! Ведь я исполнил его волю. Ты, Тимофей, на своей земле, теперь она — твой дом, а мне разницы нет, откуда отлетит к Аллаху моя душа. Об одном прошу. Ты ведь помнишь, как хоронят правоверных. Схорони и меня так же. Чтобы до захода солнца, и ярму приготовь по закону, а то могу не поспеть в сады Аллаха. Тебе, князь Петр, тоже будет мой сказ. Волю государя ты исполнил, и я тебе помог в этом по своему разумению. Найдена богатая рассыпь золота, и карту Вульф срисовал подробную. Распоряжайся по своей воле, но мой совет будет таков. Воспользоваться сими богатствами Русь Великая сможет, лишь когда твердо встанет на этой землице. Когда законом и твердой рукой государь здесь повелевать будет. А сейчас лишь смута будет великая да крови прольется немерено. А ты, Вульф, береги братьев, теперь ты им советчик, да про Дарью не забудьте. Теперь оставьте меня. Хочу, как и подобает имаму, провести последние часы в молитвах. Велик Аллах!

Через несколько дней Турай-ад-Дина не стало. Схоронили, как и просил, и место выбрали неплохое, на вершине холма, окруженного девственной тайгой. Место сухое, и грунт мягкий, по местным меркам лучше не бывает.

Август 1632 года. Новый Ленский острог.

Сотник Петр Бекетов готовится к возвращению в Енисейский острог. Зимовать собирался в Усть-Кутском зимовье. Там его должен ждать сын дворянский Парфен Ходырев, что послан из Енисейска на смену сотнику.

Ленский острог Петр Бекетов сладил по своему усмотрению, как и отписал государю в своей челобитной:

«1632 году сентября 25 день. По государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всея Руси указу поставил я со служилыми людьми на Лене-реке острог для государева величества в дальней украине, и для ясачного сбору, и для приезда якутских людей. А прежде того на Лене-реке в якутской земле государева острога не бывало нигде. Поставлен острог против якутского князца Мымакова улуса и меж иными многими улусами среди всей земли Якольской».

Действительно, острог встал на правом обрывистом берегу Лены, напротив скотоводческих угодий племен саха, тем сразу нарушив привычный уклад и вызвав их недовольство. Местность называлась Кангаласской волостью. Именно кангаласские князцы возглавили восстание против Ленского острога.

Лена здесь необычайно широка. От берега до берега местами до десяти верст будет. Просторные речные острова, меняя друг друга, чередой раскинулись по всему руслу реки. Берега равнинные и неплохи для выпаса скота. Это центр Якольской земли, центр уникального северного животноводства племен саха.

Но это мало интересовало сотника. Достаточно того, что откочевать им особо некуда, а соболей хватает. Охотой занимаются и на скот у тунгусов выменивают. Вообще после Жиганов он вернулся не в духе. Уезжал с девкой Дарьей, что дорогой приблудилась, с хлопцами, а вернулся один, и никому ни слова. Пересчитал ясак и стал собираться в дорогу. Если надумал в этом году возвращаться, то уже самое время. К Усть-Куту только и успеешь, до того, как лед встанет. Острог достраивается, ясак собрал и со своих, и с мангазейских инородцев, так что самое время отбыть восвояси.

То же время. Река Амга.

Междуречье Лены, Алдана и Амги заселяли племена якутов. О появлении отряда Стефана Корытова их оповестили тунгусы князца Дикинчу. Не ведая о настроении якутов, зайдя на реку Амгу, мангазейцы построили зимовье. С людьми Якова Щербака у него насчитывалось не более двадцати пяти человек. Планы были зимовать, привести к шерти якутов и собрать ясак.

Пока достраивалось зимовье, выделив Щербаку пятерых казаков, Стефаний велел отправляться вверх по реке и осмотреться, где и как густо проживают саха.

В двух днях пути Яков встретил якутов. То, что он увидел, несколько удивило и встревожило. Ему еще не приходилось наблюдать подобные поселения инородцев. Кроме привычных круглых юрт с коническим верхом, здесь возвышалось сооружение, напоминающую острожную башню. Стены с внутренней и внешней стороны были из тонкого круг-лого леса, а между ними засыпаны камни. Это было крепостное сооружение, способное укрыть защитников не только от пуль самопалов, но и пушечных ядер.

Их князец Баюк вел себя весьма враждебно, а услышав, что русские пожаловали за ясаком, велел всех умертвить. Не ожидавшие такого поворота, казаки даже не успели изготовиться к бою. Налетевшие якуты закололи их копьями и изрубили пальмами. Живым уйти не удалось никому.

Через несколько дней якуты осадили Стефана в зимовье. После нескольких неудачных попыток поджечь русскую крепь, оставив напоказ трупы казаков, саха ушли к своим юртам. Это была первая демонстрация неповиновения якутов. Вскоре последовало объединение племен, столкновения и настоящие сражения с казаками Ленского острога.

Оставаться зимовать таким малым числом в окружении врага было равносильно гибели. После долгих раздумий пришлось мангазейцам, оставив зимовье, спешно идти сплавом вниз на поиски ушедших в Жиганы товарищей.

В устье реки Алдан им снова пришлось вступить в бой. На этот раз со своими братьями, казаками из Ленского острога. Прослышав об обидах, те поджидали их на стрелке, с целью отбить мягкую рухлядь и пленить воровских людишек.

Видимо, благодаря Создателю, и на этот раз обошлось без оружия. Сошлись православные друг с другом, примерно равным числом, наломали костей и увечий всяческих понаделали. Да победителя не оказалось, и Стефаний побег далее в Жиганы.

Но ленцы на этом не успокоились. Заметили служилые, что казна у черкашина дюже добрая. Сгоняли до ближайшего зимовья за подмогой и снова — в погоню.

Такого упорства атаман Корытов никак не ожидал. А тут еще беда приключилась: харчи подмочили. Вот и пристали к берегу, чтобы зерно перебрать да подсушить.

Взяли их на берегу, насели служилые числом до сорока человек. Кулаком обух не перешибешь. Схватились на саблях, но и так слабо оказалось, вот и пальнули стефанские казаки с досады, да ленские — тоже в ответ. Наделали делов. Ладно хоть били из самопалов более для острастки. Поранили друг друга густо, и двух казаков загубили. В аккурат по одному из каждого острога. Тут, слава Богу, образумились, прекратили душегубство. Сдался черкашин со товарищами.

Историческая справка. Согласно отпискам Ленского острога виною всему были мангазейские служилые люди, так как якутам было не под силу подчиняться двум господам, которые не только не имели согласия между собой, но один из которых стремился уничтожить приказы другого. Если бы Корытов стал со своей стороны оправдываться и защищаться, то, возможно, вина была бы приписана ленским служилым людям или их начальникам. Наказание Стефана Корытова со товарищами, видимо, не состоялось, либо не было слишком суровым. Имеются сведения, что он в 1635 году был вновь отправлен на реку Вилюй во главе партии служилых для сбора ясака.

То же время. Вблизи Ленского острога.

После кончины Турай-ад-Дина осиротели братья Шорины. Как подчас бывает, при жизни имама они не задумывались о его значимости для них. Не ценили, подшучивали, а порой и обижали. Лишь после его ухода братья ощутили пустоту, неожиданно возникшую в душах, что когда-то были заполнены Турай-ака. И эти пустоты, как телесные раны, болят и кровоточат. Со временем они, конечно, зарубцуются, но шрамы останутся на всю оставшуюся жизнь.

Не менее переживал и Вульф. Сдружился он со стариком. Будучи сам уже немолод и повидал немало, а с первой встречи дивился знаниям и памяти имама. Во всем уступал ему и терпеливо сносил его причуды. Достойно отошел в мир иной Турай-ака, и хотя тяжелым испытанием стала для него Сибирь, но крепость веры и стремление к цели были непреклонны.

Сейчас надо было спешить, и друзья устремились в низовья Лены. На реке было достаточно оживленно. Не проходило и двух-трех дней, чтобы не встретили кого-нибудь. Промысловый люд, купцы, служилые мелкими и большими группами двигались на юг к знакомым волокам, чтобы успеть пройти их до морозов или достичь обжитых мест для зимовки. Они же вопреки законам природы шли на север к Полярному кругу, пренебрегая, а скорее не представляя тех трудностей, что их ожидают.

Ленский острог их встретил безлюдьем. Не более двадцати человек служилых вяло завершали строительство острожной стены. Исполненная без должного радения, без угловых башен и других крепей, она выглядела как временное строение, без должной основательности и солидности.

За старшего Бекетов оставил Казария Кандратьева. Человек он бывалый и знающий, да разве можно таким малым числом острог ставить. И так не густо казаков привел сюда атаман, да еще многих разогнал места новые проведывать да к шерти якутов приводить. Сейчас оставалась надежда лишь на промысловых, которые хотят здесь обосноваться. Избы будут рубить да лабазы, вот и подсобят немного.

Прибывших казаки встретили приветливо, с неподдельным интересом.

— Бог в помощь, служилые! — приветствовали их братья.

— И вам желаем здравствовать! — с достоинством ответил за всех Казарий.

— Чьих же вы будете? — задал вопрос Петр.

— Так государевы мы! Енисейские служилые. Вот острог правим на Лене-реке.

— Значит, сотника Петра Бекетова люди? — обрадовался князь.

— Его… — как-то неопределенно протянул старшой.

— В остроге ли? Нам бы с ним свидеться!

— Сам Петруха, вот уже как седмицу, взял пятерых удальцов да с ясаком в Енисейский острог подался. Ежели дело какое, то ко мне. Я, Казарий Кондырев, теперь здесь за старшего.

— А я, князь Петр Шорин, по царскому указу в здешних удаленных местах службы несу. Князь Тимофей Шорин, брат мой, а это служилый человек Вульф, иноземец.

— А я-то смотрю, кто же такие пожаловали?! То ли свои православные, то ли басурманы иноземные? Справная больно у вас одежа. Здесь такой и не видели. Даже мех на парке неведомый. Откуда сейчас путь держите?

— Всю реку Лену с самого устья прошли, а туда попали с озера Байкал. Зверь этот там водится, его на льду промышляют. Но мне сейчас некогда баять. Сыскиваем девку беглую. Ее Дарьей кличут. Слыхивал чего?

— Как же! Слыхал! У нас тут каждый человек на виду, а уж баба тем паче. Ее сотник с собой в Жиганы брал, а вернулся без нее.

— А что же с Дарьей? Неужто сгинула? — враз воскликнули братья.

— Я смотрю, люба вам девка, ишь как вскинулись! Только горяч больно сотник. Вон Игнашка Федотов поспрошал, даже за грудки Пет-руху схватил, а тот так его отделал, что до сих пор хворый валяется.

— Что за земля Жиганы? Далеко ли? — поинтересовался Тимофей.

— Здесь все далеко! И места гиблые! Наши люди там еще не бывали, оттуда никто не жаловал, а те, что с сотником ушли, не возвратились! По слухам, Жиганская земля вниз по Лене-реке, а ходу до нее около месяца.

Сентябрь 1632 года. Нижнее течение Лены.

Устье реки Алдан условно можно считать разделом среднего и нижнего течения Лены. Здесь река сильно меняется, ее пойма расширяется до пяти, а местами и до десяти верст. Большие острова следуют один за другим, разбивая русло на два, а то и три рукава, глубинами до десяти саженей. Все это впечатляет до крайности, и лишь медленное течение реки действует успокаивающе, а известняковые прибрежные скалы и белесые плесы скрашивают пейзаж.

У друзей пополнение. В Ленском остроге, когда спускали ладью на воду, к ним приковылял и напросился тот самый Игнатий Федотов, что повздорил с Петром Бекетовым. Парень выглядел довольно жалко — неплохо отделал его сотник. Но руки были целы, и в качестве гребца Игнатий годился. Это и определило решение.

По дороге Игнатий поведал свою грустную историю, где Бекетов сыграл пакостную роль, рассказал и о Дарье, правда, весьма сдержанно.

— Что же ты с сотником не поделил? — задал интересующий всех вопрос Тимофей.

Игнатий долго молчал, обдумывая, что сказать. Врать он не хотел, да особо и не умел, а вот неожиданно для самого себя ответить на этот вопрос затруднился.

— Ты, паря, давай отвечай! — вмешался Вульф. — Тебя князь спрашивает! А то разом за борт выкину.

Парень растерялся, он никак не ожидал, что эта тема заинтересует новых знакомых. Неласково встретила его Сибирь, хуже мачехи. Здесь не до сантиментов. В отношениях людей главенствуют сила и решимость, здесь словами зря не бросаются. Было очевидно, если не ответит, то за борт непременно вылетит, в лучшем случае высадят на берег.

— Люба мне эта девка! С первого дня люба! А сотник не допускает до нее, сам виды имел, — откровенно признался Игнатий.

— Ну, ты, паря, даешь! Час от часу не легче! — выдохнул Петр, под улыбку Тимофея. — А девку, случаем, не Дарьей зовут?

— Так она и есть! Дарья! — радостно отвечал Игнатий, и тут же вяло добавил: — А вам что за интерес? Беглая или приходится кем?

— Сыск мы ведем по нужде, то сестра наша, — как можно спокойней произнес Петр.

— Выходит, что она княжна? — удивился Игнатий.

— Она сестра нам перед Богом, по постригу, и спасти ее наш священный долг. Тебе удалось что-нибудь узнать от Бекетова?

— Совсем мало. В горячке ссоры он проговорился, что проиграл ее в зернь какому-то кормчему. Она совсем одна! Кто угодно может обидеть беззащитную монашку!

— Ты плохо знаешь эту монашку, — улыбнулся Петр. — Когда-нибудь расскажу, как мне предлагали деньги, чтобы избавиться от нее. Главное, застать ее в Жиганах, не удивлюсь, если эта неугомонная дивчина еще куда-то встряла.

Держались левого берега реки. Это были единственные познания о поселении русских в Жиганской земле. На одном из островов застали людей саха. Те, числом до десяти человек, заготавливали сено. Завидев русских, кинулись к лодкам, а один замешкался на берегу, его-то братья и сцапали. К своему удивлению и радости остальных, Тимофей вдруг обнаружил, что понимает речь якута. Хотя многие слова были незнакомы, но тот говорил на понятном ему кыпчакском наречии. Он не мог ошибиться, ведь в Самарканде их было во множестве, все наемники были из этого народа. Да и язык его детства был очень близок.

От него и узнали, где лежит Жиганская земля.

— Тунгусы говорят «эдьигээн», что означает — «житель низовья реки». Теперь там много русских, мимо никак не пройти.

Каждый день проходил в ожидании. Чтобы ускорить движение, путешественники, непрерывно меняя друг друга, налегали на весла, пытались ловить парусом любое попутное дуновение ветерка. Это бесконечное плавание, его однообразный регламент становились уже нормой жизни. Началось оно сразу за ледоходом, и более сотни дней миновало с той поры.

За это время Лена из небольшой речушки превратилась в гигантского монстра, с пиками каменных столбов по берегам, а из подмытого берега, как из чрева, пугающе извергается нечто необъяснимое. Все более заморные бивни да черепа невиданных размеров. Чайки и те превратились в огромных и беспардонных птиц, что при виде пищи стремительно пикируют в лодку, с неудержимым желанием завладеть ею, а пойманную рыбу братьям с трудом удается вытащить на берег.

Неожиданно все заметили, что бесконечная ранее череда островов вдруг исчезла. Русло реки сузилось до одной версты, а течение ускорилось. Так бывает перед большими речными порогами. Братья чутко прислушивались, боясь услышать порожный шум воды, что всегда сообщает о приближении бурунов. Но тревожную тишину никто не нарушил.

Скоро берега раздались вновь, да так сильно, что правый берег почти слился с горизонтом, оставаясь лишь узкой, еле заметной полоской. Впечатление было такое, будто река вынесла их в море. Впереди показался огромный остров, ровный, как перевернутый противень, с невысокими, подмытыми, обрывистыми берегами, он встал посреди этого водного пространства, предлагая на выбор два русла.

Ладья продолжала упорно идти левым берегом, и взорам, наконец, открылся Жиганск.

На береговой возвышенности, рядом с устьем реки Стрекаловки, раскинулось поселение. Расположившись в теснине, оно, как в чаше, было окружено невысокими горами, сплошь покрытыми таежной чащей. Для человеческого глаза окрестности Жиганска были лишены всякой красоты и разнообразия. Но вот сам поселок предстал весьма любопытным и необычным образом.

В небольшой протоке, близ поселения, расположилось плотбище. Здесь, вдоль береговых понтонов, тянулись плоты из бревен, явно пригнанных с верховий реки, а также пристани и стапели. Удивительнее всего выглядели большие поморские кочи, что не только ладились, но и вовсю строились на стапелях. Их было много. Те, что только при-шли, стояли на якорях в русле протоки, другие на пристани, некоторые лежали на берегу, уже приготовленные к зимовке. Такого братья никак не ожидали увидеть.

Само поселение тоже было непривычным глазу. Подобного по всей Лене, а то и по Сибири не сыщешь. Жиганск не выглядел типичным острожным строением, а более походил на десяток зимовий, неплохо укрепленных, но стоящих независимо друг от друга, но притом скученно, что порой их частоколы даже соприкасались. Между ними ютились избы, большие и малые, а то и просто землянки. Так что поселение оказалось большим и многолюдным. Жизнь здесь била ключом, а снующая детвора и множество собак усиливали это впечатление.

Прибывших никто не встречал. Ни дьячок с регистрационной книгой, ни стрелец из приказной избы. На них вообще не обращали внимание. Прибытие или отбытие промысловых ватаг здесь дело обычное. Кто-то приходит на ремонт или по другой нужде, кто-то разгрузить или продать добычу, а кто набрать из гулящих людишек ватагу. Промыслов здесь великое множество, один прибыльней другого. А где богатства копятся, там и разлад между людей случается, и воровские да разбойные людишки, как коршуны, слетаются. Так и возник вольный Жиганск, живущий по законам интересов промысла и силы.

Братья Шорины, оставив Игнатия с Вульфом сторожить ладью, поднялись по деревянной лестнице к поселку. Молодые годовалые псы с диким восторгом принялись облаивать незнакомцев, источающих незнакомый, не жиганский дух. Это были те удивительные остроухие собаки, что сама природа создала для Сибири. Они жили возле человека и выполняли все его прихоти. Сторожили скот и жилье, выслеживали и гоняли зверя, перевозили грузы, но все равно были частью дикой природы. При необходимости могли самостоятельно прокормиться охотой, подпитывая при случае свое племя кровью песца или волка. Вскоре этих годовалых псов люди приставят к делу, а сейчас, накручивая хвостами, более красуясь друг перед другом, они лают с восторгом молодыми не охрипшими на морозе глотками. Так же как налетели всей стаей, так и снялись. Скоро их лай уже раздавался в еловом околке, что сохранился благодаря своей хилости. Собаки учуяли белку. Теперь с не меньшим восторгом они крутились под деревом, скаля пасти и кусая колючие ветки, а белочка, замерев на верхних ветках, удивленно, по-детски, видимо, тоже первый раз в жизни, наблюдала за происходящим.

Первое зимовье, что попалось по дороге, оказалось пустым. Калитку никто не отворил, а вот собак было натравил мужик, который приглядывал за зимовьем. Припадая на калеченую ногу, он подошел к оплоту и внимательно осмотрел братьев с ног до головы. Удовлетворив свое любопытство и оставшись, видимо, довольным, спросил:

— Чего шляетесь по дворам? Покою от гулящих нету!

— Мы, мужик, не гулящие, а служилые государевы люди, даже грамота есть, царевой рукой писаная.

— Принесла же нелегкая! — выругался сторож и тут же заявил: — На постой незнакомцев не пущаю, тут не заезжая изба и не корчма!

— А где заночевать можно? С дороги мы, устали, да и банька не помешает.

— Ступайте в корчму к Прокопу, с ним сговоритесь. Она там, за овражком.

Братья переглянулись.

— Что за дела? Вот тебе и Жиганск! Даже корчма имеется.

— Здесь не только корчма имеется, но и кабаки, блядни и бани кабацкие, — хихикнул мужичок.

Петр и Тимофей зашагали указанной тропинкой. Дорогой миновали еще одно зимовье.

Здесь мужики ладили собачьи нарты, волокуши и потяги. С первым снегом уйдет артель на промысел. И хоть на дворе сентябрь, до него остается не более месяца. Так что торопятся покрученики. Старший говорит, что пойдут на реку Олейкму. Прошлую зиму каждому покрученику по десять сороков досталось. Места там шибко богаты соболем.

Сейчас их переполняют планы и надежды. О немыслимых тяготах, связанных с таким промыслом, даже не думают. Подумаешь, морозы под пятьдесят градусов, недельные метели, два месяца тьмы, и все это будет длиться более полугода. Ведь зима в этих краях до восьми месяцев держит свою вахту. О том даже никто не думает и не беспокоится, все это здесь норма, сколь тяжелая, столь и привычная.

Корчма оказалась большой избой. Со всех сторон Жиганска тянутся сюда набитые тропы. Для удобства через болотины и ручейки гати и мостки соорудили, чтобы по пьяному, загульному делу не завалиться где-нибудь.

Хозяин тут — Прокоп, купец из Пустозерска, занесла его нелегкая судьбина в эти края с поморами. Уже и кладовые от добра ломятся, а все съехать не может. Жадность, как болезнь, поразила его разум и плоть, каждый год собирается вернуться в Пустозерск и откладывает.

Нынче в корчме не особо людно, дело к зиме, промыслы на носу. Лишь гулящие, что не определили еще свою судьбу, пропадают здесь. Прокоп и в долг отпускает, на то книга имеется, где все прописывает. Свое он возьмет с лихвой, ни копейки не упустит. В оплату берет что угодно: собольи меха, рыбий зуб, заморные кости, — на все у него своя цена и свой пересчет.

Петр и Тимофей с удовольствием попали в тепло протопленной избы. Тесаные столы и лавки уютно и надежно приняли их. Печь, оборудованная трубой, — большая редкость. Лишь воеводы да приказчики позволяют себе такую роскошь.

Завидев пришлых незнакомцев, Прокоп их сразу оценил наметанным глазом.

— Господине изволят откушать? — подлетел он услужливо.

— Тебя Прокопием кличут? — осведомился Тимофей.

— Так оно и есть, родители Прокопием нарекли, так и крещен, а вас как величать изволите?

— Князья Шорины. Я — Петр, а это брат мой Тимофей. Прибыли по государеву делу, — как можно солидней представился Петр. — Сказывают, что ты более всех здесь ведаешь. Вот и подмоги нам жилище сыскать, а то по воде только прибыли. Там, на берегу, и ладья, и товарищи наши.

— Не извольте, господине, беспокоиться, это в аккурат по моей части, как раз избушка гостевая пустует. Сию минуту велю убраться и протопить. Ладью пристрою у пристани, поклажу доставим и товарищей сопроводим. Только князья пускай не обессудят и заплатят наперед. Мы люди бедные, каждая копеечка на счету.

Денег у братьев не было, поэтому пришлось достать золотник. Прокоп осмотрел самородок, попробовал на зуб, а затем тщательно взвесил.

— Чуток более гривны будет, — сообщил он дрожащим голосом и, пряча в кованый ларец, добавил: — Будете съезжать, расчетец и подведем.

— Что-то я, Прокоп, не возьму в толк. В Жиганах кто от государя нашего Михаила Федоровича слово говорит и законом правит? Воевода, голова, дьяк или приказчик какой? — не сдержав любопытства, спросил князь Тимофей.

Мужики, что были в корчме и ввиду бездельной своей корысти, с интересом ловили каждое слово, на этот вопрос князя дружно засмеялись.

— Что ржете, бездельники! Марш уголья каменные копать, а то задарма более не дам харчеваться! — по-господски прикрикнул на них Прокопий. — Господине князья только прибыли, откуда им знать наши обстоятельства тяжкие! Некому тут нас ни судить, ни защитить. Приезжал прошлым годом голова таможенный, остался в наших гиблых местах и сгинул, болезный. Только труп и нашли, волками да песцами обглоданный. Приказчик из Нового Ленского острогу нынче приезжал. Проигрался в зернь Петруха дочиста. Всю свою казну соболью, что здесь собрал, тут же и оставил. Хотел отыграться, так я ему денег не дал. Тогда он девку свою продал за полгривны, и те проиграл без остатка. Голый отсюда убежал. Так и живем мы тут, как сироты, без пригляда государева.

Удачным образом обернулся разговор, братья даже не чаяли. Для пользы дела сговорились свой интерес до поры в тайне держать. Тут подошли Вульф с Игнатом. Усадив их рядом, князь Петр вновь кликнул хозяина:

— Давай, Прокоп, мечи на стол все самое лучшее.

— Князьям любы небось пельмени да расстегаи, — заулыбался хозяин. — А как насчет местного разносола? Приобщился, знаете, к здешним харчам. Вдовую бабу из племени Саха пригрел, так она доброй стряпухой оказалась, но более по своей части, якутской. А мучку, извиняйте, лишь на хлебушек да лепешки бережем.

— Тогда сам разумей, что слаще и сытнее. За дорогу мы ко всему привычные.

Дело шло к вечеру. Жиганский люд потянулся в корчму со всех концов поселения. Подходили небольшими группами, обстоятельно без суеты рассаживаясь на привычных местах. Скоро просторная зала была полна народу. Теснясь на лавках, в ожидании разносолов вели неспешные беседы.

У промысловых, что вскоре уйдут на добычу соболя, на устах реки Муна, Силингир, Оленек и предгорья Верхоянского хребта. С первыми заморозками ватаги разойдутся на промыслы, ведь на вечной мерзлоте болота быстро замерзают.

А вот поморы, чьи кочи стоят у Жиганских пирсов, готовятся к зимовке. У тех промысел рыбьего зуба на лето приходится. Сейчас здесь собрались и те, что пробились нынче сквозь льды к устью Лены, и те, которые уже промышляли и готовятся в обратный путь. Более подходящего места, чем Жиганы, не нашлось в этих суровых и удаленных местах. Далек отсюда родной Русский Север. От Пустозерска до этих мест идут морем до двух-трех лет. Здесь как повезет, как льды пустят кочи встречь солнцу. Рыбий зуб — это не весь их промысел, берут купцы поморские и соболя. Их кочи пойдут еще далее на восток, на реки Яну, Индигирку, Колыму. Промысловые ватаги добрых соболей отвалят за доставку в те реки, да и сами поморы торговлю справят. После того как закрыли государевы стражники им морской путь на Мангазею, так и обосновались поморы в Жиганах. Здесь, в Жиганске, формируется теперь вольница. Отсюда поморы с ватагами промыслового люда совершают отчаянные морские походы в самые удаленные, неведанные земли, лет на пятьдесят опередив царских приказчиков и воевод.

А вот Вульфа заинтересовала реплика Прокопа по поводу угодий каменных. Еще на подходе к корчме он обратил внимание на черный дым, что шел из трубы. Да и сама труба выглядела чересчур длинной и ровной. Сделана она была на местный якутский лад, из деревянных жердей, изобильно обмазанных глиной, а топилась печь черными каменьями. В молодости он видел подобные горючие камни в германских землях и теперь увидел здесь, в Жиганах. Оказалось, что раскопали их мужики на краю поселения в горелой пади и дюже их в кузнечном деле использовали и печи топили. Жар от них добрый, вот только труба часто прогорает.

Между тем подали угощения. Грудинка и ребрышки жеребячьи пришлись всем по вкусу. Тут главное — отварить в самую пору и дикого чеснока добавить. Как пойдет после глубокого прокола прозрачный сок, так, считай, самое время снимать. Переваришь, жеребятина и жесткой станет, и вкус потеряет. Запили мясо хмельной брагой, а затем подали сорат из цельного молока, хаан из говяжьей крови и густой душистый напиток из ягоды княженики.

Этот напиток тоже можно назвать княжеским. Ягода, вскипяченная со сливками и взбитая до однородной эластичной массы, произвела впечатление даже на Тимофея. Ни одно лакомство Востока не шло в сравнение с этим ароматным напитком.

После длительного плавания, насытившись до отвала, наши путешественники в ту ночь спали безмятежным сном. Было им тепло и покойно.

Если сказать откровенно, вряд ли можно найти русского человека или полукровку, который выбрал бы, если бы мог, Жиганск местом своего рождения. Только лихой народец попадает сюда. Такому жизнь без риска и приключений кажется постной и никчемной. За любовь платят без оглядки, без оглядки и оставляют на мирское попечение. Не счесть, сколько прошло через Жиганы якутских и тунгусских женок. Одни добровольно, другие по принуждению. Всякое бывало. Вот и носятся жиганята по селению, с кипящей смешанной кровью, а вырастая, разлетаются по Руси-матушке, разнося молву о жиганской безбашенности и лихости.

Вольница вольницей, но там, где нет законной власти, на смену всегда приходит власть силы и, как правило, не в лучшем виде. Это в природе сильный и красивый — одно понятие, а у людей зачастую далеко не так.

Вот и на этот раз. Занесла сюда нелегкая десятника Надежу Сидора со товарищами. Тех самых, что откололись от отряда Стефана Корытова и ушли в Жиганы. Там, в зимовье, построенном мангазейцами ранее, они и расположились. Там и узнали о пленении ленскими служилыми людьми атамана Корытова. Узнали, что их братию тоже поджидают в устье Вилюя. Хотят в железо ковать да в Тобольск везти на суд воеводский.

Свои страхи стали казаки заливать хмельной брагой, кутить, играть в зернь и драться по кабакам и тайным кабацким баням. Ладно пока пропивали государеву казну, а как кончилась, — на воровство и разбой пошли. Двадцать человек с пищалями да саблями — дело серьезное. Такие, если разойдутся, немало бед сотворят. А в Жиганске каждый сам за себя, и дела нет до других, пускай сами разбираются. Лишь когда всех заденет беда, к примеру: инородцы войной подступят или пожар какой случится, тогда все встают, уговаривать не приходится.

— Думай, атаман, чего делать будем? — каждое утро донимали казаки Надежу Сидора.

— Подай лучше ковш браги, — мычал в ответ атаман, — а то голова трещит.

— Зима скоро, а у нас ни запасов, ни мягкой рухляди! — продолжали пытать предводителя.

— До тунгусов на конях сбегайте да отымите соболей, что есть.

— Тунгусы под Жиганском встали стойбищем, оленей пригнали на продажу. Здесь их трогать нельзя, народ всем миром на нас пойдет.

— В Жиганск прошлым днем четыре мужика пришли — заговорил атаман, придя в себя после ковша браги. — Пошлите человека до Прокопа, пускай про них все выведает. Чую, что добрая добыча будет! А еще мыслишка есть, что уходить отсюда пора. Не то по весне сразу за льдом сплавятся ленские служилые и всех нас повяжут.

— Ясное дело, повяжут. Но куда уйдешь?! На промысел? Так у нас ни припасов, ни снастей потребных!

Атамана Надежу Сидора, тем временем хлебнувшего второй черпак браги, понесло еще круче:

— Можно коч, какой снаряженный и с пушкой, отбить у поморов да уйти по Лене.

— Куда, атаман, уйти?! — вскинулись ватажники, но захмелевший атаман уже дремал, не успев закончить свой увлекательный сказ.

То же время. Жиганск, зимовье Пустозерских поморов.

Поморов в Жиганске немало, а более охотников до рыбьего зуба. Это уже превратилось в потомственную профессию многих поморских семей из Холмогор, Мезени, Пинеги, Пустозерска. В поисках рыбьего зуба они шли на восток, с лихвой опережая острожных землепроходцев. И то, что они встречали на своем пути, приводило в трепет их поморские души.

В этом зимовье за главного — кормщик Сенька Чалый. Немолодой уже помор, но силен, чертяка, что морж-пятилеток. Нынче обнаружил он со товарищами в устье реки Индигирки громадное моржовое лежбище. Но сезон шел к концу, зверь уходил на лед, и охота не получилась. Лишь заморной кости собрали пудов тридцать, что россыпью накопилась на тамошних берегах. Весь следующий сезон ватага собирается провести на Индигирке, а пока отдыхают мужики, жир нагуливают. Брага да зернь — все их занятие. Надо бы остановиться, да еще пар не весь выпустили.

Сам Сенька Чалый тоже хорош. Еще кормщиком выбрали! Бражничал неделю, а потом в баню кабацкую занесло, в зернь играть взялся. Да такой фарт у него пошел, что ни закажет, так кости и ложатся. Сотник шальной тут подвернулся, с казной собольей. Сенька и не понял по пьяному делу, что за человек этот Петруха. Обыграл сотника вчистую, затем тот девку гарную на игру поставил, и ту проиграл. Больше в Жиганске его не видели. А вот чего с девкой делать теперь, кормчему невдомек. На промысле девка — к большой беде. Поморы народ набожный. Зимовка впереди! И так приключается хворь душевная среди мужиков, что, злостью обуянные, друг друга в кровь бьют, а тут баба среди них будет! Вот задача! Куда девку сбыть?

Сейчас дело идет к зимовке, бают поморы часами что ни попадя, только бы время скоротать. Вот и Сенька Чалый вспомнил, как довелось схватиться с одним моржом в рукопашную, прямо на воде.

— Выслеживали мы с батей моржа, а тот будто играть с нами вздумал. Подпустит чуть, и в воду ныряет или за льдину схоронится. Потом глядь, а он уже позади лодки крутится. Я в него гарпун метнул да промахнулся. Хорошо что бочка к нему была привязана, а то утопил бы. Долго не появлялся морж, видимо, кормиться на глубину ушел. Хотели с батей уже уходить, а он тут как тут. Подплывает к баркасу и, закинув бивни, повисает на борт. Усы дыбом, а глаза пялит так лукаво, как тот сорванец, случайно нашедший у мамки головку сахара. И давай он баркас раскачивать, а вода так и хлещет через верх, вот-вот утопит. Схватил я тогда его за бивни, потянул из воды, освободил борт, а батя из самопала шибанул и гарпун успел всадить в брюхо. А бивни у него добрые оказались с головы, на полпуда потянули. Батяня за них у голландского купчины товару на десять рублей тогда взял.

— А у нас в Мезени, чтобы морж не баловал у баркаса, дно красной краской малюют. Старики говорят, боится морж красного и уходит.

— А почему коч на берег не ставим? — полюбопытствовал кто-то из молодых.

— Успеется! Время есть. Может, куда еще сбегаем? — молвил кормщик.

Зимовье Надежи Сидора.

Посланный к Прокопу казак обернулся быстро.

— Атаман, вставай! Однако беда пришла! — стал тот с ходу будить Сидора.

— Что еще стряслось! — открыл глаза Надежа и вновь потянулся за черпаком.

На этот раз казаки, отняв брагу, утащили ее в сени. Будь добрые времена, давно поменяли бы атамана, а сейчас желающих нет. Государь, может, и не тронет подневольного казака, а вот воровского атамана для острастки накажет непременно.

— Прокоп сказывал, что эти двое — князья и государевы люди, при них два мужика в услужении. Прибыли издалека, по тайному делу.

— Неужели по нашу душу сыск ведут?! — испугавшись, молвил атаман. — Оборотисты государевы приказчики, но ничего, и мы не лыком шиты! Что еще сведал?

— Сказывал, что князья при добром, дорогом оружии, такое лишь на Москве сыскать можно. Расчет ведут золотниками, без знания дела. Видать, богатая казна!

При этих словах хмель окончательно вылетел из головы Надежи Сидора, но мысли стали путаться еще больше. Его даже не удивили высокие титулы гостей. Видно, страх затмил разум.

— Уходить, хлопцы, надо непременно и срочно! По наши души грешные пожаловали! Сыскали нас государевы приказчики! Я так разумею. Разделимся на два отряда. Одни идут к причалу и выбирают коч, что со снастями на плаву стоит. Берут коч силой и готовятся к отходу. Другие, их поведу я, нападут на государевых приказчиков, отнимут их добро и — ходу на пристань. Особо помните, что из самопалов не палить, саблями не рубить и смертоубийство не чинить. Уйдем, хлопцы, обратно на реку Вилюй, там земли мангазейские, даст Бог, перезимуем и животы сбережем.

Гостевая изба князей Шориных.

Когда лихая братия ворвалась в гостевую избу, на их счастье, князей Шориных не было. Вульф и Игнатий попытались встать на защиту имущества, но, как говорится, были сметены превосходящими силами противника. Повязав защитников гостевой избы, атаман Надежа с умным видом перерыл дорожный письменный набор и, не будучи грамотным, удостоверился в своей правоте лишь солидным видом бумаг за сургучными печатями. Он даже возгордился своей важностью и удалью: шутка ли, каких людей по его душу послали, а он все равно ушел!

— Ну что, выкусили! — молвил гордо атаман, показав сложнейшую фигуру из трех пальцев. — Надежу Сидора так просто не возьмешь!

— Нам только девка нужна, Дарья! — крикнул ему вдогонку Вульф, почувствовав во всем этом какой-то подвох.

Но было поздно останавливать разбойничков, теперь любое противодействие лишь усиливало их прыть. Преступили казачки закон человеческий.

Зимовье Пустозерских поморов.

Мужики возились во дворе. Талая вода еще по весне подмыла баньку, та и просела. Вот и решили лагу под угол подвести да и венец заодно прибавить.

Дарья, улучив момент, скребла столы, лавки, пытаясь хоть как-то освежить прокопченное дымом зимовье. Изменилась дивчина за последнее время, повзрослела, да не годами, а разумом бабьим. От непослушной дочери и неверной полюбовницы следа не осталось. Намучилась дивчина вволю, натерпелась обид и унижений, да и лямка мужичья все же бабе не по плечу оказалась. Ей бы сейчас мужа да детей рожать, а она среди поморов. Ладно что не в блядню угодила, а то полюбовник Петруха запросто мог запродать в пьяном кураже. Да, видимо, Бог смилостивился, к Сидору Чалому угодила. Как и должно монашке, стала проводить вечера в молитвах, истинно раскаиваясь в непутевой своей судьбе. Поморы ее не забежали, да и кормщик все более кряхтел и кашлял в ее присутствии. Но чувствовала девка, что не ко двору она в Жиганах.

Когда Дарья уже домывала посуду, в зимовье вошел Сидор Чалый. Уселся на тесовую лавку и по обыкновению стал покашливать, собираясь с мыслями.

— Женить тебя, девка, надо, в церкви по закону православному, чтобы надежа-муж в жизни был. А тут земля бесовская, безбожная. Боюсь я тебя в зиму здесь оставлять. Сама пропадешь, и мои все сгинут. Даже слово Божье не удержит от соблазна. Мыслю, в Ленский острог тебя доставить, там все же власть государева защитой будет, да и народу поболее, чем здесь.

На этом разговор был прерван лаем собак и окриками людей. Видно, явились нежданные гости, а по местным понятиям, это событие не из желанных. Оконце, затянутое рыбьими пузырями, пропускало лишь дневной свет, и, чтобы взглянуть, Сидор подошел и приоткрыл дверь. Любопытная Дарья тут же стала поглядывать из-за его спины.

Там творилось нечто. В воротах зимовья стояли два человека. Сколь они были пригожи собой, столь и схожи. Сидор Чалый уже зрил их в корчме. А вот Дарья побелела как снег. Увидеть здесь братьев Шориных она никак не ожидала. Вскрикнув пораненной чайкой, она кинулась за занавеску в свой угол. Тот стыд, что она испытала в этот момент, передать невозможно. Ну а Сидор Чалый, видя столь дикую реакцию дивчины, все воспринял по-своему.

— Не бойся, девка, в обиду не дадим!

Как и все поморы, он москалей недолюбливал. Для него это было одним понятием, что приказчики и воеводы. И если в Пустозерске приходилось терпеть от них обиды, то тут он не собирался.

Смело шагнул кормщик во двор зимовья. Хмурые поморы обступили своего вожака, готовые по малейшему знаку достойно наказать пришлых.

— Что за люди пожаловали? — громко рявкнул Чалый.

Братья, завидев мелькнувшую в проеме Дарью, молча устремились внутрь зимовья. Для них она была наложницей этих бородатых, растрепанных морских разбойников. Началась рукопашная схватка. Добрые и бывалые бойцы сошлись в отчаянной драке. Удары кулаков более напоминали удары молота по наковальне. Крики людей, лай цепных псов, треск зипунов и костей слились в привычный для уха шум потасовки. Сидор Чалый не мог взять в толк. Как эти два москаля умудряются еще стоять на ногах и, более того, — теснить его проверенных в подобных драках поморов. Мужики один за другим падали на землю с разбитыми лицами, харкая кровью и выплевывая выбитые зубы.

Неизвестно, чем бы кончилось дело, но раздавшийся крик заставил братьев остановиться.

— Князь Петр! — неестественно громко возопил появившийся внезапно Вульф. — Нас ограбили, всю нашу справу воровские людишки унесли, не устояли мы супротив них! Они на пристань ушли к ладьям поморским!

В растерянности стояли Петр и Тимофей в окружении ухмыляющихся разбитых рож поморов. Но те смеялись недолго. Вскоре появился еще один вестник.

— Сидор Чалый! Беда стряслась! — завопил он еще шибче Вульфа. — Казаки Надежи Сидора наши кочи зорят! Поспешайте к пристани!

На этот раз дружно, в полном согласии устремились только что непримиримые враги спасать свое добро. Да и понятно, потери могут быть невосполнимы, а общая беда и врагов примиряет.

Игнатий приковылял к зимовью с большим опозданием. На дворе, кроме собак и сильно увечных в драке поморов, никого не было. Он и отыскал безутешно плачущую Дарью. На этот раз им никто не мешал. Как мог, успокаивал ее Игнатий. Рассказывал и о себе, и о братьях Шориных, и о Вульфе, а дивчина приходила в себя потихоньку. Как она была не права, думая, что забыта и брошена всеми! Тепло и радость жизни возвращались к ней. Молодость всегда берет свое.

«Какой милый этот Игнатий, добрый, ласковый, и хлопец гарный, — думала она. — Если предложит замуж идти, то обязательно соглашусь. Хватит пустой женкой бегать!»

Жиганская пристань.

Атаман Надежа Сидор ликовал!

— Вот они, геройские дела воровские! Надолго запомнят Жиганы отчаянного атамана Надежу Сидора. Как лихо ушел он от железных государевых оков!

Рановато, конечно, отдаваться таким помыслам, но что поделаешь, если натура требует. Его казаки уже на пристани, коч взяли с лету, даже не замешкавшись. Грузят все, что под руку попадает. Обижали всех, кого встречали на своем пути.

Груженый коч стал отходить от берега. Казаки гребли веслами, подымали паруса. Сноровки хоть отбавляй. Беда только, что коч больно велик, а казачки с малыми стругами управляться сподобны. Ветер надувает паруса. Коч накренился, заскрипел всем корпусом и стал удаляться от берега. В этот момент и случилось непотребное. Якорь, не закрепленный новоявленными поморами, ушел в воду, никем не замеченный.

К этому времени поморы Чалого выбежали на берег всей гурьбой, среди них и братья Шорины. Толстая якорная бечева тем временем натянулась. Коч, словно схваченный арканом олень, встал на дыбы и, зацепив подводные камни, пошел под воду. Благо, что в тот момент один из казаков отрубил якорь, и освободившийся коч успел развернуться на песчаную косу. Сюда его течением и вынесло. Коч завалился на бок, тем самым пленив и себя, и беглецов.

На спасение судна ушло два дня. Разгрузка, разборка кормовой надстройки, уборка мачты, и все это — под осенним дождем, пронизывающим ветром, а порой и по пояс в воде. С трудом всем миром удалось сдернуть коч с песчаной косы и отвести к берегу. Здесь теперь ему быть до весны.

За трудами и заботами обиды притупились, а ряд житейских проблем, что удачно разрешились в результате смуты, устроенной людьми Надежи Сидора, тем более повлияли на их судьбы.

Всеобщий сход в Жиганах тогда постановил:

— Пускай отрабатывают воровские смутьяны все убытки и разор, что учинили люду жиганскому. Рыть им уголья каменные всю зиму, и всем на потребу. За то кормить их всем миром. Государевым приказчикам не выдавать, а полой водой отпустить, кому куда глянется.