Артур Конан Дойл привез из Африки терракотовую трубку в форме головы льва с чубуком из красного дерева. С ее помощью якобы можно было выходить из физического тела и перемещаться в мире духов. Вскоре после этого сэр Артур не на шутку увлекся спиритизмом… Лиза очнулась в больнице курортного городка и сразу все вспомнила: нужно спасать сына, взятого в заложники ее любовником. Толику срочно понадобились деньги, и он не нашел ничего лучшего, чем потребовать их у Лизы! Вчера она села на мотоцикл и отправилась за помощью к отцу, жившему неподалеку, но в волнении не справилась с управлением и угодила на больничную койку… Ночью, когда медсестра отлучилась на спиритический сеанс, проводимый известным медиумом в соседнем пансионате, Лиза выбралась из палаты и, стараясь не привлекать к себе внимания, решила все же добраться до дома отца. Проходя мимо пансионата, она встретила молодого человека со странной трубкой во рту. Он оказался студентом, путешествующим автостопом, и вызвался помочь Лизе…
v 1.0 — создание fb2 — (On84ly)
Высокий голос звучал успокаивающе.
— Вы напрасно волнуетесь, никуда она не уйдет. Она в коме.
Это я в коме и никуда не уйду. Насколько могу судить, наблюдая за окружающим сквозь смеженные ресницы, я лежу в отдельной больничной палате, куда попала после аварии. В голове до сих пор явственно крутится картинка, как я распахиваю тяжелые двери дома. Перепрыгивая через две ступеньки, сбегаю по изогнутой подковой лестнице и бегу в гараж. С грохотом поднимаю опущенные жалюзи, хватаю с полки ключи, неумело сажусь в седло мотоцикла и, прижимая локтем к боку книгу, даю по газам. Подпрыгивая на красной брусчатке, которой вымощены дорожки, объезжаю пирамидальные тополя, стараясь не наезжать на газон, маневрирую между пихтами, выруливая со двора. И, оказавшись на узкой приморской улочке, ведущей к бульвару, виляю рулем, стараясь объехать помеху. И врезаюсь в торговку чурчхелой. Перед глазами мелькают ее пестрый платок, расширенные зрачки, перекошенный кричащий рот, но крика я не слышу.
Эта сухая, как саксаул, тетка из местных каждый день раскладывает свой немудреный товар на ящике у высокого каменного забора, окружающего наш дом, и усаживается рядом в тени на брезентовом стуле. В принципе мы с мужем не возражаем. Пусть торгует. «Кому она мешает?» — так сказал муж. Зачем он так сказал? Я снесла торговку мощным «БМВ», как кеглю в кегельбане. Правда, и сама, должно быть, пострадала, раз угодила в больницу. Вспышка боли, а потом провал, после которого я очнулась в больничной палате и увидела склонившееся надо мной смуглое девичье лицо с внимательными глазами цвета лесного ореха. Белый халат не оставляет сомнений, что это медсестра.
— Не думаю, что в ближайшие сутки ей станет лучше.
Сестра разговаривает с толстым полицейским, чернявым и раскосым. Она полагает, что я никуда не уйду. Как же она ошибается!
— Знаю я этих столичных штучек! — сердито загудел полицейский с заметным местным выговором. — Поселились в особняках на побережье и думают, весь мир для них! Тетя Манана мне, как мать! Я не позволю этой богатой дряни, — кивок щекастой головы в мою сторону, — выйти сухой из воды! Не сомневаюсь, что за ней вот-вот прикатит ее папаша и увезет доченьку в столичную клинику. Вроде как на лечение. И тогда мы только ее и видели! А кто будет отвечать за увечья, полученные потерпевшей?
Все верно. Отец непременно заберет меня из этой дыры. Тихое местечко у моря под названием Дельфинья бухта славится курортными здравницами самой разной направленности и мягким морским климатом, а вовсе не передовой медициной. Папа возглавляет крупный международный концерн, и для него не проблема заказать вертолет для моей транспортировки в столицу. Но раз я все еще здесь, значит, дела мои не так уж плохи, и в перелете нет особой необходимости.
Идея поселиться у моря принадлежит отцу. У него больное сердце, и пару лет назад папа построил дом в горной части поселка. И наша семья перебралась в Дельфинью бухту. Сначала мы жили все вместе. Затем родился Гоша, и когда у малыша диагностировали псориаз, мы с мужем принялись искать для себя жилище рядом с детским санаторием, специализирующимся на лечении кожных болезней. И набрели на этот дом, где теперь и обитаем.
Два века назад особняк с пристройками и обширной парковой зоной на самом берегу моря принадлежал какому-то графу, а советская власть его национализировала и открыла в графских владениях детский санаторий. Постепенно территория парка застраивалась новыми корпусами, которые все дальше и дальше удалялись от старого особняка, выполнявшего роль административного здания. Время шло, дом ветшал и приходил в негодность, и в один прекрасный момент администрацию перевели в новое помещение. Опустевший графский дом продолжал числиться на балансе санатория, хотя давно уже ни на что не был годен, и от него нужно было как-то избавляться. Либо сносить, либо продавать.
Так вот, когда мы стали наводить справки насчет покупки участка с домом на побережье, детская здравница предложила нам выкупить часть своей территории вместе со старым домом. Что мы и сделали. За несколько месяцев строение отремонтировали, разбили на месте заросшего пруда бассейн и обнесли участок высоким кирпичным забором, сделав помимо калитки на территорию санатория еще два выхода. На узкую улочку, ведущую к набережной, и на пляж. Так мы без проблем в любой момент имеем возможность выбираться в город, ходить на море и посещать процедуры. К тому же из санатория нам приносят еду, и дважды в неделю приходит уборщица. Лечебные грязи буквально творят чудеса, делая покрытую болячками кожу моего мальчика шелковистой. Меня точно током ударило. Гоша! Господи, что же я здесь лежу? Мне срочно нужно взять у отца деньги, чтобы вернуть сына домой!
День начинался просто замечательно. Я даже подумать не могла, что он так страшно закончится. Гоша пропал после обеда. Я только что вернулась с пляжа и медленно шла от калитки через лужайку по направлению к дому, вытирая волосы полотенцем, когда увидела в бассейне плавающий собачий труп. Это был крохотный щенок, карликовый пудель Арчи, любимец Гошеньки. Вокруг беспомощно раскинувшего лапы песика расплывалось розовое пятно, делая голубую воду фиолетовой. На белом шезлонге, окрасив пластик красным, лежали перемазанные кровью ножницы.
Гоша не должен этого видеть. Я взяла сачок для удаления мусора с поверхности воды и выловила из бассейна несчастное животное. Неся Арчи на вытянутых руках, прошла по лужайке до сада и, свернув с засаженной абрикосовыми деревьями аллеи в каменистые отроги, ярусами скальных пород уходящие ввысь, нашла подходящую расщелину и опустила туда тельце щенка, привалив могилку камнями. Торопливо вернулась к дому, бросила сачок и закричала, призывая няню:
— Марина!
Стоя против солнца, я смотрела на оштукатуренный желтый дом с двумя одноэтажными крыльями. Я всматривалась в его центральную двухэтажную часть с отливающими слюдой чисто вымытыми окнами. Двумя наверху, справа и слева от балкона, и двумя снизу, по обе стороны от высокой двустворчатой входной двери, к которой вела широкая лестница, подковой расходившаяся в обе стороны. Всматривалась до тех пор, пока на втором этаже не скрипнула балконная дверь и на балкон не вышла заспанная няня. Ее широкое доброе лицо со сна носило следы подушки, глаза непонимающе щурились на свет.
— Что такое, Лиза? — насторожилась она. — Что-то случилось?
— Марина, идите сюда!
Со своей маленькой головкой, узкими плечами и обширным задом Марина напоминала грушу. Застегивая на ходу цветастый халат, няня торопливо вышла из дома и устремилась ко мне. И через пару минут уже стояла на краю бассейна и вертела в руках, рассматривая, окровавленные ножницы.
— Кто-то убил Арчи, — проговорила я. — И бросил в бассейн.
— Арчи? — переспросила перепуганная женщина. — Как Арчи? Он же был в детской…
От нехорошего предчувствия у меня потемнело в глазах.
— А Гоша? Он тоже в детской? — сдавленно пробормотала я, устремляясь к лестнице. Взбежав по ступеням, я распахнула дверь и пулей бросилась наверх, чтобы своими глазами убедиться, что с сыном все в порядке. Ворвавшись в детскую, безумным взглядом обвела пустую постель. Отброшенное одеяло в белом пододеяльнике комом лежало в углу, простыня сбилась к стене, а подушка еще хранила вмятину от его милой кудрявой головки. Просыпаясь, Гошка первым делом звал меня и, еще тепленький, перебирался ко мне на руки.
— Кто живет под потолком? — спрашивала я. И сама отвечала: — Гном.
И, слыша знакомые слова, сын улыбался смутной улыбкой. Это наши любимые стихи. Его и мои. Книга со стихами про гнома лежала у кровати. Прекрасное издание в переплете размером в половину ученической тетради. Значит, когда сын проснется и не обнаружит своей любимой книги, у него случится истерика. Я почти физически ощутила родной запах Гошки, запах мокрого со сна мышонка и внутренним взором увидела его влажные от слез щечки и приоткрытый в плаче рот.
— Где он? — не скрывая охватившей меня паники, рывком развернулась я к Марине.
Няня склонилась к детской постели так, что ее длинные тонкие волосы, точно водоросли, свесились вдоль круглого лица, и недоверчиво проговорила, словно не понимая абсурдность своего вопроса:
— Разве его нет в кроватке?
— Сами не видите?
— Лиза, клянусь, я не знаю, где Гоша, — бормотала перепуганная женщина. — Я его уложила и тоже прилегла у себя. Вы же знаете, мы с Гошей утром в зоопарк ездили… С Гошенькой сложно, я очень устала, положила его, он заснул, и я заснула… Честно, не знаю, куда он мог деться.
Зато я знаю. Моего сына забрал Толик. Вчера он просил денег. Говорил, что если не достану полтора миллиона, меня ждут крупные неприятности, только я не поверила. А зря. Теперь Толик забрал Гошеньку. Под торопливо-извиняющееся бормотание няни я перетрясала постель малыша, словно надеялась, что он и в самом деле все еще здесь, только я его почему-то не вижу. Схватив одеяло, тряхнула его как следует и отбросила на пол. Затем ухватила подушку и швырнула ее поверх одеяла.
— Арчи с нами в детскую пришел, — теребя ворот халата, продолжала оправдываться няня, пока я остановившимся взглядом смотрела на сложенный пополам лист бумаги, на внутренней стороне которого просвечивала какая-то надпись. В висках стучало, перед глазами плыли радужные круги. Стараясь унять бешено колотящееся сердце, я дрожащими руками развернула записку и, сосредоточившись, прочитала кое-как накарябанное: «Включи трубу!»
Это правда, я все время забываю про телефон. Да он мне и не нужен. С кем мне разговаривать? Мать и отец заходят, когда нужно, а до остальных мне дела нет. Аппарат привычно лежал в тумбочке разряженный под ноль, и я, подсоединив зарядное устройство, нажала клавишу включения.
— Арчи не лаял, я бы услышала, — заискивающе глядя на меня, выдохнула Марина, наблюдая, как я кладу в пепельницу записку, подхожу к камину, беру спички и, вынув одну, чиркаю о коробок, поджигаю бумагу.
Сигнал о поступлении новой эсэмэски вывел меня из задумчивости. Сообщение пришло с номера Анатолия. «Сделаешь, о чем говорили, получишь то, что ищешь».
Этой зимой Толик стал моим любовником. Я до сих пор не понимаю, как это получилось. Более нелепого поступка я не совершала за всю свою жизнь. Очень странно. Что это на меня нашло? Но об этом после. А пока деньги. Мой крохотный Гоша, до обморока боявшийся как будто вечно не бритого и пахнущего крепким мужским потом резкого Толика со спутанными, собранными в хвост буйными кудрями, долго не протянет в его компании. Да еще без любимой книги. Нужно срочно его забирать! А чтобы быстрее получить деньги, я решила добраться до дома отца на мотоцикле Алекса. Сегодня муж приезжает в Дельфинью бухту, и мне по вполне понятным причинам очень хотелось решить вопросы с любовником до его приезда. Вернув телефон в тумбочку, я повернулась к няне.
— Марина, все в порядке, — с трудом выдавила из себя я. — Гошу забрал мой папа. И Арчи он тоже забрал. А ножницы просто грязные. В краске.
— Ну как же он мог? Вот так! Никого не предупредив! — заохала женщина. — Я же волнуюсь!
— Он очень соскучился по Гошке, — буркнула я. — Идите домой, Марина. На сегодня вы свободны.
Няня неторопливо направилась в отведенную ей комнату, сменила халат на цветастый сарафан и, спустившись по лестнице, утицей выплыла из дома. Пересекла участок и скрылась за калиткой. И вот тогда я с книжкой под мышкой сбежала со ступенек вниз, выскочила из дома, вывела из гаража мотоцикл и, выехав на улицу, не справилась с управлением и сбила старуху, продававшую чурчхелу. По факту наезда, похоже, возбудили уголовное дело, раз меня стережет полицейский. Но это ничего не значит. Я все равно при первой же возможности уйду из больницы, раздобуду денег и заберу моего мальчика.
Медицинская сестра поднялась со стула.
— Дело ваше, дядя Марат, сидите, если хотите. Стерегите нашу красавицу. — Девушка усмехнулась, направляясь к двустворчатым дверям палаты. И зачем они такие высокие? Точно сделаны специально для того, чтобы в них мог въехать конный всадник.
— В палате сидеть охренеешь, — пробурчал полицейский. — Я лучше телевизор в холле включу. Ты как, Виктория, не против? Ток-шоу с Владимиром Соловьевым скоро начнется. Люблю послушать. Умные люди приходят. Дискутируют.
— Включайте себе на здоровье, — махнула рукой сестра.
Она уже почти дошла до двери, но на секунду замешкалась, словно задумавшись, и вернулась к моей кровати, рядом с которой на освободившемся стуле уже пристроился полицейский.
— А скажите, дядя Марат, долго ваш Соловьев идет? — как бы невзначай поинтересовалась медсестра.
— Часа три обычно передача длится, — почесал нос толстяк.
Глаза Виктории возбужденно загорелись.
— А может, я выскочу ненадолго в «Чайку»? Я с Надеждой договорилась. Надя только что позвонила, сказала, что не сможет. А мне очень надо.
— На танцы, что ли? — подмигнул полицейский.
— Скажете тоже, — зарделась сестра. — Сегодня в санатории проводят спиритический сеанс. Мне обязательно нужно там присутствовать. Дядя Марат, умоляю, присмотрите за отделением, ладно? Если что случится, звоните мне на мобильник.
Полицейский запустил пятерню в густой ежик черных волос и, прищурив и без того узкие глаза, с иронией в голосе спросил:
— Виктория, ты же взрослый человек. Зачем веришь во всякую ерунду?
— Да я не то чтобы верю, — вспыхнула девушка, откидывая за спину толстую косу. — Просто любопытно.
— Любопытно ей. А не боишься привидений?
— Я же не одна, а с Катериной.
— Знаю я твою Катерину, — расплылся в улыбке мужчина, отчего лицо его стало похоже на японское божество коварства. — Бойкая девица. Несколько раз самостоятельно драки на танцах разнимала. Катерине нужно поднять вопрос, чтобы администрация санатория к окладу аниматора добавила ей полставки как сотруднице безопасности. Что-то я, Виктория, за тебя волнуюсь. Смотрите там! — погрозил он девушке пальцем. — С этой твоей боевой подругой дров не наломайте.
— Ну что вы, дядя Марат! — обрадовалась сестра, снова устремляясь к двери. — Можете не сомневаться. Я за Катюшкой присмотрю, чтобы в драки не лезла!
В самом центре Москвы, окруженный чахлыми липами и обнесенный высоким забором, расположился неприметный научно-исследовательский институт из тех, которые в народе именуют «почтовыми ящиками». В отличие от других НИИ, во время перестройки дышащих на ладан, эта организация чувствовала себя относительно хорошо. Здесь не сдавали кабинеты в аренду кооператорам, а продолжали вести научную работу.
Как и положено заведениям подобного рода, на проходной дежурил в стеклянной будке, напоминающей стакан, вооруженный боец вневедомственной охраны, пропускавший на вверенную ему территорию исключительно специалистов, и только по пропускам. Сразу за проходной начинался широкий светлый коридор с вечно мигающими длинными палками ламп дневного света, в лучах которых спешащие по своим делам сотрудники становились похожи на постояльцев прозекторской. Заканчивался коридор уютной маленькой курилкой.
Курилка никогда не пустовала. Там всегда было дымно, шумно и весело. Не затихали взрывы смеха, вызванные сальными анекдотами и рассказами скабрезных случаев из жизни, а также тяжкие вздохи, спровоцированные завистливыми повествованиями о достижениях более удачливых коллег. Если удавалось, то пришедшие покурить присаживались на плотно сколоченные между собой обшарпанные кресла, принесенные в курилку из «красного уголка». Те, кому мест не хватило, становились вдоль выкрашенных зеленой краской стен, подпирая их спинами. Белые халаты лаборантов соседствовали с солидными пиджаками начальников отделов, и этот скучный фон разбавляли яркие вкрапления свитеров инженерно-технических работников.
Вытянутый свитер Радия Полонского мелькал в курилке значительно чаще остальных. Улыбчивый широкоплечий парень с взлохмаченными русыми вихрами, сметливым прищуром прозрачных серых глаз и неизменной сигаретой, зажатой в уголке пухлых губ, по ситуации зажженной или не зажженной, недавно окончил престижный институт и числился в молодых специалистах. Среди завсегдатаев курилки он слыл вруном и хвастуном, хотя, должно быть, и в самом деле имел основания задирать нос. Одних только запатентованных изобретений у молодого дарования скопилась толстая папка, хранившаяся в запертом на ключ ящике его рабочего стола.
— Или вот хотя бы такую я придумал штуку для поездок в метро, — звенели раскаты голоса Полонского под дымными сводами курилки. — Присоска, которую, прежде чем усесться на освободившееся место, прилепляешь к оконному стеклу позади себя. От присоски тянется петля, которую надеваешь себе на лоб. И тогда, даже если заснешь, голова никогда не свесится на грудь, и не будет болтаться поникшим тюльпаном, забавляя пассажиров.
— Смешно, — хмыкала одна часть курилки.
— А что, в этом что-то есть, — цокала языками другая.
При Радии Полонском неизменно состоял верный Санчо Панса, Михаил Басаргин. Михаил был также молодой специалист, хотя и не такой перспективный, как его одаренный товарищ, притом начисто лишенный колорита и индивидуальности. Когда в курилке звенел голос Полонского, можно было не сомневаться, что в углу обязательно окажется Басаргин в чистенькой белой рубашке и темно-синем пуловере, поверх нее. Его аккуратный пробор с зачесанной на бочок серой челкой только подчеркивал длинный тонкий нос, по обе стороны которого прилепились черные бусинки глаз, взирающие на мир из-под толстых стекол очков. Отшвырнув щелчком окурок, Радий оборачивался к вжавшемуся в угол Басаргину и насмешливо говорил:
— Ну что, Мишаня? На галеры?
Тот торопливо кивал, смущенный недоумевающими взглядами коллег, и тушил недокуренную сигарету.
— Рыба-прилипала этот Басаргин, — закрывая за собой дверь, слышал он раздраженный шепот в удаляющуюся спину. — Паразит. Нахлебник. Вот увидите, рано или поздно подсидит он нашего Радия!
Но недоброжелатели ошибались. Михаил Полонским искренне восхищался. Как, впрочем, и Полонский по-своему любил Басаргина. Приятели дружили еще с института, и, получив распределение на закрытый объект, Радий настоял на том, чтобы Басаргин попал в ту же самую организацию. Объяснялось это не столько привязанностью Полонского к другу, сколько прагматическими соображениями. Подающий надежды изобретатель приехал в Москву из Луганска, и, познакомившись с будущим однокурсником на подготовительном отделении, все эти годы жил в доме Басаргиных. Мама Михаила не возражала против квартиранта. Напротив, она всячески приветствовала общение замкнутого сына с коммуникабельным и жадным до новых впечатлений приятелем, которого интересовало буквально все.
То вдруг Радий выращивал на загородном участке Полонских селекционные сорта винограда, пригодные для возделывания в прохладном подмосковном климате. То забрасывал виноград и загорался идеей изобрести такое покрытие на обувь, к которому не прилипала бы грязь. Или почти год работал над созданием прибора, способного определить при помощи простого прикосновения к пузырьку, что за содержимое в нем находится. И стоит заметить, что у Полонского все получалось. Ну или почти все. Особенно тогда, когда за дело брался Басаргин. Каждую удачную идею Радий тщательно описывал, оформлял патент на свое имя и складывал запатентованные открытия в папку, хранящуюся в столе кабинета покойного Мишиного отца, который он теперь занимал.
В тот день приятели возвращались с работы в приподнятом настроении. Залитая солнцем улица пестрела нарядными девушками, по случаю весны сменившими теплые шубы и зимние сапоги на легкие курточки, из-под которых призывно виднелись короткие юбки и стройные ноги в прозрачных колготках. Широкоплечий высокий Радий, не замечая игривых взглядов красоток, точно мальчишка, скакал через покрывающие асфальт лужи. Клетчатые полы его распахнутого пальто трепал озорной апрельский ветер. Неизменная сигарета дымилась в приподнятом улыбкой уголке рта.
— Я, Мишаня, не сомневался, что меня пошлют на симпозиум в Лондон, — рубя перед собой ладонью воздух, живо говорил он идущему рядом с ним Басаргину. — Но, честно говоря, я не думал, что мое условие обязательно взять и тебя будет встречено положительно! Это отлично, старик! Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что мы с тобой едем в Англию!
Застегнутый на все пуговицы Басаргин сверкал на друга очками из-под низко надвинутой на лоб зимней шапки, поправляя намотанный на шею шарф и несмело улыбаясь застенчивой улыбкой.
— Это дело надо бы отметить! — гудел на всю улицу Полонский. — Давай, Мишаня, купим бутылочку «Апсны» и пирожные «Картошка». Доставай кошелек.
Миновав Большой Козловский переулок, приятели спустились к метро «Красные ворота» и заглянули в гастроном на углу. Отстояв очередь в кондитерский и винный отделы, молодые специалисты запаслись провиантом и двинулись через переход к расположенной на другой стороне Садового кольца породистой сталинке с лепниной. Здесь, на пятом этаже, в просторной профессорской квартире, темной от старых бордовых обоев, обилия антикварной мебели и толстых раритетных книг в тяжелых переплетах, дожидалась возвращения друзей мама Михаила Алла Николаевна. С кухни тянуло борщом и котлетами. По квартире плыли отрывистые звуки гаммы — это терзал инструмент худенький мальчик, один из учеников Аллы Николаевны, которому Басаргина давала уроки игры на фортепьяно. Услышав, как во входной двери загремели ключи, Алла Николаевна заглянула в гостиную и жестко проговорила:
— Спасибо, Алеша, достаточно! На сегодня все.
Словно только того и ждал, ученик тут же прервал игру, поспешно скользнул со стула на натертый до зеркального блеска паркет и торопливо устремился в коридор. Остановился перед высокой худощавой учительницей, строго взиравшей на него сквозь круглые стекла очков, натянул куртку, скинул большие, не по размеру, тапки, сунул ноги в резиновые сапоги и, кивнув входящим в прихожую, выскользнул за дверь.
— Алла Николаевна, у нас отличные новости! — загудел с порога Радий. — Представьте себе, я выбил для нас с Мишаней поездку на симпозиум в Лондон!
Не разуваясь, он прошел на кухню, окинул взглядом кастрюли и сковородки и, распахнув холодильник, крикнул:
— К черту борщи и котлеты! Алла Николаевна! Давайте праздновать! Я принес вино и пирожные. Вы тоже не жадничайте! Мечите на стол все, что есть в печи! Доставайте припрятанные к майским праздникам венгерский сервелат и рижские шпроты! Будем пировать!
Оторвавшись от холодильника, Полонский сунул пакет с купленными на деньги друга яствами в руки растерявшейся Басаргиной, на аскетичном лице которой застыло недоверие, переходящее в затаенную радость. Миша был единственным сыном Аллы Николаевны. Он родился в позднем браке, когда женщина уже отчаялась выйти замуж и была уверена, что ее ждет печальная участь старой девы. С ранней юности изо дня в день Аллочка уходила на работу в музыкальную школу, которая стояла во дворе ее дома. В стенах заведения общалась с такими же, как и она сама, увлеченными искусством преподавательницами музыки и так же безрадостно возвращалась домой, уже не рассчитывая, как с ней бывало прежде, встретить у булочной прекрасного принца. Мать Аллы умерла, когда ей было тридцать восемь. Отец ненадолго пережил жену, оставив дочь совсем одну.
После похорон отца к сорокалетней Алле вдруг подошел в ресторане бывший однокашник покойного, седой и солидный Ефим Андреевич Басаргин, и, видя, как велико горе осиротевшей женщины, потерявшей последнего родного человека, предложил свою помощь. И Алла неожиданно для себя попросила подвезти ее из ресторана домой. Она никогда не отличалась красотой. Громоздкая, костистая, похожая на загнанную лошадь, Алла и предположить не могла, что может для кого-то представлять интерес как женщина. Пожилой же профессор психиатрии стал бывать в доме Аллы с цветами и шампанским чуть ли не каждый день, подтверждая серьезность своих намерений. Зимой они поженились, а в ноябре родился Миша.
Маленький пищащий комочек, развивающийся благодаря ее стараниям по всем правилам педагогической науки, занял все мысли и чаяния счастливой матери, и Алла Николаевна даже не заметила, что пожилой супруг с каждым днем становится все слабее. Умер профессор, когда Мишенька пошел в школу. Басаргина тут же уволилась с работы и осела дома, заботясь о благополучии сына. А чтобы сохранить материальное положение их небольшой семьи, женщина стала давать уроки музыки на дому. Однако всепоглощающая любовь к сыну сыграла с Басаргиной злую шутку. Под гнетом ее заботы и тотального контроля Миша рос подавленным и замкнутым. Общение со сверстниками превратилось для него в настоящую проблему, усугубленную непривлекательной внешностью. В школе мальчика дразнили Крысой за несомненное сходство с этим грызуном, и Миша Басаргин так привык к этому прозвищу, что даже стал на него откликаться. Озабоченная подавленным состоянием ребенка, Алла Николаевна ходила в школу ругаться, но это только ухудшало и без того накаленную обстановку.
Но, несмотря на моральный прессинг одноклассников, Миша окончил школу с золотой медалью и без проблем поступил в престижный институт. Алла Николаевна с удовлетворением и радостью замечала в сыне такие качества, как честолюбие и желание добиться успеха в выбранном деле, и верила в его необыкновенное будущее. Когда в их дом пришел Радий Полонский, женщина увидела в этом перст судьбы. Красивый, высокий, шумный, друг сына был полной противоположностью ее застенчивому мальчику. Но при этом так же, как и Миша, обладал светлой головой и честолюбивыми амбициями, помогающими Полонскому целеустремленно идти по избранному пути. Это давало надежду на то, что в компании пробивного Радия и невзрачному Мишеньке будет уделено должное внимание. Ради этого Алла Николаевна была готова поселить Радия у себя в доме, кормить, поить, обстирывать, создавать условия для его плодотворной учебы и работы. В общем, терпеть рядом с собой Полонского сколько угодно, даже несмотря на то, что он был ей более чем неприятен.
Сестра реанимационного отделения вышла на крыльцо больницы и тут же окунулась в сгущающиеся сумерки южной ночи. Вдали золотились вершины гор, подсвеченные восходящей луной, и виднелся кардиологический санаторий «Чайка». Именно сюда и торопилась Вика. Сегодня в каморке ее приятеля Ильи, подвизающегося в санатории художником, должен был состояться приватный спиритический сеанс, который устраивал магистр Мир.
С магистром девушка познакомилась неожиданно для себя. Конечно, она не раз смотрела по телевизору передачу «За гранью», которую вел этот усач в яркой одежде шоумена с экстравагантными ужимками. Увидев расклеенные по городку афиши, извещавшие о гастрольном туре телезвезды, Виктория заикнулась было Илье, что неплохо бы сходить на представление, но ее парень, узнав, сколько стоит билет, лишь смущенно улыбнулся и развел руками. Его зарплаты хватило бы, конечно, на пару билетов, зато потом пришлось бы голодать.
Два дня назад после дежурства девушка возвращалась из больницы и, проходя мимо помпезного здания пятизвездочного отеля, свернула в переулок, ибо перед входом в гостиницу бесновалась толпа поклонников магистра Мира, поэтому идти привычным путем через площадь было проблематично. Миновав черный ход отеля, Вика вдруг услышала хлопок двери, а затем торопливые шаги за спиной. Стараясь не бежать, чтобы не показаться трусихой, девушка прибавила ходу. Неизвестный припустил за ней.
— Постойте! Подождите! — задыхаясь, проговорил преследователь. — Вы не можете так просто уйти…
И вот тогда Виктория побежала, отбросив опасения выглядеть глупо.
— Да остановитесь же, наконец! — гаркнул незнакомец, делая гигантский скачок и хватая Вику за плечо.
Девушка в ужасе обернулась и увидела бордовое от быстрого бега лицо шоумена. Магистр стоял перед ней, отдуваясь в усы.
— Вы… Должны… Меня… Выслушать, — с трудом переводя дух, проговорил он. — Вас ведь Виктория зовут?
— Виктория, — опешила девушка, недоверчиво рассматривая знакомые по телеэкрану карие глаза навыкате и длинные моржовые усы, делающие образ медиума узнаваемым.
— С вами желает выйти на связь дух высшего порядка, — сообщил шоумен. — Вы ведь узнали меня, не так ли? Если не узнали — представлюсь. Я магистр Мир, в этом местечке проездом. Сильный дух изъявляет желание связаться с вами и с вашей подругой Катериной. Имя Лавр вам о чем-нибудь говорит?
Лавром звали брата Катерины, погибшего в автомобильной аварии. Вика собиралась за него замуж, и когда жених разбился, впала в депрессию. Вывел ее из этого состояния неунывающий художник Илья, с которым девушка познакомилась у Катерины в санатории. Катерина работала аниматором в «Чайке», находя это занятие необременительным и где-то даже приятным. Оно сулило новые знакомства, зачастую перерастающие в любовные отношения. Среди отдыхающих попадались весьма интересные экземпляры, с одним из которых в настоящее время у Кати как раз был роман.
Нынешний кавалер Катерины Иван Иванович выделялся среди других обитателей санатория, как алмаз среди гальки. Он был сед, шикарен и баснословно богат. Одаривал свою пассию дорогими безделушками, водил в рестораны и даже хотел свозить в Париж, но Катя заупрямилась — кто ее отпустит с работы в середине сезона? О личной жизни Ивана Ивановича было известно немного. Кате он сказал, что в санатории поселился после развода с женой. «Врет, — категорично отрезала Катерина, сидя у Вики на кухне и потягивая презентованное ухажером сухое шабли. — Такие не женятся. Так всю жизнь от юбки к юбке и порхают». Судя по внешности, род занятий Ивана Ивановича можно было охарактеризовать двумя словами — творческая интеллигенция. Или даже одним словом — богема.
Однажды Виктория встретила седовласого красавца за сотню километров от санатория, в горном ресторанчике, где Викина родня справляла поминки по умершей тетке. Поклонник Катерины сидел за уединенным столиком с огненно-рыжей девицей и, держа ее руку в своей, смотрел такими глазами, что Вика поняла — Катерине ничего не светит. Как хорошая подруга, она рассказала о неожиданной встрече, но Катя лишь отмахнулась: «А, плевать! Я и без тебя знаю, что он — бабник».
— Лавр говорит, что с Катериной должен прийти Иван Иванович, — вдруг добавил магистр, неотступно следуя за перепуганной медсестрой. — Лавр хочет убедиться в серьезности его намерений. Так что пусть Иван Иванович тоже приходит.
— Куда приходит? — пискнула она.
— Да хоть бы в мастерскую вашего художника, — раздумчиво почесал подбородок медиум. — Там я и проведу спиритический сеанс.
— Вы правда видите духов? — робко улыбнулась Виктория, не зная, о чем еще говорить со столичной знаменитостью.
Тот кивнул.
— И Лавра видите?
— К несчастью, вижу. Надо заметить, ваш приятель очень настойчив и держится вызывающе. Лавр появился один. Обычно сторонних духов приводит мой дух-покровитель Барбара, но сегодня она не пришла. Зато прямо с утра объявился Лавр. И не оставляет меня ни на секунду, требуя приватного сеанса.
Пройдя по мосту через небольшую горную речушку, Вика замедлила шаг. Через сотню метров, сразу за поворотом, синел новыми ставнями ее дом, в который девушка совсем не собиралась вести незнакомого человека.
— Если хотите к нам зайти, то предупреждаю — у нас не убрано, — выпалила медсестра, покраснев до слез и не зная, как отделаться от навязчивого кавалера. — У нас ремонт.
Магистр не отреагировал. Но шел как привязанный за Викой. Парочка свернула за угол, и рядом с домом на скамеечке девушка увидела Илью и Катерину. Друзья грызли семечки и о чем-то оживленно беседовали.
— Я должен точно знать, не возражает ли Илья против сеанса, — угрюмо проговорил провожатый. И вдруг взорвался: — Думаете, мне очень нравится за вами тащиться? Меня ваш Лавр не отпускает! Требует, чтобы я утряс все вопросы с послезавтрашним сеансом, прежде чем он оставит меня в покое!
— Я послезавтра не могу! Я дежурю, — припомнив рабочий график, сообщила медсестра.
— Так договоритесь со сменщицей, черт вас дери! — побагровел магистр. — Думаете, у меня нет других дел, как только устраивать бесплатные сеансы для вас и ваших друзей?!
Заметив Викторию в компании звезды, Илья поднялся с лавочки и напряженно вглядывался в неспешно приближающиеся фигуры.
— Добрый вечер, — первым нарушил молчание магистр.
— Добрый, — угрюмо откликнулся Илья.
Катерина поднялась с места и сделала шаг по направлению к медсестре.
— Вик, где ты ходишь? — с упреком обронила она, не спуская глаз со спутника подруги. — Мы полчаса тебя с Илюшкой ждем. В кино же собирались. Иван Иванович места в партере держит.
— Познакомьтесь, это магистр Мир. Из Москвы. Он говорит, что Лавр просит провести спиритический сеанс.
— Кто? — недоверчиво переспросила Катя. — Лавр? Прямо вот так вот просит?
— Да, друзья мои, просит, — вмешался гастролер. — И очень настойчиво. Ваш родственник и друг хочет передать вам что-то важное. Послезавтра в одиннадцать вечера я хотел бы встретиться с вами. Если это возможно, в мастерской Ильи.
— А почему в моей мастерской? — вскинулся художник.
— Так хочет Лавр, — магистр многозначительно посмотрел на надувшегося парня и, развернувшись, двинулся назад, в гостиницу.
— Да ладно тебе, Илюш. — Вика принялась теребить друга. — Ты что? К Лавру ревнуешь? Он же мертвый!
— Да не к Лавру, а к этому деятелю, — кивнул художник на удаляющуюся спину магистра. — Думаешь, я не понимаю, с чего это вдруг он затеял какой-то сеанс?
— Он же сказал — Лавр попросил! — проговорила Катерина.
— Знаю я эти штучки! Увидел на улице хорошенькую девочку, решил познакомиться. Но просто так подойти он не может. Как же, мировая знаменитость! Навел о тебе, Вик, справки, узнал про Лавра, и вот тебе, пожалуйста, — маг и волшебник! Вот увидишь, — дернул он щекой, — после сеанса Лавр заявит, что желает проводить тебя домой, а магистр в качестве посредника вашего общения потащится вместе с ним.
Глядя на разошедшегося Илью, Вика не успокаивала друга. Она молчала и лишь загадочно улыбалась, польщенная вниманием мужчин к своей персоне.
Я тихо, точно мышка, лежала в ожидании, когда соглядатай отправится смотреть свое острое политическое ток-шоу. Но стерегущий меня полицейский и не думал торопиться. Оплывшая на стуле туша мирно посапывала в сгущающихся сумерках больничной палаты, и мне уже начало казаться, что он так и просидит до самого утра.
Я почти физически ощущала, как время словно вода просачивается сквозь пальцы. Как с каждой минутой заточения нервы Гоши натягиваются, будто готовые вот-вот лопнуть тоненькие ниточки, и мой хрупкий мальчик все ближе и ближе подходит к грани безумия, за которой — темнота. Я уже совсем было собралась тихонько встать с постели, прокрасться мимо полицейского и незаметно выбраться из больницы. Но вдруг голова мужчины дернулась, он встрепенулся, тряхнув щеками и, вскинув запястье к самому лицу, посмотрел на часы.
— Фу ты, мать моя женщина! Уже началось! — пробормотал толстяк, поспешно поднимаясь со стула и резвой рысцой направляясь к выходу из палаты.
Едва за ним захлопнулась створка двери, я с облегчением вздохнула и нетерпеливо встала с кровати. По-хорошему надо было забрать свои вещи из гардеробной — вдруг и Гошкина книга там? Но я придирчиво оглядела пижаму, напоминающую трикотажный костюм для занятий спортом, и, решив, что в потемках все равно никто не разберет, что на мне надето, выскользнула в коридор прямо так. На секунду замешкалась в дверях. Передо мной темнел шов линолеума, и я старательно его перешагнула.
Никогда не наступайте на линолеумные швы. Это сулит несчастье. Избегайте вставать на щели паркета. Они таят в себе опасность. Трещины в асфальте тоже несут беду. Я всегда через них перешагиваю, никогда не наступая, иначе случится страшное. Что именно — я не знаю, но при одной только мысли о том, что я нарушу раз и навсегда установленное правило, неотвратимость беды накрывает меня с головой. Я и торговку сбила лишь потому, что вдруг увидела под колесом мотоцикла широкую трещину в асфальте, и чтобы не наехать на нее, резко вывернула руль в забор.
Перешагивая через стыки линолеума, я миновала ряд палат, свет в которых был уже потушен, и на цыпочках приблизилась к холлу, откуда доносилась громкая ругань сразу нескольких голосов.
— Можно подумать, что Россия не воюет в Украине! — визгливо кричал с экрана телевизора маленький мужичок с большой головой.
Пузатый полицейский устроился в кресле, всем телом подавшись вперед и целиком погрузившись в сумасшедший дом, творящийся на экране.
— Господин Карасев, сбавьте тон! — осаждал большеголового карлика гриб-боровик во френче не то военного образца, не то японского покроя.
— Вы, господин ведущий, выражаете субъективную точку зрения, — брызгал слюной Карасев. — Но я вас не осуждаю. Как кремлевский выкормыш, именно так вы и должны говорить! Я один непредвзято смотрю на вещи!
Ведущий взвился как ужаленный.
— Давайте без оскорблений, а то я озвучу, чьим выкормышем являетесь вы, господин Карасев! Вы и ваши сторонники!
Под крики и ругань, тщательно следя за стыками линолеума, я тенью проскользнула вдоль стены, шмыгнула на лестницу и, стараясь не хлопать шлепанцами по пяткам, быстро сбежала на первый этаж. Дневная жара уступила место ночной прохладе, и, пользуясь великодушием природы, все двери больницы были распахнуты настежь, позволяя ночному ветерку выгонять из темных углов приемного покоя застоявшийся полуденный зной. Стараясь держаться в тени, я миновала отделанный мраморными плитами холл и вышла в больничный парк. Идти нужно так, чтобы, по возможности, не попадаться на глаза прохожим. Особенно нарядам полиции, частенько курсирующим на служебных автомобилях вдоль моря. Ведь я как-никак нахожусь под следствием, и простая формальность — проверка документов — может спутать все мои планы. Пробравшись по темной аллее к воротам, я пролезла сквозь погнутые прутья ограды и устремилась по шоссе к дому отца.
Дорога вилась по горному серпантину. С одной стороны корабельные сосны стеной уходили ввысь до самых облаков, с другого края дороги темнел обрыв. Внизу расстилалось бескрайнее море, обрамленное отвесными скалами. В скалах зиял грот. И у грота светился маяк. Тот самый маяк, у которого живет Толик, и куда я как можно скорее должна принести полтора миллиона рублей. Красота этого места завораживала, и я на секунду сбавила шаг, залюбовавшись окрестностями. Я часто гуляю в горах. Могу часами бродить по крутым тропкам, смотреть на море и радоваться практически полному одиночеству.
Мне очень повезло, что отдыхающие санаториев — народ ленивый, и дальше набережной и пляжа их путь простирается крайне редко. А я забираюсь в такие отдаленные уголки Дельфиньей бухты, что время от времени думаю, уж не заблудилась ли. Но у меня всегда получается благополучно отыскать дорогу обратно к морю, а там-то уж, по берегу, я легко добираюсь домой. Гошенька обычно едет у меня на плечах, крепко обхватив шею ручонками. Мысль о Гоше вернула меня к действительности, и я торопливо зашагала по серпантину дальше. Можно, конечно, заявить в полицию и забрать сына без всяких денег. Вполне допускаю, что многие матери именно так бы и поступили. Но я так делать не стану. Я возьму у отца деньги и отдам Толику. А остальное меня не волнует.
Пусть я слабая, пусть глупая, но я такая, какая есть. Мне страшно подумать, что скажет муж, когда приедет из Москвы и узнает о пропаже Гоши. А также о том, что его забрал человек, с которым я сплю. Не то чтобы я очень люблю мужа. Просто он один из немногих, кто хорошо ко мне относится, и я не имею права обмануть его доверие. Поэтому пусть сын просто вернется домой, а деньги — деньги не главное. Нужно только добраться до папы. Отец мне обязательно поможет. Как помогал всегда.
Серпантин перешел в широкую прямую дорогу, впереди показались арка и колонны, на которых, подсвеченные фонарями, чернели ажурным узором кованые ворота. От ворот уходила вдаль аллея. В конце аллеи белели корпуса санатория «Чайка», и я вдруг подумала, что в этот самый момент молоденькая девочка Вика — медсестра из больницы, откуда я только что сбежала, — вызывает духов. Забавно, какими глупостями могут заниматься люди, когда у них нет проблем.
Почти сбиваясь на бег, я торопливо миновала освещенную проходную санатория и, снова попав в темноту, устремилась к подсвеченной фонарями крыше папиного дома, раскинувшегося по соседству с санаторием. Я уже подходила к отцовской калитке, но движение за спиной заставило меня боязливо обернуться. Размашистой походкой свободного от неприятностей человека за мной шел парнишка лет семнадцати. Широкие шорты, алая футболка и сдвинутая на затылок тирольская шляпа, из-под которой лихо выбивались непокорные светлые вихры. Несмотря на молодость, у него имелась борода, и я даже помотала головой, чтобы отогнать наваждение.
У меня никогда не было друзей. Зато с самого раннего детства была книга Саши Черного «Скрут». Та самая, которую теперь так любит мой сынок. А в далекие годы моего детства Скрута обожала я.
— Кто живет под потолком?
— Гном.
— У него есть борода?
— Да.
— А манишка и жилет?
— Нет…
— Как встает он по утрам?
— Сам.
— Кто с ним утром кофе пьет?
— Кот.
— И давно он там живет?
— Год.
— Кто с ним бегает вдоль крыш?
— Мышь.
— Ну а как его зовут?
— Скрут.
— Он капризничает, да?
— Ни-ког-да!
Я повсюду таскала с собой старенькую, отпечатанную на трех картонных страничках книжечку — с одной стороны по-русски, с другой — по-английски, то и дело открывая единственную иллюстрацию и любуясь на озорного мальчишку-гнома, покачивающегося, точно в гамаке, на листке ландыша. Его румяное, с рыжей бородкой молодое лицо стало мне родным, а тирольская шляпа с кукушкиным пером, алая рубашка и короткие штаны вызывали бесконечную зависть и желание иметь такие же. Я была уверена, что, как только повзрослею, сразу же стану курить трубку, ведь у Скрута в зубах была зажата великолепная изогнутая трубка в форме львиной головы. Гном был единственным, с кем я разговаривала и кто охотно выслушивал мои откровения. Он был со мной всю мою жизнь. Я до сих пор вспоминаю о нем, когда мне страшно. Когда плохо. Когда хочется кричать и плакать от безысходности. Кто живет под потолком? Гном! У него есть борода? Да… Теперь Гошка, так же как и я, не может без гнома ни заснуть, ни проснуться.
И вот следом за мной шел Скрут. Шел и улыбался. За спиной его чернел обвисшей тряпочкой тощий рюкзак. Увидев, что его заметили, парень махнул мне рукой и прокричал именно таким голосом, какой должен быть у Скрута:
— Мадемуазель! Не подскажете, где тут дом профессора Зорина?
Профессор Зорин преподает в Петербургском университете и в летний период обитает сразу же за домом папы в настоящей глинобитной татарской мазанке, о чем я и сообщила гному.
— Вот спасибо, мадемуазель. — Скрут серьезно кивнул, рассматривая крышу мазанки, на которую указывала моя рука. — Сам бы я ни за что не нашел…
Поравнявшись со мной, застывшей в нерешительности у отцовской калитки, он еще раз произнес слова благодарности, и мне вдруг показалось, что я не должна так вот просто уйти. От румяного лица Скрута исходила невероятная сила, притягивая меня к себе. Это же он, мой единственный друг! И я вот так просто возьму и пройду мимо? Чтобы поддержать беседу, мне всего-навсего и нужно-то было сказать что-нибудь ободряющее. Но я, смутившись, пробормотала, что благодарить меня не за что. И постучала в ворота. Мне не открыли, и я постучала громче, стремясь, как можно скорее оказаться вне поля зрения собеседника.
— Кого там черти носят? — выкрикнул из-за забора вечно пьяный охранник Сережа. К этому часу он обычно уже лыка не вяжет. А сегодня, как ни странно, еще держался на ногах.
— Сереж, откройте, — попросила я.
— Лизка, ты, что ли?
— Я! Открывайте!
Створка ворот отъехала в сторону, и Сережа с недоумением уставился на меня.
— Ну и видок у тебя, девка! — пробурчал он. — В гроб краше кладут.
Должно быть, это он про пижаму. Я прошмыгнула в образовавшуюся между створками ворот щель и, перепрыгивая с плитки на плитку, устремилась по вымощенной дорожке к дому родителей, стараясь не наступать на стыки и торопясь как можно скорее решить проблему маленького Гоши.
Поездка в Англию была намечена на май. Друзья сложили вещи в спортивные сумки задолго до назначенного дня. Весть о том, что с Полонским на симпозиум едет Басаргин, разнеслась по «почтовому ящику» за считаные часы, и теперь в курилке открыто обсуждали возмутительное поведение прихлебателя. Казалось, Радий не замечает неприятных для друга разговоров, продолжая с завидным постоянством посещать задымленную комнатушку на первом этаже, где им с Басаргиным, нимало не смущаясь присутствием обсуждаемых, коллеги перемывали кости.
Накануне вылета Радию не спалось. Он долго ворочался на широком кожаном диване, обводя взглядом кабинет, уже ставший его домом. Вдоль стен высились полки с книгами, преимущественно медицинские, по психиатрии, но попадались среди них и прекрасные художественные издания. При свете ночника окинув рассеянным взглядом покрытые позолотой корешки, юноша остановился на полном собрании сочинений Конан Дойля, решив, что раз уж он едет в Англию, то более английского писателя, чем сэр Артур, трудно себе представить.
В памяти всплыли рассказы в курилке о телесериале с участием Василия Ливанова и Виталия Соломина, по отзывам дивно передающем атмосферу викторианской Англии, и молодому человеку захотелось ознакомиться с первоисточником. Сам он сериала не смотрел, ибо считал подобное занятие пустой тратой времени. Выбравшись из-под одеяла, Радий прошлепал босыми ногами в угол комнаты и взял с полки облюбованную книгу. Опустился на стул, раскрыл томик на первой странице и, облокотившись локтями на покрытый зеленым сукном письменный стол, с головой погрузился в чтение. Очнулся он только тогда, когда захлопала дверями поднявшаяся Алла Николаевна.
Человек науки, Радий никогда не читал детективов. Да что там детективов! Он не читал художественной литературы вообще. В доме родителей, по образованию химиков, имелись лишь узкоспециальные издания. Мать и отец полагали, что дети пойдут по их стопам, и настойчиво подсовывали Радию и Селене труды светил химической науки. Но разносторонняя натура Радия не удовлетворилась лишь химией, интересуясь всем, что молодой человек видел вокруг себя.
И теперь, погруженный в полный таинственных загадок мир Шерлока Холмса и доктора Ватсона, юноша буквально был ошеломлен. Автор поразил Полонского остротой ума и логикой повествования, сделав его за одну-единственную ночь своим верным поклонником. Заложив «Собаку Баскервилей» конфетным фантиком примерно на середине, Радий сунул томик в сумку, рассчитывая в самолете узнать, чем же закончится повесть. Умывшись и позавтракав, друзья подхватили багаж и спустились вниз, в солнечное майское утро, пахнущее сиренью и радостью путешествия.
В самолете Радий проглотил остаток книги, заедая интересную историю прихваченными из дома конфетами, и, укутавшись в выданный стюардессой плед, провалился в сон. А для Михаила, сидевшего рядом с ним, пледа не нашлось, и он так до конца полета и читал братьев Стругацких. Когда объявили посадку, Радий проснулся и со свойственной ему горячностью принялся расхваливать прочитанное.
— Вот это книга! — восторженно говорил он. — А Шерлок молодец! Казалось бы, наркоман и людей не переносит, а голова работает о-го-го! Получше, чем у сотрудников Скотленд-Ярда!
— Между прочим, в Лондоне только что открылся музей Холмса, — едва заметно улыбнулся Басаргин, поправляя очки на узкой переносице.
— Да ты что? — шумно обрадовался Полонский, пятерней откидывая русую прядь с широкого лба и сверкая круглыми глазами в сторону зардевшейся стюардессы, собиравшей с пола фантики от его конфет. — Обязательно схожу! Нам ведь только в борделях запретили бывать, а про музеи особых указаний не поступало! — подмигнул он окончательно смутившейся девушке.
— Вместе сходим, да, Радик? — обрадовался Басаргин. — Мне тоже интересно. Я прочитал всего Дойля и очень люблю его Холмса. Мама тоже любит. Она будет рада сувениру из музея.
— Молодец, Мишаня! Одобряю! — Полонский хлопнул друга по плечу. — Наш человек!
Поход в музей приятели наметили на первый день пребывания в Лондоне, опасаясь, что другого времени может и не быть. Пока остальные участники семинара основательно обустраивались в номерах гостиницы, приятели побросали вещички на кровати и, уточнив у портье, где находится музей, отправились на Бейкер-стрит. Отель их располагался на окраине Лондона, и друзьям пришлось добираться на метро. Нужная станция так и называлась — «Бейкер-стрит». Следуя указаниям портье, разъяснившего, что стоимость проезда рассчитывается по зонам, ребята купили билеты и, спустившись в подземку, двинулись в путь. Станции метро, на которых довелось побывать нашим туристам, мало чем отличались от московских, правда, были не такими помпезными.
— Во, дела! Прут, как заведенные, — проталкиваясь в толпе невозмутимых англичан, с оптимизмом изумлялся Радий. — Как у нас на «кольцевой» в час пик!
День клонился к вечеру, когда любители таланта британского сыщика наконец-то выбрались из подземки на свежий воздух и быстрым шагом приблизились по широкой современной улице к ничем не примечательному четырехэтажному зданию в викторианском стиле, остановившись у синей овальной таблички «221б», какими в Британии обозначают дома, где проживали великие люди. От улицы музей отделяла небольшая кованая оградка, на которой выделялся черный рекламный щит с профилем великого сыщика. Желтая надпись на зеленом фоне над входной дверью не оставляла сомнений, что приятели пришли по нужному адресу.
— Между прочим, — проговорил Михаил, огибая полицейского на входе, — во время написания произведений такого адреса в Лондоне не существовало. И только после продления улицы на север номер двести двадцать один бис оказался в числе новых домов, принадлежавших какой-то строительной компании. Руководство компании даже вынуждено было нанять специального человека, который отвечал бы на письма в адрес Холмса.
— Откуда знаешь? — быстро обернулся к другу Радий, направляясь в самый конец сувенирной лавки, расположенной на первом этаже, где продавались билеты.
— Читал, — пожал плечами Басаргин, пробираясь сквозь плотную толпу посетителей следом за приятелем.
— А народу-то сколько! — взволнованно прогудел Полонский, окидывая взглядом очередь, в хвосте которой они пристроились. — Музей закрывают в шесть. Успеть бы до закрытия! Мишань, постой, я пойду посмотрю сувениры, чтобы время зря не тратить.
Оставив Басаргина стоять между улыбчивыми японцами, обвешенными фотокамерами, и угрюмым немцем, Радий неспешно двинулся от витрины к витрине, выбирая, что бы такое купить. С полок красного дерева на него смотрели прекрасно изданные книги о приключениях великого сыщика, кепи и галстуки с его изображением, фетровые шляпы в стиле доктора Ватсона, ручки с надписью «элементарно, Ватсон!», ряды спичечных коробков, брелоки, магниты, шоколадные монетки, статуэтки. И даже упакованные в кожаные тубусы подарочные наборы, состоящие из пары стаканов и похожей на графин бутылки бренди. Наконец Полонский дошел до трубок. Здесь Радий остановился и с особым интересом курильщика принялся рассматривать изогнутые трубки с черным мундштуком, заканчивающиеся овальной полостью красного дерева. Сумма, указанная на ценнике каждой трубки, неприятно удивила туриста из России, но желание обладать подобной вещицей было сильнее здравого смысла. Михаил оплачивал билеты, когда к нему приблизился Полонский, в крепких зубах которого была зажата трубка.
— Это что же, ты трубку купил? — удивился приятель, с изумлением рассматривая сияющего от удовольствия Радия и протягивая в окошечко кассы шестнадцать фунтов — по восемь за каждый билет.
— Угу. Купил, — кивнул Радий. — И буду ходить с ней, не вынимая изо рта.
— Я бы тоже хотел что-нибудь купить для мамы, — несмело начал Михаил, но осекся на полуслове, увидев недовольное лицо Полонского.
— На обратном пути купишь! Пойдем быстрее, Мишань, пока пускают! — торопил его друг, увлекая к дверям.
Если не считать крохотной прихожей, в которой «горничная» принимала у посетителей билеты, основной осмотр экспозиции начинался со второго этажа. Туда вела узкая лестница, застеленная узорчатой алой дорожкой. Охристую штукатурку стен украшали эстампы с видами Лондона конца девятнадцатого века. Запах старой мебели и скрип половиц под ногами придавали осмотру экспозиции неправдоподобную натуральность. Друзья бродили по спальне Холмса, рассматривая старинные полки, шкафчики, этажерки с многочисленными статуэтками. Они останавливались перед зеркалом для бритья в стальной оправе, трогали фаянсовый кувшин замысловатой формы, расписанный синим рисунком, прикасались к ажурным, кипенной белизны салфеткам и обводили восхищенными взглядами прочие милые безделушки, скрашивающие жизнь даже таким сухим натурам, как известный сыщик.
Со стен, оклеенных обоями цвета бриллиантового зеленого, отсылая к давно минувшей эпохе, строго взирали портреты дам в пышных шляпах, похожих на пирожные, и господ в высоких цилиндрах. Здесь же, на втором этаже, располагалась гостиная с камином и креслами, в которых так вкусно выкурить по трубочке во время вечерней беседы за стаканчиком шерри. А на журнальном столике экскурсанты увидели знаменитое увеличительное стекло легендарного сыщика и персидскую туфлю, в которой, как известно, автор дедуктивного метода хранил табак. В углу высилась узкая колонка, поделенная на многочисленные квадратные ящички, расположенные попарно.
— Именно так я и представлял себе картотеку Холмса! — оживился Полонский, то приседая, то поднимаясь на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть удивительную мебель.
Рядом с колонкой стоял стол, заставленный химическими реактивами и мелкими вещичками, от которых разбегались глаза. Несомненно, все они очень полезны в расследованиях. А за приоткрытой створкой книжного шкафа лежала на пожелтевших от старости нотах та самая скрипка, на которой Холмс упражнялся в минуты задумчивости. У окна возвышался обеденный стол, застеленный накрахмаленной скатертью и сервированный на две персоны с такой любовью и вкусом, как будто с минуты на минуту за него должны были усесться Шерлок Холмс и доктор Ватсон и, вынув из серебряных колец салфетки и взяв в руки приборы, приступить к трапезе.
Третий этаж был отведен под комнаты Ватсона и миссис Хадсон. В них расположились восковые фигуры героев некоторых произведений Артура Конан Дойля, но Радию они не понравились.
— Надо было делать либо все персонажи, либо не делать вообще, — ворчал он, недовольно поглядывая на воскового ростовщика из «Союза рыжих», восседавшего за столиком на резных ножках и переписывающего Британскую энциклопедию. Полонский бегло осмотрел застывшего посреди комнаты профессора Мориарти и даже не замедлил шаг перед замершим от ужаса отчимом из «Пестрой ленты», голову которого обвила змея.
— Кто такая эта леди Френсис Карфэкс? — бормотал он, на секунду задерживаясь перед мумией в гробу и изучая медную табличку. — Мишань, ты не читал?
— Что-то не припомню, — откликнулся Басаргин.
— Приедем домой — напомни посмотреть в собрании сочинений.
Наскоро обойдя две крохотные комнатки и заглянув на четвертый этаж, где трогательно светился белизной, расцвеченной синими цветочками, унитаз старинной конструкции, Полонский заторопился на выход. Про то, что после посещения музея хотели заглянуть в сувенирную лавку и купить подарок для Аллы Николаевны, он и не вспомнил. А Михаил напомнить не посмел. Он робел перед другом. Робел и безоговорочно признавал его превосходство. Но иногда в Басаргине поднималась глухая волна негодования, гонимая, точно морским ветром, неизменным вопросом «почему он, а не я?».
Радий красив, удачлив, легок в общении и, безусловно, талантлив. Но ведь и он, Миша Басаргин, талантлив не меньше Радия. Так почему всегда и во всем замечают Полонского, а Басаргина задвигают на задний план? Да и сам Радий держится так, точно он король, а Михаил — его вассал. Вот и теперь из-за Полонского Мишина мама осталась без подарка, хотя Алла Николаевна заботится о друге сына, как о родном. Проглотив обиду, Михаил отправился за Радием в отель. Полонский планировал посвятить вечер подготовке к завтрашнему выступлению, и Михаил считал своим долгом присутствовать при этой подготовке, разъясняя другу сложные моменты написанной Басаргиным речи.
—
Люблю ли я Гошу? Не знаю. Он просто у меня есть. Просто он часть меня. Как рука. Как нога. Без них тоже живут. Но как же больно, когда их теряешь! Хотя, честно говоря, сейчас меня подстегивает не столько любовь к сыну, сколько страх. Страх, живущий во мне с самого детства. Я очень хорошо помню момент, когда он во мне поселился.
Мне было шесть лет, и я проводила лето у бабушки. Бабушка забрала меня из Москвы к себе на дачу вовсе не потому, что хотела накормить витаминами с грядки и напитать летним солнцем, а потому, что отношения моих родителей зашли в тупик, и я только мешала им скандалить. Мама и папа подолгу и с упоением ругались, а я была досадной помехой в беспощадных родительских баталиях с взаимными оскорблениями, а порою и рукоприкладством.
Родителей я любила одинаково, но спокойного уравновешенного папу все-таки больше, чем взрывную, крикливую маму, и, копаясь на бабушкиных грядках, как-то обмолвилась, что ращу эти огурчики для любимого папочки. Мамина мама строго посмотрела на меня пронзительным взглядом инквизитора, от которого побежали мурашки по спине, и холодно заметила, что, к моему сведению, у моего любимого папы имеется другая семья. И там есть ДРУГАЯ ДЕВОЧКА. Еще бабушка сказала, что ДРУГАЯ ДЕВОЧКА не ломает полки холодильника и не забивет сток раковины цветочными лепестками, поэтому-то папа и будет жить с ней, а не со мной.
Мир в этот миг не изменился. Не грянул гром, небо не обрушилось на землю, и даже вороны все так же продолжали галдеть на старой яблоне у сарая. Я все еще сидела на корточках перед крохотными огурчиками, только завязавшимися на усатых кустах, и руки мои по-прежнему были в земле, но сердце больно-пребольно сжали стальные пальцы ужаса, который не отпускает меня и поныне. Тогда все обошлось, и папа остался с нами. Но теперь всякий раз я внутренне цепенею, стоит мне только подумать, что отец узнает обо мне что-то плохое. Во мне сразу просыпается шестилетняя Лиза, которая готова умереть, лишь бы папа не выбрал ее. ДРУГУЮ ДЕВОЧКУ.
С тех самых пор я не люблю людей. Я их боюсь. Боюсь их смеха, жестов, взглядов. И никогда никому не смотрю в глаза. Чужие взгляды сдирают с меня кожу и больно жгут оголенную плоть. Люди рассматривают мои изъяны и сравнивают, сравнивают меня с собой, со своими дочерями, женами, со всем миром. И с ДРУГОЙ ДЕВОЧКОЙ. И по их насмешливым лицам я понимаю, что не выдерживаю этой жесточайшей конкуренции. И вот тогда я закрываю глаза и вижу Скрута. И мне становится легче. Ведь я не одна, у меня есть друг! Кто живет под потолком? Гном!
Прямоугольник света от веранды падал на выкошенную лужайку перед домом. Силуэты отца и мамы высвечивались на фоне плетей дикого винограда на стене. Мама держала в руке неизменный ежевечерний бокал вина, поднося его к губам и потягивая свое любимое бордо. Отец, заложив руки за спину, раздраженно ходил из угла в угол, напоминая загнанного в клетку зверя. Негромко играл джаз, в воздухе плыли звуки фортепьяно, словно аккомпанируя сердитому папиному голосу, далеко разносящемуся по округе.
— Ты поставила меня в чертовски неловкое положение, — выговаривал он маме. — Завтра деловой обед, а денег кот наплакал! В это непростое для семьи время ты выгребла все кредитки и всю наличность! Варюша, как ты могла?
— Сорок тысяч тебе хватит? — голос матери звучал пренебрежительно и даже брезгливо. — Пойди, возьми у меня в сумке. Это все, что осталось.
— Сорок тысяч! А если Лизе потребуется операция за рубежом?
— Потребуется — сделаем, — отмахнулась мать, подливая в бокал из пузатой плетеной бутыли. — Когда у тебя что-то не получалось?
Отец остановился перед сидящей в плетеном кресле женщиной и с ожесточением проговорил:
— Конечно! Всегда все получается! А чего мне это стоит? С моим-то больным сердцем! Ты, Варвара, как будто не понимаешь! Я тащу на своих плечах семью. Ты же знаешь, наша девочка не такая, как все.
— По твоей вине, между прочим! — разъяренной тигрицей вскинулась мать, словно только и ждала подобного поворота беседы. — Я рожала здоровую дочь! — еще сильнее повысила она голос, срываясь на крик. — Если бы ты не был кобелем и не завел на стороне ребенка, Лиза была бы совершенно здорова! А теперь живет в своем выдуманном мире. Дичится людей, крайне неохотно идет на контакт. Признайся, любимый, о такой дочери ты мечтал?
Мама права. Я прошла через годы лечения, тренингов, сеансов терапии и горы медикаментов, а врачи до сих пор не могут решить, что у меня — «классический» аутизм или синдром Аспергера, осложненный обессивно-компульсивным расстройством. Но это совершенно не важно. В любом случае даже самые продвинутые методики мне не помогают. И выход только один — чем меньше я общаюсь с окружающими, тем лучше себя чувствую.
— Кто в этом виноват? — обличительно продолжала мама. — Может, я?
— Варя! — В голосе отца послышался упрек с нотками страдания. — Я уже тысячу раз попросил у тебя прощения! Я сделал для нее все, что смог! Даже нашел Лизе мужа!
— Ну да, и от этого твоего распрекрасного Алекса Лиза родила дефективного сына! Между прочим, нашему внуку уже пять лет, а Гоша до сих пор почти не говорит и признает только мать. И чуть-чуть терпит няньку.
— Да ну, разве ж в этом дело? — На этот раз отец пытался говорить бодро, но у него не слишком-то получалось. — Гоша еще очень мал, чтобы судить о его умственных способностях. Дай срок, мальчишка подрастет и станет больше тянуться к отцу. Вот посмотришь, все будет хорошо. Лизкин муж необычайно рассудительный парень. Спокойный, хладнокровный, расчетливый. Я умею разбираться в людях. У него большое будущее. Сейчас он мой заместитель, и когда я уйду на покой, Алекс станет главой компании. Тогда я, конечно, перестану Лизе помогать, у них и своих средств будет достаточно. Но пока, Варюш, я, как отец, обязан заботиться об ущербной дочери. Ты же ее мать, должна отдавать себе отчет, что для семьи первостепенно, а ты взяла все деньги и…
— Ладно, хватит! — оборвала мама. — Не о чем говорить. Что сделано, то сделано. Новую яхту я уже купила. Только и слышу «Лиза, Лиза»! Я, между прочим, тоже нуждаюсь в лечении! Мне врач прописал морские прогулки! Или я, по-твоему, должна была до скончания веков выходить в море на старой развалюшке? Вот скажи мне, любимый, сколько лет нашей яхте?
— Да не помню я, — раздраженно буркнул отец.
— А я помню. — Мать снова повысила голос. — Ты подарил мне ее в тот год, когда родился Гоша. Гоше идет шестой годик, следовательно, и яхте столько же. Я неделю думала, брать новую или продолжать мучиться со старой. Тянула время, кормила продавца обещаниями. А потом мне стало неудобно перед человеком. Не могла же я предвидеть, что в голове нашей девочки что-то щелкнет, и она вдруг захочет первый раз в жизни прокатиться на мотоцикле! А выехав на улицу, покалечит какую-то бабку, врежется в забор собственного дома и свернет себе шею? Нянька толком объяснить ничего не может, только таращит глаза и что-то мямлит про Гошу. Так что давай прекратим этот ненужный разговор. Иначе я повешусь.
Мама вешалась много раз. Еще чаще топилась. Вскрывала себе вены, пригоршнями пила снотворное и, никого не предупредив, уходила в ночь. Должно быть, отец ее по-настоящему любит, если столько лет терпеливо сносит мамин истеричный шантаж. В отношении себя я далеко не так уверена. И даже напротив. Не уверена в его ко мне любви совсем. И поэтому денег у отца просить не буду. Я плохая. Очень плохая. Это из-за меня Гошу забрали. И если сейчас я загляну на веранду и попрошу полтора миллиона, папа сразу же поймет, что допустил колоссальную ошибку, предпочтя меня, нерадивую дочь, своей хорошей ДРУГОЙ ДЕВОЧКЕ.
Особенно теперь, когда она лежит в земле под тяжелым могильным камнем, отравившись в свои неполные четырнадцать лет паленой водкой, которую распивала с приятелями в подвале пятиэтажки на самой окраине Москвы. И в этом опять моя вина. Ибо ДРУГАЯ ДЕВОЧКА жила в вонючей клоаке потому, что отец выбрал меня. В день похорон папа с упреком посмотрел мне в глаза и горестно вздохнул:
— Если бы я занимался ее воспитанием, она была бы жива.
И этот страшный взгляд, которым он, разочарованный, опять на меня посмотрит, мне постоянно мерещится в кошмарных снах, приковывая к месту, наливая ноги свинцом и окончательно лишая воли. Нет, у отца нельзя просить денег. Нужно взять их где-то еще. Но беда в том, что я понятия не имею, сколько это — полтора миллиона рублей. Много или мало? Что нужно продать, чтобы получить такую сумму? Все без исключения магазины я старательно обхожу стороной, ибо буквально цепенею под тяжелым взглядом продавцов, прячущих обуревающую их ненависть под маской учтивости. Поэтому названная Толиком сумма для меня — пустой звук.
Идея раздобыть деньги самостоятельно была совсем неплоха, ведь у меня есть дом, который можно продать. Уж полтора-то миллиона он стоит? Я бросилась прочь с родительского участка и, выбежав на дорогу, снова столкнулась со Скрутом. Свет луны выхватывал из темноты вершины гор, превращая просто красивый пейзаж в пейзаж фантастический. Сказочный. Инфернальный. Гном в тирольской шляпе стоял рядом с мазанкой соседа. Перед ним белел наколотый на плетень исписанный лист бумаги. Гном вглядывался в него, читая. Заметив меня, он, не отрываясь от листка, с сожалением проговорил:
— Вот незадача! Как всегда, опоздал. Мы с однокурсниками должны были пойти в этнографическую экспедицию по окрестным селам, но профессор и ребята уехали без меня. Записку вот оставили. Пишут, что вернутся через пару дней, а пока советуют снять койку в поселке.
— Сними у меня, — быстро сказала я. — За полтора миллиона рублей.
— За комнату полтора лимона? — изумился парень, еще больше округлив и без того круглые глаза. — Да вы шутница.
— Тогда купи у меня за полтора миллиона дом.
— Вам очень нужна эта сумма?
Он сказал так искренне, при этом даже на меня не взглянув, что я еще больше прониклась к собеседнику доверием.
— Очень нужна. Причем немедленно.
— Столько денег у меня нет. — Голос Скрута звучал с явным сожалением и, главное, без издевки. — На студенческую стипендию не очень-то разгуляешься. Сам добирался сюда автостопом, потому и опоздал на назначенную встречу. Но за сотню в день я с радостью воспользуюсь вашим гостеприимством. — Он перевел глаза с плетня на подсвеченное луной море, скользнув мимо меня рассеянным взглядом. — Может, пока вы не продали дом, и в самом деле сдадите мне какой-нибудь чуланчик дня на два? Пока не вернутся профессор с ребятами?
— Договорились, — откликнулась я, наконец-то понимая, почему мне так комфортно в его обществе. Студент на меня не смотрит! Мало того, он словно такой же, как я, и сам старательно избегает визуального контакта!
— Тогда давайте знакомиться. Я Кузьма, — торжественно проговорил парень, разглядывая лунную дорожку на антрацитовой морской глади.
Я не могла не улыбнуться. Кузьма. Забавное имя. И очень подходит для гнома. Хотя я больше привыкла к Скруту.
— Лиза, — представилась я в ответ. И неизвестно почему чистосердечно добавила: — Ненавижу свое имя. Такое скользкое и липкое, как слизняк.
У меня свои отношения с именами. Я их ощущаю, как ощущают поверхности, проводя по предметам рукой. Алекс — скала, с острой вершиной, устремленной вверх, и мягкой травой у основания. Толик — имя неопределенное и бесформенное, как наполовину сдувшаяся резиновая игрушка. То ли да, то ли нет… Ну а Кузьма — он упругий и теплый, как сшитый из тряпок мячик, закатившийся за печку. Одним словом, гном.
— А мне нравится ваше имя, — серьезно проговорил Кузьма, медленно двигаясь по шоссе и при этом продолжая любоваться темным морем. — Е-ли-за-вета — очень красиво. — Он как будто пробовал слоги на вкус. — Звучит по-королевски. Профессор на лекции рассказывал, что когда-то в этих местах жила графиня Елизавета Сокольская вместе с мужем и сыном. Может быть, видели их особняк? Он на море стоит. Прямо на пляже. Вроде бы сейчас в графском доме разместился детский санаторий, а до революции дом долго пустовал, ибо там случились страшные события, после которых никто не хотел его покупать.
Я недоверчиво посмотрела на гнома, безмятежно шагающего по ночной дороге. Весь его вид говорил о том, что он не имеет ни малейшего представления, что беседует с нынешней владелицей бывшего графского особняка.
— И что же случилось в этом доме? — осторожно поинтересовалась я.
— Графиня завела любовника, друга семьи, и тот, любитель красивой жизни, в поисках легкой наживы украл графского сына и потребовал с любовницы выкуп. Такие вот дела.
Парнишка с теплым именем улыбнулся, многозначительно вскинул брови, рассматривая мои шлепанцы, и неожиданно подмигнул им круглым глазом, словно на что-то намекая.
Подготовка к выступлению на симпозиуме заняла около часа. Остаток вечера Басаргин просидел с Радием за длинной стойкой бара на первом этаже отеля, слушая, как друг хвастается перед зарубежными коллегами научными успехами и изобретениями. Затем Полонский перешел к рассказу о походе в музей.
— Я смотрю, вы посетили сувенирную лавочку, — заметил немец Клаус Штольц, рассматривая новую трубку Радия. Закончив осмотр, он оттопырил нижнюю губу и пренебрежительно процедил сквозь по-заячьи выпирающие зубы: — Барахло. Ширпотреб.
— Знаете, где взять лучше? — хмыкнул Радий.
Немец отхлебнул из высокой пузатой кружки холодного пива и, заметив досаду в глазах Полонского, застывшего в напряженной позе над коктейлем «Пино-колада», неторопливо затянул:
— Не так давно в офисе одной из лондонских юридических фирм было найдено собрание бумаг и кое-какие личные вещи сэра Артура Конан Дойля. Через два дня состоится аукцион, где будут распродаваться эти реликвии. Не сомневаюсь, что там будут и трубки. Я планирую посетить, ибо думаю, что закрытие семинара прекрасно пройдет и без меня. Если желаете, можете составить мне компанию.
Аукционный дом, о котором шла речь, располагался в Южном Кенсингтоне. Михаил много слышал об этом уникальном месте, которое после проведения первой Всемирной выставки по инициативе принца Альберта было превращено в музейный городок Альбертополь. Много слышал и потому не мог отказаться от предложения немца. После недолгих уговоров Радий согласился поехать на аукцион, соблазненный перспективой заполучить подлинную трубку писателя. И в тот момент, когда участники симпозиума благодарили организаторов за прекрасно проведенное мероприятие, приятели вместе с Клаусом Штольцем неторопливо шли по выставочной дороге мимо устремленного в небо двумя симметричными романо-византийскими башнями Музея естествознания, располагающего богатейшей коллекцией экспонатов по ботанике, зоологии, минералогии и палеонтологии.
Басаргина так и манили к себе двадцатишестиметровый скелет диплодока и механическая модель тиранозавра, о которых юноша читал в научных журналах, но сказать об этом Радию не решался. Туристы миновали торжественное здание Политехнического музея, Альберт-холл под круглым куполом, мрачную громаду Горной академии, острые шпили башенок Музея Виктории и Альберта, Королевское географическое общество и подошли наконец к аукционному дому.
До начала торгов оставалось не более пяти минут, и друзья поспешили к столу регистрации, где надменный британец вручил каждому из них табличку с номером, после чего попросил пройти в зал. Желающих обзавестись вещами Конан Дойля оказалось совсем немного, и это несколько успокоило начавшего было волноваться Полонского. Устроившись в первом ряду, друзья с головой погрузились в происходящее.
Помимо писем Уинстона Черчилля, Оскара Уайльда, Бернарда Шоу, Редьярда Киплинга и Герберта Уэллса, аукционный дом выставил на торги выданный Конан Дойлю в 1920 году паспорт, портмоне из кожи ящерицы с серебряными уголками, водительское удостоверение, принадлежавшее супруге писателя, и ряд семейных фотографий. На одном из снимков был запечатлен седовласый джентльмен, весь вид которого выдавал в нем художника. В зубах его красовалась короткая глиняная трубка.
— Лот номер двадцать три, фотокарточка отца писателя, — пафосно сообщил ведущий аукциона, указывая на приветливо улыбающуюся девушку, выносящую лоты. Продемонстрировав залу снимок, сотрудница аукционного дома осталась стоять с фотографией на сцене, в то время как ведущий повысил голос:
— Итак, лот двадцать три! Стартовая цена пятьдесят фунтов!
Снимок ушел за шестьдесят пять, и приобрел его крохотный азиат, с лица которого не сходила извиняющаяся улыбка. Следующим лотом была та самая глиняная трубка, с которой снимался отец писателя.
— Стартовая цена тридцать фунтов! — объявил аукционист.
— Всего-то? — обрадованно потер руки Радий, вскидывая табличку с номером. — Это как раз по мне! Мишань, выгребай свою наличность!
Кроме Полонского, как ни странно, терракотовая трубка больше ни у кого интереса не вызвала. Не дожидаясь окончания торгов, Радий поднялся с места и пошел забирать покупку. Взяв у Басаргина недостающие деньги, он рассчитался в кассе и получил свое приобретение. И тут же вынул изо рта сувенир, купленный в музее, заменив его глиняной трубкой, многозначительно переглянувшись с Клаусом Штольцем, ставшим счастливым обладателем портмоне и стопки детских книжек, изданных сэром Артуром специально для выставки работ Чарльза Дойля. Михаил с завистью рассматривал маленькие, размером с ладошку, книжечки из плотного картона. В каждой был стишок про малый народец с тематически подобранной иллюстрацией отца писателя. Книжки были на двух языках — английском и языках авторов стихов — сербском, болгарском, русском. Одна из них называлась «Скрут» и принадлежала перу Саши Черного. Некоторое время Басаргин вертел книжицу в руках, затем робко попросил:
— Не могли бы вы, Клаус, продать мне Сашу Черного? Мама очень любит этого поэта. Ей было бы приятно в подарок получить такую книжку.
— Простите, Миша, не могу, — забирая книжицу, покачал головой немец. — Это все-таки подборка. Она ничего не стоит в неполном виде.
— Об этом я как-то не подумал, извините, — пробормотал юноша, следуя за товарищами. Немного приотстав, он снял запотевшие от волнения очки и принялся аккуратно протирать их носовым платком.
— Так что вы говорили про лазерную сварку? — следуя к станции метро вдруг обратился к Полонскому немец, возвращаясь к выступлению российского инженера на симпозиуме.
— Только то, что лазерную сварку можно использовать для любого материала и в любых областях науки, — опередив замявшегося Полонского, сзади откликнулся Басаргин. — С помощью придуманного нами механизма можно залатать пробоину в турбине или восстановить колеса от железнодорожного транспорта. Раньше их меняли после каждого третьего пробега состава. Теперь же достаточно просто укрепить лазером.
Вообще-то идея, как и все остальные разработки, изначально принадлежала Михаилу. Басаргин придумал и сам аппарат. Но так как застенчивый Миша не мог и двух слов связать перед публикой, то подавал открытие обаятельный Радий.
— Прибор уже выпускают? — оживился немец, по-новому взглянув на Михаила.
— Да нет, Клаус, что вы! — махнул рукой Басаргин, догоняя друзей и водружая очки на нос. — Прибор имеется только в единственном экземпляре, собран как экспериментальный образец. Дальше испытаний дело пока не продвинулось.
— Вот и отлично! Я уверен, что руководство моего концерна изыщет возможности для запуска аппарата в производство. Мы с вами, друзья мои, создадим российско-германское предприятие на базе наших институтов.
Радий толкнул локтем Басаргина и незаметно показал большой палец. Миша смутился и покраснел. А немец продолжал:
— Коллеги, как вы смотрите на то, чтобы сегодня же вечером обсудить комплект уставных документов? Хотелось бы, чтобы вы могли прийти к своему руководству с уже конкретными предложениями. И знаете что? Возьмите, Миша, книжку. Маме подарите. Я-то их просто так купил. Племяннице в подарок. Она еще маленькая, все равно разрисует фломастерами.
В номере гостиницы Радий улегся на кровать и принялся рассматривать приобретения. Сперва он вынул из кармана куртки футляр с трубкой и долго трогал пальцем львиную морду, искусно вылепленную на чаше. Затем взял книгу с детским стишком, раскрыл ее на первой странице и вдруг восторженно выкрикнул:
— Мишаня! Смотри-ка, у гнома на картинке точь-в-точь такая же трубка, как у меня!
Полонский вскочил с кровати, кинулся к шкафу, схватил с полки новую, купленную в дорогом универмаге шляпу, заломил сзади поля на манер тирольской, пристроил на голову, после чего, сунув трубку в рот, завалился на кровать, покачивая свешенной с нее ногой.
— Ну, как я тебе? Похож? Скажи! Похож?
Басаргин оторвался от сложных расчетов усовершенствованных приемов лазерной сварки и вскинул на друга усталые глаза.
— Похож, — мизинцем поправляя очки, откликнулся он. — Один в один гном.
— А знаешь что? — проговорил Полонский, снова вскакивая с кровати и пряча книжицу в свою сумку. — Давай, как приедем, я надену шляпу, завалюсь на диван и закурю трубку. А когда Алла Николаевна войдет в мою комнату, вытащу наш подарок и протяну ей в раскрытом виде на странице с гномом! То-то она удивится!
— Давай, — покладисто согласился Басаргин.
Ему было совершенно все равно, кто преподнесет его матери британский сувенир. Миша очень хотел закончить расчеты усовершенствованной модели прибора до того, как Радий отдохнет и потащит его в бар пить коктейли и знакомиться с девушками.
Я искоса смотрела на гнома и не верила своим ушам. Он что, издевается? Откуда он знает? Это у меня! У меня любовник украл сына! При чем здесь какая-то графиня?
— И что было дальше? — непослушными губами чуть слышно выдохнула я.
Кузьма дернул плечом и ровным голосом сказал:
— Графиня Лизавета Сокольская испугалась огласки и бежала от дурной славы и пересудов в Париж. Не получив желаемого, разъяренный друг семьи убил малютку, а тело бросил в пруд перед графской усадьбой. Утром граф вышел во двор, увидел в пруду сыночка и тронулся рассудком. Говорил соседям, что видит, как мальчик каждую ночь ковыляет по коридорам особняка на кривеньких ножках, тянет в темноту ручонки и, плача, зовет маму. Графа отвезли в скорбный дом, а усадьбу за долги выставили на продажу.
Дорога вилась серпантином вниз, к морю, и, следуя нога в ногу с рассказчиком, я нет-нет да и бросала на него недоверчивый взгляд. Кузьма неспешно продолжал:
— Несколько раз дом пытались купить соседи — все-таки, согласитесь, лакомый кусок. Стоит прямо у моря, выглядит роскошно. Но жить там, говорят, было невыносимо — плакал и плакал убитый малыш, бродя по коридорам в ночи и разыскивая маму.
А я думала, это кошка мяукает. Ставила в прихожей миску с молоком, подкладывала колбаски. А оно, оказывается, вон как… Лунный свет лился на ночную дорогу, освещая южный пейзаж, словно днем. Значит, оказавшись в западне, графиня сбежала. А что? Сбежать! Отличная идея! Просто побросать вещички в сумку, взять все необходимое и укатить подальше от проблем. И пусть тут сами разбираются. Хоть раз в жизни совершить поступок. Правда, однажды я уже сбегала. Набралась смелости после сеанса психотерапии, поверила в свои силы, взяла сумку, положила в нее смену белья, немного мелочи и кредитную карту, надела темные очки, вышла на улицу, пересилила себя, села в трамвай и, оплатив проезд, понеслась по московским бульварам в неизвестную даль.
Всю дорогу я простояла в салоне, уткнувшись лицом в окно и не смея обернуться, а когда сошла на конечной остановке, меня уже ждал отец. Он смотрел на меня так, что даже бесчувственному болвану стало бы понятно, что папа мною очень недоволен. Чтобы избавиться от этого взгляда, я рванулась под проходящий трамвай, но отец оказался проворнее и предупредил мое намерение, крепко обхватив за плечи и усадив в стоящую тут же машину. Больше я не предпринимала попыток жить самостоятельно, понимая, как они бесплодны и глупы.
— Да, Елизавета Сокольская сбежала, — как ни в чем не бывало продолжал повествование Кузьма. — Но это было плохое решение. В корне неверное. Всего и надо-то было непутевой мамаше сходить к любовнику и поговорить с ним по-человечески, и, возможно, смерти мальчика удалось бы избежать.
Я остановилась и устремила на студента пристальный взгляд, который давался мне с огромным трудом.
— Пожалуй, ты прав. Надо поговорить с Анатолием. Пусть вернет Гошу.
— Вы сейчас о чем? — растерялся гном, замедляя шаг и тоже останавливаясь. Даже сейчас он смотрел не на меня, а уткнулся взглядом куда-то в область моего солнечного сплетения, и это придало мне уверенности.
— Не знаю, как объяснить совпадение. — Я попыталась улыбнуться, мысленно представляя, как жалко выглядит кривая ухмылка на моих не привыкших улыбаться губах. — Но только что ты рассказал практически мою историю. У меня тоже любовник похитил сына и требует денег.
— Так давайте сходим к нему! — оживился студент. — Может, удастся договориться. Это же самый логичный поступок в данной ситуации. И где обитает ваш вероломный друг?
— Живет в бунгало рядом с маяком. И сынок мой, скорее всего, там. Кузьма, ты подожди меня на набережной. Я улажу свои дела, и решим вопрос с твоим ночлегом.
Я и сама понимаю, что мой голос звучит монотонно, хотя я и стараюсь придать ему соответствующие беседе интонации. Это вовсе не значит, что тема разговора мне не интересна. Это просто потому, что я — это я. Но те, кто впервые со мной общается, даже не пытаются скрыть негативные эмоции, которые их обуревают. Похоже, Кузьму ничто во мне не удивляло. Запрокинув голову, он посмотрел на звезды круглыми серыми глазами, похожими на прозрачные льдинки, и с упреком проговорил:
— Сразу видно, мадам, что вы меня не знаете, если могли подумать, что я покину женщину в трудную минуту. Неизвестно, как отреагирует ваш так называемый друг на то, что вместо ожидаемых денег вы решили отшутиться разговорами.
— В самом деле? Ты пойдешь со мной?
Прищурившись, он долгим взглядом посмотрел на меня. И, странное дело, мне в первый раз в жизни от чужого взгляда не было больно. А гном усмехнулся краем пухлых губ и насмешливо проговорил:
— Не беспокойтесь, сударыня, я постою в сторонке и ничем вас не скомпрометирую. А если злодей накинется на вас с кулаками, приду на помощь.
Это правда. Толик может и ударить. Я вообще не понимаю, зачем вступила в эту ненужную гадкую связь. Лучшего друга Алекса в первый раз я увидела на нашей свадьбе. На тот момент Анатолий Граб носил дрогой костюм, зачесывал идеально подстриженные волосы на безупречный пробор и занимал должность начальника подразделения в крупном банке. И ничто не предвещало, что через несколько лет благополучный преуспевающий топ-менеджер продаст свою московскую квартиру и поселится в забытой богом Дельфиньей бухте, чтобы летом ходить на парусной доске и обучать этому делу немногих желающих, а зимой вести долгие неспешные разговоры под бутылочку рома со смотрителем маяка, сделавшимся его закадычным другом. Кажется, это называется дауншифтинг, то есть понижение статуса, но, даже несмотря на отсутствие прежнего социального уровня, Толику живется просто замечательно.
Честно говоря, я завидую свободе Граба, ибо сама никогда ее не имела. Я говорю не столько о возможности жить, ничего не делая, сколько о свободе внутренней, подкрепленной независимостью от мнения окружающих. Толик никого не боится и никому ничего не должен. Он просто живет, как хочет, и все. А я, как и в шестилетнем возрасте, продолжаю впадать в оцепенение при одной только мысли о том, что не оправдаю чьих-то ожиданий, кого-то разочарую или заставлю за меня краснеть. Тогда я зову на помощь Скрута. Вдвоем нам было гораздо легче справляться со стальными шипами этого мира, рвущими мою плоть.
Лето мы обычно проводим вдвоем с Гошей. Алекс наезжает в Дельфинью бухту лишь на выходные, а отец с мамой заглядывают к нам крайне редко, и мимолетные встречи с Толиком поначалу мне даже казались забавными. Тем более что этой весной Граб женился, и теперь, отправляясь на пляж, я прохожу мимо его бунгало и, пряча глаза, торопливо киваю не одинокому холостяку, а дружной семейной паре. Молодую жену Граба зовут Настя, и в первое время она пыталась было завести со мной дружеские отношения, набиваясь составить компанию в ежедневных прогулках по горам. Но, хотя имя ее нежное и мягкое, точно шелком выстланное, я чувствую острую как бритва фальшь в Настиных глазах, когда, думая, что я не вижу, она рассматривает меня из-под опущенных длинных ресниц, точно диковинную зверушку.
Тогда ее лисья мордочка перестает быть красивой и принимает брезгливое и хищное выражение, словно она выбирает момент, когда можно будет сделать бросок и разделаться с неуклюжей тварью. Настя, несомненно, моложе и красивее меня. Она обладает роскошными медными волосами, изящной фигурой и тем непередаваемым шармом, который сгибает мужчину в бараний рог, лишает воли и навеки превращает в раба. И когда одним тихим июньским вечером ее Толик постучался ко мне в калитку, чтобы остаться на ночь, я не смогла его прогнать. Ведь из нас двоих он выбрал меня. Меня, а не ее!
Так мы и стали с Толей близки, хотя я не чувствую в присутствии Граба ничего, кроме панического ужаса. Если прикосновения флегматичного мужа мне просто противны, то объятия и ласки пахнущего кабаном любовника вызывают жгучее омерзение. Когда он касается моей груди, меня буквально колотит дрожь, но, закрывая глаза, я каждый раз, вспоминая наставления психотерапевтов, делаю титаническое усилие, прежде всего пытаясь доказать самой себе, что я обычная женщина, а не моральный урод, кем меня, несомненно, считает Настя. Да и другие тоже.
А вчера мое омерзение к Толику усугубилось еще и презрением. Граб пал так низко, что потребовал денег. Денег у меня нет и никогда не было, ибо я ни разу ничего в своей жизни не купила, кроме разве что злополучного билета на тот трамвай. Правда, дом у моря оформлен на меня, и даже документы лежат в моей тумбочке, но я никогда ничего не продавала и плохо себе представляю, как это делается. Я сходила к Марине и забрала у нее всю наличность, которую отец выдает ей для прогулок с Гошей. Когда я отдала купюры Толику, он смерил меня таким взглядом, словно я издеваюсь над ним.
— Этого мало, Лиза. Очень мало. Завтра ты сходишь к отцу и возьмешь у него еще денег. Не какие-то три тысячи, которые ты мне сейчас принесла. — Он небрежно кинул банкноты на подоконник. — А полтора миллиона рублей. Полтора миллиона. Ты поняла меня, Лиза?
Толик меня пугал, и я сказала, пятясь к стене и плохо понимая, о чем он говорит:
— Уходи!
Кто живет под потолком? Гном. Как встает он по утрам? Сам. Граб встал с кресла. Высокая спортивная фигура в цветастой гавайке и широких синих штанах четко вырисовывалась на фоне белоснежных обоев. Во всем доме обои белые, ибо в рисунках на стенах мне видятся чьи-то злые глаза, следящие за каждым моим шагом. И мебели почти нет. Я неуклюжая, и все время что-то ломаю. Алекса это выводит из себя, и он старается бывать здесь как можно реже. Еще его сердит, что, когда не гуляю по горам, я не слезаю с беговой дорожки, словно убегая от всего плохого, что меня подстерегает на каждом шагу. Когда я бегу, я ни о чем не думаю, и на душе становится спокойно и хорошо, как в раннем детстве, когда я жила без нее. Без ДРУГОЙ ДЕВОЧКИ. Толику же все равно, какие у меня обои. Он приходит в мой дом, сдергивает с беговой дорожки и сразу же тащит в спальню, а остальное его не касается.
У него есть борода? Да. А манишка и жилет? Я сразу поняла, что Граб не думает со мною шутить. Забранные в хвост черные кудри открывали его нахмуренный лоб. Впалые щеки побагровели, и обычно голубые глаза казались белыми на загорелом до черноты лице. Раскачиваясь из стороны в сторону и шумно дыша, Толик неторопливо приблизился ко мне и, размахнувшись, дал звонкую пощечину. Затем еще одну. И еще. Он мог бы меня убить, если б захотел.
— Не смей, слышишь! — прошипел он, сжигая меня взглядом. — Не смей, тупая тварь, мне указывать, когда и что делать! Я уйду, когда захочу! А пока я хочу трахнуть тебя! И, если не хочешь проблем, завтра к десяти утра ты принесешь мне деньги!
Кто с ним утром кофе пьет? Кот. Он грубо рванул меня за руку, развернув спиной к себе, содрал шорты и овладел мною, как разъяренный бык обмирающей от ужаса телкой. В тот момент я полагала, что это худшее, что может со мной случиться. Теперь вижу, что ошибалась. Это было вчера. Вчера. Маленький Гоша! Как я могла забыть?
— Что ж, спасибо, Кузьма. — Я стряхнула с себя воспоминания. — Отчего-то мне кажется, что помощь не помешает.
Горный серпантин закончился. Дорога свернула на набережную. Спустившись по крутым ступенькам лестницы на пляж, мы двигались к маяку, красным глазом циклопа выделяющемуся на фоне ночного неба. Теплые ласковые волны набегали на песок, целуя ноги. Свежий бриз трепал волосы и швырял в лицо водяные брызги, словно расшалившийся мальчишка, забавляющийся с водяным пистолетиком. Так играют другие дети и никогда не играет мой Гоша. Мой маленький Гоша, который сейчас наверняка плачет навзрыд и зовет меня, свою непутевую мать. Совсем как покинутый сын графини Сокольской. Мысль о Гоше придала мне сил. Я прибавила шагу, почти побежала, стараясь как можно скорее достигнуть беленой стены старинного маяка. Кузьма припустил за мной.
Под ногами песок сменился травой, и я, обогнув широкую дугу стены, поравнялась с дубовой дверью. Перед дверью сидел на ступеньках Граб и, подперев рукой поросший жесткой щетиной крутой подбородок, смотрел на море.
Вернувшись в Москву, Полонский принялся активно воплощать идею с совместным предприятием в жизнь. Азартно сверкая глазами, Радий вихрем носился по кабинетам, собирая согласования и подписи. И дело пошло на лад. Директор института завизировал бумаги, в Россию приехал Клаус Штольц, и завертелась карусель совместной работы. Однако все происходящее как будто не радовало Радия. Попыхивая трубкой, он подолгу в задумчивости сидел в гостиной, глядя куда-то вдаль, и время от времени бормоча себе под нос нечленораздельные ругательства. Не улучшил его настроения даже приезд самого близкого и родного человека — сестры Селены, вырвавшейся на неделю из Луганска за покупками.
Селена приезжала к Полонскому каждый август приодеть малышей к садику и к школе. Жила она с мужем и детьми в частном доме на окраине Луганска, доставшемся им с братом после смерти родителей. Алла Николаевна к визитам Селены относилась философски. Если уж Радий который год живет у них, то отчего бы на время не останавливаться его сестре? Молодая женщина изо всех сил старалась оправдать свое пребывание в гостях. Когда не бегала по магазинам и вещевым рынкам, она стирала, убирала, готовила. Один раз даже составила компанию Алле Николаевне и сходила с ней в Большой зал консерватории на струнный концерт Вивальди, но больше не проявляла желания оказать хозяйке гостеприимного дома подобную услугу, предпочитая интеллектуальным повинностям физические.
В тот вечер Алла Николаевна одна отправилась в Театр на Таганке. В большой и сумрачной квартире Басаргиных слышалось шлепанье мокрой тряпки о пол — это Селена заканчивала уборку в кабинете, начатую еще накануне. Брат и его приятель расположились напротив друг друга в креслах гостиной, окнами выходящей на оживленное Садовое кольцо. Михаил читал, Радий по заведенной в последнее время традиции раскуривал трубку. Любовно набив ее табаком, несколько раз пыхнул ароматным дымом и неожиданно спросил у Миши:
— Мишань, ты его видишь?
— Кого? — удивился Басаргин.
— Старика в стеганой куртке и пижамных штанах. У него седая бородка клинышком и в руках палка с резной ручкой.
Радий, не отрываясь, смотрел за спину приятеля и, пуская кольца дыма, говорил, точно описывая человека, стоявшего перед ним.
— Ты рассказываешь о последней фотографии отца, — смущенно пробормотал Михаил, отрываясь от чтения. — Не шути так, Радик, не надо. Должно быть, ты посмотрел семейный альбом и теперь меня разыгрываешь.
— Вовсе нет, — устало откликнулся Радий. — Просто этот старик приходит ко мне каждый вечер, когда я курю, и стоит рядом, требуя, чтобы я убирался прочь из его дома. Вот я и решил спросить, что это за ретивый старец.
— Не может быть, — обескураженно протянул Басаргин. — Ты это серьезно?
— Ох, ну и пылищи скопилось на книгах! О чем речь? — заглянула в гостиную Селена, почесывая запястьем в резиновой перчатке курносый нос. Русые волосы ее перехватывала яркая косынка, такие же прозрачные, как у брата, глаза светились любопытством.
— Да так, ни о чем, — вяло откликнулся Радий, пристраивая львиную голову трубки в пепельницу. — Да ладно, расслабься, Мишань. Конечно, я пошутил.
Полонский поднялся с кресла и неторопливо вышел на балкон. Селена улыбнулась Мише неопределенной улыбкой и, пройдя по комнате и обогнув опустевшее кресло, вышла на балкон следом за братом. Она прикрыла за собой дверь, но Басаргин все же слышал каждое слово, произнесенное за балконной дверью.
— Радик, ты снова за свое? — сердито шептала Селена. — Хочешь в дурдом загреметь? Мне уже и соседка Басаргиных жаловалась, что ты к ней заходил с приветом от покойного супруга.
— Я виноват, что вижу призраков?
— Попей пустырника! Говорят, помогает! Ты что, не понимаешь? У Мишки отец был психиатром, и у Аллы Николаевны куча знакомых в тех кругах! Как заметят твои чудачества, позвонят, куда следует, и приедут за тобой на специальной санитарной машине!
— Оно им надо? — хмыкнул Радий.
— А как же! Совместное предприятие организовал ты, а с российской стороны руководителем станет Мишка. Вот и подумай, надо или нет.
— Не городи ерунды, — отмахнулся Полонский, и, распахнув балконную дверь, вернулся в комнату.
Михаил делал вид, что читает. Он и сам после возвращения из Англии стал замечать за Полонским некоторые странности, однако старался не обращать на них внимания, списывая все на усталость и нервное напряжение. А оказывается, неадекватное поведение друга не только ему бросалось в глаза. Хлопнула дверь, и резкий голос Аллы Николаевны прокричал из прихожей:
— Я пришла! Селена, Радий! Мишенька! Ставьте чайник!
Миша поднялся с кресла и, выглянув на балкон, окликнул перегнувшуюся через перила сестру приятеля, разглядывающую пролетающие по Садовому кольцу машины:
— Селена! Мама вернулась из театра, зовет пить чай.
Молодая женщина резко отстранилась от перил и, не поднимая головы, проскочила мимо Михаила. Лицо ее покрывали бордовые пятна, глаза были влажны.
Миша вернулся в комнату и тут увидел Радия. На бледном лице его было написано безумие, взгляд устремлен на вытертые обои.
— Какого черта ты на меня так смотришь, проклятый старик? — шептал Полонский в пустоту. — Я не уйду отсюда! Не уйду! Не уйду!
Алла Николаевна, застыв с плащом в руках перед вешалкой, наблюдала за Радием из темных глубин прихожей. Кусая губы, испуганно следила за братом из кухни старшая сестра.
— Радик, что-то случилось? — осведомился Басаргин, кидая красноречивый взгляд на мать.
— Да нет, все в порядке, — шумно сглотнув, через минуту отозвался приятель, убирая потухшую трубку в карман домашних брюк.
Тяжелая струя с шумом вырвалась из крана и ударила в чайник. Дождавшись, когда наберется полный, Селена закрутила вентиль крана и, грохнув чайник на плиту, обернулась к вошедшей на кухню хозяйке. Та держала в руках пожелтевший календарный листок и внимательно вчитывалась в сделанные на нем записи.
— Вот, обнаружила на трюмо. Селеночка, откуда это?
— Это я, Алла Николаевна, нашла в последнем томе Большой Советской Энциклопедии, — откликнулась гостья, — когда прибиралась в кабинете и пыль из книг вытряхивала.
— Спасибо, — пробормотала хозяйка, рассматривая сложенный пополам листок календаря, на котором стояло нынешнее число, только год был 1970-й. Дата была обведена в кружок, под которым виднелась подпись «родился Славик». Рядом шел телефонный номер, а далее следовало: «Вова Юдин, главврач 15-й больницы». И еще ниже красовалась приписка «Не забыть поздравить!!!»
— Я не стала выкидывать. Посмотрите, может, нужный? Если нет, выбросьте сами, а то рука не поднимается. Все-таки памятная дата.
— Это же сегодня, — рассеянно заметила Басаргина. — День рождения Славы Юдина. Ефим всегда звонил в этот день Володе. Профессору Юдину Владимиру Яковлевичу. Володя Юдин — мировое светило в психиатрии, о нем даже статья в энциклопедии есть. Как раз была заложена этим листком. Славик неплохо ладил с нашим Мишенькой, мы пару раз даже отправляли мальчишек в лагерь от Минздрава. Миш! — вдруг крикнула Алла Николаевна, выглянув из кухни, как будто что-то для себя решив. — Неси-ка телефон!
Через минуту Басаргин заглянул на кухню и сунул матери в руку беспроводную трубку стационарного телефона. Алла Николаевна набрала накарябанный на календарном листе номер и, услышав в трубке мужской голос, приветливо проговорила:
— Здравствуйте, можно попросить к телефону Мирослава Юдина?
— У аппарата, — откликнулись на том конце провода.
— Здравствуйте еще раз, Слава, — заулыбалась женщина. — Вас беспокоит вдова профессора Басаргина.
— Алла Николаевна? — обрадованно воскликнул собеседник.
— Приятно, Славочка, что вы помните мое имя, — смутилась та. — Мы с Мишей поздравляем вас с днем рождения. Как поживаете? Как отец?
— Спасибо за поздравления. Искренне тронут. Папа вышел на покой, безвылазно живет на даче, разводит лилии. А я пошел по его стопам. Руковожу подмосковным филиалом папиной клиники.
— Рада за вас. Ну что же, еще раз с днем рождения. Передавайте привет папе.
Басаргина положила трубку и задумчиво проговорила, глядя, как Селена разливает по тонким чашкам кузнецовского фарфора свежезаваренный чай:
— Мне кто-то говорил, что Славик после выхода Владимира Яковлевича на пенсию сначала занял отцовское место в самой больнице, а потом его по-тихому перевели в филиал. История там была какая-то некрасивая. Вроде бы Славу хотели уволить за злоупотребление служебным положением, да из уважения к отцу дело замяли… Ну, да не будем о грустном. Давайте пить чай! Селена! Радий! Мишенька! К столу! Я принесла из театрального буфета вкуснейшие пирожные!
Толик сидел на ступенях маяка, устремив на море задумчивый взгляд. Заметив меня, он вытянул руку вперед и, не поворачивая головы, не столько спросил, сколько констатировал:
— Наконец-то принесла.
— Не принесла. Нет у меня денег.
— Идиотка! — простонал Граб, поворачивая ко мне осунувшееся лицо. При свете луны было заметно, как сильно он изменился. Глаза запали, некогда пышные вьющиеся волосы облепили вытянутый череп, полные алые губы сжались в аскетичную нитку. — Какая же ты дура, Лиза! Как ты все усложняешь!
— Перестань ругаться и выслушай меня, — твердо, насколько могла, проговорила я. От напряжения у меня на лбу выступила испарина, хотя было совсем не жарко. Больше всего я боялась, что не выдержу его взгляда и, закрыв лицо руками, зарыдаю и убегу как можно дальше от этого страшного человека. Но все же собралась с силами и произнесла: — У меня нет денег, но я перепишу на тебя дом. Дом стоит гораздо больше чем полтора миллиона рублей. Я заберу Гошу, и мы уедем. Уедем домой, в Москву. Никто ничего не узнает.
Я видела, что неподалеку маячит приземистый силуэт Кузьмы, и его присутствие придавало мне решительности.
— Нет. — Толик жестко качнул головой. — Алекс не согласится. Ему не нужен твой дом, Лиза. Ему нужны деньги. Причем прямо сейчас. Полтора миллиона рублей. Утром он должен отдать долг. Твой муж подчистую продулся в карты. Слил всю наличность, машину, часы и еще остался должен именно эту сумму. Полтора миллиона рублей. И ни копейкой меньше.
— Что ты такое говоришь? — не поняла я. — При чем тут Алекс? Он же в Москве! Только завтра приедет!
А Граб, повышая голос, продолжал, не спуская с меня ненавидящего взгляда:
— Ты что, оглохла? Не слышишь, да? Уши заложило? Говорят тебе, твой муж проигрался в карты! Часть долга он отдал, но остался должен полтора миллиона рублей! И послал меня к тебе за этими деньгами!
— Как это послал тебя ко мне? — прошептала я вмиг омертвевшими губами. — Он разве знает, что я… Что мы…
Глядя, как я пытаюсь подобрать слова, Граб презрительно фыркнул и хмуро проговорил:
— Алекс с самого первого дня знает, что я с тобой сплю. Он сам попросил меня об этом. И сделал он это для того, чтобы какой-нибудь другой ловкач не втерся к тебе в доверие и не отжал дом. Ты же у нас такая наивная! Я тебе больше скажу. Когда меня выгнали из банка за растрату, Алекс меня выручил, дав взаймы очень крупную сумму денег. Только благодаря ему я сравнительно легко отделался. Меня просто вышвырнули с волчьим билетом, хотя могли бы и посадить. Взамен твой муж попросил, чтобы я поселился рядом с твоим домом в Дельфиньей бухте и присматривал за тобой. Я и присматривал, как мог. Я думал, этого будет достаточно, и мы в расчете, но вчера Алекс потребовал где угодно раздобыть эти несчастные полтора миллиона. Что такое полтора миллиона? Это тьфу! Раньше я столько за выходные у проституток оставлял. В свое время Алекс дал мне гораздо больше, и в принципе я понимаю, что он вправе ждать от меня помощи. Но зачем же было брать в заложницы Настю! Хрупкую беременную девочку, которая носит под сердцем ребенка!
— Настя беременна? — пробормотала я. — Поздравляю.
Граб скривился, как от зубной боли.
— Поздравляешь? Ты? Меня? Ну, ты и идиотка. Если бы ты знала, Лиза, как мне все осточертело! Кругом либо продажные шлюхи, либо набитые дуры, такие, как ты. И тут она. Настя. Чистая, славная девочка. Тебе не понять. Мне будто кто на ухо шепнул — это она! Я люблю ее так, как никого никогда не любил.
Лицо его перекосила гримаса страдания, но, окинув меня взглядом, он в отчаянии махнул рукой:
— Хотя о чем с тобой разговаривать…
— Гошиного щенка тебе тоже нашептали убить?
— Я не убивал, это Алекс.
Мне стало смешно. Представить трусливого, выверяющего каждый свой шаг Алекса, в строгих очках и неизменном костюме-тройке, убивающим щенка было по меньшей мере дико.
— Ну да. Конечно. Алекс. И давно он здесь?
— Уже неделю. В «Чайке» живет, — дернул щекой Толик. — Из номера Иван Ивановича не выходит — в карты играет. Продулся ему подчистую.
— Кто это — Иван Иванович?
— Какой-то заезжий катала, — сделал он пальцами неопределенный жест. — Алекс ему до черта проиграл и пришел ко мне требовать денег. А откуда у меня такая сумма? Я так ему и сказал. Тогда Алекс подумал, что ты можешь взять деньги у отца, если я хорошо попрошу. Вчера я попросил, но сегодня ты денег не принесла. Все утро мы ждали, а от тебя ни слуху, ни духу. Мы поехали к тебе и увидели, что ты прохлаждаешься на пляже. Тогда твой муж разозлился и предложил забрать Гошу. Гоша спал в детской, а нянька храпела у себя. Алекс хотел взять сына на руки, но дрянная шавка принялась повизгивать от радости. Чтобы Гоша не проснулся, Алекс схватил собаку, свернул ей шею, а мне велел бросить труп в бассейн. Чтобы, когда вернешься, ты поняла, что с тобой не шутят. Вроде как если одного щенка убили, то и другого — твоего — тоже убьют. Для большего эффекта я вспорол псине брюхо, а Алекс вынес парня из дома, усадил в машину и отвез сюда. А потом сказал, что не только Гоша будет заложником, но и Настя. Это чтобы я шевелился сам и заставил пошевеливаться тебя.
Слушая срывающийся голос, я вдруг отчетливо поняла, что все, что рассказывает Граб, — чистая правда. Меня еще в первый момент удивило, что Арчи, находясь в спальне, не залаял на Толика. А песик на него обязательно бы залаял, ибо очень не любил. Зато к Алексу щенок все время ластился и встретил бы его приход радостным вилянием хвоста. Внутри что-то шевельнулось, похожее на горечь разочарования. Я знала, что муж меня не любит, но даже не могла предположить, что будет способен причинить вред нашему сыну.
И вдруг Толик как-то по-детски всхлипнул и плаксиво протянул, что совершенно не вязалось с его атлетической внешностью:
— Это все из-за тебя! Ничего бы этого не было! Ты должна была всего-навсего пойти к отцу и попросить у него денег.
— Я ходила.
— Врешь! — завизжал он. Истерика Граба набирала обороты. — Если бы ходила, он бы тебе дал. Но ты, упрямая коза, всегда все портишь! Неудивительно, что парень у тебя с приветом. Весь в мать!
— Закрой свой мерзкий рот, — неожиданно выдохнула я, вдруг ощутив прилив небывалой ярости. В первый раз в жизни я больше не боялась. Я смотрела прямо в синие ненавистные глаза и в глубине души чувствовала, что готова дать отпор кому угодно. Даже Грабу. — Где мой сын?
— С цепи сорвалась, тварь? — сжал кулаки Толик, и студент решительно шагнул из тени вперед, намереваясь выступить на мою защиту.
— Полегче, сударь, — с угрозой в голосе проговорил Кузьма.
— Это что за чудо в перьях? — изумился Граб. — Очередной психотерапевт, приставленный папашей?
— Не твое дело, — отрезала я. — Где Гоша?
— На маяке, — неожиданно сникнув, махнул он рукой. — Алекс запер их с Настенькой наверху. С вечера твой муж дал смотрителю мелочь на водку и отправил в город развлекаться, а сам вызвался присмотреть за маяком. Что ты на меня таращишься? Сходи, убедись сама. Заодно объяснишь Алексу, почему не принесла обещанные деньги.
Огибая понуро сидящего Толика, гном уже поднимался по вытертым каменным ступеням лестницы, ведущей внутрь маяка. Я торопливо взбежала за ним и скрылась за приоткрытой дверью. После предрассветной чернильной сини улицы с вполне различимыми силуэтами деревьев и домов меня поглотила непроглядная темнота неосвещенного помещения. Казалось, сам воздух сделался тугим и тягучим, как гудрон. Но я уверенно шагала за Кузьмой по узким металлическим ступеням, поднимаясь наверх, к лучику света, виднеющемуся где-то очень высоко. Студент взбирался все выше и выше по спиральной лестнице, пока не уперся в низкую белую дверь, светлым пятном выделяющуюся на темном фоне кирпичных стен, покрытых лишайником. Из-за приоткрытой двери на крохотную лестничную площадку падала узкая полоска света, и я удивилась, что дверь не заперта. Разве так держат заложников? Кузьма вошел первым, я прошмыгнула за ним. Следом за мной протиснулся Толик, пыхтевший позади. Протиснулся и замер в дверях. Я тоже не сразу поверила в увиденное.
Освещенная тусклой лампочкой комнатка имела круглую форму и была такой маленькой, что в ней с трудом помещались стол, стул и узкая кровать, на которой мирно посапывал Гоша. Под круглым, похожим на люк иллюминатора окном сидела на стуле Настя, тонкими руками обхватив голову стоящего перед ней на коленях Алекса. Мой холодный и расчетливый муж, сняв очки и задыхаясь от страсти, с несвойственным ему жаром говорил:
— Маленькая моя! Я все для тебя сделаю! Это даже хорошо, что все так получилось! Карточный долг расставил все по своим местам. Если бы не эти деньги… Я говорил с врачом Лизы. Доктор уверен, что Лиза не выживет. Наконец-то я стану богат и свободен! Ни ты, ни ребенок не будете ни в чем нуждаться! У нас будет много денег! Очень много! Но ты должна быть умницей и сказать в полиции то, что мы с тобой придумали. Запомни. Толик похитил Гошу, чтобы получить от Лизы выкуп.
Настя склонилась к его лицу.
— Да, милый, я все поняла. Я тоже тебя очень люблю и сделаю все, как ты скажешь.
Ее тонкая ладонь скользнула по щеке Алекса, яркие алые губы припали к его дрожащим от нежности и страсти губам.
— Вот тварь! — злобно прошипели за моей спиной.
— Смешно, правда? — проговорила я, оборачиваясь к побагровевшему от ярости Грабу. — Пока ты по требованию Алекса спал со мной, мой муж спал с твоей Настей. Так что никто ни на кого не в обиде.
— Заткнись, идиотка! — оборвал меня бывший любовник, в бешенстве скрежеща зубами.
— Я постараюсь сделать так, чтобы тебя не таскали в полицию, — будто не слыша нашей перепалки, продолжал горячечно шептать Алекс. — Все-таки ты беременна, и тебе нельзя волноваться. Волнение может пагубно отразиться на плоде. Я лучше, чем кто-либо другой, знаю, что такое больной ребенок, и клянусь, что расшибусь в лепешку, но наш с тобой малыш родится здоровым!
— Что ты врешь, гад? — взвыл Толик, с кулаками бросаясь на соперника. — Это мой ребенок! Мой!
Муж Насти налетел на противника, но, странное дело, Алекс даже бровью не повел. Мне показалось, что Граб окутал собою Алекса, как если бы был не из плоти и крови, а состоял из тумана. Не достигнув желаемого, ревнивец снова предпринял попытку ударить вероломного друга. И снова безуспешно. Но самое странное, что ни Настя, ни Алекс до сих пор нас не видели, точно и не было в этой крохотной комнатке никого, кроме них да спящего Гоши.
— Что за черт? — задыхаясь от ярости, обернулся к нам разъяренный рогоносец. — Я не могу дать ему в морду!
— Конечно, не можете. Вы тень бесплотная, ибо умерли, — с кроткой улыбкой проговорил Кузьма, вертя в руках трубку. — В настоящий момент вы слишком слабы и не можете воздействовать на физические объекты. Но если поднакопите энергии, перейдя в духи высшего порядка, то, возможно, и сможете причинить физическому телу реальный вред.
— Совсем рехнулся? — злобно выплюнул Толик. — Ты тоже, что ли, умер, раз со мной разговариваешь? И Лизка умерла? Мы все умерли, да? Так, что ли?
— Не так, — как можно мягче ответствовал юноша. — Умерли только вы, Анатолий. Но все мы сейчас, безусловно, бестелесные субстанции. Лиза находится в коме, а я просто медиум и знаком с практиками, позволяющими общаться с духами.
Теперь не поверила я.
— Да нет, Кузьма, ты что-то путаешь. Ты же студент! Приехал к профессору Зорину!
— Одно другому не мешает.
— Постой, а как я могу быть бестелесной субстанцией, если меня пропустил в дом отца охранник? Сережа даже сказал, что я неважно выгляжу!
— Охранник был пьян?
— Не более чем всегда, — пожала я плечами. — В легком подпитии.
— Тогда в этом нет ничего удивительного. Духов видят лишь дети и люди в измененном состоянии сознания.
— Это ты, урод, в измененном состоянии сознания! — злился Толик. — Что за чушь ты несешь?
Однако ни оскорблениями, ни грязной руганью Кузьму невозможно было сбить с толку.
— Пойдемте, — кивнул он на дверь, — я покажу одну вещь.
Студент повернулся и, выйдя из комнатки смотрителя маяка, устремился по винтовой лестнице на самый-самый верх. Там, поросшая редкой травой, располагалась маленькая, метр на метр, площадка, обнесенная низкими стальными перильцами. По площадке гулял ветер, и чайки пролетали над самой головой. Одного неверного движения было достаточно, чтобы рухнуть с огромной высоты маяка. Я опасливо глянула вниз и заметила, что там, на скалах, уже кто-то лежит. Кто-то необычайно похожий на Толю. Та же белая футболка, что и на стоящем рядом со мной Грабе, те же льняные брюки на неестественно вывернутых ногах и рассыпавшиеся по острым камням длинные черные кудри, которые он обычно собирал в хвост. Вне всяких сомнений, бездыханное тело некогда принадлежало тому, кто сейчас потрясенно молчал рядом со мной. Моему любовнику. Анатолию Грабу.
Радий третий день не выходил из дома. Апатия, снедавшая все его существо, не позволяла жить полной жизнью. Чтобы не встречаться с досаждающими ему призраками, Полонский бросил курить. Он пробовал перейти на сигареты и даже папиросы, но после трубки это было все равно что гладить кошку в перчатках. Никакого удовольствия, одно расстройство. Некоторое время он терпеливо сидел без табака, однако привычка брала свое, и Радий снова хватался за трубку. Теперь уже другую, не львиноголовую, а купленную в музее. Но уже и без трубки Чарльза Дойля тени умерших не оставляли его в покое. Алла Николаевна пробовала подсунуть приятелю сына легкие витаминные препараты, которые для поднятия тонуса еще при жизни прописывал ей ныне покойный супруг, но Радий только сердито отмахивался.
— Не в тонусе дело, Алла Николаевна! — хмурился он. — Я просто устал.
Весь вчерашний день он провел в постели, угрюмо глядя в окно. Сегодня тоже не вставал и с нетерпением ждал возвращения Басаргина, чтобы узнать, как идут дела в их совместном предприятии. Когда хлопнула входная дверь, Радий тяжело поднялся с дивана, накинул халат и, еле волоча ноги, вышел в коридор. Однако замер в дверях кабинета, увидев, что приятель вернулся домой не один. Рядом с Михаилом стоял невысокий носатый брюнет в модной вельветовой тройке цвета раскаленного песка. Черная атласная рубашка контрастировала с лиловым галстуком, бабочкой, а из кармана пиджака выглядывал уголок подобранного в тон платка. Застывшая в дверях гостиной Алла Николаевна с удивлением взирала на странного визитера до тех пор, пока Михаил не произнес:
— Вот. Встретил Славу Юдина. Не мог не пригласить.
— Здравствуйте, Славочка, — растянула в улыбке узкие губы хозяйка, поспешно наклоняясь к галошнице и доставая тапочки для гостя.
Вышедшая на шум из кухни Селена во все глаза смотрела на диковинного франта, поцеловавшего руку Алле Николаевне и устремившегося с тем же намерением к ней.
— А вы, должно быть, супруга Миши? — рокочущим басом проговорил гость, обволакивая женщину маслянистым взглядом.
— Ой! Нет! Что вы! — пискнула Селена, пряча мокрые руки за спину и скрываясь на кухне. — Я здесь в гостях!
Во время ужина гость и хозяйка вспоминали общих знакомых, и Радий нет-нет да и ловил на себе профессионально-заинтересованный взгляд доктора Юдина, и ему это сильно не нравилось. В голове сами собой всплывали слова Селены о знакомых психиатрах покойного профессора. Радий весь подобрался и старался поменьше говорить, чтобы не ляпнуть чего лишнего. От напряжения кусок не лез в горло. А гость вдруг отложил приборы, сконцентрировался на Полонском и начал рассматривать его с удвоенным вниманием. Затем поднялся из-за стола, извинился и вышел в коридор, откуда донесся звук набираемого телефонного номера, потом старательно понижаемый голос.
Вернувшись за стол, доктор Юдин почти не притронулся к тушеной баранине, время от времени кидая сосредоточенные взгляды на циферблат дорогих часов. Все это Радий подмечал с особенной четкостью, и в голове его складывалась тревожная картина. Поэтому молодой человек даже не удивился, когда в дверь позвонили, и Алла Николаевна отправилась открывать, а следом за ней двинулся психиатр. Щелкнул замок, и в прихожей зазвучали незнакомые мужские голоса, заверяющие хозяйку, что госпитализация совершенно необходима, раз доктор так считает.
— Верьте богатому опыту, Алла Николаевна! — басил из прихожей гость. — Подлечим мы вашего Радия, поставим на ноги и вернем вам в целости и сохранности! Это просто чудо, что я встретил сегодня Мишу! Ваш Радий мог черт знает до чего дойти в своих видениях. Полонский, вы ведь видите призраков? Не отпирайтесь! У вас на лбу написано — шизофрения! Вы видите духов, да?
— Иуда, — не отвечая на вопрос психиатра, выкрикнул Полонский в сторону жалко улыбающегося Михаила. Духовидец бросился в кабинет и сделал попытку закрыться изнутри, но два дюжих санитара преградили ему дорогу, заломили руки за спину и выволокли на лестничную клетку.
Селена бросилась к брату и, молотя санитаров кулачками по крепким плечам, принялась истошно вопить:
— Садисты! Изверги! Пустите его немедленно! Я милицию позову!
— Тише, тише, Селеночка! — успокаивала женщину Алла Николаевна. — Врачи знают, что делают.
Радия скрутили, усадили в казенный «рафик» и увезли в подмосковный филиал психиатрической лечебницы в Лесных полянах, являющийся безраздельной вотчиной доктора Мирослава Владимировича Юдина.
Филиал психиатрической больницы раскинулся на восьми гектарах елового леса в тихом подмосковном поселке Лесные поляны. Вдоль огороженной бетонным забором территории тянулся длинный корпус из силикатного кирпича, вокруг которого громоздились хозяйственные постройки. В этот ранний час заспанный сторож на проходной безо всякого интереса окидывал взглядом предъявляемые документы и пропускал персонал в лечебницу.
Раиса убрала пропуск в сумку и направилась к серому зданию. Следом за ней торопливо устремились к отдельно стоящему корпусу пищеблока две дородные дамы.
— Видала? Поломойка наша пошла, — зашептала одна другой.
— Тьфу! Смотреть не на что. Как кошка драная!
— А помнишь, какая была чистая да гладкая, когда клубом заведовала?
И в самом деле, Раиса не всегда имела потасканное лицо с мешками под глазами, носила вытянутую юбку и полушубок с чужого плеча. Когда-то красота заведующей клубом и ее умение одеваться возбуждали зависть не только односельчанок, но и стильных столичных барышень, ближе к лету заполняющих стародачные места по ярославскому направлению. Раиса выделялась среди них врожденной хрупкостью, белоснежными локонами, умело накрученными на термобигуди, поистине королевской осанкой и категоричной неприступностью. Ее талант руководить распространялся не только на кружководов во вверенном ей клубе. От одного лишь взгляда пронзительных изумрудных глаз у сильного пола кружилась голова и хотелось сделать все, что прикажет эта воздушная фея. Но так было только до тех пор, пока Раиса не встретила любовь, поломавшую всю ее жизнь.
В то лето сын актера Зинчука в первый раз не улетел с друзьями на Гоа, как делал все те годы, что учился в театральном вузе, а двинулся с родителями на дачу. Сей странный поступок балованного чада известного актера был вызван запойным характером его родителя. Заслуженный артист России Федор Зинчук пил с весны, и супруга артиста, перевезя его на дачу из столичной квартиры, побоялась оставаться с непредсказуемым мужем. Женщина уговорила сына поехать на дачу, ибо опасалась в случае осложнений столкнуться с приступами буйства, время от времени овладевающими супругом. Покладистый Никита согласился помочь родительнице и вместо привычных заморских развлечений облачился в вериги страдальца за отцовские грехи, поселившись в Подмосковье. Студент театрального института маялся в шезлонге с книжкой под сенью соснового бора, когда вдруг мать, сидя за чаем на просторной террасе, внезапно обратилась к нему со следующими словами:
— Послушай, дружочек! Папа, когда бывал в нормальном состоянии, всегда помогал местному дому культуры. Никитушка, не сходишь ли узнать? Может, им требуется помощь? Как будущему актеру, тебе это может быть интересно.
— Да не хочу я, мам, — вяло протянул Никита.
— А ты через нехочу, — нахмурилась мать.
Поднявшись из шезлонга и отложив томик Шекспира в подлиннике, юноша нехотя отправился в поселок. Он шел мимо бетонного забора лечебницы для душевнобольных, мимо фермерского хозяйства совхоза «Ударник», мимо пахотных земель, засеянных пшеницей, и мимо пасущегося коровьего стада, чтобы свернуть у реки к сельскому клубу, куда, собственно, и лежал его путь. Клуб встретил Никиту Зинчука темной сценой, на которой репетировали отрывок из «Божественной комедии». Юноша застыл в дверях, рассматривая словно деревянную фигуру в самом центре сцены, и с внутренним содроганием выслушал с пафосом произнесенное:
— Земной свой путь пройдя наполовину, я очутился в сказочном лесу…
Голос актера звучал наигранно, и Зинчук-младший не мог об этом не сказать. Он пересек пустой зал, дошел до первого ряда, на одном из сидений которого подалась вперед крохотная большеглазая блондинка с текстом в руках, и авторитетно заявил:
— Никуда не годится. С этим безобразием нужно что-то делать.
— А вы кто такой, чтобы указывать? — нахмурилась девушка.
— Я студент, учусь в театральном, — сообщил Никита.
— Вот и учитесь и не суйте нос не в свое дело! — отрезала та. — Как директор клуба, я лучше всяких там студентов знаю, что нужно нашему зрителю.
— Я и не сую. — Никита небрежно дернул плечом, устремляясь к дверям и выходя на залитую солнцем улицу.
В клубе он появился перед вечерним киносеансом, держа под мышкой учебник по театральному мастерству. Протиснувшись сквозь толпящихся в дверях дачников, весело переговаривающихся и отчаянно флиртующих друг с другом, прошел по коридору до кабинета директора и, для приличия стукнув в косяк, распахнул дверь. Раиса стояла у окна и, облокотившись на подоконник, просматривала стопку старых журналов «Советский экран».
— Вечер добрый, — проговорил юноша, улыбнувшись. И, шагнув вперед, положил учебник на стол. — Вот, книгу принес. Константин Станиславский. «Работа актера над собой».
— И откуда вы, такой умный, свалились на мою голову? — простонала блондинка, сверля незваного гостя холодными льдинками глаз.
— Я вместо папы пришел, — бесхитростно пояснил юноша. — Вместо Федора Зинчука. Раньше он над вами шефствовал. Теперь я буду.
— Так ты сын Федора Андреевича! — просияла Раиса.
— Ага. Никита.
— Что ж ты сразу не сказал? — тут же сменила девушка тон, вмиг сделавшись любезной. — А я Раиса. Твой папа мне прошлым летом здорово помог. Я в постановках ничего не смыслю. Заканчивала-то я культорологический, вернулась после института домой, а директор совхоза, Сергей Витальевич, предложил возглавить клуб. С руководством клубом я вроде бы справляюсь, а вот с постановками дело обстоит гораздо хуже.
— Если хочешь, прогуляемся, я коротко изложу суть дела. — Зинчук-младший, стараясь себя не выдать, окинул собеседницу критическим взглядом. — Я все-таки сдавал по этому учебнику экзамен и даже получил заслуженную четверку.
Раиса отложила журнал, заперла кабинет и двинулась следом за высоким и стройным, как испанский матадор, Никитой к реке. Расположившись на поваленной иве, наполовину лежащей в воде, молодые люди до темноты проговорили о театре, а ближе к полуночи Раиса засобиралась домой.
— Ну что ты, Рай? Ты посмотри, ночь-то какая! — уговаривал девушку будущий актер. — Давай посидим еще!
— Пойду я, Никит, — стояла на своем заведующая клубом. — У меня родители строгие. Мама доярка, на утреннюю дойку в четыре утра встает. А папа, если увидит, что я после двенадцати пришла, на порог не пустит.
— Подумаешь! Не пустит — к нам пойдем, — рассмеялся парень. — Моим родителям на утреннюю дойку не вставать.
Шефство Никиты Зинчука над сельским клубом продолжалось все лето и проходило по большей части вечерами у реки, около склонившейся над водой ивы. К концу первого месяца Раиса больше не рвалась так настойчиво домой, а, сидя в объятьях Никиты на стволе, слушала его тихий шепот, перемежающийся страстными поцелуями:
— Глупенькая ты моя! Ничего не бойся!
— Тебе хорошо говорить, а у меня отец — деспот! — всхлипывала девушка. — Если принесу в подоле, выгонит на улицу!
— Фу, Раечка, как грубо! — кривился студент, целуя подругу в висок, туда, где билась нежная голубая жилка. — «Принесу в подоле!» Как неэстетично. Разве тебе не режет ухо? Будто не ты говоришь, а старуха столетняя из глухой деревни.
— Выгонит и не посмотрит, эстетично или нет, — упорствовала Раиса, отстраняясь. — Ты не знаешь моего отца!
— Никуда он тебя не выгонит, — снова притягивая девушку к себе, настойчиво шептал Никита, покрывая поцелуями ее плечи и грудь, — осенью мы поженимся, так что ни в каком подоле ты не принесешь, а если что, родишь в законном браке.
Сопротивляться было все труднее, ибо красивое лицо Никиты, очень похожего на своего отца, в основном прославившегося ролями благородных испанских грандов и американских шпионов, снилось Раисе по ночам. В отличие от заслуженного папы-брюнета Никита имел вьющиеся локоны медного оттенка, отливающие золотом на солнце, точно лисий мех. Неприступная красавица, контролировавшая каждый свой шаг, сама себе боялась признаться, что дала слабину и позволила себе полюбить студента театрального вуза.
В первых числах августа, на росистой вечерней зорьке Раиса сдалась многодневной осаде, отдавшись Никите прямо там, под их плакучей ивой. На первый взгляд все осталось, как прежде. Она все так же приходила домой до двенадцати, слушала поучения отца и наставления матери, но каждой клеточкой своего обновленного тела ощущала, как в ней зарождается новая жизнь. В конце августа Никита уехал в Москву, а в начале сентября подозрения Раисы подтвердились — она забеременела. Эту новость Раиса до поры до времени решила никому не говорить, дожидаясь, когда приедет Никита, чтобы вместе с любимым, взявшись за руки, прийти к ней в дом и попросить у родителей благословения.
В середине осени Раиса увидела Никиту. Однако приехал он на дачу не один, а с нахальной чернявой девицей, вокруг которой так и увивалась вся его семья. Даже депрессивный Федор Андреевич ненадолго ожил и гоголем ходил перед девицей, сопровождая ее в походах в поселковый магазин и в тонких испанских руках волоча набитые до отказа сумки. К Раисе студент больше не заглядывал, обходя клуб стороной. Оскорбленная гордость и обманутое доверие не могли больше молчать, и Раиса решила действовать.
Подгадав, когда семейные ее избранника уйдут в лес за боровиками, и Никита, не любивший длительные лесные прогулки, останется в доме один, Раиса наведалась к нему сама. Постучав в калитку, она с нетерпением ждала, когда тот, кто завладел всеми ее помыслами, неспешно спустится по ступеням крыльца, вразвалочку пройдет по выложенной плиткой дорожке к воротам и, сделав раздосадованное лицо, распахнет перед нею калитку.
— Привет, любимый! — заходя на территорию дачи, проговорила заведующая клубом.
— Чего пришла? — вместо приветствия хмуро осведомился студент.
— Как-то неласково ты меня принимаешь, — усмехнулась Раиса, направляясь к дому. — Хочу с твоими родителями поговорить о нашей предстоящей свадьбе.
— Куда? — всполошился Никита. — Не о чем тебе с ними разговаривать! Никакой свадьбы не будет!
— Как же так, Никит? Я беременная. Ты говорил, что осенью поженимся.
— Мало ли чего я говорил! К твоему сведению, я уже женат!
— На носатой брюнетке?
— Лена дочь папиного друга — режиссера и в разы эффектнее тебя! И уж точно умнее. Или ты думаешь, я поверю, что был у тебя один? Ты с кем-то кувыркалась все лето, а на меня решила повесить своего будущего младенца? Думаешь, мои родители тебе денег дадут? Ну и дура ты, Райка!
От злости и обиды в глазах Раисы помутилось, она схватила стоящую у сарая лопату и, не отдавая себе отчета в том, что делает, размахнулась и ударила по красивому ухмыляющемуся лицу. Никита упал как подкошенный, а Раиса, не в силах шелохнуться, так и стояла над ним с окровавленной лопатой до тех пор, пока не вернулись из леса родственники покойного. До сих пор в ее ушах стоит вой обезумевшей от горя матери Никиты и серое лицо отца с фиолетовыми губами, которые он то и дело облизывает сухим языком. И испуганные глаза молодой чернявой жены, а теперь уже вдовы ее любимого.
Наряд милиции приехал почти сразу и увез Раису в КПЗ. Были суд, признавший директора поселкового клуба виновной, и колония, в которой убийца родила дочь. Девочку забрали Раины родители, а вскоре и сама Раиса вышла по амнистии и вернулась к ним в Лесные поляны. Место директора клуба уже было занято, да никто и не предложил бы бывшей заключенной возглавить поселковый очаг культуры. Раиса выла от безысходности, ибо постоянно думала о своем Никите. Выла и пила.
А напиваясь, видела его как живого, только с разрубленным лопатой лицом. Любимый стоял перед Раисой и осуждающе качал окровавленной головой, точно вопрошая: «За что?»
Глядя на маленькую Асю, как две капли воды похожую на красавца студента, Раиса плакала и просила у дочери прощения, пугая малышку и называя ее Никитой. Видя, что Раиса пропадает, строгий отец перед самой своей кончиной выхлопотал для дочери место санитарки в скорбном доме. Устроившись на работу, Раиса словно обрела почву под ногами и много лет бежала туда, точно на свидание. Да это и были самые настоящие свидания. Ибо в одной из палат лежал духовидец, который передавал Раисе весточки от ее Никиты.
Если бы Вика знала, что приватный спиритический сеанс закончится таким ужасом, она никогда не согласилась бы присутствовать на нем. А начиналось все вполне прилично. Через день, как и договаривались, друзья ждали медсестру около ротонды. Подходя к условленному месту, Виктория услышала высокий Катин голос:
— Илья, перестань! Представь себе! Я верю магистру! И вполне допускаю, что через него на связь действительно вышел Лавр!
На фоне синего ночного неба вырисовывались черные силуэты говорящих, и Вика заторопилась к друзьям.
— Да брось ты, Катька! — фыркнул Илья, решительно взмахивая ладонью, точно отгоняя прочь сомнения. — Какой там Лавр! Ваш Мир просто жулик! А шарлатанов надо учить! Вот посмотришь, как здорово получится разыграть этого заносчивого сноба! Знаешь, сколько он за билет дерет? А сам ничего особенного не делает. Только с трубкой своей по сцене расхаживает и наобум говорит, кто умер и что просит передать. Жулик! Вот откуда он знает?
— Ему наставница Барбара обо всех рассказывает, — серьезно выдохнула Катерина.
— Дура ты, Катька!
— Сам дурак!
— Привет-привет! — улыбнулась Вика, ступая на мраморные плиты и останавливаясь перед ротондой. — Вы все спорите?
— Мы по-другому не можем, — буркнула обиженная на Илью Катерина. И тут же, повеселев, спросила: — Ну что, Викусь? Договорилась, чтобы за отделением присмотрели?
— Можно сказать и так, — смутилась медсестра. — Дядя Марат стережет одну ненормальную. Он и взялся выручить. Если что, он позвонит на мобильник. Ну что, пошли?
Выйдя на проселочную дорогу, парень и две девушки устремились к виднеющейся вдалеке освещенной проходной санатория «Чайка». Миновав крутой склон, Катерина первой вошла в ворота и, кивнув вахтеру, провела за собой остальных. Рядом с воротами друзей поджидал Иван Иванович. Приобняв Катю за талию, он чмокнул девушку в висок и по-хозяйски повел по аллее.
— Илюш, я очень прошу, только давай без глупостей, — настойчиво проговорила аниматор, оборачиваясь к художнику. И пожаловалась своему кавалеру: — Иван Иванович, представляете, Илюшка впал в детство. Ревнует Вичку к каждому фонарному столбу.
— Вот как? — усмехнулся представитель богемы. — В самом деле? Илюша, ну вы же взрослый человек! Зачем вы осложняете жизнь себе и милой девочке Вике? Ревность — скверное чувство. Оно разрушает вас изнутри.
По горбоносому лицу Ильи, кривя тонкие губы, бродила загадочная усмешка, и было понятно, что никакие увещевания не заставят его отступиться от задуманного.
— Спокойно, господа, все будет чики-поки, — сделал он успокаивающий жест, следом за Катериной и Иваном Ивановичем следуя по ночной аллее. Он держал Вику под локоть, заглядывая ей в глаза. Девушка делала вид, что обижена, хотя так и светилась от осознания собственной значимости. Придуманный Ильей рассказ о том, как магистр увидел ее на улице и тут же влюбился, приятно кружил голову, и думалось — а вдруг правда?
Сразу же за котельной показалось одноэтажное здание студии со стеклянной крышей. Катерина и ее кавалер остановились у крыльца, дожидаясь хозяина. Поднявшись по ступенькам, Илья отпер замки, толкнул дверь и вошел внутрь. Его примеру последовали остальные. Это была просторная мастерская с высоким прозрачным потолком и небольшим предбанником, в котором Илья хранил подрамники. Залитая светом в дневное время, сейчас студия была освещена лишь десятком свечей, расставленных, где придется. В их колеблющемся пламени виднелись картины, стоявшие вдоль стен. На полотнах колосились поля, смеялись дети и бежали по воде очаровательные девушки, очень похожие на Викторию.
В дальнем углу мастерской был свален разнообразный хлам, милый сердцу любого художника. Среди листов ватмана и рулонов белой материи, на которой писались лозунги к различным торжествам и празднествам, между обломками рам и неиспользованных холстов высились мольберты, оставшиеся от изостудии, которую когда-то пытались организовать в мастерской. Но дело не пошло, и деревянные доски на длинных тонких ногах так и остались стоять, как цапли, задвинутые в дальний угол.
Сквозь стекла шкафов, занимающих проемы между окнами, виднелись античные гипсовые головы и геометрические фигуры, при помощи которых начинающие художники осваивают форму и светотень. Ближе к двери стоял длинный овальный стол, обычно заставленный баночками и заваленный кистями и тюбиками с краской, но по случаю предстоящего визита магистра прибранный и застеленный относительно чистой клеенкой в крупную клетку. Вокруг стола чинно разместились стулья и табуретки.
Лишь только вошли в студию, Вике показалось, что в углу за мольбертами что-то блеснуло, и почудилось какое-то шевеление, но девушка не придала этому значения, ибо перед тем, как зайти в дом, краем глаза заметила, что следом за ними по аллее движется магистр. И точно. Приятели не успели рассесться по местам, как дверь распахнулась, и вошел именитый гастролер. Неровные половицы под его ногами громко скрипели. В зубах магистр держал неизменную трубку в форме львиной головы, с которой никогда не расставался и даже позировал на плакатах. Шоумен картинно предстал перед публикой, точно появился на сцене, и девушки оживились, перемигиваясь и хихикая. Заметив это, Илья ревниво покосился на Вику и небрежно кивнул магистру в сторону кресла с высокой спинкой, доставленного из холла в административном корпусе. Во втором, точно таком же кресле устроился богемный Иван Иванович. Положив на стол перед собой короткопалые холеные руки, он сидел, седой и красивый, индифферентно разглядывая полотно у двери, на котором была изображена стоящая на холме белоснежная церковь.
Рассевшись вокруг стола, обе девушки и художник устремили выжидательные взоры на магистра. Тот, в свою очередь, обвел тяжелым взглядом собравшихся, вынул из зубов потухшую трубку, выбил о край услужливо придвинутой Катериной пепельницы и там же, в пепельнице, оставил ее лежать.
— Ну что же, приступим к сеансу. Наставница Барбара подает мне знак. Необходимо затушить свечи и включить музыку.
Илья как будто только того и ждал. Подавшись вперед, парень сцепил на столе перед собой руки и сиплым голосом, явно нарываясь на неприятности, протянул:
— А почему вам нужна темнота? При свете что, слабо с духами общаться?
Надо отдать должное магистру, он не поддался на дешевую провокацию, доброжелательно пояснив:
— Дело в том, мой юный друг, что энергия, с которой мы имеем дело, представляет собой вибрацию эфира, и в то же время она есть не что иное, как свет. В темноте мы получаем возможность соединить эти связи. Вы же хотите увидеть Лавра?
— А мы его увидим? — ехидничал художник.
— С таким скептическим настроем вряд ли дух дорогого вам человека почтит нас своим присутствием, — начал терять терпение магистр. И с раздражением добавил: — Юноша, вы безбожно воруете время. Свое и мое. Если вам не интересно, лучше пойдите, прогуляйтесь к морю.
— Илья, я тебя умоляю, — сделала просительную физиономию Виктория.
— Да, Илюш, уймись, — цыкнула на друга Катерина.
При неверном свете пляшущего пламени свечей Вика увидела, как Илья переглянулся с недовольной Катериной и снова спросил, провоцируя столичную знаменитость:
— А что насчет материализации мыслеобразов? Или как там у вас в афише написано? Вы нам что-нибудь материализуете?
— Несомненно, мысль материальна, — глубокомысленно откликнулся гастролер. — Однако далеко не все так просто, как вам кажется, юноша.
— Да бросьте, магистр! — усмехнулся Илья. — Хотите, я сейчас материализую живую птичку?
— Илья, прекрати, — нахмурилась Катя, смутно догадываясь о намерениях приятеля, но было уже поздно.
Вытянув губы трубочкой, парень негромко свистнул, и вдруг из дальнего конца студии, из-за старых мольбертов вылетел черный как смоль ворон и устремился к столу. Описав под стеклянным потолком широкий круг, птица, задевая крыльями стены, спикировала в центр стола и, склонив голову набок, пристальным взглядом круглых глаз уставилась на магистра. В помещении возникла паника. Завизжав, девушки бросились к двери. Поднялся с кресла и магистр, пятясь и не спуская с ворона глаз, двинулся в сторону выхода, боясь повернуться к птице спиной. И только Иван Иванович продолжал сидеть за столом, глядя на полотно с белой церковью перед собой.
— Ну и как вам моя материализация? — самодовольно усмехнулся Илья вслед разбегающимся спиритуалистам.
— Илюшка, как тебе не стыдно! — вскипела Катя. — Зачем ты Фауста приволок? Ты же все испортил!
С вызовом глядя на магистра Мира, задом добравшегося до двери, парень негромко свистнул, и ворон, взмахнув крыльями, перебрался к нему на плечо. Немного постояв у дверей, магистр вернулся к столу. Но вернулся не для того, чтобы продолжить сеанс, а для того, чтобы забрать трубку.
— Думаю, ни о каком продолжении не может быть и речи, — обиженно заявил он, окидывая стол цепким взглядом в поисках своей вещи.
Но в пепельнице ее не оказалось. Не было трубки и под столом, куда она могла случайно закатиться во время паники.
— Прошу извинить меня за недоверие, но я требую, чтобы никто из помещения не уходил, — не терпящим возражения тоном заявил медиум. — И будьте добры, включите свет. Так удобнее осматривать студию.
Ближе к двенадцати ночи, после тщательных поисков в самых дальних уголках помещения стало наконец понятно, что в студии трубки нет.
— Это уже не смешно, — хмуро сообщил магистр Мир, поднимаясь с колен и отряхивая брюки. — Нужно обратиться в полицию.
— Это Илюшка, должно быть, спрятал трубку, — вдруг осенило Катерину, которой с самого начала не нравилась вся эта затея с выводом магистра на чистую воду.
— Ну что ты, Кать, такое говоришь? — вступилась за приятеля Виктория. — Илья ничего не брал.
— А вот мы сейчас проверим. — Катерина решительно шагнула к художнику. — А ну-ка, давай! Выкладывай все из карманов!
— Да ладно, Катька! Ты это серьезно? — Он иронично вскинул бровь.
— Само собой! Почему бы тебе не показать, что у тебя в карманах? Я, например, могу! Вот, нате, смотрите!
Аниматор расстегнула сумочку и одним резким движением вытряхнула ее содержимое на стол. Затем стала швырять на клеенку то, что было в карманах. Рядом с расческой, косметичкой, портмоне и паспортом шлепнулись несколько монет, ключи и начатая пачка ментоловой жвачки. Глядя на разошедшуюся Катерину, и Вика стала робко выкладывать на стол все, что у нее было в сумочке. Последними сдались мужчины. Под негодующим взглядом магистра художник небрежно вывернул пустые карманы и победоносно взглянул на соперника. Не предъявил содержимое карманов только Иван Иванович. Он так и продолжал сидеть в кресле, откинувшись на спинку, и сверлить взглядом картину.
— Уважаемый, — тронул его Илья, на плече которого по-прежнему сидел черный, как вакса, Фауст. — Потрудитесь показать свои вещи.
Иван Иванович никак не отреагировал, и художник похлопал его сильнее. Голова седовласого красавца дернулась и, точно утратив опору, упала на грудь. Руки, лежащие на столешнице, скользнули по столу и безвольно повисли вдоль тела.
— Иван Иванович! — кинулась к поклоннику Катерина. — Что с вами? Ему плохо! Он без сознания! Вика! Ты же медсестра! Сделай что-нибудь! Это все твои шуточки с вороном! — обрушилась она на Илью. — Пока «Скорая» приедет, он тут у нас окочурится!
Вика несмело приблизилась к обмякшему на кресле представителю богемы и взяла его запястье, стараясь найти пульс. Пульса не было, но медсестра решила об этом промолчать. Вика до сих пор чувствовала дрожь в коленях, ибо это она, пользуясь суматохой и темнотой, взяла из пепельницы трубку и, повинуясь вкрадчивому голосу, звучащему у нее в голове, вынесла из студии. Пробежала до котельной и положила трубку на бетонный фундамент ограждающего «Чайку» забора, под цветущий куст акации. После чего, никем не замеченная, вернулась назад, в студию, стараясь не думать о том, что потихоньку сходит с ума.
Втроем мы стояли на вершине маяка и смотрели вниз, на прибрежные камни, где распласталось тело Анатолия. И вдруг утреннюю тишину прорезал нечеловеческий вопль Граба, преисполненный отчаяния и боли:
— Не-ет!
— К сожалению, да, — тряхнул головой Кузьма.
— Вот Алекс гнида! — сипло выругался Граб, наблюдая в рассветной мгле, как набегающие на берег волны омывают его труп. — Как славно все придумал! Решил свалить все на меня! Друг, мол, слетел с катушек и похитил Гошу. Но в пылу борьбы наш героический Алекс столкнул похитителя с маяка, злодей упал и разбился, так что спросить теперь не с кого! Но ему показалось мало меня оклеветать! Он еще забрал у меня Настю! Но нет, дружок, так легко ты от меня не отделаешься!
Разгневанный муж беременной рванулся с огороженной площадки и бегом устремился вниз. Только теперь я заметила, что Толик не бежит, а как бы парит в невесомости, лишь слегка касаясь ногами ступеней. Взглянув на себя, я увидела, что тоже скольжу по воздуху, словно качусь по льду, и вдруг поняла, отчего пройдя не один десяток километров, совсем не чувствую усталости. И даже совсем не хочу есть. В принципе это состояние мне нравилось. Хотя я чувствовала себя гораздо увереннее и спокойнее, чем обычно, мысль, что в отличие от Граба для меня не все еще кончено, и я в любой момент могу вернуться в свое тело, приятно согревала грудь. Пока я предавалась размышлениям о преимуществах пребывания в коме перед окончательным небытием, Анатолий достиг комнатки, где мы оставили миловаться его жену и моего мужа, и в тот же миг оттуда послышались испуганные вскрики Насти и оглушительный Гошкин плач.
— Лиза, да двигайтесь же быстрее! Что вы ползете как улитка? — напустился на меня следующий позади Кузьма. — Граб сейчас такой полтергейст устроит, что мало не покажется! В вашей ситуации вовсе не обязательно идти до двери, можно пользоваться и стенами.
Медиум просочился сквозь стену, как вода через фильтр, и я, секунду поколебавшись, последовала его примеру. Ощущение было такое, словно продираешься сквозь поролон, разрывая его своим телом. Первое, что я увидела, оказавшись в комнате смотрителя, был беснующийся Толик. Он метался от стены к стене, с невиданной силой обрушиваясь на находящиеся в комнате предметы, отчего они с грохотом падали со своих мест. Сидя в кровати, плакал навзрыд Гоша, и в широко распахнутых глазах его, неотрывно следящих за Толиком, застыл неописуемый ужас. Кузьма был прав, мой сын нас видел! Ничего не понимающая Настя, для которой мы оставались невидимыми, прижала ладони ко рту и тоненько поскуливала от страха, глядя, как рушатся с полок книги и взлетают в воздух тарелки, с грохотом разбивающиеся об пол.
— Это ветер, родная! — неуверенно успокаивал ее Алекс. — Это всего лишь ветер. Давай повторим все, что мы будем говорить следователю, и потихонечку двинемся в полицию. Скоро рассвет. Не хотелось бы, чтобы тело Граба нашли посторонние. Как ты считаешь, в связи с чрезвычайными обстоятельствами, в которые я попал, Иван Иванович согласится подождать с карточным долгом? Подумаешь! Каких-то несерьезных полтора миллиона рублей. Из-за такой мелочи можно и не дергать человека. Все-таки у меня жена лежит при смерти и сына похитили. Причем не кто-нибудь, а лучший друг, которому я так верил…
Взбешенный этим замечанием Толик подскочил к Алексу, и с перекошенным от ярости лицом вцепился ему в горло зубами, не нанеся, однако, противнику ни малейшего урона. При этом мой перепуганный сын заплакал особенно горько. Похоже, Гошкин плач действовал на беременную, как тряпка на быка. Красивое лицо Насти перекосилось, отчего она стала похожа на ощетинившуюся лису. Скаля мелкие зубы, женщина тяжело поднялась со стула, шагнула к малышу, размахнувшись, шлепнула его по разинутому в реве рту, потрясла за плечи и, брезгливо вытирая руку о широкое платье, истерично закричала на Алекса:
— Да сделай же что-нибудь, чтобы этот дебил заткнулся! Как же меня бесит его слюнявая рожа!
— Замолчи, ты, выродок! — прикрикнул на Гошу отец, почесывая кадык, за который все еще пытался укусить Граб.
— Быстро надевай тапки! Я отведу тебя к деду, — обращаясь к Гоше, скомандовала Настя.
— К какому деду? — сердито глянул на нее мой муж. — Гоша будет дожидаться полицию здесь! Менты должны увидеть, в каких нечеловеческих условиях Толик держал моего сына! И понять, что я просто не мог поступить иначе, защищая ребенка!
— Но мне нужно, чтобы Гоша прямо сейчас…
— Он будет здесь, я сказал! — повысил Алекс голос на любимую. — Будет так, как надо мне, а не тебе!
И сурово приказал малышу:
— Лежи и жди! И чтобы не смел выходить из комнаты! Ты меня понимаешь, бестолочь? Придурок дефективный!
Толик все еще рвал зубами горло говорящего, а я обошла опустевший стул и села в Гошиных ногах. Взяла его за ручку и, вытирая слезки, стала гладить, напевая нашу песенку.
— Ложкой снег мешая, ночь идет большая, только ты, глупышка, не спишь…
Колыбельная медведицы из «Умки» с первых дней жизни действует на Гошку как самое лучшее успокоительное. Это он Умка, а я медведица. Мы оба знаем это, хотя никогда про это не говорили. Я перебирала его пальчики, считая и пересчитывая. Как делаю всегда. Ибо мне все время кажется, что я родила малыша, у которого на одной из ручек шесть пальчиков.
Когда я была беременная, мама привезла меня на УЗИ, и доктор, водя по моему большому животу смазанным силиконом аппликатором и глядя на экран, стала вслух считать «один, два, три, четыре, пять». И снова «один, два, три, четыре, пять». После чего доверительно пояснила: «это я пальчики считаю. А то бывает, что рождается ребеночек, а у него шесть пальчиков». С этого момента я больше всего боялась, что рожу уродца с шестью пальцами. Гоше уже пять лет, а я все считаю и считаю его пальчики, ибо мне кажется, что при прежних подсчетах я ошиблась, и где-то на маленькой ручонке притаился коварный шестой палец. Что все об этом узнают, и будет скандал. И снова папа пожалеет, что я — это не ОНА.
Слушая знакомый напев, сыночек крепко ухватил меня за руку и, все еще всхлипывая, прилег на подушку, не спуская покрасневших от слез глазок с моего лица. Это единственный взгляд, который я готова терпеть бесконечно. Гоша не выискивает во мне изъяны, испепеляя взглядом. Он гладит меня глазами. Он просто меня любит. Любит такую, какая я есть. Со всеми недостатками, которые так боюсь показать другим. Умиротворенный и кроткий, сын больше не смотрел на взрослых, полных агрессии. Рядом с ним была я, и Гоша ничего не боялся. Ничего и никого.
— Кто живет под потолком? Гном. У него есть борода? Да. А манишка и жилет? Нет…
Гоша показал пальчиком на Кузьму и тихо засмеялся, узнавая гнома. Я прижала к губам его ладошку и поцеловала, затем стала гладить Гошу по лицу, причесывая бровки. Он окончательно успокоился и больше не смотрел на отца. Отдав распоряжение ждать его в постели, Алекс перестал обращать на сына внимание. Проявляя заботу, он подхватил под локоток свою беременную подругу и повел к выходу. За ними мрачной тенью потащился обманутый Настин муж.
— Я, гад, от тебя не отстану! — бормотал Толик, мутным взглядом сверля затылок соперника и невероятно напоминая помешанного.
Хотя в этом и не было необходимости, ведь идущие прошли бы и сквозь него, стоящий у двери Кузьма шагнул в сторону, освобождая дорогу.
— Кем надо быть, чтобы оставить ребенка одного в этом кошмарном месте, — как только процессия скрылась из виду, заметил студент, обводя унылым взглядом разоренную комнату. — Чего доброго, мальчишка еще наверх заберется и свалится в море. Вы же видели, Лиза, как там опасно. Мне кажется, Гошу отсюда нужно увести.
— Куда? — устало осведомилась я.
— К деду.
Это был и в самом деле лучший выход, и я, склонившись к самому Гошиному ушку, прошептала:
— Солнышко мое, пойдем с мамой!
Гоша послушно откинул одеяло и свесил босые ножки, нащупывая шлепанцы.
Духовидец Радий Полонский в лечебнице держался особняком. К нему на встречу и торопилась каждое утро Раиса, надеясь услышать новости о любимом. Женщине было легче, когда она не видела Никиту изуродованным, и все-таки говорила с ним. А в присутствии Полонского это становилось возможным. Но так было далеко не всегда. На работу Раису принимал главврач Юдин. При нем-то в первый раз Раиса и сумела пообщаться с Никитой. Затем разразился скандал, связанный с увлечением главврача женой одного министра, и Юдин, поспешно уволившись, эмигрировал в Канаду. Его место занял суровый и бескомпромиссный Лев Наумович Фельдман, из-за дешевизны и эффективности признававший из всех возможных средств лечения шизофрении лишь внутримышечные инъекции масляного раствора галоперидола деканоата, смягчая разрушительное действие препарата циклодолом.
Должно быть, лекарство и впрямь было хорошим, ибо после первого же укола Полонский утратил интерес к гостям из загробного мира и, забросив львиноголовую трубку в ящик тумбочки, целыми днями лежал на кровати и смотрел в стену. Но Раиса не теряла надежды. Женщина ждала, что рано или поздно Радий снова передаст ей весточку от любимого. Так прошло долгих пятнадцать лет, пока однажды доктор Фельдман без видимых причин не повесился в своем кабинете.
И вот тогда в Лесных полянах как черт из табакерки снова вынырнул доктор Юдин. Первым делом он отменил Полонскому антипсихотики и снова пристально стал наблюдать за пациентом, открыв запертую все эти годы комнату по соседству с его палатой и запретив в ней прибираться. И даже позволил Полонскому курить в больничных стенах, хотя для остальных обитателей лечебницы не делал исключений. И Радий, постепенно оправившись, снова увидел духов, вернув Раисе смысл жизни.
Пройдя по залитой солнечным светом лесной тропинке к длинному белому корпусу, санитарка вошла в техническое помещение. Скинула стоптанные босоножки, сменив их на домашние тапочки, натянула поверх цветастого платья рабочий халат, взяла в руки швабру, подхватила ведро, наполнила его водой и отправилась мыть полы. Первым делом заглянула в палату к Полонскому. Пациент в халате и шлепанцах сидел за шахматной доской и решал непростую на вид задачу. Незажженная трубка в его зубах говорила о хорошем расположении духа и о том, что от Никиты возможны известия.
— Доброе утро, Радий Сергеевич! — гремя ведрами, вошла в палату Раиса. — Как ваши дела?
— Отлично, Раечка, отлично! — с воодушевлением откликнулся Полонский. — Вот! Полюбуйтесь! Обыгрываю самого Капабланку!
— Да что вы говорите! — привычно протянула Раиса, давно уже переставшая чему-либо удивляться рядом с этим загадочным человеком. — Нет ли от Никиты весточки? — робко спросила уборщица, шваброй надраивая линолеум.
— Как же, видел я вашего Никиту, — раздумчиво ответил Полонский, с головой погруженный в игру. — Просил передать, что обижается.
Женщина застыла посередине палаты и с удивлением спросила:
— Это на что же он может обижаться?
— А обижается он на то, что вы до сих пор не познакомили дочь с его родителями, — не отрывая задумчивого взгляда от шахматной доски, ответил Радий. — Дед с бабкой должны увидеть внучку.
— Раз должны — увидят. Так ему и скажите. Сегодня же отведу.
— Сами скажите. Он как раз стоит за вашей спиной.
Раиса торопливо отложила швабру, пригладила волосы, прихорашиваясь, и, одернув подол халата, смущенно произнесла, слегка обернувшись:
— Никит, ты уж не сердись на нас с Аськой. Мы, Никитушка, прямо сегодня к твоим старикам заглянем.
Все это время в открытых дверях палаты стоял доктор Юдин, с интересом наблюдая за поведением санитарки. Заметив главврача, женщина охнула, подхватила ведро и швабру и, зацепив врача плечом, выбежала из палаты.
— Рая, прекращайте ваши фокусы! — крикнул вдогонку доктор. — Скоро вас саму лечить надо будет.
— Ну вот, доктор Юдин опять дух Никиты спугнул, — недовольно пробурчал обитатель палаты.
И, усмехнувшись, добавил, обращаясь к шахматной доске: — А вы, чудак, не верили, что я смогу дотянуть до десятого хода! Ну что, уважаемый Хосе Рауль? Чья взяла?
Небритый и нечесаный Полонский говорил так, точно Капабланка сидел напротив него за шахматной доской, и человеку неподготовленному стало бы не по себе. Но для доктора Юдина это была вполне обычная картина. За время наблюдения за больным врач успел привыкнуть к тому, что Радий Полонский разговаривает преимущественно с призраками. Призраки посещали его самые что ни на есть именитые. Сидя в буйно разросшемся парке лечебницы и покуривая трубочку, пациент частенько беседовал то с графом Калиостро, то с Фрэнсисом Бэконом. Иногда его собеседниками становились Софья Ковалевская, Мария Кюри, Гете, Шиллер и Александр Пушкин.
Именно Солнце Русской Поэзии и зародил в Полонском интерес к карточной игре, во время одного из своих визитов поведав о тайне «трех карт». Обладателем этого секрета был, как известно, граф Сен-Жермен, открывший тайное знание графине Наталье Голицыной. Через несколько дней к духовидцу наведался сам граф, подробно объяснив, в чем, собственно, суть. И, видя интерес собеседника к этой теме, даже порекомендовал своего знакомого, знаменитого карточного шулера Готье Лонже.
В конце девятнадцатого столетия в одном из игорных домов этот человек прославился феноменальным везением. Опытные картежники предположили, что он каким-то образом метит карты. На что Лонже на голубом глазу заявил, что в момент игры начинает ощущать сквозь карту ее масть и рисунок. И даже показал любопытствующим, каким образом он это делает. Во время беседы с духом Лонже Радий Полонский тоже удостоился этой чести, переняв у специалиста нехитрый навык.
Иначе говоря, годы, проведенные в лечебнице при докторе Юдине, не прошли для Радия даром. Общаясь с призраками людей незаурядных, он узнал много интересных вещей и выучился удивительным приемам. Как-то раз, незадолго до выписки, Полонский курил под раскидистым дубом свою любимую трубку и размышлял о том, как лучше отсюда выбраться, как вдруг на скамейку рядом с ним присел похожий на птицу бритый человек в шафрановой мантии тибетского монаха. Некоторое время он молча сидел рядом, пока не проговорил:
— Вижу, ты Знающий. Хочешь узнать еще больше?
— Беретесь научить? — усмехнулся Радий, для которого появления самых разных призраков стали чем-то вроде азартной игры. Выходя на прогулку после завтрака, он уже начал сам у себя принимать ставки, загадывая, кого увидит рядом с собой на этот раз.
— Меня называют Лабсанг Рампа, — не отвечая прямо на поставленный вопрос, пустился в пространные пояснения бритоголовый. — Я тибетский монах, выросший в монастыре и обучавшийся под руководством наставника ламы Мингьяра Дондупа искусству врачевания и тайнам астральных путешествий. Всему, что знаю, я научу тебя, Курящий Трубку.
— Было бы неплохо, — приободрился Полонский. — Особенно хотелось бы попутешествовать в астрале куда-нибудь подальше от этого унылого места.
— Это легко, — скупо улыбнулся учитель. — Прежде всего ты должен быть в уединении, чтобы тебе никто не мешал. Когда ты удобно устроишься, дыши глубоко, думай об эксперименте, сконцентрируйся на точке на шесть футов перед собой, закрой глаза, сосредоточься, заставь себя думать, что ты — ты истинный, астральный — стоишь там и смотришь на свое тело с расстояния шести футов. Ну же! Думай! Концентрируйся!
Откинувшийся на спинку скамейки Радий прикрыл глаза, расслабился и в первый момент почувствовал себя как бы внутри резинового шара, словно пытаясь пробиться через него и выйти. Он проталкивался, работая локтями и коленями, напрягаясь изо всех сил, но ничего не получалось. И вот, наконец, он внезапно прорвался. Раздался треск, как будто бы действительно лопнул детский воздушный шарик. В какой-то момент Полонский и в самом деле почувствовал словно легкий удар тока и увидел свое тело, раскинувшееся на скамейке на расстоянии почти двух метров от себя.
Астральный Радий быстро взглянул на сидящего рядом с его телом учителя, и тот сделал едва уловимый жест рукой:
— Не стой! Полетай по воздуху, как мыльный пузырь, ведь теперь ты весишь не больше пушинки. И запомни — никогда, ни при каких обстоятельствах ты не должен испытывать страха! Иначе Серебряный Кабель, который связывает тебя астрального и твое тело, натянется до предела и в любой момент может лопнуть. И тогда все. Смерть. И не выпускай из рук трубку. Она — твой якорь и держит тебя между мирами. У меня тоже есть трубка. Ибо мы — Люди Трубки. Мы — Знающие. Бояться не надо. С трубкой ты можешь все.
— Я понял, учитель! — радостно проговорил Радий. — Страх мне не знаком. Я вообще не знаю этого чувства!
Обеспокоенная неестественно застывшей позой пациента, к лавочке уже спешила медсестра.
— Тебе пора возвращаться, со стороны ты выглядишь, как мертвый. По сути, мертвым и являешься. Когда астральное тело покидает тело материальное, жизненные процессы замирают, — строго проговорил Лабсанг Рампа, поднимаясь со скамьи, делая шаг и растворяясь в воздухе. Последнее, что услышал Радий, были слова: — Я приду завтра, и мы продолжим.
Подоспевшая сестра долго щупала пульс на вялой руке с трудом приходящего в себя Полонского и, доставив пациента в палату на кресле-каталке, со всех ног кинулась за доктором Юдиным. Мирослав Владимирович тут же явился в просторные светлые покои, которые занимал Полонский, и, озабоченно рассматривая бледные кожные покровы своего больного, хмурясь, проговорил:
— Друг мой, курение вредно сказывается на ваших сердечных ритмах. Давайте-ка сюда свою трубку, а то она вас доконает. В момент выписки я вам ее верну, обещаю.
— Я не могу ее отдать, — запротестовал ослабевший пациент. — Завтра придет учитель Рампа и, не увидев у меня трубки, может не признать за своего.
— Учитель Рампа? Ничего страшного. Когда он придет, я подскажу ему, где вас найти.
И волевым решением у Радия изъяли львиноголовую трубку. Хотя Полонский и опечалился этим обстоятельством, предстоящая встреча с учителем внушала надежду. Но на следующий день вместо бритого монаха в шафрановых одеждах явился благообразный подтянутый старик. Присев рядом с Полонским, он по-немецки выдохнул:
— Я Генрих Харрер, автор книги «Семь лет в Тибете». Я действительно провел там семь лет и могу поручиться за то, что ваш новый знакомый Лабсанг Рампа жулик и никогда не бывал в этой благословенной стране. Прочитав ту редкую чушь, которую он издал под названием «Третий глаз», я усомнился в здравом уме писателя и нанял частного детектива, чтобы выяснить все, что возможно, об авторе книги. И оказалось, что написал сей опус самозванец-сантехник из Англии, некий Сирил Генри Хоскин, уверявший, что его тело — тело простого сантехника — занимает дух Лабсанга Рампы. Однажды, видите ли, сантехник Хоскин упал с пихты в своем саду в Темз-Диттон, графство Суррей, пытаясь сфотографировать совенка. Он потерял сознание, а когда очнулся, то увидел монаха в желтой мантии, идущего навстречу. Это и был Лабсанг Рампа. И знаете, что сделал тибетский монах? Он не нашел ничего лучшего, как обсудить с сантехником возможность занятия Рампой его тела. И Хоскин согласился, ибо не желал оставаться сантехником, предпочитая быть тибетским монахом. В дальнейшем переименовав себя в Лабсанга Рампу, он написал двадцать три книги с руководствами, как достичь просветления и стать практически ламой. Как вам это нравится?
— Мне это совсем не нравится, — высокомерно ответствовал Радий. — Я имею в виду тот бред, который вы тут несете. Учитель показал мне способ путешествовать в астрале. А уж каким путем он к этому пришел — мне, извините, плевать.
— Вы очень неразборчивы, друг мой, — недовольно пробормотал немец, поднимаясь со скамейки и постепенно утрачивая четкие контуры, растворяясь в воздухе. Уже приняв вид пара, он закончил свою мысль: — Общение с аферистом не делает вам чести и наводит на мысль, что вы с ним одного поля ягоды.
После ухода Генриха Харрера ученик Лабсанга Рампы еще долго сидел под дубом, но так и не дождался прихода учителя. Несомненно, сказывалось отсутствие трубки, без которой, по-видимому, контакт был невозможен. Всю оставшуюся неделю Радий стерег главврача, рассчитывая уломать доктора Юдина вернуть трубку. Но, странное дело, психиатр больше в больнице не появился.
Зато полученный на первом и единственном уроке практический опыт выхода в астрал Полонский принялся вовсю использовать для посещения дома Басаргиных. Незримо присутствуя там в любое время, Радий наблюдал, как крепнет благополучие Михаила, построенное, как искренне считал Полонский, его трудами. К немалому огорчению пациента психиатрической клиники, совместный с немцами бизнес вероломного друга процветал, сам он женился на красавице актрисе и родил дочь, в то время как Радий молодость свою провел в четырех стенах лечебницы, всеми брошенный и позабытый. Духовидец не сомневался, что Басаргин заплатил доктору Юдину, чтобы тот подольше не выпускал приятеля на волю, дабы прибрать к рукам их общий бизнес. Однако Радий знал, что настанет момент, когда путешествие его станет не астральным, а вполне осязаемым, и вот тогда-то отольются кошке мышкины слезы.
Через неделю после утраты трубки в палату заглянула Раиса и озадачила Полонского, сообщив, что доктора Юдина сняли с должности за прогулы и на его место прислали нового главврача.
— А как же трубка? — побелевшими губами прошептал Радий. — Доктор Юдин оставил для меня трубку? Может, она у него в столе? Или в шкафу? А может быть, в сейфе?
— Я только что мыла кабинет и ничего не нашла. Сейф пуст, так же как шкаф и стол. Похоже, доктор Юдин унес с собой все вещи.
— Вот подлец! — расстроился Полонский. — Он попросту сбежал! Он обокрал меня!
Неожиданно в палату ворвался маленький человечек в тяжелых роговых очках и, оглядев Радия с ног до головы, выхватил из рук следующей за ним медсестры верхнюю папку, бегло пролистал и сунул обратно в стопку к сестре.
— Этого тоже готовьте к выписке! — сверкая очками, распорядился он. — Расплодили симулянтов! Живут, как на курорте! Здесь все-таки лечебное заведение! Государственное! Не какая-то частная лавочка! Пациент Полонский уже год как лекарств не получает! Пусть катится домой, освобождает отдельную палату!
Оторопевший духовидец так и застыл у стены, глядя вслед удалившимся медработникам. Все это время он мечтал только об одном — выйти на волю. Но, получив свободу, вдруг испугался. В больнице было сытно, тепло и привычно, а новая, незнакомая жизнь таила опасности. Расплескав воду, Раиса грохнула рядом с ним ведром и быстро принялась махать шваброй, оставляя на линолеуме влажные дорожки.
— Куда же я пойду? — жалобно протянул несчастный. — Столько лет я прожил в этих стенах! Мне некуда идти…
— У меня пожить не побрезгуете? — проговорила Раиса, переставая мыть пол и поднимая на Радия выцветшие глаза, некогда бывшие изумрудными. — У меня старенький дом. Комнатку вам выделю. Если захотите — на ферму дояром помогу устроиться. Там рабочие руки всегда нужны.
— Вот спасибо, Раиса! — обрадовался Полонский. — Очень меня обяжете!
Получив выписку из истории болезни и облачившись в застиранный спортивный костюм — самое приличное из тех вещей, которые у него имелись, Радий прождал весь день Раису в больничном парке. Ближе к вечеру они отправились домой.
— Мы с дочерью вдвоем живем, так что никому не помешаете, — говорила Раиса, устало шагая по асфальтированной дорожке, ведущей от больничных ворот до центра поселка. — Отец с матерью умерли в один год, сначала он, потом она. Аська — это все, что у меня есть. Сейчас вы увидите, какая она у меня красавица. А умница-то какая! Учится в училище на медсестру, хочет уехать отсюда подальше и забыть свое детство как страшный сон.
— А что так? — без особого интереса, а больше для приличия спросил Радий.
— Что? Все пальцем тычут, шепчутся за Асиной спиной. Как же, мать убила отца и родила ее за решеткой! Кому приятно такое слышать? Ведь мы ходили тогда к Никитиной родне. Они нас как увидели, так только что с лестницы не спустили. Кричали, что я убийца, а Аську обзывали выродком и исчадием ада. Доча после этого со мной не разговаривает, молчит и хмурится. Боюсь, как бы чего над собой не сделала. Она у меня такая. Решительная.
Они миновали главную улицу, свернули в переулок, и, остановившись перед покосившимся штакетником, Раиса гостеприимно распахнула перед Полонским калитку.
— Милости прошу, — не без кокетства проговорила хозяйка, пропуская гостя вперед.
Пройдя через сад к дому, Радий распахнул дверь веранды и обомлел. Перед ним на маленькой убогой кухоньке стояла юная богиня с яркими рыжими кудрями, забранными в высокий хвост, и, как простая смертная, чистила картошку.
Мы покинули маяк и вышли в сиреневое утро. Над морем летали чайки, надрывно крича и пикируя на тело Толика. Заметив труп, Гоша остановился и снова отчаянно заревел. А что он должен был подумать? Вот только что малыш видел, как тот, кого он так сильно не любил и боялся, грыз папе шею, а теперь, небритый и страшный, сам лежит неживой, и птицы растаскивают по кусочкам его плоть…
— Милый, нужно идти! — позвала я. Но сын не тронулся с места, продолжая смотреть на останки Граба, трястись крупной дрожью и плакать.
— Кто с ним утром кофе пьет? Кот. И давно он там живет? Год.
Однако на этот раз стишки не действовали. Гошка продолжал рыдать. Идущий следом Кузьма неторопливо приближался к нам.
— А пойдешь с мамой, если подарю тебе трубку? — вдруг спросил студент. — Как у Скрута?
Гоша перестал плакать и кивнул, с интересом посмотрев на собеседника. Ободряюще улыбнувшись, Кузьма пошел быстрее. За ним тронулась и я, таща, точно на буксире, за собой Гошку. Верный данному слову, малыш пусть нехотя, но все-таки двинулся следом за нами. Он ухватил меня за палец и сосредоточенно топал по гальке. Вскоре галька сменилась асфальтовым покрытием — мы вышли на проезжую дорогу, ведущую к дому отца. Иногда по горному серпантину проезжала машина, и тогда я делала шаг в сторону обрамляющих шоссе кустов, втягивая сына за собой в укрытие. Кузьма с дороги не уходил, бравируя своей отвагой и давая машинам возможность проноситься сквозь него.
Рядом с «Чайкой» гном замедлил шаг и поманил Гошу к забору. Главный вход виднелся впереди, но мы, не доходя, свернули к зарослям акации. Подошли к бетонному столбу и на основании его увидели терракотовую трубку в форме львиной головы.
— Ну вот, малыш, — выдохнул Кузьма. — Бери.
Гоша шагнул к забору, взял с тумбы трубку и, зажав в кулачке свой трофей, не глядя по сторонам, двинулся вперед, к дому деда. Теперь у него была Трубка Скрута! Вдруг, споткнувшись, Гоша упал, стукнув трубку о камень.
— Ты, брат, поосторожнее, — сурово заметил Кузьма. — Это знаешь какая трубка? Намоленная. Бывают намоленные иконы, а у меня такая вот волшебная трубка. Силу имеет невероятную. Раньше принадлежала одному великому духовидцу.
— Кому же? — заинтересовалась я.
— Это не важно, — поморщился он. — С ее помощью я многое могу. Без нее тоже могу, но с ней я практически всесилен. Так что береги эту трубку, брат. Крепче держись на ногах. Не падай больше. А спросят, откуда она у тебя, отвечай — Кузьма дал.
— Кузьма дал, — повторил Гошка и улыбнулся.
Уже окончательно рассвело, когда мы дошли до дома моих родителей, и я принялась колотить в ворота. Гном, по своему обыкновению, остался стоять в стороне, на случай если снова откроет охранник в измененном состоянии сознания и увидит всю нашу троицу. Но открыл отец. Широко распахнув калитку, он стоял и смотрел на внука, и по лицу его было видно, что папа не знает, что и подумать.
— Гошенька, как же ты один дошел? — пробормотал он, подхватывая малыша на руки. — Неужели сам? А что это у тебя в ладошке? Ну-ка, дай посмотреть!
Гоша, не разжимая руки, протянул кулачок с сокровищем деду под нос. Вглядевшись в львиноголовую чашу трубки, отец переменился в лице и чужим, незнакомым мне голосом спросил:
— Это где же ты взял?
— Кузьма дал, — чуть слышно прошептал Гоша.
Я увидела, как отец, всхлипнув, торопливо поставил Гошу, схватился за сердце и медленно осел на землю. И в тот же миг над его беспомощным телом поплыл дублирующий туманный контур, точно повторяющий очертания фигуры. Затаив дыхание, я смотрела, как точная копия отца, сотканная из тумана, покинув неподвижное тело, медленно поднимается на ноги и делает шаг ко мне. Не зная, как себя вести, я бросилась к распластанному на земле телу, но с тем же успехом я могла бы попытаться оказать помощь умирающему на экране киногерою. Упавший папа был сам по себе, я сама по себе, и наши плоскости никак не пересекались. Гоша прижался к моим коленям и громко заревел, переводя испуганный взгляд с лежащего на земле дедушки на дедушку другого, медленно идущего в его сторону. Выбежавший на шум охранник, заступивший на смену этим утром, кинулся к хозяину, не обращая внимания на завывающего Гошу, так и не выпустившего из рук заветной трубки.
— Радий? Полонский? Ты? — в голосе отца звучала искренняя радость.
Сотканный из тумана отец обошел меня и двинулся к Кузьме. Полонский? Я слышала о Радии Полонском много лет, и все время папа говорил о своем лучшем друге как о человеке незаурядном. Часто отец вспоминал, что его друга в институте называли Кузьмой. Кузьмой Могильным. Как-то на лекции по русской литературе они сидели на последней парте и горячо спорили о сбежавшем на запад хоккеисте. Отец доказывал, что спортсмен не имел права бросать свою страну, Радий придерживался диаметрально противоположного мнения. Они ругались так громко, что преподаватель, рассказывающий о творчестве Козьмы Пруткова, прервал пояснения и поднял Полонского с места.
— Будьте так добры, повторите, что я только что сказал? — прищурился он сквозь толстые стекла очков. Вырванный столь грубым вмешательством из хоккейной стихии, Радий торопливо выпалил:
— Вы сказали, что образ Кузьмы Могильного пародировал литературное эпигонство.
Последовала секундная пауза, после чего тишину аудитории взорвал гомерический хохот. С тех пор Полонского в институте звали не иначе как Кузьмой. Когда мама спрашивала, где Полонский теперь, папа уклончиво отвечал, что пути их разошлись, хотя он очень об этом сожалеет. Но разве я могла соотнести папиного Кузьму и моего гнома? Папиному другу должно быть не меньше сорока пяти лет, в то время как моему не больше семнадцати! Я плохо знакома с миром тонких субстанций, и, вероятно, там все как-то иначе, чем у нас. И возраст астральной сущности исчисляется по своим, инфернальным законам.
— Я, Миша, я, — усмехнулся довольный произведенным эффектом Кузьма.
— Лиза, познакомься, это мой лучший друг, — улыбнулся туманный папа.
— Мы знакомы, — стараясь угодить отцу, как можно душевнее ответила я, не очень понимая, радоваться мне или огорчаться этим обстоятельством.
— Думал, мы больше не встретимся? — не обращая на меня внимания, мстительно прищурился гном.
— Да нет, Радий, что ты! Наоборот, я очень ждал встречи с тобой! Приезжал в лечебницу. Уговаривал Мирослава Юдина, чтобы он тебя отпустил.
— И почему же не уговорил?
— Да, понимаешь ли, тут какое дело… — замялся отец. — В общем, когда я приехал, Мирослав отвел меня в смежную комнату, отгороженную от твоей стеклом, и показал, как ты беседуешь с духами. Он сказал, что тебя нельзя выпускать, ты представляешь опасность для самого себя и для других. В той смежной комнате был магнитофон, записывающий каждое твое слово, и кинокамера, которая снимала все твои действия. Признаться, меня удивило, что психиатр так внимательно за тобой наблюдает, но Юдин сказал, что ты — необычный случай. Он пишет по тебе кандидатскую диссертацию и рассчитывает защитить еще и докторскую. Затем я приехал через полгода, однако Мирослав уже не работал главврачом. Его место занимал хмурый человек, который даже не стал со мной разговаривать. Указал на дверь и заявил, что во вверенном ему заведении здоровых людей не держат. Здесь лечат серьезно больных.
— Врешь, Басаргин! Себя выгораживаешь! Но ты не думай, Мишаня, я больше не позволю тебе одному проживать наши денежки. Я пришел за своей частью присвоенных тобою капиталов.
Приближающаяся сирена «Скорой помощи» прорезала утреннюю тишину. Сначала она звучала очень тихо где-то вдалеке, но постепенно тревожный сигнал усиливался, звук нарастал до тех пор, пока не показалась белоснежная машина с красным крестом на борту. Охранник выбежал вперед, встречая медиков, и, в напряжении вытягивая шею, принялся ждать, пока врачи осмотрят больного, сделают укол, уложат на носилки и погрузят в машину. После введения лекарства четкие контуры туманной отцовской фигуры стали бледнеть, пока не слились с бесчувственным телом на носилках.
— Вроде бы живой! — воскликнул врач, нащупав пульс на папином запястье. И, обернувшись, скомандовал шоферу: — Гони в областную клинику. Нужна срочная операция. Дела неважные, но можем и успеть.
Взвыла сирена, и «Скорая помощь» помчалась в областной центр.
— Ну что же, я вполне удовлетворен! — странно улыбаясь, проговорил Кузьма. — Получилось даже лучше, чем я планировал. Сердечный приступ Мишани дал нам возможность перемолвиться словечком. Очень надеюсь, что ваш, Лиза, отец не доедет до областной клиники.
Приблизившись к малышу, он попробовал забрать у Гоши терракотовую трубку. Гоша вцепился в нее мертвой хваткой и не отдавал.
— Заберите у сына мою вещь, — приказным тоном распорядился отцовский друг.
— Зачем? — не поняла я. — Разве подарки назад забирают?
— Я фигурально выразился насчет подарка, — поморщился гном. — Мне было нужно, чтобы ваш отец, Лиза, увидел трубку в руках своего внука. И испугался, поняв, что это я передаю ему привет. Он должен был увидеть, как близко я подобрался к его семье. Но в целом это моя вещь. Она нужна мне. Заберите трубку.
— Как видишь, Гоше она тоже нужна.
— Ну что же, не хотите отдавать по-хорошему, не надо. Мы пойдем другим путем…
Гном задумчиво смотрел на охранника, который только теперь подхватил Гошу на руки, чтобы занести на участок.
— Другим, — тихо повторил он и, переведя взгляд на меня, подмигнул.
Поезд из Луганска прибывал на станцию ровно в полночь. Закинув на плечо сумку с вещами, Селена вышла из вагона и оглядела пустой перрон. Совсем рядом стрекотали цикады. В подсвеченной фонарями темноте южной ночи виднелась стоянка такси, и женщина устремилась к поджидающим клиентов машинам. Проходя мимо рекламного щита с афишей выступления магистра Мира, она сердито плюнула себе под ноги. Мерзавец и вор! Клятвенно убеждал Селену, что упечет ее братца в скорбный дом до скончания веков, а сам обманул! Обманул, как девчонку! И ведь денег взял немало! Можно было эти деньги отдать Радию в счет его доли, и проблема дележа родительского наследства была бы решена. Но хотелось надежности, чтобы брат не лез в ее жизнь и не предъявлял права на дом. И вот тебе! Получила!
Каждый раз, отправляясь из Луганска в Москву за покупками, Селена давала себе слово, что поговорит с братом о переоформлении дома на нее. Зачем ему дом? Он молодой, перспективный, почти что москвич. А для Селены дом родителей — единственное жилье. Ее и замуж Тарас взял только потому, что хотел уйти от своих стариков, да некуда было. И тут подвернулась Селена с отдельным жильем. Потерять мужа и остаться с двумя малолетними детьми на руках было для Селены равносильно катастрофе. Несколько раз сестра начинала этот разговор с братом, но тот лишь отшучивался, отвечая, что если он надоест Басаргиным, то вернется в Луганск — благо есть куда, отгородит свою половину дома высоким забором и заживет вольным фермером.
От этих разговоров Селена приходила в ярость, однако своих эмоций ничем не выдавала, лишь улыбаясь и кивая в ответ. И год за годом, приезжая в Москву, она брала с собой пачку денег для того, чтобы выкупить у брата его половину дома, но всякий раз привозила деньги назад. Причуды вернувшегося из Лондона Радия натолкнули женщину на мысль, что не сегодня-завтра его упекут в лечебницу для душевнобольных. Сперва она испугалась, а потом обрадовалась. Случай посылает ей замечательный выход из подвешенного состояния, в котором Селена находится по вине Радия. Нервное напряжение, в котором женщина пребывала все годы после брака, доводило ее до исступления. И вот судьба посылает ей решение проблемы. И тут так кстати подвернулся под руку листок с пометкой о дне рождения Мирослава Юдина. Будучи женщиной неглупой, Селена сопоставила надпись на календарном листке со статьей о профессоре психиатрии Владимире Юдине в Большой Советской Энциклопедии, и прочитанное вселило в нее уверенность, что все получится. Она списала телефонный номер и убрала до лучших времен.
Упоминание о непорядочности Мирослава Юдина в служебных делах натолкнуло Селену на отличную мысль — встретиться с психиатром, описать ситуацию и попросить помочь. На следующий день сестра Полонского взяла привезенные из дома деньги и отправилась в подмосковные Лесные поляны договориться о бессрочной госпитализации Радия. У нее это получилось. Чтобы все выглядело правдоподобно, доктор Юдин подстерег Михаила у подъезда и напросился в гости к Басаргиным. Когда Михаил привел доктора в дом, Радий заподозрил друга в предательстве. О большем Селена не могла и мечтать. Теперь она становилась полноправной хозяйкой родительского наследства, не боясь потерять мужа, при этом ничем не запятнав себя в глазах брата.
И вот, по прошествии почти двадцати лет, к ней заявляется выписанный из клиники Радий и требует денег за свою долю дома. Селена залезает в долги и отдает брату кругленькую сумму. А три дня назад дом сгорает дотла, муж с ожогами оказывается в больнице, и Селена остается без копейки денег. И, сидя в больничном холле, погорелица вдруг видит рекламу по телевизору, в которой доктор Юдин, теперь именующий себя магистром Миром, рассказывает о контактах с духами! Собрав по знакомым денег на билет, женщина села в поезд и поехала к гастролирующему по южным городам магистру, рассчитывая получить у него деньги за нарушенное обещание.
Селена подошла к лузгающим семечки таксистам и деловито смерила их взглядом.
— Мне нужно в ту же гостиницу, в которой остановился магистр Мир, — решительно проговорила она.
— Поклонница кудесника, что ли? — Сметливый на вид таксист лениво сплюнул подсолнечную лузгу.
— Поклонница, — хмуро кивнула Селена.
— А нету его в гостинице, — глянул таксист нахальным глазом. — Я час назад отвозил его в кардиологический санаторий. Он сказал, сеанс у него там.
И, поиграв бровями, добавил:
— Приватный.
— Вези в санаторий, — скомандовала женщина, усаживаясь на переднее пассажирское место.
Через десять минут пути по серпантину автомобиль притормозил у ворот «Чайки». Таксист высунул голову в окно и небрежно бросил выглянувшему на шум мотора охраннику:
— Слушай, Леш, пропусти нас к художнику! Там у них междусобойчик, дамочка тоже приглашена, только опоздала.
Сонный охранник нажал нужную кнопку, и створки ворот разъехались в стороны. Машина зашуршала шинами по дороге, приближая Селену к доктору Юдину. Проехав мимо котельной, такси свернуло к одноэтажному зданию студии. Расплатившись с осведомленным водителем, женщина уверенной походкой борца за правду направилась к крыльцу студии и, поднявшись по ступеням, постучала. Дверь распахнулась, открытая кем-то невидимым, и Селена беспрепятственно вошла в заставленную досками прихожую.
— Как быстро врачи приехали! — радостно воскликнул женский голос из глубины студии.
Шагнув в просторное, со стеклянной крышей, помещение, сестра Радия Полонского увидела распростертое в кресле тело брата. Над ним, скрестив руки на груди, возвышался в величественной позе усатый доктор Юдин.
— Это не врач, — растерянно проговорила смуглая девчушка с косой, оглядывая Селену. — Кто это, Илюш?
— Веришь, Вик, сам не знаю. Один момент, сейчас выясним. Кто вы и что вам здесь нужно? — шагнул вперед кучерявый юноша, на плече которого отчего-то сидел ворон.
Но Селена, не отвечая на вопросы, переводила затуманенный яростью взгляд с бесчувственного Радия на Мирослава Юдина и обратно.
— Так вы, касатики, заодно! — сквозь зубы прошипела она, бросаясь с кулаками на магистра. — Ты же у меня денег взял, чтобы Радика в больничке сгноить, а сам что творишь? Выпустил его, да? Вместе теперь призраков видите и людям головы морочите? Деньгу на пару заколачиваете? Что молчишь, аферист! Отвечай!
Магистр перехватил руку женщины, занесенную для удара, и, удерживая Селену на расстоянии, обернулся к Илье.
— Вызывайте полицию! Что вы стоите? Ну и городок! Одно ворье и хулиганы! А ну вас к черту! Самому все делать приходится!
Под завывания подъехавшей «Скорой» магистр Мир, Мирослав Юдин, заломил Селене руки и вывел беснующуюся женщину на освещенную звездами санаторную аллею, где все еще стояло такси в надежде заполучить клиента, чтобы не ехать обратно порожняком. Затолкав скандалистку в такси, Мирослав Владимирович уселся рядом и скомандовал:
— Давай в отдел полиции, и чем скорее, тем лучше!
Освещая дорогу фарами, такси отъехало, а следом за ним, включив сирену, устремилась в ночь «Скорая помощь» с так и не пришедшим в сознание Иваном Ивановичем.
Вроде бы Кузьма был тот же самый, что и несколько часов назад, когда я с ним только познакомилась, но, однако, я чувствовала, что неуловимо он изменился. От гнома больше не струились флюиды спокойствия, а исходила скрытая угроза. Лицо осунулось и побледнело, фигура утратила прежнюю крепость, словно из юноши капля по капле уходила жизнь. Да теперь его уже и нельзя было назвать юношей. За несколько минут разговора с моим отцом Кузьма преобразился из упитанного розовощекого юнца в желчного типа средних лет со следами былой привлекательности на исхудавшем лице. Не сговариваясь, мы двигались пыльной дорогой по направлению к больнице, и мой спутник, глаза которого сделались колючими, хотя рот продолжал улыбаться, сиплым голосом говорил:
— Я безумно рад, Лиза, что вашего отца хватил удар. Я очень рассчитывал, что так оно и будет. Как увидит Мишка трубку, так сразу поймет, кто передал ему привет. И слабое сердечко не выдержит. Почему это он вдруг решил, что вы, Лиза, должны унаследовать то, что создавалось моим трудом? Ведь прибор лазерной сварки изобрел я! В авторских правах стоит мое имя! Я тоже хочу, чтобы мой сын жил богато. Имею право? Само собой, имею. Я, Радий Полонский, впервые задумался о семье. И хочу получить причитающуюся мне часть прибыли от нашего с Басаргиным бизнеса. Да-да, не смотрите на меня так. Я не свихнулся. Когда-то мы с вашим отцом были компаньонами и имели общий бизнес. И Мишаня меня предал. Он попросту от меня избавился, отправив в сумасшедший дом. Я много лет жил мечтой восстановить справедливость. Я знаю о Мишане все. О жене его неврастеничной и о дочери, страдающей аутизмом, единственным другом которой является гном из детской книжки. И о муже дочери знаю. И о внуке, тоже обожающем книжного гнома.
И мерзким голосом он, кривляясь, пропел:
— Ктооо жи-вет под по-тол-коом? Гно-о-о-м!
Затем злобно хихикнул и прошипел, приближая свое лицо к моему:
— Ловко я нарядился Скрутом? У меня хорошо получалось изображать этого уродца еще в младые годы! Именно я привез вашей бабушке, Лиза, из Лондона книгу со стихами Саши Черного и иллюстрацией Чарльза Дойля. Алла Николаевна находила, что я очень похож на Скрута. И я подумал, что с вами нужно знакомиться именно так. В образе гнома. Беспроигрышный вариант. Каждый вечер, ложась спать, я видел, как прихожу к Мишане в дом и забираю то, что по праву принадлежит мне. Мечты так и оставались мечтами, пока я не встретил Асю. Настенька — умная девочка. Она сразу поняла мой замысел. Его нетрудно было осуществить, имея в распоряжении мои энергетические возможности и ее красоту. Пока я лежал в лечебнице для душевнобольных, куда меня упек мой уважаемый компаньон и ваш, Лиза, батюшка, я в совершенстве овладел разнообразными техниками медитации, позволяющими покидать тело и в виде бестелесного духа отправляться странствовать по свету. Это особенно легко удается с трубкой сэра Артура. Уникальная вещь. Просто клад для медиума. Очень мне помогла.
Думаете, легко было Толику за вами, так сказать, «присматривать», когда его колотило от отвращения? Ведь он так любил Асеньку. Граб очень впечатлительный. Поэтому с ним было легче всего. Насте всего и нужно было с ним познакомиться, и я, пребывая в состоянии бесплотного духа, внушил парню мысль, что она — его единственная и неповторимая любовь на всю жизнь. Затем ту же мысль я внушил и Алексу. И каждый из двух альфа-самцов думал, что именно он является отцом Настиного ребенка, хотя малыш под Настиным сердцем — плод нашей с ней любви. Вот он, мой наследник. Тот, кому отойдут все деньги вашего, Лиза, батюшки, по сути, являющиеся моими деньгами.
— С чего бы это? — протянула я. — Рано, Кузьма, ты скинул со счетов нашу семью. Даже если сердце папы не выдержит, и он-таки умрет, остаются мать и Гоша. И я.
— Ваша мать, Лиза, так много раз разыгрывала суицид, что никого не удивит, когда ей наконец-то удастся покончить с собой. Уж Настя об этом позаботится. А Гоша? Что Гоша? Он болен. Аутизм — серьезная медицинская проблема. Когда не станет деда с бабкой, Алекс не будет с ним возиться. Он отдаст Гошу в дом инвалидов, где мальчик и сгинет, никому ненужный и всеми забытый. А ваш вдовец, Лиза, будет растить моего ребенка, которого родит Настя. Правда, это продлится недолго. С Алексом приключится какая-нибудь досадная неприятность, в результате которой он покинет этот мир. И вот тогда я женюсь на Асе, пожалев несчастную вдову и усыновив маленького сиротку. А вы, Лиза, в коме, и неизвестно, выйдете из нее или нет. На данный момент вы всего лишь дух. Дух слабый и ни на что не годный. Вы и полноценным человеком-то никогда не были. Вы были посланы небом моему лживому партнеру по бизнесу в наказание за то, что он так по-свински со мной обошелся. Чем вы можете мне помешать?
— Врешь! Я сильная! Я не позволю обидеть Гошу!
— Вы, Лиза, слабы настолько, что даже не сможете следовать за сыном. Вы дух низшего порядка и будете влачить жалкое существование, осознавая свою беспомощность и никчемность. Все, на что вы способны, так это рыдать на вершине маяка и кричать раненой чайкой: «Сыночек! Где ты! Верните мне моего мальчика!» Как некогда кричала на маяке графиня Сокольская перед тем, как броситься в море. Кстати, не было никакой графини. Эту историю я от начала и до конца придумал специально для вас, чтобы направлять по нужному пути.
— Чушь! — выкрикнула я. — Рано радуешься! Вот посмотришь, я выйду из комы, и грош цена твоим прогнозам!
Точно наперегонки, мы стремительно преодолели больничный сад, где на лавочках сидели, наслаждаясь ласковым утренним солнцем, пациенты больницы. Я с размаху врезалась в панельную стену корпуса, продираясь сквозь нее, как сквозь вязкий поролон, и торопясь как можно скорее достигнуть палаты, где я оставила свое тело. Медиум неотступно следовал за мной.
— Не мог бы ты, наконец, оставить меня в покое? — сердито выдохнула я.
— Не беспокойтесь, мадам, я следую по своим делам, вы мне без надобности, — буркнул Кузьма, точно так же, как и я, проворно проникая сквозь больничные стены.
Скользя по коридору, уже заполненному больными, я просочилась в бокс реанимации, отыскала свою палату и на всех парах влетела туда. Краем глаза я наблюдала за Кузьмой, сильно опасаясь, что он отправится за мной следом, чтобы помешать. Но поблекший юноша, озабоченно хмуря брови, скользнул в соседнее помещение, откуда раздавались отрывистые команды врача и ответные возгласы суетящегося медицинского персонала.
Оказавшись в своей палате, я с разгону попробовала вернуться в так хорошо знакомое мне тело, оплетенное трубками и вытянувшееся на узкой больничной койке. Стукнувшись о себя, точно о гулкий деревянный сундук, я воспарила к потолку и снова предприняла попытку соединить бренную оболочку с бессмертной душой. И снова у меня ничего не вышло. Я обогнула застывшую у кровати медсестру Викторию, ту самую, что поручила присматривать за мной щекастому полицейскому, и опять предприняла попытку «прийти в себя». Со стороны, должно быть, я выглядела, как птица, бьющаяся в оконное стекло. С тем же успехом я могла бы долбиться в запертую дверь. Пока я осаждала свои останки, медсестра достала смартфон и, дождавшись соединения с абонентом, шепотом заговорила в трубку:
— Представляешь, Кать, у меня больная умерла. Ну да, та самая. Чокнутая, которая от людей шарахается. Из графской усадьбы. Приборы показывают, что она испустила дух еще вчера в двадцать два ноль пять! Представь себе, я еще в палате была и ничего не заметила! Да ладно, кто меня уволит! Скину показатели приборов, и дело с концом. С такой травмой головы она и так была не жилец.
И, оживившись, продолжила:
— Слушай, Катька, к нам подругу Иван Ивановича привезли! Помнишь, я рассказывала, как встретила твоего ухажера с рыжей красоткой? Зовут ее Анастасия Граб. Ой, Катька! Я в прошлый раз не заметила, а эта Граб оказалась беременная, пузо аж на нос лезет! Ее в дневной стационар положили, хотят понаблюдать. Вчера из графской усадьбы мальчишку похитили, слышала? Так это ее муженек отличился. Да ты его знаешь. Инструктор по серфингу, у маяка живет. Ну да, такой, ничего себе, на парусной доске все гонял. Почему гонял? Да потому, что разбился. Отец мальчишки его с маяка скинул. Анастасия Граб все видела, и может на нервной почве начать рожать раньше времени. Ее из полицейского участка, где она давала показания, на «Скорой» к нам в больницу доставили. На всякий случай. До вечера полежит, потом домой отпустят. Сделали УЗИ, у нее будет парень. Здоровенький. Но самый прикол в том, что Иван Иванович этажом выше, прямо над этой своей Анастасией, в отделении реанимации загорает. Ну да, Кать. Все плохо. Как привезли со спиритического сеанса, так до сих пор не откачали. Врачи вокруг него суетятся, бегают. Не могут понять, в чем дело. Видимых причин для комы нет. Все органы в порядке. Главный реаниматор говорит, что ощущение такое, будто человека поставили на паузу, как магнитофон. Все жизненные процессы замерли, и когда отомрут, неизвестно. Да ладно тебе, Катюш! Нужен он тебе! Он же старый! К тому же бабник. Ладно, пока, подруга. У меня дежурство закончилось. Пойду позвоню вдовцу, сообщу про покойницу. Вот не повезло человеку! Сына похитили, только вернул, так жена померла.
Медсестра нажала отбой и, сунув аппарат в карман халата, вышла из палаты, направившись на пост. А я оставила бесплодные попытки войти в себя и озадаченно присела на край кровати. Значит, я умерла еще вчера. И медиум не мог об этом не знать и только морочил мне голову, что я всего лишь пребываю в коме и имею полную возможность в любой момент вернуться к жизни. Ну что ж, отлично! Мне есть что ему сказать. Сцепив зубы, я рванулась сквозь стену в соседнюю палату, туда, где скрылся Кузьма.
Гном сидел на стуле рядом с седым мужчиной, безнадежно рассматривая его застывшее на подушке лицо, в котором смутно угадывались черты Кузьмы, как если бы они были отцом и сыном. Белизна наволочки только подчеркивала землистый оттенок немолодого лица пациента. Закрытые глаза глубоко запали, нос заострился и выглядел восковым.
Вокруг кровати сновали медсестры, пытаясь привести больного в чувство.
— Ну же, Иван Иванович! — звали они, снова и снова поднося дефибриллятор к покрытой колечками седых волос груди и сотрясая разрядами тока недвижное тело.
Заметив меня, выбирающуюся из стены над умывальником, Кузьма закатил заметно потускневшие глаза и с раздражением спросил:
— Опять вы, Лиза! Что еще?
— Значит, ты утверждаешь, что я в коме и в любой момент могу вернуться в свое тело? — выдохнула я, заканчивая свои маневры и застывая в гневной позе посреди больничной палаты. Сквозь меня ходили туда-сюда суетливые сестрички с дефибриллятором и шприцами, но я не обращала на них внимания.
— Ой, простите! Похоже, я ввел вас в заблуждение, — с оттенком иронии в голосе устало проговорил гном. — Какая жалость! Вы, Лиза, все-таки умерли.
— И ты, похоже, тоже! — Я кивнула в сторону кровати на недвижное тело. — И сын господина Полонского, даже если он родится, никогда не увидит родного папу!
— Что значит «даже если родится»? У вас имеются сомнения насчет рождения моего ребенка? — надменно осведомился он. — Кстати, почему вы так уверены, что это будет сын?
— Да, определенные сомнения имеются! И самые обоснованные, — выпалила я. — Прямо под нами в дневном стационаре лежит ваша Настя с угрозой выкидыша. Ей сделали УЗИ и выяснили, что будет мальчик.
Лицо гнома озарилось улыбкой, и он проговорил:
— Вот это удача! Думал, не доберусь до Асеньки! Силы-то на исходе.
Поднявшись со стула, Кузьма скользнул вниз, словно песок в песочных часах. Я проследила за его перемещениями и, скользнув за ним, оказалась в чистенькой двухместной палате. И застала медиума склонившимся к Анастасии, лежащей на застеленной кровати. На соседней койке, накрывшись одеялом, ворочалась еще одна беременная, пытаясь устроиться поудобнее. Женщины, похоже, нас не видели. Когда Кузьма заговорил, лицо Насти сосредоточенно нахмурилось, и соседка по палате встревоженно спросила:
— Ты чего, Насть? Схватки начались?
— Да нет, все нормально, — отмахнулась та, напряженно прислушиваясь.
— Асенька, — между тем увещевал подругу Кузьма. — Тебе нужно прямо сейчас встать и пойти домой к Алексу. Заберешь у Гоши глиняную трубку и принесешь мне. Я лежу этажом выше в реанимации. Палата прямо над твоей. Сделаешь, как говорю, и все у нас будет хорошо. Поняла, моя радость?
Настя кивнула головой, и соседка испугалась еще больше.
— Насть, совсем плохо, да? Вызвать сестру?
— Оль, не нужно никого вызывать. Я, пожалуй, пойду.
— Куда пойдешь? — растерялась женщина.
— Домой.
— Ты что, Насть? Тебе ж успокоительное вкололи! А вдруг случится выкидыш? Ты ж такого страху натерпелась!
— Ничего не случится, Оль. Здесь мне тяжко что-то. Дома лучше.
— Ну, иди. Только врачей предупреди, что уходишь.
Настя тяжело поднялась с кровати и, по-утиному ставя ноги, раскачиваясь, пошла к дверям. Кузьма устремился за ней. Я двинулась следом. Поравнявшись с постом сестры, Настя хотела пройти к лифту, но ее остановили.
— Граб! Куда это мы собрались? — вскинула голову дежурная, отрываясь от заполнения журнала.
— Мне нужно уйти, — сухо проговорила Настя.
— Завтра уйдете, — отрезала медсестра, но Настя ее не слушала.
— Дайте бумагу и ручку, я напишу расписку. — Беременная настойчиво протянула руку. Получив требуемое, написала бумагу и двинулась на выход из отделения.
Выйдя на больничное крыльцо, Настя подставила солнцу хорошенькое острое личико и замерла, наслаждаясь ласковыми лучами. Морской бриз играл ее огненно-рыжими локонами и шифоновыми складками платья. Чуть в стороне стоял Кузьма и с обожанием смотрел на хрупкую фигурку возлюбленной. Потом молодая женщина неспешно двинулась к стоянке такси, устроенной предприимчивыми водителями перед больницей. Мы с Полонским проскользнули за ней. У крайней машины курил смуглый татарин. Заметив потенциальную клиентку и оценив ее положение, он проворно, по-обезьяньи, затушил окурок о подошву башмака, сунул недокуренную сигарету за ухо и растянул в улыбке жесткие губы.
— Куда едем, красавица?
— На набережную, к графской усадьбе, — скомандовала Настя, распахивая дверцу и усаживаясь на заднее сиденье машины.
Лицо татарина изменилось, мигом утратив приветливость.
— Э, нет! Вылезай! — заартачился он. — Туда не поеду. Там нехорошо. Собак убивают, детей воруют. Гиблое место.
В ту же секунду Кузьма оказался за спиной татарина и повелительно заговорил:
— Садись за руль и вези эту милую девушку туда, куда она тебе скажет! И не смей с ней спорить!
Татарин испуганно оглянулся и, никого позади не обнаружив, во все глаза уставился на тяжело выбирающуюся из машины Настю.
— Что стоишь! Вези! — грозно прикрикнул Кузьма. — А то с женой беда приключится.
— Э-э, барышня, — заторопился таксист, обегая машину и почти насильно усаживая Настю обратно на заднее сиденье. — Ты сиди, не вылезай! Поедем туда, куда надо! Хоть к графской усадьбе, хоть к черту в гости!
Он прыгнул за руль и, с силой шарахнув дверцей машины, рванул с места.
Раиса умерла во сне. Женщина просто заснула и не проснулась, хотя Полонский и подозревал, что тут не обошлось без Аси. Рыжеволосая красавица так ненавидела свою мать, что Радий почти физически ощущал отвращение, испытываемое ею при виде Раисы. Тем утром духовидец нашел в мусорной яме использованный шприц и, опасаясь, как бы власти не затеяли расследование обстоятельств внезапной смерти, вынул его из грязи и сжег с садовым мусором.
Между Радием и Асей с первых дней знакомства установились какие-то особо нежные отношения, которые довольно сложно охарактеризовать избитым словом «любовь». Это было нечто большее, с оттенком отцовской заботы и дочерней преданности. Казалось, два человека словно растворились друг в друге, дышат, как один, думают, как один, и хотят одного и того же. А Радий Полонский хотел вернуть себе пропавшую трубку, хотя и без нее мог видеть духов, но не так легко и отчетливо, как при помощи артефакта. К тому же без трубки он боялся углубляться в верхний и нижний миры, ограничивая путешествия в астрал лишь кратковременными вылазками. И это было крайне неудобно. Энергия расходовалась стремительно, и неоткуда было взять подпитку.
Тень Раисы, появлявшуюся перед глазами духовидца с обвинениями и угрозами в адрес дочери, он настойчиво гнал от себя прочь. Деньги, отложенные покойной на черный день, быстро закончились, и Полонский вдруг вспомнил, что в Луганске у него есть часть оставшегося после родителей дома, в котором живет сестра.
Жить в Луганске он, конечно, не собирался, а вот взять свою часть наследства деньгами было очень даже реально. И, чтобы купить билет до Луганска, в качестве эксперимента Радий решил сыграть в карты с дачниками. Приодевшись, он вечером отправился в клуб и сколотил там компанию желающих перекинуться в покер. Результат превзошел самые смелые ожидания. За одну ночь Полонский заработал больше, чем Раиса получала за год тяжелого труда. Оставив приличную сумму Асе на жизнь, Радий отправился в Луганск. За это время Селена родила еще двоих детей, и ее большая шумная семья с трудом помещалась в обветшавшем доме. И хотя дом подновляли и красили, выглядел он все равно, как старый сарай.
— Интересно получается, — не приглашая в комнаты, на кухне возмущалась Селена, угощая брата с дороги чаем. — Мы этот дом двадцать лет ремонтировали, крышу меняли, водопровод чинили, канализацию чистили, а ты пришел на все готовое — отдайте мою долю! Никаких ты денег не получишь! Нет их у меня!
— Нет — так найди, — холодно отрезал Радий. Ему не нужны были деньги. Игрой в карты он мог заработать гораздо больше, чем получить от сестры. Важен был принцип. С чего это Селена решила, что все наследство родителей достанется ей?
— Где же я найду? У меня дети. — Сестра попробовала надавить на жалость, плаксиво затянув: — Светочку нужно везти в Москву на обследование, Кирюшке вылечить зубы…
— Ты будешь плодиться, как кошка, а я скитаться по чужим углам? — хмуро осведомился брат. — Ничего у тебя не выйдет, моя дорогая. Не будет денег — завтра же подам на тебя в суд. Все эти годы я был в лечебнице, не имел возможности вступить в права наследства. У меня и справка имеется.
Селена влезла в кредиты и отдала брату требуемую сумму, после чего он вернулся в Лесные поляны и, проживая у Насти, продолжил поиск похитителя трубки. Доктор Юдин вынырнул через полгода на экране телевизора в качестве ведущего передачи «За гранью». Во время бесед с призраками звезд эстрады и кино бывший врач апеллировал к духу некой Барбары, которая помогала ему с потусторонними контактами. Почувствовав необъяснимое облегчение оттого, что его духовный учитель Лабсанг Рампа не переметнулся к злокозненному психиатру, Полонский ненадолго успокоился.
При этом он неустанно держал на мушке своего кровного врага. Басаргин до сих пор возглавлял корпорацию «Альянс интернэшнл», приносящую огромные доходы. Его квартиры, машины, дома в Подмосковье, заграничные апартаменты и дачу у моря, оформленную на малахольную дочь Лизу, — все это Полонский считал своим. Так же думала и Настя, принявшая в восстановлении справедливости самое живое участие.
Следуя придуманному Радием плану, в Дельфинью бухту они приехали порознь. Настя привезла с собой купленный заранее мольберт и краски, сняла комнатку на побережье и, представляясь художницей, каждый день выходила к морю писать маяк. Здесь-то она и познакомилась с Анатолием Грабом. Познакомилась и вышла за него замуж. И уже потом, действуя через Толика, сумела соблазнить Алекса и убедила, что ждет от него ребенка. Который, несомненно, родится красивым и здоровым, не то что нынешний его отпрыск, рожденный в браке с Лизой.
Наблюдая со стороны за успехами Аси, Радий тем временем поселился в кардиологическом санатории «Чайка» по фальшивым документам на имя Ивана Ивановича Иванова и, каждый вечер устраивая карточные поединки, обыграл помимо прочих и зятя Басаргина на огромную сумму. Про подпольные игры своему новому любовнику рассказала, конечно же, Ася, ставшая для Алекса центром вселенной. Полонский приехал в санаторий ранней весной, когда каждый клиент наперечет. Сняв номер люкс и сделавшись чуть ли не самым уважаемым постояльцем, Радий свел знакомство с администрацией города и посоветовал пригласить для выступления магистра Мира. И городской отдел культуры удовлетворил его просьбу.
Для пользы дела Полонский завел необременительную интрижку с Катериной и в процессе ухаживания выяснил у санаторной аниматорши про погибшего брата Лавра и его невесту — медсестру Викторию, теперь встречающуюся с другим. Этот другой, художник Илья, очень удачно работал здесь же, в санатории, и имел превосходную студию, в которой можно было без лишнего шума провести спиритический сеанс. Во время приватного междусобойчика трубка и вернулась бы к своему законному владельцу. Чтобы внушить необходимость сеанса магистру Миру, Радий вышел в астрал и несколько дней осаждал психиатра, представляясь Лавром и требуя встречи с сестрой и бывшей невестой.
Попутно с этим, пользуясь техникой астральных путешествий, Полонский отправлялся в короткие странствия по Дельфиньей бухте. На долгие прогулки без трубки духовидец не отваживался. Он изучил дом Басаргина как свои пять пальцев. Время от времени мститель видел, как вдали мелькает острый профиль полысевшего Мишани, устремляющегося в «Чайку» на процедуры, но подходить пока что не решался. Вдруг не выдержит, сорвется, сделает какую-нибудь глупость, о которой сам же потом будет жалеть? А летом, в самый разгар сезона, прибыл в Дельфинью бухту и магистр Мир — доктор Юдин. Настал час «икс». Все сошлось в одной точке в одно время.
И вот наконец он в студии художника. Радий уселся за вытянутый овальный стол, немало не опасаясь, что Юдин его узнает. Ибо теперь он не Радий Полонский, а Иван Иванович Иванов. За последнее время он сильно изменился. Из кутающегося в больничный халат тощего заморыша с поросшими сизой щетиной щеками и крысиным хвостиком сальных волос духовидец превратился в сытого самоуверенного господина с оценивающим прищуром стальных глаз и шикарной седой шевелюрой, ниспадающей на раздавшиеся и округлившиеся плечи. Дорогая одежда, обувь, парфюм и роскошные аксессуары довершали облик успешного человека, не нуждающегося в деньгах и чьем-нибудь одобрении.
Последним, как и положено мэтру, в студию вошел магистр. Его тоже нелегко было узнать. Если бы не дымящаяся в его зубах трубка с чашей в форме львиной головы, Радий бы подумал, что это другой человек. Доктор Юдин стал похож на целителя с телеэкранов, которым, несомненно, старался подражать. Из-под прямой, коротко стриженной челки смотрели пронзительные глаза психиатра со стажем, липко ощупывая присутствующих. Над верхней губой, делая доктора неузнаваемым, подковой свисали длинные моржовые усы. Теперь он носил белоснежный костюм из парчи, галстук бабочкой и черные лаковые туфли. Радий сделал вид, что увлечен картиной, висевшей прямо перед ним, и с честью выдержал скользнувший по нему вязкий взгляд, ничем себя не выдав.
Знаменитый медиум уселся на приготовленное для него кресло во главе стола, вынул изо рта потухшую трубку, положил в услужливо пододвинутую пепельницу и закрыл глаза, впадая в транс. И вот тогда, привычно применив давно знакомую технику астральных путешествий, из тела Полонского вышел Кузьма, — вернее, юный Радий институтских времен, дерзкий и жадный до жизни и впечатлений, — и никем не замеченный подошел к Виктории. Стоя над медсестрой, он начал шептать девушке в ухо, что трубку нужно взять из пепельницы, отнести в кусты акации и оставить на фундаменте забора. Проследив за тем, чтобы перепуганная сестричка во время паники выполнила его просьбу, Кузьма отправился прямиком к дому Басаргина, чтобы маленький Гоша, которого должна была привести Ася, забрал трубку из-под акации и показал деду, намекнув, что возмездие неотвратимо, и Полонский ничего не забыл. Не забыл и не простил. Затем мальчишка должен был вернуть трубку ему, Радию Полонскому, ее законному владельцу. Но все испортила сумасшедшая мать мальчишки, ее слабый и никчемный дух, вставший у духовидца на пути.
Дельфинья бухта — поселок небольшой. Его обойдешь за пару часов, что я неоднократно и делала во время ежевечерних прогулок. Доехать от больницы, разместившейся в старом особняке рядом со зданием городской администрации, до набережной, где стоит мой дом, и подавно можно за считаные минуты. Такси тряслось и подпрыгивало на пыльной поселковой дороге, и вместе с ним тряслись и подпрыгивали мы с Кузьмой. Гном уселся на заднее сиденье рядом со своей ненаглядной Настей. Я пристроилась на переднем сиденье. Настя смотрела в окно и молча кусала губы. Полонский, обращаясь ко мне, сердито говорил:
— Лиза, я вам серьезно говорю! Зря только время теряете! Все равно будет по-моему. Вы ничтожество. Дух низшего порядка. Как вы сможете влиять на события? У вас нет ни воли, ни мужества. Вы всю жизнь прятали голову в песок, а теперь, после смерти, вдруг решили расправить крылья и полететь? Смешно, ей-богу! Говорю вам — не путайтесь под ногами! Все только усложняете! Вы даже не представляете себе, духи какой силы мне покровительствуют! Вы не можете не чувствовать силу моей энергетики. Как же неудачно вы врезались в забор! Если бы вы были живы, дело обстояло бы гораздо проще. Сидели бы себе дома и боялись высунуть нос на улицу. Но нет, вы умерли и вдруг обрели характер! Я подошел к вам только для того, чтобы вы не мешались под ногами. Мне казалось даже забавным — привлечь вас в качестве помощницы. Я же видел, что вы нацелились освобождать Гошу из лап похитителей, которых я же и подбил на этот поступок. Мне нужен был ваш мальчишка. Только привести его к вашему отцу должны были не мы с вами, а Ася. Но раз уж вы оказались замешаны в эту историю, то я решил все немного переиграть. Так сказать, изменить сценарий по ходу парохода. Признаться, я не думал, что парень вцепится в мою трубку, как клещ. Думал, покажет деду — и вернет.
— Он не станет ее возвращать. Для Гоши это трубка гнома. Его друга Скрута.
— Я не учел, что ваш сын дефективный. Это, конечно, доставляет дополнительные трудности. Но ничего. Мы с ними справимся. Ибо вы, Лиза, слабы и ничтожны, а я силен и могуч.
Твердая в своей решимости защитить Гошу, я не отвечала на оскорбительные выпады, наблюдая за тем, как машина, свернув на набережную, а с нее на узкую улочку, притормаживает у ворот графской усадьбы.
— Приехали, — буркнул татарин, демонстративно не глядя на пассажирку, протягивающую ему деньги.
Настя оставила купюру на заднем сиденье и, выставив вперед живот, выбралась из машины. Вдоль забора по-прежнему сидели торговки семечками и фруктами, точно не их товарку сбили на днях на этом самом месте. Отдыхающие — компаниями, парами и по одному — фланировали по мостовой. Некоторые из них облокачивались на перила и любовались потрясающим видом, открывающимся с набережной. Легкий ветер гнал по чистому небу редкие облачка, и белые барашки волн пробегали по морской глади. И где-то там, далеко-далеко, где море встречается с небом, слепил белизной глаза треугольник паруса. На разбитых на набережной клумбах каплями крови алели розы, и сладкий аромат их витал над Дельфиньей бухтой, заглушая запахи, доносившиеся из прибрежного ресторанчика.
Настя обогнула забор, приблизилась к воротам и позвонила. Несколько прохожих замедлили шаг и с любопытством воззрились на нее. В маленьком курортном местечке, где из развлечений только минералка, душ Шарко да вечерние танцы в кафешках, скучающие обитатели санаториев, взбодренные последними событиями, только и ждали продолжения драмы. Створка автоматических ворот, управляемая из дома, поползла в сторону, и Настя торопливо вошла на территорию усадьбы. Кузьма неотступно следовал за ней. Чуть приотстав, я замыкала шествие.
Медленно следуя переваливающейся утиной походкой по дорожке, ведущей от ворот к дому, Настя миновала лужайку, обогнула бассейн, в котором не осталось ни единого напоминания о вчерашнем кошмаре, и, шумно отдуваясь, поднялась по ступеням на крыльцо. Перед дверью стоял, сверкая прямоугольными очками и покачиваясь, Алекс, из-за спины которого хмуро взирал на мир Анатолий Граб. В руках мой вдовец держал ополовиненную бутылку виски и то и дело к ней прикладывался. Как только он убирал бутылку от губ, Толик склонялся к самому его уху и мстительно шептал:
— Пей, сволочь! Пей, пока не сдохнешь!
В очередной раз, с трудом оторвавшись от горлышка бутыли, Алекс обвел нас мутным взором и развязно проговорил:
— Привет честной компании! Лизка, отлично выглядишь! Смерть явно пошла тебе на пользу. При жизни ты не была такой красоткой! А это что за черт? — кивнул он на Кузьму. — Твой психотерапевт?
Услышав повторение своей шутки, Граб заливисто захохотал, запрокинув голову и делая попытки похлопать приятеля по плечу. А Настя опасливо оглянулась по сторонам, подхватила Алекса под руку и почти насильно повела в дом. Он разводил руки, указывая вокруг себя, и кричал:
— Не-ет! Это не дом! Это камера для душевнобольных! Разве здесь может жить нормальный человек? В этих белых стенах нормальный человек обязательно сойдет с ума! Еда из железной посуды, ибо любую другую моя женушка непременно разобьет своими вечно трясущимися ручонками! Минимальное количество мебели! Одна-единственная нянька, которая не вызывает у Лизы ужаса! И та полная дура! Это сейчас я понимаю, что должность зама ее папеньки в обмен на подобную жизнь — слишком маленькая плата за брак с хикикомори[2]. И только ты, Настена, скрасила эту кошмарную безысходность. Ты да еще, пожалуй, покер, к которому пристрастил меня Иван Иванович. Знаешь Иван Ивановича? Э-э, Настя! Это такой человек! Я вас обязательно познакомлю. Хотя, конечно, тоже порядочная сволочь. Ободрал меня как липку.
С площадки второго этажа испуганно выглянула Марина и, увидев Настю, с облегчением заговорила:
— Господи! Ну, слава богу! Настя! Как хорошо, что вы пришли! А то мы с Гошенькой одни в доме, а тут Александр Васильевич! Прямо не знаю, что и делать! С самого утра так! Александр Васильевич пьет и пьет и разговаривает с покойным Анатолием! Вот ужас-то!
— Лизка! — точно издеваясь над няней, пронзительно выкрикнул Алекс. — Скажи этой курице, что я не пьяный, а мудрый и всевидящий! Толик, вот он, рядом с нами идет! Ты тоже его видишь?
И Алекс, описав бутылкой с виски широкий полукруг, обернулся ко мне, требуя подтверждения своим словам. Я молча кивнула.
— Вот, — обрадовался он. — И Лизка подтверждает!
Няня поджала губы и сдавленно зашептала, должно быть надеясь, что так ее услышит только Настя:
— Вы уж его уложите спать! Пожалуйста! И пить больше не давайте, а то допился до белой горячки.
— Не лезь, свинья, куда не просят! — прикрикнул Алекс. — Нет, видишь, Толька, что делается? Няньки мной уже командуют! Она к кому приставлена? К Лизкиному недоноску? Вот пусть мальчишкой и руководит! Лизка, скажи ей!
Марина трусливо скрылась в детской, и я устремилась за ней. Гоша сидел на полу и, зажав в ладонях трубку, завороженно смотрел в окно. От только что слепящего солнца не осталось и следа. Небо заволокло черными тучами, и первые капли дождя, тяжелые, как ртуть, мерно барабанили по оконному стеклу. Гоша любит дождь. В дождь он выбегает на улицу, поднимает ладошки вверх, запрокидывает личико к небу и открытым ртом ловит капли. Вымокший до нитки, он прыгает и пляшет, шлепая босыми ногами по лужам и радуясь этому чуду. Летнему дождю.
— Гошенька, дождик, — сладко пропела Марина. — Специально для тебя! Пойдем, погуляем?
Но Гоша ее не слышал. Он увидел меня. Поднявшись с пола, сын бросился к дверям, где я застыла в нерешительности, и обхватил мои ноги, прижавшись к ним щекой.
— Сыночек, милый. — Я погладила его мягкие волосики. — Никому не отдавай трубку гнома, хорошо? У тебя будут забирать, а ты не отдавай. И гному не отдавай. Это злой гном. Не наш.
Малыш серьезно кивнул и взял меня за руку, увлекая на улицу. Марина подхватила дождевик, всегда висевший в шкафу на случай подобных прогулок, и побежала за нами.
За домом на детской площадке Гоша начал играть с дождем. Не выпуская трубки из рук, он носился по мокрой траве, забирался на горку и скатывался в лужу. Спрятавшись под навес, Марина невозмутимо взирала на забавы воспитанника. Она растит Гошу с детства и за время работы у нас успела привыкнуть к особенностям своего подопечного. Дождь набирал силу, когда я увидела, как от дома в нашу сторону направляются Настя и Кузьма. Гном буквально толкал беременную подругу в спину, сердито приговаривая:
— В чем дело, Ася? Забыла, зачем пришла? Сначала забери у мальчишки трубку и отвези ко мне в больницу! Потом сколько хочешь возись с этим пьяным скотом!
Было понятно, что Марина не слышит слова Кузьмы, ибо нянечка смотрела на Настю с улыбкой, по-прежнему не замечая медиума. Привыкнуть к этому было невозможно, и в глубине души я не переставала удивляться приключившейся со мной метаморфозе.
— Ну что, Александр Васильевич уснул? — сочувственно осведомилась она, как только Настя приблизилась на достаточное для беседы расстояние.
— Уснул, — кивнула Настя, не спуская напряженного взгляда с резвящегося малыша, к которому уже направлялся Кузьма.
— Гошенька любит гулять в дождик, — проговорила Марина извиняющимся тоном, за который я готова была ее убить. С какой стати она оправдывается перед этой интриганкой за моего сына? Гоша у себя дома и может гулять, где ему вздумается и когда он того захочет. Хоть в дождь. Хоть в снег. Даже в град. Или во время землетрясения.
Поддернув рукав дождевика, Марина вскинула руку с часами к лицу и, взглянув на циферблат, испуганно воскликнула:
— Времени-то сколько! А мы еще не обедали! Настя, вы не присмотрите за Гошей? Я быстро разогрею обед и вернусь за мальчиком.
— Да-да, конечно, — закивала беременная, провожая взглядом торопливо удаляющуюся в сторону дома Марину.
Тем временем Кузьма, расставив руки, пытался преградить малышу дорогу, стараясь его напугать, но я все время оказывалась рядом с сыном, и Гошка, заливаясь смехом, проворно убегал от Кузьмы прочь, думая, что это такая игра. Гном с ним играет в догонялки. Но когда в «игру» вступила Настя, ситуация приняла опасный поворот. Пусть неуклюжая из-за мешающего живота, но наделенная способностью брать в руки то, что ей необходимо, Настя ухватила Гошу за ворот рубашки и, тряся его так, что голова моего мальчика моталась из стороны в сторону, словно у тряпичной куклы, быстро заговорила:
— Немедленно отдай мне трубку! Слышишь? Ты, маленький уродец! Верни мне трубку! Это не твое!
Одной рукой она держала Гошку за рубашку, другой выламывала ему пальцы, пытаясь вытащить из маленькой детской ладошки злополучный подарок Кузьмы. Кузьма суетился вокруг и советовал подруге, с какой стороны лучше зайти. Ноги женщины и ребенка разъезжались на мокрой траве, по перекошенным от напряжения лицам катились дождевые капли. У Насти почти получилось забрать трубку, когда Гошка вдруг дернулся, вывернулся из рубашки, оставив мокрую одежду в Настиных руках, и в одних штанишках со всех ног босиком припустил к воротам. Я скользила рядом и ласково приговаривала, чтобы он не пугался:
— Беги, Гошенька! Беги! Кто живет под потолком? Гном! Как встает он по утрам? Сам! Беги!
И мой мальчик бежал. Под секущими струями дождя он пробежал через газон, миновал бассейн и выскочил за ворота, которые забыл запереть его пьяный до беспамятства отец. В руке сынок по-прежнему сжимал трубку. Прохожих на улице не было. Отдыхающие попрятались в магазины и кафе, опасаясь подхватить простуду. Опустевшая набережная превратилась в ручей, и по нему малыш, ведомый моей призрачной рукой, устремился к ступеням лестницы, чтобы спуститься на пляж и, увязая в мокром песке, броситься к маяку. За Гошей бежала запыхавшаяся Настя, а передо мной, строя рожи и гримасничая, несся Кузьма, изо всех сил стараясь нам помешать.
— Что ты задумала, дрянь? — неистовствовал гном. — Лучше добром отдайте трубку!
Но я молчала, игнорируя его нападки. Берегла силы. Я манила сыночка и звала, делая все для того, чтобы он, приближаясь к маяку, не боялся и смотрел только на меня. И все у нас получилось. Мы благополучно добрались до круглой башни, взобрались на крылечко, толкнули дверь и побежали вверх по узким железным ступенькам, стараясь как можно скорее достичь смотровой площадки. Вымокшая насквозь Настя, грохоча по лестнице туфлями, с каждой секундой сокращала расстояние и уже тянула к Гошке руки, чтобы схватить его и силой отобрать трубку, но мы все же успели добежать до самого верха раньше, чем она нас настигла. Оказавшись на смотровой площадке, малыш в панике заметался, кривя губы и собираясь заплакать, ибо даже он понимал, что бежать дальше некуда и он попал в западню. Понимала это и Настя. Она уже не торопилась. Отдуваясь и держась за живот, Настя взошла на площадку, ухватила моего сына за волосы и, с силой дернув голову назад, прошипела ему в лицо:
— Ну что, добегался, придурок?
Я видела, как в глазах Гоши застыл дикий ужас, но ничего не могла поделать. Только говорила ему ласково:
— Не бойся, Гошенька! Все хорошо! Я рядом! Я с тобой! Кто с ним бегает вдоль крыш? Мышь!
Но сын меня не слушал. Он в ужасе смотрел на свою мучительницу. Злобный взгляд рыжей бестии буквально парализовал ребенка, целиком и полностью оказавшегося в ее руках. Свободной рукой Настя размахнулась и хлестко стукнула Гошу по залитому дождем и слезами лицу.
— Сам трубку отдашь или еще раз врезать?
— Не бойся, Гоша! Кидай трубку вниз, — выкрикнула я, увидев, как мокрая Настина рука поднимается для нового удара.
— Не вздумай, щенок! — дернулся Кузьма, все это время наблюдавший, как его подруга избивает малыша.
Но Гоша уже размахнулся и кинул. Глиняная трубка описала дугу и, пролетев мимо Насти, устремилась вниз.
— Ася! Что ты стоишь? Лови трубку! — вне себя от ярости прокричал гном.
И Настя, перегнувшись через низкую ограду, сделала инстинктивное движение вперед. Выпирающий живот сместил центр тяжести, и беременная, взмахнув руками и испуганно вскрикнув, белой птицей полетела вниз.
— Не-ет! — закричал Кузьма, устремляясь следом за любимой и пытаясь поймать ее в объятья. Терракотовая трубка упала на камни и на его глазах разлетелась на мелкие куски.
Я изо всех сил прижала к себе Гошу и так стояла, всем телом чувствуя, как бьется его маленькое сердечко. Через секунду раздался глухой шлепок и обезумевший крик Кузьмы огласил окрестности:
— Ася-я, не-е-ет! Мой ма-альчик! Вер-ни-те моего сын-а-а!
А в следующее мгновение постаревший на полвека Кузьма появился на площадке, безумно хохоча и рыдая одновременно. Поглощенный своим горем, нас он больше не замечал. Все, на что он был способен, это раненой чайкой звать с маяка своего не родившегося мальчика, как выдуманная им графиня Сокольская, печальную участь которой он мне предрекал.
— Все хорошо, маленький! Все хорошо! — говорила я, поглаживая Гошу по мокрой голове. — Сейчас мы потихоньку спустимся и пойдем домой. Кто живет под потолком?
— Это плохие стихи, злые, — вдруг прошептал Гоша. — Я люблю другие. Добрые. — И чуть громче зачастил:
Закончив читать, сыночек посмотрел на меня и уверенно добавил:
— Это добрые стихи про маленькую лошадку. Я знаю еще про воробья. И про ежика. И сам сочинил про медвежат.
У меня перехватило дыхание. Мальчик мой! Солнышко! Няня все ждет, когда можно будет Гоше прочитать что-то, кроме «Скрута», и томик стихов ожидает своего часа в детской. Значит, Гошенька не только читал, но и заучивал особенно понравившиеся стихотворения и даже сочинял похожие стишки сам!
Так, читая стихи, мы осторожно стали спускаться вниз, оставив на вершине маяка оплакивающего утраченную любовь Кузьму, из-за разбитой трубки так и не сумевшего вновь стать Радием Полонским. По привычке я стала перебирать, пересчитывая, пальчики на маленькой Гошиной ручке, которую держала в своей, помогая ему спускаться. Но тут же себя одернула. Я родила прекрасного здорового мальчика, которого сама загнала в комплексы. У Гоши светлая голова и славные руки с пятью положенными пальцами, и больше никогда я не буду их считать. И на трещины в асфальте буду наступать, ибо все это глупости. Беда приходит не потому, что не туда наступаешь. Она случается оттого, что ты поселил в себе страх. А мне уже нечего бояться. Меня больше нет. Я растворилась в сыне, стала частью его.
А внизу уже толпились люди. Косые струи дождя хлестали их лица, и зонтики были слабой защитой от водяного светопреставления. Из возбужденной толпы слышались возгласы:
— Женщина с маяка упала!
— Какой кошмар! Разбилась!
— Беременная!
— Она за мальчиком бежала. Я в кафе сидела и их видела!
— Мальчик маленький такой! На маяк полез! А она за ним!
— Должно быть, спасти хотела. И не удержалась. Скользко… Дождь…
— Мальчишка-то где? Как бы тоже не сорвался! Надо лезть за ним!
— Да вот же он! Целехонький! И даже не испугался!
Мы с Гошей преодолели высокие ступеньки и попали прямо в объятья добродушной на вид женщины, подхватившей моего сына на руки и завернувшей его в сухое полотенце, неизвестно откуда появившееся в этом насквозь промокшем мире. Я потрепала сыночка по спутанным волосам и засмеялась. Ничего не бойся, малыш! Мама с тобой! Ты вырастешь умненьким и развитым, уж я об этом позабочусь. Я тебя не покину и буду следовать за тобой добрым ангелом, оберегая от зла.
Я вижу всю твою жизнь так ярко и отчетливо, точно стою на вершине холма и смотрю на железнодорожное полотно, по которому идет поезд. Поезд — это ты, мой хороший. Пока что ты в самом начале пути, но перед тобой простирается прекрасная длинная дорога. Ты станешь детским писателем, напишешь много дивных книг, будешь любить и будешь любим, и вот тогда, когда стану тебе не нужна, я расправлю руки, взмахну ими, как крыльями, и, подхваченная воздушным потоком, устремлюсь к яркому свету, который так и притягивает меня к себе. Жизнь прекрасна, мой мальчик! Живи! Дыши полной грудью! И ничего не бойся! Ничего и никого! Но что это? Рядом с тобой какая-то женщина. Она держит тебя за руку, помогая преодолеть жизненные трудности и невзгоды. Ну-ка! Да это же я! Я?
Острая боль пронзила тело. Ноги свело судорогой, руки кололи тысячи игл, сжатый в комок желудок подступал к горлу, а в голове гудел медный колокол. Сделав над собой титаническое усилие, я подняла пудовые веки и увидела сосредоточенное лицо пожилой женщины. Склонившись надо мной, она расправляла простыню, собираясь накрыть меня всю, с головой и ногами.
— Гошу увели от маяка? — прошелестела я пересохшими губами. — Он дома? Его переодели?
Женщина отшатнулась, испугавшись, но тут же взяла себя в руки и торопливо заговорила:
— Милая моя, да ты живая! А мы ведь думали, уже все. Лежи-лежи, я доктора позову!
Только теперь я обратила внимание, что на ней белый халат медсестры.
— Татьяна! — прокричала сестра в приоткрытую дверь. — Тань! Кликни Андрея Степановича! Скажи — Басаргина очнулась!
— Гошу переодели в сухое? — настойчиво повторила я. — Ему нельзя надолго оставаться в мокром. У Гоши аденоиды.
— Хорошо все с твоим мальчиком. — Женщина тепло улыбнулась. — Его к бабушке отвели и спать уложили.
И, обращаясь к подошедшей коллеге, тихо заговорила:
— Откуда она знает про маяк? Ведь без памяти была! Вика напутала, сказала, что больная скончалась. Должно быть, Вика с поста ушла к своему художнику в «Чайку», а когда вернулась, не разобралась сгоряча. Вчера просила подменить ее, а у меня корова отелилась, какие тут подмены! И все же, откуда Басаргина узнала про маяк? Неужели сердцем почувствовала?
Почувствовала… Увидела… Прошла с сыночком через все круги ада… Кто знает? Главное, я снова с Гошей. Я живу. И буду жить и радоваться каждому прожитому дню, оставив в прошлом ее. ДРУГУЮ ДЕВОЧКУ. И гнома Скрута.
Перевод А. В. Потаповой.
Японский термин, обозначающий «нахождение в уединении». Так называют молодых людей, отказывающихся от социальной жизни и по различным причинам загоняющих себя в острую социальную самоизоляцию.