Я всегда боялся этого момента. Всегда? Ну, нет, конечно, не всегда. Давно. С первой минуты, как понял: он ее бросил. Тогда же я осознал, что только в этот момент и начал жить. Вот и получается — боялся всегда. Всю жизнь. Забывал о страхе только в те минуты, когда забывал вообще обо всем. А эти минуты уже и нельзя назвать жизнью. Это бессмертие. Не жизнь. Жизнь есть противоположность смерти. А в бессмертии какая смерь? Ее нет. Значит, бессмертие — не жизнь. Лучше. Пускай у меня его были только краткие мгновения, когда наши тела сплетались подобно стеблям вьюнка, и я был с ней, а она со мной. Да, со мной! В этом я твердо уверен. И чувствовала она то же, что и я, могу поклясться. Бессмертие. Вечность. Со мной. В те минуты он исчезал из ее сердца, а из моей души уходил страх…

И вот теперь он стоит напротив. Такой же уверенный, сильный, красивый. Смотрит сверху вниз. Ну да, понятно, я тоже не изменился. Разве, может, к худшему…

Пожалуй, так и есть, ибо он не удостоил меня даже презрительной усмешки, быстренько отвел глаза. Какой я ему соперник? Невысокий, правда, коренастый (мать говорила, крепенький). Физиономия веснущатая, простецкая (мать говорила, добрая). А тут благородная бледность, черные кудри, пылающие очи… Что там еще в балладах о вечной любви поминается? А, что бы ни было, все при нем.

Почему она осталась тогда со мной? Других претендентов хватало, не таких, конечно, красавцев, как он, но получше меня, определенно получше. Может, из-за того, что я хотел ее больше всего на свете? Больше жизни, наверное… Это ж чувствуется, должно чувствоваться… Я-то всегда ощущал, что она так же сильно хочет его. Достаточно было заметить осколок ее взгляда, разбивающегося о его самодовольную улыбку. Наверное, он поэтому и пробыл с ней так долго. Ее любовь ему попросту льстила. Она была подлинной, а это редкость. Даже такие, как он, это понимают. Но мало ценят. Хотя… Зачем он здесь объявился?

Вернувшись вечером домой, я вошел из прихожей в комнату и окунулся в свой давний страх, вечный кошмар. Он поднялся со стула мне навстречу. Ее дома нет, она не стала б прятаться от него… А кто его пустил? Да никто. Она, наверное, отлучилась ненадолго. Может, пошла за чем-то к соседке, а дверь запирать не стала. Значит, вот-вот вернется…

Ноги стали ватными. Только б не упасть… Если она повиснет у него на шее, переживу. Просто повернусь и уйду, больше не стану издали следить за ними… за ней… Не стану, клянусь! Только бы у меня хватило сил выйти из дому и не упасть. Не у них на глазах, не у него…

Мы исколесили пол-страны, убегая от него. Нет, он и не думал за нами гнаться. Просто я не мог долго жить на одном месте. Все время боялся, что он появится в городке или селении, где мы в очередной раз попробовали обосноваться. Придет за ней, поняв, наконец, ценность подлинной любви. Найдет ее и попросит вернуться.

Кого она тогда выберет?..

И я срывался с места, таща ее за собой. Она ни разу не возразила. Ни разу. Почему? Я боялся спрашивать об этом даже себя. Вполне достаточно ее молчаливого согласия следовать за мной, ведь так? Как раньше было достаточно просто жить с ней под одной крышей, дышать одним воздухом.

Я и не пытался подступиться к ней, это казалось кощунством. Привычка довольствоваться малым превращала в невероятное счастье то, что мы жили в одной комнате, вместе появлялись на людях, перекидывались каждый день несколькими малозначащими фразами. Доброе утро. Спокойной ночи. Как прошел день? Что приготовить на обед? Я ежедневно видел ее, ощущал ее запах, иногда мне перепадало касание одежды, руки, волос. Иногда улыбка или даже ласковое слово. О большем я и не мечтал. Во всяком случае, не так скоро…

Это произошло, наверное, пару месяцев спустя после начала нашей совместной жизни. Я не считал дни, не следил за временем. Помнил только, что когда она согласилась стать моей женой, на деревьях еще почки не наклюнулись. А возвращался домой в тот самый вечер вдоль реки, и боярышник стоял весь в цвету. Получается, два месяца всяко миновало…

Вошел в комнату, она, как обычно, пригласила меня ужинать. Я сел за стол, а минуту спустя ощутил, как ее рука залезает мне в волосы на затылке, так ласково…

— Устал сегодня?

— Да… Нет… Не знаю… — я так растерялся, все вылетело из головы, даже смысл ее вопроса. Одна мысль стучала в висках: она ко мне прикоснулась, по-настоящему прикоснулась. Сама, первая.

Она тихо рассмеялась и убрала руку, медленно, будто неохотно, нежно скользнув ладонью по плечу.

В тот вечер я набрался храбрости и поцеловал ее на ночь. Даже не ее, а легкий завиток волос на шее за ухом. Она не вздрогнула и не отстранилась, но я не решился на большее. Не хотел напугать ее или обидеть.

С тех пор касания и невинные поцелуи стали обычным делом. Как я был счастлив тогда! Счастлив от сознания, что не противен.

Когда я делал предложение, она честно предупредила, что, скорее всего, не сможет быть мне настоящей женой. Мне было все равно, о чем я ей и сообщил. Она взглянула удивленно, глаза так странно заблестели, тут же потупилась…

— Я обещаю постараться, но…

— Не нужно ничего обещать. Мне достаточно, что ты будешь рядом и позволишь заботиться о тебе.

Не знаю, старалась она или нет, но после того первого прикосновения мне пришлось не так уж долго ждать настоящего поцелуя. Я тогда пришел вечером домой с огромной охапкой пионов. Хозяйка сада, где я работал (садовником, да. И занятие у меня не из тех, что девушкам нравится, но ни к чему другому мои руки и голова не приспособлены) распорядилась срезать все цветы, полегшие из-за ливня. Я сам с утра подпорки ставил, да все оказалось впустую. Уж больно сильный дождь прошел, а шапки цветов были чересчур велики. Огромные пионы (мне таких раньше видеть не доводилось) собрали воду меж бессчетных ароматных лепестков и притянули стебли к земле, где белоснежная краса оказалась измызганной черными брызгами размокшей почвы. Вот и поступило распоряжение: все полегшие цветы срезать и выбросить. Для букета, они, мол, слишком грязные. С хозяевами, понятное дело, не спорят. Получилась целая охапка пионов, некоторые осыпались, а остальные я отнес к бочке с водой и окунул туда. Не успевшая присохнуть земля отмылась, и следа не осталось.

Вечером принес я цветы домой, она увидела белоснежный сугроб, и замерла.

— Это тебе, — говорю. — Подержи, я ведро воды принесу, туда и поставим.

Она цветы взяла, к груди прижала и лицо в них окунула. Я стою как болван и на нее смотрю, про ведро забыл. А она от букета оторвалась и на меня взглянула, улыбается, глаза сияют.

— Пионы, — шепчет, — белые. Мои любимые. Мне никто такого букета не дарил. А пахнут как… — и снова лицом в них зарылась.

Я скорей за водой сбегал, она цветы поставила, аккуратно, красиво, чуть ли не погладила каждый. Потом поднялась и шагнула ко мне.

— Спасибо! — обвила руками мою шею и поцеловала в губы, по-настоящему.

Чего мне стоило сдержаться! На поцелуй-то я ответил, и то не совсем так, как хотел бы, а уж дальше… Но чувствовал, рано еще. Да и она не настаивала. Поцеловала и отошла. Снова стала букет поправлять, на меня не смотрела, только разрумянилась очень.

Потом как-то ночью сама ко мне пришла. Я всегда отдельно спал, на топчане каком-нибудь или на лавке, а она на кровати за занавеской. В ту ночь я уж дремать начал, как вдруг кто-то моего плеча коснулся и тихонько по имени окликнул. Сажусь, смотрю: она рядом стоит. На столе свеча горит, а занавеска отдернута, чего раньше никогда не случалось.

— Довольно тебе одному спать.

Я не ответил, посмотрел внимательно ей в лицо. Она глаз не отвела, мне показалось, покраснела только чуть-чуть. Хотя при свете свечи не очень-то разберешь.

— Ты твердо решила? Жалеть не будешь?

Она головой замотала.

— Нет-нет, не буду. Я долго думала. Я правда хочу.

Я вздохнул. Чего она правда хочет? Меня? Ох, не верится… Отблагодарить? Это уже больше похоже на правду. Попробовать наладить собственную жизнь? Может быть. Да мне-то, по большому счету, какая разница? Неужели откажусь, раз она сама предлагает? Нет, не получится. Может, и правильнее было б, но не получится.

И я пошел за ней к кровати. Она села, потянула меня к себе, судорожно впилась в губы. Едва ли не одновременно стала стаскивать с себя рубашку.

— Не спеши, — перехватил ее руку, обнял, стал гладить, успокаивая. Тонкая ткань ничуть не мешала. Я слишком долго ждал этого момента, и насладиться хотел сполна. Насладиться в первую очередь ее наслаждением. Знаю, иной раз торопливость и пыл заводят невероятно, но нам тогда они были не к чему. Первый раз — это не встреча влюбленных после долгой разлуки.

Я снял с нее рубашку, медленно, осторожно. Она на какое-то время поддалась мне, а потом вновь заспешила, резко выдернула руку из узкого манжета.

— Скорей, пожалуйста!

— Если хочешь скорей, значит, не хочешь совсем. Не заставляй себя, такой близости мне не нужно.

Она всхлипнула. Я прижал ее к себе, стал гладить по голове.

— Я хочу, — забормотала она. — Ты такой хороший, я хочу. Соскучилась по объятиям, теплу, по мужским рукам… И ты хочешь, я понимаю… Но…

— Не нужно это делать только ради меня. Я терпеливый, могу еще подождать. Не торопись, подумай хорошенько…

— Не надо больше ждать, — она немного успокоилась, взглянула мне в лицо, запустила пальцы в волосы…

А потом был поцелуй, долгий, нежный. Моя ладонь на ее груди и сладостное ощущение твердеющего соска… Ее рука скользнула было мне под рубаху и замерла. Она снова напряглась.

— Могу к себе уйти… — с трудом выдавил я.

— Нет! Не уходи. Мне хорошо с тобой, но сама я не могу…

— И не нужно. Просто позволь все сделать мне.

— Но… Я же должна приласкать тебя…

Вот урод! Как он с ней обращался, что вбил в голову? Только бы не спугнуть ее злостью, тем более, что злюсь не на нее… Слова подбирались с трудом.

— Ты пригласила меня провести вместе ночь, какой еще ласки желать? Мне будет хорошо, если ты получишь удовольствие. Я люблю тебя, для меня нет большего наслаждения, чем дарить радость тебе.

Она поняла и тут же успокоилась, расслабилась. Стала мягкой, податливой, нежной. А я просто потерял голову. Любил ее, будто во сне. В каком-то смысле так, наверное, и было. Сбывалось то, о чем я не смел мечтать. И даже легчайшие ее прикосновения вызывали ощущения, которые по силе вряд ли могли соперничать с самыми откровенными, изощренными ласками.

Тогда страх впервые покинул меня. Я на несколько мгновений стал свободным в первую же нашу ночь, она — нет. О, конечно, действие, которое она на меня оказывала, нельзя было не заметить. Ее воспламеняла сила моего желания, дарила многократное наслаждение. Но я чувствовал затаившийся в глубине холодок, скованность. Может, она в первый раз немного стеснялась, а скорее, думала о нем, вспоминала, сравнивала…

Когда мы закончили, она поблагодарила меня и расплакалась.

— Ты хороший, такой хороший…, - повторяла сквозь всхлипы.

А у меня в голове похоронным колоколом звучало то, что она не решалась договорить: «Но я не могу разлюбить его.»

После той ночи мы всегда спали вместе, и очень скоро я сумел добиться, чтобы в минуты нашей близости она забывала его. И тогда я ощущал подлинное счастье. Бессмертие. Вечность.

Она повеселела, но я знал, что не освободилась. Знал, ибо мой страх никуда не делся.

Как-то утром я проснулся от ее плача.

— Что случилось?

— У меня начались месячные.

— Что с того? На то они и месячные, чтобы приходить каждый месяц, — шутки у меня всегда получались корявые.

— Они должны были прийти неделю назад… Я уж думала, смогу родить тебе ребеночка…

Смогу родить тебе… Не «у нас будет», а «родить тебе»…

— Не нужно, если ты сама не хочешь.

— Я хочу…

— Ты хочешь, потому что думаешь, это поможет тебе забыть.

— Нет…

— Да. Не пытайся обмануть ни себя, ни меня. Себя обманывать — последнее дело, а меня — не получится. Я с самого начала слишком хорошо представлял, на что иду. Знал цену и согласился ее заплатить. Только за то, чтобы быть рядом с тобой. Только за это. Ни об общем ложе, ни о твоей любви речи не было. Я и так уже получил больше, чем рассчитывал.

— Как ты можешь любить меня?

Чего мне стоило тогда сдержаться и не спросить, как она может любить его…

Потом я долго думал над ее вопросом, копаясь в саду. Работа на земле располагает к размышлениям. Наверное, я смог ее добиться из-за умения ждать. А научился этому, будучи садовником. Да, иной раз нанимаешься ухаживать за давно существующим садом. Там нужно лишь поддерживать имеющееся. Прополка, полив, обрезка, удобрение — ежегодная рутина. Но интереснее начинать с нуля. Видеть, как под твоими руками меняется земля. Бурелом и заросли сорных трав превращаются в ухоженные насаждения и ровные лужайки. Или наблюдать, как из семечка появляется тугой росток, вздыбливая рыхлую почву, раздвигая ее, вытягиваясь к солнцу, наливаясь под его лучами яркой зеленью. И это лишь начало. Сколько времени пройдет, сколько усилий будет приложено, прежде чем на молодом растении раскроется первый цветок. Иной раз цветов дождаться не получается…

Вот так я и бегал из одного сада в другой, таская за собой ее, не желающую зацветать розу. Не желающую? Вряд ли. Она бы хотела, уверен, но не могла. Не могла забыть его, как я никогда не смогу разлюбить ее…

В конце концов, даже хорошо, что он нашел нас. Если честно, я устал бояться. У садовников принято отдавать другому не желающее зацветать растение. Не цветет у тебя — зацветет у кого-то еще. Забавно, мне часто приносили таких питомцев. И все они непременно радовали цветами. Видно, я загордился. С ней у меня ничего не получилось. Или все же?.. Вот вернется она сейчас и кого выберет? Скорей бы… Не могу на него смотреть. Так и остался стоять, не сел. Нависает надо мной как пожарная каланча.

Стукнула входная дверь. Она вошла и замерла на пороге, глядя на нас через прихожую. Я опустил голову. Очень хочется зажмуриться, но перед ним стыдно. А так все равно ничего не видно, только дочиста отскобленные половицы, да мои испачканные землей башмаки. Зато все слышно. Он пошевелился, двинулся к ней, ее юбка тоже зашуршала. Оба молчат. А зачем им говорить? В такую минуту слова не нужны… Вот стукнули ее каблучки… Один нерешительный шаг, другой… Не понятно, к кому направляется. Сердце колотится быстро, так быстро, что начинаю задыхаться, как от бега. Ну так я и бежал не один год, бежал от собственного страха… Сейчас, по крайней мере, все закончится. Кого же она выберет?

Я не выдержал и мельком взглянул на него. Улыбается, уже и руки протянул. Что ж, лишь бы она была счастлива…

Стук, стук… Ее шаги. Слишком медленные для барабанной дроби перед казнью, слишком тихие для ударов молотка, забивающего гвозди в крышку гроба. В конце концов, я должен быть благодарен судьбе за то время, что провел с ней. Мог бы не получить и этого. Может, лучше б и не получил. Гораздо легче не знать, чего будешь лишен все оставшееся тебе время.

И тут ее руки обвили мою шею, ухо обдало горячее дыхание:

— Наконец-то ты вернулся, любимый. Я заждалась…

Мягкие, но требовательные губы прижались к моему рту. Значит, цветок, который я мечтал взрастить, все-таки расцвел… Еще плохо соображая, я сжал в объятиях мою жизнь, краем сознания слыша быстрые шаги и стук захлопнувшейся двери.