Старица

Слово «старица» поэтичное, как «околица». Равнинные реки изредка во время больших половодий в каком-нибудь месте меняют русло, а берега старой части реки начинают зарастать ольхой, ветлами, тополями, непролазным кустарником, у воды — камыши, осока и тростники, по воде — телорез, лилии и кувшинки. Тихий мир, отражающий небо в зеркальных водах. Всякая жизнь льнет к старице. В прибрежных крепях легко тут укрыться лосям, кабанам, лисам, волкам, благоденствуют тут бобры, и множество разной птицы ютится возле спокойной воды. Рыбы в старице меньше, чем в русле реки, точнее, она помельче. Добыча для рыбака главная: щуки, лини, караси, красноперки. Мы готовы довольствоваться малым, лишь бы побывать в тишине и безлюдье.

И все же поимка крупной рыбы — радость. Одному из искусных наших удильщиков нежданно-негаданно попался «душман» — так называют на Дону и на Волге помесь белого карася с карпом. Плотная, «коренастая» рыба необычайно живуча и зимует даже в грязи пересыхающих бочагов. В промежутке между Волгой и Ахтубой однажды я встретил за странным занятием трех мужиков. Стоя в резиновых сапогах в высохшем бочаге, вилами они кидали к тележке комья грязи.

— Что это за работа?

— А вот посмотрите… — К ногам мне шлепнулся ком ила, а в нем трепыхнулась рыба, и немаленькая — килограмма на полтора. «Душманы» приготовились в грязи зимовать.

К нам на крючок попавший сын карпа и карася на кукане вел себя тихо. Но снятию чешуи запротивился, устроил в траве энергичную пляску.

В соседях у нас постоянно два лебедя. Они совершенно не боязливы, и все же это не парковые птицы. В старице они гнездятся. На каждом озере — двое. Свою территорию в периоды гнездования и выхаживания птенцов лебеди решительно защищают — одному излишне любознательному рыбаку лебедь ударом крыла переломит тут руку. Известны случаи, когда таким же образом птицы убивали лисицу, покусившуюся на гнездо.

Сейчас белые птицы неагрессивны. Подросшие птенцы при опасности забиваются в крепки, а парочка взрослых птиц скользит по глади воды спокойно. Подплываешь совсем уж близко — с шумом (хлопанье крыльев и удары лапами по воде) перелетают на соседнее озеро.

Лагерь наш расположен на поляне между кустов, в стороне от воды. В палатках ночевать душно. Спим почти голыми под звездами на спальных мешках. Одолевают комарики, но что поделаешь, кое-как спасаемся мазью. Наше появление тут обнаружила белка, по-хозяйски перешерстившая походный наш скарб. А в сумерках регулярно появляется ежик. И шуршит, шуршит в сухих травах, чего-то ищет.

На вечерние посиделки к костру приходит сторож расположенного рядом лесного питомника. Сторожит он трубы, по которым на посадки из старицы должна подаваться вода. Вода не подается, поскольку у лесхоза нет для мотора даже пяти килограммов солярки, но сторожить трубы надо, они алюминиевые, и чуть проглядел — уворуют.

Добродушного стража мы поначалу приняли за глубокого старика — ходит босым, не имеет ни единого зуба. Но оказалось, гость наш еще хоть куда и слывет в недальнем селе Казановой.

Похмыкивая, без видимой похвальбы рассказывает он о своих похожденьях, вызывая то хохот, то восхищенье. «А вот был еще случай…».

Под сельский Декамерон и шуршанье ежика мы засыпаем. Жара невыносимая — 41! Эти песчаные места — самые жаркие на Дону. Горячий ветер из калмыцких степей испепеляющ. Тряпками висят листья на тыквах в селе. В каждом доме во сбереженье прохлады закрыты ставни. Сосновый лесок источает запах огнеопасного скипидара. Сушь такая, что прямо от спички в костре начинает гореть сук вяза толщиной в руку. В селе Гороховка, сообщают, сгорели семь домов. На пасеке мрут пчелы. Видел улья, где под каждым летком — горка зноем убитых тружениц. В селах спешно, «чтобы не испеклась», роют картошку, «мелкую, хоть ружье заряжай».

Все живое тянется к воде. Наш Казанова, ездивший в дальний угол старицы за сеном, встретил трех кабанов: «Видят меня, а из воды не выходят». Лошадь, жеребенок и сам мосластый, сгорбленный прелюбодей после дороги немедля полезли купаться. Мы купаемся весь день. Обсох — и опять в воду. Вода в заводях горячая, надо заплывать на середину старицы.

В лагере — нашествие ос. Интересуются арбузом, сгущенкой и рыбой. На уху и «жарёху», как говорит Казанова, рыбы хватает. Но не за тем ехали. Клев в целом ничтожный. Даже солнцелюбивая красноперка, живущая у самой поверхности в лопухах, куда-то девалась. Отводим душу разговорами о рыбалке. Охотней всего сейчас Мастера вспоминают зимние ловли.

Записываю рассказ о том, как один из страдальцев жары вез из Монголии огромного замороженного тайменя и как в другом месте для ухи на бригаду люден пилили двуручной пилой «бревно» замороженной нельмы.

Белые звезды старицы.

День на воде

Мне легче других. Плотва не ловится — ну и бог с ней. Из Петропавловки приехал друг, тоже фотограф, и мы собрались обследовать старицу. Лодку дал Казанова, и мы в два весла отправились по старице, куда глаза глядят.

Хороший был день. Белые облака стадами паслись в воде. Летали стрекозы, кружил над старицей коршун, то и дело путь наш, как пули из автомата, с брызгами пересекали выводки лысух.

Очарование старице придавали кувшинки и белые лилии. Их было много. Нагнувшись, в белом, изумительно красивом цветке мы обнаруживали пчел. На суше нектар цветов выпит был солнцем, и пчелы летали к воде.

У двух водяных цветов, желтого и снежно-белого, удивительные свойства. Кувшинка на ночь погружается в воду, а лилия сжимает розетку лепестков и становится на воде незаметной. Это мы наблюдали и раньше, но вот неожиданность: небо вдруг резко нахмурилось, чуть потемнело, и в десять — пятнадцать минут цветки вдруг сжались, перестали белеть на воде.

Каков механизм этой метаморфозы — изменение атмосферы или же освещенности заставляет цветок сжиматься?

В одном месте мы услышали характерное «щурканье» резвых птиц. Они роем кружились близ старого дуба. Это были красивые долгоносые щурки, не любимые пасечниками. Но знаем: близко пасеки нет. Возможно, дикие пчелы? Пролезли по топкой крепи прибрежья к одиноко стоявшему дубу и увидели в нем дупло. Пчелы из него летали на лилии за нектаром, а щурки подстерегали их на пролете.

Всюду по старице — сухие деревья. Это жертвы вездесущей грибковой «голландской болезни», губящей только вязы. На одном дереве скрытно, до последней секунды сидел орлан-белохвост. Мы поравнялись с деревом, когда он, тяжко махая широченными крыльями и показав белый хвост, полетел над водой. Редкая птица.

Орланов на старице пара. Тридцать километров укутанной в прибрежную зелень воды им довольно для жизни — ловят уток, подбирают околевшую рыбу.

А коршунов можно назвать тут падальщиками. Их много. День-деньской летают над старицей — не сверкнет ли снулая рыба или еще что съедобное, не брезгуют съестным мусором у кострищ. Не гнушается эта птица отнять еду у других. Первоклассный рыболов скопа, встретив на пути к гнезду коршуна, предпочитает бросить рыбу и поймать новую, лишь бы от грабителя отвязаться. Скопы на старице, кажется, нет, но коршун находит кого обидеть. Повсюду на листьях в кувшинках сидят еще плохо летающие птенцы крачек. Родители носят им маленьких рыбок. В одном месте видели: мать отдала молодой крачке щуренка величиной с палец, и та сразу засеменила по листьям кувшинок и скрылась. В другой раз такой же момент вместе с нами высмотрел коршун и с ловкостью акробата нырнул к воде. Мамаша-крачка немедленно бросила рыбку, боясь, что добычей охотника станет птенец.

— А что филины? — спросил я приятеля.

Этой весной тут, у Дона, мы с Александром снимали на меловой круче гнездо самой крупной нашей совы. И были озадачены. Саша видел до этого трех птенцов. Во время же съемки их оказалось два — старший и младший. Куда делся средний — было загадкой. Теперь Саша рассказывает, что средний птенец через неделю снова в гнезде появился. Где был? Саша обшарил дно расщелины у обрыва и нашел следы столовой — перья птиц, хвост водяной полевки и обрывок заячьего уха. Родители кормили тут отпрыска. Каким образом птенец перекочевал снова в гнездо по крутому обрыву? Скорее всего, в лапах у взрослой птицы.

Дощатник наш создан для тихой воды. Нос у него тупой, как корма, но лодка движется сносно, и мы не заметили, как отмахали веслами километров пять и уперлись в перемычку к новому озеру. Тут мы поняли: дальше и нельзя было бы плыть — жажда! Мы как-то не подумали, что она может мучить и на воде — напиться из старицы было рискованно. Решили выйти на берег и, обжигая о песок ноги, стали топтаться возле дороги по пойме, ожидая машину.

Слава богу, она вовремя появилась. Мы утолили жажду и получили в подарок еще бутылку воды.

В разговоре выяснилось: в машине едут такие же рыболовы, как мы. Жара и бесклевье вынудили уехать. Как и везде, зашел разговор об электрических удочках, распространившихся, как эпидемия, и убивающих все живое. «Тут одних казаки приструнили…» — сказал угощавший водою парень. А Саша в лодке уже рассказал, что и тут, на старице, начали появляться эти ловцы, увозя по мешку рыбы. Казаки станицы Казанской предупредили: «Мужики, мы этого не потерпим…» Однако «электрики» явились вновь. Расправа была простой: когда, дождавшись ночи, пришлые принялись на одном из озер за обычное дело, казаки их машину облили бензином и подожгли. «С тех пор не ездят». Это случай, когда терпение у люден, что называется, лопнуло. Закон наказанья за омертвление вод не работает, и люди начинают действовать по неписаному закону. Кто их осудит?

Калитвянская яма

Между тем в лагерь прибыл гонец: «Гороховский лесничий на Калитвянской яме вынул сома под сто килограммов». Мастера нашей компании подобных сомов видали, но, проиграв Дону и его старице почти что вчистую, увидели шанс отыграться сомами. И немедленно лагерь наш стал на колеса.

До села Гороховки на Дону было километров сорок, и к вечеру мы были уже в доме лесничего Николая Алексеевича Багринцева.

Об этом человеке, лучшем сомятнике на Дону, в прошлом году мы писали. Но тогда сомик попался некрупный, примерно на пуд. На этот раз большого сома Николай Алексеевич поймал там же, на яме, возле парома. В войну тут была переправа. Несколько танков с нее упало. И, возможно, помимо большой глубины ямы, сомы любят ее за железо на дне, оно для них что-то вроде коряг.

В соме длиною больше двух метров оказалось девяносто два килограмма. Для фотографирования это чудище поднимали, подтягивая веревку автомобилем. Клюнул сом на налима — наживку лакомую и долго живущую на крючке.

Надо было видеть, как засверкали глаза Мастеров. Немедленно к Дону! Николай Алексеевич знал о нашем приезде и сделал главное — наловил с сыном для наживки налимов.

И вот на заходе солнца началось священнодействие. Близко в середине Дона плывет лодочка, а в ней сомятник и один из наших. Работа простая, но требующая сноровки и аккуратности — скользкого налима надо нужным образом посадить на крючок.

Все сделано. На берег из Дона тянутся лески к прутикам с колокольцами, а концы их привязаны к кольям: сом — рыба сильная. Был случай тут, когда сом утопил ловца, неосмотрительно намотавшего прочную леску на руку.

Вечерняя тишина. Круги от сомов на воде. Головли клюют прямо у берега на кузнечиков. Но до этой ли мелочи Мастерам — сомы на прицеле.

Час проходит — колокольчики не звенят. Но сомятник нас ободряет: что-нибудь обязательно будет.

Близко к одиннадцати мы с Николаем Алексеевичем уезжаем — он смертельно устал на тушении пожаров, а я, плотвичник, только помеха при важном деле. У костра, прислушиваясь, остаются двое.

Утром мы заявляемся с безмолвным вопросом: ну как? Рыбак никогда не будет спешить с похвальбой, а тут еще и повода нет. Один сом попался, но маленький, килограммов на пять. Он сидит на кукане и, если потянуть бечеву, заявляет права на жизнь.

Снимаю ловцов с добычей. Они обращаются с рыбой небрежно, надеются еще на одну ночь. Днем Мастерам полагалось поспать. Но где там, готовится еще одна атака на Дон. Куда-то к холодным ключам отправились за налимами и целый день ловили их в норах (дело весьма непростое!) руками. И вечером широкий фронт лесок с двенадцатью налимами на крючках нацелен был на сомов. Казалось, на этот раз Дон проиграет.

Ан нет. В рыбалке много значит удача. Хорошо подготовленный натиск результатов не дал. На большого налима клюнул соменок в два килограмма. Дитё! Таких Николай Алексеевич обычно немедленно отпускает. Но сомик так заглотил наживку, что крючок пришлось вынимать из него хирургическим инструментом. На кукане добыча плавала вверх животом и годилась только на лакомство курам.

Можно сказать, с нулевым счетом проиграли мы славному Дону. Одна радость: в день отъезда (уже в августе) вдали громыхала гроза, и по мере удаления от места, где больше недели мы жили, как рыбы, выброшенные на берег, на асфальте все чаще сверкали лужи. Изнурительная жара была позади.

Девяносто два килограмма.

_{Фото автора. 30 августа, 6 сентября 2002 г.}

Пустельга была широко распространена по всей Европе и Азии. Пустельгу не преследовали, видя в ней хорошего помощника сохраненья зерна на полях, и пустельга людей сторонилась, но не боялась. Селится она (иногда колониями) в рощах среди равнин и на отдельно стоящих деревьях. Не избегает построек. Повсюду в Западной Европе селится в нишах стен замков, на колокольнях и высоких домах, если они расположены близко к полям. В Кельне на лестнице знаменитого собора экскурсовод, помню, показал нам птицу, сидевшую метрах в десяти на выступах камня: «У нее там гнездо. Но она привыкла к людям и не боится». Это была пустельга, летавшая на поля даже из центра города. А лет пятнадцать назад гнездо пустельги мы снимали для передачи «В мире животных» на окраине подмосковного Зеленограда. Поднявшись на чердак многоэтажного дома, в щели между кладкою кирпича мы увидели четырех в белом пуху птенцов. Дождались и взрослой птицы. Она прилетела с лежащего рядом поля с мышью. Нас, конечно, сразу увидела, но, повременив с минуту, стала кормить птенцов, отщипывая им по кусочку мяса. Другой родитель тоже явился с кузнечиком и, обломав у него жесткие части тела, мякоть сунул птенцу. Наше присутствие на чердаке его не пугало. Старались не двигаться, и сокол проявил любопытство — слетел и сел на камеру оператора.

Когда родители улетели вновь на охоту, мы смогли как следует разглядеть малышей. Гнезда под ними практически не было — всего несколько тонких веточек. Выводя птенцов на деревьях, гнезда пустельга, как и все соколы, не строит — селится в гнездах ворон, сорок и грачей. Вороны — соседи для нее нежеланные. Сидящего на гнезде сокола беспокоить они не смеют, но могут, улучив момент, когда родители, пусть ненадолго, отлучились, воровать пустельжат.

Птенцов в гнезде может быть шесть — девять, но чаще — четыре — шесть. Они растут быстро, постоянно требуя у родителей пищу. В гнезде они возятся, иногда дерутся. Если лоток гнезда неглубок, беспокойная семейка может братца вытолкнуть из гнезда. Я наблюдал случай, когда родители докармливали птенца на земле.

Когда птенцы становятся на крыло, можно увидеть, как пустельги охотятся всей семьей. «Старики» ведут себя уверенно и привычно, а молодежь с любопытством вьется вокруг — учится, продолжая выпрашивать у кормильцев еду.

Пустельга отважится (очень редко!) напасть на зайчонка, ловит иногда птиц (чаще всего жаворонков — соседей по полю). Но это лишь эпизоды в бытие сокола. Главное — мыши! Два десятка их в день ловит парочка соколов для прокорма семьи. Легко подсчитать, сколь велика от этого польза для человека.

Прилетает пустельга в наши края рано, в апреле, когда солнце сгонит с полей снега, а улетает в конце сентября — в октябре. Зимует в Африке, залетая далеко вглубь континента.

На гнезде.

Профессор Владимир Галушин (его специализация — хищные птицы), помню, пришел в возбуждение, увидев остановившуюся, как и «дома», в одной точке над желтой саванной пустельгу: «Наша птица!»

Всего в мире четырнадцать видов пустельги. Два из них полгода проводят в наших краях. Пустельга «обыкновенная», о которой мы говорим, и пустельга степная, живущая по южному краю страны. Птицы похожи, чуть разнятся питаньем и образом жизни. Для степной пустельги главный объект охоты — ящерицы. А селится она в нишах береговых обрывов и на чердаках крайних к степи деревенских домов и сараев, повсюду встречая покровительство человека.

Гнездо пустельги я увидел однажды в щели полевой будки трактористов. Тут она совсем привыкла к близости людей, а птенцы не боялись их совершенно. Поймав ящерицу, парень-комбайнер скормил ее уже возмужавшим птенцам. Любопытно, что мама сидела спокойно шагах в десяти, не проявляя тревоги, и принялась за кормление малышей, как только мы отошли.

И вот тревога: пустельги повсюду стало угрожающе мало, почти не попадается на глаза. «Вот-вот «залетит» в Красную книгу», — пишут орнитологи. И это птица, бывшая всюду обычной! Правда, еще полтора столетия назад Брем в своих книгах обронил слово: «Эта безобидная птица понемногу исчезает». Но то было время, когда любого хищника охотники брали на мушку, и Брем пустельгу защищал: «Полезнейшая! Кто познакомится с ней, то и полюбит».

И вот почти катастрофа. Врагов у пустельги немного — ворона может гнездо потревожить, куница — опустошить. Но это все мелочи. Как всегда, при всей любви вред пустельге приносил человек — из-за глупого любопытства кое-кто разорял гнезда, да и постреливали. Но в последние тридцать лет по хищникам стреляют редко.

В этом большая заслуга орнитологов, не устававших объяснять, сколь важную роль хищные птицы играют в природе. И вот на тебе — пустельга на глазах исчезает. Специалисты не понимают, почему. Нет видимых причин. Лет сорок назад можно было грешить на химикаты, но в Европе ДДТ (наиболее губительный из них) запрещен. У нас последние годы химикаты в сельском хозяйстве не применяются по бедности. Болезнь? Или что случается на перелетах, зимовках? Вопросов много. Ответов нет.

Недавно молодые московские орнитологи к северу от столицы, в Талдомском районе, попробовали развесить искусственные гнездовья-ящики. В девяти из двенадцати пустельги загнездились. Это говорит о явном дефиците гнездовий. Но почему дефицита не было раньше? Почему он вдруг подкосил пустельгу за какие-то двадцать лет? Дело, видимо, не только в гнездовьях. Но в чем?

Символом текущего года Союз охраны птиц России объявил пустельгу. В Европе и Азии идут поиски причин бедственного ее положения. Помочь этому соколку можно пока что только особо бережным к нему отношением. В первую очередь не беспокоить любопытства ради птиц во время гнездовий. «Пройдите мимо!» — просят орнитологи. Прислушаемся к их советам, и тогда, может быть, чаще будем видеть над полем как бы на ниточке висящую птицу и слышать ее голосок: «Кли-кли-кли!» За этот голос латинское название пустельги — «полевой колокольчик».

_{Фото из архива В. Пескова. 13 сентября 2002 г.}

Паромы я видел разные. Через реку Красную во Вьетнаме платформу с людьми и машинами тянет притороченный сбоку катер. На Верхней Волге у деревни Сытково я видел паром старинный — плавучую деревянную плоскость с возами сена, с лесорубами и мальчишками на велосипедах. Паромщик двигал платформу, цепляясь за натянутый над рекой трос дубовым «зубом» с прорезью. Удивительно поэтичной была эта неспешная переправа (цела ли сейчас?). Ее терпеливо ждали. Ждали, когда загрузится на том берегу (холостой ход — расточительство). А когда, поскрипывая, паром шел через реку, прекращались начатые на берегу разговоры — все глядели, как струится вода, как приближается другой берег.

Паромщик всегда был фигурой уважаемой (какой-нибудь немолодой уже «Степаныч» с цигаркой). С ним, ожидая переправы, можно было перекинуться словом, а то и душевно поговорить, узнать местные новости. Паромщик и бакенщик на реке были люди романтического, всем нужного дела. Бакенщики теперь исчезли, а паромщики, там, где проселки упираются в реку и продолженье имеют на другом берегу, еще сохранились. С одним недавно я познакомился.

Его посудину мы каждый день видели из рыбацкого лагеря. Постукивал в тишине негромко мотор, и поперек Дона двигалось нечто вроде аккуратной шкатулки.

«Сашкин паром…» — сказал лесничий, учивший нас ловле сомов.

А как-то утром у костра появился веселый, сразу располагающий к себе человек. Когда познакомились, он сказал: «Я тут — паромщик». Все приезжие засмеялись: «В паромщики обычно идут старики». Выяснилось: сорокалетий Александр Новиков (для всех — Сашка, а для мальчишек — дядя Саша) не просто паромщик, но и владелец парома.

Слово за слово, и добродушный Александр рассказал о пути в паромщики — способе оказаться летом поближе к реке. На Дону все с рекой как-нибудь связаны, хотя бы душевно. У Сашки дед был знаменитым сомятником, отец — тракторист, отправляясь пахать, непременно прихватывал удочку. Александр вырастал в объятьях реки и был в курсе всего, что бы на Дону ни случалось. По рассказам он знал: в 43 м году, во время сраженья под Курском, тут тоже вода кипела от взрывов. Следы тех боев выявляются и поныне. Недавно лесничество продало дубовые кряжи изготовителям фанеры, так те от дальнейших поставок отказались — «в древесине свинец и железо».

Вспоминает Александр, как перед весной 1997 года провалились в полынью на Дону пять лосей и никак не могли выбраться. «Половина Старой Калитвы сбежались на берег — кто плачет, кто советы дает, кто спасает. Веревками, с неимоверными усилиями лосей вытащили. Стояли на трясущихся ногах, сдвинуться с места не могут».

Окончил Александр в Калитве («без отрыва от Дона») десятилетку, отслужил в армии, работал после в колхозе шофером, не повезло — заболел. Две операции сделали. С шоферством пришлось расстаться. Нанялся в «сельмаг» продавцом. «На работу не жалуюсь — кормит. Но ведь что-то и для души должно быть. Вот и задумал построить паром. Все из подручных средств: купил полбаржи, ржавевшей на берегу, поставил на этом огрызке бог знает из чего собранный двигатель, сделал над машиной кабину, канат натянул через Дон. Пойдемте, сами увидите».

Дежурным на пароме во время отлучки хозяина был оставлен мальчишка. «Они тут каждый день чирикают воробьями. Паром для них вроде как пароход. А Игорь Чумаков — вот он, герой! — со мною с вечера до утра».

Игорь показал, как запускают мотор, рассказал. какие правила надо тут соблюдать, как на паром заезжают автомобили.

Доходы паромщика пока что невелики — больше стоит в ожидании. Но паромщик не огорчается. «Наладится дело. Выгодней тут переправиться, чем делать немаленький крюк к другому парому. Да и нашим местным — выгода. Луга и, стало быть, сено — на левом берегу, лес пойменный тоже левобережный — дрова в нем стоят вдвое дешевле, чем в Калитве. Пользуются паромом охотники, удильщики, грибники. Их с Игорем мы перевозим за так». Для этого люда «Сашкин паром» как справочное бюро. Интересуются у Александра, откуда какие несут грибы, где что клевало и где что случилось — все здешние новости стекаются к переправе. «Тут и душу тебе изольют, и расскажут, где встретили кабанов, где заяц дорогу перебежал, где увидели волчий след. У реки всегда интересно. Я вот недавно с парома вижу: плывет что-то странное. Не утоп ли кто? Оказалось, огромный сом, запутавшись в чьих-то сетях, околел, плывет по теченью, а на желтом брюхе, представляете, сидит у него ворона. Все интересно! Стрекоза, озябшая, утром села погреться на двигатель, коршун патрулирует берег, ищет снулую рыбу, орлан-белохвост пролетел. Увидишь зверя или птицу какую — радость на целый день».

— Но паром ведь только до ледостава…

— К сожалению, так. Но что сделаешь, на зиму колымагу эту выну на берег, а сам до весны за прилавок. Так жить интересней, чем всегда — за прилавком.

С парома видно: на другом берегу переправы ждут старушка и мальчик. А паромщик не спешит, ему надо дождаться автомобиля. И вот появляются малиновые «Жигули».

— Дорого берешь?

— Полсотни.

— Не много?

— А солярка почем…

Разговор почти что формальный — все нынче дорого.

Под съехавшими на паром «Жигулями» поскрипывают палубные листы железа. Шоферу, видимо, незнакома дорога дальше. Паромщик что-то чертит на кусочке картона, показывает рукой, куда надо будет свернуть и кричит:

— Игорек, запускаем!

Постукивает мотор. Крутится обернутое тросом огромное колесо. «Водяная кибитка» медленно движется к правому берегу. Бесплатным пассажиром на крыше парома сидит трясогузка.

— Весной она обязательно тут загнездится.

— Я тоже об этом думал. И радуюсь. Вон там специально нишу под крышей сделаю. Трясогузки любят такие щели.

Медленно, примерно со скоростью течения Дона, движется «привязанная» к канату — кибитка парома. «Жигули» уезжают, уступая место грузовику с мешками картошки. Старуха, усевшись на скамейке, у поручней, атакует Александра вопросами:

— Санёк, маслята несут али нет?.. А из какого леса?

Мальчишка везет на левый берег щенка. Вопросов у него нет. Глядит с завистью, как ровесник его Игорёк почти хозяйствует у мотора…

Перед отъездом домой я сбегал к пристани, где на волне покачивался паром.

— Как дела, Александр?

— Ничего, утюжим Дон помаленьку. Сегодня утром видел, как косуля переплывала реку. Представляете, почти рядом с моим «ящиком», и не боится. Вам бы тут быть с аппаратом.

И мы помахали друг другу рукой.

Это и есть паромщик Александр Новиков.

_{Фото автора. 27 сентября 2002 г.}

Мы сидим у свежего раскопа в Костёнках с двумя археологами — петербуржцем Михаилом Васильевичем Лниковичем и воронежцем Виктором Васильевичем Поповым. Наука, которую они представляют в Костёнках, перебивается ныне с хлеба на квас. Но жизнь накрепко связана с увлекательным делом, и два энтузиаста с группой студентов каждое лето появляются тут, у Дона, и продолжают раскопки.

— Что же, и двадцать тысяч лет назад человек, одетый в звериные шкуры, видел эти же вот холмы, эту балку и реку?

— Да, — отвечает петербургский профессор в ковбойской шляпе, теребя растительность на лице. — Да, примерно то же самое. И пил ту же подземную воду из ручейка, что и мы.

Но кое-что в пейзаже, конечно, переменилось. Некоторые строения людей за тысячелетия засыпаны «эоловыми отложениями» (землей, принесенной ветрами), а кое-где отложениями и водных потоков. Земля у Дона была без древесной растительности — холодная травянистая равнина. Мощный ледник (толща льда достигала тысячи метров) находился в ста — ста пятидесяти километрах. Дыхание ледника чувствовалось постоянно. Животные тут были «косматыми» — мамонты, шерстистые носороги, олени, лошади, волки, песцы, лисицы.

Люди тоже носили одежду из шкур и обязаны были строить жилища, хранившие их от стужи.

Но было тут для людей и удобство — вечная мерзлота надежно и долго сохраняла все, что давала охота.

По раскопанным костям видно, на кого охотились люди, разумом стоявшие уже близко к современному человеку. Помимо уже перечисленных степных животных, тут обнаружены кости «донского зайца», обликом походившего на нынешнего русака, но размером с барана.

Этот заяц изредка тоже становился добычей древних охотников, но, конечно, важнее было завалить мамонта — гора мяса.

Мамонты, полагают, как и слоны ныне в Африке, кочевали группами по десять — пятнадцать голов, отдельно самки с молодняком, отдельно-самцы. Охота на великанов была коллективной. Пугая огнем, мамонтов жали к обрывам, теснили в трясину. Мясо шло в пищу, но находили в безлесном пространстве примененье и огромные кости животных. Их клали в костер, были они для древних охотников и хорошим строительным материалом.

Кости и бивни мамонтов имеет сегодня едва ли не каждый, даже самый маленький музей. Но в Костёнках скопленье костей побудило образовать музей-заповедник, где видно, как кости использовались человеком.

Посредине села среди огородов и построек, покрытых шифером, высится сооруженье, напоминающее немаленький «дворец культуры». Это и есть музей — шатер, защищающий от солнца и от дождей уникальную даже для этих мест находку.

Под шатром полумрак. И с «антресолей» видишь то, что построено было, страшно сказать, двадцать тысяч лет назад! (Современная датировка углеродным методом.)

К тому, что расположено в виде круга внизу, надо как следует приглядеться. Кости. Самые разные — большие и маленькие, трубчатые и лопатообразные. Гуще всего кости лежат по периметру круги. Лежит в том положении, в каком нашли их в 1956 году. Осторожно археологи выскребли лишнюю землю, скрывавшую эти останки жилища, на бумаге реконструировали постройку. Это была просторная полуземлянка, сооруженная, как оказалось, надолго.

По периметру ее шел глиняный вал («стена») высотою примерно в метр. «Арматурой» в круговой стенке были кости. Много костей. Ученые подсчитали: примерно сорок мамонтов было убито и съедено, а кости пошли на постройку.

Над стеною-фундаментом ставили жерди и покрывали их шкурами. Это самый рациональный характер жилья для холодного края. Им пользовались американские индейцы, и пользуются поныне северные народы.

Посредине жилища горел костер. Вокруг собиралась семья, состоявшая из стариков, мужчин-охотников, женщин и ребятишек. Фундаментальное сооруженье с «фундаментом», скорее всего, служило не одному поколенью, даже руины его производят сильное впечатление.

Рядом с жилищем — несколько углублений, где кости лежат в беспорядке. Можно гадать: это остатки содержимого «погребов» либо склады горючего для костра.

Прикрытая сверху крышей современной постройки находка — не единственная в Костёнках.

Найдено и раскопано уже двадцать с лишним жилищ. Их продолжают находить целенаправленным поиском и случайно. Копал, например, погреб костёнкинский житель Иван Иванович Протопопов и наткнулся на кости. В интересах науки усадьбу колхозника подвинули в сторону, стали копать, соблюдая правила археологов, и обнаружили очередное жилище древних.

На один из раскопов ученые нас свозили, и мы увидели, как студенты, вооруженные нивелиром, лопатами, ножами, кистями, сделали разрез склона глубиною в три метра. На гладком отвесе разреза были видны ходы кротов (поразительно: иногда они тянутся на глубину более трех метров!) и наносы тысячелетий — желтоватый лёсс, крупинки мела, темные полосы чернозема.

Найденные жилища датированы разным временем — одним восемнадцать тысяч лет, другим — двадцать пять. Люди веками тянулись к этому месту Придонья.

Ледник отступил с южных своих границ примерно десять тысяч лет назад. Исчезновение вечной мерзлоты и потеплевший климат немедленно стали менять ландшафт. Повсюду появились где сплошные, где островные леса. Животные холодных степей искали привычных условий жизни и двигались следом за ледником.

Этот небыстрый процесс привет их к тундре, где выжили волки, песцы, нынешние северные олени, а мамонты свой путь на Земле окончили, оставив повсюду где кости, а где и замерзшие туши.

Разрытые кости — стоянка древнего человека.

С исчезновеньем зверей, надо думать, забыты были людьми и стоянки у Дона, где триста лет назад (по масштабам времени — только — вчера») образовалось село с названьем Костёнки.

Среди строительного материала древних людей находят археологи и предметы их быта.

Ни дерево, ни кожа с тех далеких времен не могли сохраниться. Нет в находках и обычных для многих раскопок черепков — глиняной посуды у охотников за мамонтами еще не было.

Но кости хорошо сохранились. Идеально сохранился и обработанный камень. Особенно впечатляют отщепы кремния, служившие ножами, скребками, наконечниками копий. Беседуя с учеными, я затупил карандаш. Ножа — очинить его — под рукой не случилось. Виктор Васильевич Попов погремел в одной из картонных коробок и протянул мне пластинку кремния — инструмент далеких времен. Острым гребешком камня я успешно обстругал карандаш. Вот и сейчас лежит предо мною этот ножичек древности с черточками карандашного грифеля. Закрыв глаза, можно представить себе волосатого человека в накидке из шкур. Сидел он, может быть, как-то вечером у костра в древнем своем жилище и что-то делал кремниевым ножом — может, свежевал добытую у реки живность, может, ремешок какой обрезал — и, поранив нечаянно палец, обсосал с него кровь, как иногда и мы это делаем. Где прах его тела? Разнесло ветром («эолова пыль»). Вырастали на земляной этой мякоти цветы какие-нибудь или растеньица с колючими стеблями. Их жевали букашки. Прах букашек тоже унесло ветром, и он тоже чем-нибудь обернулся. Таково течение жизни. А кремниевый ножик не затупился, лежит на столе рядом с тикающими часами.

Можно взять отливающий синевой камень и аккуратно обстругать карандаш. Двадцать тысячелетий лежал в земле осколок далекой жизни. От этакой толщи времени кружится голова.

_{Фото В. Пескова и из архива автора. 18 октября 2002 г.}

Хранительницы музея посоветовали нам пройтись по Ельцу, «черты которого то и дело узнаются в написанном Буниным».

Ходить по городу интересно. Давнишняя провинциальность стала в Ельце самобытностью, город хранит много ярких черт прошлого и стоит особняком на всем пути от Москвы до Воронежа. Парит над Ельцом огромный собор, удивительным образом не пострадавший в войне.

Бунин во Франции, слушая сводки с линии фронта, горестно восклицал: «Боже мой — Елец! Ведь это места глубинной России. Вот тут я жил, вот тут ходил», — говорил он, глядя на карту. Сохранилось здание гимназии, где Бунин учился и которую не окончил, сознательно прервав свое «официальное образование». Главным его университетом была деревенская жизнь.

Деревни, в которой Бунин начинал познавать мир, сегодня нет. Стоит лишь памятный столбик, означающий, что деревня была. Приглядевшись, в траве видишь остатки фундамента — белый с желтизной плиточный известняк, из которого в этих местах и поныне строят сараи, погреба, ограды дворов. Усадьба Буниных и жилой дом в ней были совсем небольшими, но для младшего сына в семье, впечатлительного Вани, это место навсегда сохранило очарованье.

Оглядываясь на прожитое, уже в Париже он написал: «Рос я в великой глуши. Пустынные поля, одинокая усадьба среди них… Зимой безграничное снежное море, летом — море хлебов, трав и цветов… И вечная тишина этих полей, их загадочное молчание…»

Говорят, хочешь понять поэта, поезжай на его родину. Для Бунина колыбелью таланта были эти поля. «Ни гор, ни рек, ни озер, ни лесов. — только кустарники в лощинах, кое-где перелески и лишь изредка подобие леса, какой-нибудь Заказ, Дубовка, а то все поля, поля, беспредельный океан хлебов».

Повидав мир — моря, горы, шумные города, великие памятники человеческой культуры, — Бунин понимал, как бедна колыбель таланта его. Но ведь вырос талант! И это тоже понимал нобелевский лауреат, прокручивая ленту жизни назад до маленькой деревеньки с названьем Бутырки (по «Арсеньеву» Каменка). Сегодня здешний пейзаж все тот же, только не все поля пашут, и шуршат на них к осени не колосья, а будяки сорняков.

Одна из лучших повестей Бунина о вырождении дворянства — «Суходол» — написана по семейным преданиям, и место старинной усадьбы мы разыскали.

В бунинском подстепье в далекие времена проходила граница великого ледника. Уходя к северу, ледник оставил по себе много следов.

Некоторые из них величественны, например, пологий распадок в земле, по которому течет речонка. Называется этот покатый каньон Ворголом. Бунин видел его эпические кручи. А мелкие суходолы, просушенные, продутые ветрами балки тоже, может быть, следы ледника.

Предки писателя жили на краю суходола.

Вряд ли что-нибудь изменилось в распадке со времен разоренья усадьбы, разве что заросли мелких кустов поменяли картину. А от деревни кое-что сохранилось. Тарахтит на околице трактор, гортанно квокчет станка индюшек (во многих дворах тут видишь этих экзотических птиц). Две старухи с худыми иконописными лицами выглянули из приземистой кирпичной избы. Знают ли Бунина? «Да, — говорят, — жил такой барин когда-то. Вот если бы не умер Петро Кузьмич, он бы точно сказал, где что тут было. А мы — молодые». Одной из «молодух» — восемьдесят два. На глазу бельмо. «Надо бы операцию…» «На какие шиши, — беззлобно откликается бабушка. — Доживу с одним глазом».

Между тем друг мой взволнован свиданием с Суходолом: «Так все и представлял! Сними, чтоб видно было сухую лощину…»

Центром вселенной для юного Ивана Бунина стала деревня Озерки (в «Жизни Арсеньева» — Батурино), куда семья Буниных переселилась со смертью бабки (по матери). Окружающий мир был тут все тот же — поля, подходившие к порогу именья, просторное небо, колыханье хлебов, ласточки, крики перепелов. «Жизнь для семьи тут стала более справной». Старинный помещичий дом, хозяйство, сад, пруд. Но отец, живший без заботы о завтрашнем дне, прокутивший, промотавший все, что было до этого, и тут «покатился под гору». Все же дом, как вспоминает Бунин, в первые годы был полон довольствия, убывавшего, впрочем, стремительно. Это время совпало с годами «после гимназии», когда юный Иван мучительно думал о своем месте в жизни: кто я, что могу, куда идти, чем добуду свой хлеб?

Иван Бунин.

Он жадно впитывал все, что остро чувствовал в окружающей жизни. Тут Бунин понял, что значит в жизни людей Природа, что это не «лирические отступления», а сама жизнь — часть всего бытия человека. Сам он природу, по собственному признанию, воспринимал чутко, «как зверь». Уже во Франции написал: «Зрение у меня было такое, что я видел все семь звезд в Плеядах, слухом за версту слышал свист сурка в вечернем поле, пьянел, обоняя запах ландыша или старой книги…» Постигающий жизнь впечатлительный человек мучился от невозможности выразить словом все, в чем купалась душа. Но попытки выразить были и, видимо, что-то уже обещали, если отец, пеняя сыну за брошенную гимназию, все-таки говорил: «Кто знает, может, вторым Пушкиным или Лермонтовым выйдет?..» Вперед забежим и скажем: так и случилось, Бунин стал одним из последних классиков великой русской литературы.

Но тогда в Озерках юная, открытая миру душа искала хотя бы тропинку к счастью, к какому-то делу в житейском море. Между мечтаниями и «пробой пера» приобщался он к деревенской трудовой жизни — косил хлеба, стоял у веялки с деревенскими девками, познал первое чувство любви и выход страсти. И впитывал, впитывал все, что могли подсказать ему загадочно молчавшие равнины подстепья.

И вот они, первые вести надежды. «Кучер, приостановившись, подал мне номер петербургского журнала, в который я, с месяц тому назад, впервые послал стихи.

Я на ходу развернул его, и точно молнией ударили мне в глаза волшебные буквы моего имени».

Именье между тем приходило в полный упадок. Семья потомственных дворян обедала иногда «одной окрошкой», случалось, ели только хлеб с яблоками. Бунин хорошо понимал трагизм положенья семьи, но все еще крепко привязан был к дому и ко всему, что его окружало, уходя за синеющий горизонт.

В последние годы жизни в Озерках он особенно много ходил и ездил верхом по полям, проводил ночи в саду, глядя в зеркало пруда, отражавшего луну и звезды.

Он остро чувствовал сезонные перемены в природе — осеннюю тоску полей, лиловую знойность летнего неба, зимние снегопады, зеленый дым весеннего пробуждения леса. В это время написаны были стихи, помещенные в «толстом» журнале. — свою фамилию Бунин увидел среди знаменитых имен России. Возможно, то были вот эти стихи, навеянные последними днями жизни в Озерках.

«Не видно птиц. Покорно чахнет Лес, опустевший и больной. Грибы сошли, но крепко пахнет В оврагах сыростью грибной. <…> А в поле ветер. День холодный Угрюм и свеж — и целый день Скитаюсь я в степи свободной, Вдали от сел и деревень. И, убаюкан шагом конным, С отрадной грустью внемлю я, Как ветер звоном монотонным Гудит-поет в стволы ружья».

Дом-музей писателя в Ефремове

В это время Бунин понял: «деревенские университеты» окончены, непременно, немедленно надо выбираться в большой мир, хотя бы сначала увидеть его, ведь, кроме Ельца и Ефремова, он нигде еще не был.

В Озерки приехали мы под вечер, ожидая увидеть только следы усадьбы, покинутой Буниным в 1894 году. Мы знали: ничего на месте ее сейчас нет. Но на вопрос, где и что было, женщина, гнавшая во двор индюшек (опять индюшек!), сказала: «А вон видите крышу? — и тут же спросила: — Вы строители или родня?»

Помнят Озерки Бунина! И увидели мы нечто поразительно радостное. На месте, где давно уже ничего не было, кроме белых с желтизной фундаментов дома, огради надворных построек и остатков старого сада, стоял сейчас великолепный сруб, и в нем уже угадывался бунинский дом, хотя еще без дверей и рам в окнах, но с характерной высокой крышей, и у меня, признаюсь, потекли слезы. Вспомнились горестные вздохи изгнанника Бунина: «Не будут знать, не будут читать меня в России». Ах, как хотелось, чтобы Бунин был в этот час с нами и видел бы эту постройку. Читают Букина, знают! После смерти его (1953) вышла в России сначала «рыженькая» книжица тщательно отобранных рассказов (1956), а потом несколько многотомных собраний сочинений, книги о Бунине, кино.

В сравнении с нынешними томами книжицы прижизненных изданий писателя кажутся сейчас сиротски тощими. И этот дом! Конечно, не реликвия, помнящая дыхание бунинской семьи, как говорят музейщики, — «новодел».

Восстанавливают усадьбу Бунина.

А вспомним: нынешний дом в Михайловском тоже построен на пепелище. Но, разумно обжитый, он оставляет чувство подлинности, «как будто Пушкин только что вышел из него подышать воздухом к Сороти». Можно и эту постройку обжить, наполнить вещами нужного времени. А вдруг найдется что-то, к чему прикасалась бунинская рука? (Кланяюсь всем с просьбой: если это «что-то» найдется, пишите немедленно нам в газету. Все дары святому месту России помогут утвердить память о человеке, чьи деянья проникнуты любовью к Родине. Нам сказали, что дело создания музея-усадьбы в Озерках взяли в руки свои липчане. Низкий поклон им. Да сбудутся все их добрые замыслы!)

Более часа ходили мы около сруба, угадывали, где и что стояло в годы, когда жизнь тут была наполнена теплом и звуками, когда Бунин выводил со двора Кабардинку и с двустволкой ехал в поля.

Память о тех временах хранит старый сад (одичавшие остатки его). Цветет весною сирень, плотной гривой стоит крапива, краснеют к осени ягоды шиповника, можно пожевать сейчас кислое яблочко с дичка, идущего от корней старой антоновки, под которой мог стоять молодой Бунин, наблюдая восход красноватой луны над прудом.

Пруд по-прежнему в тех же берегах. Так же плотно со стороны усадьбы обрамляют его не желтеющие до зимы ветлы, купаются в пруду беззаботные утки, и ходит лениво по берегу, погромыхивая цепью, белая лошадь.

Сюда и сегодня уже кое-кто приезжает. И, уверен, будет шириться, уплотняться дорожка в бунинские места всех, кто постиг волшебство бунинского стиха и дышащие поэзией его повести и рассказы.

Утвердившись в жизни и повидав мир, Бунин постоянно стремился в родные места. Они будили воспоминанья, давали пищу раздумьям. Когда усадьбы в Озерках уже не стало, Бунин останавливался в именьице брата, в деревне Огневка. И тут — все те же поля, суходолы с «овчинками» кустарников.

Огневка жива и поныне, хотя и до крайности оскудела. Мы стояли на ее околице уже вечером. Утопали в сумерках синие дали, прогнали через выгон коров, уже потускнели багрянец и желтизна кленов и одиноких у выгона груш. «Вон там на бугре стоял барский дом…» — объясняла нам женщина, поставив на землю корзину яблок. «Да, да, — вторил ей мои друг из славного «Муравейника». — Сюда приезжал Иван Алексеевич уже прославленным человеком. Огневка стала прообразом знаменитой его «Деревни».

Тут написан был бессмертный рассказ «Антоновские яблоки», тут заканчивал он работу над переводом «Песни о Гайавате». И «Листопад»!

Он написан тоже в Огневке. Возможно, в такой же вот день видел Бунин праздник осенних красок». И мы вместе хором прочли начало лучшего в русской поэзии описания осени.

«Лес, точно терем расписной, Лиловый, золотой, багряный, Веселой, пестрою стеной Стоит над светлою поляной».

В последний раз в родные места Бунин приехал в 1917 году, когда большая беда уже тучей накрыла Россию. Полный тревожных предчувствий, наблюдая пожары в дворянских усадьбах, Бунин с особенным чувством вглядывался но все, что было дорого в этом подстепье. Возможно, часом прощанья исторгнуты строки бессмертных стихов.

«И цветы, и шмели, и трава, и колосья, И лазурь, и полуденный зной… Срок настанет — Господь сына блудного спросит: «Был ли счастлив ты в жизни земной?» И забуду я все — вспомню только вот эти Полевые пути меж колосьев и трав — И от сладостных слез не успею ответить, К милосердным коленам припав».

Бунин был Поэтом в широком смысле. Начинал творческий путь стихами и знал им цену. Но известен читателям он больше прозой, проникнутой острым ощущением жизни, ее красок, запахов, звуков, страстей человеческих. Завидую тем, кто Бунина еще не читал — им предстоит открытие ярких творений и человека, о котором сказано:

«Выньте Бунина из русской литературы, и она потускнеет, лишится радужного блеска и звездного сияния его одинокой страннической души».

_{Фото В. Пескова и из архива автора. 25 октября 2002 г.}

Плывем. Вода чистая, никакой мути даже на быстрине. Это потому, что течет Меча в каньоне из плиточного известняка. Но видишь белые камни лишь изредка на перекатах, где течение скорое и надо кому-то, выпрыгнув в воду, протащить лодку за цепь по мелкому месту. Но тут же река разливается плёсом неизвестно какой глубины. У берега видишь кувшинки, осоку. Под ракитой в лодке — лещатник в плаще и деревенский мальчишка с ореховым удилищем. Но деревни, видимо, близкой, у воды нет — скрыта где-то наверху, за пологой стеною леса.

Берега у Мечи высокие, с шестиэтажный дом, но не обрывистые, а плавно скошенные, так же, как у текущего в этих местах Воргола. Но там пологие берега покрывают лишь травы с блестками ковыля. Они открытые, и кажется, вот-вот увидишь вверху у склона васнецовских богатырей. Тут же лес как бы по ступенькам поднимается от воды ярусами — клены, березы, осины, дубы. Все сейчас в разных оттенках золота и багрянца. Завороженные тишиною заросли отражаются в водяном зеркале, и наше вёсельное путешествие кажется сказочным.

Обычно у реки один берег крутой, другой, пойменный, — низкий, а у Мечи, при ее верткости, высокие то левый берег, то правый. Кручи сменяются вдруг луговинами, а на них то дикая груша с вишневою цвета осенней листвой, то клен, полыхающий желтым огнем, то нарядный рябиновый куст. Видны погрызы бобров у воды, по воздуху то и дело реку пересекают крикливые сойки с широкими, как весла, крыльями. А на одну из полян вдруг вынырнула из подлеска и села, озадаченная появлением лодки, лиса. Мы замерли. Лисица не убегает, сидит, наблюдает — уши черные, брюхо белое и рыжий, уже не по-летнему справный мех — как раз под цвет осени. Стоило кому-то из нас шевельнуться в жестяной лодке — неприятный звук срывает лисицу с места, и она побежала, мелькая между кустами. Егерь, передавая мне весла, заметил, что пожары минувшего лета в лесах к северу от земель тульских заставили крупного зверя — лосей, оленей, косуль — уйти сюда, в леса у Мечи.

«Их стало заметно больше. То же самое было в 1972 году».

Любопытно, что жара, повсюду понизившая воду в реках на метр и более, на Мечу нисколько не повлияла — уровень вод по причине обилия родников не изменился.

Каменистое ложе реки не только образует кое-где быстряки, вода тут «лижет» древний ракушечник. Она в Мечи особенная. Когда плывешь, это не замечаешь, но при впадении в Дон, рассказывают, вода цветом заметно отличается от донской…

Три часа месили мы веслами воду. В условленном месте друзья, озадаченные нашим непоявлением вовремя, съели уху и выпили, что положено выпить возле реки. Когда мы наконец появились на быстрине, раздался радостный вопль: «Живы!!!»… Горел рыженький, как все вокруг, костерок. Голодные, набросились мы на остатки ухи и, оглядевшись, ахнули — «столица» красот на Мечи была как раз тут, где нас ждали.

Забравшись наверх, мы увидели то, «что хранилось в памяти тургеневского Касьяна: холмы, синие дали, а внизу, с высоты птичьего полета, открывалась исключительной красоты пойма.

Широкие луга переходили в лес, а посредине вилась река. Она тут делала немыслимые изгибы. В одном месте (близ села Шилова), казалось, она на глазах описывает полный круг, и огромное поле с одиноко пасущейся лошадью похоже было на фантастический каравай хлеба. А река сверху была похожа на серебряную гривну, какую древние люди украшеньем надевали на шею.

И дали… Понятен восторг Касьяна. В осеннем пространстве виднелись всхолмленные поля, осенью позолоченные лески, домики деревенек, церквушка, и чуть угадывался в этих просторах путь Мечи к Дону.

Каждое лето к месту, где мы стояли, как к волжскому Плёсу, приезжают художники и с ненасытной жадностью, упиваясь прелестью этих мест, изводят краски. Был среди них один местный ефремовский мастер — кроме Мечи, не желал ничего видеть. Ставил он каждое лето палатку близ этой кручи, питаясь картошкой, хлебом и молоком, которое Христа ради ему сердобольно отливали доярки. Рассказывают, когда годы художника уложили в постель и он почувствовал: дни сочтены, попросил свозить его в места заветные — проститься с Мечей.

Предки наши селились не где попало, они тоже умели ценить и удобства житья, и привлекательность места. Красивая Меча — подтверждение этому. На берегах ее обнаружено много стоянок тысячелетней давности и не таких уж древних. Одна из них — Ипатьевское городище — сохранила валы земляной крепости, и археологи то и дело возвращаются к здешним «черепкам» и к наконечникам стрел и копий. Именно с этой точки открывается самая живописная панорама поймы реки и холмы лесостепной черноземной равнины.

Южнее широтного течения Мечи было когда-то Дикое поле с воинственными кочевниками. Легендарные васнецовские богатыри — это застава на пути половцев (полевцев — степняков), а не в столь уж далекие времена Красивая Меча была границей, переход которой по бродам означал вторжение в русские земли.

Вторжениям несть числа. И потому русские земли близ Дикого поля почти не имели селений — разграблялись набегами с юга. Посещали приграничные земли лишь «бродни» — люди, имевшие тут «бортные урожаи» (места собирания дикого меда), рыбные ловы, угодья охоты на зверя. Бродячие эти добытчики постоянно рисковали столкнуться с набегавшими вооруженными шайками «половцев». А если в набеге участвовало большое число грабителей, переход Мечи означал вторжение на обжитые русские земли. Весть об этом с пограничной черты уносилась немедленно на Оку, а с нее сигнальная служба оповещала Москву: «Идут!!»

Изгнание хищников за пограничную реку (броды через Мечу были во все времена там же, где и сейчас) означало победу. Разбитое войско Мамая с Куликова поля гнали до этой черты — в Диком поле преследовать степняков было трудно.

В погожий осенний день наблюдали мы заход солнца в заречье. Упали тени от леса в пойму Красивой Мечи. Прогнал неспешно стадо свое пастух, сгустилась синева у далекого горизонта, но все еще видно было холмы, лески, деревеньки, и опять вспомнился доброй памяти Касьян, увековечивший себя тем, что сказал встречному человеку с ружьем и собакой: «Там у нас, на Красивой-то на Мечи, взойдешь ты на холм, взойдешь — и, господи боже мой, что это? а?..» Человеку часто недостает слов, чтобы выразить что-то, переполняющее сердце.

_{Фото автора. 1 ноября 2002 г.}

Нам интересно представить сегодня места, где шел знаменитый шлях, — утоптанная конями, но немощеная дорога, от которой ветвились в сторону сакмы — конные тропы. Дикое поле в те времена было подлинно диким. Тысячелетние ковры разнотравья, украшенные цветами, простирались во все стороны от дороги. На взгорках серебрится ковыль, в понижениях зеленели осоки и поблескивала вода к середине лета пересыхавших речек и небольших озер. Во все стороны — открытый простор. В небе парили орлы и коршуны, обычными были в те времена огромные птицы дрофы и чуткие стрепеты, паслись в степи стада сайгаков и диких лошадей тарпанов (шесть тысяч лет назад лошадь была приручена скифами в этих местах). Во множестве было лис, волков, зайцев, сурков, сусликов, перепелов, лебедей, сон. Гудели над травами шмели и пчелы. А у дороги лежали обглоданные зверьем, отбеленные ветром и солнцем кости падших коней, верблюдов и кости людей — человеческий муравейник каждое лето оставлял на шляхе зловещие знаки стычек и расправ на дороге с невольниками.

Это была большая беда для Руси. Не проходило года, чтобы конные отряды, иногда многотысячные, не ходили бы за добычей на север.

То была не война, то был хорошо организованный и часто безнаказанный грабеж пограничных со степью земель. Проторенным путем, огибая истоки небольших рек, по хребту водораздела Оки и Дона двигались крымцы в направлении Тулы. Направо к реке Воронеж и налево к Оке Муравский шлях разветвлялся, от него уходили шляхи и сакмы вглубь лесостепи. И тут все пути расходились веером, по ним изгоном (быстрым набегом), россыпью по селам, по всем местам, где пытались укорениться русские хлебопашцы, бортники, охотники, рыболовы, шел беспощадный грабеж — все сжигалось, старики убивались, а молодых — матерей, отцов, ребятишек — уводили в плен тысячами для продажи на невольничьих рынках Причерноморья. Для детей, не могших идти на аркане за всадниками, имелись специальные корзины, подвешенные к бокам лошадей. Люди были главной добычей, но уносилось все сколько-нибудь ценное «вплоть до гвоздей из строений и подков, сбитых с копыт павшей лошади».

За первые пятьдесят лет XVI века совершено сорок три (!) набега. Справиться с этой напастью было непросто — протяженной была с Диким полем граница и беспокойными, алчными были крымцы. Пытались запирать стражей перелазы (броды) на реках. Но их близ шляха было немного. Регулярное войско, выдвигаясь по тревоге за Оку из Москвы, не успевало перехватить разбойников, они стремительно покидали пограничную лесостепь и в Диком поле были неуловимы.

Пытались поладить, договориться с ханом в Крыму. Уже после Куликовской битвы (1380) и стояния на Угре (1480), уже утвердившись в Европе, Русь платила ничтожно малому Крымскому ханству позорную дань — «абы не беспокоили поганые». Но у «поганых» чесались руки.

Нарушая договоренности, крымцы продолжали грабительские набеги. Вместо спаленной избы можно было поставить новую, но кому ставить?

Южное приграничье Руси пустело. Персидский шах Аббас Первый, принимая послов из Москвы, выразил удивление, что в государстве Руси еще сохранились люди.

Людские потери были так велики, что в Москве для выкупа полонян в XVII веке был учрежден специальный налог — в казенную кассу — лепту вносили все: и царь, и его подданные — «православные христиане»». Через посредников налажено было сношенье с разбойниками. За простолюдина платили 250 рублей (немалые в то время деньги!), за людей знатных платили тысячи.

С этим позором надо было как-то кончать. Походы в Крым, к «гнезду разбойников», успеха не приносили — длительный переход с обозом через Дикое поле, временами совершенно безводное, истощал войско, делал его небоеспособным. Дать же крымцам бой у своих границ не удавалось. Их тактика быстрых передвижений и отступление в поле позволяли избегать столкновений с регулярным войском Москвы.

И все же одно сражение состоялось. Недавно, проезжая к Орлу из Ефремова, на развилке дорог у селенья Судбищи остановились мы возле недавно поставленного памятника — дикий камень, и на нем рельефный силуэт русского воина в средневековых доспехах. Тут же доска с письменами, напоминавшими о событиях 1555 года.

В то лето воевода Иван Васильевич Шереметев нес сторожевую службу с казачьим отрядом на Муравском шляхе. Зайдя в тыл нагрянувшей шестидесятитысячной орде, возглавляемой ханом Давлет-Гиреем, казаки «отрубили хищникам хвост» — захватив запасной табун (тысячи лошадей и верблюдов) и взяли пленных. Отправив добычу в ближайшую крепость, воевода продолжал скрытно следовать за ордой. Важно было помешать ей рассыпаться, пройтись облавой по краю русских земель…

Маневрирование было, как видно, продолжительным — Москва узнала о «большой вылазке» во главе с самим ханом и немедленно двинула войско к Туле. Крымцы это проведали и, захватив сколько могли полонян, повернули в степь. Шереметев, шедший по пятам хана, неожиданно оказался лицом к лицу с огромным войском. Он мог бы и имел право уклониться от боя, но не уклонился. До этого крымцев не пускали в русские земли. А тут препятствие оказалось на пути, когда по шляху они хотели «утечь восвояси».

Бой при Судбищах длился с полудня до ночи. Хан отступил, но утром, поняв, что перед ним лишь горстка отважных людей, вернулся. Русский отряд не дрогнул, сам потерял многих, но и «поганых положил несчетно». Шереметев заставил хана с ордой бежать, поскольку войско Ивана Грозного, как ему донесли, вот-вот прибудет.

Памятник битве близ селенья Судбищи.

Это была первая заметная победа над крымцами. И Москва сразу перенесла места столкновений с ними уже в саму степь. Но это требовало укрепления новой границы. И она быстро, в пятнадцать лет, была обустроена, получив название «Белгородской черты». На ней искусно использовались природные препятствия для конницы, созданы были засечные линии в лесках, на открытых местах насыпаны были земляные валы, укрепили старые и построили новые города — Белгород, Оскол, Воронеж, Усмань, Тамбов. С волненьем пишу — был в их числе и Орлов-городок, превратившийся позже в большое село Орлово, где я родился и вырос. Хорошо представляю, где была крепость, какую роль на Черте играла прежде заболоченная бобровая наша Усманка. А в музее города Усман и я как-то прочел наказ воеводы тех лет «стороже», наблюдавшей в заречье за Диким полем: «На одном месте два раза кашу не варить, где обедал — не ужинать, где ужинал — не ночевать!»

Укрепление государства и крепость Белгородской черты остудили пыл крымцев ходить за добычей. Муравским шляхом («посуху») стали ездить на юг и обратно купцы и посольства.

Что сегодня осталось от знаменитого шляха?

Практически ничего. Нет и Дикого поля. Исчезла тысячелетняя травяная степь. Исчезли в степи тарпаны, дрофы, стрепеты, редко видишь сурка, немного на этом огромном пространстве орлов. Распахана степь. Под плугом исчез и тысячелетиями утоптанный конскими копытами шлях. О его существовании напоминают лишь названья старинных селений, по которым шлях проходил, а «дикая земля» осталась только на склонах и окраинах древних балок. Лишь очень редко тут можно увидеть перышко ковыля, чаще видишь только полынь, жесткую, скусанную овцами траву, кусты шиповника да колючки с малиновыми цветами — татарник.

_{Фото В. Пескова и из архива автора. 29 ноября 2002 г.}

Сурчиная колония всегда заметна — горки земли рядом с норами и протоптанные тропинки, по которым грызуны ходят кормиться и кубарем катятся в норы, если видят опасность.

Подойти незаметным к суркам невозможно. Прекрасные слух и зрение помогают им заметить любое движенье. И кто бы ни заметил — свистит. Все сразу же настораживаются, и, если опасность нарастает, — немедленно в норы!

При играх, однако, опасность можно и проморгать, поэтому в каждой колонии есть часовой. С возвышения он наблюдает за всем, что вокруг происходит, и почти всегда первым видит опасность. Свистит он по-разному. Самый тревожный и сильный свист означает: «Орел!!!» И тут — ни размышлений, ни промедлений, все катятся в норы. Кто не успел, попадает в когтистые лапы — нежным сурчиным мясом орлы кормят птенцов и падают на колонию сверху, как метеоры. Эту неизбежную дань сурки платили орлам всегда и будут платить до окончанья веков. И волку иногда удается прищучить жирного землекопа. Зверь с ночи прячется где-нибудь рядом с колонией и ждет, когда какой-нибудь поглотитель травы утречком зазевается.

Большое искушенье отведать сурчатины испытывают молодые, неопытные медведи. Этим изловить сурка трудно, но есть силы — раскопать нору. «Перелопатив» несколько кубометров земли и не достигнув цели, медведь «нерентабельной» охотой на сурков уже не соблазняется.

Человек — главный враг обладателей теплых шуб, жира и вкусного мяса. Там, куда добираются люди, сурки исчезают. Переселенье зверьков из других мест и охрана помогают суркам выживать, но как только запрет на охоту снимают — сурки опять исчезают, ибо ничего нет проще, затаившись с ночи, разрядить ружье не в крупную, но близкую цель.

Исстари охотились на сурков и с ловушками. Причем дли охотника Юго-Восточной Сибири это был «подножный корм». Сняв с сурка шкуру и вынув внутренности, охотник клал в утробу ему раскаленные на костре камни и помещал тушку в сумку за седлом. Через пару часов он садился за сытный обед.

В сообществах сурки живут семьями. В норе рождаются два — четыре беспомощных детеныша. Месяц малыши кормятся молоком, а потом робко, под материнским надзором, выползают на травку. Знания опасностей жизни у них врожденные — начинают свистеть, как только видят что-нибудь необычное.

Через год в семье появляется еще один приплод. Подрастающих малышей старшие братья и сестры помогают родителям нянчить.

Две зимы и два лета каждый приплод живет со «стариками», затем родителей покидает.

Корм у всей братии — главным образом травы. Сурки хорошо различают их вкус и питательность — поедают в первую очередь самые аппетитные верхушки растений и всем другим травам предпочитают бобовые. Едят два раза в день — утром и на ночь, но, что называется, до отвала — примерно полкилограмма еды на брата.

Пьют сурки мало, довольствуясь соком растений и росой по утрам. Но если есть возможность добраться к воде, то пьют охотно, громко чавкая и подымая голову кверху, как это делают куры и гуси.

В целом жизнь колонии спокойна, размеренна, упорядочена. Характер каждого из сурков покладистый. В неволе их трудно вырастить, но выжившие привязываются к своему покровителю, отличают его от других, трутся боком о его ноги (то же самое они делают и в природе, ласкаясь к матери). В Средние века подростки в Европе с ручными сурками потешали людей на ярмарках, побуждая сурков стоять столбиком, приседать, неуклюже лазать по наклоненной ноге. Песенка «И мой сурок со мной…» — из тех времен.)

Сурок наряден. Мягкий подшерсток хранит тепло, а длинные остья меха у некоторых видов имеют своеобразную окраску — каждый волосок по длине окрашен ступенчато в черный, рыжий, опять черный и бежевый цвета. Мех сурка переливается всеми тонами красок в зависимости от того, как он стоит и освещен солнцем.

О самом главном — о сне травоедов. Длительность спячки — эволюционное приспособление пережить зимнюю бескормицу и холода. Зимою спят немало животных. Но, например, у медведей и барсуков это всего лишь сон. В теплую зиму медведь спит вполглаза и при опасности покидает берлогу. А вот ежи, сурки и так называемые земляные белки впадают в оцепененье, когда жизнь в их теле лишь теплится.

Летние норы сурков многочисленны (чтобы успеть в какую-нибудь заскочить), но неглубокие. Нора же зимняя глубока. В нее осенью усиленно носят постель — с охапку подсушенной и промятой в лапах травы. Забираясь в нору в конце сентября — октябре, сурчиная семья заделывает вход травой и землей и размещается в обширной спальне, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сберечь тепло. В нору сурки уходят с большими запасами жира. Но во время спячки расходуется он экономно — жизненные процессы в их организме снижены до предела.

Температура тела с 36 градусов падает до 8 — 10 и бывает лишь на два градуса выше, чем в спальне. Дыханье с 16 вдохов сокращается до двух-трех в минуту, частота сердечных пульсации с 220 до 30 (в семь раз!).

Последние исследования показывают: раз в три недели сурки в норе просыпаются на двенадцать — двадцать часов. Видимо, это необходимо для стабилизации жизненных процессов в организме. В это время расход энергетических ресурсов большой. И все-таки наружу в апреле проснувшиеся сурки появляются отнюдь не тощими. Запасы их жира (до 90 процентов) расходуются в первые три недели житья, пока не подросла зимняя трава. И все пережившие зиму возвращаются на круг полноценной жизни под солнцем — едят, играют, следят за опасностями. Если житейские беды сурка минуют, живет он долго — до двадцати лет.

_{Фото из архива В. Пескова. 4 января 2003 г.}

Зуб медведя, подревней традиции, носят на шее как амулет, а зубом волка палехские мастера полируют свои шкатулки.

Что там еще у животных… Перья! Не будем говорить о том, что известно всем — о подушках, перинах. Жесткие перья издавна шли на оснащение стрел, у индейцев — на украшенье волос и одежды вождей племен. А сколько канцелярских бумаг и прекрасных поэтических строк написано гусиными перьями. (Россия в девятнадцатом веке была главным поставщиком гусиных перьев в Европу.) Не какой-нибудь щеткой, а гусиным крылышком при огребании роя и чистке улья пользуется уважающий себя пчеловод. Мода у дам и рыцарей на страусиные перья едва не извела самую крупную из птиц на земле. То же самое могло произойти с цаплями из-за моды на их белоснежные перья, с крокодилами — из-за моды богатых людей иметь саквояжи и чемоданы из узорчатой прочной кожи. Черепахи на островах истреблены были на гребни красавицам, а моряки загружали «тортилами» трюмы парусников, чтобы иметь под рукой живые, не портящиеся консервы.

Что еще приспособил для нужд и прихотей своих человек, охотясь в разных местах земли?

Оленьи жилы всегда служили лучшими нитками в шитье одежды из меха. Тюлений жир освещал и отапливал жилье эскимоса. Лодку каяк он шил из шкуры моржа. Ребра китов в безлесных местах океанского побережья служили остовом для жилья, китовый ус шел на полозья для нарт, распускался на прочные нитки. Изощренный ум охотников Аляски упругие полосы китового уса приспособил для умертвленья волков. Заостренные с двух концов спиральки уса облепляли тюленьим жиром, замораживали и разбрасывали в нужных местах. Жир в животе волка таял, ус, расправляясь, убивал зверя.

А что такое шелк? Это бережно собранная, подобно паутине, нить насекомого-шелкопряда. Изделие бабочки по блеску и красоте не удалось превзойти химикам. Шелк остается шелком, окупается трудоемкий процесс его получения.

Тысячу лет крадет человек у пчел мед, воск и прополис, «доит» змей, получая целебный яд. В Южной Азии для гурманов собирают гнезда, слепленные ласточками из слюны. Повсеместно самых разных животных используют люди дня получения молока, в том числе особо ценного на лосиных фермах. Из шкуры лососевых рыб туземцы Аляски шили ранее обувь. «Удобно, — пишет путешественник позапрошлого века Загоскин. — В пути, если вынудит обстановка, обувь можно поджарить и съесть». Барсучий жир, железы бобра и кабарга, медвежья желчь использовались в медицине и парфюмерии.

Белок куриных яиц прибавляли в раствор, которым скрепляли кирпичные кладки крепостей и церквей.

И еще кое-что из записанного по памяти.

Ежовые шкурки использовали когда-то для чесания шерсти. Заячьей лапкой бережно собирали пылинки золота на столе в таежной избе старателей. Словом «губка» мы называем пористую резину, которой трем тело в ванне. Между тем губка — это «скелет» животного, которым пользовались для тех же целей давно.

На Севере в одном музее я видел непромокаемый кисет и мешочек для хранения пороха из воздушного пузыря налима. В Дар-эс-Саламе мне показали «наждачную бумагу» — лоскут жесткой шкуры акулы. А в наших лесах растет древняя травка, похожая на маленькие елочки. Ее название — хвощ. Растение содержит в себе больше кремния, чем углерода. Вряд ли знали об этом краснодеревщики прошлого, но порошком из высушенного и тонко растертого хвоща они полировали дорогую мебель.

Или вот символы. В деревне масаев (Кения) глава общины приветствовал нас символом власти — хвостом зебры на рукоятке. Этой штуковиной он, правда, и мух отгонял, но, кроме старейшины, никому в деревне хвост зебры не полагалось иметь. Знак высшей власти в некоторых государствах Африки — накидка и шапочка из леопардовой шкуры. А монархи Европы предпочитали мантию из горностаевых (с черными хвостиками) шкурок… Ну и под занавес. Что такое «стимул»? Все скажут, что это способ побудить кого-то к делу, к работе.

Верно. Но «стимулом» изначально назывался высушенный половой отросток осла, которым древние римляне побуждали (стимулировали) рабов трудиться.

_{Фото автора. 17 января 2003 г.}

Всякое иждивенчество к добру не приводит. Дороги хорошо кормят, и медведи отвыкают добывать пищу обычным способом. Но приходит сентябрь. Дети идут в школу. Семейные путешествия в национальные парки прекращаются. Медведи выходят к дорогам, а они пусты, никто не кормит. В результате звери не набирают жира для зимнего сна. Множество надписей в парках призывает не кормить медведей, но это мало кого останавливает. Хронических попрошаек, усыпляя, вылавливают и в сетках, подвешенных к вертолетам, увозят подальше от туристских дорог. Но медведи вновь и вновь находят путь к легкому хлебу.

Барибал во времена переселенцев из Европы, двигавшихся по Америке с востока на запад, был очень распространенным зверем. Он и сейчас живет на всей территории Северной Америки, включая Аляску. Этот медведь значительно мельче гризли и не такой грузный — голова и ноги у него небольшие, морда более вытянутая, тело гибкое и подвижное, мех черный, иногда отливающий синевой. (Колоритные шапки английских церемониальных гвардейцев — из меха американских медведей.)

Барибал предпочитает высокоствольные леса. Обладая длинными и цепкими когтями, медведи — великолепные лазальщики. Почуяв опасность, они прыжком взлетают на нижний сук дерева и лезут к вершине с проворностью белки. На деревьях барибалы и кормятся, поглощая плоды и орехи, разоряя беличьи гнезда.

Но и на земле, будучи зверем всеядным, барибал найдет себе пищу. Травы, коренья, ягоды, муравьи, мыши, птичьи яйца, личинки в трухлявых пнях, падаль — все идет на стол барибалу.

Не очень умело медведи охотятся на мелкую дичь, предпочитая караулить бобров на ручьях и разорять их хатки. Как и все медведи, барибал душу отдаст за мед. В Америке изначально пчел не было. «Муха белого человека», — говорили индейцы, сразу, так же, как и медведи, оценившие достоинства меда. Барибалы сейчас разоряют пчелиные гнезда в лесу, наведываются, вызывая ярость фермеров, и на пасеки. Нападают медведи и на скот, и, понятное дело, постоянно преследуются. Бьют их главным образом на берлогах.

В южных районах Америки медведи обходятся без зимнего сна — там, где нет снега, они всегда найдут себе корм. А в северных штатах, в Канаде и на Аляске, медведь вырывает где-нибудь возле упавшего дерева яму и, натаскав в нее веток и травяной ветоши, так же, как гризли, спит до весны. Все жизненные процессы зверя в берлоге снижаются — реже удары сердца, температура тела опускается до десяти-семи градусов.

Много общего у барибала с бурым медведем в образе жизни. Но характеры различаются.

Гризли свиреп. Встреча с ним — всегда угроза для жизни. Барибал же безоговорочно признает силу людей и всегда избегает столкновения с человеком — даже раненый предпочтет убежать. И американцы опасным зверем его не считают.

Однако силы и вооружение барибала таковы, что убить человека он может так же легко, как и гризли. Это случается, когда зверь, что называется, загнан в угол. Вообще же барибала считают «робким, неагрессивным, сообразительным, благоразумным». Он, например, точно знает границы заповедников, в которых находится под охраной. Нашкодив где-либо на пасеке или в стаде телят, он, замеченный, удирает — «подай бог ноги». Но, как пишет один зоолог, останавливается сразу, как только достиг заповедника, и даже вызывающе поглядывает на гонителей.

По всей Америке черный медведь — желанный объект охоты. Особое отношение к нему на Аляске. Тут живут самые искусные на земле охотники индейского племени атапаска. Основа их жизни — охота и рыболовство. Календарь тут — время той или иной охоты. В октябре, после первого снега, добывают медведей. Их тут, так же как в «нижних штатах», два — гризли и барибал. Гризли индейцы побаиваются, а барибал — это лучшее, что может добыть индеец.

«Очень вкусное, сытное мясо! Один раз поел — на весь день. Милому другу — кусок медвежатины».

На Аляске, забравшись в самую ее глушь, в «комариную» деревеньку с названием Гуслея, я захотел познакомиться с самым хорошим охотником. Меня не поняли — «у нас все хорошие». Но есть же, кому удача сопутствует чаще? «О, таких называют Счастливый Охотник».

Счастливым Охотником оказался пятидесятипятилетний Стив Этла. Он не стал скромничать и ломаться: «Да, я Счастливый Охотник».

На деревянных обручах около дома растянуты были шкурки добытых бобров, висели на стенах две волчьи шкуры. Но славу счастливому Стиву принесли барибалы.

Черный медведь осторожен. Выслеживают его по берегам речек, когда на землю упадет снег. Еле заметные продухи выдают отошедшего ко сну зверя. Ищут берлоги усердно, по многу дней четыре-пять человек — «рано или поздно зверь отдает себя». Уважение и почет тому, кто заметит берлогу и, подняв руку кверху, скажет: «Он тут!»

— Эта минута очень волнует сердце, и я испытал это множество раз.

Известие о находке берлоги приносят в деревню. И сразу начинаются сборы. Все мужское население, включая стариков и детей, идет на охоту.

— Вам интересно бы это было увидеть, — говорит Счастливый Охотник, — но кое-что я и сейчас могу показать.

На полке, как книги в библиотеке, стоят кассеты. Стив берет нужную.

— Прилетал тут японец, снимал охоту и вот прислал мне подарок…

На улице нудный августовский дождь. И старику приятно показать гостю, как это все бывает тут в октябре. Деревня, все мужское ее население, включая стариков и детей, движется к лесу, где обнаружен медведь. Женщины знают, куда собрались мужчины, но с ними ни единым словом об этом — таков ритуал.

«Он тут!» — говорит теперь уже всем нашедший берлогу…

Убитому зверю сразу удаляют глаза, «чтобы не видел неловкого с ним обращенья».

На большом костре варят мясо. На палочках поджаривают потроха. Чествуют нашедшего берлогу, вспоминают былые охоты, предания, пришедшие из «туманных времен».

Охота на медведя — больше, чем просто охота. Это — единение мужчин-атапасков, приобщение к духу природы, посвящение молодежи в таинства лесной жизни…

Костер догорает уже в темноте. Однако домой собираются без суеты. Идут, ориентируясь сначала по освещенным вершинам гор, а потом с огнями по следу. Так бывает осенью уже тысячи лет. И этот самый счастливый день для индейца связан с тем, что рядом с людьми живет удивительный черный медведь.

_{Фото автора. 24 января 2003 г.}

В напряженной жизни мышей бывают, однако, моменты, когда законы привычного бытия не действуют. Чаще всего это случается в жестокие холода, когда не помогают даже затычки из ваты и сена и жилье. Тогда, забыв о всяких границах и табели о рангах, обитатели колонии собираются в тесные группы и спасаются, согревая друг друга (беда сближает!).

Но потеплело — и все возвращается на круги мышиной возни.

Проверяли ученые и что происходит на территории, заселенной мышами до предельной плотности. Срабатывал механизм торможения роста численности. Все мыши при обилии корма были здоровы, но размножение прекращалось. Увеличили территорию — численность за короткое время выросла сразу в три раза. Но это происходило в искусственно созданных условиях.

В природе же, например в стогу пшеничных или овсяных снопов, такая плотность не возникает, и механизм торможения численности если и работает, то не так явно.

Но время от времени в природе случаются «мышиные годы». Недавно, перечитывая Историю России Карамзина, я встретил извлечения из летописей о таких бедствиях. Мышиный год был на памяти и у нас — 1942-й. Я помню, как в крайних домах села рыли канавы, чтобы мыши с полей не попадали в жилье.

Маршал Рокоссовский вспоминает: под Сталинградом мыши, забираясь в самолеты, обгрызали оплетку проводов, летчики болели туляремией (мышиным тифом). Телохранитель маршала Жукова рассказывал мне: «Под Воронежем, в городке Анна, Жуков ночью позвал меня громким тревожным голосом: «Бедов, ко мне!»

Разобрались: в постель маршала забралась приблудная мышь». О нашествии грызунов в землянки у Сталинграда пишут и немецкие мемуаристы.

Необходимость присмотреться к скрытной и всегда существующей рядом с нами жизни маленьких, но многочисленных грызунов объяснима. И уже первые результаты невообразимо трудных исследований, как видим, интересны не только ученым. В который раз мы видим, как каждый вид всего сущего на земле приспособлен выживать при всех гонениях и хитросплетениях бытия.

_{Фото автора. 14 марта 2003 г.}

Но это только начало! Бурный процесс гниения сора под куполом выделяет излишне много тепла. Петух температуру инкубатора понижает, регулируя высоту песчаной насыпи и делая в ней норы-отдушины. Нетерпеливую курицу, уже готовую класть яйца, петух прогоняет, и она вынуждена их бросать где попало.

Но вот температура инкубатора достигает 33 градусов. Время класть яйца. Курица кладет их в песчаные норы, а петух опускает в компост, обязательно тупым концом вверх, чтобы птенцам было легче выбраться из «кургана».

Кладутся яйца с перерывами в несколько дней. Они большие — в три раза крупнее знакомых нам куриных яиц: птенец должен быть обеспечен питанием до возмужанья, когда самому надо будет выбираться из подземелья.

Курица приходит и уходит, а петух все время при инкубаторе — опускает яйца в компост и бдительно следит за температурой, регулирует ее отработанными приемами. Термометром служат распростертые крылья над отдушинами насыпи и раскрытый клюв, который петух опускает в «шурфы». Специалисты пишут, что нет термометра, который мог бы сравниться по точности с петушиным чутьем.

Кладка большая — до тридцати с лишним яиц (иначе работа петуха была бы «нерентабельной»). А курица, израсходовав всю энергию несушки, удаляется обессиленная. (Вес отложенной кладки — семь килограммов — в четыре раза превышает ее собственный вес.) Судьба выводка ее не волнует. Кладка остается на попечении петуха.

Рост птенцов в яйце при переменчивости погоды — от 50 до 85 дней. И каждый день петух-землекоп начинает работу еще до восхода солнца. В жаркое время разгребает песок (два кубометра!) ровным нетолстым слоем.

Утренний ветерок песок охлаждает. Петух поспешно его сгребает в курган, и запасенная прохлада не даст инкубатору перегреться. А когда наступают прохладные дни, курган петух разгребает в полдень, чтобы песок хорошенько нагрелся, и этой теплой подушкой накрываются погребенные внизу яйца. И так ежедневно! При этом надо петуху покормиться и следить за врагами — змеи и пернатые хищники не дремлют.

Австралийский ученый Г. Фрит, написавший прекрасную книгу о сорных курах, восклицает: «Большего труженика на земле не существует!»

И это воистину так. Изможденный петух на два месяца оставляет предписанную ему судьбой каторгу — подкормиться и отдохнуть, чтобы снова нести свой крест.

А что же птенцы? Они в затхлом своем подземелье развиваются, и приходит час, по одному, в разное время, разломив скорлупу, начинают выбираться наверх. Нелегкое это дело. Работая клювом, лапами, крылышками, они движутся, как кроты, затрачивая на подъем иногда двадцать часов. И вот он, Белый Свет!

Запасы питанья в большом яйце позволяют птенцам явиться миру нехилыми — они уже сразу готовы с песчаной горы бежать в кусты и там затаиться, боясь всего, что движется. В оперении с ними никто из птенцов других птиц не может сравниться. В студенистых чехлах птенцы вынесли из яйца даже маховые перья. При движении в толще песка чехлы стираются, и птенчик уже через несколько дней начинает робко в кустах перепархивать.

Вот так распорядилась эволюция жизни. Весь птичий мир высиживает птенцов кто в дуплах, кто в очень уютных гнездах (вспомним рукавичку синицы-ремеза или гнезда-шары ткачиков). Кое-кто, пусть даже без гнезда, прямо на земле (козодой) греет кладку из двух яиц. Дело, в сравнении с геркулесовыми трудами сорных кур, прямо скажем, непыльное: сиди прилежно — и все. Даже страдальцы-пингвины в своем суровом краю греют единственное яйцо складкою живота.

И только у сорных кур случился в истории существования их на земле странный зигзаг: выведенье птенцов для них — нескончаемый, изнурительный труд.

_{Фото из архива В. Пескова. 8 мая 2003 г.}

Добыча за границей «зоны покоя».

Неспешно объездили мы все дороги на олонецкой равнине, наблюдая в бинокли сторожких гусей. На второй день мы их видели редко и решили, что теплая солнечная погода подтолкнула летунов на пути в тундру. Нет. Собрались гуси почему-то в крайнем углу «зоны покоя». Мы увидели их взлетевшей многотысячной стаей. «Что-то гусей подняло… — сказал сопровождавший нас орнитолог профессор Владимир Борисович Зимин. — А-а… вон, посмотрите…» Высоко в небе, распластав крылья, парил белохвостый орлан.

Всегдашнего своего врага гуси заметили и каким-то особым сигналом всполошили все гусиное общество. Небо как маком посыпали. А некоторые стаи, сопоставляя, видимо, две разные опасности, пролетели низко почти над нами. Орлан не спешил. Скользя по синему небосводу, зоркий охотник высматривал сверху объект для атаки — какую-нибудь отстающую ослабевшую птицу. Так природа оберегает сильных и отдает на заклание слабых. Действует мудрый закон отбора: и волки сыты, и овцы целы.

Гусь — птица видная, разумная, несуетливая, исполненная достоинства. Всюду она любима. Каждый с детства помнит пруд, речку, луг с белыми пятнами гусиных стай и «строевые» цепочки гусей, идущих вечером к дому. Многие из деревенских людей помнят и детские игры с хоровым причитанием: «Гуси, гуси!..» — «Га-га-га!» — «Есть хотите?» — «Да, да, да!..» А в Швеции на поляне среди дубрав я видел памятный монумент в честь героев известной книжки «Путешествие Нильса с дикими гусями»…

Мог ли быть равнодушным к скопленью пролетных гусей карельский старинный маленький городок Олонец? Праздников тут не было, гусей постреливали у деревень, лежащих за Олонцом на равнине, иногда приручали дикарей, попавших в руки людей желтыми пуховичками. Они вырастали во дворах, подтверждая догадку, что птица эта была одомашнена во многих местах земли.

Литературный Нильс, пролетая с гусями над Олонцом, увидел бы близ Ладоги селение у слиянья двух речек — Мегреги и Олонки, — текущих в озеро, увидел бы равнину у Ладоги, издревле привлекавшую сюда рыбаков, хлебопашцев и гусей на пролете.

Конечно, не гуси интересовали основателей древнего деревянного городка, упомянутого в летописях в те же годы, что и Москва. Тут был один из самых знаменитых на Севере погостов (торговых мест, где встречались гости — купцы). Сама земля олонецкая поставляла на торный торговый путь хлеб, рыбу, лен, изделия из дерева (главным образом ложки) и предметы кузнечного производства — ножи, замки, топоры. Весь край, лежащий к востоку и северу от торгового городка, с частью архангельских и вологодских земель именовался Олонецким. Он постоянно подвергался набегам воинственных шведов. Чтобы поставить предел разбою, московский царь Алексей Михайлович повелел, «не мешкая», построить у слияния рек, к которым льнул городок, деревянную крепость.

Она, конечно, не сохранилась, но в местном музее по модели ее можно иметь представление о защитной силе постройки.

Сегодня Олонец — тихий, как говорят, заспанный провинциальный северный городок, покоряющий тишиной, несуетностью, завидным порядком и красотой. Улицы Олонца вытянуты по берегам речек. Деревянные домики аккуратны, возле каждого — груды наколотых дров, у берега — лодки, повыше — копенки сена, домашние гуси. В центре — несколько «этажных» здании, не задавивших аккуратные деревянные мосты и домики. Как везде, на площади — памятник Ленину, но необычный. Олончане понимали, что в северном их городке в кепке Ильич будет выглядеть странно, и скульптор изобразил его в шапке.

Как и во всяком месте, историю Олонца украшают имена знаменитых людей. В Олонецком краю губернатором был Гаврила Державин, а позже какое-то время жил в городке поэт-крестьянин, друг Ксенина Николай Клюев.

Сегодня город жив близостью к земле, водам, лесам. Промышленности никакой. Кормится народ приусадебным хозяйством, лесными промыслами — древесина, грибы, ягоды. Кочующий в поисках впечатлений люд Олонец привлекает чистотой, тишиной, хорошим воздухом. Финны, переделавшие свои поселки на современный лад, охотно приезжают сюда, в коренную Карелию, — увидеть, какими были их собственные дома и постройки при них лет шестьдесят назад.

Городку с былою торговой славой и широкой известностью хочется и сегодня как-нибудь о себе заявить, привлечь вниманье туристов, привозящих хоть какие-то деньги в обмен на ягоды и сувениры непорушенной северной старины.

Неожиданно в этом помогли олончанам дикие гуси. При нынешней тоске по исчезающей дикой природе в Карелию приезжают рыболовы, охотники и просто любители еще «не затоптанных мест». Особый интерес весной проявляется к гусям. Шведы выделяют даже средства — держать в порядке поля, на которых гуси, летящие из Германии и Голландии в тундру, могли бы тут, на самой крупной их станции, хорошо отдохнуть и можно было бы за жизнью их наблюдать. Интерес этот городок учел. Поля, насколько возможно, облагораживаются, ученые с охотоведами пытаются добиться законной охраны зоны, где гуси на весеннем пролете чувствовали бы себя в безопасности. И городок оживился. Кажется, уже четвертый год в начале мая тут устраивается «Праздник гусей». Он. конечно, придуман, но, кажется, прививается. Основа его — ярмарка, на которой пришедшие и приезжие могут купить что им приглянется, а олончане покупают кое-что из привозного товара. Но изюминка ярмарки — гуси. Тут можно обзавестись большими важными птицами или купить поджаренные туши гусей, купить набитую прекрасным гусиным пухом подушку. В этом году мы видели на городском торжище соленья, ягодные — варенья, клюкву, саженцы для фруктового сада, берестяные туески, поделки из древесины, рыбу.

На ярмарке в Олонце.

Атмосферу веселого праздника создает ожиданье гусиных бегов. Им предшествуют хоровое пение в старинных костюмах, потешные гонки на лыжах по расстеленному сену, и, наконец, на старт в «просеке» ярмарочной толпы выходят люди с гусями в корзинах. Исполненные достоинства птицы, правда, не понимают, чего от них тут хотят, и лишь озабоченно вертят головами.

Но понукаемые хозяевами и шумом зрителей гуси начинают бежать, потом бегут, помогая себе крыльями. Замечают того, кто приблизился к финишу первым, а потом выясняют, кто при забегах показал наилучшее время. Хозяевам гусей, завоевавших три первых места, — призы. Первый вполне приличный — телевизор!

В прошлом году завоевали его гуси семьи Калашниковых, переселившейся в эти края из степной Белгородчины. А в этот раз победила гусыня по кличке Шляпа. (Ее недоумевающую: что крутом происходит? — держит над головой — смотрите снимок — «тренер» Вадим Ильницкий.) При этом нехитром зрелище можно и улыбнуться: де, голь на выдумки хитра. Ну а почему и не выдумать что-то, чем можно людей привлечь и развлечь.

Все ярмарки этим славились. Ходили по ним с медведями, показывали на ярмарках силачей или каких-нибудь монстров. А тут — гуси! — близкая родня тех, что летят в это время над Олонцом в направлении тундры.

А для тех, кто живет в Олонце и окрестностях, потеха с гусями — повод завести на подворье дородную живность. В селе Ильинском кое-кто держит до сотни гусей. Вот-вот появится на местной дороге знак, оповещающий автомобилистов: «Осторожно — гуси!»

_{Фото автора. 23,30 мая 2003 г.}

В наших краях щурки появляются в мае, когда начинают летать насекомые. Полагают, что семейные пары у них образуются еще в Африке, а на месте гнездовий семейные узы укрепляются взаимным ухаживанием и ритуальным подношением самке добычи — осы, шмеля, пчелы, стрекозы, — пойманной у нее на глазах.

Для колониальных своих поселений щурки предпочитают места, ими уже обжитые, и часто поселяются в норах прошлого года, слегка их подправив. Но если условия как-нибудь изменились, колония щурок выбирает новое место для гнезд.

Каждая парочка птиц строит убежище — нору длиной иногда до двух метров. Работа, особенно в глиняном грунте, нелегкая. Длинным клювом щурки орудуют как киркой и за десять дней непрерывной работы выгребают наружу до двенадцати килограммов грунта. Нора кончается гнездовой камерой, в которую с интервалами в день или два кладутся пять-шесть (иногда больше) белых яичек. Насиживают их поочередно оба родителя, но ночью только самки — самцы улетают на облюбованное вблизи дерево и спят на ветках, спрятав голову под крыло.

Страдная пора для родителей наступает, когда начинают вылупляться птенцы. Растут они быстро и постоянно просят еды. Когда они начинают уже оперяться, родителям приходится прилетать с добычей почти непрерывно. По этой причине семейная пара имеет иногда еще и «помощника» — самца двухлетнего возраста (живут щурки до семи лет). В три клюва работает пищевой конвейер. Каждый птенец стремится занять позицию поближе к лазу в тоннель. Если получивший корм место не уступает, остальные птенцы втягивают его в глубь тоннеля за хвост.

Насиживанье у щурок начинается с первого отложенного яйца, и преимущества у тех, кто вылупился раньше. В борьбе за еду выживают лишь самые сильные и здоровые. Половина выводка в каждой норе погибает. Таков суровый закон естественного отбора. Погибших родители из норы не удаляют. И, если учесть, что подстилкой в гнезде птенцам служат несъедобные остатки корма (птенцы сидят, погруженные в них по горло), жизнь в гнезде с точки зрения человека кошмарна. Однако в конце июля из норы родители выманивают уже оперившихся красавцев, способных летать. Инстинкты ловцов сразу же побуждают их добывать пропитанье, но почти до самого отлета на юг (в конце августа) родители детей подкармливают.

Питаются щурки исключительно насекомыми, причем ловят их налету. Превосходное зрение позволяет птице заметить пчелу с расстоянья в сто метров и моментально в виртуозном полете ее догнать и поймать. Избирательность зрения птиц такова, что ту же пчелу, сидящую рядом, щурка не замечает.

Добыча ярко окрашенных летунов специфична — перепончатокрылые насекомые: пчелы, осы, стрекозы, шмели, но ловят они и жуков, склевывают иногда гусениц. Добычу ядовитую проглотить они не спешат. Схваченный длинным черным «пинцетом» поперек тела шершень не способен поразить птицу ядом.

А присевшая щурка прижмет его несколько раз к сучку — выдавит яд. Предохраняя глаза, она в это время их закрывает. Конечно, бывают случаи, когда оружие жертвы цели все-таки достигает. Но ничего страшного не происходит — организм щурки к яду достаточно стоек. При весе, чуть превышающем тридцать граммов, три-четыре раза подряд ужаленная (чего практически не бывает) щурка остается живой. Млекопитающие, втрое превышающие вес птицы, от такого количества яда всегда погибают.

В последние годы орнитологи пристально изучали интересное поведение экзотических птиц. Живут они колониями — так легче (скопом) защитить гнездовые норы. Основой всякой колонии является семейная пара (в одном случае из пяти в ней присутствует холостой «помощник» по выкармливанию птенцов). Семейные группы объединяются в кланы — десять — пятнадцать пар, узнающих друг друга по характерной тональности криков. Несколько кланов образуют колонию.

Крики птиц буквами выражаются одинаково — негромкое «щюрр-щюрр…», но тональностей насчитали в криках пятнадцать. Из них большая часть — средство коммуникации в семье. Птенцы, вылупившись из яиц, уже «разговорчивы» и понимают сигналы родителей.

Ярко выраженная черта поведения щурок — охрана своей маленькой территории: присады возле гнезда. Ею может быть куст либо только сучок на кусте, камень, глыба глины. Тут можно отдохнуть, оглядеться, причесать оперенье. Место это для другой птицы неприкосновенно. При нарушении порядка возникают драки («Ты сел на мой сук!») с весьма чувствительными ударами клюва.

Колонии щурок часто соседствуют с водой. Птица в ней может оказаться нечаянно либо захочет выкупаться, поэтому щурки подобно многим водоплавающим птицам, пропуская перья между створками клюва, смазывают их секретом жировой железы. Это делает оперенье непромокаемым.

Особый талант всех щурок — виртуозность полета. Свечой взмывают вверх, камнем падают вниз и выписывают в воздухе всевозможные арабески, хватая даже таких изворотливых летунов, как стрекозы.

И большие расстояния эти нарядные птицы одолевают не хуже, а часто лучше других пернатых. Их пролетная норма в день — пятьсот километров «с посадкою на обед». Над Сахарой щурки летят даже ночью, стремясь скорее покинуть пространство бесплодное и опасное. Без посадки птицы минуют также экваториальные леса, стремясь скорее достичь открытых пространств саванны.

На гнездовьях щурок часто кто-нибудь беспокоит (больше всего близким присутствием люди), и потому птицы всегда готовы покинуть обжитое место в поисках безопасности и покоя.

А норы их заселяют скворцы, воробьи, удоды, сычики, галки. Природных врагов у щурок немного — мелкие соколы, ласки, змеи, заползающие в норы, и одичавшие кошки. Некоторых из этих врагов щурки прогоняют гвалтом и стремительным пикированьем. С ласточками-береговушками они уживаются в мирном соседстве. Терпят и близкое присутствие друг друга. Спят они часто, сидя рядком, а когда днем сидят на сучке, подражают друг другу, принимая одинаковые позы.

Подсчет, конечно, весьма приблизительный, но полагают: место на земле со всем на ней сущим делят четыре миллиона таких вот модниц из Африки.

_{Фото из архива В. Пескова. 20 июня 2003 г.}

Мы глядим с Тимофевной, как ветер качает у воды ольхи и ветлы, как Сашка упорно хочет поймать хоть что-нибудь в подернутой рябью воде. Темнеет у берега притопленная плоскодонка, на другом берегу у осоки застыла в неподвижности цапля. Две осы сели на кусочек несьеденной колбасы. Моя собеседница не прогнала их — нагнув голову, с интересом наблюдает за их возней и говорит словами своей философии: «Да, у всякого свой горизонт…»

Семьдесят лет Тимофеевна ходит к воде.

Я живо представляю, как с волнением рано утром разматывает она леску, как, глядя через толстые стекла очков, насаживает на крючок червяка, как наблюдает за поплавком… Сложная штука — счастье в человеческой жизни. Иногда для него надо мною всего, а бывает, что человека в старости утешает какой-нибудь маленький островок радости — вниманье детей, посильная возможность что-нибудь делать руками, что-нибудь дельное посоветовать или, как в этом случае, ловить карасиков для себя и для кошек.

И дело, конечно, не только в страсти охотника. Человек видит, как начинается и как кончается день, как вьются осы над остатком еды, как караулит цапля лягушек и шуршат слюдяными крылышками стрекозы. Анастасия Тимофеевна маленькое это счастье свое понимает и ценит: «А что я там буду в городе делать?!»

Наблюдая молчаливо за осами, которых на скатерти-самобранке с названием «Комсомольская правда» собралось уже больше десятка, мы вдруг услышали радостный вопль Александра: «Есть!» Но далее последовало лишь смущенное бормотанье. На прекрасном шведском крючке висела лягушка. «Что за оказия? — Деликатно посмеиваясь, Тимофевна спустилась к воде. — У меня такого за семьдесят лет не случалось».

Бережно освобождаем лягушку и, отправив ее в зеленые кущи воды, пытаемся понять: что ее соблазнило? Сашка ведет леску над песочком по отмели. У крючка, мотая хвостиком, движется зеленоватая рыбка, сработанная все теми же шведами из какого-то мягкого пластика. Лягушка, хватающая только то, что движется, бросилась на приманку.

Посмеявшись и подразнив Сашку (Александра Елецкого, нашего корреспондента в Воронеже), что будет он непременно в «Комсомолке» прославлен, поднимаемся с поймы к избушке.

Разбегаются ничего не получившие кошки, разлетаются воробьи со двора. Попрощавшись, уже от машины видим: Анастасия Тимофеевна стирает тряпкой с обрывка жест старую надпись и пишет мелом: «Стучите, я дома».

_{Фото автора. 27 июня 2003 г.}

У людей давно замечена таинственная связь между картинами, запечатленными зреньем, и запахом, который был доминирующим в этот момент. Помню, по пути в школу в доме приятеля я услышал крики: «Куликовы горят!» Выбежав, мы увидели: горит соломенная крыша соседнего дома. На крыше нашей избы стоял отец и, подхватывая ведра с водой, поливал готовую вспыхнуть солому. «Мишака, прыгай — сгоришь!» Отец быстро с крыши спустился, и она тут же взвилась кверху в огненном вихре.

Вернувшись из школы, я увидел наш дом без крыши. Поразил меня резкий, до этого незнакомый запах сгоревшей, политой водой соломы. С тех пор подойдешь где-нибудь в поле к куче сожженной весной соломы, прикроешь глаза и сразу видишь картину драматического пожара, увиденного в детстве.

По запаху знакомых духов вспоминаются встречи с любимым человеком (об этом знаменитый рассказ О. Генри «Меблированная комната»). А индейцы племени майя в момент какого-нибудь важного для юноши события давали ему понюхать сильно пахнущее вещество (забыл названье), и всю жизнь, почувствовав этот запах, человек сразу вспоминал картины важного, увиденного события… Каждый припомнит что-то подобное.

_{Фото из архива В. Пескова. 4 июля 2003 г.}

Жизни «коммуной» тут не было с самого начала. Каждый жил «своим домом» — три избушки, три маленьких огорода, отдельно козы и куры, отдельно молились, но кое-что делали и совместно — ловили, например, рыбу, готовили дрова. Такой строй жизни тут я считал неизбежным и даже желательным — меньше ссор, трений и неувязок, меньше друг другу люди надоедают. Однако уединенная жизнь и при подобном укладе отношения обостряет, что хорошо известно психологам, знающим, что происходит в маленьких группах людей, удаленных в космос, живущих на северных или антарктических станциях или даже на лесных кордонах.

Женщины жаловались мне обе. Надежда немногословно, Агафья эмоционально — «часто и до большого доходим!». Виноватых в этом напряженном житье обнаружить было нельзя.

Каждый по-своему прав. Агафья могла пошуметь, даже постучать палкой о землю, Надежда предпочитала на день-другой удалиться в тайгу — «побыть одной». Ерофей в «бабские дела» не встревал — «попадешь между двух жерновов». Выслушивая всех, я думал о возможной развязке — Надежда из тайги «утечет».

Но минувшей зимой побывавший тут художник из Харькова Сергей Усик меня успокоил: «Замирились. Вместе за сеном на «старое место» ходят, вместе молятся, на Пасху праздничный обед учинили и пригласили нас с Ерофеем».

Я подумал тогда: замиренью способствовал там Сергей мягким своим характером и помощью в разных работах.

И вдруг две недели назад звонок от Сергея: «Мы с Надей вместе из тайги вышли. Я половину лета ждал вертолета, но его не было. Решил выходить пешком. А Надя вдруг говорит: «Я с тобой!..»

— «А где сейчас Надя?»

— «Да вот рядом стоит».

Стали думать, где встретиться. Надя говорит: «Давайте у памятника Пушкину — не разминемся».

И вот мы у памятника. Таежную схимницу я с трудом опознал: «Ты же вдвое помолодела!»

От комплимента Надежда вежливо отмахнулась, но понимала, конечно, что тут, в Москве, она совершенно другая. «А как Москва?»

— Ой, голова кругом идет — не все узнаю, да и от тайги еще не совсем отошла».

Надежда Небукина.

Часа два втроем — Надя, Сергей и я — беседовали у Пушкина на виду, за столиком под зонтом. На этот раз Надежда охотно о себе рассказала.

Родилась в Москве в 1961 году. Фамилия — Небукина. В годы учебы занималась спортом — входила в юношескую сборную команду по ручному мячу. На соревнованиях побывала во многих местах страны. «Пережив семейную драму, в 1991 году в смятении стала думать: кто я, зачем живу?

В поисках Бога добралась до Индии — была в Мадрасе, Бомбее». Там один старец ее вразумил: «Боли свои утолишь в уединении». «После этого с дочкой подалась я в Сибирь. Присматривалась к разным сектам. Дочка Анна там, на Заячьей заимке, прижила ребенка, но жить в тайге не захотела. Оставила девочку отцу-старообрядцу и уехала в Москву к бабушке. А я после этого пешком с проводниками добралась к Агафье. И тут житья моего ровно пять лет».

— Как жили, я знаю. А как решилась расстаться с тайгой?

— Всего не расскажешь. К тайге привыкла, и трудности меня не согнули. Но сложное дело — уединенье. Когда людям не на кого «собак спустить» — спускают на ближнего. Не виню ни себя, ни Агафью. Просто очень трудное житье у двух-трех людей в уединении. Мысль «уйти» стала постепенно меня посещать. А тут дошло письмо от мамы — старенькая, два инфаркта перенесла. Написала: «Наденька, могу умереть, тебя не увидев…» И дочка пишет: «О ребенке затосковала…» Рассказала я это Агафье. При первой беседе она ничего не сказала, но вижу, озаботилась сильно. А дня через три решительно заявила: «Благословенье на уход не даю! Ты из мира вышла, крестилась тут. Как можно?» «Но ведь мать, говорю, зовет…» На это Агафья не нашлась что сказать. А я сорвалась неожиданно.

Сергей решил выходить с Ерината пешком, и у меня вдруг мелькнуло: «Вместе!» Сказала об этом Сереже. Он не стал отговаривать. Вечером собрала я в заплечный мешок еду и все необходимое на дорогу. Уходить решили утром еще до рассвета, чтобы не было тягостного прощанья. Оставила на столе для Агафьи ласковую записку с благодарностью за приют. Сказала, что никакого зла на нее не держу, и попросила прощенья… Только Тюбик озабоченно гавкнул, когда мы в тумане стали подыматься на гору…

Сергей: — Двигались тайгой без дороги. Дело это нелегкое. Но заблудиться мы не могли: стоит подняться на какую-нибудь вершину — сразу видно, правильно идем или нет. Десять дней двигались. Ночевали под кедрами, сварив на костре ужин. Видели по пути глухарей, рябчиков, медведя и двух маралов. Надежда оказалась ходоком неслабым — ни разу не пожаловалась…»

— Пять лет в тайге… Какой опыт необычной, нелегкой жизни накоплен?

— О, многому научилась! Я ведь городской человек — подмосковного леса раньше боялась. У Агафьи первое время дальше реки не ходила. Но постепенно перестала тайги страшиться — уходила с ночевками на два-три дня за грибами, за ягодами, за сеном, за целебными травами.

Первый раз в руки взяла ружье и неожиданно стала охотницей. За год десятка три-четыре рябчиков добывала. Капканом однажды кабаргу изловила. Научилась ночевать у костра, научилась рыбу ловить, за огородом ухаживать, научилась управляться с топором и пилой, коз доить научилась и запасать для них корм, научилась кур обихаживать. Встречалась с опасностью: медведица на рыбалке однажды подошла на десять шагов… И научилась терпенью.

В уединенном житье с человеком другого склада это совершенно необходимо. Научилась неприхотливости — ешь перловку, сваренную на воде без масла, и думаешь: раньше ни за что бы в рот не взяла. А вот хлеб мы с Агафьей научились печь очень хороший — в Москве такого не знают… Чего больше всего хотелось? Людей! Сильно скучала по маме, по дочери, вспоминать стала: где-то растет моя внучка…

— Что испытываешь сейчас, вернувшись в Москву?

— Больше всего — какое-то облегчение, сознанье, что люди должны все-таки жить среди людей. Дочь у меня имеет в Москве хорошую работу. Съездила в Сибирь за своей дочкой. Та на заимке жила с бабушкой (отцовской матерью). Нас с Аней она не знала и поначалу не хотела знать. Но таежная бабушка сумела ей все хорошо объяснить, и вот сейчас мы все вместе.

— Счастливы?

— Не знаю, как и сказать. Но, думаю, случилось то, что должно было случиться.

— А как думаете, что там было утром, когда Агафья неожиданно поняла: на одного постоянного жильца в «усадьбе» стало меньше?

— Ну что… Побежала Агафья в избу к Ерофею, показала записку. Тот, почесав бороду, наверное, сказал: «Я ж тебе говорил…»

— Как у них сейчас там дела?

— Думаю, как обычно. На огороде в этом году все хорошо уродилось. Козы доятся, куры несутся. Но тяжело, конечно, Агафье и Ерофею — одна больная, другой — без ног.

— Надя, а вдруг захочешь вернуться?

— На житье — вряд ли. А в гости… В гости обязательно съезжу, когда все как следует утрясется. В уголке сердца до конца дней моих будут жить и Агафья, и Ерофей, и горы, и речка, и кедры. Это не шутка — пять лет трудной, незабываемой жизни.

_{Фото автора. 7 августа 2003 г.}

Пруд нас очень интересовал. Но кого ни спросишь, где он, пожимают плечами: «Не знаем…»

— «Но Тургенев же был во Льгове…»

Кое кто и Тургенева тоже не знал. «Сходите в магазин, поговорите с Алексеем Владимировичем Демидовым. Он должен знать».

Мы сразу поняли: продавец продовольственной лавки во Льгове — лицо авторитетное, уважаемое.

Нас он встретил приветливо и нисколько не походил на обычно вороватого человека торговой точки. Покупателей в лавке не было. «Что же, весь день так сидите?» — спросили мы после знакомства. «Да нет, заходят. Кому хлеба, кому маслица, ну и, разумеется, это, — продавец указал на разнокалиберную батарею бутылок. — Безденежье! Вон, гляньте в окошко, новая библиотекарша Люба Ранжева пошла. Высшее образование. А знаете, сколько она получала в заменившем колхоз акционерном обществе? Триста рублей. Муж получает побольше, но ненамного. Двое детей. Часто ли могут они заглянуть в магазин?»

Разговор наш долго не прерывался никем. Узнали мы: добрейший Алексей Владимирович в продавцах уже тридцать пять лет. «В тюрьме не сидел, потому что свои карманы с чужими не путаю». Касаясь жизни во Льгове и окрест его.

Алексей Владимирович сказал: «Вот вам один только факт. Мне — пятьдесят пять. Вроде как юбилей. Почетную грамоту привезли. А знаете, какую премию отвалили? Не смейтесь — 50 рублей! Как говорят по телевизору, комментарии излишни».

Алексей Владимирович знает историю здешнего края. Назвал несколько колоритных русских фамилий: Крестовоздвиженский, Сумароков, Апухтин, Акатов. Свою фамилию в этот же ряд поставил. Читал, конечно, Тургенева, но где находится пруд, на котором случилась потеха с охотниками, Алексей Владимирович тоже не знал. «Даю совет: к библиотекарше Марии Петровне Чекулаевой загляните. Она должна знать».

Но Марии Петровны ни на службе, ни дома не оказалось. «Сдает библиотеку. Ушла в другую деревню уточнять, за кем что числится, — сказала дочь Марии Петровны. — Заходите поближе к вечеру».

Чтобы скоротать время, решили увековеченный Тургеневым пруд поискать сами и по лесной дороге добрались до самых границ заповеданного «Полесья», но зайти за ограду нам расхотелось. Рядом шло сооруженье растущих ныне со скоростью грибов кирпичных дворцов, никак не вязавшихся с назначением заповедника, и мы повернули обратно во Льгов, бросив якорь у дома библиотекарши.

Она появилась раньше урочного времени. Оказалось, друг мой из «Муравейника» студентом журфака в Орле был на практике, писал о Марии Петровне очерк в газете. Сейчас двое людей узнали друг друга и под шипение сковородки с грибами обратились к бурным воспоминаньям… Потом мы прошли в сиротскую библиотечку рядом. В ней же помещался и местный «музей», в коем насчитал я четыре всего экспоната: прялка, глиняный горшок, старинный утюг и железный безмен.

Прослужив во Льгове библиотекарем сорок девять лет, пережив оккупацию немцев, расстрел отца-партизана и видавшая всё, что было тут хорошего и плохого, Мария Петровна действительно о селе знала всё. Она показала, где жил дед Сучок, показала у церкви местечко, где мог сидеть, ожидая неугомонного Ермолая, Тургенев. Сказала, что после войны в селе было восемьсот дворов, сейчас осталось сто десять.

«А теперь пойдемте к пруду…»

Оказалось, пруд был поблизости, но о нем, поглощенном зарослями лозняков, ольшаника, черемухи, крапивы, плетями ежевики, «бешеного огурца», хмеля и всего, что вырастает на месте прудов и озер, все позабыли. Но по сторонам непролазных сейчас «амазонских дебрей» угадывались берега когда-то немаленького водоема.

Тургенев пишет: «На этом-то пруде, в заводях или в затишьях между тростниками, водилось и держалось бесчисленное множество уток всех возможных пород… Небольшие стаи то и дело перелетали и носились над водою, а от выстрела поднимались такие тучи, что охотник невольно хватался одной рукой за шапку и протяжно говорил: фу-у!» Охота удачно тут началась, но скоро закончилась. Лодка пошла ко дну. Охотники, сопровождаемые дедом Сучком, двинулись к берегу».

Ермолай «достал под водой из кармана веревку, привязал убитых уток за лапки, взял оба конца в зубы и побрел вперед…

Иногда вода доходила нал» до горла, и раза два бедный Сучок, будучи ниже всех нас ростом, захлебывался и пускал пузыри». Это было тут сто пятьдесят с лишком лет назад. Сейчас вода нигде не блестела. Захотелось все же узнать: сохранилась она где-нибудь в зарослях? «Ох, не застрять бы!» — испугалась любезная Марья Петровна, глядя на мою отвагу постигнуть тайну погружавшихся в темноту зарослей. Лезть в них было и впрямь рискованно. Но как же иначе?

Я брел, с трудом выдирая ноги из цепких капканов растений, и подавал друзьям голос, что покамест жив. Без настойчивости и Америка не была бы открыта. Выбиваясь из сил, я добрался наконец до воды. Она светилась тут, похожая на обширную прорубь в покрывале из плотной желтеющей зелени. В воде отражалась заря, и по красному зеркалу резво плавал небоязливый маленький куличок. «Михалыч!» — кричал редактор «Муравейника», боясь, что в сумерках придется меня извлекать из трясины. Но твердь под ногами доходила до самой воды.

Постояв, сколько можно, у остатков большого пруда, хранившего память о временах уже очень далеких, я заметил погрызы бобров и услышал шорохи кого-то, потревоженного в камышах.

«Возвращаюсь!» — протрубил я спутникам и стал выбираться из зарослей.

«А у вас тут бобры», — доложил я Марье Петровне. Но это не было для нее новостью. «Да, однажды весной на льдине видела древогрыза. Живут И утки к этому месту вечером прилетают…»

В ожидании уток мы постояли на давнем берегу пруда. Лебедем белела в сумерках церковь. Прогнал коров, качаясь в седле, турок-месхетинец. На иномарке укатил из церкви бородатый, но не старый духовный пастырь льговчан. На велосипеде поехала домой новая библиотекарша Люба Ранжева, пешком из медпункта пошла в соседнее село фельдшерица. И вышел проститься с нами работник прилавка, милый Алексей Владимирович Демидов.

Послушав уже в темноте кряканье уток, взяли курс мы на Мценск. Километров пять или семь ехали в плотном дыму — на полях жгли кучи оставленной на пшеничном поле соломы. Свет фар иссякал в двадцати шагах от машины, а по сторонам в дыму плясали огни дразнящих и тревожных костров. А покинув дымную полосу, машина понесла нас к Мценску, как птица.

Тургенев в своем тарантасе два дня ехал до Льгова. Мы одолели дорогу за два часа. Скорости сделали землю меньше, чем она казалась людям еще недавно. А из космоса глянуть: Земля и вовсе похожа на хрупкий шарик, висящий на новогодней елке. Но если пешком, то маленьким шар не покажется. Травы, леса, земля в мышиных и лисьих норах, озера, реки, стареющий пруд, приютивший куликов и бобров. И дороги, дорога…

До свидания, Льгов!

_{Фото автора. 17 октября 2003 г.}

Пишется дольше, чем вспоминается ночью. Будем считать, что на этом месте я не заснул, и продолжим «ночную молитву» в следующую пятницу.

В каждом походе важен привал и непременно с маленьким костерком. В дороге все вкусно! Но зимой и летом на скорую руку «соизладить» можно еду горячую. Для этого на тонкий прутик надо нанизать кружочки краковской колбасы — не шашлык, а вкусно и рот обжигает.

Если в рюкзаке еще окажется парочка помидоров, хорошее яблоко, кусочек сыра, черный хлеб и термос с чаем — лесной обед будет у вас полноценным. (Рецепт чая: кипяток должен быть щедро чаем заварен, на литр надо сыпать двенадцать ложечек сахара и выжать целый лимон. Будете пить — меня вспомните.)

Для привала у меня есть место особое, но иногда случается сесть где придется. Давно заметил: место, где горел костерок, обязательно посетят наблюдательные вороны. Приятно оставить им что нибудь: корочку хлеба или на видном месте на сучок наколоть ломтик сыра. Птица его непременно заметит и выйдет, как в сказке: «Вороне как-то бог послал кусочек сыра…»

Чай на тропе — великолепное средство. На севере расстояния не меряют километрами, меряют остановками. «Сколько до той вон сопки?» «Однако, четыре чаевки», — ответит чукча.

А вот на тропе место, где я по глупости чуть не стал жертвой лося. В 60-е годы лосей в Подмосковье было так много, что в воскресных странствиях я видел их постоянно. Один оказался совершенно небоязливым. Я снимал его с расстоянья в пятнадцать шагов, а он спокойно объедал ивняк. Потом прошел он в чащу и лег. Я снял лежащего, но интересно было бы все же снять на ногах — кинул в лося сучок. Он вскочил, прошел метров десять и снова лег. Я повторил домогательство. Лось опять отошел и опять лег. Тут, подойдя, я увидел: уши прижаты, а это значило — зверю я надоел. И только мелькнула эта здравая мысль, как лось вскочил, а я уже мчался — подай бог ноги. Убежать от поджарого зверя непросто. И я бы не убежал. Чувствуя сзади дыхание зверя, сообразил резко свернуть за дерево, и лось проскочил мимо. Так поступают лисы и зайцы, когда на них сверху нападает орел. Пока зверь соображал, куда же я делся, я бежал в сторону быстрее, чем заяц бежит от орла.

Но на частый вопрос: а не страшно ль в лесу? — рассказывая этот случай, в котором я был сам виноват, всегда говорю: в лесу страшен не лось, страшен в лесу сейчас человек.

Была однажды у меня встреча. Выхожу на просеку в сумерках, а на ней трое явно недобрых людей. Стоят тихо, о чем-то вполголоса говорят. А у меня в рюкзаке японская фотокамера, бинокль, объективы. Бежать бессмысленно — они рядом. Надо было изобразить спокойствие: не боюсь! Как стругал ножом палочку, так и продолжаю стругать. Поздоровался, проходя мимо. Трое ответили: «Здравствуйте!» И, возможно, это слово меня спасло. Удаляясь, на спине чувствовал взгляды что-то замышлявших людей. А когда увидел тропинку с просеки в лес, рванул по ней куда быстрее, чем несся от лося.

И был один случай с собакой. Также вечером, почти уже в темноте, вышел я на кордон лесника. У него была пасека, и держал он возле нее тройку свирепых псов. Я вышел на их голоса, боясь заблудиться. И один пес сорвался с цепи. Спасла меня палка в руке — вертелся на месте и крутил ее, как пропеллер. Лесник, услышав неладное, выскочил из избы: «Михалыч, ты?» Укоротил собак. И мы на бревнышке с ним посидели, размышляя о превратностях жизни.

А как-то раз недалеко от того же кордона я полез на березу проверить сорочье гнездо. В нем оказалось три уже оперившихся птенчика.

Взял одного в руки — разглядеть, сфотографировать. А тут подоспела мать — из себя выходит от справедливого гнева. Меня клюнуть боится, остервенело долбит ветку черемухи, на которой сидит. Знатоки поведенья животных называют это реакцией замещенья. Так же ведет себя разъяренный начальник: ударить подчиненного он не может — бьет по столу кулаком.

А вот местечко, где наткнулся я на любовников. Вышел из-за куста, а они мнут траву и что есть мочи грешат — решили, видно, что никого, кроме них, в лесу быть не может. Спешу пройти мимо, делая вид, что очень меня занимают янтарные шишки на елке, и слышу рассерженный голосок Евы: «Предупреждать звуками надо, что идете!» Адам же, чувствую, зажимает ей рот ладонью: «Молчи, глупая!» Удаляясь, я посмеялся, вспомнил кое-что похожее из своих приключений и мысленно пожелал плохо знающим лес влюбленным выбирать местечки поглуше.

А дальше, там, где поляна заливом вторгается в лес, лежал я, помню, в конце апреля на теплой поваленной зимним снегом высокой траве, слушал зябликов и почувствовал: в рюкзаке моем кто-то скребется. Полез в кармашек — божья коровка в спичечном коробке!

Пленил я ее поздней осенью задремавшей на кусте татарника. Посадил в коробок и сунул не помню зачем-то в рюкзак. Зиму она со мной путешествовала: побывала в Сибири, в заповеднике на Хопре, в плавнях у Астрахани. Летала на самолете, сопровождала меня на лыжне и, наверное, спала, когда рюкзак висел на крючке.

И вот объявила, что жива и здорова. Открыл коробок, посадил жучка на ладонь. Коровка раскрыла жесткую красного цвета броню на спине и на тонких, как папиросная бумага, крыльях полетела, кольнув мое сердце маленькой радостью. Иногда для радости надо совсем немного.

И вот дошли мы с нашей «молитвой» до деревни Зименки (названье-то каково!), которую знаю и очень люблю уже сорок лет. Местный пастух Василий, помню, когда еще были в селе коровы, просвещал меня насчет обитателей леса. «Лоси часто заходят в стадо и ходят вместе с коровами. Обычно траву они не едят, но норовят забрести в клевер. Очень любят его, но дотянуться мордой до сладкой еды не могут. Так что делают — сгибают ноги и едят на коленях…

А зайцы, знаешь, испугавшись чего-нибудь, прячутся меж коров. И меня они не боятся. Видел однажды, как заяц корову лапой по морде шарпал: отойди, мол, а то задавишь».

В Зименках жил (царствие ему небесное!) владелец невиданной в этих местах скотины — ослика. Подарили его в советское время мелиораторы из Каракалпакии. Ослик в первые годы страдал от морозов, и ему сшили что-то вроде жилетки из старого полушубка. А потом у ослика отросла шерсть, и он был в Зименках фигурой заметной — возили на нем сено, дрова, сажали и копали картошку. Добравшись до Зименок, я непременно заходил повидать «азиата», как ласково называл его старик-хозяин. Приносил я ослику посоленного хлебца, и он стал меня узнавать. Иногда ослик громко и довольно противно икал. Старик гладил его по загривку: «Искренний ты мой! Знаю, знаю, тоскуешь тут по своей Средней Азии. Ну ничего, перезимуем!»

Ослик пережил старика, умершего от тромбофлебита. Много курил — сначала отняли одну ногу, потом другую. Бога молил освободить его от бренности жизни. И вот внял.

Ослик пережил деда-хозяина.

Далее путь мой идет мимо пруда, в котором главная рыба — дальневосточный ротан. Знакомый мне по Зименкам мужик однажды пригласил присесть на пруду рядом и рассказал: «Удивительное созданье — ротан. В феврале нарубил я для погреба льду. А через полгода, когда пришло время копать картошку, решил я погреб почистить. Выгружаю остатки льда, черпаю воду. И что же вижу в воде? Ротанов! Выходит, принес я их вмерзшими в лед, в погребе они отошли и полгода обретались в талой воде. Выпустил я их в этот пруд, уважая живучесть, а вот сейчас, может быть, какой-нибудь попадет на крючок».

Люблю бывать я на этом пруду поздней осенью, когда первый крепкий мороз скует воду. Находишь камешек или комок мерзлой земли, кинешь полого на лед раз, другой, третий. Наслажденье, как в детстве, слушать затихающий на льду звук: те-те-те-те!..

И вот тропинка по лесу, куда не всегда грибники забираются. Тут, в ельниках, кажется, может жить леший или еще что-нибудь этакое.

На опушке у конца тропки под елкой кем-то неведомым сбита скамейка из липовых жердочек. Сидя на ней, думаешь: не только ты оставляешь тут след, и еще кто-то ходит, даже вот место посидеть не поленились устроить.

С опушки виден закат солнца над полем — мое любимое время дня. Однажды заметил: разные птицы слетаются вечером на опушку — проводить солнце — и умолкают, наблюдая, как светило уходит за горизонт. Смена дня и ночи их волнует так же, как и людей.

И теперь вдоль опушки — к шоссе! В ожидании сумерек сюда из леса слетаются совы и ждут момента, чтобы, тихо летая над полем, охотиться на мышей. Зная это, я много лет забавляюсь: лягу под елкой и звуками изображаю присутствие мыши. Дело это простое: крепко сжав губы, надо втягивать в себя воздух — получается звук, какой мыши издают при возне. И вот они тут как тут — совы. Чтобы их подзадорить, рукой пошуршишь еще в палой листве. Для всех мышеедов (сов, лис, кошек) это желанные звуки.

Однажды вечерний спектакль я устроил при внуке, когда он был еще мальчиком. Появилась не одна сова, а целый выводок, возможно, с матерью — сразу пять сов. И все рады обманываться. Неслышной каруселью вились у скрадка, где я шуршал и попискивал. Наверняка совы нас видели, но желанные звуки держали их в этом месте. Устав кружиться, мышееды сели на сухой куст рядом. Снимать их было уже темно. Зарисовал силуэты в блокноте…

Вот и вся «молитва» моя в бессонную ночь.

Обычно засыпаешь где-нибудь на половине воспоминаний, а иногда мотаешь клубок их до самой опушки, где охотятся совы. И тут уж точно отходишь ко сну, считая: одна, две, три.

И все кружится, кружится. Совы — мои любимые птицы.

_{Фото автора. 28 ноября. 5 декабря 2003 г.}

В начале 80-х годов минувшего столетия мы летали снимать для передачи «В мире животных» эту природную драму. Ослабевшим уткам и лебедям с вертолета сбросили сотни четыре буханок хлеба. И наблюдали, как вольготно жилось тут хищникам. Лысухи за ночь целыми стаями вмерзали в лед. Но орланы предпочитали ослабших, еще не погибших птиц — охота доставляла им удовольствие, да и теплое «кушанье» было приятней. Куда ни глянешь, на льду виднелись сытые, отяжелевшие от еды хищники.

Часто сытую жизнь падальщикам обеспечивает человек. Скотомогильники зимой всегда привлекают волков и воронов. Много птиц постоянно держатся около скотобоен.

В Туркмении я, помню, был поражен числом разных орлов и грифов, не очень боявшихся человека. А в Индии, в Дели, увидел грифов и коршунов не просто небоязливых, а даже нахальных: размятого грызуна на дороге коршуны хватали прямо из-под колес идущих автомобилей. Большими стаями они кучкуются около рынков и свалок. С работником Русского культурного центра в Дели мы поднялись на крышу семиэтажного дома и, подбрасывая вверх кусочки колбасы, в пять минут собрали возле себя не менее сотни коршунов. С ловкостью акробатов они ловили угощение в воздухе. Видя скопленье собратьев, с разных сторон к «злачному месту» летели новые ловцы угощенья. (Всего в Дели зимой обретаются шесть тысяч коршунов.)

И есть места, где самой природой созданы кормные точки, куда животные в нужное место собираются поражающим воображенье числом.

Два таких места есть на Аляске, и связаны они с массовым ходом по рекам лососей. На речке Макнейл есть порожистое пространство, где вода широко разливается по каменистому ложу. Идущую на нерест рыбу тут хорошо видно и удобно ловить. Это знают медведи. Каждое лето на массовую рыбалку, проходя по лесам изрядные расстоянья, собирается на Макнейле около сотни медведей. Место это заповедное, и медведи чувствуют себя там вольготно. Каждый охотится, как умеет, — один бросается в воду, другой бьет лапой, третий подставляет открытую пасть, и рыбы, одолевая порог, залетают в нее.

Тысячи американцев мечтают побывать на «медвежьей рыбалке». Но присутствовать на реке одновременно без риска быть атакованными разрешается только десяти фотографам в день. Как регулировать большие желания, никого не обидев? Ежегодно устраивается лотерея. Попасть на аляскинскую рыбалку могут только вытянувшие счастливый билет.

Еще одно место в воспетом Джеком Лондоном крае привлекает обилием корма орланов белоголовых. На Аляске птиц этих много. Проплывая вдоль побережья, видишь гнезда орланов на старых деревьях, садятся птицы на церковные колокольни, у рыбзаводов — на сараи, на крыши жилых домов. Но это летом, когда еды орланам на Аляске сколько угодно. Но вот уже поздняя осень, нерест рыбы закончен, и речки замерзли. В это время орланы участвуют во «всеаляскинском слете». С разных сторон собираются они на речке Челкет (юго-восток Аляски). Речка не замерзает, и по ней в начале зимы на нерест идет рыба. Три с половиной тысячи птиц слетаются тут пировать. Падает тихий снежок, шумят неглубокие воды Челкета.

Орланы в черных фраках, сытые, полусонные, сидят на деревьях — ну прямо как «презентация зимы» с обильным фуршетом: свежая лососина с красной икрой.

Речка Челкет объявлена заповедником. Слет орланов — природный уникум, такой же, как слет стервятников на реке в Африке и сбор рыболовов-медведей на речке Макнейл.

Слет орланов на речке Челкет. На каждом дереве их — десятки.

_{Фото В. Пескова и из архива автора. 12 декабря 2003 г.}

Нечто подобное происходит и с сусликами. Эти, правда, в течение долгого анабиозного сна все-таки просыпаются — опорожнить кишечник. Толчком к пробуждению служат сигналы мозга, заставляющие организм сжигать так называемый «коричневый жир», запасы которого есть в организме на этот случай. Мышцы суслика сокращаются, он дрожит, согреваясь. Но, недолго пошевелившись, вновь замирает.

Самым «крепко спящим» из всех является еж. Заснув где-нибудь в ямочке, прикрывшись опавшими листьями, он спит беспробудно до самой весны. Жизнедеятельность организма его опускается почти до нуля. И если горючего (жира) в нем не хватит, еж обречен — умирает во сне. В Германии в последние годы натуралисты проводят впечатляющую осеннюю акцию: находят ежей и взвешивают. Если вес близок к восьмиста граммам — ежа отпускают, если меньше — оставляют зимовать в доме и выпускают весной. Даже в относительно мягком климате Западной Европы не набравшие жира ежи зимой погибают.

Из птиц одна-единственная впадает в состояние зимней спячки. Это козодой, но не наш, а калифорнийский, нашу зиму птица не выдержит. «Калифорниец» же «почти мертвым» проводит где-нибудь в затишье между камнями или в дутые более восьмидесяти дней, а с приходом весны, с появлением летающих насекомых вновь оживает.

У крошечной птицы колибри, живущей в горах Южной Америки на высоте до четырех тысяч метров, оцепенение со снижением жизнедеятельности организма происходит каждую ночь. Потому происходит, что птичка в крошечном своем теле не может запасти жира даже на одну ночь, а питаться нектаром цветов в потемках она не может, да и цветы-медоносы на ночь иногда закрывают свои кладовые. Приходится замирать. Но появляется солнце, и похожие на изумрудные камешки птицы вновь оживают. Такова приспособленность к жизни всего живого.

Не все нам известно о рыбах. Но кое-что в их приспособленности переносить колебанья температуры в воде, солености и насыщенности воды кислородом известно давно. Самая большая из рыб — гигантская акула — в летнее время встречается у поверхности океана, а в холодное — куда-то вдруг исчезает. Обнаружилось: когда нет планктона, которым эти акулы, подобно китам, питаются, процеживая воду через бахрому на жабрах, гигантские рыбы опускаются на глубину и там цепенеют — дожидаются сезона, когда планктон вновь появится. И есть рыбы, приспособившиеся переносить крайние холода вплоть до вмерзания в лед. На Аляске мне показали не саму эту рыбу, а ее фотографию, сказав, что «в этом водоеме она водится». Названье у этой некрупной обитательницы заполярных вод — «черная рыба». Коротким летом она плавает в неглубоких тундровых водоемах, а зимой часто вмерзает в лед и в нем доживает до весеннего солнца, которое ее, полуживую, освобождает от ледового плена.

Нечто подобное может произойти и с многим теперь известной, завезенной с Дальнего Востока рыбой ротаном. Она тоже в неглубоком месте может оказаться во льду. И часто не погибает. А в Антарктиде у обрыва айсберга мы удили рыбу с названием «ледяная» (прозрачная, почти как стекло). Эта тоже низких температур не боится. Механизм, сберегающий экзотических обитателей глубоких и мелких вод, таков: в теле рыбы содержится глицерин, служащий «антифризом» (то есть противоледной жидкостью). А у ротана и «черной рыбы» кожа выделяет еще и слизь, образующую нечто вроде жидкой капсулы, мешающей образованию кристалликов льда в теле рыбы — они бы разрывали живые ткани.

Но бывает ведь где-то и жара нестерпимая, когда все животные страдают от перегрева и жажды. В этих местах тоже кто как умеет приспособился переносить условия, называемые экстремальными.

И есть в жарких местах животные, способные переносить зной. Так же как животные севера, они впадают в спячку. Их много. Мадагаскарский тенрек, похожий на нашего ежа, настолько чувствителен к перепадам температуры, что в спячку впадает и при холоде, и в жару. Но особенно впечатляет рыба протоптер, обитающая в мелководных водоемах Судана. Детом высыхают они совершенно — «по обнаженному дну можно ездить на автомобиле». Поразительно, на какие «выдумки» торовата природа, приспосабливая в эволюции все живое даже к крайне тяжелым условиям существования!

Африканский протоптер плавает в теплой, выпиваемой солнцем воде и готовит себе убежище на время засухи — роет нору на дне. Когда вода опускается до уровня входа в нору, протоптер забирается по ней в камеру, заткнув вход в тон мель для пропуска воздуха рыхлой землей. В камере рыба из слизи создает капсулу и в ней проводит под дном высохшего водоема несколько месяцев до сезона дождей, когда озеро наполнится вновь водой. (А выжить протоптер в капсуле может четыре года!) Жизнь в этой небольшой рыбе, конечно, в это время еле теплится. Организм, что называется, поедает себя (аутофагия), расходуя ткани своего тела, особенно мышцы. Замерены эти потери: «Длина протоптера сократилась с 40 сантиметров до 36, а вес с 374 до 289 граммов». Но рыба при этом остается под коркой земли живой и жадно слушает, не падают ли на сухую, как черепок, землю капли дождя.

Изощренный ум человека нашел способ использовать это для охоты на сверхвыносливую рыбешку. Дробно постукивая пальцами по тыкве, сухопутные рыболовы суданцы изображают шум дождя. Услыхав эти сигнальные звуки, протоптер, видимо, от удовольствия, хрюкает. А это уже сигнал рыболову, в каком месте надо копать… Пишут, протоптер, помещенный вместе с капсулой в почтовый фанерный ящик, живым прибыл по назначению. Опущенный в воду, он сразу ожил. Так же быстро он оживает, набирает вес и восстанавливает свои истощенные органы.

Полна чудес великая Природа!

_{Фото из архива В. Пескова. 4 январи 2004 г.}

Кровь осьминогов голубая, поскольку в ней присутствуют соединения меди, а не железа, как у человека и почти всех позвоночных и некоторых других животных. Одно сердце гонит кровь ко всем органам, а два других — к жабрам, которые в час омывают более четырехсот литров воды — так велика потребность экзотического организма в кислороде. Но при необходимости, заполнив «голову» водой и закупорив мышцами щели, осьминог может прожить на суше, превратив руки в ноги, несколько часов без риска погибнуть и таким образом легко переносит приливы и отливы воды.

Наиболее приметная часть осьминога — восемь гибких змееподобных рук. На них он, как на ногах, передвигается посуху и по дну моря, ими захватывает добычу и переносит тяжести, например, камни, в двадцать раз превышающие вес его самого. Руки служат также для закрепления тела в каком-либо месте; кончики их являются органами осязания, обоняния и снабжены вкусовыми рецепторами. За руку-щупальце можно поднять всего осьминога, но при большом напряжении змееподобный орган обламывается, как хвост у ящерицы, но не в строго определенном месте, а там, где напряжение достигает предела. Кровотеченья при этом почти не бывает, конец обрубка обволакивается кожей, и довольно скоро укороченная рука вновь отрастает до нужных размеров.

Зрение — важнейший из органов чувств осьминога. В океане нет более зоркого существа. Выпученные его глаза походят на лягушачьи, но действуют, как у хамелеона, автономно один от другого. По мненью натуралистов, под водой они очень похожи на человеческие, но без ресниц. Механизм фокусировки глаз от человеческого отличается. У нас мускульной силой изменяется кривизна хрусталика, у осьминога же оптическая линза, как у фотообъектива, приближается или удаляется от сетчатки, на квадратном миллиметре которой насчитывается более шестидесяти тысяч чувствительных к свету точек. (У человека и кошки их около четырехсот тысяч, у совы — в полтора раза больше.)

Для передвижения в воде осьминог использует реактивный двигатель. Природа изобрела его раньше, чем человек. Устроен двигатель просто. Осьминог через щель в мантии всасывает воду, а затем, закупорив щель, сокращением мускулов с силой выбрасывает воду через сопло-трубку. Скорость движенья при таком двигателе — пятнадцать километров в час.

Поразительна способность осьминога мгновенно менять окраску. В спокойном состоянии этот герой океанских вод почти бесцветен — напоминает матовое стекло, с хорошо видимым в теле «чернильным мешком» (мы скажем о нем особо). Но малейшая реакция на что-либо сразу из «стеклянного» делает его темно-зеленым, серым, желтым, черным. Мгновенная перемена окраски отражает, подобно мимике человека, раздражение, возбуждение, радость, гнев, страсть. Чаще всего сильно возбужденного осьминога видят кирпично красным. Но самое примечательное — осьминог обладает способностью маскироваться под цвет любой обстановки. Символ такого умения хамелеон — жалкий «маляр» в сравнении с этим морским «живописцем». На песке осьминог мгновенно становится желтым, серым, в темных скалах он черный либо где нужно покрывается пятнами.

Механизм такой мимикрии разгадан и почти одинаков у рыб, хамелеонов, осьминогов, кальмаров и каракатиц. Окружающая обстановка «фотографируется» глазами животных, и цветовые сигналы подаются по нервам в хроматофоры — пигментные клетки разных цветов на коже. Если окружающий пейзаж темнеет — возбуждаются черные хроматофоры и увеличиваются в размерах, подавляя всю остальную пока что «спящую» палитру красок. Увеличение очень большое, такое же, как если бы темная пуговица стала черным автомобильным колесом. Так же действуют хроматофоры оранжевые, голубые, желтые, а комбинация цветов, как у трехслойной цветной фотопленки, дает промежуточные тона обстановки, под которую осьминог маскируется.

Но если он все-таки обнаружен, то при опасности спасается бегством. Но как! Под дымовою завесой. Вот тут надо вспомнить «чернильный мешок». У осьминогов с рождения он всегда наготове. Стремительно удаляясь, из сопла своего реактивного аппарата вместе с водой осьминог выбрасывает чернильную бомбу. На несколько минут она зависает в воде, почти повторяя контуры самого осьминога. Сбитый с толку, его преследователь пытается разобраться, в чем дело, а осьминог, мгновенно став бледным, уже далеко. Догоняют — пускает еще целую серию бомб (до шести). Мало этого, на особо опасных врагов — хищных рыб — действует еще одно средство — уже наркотическое. Им обладают все те же чернила, делая рыб невосприимчивыми к запахам. Они теряют след осьминога, а наткнувшись случайно на беглеца, принимают его за камень и, поддавая носом, не трогают. Это дает осьминогу еще один шанс уцелеть.

Осьминоги от своего ядовитого облака тоже страдают, но в море они быстро срываются с места атаки, в неволе же (в аквариуме) становятся жертвой собственного оружия — «зачерниленная вода» их убивает. Это обстоятельство, а также и то, что осьминогам постоянно нужна чистая проточная вода, и потому еще, что их способны сожрать соплеменники, держать осьминогов в неволе до крайности сложно. И потому лишь недавно стали известны поразительные их способности к выживанию.

Аквалангисты часто обнаруживают коллективные крепости, называя их «осьминожьими городами». Жак Ив Кусто в Средиземном море обнаружил затонувшее древнее судно с амфорами для вина. В каждой такой посудине его аквалангисты находили жильца. Конечно, им был осьминог. Предполагают, общежитием этим осьминоги пользуются уже более двух тысяч лет. Заставить осьминога покинуть облюбованное жилище — дело весьма непростое.

Можно даже сказать: любая посуда, попавшая на дно, — дар осьминогам. Даже на суше, почуяв беду, спасения осьминог ищет там, где есть куда спрятаться. На одном корабле осьминога оставили на палубе без присмотра. И он исчез. Где, думаете, его нашли? В рулевой рубке. Он пробрался в нее по трапу и спрятался в чайнике, которым пользовалась команда.

Осьминоги мигрируют, почувствовав приближение шторма, вызывающего на мелководьях песчаную муть. Пережив непогоду в затишье, они возвращаются в свои «города».

Опытные рыбаки, заметив беспокойство восьминогих своих соседей на море, знают: надвигается непогода.

Любовь осьминогов скоротечна, без церемоний ухаживанья. Самка привлекает партнера запахом. Страсть оба демонстрируют кирпично-красным нарядом тела. И сразу — объятья. Можно представить, какие они при шестнадцати руках у влюбленных! Финальный акт прозаически прост. Одним из щупальцев самец достает из щели своей мантийной полости упакованную в пакеты сперму и переносит в такую же полость самки. И до свиданья!

Но у одного из самых маленьких осьминогов (величина самца с небольшую монету) процесс «дарения» спермы фантастичен. В период размножения одна из рук осьминога начинает быстро расти. Ей доверяется пакет с семенем. Получив его, рука отламывается и пускается в свободное плавание в поисках самки. Как ни странно, «посыльный» ее находит и сразу с грузом своим забирается в полость тела.

Самка тоже невелика, но все же во много раз больше самца — «соотношение — как у котенка и лошади». В поисках самки большинство «посыльных», конечно, гибнут, но сколько-то их цели все-таки достигают, иначе этот род осьминогов давно бы исчез…

Тысячу мелких яичек осьминоги всех видов откладывают в надежном убежище и, переставая питаться, пять-шесть месяцев неусыпно следят за кладкой — омывают яички свежей водой, предупреждая малейшее их загрязненье, и готовы напасть на всякого, кто к сокровищу их приблизится. Кладка яиц у каждой самки — единственная в жизни. Изнуренная долгим постом и беспокойством о потомстве, она умирает.

Осьминожата величиною со спичечную головку полупрозрачным облачком появляются из оболочек яиц в одно время. С этой минуты судьба их зависит только от них самих. Врагов и превратностей жизни крутом очень много. Из 75 тысяч малышей только три достигают возраста взрослого осьминога.

Опасны ли осьминоги для других обитателей моря? Да, для крабов, раков, рыб, морских птиц, а также более мелких своих сородичей. А рассказы о том, как осьминоги нападают на водолазов? Сколько их было в книгах, изданных всего лишь полвека назад. «Очевидцы» описывали жуткие истории о том, как осьминоги опутывали человека щупальцами и всасывали его тело. Все оказалось выдумками.

Способов ловить осьминогов много. Просто удочкой, посадив на крючок лакомую для восьминогих приманку — кусочек краба. А японцы, китайцы, полинезийцы, индийцы издавна ловят осьминогов, используя страсть их приспосабливать под свой дом пустые ракушки и опущенные на веревке ко дну глиняные горшки. Забравшись в такое жилище, осьминог скорее расстанется с жизнью, чем покинет горшок. Не хочет он расставаться с удобной «квартирой» даже и в лодке.

Иногда самого осьминога делают соучастником ловли его сородичей. Для этого ко дну на веревке опускают самку. Первый же подплывший к ней осьминог краснеет от страсти и заключает подругу в объятья. Подвох он почувствует уже в лодке, когда поднимут его вместе с возлюбленной.

Известны случаи, осьминогов использовали в экзотических операциях. Описана история, когда с затонувшего на большой глубине корабля не могли поднять дорогую фарфоровую посуду, какую везли из Кореи японскому императору. Кто-то вспомнил о страсти осьминогов немедленно забираться в любую оказавшуюся в воде посуду. Опустили на веревке ко дну осьминога и с первой попытки вернули его со дна в фарфоровой чаше. Так экзотическим способом спасли половину драгоценного фарфора.

Но чаще ловят самих осьминогов — и прямо на кухню или к костру.

Вкусен ли осьминог? Не ел, судить не могу. А Игорь Акимушкин, изучавший головоногих и написавший о них интересную книгу, свидетельствует: «Если б не я готовил это блюдо, то решил бы, наверное, что мне подали резину на рыбьем жире».

Дело, видимо, в разных вкусах людей и также в способах приготовления специфического продукта. Японцы, ценящие все, что добывается ими в море, осьминогов ставят весьма высоко и вылавливают их около миллиона тонн в год.

И главное. Приглядываясь как следует к осьминогам, ученые обнаружили: бескостные монстры не только имеют множество приспособлений для выживания рядом с многочисленными врагами, но и являются в некотором смысле интеллектуалами водной стихии. Это не дельфины, конечно, но они явно «кумекают», принимая решения, как поступить. «Это даже по глазам видно, — пишет хорошо знающий жизнь океана аквалангист. — Смотришь в глаза осьминогу и понимаешь: это взгляд не безучастной рыбы, а существа, явно тебя изучающего».

Осьминоги, сооружая жилища, постараются найти плоский камень, чтобы использовать его как крышу. Обороняясь, они эту крышу хватают в руки и выставляют перед собою как щит. Осьминоги способны запомнить, что опасно, а чего не стоит бояться. «Могут привыкнуть к тебе, позволяя даже себя погладить, и понимают знаки дружбы». Некто Уилларди Прайс пишет, как рыбак с острова Самоа предложил познакомить его с осьминогом, всегда рыбака узнающим и подплывающим «поздороваться». «Без ошибки рыбак нашел нужное место и сказал, что надо подождать. Вскоре из глубины медленно всплыло распластанное тело. Большой осьминог подплыл к самой лодке. Полинезиец гладил его щупальца и почесывал, как собаку, между глазами. Осьминогу это явно нравилось. Получив порцию рыбы, он немедленно удалился пообедать в уединении».

Об экспериментах с осьминогами много написано. Обнаружено, что они способны дрессироваться, «как собаки или слоны», знают друг друга в лицо и каждый — «личность» со своим характером, темпераментом, повадками, вкусами. Пишут, один из осьминогов прославился воровством и делал это явно обдуманно.

В Брайтонском зоопарке в одном из аквариумов стали пропадать редкие циклоптерусы — каждую ночь исчезало по одной рыбке. Похищал циклоптерусов осьминог, перебираясь из своего аквариума в другой «посуху», и, поохотившись, возвращался домой.

Я видел осьминогов в океанарии Сиэтла (США). Взиравшие на нас через стекло, все они были на одно лицо, но ихтиолог, провожавший меня, уверен: у каждого свой характер. «Вот этого зовут Питер, а это — Матильда и Августина». Моего спутника осьминоги узнали и направились туда, где он остановился, понимали: от этого двуногого можно получить угощенье.

«Способные ребята, — шутил мой знакомый. — По виду не ждешь ничего особенного, а они все время чем-нибудь удивляют. Мозг у них небольшой, но на нем — тонкий слой «серого вещества», помогающего усваивать уроки жизни. Это сближает осьминогов с теми из сообразительных животных, которых мы видим на суше с собою рядом».

_{Фото из архива В. Пескова. 9, 16 января 2004 г.}

Койот — близкий родственник волка. Точнее сказать, это и есть волк, равнинный луговой волк. И все же волк в Америке — это волк, а койот — это койот. Волков почти полностью истребили. Койот же, занимая природную нишу волков, стремительно распространился по Северной Америке, заняв уже и Аляску.

Вряд ли есть на земле еще зверь такой жизненной силы. Убивали койотов без одной ноги; с перебитыми, но сросшимися ногами; без челюсти; оскальпированных; с колючей проволокой, впившейся в тело. Он приспособился к климату всех широт, он изворотлив, хитер и находчив, осторожен и дерзок. В любом месте койот найдет себе пищу. Его добыча — мелкие грызуны, птицы и птичьи яйца, змеи, лягушки, мыши, желуди, виноград, всевозможные ягоды, кузнечики, падаль. Ну и справедливым койоты считают дележ с человеком кур, индюшек, ягнят и телят. Вот почему закон милосердия этого зверя обходит. Койотов бьют беспощадно. И по этой причине зверю невольно сочувствуешь.

При нынешнем натиске на природу человек сознательно дает шанс выжить многим животным, оберегает их. Этот же зверь обязан жизнью только себе.

Минут восемь, не выходя из машины, мы наблюдали койота. Дикое умное существо глядело с пригорка. В сильный бинокль видны были искорки глаз, торчком стоящие очень большие уши, зверь не такой скуластый, как волк, в морде, пожалуй, есть что-то лисье…

Игра в молчанку, наверное, интриговала койота, и неизвестно, как долго он простоял бы, но на шоссе сзади скользнули лучи быстро идущих автомобилей. Мы поспешили дать им дорогу. И всё. Койот мгновенно исчез. Очень возможно, что он все-таки наблюдал, как двое людей прошлись по холму, помяли в пальцах пахучие стебли полыни, посветили фонариком, посвистели и вернулись к машине.

Было это во время нашего с Борисом Стрельниковым автомобильного путешествия в 1972 году по Америке.

Почти что волк. Только помельче, лоб у него поуже, как у лисы, длинная морда и почти такой же пушистый хвост. Сам койот признает силу волка, избегая с ним встреч.

Койот — спутник человека в Америке. В послеколумбовские времена он был не очень заметен, хотя индейцы хорошо его знали, считали умницей и полагали, что люди произошли от волков и койотов.

Белые поселенцы в Америке койота сразу поставили вне закона, но чем упорней вели с койотом войну, тем шире он расселялся, следуя за расселеньем людей, и приспособился благодаря уму и фантастической выносливости выживать в самых разных условиях. Во время путешествия по Америке мы прочли в газете, что в городской черте Лос-Анджелеса жили четыре сотни койотов, заставляя горожан опасаться за своих кошек, собак и кроликов.

Сегодня койоты живут во всех штатах Америки, исключая лишь островной — Гавайи.

На Аляске ранее его не было. Пришел вслед за золотодобытчиками во времена Джека Лондона, питаясь сначала их павшими лошадьми, а теперь зимой поедает павших диких животных. (Летом я наблюдал однажды, как койот на отмели ловил рыбу.) Выносливость и всеядность сделали койота чемпионом среди всех млекопитающих земли по освоению новых территорий.

Естественных врагов — волков, пум и медведей — у койота почти не осталось. А с людьми живет он бок о бок, платя пастухам, фермерам и охотникам немалую цену за свое существование. Но в то же время является самым процветающим из всех крупных животных Америки.

Охотятся звери преимущественно поодиночке, но живут парами, как и волки, всю жизнь сохраняя верность друг другу. Одинокая самка, однако, может в нужное: время увлечь кобеля с какой-нибудь фермы. Щенята от такой встречи вырастают жизнеспособными и продолжают род вольных умелых охотников. Случается это не так уж редко. Считают даже, что чистокровных зверей осталось в природе не много. Нормальная же семья койотов в предчувствии родов занимает барсучью нору или роет свое подземелье — тоннель длиною в три метра.

Щенята, числом до двенадцати, рождаются слепыми. Мать при них находится неотлучно, а отец, сбиваясь с ног, кормит всех. Но через девять месяцев малыши, сначала играя и приглядываясь к охоте родителей, начинают добывать пропитание сами.

Жить койоты приспособились в разных условиях — на равнинах, в пустынях, горах, при большой жаре в Мексике и при лютых морозах Аляски.

Образ жизни этих зверей преимущественно сумеречный. Связь друг с другом они поддерживают звуками: воют, как волки, по-собачьи лают, тявкают, как щенята, и иногда «ворчат».

Вой койота ночью с верхушки холма или скалы хорошо знаком многим американцам. Почти для всех койот всегда вне закона, всегда виновен, и хороши все средства для его истребленья. Правда, яды и стрельбу с самолетов по усердному ходатайству ученых удалось запретить.

Великолепное зрение, обоняние, слух и осторожность всюду гонимых помогают койотам не только успешно охотиться и беречься от всевозможных опасностей. Они хорошо плавают, бегают со скоростью более шестидесяти километров в час, умеют маскироваться и, если уж некуда деться, прикидываются мертвыми. Среди соседей не терпят как пищевых конкурентов лис.

При охоте койоты демонстрируют волчью сообразительность и находчивость. Встретив, например, оленей, пара койотов сначала просто бегает вокруг обезумевшего стада, не давая ему передышки. Сами же койоты в это время по очереди отдыхают. Когда какой-нибудь из оленей слабеет, он и становится жертвой — отбив его от товарищей, койоты действуют как и волки.

Любопытны отношения койотов и барсуков. Барсуки, особенно американские, — звери серьезные, койоты нападать на них не решаются, но частенько лишают добычи. Увлеченный барсук раскапывает нору сусликов, а хитрый койот, притаившись, следит за другим выходом из норы, и добыча частенько достается ему.

Для индейцев койот был просто «братом по жизни». Дня переселенцев из Европы в Америку зверь стал животным почти нетерпимым, хотя вошел как часть окружающей жизни в пословицы, поговорки и прозвища. В мультипликационных фильмах он тоже стал постоянным героем, но отнюдь не злодеем — ему постоянно отводится роль «чуткого стража». В реальной жизни адвокатами его («санитар!») являются ученые-биологи и защитники дикой природы, фермеры же непреклонны: «Хорош только на мушке!»

_{Фото из архива В. Пескова. 26 марта 2004 г.}

Иногда лесные дуплянки зимой занимают мелкие совы. Однажды, проходя на лыжах в приокском лесу, я поднял крышку низко висевшего домика и обнаружил в нем больше десятка мертвых мышей. Это был склад, устроенный, видимо, еще с осени воробьиным сычиком.

Земля (грунт) — еще одна среда, где много разных животных строят себе убежища. Проплывая рекой, мы часто видим обрывистый, изрытый норами берег. Это жилища ласточек береговушек. Тоннели в земле надежно укрывают птенцов. В похожих норах живут и золотистые щурки, и небольшие изумрудные птички — рыболовы зимородки.

В земле строят себе убежища суслики и сурки. Спят в них зимой, а летом при свисте «Тревога!» все немедленно бегут прятаться в подземелье.

На пойменных склонах притока Дона, где под дерниной лежат пласты мела, жилища сурков узнаешь издали по белым выбросам из норы.

Классическими обитателями подземелий считаются барсуки. Их сложные разветвленные галереи и залы образуют городища, способные оставаться жилыми сотни лет, если барсуков не тревожить. Нередко барсучью нору занимает лиса. Этот зверь не отличается аккуратностью — возле норы оставляет помет, бросает остатки еды. Чистоплотным барсукам это очень не нравится. Наилучший выход — отгородиться под землей от дурно пахнущей квартирантки.

Но лиса и сама может вырыть себе убежище. Она нечасто под землю скрывается, предпочитая от опасности убегать. Но — усталая или раненая — может, как говорят охотники, понориться. В таких случаях лис добывают, пуская в норы собак фокстерьеров и такс. В лисьих норах в наших южных степях поселяются красные утки огари. Лисе легко добраться до гнезда птицы, но она почему-то даже не пытается это делать.

И есть подземелья (пещерки), где бок о бок с попутаем живет едва ли не самое древнее существо на земле, — похожая на ящерицу туатара.

Чем выгодно сожительство этих новозеландцев, не ясно.

Можно назвать еще много разных животных, строящих обиталища под землей: осы, в Африке пчелы, термиты. И еще тушканчики, прозванные земляными зайцами. А для кротов подземелье — родная стихия. Эти «шахтеры» на поверхности появляются редко.

Особо наглядно стремленье укрыться в норе у африканского кабана бородавочника.

Мне приходилось в разных местах Африки наблюдать этих забавных родственников наших кабанов. Бородавочник не труслив и может за себя постоять: подвижен, силен, надежно вооружен. И все же не со всеми может справиться этот бравый, резвый абориген Африки. При грозящей семье опасности она дружно бежит к своему подземелью — впереди мама, за нею, подняв хвостики, как антенны, четыре-пять поросяток, а сзади всех прикрывает рослый папаша. Поросята вслед за матерью катятся в нору головою вперед, а защитник-отец опускается в нору задом, заслонив вход бородавчатой, вооруженной изогнутыми, растущими снизу клыками, мордой. Мало охотников осилить такую преграду. В этом случае особенно хорошо понимаешь житейскую мудрость: мой дом — моя крепость.

_{Фото из архива В. Пескова. 30 апреля 2004 г.}

Дорога туда из городка Кологрива не дальняя — километров сорок. Но это брошенная лесная дорога, заросшая мелколесьем, с ямами и ухабами, с гниющими по сторонам остатками лесосек, с речонками без мостов. Никаким трактором, кроме гусеничного, в знаменитый лес не добраться.

Мы тронулись на армейском стареньком вездеходе. На пути эта машина пехоты надорвалась, пришлось ползком возвращаться и в Кологриве чиниться… Вторая попытка состоялась после майских дождей и обильного в здешних местах снегопада, прибавивших грязи в тоннеле зазеленевших березняков.

Но день поездки был солнечным, ярким. Вода в колдобинах живописно синела. Вороны лакомились в них лягушачьей икрой. Цвела черемуха. Уже оставившие на сухих островках апрельских зайчат беляки гонялись друг за другом возле дороги и, удивленные появлением дурно пахнущего и ревущего железного короба, забыв о майских гульбищах, взирали на нашу тележку с расстоянья в пять метров.

На подъезде к знаменитому лесу перестали попадаться кладбища невывезенных осиновых и еловых хлыстов и гниющие кучи веток на захламленных пустырях, где лет десять — двенадцать назад зеленел лес. Водитель вездехода, местный егерь Сан Саныч Васечкин, останавливал поразительно выносливую машину и показывал нам суточной давности следы лосей и медведей, заполненные синей водой.

А в одном месте мы всей оравой высыпали на дорогу и, оглядываясь, рассматривали место апрельской драмы — вылезший из берлоги медведь прямо на дороге задавил лося. Завалив тушу еловыми ветками, зверь подождал, пока мясо «созреет», и, чтобы никто другой не покусился на его кровное, оставил метки — задиры когтями на елях, а порядочной толщины осину, для пущей строгости мелок, обгрыз, как бобр.

Съел лося он чуть в стороне, оставив от лесного вегетарианца лишь белый череп и кости с копытами.

Подпрыгивая в кузове нашего транспорта так, что, казалось, внутренности сейчас оторвутся, мы все-таки доехали до желанного леса. На границе его стояла покосившаяся будка когда-то работавших тут людей. Клочки зимней шерсти свидетельствовали: зайцы и тут справляли свадьбы, а между делом в скрытом настиле из досок, служившем людям столом, выгрызли круговину величиной с банный тазик и подточили одну из стоек стола.

— Тут у нас обычно стояла тарелка с солью. Видно, пришлась по вкусу зайчикам просоленная древесина», — сказал Сан Саныч.

Девственный лес… Вот впечатление человека, повидавшего много разных лесов — Усманский бор под Воронежем, там же — лес Теллермановский, Шипов лес, дубравную первобытность которых нарушил царь Петр, строивший на Воронеже корабли. Теперь в лесах этих изредка встречаешь дубы-исполины, помнящие петровские времена.

Кологривский же лес никогда не слышал звон топоров. Он такой же, каким был и пятьсот, и тысячу, и, может быть, пять тысяч лет назад. Он растет по законам, не искаженным людьми, и уже поэтому является бесценным памятником природы. В нем испытываешь чувство, как будто увидел чудом сохранившегося мамонта.

Местная жительница.

Главная примета леса — дерева высотою в сорок и более метров. Гладкие их стволы напоминают колонны Исаакиевского собора в С.-Петербурге. И стоят великаны на земле уже более двухсот лет. Ели царствуют в этих реликтовых зарослях, ниже их вечнозеленых вершин — ярусы тоже высоких пихт, лип и стройных, как ели, осин и берез. Ниже — рябина, черемуха, еще какая-то зелень подлеска, а совсем на земле — изумрудное пышное одеяло из мха.

Всё тут покрыто мхом! Местами он образует мягкие валики толщиной со стоящую ель. Это и есть ели, упавшие лет пятьдесят назад и превращенные временем, сыростью, грибами и незримой животной мелкотою в труху, покрытую мхом. Почти каждый такой валик украшает строй крошечных елочек, проросших из семян на теле великанов, почивших тут своей смертью.

Бывает, что дерево или даже куртину деревьев валит буря. Деревья падают, образуя земляной выворотень высотой с двухэтажный дом. Но, бывает, дерево умирает от старости стоя и не перестает быть живописным в этом сообществе великанов — стоит без коры, изъеденное личинками, издолбленное красноголовыми дятлами, летающими туте криком: «Ки-ки-ки!»

Древний ельник с примесью разных иных пород мрачным не выглядит. Там, где образовались «окна» от упавших деревьев, сейчас же в рост идут молодые березки, получив свет, тянутся кверху, соревнуясь друг с другом, малютки-елочки. «Лучшего субстрата для елок, чем тело своих родичей, нет», — говорят лесники. А на гарях (они случались в древних лесах от гроз) моментально прорастает щетина березок вперемежку с осинником. Это первая ступень леса. Березы и осины живут недолго — лет до ста, умирая, они уступают место ельникам в местах сыроватых и соснам — в сухих. Дубняки, сосны и ели царствовали в древних лесах, образуя вместе с подрастающими ярусами своих соплеменников и иными членами лесного сообщества систему хорошо сбалансированную, живущую по законам, определившимся еще в те времена, когда людей на земле не было, когда с лесом взаимодействовали только животные, грибы, ягоды, травы, мхи и лишайники.

Выбирая спелые, наиболее ценные в этих системах дубы, сосны и ели, человек если даже и соблюдает нормы пользования лесами, заставляет их жить по искаженным законам, не дает им вернуться на естественный путь развития. Поправить это уже невозможно, надо стремиться хотя бы не оставлять пустыри на месте лесов. И потому пусть жалкие остатки первозданных лесов, вроде девятисот гектаров Кологривского леса, уберечь крайне необходимо.

И этим уже давно озаботились. Кологривский лес объявлен памятником природы.

Но этого мало. Девственный лес интересен не только как чудо, дошедшее к нам из тумана далеких времен, лес важен как полигон для ученых, как наглядное пособие к уже открытым (и еще не открытым!) законам жизни лесов.

Забота эта не только местная, костромская и не только российская — всё человечество заинтересовано в сохранении эталонов природы, чтобы по ним поверять свои действия в лесопользовании.

Пять лет назад была создана группа по проектированию заповедника «Кологривский лес». Возглавил ее биогеограф Максим Синицин.

Проектом сразу заинтересовались голландцы, где лесов, кажется, вовсе нет, и предложили свою бескорыстную помощь в организации заповедника — выделили средства, приезжали знакомиться с ходом работ, а когда они были закончены, ученые и посол Нидерландов приезжали отпраздновать вместе с нашими лесоводами важное это событие…

И что же? Несколько раз сменили хвою кологривские ели. Кое-какие из великанов упали, не выдержав давленья ветров и тяжести зимнего снега. Подросли на несколько сантиметров елочки, идущие на смену упавшим деревьям. Еще глубже утоптали тропу по лесу кочующие лоси, считают годы в кологривском ельнике кукушки и долбят дупла в осинах дятлы. В Костроме и Москве появилось много новых домов, теснее стало автомобилям — время идет. А толстый, аккуратно переплетенный том документов спроектированного заповедника пылится в шкафу научно исследовательского института. Нервничают проектанты. Недоумевают, видя странную остановку дела, голландцы. Я вот взялся писать о Кологривском лесе и знаю, что создание заповедника этого поддержит много людей. Но дело остается на мертвой точке. Печально известный (уже бывший теперь) руководитель Министерства природных ресурсов Артюхов Виталий Григорьевич, Бог ему судья, будучи специалистом по строительству дорог и неведомо каким путем попавший в Министерство природных ресурсов, ничего не смыслил в лесных делах и за «царствование» свое не открыл ни одного заповедника («Кологривский лес» стоял первым на очереди).

Может, теперь, когда обнаружилось, как говорят, «неадекватное» отношение власти к управленью лесами и лесопользованию, есть надежда: ошибку эту поправят. И мы адресуемся к новому министру Юрию Петровичу Трутневу обратиться лицом к благородному делу. Оно хорошо подготовлено, не требует для себя больших средств — лес надо просто сберечь и дать возможность ученым за ним наблюдать.

На лосиной тропе, ведущей в легендарный лес, пора разрезать зеленую ленточку учреждения заповедника, демонстрируя мудрое отношение к нерастраченной ценности. Это бы многих обрадовало, обнадежило.

_{Фото В. Пескова и из архива автора. 28 мая 2004 г.}

«Терпенье, терпенье…» — подбадривал я себя, предупрежденный о таком поведении птицы.

Вновь появилась она минут через сорок, выплыв из камышей возле явно тревожившего ее «особнячка», и опять немедленно занырнула.

«Терпенье!..» От гляденья в глазок фотокамеры шевелящийся желтый тростник стал походить на рыжие стволы сосен, а гнездо представлялось кучей древесного хлама, какой видишь на лесосеках. К реальности вернула утка с выводком. Она почему-то сочла нужным перелезть через гнездо, но ничего не тронула, даже не задержалась, негромким звуком призывая десяток пуховичков, пожелавших на гнезде отдохнуть.

Глаза от зеркальных бликов воды стали слезиться, коленки от холода поламывало. Но терпенье вознаграждается. Птица выплыла из тростников и, покрутив головою, взгромоздилась на плотик гнезда. С яиц она скинула травяной камуфляж и, поерзав, с явным удовольствием утвердилась на своем месте.

Я побоялся сразу ее снимать, только, не шевелясь, рассматривал через трубу объектива.

Передо мной была удивительной красоты птица. Я улыбнулся, вспомнив: охотники из-за несъедобности мяса чомги называют ее поганкой. Предо мной же была изощренно и с большим вкусом одетая аристократка с гордой осанкой, как бы даже с сознаньем своей красоты. На стройной белой шее степенно из стороны в сторону поворачивалась головка с длинным изящным клювом, щеки — кипенно-белые, глаза, как две красные смородины. По верху головы шла темная полоса, от которой поднимался зубчатый хохолок черных перьев. Тыльная часть головы была ржаво-красной, а по бокам ниже щек голову обрамлял огненно-рыжий с черной каймой воротник. Тело, примерно равное телу утки, было серым с белыми крапинами…

Надо было снимать. Соблюдая предельную осторожность — не толкнуть камеру, стоявшую на высоком штативе, я стал снимать. Металлические щелчки, хоть и негромкие, явно беспокоили примадонну, да и огромный глаз объектива тоже ее смущал. Где-то сбоку в камышах раздался негромкий призыв: «Кё-кё-кёк!..»

Чомга отозвалась тем же звуком то ли тревоги, то ли спокойствия — все, мол, в порядке.

Я замирал, давая чомге увериться в безопасности. Но когда снова в «особнячке» начало что-то щелкать, птица уставилась в объектив и, уже громко пробормотав: «Кё-кё-кёк!», вдруг скользнула с гнезда и скрылась в воде. Все. Демонстрация весеннего модного оперенья окончилась.

Вытащив «особняк» из зарослей тростника, мы сели на бугорке и оглядели водную гладь в сильный бинокль. На середине озера плавали две одинаковые птицы. Одной из них была наша знакомая. Самцы и самки у чомг наряжены одинаково. На гнезде сидят по очереди — трудно было понять, кто именно в этот момент удалялся к гнезду.

Чомга — птица своеобразная не только по оперенью, но также и по повадкам. Широко распространенная, она везде проявляет крайнюю осторожность, держится исключительно на воде, очень редко взлетает, хотя на зимовки в Южную Европу и Африку совершает дальние перелеты (утверждают: ночами). Чомги не только хорошо плавают, но и прекрасно ныряют, лишая хищников возможности их ловить. (Иногда плавают, высунув, как перископ, из воды только голову.) Кормятся птицы мелкой рыбешкой.

Брачные ритуалы у чомг — красочные спектакли. Птицы становятся друг против друга и синхронно, резко поворачивая головы, сближаются — клюв к клюву, подносят ритуальные подарки — пучки травы, становятся на воде столбиком в позе пингвина. И совершают поганки брачные танцы — вытянувшись в струнку и едва касаясь воды, они мчатся рядом друг с другом, как глиссеры. Семейные пары проявляют взаимную нежность, как журавли, дуэтом издают торжествующий крик любви и воспитывают птенцов, избегая с кем-либо близко соседствовать.

Птенцы у чомг, едва вылупившись из яиц, забиваются в перья матери и, как пишет один орнитолог, «вырастают в условиях, близких к условиям сумчатых животных». Оперенье родителей для них — теплое и безопасное убежище. На спине матери маленькие полосатые «поганцы» совершают путешествия по воде и под водой, а орнитолог профессор А. В. Михеев утверждает, что иногда на спине взрослых птиц они поднимаются даже в воздух.

Пообедав на лугу у леска, поднялись мы на взгорок и в бинокль увидели сверху гнездо, возле которого «квасился» я в воде более двух часов.

«Сидит?» — спросил я Ивана Палыча.

«Сидит», — сказал мой друг, не отрывая от глаз бинокля.

Потом в бинокль глядел я, размышляя о возможном чувстве красоты у животных. Не для человека же они наряжаются так элегантно и ярко.

_{Фото автора. 4 июня 2004 г.}

Сегодня к этому месту возят туристов. С кручи, где стоит памятник, видно начало легендарной реки. Это не исток-ручеек, как, скажем, у Волги и Миссисипи. Нил сразу, с первого шага, силен, полноводен. Как Ангара, вытекающая из Байкала, он утекает на север сразу же мощной, полноводной рекой. Он чист и светел (глинистый цвет воды обретет позже, протекая по равнинным пустыням Африки, а тут к истоку по холмам проложены тропы, по которым спускаются люди с желтыми пластиковыми бидонами — набрать воды для питья).

Тут сверху видно лодочки рыбаков, рощицы деревьев, островки у истока, и, если прислушаться, уловишь шум воды, которой предстоит путь более чем в четыре тысячи километров до Средиземного моря.

Мы постояли на холмах над истоком, спустились вниз, ритуально умылись чистой водой, потом проехали вниз по течению — посмотреть, как река прокладывает себе путь на север в каменистых породах, пенисто ревет, водопадами льется на перепадах русла. Черные коровы пасутся на зелени берегов, как паслись они и тысячи лет назад. Худые, будто точеные из черного дерева, пастухи равнодушно глядят на пришлых людей, возбужденных видом как бы отлитого из стекла стремительного потока.

Теченье упругое, сильное…

Сюда, к знаменитым нильским порогам, приезжают любители опасного плавания на лодочках-«душегубках». С замиранием сердца глядишь на гребца в ярком непромокаемом одеянии — его несет к водопаду, где он обязательно опрокинется… Да, опрокинулся, но вынырнул, как поплавок из кипящей белизны пены, и как ни в чем не бывало гребет дальше, снова опрокидывается и опять выплывает.

И вот два смельчака-англичанина на мое приглашенье рукою подплыть — подплывают. Счастливые, невредимые выходят на берег. Зовут их Том Нюджет и Хибер Фронте. Они с удовольствием позируют перед камерой. «Вы русские?! Две недели назад тут проплыли, кажется, восемь ваших гребцов. Замечательные ребята!»

— «Голову свернуть не боитесь?»

— «Не боимся, но риск, конечно, сами видите, есть!»

Прощаемся. Эти гребцы мало что увидят, проплывая по Нилу, для них главное — пережить острое чувство опасности. А нам предстоит неспешная, тихая одиссея вниз по истоку.

Семь километров по Нилу — это не путешествие — прогулка, совершаемая ежедневно от переправы до знаменитого на реке водопада Мерчисон Фолс. В хорошей лодке до зубов вооруженные фототехникой люди, моторист на корме, а на носу проводник, кое-что поясняющий. Теченье у Нила довольно скорое. Вода несет смытые где-то одеяльца травы, украшенные стеблями папируса с волосатыми головками.

Плывем неспешно, от берега в десяти метрах — почти все время есть что снимать. Множество птиц. Гнезда ткачиков висят над водой подобно экзотическим грушам. Бакланы, похожие на бродячих монахов, сушат крылья на песчаной косе. Огромный, причудливо расцвеченный седлоголовый аист торопится проглотить великоватую для него рыбу. Она вырывается, аист ловит ее в мелкой воде и наконец отправляет в утробу вниз головой. Рыбу ловят разной величины и разной окраски зимородки.

На сухом дереве, как украшенье, сидит стайка щурок. Глинистый берег рядом весь в норках — возможно, щурки в них и живут. Из-под самого носа лодки выныривает змеешейка, бьющая рыбу, как острогою, навылет.

Но птицы — мелочь. На повороте реки, в десяти метрах от лодки, видим стадо бегемотов голов в двадцать пять. Пасутся на берегу, как коренастые, низкорослые лошади. По правилам жизни днем бегемотам полагается быть в воде, а на кормежку выходить ночью. Но тут, в заповеднике, никакой опасности нет, и бегемоты пасутся днем. Среди стада ходят занятные, похожие на бочоночки малыши.

Моторист лодку придерживает, и мы без спешки снимаем в свое удовольствие. Остановка наша бегемотам, однако, не нравится. Неторопливо, по одному, по два они спускаются в воду. И лишь четверка отважных или самых упрямых напряженно наблюдает за лодкой.

У воды. Компания бегемотов.

На дерево рядом садится белоголовый орел-крикун, промышляющий рыбу. А моторист, осторожно трогая лодку, показывает нам на взлетевшего коричневатого чибиса — спутника крокодилов. И мы догадались: зубастые бестии где-то рядом… Крокодил лежал в мелкой прибрежной воде за кулисами плотной травы. Нильские крокодилы — самые крупные из всех на Земле обитающих. Но этот был недорослем. Куда более осторожный, чем бегемоты, он, приподнявшись на лапах, бегом устремился к воде и тихо в нее скользнул.

Потом мы не раз видели крокодилов, но лишь в момент, когда они убегали в спасительный Нил под прикрытием водных растений. А бегемоты попадались стадами едва ли не через каждые двести метров. Иногда из воды торчали только их коричневато-сизые спины и шишки глаз и ноздрей. На них садились белые цапли, иногда в стаде на берегу присутствовали пришедшие к Нилу напиться буйволы — полное добрососедство с гиппопотамами. С крокодилами бегемоты живут, что называется, бок о бок. Конфликты, как нам сказали, бывают нечастыми, но бегемоты крокодилов не любят, поскольку жертвами их нередко становятся малыши-бегемотики, которых крокодилы хватают пастью, как розовые сосиски. Но крокодилы опасаются оказаться в пасти у бегемотов, способных огромными клыками их просто перекусить. (Возможно, клыки у травоядных гиппопотамов для этого только и существуют.) Но у каждого под солнцем свое место, и бегемоты с крокодилами вынуждены существовать, все время опасаясь друг друга.

Лет пятнадцать назад газеты мира описали сенсационный случай в этих местах на Ниле. Крокодил подстерег антилопу и уже тащил ее в воду, когда наперерез ему бросился бегемот и заставил выпустить из зубов жертву. Все это было случайно снято кинооператором (мы в передаче о мире животных этот сюжет показывали). Бегемот подошел к искалеченной антилопе, осторожно побуждая ее подняться. И она на трясущихся ногах поднялась, но бежать не могла, и бегемот «задумчиво», как комментировал свои сюжет кинооператор, вернулся в воду.

Нил в этих местах уже довольно широк, примерно как при впадении в Волгу Ока. Течение не очень быстрое, но напористое. Берега сплошь покрыты кудрями зелени, из которых, как вышки, виднелись отдельные дерева. Почти везде к воде из леса тянулись набитые тропки, и мы все время видели кого-нибудь, пришедшего к Нилу утолить жажду. Стадо слонов стояло в одном из прогалов, выбирая момент выйти к воде. Опасности для слонов не было, но они все равно распускали огромные, как одеяла, уши, и один затрубил, предупреждая, видимо, кого-то сзади. Видели на водопое мы резвых африканских кабанов-бородавочников, видели лесную кистеухую свинью, водяных козлов, похожих скорей на оленей. Без всякой боязни наблюдали за лодкой буйволы. Некоторые отдыхали, лежа в мелкой воде. И птицы, птицы: аист-разиня, кулики, нильские гуси, рыжие цапли и орланы, оглашавшие реку громкими криками.

Правый берег у Нила высокий, левый — пологий, низменный, заросший тростником и папирусом. Вся жизнь почему-то жалась к берегу правому. Временами он был так высок и обрывист, что заставлял вспомнить живописные глинистые обрывы на нашей сибирской Лене.

В одном месте, на самой высокой точке, стояло сухое дерево, и на нем (хорошая вышка для наблюдении!) сидели, озираясь, орлан и две обезьянки, заверещавшие при виде лодки, как верещат сороки в нашем лесу.

Помаленьку двигаясь, мы достигли знаменитого нильского водопада. Шум его мы услышали раньше, чем увидели низвергающуюся сверху воду. В реке, на подходе к обрыву, змеились полосы пены и плыли сбитые ветки растений. Шум нарастал, и вот оно, нильское чудо, представляющее собой огромное белое облако водяной пыли с неугасающей радугой.

Нил, в этом месте суженный каменной щелью до нескольких метров, ревел, низвергаясь с большой высоты. Но снимать было нечего.

Лодка минуты три покрутилась на водных струях, пристала к камню с чудом выросшим на нем кустиком зелени. Я внимательно оглядел берег. Крокодилов вопреки ожиданью, что будут ловить оглушенную рыбу, тут не было. И вообще никого, лишь одинокая рыжая цапля неподвижно глядела в воду.

Назад к переправе возвращались уже быстрым ходом, провожая глазами пришедших напиться лесных зверей и бегемотов, которых на прикидку было на этом участке более сотни.

У переправы мы покинули лодку и постояли над рекой, тут начинавшей великий путь к Средиземному морю.

Пеликан, бакланы и аист.

Я мечтал посидеть у реки с удочкой. Увы, программа тура времени для этого не оставила.

Все же ночью, прежде чем завалиться спать, мы с профессором Галушиным пошли на огоньки, мерцавшие на берегу Нила, и обнаружили рыбаков. Объясниться как следует с двумя приветливыми парнями мы не могли, все ж они поняли, что одному из нас хотелось бы хоть подержать в руке удилище.

Все было как и везде — леска, крючок, поплавок (в этот раз большой — с куриное яйцо!) и червяки для наживки точно такие же, как у нас.

Поклёвку при свете фонарика я сразу заметил и подсек рыбу вовремя. В руке у меня упруго шевелилась рыбешка величиною в ладонь, широкая, как подлещик, неимоверно колючая. Названье: тилапия.

В ведре рыбаков оказалось десятка два таких же рыб — обычный вечерний улов двух приятелей: Рамазана Али и Джеймса Оняка.

Я знал, что в здешних местах водится несколько видов тилапий, и нарисовал на бумажке рыбу с мальками возле открытого рта — знают ли они эту рыбу? Оба почти закричали: «Да! Да! Это большая тилапия, она прячет мальков во рту».

Пояснили, что рыба эта живет в озере, из которого Нил вытекает.

«Ну а какая рыба самая почетная для рыбака?» Ответ был дружным: «Нильский окунь!» Я много слышал об этом окуне, достигающем веса иногда более ста килограммов (рекорд 120 кг!), но не предполагал, что на другой день вечером увижу только что пойманного «окунька». Было это как раз у места, где Нил вытекает из озера. В момент, когда мы спустились к истоку, один челнок причалил к камням, и сразу хорошая весть облетела весь берег: «Ибрагим Овари поймал окуня!» Все, кто был на берегу, окружили счастливца. Я сообразил, что удачливый рыболов должен получить почести, стал на колени у лодки и поднял руки кверху. Не зная другого подходящего слова, я, указывая на парня, сказал: «Чемпион!» Всем это очень понравилось. «Чемпион! Чемпион!» — зашумели на берегу. Парень стоял смущенный, опершись на весло. У ног его лежал «окунёк», весивший килограммов сорок. «На что поймал?»

Парень показал леску с некрупным крючком и наживку — продолговатую рыбку с книзу опущенным хоботком. Это был известный мне нильский слоник — рыба, образующая вокруг себя электрическое поле. (Помогает ей ориентироваться в воде.)

«Всегда ловите на слоников?»

«Всегда», — ответил парень.

Тут было над чем подумать. Возможно, главная нильская знаменитость — окунь — как раз по этому электрополю находит лакомую для него рыбу, а рыболовы приспособили ее для приманки. Но об этом подумать можно было позднее. Надо было скорее снимать, пока солнце еще висело над горизонтом. Парень с трудом поворачивал в лодке свою еще живую добычу, укладывая ее в положение, подходящее для фотографа. Я снимал в лихорадочном темпе, боясь, что свет вот-вот иссякнет.

Потом мы оба с парнем присели. Я узнал, что ловля окуней — его профессия, что этим он кормится, проживая в деревне Букая поблизости от истока реки. «Часто ли попадается эта рыба?» — «Раза три-четыре за месяц». — «Продаешь?» — «Да, отдаю в ресторан». — «Сколько же получаешь?» — «Двадцать долларов или чуть больше».

Прощаясь, мы пожелали рыболову новых удач. А я радовался нечаянной встрече с легендарным обитателем Нила. Знать бы мне в этот час: в спешке я сделал промах, не заправил, как надо, в камере кончик пленки и снимал, что называется, вхолостую — всё на один кадр.

Такое со всеми случается иногда. Но тут я готов был заплакать, понимая, какая удача сорвалась с моей удочки. Стал искать хоть какой-нибудь снимок, дающий представленье о нильском окуне, и нашел его в угандийском журнале. Вот он, окунь, но не очень большой — килограммов на двадцать. А представим того, что должен был оказаться на пленке, или совсем уж гигантского — 120 кило! Большая река — большая и рыба в ней.

Обезьяний пес

Обезьяну эту мы знаем по наблюдениям в зоопарках, по снимкам и фильмах». Внешность и повадки ее похожи на то, что мы видим в человеческом мире. Это как бы карикатура на нас, отражение в кривом зеркале. И это совсем не случайный курьез, в животном мире шимпанзе — самый близкий наш родственник. Строение органов тела почти на сто процентов «человеческое», состав крови таков, что ее можно переливать человеку. Вместо когтей на пальцах у шимпанзе ногти. У самок высших животных готовность к оплодотворению бывает один раз в год, у обезьян так же, как у людей, — месячный менструальный цикл. Но больше всего нас занимают повадки и сообразительность этого ближайшего нашего родственника.

Шимпанзе давно и пристально изучают. Наблюдения и многочисленные эксперименты обнаруживают в них способность творчески ориентироваться в окружающей обстановке, обучаться, совершать поступки, поражающие находчивостью, логичностью повеленья, умением быстро перенимать то, что они наблюдают. Шимпанзе решают задачи, непосильные никому другому в животном мире, например, крадут у сторожа в зоопарке ключи и умело открывают двери, наращивают одну палку другой, чтобы подвинуть к клетке банан, тот же банан, подвешенный к потолку, обезьяна достает, поставив один на другой несколько ящиков. Обезьян без труда учат одеваться, сидеть за столом, правильно пользоваться ножом и вилкой, чистить зубы, кататься на велосипеде и так далее.

Я близко наблюдал взрослых и маленьких шимпанзе на псковском озере, куда (на остров) летом их выпускали ленинградские приматологи. На руках я держал маленького робкого шимпанзенка. А великовозрастная шалунья сдернула с меня кепку и тут же надела себе на голову, другая воровато запустила волосатую руку в мою сумку и, выхватив запасной Nicon, вскочила на дерево и стала нас сверху «снимать», прикладывая камеру ко лбу. Она ни за что не хотела возвращать замечательную игрушку.

Пришлось обменять ее на два апельсина… Всегда хотелось увидеть: а как живут обезьяны на воле, на своей дальней родине, в африканском лесу?

И вот желанье сбывается. Мы стоим на опушке экваториального леса. Четыре проводника разбивают нас на мелкие группы и, выслушав их наставленья, заходим в высокий сумрачный мир Национального парка Кибали. Выразительно приложенный к губам палец проводника обязывает нас с этой минуты быть «тише воды, ниже травы».

Лес после открытых просторов саванны и буша выгладит царством таинственным и пугающим. Деревья достигают высоты в сорок метров. С них свисают лианы, в подлеске — плотная непролазная зелень, колючки. Но вглубь ведет покрытая палыми листьями тропка, по которой водят туристов и которой пользуются обезьяны, когда спускаются вниз с деревьев на землю. Проводник на ходу объясняет все это жестами, полушепотом. Приставляя ладони к ушам, он пытается что-то услышать вверху.

В Кибали обитает тринадцать сообществ интересующих нас шимпанзе. В каждом — от сорока до ста голов разновозрастных обезьян.

Пугливы. Но одна группа привыкла к туристам. «Обязательно их увидим», — говорит проводник.

Мы их сначала услышали. Проводник поднял палец, и нам показалось: кто-то невнятно, как грибники, в верхушках деревьев «аукает». Потом раздалось уже громкое, явно коллективное «уханье», потом чей-то визг, переходящий в истерику. Все это означало: владыки этого леса нас обнаружили, оповещают об этом собратьев.

Немного продвинувшись, все разом мы ощутили сильный запах, как будто вдруг оказались в хлеву. Это были следы жизнедеятельности обезьян. Освободиться от переваренной пищи шимпанзе опускаются вниз и делают это, как и люди, в укромном месте. Что касается «малой нужды», то, возможно, им доставляет даже и удовольствие окропить лес с верхушек его. Экзотический дождик, не достигнув земли, оседает на листьях, и в безветрие лес насыщается специфическим запахом. Мы скоро к этому дискомфорту привыкли, но Женя вдруг накрыла прическу свою платочком — сверху по листьям что-то шуршало. Понявший все проводник улыбнулся и показал семечки каких-то растений, шуршавших, падая, в кронах, — обе пьяны кормились, и «крошки со стола» сыпались нам на голову.

Уже без опаски подняв глаза кверху, мы стали разглядывать обезьян. Они ели покрытые семенами побеги дерева, по которому проводник легонько стукнул ладонью: «Вот оно!»

Позы в «столовой» были у едоков разные. Молодая самочка, обгрызая гроздь с семенами, в это же время кормила грудью светлолицего малыша. Бездетная ее подруга лежала в развилке дерева в фривольной позе, как в подвешенном гамаке. Явный вожак сидел на голом суку, прислонив спину к стволу дерева. Поглядев на него в бинокль, я увидел: не переставая жевать, он за нами внимательно наблюдает. Две обезьяны, вереща, что-то делали. О фотосъемке нечего было думать — все лишь угадывалось в гуще веток, листьев и сверкании солнца.

Эту молодую любознательную обезьяну удалось снять в лесостепной зоне Танзании.

Обезьянам мы были неинтересны. Сверху по-прежнему редким дождиком падали мелкие семена. Кормятся шимпанзе два раза в день: утром и перед вечером — в общей сложности часов семь восемь. В ход идут разнообразные плоды леса, молодые побеги, листья, семена, орехи и корешки, в случае большой удачи обезьяны лакомятся личинками ос и медом, хотя хорошо знают: африканские пчелы очень свирепы.

Считали, что шимпанзе, как и гориллы, — убежденные вегетарианцы. Но оказалось, они не зря имеют внушительные клыки — иногда на их стол попадает и кое-что из мясного. Ящерицы, личинки жуков, термиты — не в счет, обезьяны ловят и сравнительно крупных животных — хвостатых маленьких обезьян, а на земле крошечных антилоп-дукеров и таких же маленьких антилоп с названьем дик-дик. Специальной охоты они не устраивают, а добывают мясную пищу как бы случайно, походя. Но мясо любят, и вокруг удачливого добытчика сейчас же собираются жаждущие угощенья — кто добивается мяса грубостью, кто унижаясь. Обделенных тут не бывает, но скорее всех желанного результата достигнет тот, кто смиренно протянет руку ладонью кверху — обезьяны помогают друг другу, и оправданный эгоизм проявляет только вожак, которому в группе позволено всё.

У шимпанзе нет тиранической иерархии, какая существует у бабуинов, там одного взгляда «султана» довольно, чтобы провинившийся от страха затих, но некий порядок «кто есть кто» у шимпанзе тоже есть. Все прощается малышам, пока сзади у них на шерсти видно белую метку. Как только с возрастом она исчезает — за все нарушенья порядка спрос с подростка такой же, как и со всех.

У вожака права практически безграничные, но на нем лежит и большая ответственность за безопасность и за порядок в группе. Я помню, как на островах озерной Псковщины вожак шимпанзе ошалело стряхивал с деревьев у берега сухие сучья, препятствуя появленью на острове незнакомых людей, и как швырял камни в оператора, снимавшего с лодки наше вторженье на остров. Так же ведет себя вожак и тут, в аборигенном сообществе.

Все рассказчики о шимпанзе отмечают одну особенность их вожаков. В дождь, когда вся община, согнувшись, мерзнет на ветках, только вожак бодрствует. Больше того, именно в это время овладевает им странный кураж, называемый «танцем дождя», — вожак, ухватившись рукой за ствол дерева, носится на ветках по кругу, колотит себя другою рукой по бедру.

Такое неистовство обычно длится около получаса — как раз столько, сколько длится тропический ливень.

Ни в книгах, ни в беседах о шимпанзе я не нашел объяснения феномену «танец дождя» — все пожимали плечами. Рискну высказать собственную догадку. Танец этот — демонстрация силы и бодрости вожака, подтверждение своего ранга в группе. Все сидят угнетенные, сникшие, а он танцует: смотрите, кому вы доверились, — мне все нипочем! И при виде змеи все в ужасе разбегаются, только вожак, вооружившись палкой, змею убивает. Уклонившись от этих двух серьезных обязанностей, вожак, возможно, сразу же потеряет доверие и покорность «электората».

Что обезьяны умеют, обретаясь в природной среде? Ну, во-первых, ловко, как акробаты, на большой высоте лазают в кронах деревьев. Мастерства в этом им требуется больше, чем обезьянам, имеющим хвост (человекообразные обезьяны — шимпанзе, гориллы, орангутаны — бесхвостые). Шимпанзе в природе перед дождем и на ночь в два счета строят из веток гнезда, умеют пользоваться палками, защищаясь, кита ют камни, камнями раскалывают орехи, тонкие веточки, предварительно их послюнявив, запускают в отверстия термитников и слизывают прилипших к палочке насекомых.

Много интересного в их повадках заметила англичанка Джейн Гудолл, изучавшая шимпанзе, отважно внедрившись в сообщество обезьян.

Она пишет, как ее подопечные приветствовали друг друга, встречаясь после даже недолгой разлуки. «Как люди, они подавали друг другу руки, обнимались, вытянув губы трубочкой, целовались». Запоминается эпизод из записей натуралистки о том, как забитый, робкий и незаметный самец шимпанзе, названный Майком, сумел неожиданным образом повысить в группе свою значимость. Чем же? Майк обнаружил, что бидоны из-под керосина в лагере Гудолл издают оглушительные звуки, если по ним ударить.

И таким шумом Майк о себе заявил. Услышав необычную барабанную дробь и громыханье бидонов, которые Майк сталкивал и кидал, вся небольшая группа его сородичей смертельно перепуталась, даже вожак поначалу слегка стушевался…

Два часа наблюдали мы обитателей африканского леса. К стоящим внизу обезьяны не проявляли ни враждебности, ни интереса, продолжая кормиться. На восьмистах квадратных километрах заповедника обитает их около тысячи. Всего же в сопредельных с Угандой лесах их, как полагают, четверть миллиона. Различаются шимпанзе лесные и саванные, живут они на границе леса и открытых пространств.

В природе врагов у шимпанзе немного: леопард и один из орлов, способный уносить малышей. Но из-за большого спроса на шимпанзе зоопарков и всякого рода исследовательских центров, а также из-за гонений на них владельцев кукурузных полей число шимпанзе в природе стремительно сокращается. В 1966 году профессор Гржимек и несколько его друзей-зоологов попытались переселить одиннадцать обезьян из зоопарков Европы на родину — на безлюдный остров озера Виктория. Мы интересовались судьбой переселенцев, но почему-то никто не знал, чем интересное дело окончилось. Аборигены же африканских лесов живут, как жили всегда, с повадками, убеждающими: эта ближайшая наша родня по жизни имеет с людьми общего предка.

Под боком у кибоко

Повадками животных люди интересовались с древности. Например, Леонардо да Винчи писал о бегемоте: «Питается он злаками, а в поля ходит задом наперед, чтобы создать впечатление, будто только что оттуда вышел». Эти заметки великого Мастера вызывают улыбку.

Зачем бегемоту (кибоко) надо создавать впечатление, будто он только что вышел с полей? Да и нет у бегемота хитрости ходить почему-либо задом наперед. Загадки тем не менее и сейчас возникают.

Двигаясь по протоке между двумя большими озерами, мы то и дело встречали стойбища бегемотов. Кое-где звери грелись на берегу, но, увиден наш бот, без спешки скрывались в воде. И вдруг в каком-то месте один из гиппо в панике побежал, но не в воду, как полагалось бы, а вверх поберегу, причем резво и все время оглядываясь.

Мы вопросительно поглядели на лодочника, который сказал: «Он всегда убегает. В драке, как видно, ему однажды крепко досталось, и теперь он лодку смертельно боится, принимая ее за неимоверно большого противника».

Бегемоты подслеповаты, но зато хорошо слышат и, как у всех слухачей, у кибоко наблюдается интерес к мелодичным или ритмичным звукам. Бернгард Гржимек пишет, как однажды, отчаявшись снять бегемота с желанного расстоянья, он попросит деревенского парня принести барабан и бить в него у воды. Снимок удалось сделать — бегемот вышел на мель и завороженно слушал приятные для него звуки.

В другом месте деревенский колдун подрабатывал на туристском маршруте тем, что подзывал бегемотов пением и танцами молодежи.

От воды днем бегемоты не удаляются. Ночью же ходят кормиться и могут, непрерывно жуя, пройти десятка два километров. Известны случаи, когда звери в поисках водоема отправлялись странствовать. В музее Ист-Лондона (ЮАР) мне рассказали поразительную историю.

В здешних краях один из кибоко превратился в завзятого путешественника. За полтора года, не страшась людей, получивший кличку Хуберт кибоко проделал путь в 1600 километров. Местами его появление совпадало с долгожданным дождем. Хуберта стали называть Богом дождя и встречали охапками сахарного тростника и корзинами овощей. Благодаря телевидению известность Хуберта затмила известность местных эстрадных певцов и звезд футбола. Но вблизи Ист-Лондона прямо на дороге его застрелил какой-то мерзавец фермер — бегемот будто бы съел у него несколько тыкв… Немудрено, что кибоко больше всего на свете опасаются людей да еще крокодилов.

У бегемотов в природе немало друзей. Их часто видишь в компании буйволов, как будто они желанная их родня, на спинах тех и других восседают белые цапли, птицы-молотоглавы и змеешейки. На великанах они, как на островах, отдыхают, выбирая из кожи клещей и пиявок, и ныряют за рыбой. Такое соседство — особое благо для бегемотов, раненных в драках. В их язвах гнездится множество насекомых, и птицы их склевывают.

И под водой у кибоко друзья. Это главным образом рыбы. На снимках, сделанных аквалангистами, громадные рыбы плавают с бегемотами радом и как бы их даже «целуют». Тесное это соседство объясняется просто. Бегемоты удобряют воду пометом, на котором развивается фито- и зоопланктон — обильная пища для рыбы. Кроме того, к телу подводников присасываются пиявки — их рыбы «сцеловывают».

А что касается «техники» удобренья воды, то она у кибоко очень забавна, и объяснить ее никто еще не сумел. Встречаясь в воде с противником, бегемоты разевают похожие на чемодан пасти и испражняются, разбрасывая помет во все стороны хвостом, вертящимся, как пропеллер. Можно истолковать это как проявленье угрозы-волненья, но то же самое делают бегемоты в любовных парах. И это характерно только для бегемотов. Курьезное поведение описывают все, кто их длительно наблюдал.

Врагов в природе у взрослого бегемота нет, но уязвимы малыши гиппо. На суше не упустят случая отведать вкусного мяса леопарды и львы, а в воде малышей караулят ненавистные всем крокодилы. Взрослых зверей они сами боятся. Но постоянно поджидают момент — схватить малыша — и хватают его поперек тела, как собака сардельку. Ловят крокодилы и рыбу. Таким образом «удобрения» бегемотов концентрируют в одном месте разнообразную жизнь — гиппо являются важным звеном в переработке рожденной энергией солнца растительности в иные разные формы жизни.

Главным врагом кибоко всегда были в Африке люди. Пока они действовали копьями, ущерба численности бегемотов не было. С появлением огнестрельного оружия потери их стали быстро расти. Сегодня былое обилие бегемотов можно увидеть только в национальных парках и, конечно, там, где много воды. Уганда в этом смысле — последнее убежище для кибоко. Подозрительность к человеку и тут еще остается. Но безопасность рождает доверие, и если где-либо еще бегемота на берегу днем не увидишь, то тут, на Ниле, а также в многочисленных озерах и болотах страны их можно увидеть и не в воде.

В одном месте мы встретили бегемота днем в сухих зарослях буша, но это был верный признак: где-то близко вода.

Африканцы считают бегемота опасным животным. Можно услышать много рассказов о перевернутых лодках и попавших на клыки гиппо людей. Это бывает чаще всего, когда самцы возбуждены драками и когда самки, опасаясь за малышей, становятся агрессивными.

Опытные охотники признают: «При определенных условиях бегемоты могут быть опаснее леопардов и львов».

Вместе с тем ощущенье покоя и явная безопасность делают бегемотов доверчивыми. Некоторые из них выходят на берег кормиться в десяти шагах от людей. На озере Мбуру на лужайке, уставленной палатками и автомобилями, перед вечером, как по часам, появляется бегемот. Я сначала глазам не поверил, наблюдая, как он чесал мокрый бок о бампер черного цвета «Тойоты». Понятно было бы, если на лужайке его чем-нибудь угощали. Но бегемота никто не баловал. А буйной зелени по берегам Мбуро — море, однако мрачный зверюга почему-то предпочитал щипать траву среди автомобилей. Я, конечно, его всяко снимал. Он это терпел до дистанции в десять метров. Если я хотя бы на шаг дистанцию сокращал, он резко поворачивался, угрожающе вскидывая голову. Этого было довольно, чтобы впредь дистанцию соблюдать.

В зоопарках бегемоты к соседству людей привыкают, становятся часто ручными и настолько покладистыми, что (посмотрите на снимок) директор зоопарка в городе Брно решился позволить четырехлетней дочке Санди буквально побывать в пасти кибоко. Дело, конечно, рискованное, но видим — реальное.

В других зоопарках гиппопотамы, раскрывая свой «чемодан», провоцируют посетителей кидать в него апельсины, морковку, яблоки. Выгода — разевать пасть — быстро усваивается.

Но люди коварны! В желудке погибшего бегемота в зоопарке города Познани обнаружили (1947 г.) сотню монет, ключи, перочинные ножички, пряжки, гвозди и даже гранату — всего несколько килограммов металла. Любопытно, что гиппо вовсе не от этих «подарков» протянул ноги. Доконала его болезнь, настигающая бегемотов и при жизни в дикой природе.

Таков он, кибоко (гиппопотам, бегемот) — живой символ Африки наряду с жирафами, зебрами, львами.

Опасный номер…

Прощальный свет

К озеру Мбуру, где кончался выбранный нами маршрут по заповедным землям, ехали мы местами обжитыми — банановые рощицы, кукуруза, плантации ананасов и зеленые волны чанных плантаций.

Даже не верилось, что сохранился тут где-то островок дикой заповеданной жизни, как вдруг за уступившим дорогу нам стадом невероятно большерогих коров в кустах мелькнул полосатый матрасик зебры, за нею на поляне увидели мы стаю прыгавших через дорогу импал, и тут же сверкнула водная гладь Мбуру.

— Приехали, — сказал наш гид-шофер, указав на дымок за большою, как оказалось, столовой, палаткой.

— И жить в палатке? — спросила Женя.

— Да, — ответил Сам, уверенный, что это и ость настоящая жизнь в путешествии.

— Валера, Василь Михалыч, Володя! — обратилась Женя к мужской части нашей команды. — Палатки! Тут рядом, наверное, и львы, и змеи, и удобств, наверное, никаких. Звоните в фирму, пусть изменят программу.

Чертов мобильник в самом деле позволял позвонить куда угодно. Пришлось, заглянув в одну из палаток, выступить с небольшой речью.

— Женя, — сказал я на правах старшего, — житье в палатке ты запомнишь как самое лучшее в твоей жизни. Загляни: чистые постели, туалет, умывальник, вода для душа подвешена в мешке на столбе. И никто нас не съест…

Женя сдалась. Житье у Мбуру было действительно самым памятным за все двухнедельное путешествие. Палатки стояли не в рад, в кустах к каждой вели дорожки, а чтобы вечером ты шел уверенно, у палатки зажигался старинный фонарь «летучая мышь», освещая дощечку на колышке с надписью: «Зебра», «Твига» («Жираф»), «Носорог» и так далее. Нам с профессором досталась палатка «Зебра», Жене и Валерию — «Твига», почтенной английской паре — «Рембо» («Слон»).

В полотняном приюте нам предстояло провести два дня и две ночи.

Утром я вспомнил Пушкина: «Сон в палатке удивительно здоров». Но главное открытие было в том, что местные звери паслись рядом с «шатрами», как называла палатки Женя. Зебры с любопытством разглядывали нас из кустов, местные кукушки, сверкая на утреннем солнце красно-бордовыми перьями, прятались по кустам, сорокопут кормил птенцов прямо у входа в нашу палатку.

Привлеченный запахом кухни (тоже палаточной), небоязливо нас разглядывал кабан-бородавочник. Присутствие этого джентльмена с челюстью экскаватора совершенно успокоило Женю, и она заявила, что райское место находится именно в этой точке земного пространства.

Поколесив после завтрака по извилистым путям заповедника, поснимав табунки зебр, водяных козлов и газелей, мы сели в большую лодку. На носу ее примостился молодой угандиец с «Калашниковым». «От крокодилов обороняться?» — «На всякий случай…» — неопределенно кивнул наш страж, явно довольный вооруженностью.

«В Мбуру полно крокодилов!» — сулили нам книжки путеводителей. Наверное, крокодилы в самом деле тут были. Но скрытый нависшей над водою растительностью край берега прятал все, что на нем могло затаиться. Зато птицы были все на виду. Змеешейки отдыхали после нырянья за рыбой на спинах у бегемотов, неподвижно, как зачарованные, глядели в воду огромные рыжие цапли. Летали «наши» щурки и ласточки. На веточках над водою сидело множество зимородков. Маленькие, бирюзовые, вели себя так же, как зимородки на наших реках, а более крупные, пегие (черное с белым), охотились так же, как охотится на мышей пустельга — зависали над водой в одной точке и, высмотрев рыбку, ныряли.

Но главной фигурой на озере был орел-крикун. Орнитологи предпочитают точность и называют орлов-рыболовов орланами. Их несколько видов. На американском гербе — орлан белоголовый, в наших местах живет орлан белохвостый, на Камчатке — орлан белоплечий. Всех отличают большие размеры, присутствие в оперении белого цвета и величественная осанка гордой, независимой птицы. Если не тревожить орланов, они держатся одних мест и выводят птенцов ежегодно в одном и том же гнезде, все время его подновляя. Пара орланов (во Флориде) прославилась тем, что, постоянно надстраивая гнездо, довела его в поперечнике до трех метров, до шести метров в высоту и в три тонны весом.

Орел-крикун.

Африканский орлан — не самый крупный среди сородичей. Водится в Африке он повсюду южнее Сахары, где есть вода, но тут, на Мбуру, бывалого орнитолога Владимира Галушина он удивил численностью. Забыв обо всем, профессор считал гнезда на берегу, считал птиц и, возбужденный, подвел итог: "Невиданная плотность для хищников! В среднем почти на каждые семьсот — восемьсот метров — пара орланов!»

Мы плыли вдоль берега, и орланы, перекликаясь, постоянно были перед глазами. Удалось увидеть, как сорвавшийся вниз с ветки орлан спикировал в воду и в брызгах взлетел с рыбою в лапе. Запомнился буйвол, понуро стоявший в воде. Глаза его были воспалены, и ничто буйвола уже не пугало, не волновало. «Пришел к воде умирать, уже пятый день его вижу», — объяснил нам вооруженный гид. Два грифа, выжидательно сидевшие на сухом дереве, этот приговор подтверждали.

Но жизнерадостно по всему мелководью Мбуру всплывали, разевая пасти, грузные бегемоты. Один из них, либо очень сообразительный, либо беспечный, небоязливо ходил по берегу среди автомобилей туристов. Тут же прыгали избалованные подачками обезьяны, и важно чуть в стороне стояла парочка венценосных журавлей.

Больше всего запомнилась последняя ночь в заповеднике. Солнце в этих местах уплывает за горизонт сразу после шести, и в полчаса темень ночи все поглощает. После ужина только свет звезд помогал угадывать тропы к палаткам. Маячками на них стояли старинные фонари.

Навестив чету Волковых (в конце путешествия сказать хорошим людям спасибо за щедрый для нас с Володей подарок — двухнедельное странствие), мы пошли к своей ««Зебре», взяли фонарь под крышу палатки и просидели с уютным светом «летучей мыши» до полуночи. Я ковырялся в блокноте, Володя бисерным почерком заполнял «птичий» дневник. Тихо потрескивая, горел керосиновый наш светильник. Есть в человеческом обиходе вещи столь прочные и надежные, что кажутся вечными — швейная машина Singer, самолет Ан-2, «Калашников» и вот эта «летучая мышь». Мама, помню, с таким фонарем доила корову, плыли однажды мы по Оке ночью, и на носу лодки был привязан этот фонарь, и вот тут, на экваторе, эта «интернациональная лампа» создаст у входа в палатку ночной уют.

После захода солнца.

За палаткою в темноте кто-то шуршит, двигаясь по сухим травам, с озера доносится хор африканских лягушек, вдалеке, слышно, подвывают шакалы, и где-то рядом лают (!) две зебры. На огонек фонаря летят мохнатые бабочки. Непрерывно — «ры-ы… ры-ы…» — стрекочут цикады. Привлеченная светом, на стол к нам забирается красно-синяя агама. Не шевелимся, и смелая ящерица соблазняется лапкой потрогать наши бумажки… Тепло — градусов двадцать пять. Млечный путь в вышине ярок, а большие звезды сияют алмазами. Как велик мир! И, возможно, самое интересное в нем — жизнь, цветущая на Земле и, чудится, нигде больше. Какое счастье чувствовать себя пусть временной крупинкой жизни, наблюдать проявления всего, что дышит, летает, бегает, зеленеет…

— Никогда не слышал, как лают зебры, — говорит друг мой тихим голосом, чтобы не спугнуть ящерицу.

И мы опять сидим молча, наблюдая звездное небо. Где-то не так уж далеко, по меркам небесным, скрипит сейчас снег под чьими-то валенками, грызут горькую корочку ивняка зайцы, спят под снегом медведи, мышкует лиса…

— Ну что, спать?..

С трудом тушим, прощаясь мысленно с Африкой, пахнущий керосином трудолюбивый, надежный фонарь.

_{Фото автора. 2, 9, 30 июля, 24 сентября 2004 г.}

Легкий этот челнок, как индейскую пирогу из бересты, можно перетащить через мели, перебраться в нем по протоке в пойменное озеро или речную старицу. Лодки эти не только удобны, но и красивы — любуюсь ими на снимках, сделанных в 50-х годах. Я, тогда еще не видевший мира, догадывался: воронежские челноки — шедевры мастеров-лодочников.

Нетрудно было докопаться и до истоков их мастерства. Они связаны со строительством Петром Первым морского флота в Воронеже.

На первой в России верфи трудились знатные мастера и, помимо морских судов, строилось много маленьких лодок для обслуживания самой верфи, для плаванья к Дону и вверх по Воронежу. Рассказывают, будто в местечке Маклок на Усманке существовала малая верфь, где строили лодки. Мастера, соревнуясь друг с другом, достигли совершенства в своей работе.

Когда большая корабельная верфь перестала существовать, зачахла и верфь на маленьком Маклоке. Но мастерство и традиция строить челноки для «корабельной реки» и ее притоков остались, укоренились в приречных селах, и пятьдесят лет назад в селе Чертовицком я разыскал мастера, который ладил старинные челноки, как сказывал сам он, на совесть. Мастера помоложе уже норовили халтурить, этот же марку держал — делал лодки изящные, с боками и днищем гладкими, как яичко.

Не один час просидели мы с Иваном Гавриловичем на берегу в разговорах о лодках. Я, тогда молодой журналист, добивался: правда ли, что старенький топоришко мастера дошел до него со времен царя-корабельщика? Иван Гаврилович отвечал неопределенно: «Кто знает. Старый топор…» А мне тогда очень хотелось верить, что «помнит» топор корабельные годы.

Теперь понимаешь, что была то легенда, которая поддерживала славу лодочника. Иван Гаврилович рассказал мне лишь маленький эпизод из своей лодочной биографии. «Молодым был. Приехал из Воронежа в Чертовицкое мастер-краснодеревщик Левонов. Важный — при усах, в атласной жилетке, на животе цепь из золота… Походил, оглядел на приколе все лодки. В мою ткнул тростью: «Кто делал?» «Кликните Ивана! Сына зовите!» — что есть мочи кричал отец и сам кинулся в гору меня разыскивать.

С минуту краснодеревщик глядел на босоногого малого — осьмнадцать лет мне было. Потом сказал: «Лучший матерьял даю. Заморское дерево. Не оплошай…» Я сказал: «Сделаем». Заказчик не стал более говорить, сел в пролетку, приподнял шляпу: «За ценой не стою, но чтоб лебедем шла…» Через три недели опять подкатила коляска.

Знатный заказчик оглядел лодку, потрогал днище ладонью, велел спустить на воду… И тут же при всех на берегу расцеловал меня. Все помню, как будто вчера это было».

Иван Гаврилович был последним «полноценным», как он говорил, мастером в Чертовицком. Я рыбачил с его челночка, радуясь послушности и резвости лодки. В те годы реку уже заполонили шумные алюминиевые моторки. А когда в 75-м году с земляком Вадимом Дёжкиным мы снарядили экспедицию на Воронеж — посмотреть, что стало с «корабельной рекой», то челноки видели уже редко.

А в этом году, побывав на Воронеже, я обнаружил на реке тишину — дорог бензинец и лодки утихли. А вблизи селенья Вертячье в пойменной старице вдруг увидел знакомый по очертаниям челночок недавней постройки. «Где сработано?»

«А вон село на бугре, — указал на Вертячье хозяин лодки. — Спросите, где живет Кабан, всякий укажет».

Кабана (он без обиды отзывается на деревенское дворовое прозвище) застал я в пору выхода из запоя. «Да, делаю лодки. Но видите сами, сейчас не в форме. Когда сделаю что-нибудь, мой сосед в Москву по мобильнику просигналит».

И вот звонок: «Приезжайте. Две лодки готовы». Езды до Воронежа — ночь. А до Вертячьего из города — час на машине. Мастера я увидел в тельняшке на своей «верфи»: «Скоро вы прикатили… А я от заказчиков отбиваюсь, требуют красить».

Лодки, конечно, не те, что я видел когда-то у чертовицкого мастера. Но выясняется: то, что сделано лодочником, — вполне приемлемо, тем более что мастера можно считать самоучкой (уже не у кого поучиться).

В Вертячьем, издавна жившем рекою и лесом, раньше едва ли не в каждом доме жил плотник. Делали мастера лодки, телеги, сани, бочки, колеса для разных повозок. Но постепенно промысел этот угас. Три года назад в возрасте восьмидесяти двух лет умер последний мастер Василий Григорьев, и некому стало не то «по челн «соизладить» — табуретку сколотить.

Тут и явился из Липецка в родное село Александр Николаевич Трухачев. Был он шофером на дорожных работах, но, погостив в отпуске летом в селе, решил в Липецк не возвращаться, а попробовать зарабатывать на хлеб давним промыслом.

Отдадим должное человеку — первая же лодка, им построенная, немедля нашла покупателя. Потом вторая, третья… И пошел слух по Воронежу-реке: Кабан в Вертячьем делает челноки.

Сам мастер не склонен преувеличивать мастерство: «Делаю как умею. До этого топором только дрова рубил». Но претензий к его работе нет, напротив, ждут очереди, поторапливают.

Александр Николаевич Трухачев.

Разговор о реке, о лодках, о старине продолжаем на крутом берегу. С него далеко видно левобережную пойму Воронежа: слюдою на солнце сверкают озера, старицы, зеленеет болото, а на высоких местах темнеет кудрявый лес. «Ну где еще можно увидеть такие места!» — с гордостью говорит лодочник, исходивший эти низины с ружьем, удочкой, бреденьком.

«А что, Петр Первый мог проплывать тут на лодке, например, из Воронежа в Липецк?» — вдруг спрашивает мой собеседник. Отвечаю, что вполне мог. «А я так уверен, что плавал. Тут у нас на бугре был вкопан железный столб с какими-то клеймами. Говорят, что это путевой знак со времен, когда строили корабли. Я даже думаю, царь непременно тут останавливался — оглядеть реку сверху — и видел то, что и мы сейчас видим».

Из протоки в русло Воронежа вплывает челнок. Человек на корме веслом не гребет, лишь слегка лодочку направляет. «Твоя посудина?»

«Моя, — отвечает Александр Николаевич, прихлопнув через тельняшку добравшегося до его крови комарика. — Моя. Других тут нету. А я уже десятка три челноков настругал. Воруют с реки. Увозят аж в Липецк, в Воронеж. Получается: на этом пространстве всего один лодочник. А ведь было их восемнадцать только в нашем Вертячьем…»

Древнейшее изобретение человека на земле — лодка. Колесо придумано позже. Лодка, лук, колесо… Все остальное, вплоть до компьютеров, идет вослед. Древний пейзаж с берега, на котором сидим мы с плотником, и десять тысяч лет назад мог выглядеть вот так же: прибрежный лес, разливы реки и на них — лодочка. Изначально это была, конечно, долбленка.

_{Фото автора. 22 октября 2004 г.}

И была еще встреча с оляпкой совсем неожиданная. В американском штате Вашингтон знакомый журналист повез меня в гости к отцу-лесничему. Каково же было мое удивленье увидеть на здешнем горном ручье «подружку» Агафьи. Держалась она точно так же, как на ручье в Саянах и на Урале. Дома, порывшись в книгах, я убедился: да, живет и в Старом, и в Новом Свете, то есть в Америке, предпочитая северные их районы.

Природа распорядилась отвести для белогрудого водолаза нишу жизни у непокорной морозам воды. И птица исключительно приспособлена к необычным условиям. Пищу она находит и возле воды, но главная ее добыча — в самой воде. Зайдя в ручей, оляпка вдруг в нем скрывается и, действуя крыльями, как веслами, бежит по дну, превращаясь в зрячего ловкого охотника.

Круглый год она живет на одном месте, на отрезке ручья длиной примерно в два километра. Зимой и летом происходит смещение по ручью. Летом в сторону истока его у горных вершин в снежнике, зимой — к месту впадения в озеро или реку нередко уже на равнине. Образ жизни оляпки — вольное одиночество, и лишь в пору гнездовий образуются дружно живущие пары. В остальное время себе подобных оляпка радом не терпит, прогоняет даже созревших птенцов, а нарушителей территории гонит иногда с боем.

Но это не угрюмая одиночка. Оляпка всегда подвижна, жизнерадостна, весела. Охота, полет над ручьем или просто сидение с приседаньем сопровождаются песней, предназначенной исключительно для своего удовольствия, да еще служащей и сигналом: территория занята!

Когда местами ручей замерзает, оляпки вынуждены терпеть друг друга там, где мороз не может течение одолеть. На снимке, сделанном в Альпах, я насчитал двадцать семь птичек, сидящих почти что рядом друг с другом — как бусинки на урезе воды.

С водой у птицы связана вся ее жизнь. От ручья никуда в сторону она не подумает удалиться — летает над водой низко, любит проскочить сквозь брызги у водных камней, в полете прошивает занавес водопада. Чем больше на воде шума, плеска, тем радостней песня оляпки.

Питается птица тем, что находит в воде и возле воды. Чаще ищет в воде, не ныряя в нее, как, например, зимородок, а забегая и прячась в ней с головой. Под водой держится она уверенно, но выбирает, конечно, места с не очень быстрым теченьем. В этом ей помогают острые коготки лап и короткие широкие крылья-весла.

Пищу оляпки составляют всякого рода козявки, а если в ручье есть рыба, ловит она и мальков. Ловить их трудно. И все же часто оляпка выбегает на берег с рыбкою в клюве. Если добыча великовата, птица мотает ее из стороны в сторону и, расчленив, но кусочку глотает либо несет птенцам.

Строение птицы хорошо приспособлено для охоты в воде. Плотное оперенье и пух под перьями сохраняют тепло, а жировая смазка из железы у хвоста обеспечивает непромокаемость оперенья. У птицы великолепное зрение и на воздухе, и в воде, а язычок на конце имеет щетинки для прочного удержанья добычи.

В затруднении оляпка оказывается, когда после дождей вода в ручьях становится мутной — различить в ней что-либо она не может. В такие дни птицы охотятся в прибрежных травах, внимательно осматривая каждый стебель и лист, — где комара склюнут, где жучка, стрекозу, гусеницу. Но как только вода посветлеет — скорее с песней в ручей!

«Подружка моя», — называет оляпку Агафья Лыкова. И так понятна эта трогательная любовь к птице в таежном уединении. Но оляпку любят везде и очень ценят ее привлекательность, веселый нрав и доверчивость, называя «украшеньем воды». Во времена водяных мельниц оляпки в Европе часто жили около них. Мельник для них становился «своим человеком». Житье у мельниц привлекательно тем, что колеса не давали воде замерзать и много было рядом всякого корма. Попытки завладеть птицей, держать оляпок в неволе кончались всегда неудачей. Не выносят неволю птички — забившись в угол, не берут еды. Но поразительно, продолжают петь. «И даже с песнею умирают», — написал Брем, считавший оляпку одной из самых интересных и привлекательных птиц.

_{Фото из архива В. Пескова. 10 декабря 2004 г.}

Все чаще исследователи этих загадок вспоминают хорошо известные физикам магнитные силовые линии. В отношении странного повеления китов магнитное поле земли явно играет какую-то роль. Силовые линии, искривляясь, обычно идут, обтекая береговую линию. А на роковом для китов пляже Тасмании магнитные силовые линии идут не параллельно берегу, а поперек его, и «неместные» киты попадают в этой точке в геомагнитную западню. Таково одно из нынешних объяснений, как видно, извечной драмы китов.

А навигация птиц всегда поражала людей. Сначала думали, что стан ведут вожаки, которым известна дорога. Но мелкие птицы летят скопом — где у них вожаки? А молодые кукушата, не зная родителей, летят на зимовку раньше взрослых кукушек! Какой компас приводит их к месту, расположенному за тысячи километров от места рожденья? Как скворец, зимующий вдалеке от скворечника, висящего где-нибудь близ Калуги или Воронежа, безошибочно находит его весной?

Приемлемы объяснения орнитологов: птицы летят, ориентируясь по солнцу и звездам, ориентирами служат им также течения рек, береговая линия морей и океанов. Все так. Но птицы летят ведь и в облачную погоду. Значит, что-то еще помогает им не терять нужное направление. И тут опять же все чаще обращаются к магнитным силовым линиям, которых держатся птицы как ориентиров наследственных и закрепленных в генетической памяти.

Логично было предположить, что животные, для которых миграции — часть их жизни, содержат в своем организме кристаллики магнетита, вещества, образуемого в недрах земли в расплаве магмы при высоких давлениях и температуре. Целенаправленное изучение показало: в эволюции жизни магнетит может образовываться и в живых организмах, например у пчел (великолепных навигаторов!). Нашли магнетит и у птиц, обратившись в первую очередь к голубям. Лишенные привычных ориентиров, в пасмурную погоду, когда не видно ни звезд, ни солнца, они находят дорогу к дому.

Выясняя причастность к этому геомагнитного поля, попробовали «сбить почтовых голубей с толку», искажая действующее на их механизм навигации магнитное поле. Оказалось, маленький магнит, укрепленный на голове птицы, лишает ее возможности находить заданное место. В другом опыте птиц, увозя с голубятни, помещали в контейнер, экранирующий магнитное поле земли. И что же? Выпущенные на волю голуби не знали, куда лететь.

Только ли для голубей геомагнитное поле является «картой и компасом»? Не только. Проверено: искусственное магнитное пространство либо магнитные бури, рожденные Солнцем, могут сбить с курса летящих птиц. Известная всем зарянка, посаженная в клетку и лишенная зрительных ориентиров, будет пытаться лететь в направлении осенних миграций. Но птица сразу теряет курс, если специальным экраном изолировать ее от геомагнитного поля.

Действие магнитных силовых линий земли на тонкий механизм восприятия его животными только еще изучается. Но уже есть кое-какие любопытные результаты. Появилась уверенность, что некоторые птицы, например кардинал ярко-синего оперенья, не просто чувствуют, но и видят силовые линии магнитного поля. Но как видит, пока лишь можно только предполагать. «Магнитное видение настолько далеко от наших представлений, что мы не можем даже вообразить, как выглядит зрительно для птиц эта линия». Все же предполагают: магнитные поля кодированы двумя цветами в виде точек, которые соединяются с Южным и Северным полюсами.

В русле всего сказанного лежат, видимо, и феноменальные способности некоторых кошек находить дорогу к дому при расстоянии в несколько сот километров. Число таких случаев велико. Мы в «Окне» дважды писали об этом. Одна из кошек, увезенная из московского Ясенева в Россошь Воронежской области (по прямой линии это семьсот километров), вернулась в Ясенево через девять месяцев. Другой случай — похожий. Опять же из Москвы, из семьи Колесовых, живущих в Хамовниках, увезли «погостить» близ Нижнего Новгорода черного кота Барсика. С нового места жительства кот исчез. А осенью объявился в Хамовниках, нырнув в форточку дорогого ему жилья, и улегся на телевизоре.

Событие! Прикинем, что вынесли эти кошки на пути к дому: другие кошки, враги-собаки, автомобили и поезда, ручьи и речки, необходимость кормиться… Но главное — как, по какой «карте» шли они к дому? Слух, зрение, обонянье могли им помочь только на самых последних отрезках пути. А сотни верст из Россоши и Новгорода?

Подобных историй, связанных не только с кошками, но и собаками, лошадьми, описано много. И всякий раз подобные путешествия поражают воображенье людей. Но ответа на вопрос, как такие путешествия могли состояться, не было.

Сейчас ключик к пониманию происходящего, кажется, найден. Но как действует геомагнитное поле на ориентацию перечисленных животных, пока не вполне ясно. Поживем, подождем — ответы на эти загадки обязательно будут.

_{Фото из архива В. Пескова. 17 декабря 2004 г.}

Механизм электромагнитной чувствительности слоника так тонок, что он различает разные виды рыб, их размеры, определяет пол своих родичей. Но все в природе сплетено в единую ткань. Не исключено, что электрическое поле иногда оборачивается и против слоника. Его, можно подумать, чувствует хищный окунь.

Не сиди бедолага наживкою на крючке, он бы вовремя «выключил» свое электричество, схоронился бы, но стрессовая ситуация заставляет слоника излучать электричество. «Ловлю только на слоников» — это пояснение рыбака, вряд ли знающего особенности надежной наживки, вызывает предположенье, что слоник временами становится жертвой своей особой приспособленности к жизни — все медали имеют обратную сторону.

Но маленький слоник — не единственный обладатель электростанции. Все в том же Ниле живут электрические сомы. У больших этих рыб «электростанции» мощные, напряжение в них достигает 300 с лишним вольт. И это уже не только навигационное устройство, но и оружие, помогающее оглушать жертву.

И в Амазонке, мутной от ила, следовало ожидать присутствие «электрических рыб». И их обнаружили. Здешние угри длиною в три метра имеют три электрических органа — два для навигации и обнаруженья добычи, а третий, самый большой, — надежное и безотказное оружие. Электрический разряд угря с напряжением в 550 вольт поражает добычу, состоящую обычно из рыб и лягушек, но может убить человека и даже лошадь, окажись они в зоне электрического удара. (Специальными опытами установлено было: электрический разряд амазонского угря зажигает двести неоновых ламп.)

Но не только мутные воды рек породили «электрических рыб». Эволюция жизни морей при высокой проводимости соленой воды не могла электричество не задействовать. Эффективно его использует скат (тот самый, что был замечен греками и римлянами). У этой рыбы голова переходит в широкие волнообразно двигающиеся плавники, несущие «электростанцию». Мгновенный разряд достигает 300 вольт. В соленой воде эта сила убийственная.

Каким образок» рождается и копится электричество в живом теле? Генераторами служат химические элементы, состоящие, как и знакомые нам батарейки, из элементов — железистой или мышечной ткани с «плюсом» и «минусом». Элементы последовательно соединены в столбики, а столбики параллельно объединены в немалые батареи. В плавниках-крыльях ската они образуют сетчатую, напоминающую соты структуру. Разряд происходит, когда рыба, уловив изменения в окружающем электрическом поле, ощущает добычу или опасность.

В мутной воде Амазонки одни «электрические рыбы» охотятся за другими, объедая у них хвосты. Любопытно, что жертва при этом не погибает — хвост отрастает вновь, и сама жертва тоже в мутной воде может, кого-нибудь оглушив электричеством, полакомиться хвостом.

Все это было открыто совсем недавно. Подводя итоги исследованиям, ихтиологи называют более трехсот морских и пресноводных рыб, генерирующих электричество, притом что все рыбы без исключения к нему чувствительны. И не только рыбы. Странное млекопитающее, живущее в водах Австралии, а именно утконос замечен в чувствительности к электричеству.

В эксперименте он безошибочно находил одновольтовую батарейку, зарытую в грунт водоема. Но, может быть, обоняние помогает тут утконосу? Зарыли батарейку, полностью истощенную, — не нашел. Зарыли вновь свежую — без колебания утконос ковырнул дно в нужном месте. Тщательное обследование обнаружило у экзотического австралийца рецепторы по всей поверхности клюва, чувствительные к электричеству. Значит, кто-то в австралийской воде это электричество генерирует, и утконос его ловит.

Утконос чувствует, где спрятано электричество.

Все рыбы в той или иной степени чувствительны к электричеству. В нашей стране это стало причиной варварского истребления всего живущего в водах. Еще при строительстве электростанций на Волге, Енисее и Ангаре я наблюдал рыбалку (язык не поворачивается назвать этим словом варварскую добычу рыбы), когда какой-нибудь сварщик опускал в воду два оголенных электропровода, и разряд между ними убивал рыбу. На это «контаченье» закрывали глаза, считая его привилегией для строителей, как закрывали глаза на глушение рыбы толом во время войны. Сегодня способ этот перерос в эпидемию. На любой речке, озере, старице вам пожалуются: рыбы не стало. Причиной назовут электроудочки. Этот нехитрый снаряд легко изготовить из автомобильных аккумуляторов. Разряд электричества убивает не только рыбу, но и лягушек, головастиков, пиявок, все, вплоть до еле видимых глазом козявок. И нет способа ныне бороться с этой напастью.

Во-первых, ловцы могут ночью с лодки стрельнуть. Но пусть не стрельнули, схватить их за руку трудно — бросили с лодки аккумуляторы, и ты ничего не докажешь. Да и кому доказывать, если, например, на Оке от Калуги до Серпухова курсируют всего два весьма осторожных инспектора. Ну, допустим, схватили кого-то за руку, довели до милиции, а там из десяти восемь милиционеров — такие же «рыболовы». Опять же, допустим, нашелся в милиции человек, понимающий: электроудочки делают мертвыми наши воды. Привели «удильщика» в суд, а судья поднял брови: ребята, я с трупами разбираться не успеваю, а вы с какой-то плотвою…

Что делать? Вот какую историю рассказали мне в станице Казанской на Среднем Дону.

«К нам тоже на старицу в пойме реки повадились ездить. Предупредили: друзья, больше не появляйтесь. Все-таки появились. Ну мы что, мы дождались ночи и к стоящим на берегу «Жигулям» явились с ведерком бензина. Пока «рыболовы» добрались к горящей машине, от нее один остов остался. Больше гостей пока что не видим».

Электроудочку, пишут, изобрели японцы для морского промысла рыбы. Эта штука быстро у нас привилась и сделалась бедствием, совпавшим с общим «замутнением жизни». Бороться с ним описанным методом — тоже варварство. А как иначе? Положенье-то попросту уже нетерпимое.

Сама природа защититься от нас не может. Она умирает молча. Постигая ее загадки и тайны, человек свои знания против природы и обращает. Конец у такого повеленья людей будет неизбежно печальным.

_{Фото из архива В. Пескова. 24 декабря 2004 г.}

Горючий материал (жир) для жизни, конечно, нужен, и его обязательно с осени запасают. Медведи усиленно кормятся рябиной, овсом на полях, кедровыми орехами в тайге, рыбой на Дальнем Востоке. У медведей именно в это время рождаются маленькие, с рукавицу, медвежата — один-два-три. Кое-кто, например еноты (енотовидные собаки), в оттепель просыпается, сонный бродит близ логовища либо, как, например, бурундук, просыпается подкормиться в подземелье орешками, припасенными осенью. Мыши любят побегать под снегом и покопаться в припасах. Белка спит, заткнув входы в тайно плотной моховой пробкой, но в оттепель непременно захочет размяться, поискать в снегу тайные свои кладовые, погрызть молодые мутовки елок.

Но зимний сон у зверей — это не спячка, когда уснувший не шевелится и жизненные процессы в теле его снижены до предела, жир расходится экономно, сердце раз стукнет и долго молчит, стукнет и снова молчит. Так зимует, например, еж. Замечено: если с осени еж не набрал нужного веса, до желанного апреля не доживет — умрет, не проснувшись. Немецкие натуралисты в последние годы ловят ежей по осени и взвешивают — если вес опасений не вызывает, пленника отпускают, а если еж тощеват — оставляют зимовать где-нибудь на веранде, в сарае и выпускают весной. Беспробудно дрыхнут сурки, земляные белки на холодной Аляске.

«А змеи, лягушки?» — спросите вы. Тоже приспособлены зимовать. Поздней осенью змеи сползаются в какое-нибудь убежище-подземелье и там, сплетаясь телами, оцепенев, зимуют при температуре не ниже пяти градусов выше нуля. Если достанет их крепкий мороз — погибают.

Я видел однажды такое кладбище по весне и вздрогнул от зрелища. Но обычно зимовки проходят благополучно. В усадьбе Брыкин бор Окского заповедника от старинного стекольною завода остались подземные кирпичные катакомбы. В них на зимовку собираются сотни, если не тысячи ужаков. Выживают! В апреле эта армада выползает на теплый берег разлива, идешь и смотришь — не наступить бы. Некоторые змеи так же, как и лягушки, зимуют в воде. Никакой, конечно, активности! Лежат как мертвые, ибо лишь в малой степени снабжаются через кожу растворенным в воде кислородом. И черепахи так же зимуют.

А бывают крайние степени замирания организма при холодах. У некоторых черепах на зимовке сердце сокращается лишь один раз в десять минут, тогда как летом оно делает тридцать — сорок ударов в минуту. У одного из видов древесных лягушек севера тело превращается буквально в ледяшку, но, оттаивая, они возвращаются к жизни. Механизм подобного выживания до конца не изучен, замечено только: в заледеневшем теле накапливается антифриз — в одних случаях глицерин, в других — глюкоза.

Подобную экзотику видеть можно и в средних широтах. Темнокожую рыбу ротана, завезенную в Европу с Дальнего Востока и выживающую в самых неблагоприятных условиях, случается видеть в глыбах замерзшей воды. Но ротан оказывается живым, когда весною лед разрушается. На грани жизни и смерти зимуют также летучие мыши, повисая где-нибудь на чердаке вниз головою.

Но бывает и гибель тех, кто к холоду приспособлен. Случается это, если зима затянулась или морозы перешагнули черту критическую.

Зимой 1978–1979 годов вымерзли в средних широтах сады, погибло много змей и лягушек, птицы, случалось, пролетая, падали замертво, у петухов отмерзали гребни на голове, воробьи в городе залетали в метро…

Холод — не тетка.

_{Фото из архива В. Пескова. 6 января 2005 г.}

А о питонах во время пребывания во Вьетнаме узнал я кое-что интересное. Друзья-журналисты, уловив мои интересы к природе, предложили поехать к охотнику в джунгли.

Помню болотистое местечко, хижину, крытую банановыми листьями, стоявшую на сваях у края поляны, окруженной тропическим лесом. Поднявшись по лестнице в обитель охотника, мы увидели почтенного старика в сандалиях из автомобильной покрышки, в коричневой, сшитой из мешковины и уже много послужившей рубахе. Посреди хижины на большой лепешке из глины тлел костерок. Над ним висел чайник из жести.

Разговор сразу пошел о джунглях, о том, кто в них живет, на что и как тут охотятся. Старик неторопливо рассказывая и, когда дошел до старинных ружей, сказал: «Вот это купил (у другого охотника), когда убил тигра, а это — когда поймал питона». «Питона? Вы что же, продали его в зоопарк?» — «Нет, мы с другом отнести его на базар».

Мои приятели помогли охотнику объяснить, какое впечатление производит питон, доставленный на базар. Приносят его на плечах привязанным лианами к прочному бамбуковому шесту. Это событие для базара. Возле питона собираются любопытные. Те, кто хотел бы купить недешевое мясо, показывают, кому сколько нужно. На шесте угольком ставится метка. Когда змея продана, длинным ножом мачете отсекаются помеченные куски. Поимка питона — событие и для самих охотников.

«А как ловят?» Старик подробно описал охоту на змею, достигающую семи-восьми метров.

Как правило, в ловле действуют не менее двух умелых людей — одного, защищаясь, питон может опасно покусать либо, обвив кольцами, удавить. На людей питоны не охотятся и при встрече всегда пытаются ускользнуть. Но старик вспомнил случай, слышанный от отца, когда питон проглотил шестилетнего мальчика, причем вблизи от деревни…

Мой интерес к охоте на змей во Вьетнаме закончился неожиданным образом. На прощальном ужине в честь нашей делегации, состоявшей из двух человек, появился дядюшка Хо (так во Вьетнаме называли Хо Ши Мина). Он пришел в сопровождении человека, державшего наготове зонтик. Симпатичный розовощекий дядюшка (конечно, уже дедушка) спросил о наших впечатлениях о Вьетнаме и попросил передать «комсомолу в Москве» просьбу подарить вьетнамской молодежи трактор для награды победителям в каком-то большом соревновании. Когда тихо говоривший дядюшка попрощался, молодежь дала волю обычному на таком ужине оживленью, и в какой-то момент переводчик положил мне на плечо руку: «Василий, ты много спрашивал о питонах. Вот кушанье для тебя специально». Из-за спины появился повар с блюдом, приготовленным из питона. Я мгновенно сообразил, что надо угощением поделиться, и оставил на тарелке, слава богу, лишь небольшой кусочек деликатеса.

Не помню вкуса, но белое мясо с приправой из ростков молодого бамбука и коричневого соуса было не жестким, но жевалось с трудом. Были, конечно, шутки и смех, но в грязь лицом гость за столом не ударил, и имею право сейчас сказать: «Ел питона».

На земле обитает более тридцати видов крупных и малых змей, именуемых где питонами, где удавами. Все живут в тропической зоне и отличаются друг от друга величиною, окраской и некоторыми незначительными строениями тела, угадать которые могут лишь знатоки. Все эти змеи неядовиты, но могут укусить, обороняясь либо когда нападают, чтобы удержать добычу до мгновенья обвить ее кольцами. Жертву они глотают, только когда уверены, что мертва. Самая крупная змея — удав — анаконда, рекордная величина которой более одиннадцати метров, самый маленький из удавов охотится лишь на мышей.

Рассказы о том, что большие удавы глотают людей, лошадей, быков, зебр, оленей, — выдумки или, точнее сказать, преувеличение, простительное тем, кто видел чудовищных змеи в природе. На самом деле питоны и удавы, способные сломать ребра довольно крупным животным, проглотить могут, несмотря на способность широко разевать пасть, лишь мелких, предпочтительней с кролика, хотя жертвами их бывают некрупные крокодилы, вараны, большие птицы, свои родичи — были бы только меньших размеров. Предел возможности старого питона — способность сожрать барана, средних размеров свинью, косулю.

Холодящая кровь скульптура «Лаокоон», драконы с крыльями и наш Змей Горыныч — это отзвуки давних рассказов о поражающих воображение в самом деле гигантских змеях. Среди этих древних животных есть змеи живородящие — производят на свет уже способных к жизни детенышей. Но большинство кладет яйца. Зародыши в них созревают в теплоте гниющей листвы. Самка питона тоже делает кладку яиц, но не бросает ее, а «насиживает». Несколько десятков кожистых капсул она окружает кольцом своего тела, образуя нечто вроде глубокой чаши, которую головой прикрывает.

Законный вопрос: откуда тепло у хладнокровной змеи? Его излучает работа мускулов. Происходит то же самое, когда последнее средство согреться для нас — дрожанье, прыжки с похлопываньем руками или энергичная рубка дров. Работая мускулами, змея повышает температуру вокруг объятых телом яиц на семь градусов. За время насиживания (три с половиной месяца) змея не питается и приступает к охоте, когда детвора уже расползается в разные стороны.

Кормятся крупные змеи «не по часам». По наблюдениям в зоопарках, они с жадностью могут съесть очень много, но могут не замечать кроликов, бегающих в вольере, по нескольку недель, даже месяцев. Известен случай, когда питон постился два года и однажды, как бы очнувшись, слопал сразу семь кроликов.

Но прожорливыми питонов назвать нельзя. За год они съедают пищи меньше, чем весят сами, тогда как есть животные, «за один присест» поглощающие еды больше своего веса.

В еде гигантские змеи не очень разборчивы. В зоопарках бывали случаи, когда питоны проглатывали шерстяные одеяла, которыми их согревали. Эту «добычу» приходилось из них с большими хлопотами извлекать.

В природе змеи, не способные жертву свою приготовить к пищеваренью, заглатывают с перьями, шерстью, рогами, копытами и когтями. В жаркое время пищеваренье идет бурно, настолько бурно, что газы, бывали случаи, разрывали тело змеи. И всегда плотно поевший питон распространяет смердящий запах. Животные в джунглях знают, что змея в это время не представляет опасность, и некоторые, даже самые кроткие, осмеливаются ударить питона копытцем. Охотники же, как рассказал вьетнамский старик, частенько по зловонью находят питонов. В такие моменты змея-удав уязвима для многих. В Африке мне рассказывали: шакалы, объединившись, наносят змее смертельные раны, и учиняется пир горой. Питоны знают свою уязвимость и, будучи сытыми, прячутся в береговых промоинах, земляных пещерах либо в ветвях деревьев, если могут на них забраться. Все удавы хорошо плавают, любят воду, для анаконды же вода — родная стихия, на берег она выползает только погреться либо переварить съеденное.

Человека питон опасается, но, когда некуда деться, может, защищаясь, атаковать. «Под горячую руку» попадали змеям не раз служители зоопарков. По свидетельству Гржимека, одному человеку из объятий питона выбраться невозможно. Чтобы вызволить пострадавшего и унять змею, требуется по одному человеку на каждый метр ее тела.

В разных местах обитанья к гигантским змеям отношенье неодинаковое. В Индокитае на них охотятся, а в Африке есть места, где за убийство питона ранее человека сжигали в хижине. В Южной Америке некрупных удавов держат в амбарах для ловли крыс. И, как видим, есть любители со змеями подружиться. Человеку приятно чувствовать себя властелином природы, а питон способен ценить хорошее к себе отношение.

_{Фото из архива В. Пескова. 4 февраля 2005 г.}

Живут беркуты по всему Северному полушарью земли от тундры до Северной Африки, в Европе, Азии и Америке, приспосабливаясь к разным географическим зонам: в тайге, в горах, в степях и пустынях. Они не боятся зимы, иногда лишь откочевывают на более кормные территории. Объясняется это тем, что беркут не имеет строгой специализации в пище и способен есть все, что может поймать.

У него, правда, есть «базовая добыча»: сурки, суслики, зайцы. Там, где их много, орлы живут беззаботно. Но беркут ловит также лис, косуль, глухарей, тетеревов, уток, гусей, ежей, змей, мелких птиц, не гнушается даже мышами — там, где их много, и черепахами. Этих он поднимает ввысь и бросает на камни. Не сумел расколоть панцирь с первого раза — бросает еще. Зимой не брезгует падалью.

Добычу беркут почти всегда берет на земле. Патрулируя свою территорию, он исключительно зорко (острота зрения в пять раз превышает человеческую) обшаривает землю, замечая на ней все живое. И если добыча ему по силам, он падает на нее камнем. В нескольких метрах от жертвы орел выбрасывает вперед ноги, как парашютом, гасит крыльями скорость, и все — добыча в лапах.

Но не всегда так бывает. Жертве жизнь дорога, и она всегда начеку — спасается в норах, прячется в зарослях, и потому беркут очень ценит внезапность атаки — пикирует из-за гребня горы, из-за скал, под прикрытием леса. Птиц он снимает с деревьев, тетеревов настигает на земле во время тока, но иногда ловит и в воздухе. А в Саянах я видел: беркут, пролетая между березами, как слаломист, с поставленными торчком к земле крыльями, настиг лису. В тот же день на крутом подъеме схватил он голубя. Такой пилотаж хорош для верткого сокола, а для беркута, птицы тяжелой, это успех исключительный.

Бывает орлы охотятся семейной парой. Самка, более крупная и менее верткая, чем самец, летит впереди — спугивает добычу, а берет ее более ловкий самец. Непростой добычей для беркута являются косули, тем более что, как недавно выяснилось, косули приходят на помощь собратьям. А самый желанный объект охоты для беркута — сурок. Молодого, неопытного поймать и унести просто. Матерый же грызун весит пять килограммов, лететь с такой ношей, когда сурок еще продолжает бороться за жизнь, трудно. И орел поступает с ним так же, как с черепахой, — выпускает из когтей и там, где ноша упала, поедает добычу.

Гнездятся беркута в местах, где есть корм и ничто их не беспокоит. У пары — несколько гнезд. В одном — выводок, в других — взрослые птицы ночуют и отдыхают. Гнезда постоянно чинятся, подновляются. Иногда они достигают в поперечнике трех метров при высоте в два метра. Такую ношу из сучьев выдержат только скалы либо мощное дерево. Но в Туркмении мы, помню, снимали гнездо с птенцами на разлапистом тамариске. В тех же местах мы видели гнезда беркутов на опорах электролинии.

Охотничья территория у пары беркутов очень большая — десятки или даже сотни квадратных километров. Другие орлы не будут селиться на занятой территории и не нарушат ее.

Пара орлов к своим владениям очень привязана — после кочевок непременно на них возвращается. Привязанность орлов друг к другу — пожизненная. Лишь осенью они разлучились случайно, то у гнезд в конце зимы встретятся непременно.

Кладке яиц предшествуют брачные игры. Это не только радость от сложных полетов, но и проверка партера на жизнеспособность.

С потоками восходящего воздуха птицы поднимаются вверх и там расписывают небо линиями своих пируэтов. Почти цирковой номер: самка опрокидывается на спину, а самец сверху когтями касается ее когтей.

Яйца в гнезде появляются рано — в марте. Насиживает их самка, но самец ненадолго, если подруга хочет размяться в полете, в гнезде ее заменяет. Кладутся яйца с перерывами в три-четыре дня, а насиживание начинается с первого яйца — птенцы в гнездах оказываются разновозрастными. Это позволяет старшему третировать младших — трепать, отнимать пищу.

Родители к этому равнодушны. И чаще всего двое младших пуховичков погибают — старший их просто съедает. Таков спартанский закон отбора — жизнь только сильному и здоровому!

В гнезде вырастает обычно один птенец. Но если братишка его оказался крепким, выносливым и в течение нескольких недель выдержал тиранию брата, тот оставляет его в покое, и к осени вырастают две (иногда и три) молодые птицы.

Не надо думать, что вся остальная жизнь близ гнезда, где царят суровые нравы, стихает. Напротив, в щелях гнезда селятся разные мелкие птицы, сороки иногда ухитряются в отсутствие родителей воровать в гнезде мясо. И совсем уж удивительно: прямо под гнездом иногда бегают со своими выводками сурки. А ведь беркут для них — наизлейший из всех врагов. Вблизи гнезд и логовищ хищники не охотятся, и все живое это хорошо знает.

Перед вылетом раздобревших от обильной пищи орлят родители держат впроголодь. Худея, они образуют нужную форму для первых полетов. Покинув гнездо, летают молодые орлы кое-как — не умеют хорошо приземляться, ветер на взлете их опрокидывает. Но все постепенно налаживается, и взрослые птицы начинают учить молодежь добывать пропитанье. Они держат выводок возле себя целый год, а потом прогоняют, и орлята три года бродяжничают, находят подходящее место для жизни и образуют пары.

Мог ли человек такого «олимпийца» в охоте, как беркут, не заставить себе служить?! Уже давно, даже не ясно, с какого времени, орлов пленяли и охотились с ними. Эта охота на юго-востоке Азии сначала была привилегией ханов и другой степной знати. Птиц ловили или брали из гнезд, изощренными способами приручали, дрессировали, тратя на это уйму труда и времени.

И вольная благородная птица становилась послушным слугой человека. Пущенный с руки в нужный момент орел молниеносно настигает лису или даже молодого волка. Но добыча достается подоспевшему человеку, а орлу он дает уже привычный кусочек мяса и на голову, чтоб успокоился, надевают на глаза закрывающий колпачок. Ханы такой охотой лишь тешились, а позже умудренные аксакалы с орлом охотились как добытчики (трудно поверить, за зиму ловили до трех сотен лисиц). Хороший беркут всегда был гордостью для охотника. За птицу ему могли заплатить сотню овец.

Охотились с беркутом и в Европе. Но тут есть сложности: в населенных местах орел за добычу принимает собаку, курицу, кошку. Постоянная охота с орлами сошла на нет. И только в Казахстане и Киргизии поныне еще можно увидеть человека с ловчим орлом. Я видел таких. Видел не раз и охоту. Зрелище захватывающее!

Увы, беркутов на земле осталось немного. Везде в Европе, исключая Испанию, Шотландию, Норвегию и западную часть России.

Мало беркутов сохранилось и в Средней Азии. Еще держатся они в труднодоступных местах сибирской тайги. Прибежищем царственной птицы стала Красная книга. Отчего? Причин много. Во-первых, у орлов крайне малый приплод; во-вторых, разрушается среда обитания, и орлы крайне чувствительны к беспокойству; в-третьих, орлов не так уж давно усиленно истребляли — «хищник!». В Штатах били их даже с маленьких самолетов. Сейчас опомнились, поняли, что вреда от орлов не было, что занимали они в природе важную нишу санитара и селекционера. Но иная беда объявилась: беркуты селятся на опорах электролиний, в Казахстане и вблизи Каспия, например, их часто находят убитыми электрическим током.

Такова судьба царственной птицы. Беркуты всегда встречались не на каждом шагу, но все же очень редкими они, как сейчас, не были.

_{Фото из архива В. Пескова. 11 февраля 2005 г.}

Еще одна из жизненно важных забот муравейника — добыча еды. Муравьи всеядны. Треть пищи их составляет животный корм — личинки, мелкие пауки, жучки, травяные клопы и бабочки, даже пчелы. Муравьи поражают их кислотою и тащат в дом. Кроме мясной еды, поедают они грибы и всякие сладости — соки разных растений. Сами они хоботка — проткнуть зеленый листок — не имеют и приспособились «доить» тлей, сосущих соки растений. Своей добычей с муравьями они охотно делятся — достаточно «доильщику» пощекотать усиками живой полупрозрачный «бочонок» с соком. Вместе с «мясом» этот сок поедают также божьи коровки. И муравьи-доильщики стеной становятся на защиту своих интересов возле скопления тлей. В муравейник за лето они переносят до двадцати килограммов сладкого корма.

Охотой же занимаются наиболее опытные, старые агрессивные муравьи-фуражиры. Доставленную ими провизию в муравейнике до состояния кашицы перемалывают муравьи-рабочие и кормильцы. Этим кормом снабжаются все, кто находится в муравейнике, в том числе растущие, но еще беспомощные личинки. Сами охотники кормятся там, где застали добычу.

Часть еды сохраняется у них в зобике, и охотник непременно ею поделится со встречным голодным собратом. Промысловый участок вокруг муравейника добытчики «дичи» ревниво охраняют от вторженья охотников из другого семейства. Если угрозы не помогают и если захватчиков много, возникает война, длящаяся иногда несколько дней. Опознание чужаков происходит с помощью запахов, играющих исключительную роль в жизни всех насекомых.

Ответственная и летом почти непрерывная работа в муравейнике — выращиванье потомства.

Если вы видели муравьев с крыльями, знайте, что застали момент роения в муравейнике. После брачного полета на земле происходит оплодотворение самок. Запасенных в специальных приемниках сперматозоидов самке, живущей до пятнадцати лет, хватает на несколько летних сезонов. После роения самцы умирают, а самки, обломав крылья, возвращаются в муравейник.

В отличие от пчелиной семьи и термитника, где яйца кладет единственная «царица», в муравейнике их может быть много, и каждая кладет лишь десяток яичек в день.

Муравьиные яйца — это совсем не то, чем мы кормим в неволе птиц или сажаем на крючок при ловле плотвы. Муравьиное яичко крохотное. Из него появляется столь же маленькая личинка, но она быстро растет и, достигнув зрелости, выпускает твердеющую на воздухе жидкую нить.

Оплетая себя тончайшею шелковинкой, личинка превращается в куколку, как раз в то, что мы называем «муравьиным яйцом».

Весь муравейник живет заботою о потомстве. Личинок кормят, облизывают, таскают с места на место, чтобы молодь не простудилась, не перегрелась, не подсохла и не намокла. Если все правила родильного дома соблюдены, из куколок появляются муравьи — либо рабочие, либо «доильщики», либо охотники.

Среди множества больших и маленьких муравьев есть весьма агрессивные, которых все животные опасаются. Но рыжие муравьи жалящих средств не имеют. Их оружие — кислота, которую в ход пускают они, подогнув под себя и выставив вперед кончик брюшка. Равных по силе противников таким образом способны муравьи обездвижить, а более крупных — лишь напугать. В природе оружие это известно. Лесные птицы в муравейниках лечатся — распустив крылья, дают мурашам обшарить себя, избавляясь таким образом от клещей и пухоедов.

Иногда птицы берут даже в клюв муравья и запихивают его в нужное место своего оперенья.

Я обычно спокойно кладу на муравейник ладонь, и рука сразу же покрывается панцирем из шевелящихся мурашей. Ничего, кроме приятной щекотки, при этом не испытываешь.

Подержав тонкий прутик над муравейником и облизав его, узнаешь вкус похожей на уксус муравьиной кислоты. Но при съемке муравьев на поверхности их «небоскреба» можно и прослезиться от облачка кислоты, которую муравьи, как из брандспойта, пускают на расстояние более полуметра.

Врагов у работящей и симпатичной нам мелкоты много. Едят муравьев медведи, забирается глубоко в муравейник зеленый дятел (одного я однажды сумел прихватить в вырытой им норе). Бродящих по разным надобностям муравьев склевывают на земле тетерева. Птицы, прилетающие лечиться, нарушают постройку.

И безжалостно разгребают ее лисы и барсуки — отыскивают в муравейниках личинок жука-скарабея. (В муравьиных домах живет до трехсот приживальщиков, полезных и вредных для муравьев.) Почему-то любят «перепахивать» муравейники кабаны и с удовольствием лежат на них волки — тепло под боком и хорошо с муравейника наблюдать за всем происходящим в лесу.

Печально видеть муравейник, развороченный палкой какого-нибудь беспечного дурака — ковырнул и ушел. Сколько усилий надо затратить маленьким работягам, чтобы поднять из руин замечательную свою постройку!

_{Фото из архива В. Пескова. 19 мая 2005 г.}

Младший «Васятка» пока что не убил ни жирафа, ни канну, но видно было: когда-нибудь почетная добыча ему достанется непременно. Увидев похожую на колодец нору муравьеда, он сразу в нее забрался так глубоко, что из норы видны были лишь пятки ног, задубленные хожденьем по раскаленной земле.

Муравьеда дома не оказалось. И поскольку возле норы мы присели, то тут же наши знакомые решили показать, как добывают они огонь. Из маленькой сумочки Као достал расколотый сухой сучок и заостренную палочку твердого дерева толщиной с карандаш. Вся четверка села в кружок, уткнула заостренный конец «огнива» в сучок и по очереди, передавая друг другу, стала усиленно вертеть палочку меж ладоней. Где-то на четвертом кругу из-под палочки поползла жидкая струйка дыма. В это место «Васёк» сыпнул щепотку помета зебры — дымок усилился, вот уже виден и огонек, подхваченный пучком мелкой сухой травы. Мы в восхищении захлопали в ладоши и стали хвалить мастеров. А они подкидывали в огонь уже сучья, и через две минуты мы сидели кругом у костерка, располагающего к разговору.

Когда-то бушмены жили по всей Африке, но постепенно негры вытеснили их в пустыню. Они и тут прижились — не пахали, не разводили скот, добывая лишь то, что могла дать им природа. Но и в Калахари покоя им не давали. Со всех пригодных для жизни мест бушменов теснили. А они, не желая принимать образ жизни других племен, удалялись в места, где выжить можно было только при крайней неприхотливости, стойкости к разным невзгодам и знании всего, что может дать очень скупая в глубине пустыни природа.

Но и тут, пришло время, их стали теснить. Учреждая национальные парки для спасенья животных, бушменам запрещали охотиться, а это означало «запретить жить», поскольку каждый бушмен — от рождения охотник.

Пятьдесят тысяч аборигенов пытаются кое-как приспособиться к жизни негров и белых людей — влачат, конечно, жалкое существование, выполняя кое-какую работу, а большинство нищенствуют. Но пять тысяч самых упорных, самых преданных Калахари не изменили и живут так же, как жили их предки, приспособленные и к морозам в зимние ночи, и к жаре в тридцать пять градусов в это же время днем. Наша четверка — из числа пяти этих тысяч. Но месяца на три они удаляются из селенья на заработки.

Селения «неиспорченных бушменов» — это даже не хижины, а просто настилы из высохших трав на кустах, предохраняющие от беспощадного солнца. С таким селеньем легко расстаются и немедленно перебираются на новое место, где охотники убили крупную дичь.

Сборы у кочевников очень несложные — посуда из панцирей черепах и страусиных яиц, детские игрушки, кое какие припасы. Но к месту, насиженному после нескольких дней пира, они возвращаются, поскольку оно, как правило, привязано к близкой воде.

Вода — драгоценность. Маленькие колодцы в жаркое время бушмены закрывают ветвями, чтобы солнце не выпило их до дна. В высохших руслах речек они разрывают песок и затем с помощью длинного полого стебля растений высасывают из песка воду, сливая ее изо рта в скорлупки страусиных яиц. «Ни один бушмен от жажды не погибнет, всегда найдет выход», — вступил в разговор Кау. «Да, это так, — подтвердил Тао, за которым числится убитый лев. — Если уж совсем нет выхода, процеживаем жидкость из желудка убитой добычи».

Во время беседы мы достали из рюкзака бутылку с водой — промочить горло. Друзья наши с удовольствием подставили «фляжку» из страусиного яйца и по очереди прикладывались к нитью, цокая языками от удовольствия.

А потом «Васятке» пришла в голову мысль и нас угостить. Тут же возле костра увидел он невзрачный стебелек какого-то растеньица и палочкой выкопал нечто очень похожее на репу величиною с кулак. В ладонь приятелю другой палочкой он настругал «репы», а тот, сжав пальцы, выдавил ручеек светлой жидкости.

«Это растение спасает нас очень часто, — сказал Тао, убивший льва. — Есть еще арбузы. Те еще лучше». Я согласно закивал головой, поскольку дикие эти арбузы видел в южной оконечности Калахари и даже пробовал их желтую, чуть сладковатую сердцевину. Узнав, что мне ведом вкус этой благодати пустыни, аборигены оживились, заулыбались, словно бы родию встретили.

«Вот вы ушли, а что там в вашем селении сейчас?» «Живут как обычно… «сказал убивший льва. Живет селение коммуной из нескольких семей. Дело мужчин — охота, а женщины собирают коренья, ягоды, некоторые съедобные плоды кустарников. Большая удача — наловить саранчи, отыскать гнездо диких пчел, и самое ценное — найти гнездо страусов: «сразу и еда, и посуда».

Семьи у бушменов маленькие — большую не прокормить. В основе отношений мужчин и женщин — строгая моногамия, супружеские измены — редкость. Рожденная двойня считается наказаньем Великого Духа, и одного из рожденных сразу закапывают в землю. Обычай этот существует и у других кочевых африканских племен — с двумя младенцами матери двигаться и добывать пропитание трудно…

Дошла в беседе очередь до луков и копии. Мы выразили сомненье: маленькой стрелкой из почти что игрушечного лука можно ли убить крупную антилопу, тем более жирафа? Теперь пришла очередь улыбнуться охотникам. «Да, такой стрелой антилопу убить нельзя. Но мы убиваем ядом, и главное — не убить, а попасть». — «Но ведь надо близко подобраться к жертве, чтобы не промахнуться?» — «А мы умеем…»

Тут пришла хорошая мысль устроить соревнованья. Я повесил на куст свою кепку и спросил, с какого расстояния стреляют они, например, в антилопу. Убивший льва Тао это расстояние указал. Каждый из четверки пустил по стреле, и все они кепку мою миновали. Мои друзья захотели тоже попробовать. Результат был такой же. Затем кто-то из «наших» предложил попробовать копья. Эта «олимпиада» оказалась вовсе смешной. В блокнот, укрепленный на ветке, с близкого расстояния не попали ни Тао, ни Као, ни Кау и ни «Васятка» (Каши). Компания из Москвы тоже не отличилась. Но в замешательство аборигенов поверг «командор» наш Андрей Горохов. Не особенно целясь, метнул он копье, и блокнот мой, мелькая листами, бабочкой сел на землю. Любопытно, восторг был всеобщим. Смеялся, опершись на копье, убивший льва Тао, но громче всех хохотал, обхватив куст, «Васятка», которому, чтобы жениться, необходимо добыть жирафа.

Полдня провели мы с обитателями Калахари. Вместе наблюдали заход солнца. Почти сразу же после заката обозначились на небе звезды. Я вспомнил беседу с бушменом в такой же вечер на южной окраине Калахари. Он сказал, что Млечный Путь на небе — это «Дым от костров предков», а ветер — это «Полет невидимой птицы». Бушмены верят в загробную жизнь.

«Если тут, на земле, не гневить Великого Духа, то жизнь «там» будет хорошей — много воды, много зверей, саранчи, меда и страусиных яиц».

Питье для пустыни

Маленький самолет из туристской столицы Ботсваны городка Маут минут за сорок перенес нас в мир, которого до этого мы в Калахари не видели. Посадочная полоса белела среди роскошной растительности, рядом сверкала вода, и с любопытством за посадкой наблюдало стадо слонов.

Самолет немедленно улетел, а мы, погрузив в грузовик пожитки, на другом автомобиле поехали по топкой дороге в зеленые дебри и скоро прибыли к месту, где нас ожидали пять долбленых лодок и высокие люди с шестами. «Добро пожаловать в Дельту!» — приветствовал один из них, веселый и явно главенствующий Седрик Самотензи. Мы сели в долбленки, и наша эскадра двинулась по протоке, проделанной в зарослях папируса бегемотами, неизвестно куда.

Вода была неглубокая, чистая. Летали над ней стрекозы, плескалась рыба. Седрик, стоявший в лодке сзади меня, зачерпнул ладонями воды и напился, давая понять: вода тут здоровая, а шест, погруженный до дна лишь сантиметров на сорок, показывал: не утонем. Опасность представляли лишь крокодилы и бегемоты, которые в этих местах заставляют людей быть бдительными.

Первые белые путешественники в этих местах появились 160 лет назад. Сегодня же эта часть Калахари, орошаемая рекой Окаванго, стала притягательным местом для тех, кто хочет увидеть «прежнюю дикую Африку». Место это не только богато животными, но и впечатляет своими пейзажами. Калахари с закономерностью наших водных разливов заполняется тут потоками воды, текущими с западной, горной части Анголы в сезон дождей и превращающими песчаную и известковую землю на несколько месяцев в рай для всего сущего.

Наша эскадра.

На снимках из космоса Окаванго похожа на птичью лапу с шестью пальцами. Это дельта рею», «впадающей» в пустыню и в ней исчезающей. Но паводок, рожденный ангольскими дождями, выходит из берегов шести главных протоков Дельты, разливается по равнине и превращает пустыню в пространство, где не поймешь, чего больше — маленьких островков или озер, протоков и заводей чистой, прозрачной воды.

Половодья тут ждут люди, звери и птицы, истомленные жарою и жаждой. Для людей приход воды — главный праздник в году. Слоны купаются и резвятся в воде как дети. Буйволы тоже из воды выходят лишь попастись. Антилопы, водяные козлы и зебры с наслаждением «месят» воду, опасаясь лишь крокодилов. Равнина без единой былинки растений в два-три дня покрывается зеленью. Выходят из оцепенения в иле лягушки, вместе с водой движется рыба, получает простор для жизни все, что было зажато в маленьких, обмелевших почти до дна бочагах. Все плещется, издает множество звуков, плодится, множится, спешит на этом празднике жизни вырастить молодь и приготовиться ко времени, когда ангольские дожди кончатся и вода начнет у бывать.

О воде в этом краю говорят как о чем-то божественном, с нею связаны песни, поговорки, поверья, все надежды и радости. Вода, помимо всего прочего, позволяет на легкой лодке отправиться в любую сторону хоть на сто километров от маленькой деревеньки. А туризм в Дельте принес и работу. Две трети деревенских людей кто как обслуживают приезжих. Наш кормчий Седрик из деревни Стронг считает, что сделал большую карьеру — не просто управляет долбленкой, а возглавляет целый отряд лодочников, знает английский язык и готов решать любые проблемы людей, появляющихся в этом самом привлекательном для любопытного человека месте Африки.

Плывем небыстро. Справа и слева от лодок стена папируса и осоки. На стеблях сидят лягушки величиною с наперсток. По листьям лилий (точно таких же, как и на наших озерах) ходят птицы яканы с длинными, почти с карандаш, пальцами лап. На островных деревьях сидят белоголовые орлы-крикуны — ловцы рыбы. Рыбу тут ловят и крокодилы, и коршуны, и водяные совы. Крупную рыбу с лодок мы не увидели, а мелочь серебрилась в воде все время.

Сидеть в местной лодке, как и в байдарке, до крайности неудобно, но подняться нельзя — опрокинешься. Я страдал больше других, поскольку сидя не имел возможности что-либо снимать, кроме ярко-фиолетовых и белых, как наши, лилий — стена растительности справа и слепа все закрывала.

Но что-то все же встречалось на водной дороге. С одной из лодок кричат: «Во, блин, думал, рыба стоит, а это маленький крокодильчик!» Главный наш провожатый англичанин Рассел Кроссей объясняет: «В Дельте лучше всего быть в «полусухой» сезон, когда вода уже стремительно убывает, а деревья сбрасывают листву — звери собираются к остаткам воды — их хорошо видно».

К вечеру причаливаем к сухой земле. Темнеют палатки. На суку висит фонарь «летучая мышь», булькает на костре котел с варевом, на большой сковородке жарится рыба. Ядовитый дымок тлеющего слоновьего помета должен нас защитить от обязательных тут кровососов.

Слава костру! В любом месте дает он человеку уют и отчасти его охраняет. И как хороши у костра разговоры!

За ужином мы прислушиваемся к звукам из темноты. Лягушачьи песни похожи то на стрекот кузнечиков, то на звон стеклянного колокольчика. Крик ночной птицы тревожен.

Почему кричит — испугалась или сама кого-то пугает? Издалека слышно рыканье льва — заявляет собратьям права на место, где он живет.

И вдруг рядом — звучные всплески воды. «Это сомы, — говорит Седрик. — Насекомых они ловят, переворачиваясь вверх брюхом…»

Этот мир, то сухой, то мокрый, то невыносимо жаркий, то райски прохладный и ласковый, знаком Седрику с детства. Родился он в одной из двадцати трех деревень Дельты. От белых туристов знает, что люди в этих местах живут уже тысячи лет. И вся жизнь человека согласована с ритмом прилива влаги. У радости прибытия воды есть обратная сторона — грусть, когда вода уже не прибывает, а та, «подошла до пределов, установленных ей пустыней, быстро, в несколько недель, выпивается солнцем.

Седрик знает это с раннего детства. Родился он в хижине, стоящей на сваях. «В сушь под нею — песок, в паводок — привязанные к сваям лодки».

В шесть лет Седрик научился плавать и в это же время стал ловить рыбу, пользуясь копьем с иглой дикобраза. В семь лет уже смог управлять лодкой, пользуясь и веслом, и шестом. А в двенадцать отец разрешил ему плавать куда захочет и даже ночевать на воде. Всегда, однако, предупреждал: бойся гиппо и крокодилов.

От отца Седрик научился добывать огонь, узнал, что корни папируса и белых лилий могут спасти от голода. Седрик знает, где надо искать птичьи яйца, знает, что термиты, живущие тут, «вкуснее мяса».

В семнадцать лет в деревне Икоха, стоящей в пятнадцати километрах от селенья, где Седрик родился, молодой лодочник увидел девушку. И уже только сюда поспешал. Подруга умела, так же как он, управлять лодкой, могла добыть в Дельте все, что дарит она человеку. Они стали плавать вместе, иногда в одной лодке. Ночевали у костров на островах. Однажды лодку их чуть не перевернул бегемот, но больше было приключений приятных. «Плывешь, а вода все прибывает и прибывает — такая радость!.. Пока мы еще не поженились. Поженимся, как только я сдам экзамен на старшего гида».

Прямо над нашим костром на высоком дереве — огромное гнездо птицы молотоглава. При лунном свете тень от гнезда лежит на одной из палаток. Седрик рассказывает об этом загадочном жилище и загадочной птице. Рассказ похож на легенду, но Седрик уверяет, что сам в гнездо однажды заглядывал и знает его устройство… Как тургеневские мальчики на Бежином лугу, мы слушаем от Седрика всякие чудеса Дельты.

«А школа в твоей деревне есть?» — «Есть. Семь лет учился. Но главная моя школа — сама Дельта. Я думаю, это самое хорошее на земле место. И река Окаванго — божественная река…» — «Но пишут: главная река Ботсваны — Лимпопо…» — «Видел я Лимпопо — желтая от глины, непонятно, как живут в такой воде рыбы и крокодилы».

Часов в одиннадцать мы уходим от догорающего костра в палатки.

«Самый большой африканский оазис» — называют дельту реки Окаванго. Вода превращает пустыню тут в райское место. Все живое за тысячи лет приноровилось, приспособилось к переменчивому характеру Дельты. Одни, как только вода начинает убывать, испаряясь, спешат с мелководий в главное русло, другие замирают в иле до нового паводка, а кто-то и погибает, попав в капкан беспощадной пустыни.

Свирепый сластена

Прикидывая, каких животных мы можем увидеть в Калахари, я узнал: старожилом пустыни является медоед, существо некрупное, но легендарное, занесенное в Книгу рекордов Гиннесса как самое свирепое из всех зверей, обитающих на суше. Медоед широко распространен, но встречается редко — малочислен, ведет ночной образ жизни и потому долгое время был малоизучен.

Старина Брем, удостоивший медоеда всего страничкой в своих замечательных книгах, в последних строчках вздохнул: «Наши сведения о медоедах оставляют желать еще весьма многого».

Но в последние годы, применяя ошейники с радиопередатчиками, биологи научились прослеживать жизнь постоянно кочующих по пустыне свирепых хищников и узнали о них много всего интересного.

В Йоханнесбурге (ЮАР) я провел день в зоопарке, где живет парочка медоедов, и три часа простоял у вольеры, дожидаясь, когда один из зверей вылезет из норы. Его партнер интереса не представлял. Он был чем-то болен и непрерывно чесался, запуская когти в жесткие волосы на облезающем теле, и время от времени катался по земле от, видимо, нестерпимых мучений.

Здоровый его собрат вылез из-под земли, когда жара схлынула, и улегся, словно бы напоказ, около прутьев вольеры. Я мог его как следует рассмотреть.

Это был близкий родственник нашего барсука, но по осанке менее изящный — тупая морда, небольшие закругленные уши, короткие ноги вооружены были длинными когтями завзятого землекопа. Я уже знал: когти эти растут всю жизнь, как у бобра зубы, и позволяют медоеду при рыхлом грунте за две минуты скрыться в земле.

Особо примечательной была окраска этого землекопа. Жесткие волосы на спине от затылка до кончика хвоста были светло-серебристыми, словно бы зверя от жары покрыли плотным полотенцем. Ниже по всему туловищу от головы, обтекая глаза, шла снежно-белая полоса, а ниже ее волосы были угольно-черными. Какая-то целесообразность в такой контрастной расцветке, наверное, была, но выглядела курьезной, как будто зверя кто-то неумело покрасил.

Полагая, что медоеды питаются исключительно медом, многие удивились бы, увидев в открытой пасти сластены мощные челюсти с большими клыками хищника.

Во время путешествия зверя, конечно, мы не увидели. Но со мной была книжка двух молодых биологов, три года наблюдавших в пустыне интересных зверей.

Медоед — бродяга, он постоянно рыщет по Калахари в поисках пищи, скрываясь днем в норах зайцев и муравьедов или копая собственные. Это зверь-одиночка. Самка во время печки оставляет пахучие метки, по которым ее находят самцы. На свадьбах, как водится, они резвятся, дерутся за право стать родителем единственного у самки щенка.

Верная правилу всегда двигаться, мамаша через три-четыре дня меняет место своего пребыванья, унося сжавшегося в комок малыша в зубах. Как только он станет способным ходить, трусцою бежит вместе с матерью, обучаясь в пути приемам охоты и избеганью опасностей.

Ловят медоеды все, что могут поймать на поверхности и раскопать в горячей земле, — мышей, тушканчиков, мелких ящериц, варанов. Особое лакомство — яйца страусов и, главное, змеи. Всякие — неядовитые, ядовитые и смертельно ядовитые. Преследуя змей, медоед забирается в норы и лазает по кустарникам. От яда его предохраняют густой жесткий волос, прочная кожа (собаки не могут ее прокусить) и слой жира под кожей. Незащищенной остается лишь морда. И если медоед не сумел увернуться, змея жалит его в «ахиллесову пяту» тела. Но ничего страшного не случается — яд медоеда может свалить с ног, морда его распухает, часа два страдает он лежа, а потом как ни в чем не бывало снова начинает охоту, часто опять на змею. (Такая сопротивляемость яду пока объяснения не имеет.) Змеиное мясо — самая ценная пища дли медоеда. Исследователи проводили тест на избранье еды. «За три дня, пренебрегая другой предлагаемой пищей, медоед сожрал «десять метров» змеиного мяса».

Называть зверя следовало бы змееядом, но мед — любимое лакомство хищника, и в заключенье беседы мы расскажем, как внимательно следит этот зверь за полетами пчел и кто помогает ему быстро отыскивать пчелиные кладовые.

Люди медоеда не любят. Подобно хорьку, он подвержен страсти убивать просто ради убийства. Забравшись в курятник, медоед приканчивает всех его обитателей и настолько упивается кровью, что сам становится пленником. И хотя защищает жизнь свою до последнего, пуская в ход не только зубы и когти, но и вонючую жидкость специальных желёзок, превосходящей силе медоед вынужден покориться.

Все медоеда стараются обойти стороной. У него хватает отваги сразиться с кем угодно, но, конечно, леопарда и льва одолеть он не может и часто сам является жертвою нападенья этих двух хищников. Но как борется за жизнь этот отважный драчун! Было отмечено наблюдателями: одному леопарду он сдался на сорок восьмой минуте, хотя вес его к весу пятнистого хищника относился как один к пяти. Охотники в Кении, зная отвагу и жизнестойкость медоеда, съедали сердце его, полагая, что и сами станут столь же стойкими и отважными.

Медоеды широко распространены по жарким зонам земли. Они встречаются по всей Африке, кроме Сахары, живут в Индии, жили совсем еще недавно в Средней Азии. Труднее всего жизнь медоеда в Калахари. Число зверей на больших площадях небольшое. Объясняется это скудостью пищи, малой плодовитостью (всего только один детеныш), тем, что половина малышей не доживает до зрелости. Причина — нападение хищников, суровый климат (зимой в Калахари температура ночью достигает десяти градусов мороза, а днем — жара сорок градусов). Постоянно надо искать и воду. Спасают дикие арбузы и водянистые корни растений.

Теперь о меде. При отсутствии деревьев в пустыне местные пчелы, как шмели и осы, поселяются в земле. Наткнуться на кладовую меда помогает нашему зверю наблюдательность. Как и медведи, медоеды по полету пчел определяют место поживы и сразу туда направляются.

Но есть у него и помощник в отыскании лакомства. Небольшая, невзрачная, но довольно крикливая птица-медоуказчик любит не только мед, не только личинки пчел, но также и воск. Только она да еще восковая моль способны переваривать этот специфический продукт природы.

Зоркая птица раньше всех способна обнаружить пчелиный дом. Но добраться до меда и воска она не может. И за тысячи лет эволюции образовался прочный союз зверя и птицы. Найдя обиталище пчел, медоуказчик начинает искать медоеда и громкими криками о себе заявляет. Медоед хорошо знает значение этих призывов. Он бежит, куда зовет его птица. Бегун он неважный (десять километров в час), и птица приспособилась на пути его поджидать. Предчувствуя близость добычи, медоед от возбуждения сам начинает издавать характерные звуки радости.

Разрушить гнездо хранителей меда для зверя — пустячное дело. И уж если способен зверь выдержать бычьи дозы змеиного яда, то от пчел он даже и не отмахивается. Насытившись, зверь оставляет законную долю и птице. Симбиоз этот замечен людьми давно. Медоуказчик и человека так же охотно поведет к добыче и тоже свое получит. Но «медового барсука» пчеловоды и охотники за «диким» медом не жалуют — конкурент! Однако извести его трудно. Ставят ловушки, стараются убить копьем (легкие стрелы из лука, даже смазанные ядом, не страшны толстокожему медоеду). Иное дело — пуля. Пуля — страшная штука для всех: для слона, буйвола, льва и храброго, стойкого медоеда, уже тоже усвоившего — человека с ружьем надо бояться.

Лучшее средство при этом — скрыться и как можно скорее зарыться в землю.

В смиренной позе его увидишь нечасто.

Силен, умен, хитер, дерзок

И это все о нем — о леопарде. К словам в заголовке можно еще прибавить: коварен, красив, кровожаден. Распространен этот зверь когда-то был широко — жил на Кавказе и в Средней Азии, соседствовал с тигром на Дальнем Востоке, прославился людоедством в Индии. Сейчас, как и многие из животных, становится редким.

На Дальнем Востоке «свеча его догорает» — леопардов осталось считанное число. В Индии есть еще черная пантера. Но это все тот же леопард, черным его делает избыток меланина в окраске шкуры.

В Африке эта кошка еще не редкая, но, будучи скрытной, не часто на глаза попадается. Ведет леопард жизнь от отшельника — звери встречаются лишь на ристалище около самки: дерутся, борются, орут, как мартовские коты. Но погуляли и разошлись — каждый сам по себе.

Золотистая в пятнах кошка считается самым совершенным в мире охотником — нападает, скрытно приблизившись к жертве на расстояние двух-трех прыжков. Убивает все, что способна одолевать: антилоп, молодых жирафов, шакалов, обезьян, коз, овец и собак, хватает цесарок и дроф. Домашнюю живность уносит буквально из-под ног у людей, не страшится погнаться за струсившим псом даже в деревенскую хижину.

Леопардов из-за прекрасных дорогих шкур много перебили европейские «белые охотники». Но немало и охотников рассталось с жизнью, выслеживая зверей. Леопарда называли они «жёлтой молнией» за быстроту и решительность в нападении.

В Национальных парках звери быстро поняли безопасность машин с туристами. Увидишь зверя не часто. Но шоферы-проводники знают любимые деревья, на которых держатся днем эти кошки, и при старании их все-таки можно увидеть. Звери предпочитают остаться незамеченными, но выдает их хвост. Его леопард почему-то не убирает, и внимательный человек по этой важной детали облика леопарда замечает ночного охотника. Я леопарда с близкого расстоянья видел в Африке трижды.

В 1969 году в Серенгети нам указали место, где обычно зверь отдыхает. Проехав километра четыре вдоль росших у края саванны акаций, ожидаемый хвост мы увидели. Леопард позволил подъехать прямо под дерево, на ветке которого он возлежал. Никакого испуга, лишь некоторое любопытство. Мы, конечно, сразу взялись за съемку, а зверь, как будто желая доставить нам удовольствие, поднялся и стал по ветке прохаживаться, поглядывая не вниз, а туда, где паслись антилопы. Потом и нас внимания удостоил.

В развилке ветвей акации висела убитая ночью и лишь початая едоком антилопа. Это обычный прием леопарда — остатки добычи поднимать на дерево, иначе, пока он дремлет, ее сожрут гиены, шакалы и птицы-падальщики.

О чем размышлял леопард, прохаживаясь в трех метрах над нами? Оказывается, его занимала возможность того, что мы подъехали завладеть законной его добычей. Ничуть не опасаясь за жизнь, леопард добычу решил с дерева опустить и спрятать.

Зрелище было захватывающее. Зверь выдернул мертвую антилопу из развилки ветвей и с ношей в зубах прыгнул на землю рядом с машиной. Оглядываясь, он поволок свое кровное в заросли желтой травы…

Во время обеда в лагере мы об этой истории рассказали молодому американцу, которому позарез нужна была фотография леопарда для какой-то рекламной картинки. На бумажке начертили мы путь к любимому дереву кошки, и вечером американец заглянул в наш ночлежный приют с бутылкою виски. Оказалось, леопард после свидания с нами вернулся на любимое место с прежней добычей, и счастливый фотограф снял примерно то же, что видели утром и мы.

Вторая встреча была у нас три года назад, когда с Андреем Гороховым, его друзьями и сыновьями мы объезжали саванну Национального парка Накуру в Кении. По скопленью туристских автомобилей, опять же возле опушки нечастого леса, мы поняли: наблюдается что-то для всех интересное, и втерлись в компанию любопытных.

На прицеле всех фотокамер был леопард. Но он не просто лежал на дереве. Не обращая внимания на стоявшую внизу кавалькаду раскрашенных «под зебру» микроавтобусов, леопард не спускал глаз с пасшихся метрах в ста антилоп томми. Охотник явно обдумывал, как незаметнее подобраться ему к антилопам.

И какой же вариант выбрал? Самый для нас неожиданный — не по траве, напрямую, а обходом под прикрытъем автомобилей. Оглядываясь, леопард спрыгнул рядом с нашей тележкой и, припадая к земле, двинулся почти у колес полукругом стоящих машин к антилопам. Затаив дыханье, мы наблюдали, как две трети пути ловкая кошка проделала не замеченной антилопами. Испортил все некстати подъехавший еще один автомобиль. Антилопы, уступая ему дорогу, отбежали, одна из них увидела леопарда. И сразу как ветром сдуло легких на ногу томми — умчались от леса в степь. Леопард от досады, как нам покачалось, «кашлянул» и, по-прежнему не обращая вниманья на стадо автомобилей, неторопливо вернулся в лес и сразу же в нем растворился. А мы поспешили в лагерь — распорядок требовал к закату солнца быть всем на месте.

А в этот раз леопарда увидели мы по наводке. Рассел остановился поприветствовать знакомого гида. Как всегда, проводники обменялись вопросами: где что видели? Возвратился в машину Рассел бегом: «Леопард!» И мы поехали. Слева был лес, справа в травах паслось десятка четыре слонов, ходили у болотца седлоклювые аисты и белые цапли.

В каком-то месте Рассел повернул в лес и разочарованно огляделся — ожидаемого леопарда он не увидел. Растерянно проводник огладывал кусты и полянки и вдруг поднял руку, глазами указывая на поваленный ствол дерева. Леопард на нем, поддерживая что-то лапами, с аппетитом закусывал. Это был молодой зверь-подросток, возможно, совсем недавно оставленный матерью.

Взрослыми леопарды становятся в четыре года. Но, как только молодь проявит умение добывать пищу, мать обученье и воспитанье заканчивает — живите самостоятельно.

Легко сказать — самостоятельно! Молодые звери еще мало что понимают в жизни. И первою добычей их может быть только мелкая живность. На этот раз подросток поймал земляную белку и, видимо, очень голодный, поглощал еду с аккуратной жадностью. Ничто другое в этот момент не занимало его и не путало. Съев все, леопард оглянулся: не упало ли что на землю?

Потом он сладко зевнул и — мы благословили этот момент — неторопливо вышел из тени и прыгнул на другую корягу, словно нам попозировать. Мы торопливо заехали с другой стороны, и молодой шалопай, облизываясь и осматриваясь, сидел, опустив хвост, на валежине минут пять. Этим зрелищем насладился даже много всего повидавший наш проводник Рассел.

«Ему что-нибудь сейчас угрожает?» — «Да, он погибнет, если его заметит гиена или парочка шакалов. Даже вожаки бабуинов, для которых леопарды — злейшие из врагов, этого еще беспомощного могут с остервенением растерзать. Может погибнуть он также и от взрослого самца-леопарда, — пояснил Рассел. — У леопардов обычно рождается три-четыре котенка. Но до зрелого возраста доживает обычно один». Рассел включил мотор, и мы оставили леопарда-подростка на месте трапезы подремать.

Он еще мало знает о жизни.

_{Фото автора. 25 августа, 1, 22 сентября, 13 октября 2005 г.}