Девушка, отразив удар своего противника, вышла в кварту и кольнула рыжего гиганта в горло.

— Ну вот, Тибор, у меня получился твой знаменитый обманный выпад, — воскликнула она и рассмеялась, словно колокольчик зазвенел.

Стоявший перед ней учитель фехтования опустил шпагу и кивнул. Это был громадный мужчина; волосы он не подвязывал сзади черной лентой, как того требовала мода в благословенном 1729 году после рождества Христова, а собирал в пучок на темени. Неправдоподобно длинные усы опускались на грудь в память о Венгрии, где он родился лет пятьдесят назад. На бесстрастном лице его и в глазах, почти незаметных под густыми кустистыми бровями, не отражалось никаких чувств, хотя в душе он ощущал законную гордость за успех своей ученицы.

Он обучал ее с раннего возраста, и сегодня она преодолела высшую ступень мастерства, освоив секретный удар, известный только ему одному. Отныне она становилась грозным противником для любого, и немного нашлось бы фехтовальщиков, способных победить ее.

Размышляя об этом, венгр поглядывал на девушку. Камилла де Бассампьер надела полотняную рубаху и простую крестьянскую юбку до колен. Многие сочли бы этот наряд не вполне подходящим для военных упражнений, но она чувствовала себя в нем так же уверенно и свободно, как в мужских штанах и куртке, которые ей тоже доводилось носить. Светлые волосы были завязаны бантом, но несколько непокорных прядей выбились на лоб.

Ничто в грациозной изящной фигурке девушки не выдавало, что с самого детства она получила настоящее военное воспитание, овладев всеми видами оружия. Благодаря неоценимым урокам Тибора Хайноцеи, она с легкостью управлялась с саблей и шпагой, с луком и пистолетом. Тренировки происходили каждое утро, и энтузиазм ее был несокрушим.

Только страсть к лошадям могла соперничать с этими боевыми упражнениями, и неутомимая всадница часами скакала по полям или перелескам, сидя боком на манер амазонки или же в классическом седле по-мужски. С талантом наездницы соединялись глубокие познания: она превосходно разбиралась в лошадях, с первого взгляда видела их достоинства и недостатки, а потому безошибочно выбирала самого лучшего коня.

Но в данный момент Камиллу переполняло радостное чувство — она наконец одолела труднейший выпад, показанный ей Тибором. В комплиментах учителя она не нуждалась, ибо давно привыкла к его молчаливости и знала, какое золотое сердце таится под угрюмой, устрашающей наружностью. Впрочем, молчал он большей частью потому, что французский давался ему с трудом.

Часто он изъяснялся при помощи жестов и знаков — благодаря ему Камилла научилась понимать других людей прежде, чем заговаривала с ними. И сейчас она ясно видела, что венгр гордится ею, хотя тот не произнес ни единого слова.

— Тибор, давай попробуем еще раз, — сказала она, становясь в позицию и мгновенно сосредоточившись на предстоящей схватке.

Однако веселый голос, раздавшийся сзади, заставил ее вздрогнуть:

— Ну, слава Богу! Сумела все-таки!

Камилла встряхнула головой, словно пытаясь прогнать наваждение. Когда она фехтовала, все вокруг исчезало — значение имели лишь клинок и управлявшая им рука. Теперь она вновь вернулась на землю и услышала знакомые, привычные звуки — пение птиц, мычание пасшихся на лугу коров… Увидела старый замок неподалеку… И вдруг поняла, что солнце стоит уже высоко, — время пролетело совершенно незаметно.

Повернувшись на веселый голос, девушка вспыхнула от радости, хотя в ее громадных, как океан, и очень светлых голубых глазах одновременно мелькнуло удивление:

— Пьер? Когда же ты успел вернуться? Ведь у тебя свидание с прекрасной Ильдой!

— Еще чего! Неужели ты могла хоть на секунду поверить, что я способен пропустить великое событие? Ты же знаешь мое чутье: я догадался, что в стане фехтовальщиков и бретеров всех мастей назревают серьезные перемены и что ты сегодня освоишь удар нашего несравненного Тибора… Да, малютка, меня на мякине не проведешь!

У любого, кроме Камиллы, вызвало бы усмешку слово «малютка», небрежно оброненное Пьером, ибо сам он был карликом, однако девушка улыбалась по совсем другой причине. Общество молочного брата всегда было для нее приятным, а кроме того, она знала, что Пьер, невзирая на свой рост, — настоящий донжуан. Впрочем, он обладал привлекательной внешностью: правильными чертами лица, умными серыми глазами и белокурой шевелюрой с непокорными вихрами.

Уже на заре он радостно выскочил из дома, чтобы погулять с некой Тильдой — миловидной крестьянкой с пухлыми формами, всегда его привлекавшими. Камилла была уверена, что дела у него сложились не слишком удачно, подтверждением чему служила испачканная в грязи одежда, — поэтому он и вернулся так быстро.

Внезапно ей захотелось узнать подробности, и она подбежала к карлику, сидевшему на невысокой стене, чтобы помочь ему спуститься. Но, вспомнив вдруг о Тиборе, обернулась и крикнула:

— Мы можем закончить на сегодня, правда, Тибор?

И, не дожидаясь ответа, сняла со стенки Пьера, но тут же опомнилась: вновь повернулась к венгру, одарила его сияющей улыбкой и сказала «спасибо» таким проникновенным тоном, что тронула гиганта до глубины души. Затем грациозным жестом сдернула ленту, державшую волосы, тряхнула головой, чтобы дать им полную свободу, и, не выпуская шпаги из правой руки, левую протянула Пьеру. Оба с хохотом побежали на луг, засаженный ореховыми деревьями. Нежная дружба связывала их с раннего детства, когда Кларисса, мать Пьера, стала кормилицей маленькой сиротки, отчасти заменив ей мать.

При взгляде на этих светловолосых молодых людей можно было бы принять их за брата и сестру. Однако сходство цветом волос и ограничивалось. Пьер — симпатичный малый, но ему так далеко до почти сказочной красоты своей молочной сестры.

У Камиллы были изумительно тонкие черты лица. На лице безупречно овальной формы выделялись громадные голубые глаза, которые, казалось, грезили о чем-то и видели только им доступную тайну. Точеный маленький носик, высокий лоб и прекрасно очерченный рот. Она часто смеялась, показывая белоснежные жемчужные зубки. Под прозрачной розовой кожей часто проступали синенькие жилки — особенно в моменты сильного волнения. Вопреки требованиям тогдашней моды она большую часть времени проводила на свежем воздухе, но легкий загар ничуть ее не портил.

Тибор безмолвно следил за молодыми людьми с площадки для военных упражнений, расположенной чуть выше орехового лужка. В обоих ключом била радость жизни.

Оруженосец-венгр вздохнул — девушка уже забыла о нем! Он испытывал не досаду, а тревогу: его страшила эта порывистость, с которой ему никак не удавалось совладать, — любимая ученица подчинялась первому движению сердца и совершенно не задумывалась о последствиях своих поступков. А он ощущал себя ответственным за нее и, гордясь нынешними ее успехами, страшился грозивших ей опасностей. В сущности, она стала смыслом его жизни, его великим призванием.

Он вспомнил то далекое время, когда все началось: однажды ему спас жизнь в окрестностях озера Балатон необыкновенный человек, очень знатный сеньор, герцог Савойский, — тогда еще совсем юный, но поразительно смелый и отважный. Тибор поступил к нему на службу, принеся клятву нерушимой верности.

Прежде он был бродягой-наемником, но теперь решился оставить родную Венгрию, чтобы последовать за своим господином в Пьемонт. При дворе герцога в Турине он исполнял обязанности оруженосца и учителя фехтования; молодые пажи переняли у него множество приемов, но никому он не открыл тайный удар, благодаря которому слыл непобедимым — ибо никого не счел достойным такой великой чести.

И вот семнадцать лет назад все вдруг перевернулось. Герцог пал жертвой гнусного заговора — трусливые враги подсыпали ему яду, отравив также и его жену. Однако перед смертью он успел вручить Тибору драгоценный сверток — двухлетнюю крошку-дочь, приказав скрыть ее от врагов и вырастить. Венгр обещал оберегать девочку и удалился вместе с ней из Пьемонта.

Сердце грубого воина не устояло перед очарованием беззащитного хрупкого существа, лежавшего у него на руках, и Тибор всей душой полюбил это розовое улыбающееся дитя.

Следуя указаниям покойного герцога, он направился в тихий и удаленный уголок Савойи, между Аннеем и Экс-ле-Бэн, где их приютил в своем старом замке барон де Бассампьер — человек угрюмый и неразговорчивый, но при этом всецело преданный своему вассальному долгу.

Сооружение, возвышавшееся над маленькой деревушкой Альбисюр-Шеран, с большим трудом можно было назвать замком, ибо от былого великолепия уцелела лишь одна зубчатая башня XIII века. На месте исчезнувших стен был возведен трехэтажный дом из необтесанных камней. Серый булыжник давно зарос мхом и местами неплотно держался; само здание выглядело суровым и плохо обжитым; однако герб Бассампьеров, красовавшийся над входом, напоминал редким гостям, что владелец сих мест принадлежит к роду хоть и обедневшему, но весьма древнему.

Парк был таким же неухоженным, как и жилище, но столетние деревья, горделиво взиравшие на заросли душистого самшита, давали густую тень, где приятно было отдыхать в тяжкую летнюю жару.

Комнаты в доме были темными, мебель местной савойской выделки, но зато здесь чудесно пахло смолой и воском, а вся обстановка внушала чувство безопасности и свидетельствовала об определенном достатке. Самой роскошной из комнат была, без сомнения, библиотека: все стены уставлены ровными рядами книг, а посредине возвышался великолепный письменный стол черного дерева прославленного мастера Буля. Владелец замка, судя по всему, придавал очень большое значение наукам и культуре.

Именно здесь выросла Камилла — в этой безмятежной веселой долине, где стоял странный замок барона де Бассампьера. Однако большую часть времени проводила она в домике, расположенном на самом краю парка, в низине. Тут жила Кларисса, единственная женщина в мужском окружении девочки, если не считать старую и слегка глуховатую экономку барона. Славная савоярка стала для сиротки почти матерью. Она отличалась веселым нравом, у нее были такие же серые глаза, как у Пьера, а щеки столь круглые и пухлые, что их невольно хотелось расцеловать. Камилла сидела у нее часами, а порой помогала по хозяйству. Кларисса ворчала, что благородной барышне не подобает исполнять домашнюю работу, но не мешала девочке поступать по-своему.

Единственным местом, куда доступ ей был категорически запрещен, оказалась кухня — ибо Кларисса на горьком опыте убедилась, что Камиллу нельзя подпускать к печке. В обращении с кастрюлями и сковородками девочка отличалась крайней неловкостью — однажды она едва не устроила пожар! Это был единственный камень преткновения в безоблачных отношениях кормилицы и ее воспитанницы.

Они подолгу обсуждали свои женские проблемы. Кларисса успокоила смятенную девочку, когда та обнаружила необычные изменения в своем организме, пришедшие с возрастом. Она научила малышку заботиться о себе, ухаживать за своими длинными белокурыми волосами… Словом, ей удалось отчасти заполнить пустоту, возникшую в связи с кончиной матери, и она привнесла необходимую толику тепла в чисто мужской мирок Камиллы.

Ведь девочку с ранних лет воспитывали как мальчишку — сообразно желанию ее отца. Ей предстояли грозные испытания, и она готовилась к ним. Поэтому Тибор обучал ее военному делу, и наследница воинственных савойских сеньоров быстро проявила самые блестящие способности.

Впервые венгр передавал искусство свое целиком, не утаив ни одного секрета. Сейчас он был уверен, что девушка сумеет постоять за себя при любых обстоятельствах, — она обладала и мастерством, и безудержной храбростью!

И Тибор, с полным сознанием исполненного долга, решил заглянуть к Клариссе, у которой всегда можно было найти кувшинчик свежего сидра.

Он не мог знать, что уже с рассвета две пары внимательных глаз следили за всем, что происходит у замка. Укрывшись в зарослях кустарника, незнакомцы терпеливо выжидали, не упустив ни единого жеста, ни единого слова обитателей господского дома. Когда же они увидели, что белокурая девушка, простившись с учителем фехтования, направилась на луг, то вылезли из своего укрытия и поползли, словно змеи, к фруктовому саду, где расположились поболтать Пьер и Камилла.

Небрежно усевшись на самую низкую ветку дуба, стоявшего у ореховой рощицы, Камилла лукаво поглядывала на своего молочного брата. Тот всячески уходил от разговора об утренних похождениях; судя по всему, самолюбие его было изрядно задето — ведь он считался покорителем женских сердец.

Несмотря на свой рост Пьер нравился девушкам, поскольку обладал приятной внешностью и был всегда остроумен. Отличаясь веселым и незлобивым нравом, он не разделял воинственных пристрастий своей подруги, предпочитая куда более мирные занятия. Больше всего влекли его к себе книги. Каждое утро он присутствовал на уроках, которые давал Камилле барон, и сумел в полной мере воспользоваться ими. Подобно своей молочной сестре, он изучил итальянский, немецкий и латынь, познал основы математических наук, историю и даже астрономию, однако подлинной его страстью стала география и всевозможные рассказы о путешествиях. Читая их, он мысленно уносился в дальние края — ведь до сих пор ему еще не доводилось покидать родную Савойю.

— Так что же, — воскликнула Камилла, слегка раздраженная увертками Пьера, — ты будешь говорить или нет? Скажи хотя бы, как поживает красотка Ильда.

— Ильда?

— Ну да. Если не ошибаюсь, последние два дня ты мне все уши о ней прожужжал! Ты даже сравнивал ее с греческой богиней… можно подумать, будто ты с ними хорошо знаком! Признался ты ей в своих чувствах?

— О, эта Ильда, — небрежно бросил карлик. — Право, она не стоит такого внимания!

— Пьер, не зли меня! — произнесла девушка грозно, но не в силах сдержать улыбку.

Юноша напыжился и скрестил руки на груди с видом решимости:

— Так и быть, расскажу. Сегодня утром я действительно хотел повидаться с ней, но по дороге передумал.

— Передумал? Отчего же?

— Да я… Видишь ли, красавица моя, мне захотелось посмотреть на твои подвиги — как ты фехтуешь с мастером Тибором.

— Врунишка! — со смехом вскричала Камилла, которую чрезвычайно забавляли самодовольные манеры Пьера. — Ну, признавайся! Кто помешал тебе на этот раз? Брат? Нет, скорее, отец… Или какой-то другой ухажер?

— Вот и не угадала! Это были ее кузены… Трое здоровенных парней, моя дорогая! Видела бы ты их рожи! Разумеется, я предпочел ретироваться. В конце концов, правду сказал поэт: где потерял одну, там обретешь десяток.

— Как же ты ускользнул от них? — деловито осведомилась Камилла.

Как всегда, ее больше всего интересовала стратегическая и тактическая сторона дела.

Пьер ответил не сразу, задержав взор на девушке, которую любил, словно родную сестру: ее огромные голубые глаза, утеряв привычное лукавое выражение, внезапно зажглись почти нестерпимым блеском. Карлик подумал, что она не в меру любопытна, а уж по упрямству с ней никто сравниться не сможет. Ей хотелось знать все, и он уже собирался признаться, как дурацким образом затаился во рву, поскольку увидел свою Ильду в объятиях подпаска — парня вспыльчивого и куда более сильного, чем он. К несчастью, во рву оказалось полно воды, и пиявки там просто кишели. Что бы такое выдумать, дабы и Камилле потрафить, но при этом не слишком упасть в ее глазах?

Она так не похожа на деревенских девушек. Ослепительная красота, тонкие черты лица, надменность, прорывавшаяся в ней временами, несмотря на очевидную доброту, — все это выделяло ее среди всех, кого он знал. Главное же, воспитывали ее совсем не по-женски, и за этой ангельской внешностью скрывалась подлинно мужская решимость. Поэтому у нее не было друзей, кроме молочного брата: девушки считали ее странной, а юноши не на шутку побаивались.

Ни один из них не смел ухаживать за ней. Конечно, она была барышней из замка, и к ней следовало относиться с надлежащим почтением, но пугало другое. За внешней хрупкостью они угадывали неумолимую волю и готовность идти до конца в том случае, когда она чувствовала свою правоту или сталкивалась с очевидной несправедливостью.

Никто не забыл, как она бросилась с ножом на какого-то пришлого человека, который вздумал задирать его, Пьера! Все это произошло на глазах всей деревни, при многочисленных свидетелях, и мирные савояры потом долго обсуждали волнующее событие. Все сошлись на том, что, если бы бродяга не бросился бежать, она бы его прикончила!

Такой характер мог отпугнуть самого отчаянного воздыхателя! Пьер должен был с сожалением признать, что порой это оборачивалось и против него. Что поделаешь с настырной девчонкой? Лучше уж рассказать ей о своих утренних злоключениях. Он уже открыл рот, как вдруг заметил, что кусты за спиной молочной сестры подозрительно зашевелились.

— Осторожно, Камилла! — выдохнул он, увидев двух вооруженных мужчин.

Девушка мгновенно обернулась и тут же поняла, отчего взволновался Пьер.

— Кто вы такие? — крикнула она незнакомцам. — Почему прячетесь?

Злобный смех был ей ответом.

В долю секунды она приняла решение: легко спрыгнула с ветки дерева на землю и бросилась к шпаге, которую бросила в густой траве. Схватив клинок, она быстро сорвала с острия предохранительный наконечник и приняла боевую стойку, готовясь отразить нападение обоих противников.

— Пьер, — крикнула она брату, — беги! Беги за Тибором!

Карлик застыл на месте, не решаясь оставить ее одну.

Незнакомцы между тем уже не прятались — встав в полный рост, они двинулись к Камилле. Оба были вооружены до зубов, и намерения их были ясны — они готовились убить девушку! Один из них производил особенно отталкивающее впечатление: кривой на левый глаз, с обрубком вместо носа, омерзительно грязный. Второй походил на судейского, был опрятно одет и явно не принадлежал к бандитам с большой дороги. Но именно от него исходила главная угроза — в глазах его, устремленных на Камиллу, сверкала ненависть, а лицо искривилось гримасой злобной радости. Он напоминал хищника, готового растерзать свою жертву, — это, несомненно, был главарь, тогда как одноглазый — всего лишь подручный.

— Пьер, во имя неба, исполняй мой приказ! — задыхаясь, произнесла Камилла.

Решительный тон девушки возымел действие, и карлик пустился бежать сломя голову, мысленно проклиная свои коротенькие ножки, не позволявшие развить нужную скорость. Подруга же его заняла позицию таким образом, чтобы помешать врагам пуститься в погоню за ним.

Впрочем, тех явно не интересовал Пьер. Камилла следила за ними, силясь обрести хладнокровие, а двое злоумышленников подходили к ней не торопясь, уверенные в успехе своего предприятия. Напряжение достигло высшего предела.

У девушки отчаянно колотилось сердце, но она старалась дышать ровно, чтобы сосредоточиться перед схваткой. Мысленно она оценила их вооружение; один держал в руках шпагу и кинжал, второй только шпагу, зато на поясе у него висел пистолет. Камилла поняла, отчего он не стреляет, — с ней хотели разделаться не привлекая внимания. В любом случае пистолет опаснее всего — против этой угрозы она бессильна.

Камилла напряглась в ожидании атаки. Бандиты заторопились, зная, что Пьер ринулся за помощью.

Она медленно отступила, прислонившись спиной к ореховому дереву — нужно лишить их возможности подобраться к ней сзади. Ей не хотелось нападать первой, ибо следовало любой ценой выиграть время. Она благословляла небо за свою рассеянность; если бы она была аккуратной ученицей, то давно бы отнесла рапиру на место по окончании урока и оказалась бы безоружной перед убийцами!

Враги бросились в атаку одновременно. Опередив их на какое-то мгновение, она отклонилась влево и вонзила шпагу в плечо человека, вооруженного кинжалом, а затем отразила удар второго бандита. Тот отпрянул, увидев, как сообщник повалился на землю с визгом свиньи, которую режут, однако тут же пришел в себя и с яростным воплем ринулся на Камиллу. Шпага его со свистом рассекала воздух.

Девушка поначалу только оборонялась, примериваясь к своему противнику и стараясь оценить его искусство. Он должен был скоро выдохнуться — при каждом замахе крякал, как лесник, но удары наносил с такой силой, что девушке пришлось взяться за эфес обеими руками, иначе она рисковала просто опрокинуться на спину.

Опередив возможности бандита, девушка перешла в наступление, Удары ее были точны, хотя ей очень мешали распущенные волосы, падавшие на глаза.

И вот противник на секунду замешкался, опустив клинок чуть ниже, чем следовало. Эта оплошность оказалась для него роковой — Камилла, сделав мгновенный выпад, поразила его в сердце. Кровь обагрила ее руку. Убийца пошатнулся, во взгляде его сверкнула ненависть, смешанная с некоторым удивлением, из груди вырвался хрип — и он ничком рухнул на землю к ногам Камиллы.

Девушка молча смотрела на безжизненное тело. У нее кружилась голова, запах крови забил ноздри, во рту пересохло. На смену страшному звону клинков пришла тягостная тишина, прерываемая лишь стонами раненою, валявшегося неподалеку.

Тибор, который примчался в сад с саблей в руках, нашел свою ученицу в состоянии почти полного оцепенения. Увидев, как она бледна, как запачкана в крови ее одежда, он решил, что она ранена. Но девушка, заметив встревоженное лицо верного венгра, уже очнулась.

— Все хорошо, — с трудом выговорила она. — Со мной все в порядке. — И тут ее прорвало: — Кто эти люди? Ты мне можешь хоть что-нибудь объяснить? Почему они хотели убить меня? Понятно, что выслеживали именно меня. На Пьера они даже внимания не обратили. Почему они явились сюда? Почему? Почему?

Казалось, она так я будет бесконечно повторять этот вопрос. Тибор мог бы ей ответить, но предпочел отложить объяснения на потом. Прежде всего следовало предупредить барона.

Когда в сад ворвалась Кларисса с вилами в руках, Тибор передал девушку на ее попечение. Ему хотелось без помех допросить раненого.

Славная савоярка всплеснула руками, увидев свою воспитанницу в крови, однако Тибор сделал успокаивающий жест, и она мягко обняла девушку за плечи.

— Пойдем-ка, — сказала добрая женщина, увлекая Камиллу к дому. — Тебе надо умыться и сменить одежду.

Стоя посреди двора, Камилла с ожесточением обливалась водой из ведра — у нее было ощущение, что кровь убитого ею человека не сойдет никогда и будет преследовать ее всю жизнь. Кларисса некоторое время молча наблюдала за девушкой, а затем, видя, что та не в силах остановиться, властно сказала:

— Хватит уж мокнуть. Тебе надо переодеться. И выпить чашку бульона, это пойдет тебе на пользу.

Тут она заметила венгра, который направлялся к замку, взвалив на плечо раненою. Шагавший следом Пьер крикнул, повернувшись к женщинам:

— Из него ничего не удалось вытянуть, он всего ЛИШЬ подручный. Говорит, ЧТО второй, мертвый, заплатил ему кругленькую сумму за убийство Камиллы. А больше он ничего не знает.

— Но почему? — топнула ногой Камилла. Зачем им убивать племянницу деревенского дворянина?

— Думаю, барон тебе кое-что объяснит. Тибор хочет первым поговорить с ним, но тебе велено идти в замок, как только приведешь себя в порядок и слегка передохнешь.

— Я не нуждаюсь в отдыхе, поспешно ответила девушка, — и прекрасно себя чувствую.

Но тут голова у нее закружилась, и она вспомнила, что с самого утра ничего не ела. Пожалуй, ей совсем не помешает перекусить после таких переживаний. На смену растерянности пришел гнев: она жаждала получить ответы на все вопросы. Тем не менее с удовольствием выпила предложенный Клариссой бульон с ржаными оладьями и немного успокоилась. Присущий девушке оптимизм возобладал, и она подумала не без самодовольства, что совсем неплохо справилась с делом. Один противник убит, а второй ранен — в такой ситуации, когда ее застали врасплох! С сердца словно камень упал, и она весело побежала в замок.

Андре де Бассампьеру было около шестидесяти лет. Несмотря на невысокий рост и заметное брюшко он производил внушительное впечатление. Седые волосы он зачесывая назад и подвязывал черным бархатным бантом. Он был слегка лысоват, но орлиный нос, презрительно сжатые губы и черные проницательные глаза придавали ему несколько устрашающий вид. Угловатое худое лицо поражало своей моложавостью — чувствовалось, что этот человек вел деятельный и здоровый образ жизни. Барон долгое время был товарищем по оружию короля Виктора-Амедея — тогда еще просто герцога. По к придворной карьере испытывал неодолимое отвращение, и, когда монарх перестал нуждаться в его услугах по окончании воины за испанское наследство, он удалился в свои земли, в савойскую глушь.

Это был просвещенный аристократ, открытый всем новым веяниям, убежденный, что знании столь же необходимы дворянину, как и умелое владение оружием. В лом смысле он расходился с большинством людей своего круга, ибо тогдашняя знать глубоко презирала любые интеллектуальные занятия. Именно поэтому он дал Камилле равностороннее образование: Тибору было поручено воспитать из нее настоящего бойца, а сам он взял на себя учебные дисциплины.

Сейчас барон стоял у окна и ожидании своей юной воспитанницы.

Тибор уже известил его о том, что произошло утром и днем: рассказал о засаде и о схватке, из которой Камилла вышла с честью, а также о последнем уроке фехтования, когда девушка овладела наконец знаменитым тайным ударом.

Мужчины единодушно приняли решение открыть Камилле ее истинное имя — она должна знать, какое место в обществе ей предстоит отныне занять. Оба они предпочли бы немного повременить с подобным признанием, но утренние события заставляли торопиться.

Барон слегка опасался за Камиллу — как воспримет она, с ее порывистым характером, этот неожиданный поворот в своей судьбе? И готова ли она к нему?

Он вынужден был признать, что в образовании ее несмотря на все его усилия остались значительные пробелы. Слишком много в ней было чисто мужских качеств, но явно недоставало тех, что общество требует от женщины. Никто не научил ее покорности — между тем для слабого пола это считалось само собой разумеющимся. Она умела подчиняться, но как дисциплинированный солдат, который уважает своею командира за доблесть и полководческий талант, а не как существо низшее и смиренное.

Она изумляла всех, кто видел ее, своим гордым и решительным видом.

В сущности, родись она мальчиком, ее можно было бы считать идеальным воплощением рыцарства: она отличалась смелостью, доходившей порой до безрассудства, однако умела обуздывать свои порывы в минуту опасности. Ей были присущи откровенность и благородная прямота: она никогда не увиливала от ответа и была неспособна лицемерить, но при этом относилась с должным уважением к окружающим и тщательно следила за собой, чтобы никого не задеть. Наблюдательность уживалась в ней с неплохим знанием людской психологии, поэтому она нередко демонстрировала известную гибкость, признавая свои ошибки, — в том случае, если была уверена, что не понесет чересчур тяжкого и несправедливого наказания.

В прошлом у нее случались вспышки необузданного гнева, но, к счастью, барону де Бассампьеру удалось в значительной степени укротить эту мятежную и упрямую натуру. За исключением подобных драматических эпизодов, становившихся все более редкими, к ней нельзя было предъявить никаких претензий, ибо она обладала уживчивым нравом — в ней не было ни капли высокомерия, а энергия и радость жизни били ключом, передаваясь тем самым и другим.

Да, родись она мальчиком, общество признало бы в ней совершенного дворянина и прирожденного вождя! Но как девушка…

Как девушка, она ни в коей мере не соответствовала тем канонам поведения, которые считались необходимыми для столь знатной особы. В ней напрочь отсутствовали таланты, скрашивающие жизнь дамы-аристократки: она совершенно не знала музыки, не умела играть ни на одном инструменте, не вышивала и не плела кружев. Она не ведала, что означают слова «корсет» и «шемизетка». Никто не учил ее, как носить роскошные придворные платья и как держать голову, увенчанную вычурной прической, без которой была немыслима модница, — между тем подобные наряды требовали особой, важной и величавой, поступи, тогда как Камилла всегда летела стремглав.

Старик улыбнулся, вспомнив, с каким трудом девушка во время совместных прогулок приноравливалась к его неспешному шагу. Он легко мог представить, как будет она взбрыкивать от нетерпения и досады, опутанная этими новыми и непривычными для нее узами — ведь до сих пор она жила на воле, будучи абсолютно свободна и телом и духом.

Она понятия не имела о том, как следует себя вести девушке из знатной семьи: конечно, барон познакомил ее с самыми элементарными правилами хорошего тона, но ей пока не доводилось применять полученные знания на практике. Обстоятельства, предшествующие появлению юной принцессы в Савойе, требовали держать ее в стороне от людских глаз. Она не умела ни танцевать, ни обмахиваться веером, ни кокетничать; была неспособна лгать и открыто выражала свои чувства — подобные качества могли вызвать только осуждение при королевском дворе.

По-прежнему стоя у окна, Бассампьер следил, как она подходит к замку своей легкой танцующей походкой. По его мнению, она выглядела прелестно: шелковистые волосы свободно ниспадали на плечи, ее не портило даже слишком короткое простенькое платье, позаимствованное у Клариссы. Казалось, она совсем оправилась от пережитого испытания, и барон одобрительно кивнул самому себе — похоже, она выдержит и этот удар, хотя, конечно, будет потрясена его признаниями.

Через несколько минут Камилла постучалась в дверь.

— Здравствуйте, дядюшка, — сказала она, радостно улыбаясь. И тут же спросила слегка дрожащим голосом: — Вы хотели поговорить со мной?

— Здравствуй, дитя мое. Подойди поближе. Тибор известил меня о том, что случилось сегодня утром. Равным образом он рассказал мне о твоих успехах в фехтовании. Это хорошо, очень хорошо, мы оба чрезвычайно довольны тобой… Ты проявила большое мужество, — добавил он. — Не сомневаюсь, что нападение этих бандитов ошеломило тебя, и ты, конечно, желаешь знать причину… Как ты догадываешься, это не было простой случайностью… — Он устремил на нее пристальный взор, стараясь понять, какое впечатление произвели его слова, а затем продолжил: — Камилла, пришла пора сообщить тебе правду о твоем рождении.

Девушка вздрогнула всем телом. Правда о ее рождении! Барон уже намекал ей на некую тайну, но говорил очень уклончиво, утверждая, что толком не знал ее родителей, что не является ее родным дядей, а она отдана ему на воспитание.

Бассампьер помолчал, мучительно подыскивая слова. Он вдруг ясно осознал, что в скором времени лишится ее. Раскрыв тайну, он навсегда потеряет ту, что стала светочем его жизни. Поначалу он приютил девочку лишь из соображений преданности, отчасти даже против воли, боясь свалившейся на него ответственности и непривычных для старого холостяка хлопот. Но постепенно он ее искренне полюбил. Камилла забавляла его свои веселым нравом, он быстро оценил ее способности, поскольку сам учил всем премудростям, от него усвоила она понятия чести и благородства. Все остальное пришло к ней естественным путем, ибо она происходила из славного рода…

Он заметил, что она не сводит с него широко раскрытых голубых глаз, почтительно ожидая дальнейших объяснений. И тогда он решился.

— Твои родители — очень знатные люди, — начал он осторожно.

У Камиллы сжалось сердце в предчувствии, что сейчас ей откроют ужасную тайну.

— Мы всегда говорили тебе, что внезапная болезнь скосила их, когда они объезжали здешние края. Мы скрывали от тебя правду ради твоей же собственной безопасности. На самом деле их обоих убили семнадцать лет назад.

— Боже мой! — еле слышно прошептала она; — Их убили! Но кто это сделал? И почему?

— Это сделали те, кто решил не допустить их к власти. Возможно, эти же люди наняли и сегодняшних убийц. Отца твоего звали Виктор-Амедей Филипп Савойский, он был старшим сыном Виктора-Амедея II, принца Пьемонтского, ныне — короля Сардинии. Ты являешься его единственным ребенком и можешь претендовать на престол, если в нашей стране будет отменен салический закон[1]. Если Богу будет угодно, в один прекрасный день к тебе отойдет тройная корона и ты будешь править в королевствах Пьемонта, Сардинии, а также в герцогстве Савойском. Тебя ждет Турин, дитя мое!

Камилла пошатнулась, и ей пришлось ухватиться рукой за ближайший столик, чтобы не упасть. Однако она по-прежнему не спускала глаз с барона. Она жаждала услышать имена подлых злодеев, совершивших самое отвратительное из всех мыслимых преступлений.

Старик рассказал ей обо всем, что сам знал: о засаде, устроенной ее родителям в Павии в те времена, когда страна бедствовала, опустошенная огнем войны за испанское наследство; безжалостные убийцы, преследуя какие-то зловещие цели, без колебаний отравили молодую прекрасную чету. Преступление это так и не было раскрыто. Когда принц Амедей понял, что умирает и что спасти его невозможно, то позвал верного Тибора и доверил ему свою последнюю надежду — двухлетнюю дочь, которая также могла стать жертвой чудовищного заговора.

— Этой девочкой была ты, Камилла. Перед смертью твои родители думали только об одном как уберечь тебя. Настоящее твое имя — Диана-Аделаида-Камилла Савойская. Уверенный в моей преданности, принц велел Тибору втайне привезти тебя сюда. Никто, даже сам король, не должен был знать, где тебя скрывают. Твой отец вручил Тибору некоторое количество золотых монет на твое воспитание и медальон, подтверждающий, что ты действительно Диана Савойская. Все это хранится в шкатулке вместе с письмом, которое твой отец написал перед кончиной. — Внезапно голос старика пресекся. Видя, что Камилла не решается взять протянутую ей шкатулку, он добавил: — Ваш отец был светочем дворянства, и я горжусь его дружбой более всего на свете. Доблесть его могла соперничать только с добротой. Он, без сомнения, стал бы великим королем. Вашему высочеству предстоит вновь высоко поднять факел, который едва не угас из-за темных политических махинаций.

Камилла была потрясена волнением старого барона и его торжественным тоном. Не в силах произнести ни единого слот, она дрожащей рукой открыла ларец. Глаза ее наполнились слезами при виде письма, в котором она нашла подтверждение словам старика. Казалось, покойный отец обратился к ней из могилы.

Заставив себя отложить в сторону слегка пожелтевшее послание, она взглянула на странный медальон, лежавший на дне шкатулки, — на великолепном изумруде было вырезано изображение лошади, вставшей на задние ноги, с рогом или короной во лбу.

— Что это означает? — хрипло спросила она.

— Это коронованный единорог, герб вашей матушки. Ваш отец преподнес ей этот медальон в день свадьбы.

Камилла пылко поцеловала камень и надела медальон себе на шею.

Барон де Бассампьер тут же опустился перед ней на колени и, заметив ее смятение, произнес:

— Позвольте мне первым из ваших вассалов принести вам клятву верности.

Слезы хлынули из его глаз, и он поспешно вышел из комнаты, оставив ошеломленную девушку одну. Ей казалось, будто она видит кошмарный сон. Комок, застрявший в горле, мешал дышать, и она едва не лишилась чувств. Ей необходимо выйти на свежий воздух!

Она стремительно выбежала из замка и помчалась в поле. Слезы застилали ей глаза, и она почти ничего не видела. Ноги сами несли ее, пока она, обессиленная, не рухнула, задыхаясь, посреди пшеничного поля.

Она лежала ничком, прижимаясь лицом к земле, и до нее издалека, словно бы из другого мира, доносился голос Пьера. Карлик искал свою молочную сестру, но она была не в состоянии откликнуться. Все окружающее перестало существовать для нее: она ощущала лишь сухие стебельки под своей щекой, чей шелест был словно слабым отголоском громадного горя, надрывавшего ей сердце.

Она плакала долго, но наконец буря, клокотавшая в ее душе, слегка утихла. Поднявшись на ноги, она отвела со лба упавшие на глаза волосы и посмотрела на старый замок с единственной башней, горделиво возвышавшейся над древними стенами. Солнце уже клонилось к горизонту.

Она подумала о том, какой могла бы быть ее жизнь с родителями, если бы судьба и ненависть людская не разлучили их навеки. Она увидела себя рядом с нежной матерью и добрым сильным отцом. Ничто не могло сравниться с его доблестью, сказал барон…

Внезапно жизнь показалась ей незаслуженно жестокой. Мысль о подобной несправедливости была невыносимой. Она ощутила прилив ненависти к тем, кто задумал и совершил это отвратительное преступление, бессильная ярость против мира охватила ее. Даже к друзьям, утаившим от нее истину, она испытывала сейчас злобное чувство.

Однако постепенно она обрела хладнокровие и сумела справиться с горечью. Все заслонил облик отца, спасшего ее на смертном одре, — что сказал бы он, увидев, как она удручена несчастьем? Она не имела права жаловаться. Разве не окружают ее изумительные люди, преданные ей всей душой?

Безмерная благодарность к старому дворянину и к угрюмому оруженосцу затопила ее сердце. Оба добровольно взвалили на себя тяжкое бремя, растили ее беззаботной и веселой, оберегая от темных сторон жизни. И в то же время готовили ее к будущему назначению, сделали из нее несравненную наездницу и фехтовальщицу, внушили понятия о доблести и чести.

Она вспомнила и об улыбчивой безмятежности Клариссы, уделившей ей столько же теплоты и ласки, сколько собственному сыну. Подумала о Пьере, о его шутках, о совместных играх, о дружбе с самых ранних лет…

Да, ей повезло — она обрела настоящую семью, а вместе с ней и душевную силу, позволявшую противостоять любым невзгодам.

Но теперь перед ней открывалась другая жизнь. Она пристально всматривалась в окружающие ее поля и леса, чтобы навеки запечатлеть их в памяти. Вдали возвышались Альпы — от них веяло спокойствием и надежностью. Там, за горами, ожидала ее иная судьба.

Простившись со своим детством, она решительно направилась к замку. Ей нужно уезжать — и чем скорее, тем лучше.

Вечером барон и Камилла допоздна засиделись в библиотеке, беседуя у погасшего камина. Девушка жаждала узнать как можно больше о своих родителях. В детстве она частенько пыталась завести разговор на эту тему. Однако, чувствуя смущение окружающих, не решалась настаивать. Сейчас все мучившие ее вопросы всплыли на поверхность. Она неустанно расспрашивала о том, как выглядели родители, какой у них был характер, как они росли, какое общество их окружало…

Старый дворянин старался ответить на все вопросы, понимая нетерпение девушки.

— В королевском дворце в Турине вы, конечно, увидите их портреты, — говорил он. — Я знаю, что там сеть великолепная картина, изображающая свадьбу принца с Екатериной Саксонской, вашей матушкой. Я помню эти торжества так, как если бы они происходили вчера. Ваши родители были невероятно юными и трогательными! Особо пышной церемонии не было ввиду драматического положения в стране. Наш край был тогда разорен войной. Но все радовались при виде этой идеальной пары. Народ обожал вашего отца, это был прекрасный и смелый принц, величественный и одновременно очень простой — к нему тянулись все сердца. У вас его глаза — светло-голубые, а он унаследовал их от своей бабушки с материнской стороны.

— А какой была моя мать?

— Очаровательной. Вы на нее очень похожи, во всяком случае внешне, поскольку характером пошли в отца. Она отличалась каким-то хрупким изяществом, ее хотелось оберегать и защищать. Волосы у нее были белокурые, как у вас, и нрав очень робкий. Мне кажется, они с принцем полюбили друг друга с первого взгляда. Помню, как она приехала в Турин: у нее был потерянный, можно сказать, испуганный вид, но, когда ваш отец подошел к ней и, взяв за руку, приветствовал ее по-немецки, она сразу же улыбнулась. Между ними царила истинная гармония, хотя брак их был результатом политического соглашения. Они просто лучились счастьем — это чувствовали все, кто видел их. Через два года родились вы; конечно, монсеньор очень хотел мальчика, но вас он обожал. Помню, какое он проявлял нетерпение к концу королевских советов, — придворные толпились вокруг него с просьбами и льстивыми речами, а он спешил к своему «лунному камешку» — такое прозвище он вам дал из-за цвета волос. Он с восхищением следил, как вы растете, радуясь каждому новому шажку. Именно по его настоянию мы учили вас тому, что в принципе предназначено только для мальчиков. У него были грандиозные планы относительно вашего будущего, да… И смею добавить — он гордился бы вами, если бы увидел, чего вы достигли.

— Со своей стороны могу вас заверить, — мягко произнесла Камилла, — что отец мой умел ценить верность и честь, ибо не сумел бы иначе выбрать для меня столь надежных и преданных спутников, как вы и Тибор.

Барон, пытаясь скрыть волнение за притворной суровостью, ворчливо сказал:

— Так вот, мадемуазель, миссия моя завершится только с вашим отъездом, а пока извольте отправляться в постель. Мы совсем заболтались, скоро уже рассветет.

— Мне вряд ли удастся заснуть, однако я подчиняюсь… Тем более что мои вопросы, наверное, вас изрядно утомили. Спокойной ночи, дядюшка. И благодарю вас от всего сердца за ваш рассказ.

— В нем не было ни крупицы лжи! Спокойной ночи, дитя мое.

Вопреки ожиданиям, Камилла заснула как убитая и встала довольно поздно. После завтрака все обитатели замка, включая Клариссу с Пьером, собрались на военный совет.

У девушки не было гардероба, достойного ее положения. Обычно она носила крестьянскую юбку с блузкой или же мужской наряд; платья, хоть отдаленно напоминавшего придворное, она в глаза не видела. Правда, ее это не слишком беспокоило, однако барон, хорошо зная мелочный и заносчивый нрав королевского двора, понимал, что она сразу же станет объектом безжалостных насмешек из-за своего странного костюма. Однако в савойской глуши никто не смог сказать, какая сейчас мода в Турине. Старик помнил — источником новых веяний всегда выступал Версаль, которому подражала вся Европа, а французы отличались изменчивостью и непостоянством. В конечном счете было решено повременить с этим вопросом до Турина, где, конечно, не составит труда отыскать хорошего и проворного портного. Вдобавок это позволяло сократить до минимума багаж. Ведь в пути медлить никак нельзя. Поскольку враги обнаружили убежище Камиллы, ей нужно оказаться в Турине как можно скорее. Теперь защитить ее мог только сам король.

Затем стали обсуждать, какую дорогу выбрать. Здесь решающее слово сказал Тибор, который должен был сопровождать свою молодую ученицу. Он предложил ехать через перевал Мон-Сени, а затем по дороге на Сюз. Предпочтительнее передвигаться верхом — конечно, путешествие окажется весьма утомительным, но даст значительный выигрыш во времени по сравнению с куда более удобной каретой, рисковавшей застрять на горных дорогах. У лошадей было и еще одно преимущество: в случае необходимости можно свернуть с дороги в поле или в лес, чтобы укрыться от возможных преследователей.

Придя к согласию по этим важнейшим пунктам, все собрались за одним столом перед домом Клариссы для последней совместной трапезы. Кларисса сама занималась обедом и приготовила любимые блюда Камиллы — рагу из зайца и торт с орехово-черничной начинкой, рецепт которого никому не открывала.

Славная савоярка уже знала о королевском происхождении девушки, но была не слишком удивлена — она всегда чувствовала в Камилле нечто необыкновенное, выделявшее ее из всех. Однако славная женщина, испытывая некоторую робость, обращалась теперь к юной принцессе исключительно на «вы».

Почтительность окружающих и знаки внимания, к которым девушка не привыкла, слегка смущали ее. Между ней и друзьями словно бы возникла стена, и она с грустью думала, что такова, видимо, судьба королей и принцев — им суждено быть одинокими даже в кругу самых близких людей.

К счастью, в повадках Пьера ничего не изменилось, и он сохранил прежнюю непринужденность несколько фамильярного толка — для него она продолжала оставаться молочной сестрой. Достаточно уже того, что она уезжала, — если же он начнет гримасничать и делать ей реверансы, то потеряет навсегда. Допустить этого юноша никак не мог.

Про себя он решил, что сегодня же вечером поговорит с матерью по поводу одной идеи, которая не давала ему покоя…

После обеда Камилла вернулась в замок, чтобы продолжить сборы. Сумку она уложила быстро, поскольку брала с собой только самые необходимые вещи и несколько дорогих ее сердцу безделушек.

Когда она спустилась в гостиную, барон де Бассампьер дал ей последние напутствия. Накануне он отправил гонца с посланием к одному из своих старинных друзей, графу де Ферриньи. Обратиться прямо к королю старик не посмел, поскольку знал, что монарха окружают бесчисленные шпионы и соглядатаи.

В письме он завуалированным образом извещал графа о скором приезде Камиллы.

Король Виктор-Амедей II сидел в своем кабинете, погрузившись в глубокое раздумье, Он смотрел на листок бумаги, только что врученный ему графом де Ферриньи, дворянином безупречной верности, былым соратником короля по оружию. Само же письмо было послано бароном Андре де Бассампьером, который был всецело предан короне, однако уже много лет не появлялся при дворе.

Говорили, будто его сильнее прочих потрясла безвременная кончина наследного принца И вот теперь он сообщал поистине удивительные вещи. Король еще раз перечитал письмо, желая убедиться, что верно понял суть:

«Я исполнил поручение, возложенное на меня его высочеством принцем Виктором-Амедеем-Филиппом перед смертью. Она в пути и через несколько дней предстанет перед вашим величеством, имея при себе медальон. Сопровождает ее Тибор Хайноцси».

Король все еще боялся ошибиться. Неужели речь действительно идет о его внучке, которая таинственным образом исчезла семнадцать лет назад? Он хорошо знал Бассампьера — в свое время тот проявил себя как опытный и хитрый военачальник. Королевская резиденция кишела шпионами всех мастей — этим можно было объяснить нежелание барона высказаться прямо и прибегнуть к посредничеству графа де Ферриньи.

Конечно, в силу возраста старый дворянин мог впасть в слабоумие, однако чем больше размышлял над посланием король, тем решительнее отметал эту, казалось бы, очевидную мысль. Многие события прошлых лет предстали перед ним в совершенно ином свете. Особенно заинтриговало его упоминание о Тиборе, венгерском оруженосце принца, которого в Турине считали мертвым. Но некоторые очевидцы утверждали, будто наследник перед смертью доверительно беседовал со своим верным слугой и передал ему какой-то сверток. Неужели это была девочка? Ведь тела ее так и не нашли.

Оставалось только ждать. Если Тибор и в самом деле появится, то многое прояснится. Разумеется, нельзя исключать возможность некоей хитроумной махинации, но монарх был уверен, что при взгляде на девушку — если таковая действительно существует — сумеет определить, является ли она дочерью Амедея.

Покончив со своими раздумьями, король позвонил секретарю — государственные дела требовали неустанной заботы, а Виктор-Амедей был правителем искушенным и неутомимым. Ему исполнилось шестьдесят три года; уже более пятидесяти лет он сидел на троне, но только теперь достиг абсолютной власти в своих государствах.

Он был совсем ребенком, когда по смерти отца, Карла-Эммануэля II, стал пятнадцатым герцогом Савойским и принцем Пьемонтским. Его мать, Жанна-Батиста де Савуа-Немур, будучи регентшей, почти полностью утратила бразды правления, целиком подчинившись французскому королю Людовику XIV. Однако юный Виктор-Амедей II очень скоро восстал против такого положения дел, равно как и против бесчисленных шпионов, следивших за каждым его жестом. Он жаждал независимости — освобождения от опеки слишком уж алчного соседа и родича. В восемнадцать лет после бурных столкновений с регентшей он взял власть в свои руки и, проявив удивительную для юноши зрелость, составил план действий на сорок лет вперед.

Ему удалось оздоровить систему финансов, добиться порядка в налоговых сборах, сократить излишние расходы — тем самым была создана прочная основа для будущего процветания его государств. Предметом неусыпного его внимания стала армия: он установил строжайшую дисциплину и привлек на свою сторону самых достойных офицеров. Коренной переделке подверглась и судебная система.

В войне за испанское наследство Европа сплотилась против непомерных претензий французского короля. Ценой неслыханных жертв Савойе удалось вырваться из цепких объятий Франции — теперь это государство заставило всех считаться с собой.

Период смуты, ознаменованный заговорами знати и происками европейских монархов, завершился. Виктору-Амедею удалось укрепить свою власть и установить равновесие в стране. Трагическая смерть старшего сына, погибшего в результате каких-то темных интриг, потрясла короля, но он сумел справиться с душевной мукой, проявив редкую силу характера.

Этот умный, честолюбивый человек имел только одну цель — создать мощное, богатое государство. Из простого герцога Савойского и принца Пьемонтского он превратился в короля, когда присоединил к своим владениям Сицилию по Утрехтскому договору 1713 года, завершившему разорительную войну. В конечном счете ему пришлось обменять Сицилию на Сардинию в 1718 году, однако титул короля остался за ним.

Среди знати у него было мало друзей, ибо он стоял за отмену неоправданных привилегий и за справедливые налоги со всех сословий. Но король отличался проницательностью в выборе помощников и окружил себя способными, преданными людьми из всех классов общества.

В настоящее время его сильно тревожил вопрос о преемнике, поскольку он считал своего второго сына, Карла-Эммануэля, мало пригодным к делам правления. Такой наследник вполне может лишиться трона, которого он с великим трудом добился для древнего савойского рода — одного из старейших в Европе.

Однако воскрешение из мертвых его внучки, дочери обожаемого старшего сына, могло бы все изменить…

Рано утром Тибор и его ученица спустились в конюшню, чтобы приготовить лошадей. Камилла оделась в скромный мужской костюм черного цвета, надеясь, что в этом одеянии ее красота будет не так бросаться в глаза. Высокие сапоги из мягкой кожи, суконная треуголка и широкий серый плащ дополняли ее походный наряд.

Она с необыкновенным тщанием седлала коня, действуя с непривычной для себя медлительностью и стараясь сосредоточиться только на том, чем занималась в данную минуту, — иначе ей было бы трудно справиться с горечью разлуки, ибо покидала она людей, которых глубоко любила. А силы нужно сохранить, поскольку предстоит долгий — и в прямом, и в переносном смысле — путь. Необходимо невредимой добраться до Турина, избегая ловушек и засад со стороны тех, кто отныне знал, где ее искать; по прибытии же в столицу убедить короля, что она действительно его внучка, а главное — достойна стать полноправным членом савойского дома; наконец, она должна найти убийц своих родителей и воздать им по заслугам за отвратительное преступление.

Камилла чувствовала, что может совершить все это, однако с тревогой думала о неизвестных и неминуемых испытаниях.

И вот настала минута прощания. Девушка ощущала растерянность: знакомые места уже казались ей чужими, а будущее расплывалось в тумане. Внезапно она увидела Пьера — тот решительным шагом направлялся к ней, неся на плече маленький узелок.

— Неужели ты воображаешь, что я останусь прозябать здесь, пока ты будешь странствовать по свету? — воскликнул юноша, притворившись рассерженным.

Девушка невольно рассмеялась. Пьер единственный продолжал обращаться к ней на «ты», и ей это очень нравилось. Вот и сейчас фамильярный тон друга детства помог ей справиться с волнением. Впрочем, она тут же стала серьезной и с сожалением произнесла:

— Как бы мне хотелось взять тебя с собой! Но нам предстоит очень опасное путешествие… Было бы несправедливо подвергать риску и тебя! А твоя мать? О ней ты подумал? Ты нужен ей здесь. Нет, боюсь, это невозможно.

Кларисса поспешно вмешалась в разговор:

— За меня не беспокойтесь, наоборот, я с радостью отпущу Пьера. Я знаю, что он будет за вами присматривать. Не забудьте, ведь именно он предупредил вас о тех двух бандитах. А я буду очень гордиться тем, что он увидит Турин, нашу столицу. Какое будущее ждет его в этой глуши? А там перед ним откроются многие пути. Любая мать порадовалась бы, зная, что дети ее приняты при королевском дворе.

Камилла бросилась в объятия савоярки. Она понимала, с какой мукой славная женщина согласилась отпустить единственного сына, и была ей признательна. Поцеловав свою нянюшку в последний раз, она вскочила в седло.

Барон подошел к ней попрощаться:

— Не забывайте: для всех вы — Камилла де Бассампьер, племянница верного королевского слуги, уроженка Савойи. Постарайтесь избегать любых разговоров с незнакомцами, будь то по дороге или на постоялых дворах. Главное же — не признавайтесь, куда едете. Вот золото. Разделите его на три части для пущей надежности — если одного из вас ограбят, у вас все равно останутся деньги.

— Понятно, дядюшка.

— А еще возьмите вот эти пистолеты. Это — мой подарок. Осторожнее, они заряжены. Заткните их за луку седла.

— Спасибо за оружие, — сказала она и тут же несмело добавила: — Но золото я взять не могу, оно ваше. Мое воспитание обошлось вам недешево.

— Никто из Бассампьеров не служил королю в надежде получить вознаграждение. К тому же, — сказал старик так тихо, что только Камилла могла слышать его слова, — ты не стоила мне ни гроша, дитя мое.

Она поклонилась барону, взволнованная до глубины души. Затем, вонзив шпоры в бока лошади, помчалась навстречу своей судьбе.

Путешествие открыло перед Камиллой и Пьером совершенно новый мир — ведь оба прежде никогда не заходили дальше соседней деревни. Правда, барон дважды возил свою воспитанницу в Аннеси, но это случилось очень давно.

Пьер оказался чудесным спутником: все приводило его в восторг, а своими веселыми репликами он ухитрялся забавлять даже Тибора. Камилла уже почти забыла о нависшей над ней угрозе. Вокруг столько необычного!

Положившись на Тибора, молодые люди всецело отдались радостному чувству новизны. К тому уже венгр, к их удивлению, казалось, прекрасно знал дорогу.

А молчаливый оруженосец, отнюдь не разделявший беззаботности своих подопечных, бдительно присматривался ко всем встречным. Впрочем, на троих всадников также глядели во все глаза, и Тибор вынужден был с огорчением признать, что они вызывают повышенный интерес несмотря на все усилия остаться незамеченными. На самом деле это было очень странное трио: гигант с устрашающими рыжими усами и белокурый карлик, а посредине — слишком красивый и слишком хрупкий на вид юноша.

Тщетно оруженосец бросал направо и налево свирепые взгляды в надежде припугнуть зевак — те все равно продолжали глазеть на необычную кавалькаду. Понимая, что именно его экзотическая внешность привлекает взоры, он все же не мог принудить себя расстаться с предметом своей гордости — роскошными усами, падавшими ему на грудь, равно как и распустить рыжие волосы, связанные пучком на темени по обычаю его предков. Он знал, что облегчает этим задачу убийц, погубивших некогда его незабвенного принца. Любому шпиону из этой банды не составит труда догадаться, кто он такой.

Если бы дело было только в нем самом, он не особенно бы тревожился. Но на его попечении находилась юная принцесса, и это все меняло.

Когда они приехали в Шамбери, одно малозначительное, на первый взгляд, происшествие подтвердило худшие его опасения. Это случилось у герцогского дворца. Камилла страстно желала увидеть замок предков, и они задержались здесь на несколько минут, чтобы полюбоваться величественным строением. Внезапно Тибор почувствовал, что кто-то пристально на него смотрит.

Разумеется, он уже отчасти привык к этому, однако в глазах незнакомца не было ни изумления, ни восторга, с какими зеваки разглядывали обычно верзилу дикарского обличья. Нет, судя по выражению лица, незнакомец узнал его. А еще Тибору показалось, будто при взгляде на Камиллу в глазах этого человека вспыхнуло пламя.

Он попытался подъехать поближе, но тут перед его лошадью сгрудились какие-то люди, ему пришлось придержать коня, когда же он вновь поднял голову, незнакомец исчез.

Тем временем девушка неотрывно смотрела на старый замок, еще несколько лет назад стоявший к развалинах, но теперь восстановленный архитектором Жюваррой. Это было внушительное сооружение с высокими стенами и мощными башнями — именно здесь в течение долгого времени находилась резиденция принцев Савойских. Неужели она действительно принадлежит к этой династии, одной из самых древних в Европе, давшей стольких выдающихся деятелей? Да, она была членом этого дома, и сердце ее наполнилось чувством горделивой радости.

Но внезапно она ощутила смутную тревогу. Она подумала, что совершенно не знает своего деда, а тот, вероятно, даже не подозревает о ее существовании. Осмелится ли она прийти к нему и сказать без обиняков: «Я Диана-Аделаида, ваша внучка»? Как отнесется он к незнакомке, претендующей на столь знатное родство? Признает ее или же, напротив, с презрением оттолкнет?

Единственным доказательством ее происхождения был медальон, который она с благоговением надела себе на шею. Будет ли этого достаточно, чтобы доказать свое право называться принцессой Пьемонтской и Сардинской? Камилла уже начинала сомневаться в разумности затеянного предприятия. Внезапно ей показалось, что король Виктор-Амедей, как и любой здравомыслящий человек, сочтет ее честолюбивой самозванкой. Впрочем, разве не мог ошибиться и сам барон де Бассампьер? Положительно, вся эта история больше походила на сказку.

Девушка еще не знала, что события следующего дня целиком подтвердят — хотя и весьма своеобразно — обоснованность ее притязаний.

Но сейчас она уже ничему не верила, и только Пьеру удалось оторвать ее от горьких раздумий.

— Ну что ж, — промолвил карлик снисходительно, тоном человека, привыкшего к подобной роскоши, — совсем недурной замок. Не понимаю, отчего вы хмуритесь, мэтр Тибор? Вам не по нраву эта резиденция савойских герцогов?

Венгр не удостоил Пьера ответом, однако Камилла тоже обратила внимание на мрачный вид оруженосца:

— Что случилось, Тибор?

— Надеюсь, ничего серьезного, — пробурчал тот. — Нам пора ехать.

Покинув Шамбери, они свернули на дорогу, ведущую в Турин. Тибор принял решение остановиться на ночь в одном из постоялых дворов в долине Морьен.

Когда они миновали Монмелиан, в те годы еще находившийся под властью французов, Пьер машинально взглянул на скалу, прозванную Сторожевой, и вскрикнул от изумления:

— Смотрите, там, наверху, женский профиль!

Действительно, на камне четко выделялась голова савоярки в остроконечном чепце. Тибор перекрестился. В его стране языческие верования были еще сильны, поэтому в каменном рисунке он видел не игру природы, а дух могущественной женщины, пожелавшей воплотиться в скале. Камилла с трудом сдержала улыбку, ибо вовсе не желала обидеть своего верного оруженосца.

Маленькая кавалькада продолжала свой путь. В этой долине не было слишком крутых склонов, поэтому им удалось проехать около пятнадцати лье за день. Они заночевали в Эгбеле, а на заре вновь отправились в дорогу. Это был второй день их путешествия. Они надеялись добраться до Турина через двое суток, не загоняя лошадей и сберегая собственные силы, дабы противостоять возможному нападению.

Какое-то время они ехали молча, поскольку красотами пейзажа уже пресытились.

Перед узким ущельем Тибор, который все больше хмурился после происшествия в Шамбери, внезапно приказал остановиться. Он никак не мог решить, обоснованны ли его подозрения или же тревожиться не о чем. Быть может, незнакомец — самый обыкновенный прохожий. Однако внутренний голос подсказывал старому солдату, привыкшему доверять своему шестому чувству, что встреча перед герцогским замком таила в себе угрозу, хотя до сих пор никаких препятствий на пути не возникало.

А в этом месте царила какая-то странная тишина. Не слышно было даже пения птиц — в такое-то время года! Тибор подумал, что и сам выбрал бы это ущелье, если бы хотел устроить засаду — дорога тут становилась узкой и извилистой, нависавшие над ней скалы словно бы сжимали ее. Идеальные условия для внезапной атаки!

Венгр пристально всматривался вперед. Камилла взглянула на него вопросительно, и он, приложив палец к губам, буркнул:

— Опасность.

Внезапно и девушка всеми порами своей кожи ощутила, что от этих скал исходит угроза. Приглядевшись, она заметила, что из-за вершины горы торчит чья-то шляпа. Сомнений не оставалось — их здесь поджидали!

Жестом она спросила Тибора: «Повернем или нападем сами?»

Вместо ответа венгр кивнул на скалу, которая возвышалась у входа в ущелье. Укрывшись за ней, трое путников стали держать военный совет. Решение было единодушным: нужно атаковать первыми и попытаться уничтожить врагов, ибо бегство только отодвинуло бы опасность.

Они навалили ветки на спины лошадей и прикрыли их плащами. Пьеру, не слишком сведущему в обращении с оружием, было поручено стеречь коней, а затем — по сигналу Тибора, великолепного охотника, мастерски подражавшего щелканью дрозда, — погнать их в ущелье галопом.

А учитель фехтования со своей воспитанницей начали подниматься в гору кружным путем, в надежде обойти бандитов сзади. Камилла молила небо, чтобы их не оказалось слишком много — ведь тогда и при внезапном нападении с ними не удастся справиться.

Бесшумно зайдя к убийцам за спину, они увидели, что в засаде сидят семеро человек. Ясно, что на сей раз заговорщики все предусмотрели и твердо намеревались расправиться со своей жертвой.

Наши герои в каждой руке держали по пистолету. Надо было заставить врагов разрядить мушкеты — именно для этого и стояли наготове лошади с лжевсадниками.

Венгр посмотрел на Камиллу — та кивнула, подтверждая, что готова действовать. Все ее тревоги испарились, и она крепко сжимала в руках оружие, полная решимости покончить с мерзавцами. Глухое безмолвие ущелья разорвал сигнал, и тут же раздался топот копыт — кони галопом мчались по дороге.

Со всех сторон послышались выстрелы.

Тибор и Камилла, вскочив на ноги, тщательно прицелились и разрядили свои пистолеты. Четверо бандитов рухнули на землю с диким воплем, а из троих оставшихся один бросился бежать, тогда как двое других ринулись на нападавших со шпагами наперевес. Но им было явно не под силу выдержать натиск учителя фехтования и его юной спутницы. Быстро справившись с ними, венгр и девушка устремились в погоню за беглецом, которого надо было схватить во что бы то ни стало. Однако тот словно растворился в воздухе — все поиски оказались напрасными!

В этот момент появился Пьер. Задыхаясь, он семенил своими маленькими ножками:

— Здорово же вы их разделали! Без единого промаха!

— Нет, один все же ускользнул, — сказала Камилла. — Это досадно, он предупредит главарей.

— Что с того? Послезавтра мы будем в Турине, и тогда они нам не страшны, — заявил юноша с апломбом. — А сейчас надо думать о другом: лошади испугались выстрелов и ускакали. Если мы их не найдем, дело плохо.

Они занялись поисками, больше всего страшась, что сбежавший бандит мог завладеть конями. К счастью, лошади у них были с норовом и незнакомых людей к себе не подпускали, поэтому через полчаса наши путники снова смогли сесть в седло.

Следующий день показался им бесконечным — путь их лежал через перевал Мон-Сени с его узкими извилистыми тропами, мучительными и для всадников и для лошадей.

Солнце уже спускалось к горизонту, когда Тибор вытянул вперед руку:

— Италия!

Эта новость слегка приободрила Камиллу и Пьера, измученных долгой дорогой. Карлик невольно вспоминал мягкую постель в материнском доме — в сравнении с ней солома, на которой им приходилось спать две последние ночи, казалась особенно жесткой и грязной. Если бы только им удалось добраться к вечеру до долины Сюз! Только в этом случае можно было надеяться обрести чистые простыни на постоялом дворе, достойном этого имени.

Камилла также начинала томиться. Она была превосходной наездницей, но ей еще не доводилось проводить в седле целый день. Натруженные ягодицы болели, и она отдала бы все на свете за возможность принять горячую ванну.

Кроме того, она была не на шутку взволнована одним обстоятельством — вчерашняя бойня, казалось, совершенно не затронула ее душу, а ведь она уложила троих человек! Никакой жалости к убитым она не испытывала, словно сердце у нее внезапно уподобилось камню.

Стала ли она до такой степени бесчувственной? Или виной тому усталость? Прежде ей страстно хотелось обрести хладнокровие и безмятежность, присущие опытным воинам, однако теперь она начала бояться, что превратится в бездушное орудие убийства, холодную и лишенную сострадания машину. Она жаждала стать испытанным бойцом, но не растерять при этом душевной мягкости и доброты, хотя и понимала, что одно явно противоречит другому.

Она сознавала, что за несколько дней в значительной мере утратила невинность. До сих пор ей не приходилось по-настоящему сталкиваться с человеческой жестокостью, ибо окружали ее люди чести, преисполненные любви к ней и готовые защищать ее от любых невзгод. А сейчас мир вдруг предстал перед ней уродливым и несправедливым, она воочию увидела злобу и коварство тех, кто жаждал ее уничтожить, исполняя чей-то преступный приказ. Она ощущала себя как бы подхваченной неведомым вихрем, который налетел с ошеломляющей внезапностью и увлекал ее за собой помимо воли.

Она украдкой взглянула на Тибора. Испытывал ли и он подобные сомнения, терзался ли такими же муками, разрывался ли между состраданием к человеку и необходимостью убивать? Внешне для него все выглядело простым: он не задавался философскими вопросами и действовал так, будто был приверженцем самой примитивной манихейской формулы — добро и зло находились на разных полюсах, никаких оттенков и полутонов между ними не существовало.

Ей пришло в голову, что надо попытаться найти людей, испытывающих к ней непонятную ненависть, — быть может, удастся как-то договориться с ними, сойтись на приемлемом для всех компромиссе…

Однако эти люди подло отравили ее родителей и сделали попытку расправиться с ней самой — разве смогла бы она простить? Их поступками руководило холодное, безжалостное честолюбие, дикая жажда власти — следовательно, на соглашение и они тоже не пойдут. Итак, выбора не оставалось: с ними предстояло вступить в смертельную схватку. Победит либо она, либо ее враги — третьего не дано!

От горьких раздумий ее оторвал отдаленный грохот.

Всадники, подняв голову, заметили, что на них стремительно надвигается страшная черная туча. Вскоре хлынул ливень, а никакого укрытия поблизости не было видно.

Гроза разразилась внезапно, с неистовой силой. В небе то и дело вспыхивали молнии, гремел гром. Через несколько минут дорогу совершенно затопило.

— А я еще мечтала о ванне! — воскликнула Камилла. — Вот мне ее и подали! Тибор, где бы нам спрятаться от этого потопа?

— Надо ехать в деревню!

— Да где она, твоя деревня? Я ничего не вижу.

— Именно! — пискнул Пьер. — Мы утонем прежде, чем доберемся туда!

— Надо ехать! — упрямо повторил венгр.

За поротом и в самом деле показались крыши нескольких домиков. Путники дали шпоры лошадям, торопясь скорее укрыться от дождя, который еще более усилился — с неба уже начал сыпаться и град.

В тот момент, когда они подъехали к первой хижине, молния ударила в старый дуб — всего десять секунд назад трое всадников миновали это место. Дерево повалилось с таким грохотом, что испуганные лошади встали на дыбы. Камилле удалось сдержать своего коня, но Пьер не усидел в седле и, вылетев, распластался на дороге.

Камилла, вскрикнув от страха, спрыгнула на землю и устремилась к своему молочному брату. Но Тибор опередил ее: подхватив карлика на руки, он побежал к амбару, а Камилла поспешила за ним, ведя в поводу трех лошадей.

Им удалось развести огонь. Тепло оказало на пострадавшего самое благотворное воздействие — Пьер открыл глаза и принялся с несколько комическим видом ощупывать огромную шишку на голове.

— К дьяволу все грозы и все молнии! — простонал он, а Камилла улыбнулась, радуясь, что все обошлось.

Девушка сама терпеть не могла грозу, потому что в детстве на ее глазах молнией убило пастуха. Однако ни за что на свете она не хотела бы показаться трусихой перед Тибором. Она почувствовала себя опозоренной, если бы не сумела совладать со страхом в присутствии своего учителя. Впрочем, оруженосец успокаивал ее одним видом своим, словно бы передавая ей свое мужество, хладнокровие и силу.

— Тебе надо поесть, — сказала она, протягивая молочному брату одну из последних медовых лепешек, которые Кларисса испекла им на дорогу. — Сразу станет лучше, вот увидишь! Уже совсем стемнело, — добавила она, поворачиваясь к венгру. — Что будем делать? Переночуем здесь или все же тронемся в путь под дождем? Долина Сюз, должно быть, недалеко…

— Пощадите! — вскричал Пьер. — Еще одной ночи на соломе я не вынесу! Пусть уж лучше мы промокнем до нитки, но зато доберемся до мягкой постели.

— Как же ты поедешь? В твоем состоянии…

— Какое еще состояние? Я силен, как турок! — живо возразил карлик. — Прошу вас, едем!

Оба повернулись к Тибору, а тот уже поднялся и начал затаптывать огонь.

Два часа спустя заветное желание Пьера исполнилось — путники остановились на ночлег в пристойном постоялом дворе, получив горячий ужин и чистые простыни. Вскоре все трое уже спали крепким сном.

В девять утра Тибор разбудил молодых людей. После долгого сна те воспряли духом, к тому же их окрыляла надежда уже к вечеру добраться до Турина. Последние шестнадцать лье до столицы королевства путники одолели без всяких приключений. С наступлением темноты они въехали в город через одни из ворот Сюз — всего же арок было четыре. В Турине насчитывалось тогда примерно пятьдесят тысяч жителей. Высокие стены защищали столицу от нападения, а на юго-западе возвышалась мощная крепость — цитадель, благодаря которой пьемонтцы сумели устоять против французов во время войны за испанское наследство. На востоке город огибали ленивые воды реки По, извивавшейся по равнине.

Всадники направились к дому графа де Ферриньи — именно этот вельможа должен был представить их королю. Тибор прекрасно ориентировался в лабиринте улиц пьемонтской столицы, и Камилла мысленно возблагодарила за это небо, ибо сама она ни за что не сумела бы найти дворец Ферриньи посреди ночи.

Граф принял их с распростертыми объятиями, но по лицу его было видно, как он взволнован. Тибора он хорошо знал по прежним временам и, увидев венгра, сразу вспомнил о печальной судьбе наследного принца. Посмотрев на девушку очень пристально, он опустился на колени и воскликнул:

— Ваше высочество, принимать вас в своем доме для меня великая честь и великая радость!

Камилла подняла старика. Граф был маленького роста и еще больше сгорбился от возраста, но на морщинистом лице сверкали очень живые глаза, говорившие об уме, доброте и непоколебимой верности. Всем обликом своим он внушал доверие.

Путешественники в двух словах рассказали ему о том, что случилось в ущелье. Ферриньи нахмурился и позвал слугу, чтобы тот приготовил гостям комнаты.

— Вам нужно поесть и немного отдохнуть. Но медлить нельзя — вас нужно как можно скорее представить королю. В городе небезопасно, а эти бандиты, несомненно, попытаются довести до конца свои зловещие планы. Король осведомлен о вашем приезде и ждет вас.

Камилла вздрогнула.

— Не могу же я предстать перед королем в этом наряде? — робко промолвила она.

— Вам не о чем тревожиться, ваше высочество. Мы уже завтра раздобудем для вас костюм, подобающий вашему ранту. Наш король — настоящий воин. Вы с дороги, и он отнесется к этому с пониманием.

Девушка была признательна старому дворянину за то, что ему и в голову не пришло усомниться в обоснованности ее притязаний. Однако она решила все же поставить точки над «i»:

— Господин граф, меня радует ваше доверие, но я немного удивлена тем, что вы признали меня своей принцессой без всяких колебаний. Быть может, вам следовало проявить большую осмотрительность?

— Ваше высочество, — ответил граф с улыбкой, — какие могут быть колебания? Вы — живой портрет своих родителей. Подобное сходство не объяснишь случайностью! А глаза у вас того редкого светло-голубого оттенка, который я видел только у вашего отца. Нет, никаких сомнений здесь не возникает…

Вокруг королевского дворца горели фонари, и Камилле удалось кое-что увидеть, хотя занавески кареты были задернуты. Даже при беглом взгляде это величественное здание поражало своими огромными размерами и суровостью облика. Шамбери теперь казался ей очень скромным замком.

Карета остановилась перед слабо освещенным крыльцом, расположенным почти у самой городской стены.

— Король примет нас в своем потайном кабинете, — предупредил их Ферриньи.

В полном молчании четыре тени проскользнули к небольшой двери, которая со скрипом открылись перед ними. В полутьме виднелось несколько ступенек, уводивших в узкий коридор; здесь пахло плесенью, а на стенах проступила влага. Все четверо осторожно двинулись вперед, а Камилла, держа за руку Пьера, вцепилась в плечо Тибора — ведь в полной темноте так легко потеряться!

Факел зажечь было нельзя, ибо время от времени слышались чьи-то голоса, доказывавшие, что коридор сообщается с другими помещениями дворца. Огонек могли бы заметить, обнаружив тем самым присутствие таинственных гостей короля.

Они шли медленно и осторожно, и Камилле казалось, что подземелье никогда не кончится — похоже, этот потайной ход вел через весь город. Правда, в какой-то момент она поняла, что поблизости находится дворцовая кухня, так как в воздухе распространились не слишком приятные запахи подгоревшей пищи. Порой девушка поскальзывалась на влажной земле. Она с трудом удерживалась от желания чихнуть, но даже не могла ущипнуть себя за нос, поскольку боялась оторваться от своих друзей.

Наконец они поднялись по нескольким ступенькам и вошли в комнату, освещенную только одной свечой. Это был небольшой зал, очень узкий, но при этом длинный — нечто вроде прихожей, стены которой были украшены лепниной и завешены тяжелыми портьерами из красного бархата.

Граф, вступив на маленькую потайную лестницу, шепнул своим спутникам:

— Мы почти у цели.

Камилла пропустила троих мужчин вперед. У нее внезапно пресеклось дыхание и гулко забилось сердце при мысли, что сейчас она увидит своего деда-короля. Волнение оказалось таким сильным, что она на секунду замешкалась, пристально глядя на потолок, словно в надежде найти там поддержку.

Наконец ей удалось справиться с собой, и она шагнула было на лестницу, но тут чьи-то сильные руки обхватили ее сзади. Она не успела даже вскрикнуть: ледяная ладонь закрыла ей рот, а безжалостные пальцы вцепились в горло.

Лишенная способности сопротивляться, Камилла поняла, что ее тащат назад, за одну из бархатных портьер. Неведомый враг прижал ее к стене с очевидным намерением задушить. Она извивалась в его руках, но не могла даже пискнуть в лих железных объятиях.

Нападавший был сзади, лица его она не видела. Руки ее бессильно царапали стену, а убийца сжимал горло все сильнее. Она чувствовала, что через мгновение потеряет сознание — у нее гудело в ушах, а перед глазами закружились огненные звездочки.

Она сознавала, что друзья не успеют вернуться вовремя, — когда заметят ее отсутствие, нее будет копчено. Почти лишившись чувств, она вдруг заметила вазу, стоявшую в нише такой близкой и такой далекой… Последним усилием воли она подняла ноту и сбросила вазу на пол.

Звон осколков показался ей сладкой музыкой. Тибор отдернул портьеру, и убийца тут же выпустил свою жертву. Камилла упала замертво, а негодяй обратился в бегство, однако венгр успел разглядеть его, обратив внимание и на весьма своеобразный наряд.

Постепенно к Камилле возвращалось сознание. Она слышала далекий, но очень звучный голос, который звал ее:

— Диана! Диана-Аделаида, вы меня слышите?

Она очнулась, и тут ей стало ясно, что голос этот раздается совсем рядом; потом увидела лицо мужчины, склонившегося над ней. У него был очень длинный нос, кустистые брови и тонкие губы, придававшие ему жесткое выражение. Матовую бледность кожи подчеркивал напудренный парик. В глазах этого величественного старика светилась нескрываемая тревога.

— Вам лучше, Диана? — спросил он.

Камилла уже собиралась задать вопрос, отчего он называет ее Дианой и кто он такой, однако не смогла вымолвить ни слова из-за ужасной боли в горле. Впрочем, взгляд ее был настолько красноречивым, что незнакомец поспешил добавить:

— Здесь вы в полной безопасности. По крайней мере, в данную минуту. Предатели! Я считал, что покончил со всеми шпионами, но все начинается вновь. Когда же этому придет конец? Я и помыслить не мог, что эти дьяволы могут проникнуть даже в мои тайные покои! — воскликнул он с внезапной яростью. — Мы примем все необходимые меры, чтобы защитить вас, дитя мое. Ферриньи!

— Ваше величество?

Услышав этот титул и увидев почтительный поклон графа, Камилла вздрогнула и окончательно пришла в себя. Значит, этот незнакомый старик — король! Ее дед!

Она поняла, что лежит на софе в роскошно обставленной комнате, судя по всему, рабочем кабинете. Тибор с Пьером стояли чуть в стороне вместе с графом, к которому король подошел совсем близко, чтобы отдать какие-то распоряжения, — расслышать его слов она не смогла. Собрав все силы, она пролепетала:

— Дедушка!

Король тут же вернулся к ней и помог сесть:

— Вам нельзя напрягаться, дитя мое.

Камилла с жадностью вглядывалась в него — ей столько нужно ему сказать! Жестом маленькой девочки, наизусть выучившей урок, она нащупала на шее медальон и протянула деду, с тревогой ожидая, что тот скажет. Король печально улыбнулся:

— Этот кулон… Вашей матушке его подарил мой сын Амедей. Она никогда с ним не расставалась, считая залогом любви. Понятно, почему вы потянулись за ним, — ведь вы плод этого брачного союза.

С этими словами Виктор-Амедей вернул ей драгоценного единорога.

Помимо воли из глаз у нее хлынули слезы. Она чувствовала себя измученной и опустошенной; ей казалось, что она навсегда уронила себя в глазах этих людей — наверное, они сочтут ее недостойной носить титул принцессы Савойского дома!

— Дитя мое, — ласково промолвил король, — я понимаю, что все эти переживания утомили вас, но прошу сделать еще одно, последнее усилие. При данных обстоятельствах я вынужден принять самые решительные меры ради вашей безопасности. Нам следует поместить вас в надежное место, сокрытое от всех, — тогда никто не сможет покуситься на вашу жизнь.

Овладев собой, Камилла привстала, желая показать, что готова исполнить распоряжения деда. Дар речи уже вернулся к ней, хотя горло по-прежнему мучительно болело.

— Слушаюсь и повинуюсь, сир.

— Прекрасно. Садитесь же, прошу вас, я должен объяснить вам свой план. Возможно, вы будете удивлены, но, надеюсь, согласитесь со мной, что это единственный выход для всех нас.

Девушка не сводила глаз с монарха, слушая его с неослабным вниманием, жадно следя за каждым жестом и мысленно спрашивая себя, не снится ли ей все это. Помолчав, король продолжил:

— Я не желаю потерять свою внучку, едва лишь обретя ее. Случившееся доказывает, что во дворце моем вам угрожает опасность, поэтому нам придется немного повременить с вашим официальным представлением ко двору в качестве принцессы Дианы-Аделаиды. Пока вы останетесь для всех Камиллой де Бассампьер. Что же касается надежного укрытия для вас, то я не могу предложить ничего иного, кроме… кроме тюрьмы. В крепости вас будут охранять лучше, чем где бы то ни было. Вы пробудете там до тех пор, пока мы не отыщем негодяя, пытавшегося убить вас.

В лице Камиллы ничто не дрогнуло. План показался ей разумным, хотя приятного в нем, разумеется, было мало. Но кто заподозрит, что король отправил собственную внучку в каземат?

Виктор-Амедей изложил ей все детали:

— Вы станете секретной узницей. Я приставлю к вам офицера по имени шевалье д’Амбремон. Естественно, ему не нужно знать, что вы — принцесса Савойская. Для него вы — самая обычная заключенная. Это верный солдат, блестящий дворянин, полностью преданный короне, смелый и деятельный человек, заслуживающий доверие. Однако в нашу тайну не следует посвящать других — так надежнее. Вы понимаете?

— Да. И сколько времени я там пробуду?

— Вас освободят, когда мы найдем убийцу.

— Как же это сделать в таком большом городе? Ведь я ничем не смогу вам помочь, мне не удалось разглядеть этого человека.

— Зато ваш оруженосец его видел. Полагаю, наш венгр вполне способен уладить эту проблему быстро и в полной тайне.

— А я должна бездействовать? О сир, я хочу принять участие в поисках и отомстить за родителей!

— Что ж, вы можете убежать из тюрьмы! — иронично отозвался монарх, которого, впрочем, явно радовал кипучий темперамент внучки, ибо все принцы Савойского дома отличались властным и неукротимым характером. — И вот еще что: вам придется расстаться со своими друзьями. Уж слишком они приметны, вас легко выследить, если они останутся при вас.

— А что с ними будет? — спросила она, внезапно встревожившись за судьбу спутников.

— Не беспокойтесь за них. Прежде всего, на свободе они принесут вам больше пользы, а устроим мы их со всеми удобствами в доме графа де Ферриньи. Вы позволите? — осведомился король, повернувшись к старому дворянину.

— Очень рад, ваше величество, — ответил тот с поклоном.

— Вот и хорошо, — промолвил Виктор-Амедей, вставая. — Итак, не станем мешкать. Карета отвезет вас в ваше временное убежище, Диана. Верю, что мы скоро увидимся вновь… И не при таких драматических обстоятельствах. Нам нужно очень многое сказать друг другу… Мужайтесь, дитя мое.

Прежде чем она успела вымолвить хоть слово, он любовно потрепал ее по щеке, глядя на нее с нежностью, удивительной для столь сурового человека.

Тибору и Пьеру было разрешено сопровождать Камиллу и Ферриньи в карете, увозившей девушку в крепость. Пока граф подписывал все бумаги, необходимые для заключения принцессы в тюрьму, та сменила мужской наряд на крестьянское платье, которое предпочитала всем другим. Поскольку она не знала, сколько времени придется ей пробыть в четырех стенах, то желала по крайней мере чувствовать себя непринужденно.

Венгр вручил ей крохотную пилку, булавки и несколько ножичков — все эти вещи, необходимые узнику, она спрятала в складках одежды. Рыжий великан помнил, что король, судя по его словам, разрешил своей внучке бежать из тюрьмы. Камилла также восприняла совет деда всерьез — она и помыслить не могла, что это было сказано в шутку.

И трое друзей единогласно постановили: как только преступник будет обнаружен, девушка ускользнет из крепости и поможет друзьям.

Чтобы держать ее в курсе дела, решено было прибегнуть к хитрости: Камилла должна привязать шарф к решетке — таким образом Тибор легко определит расположение ее камеры. И тогда они смогут переговариваться при помощи жестов — этому языку молчаливый оруженосец давно обучил свою воспитанницу.

Условившись обо всем, они стали спокойно ждать возвращения Ферриньи, который с большой неохотой повел принцессу в крепость. Оказавшись за высокими мрачными стенами, молодая женщина невольно вздрогнула и мысленно спросила себя, как долго придется ей пробыть в заточении.

С глубоким вздохом граф отдал привратнику свиток с королевской печатью. Тяжелые двери с глухим стуком захлопнулись, и Камилла пошатнулась — это зловещее место заставило его содрогнуться.

Привратник безмолвно проводил узницу в полутемную комнату, впрочем, довольно просторную и не слишком сырую. Здесь стояли кровать, небольшой столик и табурет. Один из охранников, также не говоря ни слова, принес кувшин воды, буханку ржаного хлеба и немного сыра; затем зажег свечу и вышел. В замочной скважине с лязгом повернулся ключ.

Камилла предпочла не слишком задумываться о своем положении. Она измучилась, а постель показалась ей довольно чистой. Не раздеваясь, она легла и почти сразу же заснула.

Луч света, упавший из зарешеченного окна, разбудил узницу. Издалека до нее донесся звон колоколов, пробивших десять часов. Очнувшись после тяжелого сна, она вдруг осознала, в каком незавидном положении очутилась. Сегодня она ощутила заключение гораздо острее, чем накануне, когда буквально валилась с ног от усталости. Дверь была заперта на ключ. Да, она действительно стала пленницей!

Хотя ее заточили в крепость временно и в целях безопасности, она вдруг испугалась, почувствовав себя в ловушке, — никогда еще она не испытывала такого бессилия! Ведь она всю свою жизнь провела на вольном воздухе, а потому невыносимо страдала в четырех стенах, лишенная свободы передвигаться и без надежды в скором времени вырваться отсюда.

Забравшись на табурет, она выглянула в окно и определила, что находится на втором этаже башни. Внизу расстилался пустынный двор, обнесенный высокими стенами. У нее защемило сердце при мысли, что за ними шумит большой город, в который она так стремилась. До нее доносились какие-то неясные звуки, отдаленный ропот, говоривший о том, что жизнь продолжается, — разумеется, хватало в ней и трудностей, и забот, но зато это была воля…

Запах сыра, принесенного накануне стражником, напомнил ей, что она уже давно ничего не ела. Тибор всегда утверждал, что на пустой желудок в голову лезут только дурные мысли. И действительно, едва подкрепившись, она почувствовала себя значительно лучше.

Она умылась и вытерлась куском простыни, который с трудом сумела оторвать — и сразу же подумала, что столь прочная ткань может пригодиться в случае бегства. Она изучила свою камеру, засунула булавки и ножички в отверстия между плитами, чтобы обезопасить себя — вдруг стражникам взбредет в голову обыскать ее?

Покончив с этими делами, она уселась на кровать. Теперь ей оставалось лишь ждать: надо воспользоваться этой вынужденной передышкой и восстановить силы, тогда она будет готова встретиться с врагами вновь, но уже (как она горячо надеялась) в последний раз. Она с радостью обнаружила, что горло болит гораздо меньше, чем накануне.

Утро, казалось, никогда не кончится. Пробило двенадцать, и опять потянулись бесконечные минуты. Одиночество нарушалось только стражником, приносившим еду, и Камилла вдруг осознала, что ей хотелось бы делить камеру с другим узником, пусть даже самым омерзительным бандитом или мошенником.

Она поупражнялась, совершая выпады воображаемой шпаной, ибо не желала терять гибкость и ловкость искусной фехтовальщицы, потом вновь улеглась на постель. Бездействие начинало томить ее. Она села, обхватила колени руками и стала качаться взад-вперед, распевая песни родной Савойи — какое еще развлечение могла бы она найти?

Скрежет ключа в замочной скважине заставил ее умолкнуть. Она тоскливо уставилась на дверь и внезапно замерла — настолько ошеломил ее вид нежданного посетителя.

В камеру вошел, шелестя дорогими кружевами, нарядный кавалер — таких ей не приходилось видеть никогда в жизни. Его парадный камзол из расшитого золотом зеленого шелка на фоне убогой обстановки казался просто ослепительным.

Это был молодой, лет двадцати пяти или тридцати, мужчина поразительно красивой наружности. Он был высокого роста, держался очень прямо, и от всего его облика веяло победоносным высокомерием. У него были тонкие, но при этом мужественные черты, на слегка удлиненном овальном лице сверкали черные глаза, излучавшие несокрушимую волю. Он не припудривал свои смоляные волосы, а просто подвязывал их сзади бархатным бантом. Наконец, на правой щеке у него появлялась ямочка при каждом движении губ, что делало этого красавца просто неотразимым.

Камилла, осознав, что смотрит на гостя с разинутым ртом, немедленно уставилась в пол — за этим красавцем, несомненно, увивалось множество женщин, поэтому не стоило показывать ему свое восхищение. Его надменность и без того бросалась в глаза, ясно, что к победам он привык.

В свою очередь он с большим удивлением разглядывал ее; потом обвел глазами камеру, словно бы кого-то искал и наконец с некоторым раздражением осведомился:

— Где же заключенный по имени Камилл?

У него был красивый бархатный голос, хотя слова прозвучали отрывисто и резко.

— Это я, — ответила девушка.

— Но… ведь это же мужское имя, — сказал он недоверчиво.

— Представьте себе, и женское тоже, — бросила она, решившись все же поднять голову и взглянуть ему в глаза.

— Король говорил мне о важной особе… О некоем Камилле, за которым следует бдительно присматривать. Никак не думал, что найду здесь… Гм…

— Женщину? Вы это хотели сказать?

Молодой офицер пренебрежительно оглядел узницу. Красивая девица, пожалуй, даже слишком, но одета в крестьянское платье. Хотя она глядела на него с вызовом, он решил, что такое хрупкое существо не может быть опасным, к тому же у нее такие невинные светло-голубые глаза.

— Вы не похожи на государственную преступницу, — произнес он, как бы разговаривая с самим собой.

— Вы тоже не похожи на коменданта крепости!

Он вскинул голову еще выше, ибо ироническая реплика девушки ожгла его как удар хлыстом.

— Я вовсе не комендант крепости. Знайте, меня зовут шевалье Филипп д’Амбремон, и я принадлежу к свите его величества Виктора-Амедея. Король всегда поручает мне самые важные и самые трудные дела! Правда, на сей раз, — добавил он с сожалением, — государь явно преувеличивал, говоря об опасности моей миссии!

Камилла в изумлении вытаращила глаза — значит, это и есть тот самый офицер, которого так расхваливал король! Она представляла его ровесником Бассампьера и Ферриньи, а не молодым щеголем!

А тот вновь оглядел камеру, будто пытался понять, отчего предписано установить строжайшее наблюдение за этой безобидной девчонкой. Ведь она только что так беззаботно напевала, словно совесть у нее была совершенно чиста. Что же она натворила, чтобы заслужить подобную суровость?

— Почему вы оказались в тюрьме? — спросил он подозрительно.

— Раз вам не сказал об этом сам монарх, то и я ничего объяснять не буду, — сухо промолвила она и отвернулась, поскольку высокомерие этого офицера стало ее раздражать.

— Прекрасно, — сказал он, с трудом сдерживая гнев при этом неожиданном отпоре. — Меня ждут на королевском балу, и я не желаю терять время на всякие пустяки. — И повернувшись к тюремщику, стоявшему у двери произнес: — Пусть она останется здесь. Устроили ее неплохо, а убежать она вряд ли сможет.

Камилла взорвалась:

— Как? И это все? Разве король не просил вас… Не приказал вам бдительно охранять меня?

Не обратив никакого внимания на ее слова, д’Амбремон неторопливо двинулся к выходу. Когда дверь закрылась за ним, Камилла ощутила непреодолимое желание преподать ему хороший урок. Она не могла вынести такого пренебрежения к себе. Никогда еще ее так не унижали. Кроме того, она сочла, что этот офицер, который явно отнесся к поручению короля самым легкомысленным образом, ставит ее жизнь под угрозу. И этого щелкопера король назвал блестящим солдатом! Да он просто самовлюбленный петух! Его надо проучить, чтобы он научился уважать других людей.

Она забарабанила в дверь с криком: «Пожар!»

Тюремщик открыл камеру. Камилла поджидала его, занеся табурет над головой. От мощного удара страж повалился не пикнув. Она не знала, где искать выход, но решила положиться на удачу.

За ее спиной вдруг раздался крик:

— Тревога! Узница сбежала!

Она поняла, что тюремщик уже очнулся и сейчас переполошит всю тюрьму. Крепкая же у него оказалась голова! Она пожалела, что не нанесла второй удар из опасения убить его.

Проклиная свою смехотворную чувствительность, она бросилась вперед, но тут ей преградили дорогу двое солдат. Резко повернув, она устремилась к узкой винтовой лестнице, которая вела в просторный зал, где находилось еще несколько стражников. Едва увидев ее, они с воплями помчались за девушкой.

Камилла распахнула первую попавшуюся дверь справа и, не раздумывая, побежала по узкому темному коридору, где не было ни единого человека. Сзади слышались крики и брань. Положительно она подняла на ноги всю охрану!

Перед ней оказался вестибюль — именно здесь она побывала накануне, когда ее вели в каземат. Шевалье д’Амбремон замер у выхода, во все глаза глядя на Камиллу. Стало быть, именно из-за нее возник такой переполох?

Он попытался схватить ее, но она поднырнула под его руку, желая любой ценой выбраться во двор.

— Черт возьми! — выругался он. — Вот дуреха!

Молодой офицер бросился в погоню, но с размаху ударился головой о дверь, которую захлопнули прямо у него перед носом. Взревев от ярости, он ринулся во двор и, в три прыжка догнав беглянку, бесцеремонно повалил на землю. Камилла отчаянно забилась, но все было тщетно — он сжал ей запястья словно клещами, а коленями придавил ноги.

— Я держу ее! — крикнул он солдатам, бежавшим к нему со всех сторон.

У Камиллы все плыло перед глазами, она была на грани обморока, задыхаясь после недавней гонки и под тяжестью навалившегося на нее мужчины — впервые она видела так близко над собой чужое лицо.

— Вы делаете мне больно, — пролепетала она еле слышно.

Не разжимая пальцев, молодой офицер поднялся и грубо потянул за собой девушку, заставив ее встать на ноги. Трое солдат крепко ухватили ее за руки, и лишь тогда он отступил от нее на шаг.

— Напрасно вы затеяли со мной эти игры, — произнес он угрожающим тоном, сбивая пыль со своего нарядного камзола. — В скором времени вам придется пожалеть об этом.

В черных глазах его сверкали молнии. Ясно, что эта шутка пришлась ему не по нраву.

— Стража, отвести ее в карцер! И никому ни слова о том, что произошло. Об этой узнице никто не должен знать — таков приказ короля. А у меня есть дела поважнее, и я не собираюсь ради нее отказываться от развлечений.

Смахнув последнюю пылинку с одежды, он покачал головой:

— Проклятая шлюха! Едва не испортила мне бал!

— Вы меня этим не остановите, — решительно заявила Камилла. — Я вовсе не хочу поставить вас в затруднительное положение, сударь, — добавила она, скромно потупившись, но не вполне искренне, — просто мне необходимо отлучиться. Но я обязательно вернусь, даю вас слово.

И она с большим достоинством удалилась, хотя ей нелегко было держаться прямо в ситуации, когда трое крепких солдат держали ее за руки. А шевалье застыл с раскрытым ртом, ошеломленный подобной наглостью; затем опомнился и быстро направился к выходу. Но в душе он сознавал, что поручение короля может оказаться совсем не таким простым и безопасным, как ему показалось сначала. Впрочем, он с честью выходил из куда более сложных положений! И он мысленно пообещал себе как следует приструнить эту строптивую барышню.

Трое стражников отвели Камиллу в подземелье. Вся гордость ее мгновенно испарилась при виде темной конуры без окон. Здесь было очень сыро, в воздухе стоял невыносимый запах мочи, широкая скамья была единственным предметом из мебели. Тюремщик швырнул ей одеяло и запер дверь, даже и не подумав оставить зажженную свечу.

Она оказалась в полном мраке и долго стояла неподвижно, стараясь привыкнуть к темноте. Ни единый лучик не пробивался из-под двери — девушку окружала кромешная мгла.

Вспомнив о скамье, она на ощупь двинулась к ней, споткнулась обо что-то — судя по звуку, это был кувшин — и наконец добралась до места, где смогла сесть.

Было не очень холодно, но она озябла и с дрожью потянулась за драгоценным одеялом, только сейчас оценив великодушие тюремщика. Затаив дыхание, она стала прислушиваться — быть может, здесь водятся крысы или еще какие-нибудь отвратительные твари?

Филиппа д’Амбремона она мысленно поносила последними словами. Разве не по его вине угодила она в эту мерзкую яму? Если бы он не вывел ее из себя своими надменными манерами, она благонравно сидела бы в серой комнате, которая по сравнению с карцером казалась ей просто раем земным. Так нет же; явился этот фат в роскошном наряде, этот писаный красавчик — одновременно отталкивающий и неотразимый!

Камилла злилась на себя: даже сейчас, вспоминая лицо шевалье, она испытывала непонятный трепет. Хотя опыта у нее никакого не было, она догадывалась, что перед подобным кавалером трудно устоять. Она выросла в мужском окружении, однако очень мало знала мужчин и почти ничего не понимала в любви. Ее это никогда не интересовало, а рядом не нашлось никого, кто смог бы пробудить в ней чувство.

Отчего же в эти минуты, когда она оказалась в столь унизительном положении, сердце у нее начинало колотиться сильнее при одной мысли о прекрасном офицере? Она обозвала себя дурой и на некоторое время даже забыла о своих злоключениях, стараясь подобрать самые уничижительные эпитеты для собственной тупости. Список был настолько длинным, что она не заметила, как открылась дверь — тюремщик принес ей питье и еду.

— Который час? — спросила она.

Тот, не отвечая, направился к выходу. Она вскочила на ноги:

— Подождите! Неужели вы снова оставите меня в темноте? Я же не смогу есть, ничего не видя! Или вам приказали уморить меня голодом?

Страж заколебался, не зная, как поступить. Затем поставил свечу на пол и пробурчал:

— Только побыстрее!

Он вышел, а Камилла, не обращая никакого внимания на пищу, стала обследовать черные стены карцера. Она простукала все камни в надежде обнаружить какой-нибудь потайной ход, но все оказалось тщетно. В полном разочаровании она вновь уселась на скамью. Запах мочи отбивал аппетит, однако она заставила себя поесть — ей нужно беречь силы, чтобы достойно встретить ожидавшие ее испытания.

Когда тюремщик вернулся за свечой, она попыталась расспросить его, сколько же времени они собираются продержать ее в этом каменном мешке. Однако страж безмолвно вышел, оставив ее вновь без света.

Она вздохнула, покорившись судьбе, и улеглась на жесткую, неудобную скамью, чтобы хоть немного поспать.

Когда на следующее утро дверь распахнулась, сердце подсказало Камилле, что это он.

Он оделся куда скромнее, чем накануне: простой черный жилет без рукавов облегал его мускулистый торс, подчеркивая белизну рубашки с кружевным жабо. Кавалерийские сапоги поднимались выше колен. Девушка невольно подумала, что в обычном костюме шевалье выглядит еще более красивым — и тут же выругала себя за неподобающие мысли!

Он смотрел на нее с удовлетворением.

— Хорошо ли вам спалось? — небрежно спросил он.

— Разве могло быть иначе в этом дворце? — ответила она тем же тоном.

— В таком случае было бы непростительно лишить вас резиденции, где вы, судя по всему, прекрасно себя чувствуете. — И он повернулся к выходу.

Не в силах больше сдерживаться, она бросилась к нему и ухватила за широкий рукав рубашки:

— Вы не смеете так вести себя, сударь! Я знаю, что вам приказано обращаться со мной хорошо и доведу до сведения короля…

— Короля! — перебил он ее. — Положительно ваше самомнение не знает границ, равно как и ваше нахальство! Знайте, дурочка, что король о вас и слышать не желает. Он сам велел мне никогда не упоминать вашего имени!

Камилла была ошеломлена. Она понимала, что монарх, желая обеспечить ее безопасность, запретил всякие разговоры, ибо во дворце развелось слишком много шпионов; конечно, он и предположить не мог, в какой конфликт вступят шевалье д’Амбремон и юная принцесса. Итак, Камилле оставалось рассчитывать только на себя — надо выпутываться из сложного положения, в которое она сама себя поставила.

Раздумывать некогда: если она останется в этом ужасном карцере, то лишится всякой возможности общаться с внешним миром, и тогда бегство станет невозможным. Значит, надо как-то помириться с этим вспыльчивым офицером. В конце концов, приходилось признать, что она тоже не без греха.

Решение созрело мгновенно — уступить молодому дворянину. Разумеется, только сейчас… А дальше видно будет! Посмотрев ему в глаза, она кротко произнесла:

— Сударь, смиренно прошу вас простить меня, ибо я вела себя дурно. Умоляю, не оставляйте меня в этой камере, я здесь задыхаюсь.

Шевалье крайне изумился, видя, что Камилла пошла на попятный. Он явно готовился к ожесточенной перепалке, а не к извинениям. Пристально вглядываясь в девушку, он пытался определить, не таится ли за этими примирительными словами какое-нибудь лукавство, но в ее голубых глазах прочел лишь искреннюю мольбу. И тогда он ответил внезапно охрипшим голосом:

— Сегодня я склонен проявить снисходительность к вам, но знайте, что при малейшем поползновении к бегству вы вернетесь сюда… И уже окончательно!

Камилла ринулась к двери, но он, схватив ее железными пальцами за запястье, сурово спросил:

— Вы все поняли?

— Да, — пролепетала она, страшась, что он передумает.

— В таком случае идемте.

Он повел ее по лабиринту тюремных коридоров. Напустив на себя рассеянный вид, Камилла старалась запомнить все повороты, чтобы использовать это позднее. Для нее было очень важно познакомиться с тюрьмой.

Поглощенная своими наблюдениями, она не замечала, что шевалье рассматривает ее с жадным интересом. Он отметил упругую походку и царственную манеру держать голову, восхитился идеальным профилем и длинными белокурыми волосами, свободно ниспадавшими на плечи. Ему пришлось признать, что она поразительно красива.

К тому же он был чрезвычайно заинтригован, отчего эта столь хрупкая на вид девушка ангельского обличья оказалась в тюрьме? Ему не терпелось расспросить ее, и он не сомневался, что добьется ответа. Барышня явно образумилась и смирилась — она расскажет ему все!

Он вошел в камеру вместе с Камиллой и запер дверь на ключ изнутри. Увидев, что она смотрит на него с удивлением, он с решительным видом скрестил руки на груди и слегка расставил ноги.

— Я должен кое-что выяснить, — объявил он.

Она с раздражением отвернулась. Ей хотелось заняться своим туалетом, чтобы избавиться от запаха мочи, который буквально преследовал ее. Лучше всего переодеться, но она не желала расставаться с платьем, превращенным стараниями Тибора в настоящий тайник начинающего беглеца.

Филипп сделал вид, что не замечает ее очевидной враждебности.

— Кто вы такая? — медленно произнес он, подчеркивая каждое слово и устремив на девушку взгляд горящих как угли глаз.

Она устало промолвила:

— Меня зовут Камилла де Бассампьер, разве вам это неизвестно?

— Вы француженка?

— Савоярка.

— Почему вы оказались здесь?

Помолчав, она с вызовом ответила:

— Сударь, я очень устала. Не будете ли вы столь любезны попросить, чтобы мне приготовили ванну? Я хотела бы помыться…

Эта просьба несколько смутила офицера, но он упрямо продолжал:

— Сначала ответьте на мои вопросы. Почему вас заключили в крепость?

— Я не могу ответить. Вам достаточно знать, что я стала жертвой зловещей интриги.

В очередной раз простодушная искренность девушки привела его в смятение, но тут он вспомнил, что накануне она пыталась бежать, хотя с первого взгляда показалась ему совершенно безобидным созданием. Ей нельзя доверять — он уже в этом убедился. Сегодня от нее вряд ли удастся добиться ответа, но попробовать все же надо!

— Придется вам потерпеть, — сказал он сквозь зубы. — Я не потерплю недомолвок. Вы получите ванну, когда удовлетворите мое любопытство.

Внезапно она вышла из себя. Этот человек невыносим!

— Идите к черту! — бросила она со злобой.

— Мы скоро увидимся, — отозвался он, очень довольный произведенным впечатлением.

И тут же направился к выходу. Все-таки она слишком хрупкая, да еще походит на загнанного в ловушку зверька. Он предпочел бы иметь дело с уродливой мегерой — уж тогда бы он ей показал!

В последующие дни Камилле удалось установить связь со своими друзьями. Оторвав клок от подола платья, она вывесила тряпку между прутьями решетки, чтобы показать Тибору с Пьером, где находится ее камера.

Сначала никакого ответа не было — никто не появлялся. Пока было светло, она просиживала все время у окна, пытаясь разглядеть, что происходит за высокими стенами тюрьмы. Наконец она увидела, что с верхушки одного из громадных деревьев в соседнем саду свисает красный шарф.

Это они! Верные друзья не забыли о ней! Ее охватила такая радость, что она едва не пустилась в пляс по камере — но сумела сдержаться. Не хватало еще, чтобы тюремщик что-нибудь заподозрил!

Ей пришлось ждать еще несколько часов, прежде чем на ветвях дерева не появился маленький человечек, который стал весело размахивать руками, — это был Пьер! Почти сразу же к карлику присоединился и гигант Тибор. Камилла на мгновение испугалась, что ветка обломится под тяжестью оруженосца, но успокоилась, вспомнив, как осторожен венгр — конечно же, он вес заранее рассчитал!

Забравшись на дерево, учитель фехтования принялся жестикулировать — он знал, что его воспитанница прекрасно понимает язык знаков, которому была обучена с детства. А молодая женщина подтащила к окну стол, чтобы просунуть руки сквозь решетку — таким образом она могла отвечать Тибору.

Тот сообщил ей чрезвычайно важную новость: удалось найти негодяя, который напал на Камиллу в королевском дворце! Решено пока его не трогать, чтобы выследить сообщников, а через них и вожака бандитов.

Тибор с Пьером, передав это послание, немедленно слезли с дерева — оба не желали привлекать к себе внимания.

Полученные известия, с одной стороны, утешили девушку, но с другой — крайне взволновали. Она и без того томилась в заключении, мечтая лишь о том, как помчится галопом по бескрайним просторам. Теперь же она пришла в лихорадочное возбуждение: ей страстно хотелось принять участие в слежке, затеянной ее друзьями. Она изнывала от желания отомстить за родителей и не могла допустить, чтобы другие рисковали жизнью вместо нее в этом святом деле.

А еще она опасалась, что утеряет свою ловкость и гибкость — все то, чего добилась годами упорных тренировок. Бездействие для нее губительно! Разумеется, она упражнялась и в заточении, часами отражая выпады воображаемого противника, — но это было лишь жалкой заменой настоящего поединка.

Внезапно она решилась попробовать один из железных стержней, данных ей Тибором и спрятанных в углублении на полу. Быть может, замок поддастся? Но тут она вспомнила, что близится время ежедневного визита Филиппа д’Амбремона, — не хватало еще, чтобы он увидел, как она копается в замочной скважине! О бегстве тогда придется забыть.

Действительно, вскоре явился шевалье. Их свидания состояли из перепалок и взаимных уступок, сомнительных побед и неявных поражений — каждому удавалось в чем-то поддеть другого, получая в свою очередь болезненный удар.

Камилла начинала уставать от этой игры. Она твердо знала, что не следует переступать определенных границ, иначе можно снова оказаться в подвале, однако догадывалась, что Филипп никогда не прибегнет к этому средству с целью отомстить за уязвленное самолюбие. Он не был мелочным — следовало отдать ему должное. В его глазах карцер являлся наказанием за серьезный проступок — например, попытку к бегству.

Но девушка чувствовала, что от этого человека исходит опасность; когда он находился рядом, ее охватывала тревога, хотя она не могла объяснить, чем это вызвано. Просто в молодом офицере было нечто такое, что выделяло его среди прочих мужчин, а потому она должна оставаться настороже.

Со своей стороны, д’Амбремон проявлял все больший интерес к прекрасной узнице. От нее веяло тайной. Он попытался выяснить, из какой она семьи, но узнал только, что барон де Бассампьер принадлежит к числу верных служителей короны и что в былые времена старый дворянин входил в свиту наследного принца.

Значит, она солгала ему? Ловкая авантюристка не могла носить столь благородное имя. Или же она действительно происходила из аристократического рода? В каждом ее движении ощущалось врожденное изящество, присущее знати, но вела она себя совершенно неподобающим образом. У воспитанной барышни не должно быть таких свободных манер.

Кроме того, у нее очень странные руки: тонкие, с длинными пальцами, непохожие на руки простолюдинки, однако немыслимые для знатной дамы. Филипп заметил, что ладони у девушки очень жесткие, чуть ли не мозолистые — особенно правая. Создавалось впечатление, что она привыкла заниматься… чем же, черт побери? Он не мог ответить на этот вопрос, но сознавал, что никогда не видел ничего подобного у женщины, а уж он-то был знатоком и ценителем слабого пола!

Его бесило, что он не может ничего вытянуть из Камиллы; к королю же бесполезно обращаться, поскольку монарх категорически запретил д’Амбремону даже упоминать имя узницы.

Какое же злодейство, какое ужасное преступление она совершила, чтобы заслужить подобную кару? Вместе с тем почему ей оказано такое внимание — ведь охранять ее поручили не кому-нибудь, а офицеру королевской гвардии?

На протяжении всего дня он терзался этими вопросами и не мог избавиться от навязчивых мыслей о Камилле даже в минуты любовного свидания, даже в фехтовальном зале или в веселой компании друзей. Он стал таким вспыльчивым и раздражительным, что многие офицеры уже побаивались вступать с ним в схватку на рапирах с наконечником — слишком яростно он атаковал, словно пытаясь разрешить мучившую его загадку при помощи бешеных выпадов.

Вот и сегодня он явился к девушке в самом отвратительном настроении, а ее ледяная холодность только ухудшила дело. Камилла стояла у окна, уставившись в пол; на приветствие молодого офицера ответила сквозь зубы.

— Я пришел навестить вас, и вы могли бы быть повежливее! — прорычал он.

— Сожалею, что огорчила вас, ваше превосходительство! — ответила она угрюмо. — Это место не слишком располагает к светским любезностям.

— Вы оказались здесь по собственной вине, так что жаловаться вам нечего! Я мог бы помочь вам, сели бы вы соблаговолили рассказать мне о себе, но вы упорно отказываетесь говорить правду.

Она взглянула на него с вызовом:

— Правду? Вы же мне все равно не поверите? Чем могу я доказать свою искренность? Вы упрямы, как осел!

— Возвращаю вам этот комплимент.

Помолчав, он достал из кармана книжку и швырнул ее на постель. Ему хотелось узнать, умеет ли девица читать.

— Вот, держите! Это вас развлечет, а заодно научит должному послушанию.

Камилла машинально взяла книгу и прочла название — «Сто наставлений на предмет обязанностей женщины и пределов, положенных ее свободе».

— Это что, шутка? — спросила узница в изумлении.

Однако шевалье с самым серьезным видом пояснил:

— Вам давно пора понять, что такое покорность и дисциплина. Эта книга для вас очень полезна: узнаете наконец, что главными достоинствами женщины являются терпение, кротость и учтивость во всех жизненных обстоятельствах.

Камилла с трудом удержалась, чтобы не швырнуть книгу ему в лицо. Никогда окружавшие ее мужчины не смели говорить с ней таким образом! Но она взяла себя в руки сейчас совершенно ни к чему ссориться с этим офицером.

«Пусть думает, что хочет!» — сказала она себе и улеглась на кровать, отвернувшись к стене, чтобы показать д’Амбремону, насколько он ей надоел.

Но шевалье явно не собирался уходить, и тогда она небрежно бросила:

— Прошу вас оставить меня. Я устала.

— Устали? Вы же целыми днями ничего не делаете.

Она не стала возражать, и это привело Филиппа в ярость. Он не позволит упрямой девчонке так обращаться с собой! Камилла не успела и глазом моргнуть, как он уселся на постель, схватил ее за запястья и прижал к подушке, чтобы не дать своей жертве вырваться — сейчас он все выскажет!

Когда он склонился над ней, дыхание у нее пресеклось. Его лицо было совсем близко, она видела его тонкие губы, очень белые зубы, сверкающие глаза, Он был похож на хищного зверя, вцепившегося в добычу, но при этом неотразимо красивого.

Смятение Камиллы не ускользнуло от шевалье. Выражение его лица изменилось — ярость исчезла, уступив место ликованию. Как же он не подумал об этом раньше? Ведь ему еще не встречалась женщина, которая устояла бы перед ним! Эту девку обольстить столь же легко, как и всех прочих, — и тогда она станет послушной.

Очень спокойно, с видом знатока он осмотрел Камиллу с ног до головы, оценивая ее прелестные формы. Взгляд его задержался на груди, прерывисто вздымавшейся… Филипп усмехнулся — он понимал, чем вызвано волнение девушки.

— Отпустите меня, вы делаете мне больно! — воскликнула она, с ужасом чувствуя, как горячая волна разливается в животе и в паху.

— Какая вы неженка! Я почти не сжимаю рук!

Так оно и было — он удерживал ее теперь без всякой грубости, однако Камилла не могла вырваться. Какая-то странная слабость охватила ее от прикосновения горячих властных рук этого мужчины. Он склонился к ней еще ниже и, глядя прямо в глаза, вкрадчиво произнес:

— Теперь вы скажете мне, кто вы и почему оказались в крепости.

В голосе его прозвучали опасные нотки, и девушка почувствовала, что окончательно теряет контроль над собой. Этот бархатный взгляд словно бы обволакивал ее, влажные трепещущие губы неудержимо влекли к себе. Она была заворожена его красотой, неотразимым обаянием, непреклонной решимостью. Совершенно неопытная в делах такого рода, она оказалась беззащитной перед натиском изощренного в любовных схватках Филиппа д’Амбремона. Ее воля словно бы растворялась во внезапно нахлынувшем желании.

Собрав все силы, она сомкнула веки. Нужно обрести хладнокровие — иначе она погибла! Целиком сосредоточившись на мысли о своем долге, она вспомнила, что неизвестные враги, ожидавшие за стенами тюрьмы, стремятся к одной цели — уничтожить наследницу королевства Пьемонт и Сардиния.

Тогда она открыла глаза и, пристально взглянув в лицо шевалье, промолвила с обезоруживающей искренностью:

— Сударь, мне сказали, что вы блестящий офицер, всецело преданный своему суверену. Вы умеете подчиняться приказу и должны понять, что у меня тоже есть обязательства. Я дала клятву молчать и не нарушу своего слова. Поверьте, мне было бы гораздо легче, если бы я смогла поделиться с вами — ведь вы человек чести!

Ошеломленный этим признанием, он встал и отпустил Камиллу. Девушка нанесла точный удар, воззвав к чувству чести. Филипп уже не помышлял о том, чтобы соблазнить узницу. Он с задумчивым видом разглядывал Камиллу, а потом произнес очень медленно, как если бы желал подчеркнуть значимость открывшейся ему истины:

— Значит, вы шпионка!

Камилла нетерпеливо отмахнулась — нет, этого человека ничем не проймешь! Впрочем, ей пришлось признать, что он не слишком ошибается, — она действительно собиралась стать шпионкой в компании Тибора и Пьера. И это произойдет не позднее чем завтра: решение принято — она совершит побег!

Молодой дворянин, не подозревая об истинных намерениях девушки, принял ее легкую улыбку за утвердительный ответ. Вдали пробило одиннадцать часов. Направившись к двери, он на пороге обернулся и бросил:

— Мне надо идти, меня ждут на королевском совете. А завтра мы продолжим этот интересный разговор. Пока же рекомендую заняться чтением полезной для вас книги.

И он вышел, очень довольный произведенным впечатлением. Ему удалось кое-что выяснить, но завтра он добьется гораздо большего!

Камилла испытала огромное облегчение, когда за ним, наконец, захлопнулась дверь.

— Завтра? — пробормотала она. — Завтра я приготовлю вам небольшой сюрприз, господин шевалье!

Она чувствовала себя измученной и опустошенной — второго такого дня она не выдержит. Этот человек умел вывести ее из себя! Он пробуждал в ней ярость, злобу, желание противоречить — но в то же время слабость и бессилие, каких она никогда прежде не испытывала. В детстве у нее изредка случались приступы беспричинного гнева, мучительные для окружающих, — теперь же она находилась в этом состоянии постоянно…

Разумеется, шевалье мог быть ни при чем; возможно, Камилла раздражалась и приходила в бешенство от бездействия, от заточения в четырех стенах? Как бы то ни было, следовало как можно скорее вырваться из Тюрьмы — хотя бы на короткое время!

Ночью она спала плохо, будучи чрезмерно возбуждена предстоящим бегством. Встав на рассвете, она приникла к окну, с нетерпением ожидая, когда появятся Тибор с Пьером — те же как на грех запаздывали.

Наконец они показались, и она знаками известила их о том, что собирается предпринять. Затем бросилась к двери и, вооружившись железным стержнем, стала копаться в замке.

Необходимо спешить, ибо близился час визита шевалье, а Камилла желала избежать новой встречи с ним любой ценой. Она знала — действовать надо безошибочно, поскольку малейшая оплошность приведет к возвращению в карцер, — и тогда придется проститься с надеждами на бегство.

Но проклятый замок не поддавался! Камилла очень старалась, но дело продвигалось туго — ведь у нее не было никакого опыта работы с отмычками! К тому же нужно соблюдать осторожность — малейший шум мог привлечь внимание тюремщика, ходившего по коридору. Девушка нервничала: сидеть на корточках было очень неудобно, пот заливал глаза, руки дрожали. Она провозилась не меньше получаса, прежде чем ей удалось справиться с дверью.

Отворив ее с бесконечными предосторожностями, Камилла выскользнула в коридор с неизбежным табуретом в руках — на сей раз она не намеревалась щадить своего стража! Но тот, на свое счастье, куда-то отлучился.

Тщательно закрыв дверь, чтобы никто раньше времени не заподозрил побега, Камилла на цыпочках двинулась по темному коридору. Табурет она по-прежнему держала в руках. Первая попытка побега сослужила ей хорошую службу — теперь она знала, куда идти.

Заметив двух стражей, спокойно едущих ей навстречу, она едва успела спрятаться в нише. Сердце у нее неистово заколотилось, и она занесла табурет над головой, готовясь дорого продать свою свободу… К счастью, охранники свернули на винтовую лестницу, которая вела на первый этаж. Безмолвная как тень, Камилла последовала за ними на приличном расстоянии и увидела, как оба вошли в кордегардию. Чтобы достичь выхода, она неминуемо должна пройти перед широко распахнутой дверью.

Девушка отчетливо слышала голоса солдат. Быстро заглянув вовнутрь, она заметила, что стражники поглощены картами и выпивкой. Затаив дыхание, она миновала роковую дверь и собиралась уже устремиться вперед, как вдруг в глаза ей бросилась валявшаяся на пороге шпага.

Этим оружием необходимо овладеть! Она на цыпочках вернулась назад и схватила драгоценную рапиру. От собственной дерзости у нее пресеклось дыхание, но она сумела овладеть собой — бесшумно подобралась к будке привратника и завладела ключом от ворот.

Оказавшись за стенами крепости, она возликовала — все завершилось так просто и так чудесно! Наконец-то она обрела свободу! Теперь оставалось лишь найти в саду Тибора и Пьера. Внимательно осмотревшись и убедившись, что на стенах нет часовых, она со всех ног устремилась к заветной цели. Еще несколько секунд — и она будет в полной безопасности…

За спиной ее послышалось крепкое ругательство. Она вздрогнула при звуках хорошо знакомого голоса и закусила до крови губу — на пустынной улице появился Филипп д’Амбремон. Наступило время его визита, но она совершенно забыла об этом. Конечно, ей пришлось слишком долго провозиться с замком, но она должна была помнить о своем заклятом враге — и вот теперь он стоял перед ней с очевидным намерением схватить ее и водворить обратно в тюрьму.

В его черных глазах она прочла изумление и неприкрытую угрозу. Однако на сей раз у нее была шпага. И Камилла решительно произнесла:

— Извольте пропустить меня!

— Полегче, полегче, — сказал он, медленно надвигаясь на нее и не сводя глаз с рапиры, — это вам не игрушка, вы можете пораниться.

— Я не расположена шутить. Прочь с дороги! Иначе этот клинок может поранить вас.

— Ах так! — воскликнул он, обнажая шпагу. — Придется мне преподать вам небольшой урок.

Он едва успел выговорить эти слова, поскольку Камилла уже устремилась в атаку; молодой дворянин с трудом отразил неожиданный и опасный выпад. В удивлении он отступил на шаг и стал обороняться, выжидая какой-нибудь оплошности с ее стороны, чтобы обезоружить. Но вскоре ему пришлось признать очевидный факт — он имел дело с необыкновенно искусной фехтовальщицей! Все его усилия оказались тщетными — она парировала каждый его удар, а ведь он считался непревзойденным мастером!

— Дьявольщина, шевалье! — вскричала она, наступая на него. — Уступите мне, иначе будет поздно!

Но она знала, что он никогда не признает себя побежденным. Силы их были примерно равны, и бой грозил затянуться. В тюрьме же в любой момент могла подняться тревога, а на улице уже появились первые любопытные, привлеченные звоном клинков. Нельзя терять ни минуты — она должна сломить сопротивление противника!

Желая завершить схватку, Камилла решила использовать секретный удар Тибора. Она понимала, что в фехтовании любую уловку следует применять редко, в противном случае это становится достоянием всех — но сейчас и в самом деле необходимо пустить в ход тайное оружие, ибо на кону стояла ее свобода! И Камилла, сделав ложный выпад, вонзила шпагу в правое плечо д’Амбремона.

Молодой дворянин, выронив рапиру, зажал рану рукой, чтобы остановить кровь. Увидев, как он покачнулся, девушка на мгновение заколебалась и едва не бросилась к нему на помощь, однако тут же выругала себя. Это — недостойная слабость, нельзя сострадать своему врагу!

И бросила небрежно:

— Я вас предупреждала! Но мы скоро увидимся, обещаю!

Он застыл в изумлении, а она упорхнула с быстротой и проворством лани.

Офицер глядел ей вслед в бессильном бешенстве, мысленно понося последними словами себя самого и эту нахальную девицу, нанесшую ему столь унизительное поражение. Но за яростью скрывалось и другое чувство — с непонятным удовлетворением он говорил себе, что раскрыл одну из тайн Камиллы. Теперь он знал, почему у нее такие необычные руки…

Почему-то Камилле было ужасно неприятно, что ее шпага вошла в тело Филиппа д’Амбремона, тем не менее она чувствовала себя счастливой. Ей удалось обрести свободу и дорогих ее сердцу друзей, и она сумела проучить этого самоуверенного шевалье!

Камилла испытывала наслаждение, чувствуя, как ветер треплет ей волосы, как бьет по ногам юбка, как нагревает голову солнце, — так долго она была лишена всего этого! Болтовня Пьера сладостной музыкой звучала в ее ушах после оглушительного безмолвия и одиночества тюрьмы.

А еще перед ней открылся наконец Турин, Она приехала ночью и не видела этих прямых улиц, этих элегантных, хотя и несколько суровых на вид зданий, этого блеска и оживления. Уже несколько лет в городе велись грандиозные строительные работы — столица обновлялась и перестраивалась, хорошея на глазах. В прошлом веке здесь расцвел талант знаменитого архитектора Гварини, теперь же его дело продолжил столь же прославленный Жюварра. Этот зодчий был, казалось, повсюду: его гением воздвигались храмы и дворцы, но он не гнушался и более мелких задач, украшая алтари и расписывая плафоны. Энергии его можно было позавидовать — усталости он словно бы и не ведал.

Впрочем, Камилле не удалось во всех подробностях изучить город. Необходимо было прятаться, и спутники повлекли ее к мансарде, которую сняли в квартале ткачей. У них были на это свои резоны; комнатка выходила окнами как раз туда, где жил человек, напавший на Камиллу. Теперь за негодяем можно было следить не выходя из дома.

— Как вы его нашли? — спросила девушка.

Словоохотливый Пьер тут же дал все необходимые разъяснения:

— Как ты помнишь, Тибор успел разглядеть лицо этого бандита и заметил, что тот носит какую-то особую одежду. Мы провели необходимые разыскания и выяснили, что такую одежду носят ремесленники, принадлежащие к одному из цехов и живущие в этом квартале.

— Квартале ткачей?

— Именно. Вот мы и обосновались здесь, хотя могли бы жить со всеми удобствами во дворце графа де Ферриньи. А потом Тибор выследил нашего парня. Его зовут Гвидо.

Оруженосец и карлик сумели многое разузнать. Пьер завел дружеские — и более чем дружеские! — отношения с местными дамами. Нарядившись в черный скромный, но при этом весьма изящный костюм школяра, он блистал познаниями и красноречием, ослепляя ученостью простодушных девиц. Тибор следовал за ним как тень, однако предпочитал помалкивать и поглядывать по сторонам — от зоркого взгляда венгра ничто не ускользало. Вскоре друзьям удалось установить личность бандита и разузнать кое-что о его привычках.

У пресловутого Гвидо не было друзей — даже с товарищами по работе он не поддерживал никаких отношений. Из дома выходил редко, белье отдавал стирать прачке, а другая женщина прибиралась у него и готовила еду.

На этом дело застопорилось. Тибор с Пьером не могли затеряться в толпе — все обращали внимание на великана и карлика. Напротив, Камилла могла легко оставаться незаметной, а при помощи легкого грима — неузнанной. К тому же девушка прекрасно владела итальянским языком.

Друзья стали прикидывать, как подобраться к Гвидо. Расспрашивать соседей опасно — те могли предупредить негодяя, что им интересуются незнакомые люди. Нельзя было и ворваться в его комнатушку — здесь такие тонкие стены, что о вторжении мгновенно догадались бы все обитатели дома.

Трое друзей единодушно постановили, что проникнуть к Гвидо может только прислуга. Роль прачки предстояло сыграть Камилле, и она сразу занялась приготовлениями: убрала свои белокурые волосы под чепец, надела костюм девушки из предместья и навела на лице веснушки, чтобы слегка изменить внешность.

Первым делом нужно заручиться поддержкой хозяйки прачечной. Увидев переодетую принцессу, почтенная матрона довольно сухо сказала, что свободных мест у нее нет, однако золотая монета все изменила. Да и как было не принять на работу странную девицу, готовую платить за подобное удовольствие?

Итак, Камилла устроилась в прачечную, и теперь ей нужно было получить доступ к белью Гвидо. Угадав за суровой наружностью хозяйки сентиментальную душу, девушка с томным вздохом призналась, что страдает от неразделенной любви.

— Если бы вы знали, как меня преследует мысль об этом человеке! — сказала она с великолепно разыгранным простодушием. — Я просто ночами не сплю и совершенно потеряла покой.

В сущности, она даже и не солгала, поскольку славная женщина сама придала ее словам другой смысл и с готовностью предоставила ей возможность заниматься бельем Гвидо.

Теперь девушка могла приступить к слежке. Трижды в неделю ей полагалось заходить в пустую квартиру ткача, чтобы забрать грязное белье и принести чистое. Времени даром она не теряла, обшаривая жилище бандита вплоть до самых укромных уголков в надежде напасть хоть на какой-нибудь след, который вывел бы на главаря банды. Однако все усилия оказались тщетными, и Камилла уже начинала приходить в отчаяние, когда случай помог ей значительно продвинуться в своем расследовании.

Принеся корзину с бельем, она вдруг увидела, что Гвидо находится не на работе, а дома в обществе очень толстого мужчины, смахивающего на должностное лицо довольно высокого ранга. Камилла так изумилась, что едва не выронила корзину. Первым ее побуждением было бежать со всех ног, но она сумела взять себя в руки и скрыть волнение. Она поняла, что ей выпала неслыханная удача — под обличьем прачки ее невозможно узнать, а прислуги обычно никто не стесняется. Толстяк же почти наверняка принадлежал к числу заговорщиков.

Судорожно прижав корзину к груди, она проскользнула в комнату и стала выкладывать белье, стараясь не поднимать глаз, поскольку их необычный цвет мог бы ее выдать. Мужчины сразу же умолкли, дожидаясь, пока она закончит, но оба явно ничего не заподозрили. Камилла вышла, неплотно притворив за собой дверь и побежала к выходу, чтобы хлопнуть входной дверью; затем на цыпочках вернулась к жилищу Гвидо и приложила ухо к щели.

То, что она услышала, не оставляло никаких сомнений — это был разговор сообщников, обсуждающих преступные планы.

— Когда же мне заплатят? — плаксиво произнес Гвидо. — Я не желаю работать даром.

— Ты бы лучше помолчал. Поручения ты не выполнил, и девка по-прежнему жива. Монсеньор очень недоволен тобой…

Камилла вздрогнула: она поняла, что речь идет о ней и что толстяк был посредником между убийцей и знатным заказчиком. Следовательно, теперь надо выслеживать именно этого заговорщика, а от Гвидо можно избавиться — интереса он уже не представлял…

Задумавшись, она на секунду забыла о том, где находится, и не услышала даже, как скрипнула половица. Дверь резко распахнулась, и ткач схватил девушку за руку.

— Ты что здесь делаешь? — прорычал он и встряхнул ее так сильно, что чепец упал с головы.

Белокурые волосы Камиллы рассыпались по плечам, а в ее огромных голубых глазах мелькнуло выражение ужаса.

— Но… но это же она! — вскричал толстяк.

Она не дала ему времени опомниться от изумления: изогнувшись, укусила державшую ее руку, и Гвидо с проклятием выпустил свою жертву. Воспользовавшись этим, Камилла стремглав бросилась к выходу. Заговорщики ринулись за ней, но девушка оказалась куда проворнее их и выскочила на улицу прежде, чем ее успели схватить.

Тут же появился верный Тибор, повсюду сопровождавший Камиллу. Вдвоем они устремились назад, но негодяи, видимо, догадались, что дело принимает дурной оборот — оба словно бы испарились. У Камиллы осталось только имя, подслушанное в разговоре — мэтр Гандреади.

Теперь венгр с Пьером могли выйти на новый след, положение же Камиллы вновь стало очень опасным — она выдала себя, и ей нужно возвращаться в тюрьму, под надежную защиту толстых каменных стен.

Это было разумным решением, и Камилле пришлось с ним согласиться, однако в глубине души она испытывала смутную тревогу. Нетрудно догадаться, какая встреча ожидала ее в крепости.

— Ты прав, Тибор, — со вздохом сказала она. — Но во второй раз мне уже не убежать. За мной теперь будут смотреть очень бдительно.

Чтобы не пугать друзей, она умолчала, что по возвращении, скорее всего, угодит к карцер.

— Мы найдем средство, — произнес оруженосец таким уверенным тоном, что Камилла почти успокоилась и приготовилась войти в свою темницу с гордо поднятой головой.

Гонец с посланием от привратника тюрьмы разыскивал шевалье д’Амбремона, и один из гвардейцев проводил его к молодому офицеру, который тренировался в фехтовальном зале, принадлежавшем самому прославленному в армии «Королевскому батальону».

Служить в нем могли только дворяне, главным образом младшие сыновья знатных родов. Эти юноши приезжали в Пьемонт из всех уголков Европы, привлеченные блеском уникального в своем роде полка. Казарма находилась рядом с королевским дворцом, поскольку офицеры батальона принадлежали к цвету пьемонтской армии и служили тем самым украшением двора. Монарх желал постоянно иметь их под рукой.

Хотя в этом подразделении не существовало строгой иерархии, все молодые люди добровольно соблюдали строжайшие законы верности и чести.

В награду за абсолютную преданность они пользовались чрезвычайным расположением Виктора-Амедея II — их почитали при дворе наравне с герцогами и принцами. Если бы они остались на родине, то вряд ли смогли бы даже приблизиться к особе королевской крови, а в Пьемонте всем им была дарована привилегия свободного доступа в покои монарха.

Офицеры батальона в отношениях между собой исповедовали равенство сын герцога не имел никаких преимуществ перед наследником простого барона. Превыше всего здесь почитали доблесть и искусство в военном деле. Король назначил командиром батальона молодого Филиппа д’Амбремона, носившего всего лишь титул шевалье, но проявившего поистине удивительные качества военачальника и рыцарственное благородство. Он был умен и беззаветно смел, но при этом расчетлив и осторожен. Гордый до высокомерия и вспыльчивый от природы, он умел обуздывать свои порывы, если того требовала служба короля. Совсем недавно его сделали офицером генерального штаба, и это не вызвало никаких возражений со стороны убеленных сединами опытных воинов, поскольку все они восхищались мужеством молодого дворянина.

Фехтовальный зал, в котором каждый день тренировались офицеры батальона, поражал своим роскошным убранством. Очень просторный и светлый, он был задрапирован красным шелком и украшен лепниной. Сам король не гнушался заглядывать сюда, чтобы слегка размяться.

В это утро шевалье д’Амбремон не принимал участие в схватках, поскольку не вполне оправился от раны в плечо. Он смотрел, как фехтуют его друзья, аплодируя каждому удачному удару и комментируя со знанием дела каждый промах. Посланец передал ему записку, где было всего два слова: «Узница вернулась».

Кровь бросилась Филиппу в лицо: значит, она посмела! Она сделала то, что обещала!

Но зачем? Разумеется, чтобы посмеяться над ним. Эта девица — воплощение дьявола! Она унизила шевалье в глазах короля, ибо никогда еще он не терпел столь сокрушительного поражения, хотя ему поручались труднейшие дела. Впервые в жизни ему пришлось явиться к монарху с повинной головой — по ее вине!

Узнав о бегстве Камиллы, король нахмурился и увлек офицера в сторону, подальше от любопытных ушей. Виктор-Амедей потребовал рассказать ему о случившемся в деталях, и Филиппу пришлось скрепя сердце, подчиниться. Он объяснил, как пленница выскользнула из тюрьмы под носом у охраны и как налетела на него самого… Как между ними произошло столкновение с оружием в руках, в котором победа осталась за хрупкой девушкой, одолевшей одного из лучших фехтовальщиков в армии.

В конце концов, когда король убедился, что Камилла жива и невредима, он прошептал:

— Стало быть, ей это удалось! Она сбежала!

Филипп готов был поклясться, что в тоне Виктора-Амедея прозвучало восхищение. А монарх добавил вслух, обращаясь к пристыженному шевалье:

— Что ж, д’Амбремон, займитесь своей раной! Коменданту крепости придется сделать внушение Моя тюрьма не должна превращаться в проходной двор…

Филипп последовал совету монарха. Ему понадобилось три дня, чтобы подлечить рану и уязвленное самолюбие, но если плечо заживало быстро, то самолюбие страдало все сильнее!

И вот эта чертовка, от которой он, казалось, избавился навсегда, вновь появилась на горизонте!

Первым побуждением шевалье было немедленно броситься в тюрьму — ему хотелось удушить мерзавку собственными руками. Но он сдержался: слишком много чести для нее — пусть подождет! Чего она добивается? Филипп не верил, будто она пришла в крепость по собственной воле — ее что-то к этому подтолкнуло. А может быть, она просто испорченная девка, и ей доставляет удовольствие дразнить несчастного офицера, приставленного сторожить ее?

Если она действительно намеревалась вывести его из себя, то вступать в эту опасную игру не следовало. Филипп мысленно дал себе клятву сохранять хладнокровие и не поддаваться на провокации юной негодяйки.

Погруженный в мрачные размышления, шевалье не заметил, как двое сослуживцев, завершив схватку, подошли к нему. Один из них был виконт де Ландрупсен — молодой датский аристократ с внешностью херувима. Увидев, что Филипп не отрывает глаз от записки, он весело воскликнул:

— Очередное любовное послание, Филипп? Клянусь Богом, оставьте что-нибудь и для нас! Ведь вы соблазнили уже всех придворных красавиц!

Однако второй офицер лукаво промолвил:

— Боюсь, вы ошибаетесь, дорогой Микаэль. Посмотрите, какой кислый вид у нашего шевалье… Кажется, он получил не самые приятные известия!

— Неужели? Вам отказали в свидании?

Оба ждали от Филиппа остроумного ответа, но тот, вопреки обыкновению, молчал, не собираясь вступать в дружескую перепалку. В сущности, он их почти не слушал, ибо вдруг осознал, что не будет у него ни минуты покоя, пока он не разберется с Камиллой.

Внезапно решившись, он поспешно направился в тюрьму, не удостоив своих товарищей ни единым словом, а те изумленно глядели ему вслед.

— Какая муха его укусила? — спросил один.

— Влюбился, должно быть, — ответил другой, с философским спокойствием пожав плечами.

Итак, Камилла вновь оказалась в своей камере.

Ей не сразу удалось убедить привратника, что она возвращается по доброй воле. Бедняга только мотал головой, отказываясь впустить ее, — на его памяти не было случая, чтобы беглец рвался обратно в крепость! Наконец он уступил, однако сразу послал записку шевалье д’Амбремону — раз этому молодому дворянину поручено следить за узницей, пусть он и выкручивается!

Когда Филипп явился в тюрьму, он уже почти справился с волнением и в какой-то мере взял себя в руки — во всяком случае, в камеру он вошел с совершенно бесстрастным выражением лица. Камилла затаила дыхание. Она стояла спиной к окну в лучах света: белокурые волосы золотым ореолом окружали ее голову, и она походила на небесное видение.

Девушка ждала этого свидания с нескрываемой тревогой. Когда шевалье возник на пороге, у нее екнуло сердце. Как он красив! Она забыла, насколько он неотразим с этими тонкими мужественными чертами, высокой стройной фигурой, мрачным и победительным обаянием! В этот день на нем был великолепный красный мундир с золотыми галунами — форма Королевского батальона, которая делала офицера еще более блистательным, чем обычно.

Не говоря ни единого слова, он пристально смотрел на узницу. И она решилась первой приступить к боевым действиям, чтобы нарушить тягостное молчание.

— Надеюсь, вы оправились от раны, — произнесла она и тут же прикусила язык, но было уже поздно.

Напомнив дворянину об унизительном поражении, она проявила ужасающую бестактность.

Он не ответил. С медлительно грацией хищного зверя надвигаясь на нее, он пристально следил за ней горящими черными глазами. Камилла задрожала, но устояла на месте, не желая показывать свой испуг. Наклонившись, он слегка приподнял подол савоярской юбки, которую девушка надела перед возвращением в тюрьму, и властно бросил:

— Снимите это!

Она вздрогнула всем телом, не веря своим ушам:

— Что?

Отступив на три шага назад, он скрестил руки на груди с решительным видом и отчеканил:

— Раздевайтесь.

— Да вы… Об этом не может быть и речи!

— Полагаете, будто я не знаю, что в вашей одежде спрятан целый арсенал?

Она покраснела — значит, он догадался! Тут же овладев собой, она гордо вскинула голову и с вызовом посмотрела на него:

— Вам это приснилось, мой бедный друг.

Этого он уже не смог вынести. Бросившись к ней, он грубо схватил ее за волосы.

— Не вынуждайте меня применять силу, — прошипел он угрожающе. — Вы разденетесь, нравится вам это или нет.

— Лучше умереть!

— Не доводите меня до крайности, — выдохнул он, борясь с неистовым желанием дать ей оплеуху и силой сорвать платье.

Сделав над собой сверхчеловеческое усилие, он отпустил свою жертву и направился к двери.

— Что ж, вы сами этого захотели, пеняйте на себя… Стража!

Вошли охранники.

— Разденьте заключенную догола! — распорядился Филипп.

— Нет! — в ужасе вскрикнула Камилла. — Не смейте… Я сама!

Она подняла руку к корсажу, лихорадочно пытаясь придумать какую-нибудь уловку. Если она не найдет выхода, то этот солдафон, смеющий называть себя дворянином, выставит ее обнаженной напоказ перед целым полком!

— Я жду, — бросил он с раздражением, видя, как она с отчаянием закусила губу.

— Шевалье, — пролепетала Камилла с мольбой, судорожно закрыв ладонями шнуровку корсажа, — вы человек чести. Как же вы можете требовать, чтобы женщина раздевалась перед солдатней? Лучше бросьте меня в карцер!

Филипп невольно усмехнулся. Положительно эта девка неистощима на выдумки! И она прекрасно знала, что от него всего можно добиться, взывая к чувству чести. Но на сей раз он не позволит обвести себя вокруг пальца!

— Стража! Привести сюда жену привратника, — сказал он с коварной улыбкой.

Камилла с недоумением смотрела на него. Когда появилась жена привратника, шевалье твердо произнес:

— Выбор за вами. Либо вы добровольно соглашаетесь, чтобы эта женщина раздела вас, либо я это сделаю сам.

Камилле пришлось смириться, ибо выхода действительно не было. Двое стражников, повернувшись к ней спиной, натянули простыню, а жена привратника стала раздевать девушку.

Филипп, небрежно развалившись на постели узницы, наблюдал за этой операцией — из-за простыни ему были видна голова и шея узницы. Камилла должна была признать, что ее враг не делал попыток воспользоваться ситуацией, тем не менее она трепетала от страха, что простыня вдруг обвиснет, открыв ее наготу. Сняв все свои вещи, она облачилась в широкую рубаху из грубого полотна, доходившую ей до пят.

— Ну вот сейчас я и в самом деле похожа на преступницу, — вскричала она, состроив комичную гримасу.

Даже не улыбнувшись в ответ на эту шутку, шевалье отослал обоих тюремщиков и жену привратника, которая унесла с собой одежду Камиллы.

— Зачем она взяла мою одежду?

— Эти вещи вам больше не понадобятся.

— Как? Неужели я должна буду все время носить эту рубаху?

— Именно так.

Задохнувшись от негодования, девушка собиралась высказать ему все, что о нем думает, но он опередил ее:

— Прошу вас воздержаться от очередных тирад на тему вашего дамского достоинства. Здесь вас никто не увидит. И еще, буду с вами совершенно откровенен, вам вряд ли придет в голову бежать в подобном наряде… Хотя от вас всего можно ожидать.

— Хорошо, — раздраженно сказала она, — вы позабавились и насладились своим торжеством, а теперь закончим. Будьте любезны оставить меня одну.

— Но я еще не закончил с вами.

— Чего же вам надо еще?

— Ложитесь!

— Что это еще за выдумки?

— Исполняйте мои распоряжения без всяких разговоров, — произнес он тоном, не терпящим возражений. — Или я должен опять позвать стражу?

Она покорно растянулась на постели, с беспокойством смотря на д’Амбремона и мысленно спрашивая себя, не сошел ли тот с ума.

— Вы удобно легли? — осведомился он с опасной кротостью.

Она кивнула.

— Прекрасно. Не шевелитесь, — сказал он, направляясь в коридор, и через минуту возвратился оттуда с цепями.

Камилла изумилась настолько, что обрела дар речи лишь тогда, когда запястья ее оказались прикованными к стойкам кровати.

— Что вы делаете? Вы в своем уме? Неужели вы собираетесь держать меня в цепях, как дикого зверя?

— Именно так, драгоценная моя, — удовлетворенно промолвил он, разглядывая беспомощную Камиллу. — Затем он приковал к стойке правую ногу и добродушно отметил: — Видите, как я великодушен? Одну ногу я оставил свободной!

— Если это шутка, шевалье, то она дурного тона!

Не обратив никакого внимания на ее слова, он дерзко уселся на край постели. Ему хотелось до конца насладиться своим триумфом — пусть эта девка знает, что находится в полной его власти! Притворившись, будто хочет еще раз убедиться в прочности цепей, он склонился над девушкой и впился взглядом в ее светлые глаза. Она затрепетала от волнения, чувствуя на себе тяжесть мужского тела, а он, вполне довольный произведенным впечатлением, поднялся, сардонически усмехаясь.

— Желаю вам приятно провести время, красавица моя, — насмешливо бросил он и вышел, оставив свою пленницу одну.

Камилла глядела ему вслед в негодовании и одновременно с некоторой растерянностью.

Девушка надеялась, что такое положение продлится недолго, однако быстро убедилась, что Филипп не собирается отпускать ее.

Он приходил к ней три раза в день, чтобы предоставить ей свободу на несколько минут — время завтрака, обеда и ужина. По утрам он присутствовал при том, как она совершала туалет, — и держал ее под прицелом заряженного пистолета. Она с большим трудом добилась одной-единственной уступки в углу повесили занавеску, чтобы девушка могла отправлять свои естественные надобности. Но в остальном шевалье оставался непреклонен.

В полдень и вечером он иногда обедал и ужинал в камере узницы, однако почти не заговаривал с ней, сохраняя тот рассеянно-высокомерный вид, с которым появился в первый раз. Было видно, что поручение короля гнетет его и роль тюремщика в тягость, — он исполнял приказ, как подобает солдату, но подчеркнуто торопился уйти.

И перед уходом он неизменно приковывал Камиллу к кровати. Поначалу она пыталась как-то смягчить его и заверяла, что уже не помышляет о бегстве… Она даже попросила у него прощения, говоря, что достаточно наказана за свой безрассудный поступок… Она молила, плакала, впадала в ярость и снова униженно просила — все было тщетно. Молодой дворянин отвечал на ее слова ледяным молчанием.

Он перестал расспрашивать ее, как если бы его интерес к таинственной узнице внезапно иссяк. Оскорбленная этой холодностью, она также ушла в молчание, с покорным достоинством снося свое положение и не протестуя, когда на нее надевали в очередной раз цепи.

К узам она постепенно привыкла. Ей даже удавалось заснуть в чрезвычайно неудобной позе — по милости шевалье она лежала словно на плахе для четвертования. Только вот дни казались ей нескончаемо долгими, поэтому она научилась радоваться любому проявлению жизни — жадно следила за мышами, которые сновали по полу, подбирая хлебные крошки, и за птицами, подлетавшими иногда к ее окну. Она изучала рисунок камней на потолке и тоскливо вслушивалась в далекий звон колоколов…

Больше, чем для кого либо другого, это существование было невыносимым для Камиллы, выросшей на вольном воздухе и в постоянном движении. Незаметно для себя самой она погружалась в состояние полной прострации, увядала как цветок, лишенный света, — потеряла аппетит, стала бледной и вялой, превращаясь в тень прежней цветущей девушки. Она не реагировала даже на приход неотразимого шевалье, при виде которого у нее прежде начинало неистово биться сердце.

Через несколько дней Филипп заметил, что узница очень плохо выглядит, и решил, что надо выводить ее утром и вечером на небольшую прогулку. Для пущей предосторожности он выбрал местом гуляния вершину сторожевой башни высотой в двадцать пять метров — она возвышалась в угловой части тюрьмы, а внизу чернели темные воды глубокого крепостного рва.

Узнав, что ее будут выпускать на воздух, Камилла едва не расплакалась от радости.

Она шла за д’Амбремоном, который безмолвно поднимался по винтовой лестнице. Ноги у девушки подкашивались, она задыхалась от усилий и в какой-то момент вынуждена была, чтобы не упасть, ухватиться за руку шевалье. Тот отпрянул и выхватил из-за пояса заряженный пистолет, с которым никогда не расставался.

Камилла слабо улыбнулась:

— Чего вы боитесь? Неужели вы думаете, что я способна напасть на вас? Я и на ногах-то стою с трудом.

Дворянин не ответил, продолжая держать узницу под прицелом.

— Наверное, я должна гордиться тем, что нагнала на вас такого страху, — со вздохом произнесла Камилла, отворачиваясь от молодого офицера.

Наконец они поднялись наверх, и девушка смогла осмотреться. Вершина башни представляла собой небольшую площадку, окаймленную довольно высокими зубцами. Отсюда открывался изумительный вид на город.

Камилла с восхищением смотрела на огромную столицу королевства, которая сверху напоминала своеобразную шахматную доску. Архитекторы, стремясь к симметрии, возводили новые здания вдоль старых римских дорог, сходившихся в центре под прямым углом. Да, новый Турин, устремляясь в будущее, не порывал связей с прошлым — это был уникальный город, суровый и величественный одновременно.

Девушка с гордостью подумала, что блеском своим Турин обязан ее предкам, и в частности деду — Виктору-Амедею II. Но эта мысль сразу заставила Камиллу вернуться на землю, ведь собственное ее положение было весьма незавидным — наследница герцогов Савойских прозябала в тюрьме!

Узница покосилась на своего стража. Филипп, сжав зубы, держал ее под прицелом своего пистолета и не спускал с нее глаз ни на секунду. Она мысленно спросила себя, чего он так боится — не думает же он, что она способна наброситься на него или прыгнуть с башни вниз? Машинально наклонившись между зубцами, она увидела глубокий ров с черной водой и невольно вздрогнула — на высоте у нее всегда кружилась голова.

— Какая темная вода! Там глубоко? — поинтересовалась она с невинным видом.

— Да, — лаконично ответил молодой дворянин.

Она вздохнула, понимая, что большего от него не добиться. Внезапно на нее навалилась страшная усталость, и она мрачно сказала:

— Давайте вернемся.

Но постепенно солнце и воздух сделали свое дело — здоровье Камиллы значительно улучшилось. Она словно бы возрождалась к жизни благодаря этим ежедневным прогулкам. К ней возвращались силы, а вместе с ними и желание бороться.

Прежде всего необходимо наладить связь с друзьями — лишь от них могла она узнать, как продвигаются дела! Задача эта оказалась гораздо труднее, чем в первый раз. Подать сигнал из окна камеры невозможно, ибо она прикована к кровати; когда же шевалье на короткое время освобождал свою пленницу, то следил за каждым ее движением. Оставалось только одно — воспользоваться прогулками на вершине башни. Однако д’Амбремон и здесь не упускал девушку из виду, и ничто не могло поколебать его бдительности.

Тогда Камилла решила, что сигналом должны стать ее длинные белокурые волосы. Во время одной из прогулок она прислонилась спиной к стене и откинула голову назад, чтобы ветер свободно трепал кудри.

Она боялась, что это вызовет недовольство шевалье, но Филипп не повел и бровью — создавалось впечатление, будто он исполняет порученное ему дело с холодным бездушием машины. Пристально следя за узницей, он делал вид, что не замечает ее красоты, и сохранял бесстрастное выражение лица, даже когда прелестные формы молодой женщины просвечивали на солнце сквозь рубаху.

Камилла стояла, закинув голову, до тех пор пока у нее не заныло в затылке. Затем повернулась и стала с надеждой вглядываться вдаль, но не обнаружила никаких следов Тибора или Пьера. Все ее усилия напрасны!

Разочарование оказалось слишком сильным, и она подошла к д’Амбремону — ей нужно получить хоть какие-то сведения, и только шевалье мог помочь в этом. Эта неизвестность сведет ее с ума!

— Сударь, — робко произнесла она, — отчего вы не желаете со мной разговаривать?

Филипп не выносил, когда она обращалась к нему таким кротким тоном, ибо у него сразу же возникало непреодолимое желание защитить ее от грозивших ей опасностей, а подобная слабость могла иметь самые неприятные последствия. Он заставлял себя думать о ране, которую она ему нанесла, и это обычно помогало — к нему возвращалось чувство спасительной ненависти, делая его безжалостным и непреклонным.

Однако Камилла не сдавалась, желая во что бы то ни стало прервать затянувшееся молчание.

— Умоляю вас, — жалобно сказала она, — ответьте мне. Я должна знать, что происходит за этими стенами, иначе мне не выдержать. Я могу потерять рассудок от одиночества.

Она приблизилась к офицеру почти вплотную, устремив на него горящий взгляд. В ее светло-голубых глазах читалась такая мука, что Филипп был потрясен до глубины души. Он потупился, не желая поддаваться колдовским чарам, и грубо бросил:

— На что вы жалуетесь? Вы пришли сюда по собственной воле.

— У меня не было выхода, — пролепетала она еле слышно. — Вы не можете понять.

— Я уже давно и не пытаюсь.

— Поверьте, я ни в чем вас не упрекаю. Я сознаю, что вы исполняете свой долг. Но мне хотелось бы узнать, как здоровье короля, что происходит при дворе…

— Если монарх приказал заключить вас в крепость под строжайшее наблюдение, значит, он не желает, чтобы вам было известно о событиях в королевстве. Так что незачем меня расспрашивать.

С этими словами он повел Камиллу назад в камеру.

В последующие дни ей также не удалось увидеть своих друзей. Она начала серьезно беспокоиться, и в голову ей лезли самые черные мысли — наверное, с Тибором и Пьером что-то случилось…

Но однажды вечером, когда она уже потеряла всякую надежду, ей вдруг бросился в глаза маленький человечек, важно разгуливавший вдоль рва. Сомнений не оставалось — это ее молочный брат!

Она едва не вскрикнула от радости, но вовремя прикусила язык и тревожно взглянула на шевалье, который стоял, прислонившись к стене, и по-прежнему не спускал с нее глаз. Какое счастье, что ей удалось смолчать — неуместный возглас, конечно же, пробудил бы в нем подозрения! Впрочем, сияющую улыбку тоже надо как-то объяснить, и девушка, воспользовавшись первым предлогом, протянула руку, показывая на заходящее солнце:

— Смотрите, какая красота! Небо в пурпурных лучах…

— Можете немного полюбоваться, — ответил он сухо, — но скоро мы пойдем вниз.

Она поняла, что уловка удалась, — он приписал внезапное возбуждение девушки роскошному зрелищу заката. Разумеется, ему и в голову не могло прийти, что ее сообщники осмелятся появиться у крепости при свете дня.

Теперь у Камиллы появилась возможность получать все необходимые сведения. С помощью привычного для обоих языка жестов Тибор сообщил, что расследование значительно продвинулось вперед, — им удалось выследить толстого горожанина и обнаружить некоторых из его приспешников.

Ежедневные переговоры с друзьями оказали на девушку самое благотворное воздействие. У нее вновь появились надежды на скорое освобождение. Но она очень боялась, что дело застопорится из-за слишком приметной внешности великана и карлика — стоит заговорщикам обратить на них внимание, как все пойдет прахом. А ведь к бандитам необходимо подобраться поближе, чтобы проникнуть в их планы и раскрыть наконец вожака. Пьер с Тибором этого сделать не могли, зато Камилла в состоянии добиться успеха.

И молодая женщина стала вновь раздумывать о побеге. Постепенно эта мысль завладела ее душой: она убедила себя, что никто, кроме нее, не сумеет проторить путь к заговорщикам. Но как совершить побег? Предприятие выглядело слишком уж рискованным, а препятствия — почти непреодолимыми. Она выжидала, надеясь, что случай поможет ей принять решение.

Через несколько дней произошло событие, подтолкнувшее Камиллу к принятию решения. Во время утренней прогулки друзья сообщили ей крайне неприятную новость — вездесущий Гвидо устроился на работу в крепость помощником главного повара! Бандит должен приступить к своим обязанностям уже сегодня.

Видимо, Тибор и Пьер все же попались кому-то на глаза в окрестностях тюрьмы, их выследили, и заговорщикам теперь было известно, где скрывается наследница Савойского дома. Итак, тюремная камера перестала быть для нее безопасным убежищем.

Друзья передали, чтобы она не прикасалась к пище до тех пор, пока они не найдут выход из этой опаснейшей ситуации. Девушка пришла в смятение. Все утро она обдумывала полученные известия и решила, что ей необходимо завоевать доверие шевалье д’Амбремона. Молодой офицер — ее единственная надежда; нужно внушить ему, что ее жизнь находится под угрозой.

Когда в полдень Филипп вошел в камеру, чтобы снять цепи на время обеда, Камилла обратилась к нему дрожащим голосом:

— Сударь, молю вас выслушать меня. Убийцы сумели подобраться ко мне. Поговорите с королем! Передайте ему, что я оказалась в ловушке. От вас зависит моя жизнь!

На какое-то мгновение дворянину показалось, что она лишилась рассудка. Сказав себе, что надо хоть немного скрасить ей заключение, он стал уговаривать ее, как ребенка:

— Успокойтесь! Не болтайте чепухи и поешьте — вам сразу станет лучше!

— Нет! — вскричала она, вцепившись в его руку. — Я не прикоснусь к еде. Я не желаю умирать из-за вашего тупого упрямства, и вам придется меня выслушать! Если вы не сделаете того, о чем я прошу, то королю вы передадите труп!

Удивленный этой яростной вспышкой, он пристально взглянул на узницу и прочел в ее глазах такой ужас, что на секунду поверил ей, но тут же вспомнил, как обманчива хрупкая внешность этой девицы и сколько коварства таится в искренних, казалось бы, словах. Конечно, это очередная адская выдумка, чтобы обмануть его и вновь совершить побег.

Грубо схватив Камиллу за плечи, он силой усадил ее за стол решительно произнес:

— У меня нет времени выслушивать все эти глупости. Хватит ломаться! Ешьте!

Однако на сей раз она не собиралась подчиняться и, прежде чем Филипп успел остановить ее, смахнула на пол всю принесенную ей еду. Тарелки с грохотом разлетелись на мелкие кусочки.

— Хорошо, — сказал он сквозь зубы, силясь сохранить хладнокровие. — Если у вас нет аппетита, подождем ужина. А пока извольте лечь на постель. Я не намерен долго возиться с плаксивой жеманницей!

Схватив девушку за запястья, он бесцеремонно швырнул ее на кровать и взялся за цепи. Но она, столь покорная и молчаливая, словно бы взбесилась — кусалась, царапалась и вопила рыдающим голосом:

— Нет! Нет! Умоляю вас… Не трогайте меня… Выслушайте! Шевалье!

Филипп, придя в крайнее раздражение, потерял всякий контроль над собой. Она билась в его руках, будто фурия, оглушив его своими криками, и ему хотелось просто придушить ее. Внезапно девушка обмякла, и ее огромные глаза уставились на какую-то точку в середине комнаты.

— Посмотрите, — выдохнула она, — мыши… Они подохли!

Шевалье инстинктивно обернулся, думая, что на сей раз Камилла окончательно сошла с ума. И застыл в изумлении: в нескольких метрах от него возле разбитых тарелок и кусков пищи неподвижно лежали две мыши. Привыкнув хватать с пола любую крошку, зверьки устремились на пиршество, и яд поразил их почти мгновенно.

Опомнившись, Филипп выругался и бросился в коридор. Позвав стражников, он быстро выяснил, что обед принес новый помощник повара, лишь сегодня поступивший на службу. Приказав схватить негодяя, он заявил, что сам займется расследованием.

Вернувшись затем в камеру, он долго смотрел на Камиллу прищуренными глазами, словно желая проникнуть ей в душу. Столь долго сдерживаемое любопытство едва не прорвалось наружу потоком вопросов, но он заставил себя молчать, ибо не хотел поддаваться слабости. Ему нет никакого дела до этой девушки, и не имеет значения даже то, каким образом удалось ей узнать о готовящемся покушении. Он должен руководствоваться одним — приказом, полученным от короля.

— Вы оказались правы, — сказал он наконец. — Вас действительно пытались отравить… По не известной мне причине. Однако это не отразится на вашем положении и на строгих мерах надзора. Отныне я сам буду следить, чтобы подобных происшествий более не случалось. Что до преступника, то обещаю вам: мы развяжем ему язык прежде, чем его вздернут на виселицу. — Он приковал Камиллу к кровати цепями — та не оказала сопротивления. На пороге он обернулся и добавил: — Возможно, именно вы и довели до преступления этого беднягу! Наверное, он хотел расквитаться с вами за какую-нибудь пакость… Меня бы это не удивило!

Этими словами Филипп хотел преуменьшить важность случившегося и успокоить молодую женщину. Но Камилла пребывала в таком ужасе, что почти не слушала. Ее преследовала ужасная картина — дохлые мыши среди тарелок и разбросанной еды! Если бы не верные друзья, она вполне могла бы оказаться на их месте!

Она не ведала страха, встречаясь с врагом лицом к лицу, с оружием в руках. Но сейчас ее окружали коварные, безжалостные враги, против которых она была беспомощна, — именно это обстоятельство приводило ее в ужас. И вдобавок ко всему она была прикована к кровати, лишенная способности защищаться.

Нужно бежать — бежать во что бы то ни стало, пусть даже с риском для жизни! В конце концов, лучше погибнуть самой, чем в страхе поджидать убийцу.

Она ждала вечера в лихорадочном нетерпении, спрашивая себя, хватит ли у нее сил решиться и осуществить смелый до безрассудства план. Но выбора не было — она должна это сделать!

Когда д’Амбремон, как обычно, зашел за ней, чтобы отвести на вершину башни, она посмотрела на него невидящим взором и двинулась вперед, будто автомат. Он поразился призрачной бледности ее лица, но приписал это пережитому волнению — все-таки она побывала на краю могилы, что не могло не повлиять даже на такую бесстрашную амазонку, как Камилла.

Поднявшись на башню, девушка прежде всего отыскала взглядом своих друзей — их нужно предупредить о том, что она задумала. Жестом подан им сигнал и не дожидаясь ответа, она повернулась к шевалье и устремила на него долгий взор. Сердце у нее мучительно сжалось. Быть может, через несколько секунд она погибнет — так пусть же воспоминание об этом красивом лице будет последним в ее жизни!

Ей хотелось поговорить с ним, проститься… Сказать то, что невозможно произнести! Она подошла к нему совсем близко, почти коснувшись его, и прошептала дрожащим от волнения голосом:

— Сударь, я знаю, что виновата перед вами…

Ее огромные голубые глаза, казалось, молили о снисхождении. Сохраняя бесстрастное выражение лица, он ждал, заинтригованный этим тоном и пристальным взглядом. А она продолжала:

— Я причинила вам много неприятностей, ранила вас в плечо. Из-за меня вы провели много часов в этой крепости, хотя у вас, конечно, масса развлечений в других местах. Но вы должны знать, что я не держу на вас зла и ничего дурного сделать не хотела. Обстоятельства вынудили меня поступать именно так, а не иначе. Возможно, сложись все не столь драматически, мы могли бы стать друзьями… Пока же я прошу вас простить меня!

Донельзя изумленный этой торжественной декларацией, Филипп даже и не подумал прервать монолог Камиллы какой-нибудь иронической репликой. Она была невыразимо прекрасна в эти минуты, и у Филиппа защемило сердце при мысли, что этому хрупкому грациозному созданию угрожает опасность. Он хотел спросить ее, зачем она завела такие странные речи, но не смог вымолвить ни слова, ибо был слишком взволнован и предпринимал отчаянные усилия, чтобы это скрыть. С невыразимой тревогой он следил за ней, а она медленно подошла к зубцам стены и, склонившись вниз, испуганно вскрикнула:

— Господи, как же здесь высоко!

— Черт возьми, не надо глазеть вниз, если у вас кружится голова! — бросил он, силясь утаить смятение за грубостью тона.

Он не успел еще закончить фразу, как увидел, что Камилла вскочила на парапет и бросилась вниз, в пустоту!

Словно безумный, он устремился за ней и, похолодев от ужаса, понял, что она упала в черные воды рва. Задыхаясь, он всматривался вниз в тщетной надежде, что девушка вынырнет. Но она не показывалась — конечно, утонула, оглушенная падением с такой высоты!

В отчаянии молодой дворянин отпрянул от стены. Во рту у него пересохло, в глазах помутилось. Он не мог поверить в то, что случилось на его глазах, и одновременно проклинал себя. Его переполняло чувство вины, как если он сам собственными руками столкнул Камиллу в пропасть. Своей жестокостью и упрямством он довел молодую женщину до крайности. Она взывала к нему о помощи, говорила, что в нем ее последняя надежда, а он отверг ее мольбы и радовался ее унижению!

Он вспомнил ее последние слова — какой она выглядела бледной и испуганной, когда говорила их! А он ничего не заподозрил, не догадался, что она готова избавиться от мучений даже ценой жизни… Он был просто слеп, а теперь уже ничего нельзя поправить!

Дело даже не в том, что он не справился с поручением. Он чувствовал, что со смертью этой девушки теряет не только свой престиж в глазах короля — вместе с ней умерла какая-то часть его души. У него появилось ощущение, что он упустил единственный в жизни шанс, хотя не смог бы объяснить себе, в чем заключается этот шанс. Ему словно бы отсекли руки, и тело его терзала такая же страшная боль, как опустошавшая душу мука.

Филипп воочию увидел страшную картину: это изумительное девичье тело, залитое черной жижей, прелестный рот, забитый тиной, изумительные глаза, вылезшие из орбит. Ноги у него подкосились, и он рухнул на колени — он был убит, уничтожен. Даже долг солдата потерял для него всякое значение — он не мог покинуть проклятую башню, чтобы подать сигнал тревоги. Он перестал быть офицером короля — теперь что был просто обезумевший от горя человек, который плакал не стыдясь своих слез.

Он сам не знал, сколько времени провел стоя на коленях и закрыв лицо руками. Но внезапно ему пришла в голову мысль, что еще не все потеряно. Надо прыгнуть в ров, попытаться найти ее, вытащить и привести в чувство…

Силы вернулись к нему, едва забрезжил лучик надежды. Он вскочил и, бросившись к стене, ухватился за зубцы, готовясь ринуться вниз, но вдруг замер, как если бы перед ним возник призрак.

Во рву виднелась белая фигурка. Камилла! Она жива!

Нет, ему это не почудилось — это была она в своей длинной полотняной рубахе! Ее, наполовину оглушенную, поднимали из воды двое — рыжий великан и белокурый карлик.

Не в силах произнести ни слова, Филипп смотрел, как мощный гигант взвалил девушку на плечо и почти мгновенно исчез со своей ношей. Затем молодой офицер опустился на каменный пол, сотрясаясь от истерического смеха. Он хохотал так, что на глазах у него выступили слезы, но не мог остановиться. Плача и смеясь одновременно, он чувствовал и невыразимое облегчение, и бешеную ярость.

Да, Камилла вне всякого сомнения жива. Но она в очередной раз обвела его вокруг пальца как последнего глупца. Эта чертовка снова посмеялась над ним!

Падение с башни действительно оглушило Камиллу, однако друзья подоспели вовремя. Тибор вытащил ее и тут же понес в надежное укрытие — пустую мансарду, присмотренную недалеко от тюрьмы специально для такого случая.

Пьер изумленно смотрел на свою молочную сестру.

— Только сумасшедшая могла прыгнуть с такой высоты! — с упреком произнес он. — Как ты нас напугала! Если бы у тебя хватило терпения подождать минутку, мы бы успели сообщить, что я устроился в крепость на работу. Иными словами, мы сделали все, чтобы помочь тебе бежать!

Камилла с трудом приходила в себя. После удара об воду у нее мучительно болела спина.

— Нет! — со стоном выдохнула она. — Не говори мне, что я рисковала напрасно. Хотя бы сейчас не говори!

Тибор, который подтвердил слова карлика энергичным кивком, глухо пробормотал:

— Нетерпеливость — дурной советчик!

— Это правда, я потеряла голову, — жалобно промолвила девушка. — Но в мой обед подсыпали отраву, меня привязывали к кровати и… И…

Она внезапно осознала, какую оплошность совершила, — ведь все могло уладиться! Филипп схватил негодяя, покушавшегося на ее жизнь, а Пьеру удалось проникнуть в тюрьму. А она, поддавшись глупой панике, не нашла ничего лучшего, как ринуться вниз с башни, рискуя сломать себе шею!

Теперь, когда рядом были верные друзья, она находила свое поведение ребяческим. Все драматические переживания уже забылись, и она горько упрекала себя за малодушие. Как можно было поддаться страху? Она покраснела от стыда, поймав осуждающий взгляд венгра.

— Ладно, все хорошо, что хорошо кончается, — весело сказал Пьер, которому стало жаль подругу детства. — Обсудили, и хватит. Поговорим лучше о твоих врагах, Камилла. Король торопит нас; ему хочется, чтобы мы скорее покончили с этим делом и чтобы ты поселилась во дворце. Но пока тебе нужно скрываться.

— Значит, король знает обо всем?

— Конечно. Нам удалось связаться с ним сегодня через посредство Ферриньи. По приказу его величества я устроился на работу в крепость. Предполагалось, что твой побег совершится втайне, а шевалье д’Амбремон продолжал бы бдительно сторожить пустую камеру — заговорщики, ничего не подозревая об этом, продолжали бы подбираться к тебе, а мы бы их выследили. Тогда ты получила бы полную свободу рук и занялась поисками тех, кто убил твоих родителей.

Камилла была уничтожена — какой великолепный план провалился из-за ее безрассудного поступка! Теперь гарнизону крепости известно о ее бегстве — иными словами, скоро об этом узнает и весь город!

— Скрываться я не желаю! — бросила она, решительно тряхнув светлыми кудрями. — Вы должны показать мне, где живет этот толстяк, мэтр Гандреади. Я сама стану следить за ним.

Тибор нахмурился. Ему не нравилось, что принцесса опять хочет ввязаться в рискованное предприятие. Однако венгр подумал, что ему проще присматривать за Камиллой, если та станет заниматься слежкой. Если же спрятать ее в каком-нибудь надежном месте, она от скуки и одиночества может пуститься в авантюру. Поэтому учитель фехтования согласился с предложением девушки.

Чаще всего заговорщики встречались в одной многолюдной таверне недалеко от казарм королевской гвардии. Сюда захаживали самые разные люди — туринцы и приезжие, знатные вельможи и простонародье. Не было в городе более удобного места, чтобы обсудить торговую сделку или зловещие планы, связанные с заговором. Дворянин мог встретиться тут с ремесленником, не вызывая никаких подозрений у окружающих. К тому же в большом зале всегда было многолюдно и шумно, собеседники почти не понижали голос — здесь нечего было бояться нескромных ушей.

К несчастью, Тибор и Пьер должны были прекратить расследование, хотя им удалось раскрыть почти всю сеть заговорщиков. Оба отличались слишком заметной внешностью, а потому не могли свободно бродить между столами, чтобы ухватить хоть обрывки разговоров.

Они обосновались на чердаке со слуховым окном и оттуда вели постоянное наблюдение за улицей, беря на заметку всех посетителей кабачка. Сюда они привели и Камиллу после того, как девушка переоделась в более пристойную, нежели грязная полотняная рубаха, одежду.

Слушая подробный рассказ Пьера, девушка неотрывно глядела в окно.

— Мне необходимо найти способ подобраться поближе к этим мерзавцам… Я должна слышать, о чем они говорят, — сказала она решительно.

— Мы повторяем это друг другу уже целую неделю. Но что можно сделать? При малейшем подозрении банда растворится в воздухе, и все придется начинать сначала.

— Используем тот же метод, что и с Гвидо. Я вполне могу сойти за служанку — буду разносить блюда и напитки, как те девчонки, что снуют между столами. Нужно, чтобы одна из них заболела, тогда хозяевам понадобится замена.

— Гм, какую-нибудь из девиц можно было бы соблазнить, на золото любая из них клюнет. Но ты забыла о Гандреади, он видел тебя у Гвидо и хорошо запомнил.

— Его следует убрать, — холодно ответила Камилла. — Он нам уже не нужен, поскольку мы выявили сообщников. А все прочие меня никогда не видели, и вряд ли им придет в голову, сто наследница Савойского дома скрывается в обличье официантки из таверны. Что скажешь, Тибор?

Венгр одобрительно кивнул. План хорош, хотя и небезопасен. Но в таком деле без риска не обойтись.

— В таком случае давайте подкрепимся, — весело сказала недавняя узница, обретя прежнюю живость. — Я умираю от голода… Целый день у меня маковой росинки во рту не было!

Они воздали должное прекрасным овощам и фруктам, которыми всегда славился Турин. Камилла чувствовала, как по всему телу ее разливается блаженное тепло. Она была счастлива. Жалкий чердак казался ей настоящим дворцом в сравнении с казематом крепости. Никто больше не привязывал ее к кровати, и она могла двигаться совершенно свободно.

Девушка, не в силах усидеть на месте, порхала по комнате, ероша светлые кудри карлика или же с лукавой улыбкой дергая за громадный ус великана, который благодушно потягивал свое любимое анжуйское вино… Слова друзей звучали в ее ушах сладкой музыкой — ведь она так долго была лишена общения с людьми! Молочный брат и оруженосец с большим трудом убедили ее хоть немного поспать — завтра предстоял очень тяжелый день!

Когда была потушена единственная свеча, Камилла еще долго лежала без сна, широко раскрыв глаза. Деревянный потолок вызывал у нее умиление и восторг — ведь последние недели она видела только серые камни. Ее пьянила вновь обретенная свобода и радостное ощущение жизни. Дважды в течение этого ужасного дня она чудом избежала смерти, а это означало, что само Провидение стоит за нее, оберегая от опасностей. Молодая женщина чувствовала, что способна своротить горы. Небеса поддерживают ее, она сумеет одолеть заговорщиков и отомстит убийцам родителей, в этом нельзя было сомневаться.

С чувством безмерного счастья, удивительного для юной девушки, оказавшейся в столь трудном положении, она провалилась в глубокий сон, убаюканная надежным храпом оруженосца-венгра.

Убедить одну из девушек-подавальщиц уступить свою тяжелую и неблагодарную работу другой в обмен на золотую монету не составило никакого труда. Пьер выбрал ту, которая немного походила на Камиллу, — белокурую и стройную. Карлик надеялся, что большинство посетителей даже не заметят появления новенькой.

Принцесса же приложила все усилия, чтобы добиться сходства со своей предшественницей. Девица из таверны, на которую свалилась манна небесная, с охотой исполняла любые просьбы — отдала Камилле платье, рассказала о привычках постоянных клиентов, показала, как следует держать поднос, объяснила, что придется делать.

Наряд официантки состоял из широкой цветастой юбки и тонкой блузки с кокетливыми кружевными оборочками. Облачившись в свое новое одеяние, Камилла вскрикнула от изумления, вырез был очень низким, и ткань почти прозрачной!

— Я не могу показаться на людях в таком виде, — воскликнула она. — Сквозь эту кофточку все просвечивает! Нет ли у вас корсажа со шнуровкой?

— Хозяин об этом и слышать не желает. Он говорит, что мы должны привлекать посетителей. Кроме того, в зале очень жарко и душно, и вам будет удобнее работать в легкой блузке.

Камилла натянуто улыбнулась — в конце концов, нельзя отступать из-за подобных мелочей! Она водрузила на голову чепец с воланами и решительно направилась к выходу. Но, оказавшись на улице, невольно поежилась — ей казалось, что она раздета, желание немедленно забиться в какую-нибудь нору, она направилась в таверну. Было очень жарко, и Камилла с облегчением заметила, что многие одеты совсем легко.

Впрочем, в таверне ее ожидало новое испытание, ибо хозяин предложил ей весьма странную сделку:

— Стало быть, ты хочешь заменить мою подавальщицу, красотка? Я, пожалуй, не против, но ты наверняка ничего не смыслишь в этом ремесле…

— По правде говоря, опыта у меня нет, но я сметлива и расторопна. Обещаю вам, что справлюсь, вы не пожалеете, что взяли меня.

— Обещать-то все можно, но здесь нужно крутиться вовсю.

— Прошу вас, не отказывайте мне. Если вас не устроит моя работа, можете не платить мне.

— Что ж, согласен, но при одном условии… Сделай вырез пониже. Если клиенты будут видеть твою грудь, они не станут жаловаться, что их плохо обслужили.

Выбирать не приходилось — от нее зависел успех предприятия! С трудом сдержав слезы унижения, Камилла обнажила плечи, сглотнула слюну, набрала в грудь побольше воздуха и шагнула в душный, дымный зал.

От запаха вина и пережаренного мяса к горлу у нее подступила тошнота; она была оглушена гулом голосов, пьяными выкриками и заливистым смехом. Какой разительный контраст с безмолвным одиночеством тюремной камеры!

Ошеломленная девушка застыла на пороге, но тут толчок в спину привел ее в чувство.

— Эй, новенькая! Чего встала? А ну, принимайся за работу! — крикнула ей огромная женщина, чье лицо цвета свинцовых белил было усыпано мушками.

— А что я должна делать?

— Иди к столам, дуреха, принимай заказы!

Камилла двинулась к группе уже изрядно пьяных посетителей и запинающимся голосом пролепетала:

— Что вы желаете пить, господа?

Никто ей не ответил. Мужчины о чем-то спорили, а перед ними уже стоял кувшин. Лишь один, обратив внимание на девушку, ухватил ее за юбку и с трудом выговорил:

— На… налить стаканчик?

Камилла отпрянула, но тут вошедший в зал молодой человек обнял ее за талию и проворковал на ухо:

— Принеси нам лучшего вина, красотка!

Девушка хотела спросить, куда нести заказанное вино, однако толстуха с мушками без всяких церемоний сунула ей в руки поднос, уставленный кувшинами и графинами.

— Обслужи-ка вон тот столик! — презрительно приказала она.

Раздался ужасный грохот — Камилла, бросившись исполнять распоряжение, столкнулась с одним из посетителей и выронила поднос из рук. Все его содержимое оказалось на полу, а в довершение несчастья один из кувшинов опрокинулся на благодушного старичка, спокойно потягивавшего свой ликер.

Вслед за этим наступила внезапная тишина — разговоры прекратились, и все сидевшие за столами привстали, чтобы получше разглядеть неловкую официантку. Затем голоса загудели вновь, а Камилла бросилась вытирать пострадавшего старичка.

— Простите, сударь, — еле слышно пролепетала она.

— Быстро убери все это, — отрывисто бросила громадная женщина.

— Слушаюсь, мадам, — выдохнула Камилла, не помня себя от страха и унижения.

Она совершенно потеряла голову. Со всех сторон ее толкали, и одна неудача следовала за другой. К вечеру оплошности выросли до размеров катастрофы, и хозяин сказал, что утром она может не приходить.

Камилла бросилась к Тибору и Пьеру — измученная, опустошенная и ошеломленная этим сокрушительным поражением:

— Все ужасно! Я наделала столько глупостей, что кабатчик больше не желает и слышать обо мне! Он говорит, что я ни на что не гожусь. Как вы понимаете, о заговоре мне также ничего не удалось выяснить.

— Ну, ну, — ободряюще произнес карлик, — не будем отчаиваться. Еще не все потеряно.

— Боюсь, ты ошибаешься.

— Попробуем все же найти выход. Завтра я пойду с тобой в таверну и будут тебе помогать. Тибор станет следить за улицей — он вполне справится без меня.

— Но ведь тебя же могут узнать…

— У меня есть свой план, — ответил Пьер загадочно.

На следующий день, зачернив волосы ваксой и приклеив фальшивые усики, он представился кабатчику в качестве брата Камиллы и попросил устроить его на работу при кухне.

— Если ты похож на сестру, можешь убираться отсюда. Двоих бездельников мне здесь не нужно.

— Я парень ловкий, не сомневайтесь. Разрешите мне показать себя в деле.

— Я не намерен тебе платить.

— И не нужно. Я буду работать даром, только не выгоняйте мою сестру. Ей также можно не платить, пока не выучится ремеслу. Понимаете, она должна хоть что-то делать, иначе пропадет. Наш отец поручил мне заботиться о ней и оберегать. А лучшей таверны, чем у вас, в этом городе нет.

Польщенный в душе кабатчик заставил все же долго упрашивать себя, прежде чем дал согласие. Он был примерный семьянин, и ему понравился этот заботливый брат, а еще больше — мысль, что двоим работникам не придется платить ни гроша.

Пьер отправился на кухню. Кларисса многому его научила, и он быстро освоился с новыми обязанностями, причем выполнял все распоряжения расторопно и с улыбкой, в отличие от скованной и напуганной Камиллы. Впрочем, она тоже воспряла духом, ибо молочный брат подбадривал ее и помогал, чем мог.

Поэтому девушка вскоре стала управляться ловчее — она была полна решимости не упустить этот последний шанс. Работу подавальщицы следовало рассматривать как сражение — ее противником был этот шумный зал, и его необходимо одолеть. Она должна сосредоточиться, словно во время фехтовальной схватки; иными словами, выполняя заказ одного из клиентов, не обращать внимания на всех остальных.

В расследовании заговора Пьер также оказывал Камилле неоценимую помощь. Он суетился на кухне, но при этом незаметно наблюдал за всеми посетителями таверны — увидев подозрительных людей, показывал их своей молочной сестре, которая еще никого не знала. А девушка старалась подобраться к ним поближе, собирая заказы именно в том углу, где сидели негодяи.

К несчастью, всегда находился какой-нибудь пьяница, окликавший ее в самый неподходящий момент, и пока ей удавалось подслушать только обрывки разговоров.

Взяв себя в руки и проявив недюжинную волю, юная ученица-официантка приобрела необходимую сноровку: научилась запоминать и не путать заказы, равно как безошибочно разносить их по столам; приспособилась обходить все препятствия и уклоняться от нетерпеливых клиентов, которые попадались ей на пути в тот самый момент, когда она несла тяжеленный поднос. Она даже перестала пугаться огромной толстухи, хотя та по-прежнему на нее покрикивала.

Через несколько дней она уже уверенно сновала по залу, весело улыбаясь посетителям и вступая с ними в оживленную беседу, одновременно слушая все, что говорилось вокруг. Она вела себя теперь так непринужденно, словно бы всю жизнь проработала в таверне: умело отшучивалась от слишком назойливых приставаний, ставила на место тех, кто давал волю рукам и снисходительно сносила фамильярное отношение завсегдатаев. Одним словом, она стала царицей, а не рабыней этого зала.

И теперь она могла свободно заниматься тем делом, ради которого пришла сюда, — разоблачением заговора.

Когда заговорщики собирались в каком-нибудь углу, она старалась найти себе занятие поближе — убирала соседние столы и вступала в оживленную беседу с другими посетителями. Никто не мог бы заподозрить, что на самом деле эта веселая девушка очень внимательно слушает, что говорится у нее за спиной.

Не все ей удавалось разобрать, поскольку в зале было всегда шумно, а негодяи часто переходили на еле слышный шепот, однако многое для нее прояснилось. Она знала теперь не только в лицо и по именам основных участников преступного сговора, но и места их сборищ, методы вербовки подручных и прочие детали.

Каждый вечер, вернувшись в свою мансарду, Камилла тщательно записывала полученные сведения, даже если они казались безобидными. У нее постепенно сложилось настоящее досье, в которое вошли и данные, добытые Тибором.

Не хватало в этом досье только одного имени главаря и вдохновителя заговора. Этого человека все остальные почтительно именовали «монсеньор», в таверне он пока ни разу не появился.

Тем не менее сомнений не оставалось — приближалось время решительных действий!

По улицам города шла веселая группа молодых людей в роскошных камзолах с золотыми отворотами и невероятным количеством кружев. Некоторые из юных вельмож щеголяли в красных с золотом мундирах Королевского батальона.

Девушки любовались красавцами-офицерами, а те во все горло распевали песни, будучи, видимо, слегка навеселе. Они всегда шумно праздновали какое-нибудь важное для них событие — повышение в чине, свадьбу одного из товарищей или же победу королевского оружия.

Зеваки останавливались, чтобы полюбоваться этим зрелищем и обменяться впечатлениями. Появление молодых аристократов на улицах города вызывало обычно доброжелательный интерес — несмотря на свое высокомерие, они вели себя достойно и не опускались до тех дурных шуток, которыми славились студенты соседнего с казармой университета.

Даже развлекаясь, они не забывали о дисциплине и дворянском достоинстве, ибо король превыше всего ставил чувство чести и требовал от своих приближенных безупречного поведения. Каждый из офицеров знал, что низкий поступок неизбежно повлечет за собой опалу и немилость. Король считал, что знать должна служить обществу, а не наводить страх, хотя в других странах дело обстояло иначе.

Молодое поколение дворян, в отличие от вельмож пожилого возраста, одобрительно относилось к новым веяниям — юноши в большинстве своем стремились поступить на службу к столь просвещенному монарху.

В настоящий момент офицеры веселились от души, нисколько не смущаясь тем, что все на них глазеют. Они привыкли к этому во время парадов, а потому чувствовали себя вполне непринужденно. Речи их были довольно вольными, что в те времена никого не шокировало — во всех слоях общества пользовались весьма крепкими выражениями.

Внезапно один из молодых людей отделился от группы. Кто-то из товарищей потянул его за рукав, но он лишь отрицательно качнул головой и застыл на месте, разглядывая гиганта с длинными рыжими усами, который возвышался над толпой на целую голову. Этого человека явно не интересовали разодетые аристократы, напротив, он всеми силами старался выбраться из скопления зевак, загородивших ему путь.

Великан свернул в переулок, а молодой офицер крадучись пошел за ним. Шевалье д’Амбремон не хотел попадаться на глаза венгру-оруженосцу — тот не должен знать, что его выследили…

Филипп преследовал Тибора в надежде добраться до Камиллы. Венгр, обернувшись несколько раз, вошел в какой-то дом, и молодой дворянин заколебался. Идти следом, рискуя получить удар по голове? Но торчать на виду у всех на улице тоже глупо, поэтому шевалье решил укрыться в соседней таверне. Если устроиться у окна, то можно наблюдать за подозрительным домом, оставаясь незамеченным.

Не обращая никакого внимания на посетителей, он направился к подходящему столику и даже не взглянул на громадную толстуху с напудренным лицом, которая немедленно устремилась к красивому офицеру, беспрерывно кланяясь и называя его «монсеньор».

Шевалье думал о Тиборе. Впервые он увидел этого странного колосса при самых драматических обстоятельствах — во время бегства Камиллы, когда девушка бросилась с башни в ров и ее вытащили из воды гигант с карликом.

После этого ужасного события молодой офицер потерял покой и сон — ему постоянно мерещилась юная узница, а душу терзали вопросы, на которые он так и не получил ответа.

Сбивало с толку и поведение короля: монарх, узнав о неудаче д’Амбремона, не выказал ни удивления, ни гнева. Виктор-Амедей с трудом сносил поражения, однако на сей раз не счел нужным сделать выговор оплошавшему офицеру и даже поблагодарил за преданность. Молодой дворянин воспринял это как пощечину, ибо знал, что потерпел полный крах.

Его мучило неведомое доселе чувство бессилия — проклятая девка сумела прокрасться ему в сердце. Он хорошо помнил, какое отчаяние охватило его при мысли, что Камилла утонула… И ругал себя за это последними словами. Нельзя допускать, чтобы женщина заняла такое важное место в его жизни, — он создан их повелителем, а не рабом!

Внезапно молодой офицер напрягся. До ушей его донесся мелодичный смех и голос, который он узнал бы их тысячи других. Сначала он подумал, что грезит наяву… Слишком много выпил с друзьями, перегрелся на солнце, вот и чудится всякая чепуха!

Он провел ладонью по глазам, чтобы отогнать наваждение, но колдовской голое продолжал звенеть в его голове… И тогда он увидел ее!

Да, это была она — та, что именовала себя Камиллой де Бассампьер и утверждала, что принадлежит к знатному роду… На ней было платье с непристойным вырезом, а в руках она держала поднос со стаканами и кувшином вина.

Так вот кем она была на самом деле — девицей из таверны!

Он с содроганием смотрел, как непринужденно движется она по шумному залу, с какой ловкостью и быстротой обслуживает посетителей — конечно, это ремесло знакомо ей с пеленок! А как уверенно парирует она сальные шутки, не смущаясь и не краснея, когда кто-либо из пьянчуг обнимает ее за талию… Видимо, привыкла к такому обществу и умела обращаться с мужчинами!

Филипп вспомнил, как она притворялась напуганной козочкой, как всячески подчеркивала свою чистоту и невинность… Да она просто смеялась над ним! Уверяла, что ей неловко оставаться в одной рубахе, а здесь разгуливает с голыми плечами и полуобнаженной грудью.

Шевалье чувствовал, как его охватывает безудержная, безрассудная ярость. Он не мог оторвать глаз от изящной фигурки, которая, словно нарочно, сновала туда-сюда. Его слепила ее потрясающая красота, и одновременно душило желание сорвать с обманщицы маску. Он должен расплатиться с ней за все, что ему пришлось вынести! Он не сможет уважать себя, если не отомстит этой девке за все муки.

Гнев лишил его способности здраво оценивать ситуацию, но вместе с тем — странная вещь! — в нем проснулся инстинкт хищника, безошибочно улавливающего все движения будущей жертвы.

Камилла, занятая своим делом, не заметила офицера. Когда она исчезла за дверью, ведущей в подсобное помещение, он ринулся за ней, рывком открыл створку и едва не зарычал от радости — Камилла была одна!

Он бесшумно вошел и закрыл дверь. Девушка в это время ставила на поднос заказанные блюда. Машинально подняв голову, она вскрикнула от изумления и выронила тарелку. Сомнений не было — перед ней стоял шевалье д’Амбремон!

Впрочем, узнать его было трудно, ибо сейчас он мало походил на безупречного офицера, которого она привыкла видеть в крепости. Лицо молодого дворянина было искажено яростью, и больше всего он напоминал хищного зверя, готового прыгнуть на добычу.

Она внезапно поняла, что творится в его душе, — заподозрив обман, он пылал негодованием и дышал жаждой мести. Все объяснения были бесполезны — его безжалостный взгляд и свирепый оскал не оставляли в том никаких сомнений. Спастись можно только бегством.

Филипп преграждал путь к единственному выходу, и деваться Камилле было некуда. Она ринулась к двери с решимостью, продиктованной отчаянием, однако шевалье грубо схватил ее за шею и повалил на стол, даже не потрудившись смахнуть на пол приготовленные для посетителей блюда. Камилла, придавленная к салатам и куриным крылышкам, не совсем кстати подумала, что было бы жаль испортить такую вкусную еду, — но неуместная мысль быстро исчезла, уступив место совсем другим опасениям. Пальцы Филиппа сдавливали ей горло, и она, задыхаясь, услышала, как он с ненавистью прохрипел:

— Значит, ты девка из кабака? Наверное, и по ночам работаешь? Что ж, давай позабавимся!

От него пахло вином, и она с ужасом поняла, что сейчас все доводы рассудка бессильны, — в этом состоянии словами его не пронять. Сейчас может случиться самое страшное!

Она попыталась оттолкнуть его, стала царапаться и отбиваться. Но он развел ей руки в стороны и навалился на нее всем телом. Стол зашатался под ними, и они очутились на полу. К счастью для Камиллы, салат и куры смягчили удар при падении, однако насильник и не помышлял о том, чтобы отпустить ее, — напротив, еще крепче обхватил свою жертву.

Лицо офицера было искажено ненавистью. Заведя ей руки назад, он впился губами в ее рот — но это был не поцелуй, а лишь грубое подобие. Затем резко рванул тонкий корсаж, и Камилла застонала от боли — один из шнурков впился ей в шею.

— Заткнись! — прорычал Филипп, прикусывая ее губы зубами.

Охваченная безумным страхом, она ощутила сильную руку на своей груди, потом грубая ладонь скользнула вниз, к бедрам… Он рывком задрал ей юбку, и она вскрикнула, думая, что погибла.

В ту же секунду раздался грохот разбитого кувшина, и глиняные осколки посыпались ей на лицо. Шевалье обмяк и застыл неподвижно, по-прежнему придавливая своим телом Камиллу, а та из-за его плеча увидела Пьера, в руках у которого осталась только ручка от кувшина.

— Скорее, Камилла, бежим отсюда! — поспешно проговорил карлик, помогая своей молочной сестре выбраться из-под Филиппа. — Экая тяжелая скотина! Живо лезь в это слуховое окно…

В закрытую дверь уже барабанили снаружи, но девушка все не могла решиться — ухватившись за плечо Пьера, она с отчаянием смотрела на шевалье, неподвижно лежавшего на полу.

— Надеюсь, ты не убил его? — спросила она.

— Убьешь такого! Я заметил, что у всех негодяев очень крепкие головы. Поторапливайся, если не хочешь других неприятностей!

Она с трудом пролезла в оконце — именно этим путем воспользовался Пьер, чтобы спасти ее в самую критическую минуту. Оказавшись на улице, они со всех ног бросились бежать, отталкивая зазевавшихся прохожих. Камилла на бегу пыталась прикрыть грудь обрывками корсажа, и всю дорогу ее преследовал запах жареных кур.

Наконец показался дворец графа де Ферриньи, и Камилла с Пьером, задыхаясь, юркнули в дом.

Камилла никак не могла оправиться после нападения. Временами она начинала дрожать и судорожно сглатывала слюну. Один из слуг, узнав Пьера, проводил их в гостиную, где им пришлось ждать графа, за которым послали в королевский дворец.

Девушка забилась в кресло, поджав под себя ноги. Перед ее взором по-прежнему стояло искаженное лицо Филиппа. Он посмел назвать ее гулящей девкой! Вот до чего дошло дело! Но можно ли упрекать его в этом? Обстоятельства сложились против нее — она это прекрасно видела. Понятно, отчего молодой дворянин впал в ярость и решился прибегнуть к насилию.

Однако, к своему удивлению, она не испытывала никакой злобы к шевалье д’Амбремону. Сальные взгляды и липкие руки посетителей таверны вызывали у нее отвращение, а вот Филиппу она готова была простить этот грубый напор, нисколько не чувствуя себя оскорбленной или обесчещенной. Угнетал ее лишь всплеск ненависти — она содрогалась, вспоминая мстительный блеск его глаз.

Внезапно ее охватили гнев и отчаяние. Почему так неудачно складываются их отношения? Он ничего не знал о ней, подозревал во лжи и судил обо всем со своей колокольни. Сегодня он опять появился совсем не вовремя. Камилле нужно было еще два-три дня, чтобы закончить расследование и обнаружить вожака заговора. А Филипп влез не в свое дело и все испортил — за это она злилась на него. Какой же он настырный и докучный! Заговорщикам стоило бы вознаградить его, поскольку он оказал им бесценную услугу!

Нехотя ей пришлось признать, что своим поведением Филипп изрядно подмочил репутацию безупречного дворянина. Он казался ей идеальным рыцарем. Конечно, он и в крепости бывал грубоват, но к этому обязывало его поручение короля, а ремесло тюремщика не нравилось шевалье — этого нельзя было не заметить. Ведь она тоже вела себя вызывающе и сама во многих случаях была виновата — ей нравилось поддразнивать юношу.

Однако в таверне ситуация была иной. Ничто не заставляло молодого офицера прибегнуть к грубой силе — он поддался чувству личной мести и проявил при этом непростительную разнузданность. В определенном смысле девушка была согласна проявить снисходительность, но дворянину не подобает опускаться до такой мерзости, как изнасилование. Она была разочарована тем, что шевалье д’Амбремон оказался способным совершить низкий поступок.

Внезапно она вспомнила большое безжизненное тело, лежащее на полу кухни, и сердце ее сжалось.

«Надеюсь, Пьер ударил не слишком сильно», — с тревогой подумала она.

Естественно, нечего и помышлять о том, чтобы вернуться в таверну. Когда офицера королевской гвардии найдут, поднимется страшный шум… Наверняка всех посетителей таверны будут допрашивать. А ведь Камилла и ее друзья так старались не привлекать к себе внимания, чтобы не спугнуть заговорщиков. Теперь негодяям станет ясно, в чем дело, если только…

Если только молодой офицер, очнувшись, не пожелает сохранить происшедшее в тайне и договориться с хозяином таверны — это было бы в интересах обоих. К чему Филиппу признаваться, что его оглушила женщина, которую он пытался изнасиловать? Положение кабатчика также было незавидным — хороша таверна, где официантки бьют по голове блестящего дворянина!

Как бы то ни было, теперь оставалось только ждать в надежде захватить заговорщиков врасплох.

— Их надо немедленно арестовать! — бросила она так резко, что Пьер вздрогнул.

— Подождем, пока вернется Тибор, тогда и решим, — осторожно проговорил он.

— Я хочу переодеться. От меня разит жареной курицей. Неужели в этом доме нет слуг?

Карлик понимал, что она нервничает, но все-таки был огорчен до слез — никогда еще молочная сестра не говорила с ним таким тоном! Однако обстоятельства изменились — тихая Савойя далеко, Камиллу со всех сторон окружали враги, поэтому она потеряла безмятежность и хладнокровие! И этот шевалье д’Амбремон… Пьер догадывался, что молодой офицер стал причиной необычной взвинченности подруги, но ему хотелось окончательно убедиться в этом.

— Камилла, почему на тебя напал тот, кому следовало быть твоим защитником? Он не входит в число заговорщиков.

Она долго смотрела в окно, прежде чем заставила себя ответить, и в голосе ее прозвучала усталая грусть:

— Он ненавидит меня. Сама того не желая, я несколько раз задела его гордость, и он это мне никогда не простит. А сегодняшнее событие не оставляет никакого шанса на примирение.

— Вижу, ты сердишься на меня за то, что я его ударил. Но у меня не оставалось другого выхода. Я ведь не так силен, как Тибор! В честном поединке он справился бы со мной играючи.

Девушка взглянула на карлика, и ей сразу бросилось в глаза его расстроенное лицо. Она подумала, что ради нее он оставил мать и родные края, сносил опасности и лишения, чтобы помочь ей, — и пожалела о своей резкости. Подойдя, она обняла его за плечи и ласково сказала:

— Прости меня и не сердись, дорогой Пьер. Я совсем потеряла голову. Что бы я делала без тебя? Даже представить такое страшно!

Они надолго застыли в нежном объятии, и только стук хлопнувшей сзади двери вернул их к реальности. Они обернулись, полагая, что это пришел Тибор, но перед ними предстал запыхавшийся граф де Ферриньи. Старик пришел в ужас при виде растерзанного платья Камиллы.

— Боже мой, ваше высочество! — вскричал он, воздевая руки к небу. — В какое печальное время мы живем! Довести принцессу до подобного состояния — это неслыханно! Король очень беспокоится о вас, поскольку давно не получал никаких известий.

— Успокойтесь, граф. Я чувствую себя прекрасно. Но мне хотелось бы переодеться в чистый костюм… Лучше всего мужской. Мне надо идти.

— Я сейчас распоряжусь, ваше высочество. Но прошу вас никуда не уходить, хотя бы до возвращения метра Хайноцеи. Я не имею права отпустить вас без надежной охраны! Вы не потеряете время, если примете горячую ванну, — добавил он, слегка потянув носом. — Это придаст вам сил и освежит.

Славный Ферриньи! Камилла едва не бросилась ему на шею — горячая ванна ей действительно необходима. В сущности, только этим средством и можно снять крайнее нервное напряжение.

Горничная отвела девушку на второй этаж в красивую комнату, украшенную мозаикой в арабском стиле. Посредине возвышалась ванна с теплой душистой водой, в которую Камилла с наслаждением погрузилась. Внезапно она почувствовала, как оживает. Полюбовавшись узорами на стенах, она сомкнула веки, и ее охватил блаженный покой.

Она лежала в ванне до тех пор, пока вошедший слуга не доложил о возвращении Тибора. Она тут же вышла из воды, вытерлась пушистым полотенцем и натянула на себя мужской костюм, уже приготовленный для нее. В гостиную она вошла твердым, решительным шагом. В голове прояснилось, и девушка теперь четко знала, как нужно действовать.

Войдя в комнату, Камилла увидела, что венгр пришел не один. Его сопровождал начальник королевской секретной полиции. Пьер объяснил, что Тибор побывал у короля, которого нужно было предупредить, — ведь затея с таверной окончательно провалилась. Венгр передал собранное Камиллой досье, и монарх тут же принял все необходимые меры, распорядившись схватить заговорщиков силами особой полиции.

— Раскрывать дело весьма рискованно, — сказала юная принцесса. — О наших намерениях теперь известно многим людям, и даже в полиции может оказаться лазутчик…

Глава службы безопасности, которого звали Виллипранди, поспешил вмешаться в разговор:

— Вам не стоит тревожиться, мадемуазель де Бассампьер. Мои люди полностью готовы, но суть дела им неведома. Они привыкли не задавать лишних вопросов.

— Вижу, король все предусмотрел.

— Именно так. Наш повелитель никогда не ошибается. Поручив вам слежку, он также не обманулся, если судить по результатам вашей работы.

Камилла почувствовала себя неловко в присутствии этого человека с медовым голосом и вкрадчивыми манерами. Судя по всему, он не знал, кто она такая и принимал ее за королевскую шпионку. Но можно ли ему верить? На лице его застыло любезное выражение, однако ничто не ускользало от пронизывающего взора холодных глаз.

Она с вызовом бросила:

— Я счастлива, что заслужила вашу похвалу, господин Виллипранди. Сегодня вечером мы будем действовать сообща.

— Вовсе нет, мадемуазель. Король отдал на сей счет четкие распоряжения: ваша миссия окончена, и вам следует оставаться в надежном месте. Его величество не желает подвергать вас бесполезному риску.

Камилла с трудом удержалась от желания влепить пощечину этому улыбающемуся полицейскому. Как смеет он приказывать ей? Заговор направлен против нее, и она намеревалась завершить начатое ею дело. Виллипранди, догадавшись, о чем она думает, мягко добавил:

— Мне поручено передать вам распоряжение короля, но я не получал приказа мешать вам. Решение зависит только от вас. Однако должен предупредить — наш государь не любит, когда ему перечат…

— Мне все равно, — раздраженно ответила она.

— Мадемуазель, — воскликнул Ферриньи, — воля его величества должна быть священной для вас.

— Только не в этом случае. Я обязана сама покончить с заговорщиками, и королю это известно. Не для того я две недели прозябала в таверне, чтобы теперь отойти в сторону. К тому же лишь я одна могу опознать негодяев, не забывайте об этом…

— Мадемуазель, — умоляюще произнес старый граф, явно удрученный упрямством Камиллы, — вы навлечете на себя гнев монарха, если пойдете ему наперекор! Он безжалостно карает тех, кто ставит под сомнение его могущество. — И зашептал Камилле на ухо: — Он так надеется на вас, не разочаровывайте его!

— Я разочарую его скорее тем, что спрячусь от опасности, как трусливая мышь. Решение принято — я приму участие в облаве. Мне необходимо увериться, что никто из этих мерзавцев не ускользнул, поймите!

Старик вздохнул. Упрямство принцев Савойского дома было ему слишком хорошо известно. В глубине души он сознавал, что доводы девушки справедливы и отговорить ее не удастся.

Тибор с Пьером участия в споре не принимали — оба в любом случае встали бы на сторону Камиллы.

Условились, что участники полицейского рейда встретятся с наступлением темноты у дворца графа де Ферриньи.

Когда солнце зашло, подул легкий ветерок, но жара не спадала. Камилла, задыхаясь в своем мужском костюме, стала почти жалеть о легком наряде официантки. В этом пекле легкая блузка и юбка пришлись бы кстати.

Вскоре появился Виллипранди со своими людьми, и Камилла осмотрела их взглядом знатока. Она боялась, что полицейские напялят на себя мундиры, но их начальник знал свое дело — его подчиненные могли незаметно раствориться в толпе и подобраться к заговорщикам, не вызывая никаких подозрений.

Виллипранди, смирившись с участием девушки в облаве, разделил свой отряд на две группы — по десять человек в каждой. Это давало значительное преимущество — так они могли атаковать в нескольких местах одновременно. Как известно, в предприятиях такого рода все решает быстрота.

Итак, полицейский офицер встал во главе одною отряда, взяв себе в помощь Пьера — для опознания заговорщиков; Камилла же с Тибором повели вторую группу. На всех лицах читалась решимость покончить с негодяями и не дать им ускользнуть.

Сама же юная принцесса просто изнывала от нетерпения: разгром заговора означал для нее возврат к нормальной жизни — через несколько часов она обретет наконец желанную свободу!

— Уже полдень, мадемуазель, — сказала горничная, раздвигая шторы.

Лучи света хлынули на постель Камиллы. Девушка оглядывалась вокруг с некоторым удивлением — ей еще не приходилось просыпаться в такой красивой комнате. Нет, ей все это не снилось — впервые со дня своего приезда в Турин она провела ночь не в тюремной камере и не в жалкой мансарде, а в роскошной спальне графского дворца. Заговорщики схвачены, и игра в прятки со смертью закончилась. Отныне ей не нужно скрываться!

Большая комната была затянута желтым шелком. Мебель из розового дерева радовала глаз завитками в барочном стиле. Девушка подумала, что у старого графа де Ферриньи, несмотря на суровые манеры, вкус довольно хороший. Она спросила горничную, как чувствует себя хозяин дома.

— Прекрасно, мадемуазель. Господин граф сейчас в королевском дворце. Он сожалеет, что не смог позавтракать вместе с вами, и приказал подать вам завтрак в спальню. Разумеется, вы можете спуститься в столовую, если хотите…

— О нет, все чудесно, — поспешно сказала Камилла, с вожделением взглянув на поднос.

Когда она облачилась в халат с кокетливыми бантами, в дверь постучал камердинер. Он пришел прислуживать ей. Тарелки подавались из китайского фарфора, а серебряный прибор радовал глаз очень тонкой работой. Девушка наслаждалась как изысканной пищей, так и предупредительным вниманием слуги. Округлые жесты камердинера отличались изящным достоинством, и молодая принцесса поглядывала на него с восхищением — впервые она видела столь изысканного лакея. Сравнения с ним не выдерживали ни старая экономка барона де Бассампьера, ни, тем более, официантки из таверны.

После завтрака камеристка появилась в комнате с платьем небесно-голубого цвета и спросила девушку, подходит ли оно.

— Господин граф заказал его для вас. Он надеется, что не слишком ошибся в размере. Но, если оно вам не понравится, вы можете взять любое другое в гардеробе госпожи графини.

— Какой графини?

— Супруги господина графа, разумеется.

— Разве граф Ферриньи женат? Я никогда не видела его половину.

— Так ведь она проводит лето в Монкальери, потому что в Турине очень жарко. Но завтра госпожа должна вернуться, поскольку ее предупредили о вашем приезде.

Камилла подумала, что у старой графини туалеты, вероятно, унылых цветов, а потому объявила, что платье ее вполне устраивает. Впрочем, душой она не покривила — это был восхитительный наряд из светлого шелка с тонкой бежевой вышивкой и рукавами до локтей, обрамленных кружевами с вкраплением коричневых нитей.

Камеристка помогла ей одеться — юная савоярка и не подозревала, какая это сложная процедура. Поверх рубашки из тончайшего батиста нужно было затянуть корсет со шнуровкой на спине.

— Прошу вас, распустите немного, — сказала Камилла камеристке, которая слишком уж усердствовала.

— Мадемуазель, сейчас в моде тонкая талия!

— Ну и пусть! Я хочу свободно дышать.

— Как пожелаете, мадемуазель, — произнесла служанка недовольным тоном, хотя в глубине души сознавала, что для талии Камиллы корсет, в сущности, не нужен.

Затем девушка надела короткую юбку, к которой прикреплялся кринолин из костяных обручей, перевязанных лентами. Еще несколько нижних юбок — и наконец можно было облачаться в голубое платье, которое также застегивалось на спине.

Камилла с удовлетворением посмотрела на себя в зеркало. Хотя наряд этот крайне неудобен, выглядела она в нем просто очаровательно! А кринолин имел, оказывается, свои преимущества — в нем прохладнее, чем в облегающем платье.

Камеристка попросила девушку сесть перед маленьким туалетным столиком, чтобы причесать ее. Она уложила длинные светлые волосы узлом, воткнув в него крохотные розочки из голубого и коричневого шелка. Завершающей деталью туалета стал тонкий кружевной воротничок.

— Все готово, мадемуазель, — с гордостью произнесла камеристка, любуясь плодами своих усилий. — Если вы хотите слегка подрумянить щеки или взять мантилью, соблаговолите пройти со мной в будуар госпожи графини.

— А удобно ли это?

— Вам незачем тревожиться, господин граф отдал на сей счет точные распоряжения. Он желает, чтобы вы выглядели безупречно на приеме у его величества.

— Когда же мне разрешат встретиться с королем?

— Когда вам будет угодно. Во дворе уже ожидает карета.

— Боже мой, — в смятении произнесла Камилла, — как вы думаете, я выгляжу достаточно прилично, чтобы показаться при дворе?

— Можете в этом не сомневаться, — отрезала камеристка. — По для выхода лучше взять мантилью, так будет элегантнее!

Камилла покорно последовала за камеристкой в будуар графини, выдержанный в белых и розовых тонах, — все в нем дышало женственностью и изяществом. Во всех углах стояли столики со статуэтками из саксонского фарфора. В гардеробе висели наряды всех цветов, а также разнообразные аксессуары — перья, кружева, ленты, шляпки. Камилла оглядывалась с изумлением. Пожалуй, для шестидесятилетней женщины это очень странные вкусы!

— Сколько же лет вашей госпоже? — с любопытством спросила она служанку.

— По правде говоря, ей скоро исполнится двадцать девять, но она скрывает свой возраст и уверяет, будто ей всего лишь двадцать три.

— Двадцать девять лет! Невероятно! Ведь самому графу за семьдесят!

— Такое нередко бывает, мадемуазель, — с философским спокойствием ответила камеристка, протягивая Камилле великолепную мантилью.

Затем молодая женщина спустилась в гостиную, где ее поджидали Тибор с Пьером. Карлик вытаращил глаза при виде своей молочной сестры и одобрительно присвистнул, оценив богатство ее наряда.

— Дорогая моя, ты способна затмить королеву! А сколько сердец разобьется при твоем появлении!

— Перестань! — со смехом сказала Камилла. — При встрече с дедом мне нужно сохранять серьезность, а тут ты с твоими вечными шуточками.

— Мы собираемся сопровождать тебя.

Трое друзей спустились во двор и сели в карету, любезно предоставленную им графом де Ферриньи. Именно в этом экипаже месяц назад Камиллу отвезли в крепость, что могло бы навеять грустные воспоминания, но время испытаний уже закончилось. На сей раз Камилла отправлялась к королю через парадные ворота дворца, ни от кого не скрываясь.

Теперь дворец предстал перед ней во всем своем великолепии. Большая площадь, где возвышался замок королевы-матери — бывшая крепость савойских герцогов, ставшая затем резиденцией королевы-матери, — кишела народом. За площадью начиналась галерея с аркадами — именно через нее можно было пройти в королевский дворец. Слева находилось здание со служебными помещениями, справа галерея Бомон вела к замку королевы-матери. Этот ансамбль производил впечатление импозантной суровости — никаких лишних украшений, никаких архитектурных излишеств. Строгую симметрию линий подчеркивали высокие окна с темными карнизами.

Оказавшись во внутреннем дворе перед трехэтажным дворцом, Камилла обратила внимание, что в более низком северном крыле имеется открытая терраса с прелестным садом. Девушка мысленно пообещала себе наведаться туда как можно скорее.

В сопровождении придворного, которому она сообщила свое имя, Камилла поднялась на второй этаж по изящной лестнице в виде ножниц, созданной гением несравненного Жюварра. Пройдя через множество комнат, чья несколько тяжеловесная роскошь контрастировала с внешней простотой дворца, девушка вошла в зал аудиенций, куда ее пропустили без доклада, не заставив ждать ни секунды. Это, естественно, сразу же привлекло внимание тех, кто толпился у дверей в надежде добиться приема у короля.

Виктор-Амедей с улыбкой смотрел на юную принцессу, которая слегка покраснела под этим пристальным взором. Она восхитительно выглядела в своем небесно-голубом платье, хотя кринолин несколько стеснял ее движения; поклонилась довольно неловко, несмотря на природную грацию.

— Садитесь, дитя мое, — ласково сказал король, взяв ее за руку и подводя к глубокому креслу. — Я счастлив, что нависшая над вами угроза отныне превратилась лишь в дурное воспоминание. Негодяи сидят за решеткой, и теперь мы можем познакомиться поближе. — Он сел рядом с девушкой и заглянул ей в глаза: — Дайте мне как следует вас разглядеть. Вы — живой потрет своей матери… Она была так красива! Но глаза у вас те же, что у моего дорогого сына.

— Сир, прошу вас, позвольте мне увидеть, как выглядели мои родители. Я уже давно об этом мечтала, — робко попросила Камилла.

Несмотря на небольшой рост, король подавлял ее своим величественным видом, однако желание посмотреть на лица погибших родителей все превозмогло.

Монарх безмолвно подошел к секретеру, открыл один из ящиков и достал картину средних размеров.

— Ваш отец, — произнес он печально.

На портрете был изображен молодой человек с лукавой улыбкой и светло-голубыми глазами, в которых угадывалась несгибаемая воля. Старик и девушка долго смотрели на прекрасное лицо умершего принца. Наконец Виктор-Амедей, словно желая отогнать грустные воспоминания, встряхнул головой и проговорил:

— Ваш отец был прирожденным властелином. Я знаю, он стал бы великим королем. Он получил превосходное образование, и я сделал все, чтобы подготовить его к будущему царствованию. Но он умер, а мой второй сын, Карл-Эммануэль, лишен необходимых монарху качеств. Он скрытен, робок, податлив на чужое влияние… Он, без сомнения, обладает храбростью, как и подобает принцу Савойского дома, но в остальном… Нет, я не могу вручить бразды правления этому слабовольному человеку!

Камилла, широко открыв глаза, внимательно слушала деда, стараясь угадать, куда тот клонит. Старик поглядел на нее задумчиво и после паузы продолжил:

— Законным наследником трона Пьемонта и Сардинии должен был стать ребенок Виктора-Амедея-Филиппа… Иными словами, вы, Диана. Однако женщинам отказано в праве наследовать престол… Разве что мне удастся отменить действие салического закона на территории нашей страны.

— Ваше величество, — воскликнула Камилла в ужасе, — боюсь разочаровать вас, но я совершенно не способна управлять государством. Я не обладаю нужными качествами.

— Ошибаетесь, дитя мое.

Виктор-Амедей смотрел на нее пронизывающим взором, словно бы читая все ее мысли. Он был тонким психологом и безошибочно разбирался в людях — инстинкт никогда не подводил его.

— Я вижу в вас задатки настоящего повелителя, — сказал он твердо, — хотя в характере вашем есть черты, которые я не могу одобрить. Нужно уметь подчиняться, чтобы впоследствии иметь право повелевать. Однако недавно вы явили образец крайней недисциплинированности, чем огорчили меня.

Девушка кусала губы. Она хорошо помнила, как уговаривали ее Ферриньи и Виллипранди уступить воле короля. Монарх терпеть не мог, когда ему перечили, а Камилла открыто нарушила его приказ, приняв участие в облаве на заговорщиков. Тем не менее она не жалела о своем поступке, хотя огорчать деда ей тоже не хотелось.

— Сир, простите меня, если я доставила вам беспокойство. Больше всего на свете я жажду угодить вам, исполняя все ваши распоряжения. Но вчерашние аресты без меня были бы невозможны…

— Этого я отрицать не буду. Знайте, что ваши смелость и упорство меня восхищают. Однако вы посмели публично оспорить мой приказ, чем нанесли мне оскорбление. Подобного я не потерплю и хочу, чтобы вы усвоили это крепко-накрепко. К счастью, Ферриньи и глава секретной полиции абсолютно преданы мне и будут молчать об этом злосчастном поступке, иначе вы понесли бы самое суровое наказание. Но, если ваш бунтарский дух еще раз проявится с такой же силой, я вынужден буду преподать вам должный урок, пусть даже вопреки собственному желанию. Именно так мой отец воспитывал меня самого.

— Я понимаю, государь, — пробормотала Камилла, опустив голову.

— Я в этом не до конца убежден, а потому хочу подвергнуть вас еще одному испытанию, прежде чем решить, достойны ли вы стать наследницей престола.

Заметив встревоженное движение девушки, король успокаивающе поднял руку:

— Не бойтесь, ничего страшного больше не предвидится. Просто вы в течение некоторого времени должны будете скрывать свое подлинное имя и называться по-прежнему Камиллой де Бассампьер. Вас это не смущает?

— Нисколько, сир, — воскликнула девушка, которую, напротив, пугала перспектива явиться ко двору в ранге принцессы.

— Очень хорошо. Это спасет вас от толпы льстивых придворных, которые сразу бы начали досаждать вам. Чужое имя станет вашей защитой и позволит чувствовать себя непринужденно. А я смогу получше узнать вас и определить, сможете ли вы в один прекрасный день принять у меня скипетр. Сверх того, утаив от всех существование принцессы крови, я буду иметь полную свободу рук, чтобы добиться отмены салического закона, Вы занимаете главную позицию в моей игре, и я намереваюсь раскрыть тайну лишь в самый последний момент.

Девушка смотрела на монарха, которого явно радовала хитроумность замысла, позволяющего действовать втихомолку.

— Я сделаю все, что вы пожелаете, сир, — сказала она.

— Меньшего я и не ждал от вас, Диана… Простите, Камилла! Передышку мы используем для вашего воспитания. Вы должны стать образцовой придворной дамой В доме графа де Ферриньи, где вы пока останетесь жить, с вами станет заниматься учитель танцев — он покажет вам, как надо держать себя при дворе. Кроме того, нам следует завершить вашу военную подготовку. Я знаю, что вас обучал мэтр Тибор Хайноцеи, следовательно, вы должны хорошо владеть оружием.

— Я умею фехтовать, — скромно ответила девушка.

— Итак, дополнительные уроки вам не требуются, Однако у вас нет опыта настоящей армейской жизни. Я хочу, чтобы вы какое-то время провели в моей лучшей воинской части — Королевском батальоне. Здесь вы будете служить вместе с блестящими офицерами, которые познакомят вас с основами боевой тактики и стратегии… Полагаю, в этих вопросах вы не сильны.

— Согласятся ли они принять в свои ряды женщину?

— Да, если таков будет мой приказ. Превыше всего они ставят дисциплину, и я надеюсь, что в общении с ними вы также научитесь ценить это качество.

Камилла едва удержалась от улыбки. Она жаждала окунуться в солдатскую жизнь. Хотя красивые платья очень ей нравились, она с испугом думала о том, что ей придется заниматься одними лишь нарядами. Своим предложением вступить в блестящий батальон дед угодил ей как нельзя более.

— Когда же мне надо отправиться в казарму? — спросила она, ощутив желание немедля влиться в офицерскую среду.

— Через несколько дней, когда командир батальона вернется в Турин. Вы его хорошо знаете, это шевалье д’Амбремон. Я отослал его подлечиться в Риволи. Вчера беднягу кто-то огрел по голове. В последнее время ему положительно не везет…

Услышав из уст короля имя Филиппа, девушка почувствовала, как сильнее забилось у нее сердце. Она потупилась, чтобы скрыть волнение. Значит, им предстоит новая встреча! С трудом сглотнув слюну, она пробормотала:

— Думаю, ему было очень неприятно исполнять ваше поручение. Такому великолепному офицеру должна претить роль тюремщика.

— Это правда. Он человек выдающихся качеств, и я полностью ему доверяю. Однако считаю полезными для него отдельные неудачи. Успех может вскружить голову…

Разговор продолжался еще несколько минут. Камилле хотелось побольше узнать о родителях, но нельзя было отнимать у монарха драгоценное время. На прощание Виктор-Амедей пожелал ей как можно быстрее освоиться с кринолином и научиться грациозно приседать в реверансе. Ее официальное представление ко двору состоится через десять дней — вполне достаточный срок, чтобы усвоить необходимые манеры и заказать туалеты, подобающие знатной даме.

Ласково поцеловав внучку в лоб, король отпустил ее со словами:

— Мой кабинет всегда открыт для вас. Вы можете навещать меня в любое время. Я готов ответить на все вопросы о ваших родителях и познакомить вас со славной историей Савойского дома.

Камилла вернулась в дом графа и провела вечер с друзьями, очень довольная своим свиданием с монархом.

Рано утром в спальню Камиллы впорхнула графиня де Ферриньи, вся в шелках и бантах.

— Ах, дорогая моя, — обратилась она к девушке как к старинной знакомой, — надеюсь, я не опоздала? Едва я услышала, что вам необходимо обновить гардероб, как тут же устремилась в Турин. Ради вас я готова отказаться даже от Монкальери! Но ведь и дело это первостепенной важности! Официальное представление ко двору! Такое бывает раз в жизни.

Она внезапно умолкла и дружески потрепала Камиллу веером по щеке. Лицо ее озарилось ослепительной улыбкой:

— А вы прехорошенькая! Просто приятно смотреть.

— Спасибо, мадам.

— О, никаких «мадам», зовите меня Зефирина. Да, да, я подлинная дочь эфира! — воскликнула она, грациозно обмахиваясь веером. — А вы Камилла, не так ли? Тоже неплохо звучит.

Юная принцесса с улыбкой смотрела на порхающую по комнате графиню, которая говорила не умолкая и одновременно любовно оглаживала столики, статуэтки, безделушки, заполняющие спальню. Это была очаровательная свежая женщина с пухлыми чувственными губами и роскошными формами. Ее каштановые волосы с медным отливом были завиты очень мелко, кожа отличалась необыкновенной белизной, а на задорно вздернутом носике красовались веснушки, с которыми она, судя по всему, безуспешно боролась. В одежде, в манере держаться, во всем облике ее явственно ощущалась жажда жизни, что забавно контрастировало с несколько унылыми повадками престарелого супруга.

— Самое главное, дорогая моя, это платье, предназначенное для официальной церемонии. Оно должно быть потрясающим, великолепным! И никакого черного цвета, хотя во Франции это сейчас модно. Я буду вашей крестной матерью, да, да, не возражайте! Наши туалеты должны гармонировать… Давайте примерим вот это, парчовое… Поглядим, идет ли оно вам.

Камилла покорно исполняла все распоряжения графини. Ее вкусу можно было доверять, делая, впрочем, поправку на склонность к слишком ярким тонам. Когда появился портной, чтобы снять мерку, именно Зефирина дала ему самые точные указания по поводу вечернего платья. Для Камиллы она заказала наряд из светло-голубой тафты с золотыми шнурами; для себя — из шелка абрикосового цвета с сине-золотой вышивкой. Это сочетание обещало быть очень выигрышным, когда они направятся к королевскому трону между двух рядов раззолоченных придворных. Зефирина заранее вспыхивала от удовольствия, представляя себе это зрелище.

— Теперь нам надо перекусить, — властно произнесла она. — Учитель танцев явится через час, и перед встречей с ним необходимо набраться сил. Он такой придирчивый!

Она повела свою новую подругу в небольшую столовую, предназначенную для семейных обедов. Камилла с восторгом смотрела на изысканную мебель и изящные фарфоровые статуэтки, украшавшие комнату.

— Прелестно! У вас красивый дом, Зефирина. Все здесь радует глаз.

— Да, верно, — с гордостью сказала графиня. — Но, поверьте, когда я здесь появилась, все выглядело иначе. У первой супруги моего мужа вкусы были довольно мрачные. К счастью, Козленочек позволил мне все переделать.

Камилла догадалась, что милое прозвище Козленочек относится к почтенному графу де Ферриньи. Она стала расспрашивать Зефирину об обстоятельствах, предшествующих замужеству, проявив при этом величайший такт. Однако графиня настолько любила говорить о себе, что выложила все без утайки — вплоть до самых интимных деталей.

Воздавая должное жареному угрю, весьма модному в то время блюду, принцесса узнала, как овдовевший граф влюбился в очаровательную Зефирину, которая принадлежала к знатной, но почти разорившейся семье. Она была младшей из трех дочерей, и Ферриньи взял ее без приданого и потакал всем ее капризам. В обмен на супружеские ласки он предоставил молодой жене полную свободу, не возражая даже против любовников, при условии, что это не будет вредить его репутации.

Камилла с удивлением поняла, что графиня нисколько не тяготится своим положением и в каком-то смысле даже привязана к своему старому мужу. Она украсила его жизнь молодостью и красотой, а он подарил ей богатство и блеск, о которых она всегда мечтала.

Задушевный разговор прервался с появлением учителя танцев. Камилла никогда еще не видела человека с такой необычной внешностью — длинный, худой, на высоченных красных каблуках, в завитом и напудренном парике. Девушка с изумлением разглядывала и его красно-желтый костюм с бесчисленными зелеными бантами на рукавах, плечах и коленях. Он говорил по-французски с заметным акцентом и бурно жестикулировал, откровенно любуясь собой. На каждом пальце у него сверкало по перстню.

— Где та особа, что находится под покровительством его величества? — театрально воскликнул он.

— Перед вами Камилла де Бассампьер, мэтр, — поспешно ответила Зефирина. — Ее официальное представление ко двору состоится через десять дней.

Вооружившись лорнетом, учитель танцев стал кружить вокруг Камиллы, оглядывая ее со всех сторон. Девушка с трудом удерживалась от безумного желания расхохотаться и опускала глаза, чтобы не видеть этого потешного человечка, который сурово хмурил лицо, покрытое толстым слоем белил. Она спрашивала себя, как удается Зефирине сохранять серьезность. Но графиня, казалось, с величайшим почтением внимала старинному персонажу. А тот заставил свою будущую ученицу сесть, встать, пройтись по комнате и наконец произнес с тяжелым вздохом:

— Боже, Боже! Всего десять дней! Не знаю, справлюсь ли я… Ноша почти непосильная! Это не женщина, а гусар! Но пусть никто не скажет, будто мэтр Пульчинабелли отступил перед задачей, сравнимой с подвигами Геракла. Мы начнем немедленно, нельзя терять ни минуты…

Прежде всего он обучил Камиллу искусству делать реверансы. Их оказалось множество — если в присутствии короля полагалось присесть очень глубоко, то друг друга придворные приветствовали небольшим поклоном. Девушка узнала, сколько нюансов таит в себе простой кивок — все зависит от того, с кем здороваешься. Мэтр показал ей различные грациозные жесты и пояснил, в каких ситуациях следует к ним прибегать. Камилла и вообразить не могла, что самые обычные слова — типа «добрый день» или «до свидания» — могут звучать ласково и гневно, интригующе и любезно, вызывающе и льстиво!

Затем состоялся первый урок танца — мэтр прошелся в медленном ритме паваны, напевая фальцетом модную арию.

Когда он в конце концов откланялся, пообещав явиться на следующий день, Камилла едва держалась на ногах от усталости, оглушенная перекрестным огнем замечаний Зефирины и сетований учителя танцев.

Было уже почти шесть часов вечера. Она понятия не имела, чем занимаются Тибор с Пьером, и ей хотелось навестить деда. Она решила немедленно отправиться во дворец, но графиня остановила ее:

— Послушайте, дорогая, вы не можете ходить по городу пешком, это просто неприлично! Сейчас я переоденусь, и мы поедем в карете.

— Откровенно говоря, уже очень поздно. Если мы займемся туалетами, то не кончим до полуночи. Позвольте мне поехать одной.

— Будь по-вашему, Камилла. Жду вас к ужину. Мы накрываем в девять.

Девушка, поблагодарив хозяйку дома за любезность, поспешно направилась к выходу.

Теперь она знала, как пройти в кабинет короля, не показываясь на галереях, где постоянно толпились придворные. Гвардейцы охраны получили приказ беспрепятственно пропускать ее. Королевский секретарь вышел ей навстречу со словами:

— Его величество занимается государственными делами. Но мне поручено провести вас в библиотеку и показать все книги, в которых описывается история достославного Савойского дома.

Камилла последовала за секретарем, и тот вручил ей несколько объемистых томов, где повествовалось о деяниях ее предков. Она с увлечением погрузилась в чтение: трепетала от восторга, узнавая о подвигах Юмбера Белорукого, первого графа Савойского, который жил в начале XI века; изумлялась стремительному восхождению Амедея VIII — именно он стал герцогом в 1416 году, а потом был избран папой, приняв имя Феликса V.

Она получила представление о том, как Савойский дом постепенно овладел обширными землями, выбившись в первые ряды европейских стран в середине XV века. Герцоги правили твердой рукой и сумели обеспечить своему народу определенное процветание.

Правда, в эпоху Ренессанса Савойское герцогство стало жертвой захватнических замыслов Франции — французский монарх прибрал к рукам этот лакомый кусок. Но в царствование Эммануэля-Филибера Савойское государство возродилось, а столица его была перенесена из Шамбери в Турин.

Камилла была настолько увлечена историей Савойи, что не услышала, когда час спустя в кабинет вошел король.

— Вы усердно трудитесь, — сказал он с улыбкой.

— Это так увлекательно, и мне столько нужно узнать, — ответила она не задумываясь.

Затем, осознав, что говорит с монархом, девушка торопливо встала и присела в глубоком реверансе, который освоила лишь сегодня.

На лице Виктора-Амедея отразилось удовольствие:

— Вижу, вам пошли впрок уроки мэтра Пульчинабелли.

— Он утверждает, что взвалил на свои плечи немыслимо тяжкую ношу.

— Он это всегда говорит. Даже меня попрекнул недостатком величия. Но никто лучше него не знает придворный этикет и куртуазные манеры. Как он вам показался?

— Поразительный человек!

— Это еще слабо сказано, — со смехом ответил король.

Они побеседовали еще некоторое время, явно довольные друг другом. Король расспросил Камиллу о детских годах, проведенных в замке барона де Бассампьера, а затем простился с внучкой, поскольку его ждали неотложные дела. Однако и в этот раз он повторил свое приглашение заходить к нему свободно, чтобы изучать историю семьи.

Девушка вышла из кабинета, собираясь покинуть дворец, но тут внимание ее привлекли звуки музыки, доносившейся откуда-то издалека. Заинтригованная, она двинулась на чарующие звуки. Пройди через множество комнат, она оказалась перед входом в зал, в котором репетировал придворный оркестр, готовясь к какому-то празднеству. Не в силах превозмочь любопытство, она заглянула в приоткрытую дверь и замерла в восторженном изумлении — ее потрясла и красота зала, и огромное число музыкантов. Никогда еще ей не доводилось видеть оркестр из тридцати человек, причем все они играли поразительно слаженно, подчиняясь жестам величественного дирижера.

Камилле казалось, будто она видит чудесный сон. Мощные аккорды находили отклик в каждой клеточке ее тела, она словно бы сливалась с мелодией — такой осязаемой и реальной, что хотелось ловить эти звуки руками.

Девушка стояла, словно зачарованная, — она в жизни не слышала ничего подобного. Иногда бродячие музыканты давали небольшие концерты в замке барона де Бассампьера, но выступали они обычно вдвоем или, самое большее, втроем. А мастерство их не выдерживало никакого сравнения с виртуозной игрой королевского оркестра, Камилла с особой остротой ощущала красоту этого зрелища. Она могла бы остаться здесь на весь вечер, слушая веселые и грустные мелодии, сменявшие друг друга, но внезапно кто-то положил руку ей на плечо, и она, вздрогнув, обернулась.

Перед ней, с лукавой улыбкой на устах, стоял молодой человек.

— Если маэстро заметит вас, будет большой скандал, — сказал он насмешливо.

— Но почему? — воскликнула Камилла, возвращаясь на землю. — Я ничего плохого не сделала.

— Мы-то с вами это знаем, а вот он — нет. Такой вздорный человек! Но этот мизантроп дарит нам божественную музыку. Удивительно, правда? Если он вас увидит, то обвинит в том, что вы шпионите за ним, и наотрез откажется играть на ближайшем концерте. Разве вам нужны неприятности?

— Конечно, нет, — ответила девушка, которую словно бы окатили холодной водой. — Давайте лучше уйдем отсюда.

Она стремительно отошла от дверей. Дворянин неотступно следовал за ней.

— Такой очаровательной девушке я могу сказать: тут есть тихое местечко, где все слышно… А нас никто не увидит.

Камилла остановилась и внимательно посмотрела на молодого человека. Красив, на вид лет двадцать пять, одет в красный мундир Королевского батальона. Она отметила его светло-русые волосы и почти зеленые глаза. Смеющийся взгляд придавал его лицу мальчишеское выражение. Он походил на шаловливого ребенка, хотя повадки его не оставляли сомнений — он жаждал очередной победы. Камилла улыбнулась краем губ:

— Благодарю вас, сударь, но мне нужно идти. Как-нибудь в другой раз! — И она решительно направилась к выходу.

— Скажите мне хотя бы: как вас зовут? — воскликнул юноша, устремляясь за ней с явно раздосадованным видом.

— Сначала назовите ваше имя.

— Виконт Микаэль де Ландрупсен, ваш покорный слуга.

— Вы не пьмонтец?

— Датчанин.

— Что ж, виконт, счастлива познакомиться с вами. Надеюсь, мы еще встретимся.

Прежде чем он успел открыть рот, она вскочила в карсту Зефирины, поджидавшую у входа, оставив молодого дворянина в полной растерянности. У него так вытянулось лицо, что она почувствовала к нему жалость и, высунувшись из окошка, дружески помахала рукой. Датчанин ответил ей ослепительной улыбкой, и с этим приятным воспоминанием она вернулась во дворец графа де Ферриньи.

Следующие два дня Камилла занималась именно тем, что ей вменили в обязанность: тренировалась с учителем танцев, терпеливо снося его брюзжание, затем устремлялась в королевский дворец, чтобы погрузиться в историю Савойской династии.

С Пьером она виделась только изредка, поскольку молочный брат сообщил ей о своем намерении поступить в университет. А Тибор как сквозь землю провалился! Но на юную принцессу обрушилось столько новых забот, что она почти не задумывалась о причинах отсутствия оруженосца.

Понемногу девушка привыкала к неудобным кринолинам и тесным корсетам; научилась изящно передвигаться в этих громоздких туалетах и освоила сложные па модных танцев — чаконы, джиги, менуэта…

Пульчинабелли являлся вместе с флейтистом, который умел наигрывать разные мелодии; сам же учитель танцев важно повторял свои бесконечные «раз, два, три», отбивая ритм тростью, увитой зелеными бантами. Камиллу по-прежнему приводили в изумление эксцентричные наряды итальянца. Каждый день он облачался в новый камзол кричащего цвета, украшенный самыми немыслимыми безделушками — крохотными искусственными птичками, яркими брошками, замысловатыми узелками…

Он театральным жестом воздевал руки к небу при каждой ошибке Камиллы, жалуясь, что вынужден расходовать свой громадный талант на неблагодарных учеников. Но в душе он сознавал, что девушка добилась больших успехов за очень короткое время, а ее прирожденной грацией нельзя было не любоваться.

После занятий Камилла примеряла с помощью Зефирины уже почти готовые новые платья: костюм для верховой езды, придворные наряды с кринолином, домашний пеньюар, который можно было носить без корсета, различные одеяния для прогулок, для визитов, для семейного обеда, званого ужина… И разумеется, ей принесли ворох тонких рубашек, роскошное нижнее белье, красивые туфельки на высоких каблуках и куда более устойчивые ботиночки.

Графиня умела безошибочно выбрать самую дорогую ткань наилучшего качества, однако Камилла не во всем следовала советам подруги, которой нравились слишком яркие тона и всевозможные безделушки. Девушка инстинктивно чувствовала, что ей подойдет более скромный стиль, а потому всегда отдавала предпочтение изящной простоте.

Сразу же после обеда Камилла бежала в королевский дворец. Она всегда входила в потайную дверь, предназначенную для слуг и секретарей монарха, отправлялась в библиотеку и проводила долгие часы за чтением. Дед время от времени заходил поговорить с юной принцессой, отвечал на ее вопросы и с одобрением отмечал перемены в ее манерах — она становилась настоящей придворной дамой.

Наступил четвертый день работы с документами. Камилла с жадностью углубилась в историю герцога Амедея VIII — подлинного законодателя, даровавшего своей стране новое уложение — «Савойский статут». Именно этими законами была заложена прочная финансовая система государства. Девушка услышала, как открывается дверь и бросилась навстречу королю, чтобы поделиться с ним радостью открытия.

— Сир, это изумительно, — начала она, но тут же осеклась, увидев, что монарх пришел не один.

Сопровождал его человек, которого она хорошо знала, — шевалье д’Амбремон!

Молодой офицер глядел на нее с таким же изумлением. Он был ошеломлен элегантностью ее платья, красотой прически, безупречными манерами и ласковой непринужденностью, с которой она обратилась к королю. Быстро опомнившись, он стиснул зубы и сжал кулаки, испепелив девушку грозным взглядом.

Она знала, что ей ничего не грозит в присутствии Виктора-Амедея, и, хотя сердце ее заколотилось при виде великолепного офицера, с которым она так часто вступала в схватку, взглянула на шевалье с вызовом, стараясь не выдать своего смятения.

— Вы, конечно, знакомы с мадемуазель де Бассампьер, — сказал король, заметив гневное движение Филиппа.

А тот процедил сквозь зубы, не сводя глаз с Камиллы:

— Сир, должен уведомить ваше величество, что эта женщина обманным путем присвоила себе благородное имя. У меня есть доказательства: всего лишь несколько дней назад я видел ее в таверне, где она подвизалась в качестве официантки.

Монарх произнес примирительным тоном:

— Филипп, мне пора кое-что вам объяснить. Эта юная особа по праву носит имя Камиллы де Бассампьер. Но, поскольку над ней нависла страшная опасность, ей пришлось выступать в весьма странной, согласен с вами, роли, что могло ввести вас в заблуждение.

Молодой дворянин слушал короля с неослабным вниманием, словно стремясь проникнуть в тайный смысл его слов. Он понимал, что здесь сокрыт ключ ко всем загадочным событиям недавнего времени. А Виктор-Амедей продолжал:

— Поскольку сама жизнь девушки была под угрозой, я счел наиболее безопасным заключить ее в крепость, под надежную охрану. Для этого мне нужен был офицер, которому я мог бы полностью доверять… Кто взял бы на себя эту неблагодарную миссию, не задавая лишних вопросов? Мой выбор пал на вас, и вы прекрасно справились с задачей. Однако разумная предосторожность требовала оставить вас в неведении… Уверен, что вы согласитесь с моими резонами, дорогой Филипп. Вы знаете, как я люблю и уважаю вас.

Эти слова успокоили молодого офицера, поскольку свидетельствовали о милостивом отношении к нему монарха. В то же время ему было неприятно, что разговор происходит в присутствии Камиллы. Девушка прекрасно знала, как бесила его роль тюремщика и как бездарно он провалил порученное ему дело. С трудом взяв себя в руки, он почтительно ответил:

— Вашему величеству известна моя абсолютная преданность. Но могу ли я узнать, какая же именно опасность угрожала мадемуазель де Бассампьер?

— Несколько негодяев пытались убить ее и одновременно нанести громадный ущерб короне. Больше я ничего не могу вам сказать. Теперь мерзавцы оказались за решеткой благодаря расследованию, проведенному мадемуазель де Бассампьер. Она блестяще справилась с труднейшей задачей.

Камилла в продолжение всей беседы неотрывно смотрела на Филиппа. Она видела, как тот переводит взгляд с нее на монарха. Было ясно, что шевалье не вполне избавился от своих подозрений и по-прежнему питает к ней злобу. Он не подвергал сомнению слова монарха, которого глубоко почитал, но считал, что пронырливой девице удалось обмануть суверена, убаюкав сладкими речами. Он имел возможность убедиться в ее способностях такого рода.

Однако это, в конце концов, его уже не касалось, Он сказал себе, что ему больше не придется иметь дела с этой змеей, и слава Богу!

Но тут король, словно бы прочитав его мысли, нанес ему сокрушительный удар:

— По правде говоря, ваша миссия еще далека от завершения.

Филипп напрягся, готовясь к худшему.

— Я прошу вас оказать мне услугу, шевалье: я хочу, чтобы эта девушка поступила на службу в Королевский батальон.

На сей раз Филипп пришел в такую ярость, что не сумел сдержаться несмотря на присутствие короля:

— В Королевский батальон! Но, ваше величество, это просто невозможно! Офицеры никогда не примут в свои ряды женщину, и весь порядок полетит к чертям!

— Придется вам все же смириться с этим, поскольку решения своего я не отменю. Камилла станет офицером моей лучшей воинской части, а те, кому это не по нраву, могут подать в отставку. Вам известно, что я требую от своих дворян железной дисциплины. Девушка должна получить полную боевую подготовку, такова моя воля. Вы будете относиться к ней точно так же, как к другим офицерам, не давая ей никакой поблажки. Вы поняли меня?

Шевалье был удручен. Но король не оставил ему выхода — пришлось склониться перед приказом суверена. Он все-таки сделал еще одну, последнюю попытку:

— Сир, позволю себе повторить: присутствие женщины в Королевском батальоне нарушит установленный порядок и нанесет ущерб репутации нашей части. Разве нельзя зачислить ее в какой-нибудь другой полк, где она также может получить военную подготовку?

— Шевалье, это не предмет для дискуссий. Камилла прекрасно владеет всеми видами оружия, и мало кто может с ней сравниться в этом отношении. Думаю, вы скоро сами убедитесь в справедливости моих слов. Исполняйте распоряжение: сделайте все необходимое, чтобы она могла начать службу, и регулярно докладывайте мне как о ее поведении, так и об успехах.

Король произнес свой вердикт тоном, не оставляющим никаких сомнений, а затем величественно удалился.

Филипп с Камиллой остались одни, лицом к лицу, в тяжком молчании, скрестив лишь взгляды. Оба внезапно ясно представили все, что пришлось им вынести друг от друга с момента первой встречи.

Первым заговорил молодой офицер.

— Какую предательскую уловку вы использовали на сей раз? — произнес он с величайшим презрением.

— Король принял решение независимо от меня. Именно ему пришла в голову мысль, что я должна служить в вашем батальоне.

Дворянин оскорбительно расхохотался:

— Видимо, ему хотелось потрафить ловкой любовнице. Других причин я не вижу.

Девушка побледнела от возмущения, и на висках ее нервно забились синеватые жилки.

— Ваша низость бесчестит только вас, — бросила она с нарочитой небрежностью.

Филипп громко рассмеялся, чем удивил Камиллу. Помимо воли она залюбовалась молодым красавцем, походившим в эту минуту на лукавого мальчишку. При других обстоятельствах она тоже не удержалась бы от смеха, однако этот человек посмел оскорбить ее, и об этом нельзя забывать! Поэтому она с достоинством стала ждать, когда офицер уймется.

Наконец тот успокоился и смерил ее взглядом, который показался ей издевательским.

— Да, вы на редкость хитроумная особа. Теперь я понимаю, отчего такой тонкий психолог, как король, поддался на ваши ухищрения. Не будь у меня опыта общения с вами, я бы вам тоже поверил!

— Извольте подчиняться полученным приказам, — сухо промолвила Камилла. — Никто не просит вас комментировать их.

— В этом вы ошибаетесь. Король только что велел мне докладывать о вашем поведении. И я не собираюсь что-либо от него скрывать. Хочу предупредить вас сразу же: не ждите никакого снисхождения. О любой вашей оплошности будет сообщено королю, который очень скоро убедится в полной вашей неспособности нести службу в Королевском батальоне. Я уже сейчас убежден в этом.

— Спасибо за предупреждение, сударь. Я готова ко всем неожиданностям и буду начеку, не сомневайтесь!

Филипп снисходительно улыбнулся:

— Это мы еще посмотрим!

В черных глазах шевалье внезапно зажегся огонек насмешливого удовлетворения. В сущности, это был прекрасный способ расквитаться с несносной девицей. Она не вынесет тягот военной жизни и начнет оспаривать приказы, хныкать и лить слезы. Тогда от нее можно будет окончательно избавиться, а король поймет, что от подобной дурищи толку не дождешься.

— Следуйте за мной, — властно распорядился он и, не оглядываясь, направился к выходу.

Он привел девушку в то крыло королевского дворца, где размещался Королевский батальон. Кованая позолоченная решетка преграждала доступ в маленький дворик, вымощенный булыжником. Встав в воротах, шевалье весело произнес:

— Сообщаю вам первое правило: входить сюда может лишь тот, кто носит форменный мундир батальона. Вы пренебрегли этим требованием, а потому вам придется остаться здесь, пока вы не разрешите эту маленькую проблему.

— Но… но где же я возьму мундир?

— А вот это, моя дорогая, ваше дело. Не пытайтесь проникнуть внутрь силой или хитростью — это серьезный дисциплинарный проступок!

Очень довольный собой, офицер удалился. Камилла глядела ему вслед в ярости и смятении. Вцепившись руками в решетку, она бессильно всматривалась в недоступный дворик, пытаясь найти какой-нибудь выход из этой нелепой ситуации. Конечно, мундир можно заказать у портного, но это займет несколько дней. А она умирала от желания окунуться в военную жизнь, заняться вновь фехтованием, стрельбой и верховой ездой — тем, что любила больше всего на свете. К тому же она не могла допустить, чтобы Филипп восторжествовал над ней. Он считает, что ее остановит такое крохотное препятствие? Скоро он убедится в своей ошибке! Ей очень хотелось утереть нос этому самовлюбленному щеголю. Но как же сделать это?

Сзади раздался голос, заставивший ее вздрогнуть:

— Наконец-то я нашел вас!

Обернувшись, она увидела виконта де Ландрупсена, который смотрел на нее с очевидным удовольствием.

— Скажите же мне, как ваше имя, красавица? Вот уже три дня я ищу свою прекрасную незнакомку, — промолвил он тоном деланного упрека.

Он выглядел очаровательно со своей широкой улыбкой, смеющимися глазами и вздернутым веснушчатым носом. В его присутствии Камилла вдруг почувствовала себя спокойно и уверенно. На нем был красный мундир Королевского батальона, а ростом девушка была лишь чуточку пониже!

— Боже мой, виконт, я готова назвать вам свое имя, но взамен вы должны оказать мне услугу.

— Разве я могу вам хоть в чем-либо отказать, дама моего сердца? — произнес он, галантно приложив руку к груди. — Я буду безмерно счастлив угодить вам!

— В таком случае знайте, что меня зовут Камилла де Бассампьер…

— Прелестное имя!

— Я оказалась в затруднительном положении, и только вы можете мне помочь.

— Что я должен сделать? — вскричал виконт, до глубины души взволнованный проникновенным взором огромных голубых глаз и умоляющим тоном девушки.

— Возможно, у вас имеется в запасе еще хотя бы один такой же прекрасный мундир?

— Конечно! — ответил он, заинтригованный этим вопросом.

— Одолжите мне его.

— Как? Одо… одолжить вам форменный мундир батальона? Но зачем это вам?

— Сударь, вы обещали исполнить любое мое желание, — с упреком сказала Камилла.

— Это правда, но… но могу я узнать, чем вызвана столь странная просьба?

— Мне нужно войти в помещение, отведенное для офицеров, а без мундира это сделать невозможно.

Улыбка сползла с лица виконта:

— Мадам, носить этот мундир имеет право лишь дворянин, зачисленный в батальон по приказу короля.

— Но я зачислена по приказу короля! С сегодняшнего дня. Шевалье д’Амбремон вам это подтвердит.

Изумленный датчанин произнес укоризненно, на сей раз уже не пытаясь шутить:

— Вы отдаете себе отчет, что, втянув меня в свои забавы, ставите под удар мою репутацию? Это грозит мне бесчестьем. Неужели вы хотите погубить меня?

— Послушайте, виконт, я сказала вам истинную правду. Да и зачем мне подставлять вас? Я не желаю вам зла, поверьте! Клянусь, у меня нет никаких задних мыслей, и ваши подозрения просто оскорбительны!

Девушка говорила с такой искренностью, что галантный офицер решил уступить. Да и как отказать прелестной блондинке? Он быстро ушел, а через минуту вернулся с желанным мундиром.

— Я носил эту форму четыре года назад, когда только приехал из Дании. Тогда я был пониже ростом, так что вам он придется впору.

Девушка, которую переполняло чувство благодарности, поцеловала молодого офицера в щеку, отчего тот зарделся. Затем устремилась в кусты, чтобы переодеться, совершенно забыв, что одета не в простенькое крестьянское платье! Она никак не могла сладить в одиночку с этим сложным нарядом.

Робко выглянув из-за зеленой листвы, она окликнула виконта, который стоял чуть поодаль, повернувшись спиной, и попросила помочь ей. Тот поспешно подбежал, на секунду заколебался, а затем стал расшнуровывать корсаж. Пальцы у него подрагивали, он старался не думать о бархатной коже, к которой временами прикасался. Слыша его учащенное дыхание, Камилла понимала, как он взволнован, но это ее ничуть не пугало. Конечно, Ландрупсен не из тех, кто поступил бы бесчестно с доверившейся ему девушкой!

Наконец ей удалось избавиться от своих обременительных юбок, а мундир она уже натянула сама. Форма была великовата, однако в первые дни это большого значения не имело.

Выйдя из кустов, она одарила датчанина сияющей улыбкой:

— Сударь, я горжусь знакомством с таким безупречным дворянином, как вы. Мы скоро станем друзьями, уверена в этом.

Молодой человек не решился сказать, что надеется на большее, нежели просто дружба. Он и так испытал слишком много волнений за один день!

Они направились в казарму. Виконт шел чуть впереди, показывая девушке дорогу в фехтовальный зал. Если она просто посмеялась над ним, то это сразу же выяснится. И он был готов нести полную ответственность за последствия.

Филипп считал, что избавился от Камиллы по крайней мере на несколько дней. Небрежно прислонившись к обшитой дубовыми панелями стене, он беседовал с двумя сослуживцами и, судя по всему, пребывал в отличном расположении духа. Время от времени он поглядывал на шестерых фехтовальщиков с видом человека, привыкшего наблюдать за схватками лучших мастеров клинка. Каждый выпад сопровождался громким возгласом, заглушавшим разговоры — в зале находилось много офицеров, которые пришли сюда потренироваться и поболтать.

Внезапно наступила оглушительная тишина. Все головы повернулись к двери, и на всех лицах выразилось крайнее изумление. Шевалье д’Амбремон также взглянул туда, и с губ его едва не сорвалось проклятие — на пороге стояла Камилла в форменном мундире!

Она держалась очень прямо и выглядела необыкновенно хрупкой, однако в ней не чувствовалось никакого смятения или растерянности. Она спокойно изучала убранство зала и офицеров, а за спиной ее переминался с ноги на ногу явно встревоженный виконт Ландрупсен — очевидно, именно ему девушка и была обязана своим мундиром!

Филипп быстро направился к ней, и она на секунду испугалась, увидев, какой злобой полыхают его черные глаза. Но он заговорил ровным тоном, с преувеличенной вежливостью:

— Входите же, мадемуазель де Бассампьер, я должен представить вас личному составу батальона. Господа, приказом его величества в нашу часть назначена офицером вот эта молодая особа. Разумеется, нам непривычно иметь в своих рядах женщину, но такова воля короля, и я надеюсь, что вы окажете Камилле де Бассампьер подобающий прием.

Это известие произвело эффект разорвавшейся бомбы. Дворяне, все ближе подходившие к дверям, в безмолвии выстроились полукругом, не сводя глаз с девушки.

Первым подошел к ней, чтобы поздравить, Микаэль де Ландрупсен. Датчанин внутренне ликовал — Камилла не солгала ему! Следуя его примеру, еще несколько молодых офицеров обратились к незнакомке с дружеским словом. Камилла прочла в их глазах любопытство, смешанное с восхищением. Их явно ослепила ее потрясающая красота, и они сочли, что присутствие женщины в батальоне сулит им в будущем приятные минуты.

Все остальные выжидали. Привыкнув подчиняться королю без рассуждений, они все же не могли скрыть удивления — подобное решение казалось им противоестественным. Один из офицеров вышел из зала, не сказав ни слова и не пытаясь скрыть своего недовольства. Другие повернулись к Филиппу, чтобы громко выразить свое возмущение; особенно негодовал тот, что был постарше:

— Если это шутка, д’Амбремон, то я не считаю ее удачной! Нельзя играть честью нашего батальона.

— Это не игра, Виллерман, повторяю, такова воля короля, — холодно ответил шевалье.

— Король просто потерял голову! Подсунуть нам женщину! Что же он еще от нас потребует? Может, заставит пряжу ткать?

— Придержите язык, маркиз, вы перешли все границы, оскорбляя своего суверена!

— Это он оскорбил нас, навязав женщину! Мы солдаты, черт побери, и поступили на службу, чтобы сражаться!

— Она тоже, — нехотя промолвил Филипп.

Он проклинал в душе офицера, который вынудил его стать на защиту мерзкой девицы. Но тут в разговор вмешалась Камилла.

— Позвольте мне самой решить эту проблему, шевалье, — отчетливо произнесла она. — И, повернувшись к маркизу де Виллерман у, спросила: — Что именно вас не устраивает во мне, сударь? То, что я женщина, или то, что я не умею владеть оружием?

— И то и другое!

— Что касается моего пола, то здесь я бессильна, а вот в отношении военного искусства могу немедленно доказать, что вы заблуждаетесь.

Дворянин насмешливо осклабился:

— В довершение всего нам подсунули хвастунью!

— Если вы еще раз позволите себе оскорбить меня, я вызову вас на дуэль.

— Дуэли строжайше запрещены, — сухо сообщил Филипп. — Наши шпаги служат монарху, а не уязвленному самолюбию.

— В таком случае мы можем сразиться по-дружески, как это происходит во время тренировки, — не сдавалась Камилла.

— Чтобы я скрестил с вами шпагу? Никогда! Никто не заставит меня участвовать в вашем шутовском маскараде! — прорычал Виллерман.

— Неужели вы боитесь?

— Боюсь? Уж не вас ли?

— Вы боитесь скрестить со мной шпагу, все присутствующие могут засвидетельствовать это.

— Я не фехтую с женщинами.

— Тогда я скажу, что вы трус, сударь!

Маркиз вскинул голову, как если бы ему залепили пощечину. А Камилла выхватила шпагу, готовясь к схватке. Офицер бросился на нее, совершенно не помышляя о защите, и девушка в мгновение ока разоружила его, выбив рапиру из рук.

— Разрешаю вам поднять шпагу, — сказала юная фехтовальщица, не спуская с противника глаз.

Задетый за живое Виллерман вновь устремился в атаку, торопясь покончить с неприятным делом, но стараясь более не совершать опрометчивых выпадов. Тем временем девушка отражала каждый его удар и тут же наносила ответный.

— Сударь, если бы это был не тренировочный бой, вам пришлось бы проститься с жизнью. Я могла бы проткнуть вас несколько раз, признайтесь! — бросила Камилла.

Однако маркиз не желал уступать и продолжал с ожесточением нападать. Тогда Камилла, проявив изумительную ловкость, срезала одну за другой все пуговицы с его мундира. Зрители, которые уже давно начали посмеиваться, разразились оглушительным хохотом. Офицеры в большинстве своем были тонкими ценителями фехтовального искусства, а потому не могли не оценить мастерство Камиллы и следили за этой странной дуэлью с очевидным удовольствием.

Шевалье д’Амбремон с удивлением поймал себя на том, что радуется успеху девушки. Значит, не только ему суждено пострадать от этой чертовки! Он вынужден был признать, что она действительно блестяще владеет шпагой — мало кто мог бы сравниться с ней в силе и ловкости.

Поскольку схватка грозила затянуться, Филипп решил наконец вмешаться:

— На сегодня достаточно. Все убедились, что вы фехтуете отменно. Что до вас, маркиз, то надо уметь достойно сносить поражение.

Виллерман тяжело дышал, лицо его побагровело — еще немного, и ему пришлось бы сдаться. Камилла поняла по брошенному на нее взгляду, что приобрела смертельного врага. Однако все остальные офицеры уже горячо поздравляли ее с победой и хвалили ее поразительную технику.

— Где же вы научились этому искусству? — спросил один из дворян. — Вы, можно сказать, достигли совершенства.

— У меня был великолепный учитель.

— Кто же это? Назовите нам его имя, и мы все пойдем к нему на поклон.

— Он венгр, его зовут Тибор.

— Тибор Хайноцеи? — воскликнул один из старших офицеров. — Я знал его! Он дал мне несколько уроков, когда я был еще пажом, то есть двадцать лет тому назад! Он служил оруженосцем у принца Амедея… При дворе его давно не видели. Каким же чудом вы с ним встретились?

Девушка досадовала, что поторопилась назвать имя Тибора, делать этого не следовало. Но отступать было уже поздно. Поэтому она ответила по возможности правдиво, чтобы не угодить в ловушку:

— После смерти наследного принца мой дядя и опекун барон Бассампьер приютил Тибора в своем замке. Говорят, кончина принца оказалась для него таким ударом, что он не пожелал возвращаться ко двору… По точно вам никто не скажет, кроме самого венгра, а он не слишком-то разговорчив!

— Это правда. Помню, человек он был молчаливый. Назовите ему мое имя, быть может, он помнит… Меня зовут барон Гаэтано де Бискано.

Итальянец, оживившись при воспоминании о молодых годах, дружески взял Камиллу под руку, намереваясь показать дорогу в казарму, однако виконт де Ландрупсен поспешно проговорил:

— Прости, Бискано, но мадемуазель обещала оказать эту честь мне. Я сам провожу ее. Вы не возражаете, Камилла?

Девушка не успела ответить, поскольку Филипп опередил ее, сказав властным тоном:

— Хватит любезностей на сегодня. Напоминаю, что король приказал нам явиться к нему до ужина. Мы и так уже замешкались. А вам, мадемуазель де Бассампьер, лучше отправиться домой, иначе успех вскружит вам голову! Я провожу вас до ворот.

Камилла беспрекословно подчинилась решению командира батальона. Оказавшись у решетки, она робко притронулась к рукаву молодого дворянина:

— Филипп, позвольте поблагодарить вас за то, что вы встали на мою защиту.

Офицер вздрогнул, услышав, что она назвала его по имени, и одновременно ощутив прикосновение ее горячих пальцев.

— Не воображайте, будто я защищал вас, — холодно произнес он, — это пустая иллюзия! Никто не смеет оспаривать приказы короля. Сегодня вам повезло, но не считайте, что вы одержали окончательную победу! Повторяю еще раз, не ждите никаких поблажек! На этом и простимся.

Камилла со вздохом смотрела вслед шевалье, который шел упругим шагом, победоносно вскинув голову. В очередной раз ему почти удалось отравить ей радость! Но она приручит этого гордого хищника! При этой мысли улыбка вновь появилась на ее лице, и она с легким сердцем отправилась во дворец Ферриньи.

Зефирина едва не поперхнулась, когда подруга во время ужина объявила, что зачислена офицером в Королевский батальон, Граф де Ферриньи подтвердил слова девушки, ибо уже успел узнать новость от самого короля. Графиня, вне себя от возмущения, воскликнула:

— Но, Камилла, это невозможно! Подумать только, девушка серди всех этих повес-офицеров! Это просто неприлично.

— У меня нет выбора, речь идет о приказе короля.

— Какая несуразная мысль! От Виктора-Амедея я такого не ожидала.

Граф объяснил своей супруге, что Камилла прекрасно фехтует, а ее служба в армии принесет большую пользу королевству. Несколько озадаченная столь воинственными наклонностями подруги, Зефирина состроила недовольную гримаску и даже попыталась обидеться, но не выдержала и начала жадно расспрашивать Камиллу об офицерах батальона.

Камилле хотелось известить о своем назначении Тибора и Пьера, однако гигант так и не появился. Только юный савояр, несмотря на напряженные занятия в университете, заходил к своей молочной сестре каждый вечер. Узнав о зачислении Камиллы в лучшую воинскую часть, он возликовал:

— Ну, теперь ты покажешь этим важным господам! Они обломают об тебя зубы!

— Скажи мне, где Тибор? Я хотела и ему все рассказать, но он уже пять дней не показывается.

— Не волнуйся, вчера я его видел. Он сказал, что ему надо закончить одно дельце.

— А что случилось? Из-за пустяков Тибор суетиться не станет.

— Быть может, это как-то связано с его прошлым. Ты же знаешь, он долго жил в Турине.

— Да, конечно, — задумчиво протянула Камилла. — Но мне это не нравится…

Она заказала своему портному мундир по мерке, приказав заняться этим в первую очередь. Ей не терпелось вернуть форму, которую пришлось одолжить у Микаэля. К тому же его костюм великоват и сидел на ней мешковато, но пока ничего нельзя было сделать.

Во время урока мэтра Пульчинабелли она думала только о своей службе в батальоне и проявила такую рассеянность, что вспыльчивый учитель танцев пришел в исступление:

— Боже мой! Неужели вы забыли, что осталось всего три дня до вашего официального представления ко двору? Какой ужас! Вы хотите меня опозорить? О да, это станет величайшим позором в моей жизни! Поразительное легкомыслие! Что я говорю? Преступное небрежение!

Камилла выслушала эти упреки совершенно хладнокровно. Ее не слишком тревожила величественная придворная церемония — пока это событие выглядело очень далеким и почти нереальным! А в настоящем ее ждал Королевский батальон, и она сгорала от нетерпения, желая как можно скорее лопасть в казарму.

После ужина ей удалось наконец освободиться и она устремилась к королевскому дворцу. На сей раз она не собиралась идти, как обычно, в библиотеку — целью ее была офицерская казарма, и именно туда она с гордостью направилась. Вот и кованая решетка, мощенный булыжником двор… Сердце у нее неистово заколотилось, но она стиснула зубы и смело ступила за ворота.

Войдя в фехтовальный зал, она с разочарованием убедилась, что здесь почти никого нет, — тренировалась лишь одна пара. Увидев Камиллу, офицеры прервали бой и подошли поближе.

— Значит, вы та самая чудо-девушка, о которой нам столько наговорили вчера вечером? — спросил один с неприкрытой насмешкой.

— А где все остальные? — осведомилась она, оставив вопрос без внимания.

— В казарме, разумеется, — ответил второй, на вид более приветливый.

Камилла растерялась. Стало быть, казарма находилась в другом месте? Об этом она слышала впервые, и надо как-то выбираться из глупейшего положения. Любезный офицер посоветовал ей взять портшез — хотя до казармы всего четверть лье, в Турине легко заблудиться тому, кто не знал города. Решив последовать дружескому совету, она вышла, надеясь обрести средство передвижения.

В столице это не составляло никакого труда — за несколько мелких монет можно было добраться куда угодно на двухместном фиакре или на дилижансе для нескольких человек, а также в портшезе, предназначенном для одного пассажира. Камилла слегка попятилась, увидев легкое креслице с балдахином и с двумя длинными ручками спереди и сзади; это сооружение поднимали два крепких парня. Девушке претила мысль, что ее понесут на плечах, однако приходилось признать, что на узких запруженных улочках Турина портшез имел свои преимущества.

Дюжие ребята не подвели: всего лишь через пятнадцать минут доставили Камиллу по назначению, и она вознаградила их золотой монетой, к великому удивлению носильщиков, явно не привыкших к подобной щедрости.

Она на мгновение задержалась, рассматривая огромное нарядное двухэтажное здание с симметричными крыльями и портиком с аркадами — наверное, во всей Европе не найдешь такой красивой казармы! Девушка решилась наконец войти, и стоявшие у входа гвардейцы пропустили ее без всяких разговоров — пропуском был красный мундир Королевского батальона.

Оказавшись внутри, она услышала выстрелы и двинулась в этом направлении. Офицеры, собравшиеся на плацу, упражнялись в стрельбе из пистолета по мишеням. Появление Камиллы вновь произвело сенсацию, однако те, кто уже познакомился с ней накануне, представили ее сослуживцам. На сей раз тоже не обошлось без двусмысленных взглядов и реплик: если одни дворяне приветствовали ее радушно, то другие открыто выражали недовольство — неслыханное дело, женщина в их избранном обществе! Большинство, впрочем, предпочли занять выжидательную позицию — им, конечно, не нравилось это назначение, но с волей короля следовало считаться.

Странным образом именно те, кто проявлял дружелюбие, больше всего смущали Камиллу. Слишком уж они обхаживали ее, и она подозревала в этом какую-то заднюю мысль.

Увидев, как толпятся вокруг девушки офицеры, шевалье д’Амбремон, поначалу державшийся в стороне, решил вмешаться.

— Мне нужно поговорить с вами, мадемуазель де Бассампьер, — сказал он сухо, — извольте следовать за мной.

Камилла покорно пошла за офицером. Когда они оказались в коридоре казармы, Филипп буркнул, не глядя на нее и не замедлив шага:

— Вы явились несколько поздно, вам не кажется?

— Но… но вы же не назначили мне точного времени!

— Отговорка для тупицы! Вы должны были это выяснить. В Королевском батальоне есть свой устав и распорядок дня. Вам следует их иметь.

— Где же я возьму их?

— А это уж ваше дело. До сих пор вы успешно выходили сухой из воды, может быть, это вам и сейчас удастся.

Они подошли к небольшой двери. Филипп, открыв ее, бесцеремонно втолкнул девушку вовнутрь. Камилла хотела высказать ему все, что думала о его хамских манерах, но он не дал ей даже рта раскрыть — грубо схватив ее за роскошные светлые волосы, слегка подвязанные бантом, прорычал прямо в лицо офицеру-новичку:

— Это что еще за прическа? Если я впредь увижу хоть одну выбившуюся прядь, то остригу вас наголо, понятно?

Трепеща скорее от близости красавца дворянина, чем от его угрожающего тона, Камилла поспешно кивнула, и тогда он отпустил ее, заложив руки за спину.

— Вы должны вести себя безупречно, то же самое относится и к вашему внешнему облику, поэтому я счел нужным сделать вам замечание. И вот еще что: прекратите кокетничать с офицерами!

— Но я не…

— Это вам только кажется! Извольте также подвязывать грудь, чтобы ничего не колыхалось и не привлекало внимания. Раз вам вздумалось поступить на военную службу, придется отказаться от ваших женских штучек! Я не допущу, чтобы вы вводили в соблазн моих офицеров!

Девушка вспыхнула. Под оценивающим взглядом обольстительного шевалье она внезапно почувствовала себя голой и инстинктивно прикрыла грудь. В своем смущении она выглядела трогательной и хрупкой, но Филипп только усмехнулся и пошел к двери, бросив ей на прощание:

— Надеюсь, вы меня хорошо поняли!

Камилла и в самом деле поняла. Возмущаться не имело смысла, ведь он прав — тысячу раз прав! Ей самой хотелось забыть о том, что она женщина. Она жаждала одного — стать таким же офицером, как другие. Привилегии ей не нужны, а от придирок следовало себя оградить. Развязав бант, она заплела волосы в косу и осталась вполне довольна своим видом. Что до остальных женских прелестей, сейчас она ничего сделать не могла, но решила, что непременно найдет выход.

Приведя себя, таким образом, в должный порядок, она вернулась на эспланаду и подошла к группе офицеров.

— Присоединяйтесь к нам, — сказал один из них в высшей степени любезным тоном, хотя в глазах его сверкали насмешливые огоньки.

С этими словами он протянул ей пистолет и рожок с порохом.

Вновь все взгляды обратились на девушку. Сумеет ли она справиться с огнестрельным оружием? Большинство офицеров сомневались в этом. Камилла чувствовала, что именно сейчас все решится, — ее примут или отторгнут.

Она неторопливо зарядила пистолет и внимательно его осмотрела. Затем, молниеносно вскинув руку, выстрелила. Пуля угодила в самый центр мишени.

Раздались восторженные возгласы, но девушка, перезарядив оружие, спокойно сказала:

— Мишень надо бы отодвинуть подальше.

Двое молодых людей поспешно выполнили ее просьбу. Когда мишень отодвинули на целых десять метров, Камилла вновь прицелилась, и второй выстрел оказался таким же точным, как первый.

На сей раз офицеры встретили ее успех овацией. Не удостоив их даже улыбкой, она поискала взглядом Филиппа — тот все видел, но ничем не выразил своего одобрения. Правда, на какое-то мгновение девушке показалось, будто в глазах его сверкнула гордость. Вероятно, это была всего лишь игра воображения — шевалье ее враг, а потому не может испытывать подобных чувств.

Ландрупсен и Бискано, поздравив ее с необыкновенной пылкостью, стали обсуждать с ней технику стрельбы и качество того или иного стрелкового оружия. Камилла, воспользовавшись случаем, расспросила их об уставе, которым регламентировалась жизнь батальона. С помощью этой уловки она получила все необходимые сведения — теперь ей не нужно опасаться слишком придирчивого командира.

Было уже почти шесть часов, и девушка вспомнила, что дед имеет обыкновение заглядывать в библиотеку именно в это время. Подойдя к шевалье д’Амбремону, она попросила разрешения уйти.

— Вам наскучило наше общество? — насмешливо осведомился тот.

— Нисколько, но мне нужно увидеться с королем.

В глазах молодого офицера внезапно вспыхнул опасный огонек, а на лице появилось настороженное выражение.

— Что ж, ступайте, — промолвил он наконец с нарочитой небрежностью и равнодушием, ничем не выдав своего отношения к просьбе Камиллы.

Камилле очень хотелось рассказать Виктору-Амедею о своих первых успехах в Королевском батальоне, но она опоздала — король уже направился в зал для приемов. Девушка пообещала себе впредь внимательнее следить за временем и вернулась домой, чтобы заняться изучением пресловутого устава.

Здесь был подробно расписан весь распорядок жизни прославленного офицерского корпуса. Во главе батальона стоял командир в чине полковника — назначал его сам король на неопределенный период. Избранный офицер мог делегировать свои полномочия кому-либо из подчиненных — на краткое время. Дворяне пользовались полной свободой, выполняя не столько приказы, сколько просьбы командира, однако каждому вменялось в обязанность нести по очереди караульную службу в казармах и, разумеется, поддерживать себя в должной форме, чтобы превосходить других армейских офицеров в обращении с оружием.

Самыми суровыми были требования морального порядка. Дворянин, надевший красный мундир Королевского батальона, представлял самого монарха, а потому должен был вести себя безупречно. В батальоне царила атмосфера дружбы и братства. Конечно, иногда между офицерами возникало соперничество, случались и недоразумения, но в целом обстановка здесь была куда более здоровой, нежели при дворе или в любой другой воинской части. Духу терпимости и широте взглядов способствовало то, что в Королевский батальон принимались дворяне из всех стран Европы.

Камилла подумала, что в армии не было подразделения, где могли бы принять женщину, — лишь избранная, элитная часть могла проявить снисхождение. И она укрепилась в своей решимости занять достойное место среди прочих офицеров.

Она заметила также, что в уставе ничего не говорилось о времени — очевидно, каждый имел право приходить в казарму или в тренировочный зал по собственному усмотрению. Следовательно, Филипп устроил ей выволочку за опоздание несправедливо — с его стороны это была очевидная придирка! Но такое больше не повторится: имея на руках устав, девушка могла защищаться!

Камилла вознамерилась сократить сеансы примерок у портного в обществе Зефирины, а также перенести на вечер уроки мэтра Пульчинабелли. И если еще тратить поменьше времени на еду, то можно будет ходить в королевскую библиотеку, не принося в жертву интересы службы.

Девушка была готова к тому, что ей станут чинить препятствия, но, в конце концов, она до сих пор покорно исполняла все распоряжения и имела право поставить на своем в этом жизненно важном для нее вопросе. Впрочем, ей не оставили выбора…

Графиня и портной вняли доводам Камиллы, однако с балетмейстером справиться оказалось куда труднее. Он едва не задохнулся от возмущения, когда ученица изложила ему свою просьбу, — никто еще не смел так легкомысленно относиться к его урокам!

— Поймите, это воля короля, — попыталась урезонить его девушка, но лишь подлила масла в огонь.

— Значит, со мной обращаются как с лакеем? Меня принимают за ничтожество! — завопил он, столь энергично кивая в такт каждому слову, что рисковал лишиться парика. — Да вы знаете, на кого будете похожи послезавтра, во время представления ко двору? На крестьянку, на простолюдинку, на…

— Мэтр Пульчинабелли, — спокойно промолвила Камилла, — вот уже неделю я терпеливо сношу все ваши желчные замечания и вздорные выходки. Теперь же извольте выслушать меня — мне не нравятся ваши манеры и ваш характер, равно как и ваш внешний вид. Посмотрите на себя — как вы ходите, как держитесь! Займитесь собственными недостатками, а уж потом критикуйте других. Естественно, я говорю вам это с самыми дружескими чувствами и для вашего же блага, поскольку считаю вас человеком добрым, хотя и излишне самоуверенным. И если вам все еще хочется разучить со мной менуэт, то после ужина я буду в полном вашем распоряжении.

Капризный учитель танцев разинул рот от изумления.

Довольная произведенным впечатлением, девушка поспешно направилась к выходу, чтобы не вступать в бесполезную перепалку. Камилле не терпелось оказаться в казарме, однако она не забыла покрепче стянуть грудь шарфом.

Явившись на службу, она узнала, что по утрам офицеры обычно занимаются вольтижировкой и объезжают новых лошадей. Она направилась к конюшням и была встречена радостными возгласами. Виконт де Ландрупсен бросился ей навстречу:

— Камилла, я просто счастлив видеть вас так рано! Вы, разумеется, и верхом ездите прекрасно? Может быть, покатаемся вместе?

— Здравствуйте, дорогой Микаэль. Я была бы рада проехаться с вами, но, к несчастью, моей лошади здесь еще нет.

— Вы можете взять любую на королевской конюшне. Некоторые кони застоялись, и прогулка им не повредит.

Она хотела уже кивнуть в знак согласия, но вдруг ощутила какой-то странный жар, распространившийся по всему телу и пригвоздивший ее к месту. Не в силах сказать что-либо, она увидела, что Ландрупсен смотрит на кого-то поверх ее головы, — повернулась и оказалась лицом к лицу с Филиппом д’Амбремоном. Шевалье стоял так близко, что почти касался девушки, — значит, именно от него исходил этот жар, пронизывающий насквозь!

Впрочем, заметив насмешливый взгляд шевалье, она сумела овладеть собой и сухо поздоровалась.

— Полагаю, вы собирались осмотреть конюшню, — равнодушно осведомился он. — Почему бы вам не подобрать себе лошадь? Король предоставил их в распоряжение офицеров.

— В таком случае, — воскликнул с энтузиазмом Микаэль, — чего же мы ждем?

И он повлек девушку к стойлам.

Она была потрясена огромными размерами конюшни и царившей повсюду чистотой. Стены блистали белизной, а перегородки были выкрашены в яркие цвета. Вокруг лошадей крутились множество молодых конюхов — они мыли и чистили животных, подстилали свежую солому, убирали навоз и подсыпали в кормушки овса. Все кони выглядели великолепно. Камилле было трудно сделать выбор! Виконт, догадавшись об этом, предложил выйти и посмотреть на тех лошадей, которых вывели размяться.

Внезапно послышалось ржание, а затем вопли и проклятия. Камилла подошла к загону, где уже собралось несколько офицеров, и увидела гарцующую лошадь — всю в мыле, с пеной на губах, с горящими от бешенства глазами.

Это был прекрасный жеребец черной масти, судя по всему, необыкновенно резвый и сильный. Он уже успел покалечить двух конюхов, и никто не решался подойти к нему.

— Он что, необъезженный? — спросила девушка.

— Да нет. Говорят, приучен к узде. Королю его подарили совсем недавно. Сладить с ним невозможно. Очень уж необузданный, придется его пристрелить.

— Нет, это невозможно! Надо что-то сделать, — вскричала Камилла, которую сразу покорил черный красавец.

Она услышала, как шевалье д’Амбремон отдаст приказ избавиться от непокорного животного, и устремилась к Филиппу с мольбой:

— Дайте ему последний шанс!

— Об этом не может быть и речи. Впрочем, никто не хочет иметь с ним дела, это настоящий дьявол.

— Разрешите мне попробовать!

— Вам? Что ж, если хотите представляться ко двору на носилках, лучшего способа не найти!

Но девушка не раздумывая бросилась к загородке, перемахнула через нее и оказалась в загоне. Сняв красный мундир, она осталась в черном жилете и начала медленно подходить к коню, называя его ласковыми именами. Лошадь уже успокоилась и только слегка дрожала. Кругом воцарилась абсолютная тишина — слышался лишь мелодичный голос Камиллы.

— Вернитесь сейчас же, — взревел Филипп, сделав шаг по направлению к загону.

Однако жеребец гневно вскинулся, и шевалье пришлось отступить из страха, что взбешенное животное накинется на Камиллу.

А та, слегка помедлив после выкрика Филиппа, снова стала подходить к коню, продолжая ласково разговаривать с ним. Жеребец, казалось, внимательно слушал слова молодой женщины. Вскоре она оказалась рядом и властным жестом потрепала гриву. Все присутствующие затаили дыхание, видя, как девушка прижалась к жеребцу и стала что-то нежно нашептывать ему на ухо.

Огладив несколько раз черную спину и бока, она наконец вскочила на лошадь, которая приняла это как должное. Жеребец послушно исполнял волю наездницы, пустившей его сначала шагом, а затем рысью. Взаимопонимание казалось таким полным, что девушка решилась попробовать галоп.

— Открывайте! — крикнула она офицерам, столпившимся у загородки, и те поспешно бросились к калитке.

Свободная и счастливая, она поскакала по аллее, идущей вдоль конюшен. Она словно бы слилась со своим конем и походила на амазонок древности — бесстрашных и неукротимых воительниц.

Когда она вернулась, ее встретили громом аплодисментов — это означало, что отныне она окончательно и бесповоротно принята в круг офицеров знаменитого Королевского батальона. Посмотрев на Филиппа, она уловила какой-то особенный блеск в его глазах — неужели то было восхищение?

— Вы отлично справились с лошадью, — сказал он.

— Благодарю вас.

— Но вы нарушили мой приказ и вдобавок пошли на совершенно неоправданный риск.

— Я так не считаю. К тому же вы сами предложили мне подобрать лошадь, а я хочу именно эту и на другую не соглашусь.

Молодой офицер смотрел на нее, терзаясь противоречивыми чувствами: с одной стороны, ему хотелось как следует выругать девчонку, из-за которой он опять натерпелся страху, но в то же время его переполняла гордость, ибо эта чертовка всем сумела доказать свою смелость и ловкость. Решив на сей раз уступить, он со вздохом спросил:

— Как вы собираетесь назвать своего коня?

Она лучезарно улыбнулась в ответ:

— Вы уже дали ему имя. Я назову его «Черный Дьявол»!

Установив новый распорядок дня, Камилла смогла встретиться с дедом в библиотеке. К ее великому удивлению, мэтр Пульчинабелли появился в назначенный час, чтобы заняться с ней менуэтом. Она думала, что уязвленный балетмейстер и носа больше не покажет во дворце Ферриньи. Однако итальянец нисколько не рассердился на девушку — быть может, он даже восхищался в душе ее дерзостью. До сих пор никто не осмеливался говорить с ним в подобном тоне — придворные слепо выполняли все распоряжения признанного знатока хороших манер и великолепного учителя танцев. Пылкость Камиллы ему понравилась, хотя он старался ничем этого не показать, напротив, напускал на себя суровый вид и придирался к девушке даже больше, чем обычно. Но он хорошо знал, что мода подчиняется сильным личностям, а в этой девушке почувствовал несомненные качества лидера.

Уделив некоторое время менуэту, Камилла забежала в библиотеку, а потом отправилась в казарму. Теперь она уже многое знала об истории своей семьи и желала получше познакомиться с правлением деда.

Немного было на свете монархов столь же деятельных и столь удачливых, как Виктор-Амедей. Он унаследовал Савойское герцогство в возрасте одиннадцати лет. Регентшей была его мать, Жанна-Батиста, слепо выполнявшая волю французского короля. Но молодой герцог проявил независимость характера, отказавшись от опеки Людовика XIV — Пьемонт и Савойя перестали быть сателлитами соседнего государства. Правда, обошлось это дорого — герцогству пришлось пережить две кровопролитные войны, два вторжения французов. Виктор-Амедей устоял, мужественно перенеся все испытания, и по Утрехтскому договору 1713 года получил корону Сицилии, которую затем обменял на Сардинию. Савойские герцоги были отныне королями!

Его старшая дочь, прелестная Мария-Аделаида, вышла замуж за герцога Бургундского — внука Людовика XIV, а младшая. Луиза-Габриэла, отправилась в Испанию, где сочеталась браком с еще одним внуком Людовика XIV — Филиппом V.

Именно в ходе потрясений, терзавших страну между 1701 и 1713 годами, монарх потерял своего старшего сына, который пал жертвой темных политических махинаций. Причину смерти принца так и не удалось выяснить, равно как и то, что побудило подлых заговорщиков убить его. Зато младшему брату, Карлу-Эммануэлю, никто и никогда не угрожал — правда, трагический период в истории Савойи уже давно миновал.

Король целиком посвятил себя обустройству государства: привел в порядок финансы, реорганизовал административную систему, назначил интендантов в каждую провинцию, чтобы те надзирали за порядком. Он издал свод законов — «Королевский статут», полностью перестроил и обновил свою столицу Турин и взял на попечение государства университет.

Камилла с гордостью сказала себе, что дед достойно завершил миссию, завещанную ему предками, — создал процветающее королевство Пьемонт и Сардинию. И, увидев входящего в библиотеку Виктора-Амедея, приветствовала его с еще большим почтением, с большей нежностью, чем обычно.

Он стал расспрашивать ее о первых впечатлениях в Королевском батальоне, и она рассказала обо всем, что произошло за два дня, опустив лишь то, что имело отношение к шевалье д’Амбремону. Ей не хотелось сообщать монарху о мелких стычках с этим высокомерным офицером. Но король сам заговорил о Филиппе:

— Не забывайте, Камилла, что он стоит выше вас на служебной лестнице, поэтому вы должны беспрекословно выполнять все его распоряжения.

Девушка состроила гримаску, что не ускользнуло от внимания Виктора-Амедея. Сурово посмотрев на Камиллу, он произнес:

— Я знаю, что вы не придаете большого значения словам «дисциплина» и «послушание», однако вам придется обуздать свой характер. Вы должны служить для всех примером, ибо вам, возможно, предстоит царствовать!

— О, сир, я понимаю, — пробормотала она.

— Я догадываюсь, что завтра у вас будет очень много дел в связи с представлением ко двору, поэтому мы встретимся с вами через два дня. Итак, трудитесь не жалея себя!

Камилла решила немедленно отправиться в тренировочный зал, но по дороге заглянула во дворец Ферриньи, чтобы переодеться. На одном из стульев в своей спальне она с изумлением обнаружила новехонький, с иголочки, мундир. Радостно позвав горничную, она с ее помощью освободилась от платья и облачилась в военную форму.

Девушка тщательно перетянула грудь широкими лентами, мысленно проклиная Филиппа, принудившего ее терпеть подобные неудобства; но пока приходилось с этим мириться. Затем надела тонкую батистовую рубашку с очень широкими рукавами и с пышным кружевным жабо, которое опадало на жилет. Сам жилет, доходивший до бедер, был черного цвета, и оживлял его лишь золотой фестон на отворотах. Штаны до колен были также черными, а чулки белыми. Вокруг шеи нужно было повязать муслиновый шарф.

Шпага подвешивалась к поясу на шелковой перевязи, и лишь тогда наступала очередь великолепного красного мундира, украшенного золотыми галунами на обшлагах, вороте и карманах. Петлицы на камзоле равным образом были обшиты золотой нитью.

Камилла заплела волосы в косу, натянула высокие сапоги и водрузила на голову треуголку с золотой петлицей. Посмотрев на себя в зеркало, она убедилась, что превосходно сшитая форма весьма удачно скрывает женские прелести — девушка походила на невысокого и, быть может, чуть хрупкого юношу!

Очень довольная своим новым костюмом, она решила пойти пешком в королевский дворец — для дамы это было не слишком прилично, зато офицеру совершенно не возбранялось.

Явившись в казарму, юная принцесса сразу подошла к шевалье д’Амбремону и остановилась перед ним с воинственным видом:

— Как вы меня находите? Достаточно ли мужественно я выгляжу?

Он посмотрел на нее со снисходительной усмешкой:

— Перестаньте кокетничать и займитесь делом. Сюда приходят тренироваться.

— Слушаюсь, — пылко воскликнула она и тут же обратилась к подошедшему ближе виконту: — Микаэль, не хотите ли пофехтовать со мной?

— Гм, пожалуй, почему бы и нет, — пробормотал несчастный датчанин, который совсем не жаждал скрестить шпагу с такой сильной противницей.

Камилла заметила, что галантности в нем заметно поубавилось. Видимо, он робел ухаживать за ней о тех пор, как оценил ее воинские доблести. Наверное, понял, что кроткие барышни куда приятнее, чем слишком грозные амазонки. Но как было сердиться на нею за это — ведь он не мог знать, что хрупкая девушка, зачарованно слушавшая музыку у дверей парадного зала, окажется истинным солдатом!

К великому облегчению виконта, Филипп вмешался в разговор.

— Мне нужен партнер, — сказал он Камилле. — Вы будете со мной фехтовать?

На сей раз заколебалась девушка — она еще не забыла о дуэли, которая закончилась поражением шевалье. Неужели он жаждет реванша? Ей уже надоели проверки и испытания — она хотела просто тренироваться, как все остальные.

— Так что же? — настойчиво осведомился молодой офицер, устремив на нее взор своих черных глаз.

Она не увидела в этом взгляде злобы или желания унизить ее, а потому ответила кивком в знак согласия:

— Я следую за вами.

В зале оба скинули красные мундиры.

— Вам следует надеть предохранительный колет, — со значением произнес молодой дворянин.

— Зачем? Разве вы намереваетесь атаковать всерьез?

— Я советую только для вашего блага, — спокойно отозвался он, словно не замечая вызывающего тона девушки, и снял со стены рапиру с наконечником. Я решил скрестить с вами шпагу, чтобы подать пример остальным. Офицеры боятся фехтовать с вами, потому что вы слишком сильны, а им не хочется потерпеть поражение от женщины. Вы видели, как побледнел Микаэль? А ведь он вам предан. Но если их командир согласится перенести подобное унижение, то и они станут фехтовать с вами, иначе вам придется стоять в углу одной, и все будут шарахаться от вас как от зачумленной.

— Значит, мне следует вас поблагодарить за столь предупредительное отношение?

— Благодарить следует короля. Я просто выполняю его волю… В позицию!

Схватка началась без особого накала и какого бы то ни было напряжения. Противники всячески демонстрировали друг другу свою галантность — обменивались выпадами и ударами, но в настоящее сражение не вступали. Через некоторое время они остановились, чтобы выпить воды, поскольку в зале стало душновато, и оба несколько разгорячились.

— Мне бы хотелось выяснить одну вещь, — сказал шевалье, протягивая Камилле стакан с прохладительным напитком.

— Только одну?

В его взоре сверкнула молния, но он тотчас взял себя в руки: не следовало выдавать свои чувства в присутствии других офицеров, напротив, он должен при любых обстоятельствах вести себя с Камиллой с подчеркнутой любезностью, что заставит остальных офицеров следовать его примеру. Конечно, он не собирался церемониться с этой девицей, когда они останутся наедине, а это раньше или позже произойдет. Но сейчас его гораздо больше занимал другой вопрос:

— Вы одержали надо мной блистательную победу… Помните, у входа в тюрьму? Вы применили тогда секретный удар.

— Вы угадали, — сказала она, стараясь сохранить хладнокровие.

У нее и теперь по спине пробегала дрожь при воспоминании о той дуэли — она словно заново ощутила, как шпага вонзается в плечо Филиппа!

— Всем нам было бы очень полезно освоить этот секретный удар.

— Освоить секретный удар Тибора? Об этом не может быть и речи! — воскликнула она, донельзя изумленная подобной просьбой.

Д’Амбремон стиснул зубы:

— Сегодня вы уже во второй раз отказываетесь выполнять мой приказ!

— Потому что вы все время требуете невозможного! Я не могу открыть вам секретный удар моего учителя… Просто не имею на это права! Этот секрет принадлежит не мне, поэтому я никому его не открою. Тибор доверял мне, а вы хотите, чтобы я стала предательницей?

Филипп пристально смотрел на нее, пока она с жаром объясняла свои резоны. В очередной раз ей удалось повернуть дело так, что под вопросом оказалась его офицерская честь. Это безумно его раздражало. Да за кого принимает себя эта хрупкая девица, которая смеет бросать ему вызов и сверлить его своими светлыми глазами? Она ворвалась в его жизнь словно белокурый вихрь, перевернула все его прежние понятия о женщинах, ибо превосходила мужчин во всем — в смелости, ловкости, в обращении с оружием! А теперь она еще дает ему уроки верности слову и дружбе! Мораль ему читает! Его учит нравственности девица, которая все время лгала, хитрила, таилась! Было отчего потерять душевное равновесие — такого не выдержал бы даже самый хладнокровный, самый волевой человек!

— Вы меня понимаете? — услышал он ее голос, в котором вдруг зазвучали молящие нотки.

У него было только одно желание — заткнуть ей рот поцелуем, чтобы доказать самому себе, что она всего лишь слабая, но желанная женщина… Однако он понял, что эта горячая волна может захлестнуть его, а потому ответил с нарочитой грубостью:

— Я понимаю только одно: свои личные интересы вы ставите превыше службы королю. Вам следует знать, милочка, что, если бы монарх повелел нам предать лучшего друга во имя государственного блага, мы все не задумываясь выполнили бы приказ.

— Весьма сожалею, но я никогда на подобное не соглашусь.

— В таком случае мне придется с прискорбием передать ваши слова его величеству.

— Что ж, это ваше право, — с досадой промолвила она и быстро отошла к барону де Бискано, желая показать Филиппу, что вовсе не нуждается в его помощи.

— Не хотите пофехтовать со мной? — спросила она.

— Конечно! Буду счастлив помериться силой с ученицей прославленного мэтра Хайноцеи. Но, прошу вас, зовите меня Гаэтано!

— Идет! В позицию, Гаэтано! — воскликнула Камилла, бросив торжествующий взгляд на шевалье д’Амбремона.

Молодой дворянин задумчиво наблюдал за схваткой. Если он изучит манеру девушки, то сумеет взять над ней верх. У нее великолепные данные — гибкостью она превосходила любого мужчину, отличалась отменной реакцией и быстротой, вдобавок обладала достаточным хладнокровием, чтобы оценить силу противника и даже предугадать, какой ход тот предпримет. Ее слабым местом был недостаток мощи — если применить более сильные удары, ей придется взять шпагу обеими руками. Вероятно, и выносливостью она уступает мужчинам, поэтому для нее важно не затягивать бой — значит, в затруднительном положении она будет вынуждена использовать свой секретный удар!

Филипп улыбнулся. Он нашел способ выудить у Камиллы ее тайну. Нужно фехтовать с ней как можно больше — раньше или позже уловка сработает!

Рано утром портной принес роскошное платье, в котором Камилла должна была представляться ко двору. Зефирина пришла в крайнее возбуждение:

— Ах, моя дорогая, я буквально не могу усидеть на месте! Так нервничаю, что сегодня, конечно, не засну. И завтра у меня будет ужасный цвет лица!

— Да нет же, вам просто надо выпить на ночь липового отвара. У вас в саду много лип. Это поможет вам заснуть и одновременно улучшит цвет лица!

— Вы полагаете? Возможно, вы правы… Ну же, поднимайтесь скорее! Нужно примерить платье!

Все горничные и камеристки были призваны в будуар, чтобы помочь Камилле и графине облачиться в их пышные туалеты. Девушка, которая находила громоздкими повседневные наряды, вынуждена была признать, что они не идут ни в какое сравнение с придворным платьем! Корсет был куда плотнее, и стягивали его туже, чтобы приподнять грудь еще больше — в моде были высокие декольте.

А кринолин был шире раза в два! Камилла подумала, что в такой юбке будет невозможно пошептаться или поцеловаться с Зефир иной. Наверное, и руки подать нельзя!

Однако выглядели они в этих платьях великолепно: словно два оживших цветка порхали по комнате — один светло-голубой, а другой ярко-розовый. Корсаж Камиллы украшали роскошные кружева — они подчеркивали матовую белизну кожи и округлость форм. Рукава также были кружевными и ниспадали на запястья тремя волнами. Туфельки с высокими каблуками прекрасно гармонировали с платьем, однако передвигаться в них было трудно — особенно для девушки, которая привыкла к удобной деревенской обуви и офицерским сапогам.

Увидев, как скованно держится подруга, графиня воскликнула:

— Надо немедленно послать за мэтром Пульчинабелли, иначе дело закончится катастрофой!

— Но это невозможно, я должна утром быть в казарме.

— Нет! На сей раз эти господа обойдутся без вас. Сейчас нет ничего важнее вашего представления ко двору, а военные забавы подождут. Подумайте сами, что скажет король, если вы растянетесь во весь рост перед троном?

Камилле пришлось уступить. За ворчливым танцмейстером был послан слуга. Едва прибыв во дворец, итальянец разразился своими обычными упреками и сетованиями:

— Туфли на каблуках! Это же подлинная драма! Трагедия! Ну, милая барышня, вам придется носить их не снимая все утро, а потом еще и вечером…

— Но я…

— Что такое? Вы еще смеете возражать? Вам нужно ходить, как можно больше ходить на этих каблуках. Ступайте в гостиную — там больше места!

Камилла смирилась, чувствуя правоту мэтра Пульчинабелли. Когда утренний урок закончился, пробило уже одиннадцать часов. Перед уходом танцмейстер безапелляционным тоном приказал ей вернуться к вечеру, чтобы поупражняться в менуэте.

Она понимала, что сегодня сумеет лишь ненадолго заглянуть в казарму и совершить прогулку на Черном Дьяволе. А горничные между тем двигались как сонные мухи, помогая ей снять пышное придворное платье! Наконец с этим было закончено, и девушка бросилась к выходу.

Задыхаясь от бега и нетерпения, она влетела в конюшню, к своему черному жеребцу. Тот вел себя очень нервно, как и накануне, — никто не смог к нему подойти. Камилла сама вычистила его и взнуздала, а затем вскочила в седло. Конь, очевидно, уже признал ее за хозяйку, поскольку не выказал ни малейшего неудовольствия, и только подрагивал, предвкушая скачку. Между ними сразу возникла незримая связь — казалось, они дополняют друг друга. И Камилле тоже вдруг захотелось промчаться на своем черном красавце галопом.

Выехав из конюшни, она увидела Филиппа, который приближался к ней. Не желая встречаться с молодым офицером, она свернула на аллею и сначала пустила коня рысью, чтобы слегка разогреть его, а затем уже дала ему полную волю. Жеребец тут же показал все, на что был способен; как и предполагала Камилла, в скорости с ним никто не мог сравниться.

Бешеная скачка опьяняла и приводила в восторг их обоих. Жеребец, чувствуя радость наездницы, прибавил ходу, но, когда она остановила его, подчинился безропотно — отныне он был готов выполнять все ее приказы. На обратном пути Камилла пустила Черного Дьявола размеренной рысью, и тот охотно исполнил волю своей несравненной наездницы, которая оказывала на него самое благотворное влияние.

Он спокойно подпустил к себе конюхов — теперь к нему можно было подходить без опаски. Камилла поговорила с ним, нежно оглаживая и всячески выражая ему свое одобрение, а потом сама его покормила.

— Клянусь честью, вы его совершенно укротили! — раздался у нее за спиной знакомый голос.

— А разве могло быть иначе? — ответила она, улыбаясь Филиппу.

Ощутив необыкновенный прилив сил после прогулки верхом, она готова была забыть все обиды.

— К сожалению, мне никак не удается сделать это с вами, — добавил он.

— Вам не хватает терпения и мягкости.

— На некоторых лошадок хорошо действует хлыст.

— Я вам не кобыла, зарубите это себе на носу!

— В самом деле? Женщина или кобыла — разницы большой нет.

Она повернулась, не веря своим ушам. Быть может, он шутит? Шевалье смотрел на нее с серьезным видом, и на лице его не дрогнул ни один мускул.

— Вы просто хам, — бросила она. — Впрочем, для меня это не новость, я уже смогла в этом убедиться.

Они оба знали, о чем идет речь, и напоминание о том, что случилось в таверне, вновь воздвигло между ними непреодолимую стену. С вызовом глядя друг на друга, они молчали; затем Филипп сухо произнес:

— Извольте следовать за мной!

— Куда?

— В комнату.

— Ни за что! — не кричала Камилла, внезапно встревожившись.

Она уже начала озираться в поисках кого-либо из дружелюбно настроенных офицеров — ей нужна помощь, чтобы вырваться из когтей этого сатира. Угадав ее намерения, шевалье громко расхохотался.

— Наверное, вы меня подозреваете в неких гнусных замыслах? Говоря откровенно, у вас разыгралось воображение… Вы слишком много о себе возомнили!

— Вы на все способны, поэтому опасения мои оправданны.

— Я повторяю свой приказ: извольте следовать за мной без всяких рассуждений.

— Зачем?

— Я бы сказал вам это еще до прогулки, если бы у вас хватило ума не шарахаться от меня в сторону, — сказал он с некоторым раздражением. — По распоряжению его величества вам предоставили отдельную комнату, поскольку вы будете нести караульную службу, подобно остальным офицерам. Ну как, проводить вас или вы желаете заняться розысками сами?

Девушка растерянно взглянула на огромное здание казармы. Без проводника в этом лабиринте легко заблудиться. И она улыбнулась, словно признавая свою неправоту:

— Хорошо, пойдемте.

— Можно подумать, что вас ведут в камеру пыток!

Камилла промолчала. Хотя на людях молодой офицер демонстрировал по отношению к ней ледяную вежливость, она знала, что за этими лощеными манерами таится хищный зверь, и ей совсем не хотелось оставаться с ним наедине. Но делать было нечего, и она двинулась за шевалье по бесконечным коридорам и бесчисленным лестницам. У нее не было времени присмотреться к окружающей обстановке, хотя специфический запах кожи и пороха сразу ударил в нос. Приходилось приноравливаться к быстрому шагу Филиппа, продолжая держать разумную дистанцию — этим были заняты все мысли девушки. Наконец он остановился у одной из дверей:

— Это здесь. Извольте осмотреть комнату — я должен знать, подходит ли она вам.

Камилла неохотно вошла, офицер последовал за ней. Она услышала, как захлопнулась дверь, но не обернулась, сделав вид, что смотрит в окно, выходившее на оживленную площадь. Нельзя поддаваться панике! В комнате наступила тишина, и девушка, надеясь, что Филипп незаметно ушел, покосилась назад — он по-прежнему стоял у нее за спиной, скрестив руки на груди и недобро усмехаясь. Черные глаза его зажглись опасным огнем.

— Все прекрасно, — сказала она и быстро направилась к выходу, чтобы поскорее вырваться из ловушки.

Как она и предвидела, он удержал ее за руку:

— Обычно вы проявляете куда больше любопытства!

— Сожалею, но у меня совершенно нет времени. Я очень тороплюсь… Отпустите меня.

Он, напротив, еще сильнее сжал ей руку:

— Куда же вы так спешите?

— Это неважно, я хочу уйти отсюда, — выкрикнула она, пытаясь вырваться.

— Почему вы так перепугались?

Внезапно к Камилле вернулось утраченное хладнокровие — настолько возмутила ее эта наглость.

— И вы еще смеете спрашивать? Что это — бесстыдство или глупость? Или у вас случаются провалы в памяти?

— Вы намекаете на нашу небольшую стычку в таверне? — осведомился он небрежно и с усмешкой.

— Небольшая стычка, говорите? Значит, попытка изнасилования для вас — это всего лишь небольшая стычка? И вам, похоже, доставляет удовольствие вспоминать о ней? Что до меня, то я считаю это мерзостью и бесчестьем для дворянина.

Она раскраснелась от негодования. Филипп, отпустив ее, прислонился спиной к двери, чтобы закрыть выход.

— Стало быть, вы опасаетесь, что я посягну на ваше так называемое целомудрие? — спокойно сказал он. — Бросьте! Мы с вами прекрасно знаем, что это всего лишь видимость, уловка для простаков.

— Вы негодяй, хам, грубый солдафон, мерза…

— Однако меня очень занимает одна вещь, — продолжал он, не обращая внимания на поток не слишком лестных для него эпитетов. — Вы действительно боитесь насилия или же страшитесь за саму себя, зная, что готовы уступить мне по собственной воле? Ведь вы жаждете мужских объятий, не так ли?

Задохнувшись от подобного оскорбления, она устремилась к Филиппу и уже занесла руку, чтобы влепить пощечину, но он, предвидя такой оборот событий, с силой обхватил ее запястья и крепко прижал к себе.

— Какая агрессивность! Теперь уже вы напали на меня! Однако свои физические возможности вы, боюсь, переоцениваете!

Камилла замерла, не в силах вздохнуть или пошевелиться. От Филиппа исходила некая магическая сила, приводившая девушку в смятение. Ноги у нее подкосились. Она ощущала жар его тела и теряла самообладание, ей хотелось слиться с ним в единое целое, раствориться в нем, подчиняясь его воле. Она с ужасом чувствовала, как разгорается в ней всепожирающее пламя. А шевалье смотрел на нее неотрывно, улавливая малейшее движение ее души; его черные глаза, казалось, пронизывали насквозь, и девушка уже не могла вынести этого горящего взгляда.

— Умоляю вас, — пролепетала она еле слышно.

Он тут же отнял руки, словно обжегшись, но продолжал наблюдать. Камилле пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Она испытывала крайне неприятное чувство, будто у нее отсекли какую-то жизненно важную часть тела, одарив взамен Филиппом, который стал неотъемлемым продолжением ее существа.

Внезапно осознав эту ужасную истину, она подняла глаза и встретилась с серьезным взглядом дворянина. Неужели и он ощутил нечто подобное? Шевалье между тем решил нарушить молчание и заговорил хриплым голосом; в словах его не было и намека на нежность:

— Я ухожу, чтобы дать вам время прийти в себя. Внизу вы получите все необходимые инструкции. А этот маленький урок преследовал только одну цель — доказать вам, что мне незачем прибегать к насилию. Я мог бы овладеть вами очень легко, пользуясь вашей собственной слабостью. Но я этого не сделал и не сделаю впредь, поэтому оставьте ваши глупые страхи. Вы в полной безопасности по очень простой причине — теперь я имею дело с офицером его величества, а не с официанткой из таверны. Вы являетесь полномочным представителем короля, и все обязаны относиться к вам с должным уважением. Помните об этом!

Он вышел, а Камилла рухнула на стул, стараясь хоть немного привести в порядок свои мысли. Значит, он хотел только проучить ее! Воспользовался смятением девушки, надругался над искренним чувством, чтобы показать, как уязвима женщина перед властью мужчины. Она чувствовала себя глубоко униженной и в то же время не могла забыть тот восхитительный трепет, ту сладкую дрожь, что пронизала ее в объятиях Филиппа… Не могла забыть горящий страстью взор, опровергавший все жестокие слова.

Выйдя из казармы, она увидела поджидавшего ее шевалье. Тот в нескольких словах, нарочито холодным и сухим тоном объяснил, каковы обязанности караульного офицера. В течение трех дней ей надлежало неотлучно находиться в казармах, оставаясь также и на ночь, поскольку могли возникнуть самые непредвиденные обстоятельства.

Камилла слушала его бесстрастно. Глядя на них, никто бы не заподозрил, что всего лишь четверть часа назад между ними произошло столь бурное столкновение. Судя по всему, каждому не терпелось вернуться к своим занятиям — у Филиппа было много дел при дворе, а Камиллу вновь ожидало сражение с высокими каблуками и с мэтром Пульчинабелли.

— Когда наступит моя очередь заступить в караул? — только и спросила девушка.

— Через пять дней.

— Слушаюсь, сударь.

— Вечером мы еще об этом поговорим.

— Боюсь, что не смогу освободиться…

— Начинаются капризы! — бросил он сквозь зубы и отошел прежде, чем Камилла смогла вымолвить хоть слово в свое оправдание.

Девушка вздохнула, восхищаясь помимо воли статным сложением и упругой походкой шевалье… Она спрашивала себя, хватит ли у нее сил устоять перед чарами этого обольстительного палача.

Наконец настал великий день. Камилле предстояло впервые появиться при дворе. Церемония была назначена на пять часов дня, но уже с десяти утра весь дом был на ногах. Камилла еще не поднялась с постели, когда в спальню ее бесцеремонно ворвались Зефирина с мэтром Пульчинабелли.

— Как? Вы и не думаете вставать? Хватит валяться! Времени мало, а дел невпроворот!

Камилла чувствовала, что не вполне проснулась. Ночью она долго лежала без сна, возбужденная предстоящим событием, а еще больше — утренним происшествием. Ей так и не удалось справиться со смятением, в которое поверг ее Филипп. Магнетизм, исходивший от него, завладел всем ее существом, она испытала неведомые ей прежде и необыкновенно тревожные чувства. Она не знала, что мужчина может так воздействовать на женщину, и подозревала — хотя пока еще не имела понятия о любви, — что в реальности эта власть может оказаться гораздо сильнее. Перебирая в памяти все подробности свидания с шевалье, она то негодовала, то приходила в восторг, а в результате заснула лишь с первыми лучами солнца.

Пульчинабелли без лишних слов приказал ей подниматься, чтобы одарить последними советами. Еще не сняв ночную рубашку, девушка надела туфли с высокими каблуками. Позавтракать ей толком не дали — она успела лишь выпить на ходу чашку теплого молока и ухватить один из хрустящих хлебцев, лежавших на подносе в ее спальне.

А танцмейстер уже заставлял ее прохаживаться, приседать в реверансе, кружиться и поворачиваться в разные стороны. Это было повторением пройденного за всю неделю. Камилла с Зефириной в последний раз отрепетировали предстоящую церемонию под придирчивым взором итальянца. Пульчинабелли, казалось, пребывал полном отчаянии.

— Нас ожидает несомненный провал! — бормотал он, прикладывая театральным жестом ладонь ко лбу.

Он потребовал, чтобы его ученица еще раз станцевала менуэт, испустил последний тяжелый вздох и отправился домой, волоча ноги и понурившись, как если бы готовился к концу света.

А на смену танцмейстеру явился парикмахер, чтобы причесать молодых женщин. Согласно новым веяниям моды, волосы полагалось стягивать узлом на затылке. Шиньоны почти вышли из употребления — лишь иногда прикалывали несколько искусственных локонов сзади или сбоку. Главным же в прическе были изящные украшения — цветочки, крохотные птички, банты, кружева, брошки. Зефирина сожалела о прежней пышности — еще несколько лет назад волосы начесывали спереди, а по плечам свободно ниспадали завитые букли. Однако с капризами моды нельзя было не считаться — графиня де Ферриньи никогда не посягнула бы на подобную святыню.

Камилле тоже очень хотелось распустить волосы свободно, но ей пришлось смириться — она согласилась даже на то, чтобы голову припудрили. Парикмахер искусно приладил розы с бантами слева, выпустив справа несколько золотистых прядок, а затем лишь провел пуховкой по волосам, чтобы подчеркнуть их естественный цвет.

Когда с прической было покончено, Камилла смогла наконец принять ванну. Она чувствовала себя измученной и опустошенной; ее страшило это новое испытание, но одновременно девушка радовалась что попадет в те места, которые были озарены двадцать лет назад присутствием ее родителей.

Теплая вода немедленно оказала свое успокоительное воздействие, и девушка едва не уснула. Ее разбудила Зефирина. Графиня, взяв стул, беззаботно расположилась возле ванны и стала пристально изучать обнаженное тело Камиллы.

— Как интересно! — воскликнула она. — Я считала вас худышкой, но там, где нужно, ваши формы вполне округлые. При дворе вас ожидает несомненный успех, и вы разобьете немало сердец!

Камилла слегка смутилась, поскольку не привыкла к такой бесцеремонности. Не зная, что ответить графине на двусмысленный комплимент, она предпочла переменить тему разговора.

— Зефирина, я так благодарна вам за гостеприимство. Мне у вас очень хорошо! Однако вам это, наверное, наскучило… Должно быть, мне пора подыскать себе пристанище.

— Вы шутите? Неужели вы хотите нас бросить?

— Но я боюсь злоупотребить вашей добротой! У вас столько треволнений и хлопот…

— Столько радости и веселья, хотите вы сказать? Камилла, я никогда прежде не жила такой полной жизнью! И никогда у меня не было такой прелестной, очаровательной подруги. Я боюсь только одного: как бы двор ни лишил вас чистоты и невинности. Конечно, порой вас заносит, но это так забавно! Во дворце сплошные интриги, злословие, а с вами я чувствую себя совершенно свободно. Вы для меня источник молодости!

— Вы слишком добры…

— Да нет же, это истинная правда. Послушайте, — сказала графиня, спохватившись, — я ведь хотела, чтобы вы оценили этот аромат.

И она налила в воду какую-то душистую жидкость. На вкус Камиллы, запах был чересчур резким, и девушка поторопилась выйти из ванны.

Подруги подкрепились, прежде чем приступить к сложной процедуре одевания. Много есть было нельзя из-за плотных и тугих корсажей. Горничные нервничали почти так же, как их хозяйки, поэтому не обошлось без раздраженных возгласов и без зубовного скрежета, но наконец к четырем часам обе молодые женщины были готовы к придворной церемонии. Уступая настояниям графини, Камилла слегка подкрасила губы. Затем объявили, что карсты поданы — можно отправляться во дворец.

Понадобилось два экипажа, ибо широкие кринолины могли бы помяться из-за тесноты. Камилла взяла с собой Пьера. Карлик желал присутствовать при столь торжественном событии и специально заказал себе великолепный камзол с золотым шитьем, в котором походил на принца. Девушка почувствовала облегчение, когда молочный брат уселся рядом, — ей было приятно сознавать, что у нее будет хотя бы один союзник в этой толпе незнакомых и, быть может, враждебно настроенных придворных. Пьер, конечно, не станет злорадствовать, если она допустит какую-нибудь оплошность!

Хотя юный савояр принадлежал к крестьянскому сословию, граф де Ферриньи раздобыл ему пропуск на церемонию. Камилле очень хотелось, чтобы и Тибор присутствовал при ее официальном представлении ко двору, однако венгр словно испарился самым таинственным образом. Девушка уже начинала серьезно беспокоиться из-за продолжительного отсутствия своего оруженосца.

— Ты уверен, что у него все в порядке? — спросила она Пьера, который говорил, будто совсем недавно видел рыжеусого великана.

— Сегодня утром, во всяком случае, у него все было хорошо. Он приходил в университет, чтобы повидаться со мной.

— Что он тебе сказал? Отчего он не показывается?

— Он скрывается.

— Но почему?

— Я объясню тебе позже. Иначе ты станешь волноваться, и это может повредить тебе во время церемонии.

— Я уже волнуюсь! Ты меня вывел из равновесия всеми этими тайнами! Что происходит?

Пьер понял, что нужно успокоить девушку:

— Так вот, с заговорщиками еще не покончено. Тибор напал на новый след, который может вывести наконец на главаря.

Камилла была удручена. Она полагала, что эта зловещая история осталась в прошлом, а теперь все приходилось начинать вновь! У девушки был столь расстроенный вид, что карлик принялся утешать ее:

— На сей раз ничего страшного нет, твоей жизни ничто не угрожает. Однако Тибор утверждает, что столкнулся с одним загадочным обстоятельством в ходе ареста заговорщиков. Поэтому он решил продолжить расследование и открыл еще нескольких человек, причастных к заговору. А ты ничего не узнала от Виллипранди?

— По правде говоря, я его больше не видела. Я хотела присутствовать при допросе схваченных нами бандитов, но король счел, что мне лучше отойти от этого дела, и я не посмела ослушаться приказа. Он и без того рассердился на меня, когда я отказалась выполнить его распоряжение и приняла участие в облаве…

— Не беспокойся. Я думаю, что наш Тибор справится и один. Ты ведь его знаешь… Когда он берется за что-нибудь, никто его не остановит! Значит, нужно просто подождать. Если мы понадобимся, он позовет нас.

— Наверное, ты прав.

— Разумеется, прав! А сейчас тебе надо целиком сосредоточиться на церемонии. Смотри не оплошай! Покажи этим лощеным павлинам, чего ты стоишь!

Камилла улыбнулась — Пьер всегда умел привести ее в хорошее настроение!

— Мне придется несладко, — сказала она лукаво. — Взгляни на эти высокие каблуки! Настоящие орудия пытки! Придворные к ним привыкли, а мне каково? Я уже подумываю, не вернуться ли домой…

— Ни за что! — вскричал карлик, состроив уморительную гримасу. — Ты же видишь мой прекрасный камзол? Зря что ли, я его заказал? Мне просто необходимо показаться в нем на людях!

Разговор продолжался в том же духе, и Пьер настолько преуспел в шутливых ужимках, что Камилла начала смеяться взахлеб и боялась теперь только одного — как бы у нее не лопнул от хохота корсаж!

Невидимые слуги распахнули двустворчатую дверь, и Камилла с Зефириной вступили в проход, образованный двумя рядами придворных. Вдали возвышался трон, на котором сидел Виктор-Амедей в окружении дворян в расшитых золотом костюмах. Один из них, без сомнения, принц Карл-Эммануэль, занял место рядом с монархом.

Все взоры обратились на молодых женщин. А те остановились, ожидая, когда герольд возгласит их имена — это было сигналом к движению вперед. Внезапно Камилла почувствовала, что не сможет и шага ступить, — все веселье ее испарилось, ноги словно приросли к полу, все сливалось перед глазами. Она не замечала ни лепных потолков громадного зала, ни роскошных портьер, ни картин — будто черная пропасть разверзлась перед ней, и она содрогнулась от ужаса.

Откуда-то издалека до нее донесся голос герольда, и графиня сжала ей руку — нужно идти! Но Камилла оцепенела, не в силах пошевелиться…

К счастью, в наступившей тишине вдруг раздались звуки величавой торжественной музыки. Под ее благотворным воздействием девушка очнулась и сделала первый неуверенный шажок… Второй был уже тверже, а затем Камилла, сама того не сознавая, двинулась вперед легкой пружинистой походкой, подчиняясь ритму завораживающей мелодии. В этой музыке она обретала силу духа и уверенность в себе. Юная принцесса буквально плыла по блестящему паркету, и всем показалось, будто это небесное видение, существо из мира грез.

Стараясь не думать о придворных, которые с жадностью рассматривали ее и перешептывались между собой, Камилла устремила взор на короля — трон был единственной ее целью, завершением этого бесконечного пути. Но внезапно в глаза ей бросилась знакомая фигура — рядом с королем стоял барон де Бассампьер! Старик смотрел на нее с подбадривающей улыбкой, однако было заметно, что он взволнован. За спиной у него прятался Пьер, высунув лишь голову, чтобы ничего не упустить из церемонии, где главная роль была отведена его молочной сестре.

Все страхи Камиллы исчезли при виде родных лиц — ее захлестнула волна счастья, на смену растерянности пришел восторг. Она была безмерно рада, что наконец оказалась в этом зале, преодолев столько препятствий и опасностей — ведь само это представление уже было триумфом! Кто из придворных мог бы похвалиться тем, что одолел коварных врагов и пережил бесчисленные испытания? Она вдруг поняла, что находится здесь по праву, что идет вослед своим родителям, что этот роскошный зал является ее законным достоянием — наследием предков.

Одарив своего опекуна ослепительной улыбкой, она словно преобразилась. Это было уже не эфирное создание — к трону шествовала юная королева, неподражаемая в своей элегантной грациозности. Лицо ее озарилось счастьем, глаза засверкали горделивой радостью, стан выпрямился. Никто не смог бы устоять перед очарованием прелестной девушки. В тихих репликах придворных звучало теперь неприкрытое восхищение. Камилла услышала знакомый голос — это мэтр Пульчинабелли не мог сдержать своих чувств, восклицая с энтузиазмом:

— Очаровательна, восхитительна! Я сам давал ей уроки, знаете ли… Она совершенство! Просто совершенство!!!

Наконец обе молодые женщины подошли к подножию трона и присели в глубоком реверансе. Музыка и разговоры немедленно смолкли.

Барон твердым голосом произнес:

— Сир, позвольте мне представить вашему величеству мою племянницу, Камиллу де Бассампьер.

— Добро пожаловать в наш дворец, мадам, — ответил король, подавая девушке руку. — Что до вас, графиня, — добавил он, повернувшись к Зефирине, — мы желаем поблагодарить вас за гостеприимство, оказанное вашей прелестной крестнице.

Графиня покраснела от удовольствия. Монарх представил Камилле членов королевской семьи, начиная со своего сына. Девушка с любопытством посмотрела на дядю и мысленно подивилась, что тот еще очень молод — ему было от силы тридцать лет! Слегка смущенный этим пристальным взглядом, принц пробормотал несколько любезных слов, опустив глаза, и Камилла поняла, что не удосужилась присесть перед ним в реверансе. Она тут же исправила эту оплошность, выругав себя за невнимательность, — не прошло и десяти минут, как ей уже удалось нарушить правила этикета!

В сопровождении Ферриньи, который явно выступал в роли церемониймейстера, она обошла зал, знакомясь с множеством новых лиц. Лихорадочно вспоминая наставления Пульчинабелли, она приседала то так то эдак, стараясь приветствовать каждого в соответствии с рангом; больше всего ее пугало то, что она совершит какую-нибудь непростительную ошибку и подвергнется всеобщему порицанию за неловкость, однако все, с кем она говорила, казалось, были в восторге. Тогда она немного успокоилась — видимо, ее поведение никого не шокировало, а, стало быть, испытание завершилось успешно.

Девушка заметила, что в группе дворян, окруживших трон, преобладали офицеры ее батальона. Ни один не пришел в мундире — все надели придворные камзолы, сверкающие золотым шитьем. Камилла узнала некоторых, в том числе и виконта де Ландрупсена, который устремился к ней, едва это стало возможно в соответствии с церемониалом. Он был явно ослеплен красотой девушки, и прежние чувства вспыхнули в нем с новой силой.

— Вы настоящая богиня! — прошептал он ей на ухо, а вслух добавил: — Любезный друг, представьте же меня вашему почтеннейшему дядюшке.

Она исполнила его просьбу. Вокруг нее толпилось множество придворных, каждый из которых желал быть замеченным. Никогда еще представление юной девушки без всяких титулов не приводило двор в такое возбуждение.

Зефирина грациозным, но властным жестом отстранила мужчин, чтобы представить Камиллу дамам. Женщины, разумеется, проявляли куда большую сдержанность, нежели их кавалеры. Впрочем, некоторые из них выказали благосклонность, похвалив платье и манеры молодой особы. Особенно понравилась Камилле одна из них — герцогиня д’Абрициано. У нее был добрый взгляд и открытое лицо, совсем непохожее на приторно-любезные физиономии других дам.

Правда, одна группа держалась подчеркнуто в стороне от девушки, окруженной восторженными обожателями; эти дамы даже не пытались скрыть своей враждебности, но Зефирина все-таки повлекла к ним Камиллу, шепча ей на ухо:

— Держитесь, моя дорогая! Сейчас вы встретитесь с истинными мегерами!

На приветствие девушки дамы ответили очень холодно. Среди них выделялась великолепная блондинка — маркиза де Чиглиони. Окружавшие ее женщины относились к ней с явным подобострастием. Камилла поймала злобный взгляд итальянки и смутилась, не зная, как себя вести.

Тягостное впечатление, впрочем, тут же улетучилось, поскольку юную савоярку уже подхватила волна новых поклонников — все жаждали ее внимания, засыпали вопросами, на которые она отвечала рассеянно и небрежно, но сопровождая свои слова улыбкой, которой искупала недостаток любезности. Мысли ее были заняты другим. Сама того не сознавая, она озиралась в поисках хорошо знакомого ей человека и с удивлением спрашивала себя, куда же он мог деться.

Наконец она натолкнулась взором на сверкающий взгляд черных глаз. Он стоял в глубине зала, возвышаясь над остальными придворными. На нем был роскошный темно-красный камзол с дорогими кружевами кремового цвета. Филипп смотрел на нее с подозрением, и она, вздрогнув, отвернулась к старому маркизу, который что-то рассказывал ей о Савойе. Девушка попыталась вникнуть в слова собеседника, но затылком все время ощущала на себе пристальный взгляд шевалье д’Амбремона.

А дворянин всматривался в нее с возрастающим удивлением, поражаясь непринужденным манерам и грациозности той, которую все еще подозревал в самозванстве. Его терзали противоречивые чувства. Как и все присутствующие в зале мужчины, он вынужден был признать, что Камилла совершенно неотразима — в ней сочетались грация и достоинство, искренность и подлинно королевское величие, безупречность манер и отсутствие жеманства. Да, она была божественна — только в грезах можно было представить себе подобную женщину…

Одновременно он приходил в бешенство при мысли о том, что все считают ее образцом совершенства. Только он знал, на что способна эта девица, только ему было ведомо, что за ангельским обличьем скрывается настоящая ведьма. Он испытывал презрение к толпившимся вокруг нее придворным — их ослепила ее красота, невинный взор, колдовское очарование. Несчастные слепцы! Но в некотором смысле и сам он был частью толпы обожателей, хотя внешне демонстрировал полное безразличие.

А хуже всего было то, что он каким-то образом подпал под власть ее чар. Вчера ему пришла в голову дурная мысль доказать ей, что она всего лишь слабая женщина. Он заключил ее в объятия на одно мгновение, на несколько мимолетных секунд, но их хватило, чтобы разжечь в нем огненное пламя. И теперь ему казалось, будто прикосновение нежного тела девушки оставило на нем неизгладимый отпечаток. Он чувствовал тепло ее кожи, запах ее духов; а перед глазами у него вновь возникали ее губы, взывающие о любви. И он не мог изгнать из памяти голос Камиллы, умоляющий отпустить ее. Если это смятение было наигранным, то ей не было равных в актерском мастерстве… Вместе с тем ясно, что близость мужчины приводит ее в возбуждение.

Филипп сгорал от неутоленного и запретного желания. Он не имел права мечтать о ней. Во-первых, она — королевский офицер, а потому все должны относиться к ней с уважением, как он сам вчера объявил. Во-вторых, она, судя по всему, любовница короля, следовательно, никому из придворных нельзя и помышлять о ней.

Шевалье оказался в тупике. Как ни жаждал он обладать Камиллой, нужно было держать себя в руках, не позволяя даже намека на флирт. Ему, признанному покорителю женских сердец, перед которым не могла устоять ни одна придворная дама, надлежало отступить перед совсем юной барышней — мысль для него крайне огорчительная.

К счастью для молодого офицера, эти мрачные раздумья были прерваны с появлением маркизы де Чиглиони. Белокурая красавица с томным видом прикоснулась к его руке, и он подумал, что с ее помощью заглушит боль от незаживающей раны. Пламя утихнет… Пусть ненадолго, но все же…

И Филипп, отвернувшись от Камиллы, победоносно улыбнулся той, что недвусмысленно приглашала его.

Тем временем девушка продолжала вести любезную беседу с обступившими ее придворными, совершенно не подозревая о муках, терзавших ее врага. Одна старая баронесса внезапно спросила с невинным видом:

— А вы знаете, дорогая мадемуазель де Бассампьер, какие странные ходят о вас слухи? Некоторые люди дошли до того, что утверждают, будто вы носите офицерский мундир и проводите целые дни в казарме, в окружении мужчин! Неужели вы не опровергнете подобную клевету?

Воцарилось молчание, и Камилла поняла, оглядев негодующие лица вокруг, что под видом простодушной реплики ей нанесли нешуточное оскорбление. Маркиза де Чиглиони злобно усмехалась, не в силах скрыть своего торжества, а герцогиня д’Абрициано сдвинула брови. Следовало дать отпор сплетникам обоего пола — и не мешкая! Она набрала в грудь побольше воздуха и ответила невозмутимо спокойным тоном:

— Мадам, это вовсе не клевета. Мне действительно была оказана высокая честь: по приказу его величества я зачислена офицером в Королевский батальон. Разумеется, в силу этого я обязана проводить много времени в обществе дворян безупречного поведения, которые любезно согласились принять меня в свой круг.

Старая кумушка надулась, отчего затрепыхались все три ее подбородка, и тут же направилась к дамам своего возраста, чтобы всласть обсудить с ними ужасные нравы теперешней молодежи…

Офицеры Королевского батальона держались настороже. Каждый опасался услышать шутку в свой адрес. Виктор-Амедей счел за лучшее вмешаться и произнес наигранно веселым тоном:

— Вижу, наша тайна уже раскрыта! Да, господа, эта юная особа отличается не только несравненной красотой, но и изумительным мастерством во владении всеми видами оружия. Ее дядя, почтенный барон де Бассампьер, просил меня найти применение этим талантам, и я не смог отказать одному из вернейших служителей короны. Я дал ему благоприятный ответ, и до сих пор у меня не было повода раскаиваться в своем решении. Быть может, впоследствии и другим барышням будет позволено получить военную подготовку. Им это пригодится, не так ли?

И король повернулся к своим министрам, которые склонили голову в знак согласия. Инцидент был, по-видимости, исчерпан, ибо никто не смел спорить с монархом, опасаясь опалы. Но Камилла теперь четко различала две группы — тех, кто был настроен к ней дружелюбно, и тех, кто затаил против нее злобу. Даже среди окружавших ее всего мгновение назад нашлись такие, что поглядывали искоса, хотя и пытались это скрыть.

Герцогиня д’Абрициано, подойдя к Камилле, похлопала ее по руке и ласково сказала:

— Ну, дорогая моя, не придавайте всему этому слишком большого значения. Они посудачат и забудут. Двор изменчив и непостоянен: сегодня вас восхваляют, а завтра втаптывают в грязь. К этому придется привыкнуть.

Девушка улыбнулась в ответ:

— Я не так уж расстроена, мадам. В конце концов, нашлись и здесь люди, которые приняли меня, невзирая на странность моего поведения. Разве имею я право сетовать на судьбу?

— Это истинная правда. Вы очаровательны, и вам уже удалось завоевать дружеское расположение многих людей. Но держитесь настороже. Самая большая опасность исходит вовсе не от тех, кто глядит на вас искоса.

Последнее предостережение было высказано очень серьезным тоном. Камилла, встревожившись, хотела попросить у герцогини дополнительных разъяснений, однако в этот момент герольд возгласил о начале бала, и зазвучали первые такты менуэта.

К великому смятению девушки, король вдруг воскликнул:

— Шевалье д’Амбремон, благоволите пригласить мадемуазель де Бассампьер на танец. Мне будет приятно, если два красивейших офицера моей армии откроют бал. Знаете, в Европе вряд ли найдется еще один монарх, которому было бы под силу составить подобную пару…

Придворные разразились аплодисментами, приветствуя остроумное замечание короля, а оглушенная Камилла уставилась на подходившего к ней Филиппа с тем выражением, с каким ягненок смотрит на волка.

Он остановился совсем близко от нее и без единого слова галантно протянул руку, хотя в глазах его она прочла вызов. Сознавая, что опять оказалась в центре всеобщего внимания, Камилла пыталась обрести хладнокровие. Неужели она позволит всем этим придворным злобно судачить о себе? Стараясь избежать горящего взора шевалье, она робко вложила пальцы в его ладонь. Филипп двинулся к центру зала, и девушка вдруг затрепетала. Он взглянул на нее с недоумением, а она пробормотала еле слышно:

— Боюсь, я не слишком сильна в менуэте!

— Вы хотите сказать, что не умеете танцевать?

— Да нет же, умею… Но не очень хорошо!

Молодой человек обреченно вздохнул. Конечно, такое должно было произойти именно с ним! Придется открывать бал с неопытной девицей, которая выставит его на посмешище!

Камилла угадала, о чем он думает.

— Это ваша вина, — сказала она.

— Моя?

— Да. Если бы вы не заставляли меня проводить столько времени в казарме, я бы чаще занималась со своим учителем танцев.

На сей раз шевалье усмехнулся — положительно у этой хвастунишки немыслимый апломб!

— Повторяйте все мои движения, — произнес он, встав в первую позицию.

Танец начался. Филипп руководил девушкой, ведя ее твердой рукой. Камилла, которая поначалу держалась скованно и немного робела, быстро приспособилась к манере своего кавалера, и жесты ее обрели непринужденность.

Целиком отдавшись музыке и подчиняясь безмолвным указаниям партнера, она танцевала с непревзойденными изяществом и легкостью. Это была изумительная пара, и зрители затаили дыхание в восторженном удивлении. Они воплощали собой юность и красоту, а менуэт в их исполнении мог служить образцом совершенства.

Камилла чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Впервые они с Филиппом стали не врагами, а союзниками — пусть даже по такому незначительному поводу. Смятение девушки исчезло напрочь, и она блаженно улыбалась, опьяненная звуками дивной музыки, а также легкими прикосновениями горячих рук дворянина.

Со своей стороны шевалье невольно поддался очарованию этого воздушного создания. Он смотрел на склоненную голову в облаке золотистых волос, на точеные бархатные плечи, на декольте, подчеркивающее прелесть груди, — и упивался этой красотой, хотя одновременно приходил в негодование от того, что и другим позволено любоваться ею. Филиппу хотелось, чтобы девушка принадлежала только ему, и он с радостью ввел бы при дворе обычаи варваров, которые прятали своих женщин от глаз людских, чтобы никто не смел даже и взглянуть на них. Вместе с тем он понимал, какая опасность таится во взоре Камиллы — перед этими чарами трудно устоять и святому!

Музыка умолкла. Камиллу мгновенно окружила толпа молодых придворных — каждый умолял о высокой чести танцевать с ней следующий танец. Однако Филипп, не желая уступать ее никому, решительно повлек девушку к барону де Бассампьеру якобы затем, чтобы препоручить надежному покровителю.

— Возвращаю вам вашу прелестную племянницу, сударь, — произнес он с поклоном. — Шевалье Филипп д’Амбремон, ваш покорный слуга…

Он отошел, и к нему тут же устремились прелестные молодые женщины, жаждущие обольстить красавца-офицера.

— Д’Амбремон? — задумчиво промолвил старый дворянин. — Мне кажется, когда-то я знавал человека с таким именем… — Затем он повернулся к Камилле со словами: — Пойдемте, дитя мое, мне нужно вам кое-что показать.

Покинув бальную залу, барон отвел девушку в столовую, где король изредка угощал самых близких себе людей, и показал на большую картину, занимавшую почти всю стену:

— Это должно вас заинтересовать.

При виде изображенной на полотне молодой пары Камилла побледнела и обратила вопрошающий взгляд на старого опекуна.

— Да, это они, — ответил тот просто.

Девушка с жадностью разглядывала мужчину и женщину. Оба были очень молоды, возможно, моложе ее самой, и роскошно одеты по моде начала века. Они держались за руки, и непринужденная искренность этого жеста контрастировала с богатством окружающей обстановки. У мужчины были длинные темные кудри и светло-голубые глаза. Камилла узнала его, поскольку уже видела на портрете, показанном ей королем, — это был ее отец!

Молодая женщина с очень светлыми волосами, необыкновенно изящная выглядела трогательно-хрупкой, почти беззащитной. Лицо у нее было кроткое и безмятежное. Взглянув на нее, Камилла поняла, почему Виктор-Амедей и граф де Ферриньи ни на секунду не усомнились в ее происхождении — она была вылитой копией изображенной на картине женщины, своей матери!

Принцесса надолго застыла перед портретом родителей, не отрывая от них глаз и погрузившись в глубокие раздумья. Наконец барон де Бассампьер мягко взял ее за руку.

— Нам следует вернуться, — сказал он, — иначе ваше отсутствие заметят. Теперь вы знаете, где висит картина, и сможете любоваться ею, сколько захотите.

Камилла ничего не ответила. Она пошла вслед за бароном, слишком взволнованная, чтобы поблагодарить его. Когда они вошли в бальную залу, звуки музыки и гул разговоров оглушили ее, и она внезапно ощутила желание оказаться как можно дальше отсюда — перенестись на двадцать лет назад, в другую эпоху. Она рассеянно смотрела на сновавших вокруг лакеев, которые разносили прохладительные напитки и вино, зажигали канделябры в преддверии наступающей темноты и задергивали бархатные занавески на окнах.

В ушах ее вдруг прозвучал тихий голос, приглашавший на танец, и холодная рука обхватила запястье. Камилла машинально последовала за своим новым кавалером, ибо сейчас была не в силах отказаться. Имя этого человека было ей незнакомо, да и лицо его она видела впервые. Она совершала все необходимые движения механически, даже не сознавая, что танцует. Внезапно странный жест партнера вывел ее из задумчивого оцепенения — сначала она подумала, что это произошло случайно, но все повторилось, и никаких сомнений не осталось.

— Послушайте, сударь, — пролепетала Камилла, впервые подняв глаза на своего кавалера, — перестаньте щипать меня!

Бледный, худой мужчина с безгубым ртом и бегающим взглядом насмешливо оскалился в ответ:

— Вы смутились? Но ведь вам это наверняка нравится! Я сразу разгадал вас. Женщина-солдат! Как необычно и как соблазнительно!

— Быть может, однако…

— Вам нужен именно такой человек, как я. Вы сможете повелевать мною безраздельно, и я покорюсь вам с превеликим наслаждением. Все эти тупые вояки ничего не смыслят в женщинах. Давайте прогуляемся по саду… Я буду вашим рабом навеки!

— Да вы с ума сошли! Я не желаю вас слушать! — в негодовании воскликнула девушка, донельзя изумленная странными речами партнера.

На секунду у нее появилось искушение бросить его посреди залы, но она сдержалась — не следовало нарываться на скандал из-за такой малости. Она заметила, что Филипп украдкой следит за ней с лукавой усмешкой — нет, нельзя терять хладнокровия в подобный момент.

Желая скорее закончить танец, Камилла оступилась и подвернула щиколотку. Чуть не вскрикнув от боли, она мстительно вонзила острый каблук в ногу своего кавалера. К ее смятению, тот почти задохнулся от счастья:

— О, как это прекрасно! Еще, умоляю вас!

Тут музыка весьма кстати умолкла, и Зефирина устремилась на помощь к подруге, чтобы спасти ее от мерзкого извращенца:

— Боже мой, Камилла, как вы могли принять приглашение этого развратника? Вокруг столько блестящих благородных дворян, а вы ухитрились выбрать больного человека!

— Да я не… Сама не знаю, как это произошло. Я даже не видела его лица.

— Вероятно, вы просто слишком проголодались. Пойдемте, вам надо подкрепиться. Конечно, после таких треволнений вы ослабели! При дворе, знаете ли, кого только не встретишь…

Молодые женщины направились к столику с фруктами и сладостями. Немедленно два десятка рук протянулись к ним с угощением. Камилла теперь пристально смотрела на каждого, кто спешил услужить ей, не желая больше попасться какому-нибудь распутнику. Почувствовав чье-то прикосновение, она обернулась, и лицо ее озарила улыбка — это был Микаэль.

— Я больше ни на минуту не отойду от вас, чтобы оберегать от шевалье ди Кастелло-Тальмонди, Камилла. Разве вы не знаете, что это безжалостный покоритель женских сердец?

— Я мог бы вернуть вам комплимент, Ландрупсен, — возразил юноша приятной наружности с веселой, хотя и несколько натянутой улыбкой.

Оба повлекли девушку на террасу в сад. По дороге им встретилось несколько парочек, которые, пользуясь темнотой, искали убежища в беседках и за кустами. Двое же молодых дворян, словно бы ничего не замечая, состязались в остроумии, стремясь завоевать сердце юной принцессы.

Постепенно шуточки их стали фривольными, и Камилла сказала, что пора возвращаться в бальную залу.

Она встала и рассеянно взглянула на обнявшуюся пару, которая появилась на темной аллее. Легкая улыбка появилась у нее на губах, когда она увидела, с какой пылкостью мужчина целует свою пассию. Но тут луч света упал на лицо влюбленного, и она похолодела от ужаса. Это был шевалье д’Амбремон!

Внезапно ее охватило бешенство, причину которого она не смогла бы объяснить. Филипп! Как смел он так себя вести? Он просто не имел на это права! Пусть другие предаются разврату, но не он. Не он!

Оба воздыхателя заметили, как исказилось ее лицо.

— Что с вами? Вам плохо? — обеспокоенно спросил Микаэль.

— Ничего страшного, не стоит тревожиться, — с трудом выговорила она. — У меня выдался тяжелый день. Думаю, мне надо ехать домой.

— Следует предупредить графиню де Ферриньи.

— Вовсе нет. Пусть она веселится. Я попрощаюсь с королем и незаметно ускользну.

— Позвольте нам проводить вас!

— Нет, нет! Оставьте меня, прошу вас.

Молодые люди неохотно подчинились. Камилла подошла к барону де Бассампьеру и шепнула, что хочет вернуться к себе. Оба попросили у короля разрешения удалиться и покинули дворец. Их сопровождал Пьер, который заявил, что никогда еще не получал такого удовольствия.

В карете Камилла большей частью молчала, предоставив карлику и барону обсуждать перипетии знаменательного события. Те несколько удивлялись подавленному виду девушки, но не решились расспрашивать ее — в конце концов, день оказался таким насыщенным, что она имела право утомиться!

Оказавшись наконец в своей комнате, Камилла бросилась на постель. Ей хотелось плакать, и она чувствовала себя преданной. Но почему, собственно? Филипп свободен и может ухаживать за кем угодно — у него нет никаких обязательств перед принцессой, поскольку король поручил ему только обучить ее военному делу и познакомить с устройством своей армии. Отчего же она вообразила, будто между ними возникли какие-то отношения? Да и что могло бы свидетельствовать об этом? Легкая дрожь и горящие взгляды? Какая безделица!

Но тщетно Камилла уговаривала себя, обзывала романтичной дурой, проклинала за малодушие — ей никак не удавалось смириться с его мерзким поведением. Он обнимал и пылко целовал другую женщину — это чудовищно, противоестественно!

В спальню вошла горничная, чтобы помочь молодой женщине снять придворный наряд. На жадные расспросы о бале Камилла отвечала сквозь зубы — ей не терпелось остаться одной, чтобы снова погрузиться в мрачные раздумья.

В конечном счете она пришла к выводу, что Филипп просто посмеялся над ней — использовал свое колдовское очарование и опыт в обращении с женщинами, чтобы пробудить страстное чувство в наивной девушке. Эта мысль оскорбила Камиллу до глубины души — было невыносимо сознавать, что она стала жертвой вульгарного обольстителя. И она заснула, заклеймив всех дамских угодников мира, которые готовы были уловить в свои сети даже такое целомудренное создание, как Диана-Аделаида Савойская.

В последующие дни Камилла избегала встреч с шевалье д’Амбремоном. Она поднималась на заре и седлала Черного Дьявола, чтобы промчаться галопом по еще пустынным аллеям. При дворе она появлялась лишь на несколько минут — приседала в почтительном реверансе перед королем и исчезала, едва лишь объявляли о приходе молодого офицера. Тренироваться она ходила в скромный фехтовальный зал, где без всякого энтузиазма вступала в схватку с весьма посредственными мастерами шпаги. Днем расхаживала по Турину в офицерском мундире, надеясь встретиться с Тибором, который все не появлялся. Барон де Бассампьер не торопился уезжать в свое поместье, и она часто делилась с ним тревогами по поводу странного исчезновения оруженосца.

— Почему он не даст о себе знать?

— Он виделся с Пьером, — успокаивал ее старый дворянин. — Нам известно, что у него все в порядке, — этого вполне достаточно. Вероятно, он полагает, что у вас появилось много новых забот, и не хочет беспокоить вас по пустякам.

— Гм! Возможно, вы и правы…

— Кстати, Камилла, все удивляются тому, что вы редко бываете при дворе. О вас спрашивают постоянно, и я не могу привести разумных доводов, объясняющих ваше отсутствие.

Девушка заметно смутилась. Она сама не могла дать внятного объяснения. Не признаваться же, что шевалье д’Амбремон разбил ей сердце, поскольку имел наглость ухаживать за другой женщиной! Более смехотворную причину трудно выдумать!

— Какое-то время я хочу побыть в тени, — сказала она просто.

Барон понял, что истины ему не добиться, и проводил задумчивым взором девушку, которая вышла со словами, что желает прогуляться по городу.

Камилла направилась в тот самый фехтовальный зал, где с недавнего времени занималась. Она пребывала в дурном расположении духа, и ей хотелось с кем-нибудь сразиться. Увидев, как к ней с улыбкой идет виконт де Ландрупсен, она с трудом подавила раздражение.

— Что вы тут делаете? — спросила она так резко, что улыбка мгновенно сползла с лица молодого офицера.

— Но… я искал вас! Вас не видно ни при дворе, ни в казарме, и я забеспокоился. Случайно мне удалось узнать, что вы заглядываете в этот зал, что меня крайне удивило! Что делать здесь такой фехтовальщице, как вы?

— Я имею право выбирать то, что мне нравится!

— Послушайте, Камилла, не могу понять вашего поведения. Неужели я чем-то оскорбил вас? Чем вызвана подобная немилость?

Молодая женщина пристально взглянула на датчанина — у него был вид побитой собаки, и почему-то это еще больше раздражало.

— Прекратите досаждать мне, Микаэль. Я знаю, что вам нужно, и говорю вам со всей прямотой — вы никогда не будете обладать мной! — бросила она с пренебрежением и тут же раскаялась в своей грубости.

Бедный виконт пошатнулся, и внезапно ей стало его жаль. В конце концов, он вел себя безукоризненно по отношению к ней. Несправедливо заставлять его платить по счетам Филиппа.

— Будет лучше, если между нами не останется недомолвок, — произнесла она более мягко. — Я не собираюсь становиться вашей любовницей… Впрочем, это относится не только к вам! Я офицер Королевского батальона, и любовная связь опорочила бы меня в глазах двора. Некоторые и без того считают мое поведение излишне вызывающим, поэтому я не должна давать ни малейшего повода для злословия. Вы понимаете меня?

— Я… мне… Да, кажется, понимаю, — пролепетал несчастный юноша.

— В таком случае, — сказала Камилла, — оставьте все попытки обольстить меня, вы только даром теряете время. Вам лучше обратить взор на девушку более кроткую и более женственную, чем я. Уверена, что в глубине души вы прекрасно сознаете — я вовсе не та женщина, которая вам нужна. И помните: если даже я кажусь вам жестокой, вы не должны сомневаться в моей привязанности к вам. Я буду искренне рада, если мы останемся друзьями — для меня это большая честь! Будь у меня возможность выбрать себе брата, я бы без колебаний указала на вас, ибо мне еще не доводилось встречать столь превосходного дворянина, как вы!

Она заметила, что датчанин лишь наполовину утешился этими хвалебными словами. Он был даже трогателен в своей беззащитности, напоминая обиженного ребенка. Камилла спросила себя, отчего она не влюбилась именно в этого офицера. Он, несомненно, обладал всеми качествами, о которых грезят женщины, — красивый, с тонкими, но мужественными чертами лица, веселый, любезный, добрый и уравновешенный. И он был храбр, поскольку всегда поддерживал Камиллу, даже в тех случаях, когда остальные офицеры проявляли враждебность. Ему во всем можно было доверять — безукоризненный, прямой, чистый человек! Именно о таких рыцарях говорилось в сказаниях о короле Артуре — Микаэль вполне мог бы занять место за прославленным Круглым столом!

Однако при всех своих замечательных достоинствах виконт де Ландрупсен оставлял Камиллу совершенно холодной — она не чувствовала к нему никакого влечения и видела в нем идеального брата, в чем и призналась со всей откровенностью.

— Хорошо, — с трудом выговорил он. — Конечно, вы сделали мне больно, но я признателен вам за прямоту. Принимаю ваше предложение о дружбе, раз вы не можете дать мне большего. Отныне я не стану досаждать вам моими безумными надеждами. Вернитесь же ко двору, чтобы озарить его своим присутствием, ибо, даю вам слово дворянина, я ничем не выдам своих чувств!

— Вы бесподобны, мой дорогой Микаэль, — воскликнула Камилла с нежностью, слегка утешившей бедного виконта.

На лице ее вновь появилась улыбка, и пока он удовлетворился этим. Попрощавшись, он взял с нее слово, что она будет чаще появляться при дворе, и удалился с печальным достоинством.

После его ухода девушка вдруг ясно поняла, что ей вовсе не следует прозябать в этом жалком зале для фехтования, — ведь к ее услугам офицерский зал королевского дворца. Она решила отказаться от добровольного затворничества. В конце концов, зачем наказывать себя из-за предательства Филиппа? Разговор с Михаэлем оказал на Камиллу благотворное влияние — она воспряла духом и готова была дать отпор ветреному шевалье. Нужно бороться, а не впадать в уныние!

И она двинулась уверенным шагом в расположение Королевского батальона. К великому ее удивлению, аллеи сада и коридоры дворца оказались пустынными. Заглянув в фехтовальный зал, она увидела только одного офицера, который пристально разглядывал учебные шпаги и рапиры. Она подошла поближе, чтобы задать интересующий ее вопрос:

— Сегодня никто не тренируется? Куда же все подевались.

Голос девушки прозвучал очень громко в пустом зале. Офицер, вздрогнув, обернулся — это был принц Карл-Эммануэль!

Смущенная Камилла присела в глубоком реверансе, но тут же поняла, что на ней мундир, а не придворное платье; она неловко выпрямилась, отдав честь, и пролепетала:

— Монсеньор, прошу извинить меня. Я не знала, что обращаюсь к вашему высочеству!

Принц, казалось, был напуган куда больше, чем она.

— Не надо извиняться. Что до вашего вопроса, то я могу вам ответить — все отправились в Ступиниджи на королевскую охоту.

— Вы не любите охотиться, монсеньор? — с удивлением спросила Камилла, озадаченная тем, что принц бродит по дворцу один, без всякого сопровождения.

— Очень люблю. Но сегодня мне нездоровится, и я предпочел остаться, чтобы побыть одному. Так редко выпадают спокойные минуты полной безмятежности!

— В таком случае позвольте мне удалиться…

— Вы меня совсем не стесняете, — поспешно сказал принц.

Камилла заколебалась, не зная, уйти ли ей или остаться.

— Побудьте со мной, прошу вас, — настойчиво произнес принц. — Может быть, вы согласитесь пофехтовать со мной? Говорят, вы мастерски владеете шпагой. Признаюсь, мне было бы любопытно узнать, до какой степени это верно…

— Я в вашем распоряжении.

Принц, сняв камзол и жилет, надел предохранительный колет из кожи. Девушка сделала то же самое, и они скрестили рапиры.

Карл-Эммануэль фехтовал очень элегантно; судя по всему, он был тонким тактиком и хорошо разбирался во всех уловках, к каким прибегают обычно в ходе схватки. Несколько раз Камилла оказывалась в затруднительном положении, но и ей удалось продемонстрировать свое искусство, явно удивившее ее противника.

Обменявшись удачными выпадами, они остановились, чтобы перевести дух, и принц не сумел скрыть своего восхищения:

— Несомненно, ваша репутация вполне вами заслужена. Это очень странно…

— У меня был очень хороший учитель, вот и вся тайна!

— Я имел в виду вовсе не это. У вас странная манера фехтования — вы действуете открыто и без уверток. В схватке человек раскрывает свое истинное лицо. А в вашей манере ощущается прямота и искренность.

— Что же в этом удивительного? Возможно, мой характер именно таков!

— Конечно, вы правы, но… Буду с вами в свою очередь откровенен — мне был дан совет остерегаться вас и ваших темных махинаций.

— Кто же дал вам этот совет?

— Мой наставник, вернее, мой бывший наставник, который теперь стал моим советником. Он считает вас очень опасной.

— Я не знакома с этим господином. Как же может он говорить такое про меня, если мы никогда с ним не встречались?

— У него есть осведомители.

— Ах так! — сказала Камилла с легким раздражением. — В таком случае мне нечего возразить, поскольку этих людей я тоже не знаю.

— Не сердитесь.

— Я бы никогда не посмела, монсеньор!

— Понимаю, что вы смущены и раздосадованы. Но не торопитесь: я полагаю, что на сей раз мой наставник ошибся. Вы мне симпатичны, мадемуазель де Бассампьер. Вы совсем не похожи на тех людей, что встречаешь при дворе. Вы не скрываете своих чувств, и я могу читать в вашей душе, словно в открытой книге. Мне это очень нравится! В Турине столько хитрости и злобы, а искренность здесь не в чести!

Камилла взглянула в глаза принца, и перед ней предстал совсем другой человек — не такой скованный, как обычно, любезный и, судя по всему, необыкновенно умный. Ей тоже удалось заглянуть ему в душу — и она увидела глубокую муку, кровоточащую рану, причиной которой была неведомая драма. Именно это тайное страдание заставляло принца держаться настороже, укрываться за броней неприступной холодности.

Она почувствовала себя неловко — на нее давил груз лжи, ведь она скрыла от него свое подлинное имя. Карл-Эммануэль догадался о ее смятении.

— Я сказал что-то неприятное для вас?

— Нет, монсеньор. Напротив, я польщена вашими словами. Однако… боюсь, что не заслужила столь высокую оценку.

Принц сразу же укрылся в свою раковину. Перед Камиллой вновь стоял настороженный и испуганный человек:

— Значит, Перлотти был прав, и вы действительно замышляете нечто дурное?

— Да нет же! — воскликнула Камилла. — У меня нет никаких дурных замыслов!

Принц смотрел на нее грустно и устало, ожидая продолжения. В одну секунду она решилась — у нее не хватило бы духу солгать ему еще раз!

— Полагаю, вы обо мне ничего не знаете. Возможно, я могу объяснить, почему вам дали совет остерегаться меня.

— В самом деле?

— Да. Видите ли, меня зовут вовсе не Камилла де Бассампьер.

Она вгляделась в лицо принца, но тот ничем не выдал своих чувств, сохраняя бесстрастно-холодное выражение. Зажмурившись, Камилла решила идти до конца:

— Я Диана-Аделаида Савойская, дочь Виктора-Амедея-Филиппа и Екатерины Саксонской. Ваша племянница…

Даже если бы под ногами у них разверзлась земля, Карл-Эммануэль был бы меньше потрясен. Он ошеломленно уставился на Камиллу, словно увидел ее в первый раз:

— Значит… Вот оно что! Да, конечно, теперь я понимаю, почему мне показалось знакомым ваше лицо… Я уже видел его на картине, изображающей свадьбу ваших родителей! Вы так похожи на мать! Но зачем все эти тайны? Отец знает о том, что вы его внучка?

Камилла рассказала принцу обо всем с самого начала: о заговоре в Павии, о вмешательстве Тибора, о детских годах в Савойе, о приезде в Турин и о решении короля хранить в секрете истинное происхождение девушки.

— Теперь вы знаете, чем я опасна для вас — по воле его величества я могу быть назначена наследницей трона вместо вас.

— Почему же вы открыли мне эту тайну? Вы должны считать меня своим соперником, даже врагом. А вы даете мне козырь против себя, рассказав о планах короля.

— Что ж, говоря откровенно, я вовсе не жажду стать королевой. Если король прикажет мне, я буду вынуждена подчиниться, но сама предпочла бы, чтобы на трон взошли вы.

— Докажите ему, что не способны править!

— Это не так-то легко сделать. Я не хочу его разочаровывать, поймите! Нет, лучше всего было бы убедить его в том, что вы обладаете качествами, необходимыми великому монарху. Он считает, что я унаследовала достоинства своего отца, — и это единственная причина его предпочтения.

— Вашего отца! Всегда и всюду меня будет преследовать дражайший Амедей! Говорят, он был идеальным принцем, но для меня было бы лучше, чтобы он жил, а не умер! Его тень преследует меня, не дает мне покоя. Король клянется только его именем и продолжает оплакивать спустя семнадцать лет после того, как он безвременно погиб. Я знаю, что сравнение всегда будет не в мою пользу, потому что я не Амедей — я всего лишь Карл-Эммануэль!

Камилла была оглушена этой внезапной вспышкой — значит, ее дядя ненавидел своего брата! Словно бы угадав мысли девушки, принц нервически рассмеялся.

— Нет, — воскликнул он убежденно, — вы ошибаетесь! Я обожал брата, как и все здесь! Я до сих пор вспоминаю его, хотя был мальчиком в то время, когда он погиб. Ненависть у меня вызывает другое — незаживающая рана, которую он оставил в сердце моего отца. Для короля мы просто не существуем. Вы тоже оказались жертвой этой навязчивой идеи — вы сами сказали, что не желаете быть королевой, но вам придется взойти на трон, ибо король уверил себя, что вы унаследовали достоинства его умершего сына. И ваше мнение не имеет никакого значения! Как видите, это безжалостное воспоминание страшным грузом ложится на нас обоих!

Камилла внезапно поняла, какая мука терзает ее дядю. Он во многом прав, говоря, что стал жертвой безвозвратного прошлого. И она прониклась безграничным состраданием к несчастному принцу, которому, наверное, никогда уже не удастся завоевать любовь отца. Она ощутила настоятельную потребность помочь ему, хотя не знала еще, как это сделать.

— Монсеньор, — твердо произнесла она. — Вы должны проявить себя, доказать отцу, что обладаете нужными качествами! Вы умны и честолюбивы, способны принести пользу своей стране — пусть король убедится в этом!

— Каким образом?

— Мы найдем способ!

В гостиную вошел незнакомый посланник с запиской для Камиллы. Девушка прервала свой разговор с Пьером, чтобы узнать, в чем дело. Взглянув на листок, она едва не скомкала его, увидев подпись шевалье д’Амбремона, но вовремя сдержалась, ибо документ был скреплен королевской печаткой.

Итак, она получила официальное распоряжение выйти с завтрашнего дня в караул — ей предстояло провести трое суток в казарме. Нетерпеливо отмахнувшись, она перехватила изумленный взгляд пажа.

— Вы не собираетесь дать ответ, мадам? — спросил мальчуган, задержавшись в дверях.

— Нет, — сухо бросила она. — И повернулась к Пьеру, который сообщил ей известие, интересовавшее ее куда больше, чем любые приказы командира батальона. — Возникло небольшое затруднение. Начиная с завтрашнего вечера я не имею права отлучаться из казармы. Тибор не может перенести дело на следующую неделю?

— К несчастью, это невозможно. Именно завтра мерзавец, за которым он охотится уже десять дней, должен встретиться с главарем. Если мы упустим такую возможность, нам придется ждать Бог знает сколько времени, прежде чем представится другой подобный шанс!

— Кажется, я кое-что придумала!

— И что же?

— В принципе, мне запрещено покидать казарму в течение трех суток. Но операция назначена на ночь… Следовательно, я могу ускользнуть, не привлекая к себе внимания.

— А ты не думаешь, что это слишком рискованно? — спросил Пьер, встревоженный тем, что подруга опять навлечет на свою голову неприятности.

— Вовсе нет! Главное, чтобы никто меня не заметил! Для этого нужно раздобыть веревку. Через дверь пройти нельзя, стража увидит меня, однако в окно можно вылезти совершенно свободно! Никто и не заподозрит, что я способна на такую выходку!

— А это окно высоко от земли?

— На третьем этаже.

— Ой! Мне это не нравится! Знаешь, я думаю, мы вполне справимся без тебя.

— Об этом не может быть и речи! Не терзайся так — все пройдет как по маслу.

— Хотелось бы мне поверить! — жалобно пробормотал карлик, направляясь к выходу.

Камилла со смехом расцеловала его, пожелав ему доброй ночи. Для нее дело представлялось очень простым — кому придет в голову, что она сбежала через окно? Через час или два она вернется в свою спальню, и никто даже не заметит ее отлучки!

После беспокойной ночи, когда девушка долго не могла заснуть в предвкушении завтрашней охоты, она поднялась на заре, чтобы совершить, как обычно, прогулку верхом. Она наслаждалась покоем этих утренних часов и прохладой, столь редкой в эти знойные летние дни. С восходом солнца температура начинала стремительно подниматься, а физическим упражнениям жара отнюдь не благоприятствовала. Именно поэтому Камилла не упускала возможности размяться в то время, когда воздух был напоен свежестью утра.

Черный Дьявол гарцевал от нетерпения в своем стойле, почуяв близость хозяйки. Он всегда встречал ее радостным ржанием. И они вдвоем устремлялись на пустынные аллеи, забываясь в бешеной скачке. Камилла давала полную волю своему скакуну, и тот летел галопом. Их обоих пьянило чувство вихревой скорости и свободы.

Конь знал, что обрел бесстрашную наездницу и был уверен в твердости ее руки. Его характер значительно улучшился, он стал подпускать К себе конюхов и уже не бросался на других лошадей. Однако лишь Камилле позволял он садиться в седло; только она умела найти общий язык с великолепным жеребцом, и к ней одной воспылал он пылкой любовью.

Через четверти часа девушка слегка придержала коня, ибо с боковой тропы выехал какой-то всадник и остановился на аллее, словно бы поджидая их.

Камилле не понадобилось много времени, чтобы узнать Филиппа. Он был одет в простую белую рубашку и смотрел, подбоченившись, на прелестную амазонку. В легком утреннем тумане шевалье походил на какое-то сверхъестественное видение — возможно, от того, что застыл в полной неподвижности.

Камилла остановилась в нескольких метрах от него. Она все еще задыхалась после неистовой скачки и была оглушена неожиданным появлением молодого дворянина. Ее светлые волосы свободно ниспадали на плечи, и она с трудом удерживала Черного Дьявола, которому не терпелось пуститься в галоп. Заколебавшись на какую-то долю секунды, она дала коню шпоры и помчалась по узкой дорожке, ведущей в лес.

Стук копыт за спиной показывал, что шевалье бросился в погоню. Она пригнулась к гриве своего скакуна, чтобы ветки не хлестали по лицу, и прибавила ходу. В ушах ее раздавался размеренный топот сзади, и она понимала, что Филипп не отстает от нее.

Внезапно все стихло. Камилла обернулась не веря своим глазам — неужели Филипп отказался от своего намерения? Это было так не похоже на него! Однако на дорожке не было никого, кроме нее, — шевалье словно бы испарился. Она осторожно двинулась вперед, поминутно взглядывая через плечо и с удивлением спрашивая себя, куда же подевался ее преследователь…

Вдруг он появился перед ней — и так неожиданно, что испуганный жеребец шарахнулся в сторону, едва не выбросив Камиллу из седла. Она мысленно выругалась и с негодованием посмотрела на Филиппа, а тот иронически ей поклонился.

— Вы с ума сошли! — вскричала она с раздражением. — Я чуть не сломала себе шею из-за ваших шуточек! Вы выскочили как черт из табакерки!

Молодой офицер спокойно двинулся к ней, пока обе лошади не оказались совсем рядом.

— Не понимаю, чем Вы недовольны. Именно вы принудили меня воспользоваться обходной тропой, когда бросились от меня во весь опор, — произнес он с оскорбительным высокомерием.

— Подайте в сторону! Мой конь нервничает!

— Только ваш конь?

Она с удовольствием вытянула бы его хлыстом, настолько невыносимыми показались ей это самодовольство, эта наглая усмешка, эта красота…

— Вот уже несколько дней вас нигде не видно, — продолжал офицер. — Правда, после вашего исчезновения жизнь моя стала куда спокойнее.

— Я никуда не исчезала!

— В самом деле?

— Насколько мне известно, никому не возбраняется немного отдохнуть. Разумеется, вы привыкли, что женщины бегают за вами, вымаливая вашу благосклонность, но от меня вы подобного не дождетесь…

— Счастлив это слышать. Говоря откровенно, гермафродиты меня мало прельщают, — ответил Филипп, и в глазах его зажглись насмешливые огоньки.

Уязвленная Камилла едва удержалась от колкости, чтобы поставить на место этого хама, но тут ей пришло в голову, что для нее же лучше, если он станет относиться к ней как к мужчине. Поэтому она холодно произнесла:

— Благодарю вас за то, что сообщили мне о ваших склонностях и симпатиях. А теперь, когда я с интересом вас выслушала, извольте посторониться, чтобы я могла спокойно продолжить свою прогулку.

Филипп от всего сердца расхохотался.

— Вот это темперамент! — воскликнул он. — Но мы еще с вами не закончили, красавица моя.

— Я не ваша «красавица», запомните это. Впредь прошу относиться ко мне с большим уважением, иначе мне придется скрестить с вами шпагу.

— Я в вашем распоряжении, мадам!

— Уйдите с дороги!

— И не подумаю. Я должен сообщить вам нечто важное…

— Не верю ни единому вашему слову! Вы просто решили с утра испортить мне настроение.

— Достаточно, мадам, — отрывисто бросил шевалье. — Вчера вы получили записку, на которую не соблаговолили ответить.

— Я не сочла нужным это делать.

— Не сочли нужным? Какая досада! Тем самым вы нарушили самые элементарные понятия о субординации, проявив неуважение к старшему по званию.

— Вы собираетесь читать мне мораль?

— Я собираюсь ознакомить вас с правилами, которые должен соблюдать любой офицер. Получив распоряжение короля, вам следовало немедленно явиться в казарму за инструкциями. Ваша недисциплинированность усугубляется тем, что я обязан, в соответствии с приказом его величества, преподать вам основы военного дела. Монарх просил меня извещать его о ваших успехах. О чем прикажете доложить ему? Вот уже пять дней вы не появляетесь в батальоне!

— Сущая безделица… Любой офицер имеет право распоряжаться своим временем по собственному усмотрению, если только его не назначили в караул! А это будет только завтра, насколько мне известно.

— Любой офицер, но не вы. Похоже, вы забыли, вздорная барышня, что находитесь под высочайшим наблюдением!

— Уж не вашим ли? — дерзко ответила Камилла.

— И моим тоже, — сказал Филипп, не теряя хладнокровия. — Я проявил к вам некоторое снисхождение, поскольку вам нужно было освоиться, но отныне терпению моему пришел конец. Извольте следовать за мной для получения надлежащих инструкций, ибо завтра вам предстоит заступить в караул.

Девушка поняла, что пути к отступлению отрезаны, — она не имела права ослушаться приказа полковника, если хотела сохранить офицерский чин. И без всяких возражений двинулась следом за шевалье д’Амбремоном.

В казарме молодой дворянин представил ее караульным офицерам, переходившим в ее подчинение на трое суток, и объяснил, в чем состоят ее обязанности. Затем он удалился, дав на прощание совет обращаться к нему в случае любых затруднений.

Девушка была довольна своим поведением во время утренней стычки. В конце концов оказалось не так уж трудно держать на подобающей дистанции слишком обольстительного красавца — она не дрогнула перед его властным взглядом и сумела сохранить хладнокровие. Отныне так и будет — она приняла на сей счет твердое решение!

Камилла обошла все посты и послала одного из солдат за прочной веревкой, а также за камзолом темного цвета, в который переоделась, едва оказавшись в своей спальне. Кинув взгляд на окно, она улыбнулась — выбраться отсюда не составит никакого труда! Пьер появится около одиннадцати, и они присоединятся к Тибору, чтобы выследить наконец главаря заговора — этого неуловимого вельможу, который все время ускользал из их рук.

Пока же Камилле оставалось только ждать. Особых дел у нее не было, ибо караульная служба означала только постоянное присутствие в казарме на случай каких-либо неожиданностей. Она была представителем верховной власти, и именно ей следовало взять на себя командование, если случится нечто чрезвычайное, в остальном же просто должна была следить, чтобы все происходило в соответствии с уставом батальона.

Фактически всю необходимую работу делали дежурные офицеры, которые каждое утро подавали рапорт о событиях прошедшего дня. Ей же оставалось лишь суммировать все данные, чтобы представить донесение в военное министерство. Виктор-Амедей создал в высшей степени централизованную и иерархическую систему управления, поэтому докладные записки и отчеты составлялись в обязательном порядке — этому правилу неукоснительно следовали на всех уровнях политической и социальной жизни.

Итак, Камилла зашла к офицерам, с которыми должна была сотрудничать в течение трех суток. Убедившись, что все в порядке, она направилась на эспланаду, где упражнялись в стрельбе из пистолета, затем на конюшни и обошла, таким образом, территорию, отведенную Королевскому батальону.

Завершив свой обход и в сотый раз спросив у дежурного офицера, все ли в порядке, девушка поднялась к себе в спальню. Она облачилась в темный камзол, сняв слишком приметный красный мундир, и стала с нетерпением ждать одиннадцати часов.

Стояла полная луна, и в городе, по мнению Камиллы, было слишком светло — придется соблюдать все меры предосторожности, чтобы не привлечь к себе внимания! К счастью, площадь перед казармой была совершенно пуста.

Наконец через несколько минут, показавшихся ей столетиями, она увидела маленькую фигурку на углу улицы — это был Пьер. Удостоверившись, что веревка держится прочно, девушка влезла на подоконник, спустилась на карниз второго этажа, а затем легко заскользила вниз. Ее силуэт почти сливался с фасадом из темно-красного кирпича. До земли было метров шесть, и она беспрепятственно выполнила то, что задумала; затем оправила одежду и бегом устремилась к своему молочному брату.

Камилла мысленно похвалила себя за то, что освоилась в Турине во время своих долгих прогулок по городу — иначе она сразу запуталась бы в лабиринте улиц и переулков. Теперь же девушка прекрасно ориентировалась в столице!

Пьер привел свою спутницу на улочку довольно подозрительного вида. Друзья держались настороже, ибо на пути несколько раз встречали людей совершенно бандитского обличья. В этом квартале и днем пошаливали, а уж ночью он превращался в настоящий разбойничий притон.

Наконец они добрались до дома с полуразрушенной крышей. Тибор назначил им свидание именно здесь. Камилла бросилась венгру на шею — ей казалось, будто они не встречались целую вечность. Великан, которого всегда приводили в замешательство изъявления столь пылких чувств, пробурчал что-то невразумительное и показал на строение на противоположной стороне улицы.

— Это там? — спросила девушка, пристально вглядываясь в обветшалое здание.

Оруженосец кивнул, но на лице у него появилось озабоченное выражение. Видимо, все шло не так, как он рассчитывал, — очевидно, ему дали не вполне верные сведения.

Легкий шорох заставил вздрогнуть троих друзей, и почти тут же перед ними возник грязный оборванец, запыхавшийся от быстрого бега. Тибор жестом пояснил, что знает этого человека.

— Произошли некоторые изменения, — сказал незнакомец. — Дело отложено до завтрашнего дня.

Камилла не сумела сдержать вздох разочарования.

— Хорошо. Больше нам здесь делать нечего, возвращайся в казарму, — произнес Пьер. — Встретимся завтра.

— Ты прав, — согласилась девушка, расстроенная неудачей. — А ты что думаешь, Тибор? — обратилась она к венгру.

— Завтра в это же время, — проворчал тот.

И Камилле ничего не оставалось, как отправиться в казарму.

Она не знала, что шевалье д’Амбремон, который провел вечер на балу, решил заглянуть в расположение батальона, чтобы проверить, как идут дела. Подчиняясь какому-то смутному предчувствию, он отложил любовное свидание с одной из придворных дам, поскольку желал проверить, как несет службу Камилла.

Войдя в караульное помещение в своем роскошном праздничном наряде, он спросил у гвардейцев:

— Где капитан де Бассампьер?

— В своих покоях, господин полковник!

Внешне все выглядело как обычно. Филипп заколебался, но в конце концов направился к лестнице, ведущей к офицерским комнатам.

Оказавшись у двери спальни, он негромко постучал и прислушался — никто ему не ответил! Из комнаты не доносилось ни малейшего звука! Рискнув приоткрыть дверь, он просунул голову и почти не удивился, увидев, что комната пуста. Широко распахнутое окно и свисавшая с подоконника веревка не оставляли сомнений — бесстрашная молодая женщина сбежала! Она оставила свой пост, презрев все правила дисциплины и нарушив четкий приказ своего командира!

Это был чудовищный проступок, но шевалье не мог допустить, что Камилла осмелилась на такое только из желания бросить ему вызов. Первым его побуждением было поднять веревку наверх, чтобы преподать смутьянке должный урок, — ей придется вернуться через дверь, на глазах караульных гвардейцев, и, таким образом, всем станет известно об этом грубейшем нарушении устава. Король будет вынужден изгнать ее из батальона, и шевалье обретет тогда долгожданный покой, избавившись от столь обременительной миссии.

Однако подобная месть была бы слишком мелочной, а роль доносчика претила молодому дворянину. Камилла доказала свои многочисленные таланты и заслуживала большего уважения — лучше найти какой-нибудь другой способ отделаться от нее!

Сверх того, Филипп догадывался, что за этой ночной эскападой скрывается некая тайна, которая, быть может, объясняла все загадочные поступки девушки. Нужно прибегнуть к хитрости — притвориться, будто он ничего не заметил, и тогда, если ему хоть немного повезет, удастся раскрыть секрет, так давно мучивший его. Конечно, риск велик — Камилла могла отказаться от своего намерения, оставив шевалье с носом. Но, если она повторит сегодняшнюю попытку — а шевалье почти не сомневался, что так оно и будет, — многие тайны перестанут быть тайнами…

И он с усмешкой закрепил веревку на прежнем месте, а сам стал ждать. Увидев Камиллу, которая неторопливо шествовала к казарме, он покачал головой, поражаясь помимо воли невероятному апломбу этой столь хрупкой на вид девицы, и тихонько выскользнул из комнаты.

Камилла с облегчением вздохнула, заметив свисавшую из окна веревку, и начала подниматься по ней, что оказалось куда более трудным делом, нежели спускаться. Наконец она забралась на подоконник, отделавшись лишь одной прорехой на камзоле, и легко спрыгнула на пол.

Все прошло прекрасно, она отсутствовала не более часа, и никто ничего не заметил. Она сразу же легла и вскоре уже спала сном праведника.

В восемь часов утра Камиллу разбудил ординарец, который принес ей завтрак. Она поспешно встала — Черный Дьявол, должно быть, изнывал от нетерпения в конюшне! Вот уже час, как ей следовало выехать на прогулку!

Однако девушка не смогла сразу пойти в конюшню, поскольку нужно было сначала выполнить свои обязанности — совершить положенный обход, собрать рапорты дежурных офицеров, удостовериться, что ночь прошла спокойно. Покончив с делами, она отправилась на конюшню и столкнулась с тремя блистательными всадниками.

Ландрупсен, д’Амбремон и Кастелло-Тальмонди приветствовали девушку любезным поклоном.

— Камилла, как давно я вас не видел! — вскричал итальянец. — Присоединяйтесь к нам.

— Я бы с большой охотой, но мой жеребец очень нервничает и, боюсь, отвергнет общество других лошадей, — ответила девушка, которой совсем не хотелось скакать верхом бок о бок с Филиппом.

А тот глядел на нее насмешливо, с проницательной усмешкой на губах.

— Но мне кажется, что Черный Дьявол стал куда сговорчивее с тех пор, как признал вас за хозяйку, — сказал Микаэль, не желая уступать.

— Это верно, он делает успехи, однако ему еще надо привыкнуть к общению.

Д’Амбремон, вмешавшись в разговор, осведомился с самым невинным видом:

— Как странно, я полагал, что вы предпочитаете прогуливаться на заре. Неужели вы так утомились? Или вам плохо спалось?

Камилла посмотрела на него пронзительным взором. Ей почудился какой-то подвох в этом вопросе. Однако быть не могло, чтобы шевалье знал о ночной вылазке — если бы отсутствие девушки было замечено, разразился бы чудовищный скандал! Расхрабрившись от этой мысли, она ответила с некоторой даже дерзостью:

— Постели здесь действительно не слишком удобные, поэтому я заснула с трудом.

— Такое случается со всеми! — поторопился поддержать ее датчанин.

— Не дожидайтесь меня, — продолжала Камилла. — К тому же я еще даже не оседлала коня.

— Как вам угодно, — бросил Филипп и дал шпоры своей лошади.

Фабрицио последовал его примеру, но Микаэль, спешившись, остановился перед Камиллой со смущенным видом.

— Если вы меня совершенно простили, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — то Позвольте помочь вам заседлать жеребца. Это не более чем дружеская услуга, которая ни к чему не обязывает…

— Будь по-вашему, — воскликнула со смехом девушка. — Разрешаю вам сопровождать меня, раз вам так этого хочется. Но что подумают ваши спутники, ведь вы их бросили?

— Они подумают, что мне повезло!

Камилла сказала себе, что у Микаэля все-таки прекрасный характер, и подивилась, как могла так разозлиться на него несколько дней назад — с ним очень легко ладить!

— Поезжайте, мы вас догоним, — крикнул датчанин своим товарищам, а сам направился в стойло Черного Дьявола. Однако, как ни старался виконт, ему не удалось подойти к капризному коню — пришлось отказаться от мысли оседлать строптивую лошадь, и Микаэль уступил место Камилле, мысленно проклиная свое невезение.

Наконец все было готово, и они выехали из города по аллее, ведущей в лес. Вдоль дороги росли тенистые тополя — лучшего места для прогулки найти было невозможно. Пустив лошадей неторопливой рысью и ведя любезную беседу, они вскоре нагнали Филиппа и Фабрицио, которые явно поджидали их.

— Вы предатель, Микаэль, — воскликнул молодой итальянец. — А вы, Камилла, жестоки к нам, ибо открыто предпочли общество виконта. Разве вы не знаете, что он северянин? Вы бы сделали в тысячу раз лучший выбор, одарив своим вниманием южанина с кипящей кровью и страстной душой.

— Мой дорогой Фабрицио, — твердо произнесла Камилла, — если вы не хотите поссориться со мной, то избавьте меня от этих любезностей. Я офицер и в данный момент нахожусь при исполнении своих обязанностей, не забывайте об этом. Постарайтесь не замечать во мне женщину, а считайте меня собратом по оружию.

— Это совершенно невозможно! Вы слишком красивы.

— В таком случае я покидаю вас.

— О нет, не надо, — торопливо вмешался датчанин. — Мы проследим, чтобы наш Фабрицио держал себя в руках, правда, Филипп?

Шевалье ограничился кивком. Камилла не устояла перед искушением слегка подколоть его:

— Да, берите пример с д’Амбремона. Он видит во мне нечто вроде гермафродита, и вам следует проникнуться тем же убеждением.

Двое офицеров недоверчиво посмотрели на Филиппа — они не могли поверить в подобную слепоту! Но полковник, сохраняя полное хладнокровие, с усмешкой предложил Камилле познакомиться с обходными тропами и дорожками:

— Я обратил внимание, что вы плохо знаете этот лес, а он таит в себе много любопытного. Не упускайте случай и запоминайте, как сократить путь!

— Согласна. Но слишком далеко не поеду. Я ведь в карауле и не имею права надолго отлучаться из казармы.

Камилла говорила тоном примерной ученицы, и в голубых глазах ее читалось искреннее рвение. Филипп с трудом удержался, чтобы не ответить язвительной репликой на этот внезапный всплеск, однако вовремя прикусил язык. Малейший намек на события прошедшей ночи мог сорвать хитроумный план. И шевалье промолвил с легкой усмешкой:

— Счастлив обнаружить у вас такое чувство ответственности.

— А вас это удивляет?

— Ну что вы! — бросил он насмешливо.

И, сменив тему, стал рассказывать Камилле, каким образом ему удалось обогнать ее накануне. Оба других офицера, подстрекаемые подспудным соперничеством, наперебой старались показать девушке все обходные пути.

— Это просто замечательно, — призналась она со вздохом, — но бесполезно. Я не умею ориентироваться в лесу. Давайте лучше вернемся. Предлагаю устроить скачку до конюшен. Моему жеребцу необходимо размяться.

Не дожидаясь ответа, она пустила Черного Дьявола галопом. Тот, как всегда, развил потрясающую скорость, оставив преследователей далеко позади. Камилла расхохоталась, увидев вытянувшееся лицо Фабрицио де Кастелло-Тальмонди.

— Это нечестно, вы не дали нам времени опомниться! Надеюсь, вы искупите вину и подарите мне хотя бы три танца на завтрашнем королевском балу. А потом я поведу вас смотреть комедию!

— Напрасные надежды. Вы забываете, что я в карауле!

— Капитан де Бассампьер, — вмешался Филипп, — когда отведете своего коня в стойло, отправляйтесь в штабную комнату. Поскольку вам нельзя покидать казарму, мы воспользуемся вашим присутствием здесь, чтобы изучить принципы управления армией.

Девушка встретила это распоряжение с радостью, ибо ей не терпелось избавиться от слишком пылкого итальянца. Она занялась Черным Дьяволом, а затем явилась к Филиппу, который поджидал ее в обществе двух других офицеров в синих мундирах. Штабная комната была заставлена шкафами с книгами, на стенах развешаны карты. На столе в беспорядке лежали чертежи, рисунки и прочие бумаги.

— Эти дворяне любезно согласились оказать содействие в вашем обучении, — сказал шевалье. — Господин ди Реалкуово командует пехотным полком, а господин де Майзьер — артиллерийский офицер.

Если первый из названных Филиппом военных — красивый высокий мужчина с загорелым лицом — встретил Камиллу с ледяной вежливостью, то второй — маленький и коренастый, с некрасивым бледным лицом, длинным носом и большим ртом с тонкими губами — напротив, всячески старался сделать девушке приятное. Казалось, он сразу проникся к ней искренней симпатией.

— Капитан, я много слышал о вас. Для меня большая честь быть представленным вам. Льщу себя надеждой, что мы быстро найдем общий язык — ведь я тоже савояр!

Камилла взглянула в умные глаза офицера-артиллериста. Ей понравилась его прямота:

— Сударь, я счастлива встретить здесь земляка. Артиллерия меня чрезвычайно интересует, хотя я, к несчастью, мало что смыслю в этой области!

— Однако мне говорили, что вы очень ловко управляетесь с мушкетом.

— Стрелять я умею, это правда, однако у меня нет никакого опыта в обращении с орудиями крупного калибра — пушками и кулевринами.

— С удовольствием отвечу на все ваши вопросы.

— С вашего разрешения, Сигизмунд, — вмешался Филипп, — мы поговорим о технической стороне дела позже. А пока я хочу, чтобы вы объяснили мадемуазель де Бассампьер, на каких принципах строится королевский артиллерийский полк и какую роль играет он в ходе военных действий.

Сигизмунд де Мейзьер охотно выполнил просьбу шевалье д’Амбремона, подробно рассказав Камилле о пяти бригадах, входивших в состав его полка. Он дал краткую характеристику основным видам орудий, каждое из которых обладало своими преимуществами и своими недостатками: так, тяжелые пушки отличались мощностью, но требовали больших усилий для транспортировки, тогда как легкими кулевринами маневрировать было проще, хотя в дальнобойности они заметно уступали первым.

Камилла, слушая с величайшим интересом, время от времени прерывала дворянина, чтобы задать вопрос или уточнить какую-нибудь деталь.

Затем наступила очередь второго офицера, и он заговорил о своем пехотном полке, разделенном на роты и батальоны. Камилла, почувствовав неприкрытую враждебность красивого итальянца, не раскрывала рта, мысленно пообещав себе, что постарается получить детальные сведения у человека более любезного.

Наконец слово взял Филипп, которого задела холодность господина ди Реалкуово по отношению к офицеру его батальона. Шевалье подробнейшим образом рассказал Камилле о кавалерийском полке, разделенном на эскадроны. Драгуны могли сражаться и в пешем, и в конном строю, поддерживая атаку легкой кавалерии гусаров и егерей.

— Кавалерия принимает участие во всех боевых действиях — в разведке, защите и нападении. Согласно законам стратегии, ее следует использовать, чтобы сбить с толку противника и прикрыть передвижение других войск. Но главная ее задача — поддержка пехоты.

— Существуют ли части, предназначенные только для этого?

— Да, это кирасиры, обладающие собственной артиллерией.

— Весьма своеобразная кавалерийская часть, — добавил де Мейзьер. — Она не принадлежит к артиллерийскому корпусу и может действовать самостоятельно.

— Кавалерийским резервом является драгунский полк, — продолжал Филипп. — Драгуны обладают меньшей маневренностью, чем гусары, поэтому их роль состоит в том, чтобы атаковать вместе с пехотой.

Камилла с наслаждением слушала объяснения обоих офицеров. Ее приводили в восхищение цветные рисунки, где художник изобразил мундиры различных полков — нельзя было не залюбоваться ими!

Филиппу, хоть он и старался говорить сухим тоном, доставляло удовольствие обучать эту девушку, которая слушала с горящими глазами и открытым ртом. Вопросы она задавала в высшей степени уместные — у нее несомненный дар к военному делу.

Когда же речь зашла о стратегии и тактике боя, Камилла впала в такой энтузиазм, что Филипп стал избегать взгляда ее светло-голубых глаз, слепивших почти нестерпимым блеском.

— Армия всегда на три четверти состоит из пехоты, — говорил он. — В классическом сражении пехота стоит в центре, а кавалерия располагается на флангах. Первой вступает в бой артиллерия, затем в атаку идут пехотинцы. Они движутся плотными рядами, и каждая линия стреляет поочередно, что дает возможность перезаряжать мушкеты.

— А что происходит в случае прорыва?

— В этот момент и следует вводить резервы — пехоту или кавалерию, смотря по обстоятельствам. Суть стратегической игры и состоит в том, чтобы захватить противника врасплох, использовав для этого резервы.

— Кавалерия по-прежнему решает исход сражения?

— Решение принимает командующий: здесь многое зависит от рельефа местности и от расположения вражеских сил.

Камилла буквально упивалась словами Филиппа. В конце концов тот, улыбнувшись, прекратил занятие:

— Вы, вероятно, проголодались?

— Я? Да нет, что вы! Пожалуйста, продолжайте.

— Уже почти час, нам следует подкрепиться. Я провожу вас в офицерскую столовую. Вы идете. Сигизмунд?

— Ступайте без меня, — сказала Камилла. — Я должна зайти в казарму и удостовериться, что у дежурных офицеров все в порядке.

Филипп искоса взглянул на нее — неужели она говорит искренне? И ее так волнует исполнение служебного долга? Подобное рвение подозрительно.

— Идемте с нами, — распорядился он. — Если вы понадобитесь дежурным, они знают, где вас найти. Вы обязаны нормально питаться.

Теперь уже девушка изумленно посмотрела на офицера. Д’Амбремон никогда еще не проявлял такой заботы по отношению к ней. Раньше его не беспокоило, пропустит она обед или нет.

Девушка покорно двинулась следом за шевалье, и вскоре они оказались в столовой, где встретили множество знакомых — среди них были Ландрупсен и Бискано, которые подвинулись, уступив Камилле место между собой.

Столовая была удобная, хотя и отличалась некоторой суровостью убранства, подобно всем воинским помещениям. Паркет был самый заурядный, а стены обшиты простыми дубовыми панно. Оживлял комнату большой камин в глубине. Посредине стоял монументальный стол и массивные скамьи — при желании тут могли бы разместиться все офицеры Королевского батальона.

Офицерам подавали обильный обед — суп, два основных блюда, три вида десерта. Дворяне не жаловались на аппетит, но никто не торопился завершить трапезу — в столовой всегда происходили самые оживленные беседы.

Сидя на другом конце стола, Филипп мог хорошо видеть Камиллу. За девушкой наперебой ухаживали Бискано и Микаэль — последний был явно в нее влюблен. Конечно. Камилла вскружила голову и многим другим, но лишь с датчанином была по-настоящему мила.

Вместе с тем шевалье должен был признать, что она не кокетничала — ее обращение с Микаэлем свидетельствовало о дружеском расположении, но не более. Положительно у этой девицы было слишком много достоинств! И он мстительно сказал себе, что сегодня вечером постарается вывести на чистую воду юную особу, которую все считали образцом совершенства.

Укрывшись в тени, шевалье д’Амбремон пристально следил за окном Камиллы, спрашивая себя, не напрасно ли теряет время в засаде. В конце концов, девушка вполне могла раздумать. Сегодня день для нее сложился настолько удачно, что это могло побудить ее отнестись к уставу караульной службы с большим почтением…

Мысленно он прикидывал, в силу каких причин девушка решилась на такой отчаянный поступок. Что заставило ее идти на подобный риск? Зачем вылезать по веревке из окна, зачем ставить под угрозу карьеру офицера — ведь она, судя по всему, очень гордилась своим мундиром?

Первым и самым неприятным объяснением была любовная связь — Камилла отправлялась на свидание к любовнику, который не мог обойтись без нее, пусть даже всего трое суток. Кто же в таком случае этот любовник? Король? Или какой-нибудь могущественный вельможа, который и обеспечил ей привилегированное положение?

А может быть, она просто забавлялась из любви к авантюрам и опасность влекла ее неудержимо? Ничего невероятного в таком предположении не было — эта необыкновенная женщина способна пойти на любой риск.

Наконец, существовала и третья возможная причина; ночная вылазка Камиллы каким-то образом связана с ее темным прошлым — разве не свидетельствовало об этом и ее пребывание в таверне?

Размышляя над странным поведением девушки, Филипп постепенно начинал томиться, спрашивая себя, не напрасной ли оказалась его затея. Он мог бы сейчас заключить в объятия пылкую любовницу, что куда приятнее, чем заниматься этой смехотворной слежкой и прятаться за углом.

Но, когда на улице внезапно появился Пьер, все сомнения молодого офицера испарились как дым. Луна светила достаточно ярко, чтобы он смог узнать карлика — именно этого человека ему уже доводилось несколько раз видеть в обществе Камиллы.

Почти тут же распахнулось окно на третьем этаже, и девушка подала своему сообщнику знак. Убедившись, что площадь пуста, Камилла осторожно бросила веревку и начала спускаться, но на сей раз не проявила должной ловкости, ибо оступилась с карниза и повисла на одной руке. Подняться в комнату она уже не могла, поскольку не обладала необходимой для этого силой.

Филипп затаил дыхание, и крупные капли пота выступили у него на лбу. К счастью, Камилла сумела выправить положение — обхватила веревку ногами и заскользила вниз. Растерев ушибленную щиколотку, она бесшумно подбежала к своему спутнику, а тот принялся шепотом выговаривать ей:

— Ты меня до полусмерти напугала! Когда-нибудь ты доведешь меня до апоплексического удара!

Шевалье, скрывшийся в тени дома, не мог не согласиться со справедливостью этих слов — близким Камиллы нужно обладать железным здоровьем, чтобы благополучно сносить подобные выходки!

Мысленно проклиная отчаянную девицу, он двинулся следом за ней. Невзирая на жару он надел черный плащ, что позволяло ему почти сливаться с темнотой и не привлекать к себе внимания тех, за кем он шпионил. Они направились не в сторону королевского дворца, а в самые злачные кварталы города, где не было ни одного роскошного дворца или просто богатого дома, — следовательно, предположение о могущественном и пылком любовнике нужно отвергнуть.

Дворянин все больше склонялся к третьей версии — в жизни Камиллы таилась некая драма. Именно эта ужасная тайна и вынуждала ее рисковать собой, устремляясь навстречу бесчисленным опасностям. Но почему она молчала? Она принадлежала отныне к воинской части, где служили лучшие в королевстве мастера клинка. Любой из офицеров Королевского батальона с радостью вступился бы за прекрасную сирену!

Филипп машинально притронулся к поясу, желая убедиться, что пистолет и шпага на месте. Он не столько видел, сколько угадывал незримое присутствие рядом каких-то подозрительных людей. Ночью этот квартал буквально кишел всякой сволочью — днем их было гораздо меньше, ибо они предпочитали не показываться. Ни один порядочный горожанин не посмел бы сюда и носа сунуть, и причиной тому был даже не страх — здесь царил отвратительный запах, отпугивавший самых отважных.

В очередной раз шевалье сказал себе, что Камилла проявила либо незаурядное мужество, либо… Либо редкостную беспечность!

Словно подтверждая его мысли, из темного закоулка внезапно вынырнула черная тень и устремилась на девушку. Филипп увидел, как сверкнуло в темноте лезвие кинжала. Однако удар не достиг цели — Камилла была настороже, поскольку ожидала нападения в любую минуту. Выхватив свою шпагу, она мгновенно сделала выпад, и бандит рухнул как подкошенный, не успев даже вскрикнуть.

Но из темноты уже появились другие негодяи. Прислонившись к стене и стараясь прикрыть Пьера, который начал швырять в нападавших камнями, она отбивалась изо всех сил, и удары ее были точны, однако бандитов было слишком много, и ей вряд ли удалось бы продержаться хоть несколько минут.

Филипп решился выйти из безопасной тени. Времени на размышление не оставалось — в такой ситуации скрываться уже нельзя. Схватив пистолет, он выстрелил — один из мерзавцев упал, а все прочие кинулись врассыпную.

Камилла с удивлением обернулась в ту сторону, откуда раздался выстрел, и увидела шевалье д’Амбремона, который бежал к ней, потрясая шпагой. Он успел проткнуть бандита, подкрадывавшегося к девушке сзади с занесенным для удара кинжалом.

Сначала она онемела от изумления, а затем пробормотала, заикаясь от неожиданности:

— Филипп! Это вы? Вы спасли мне жизнь!

Дворянин с трудом одолел искушение взять ее на руки, чтобы утешить и убаюкать эту перепуганную девочку. Но вместо этого он схватил ее за плечи и резко встряхнул:

— Что вы делаете в этом мерзком районе? Зачем потащились сюда, хотя вам надлежит безотлучно пребывать в казарме?

— Эй, отпустите-ка ее, верзила вы эдакий! — злобно крикнул Пьер, ухватив офицера за плащ.

— А вы кто такой, собственно? — пренебрежительно бросил шевалье.

— Это Пьер, мой молочный брат, — сказала девушка.

— И какова же его роль во всей этой истории? Полагаю, вы обязаны дать мне объяснение.

— Каким чудом вы сами оказались здесь?

— Я следил за вами.

— С какого момента?

— Вопросы буду задавать только я! Итак, зачем вы направились в столь опасное место?

— Послушайте, Филипп, я все вам объясню, но сейчас мне нужно встретиться с одним человеком. Это крайне важно для меня.

— Нет, сначала вы мне все расскажете, — неумолимо произнес дворянин, еще крепче сдавив плечи Камиллы. — На сей раз я добьюсь от вас полного признания!

Камилла хорошо знала непреклонный характер шевалье. Понимая, что вырваться не сможет, она вздохнула и прошептала:

— Хорошо, идемте с нами. Мы вам все объясним по дороге.

Пьер с негодованием вмешался в разговор:

— Ты с ума сошла? Мы не имеем права брать его с собой!

— Полагаю, у вас нет другого выбора, — спокойно промолвил Филипп.

— Тогда поторопимся, — сказала Камилла. — Мы и так потеряли много времени. Боюсь, как бы мы не пришли слишком поздно!

Действительно, когда они явились в убежище Тибора, венгр встретил их недовольным бурчанием — человек, которого он выслеживал, исчез вместе со своими сообщниками. Второго такого случая могло и не представиться — пройдут недели или даже месяцы, прежде чем удастся выследить негодяя.

Оруженосец разозлился еще больше, увидев д’Амбремона. Девушка в нескольких словах объяснила, что они стали жертвой нападения и что ее ожидала неминуемая гибель, если бы не вмешательство молодого офицера.

— Не знаю, имеет ли эта засада какое-то отношение к нашему делу. Возможно, эти мерзавцы просто подстерегали случайных прохожих в надежде разжиться деньгами.

Заметив, что шевалье с любопытством присматривается к рыжему великану, девушка представила венгра.

— Филипп, это Тибор Хайноцеи, мой учитель фехтования.

— А, значит, вы тот самый мастер, который изобрел неотразимый тайный удар?

Вместо ответа венгр пробурчал нечто невразумительное.

— Тибор плохо говорит на нашем языке, — сказала Камилла извиняющимся тоном, а затем повернулась к оруженосцу со словами:

— Филиппа очень интересует, каким образом столь прославленный фехтовальщик взял себе в ученицы мадемуазель де Бассампьер, девушку небогатую и без титулов.

С помощью этого обходного маневра она хотела предупредить Тибора, что Филипп не знает о ее подлинном происхождении.

— Гораздо больше меня интересует вопрос, что вы здесь делаете, — резко сказал офицер, начиная раздражаться. — Вы будете наконец говорить?

Отступать Камилле было некуда, она должна кое-что открыть ему, иначе он не оставит ее в покое.

— Помните, король сказал вам, по какой причине ему пришлось заключить меня в крепость? Моя жизнь оказалась в опасности, потому что я обнаружила заговор, и его участники поклялись отомстить мне. К счастью, большую часть заговорщиков удалось арестовать, однако мы до сих пор не знаем имени главаря. В течение десяти дней Тибор выслеживал человека, который и должен был вывести нас на след. Увы, мы пришли слишком поздно — из-за нападения, произошедшего у вас на глазах. Наш план провалился, и только одному Господу известно, когда мы еще раз получим такую благоприятную возможность покончить с негодяями!

— Но отчего вы сами занялись слежкой? У короля имеется секретная полиция, которая действует вполне успешно.

— Мы не сомневаемся в этом, Но у нас есть основания полагать, что во главе заговора стоит один из приближенных к королю вельмож. Возможно, сообщники его сумели проникнуть и в недра королевской полиции. Именно поэтому мы должны действовать в тени.

Эти сведения совпадали с тем, что говорил монарх, и у шевалье не было причин сомневаться в истинности того, что рассказала Камилла.

— Почему вы не обратились за помощью к офицерам батальона? Вместо этого вы предпочли тайком спуститься по веревке из окна, подвергая свою жизнь страшной опасности… Почему вы так недоверчивы?

— Значит… Значит, вы все видели?

— Разумеется. Я повторяю свой вопрос: неужели нет вокруг вас людей, которым вы могли бы доверить свою тайну без опасений?

Камилла посмотрела на д’Амбремона — по правде говоря, только он внушал ей доверие. У него есть, конечно, недостатки, но он смел, честен и великодушен, словом, достоин принять участие в жизненно важном для нее деле. Но как сказать ему об этом?

— Это слишком опасное предприятие. Мне не хотелось подвергать кого-либо такому риску.

— Зато сами вы ринулись в это предприятие очертя голову. Неужели вы настолько легкомысленны?

— Мне помогают Тибор и Пьер.

— Карлик и чужестранец, который с трудом изъясняется на нашем языке! Прекрасная поддержка!

— Вы их недооцениваете! — бросила Камилла, уязвленная обидными словами в адрес своих друзей.

— Быть может, вы правы. Однако люди, за которыми вы следили сегодня вечером, ускользнули от вас. Следовательно, у вашей команды есть свои слабости.

— А что можете предложить вы, господин всезнайка?

— Я не умею творить чудеса, поэтому могу предложить лишь свою помощь, а это кое-чего стоит!

— Почему же вы решились на такое самопожертвование?

— Из чистого эгоизма. Когда мы уладим это дело, вы, возможно, станете вести себя должным образом, а я наконец обрету спокойный сон! Однако сейчас рекомендую вам вернуться в казарму — кто-нибудь может заметить, что из вашего окна свисает веревка!

Это был весьма разумный совет. Камилла стала просить Тибора уйти из этого подозрительного дома, но венгр уперся — он желал довести до конца свое расследование. Принцессе пришлось смириться с тем, что ее оруженосец останется в этой жалкой мансарде.

Филипп объявил тоном, не допускающим возражений, что проводит девушку в расположение батальона:

— Я хочу убедиться, что вы благополучно вернулись в свою комнату.

На обратном пути им никто не встретился, но, когда они подошли к фасаду здания, лицо у девушки вытянулось.

Веревка исчезла!

Камилла не смела поднять глаз на разгневанного монарха. Король послал за ней утром, и она сразу почуяла неладное — Виктор-Амедей никогда не заставил бы ее отлучиться из казармы во время караульной службы, если бы не какие-то чрезвычайные обстоятельства, ибо не желал нарушать установленный им же самим распорядок.

— Ваше поведение выходит за всякие рамки! — гневно произнес он. — Вам следовало безотлучно находиться в казарме, а вместо этого вы вылезаете из окна! Слава Богу, что д’Амбремон не растерялся и выдумал некое срочное поручение. Он спас вас от чудовищного скандала!

Девушка тоже благословляла догадливость шевалье. Когда Филипп увидел, что веревка исчезла, он тут же призвал одного из дежурных офицеров и гвардейцев, стоявших у входа, — только эти трое знали об исчезновении Камиллы. Сохраняя полное хладнокровие, он рассказал им о секретном поручении и взял с них клятву молчать о ночном происшествии. Более того, он сделал их своими сообщниками, похвалив за бдительность и объявив, что в этом деле государственной важности они также сыграли важную роль. Камилла была уверена, что ни один из этих людей не проронит ни слова!

Однако дворянин не мог умолчать о случившемся в рапорте королю — это показалось бы слишком подозрительным. Король пришел в крайнее раздражение: ему не в чем было упрекнуть командира батальона, который проявил себя с лучшей стороны, но на свою непослушную внучку рассердился изрядно.

— Я решил, что такой проступок не может остаться безнаказанным. Вам незачем было лезть в это дело с заговором, — сказал он резко. — Помнится, я вам категорически запретил это! Вы ослушались меня дважды — и как монарха, и как старшего родственника. Теперь вас ждет заслуженная кара.

Король отвел девушку в темную комнату, и Камилла задрожала, увидев, что камердинер держит в руках тонкохвостую плетку.

— Сир, — пролепетала она.

— Что такое? Вы считаете это несправедливым?

— Нет, сир, — ответила она, потупившись и понимая, что поделать уже ничего нельзя.

— Вы вели себя как взбалмошное дитя, а непослушных детей наказывают именно таким образом! — И добавил, повернувшись к камердинеру: — Приступайте!

Камилла, оставшись в одной лишь сорочке, встала на колени и, стиснув зубы, приняла порку. Удары по плечам оказались не такими уж болезненными, как она думала, ибо камердинер, лучше других знавший тайны короля, не слишком усердствовал. Но девушка остро почувствовала унизительность своего положения.

Мысленно она благословляла судьбу за то, что не подверглась публичному наказанию, как неминуемо случилось бы с любым другим офицером, совершившим тяжелый проступок. Какое счастье, что никто не узнал о ночной вылазке, тогда и сам король не спас бы ее от подобной участи!

Наконец Виктор-Амедей жестом остановил слугу и помог Камилле подняться:

— Знайте, что для меня это было столь же неприятным испытанием, как и для вас. Надеюсь, вы извлечете из этого урок и будете впредь вести себя осмотрительно! А теперь возвращайтесь в казарму.

Девушка безмолвно вышла из королевских покоев и направилась в свою спальню, чтобы переодеться. Спина у нее горела, а от узкого жилета и мундира боль становилась еще сильнее. Смочив вспухшие рубцы холодной водой, она надела вместо полупрозрачной сорочки рубашку из более плотного материала. Ленты, которыми она подвязывала грудь, немного ослабили силу ударов, однако плечи, ничем не защищенные, пострадали куда больше спины.

Подвязав волосы, Камилла спустилась в конюшню. Ей необходимо сейчас дружеское участие, чтобы хоть отчасти смягчить пережитое унижение. Никто не сможет это сделать лучше, чем Черный Дьявол. Она проскользнула в стойло и уткнулась в гриву жеребца, который стоял неподвижно. Казалось, он чувствует, как страдает его хозяйка, и старается утешить ее. Она с трудом сдерживала слезы, думая о тяжкой доле королевского офицера.

Погруженная в печальные раздумья, девушка не заметила, как к ней подошел Филипп, и вздрогнула, услышав его голос.

— Как прошла ваша встреча с королем? — спросил он озабоченно.

— Прекрасно! — ответила она раздраженным тоном и направилась к выходу. — Иначе и быть не могло!

Только этого человека и не хватало ей для полного счастья в подобную минуту! Уязвленный ее невежливостью, он решил объясниться с ней и схватил за плечо, чтобы задержать. Камилла вскрикнула от боли.

— Что это с вами? — с изумлением спросил он.

Девушка не успела ответить, потому что он спустил ей рубашку с одного плеча и замер, увидев багровые рубцы.

— Кто это сделал с вами? Неужели король?

Камилла судорожно застегнула рубашку, кусая губы от досады.

— Да, именно он. Полагаю, вас это должно обрадовать, — бросила она и вновь зарылась лицом в гриву Черного Дьявола.

Филипп смотрел на нее растерянно. В самом деле, он мог бы возликовать, что юная бунтарка получила заслуженное наказание — ведь сколько раз ему самому хотелось обойтись с ней именно таким образом!

Но он не испытывал никакого удовлетворения. Ему пришлось признать, что Камилла, невзирая на все свои недостатки, обладает необыкновенной храбростью и многочисленными талантами выдающегося бойца. Шевалье помимо воли начинал чувствовать к ней уважение, хотя это была всего лишь женщина. Будь она мужчиной, Филипп д’Амбремон гордился бы дружбой с подобным человеком.

Но она женщина, вот в чем дело! И Филипп, оглядывая тоненькую фигурку, прижавшуюся к черному жеребцу, боролся со страстным желанием взять девушку на руки, убаюкать ее, утешить за пережитые боль и унижение, приласкать эту белокурую головку.

Удивленная его молчанием, Камилла обернулась и резко бросила:

— Что же вам еще надо? Вы наслаждаетесь своей победой?

Она намеренно грубила, прекрасно зная, что несправедлива по отношению к дворянину, который сделал все, чтобы спасти ее от куда более тяжкого наказания, и вдобавок ко всему спас ей жизнь. Но ей была невыносима мысль, что он стал свидетелем ее позора, а его сострадательные взоры оскорбляли самолюбие. Она предпочла бы, чтобы он осыпал ее упреками, — тогда она смогла бы излить на него свою ярость. Но он смотрел на нее с такой жалостью, что ей хотелось броситься к нему на грудь и разрыдаться!

— Уйдите! — произнесла она умоляющим тоном. — Прошу вас, мне необходимо побыть одной!

Но молодой офицер не решался оставить ее в таком состоянии.

— Вопреки вашим словам, — сказал он наконец, — я сожалею о том, что с вами произошло, и постараюсь сделать все возможное, чтобы смягчить гнев короля. Однако вам следует понять, что вы, став офицером, должны принимать правила игры. За проступки всем приходится расплачиваться, и вы в данном случае не исключение. Каждый обязан подчиняться приказам. Камилла, только так можно создать сильную и боеспособную армию.

Девушка вздрогнула, услышав, как он впервые назвал ее по имени, и говорил при этом с мягкостью, совершенно ему не присущей. Она взглянула ему в лицо: оно утеряло свое привычное высокомерное выражение, насмешливые огоньки во взоре исчезли. В глазах Филиппа читалось искреннее сочувствие к ней.

— Что касается меня, — продолжал он, — то я написал самый благоприятный рапорт, пытаясь выгородить вас. У нас с вами были столкновения, но я не могу признать очевидного факта — из вас получится превосходный солдат, как только вы осознаете всю важность дисциплины!

Внезапно Камилла забыла о своих обидах. Неожиданное признание шевалье заставило ее иначе взглянуть на все случившееся. Она догадалась, каких усилий это стоило гордому Филиппу — он воздал должное ее воинским талантам, хотя она была всего лишь женщиной, а он привык относиться к слабому полу с надменным презрением!

Впервые он обращался к ней без раздражения, без вызова, без иронии! Он просто старался утешить ее, видя, как она страдает. Он хотел помочь ей, значит, не испытывал к ней ненависти!

Пораженная этой мыслью, девушка отпустила гриву Черного Дьявола и начала с жадным вниманием всматриваться в Филиппа, который стоял всего в нескольких метрах от нее.

Нет, ей это не приснилось — именно он говорил с ней так ласково и так нежно! Он стоял в привычной позе, слегка выставив вперед одну ногу и склонив голову, что подчеркивало природную грацию движений и стройность фигуры.

Солнечные лучи, идущие из бокового окна, освещали его тонкое мужественное лицо, прямую сильную шею, широко развернутые плечи. Какой у него решительный изгиб губ, какой высокий лоб, какой глубокий, пронизывающий взор!

Этот обольстительный облик вновь пробудил в Камилле прежнее смятение, с которым ей почти удалось справиться за предшествующие дни. Сердце у нее бешено заколотилось, и чувства вспыхнули вновь. Оглушенная и растерянная, она завороженно смотрела на Филиппа, готовая по малейшему знаку броситься в его объятия. Ему нужно было сделать только шаг, и она уже не смогла бы противостоять неудержимому порыву.

Но дворянин застыл на месте, сохраняя дистанцию. Заметив, как изменилось настроение Камиллы, он держался настороже, сознавая опасность. Он видел слегка приоткрывшиеся губы девушки, словно бы взывавшие о поцелуе, светло-голубые глаза, потемневшие от страсти, и чувствовал, как его самого охватывает глубочайшее волнение.

Он был слишком опытен в делах любви, чтобы не понять нависшую над ними обоими угрозу. Инстинкт подсказывал ему, что нужно немедленно отступить, прежде чем свершится непоправимое. Однако это было свыше его сил: он не мог уйти, поддавшись колдовскому очарованию этой девушки, не мог оторвать от нее глаз, не мог вымолвить ни слова, страшась нарушить чары.

Но тут в конюшню вошел, насвистывая, молодой конюх, и действие магии внезапно прекратилось. Молодые люди словно бы очнулись от сна, и шевалье первым нарушил молчание.

— Сейчас мы с вами простимся, — медленно произнес он. — Уже завтра ваша жизнь войдет в нормальное русло. А пока старайтесь не делать глупостей!

— Я попробую, — ответила Камилла, пытаясь говорить твердо.

Дворянин встретил эти слова насмешливой улыбкой, а затем откланялся. Судя по всему, к нему вернулось прежнее дерзкое высокомерие!

На следующий день Камилла вернулась в свои прекрасные покои во дворце де Ферриньи. В спальне она с удивлением обнаружила три новых платья — портной закончил их, пока она находилась в карауле. Одно платье домашнее, два других — вечерние. Это были великолепные наряды из шелка: бледно-розового с изумрудными цветочками; темно-синего с голубыми камелиями; наконец, кремового с коричневой вышивкой.

Камилла, вскрикнув от восхищения, бросилась к Зефирине, чтобы обсудить с ней достоинства своих новых туалетов. Три дня, проведенные в мужском обществе, пробудили в ней желание вновь почувствовать себя женщиной.

Но, когда она постучала в дверь к графине, горничная сообщила ей, что хозяйка уехала.

— Мадам скучала без вас, поэтому решила вернуться в Монкальери. К тому же господин граф сказал ей, что король предоставил вам апартаменты во дворце!

Лишившись возможности поговорить о нарядах со своей подругой, принцесса решила пойти в фехтовальный зал Королевского батальона. Мундир она по-прежнему надевала с трудом, но жилет уже могла носить, поскольку рубцы на плечах слегка зажили.

Войдя в просторный зал, где тренировалось несколько пар, она поискала взглядом Филиппа, но того нигде не было видно. Зато к ней тут же устремился шевалье ди Кастелло-Тальмонди.

— Камилла! — воскликнул он с лучезарной улыбкой. — Беллисима донна! Вы все здесь осветили своим присутствием!

Девушка, подавив улыбку, попыталась придать своему лицу суровое выражение:

— Фабрицио, я уже просила вас несколько умерить ваши чувства. Я солдат, прошу вас не забывать об этом!

— Это свыше моих сил. Когда я смотрю на вас, меня охватывает счастье, и я возношу благодарственную молитву Создателю, сотворившему подобную красоту…

— В таком случае смотрите в другую сторону, иначе я не буду с вами разговаривать.

— Как вы жестоки!

— Да, я настоящее чудовище. Слушайте, давайте лучше пофехтуем вместе.

Они направились за рапирами, и Камилла спросила с напускным равнодушием:

— Шевалье д’Амбремона сегодня утром не будет?

— Только не говорите мне, что тоже влюбились в него. Все придворные дамы словно обезумели и от крыто бегают за ним!

— Вот еще! Мне просто надо вручить ему рапорт о караульной службе, поэтому я и спрашиваю.

— Вы с ним слегка разминулись: он вышел за несколько мгновений до вашего прихода. Полагаю, спешил на свидание… Очередная красотка!

Камилла не ответила, хотя ухмылка Фабрицио ей очень не понравилась.

Они встали в позицию, и девушка начала схватку с таким ожесточением, какого давно не испытывала, но тут же осеклась в своем порыве, ибо каждый удар отражался болью в спине. В конце концов она уступила Кастелло-Тальмонди по всем статьям, отчего ее дурное настроение еще более усилилось.

— Клянусь честью, — воскликнул ее противник, — вы сегодня не в себе!

Не удостоив итальянца ответом, Камилла пошла к выходу. Все сегодня складывалось неудачно: Зефирина уехала, Филипп где-то пропадал, и в довершение всего этот глупый фат сумел взять над ней верх в поединке на шпагах!

Не подозревая о том, какое вызывает раздражение, Фабрицио кинулся следом за девушкой, умоляя отправиться вместе с ним на комедию и принять его в качестве своего рыцаря на ближайшем королевском балу. Камилла настолько устала от него, что готова была пообещать все, лишь бы избавиться от докучного воздыхателя.

Вернувшись к себе, она решила переодеться, чтобы отправиться ко двору. Но какое платье надеть? Большинство нарядов оказались слишком тесными для ее спины, истерзанной королевской плеткой, другие — чересчур открытыми, что было еще хуже.

Внезапно она вспомнила о просторном домашнем платье, которое пришлось как нельзя более кстати. В принципе такие наряды предназначались для собственной гостиной, но постепенно строгости этикета смягчились — Камилла могла появиться в таком виде на людях. Ей, правда, не очень шли широкие платья, однако ткань была восхитительной, а кружева — роскошными.

Принцесса хотела во что бы то ни стало показаться при дворе. Дед должен убедиться, что она не затаила обиды, — пусть на плечах у нее еще сохраняются рубцы, недоразумение осталось в прошлом. Для этого было необходимо принять участие в королевской прогулке, тогда она сможет засвидетельствовать свое почтение монарху.

Она пообедала в одиночестве, а затем отправилась во дворец. Увидев в саду короля, окруженного придворными, она смело подошла к нему и присела в глубоком реверансе.

— Мадемуазель де Бассампьер, — ласково промолвил Виктор-Амедей, — мы счастливы снова видеть вас.

Он улыбнулся, и Камилла воспряла духом — король больше не гневался на нее! На радостях она любезно приветствовала подошедшего к ней Микаэля, и тот даже осмелился взять ее за руку. Молодой человек, расхрабрившись, страстно поцеловал ей пальцы, но она тут же отдернула руку — положительно он слишком много себе позволял!

Вокруг короля толпились придворные, следя за малейшим его движением. Впрочем, в этом скоплении создавались свои небольшие группы, объединенные общими интересами или взаимной приязнью. Камилла подошла к герцогине д’Амбрициано, которая стала с любопытством расспрашивать ее о караульной службе.

— Ах! — со вздохом произнесла темноволосая красавица. — Как я вам завидую! Мне бы тоже хотелось вести жизнь, полную приключений и опасностей…

— Приключений хватает, вы правы. Но у офицера имеется множество обязанностей и далеко не всегда приятных, так что порой и я завидую жизни придворной дамы.

Тут Камилла заметила шевалье д’Амбремона, который смотрел на нее с лукавой усмешкой. Безусловно, он слышал ее последние слова.

Она отвернулась; внезапно ей стало стыдно, ибо она вспомнила о событиях предшествующей ночи. Продолжая беседовать с герцогиней и ее приятельницами, она украдкой поглядывала на Филиппа. Но тот уже не обращал на девушку внимания, ухаживая за молодой особой довольно красивой наружности. Камилла без труда признала в ней женщину, которую он обнимал в тот вечер. Казалось, офицер забыл обо всем на свете, и сердце принцессы мучительно сжалось. Но досада ее сменилась злорадным удовлетворением, когда она увидела, что шевалье через несколько минут принялся расточать любезности другой даме. Камилла мысленно обозвала его петухом, который горделиво разгуливает на птичьем дворе, — стоило этому красавцу мигнуть, как глупые курицы с кудахтаньем устремлялись к нему!

Его красота, победоносная элегантность и расчетливая небрежность в обращении делали его подлинным покорителем женских сердец.

Герцогиня, поймав взгляд Камиллы, брошенный на Филиппа, сказала доверительно:

— Неотразим, правда? Половина придворных дам вздыхает по этому красавцу!

Девушка вспыхнула, словно бы ее поймали на месте преступления.

— Должна признаться, что это меня немного удивляет, — ответила она. — Среди офицеров шевалье д’Амбремон ведет себя совершенно иначе! Не думала, что его так прельщает нежное воркованье.

— Вам повезло, поскольку вы видите его в истинном свете. При дворе он надевает маску, чтобы скрыть свои подлинные чувства. Это даст ему возможность не вступать ни с кем в слишком серьезную связь.

Камилла молча смотрела на герцогиню. Под обличьем беззаботного добродушия таился глубокий ум — мадам д’Амбрициано умела читать в сердцах людей! Сколько же пришлось ей испытать, чтобы познать человеческую натуру? Ведь при дворе каждый был занят лишь собой! Камилле очень хотелось расспросить ее о пережитом, но она не посмела — этикет запрещал подобную нескромность по отношению к знатной даме.

Герцогиня, словно бы угадав ее мысли, улыбнулась:

— Сама жизнь часто делает нас проницательными…

Король остановился в небольшой рощице. Было так жарко, что он снял камзол, оставшись в одном жилете, и большинство придворных последовали его примеру.

Тут же начались игры. Все стали вести себя гораздо непринужденнее, как если бы вместе с верхней одеждой были отброшены и строгости церемониала. Самые отчаянные затеяли игру в жмурки, хотя на палящем солнце было тяжело даже стоять, а не то что бегать.

Камилла не рискнула присоединиться к играющим. Она смотрела, как кавалеры со смехом вьются вокруг одной из дам с завязанными глазами, окликая ее и притрагиваясь к ней, а затем отскакивая в сторону, чтобы увернуться от ее рук.

Одобрительно взирая на эту ребяческую забаву, девушка в одиночестве прохаживалась между роскошных цветущих клумб, с наслаждением вдыхая душистые ароматы.

Когда она вошла в пустынную аллею, за спиной у нее возник Филипп:

— Камилла, мне нужно с вами поговорить.

Она обернулась, слегка взволнованная тем, что он уже во второй раз назвал ее по имени. Молодой офицер также снял камзол и был совершенно неотразим в бежевом шелковом жилете, который подчеркивал стройность и мощь его фигуры. Казалось, шевалье чего-то опасается, поскольку он тревожно озирался и не спешил приступить к делу.

— Пойдемте! — сказал он, беря ее за руку и увлекая за кусты.

Камилла не знала, идти ли ей за ним или же, напротив, возмутиться этой властной фамильярностью. Но прикосновение горячей руки Филиппа словно бы лишило девушку способности сопротивляться. Впрочем, в поведении дворянина не было ничего угрожающего.

Убедившись, что они надежно укрыты от всех взглядов, он со значением посмотрел на свою спутницу. В нем не осталось теперь ничего от легкомысленного и самодовольного фата, каким он выглядел несколько минут назад. Девушку очень заинтриговало его странное поведение.

— Что случилось? — спросила она, стараясь не показывать, что любуется обольстительным офицером.

— Я виделся с этим венгром, вашим оруженосцем.

— С Тибором?

— Да. Я побывал в той мансарде, где он прячется, чтобы узнать, как идут дела.

Внезапно вернувшись на землю, Камилла забыла о красоте Филиппа и пристально уставилась на него, словно пытаясь прочесть свою судьбу. — Я решил, что мне лучше упредить вас, — произнес он сурово, борясь с волнением, которое вызывали в нем эти светло-голубые глаза. — Не сомневаюсь, что вы раньше или позже отправились бы туда… Я знаю ваше упрямство.

— Возможно, вы правы. Но что сказал вам Тибор?

— Судя по всему, он действует успешно, и расследование продвигается. Он полагает, что через несколько дней представится еще одна возможность выйти на след главаря.

— Когда же?

— Потерпите секунду! Я рассказал вам об этом только по одной причине — чтобы вы не вздумали рисковать понапрасну, расхаживая по этому опасному кварталу! В самой операции вы участвовать не будете!

Дворянин произнес эти слова с угрозой, но Камилла не дала себя запугать:

— Весьма сожалею, но не вам решать, что я должна и что не должна делать.

— Мы пришли к единому мнению с вашим учителем фехтования: вместо вас на дело пойду я.

— Об этом не может быть и речи! — бросила она.

— Посмотрим!

— Вот именно посмотрим! Каким образом вы собираетесь удержать меня?

— Я могу рассказать обо всем королю, а уж он примет необходимые меры.

— Неужели вы посмеете? — вскричала Камилла, внезапно испугавшись.

Филипп молча смотрел на нее.

— Нет, — сказал он наконец с тяжелым вздохом, — этого я не сделаю, вы правы.

— В сущности, если мы все организуем как следует, — зачастила Камилла, торопясь использовать это небольшое преимущество, — то все пройдет гладко. Иначе и быть не может, раз вы принимаете участие…

Последние слова она произнесла с искренним убеждением, но шевалье ответил холодно:

— Не пытайтесь улестить меня.

— У меня этого и в мыслях не было! Согласитесь, что дело не такое уж сложное.

— Мы еще поговорим об этом, — сказал он просто.

Это прозвучало как обещание. Окрыленная Камилла одарила офицера чарующей улыбкой и упорхнула. Филипп задумчиво смотрел ей вслед. Он говорил себе, что такую амазонку действительно невозможно удержать. Конечно, он мог воспользоваться своими правами командира и приказать ей оставаться в казарме, но, в сущности, не хотел этого делать.

Он понимал ее чувства и не мог не уважать ее упрямого желания довести до конца дело, из-за которого девушка перенесла столько опасностей. На ее месте он поступил бы точно так же. Поэтому следовало уступить ей, но при этом бдительно присматривать, чтобы она не натворила глупостей.

Приняв это решение, шевалье вернулся в круг придворных, окружавших короля.

Встретившись с Филиппом на следующий день, девушка обсудила с ним все детали предстоящей операции. Для пущей надежности им требовался еще один человек. Пьер, будучи юношей хрупким и несведущим в военном деле, мало подходил для такой цели. Но к кому обратиться? Кто достоин полного доверия?

— Я знаю только одного, — сказала Камилла. — Это Микаэль.

— Я подозревал, что вы предложите именно его. По правде говоря, сам я сделал бы тот же выбор: Ландрупсен нам подходит. Он смел, честен… И всецело вам предан!

Девушке показалось, что в последних словах офицера сквозит насмешка. Она спросила себя, не ревнует ли Филипп к датчанину? Но на лице молодого дворянина застыло выражение холодного равнодушия, и она решила, что у нее разыгралось воображение. К тому же шевалье д’Амбремон никогда не привлек бы к делу человека, с которым находился бы во враждебных отношениях.

Итак, они договорились посвятить Ландрупсена в свой план, нисколько не сомневаясь в его согласии. Действительно. Микаэль не колебался ни секунды — когда речь шла о помощи Камилле, он был готов абсолютно на все…

Все детали обговорили за несколько минут. Нужно было помочь Тибору в слежке за подозрительным человеком, который и должен был вывести их на главаря.

Основная трудность состояла в том, что у негодяя были сообщники. Они выходили плотной группой, в одинаковой одежде и на полпути рассыпались в разные стороны, чтобы запутать следы. Именно это обстоятельство и помешало Тибору. Но вчетвером друзья могли надеяться на удачу.

Итак, оставалось лишь ждать сигнала от венгра!

Наконец однажды утром Филипп появился у Камиллы. В тот день она, как обычно, встала очень рано, чтобы прокатиться на Черном Дьяволе, а затем вернулась домой с намерением принять ванну. Она сладка нежилась в теплой воде, когда ей доложили о приходе шевалье д’Амбремона.

Девушка на мгновение растерялась, потом выскочила из ванны и заметалась. Мокрые волосы прилипли к спине и плечам, тонкий халатик облепил еще влажное тело. Она не знала, на что решиться: принять молодого офицера немедленно — иными словами, в весьма непрезентабельном виде — или же одеться должным образом, что потребовало бы значительного времени? Ей было известно, какой нетерпеливостью отличается шевалье, а потому она склонилась к первому варианту — нужно выйти к Филиппу сейчас же, поступившись правилами приличия. В конце концов, он уже видел ее в полотняной рубахе!

Если Филипп и удивился, увидев прелестную наяду, то ничем этого не показал. Ей самой пришлось принести извинения:

— Я никого не ждала сегодня утром! Было так жарко, когда я вернулась из конюшни, что мне захотелось принять ванну…

— Простите меня, что я пришел без предупреждения, — сказал он, внимательно разглядывая полуодетую девушку. — Но у меня для вас два послания — от короля и от Тибора.

— Правда? — спросила Камилла, пытаясь сохранить хладнокровие под оценивающим взором офицера.

— Да. Боюсь, впрочем, что одно из них противоречит другому. Ваш учитель фехтования назначил дату нашей операции.

— Наконец-то! Когда же это произойдет?

— Послезавтра днем. Досадно, что король также посылает вам приглашение на бал в честь австрийских послов.

— Что же здесь досадного?

— Бал, представьте, назначен на послезавтра. Король желает, чтобы вы непременно присутствовали. По этому случаю наш монарх велел вручить вам подарок.

С этими словами Филипп поставил перед девушкой черный бархатный футляр. Он не спускал с нее глаз, желая знать, как примет она столь роскошный и столь неожиданный дар.

Камилла медленно открыла футляр и достала ожерелье из аквамаринов и подобранные в тон серьги. Каждый камень был необычайной величины и в золотой оправе очень искусной работы. Без сомнения, то были истинно королевские украшения!

— Какая прелесть! — прошептала она. — Но отчего король решил сделать мне подарок?

По правде говоря, она догадывалась о причине монаршей щедрости. Разумеется, Виктор-Амедей желал, чтобы его будущая наследница появилась во всем блеске на важном дипломатическом приеме.

— Только вы сами можете это объяснить, — сухо отозвался шевалье.

Камилла быстро взглянула на него. Она была уверена, что он принимает эти украшения за дар короля своей любовнице. Конечно, подобная мысль показалась бы смехотворной любому, кто знал ее подлинное имя, однако д’Амбремону об этом известно не было. Как же оправдаться перед ним?

— Вероятно, король пожелал выразить таким образом признательность моему опекуну, барону де Бассампьеру.

— Разумеется, — произнес д’Амбремон с дерзкой усмешкой.

— Другого объяснения я не вижу, — упрямо сказала она.

— Меня все эти детали не интересуют, — резко бросил он. — Король, как и вы, вправе на меня рассчитывать. Занимает же меня лишь наше маленькое дельце, связанное со слежкой.

Камилла отказалась от мысли переубедить его. Как унизительно сознавать, что она вызвала такие подозрения! Но он сказал сущую правду. Сейчас главное — послание Тибора.

— Что же, — со вздохом промолвила она, — мы должны следовать намеченному плану! В любом случае операция намечается днем, а бал состоится вечером. Итак, мы можем разыграть обе партии.

— Весьма рискованно. Мы не знаем, как обернется дело с этими бандитами.

— Уж очень вы осмотрительны!

— А вы безрассудны!

Молодая женщина хотела возразить язвительной репликой, но сдержалась — не следовало ссориться с шевалье перед таким важным предприятием.

— Хорошо, вы правы, — примирительно проговорила она. — Мне не хватает осторожности. Но рядом с вами я ничем не рискую — вашей бдительности достаточно для нас обоих.

— Это слабый аргумент.

— Вовсе нет. Это истина. Мы покончим с мерзавцами днем, а вечером будем танцевать на королевском балу — все очень просто! Ну, не заставляйте себя упрашивать! Мы и так потеряли много времени. С этим нужно покончить раз и навсегда, а потом, как вы сами сказали, у вас начнется спокойная жизнь.

— С вами? Вряд ли.

— Вы не слишком-то любезны!

— А я и не желаю быть любезным. Для вас это, судя по всему, развлечение, а для меня — опасное дело, к которому следует подготовиться в высшей степени тщательно.

— Вы ошибаетесь. Для меня это вовсе не игра. От успеха этого предприятия зависит моя жизнь! Я должна это сделать — с вами или без вас, все равно!

Филипп был потрясен внезапным отпором Камиллы. В голосе ее он услышал непоколебимую решимость. Отчего это дело было таким важным для нее?

Внезапно молодого дворянина озарило, и он понял, что предстоящая операция имеет для девушки огромное значение. Подобная вспышка могла быть следствием только какой-то глубокой раны, мучительного страдания, о котором он отчасти уже догадывался.

— Договорились, — сказал он. — Мы поступим так, как вы говорите. Но при одном условии: вы должны обещать мне, что к шести часам вечера вернетесь, как бы ни обернулось дело. Нам нужно успеть переодеться к балу. Я дал слово королю, что приведу вас.

— Да, да. Клянусь вам… Вы удовлетворены?

— Я скажу вам об этом послезавтра, когда вы предстанете перед его величеством! Ландрупсена я сам предупрежу, и мы известим вас о времени сбора… Пока же вы можете снова нырнуть в свою ванну! — добавил он, взглянув в последний раз на бархатную кожу молодой женщины и проследив взглядом каплю, сползавшую по ложбинке на груди.

Он невольно позавидовал этой нескромной капле, и в глазах его зажегся лукавый огонек. Увидев, что надменный дворянин смягчился, Камилла робко улыбнулась. Когда Филипп направился к двери, она пылко воскликнула:

— Шевалье, благодарю вас за мужество и преданность! Вы столько для меня сделали!

Он обернулся с намерением ответить насмешливой репликой, однако глаза прекрасной сирены лучились такой признательностью, что у него пересохло в горле. Положительно она чересчур обольстительна! Сознавая опасность, он поспешно вышел.

Днем Камилла отправилась во дворец, где давали комедию. Она еще никогда не была в театре, хотя помнила, какую радость доставляли ей выступления бродячих артистов в Савойе.

Едва она вошла в зал, к ней бросился Кастелло-Тальмонди, явно изнывавший от нетерпения.

— Наконец-то вы появились! Я уже начал думать, что вы не сдержите своего обещания.

— Что еще за обещание?

— Но как же? Обещание, которое вы дали мне в фехтовальном зале!

Камилла с трудом вспомнила, что уступила домогательствам назойливого поклонника в надежде избавиться от него. Теперь приходилось расплачиваться, и она покорно двинулась к двумя креслам в центре, о которых позаботился предусмотрительный Кастелло-Тальмонди.

— Отсюда хорошо видно. Я уже говорил, что вы восхитительны?

— Вы сказали это, по меньшей мере, сто раз.

— И в сто первый повторю! Вы божественны! Вы само воплощение красоты.

— Фабрицио!

— Что такое? Вы же сейчас не в мундире? Так позвольте мне поухаживать за вами!

Камилла вздохнула. Какой пылкий кавалер! Она смирилась с лавиной комплиментов, стараясь не слишком вслушиваться и внимательно разглядывая зал.

Сцена на небольшом возвышении была закрыта занавесом из алого бархата с золотой бахромой. Ткань слегка шевелилась, выдавая какое-то невидимое движение. По бокам находились ложи, а в партере рассаживались знатные дамы и господа.

За спиной у Камиллы и Фабрицио заняли места две женщины. Девушка узнала в одной из них маркизу, которую страстно целовал д’Амбремон на аллее сада; вторую — красивую брюнетку — она прежде никогда не видела. Обе громко болтали, не обращая внимания на окружающих. Вскоре речь зашла о предстоящем королевском бале.

— Надеюсь, Филипп будет моим кавалером, — сказала маркиза. — Пока он, правда, молчит. Жестокий! Любит помучить!

— Уступаю вам его для бала, — ответила другая, — но затем прошу вернуть! Уже целую вечность я тоскую по его объятиям!

— Я тоже, представьте! Кажется, эта дурища Мария-Аделина вообразила, будто красавец-шевалье принадлежит ей одной!

— Она скоро образумится! Филипп слишком независим, чтобы допустить подобное. Нет, думаю, здесь что-то другое…

— Как бы там ни было, завтра он мой, — капризным тоном произнесла маркиза. — Я согласна делить его с другими, только бы не томил так долго. Иногда он пренебрегает…

— А мы все равно прощаем! Его пылкость в любви искупает все недостатки!

— Истинная правда! Он несравненный любовник! Как он страстен! Как многоопытен!

— Помните, как эта гусыня Антуанетта жаловалась, что он чересчур горяч и напорист? Ему-де не хватает нежности и терпения!

— Удивляюсь, зачем Филипп тратит время на подобных жеманниц?

Ошеломленная Камилла слушала этот разговор, как, впрочем, и добрая половина зрителей партера. Даже Кастелло-Тальмонди прервал свои бесконечные дифирамбы Камилле, чтобы ничего не упустить. Его, видимо, очень забавляла эта ситуация, и он одобрительно кивал, внимая повествованию о любовных похождениях д’Амбремона.

Маркиза же со своей подругой, не обращая внимания на всеобщее оживление и сдавленные смешки, продолжали громогласно обсуждать мужские достоинства шевалье и подвиги, свершенные им на ниве любви.

Камилла, у которой все еще мучительно ныло сердце при воспоминании о том, как Филипп пытался изнасиловать ее, не верила своим ушам. Неужели этим женщинам действительно нравится подобное обхождение? Судя по всему, они наслаждались этим… И их слова приводили девушку в непонятное смятение.

— Идемте, — вдруг сказала она, поворачиваясь к Фабрицио. — Я хочу пересесть на другое место.

— Но зачем? Разве нам плохо здесь?

— Если вам тут нравится, оставайтесь, а я ухожу.

Шевалье с ворчанием последовал за ней:

— Что за причуды, Камилла? У нас были идеальные места. А теперь мы увидим только половину сцены!

— Это не имеет значения.

— Вам наскучили разговоры этих женщин?

— Именно. Я нахожу неприличным то, что они толкуют о Филиппе, словно о каком-нибудь жеребце.

— Неприличным? Да это же лестно! Любой мужчина в этом зале сейчас завидует д’Амбремону… Да я сам завидую ему!

— Не могу в это поверить. Филипп — доблестный офицер…

— Это не мешает ему быть доблестным и в постели! Я знаю, о чем говорю! Видел его в деле… Знаете, как-то раз мы все вместе отправились…

— О нет, — с раздражением прервала итальянца Камилла. — И вы туда же? Если заведете подобный разговор, я немедленно уйду.

— Почему вы злитесь? — воскликнул Фабрицио, уязвленный тем, что ему не дали рассказать забавную историю. — Вы тоже офицер. Раньше или позже вам придется выслушивать сальные рассказы… В армии это неизбежно! Лучше привыкнуть к этому заранее, иначе вы станете всеобщим посмешищем, уверяю вас! Этакая испуганная козочка среди грубых вояк…

Камилла с яростью взглянула на шевалье — ей хотелось надавать ему пощечин. Но она знала, что он прав, — через это тоже придется пройти, если она хочет стать своей в офицерской среде.

— Если желаете, — проворковал Фабрицио, — я лично займусь вашим просвещением…

На лице у него появилось столь победоносное выражение, что Камилле вдруг стало смешно. Молодая женщина почувствовала, что гнев ее испарился, и, откинув голову, она залилась неудержимым серебристым смехом. Молодой дворянин нахмурился, но тут, к счастью для него, началось представление…

Еще даже не рассвело, а Камилла уже была готова. Она смотрела в окно, стараясь не пропустить Филиппа и Микаэля; молодые люди обычно не опаздывали. Действительно, хотя вылазка и намечалась на утро, они решили добраться до Тибора еще до восхода солнца, чтобы приход их остался незамеченным.

Девушка облачилась в простой, без знаков различия, солдатский мундир, заткнув за пояс шпагу и заряженный пистолет. В последний момент она прибавила к своему арсеналу еще кинжал: лишняя предосторожность не помешает…

Наконец появились оба дворянина, и Камилла бросилась им навстречу.

— Вы готовы? — спросил Филипп, разглядывая ее вооружение.

— Да, — уверенным голосом ответила она и, не удержавшись, окинула его любопытным взором.

— Что с вами? Почему вы на меня так смотрите? Вас что-то смущает? — воскликнул он, несколько удивленный выражением лица молодой женщины.

— Нет, нет. Все в порядке, — стараясь не выдать волнения, ответила она.

В действительности же при виде шевалье она невольно вспомнила о том, что говорили о нем маркиза и ее подруга, и воспоминание это в высшей степени огорчило девушку. Все были готовы, и Камилла поскакала вперед, чтобы подать знак к отправлению.

— Не будем терять времени, в путь! — уверенно воскликнула она.

Вскоре они доехали до места, где ждал их венгр, и принялись следить за интересовавшим их домом.

— Нет смысла всем сторожить одновременно, — вскоре заявил Филипп, заметив, как Камилла пытается подавить одолевшую ее дремоту. Лучше будем менять друг друга! Я караулю первым. Воспользуйтесь этим и отдохните.

— Я не устала, — запротестовала девушка.

— Не спорьте, — тихо произнес Микаэль, подталкивая ее к соломенному тюфяку, на котором она с наслаждением растянулась.

Хотя Камилла и не хотела признаваться, сама она прекрасно знала, что возбужденная предстоящей возможностью наконец-то положить конец бездействию, она очень мало спала в эту ночь; и нехватка сна внезапно неумолимо дала о себе знать! Она задремала, время от времени открывая глаза и спрашивая: «Все в порядке? Ничего нового?» Услышав ободряющие ответы своих товарищей, вновь забывалась сном. Когда совсем рассвело, она встала, чтобы заступить на караул.

— Идите отдыхать, теперь ваша очередь, — заявила она Филиппу.

— Моя? Благодарю, но я вовсе не хочу спать, — чуточку насмешливо ответил он. — В отличие от вас сегодня ночью я превосходно выспался!

Ответ его прозвучал весьма двусмысленно, и Камилла вновь вспомнила об откровениях двух дам в театре. Она покраснела и поспешно удалилась в другой конец комнаты, где спряталась за широкими плечами Тибора.

— Что вас так взволновало? Мне показалось, что вы шарахнулись от меня как от чумного, — насмешливо бросил Филипп. — Похоже, вы испугались, а это так несвойственно вам!

— Кажется, ей довелось услышать некий разговор в театре, тот самый, о котором нам рассказал Фабрицио! — шутливым тоном произнес Микаэль.

В эту минуту Камилле очень хотелось провалиться сквозь землю. Итак, этот несносный Кастелло-Тальмонди все им рассказал! Ну и повеселились же они. Вполне возможно, что теперь и весь гарнизон тоже в курсе…

А Микаэль! Микаэль, который до сих пор выказывал ей только безграничную преданность, тоже стал подшучивать над ней. Ну, это уж слишком!

— Не вижу ничего смешного, — резко ответила она. — Наверняка не меньше половины зрителей слышали, о чем — говорили эти женщины. Удивительно, как это вы не понимаете, что тем самым замарана честь Королевского батальона.

— Успокойтесь, Камилла, — примиряюще произнес Ландрупсен. — Мы в восторге от вашей стыдливости, но поймите, то, что мы имеем в своих рядах человека со столь лестной репутацией, как у Филиппа, только делает честь батальону.

— Вы хотите сказать, что одобряете этого Дон-Жуана!

— Не верьте всему подряд, что говорят, Камилла, — серьезно отозвался шевалье. — Я всего лишь даю вам совет. А сейчас давайте-ка лучше вспомним, какое дело нас сюда привело; приближается час встречи. Мы разделимся на две группы.

— Я иду с Камиллой, — быстро сказал Микаэль.

— Нет! Она пойдет со мной. Если вы отправитесь с ней, вы можете потерять голову и забыть, зачем вы здесь, и что вам следует делать. Лучше присоединитесь к Тибору. Возражений нет? — спросил он, повернувшись к венгру.

Оруженосец согласно кивнул головой. Но тут вмешалась Камилла, совершенно не желавшая оказаться один на один с Филиппом.

— А почему бы в таком случае мне не пойти вместе с Тибором?

— Потому что я намерен глаз с вас не спускать! Я должен быть уверен, что сегодня вечером вы примете приглашение короля. Надеюсь, вы не забыли о бале?

Девушка скорчила недовольную гримасу и перенесла все свое внимание на соседний дом. Она начинала находить, что время движется слишком медленно: уже десять часов, а до сих пор ничего не произошло!

Какой-то человек пересек улицу и вошел в дом. Через несколько минут другой человек сделал то же самое, затем еще один. Таким образом, в дом друг за другом проникли несколько человек, но никто не заметил, чтобы оттуда кто-нибудь вышел.

— Быть того не может! — воскликнула, не выдержав, Камилла. — Там должен быть второй выход…

Тибор отрицательно покачал головой. Оставалось лишь продолжить наблюдение.

Микаэль тихо подошел к девушке и с упреком прошептал ей на ухо:

— Почему на балу, который состоится сегодня вечером, вашим кавалером будет Фабрицио? Как бы мне хотелось, чтобы вы выбрали своим кавалером меня!

— Фабрицио? Но я ему ничего не обещала!

— Он утверждает обратное и хвастается этим повсюду. Если вы в самом деле отдаете ему предпочтение, скажите прямо и не терзайте меня напрасными надеждами…

— Так знайте, что я вовсе не отдаю ему предпочтения. Более того, он всерьез начинает меня раздражать! И я никогда… Если только это не случилось в тот день, в оружейном зале, когда он, победив меня в поединке на шпагах, вырвал у меня это обещание.

— Он сумел победить вас? Я не знал, что он такой блестящий фехтовальщик!

— Вовсе нет, просто в тот день у меня было легкое недомогание… точнее… легкое ранение! — объяснила Камилла, украдкой бросив взор в сторону Филиппа, прекрасно знавшего, о чем шла речь. Затем она вновь перенесла свое внимание на улицу. — Смотрите! — воскликнула она. — Они уходят!

Четверо товарищей тотчас бросились вон из комнаты и выскользнули на улицу, приняв массу предосторожностей, чтобы остаться незамеченными; среди бела дня слежка — дело весьма деликатное. Группа, за которой они следили, разделилась на две части — одни пошли по улице, другие свернули за угол.

Филипп и Камилла ускорили шаг, преследуя одну из групп, в то время как Микаэль и Тибор отправились следом за второй.

Первая группа совершенно очевидно направлялась за пределы города. Д’Амбремон опасался, как бы преследуемые вновь не разделились и не вынудили его разлучиться с Камиллой, но пятеро мужчин продолжали идти вместе. Казалось, они ходили по кругу, что вполне могло свидетельствовать как о том, что они заметили своих преследователей, так и о том, что подобные маневры являлись их обычной манерой действовать. Несколько раз они прошли по одним и тем же улочкам и площадям и наконец выбрались из Турина. Преследователи шли за ними вот уже более часа, и шевалье спросил, не устала ли она.

— Если хотите, мы можем прекратить слежку. Похоже, эти люди движутся наугад, и я не верю, что они приведут нас в какое-нибудь заслуживающее внимания место. У Тибора и Микаэля наверняка больше шансов.

— И речи быть не может, чтобы прекратить преследование, — резко ответила Камилла. — Вы можете повернуть обратно, если вам так хочется, но я пойду до конца!

— В таком случае я иду с вами.

Группа мужчин уходила все дальше и дальше от города. Обоим офицерам все труднее становилось оставаться незамеченными. Иногда они были вынуждены передвигаться ползком, что было особенно утомительно, принимая во внимание удушающий полуденный зной.

Камилла умирала от жажды и очень сожалела, что не позаботилась взять воды, но не жаловалась. Она хотела разоблачить наконец предателя, повинного во множестве кровавых преступлений.

Очевидно, заговорщики направлялись к старому полуразрушенному замку, одиноко стоящему на холме в окружении редких кипарисов. Пекло солнце, воздух был тих, тишину нарушало только пение птиц, стрекотание кузнечиков и журчание ручья.

Ручей! Камилле так хотелось припасть К прохладным струям, да и шевалье приходилось не легче. Чтобы сохранить силы, им надо напиться и освежиться. Ни перекинуться словом, ни тем более поговорить не было никакой возможности, ибо малейший звук тут же раскатисто звенел над высохшей степью. Молодая девушка знаками показала, что намеревается отправиться к ручью.

Но до ручья еще предстояло добраться: приближаться к нему было рискованно! Пришлось подождать, пока пятеро мужчин не исчезли в замке. С гибкостью кошки Камилла скользнула к воде, подавая пример своему товарищу, и оба быстро освежились, а затем вместе устремились к заброшенному строению.

Сейчас их предприятие становилось по-настоящему опасным, и надлежало удвоить осторожность. Филипп удержал девушку за руку, так как она уже собралась врываться во двор замка.

— Подождите, — прошептал он. — Этот проход слишком хорошо просматривается — там стоит часовой. Лучше поищем другой путь.

— Тогда давайте разделимся. Если одного из нас схватят, другой всегда сумеет выпутаться!

Шевалье был не в восторге от этой мысли, но сам он не мог предложить ничего лучшего. Он указал Камилле на неприметную боковую дверцу в стене:

— Попробуйте войти здесь; я же обойду укрепления.

На цыпочках она добежала до двери и через нее проникла в длинный, наполовину обрушившийся коридор. Издалека до ее ушей долетели звуки голосов. Она на правильном пути!

Решительно зашагав по коридору, она достигла подземного зала со сводчатым потолком. По сравнению с жарой наверху, здесь было промозгло, и Камилла застучала зубами от холода.

Ее окружала полная темнота, она почти ничего не видела, двигалась на звук голосов, стараясь ненароком не провалиться в какой-нибудь колодец или дыру.

Зал оканчивался двумя уходящими вглубь коридорами.

Остановившись в нерешительности, девушка прислушалась, а затем решила пойти по левому коридору. В конце его пологого ската маячил свет, отчего она предположила, что уходящий вверх туннель приведет ее к выходу из подземелья. Шум голосов усилился, подтверждая, что она по-прежнему на правильном пути… Она начала различать отдельные слова: «…предосторожности… французы… король…».

Она так внимательно прислушивалась, пытаясь уловить смысл фраз, что споткнулась о груду камней и ободрала себе ладони. С трудом подавив вскрик, она осторожно двинулась дальше. Наконец она подобралась к выступу, нависавшему над квадратной комнатой; похоже, эта часть замка являла собой донжон. Камилле приходилось быть особенно внимательной, так как края карниза, где она устроилась, уже частично обрушились.

Внизу под собой Камилла заметила пятерых мужчин, которых они выслеживали, и еще троих, которых она видела впервые. Все слушали того, кто держал речь; однако именно его девушка и не могла разглядеть, ибо он находился как раз под карнизом, где она скрючилась, словно курица на насесте. Мужчина говорил сдержанно, но голос его звучал вкрадчиво и убедительно; без сомнения, оратор говорил на условном языке, и хотя Камилла улавливала имена людей и названия селений, она плохо понимала смысл его слов.

Ей просто необходимо увидеть его лицо! С бесконечными предосторожностями она подползла к самому краю и разглядела оратора.

Это был человек невысокого роста и с небольшим брюшком. Надо было еще немного наклониться, чтобы разглядеть лицо опасного заговорщика.

Сердце Камиллы забилось; она содрогалась от одной только мысли, что кто-нибудь из заговорщиков случайно поднимет голову и обнаружит ее. Но все внимание собравшихся внизу было приковано к словам предводителя. Никто из них даже не подозревал, что за ними могли следить. Девушка сделала последнее усилие, продвинулась еще на несколько сантиметров… Имена эти сантиметры оказались роковыми: карниз рухнул, и только чудом ей удалось удержаться, вцепившись руками в камни. Раздались крики, проклятия: «Это она! Хватайте ее!» Камилла их почти не слышала; она отчаянно цеплялась, чтобы не рухнуть в пустоту. Она увидела, как трое мужчин устремились к узкой каменной лестнице, выбитой в стене и до сих пор ею не замеченной. И вот уже заговорщики грубо схватили ее. Она яростно сопротивлялась, собираясь дорого отдать свою жизнь. Камилла прыгнула в пустоту и, пролетев два метра, опустилась прямо на голову одного из бандитов. Выхватив пистолет, она выстрелила в ближайшего проходимца; затем выхватила шпагу и грозно взмахнула ей, угрожая тем, кто хотел ее схватить. Но врагов было слишком много: они навалились на нее и обезоружили.

Ее схватили! А главарь воспользовался этим и ускользнул. Теперь ее единственная надежда — Филипп!

Обходя укрепления и подсчитывая количество часовых, молодой дворянин обнаружил второй вход. Он уже был возле самого донжона, когда до него донесся выстрел. Поняв, что Камилла попала в переделку, он выхватил пистолет и рванулся вперед. Ворвавшись в квадратный зал, он увидел, как несколько разбойников навалились на Камиллу, пытаясь ее связать, а та отбивалась, словно сам дьявол, пытаясь укусить своих противников, оскорбляя их и называя трусами. Нападавших было шестеро: двоих Камилла уже вывела из строя!

Филипп мгновенно прикинул свои шансы на успех; на его стороне внезапность нападения, однако противник значительно превосходил его по численности! Предстояло сыграть ва-банк: иного решения он не видел.

Бросившись в комнату, он пронзил шпагой ближайшего к нему бандита и выстрелил в еще одного. Воспользовавшись смятением, внесенным в ряды противника, Камилла сумела вырваться. Филипп бросился к ней, схватил ее за руку и потащил к выходу. Но тут двое врагов преградили им путь, а еще двое встали у них за спиной — молодые люди оказались в ловушке!

В довершение неудачи потерявший сознание бандит пришел в себя и бросился на подмогу своим приятелям. Возможно, силы были бы не столь уж неравны, если бы у Камиллы осталась ее шпага.

Негодяи приближались к своей добыче. Грозный вид Филиппа говорил о том, что он готов пронзить первого, кто осмелится напасть на него; однако бандиты вполне могли обрушиться на него всем скопом, подавив его своей численностью.

Нагнувшись, Камилла быстро схватила большой камень и запустила его в голову одного из тех, кто преграждал им путь. Почти в ту же минуту д’Амбремон пронзил второго типа, выросшего у них на пути, и молодые люди устремились к двери, чтобы выбраться на улицу.

Камилла хотела выбежать во двор, но Филипп закричал ей: «Не туда! Там у них есть люди!» Слишком поздно! Двое других заговорщиков, остававшихся снаружи, которым, по всей видимости, было поручено нести охрану, заметили их и бросились наперерез; к ним тотчас же присоединились бандиты из донжона.

Филипп вновь схватил Камиллу за руку; глаза его искали место, откуда было бы удобнее отражать нападение противника.

«Сюда, на башню!» — прокричал он, увлекая за собой девушку к угловой башне, куда вела винтовая лестница. Вбежав в башню, они принялись карабкаться по ступеням. Узкая лестница не позволяла преследователям ни напасть, ни схватить молодых людей с тыла. Филипп, ободренный столь выгодной позицией, быстро пронзил одного из врагов, а Камилла воспользовалась этим, подобрав шпагу бандита. Теперь силы более или менее сравнялись.

Молодые люди выскочили на террасу; встав спина к спине, они вступили в последнюю схватку, оказавшуюся для их противников роковой.

Последний из нападавших, видя, что его приятели не в состоянии продолжать сражение, спасся бегством, но Филипп и Камилла не собирались преследовать его. Усталые и разгоряченные, они стояли и тяжело дышали.

— Главарь! — наконец вымолвила девушка. — Ему удалось скрыться, а я так и не увидела его лица!

— Подумать только, этот негодяй уже был у меня в руках, а я упустила его! — стенала Камилла. Ее глубокое отчаяние удивило Филиппа.

— Партия всего лишь отложена, в конце концов он от нас не уйдет, — произнес он.

— А тем временем он успеет совершить еще множество злодеяний и отвратительных преступлений!

— О чем вы говорите?

— О его преступлениях.

Разумеется, подобного рода объяснение не могло удовлетворить Филиппа.

— Не знаю, может, я и ошибаюсь, но мне кажется, что вы преследуете этого человека не столько в силу своей службы королю, сколько по каким-то личным причинам. Или я ошибаюсь?

Девушка не ответила. Казалось, она пристально вглядывается куда-то вдаль.

— Ответьте мне, Камилла, — ласково настаивал офицер. — Вы ненавидите этого человека. Почему?

Она смотрела на молодого дворянина, но, казалось, не видела его. Филипп был потрясен горестным выражением ее взора, блуждающего в каких-то далеких воспоминаниях. Он ждал, неотрывно глядя на ее губы, что она откроет ему свой секрет; он не хотел торопить ее.

Наконец она заметила, с каким пристальным вниманием смотрит на Нее шевалье. Казалось, она внезапно вернулась на землю и теперь робко изучала красивое лицо Филиппа. Он снова спас ее. Бесспорно, ее замысел не удался, и она осталась жива только благодаря мужеству шевалье. Благодаря д’Амбремону, демону, которого она преследовала, не удалось убить ее, как он убил ее родителей.

Ей захотелось все рассказать Филиппу. Она страстно желала кому-нибудь довериться; и кто мог быть более достоин ее доверия, если не Филипп, надежный боевой товарищ с благородным сердцем, исполненным безрассудной отваги? Но она не имела права говорить об этом, не могла ничего ему рассказать.

Филипп догадался о борьбе, происходящей в душе молодой женщины.

— Камилла, почему? — снова спросил он, положив руки на хрупкие плечи принцессы.

Он был совсем рядом с ней. Взгляд его, погруженный в девичьи аквамариновые глаза, настойчиво требовал ответа. Охваченная лихорадочным волнением, Камилла почувствовала, что вот-вот разрыдается.

— Он убил моих родителей! — резко выкрикнула она, стряхнув со своих плеч руки и отбежав от него на несколько шагов. — Их убили по его приказу, когда мне было всего два года.

— Почему?

— Именно это я и хотела бы знать! Но негодяй снова сумел спастись.

Филипп продолжал смотреть на нее. Он надеялся, что сейчас Камилла расскажет ему; но, поняв, что и так сказала слишком много, девушка взяла себя в руки и принялась срочно искать пути к отступлению.

— Если мы продолжим болтовню, — произнесла она нарочито небрежным тоном, — мы в конце концов опоздаем на бал!

— Вы правы, — неторопливо ответил молодой дворянин. — Лучше нам здесь не задерживаться, тем более что тот человек, которому удалось бежать, вполне может привести с собой подкрепление.

И они повернули в сторону Турина. Однако любопытство шевалье не было удовлетворено. По дороге он продолжал расспрашивать Камиллу:

— Почему вы так уверены, что именно главарь заговорщиков виновен в гибели ваших родителей?

— Все обстоятельства убеждают меня в этом.

— И все же?

— Я не могу вам больше ничего сказать! Послушайте, Филипп, вы мне очень помогли, и я от всего сердца благодарю вас за все, что вы для меня сделали. Но я смертельно устала, хочу есть, спать и не имею никакого желания рассказывать всю эту историю. Итак, считайте, вам повезло: я согласилась сопровождать вас сегодня вечером на этот проклятый бал, хотя, если говорить честно, мне гораздо больше хочется спать, чем танцевать!

— Однако не у вас одной возникают подобные желания! — раздраженно ответил он, досадуя как на надменный тон девушки, так и на ее отказ открыть ему свою тайну. — Но, как бы там ни было, смею надеяться, что вы вспомните о вашем обещании и по дороге не измените своего мнения!

Когда они добрались до столичного предместья, Филипп заставил Камиллу завернуть в таверну.

— Заходите, — приказал он. — Сейчас мы поедим, а потом я найду карету и отвезу вас домой.

Девушка набросилась на принесенную им еду. Поглощая пищу с неменьшим аппетитом, шевалье тем не менее украдкой бросал взоры в ее сторону, недовольный тем, что не удалось вызвать девушку на откровение.

Камилла все больше и больше озадачивала его: с какой свирепой яростью отбивалась она от бандитов! Настоящая тигрица! А потом внезапно превратилась в маленькую девочку, хрупкую и своенравную, которая вызывала в нем жалость и одновременно раздражала его! Он чувствовал, что не имеет на нее никакого влияния, — и это он, считавший себя знатоком женской души, он, твердо уверенный в том, что может получить от женщин все, чего пожелает!

Внезапно он почувствовал страстное желание уязвить ее, пусть даже для этого ему придется прибегнуть к недозволенному способу.

— Скажите, что вы чувствуете, когда попадаете в столь знакомое для вас место? — коварно спросил он. — Конечно, здешние служанки не так ловко обслуживают клиентов, им до вас далеко. Но, возможно, у них нет просто такого длительного опыта, какой был у вас!

От такой неожиданности Камилла выронила стакан. У нее появилось такое обиженное и растерянное выражение лица, что Филипп тотчас же пожалел о своих словах.

— Все, пошли! — резко бросил он.

Он привез ее в особняк Ферриньи. Пробило шесть часов.

— Собирайтесь быстрее, — сказал шевалье, удобно устраиваясь в одном из стоявших в гостиной глубоких кресел. — Я жду вас здесь.

— Но разве вы не собираетесь переодеваться?

— Когда вы будете готовы, мы по дороге заедем ко мне. Я предпочитаю не терять вас из виду.

— Можете мне поверить — я не собираюсь бежать!

— Кто знает! Поторопитесь, иначе мы опоздаем!

Камилла исполнила приказание. Она сняла побелевший от пыли мундир и быстро начала приводить себя в порядок. Вытираясь после умывания, она неожиданно поднесла руку к шее и вскрикнула:

— Мой медальон!

Бесценное сокровище исчезло! Она наверняка потеряла его в донжоне во время стычки с бандитами. Бледная как полотно она поспешно натянула на себя прежнюю мужскую одежду и бегом бросилась в гостиную.

— Филипп!

— Ну, что там еще случилось? Вы еще не готовы?

— Я должна вернуться в заброшенный замок.

— Что с вами? Вы с ума сошли?

— Я потеряла мой медальон с единорогом: это могло случиться только там. Я должна порхать в замок и отыскать его.

— Завтра мы вместе отправимся туда.

— Завтра, возможно, будет поздно. Какой-нибудь бродяга вполне может найти его и забрать себе. Эта драгоценность очень много значит для меня. Я должна немедленно отправиться на поиски.

— И речи быть не может!

— Но…

— Я сказал — нет! Вы и так уже замучили меня своими капризами. Так что нравится вам или нет, но сейчас вы последуете за мной ко двору. Я дал королю слово, что вы придете на бал, и вы там будете. И довольно пререкаться!

Камилла поняла, что любые доводы здесь бессмысленны. Филипп не шутил.

— Берите ваши платья и все необходимое и следуйте за мной, — безапелляционным тоном заявил он.

— Куда?

— Ко мне!

И он сам побросал в чемодан платья вперемешку с украшениями, затем повез девушку в свои апартаменты, которые он занимал в королевском дворце, в крыле, где жили офицеры. С одной стороны, Камилле было очень любопытно увидеть жилище обольстительного шевалье, но с другой — она рвалась на поиски потерянного медальона, доставшегося ей от матери.

Филипп не дал ей времени рассмотреть убранство комнат и потащил ее прямо в спальню. При иных обстоятельствах девушка почувствовала бы себя в ловушке, ибо она оказалась один на один с записным Дон Жуаном, каким слыл д’Амбремон. Но молодой дворянин не собирался амурничать:

— Здесь вы можете переодеться.

— Одна? Но это невозможно. Мне нужна камеристка, без ее помощи я не смогу зашнуровать платье.

— Я помогу вам. Позовите меня, когда я вам понадоблюсь.

— Вас? — удивилась она, покраснев.

— Ну да, — с легкой улыбкой ответил он. — Представьте себе, я прекрасно знаком с секретами дамских нарядов.

— Не сомневаюсь, что у вас имеется большой опыт, — надменно процедила она сквозь зубы; сейчас этот самодовольный повеса раздражал ее.

Филипп усмехнулся и вышел. Камилла распаковала свои вещи — ее страж захватил два новых бальных платья, сшитых несколько дней назад. На минуту она задумалась, а потом принялась рассматривать элегантную, хотя и просто обставленную комнату. Осмотрев дверь, она направилась к окну, посмотрела на улицу и убедилась, что соскользнуть вниз и убежать не представляет никакого труда.

Бесшумно раскрыв окно, она уже приготовилась вылезти, как из-за двери раздался голос шевалье, спрашивавшего, все ли в порядке. Она остановилась, потом принялась внимательно разглядывать платья; на губах ее заиграла лукавая улыбка.

— Филипп, — позвала она, — прошу вас, подойдите на минуточку. Я никак не могу решить: какое из платьев предпочесть?

Д’Амбремон вошел в комнату.

— Оба хороши, — раздраженно ответил он, заметив, что девушка еще не начала одеваться.

— Я знаю, — настаивала она, — но все же какое платье выбрали бы вы?

Филипп настороженно взглянул на Камиллу: вот она уже и кокетничает с ним! Что за этим кроется? Радоваться ему или, наоборот, быть начеку?

— Наденьте голубое, — после долгих размышлений произнес он, несколько заинтригованный. — Оно идет к вашим глазам.

— Спасибо за совет, — ответила Камилла, одарив его своей самой очаровательной улыбкой и радуясь, что наконец узнала вкусы прекрасного офицера.

Она мягко, но настойчиво вытолкала Филиппа в коридор и, не теряя больше времени, вылезла в окно. Она сердилась на себя за то, что ей пришлось обмануть шевалье, но в конце концов он сам вынудил ее на этот поступок! Впрочем, она дала себе обещание обернуться как можно быстрее; она сумеет вернуться раньше, чем он заметит ее исчезновение… или чуть-чуть позже.

Удивленный продолжительной тишиной, царившей в спальне, шевалье вошел в комнату.

Он долго стоял не веря своим глазам: комната была пуста. Наконец он разразился ругательствами: плутовка улизнула! И снова в окно!

В ярости он схватил фаянсовый кувшин, стоявший на комоде, и швырнул его на пол; кувшин разлетелся вдребезги. Подобная печальная участь чуть не постигла оба роскошных бальных платья, которые в припадке гнева шевалье был готов разорвать на куски.

С трудом успокоившись, он после недолгих колебаний поборол искушение тотчас же броситься преследовать беглянку. Все же он одумался. Эта дерзкая девчонка может отправляться куда угодно, пусть даже на виселицу, если ей так нравится, он и пальцем не пошевельнет, чтобы помочь ей выкрутиться. И если она нарвется на засаду — что ж, туда ей и дорога!

У него же, Филиппа, есть чем заняться: целая ватага хорошеньких женщин с нетерпением ожидает его прибытия на королевский бал.

Герольд объявил мадемуазель де Бассампьер; Камилла вошла, легким шагом направилась к королю и склонилась перед ним.

Она была восхитительна в своем синем платье, украшенном гирляндами светлых тонов. Вокруг шеи и в ушах поблескивали великолепные камни, подаренные ей королем и великолепно гармонировавшие с цветом ее глаз. Однако прическа, хотя и очень милая, была излишне простой и без пудры, что совершенно не соответствовало сегодняшнему торжеству. Правда, у нее на то были весьма веские причины… Когда она возвратилась из старого замка, где отыскала свой драгоценный медальон, ей пришлось одеваться и причесываться совершенно самостоятельно.

Она тем же путем проникла в спальню Филиппа: к счастью, тот забыл закрыть окно. С трудом облачившись в платье, она поняла, что с прической ей не справиться. С горем пополам она причесалась, то есть просто подняла волосы и, собрав их в пучок, воткнула в него букетик в тон цветам, украшавшим ее платье.

Роскошное бальное платье так и не удалось затянуть. Вынужденная выйти в расшнурованном платье, она, желая скрыть сей недостаток своего туалета, накинула на спину легкий плащ. Дойдя до зала, где происходило празднество, Камилла вежливо попросила одного из гвардейцев, стоявших в почетном карауле перед дверью, зашнуровать ей лиф; затем с достойным видом поблагодарила солдата, оставив его в совершеннейшем удивлении и буквально потерявшим дар речи.

Просторные гостиные, отведенные под торжество, освещались тысячами свечей, которые отражались в сверкающем хрустале подвесок и во множестве зеркал.

Слышалась чудесная музыка, ото всюду доносились смех и оживленные разговоры.

Вечер был уже в самом разгаре, Камилла торопилась не напрасно: ее поездка в замок заняла почти два часа! Когда она присела в реверансе, король благосклонно кивнул ей, однако в его взоре сквозила строгость.

— Мадемуазель де Бассампьер! Мы уже отчаялись вас дождаться. Господин д’Амбремон сообщил нам, что вы неожиданно почувствовали себя дурно и мы вряд ли будем иметь возможность лицезреть вас; я рад, что теперь вы чувствуете себя значительно лучше.

— Вы правы, сир. Как только мне стало лучше, я тут же устремилась во дворец. Ведь если бы мне не удалось ответить на ваше приглашение, я была бы безутешна!

Похоже, король не очень-то поверил, однако с очевидным удовольствием разглядывал ожерелье, блестевшее на шее Камиллы.

— Забудем об этом! Я доволен, что вы здесь. Через несколько минут Ферриньи представит вас посланникам. А пока развлекайтесь; здесь множество дворян, с нетерпением ожидающих, когда вы окажете им честь потанцевать с ними.

Девушка обернулась, чтобы посмотреть, на кого, собственно, намекает король, и оказалась нос к носу с Кастелло-Тальмонди. Она прикусила губу, чтобы скрыть досаду.

— Наконец-то вы здесь, дорогая, несравненная Камилла! Клянусь всеми святыми рая, всеми ангелами и архангелами, вы с каждым днем становитесь все прекраснее!

— Фабрицио, я умираю от жажды; окажите мне любезность: принесите чего-нибудь прохладительного! — ответила молодая женщина, думая только о том, как бы ей хотя бы ненадолго избавиться от своего излишне навязчивого кавалера.

Она торопилась увидеть Филиппа. Ведь это ради него она пришла сюда и приложила столько стараний, выбирая свой наряд. Она хотела ему понравиться, доказать ему, что она способна держать свое слово; она намеревалась быть с ним милой и таким образом заставить его простить ее сегодняшнюю выходку. Она не сомневалась, что он крайне неодобрительно отнесся к ее исчезновению, и спешила оправдаться, появившись перед ним во всей своей красе.

Камилла заметила Филиппа в обществе двух молодых женщин. Он стоял к ней спиной. Она испытала желание развернуться и уйти: она не собиралась увиваться вокруг обворожительного дворянина. Однако Камилла тут же отчитала себя; сейчас не время тешить свое самолюбие. Так можно все испортить!

Надо действовать незамедлительно, а то Фабрицио, который вот-вот должен появиться, помешает осуществлению ее плана. Итак, немного смущаясь, она направилась к офицеру и тихонько позвала его:

— Филипп!

Филипп резко обернулся. Однако удивление на его лице быстро сменилось суровым и непроницаемым выражением. Итак, Камилла прибыла! Хотя он решил не отправляться за ней в погоню, вскоре после ее побега он испытал муки беспокойства и принялся упрекать себя за то, что оставил неукротимую амазонку одну, без помощи: ведь она вполне могла попасть в какую-нибудь неприятную историю.

Он приходил в неистовство от того, что никак не мог выбросить из головы эту взбалмошную девицу; он хотел совершенно равнодушно взирать на нее, но не мог. Образ Камиллы неотступно преследовал его весь вечер, и ему никак не удавалось отделаться от мыслей о ней. И вот теперь она явилась собственной персоной, чтобы посмеяться над ним, свежая как роза, и улыбающаяся, словно ничего не произошло!

— Я… я пришла! — внезапно смутившись, пролепетала она. Под полунасмешливыми, полулюбезными взглядами двух собеседниц шевалье она чувствовала себя совершенно глупо.

— Соблаговолите извинить нас, — резко произнес молодой дворянин, хватая Камиллу за руку и увлекая ее за собой.

Удивленная поступком Филиппа, девушка и не подумала сопротивляться. Впрочем, если бы даже она и захотела, у нее это вряд ли бы получилось: он так сильно сжал ей; запястье, что ей стоило большого труда не закричать.

С непринужденным и несколько рассеянным видом он повел ее к ближайшему выходу; за дверями зала они были вне досягаемости любопытных взоров. Но, едва они оказались в укромном уголке, невозмутимость шевалье мгновенно сменилась дикой злобой.

— Но скажите наконец, что случилось? — выдавила из себя Камилла.

Она слишком хорошо знала, что означает эта грозная маска, в которую превратилось искаженное гневом лицо молодого дворянина; его выпяченная вперед нижняя губа свидетельствовала о клокотавшей в нем ярости и заставляла опасаться самого грубого насилия с его стороны.

— Почему вы сердитесь? Я сдержала свое обещание, я пришла…

Он не дал ей окончить фразу; схватив ее одной рукой за горло, он грубо прижал ее к стене и бросил ей в лицо:

— Я не люблю, когда надо мной смеются! Вы слышите? Из-за вас мне пришлось оправдываться перед королем! Придумывать самые невероятные извинения! А вы опять выставили меня на посмешище! Камилла задыхалась: его пальцы неумолимо сжимали ей горло; ожерелье впилось ей в шею. Хотя было очень больно, она не издала ни звука. Бурная, гневная волна ненависти, захлестнувшая Филиппа, парализовала ее; глаза шевалье горели безжалостным, диким огнем.

— С тех пор как я узнал вас, вы приносите мне одни несчастья, — разгневанно продолжал д’Амбремон. — Довольно. Предупреждаю вас, отныне не смейте больше становиться у меня на дороге, вы меня слышите? Никогда!

Наконец он отпустил ее, но прежде, чем вернуться в бальную залу, обернулся и смерил ее презрительным взглядом.

Не в силах оправиться от пережитого ею потрясения, Камилла безмолвно стояла темноте. Она с ужасом смотрела на дверь, только что закрывшуюся за Филиппом. Ей казалось, что она видит кошмарный сон: то, что произошло, не могло быть правдой! Невозможно, чтобы человек, который еще сегодня утром вырвал ее из лап бандитов, вечером обошелся с ней так жестоко и несправедливо!

Почему ее поступок, который она считала всего лишь безобидной шуткой, привел его в бешенство? Она пыталась разобраться в этом, но в голове все смешалось. Она была уверена только в одном: Филипп ненавидит ее! И эта уверенность повергала ее в гораздо большее отчаяние, нежели испытанное ею жестокое обращение. Дверь вновь отворилась, и она вздрогнула от удивления.

— Все в порядке, Камилла? — спросил Микаэль, испуганный выражением глаз девушки. — Что случилось? — ласково спросил он. — Только что мимо меня прошел Филипп; он был вне себя. Ваша утренняя вылазка закончилась неудачно? Ответьте мне, прошу вас!

Микаэль выглядел встревоженным, и Камилла в растерянности смотрела на его открытое и благородное лицо. Казалось, он и в самом деле разволновался, найдя ее в столь угнетенном состоянии.

— Что с тобой, Камилла? — повторил он, стараясь придать своему голосу уверенность и спокойствие.

Она не выдержала и бросилась к нему на шею, спрятав голову на его уютном и горячем плече. Изумленный Микаэль боялся пошевелиться. Он смотрел на прижавшуюся к нему фигурку, казалось, молившую о защите и помощи. Он был потрясен отчаянием девушки. Она плакала беззвучно, время от времени сотрясаясь от бурного приступа рыданий. Страстно желая сжать ее в объятиях и осыпать ласками, он по-прежнему оставался неподвижен: он не мог воспользоваться ее смятением.

Прижавшись к могучему и внушающему чувство уверенности плечу датчанина, она слышала частое биение его сердца. Неожиданно она задела щекой за золотое шитье, украшавшее костюм молодого виконта, и оцарапала ее; странно, но чувство боли помогло ей справиться с собой…

Она постепенно успокоилась. Подняв голову, она смущенно взглянула на своего товарища; ее растерянное лицо было залито слезами.

— Простите меня! — прошептала она. — Я повела себя очень глупо!

— Теперь вам лучше?

Она утвердительно кивнула в ответ.

— Что случилось? — спросил юный дворянин, протягивая ей обшитый кружевами платок. — Почему такие слезы?

— Пустяки. Я просто неважно себя почувствовала; но теперь уже все прошло.

— Вы в этом уверены?

— Да, да, совершенно. Господи, я же насквозь промочила ваш великолепный камзол!

— Не имеет значения, — поспешил уверить ее Микаэль, в самом деле ощущая, что его левое плечо совершенно мокрое.

Он с удивлением наблюдал за Камиллой, ибо до сих пор даже не подозревал, как хрупка и ранима эта девушка. Он гадал, что же могло довести ее до таких бурных слез, но спросить не решился, опасаясь вновь причинить ей боль.

— Не подарите ли вы мне следующий менуэт? — шутливым тоном предложил он. — Пока Фабрицио не завладел вами на весь оставшийся вечер!

Камилла улыбнулась и поправила прическу, разгладила складки на платье, готовясь вернуться в гостиную.

— Я не очень растрепана? — спросила она.

— Вы, как всегда, великолепны, — ответил Микаэль, утирая последнюю слезинку, застывшую на ее щеке. Когда же она собралась открыть дверь, он удержал ее за руку: — Если вам вдруг станет плохо, всегда помните, что я здесь и в любую минуту готов прийти на помощь!

— О, Микаэль! — взволнованно прошептала она. — Вы…

— Ваш друг! — оборвал он ее, с поистине религиозным благоговением целуя ей руку.

Они вернулись в бальную залу. С блестящими глазами и вожделением во взоре Кастелло-Тальмонди снова устремился к Камилле.

— О, Фабрицио! — легко и беззаботно воскликнула она. — Я просто в отчаянии, однако в тот день, когда я обещала быть вашей дамой на этом балу, я совершенно забыла, что уже дала такое обещание виконту! Мне очень жаль, но, вы сами понимаете, первенство принадлежит ему. Ваша очередь настанет в следующий раз. Вполне возможно.

Выдав с неподражаемой самоуверенностью эту ложь, удивившую даже ее саму, она решительно взяла под руку Ландрупсена и направилась к танцующим. Ей не было нужды смотреть на датчанина, чтобы почувствовать, как он восхищен ее только что произнесенной речью. Внезапно к ней вернулась ее прежняя бодрость духа, и она твердо решила забыть выходке нахала. Ей хотелось веселиться и, воспользовавшись случаем, наделать безумств, чтобы раз и навсегда показать Филиппу, что ее вовсе не заботит его дурное расположение духа. Он больше не хочет ее видеть? Что ж, она в нем совершенно не нуждается! Вокруг столько мужчин, готовых ухаживать за ней и жаждущих броситься к ее ногам, что ей остается только выбрать. Впрочем, зачем выбирать? Она расположена принимать знаки восхищения ото всех.

Весь вечер Камилла не расставалась с Микаэлем, который чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Она была весела, очаровательна и кокетничала с толпившимися вокруг нее мужчинами. Она была поразительно хороша и пребывала в превосходном настроении. Время от времени она украдкой бросала взгляды на шевалье д’Амбремона; тот, казалось, не обращал на нее никакого внимания, занятый исключительно тем, что изображал галантного кавалера в окружении стайки восхищенных дам. Но Камилла знала, что в глубине души его бесит ее сегодняшний успех и, возможно, он даже сожалеет о той сцене, которую заставил ее пережить. Когда глубокой ночью, устав улыбаться, девушка вернулась к себе, она твердо решила и впредь идти по избранному ею пути увеселений и легкого флирта, на котором она, против всяческого ожидания, выказала себя столь опытным путником.

Камилла устроила свою жизнь так, чтобы у нее оставалось время бывать в обществе. Утро она посвящала своим обязанностям офицера: занималась верховой ездой и упражнялась во владении оружием, постоянно окруженная услужливыми дворянами. После обеда или вечером она отправлялась ко двору, принимала участие в празднествах, в играх, посещала спектакли. Ее обществом почти в равной степени дорожили мужчины и женщины; ибо для каждой из женщин она умела найти подходящий комплимент, подчеркнуть то или иное достоинство представлявшейся ей дамы. Конечно, существовала группа неприступных, возглавляемая холодной маркизой де Чильони, питавшей к Камилле яростную ревность и наотрез отказавшейся даже разговаривать с ней; но, в целом, женщинам нравилась любезность и простота в обращении юной уроженки Савойи, и они прощали ей слишком стремительный успех.

Этот успех становился предметом их шуток, особенно в те минуты, когда Камилла начинала тяготиться своим триумфом. Приятельницы сочувствовали девушке, и каждая принималась утешать ее исходя из собственного жизненного опыта. В такие минуты разговор всегда переходил в спор о достоинствах и недостатках мужской половины рода человеческого. Споры эти, при которых мужчины, разумеется, не присутствовали, всегда сопровождались веселым смехом.

Особенно высоко ценила свободные манеры общения мадемуазель де Бассампьер герцогиня д’Абрициано; герцогиня восхищалась свежестью и непосредственностью девушки. Она взяла ее под свое покровительство и с радостью готова была взять ее к себе в свиту; но офицерские обязанности Камиллы никак не могли совместиться с обязанностями придворной дамы. Чтобы держать на расстоянии слишком пылких обожателей и вместе с тем не показать себя невежливой, она открыто выказывала предпочтение виконту Ландрупсену. От стал ее признанным кавалером.

Некоторые распускали слухи о том, что их связывало даже нечто большее; подобные разговоры отнюдь не вызывали гнева датчанина: он был польщен, что многие поверили, будто он в самом деле пользуется особым расположением Камиллы. Сама Камилла также не пыталась пресечь эти слухи, используя их как оборонительное сооружение против назойливых вздыхателей, претендовавших на нежные отношения с ней.

Девушка знала, что должна следить за своей репутацией, и всегда умела устроить так, что, несмотря на все намеки, никто с уверенностью не мог сказать, каков же истинный характер ее отношений с Микаэлем. Иногда она упрекала себя за такое обращение с датчанином: но, в конце концов, он знал, на что соглашался; она никогда не оставляла ему ни тени надежды. А Микаэля, похоже, вполне устраивало создавшееся положение.

Все, чего он просил, — это быть рядом с ней, время от времени целовать ей руку.

Камилла высоко ценила ровный и нетребовательный характер датчанина; она знала, что может на него положиться: он никогда не потребует больше, чем она сама готова ему предложить. Его ухаживания всегда отличались изысканной вежливостью, он никогда не ставил девушку в затруднительное положение, как, например, это делал Кастелло-Тальмонди.

Однажды Микаэль, уведя Камиллу от вездесущих взоров, сел рядом с ней на каменную скамью, которые во множестве были расставлены на дорожках королевского сада, и устремил на нее свой нежный серьезный взор.

— Камилла, я долго размышлял над предложением, которое хочу вам сделать.

— Так говорите же, — с улыбкой произнесла юная девушка.

— Вы знаете, мои чувства к вам чисты, и я никогда не просил у вас ничего, что могло бы вас скомпрометировать. И вот я все обдумал и понял, что приемлемый выход может быть только один: будьте моей женой.

— Но это просто повальная эпидемия! Вы — третий, кто сегодня утром предлагает мне выйти за него замуж.

— Да, но мое предложение совершенно серьезно. Я вас люблю и слагаю к вашим ногам мою честь и мое имя.

— Микаэль! — воскликнула она, растроганная искренностью и выражением надежды, читавшейся на лице молодого человека. — Вам только кажется, что вы любите меня: на самом деле это всего лишь влюбленность, да и то не в меня, а в тот идеальный образ, который вы каждый день вызываете в своем воображении. Но попробуйте быть откровенным с самим собой; ведь на самом деле в вашем сердце живет лишь дружба и восторженность! Любовь — она иная!

— А какая она?

Камилла на мгновение задумалась. В сущности, в этой области у нее не было никакого опыта; какое она имела право давать советы? Однако сейчас необходимо найти вразумительное объяснение для датчанина.

— Послушайте, Микаэль, будьте умницей, — ответила она тоном превосходства, на который иногда была способна. — Разве вы видите меня, солдата, исполняющей роль нежной и скромной супруги? Неужели вы считаете, что мой темперамент смирится с этим? Вам нужна женщина, похожая на вас, ваша избранница должна быть нежна, ласкова, спокойна…

— Но вы такая и есть!

— Нет. И вы это прекрасно знаете. Вы создали образ, не имеющий ничего общего с истиной. У меня нет ни одного качества, необходимого для хорошей супруги. Я вспыльчива, беспокойна, невыносима, не переношу ни в чем превосходства… Поверьте, если я соглашусь стать вашей женой, вы будете глубоко несчастны. В тысячу раз лучше, если я останусь вашим другом!

Виконт вздохнул. В глубине души он понимал, что Камилла права: такая амазонка, как она, не создана быть матерью семейства.

— Здесь так много прелестных девушек. Почему бы вам не поухаживать за одной из них? — продолжала Камилла.

— Они такие легкомысленные! Большинство из них думают только о легком флирте. Разве вы не видели, как они все толпятся вокруг Филиппа, пытаясь заслужить его благосклонность? И вы хотите, чтобы я предложил одной из этих безмозглых с пастушек титул виконтессы Ландрупсен? Конечно, Камилла, вы, быть может, излишне свободны в своих словах и поведении, но у вас, несомненно, есть характер. И вы самая Сдержанная, самая чистая среди них!

Девушка расхохоталась:

— Итак, значит, вот кого вы ищите: монахиню! Это не так уж просто отыскать. Но, поверьте мне, рано или поздно вы все равно ее отыщете, вашу редкостную жемчужину! А теперь давайте поторопимся, иначе пропустим концерт.

Микаэль больше не касался этой темы, и жизнь снова вошла в свое русло, то есть потекла между празднествами и военными упражнениями.

По долгу службы Камилла очень редко сталкивалась с д’Амбремоном. Она надеялась, что ее новое существование при дворе, где ее привечали и баловали, каким-то образом затронет самолюбие шевалье. Втайне она надеялась, что он просто позеленеет от ярости, убедившись, какой она имеет успех; но Филипп оставался равнодушным. Казалось, он окончательно вычеркнул из своей жизни все, что напоминало ему о хорошенькой уроженке Савойи.

Он больше не упрекал за ее дурачества — он, который когда-то настойчиво убеждал Камиллу в особой для нее необходимости вести себя скромно и сдержанно. Возможно, он ожидал, что она зайдет слишком далеко в своих развлечениях и совершит ошибку, которая роковым образом повлечет за собой ее отчисление из батальона; хотя скорее всего, он слишком хорошо знал Ландрупсена и его обостренное чувство чести и понимал, что забавы Камиллы останутся без последствий. Как бы то ни было, девушку смущало безразличное отношение к ней пылкого шевалье, и ей захотелось немного подразнить его. Как-то раз, встретив его в казармах, она отважилась подойти и заговорить с ним.

— Я хотела бы кое-что уточнить у вас, — начала она.

— Обратитесь к виконту Ландрупсену! — не останавливаясь и не глядя на нее, ледяным тоном ответил он.

Камилле показалось, что он дал ей пощечину; она больше не делала ни малейшей попытки сближения и принялась столь же тщательно избегать его.

Это продолжалось до тех пор, пока однажды утром король не призвал ее в свой рабочий кабинет. Войдя в кабинет, она с удивлением увидела там Филиппа. После взаимных приветствий, отличавшихся с обеих сторон чрезвычайной холодностью, они стали ждать, пока суверен объяснит им, зачем пригласил.

— Я собираюсь доверить вам поручение особой важности, — начал король. — Я провел ряд секретных переговоров с французами касательно некоторых итальянских территорий. Людовик XV посылает мне своих эмиссаров, но наши соглашения должны остаться в тайне. Поэтому местом переговоров выбрано селение на границе между Францией и Савойей, а именно Монмелиан. Вы возьмете с собой еще двух надежных офицеров и отправитесь туда, стараясь по пути привлекать к себе как можно меньше внимания, а там, на месте, вы ознакомитесь со сделанными нам предложениями.

— Когда нам выезжать?

— Завтра, если это возможно. Мне бы хотелось, чтобы вы вернулись к празднествам, начинающимся пятнадцатого августа.

— Позвольте заметить, сир, но участие в поездке мадемуазель де Бассампьер не кажется мне оправданным…

— Напротив, оно более чем оправданно! Ибо официально целью вашего путешествия является ознакомление ее с теми гарнизонами, где ей пока еще не довелось побывать. А потом, мне необходимо, чтобы она была в курсе начатых мною тайных переговоров, это дополнит ее образование.

Камилла видела, что Филипп в бешенстве от того, что ему придется обременять себя заботами о женщине — особенно о той, которая ему так ненавистна! Но, как настоящий солдат, он не стал более возражать. Девушка, впрочем, также не пришла в восторг от необходимости путешествовать вместе с шевалье.

Камилла была не прочь покинуть двор и отправиться в путешествие, пусть даже в обществе Филиппа. Более того, она обрадовалась — ведь речь шла о ее первом поручении, которое к тому же было секретным!

Полдня она оповещала своих друзей об отъезде: барона де Бассампьера, собиравшегося пробыть в Турине до начала празднеств, начинающихся пятнадцатого августа, Пьера и Тибора; последний недавно дал согласие перебраться жить в дом графа де Ферриньи.

Камилла не видела Зефирину с тех пор, как та покинула столицу и уехала в Монкальери. Девушка подозревала, что в провинции подругу удерживали сердечные дела; как иначе можно объяснить, что великосветская дама добровольно удаляется от двора? На всякий случай Камилла оставила для графини письмо, где сообщала ей о своем предстоящем путешествии.

Затем надо было попрощаться с Микаэлем. Ей хотелось, чтобы датчанин сопровождал ее в предстоящей экспедиции, но этому воспротивился д’Амбремон. Он заявил, что для успеха переговоров ему необходимы дворяне-французы. Предлог показался уважительным. Впрочем, то ли случайно, то ли по воле шевалье, но оба выбранных им офицера не относились к числу поклонников Камиллы; они принадлежали к тем редким мужчинам, которые держались в стороне от юной уроженки Савойи. Первым был Ангерран д’Антюин, уроженец Фландрии.

Весьма сдержанный в обращении, он, казалось, ко всему относился равнодушно. Высокий, хорошо сложенный, он вполне мог бы считаться красивым мужчиной, если бы лицо его не было обезображено многочисленными шрамами, полученными во времена его бурной юности. Второго офицера звали Готье де Трой. Этот приземистый, дородный бургундец славился грубым нравом и невоспитанностью.

В утонченном обществе, собиравшемся при туринском дворе, он постоянно чувствовал себя не в своей тарелке. Он был создан для действия, презирал любые умствования и грезил исключительно о грандиозных битвах и походах. Камилла подозревала, что он даже не умеет читать. Однако характер у де Троя был открытый и веселый, что делало его общество вполне сносным, особенно если не обращать внимания на его нарочито грубоватую речь и резкий запах, присущий мужчинам, не злоупотребляющим мытьем.

На заре четверо всадников покинули Турин. Было решено взять казенных коней и пользоваться королевскими подставами; это позволит чаще менять лошадей и двигаться гораздо быстрее. Так что если Камилла вместе с Тибором и Пьером доехали от Шамбери до столицы за четыре дня, то теперь это расстояние им предстояло проделать всего за три дня.

Действительно, весь первый день офицеры гнали королевских рысаков с бешеной скоростью. Через каждые шесть лье их ожидали свежие лошади.

Спутники Камиллы упорно хранили молчание. Сначала она находила эту обстановку угнетающей, но потом поняла, чем она вызвана: офицеры экономили силы; они прекрасно знали, сколь изнуряюща подобного рода скачка даже для закаленных воинов. Тем более что августовская жара отнюдь не облегчала им путь.

Выехав из города и оказавшись на вольном просторе, девушка скрывала своей радости. Вот уже почти два месяца, как она не покидала Турина; только сейчас она вдруг поняла, как ей недоставало бескрайних сельских просторов, среди которых прошло ее детство и которые она успела полюбить. Она наслаждалась величественным зрелищем голубовато-белых альпийских хребтов; путь их лежал как раз к высившимся вдали горным вершинам. Она вдыхала ароматы: запах свежескошенного сена, благоухание растущих вдоль дороги цветов, сладкие запахи фруктов, созревавших в садах, мимо которых они проезжали. Все эти фимиамы быстро вытеснили воспоминания о тяжелом, зачастую зловонном воздухе Турина. Камилле казалось, что она заново родилась, и она полной грудью вдыхала душистую горную свежесть.

Правда, по мере того, как утренняя прохлада уступала место полуденной жаре, восторг ее угасал. Полдень вступал в свои права, и Камилла почувствовала, что она очень устала. Ей хотелось, чтобы остановки были более частыми и более продолжительными, но она не смела жаловаться, так как боялась услышать в ответ какую-нибудь колкость Филиппа.

Она молча стискивала зубы и продолжала подгонять коня; на последней подставе перед перевалом Мон-Сени она, обессилев, рухнула на кровать в отведенной ей крохотной комнатушке. К счастью, на подставе оказалось достаточно конюхов, чтобы позаботиться о животных: девушка чувствовала, что не в состоянии даже расседлать своего коня.

На следующий день ее разбудили на заре, и ей показалось, что она успела подремать всего лишь несколько минут.

После вчерашней скачки у нее все еще болела поясница, но отдых позволил преодолеть вчерашнюю изнурительную усталость. Она уверенным шагом направилась к своим спутникам и вежливо их приветствовала. В ответ д’Антюин только кивнул. Де Трой оказался более многословен:

— Ну что, капитан, хорошо выспались? Сегодня нам снова предстоит нелегкий денек. Черт подери, я заранее чувствую, как ноет моя ж…!

Не желая продолжать подобного рода разговор, Камилла, улыбаясь, отступила, но тут же наткнулась на выходившего из конюшни д’Амбремона.

— Вы готовы? — сухо спросил ее шевалье.

— Конечно.

— Вам следует плотно позавтракать. Со вчерашнего вечера вы ничего не ели, а на пустой желудок вам не выдержать предстоящей скачки!

Слова эти были сказаны таким повелительным тоном, что Камиллу тотчас же охватило непреодолимое желание объявить пост — исключительно чтобы позлить самоуверенного офицера.

Но пришлось упрятать самолюбие подальше и заказать себе сытный завтрак. Она прекрасно знала, что предстоящий им сегодня путь по горам невероятно труден. Не стоило наживать себе неприятностей из-за того, что надменному Филиппу снова удалось вывести ее из состояния равновесия.

Несмотря на столь беспокойную ночь, утром пора было снова отправляться в путь. Камилла и д’Амбремон мрачно перекинулись несколькими словами. В присутствии двух других офицеров ни он ни она не хотели вспоминать о событиях сегодняшней ночи. В этот день они скакали не так быстро, как накануне; каждый считал, что после поистине дьявольской езды последних двух суток можно позволить себе немного передохнуть.

В конце концов мужчины, не первый раз ехавшие по этой дороге, приняли решение остановиться в Крэ и заночевать в известной в здешних местах гостинице. Даже если они по-прежнему будут ехать рысью, завтра никак не позже двух часов прибудут в Монмелиан.

Увидев, как проворно бросились к ним слуги, Камилла поняла, что ее товарищи неспроста выбрали именно эту гостиницу; сомнений не оставалось: все слуги, а особенно служанки, встречали их не первый раз и, по-видимому, были рады их приезду. Хозяйка гостиницы, едва завидев Филиппа, тут же принялась бросать в его сторону недвусмысленные взоры. Шевалье, отнюдь не смущенный подобными плохо завуалированными намеками этой миловидной и кокетливой женщины, отвечал ей плотоядной улыбкой; глаза его сладострастно засверкали.

Камилла не подала виду, что заметила эти маневры, однако в душе была возмущена столь откровенным поведением. Разумеется, при дворе в Турине нравы были весьма вольные, однако утонченность и Изысканность манер придавали им некий лоск, блестящий глянец, позволявший мириться со многим. Даже сам Филипп, осаждаемый со всех сторон очаровательными женщинами, ухитрялся сохранять куртуазное обращение, столь лестное для дам, добивавшихся его расположения. Сейчас же Камилла видела перед собой распаленного похотью мужчину, избавившегося от светских условностей. Всем своим видом он показывал, как он страстно желает обладать этой женщиной. Неожиданно вспомнив о сегодняшнем ночном приключении, Камилла поняла, что отчасти причиной столь бурного вожделения шевалье явилась она сама, и смутилась окончательно. Вечером, когда девушка, немного отдохнув в своей комнате, решила спуститься вниз и пойти прогуляться вокруг гостиницы, стыдливость ее подверглась еще большему испытанию. Проходя через просторный зал, она с удивлением обнаружила там всех своих спутников; все трое проводили время в дамском обществе. У Филиппа на коленях сидела какая-то девица; шевалье беспрерывно пил и смеялся. Заметив Камиллу, Готье де Трой позвал ее:

— Эй, капитан! Вам не надоело одиночество? Присоединяйтесь к нам, повеселимся вместе!

Первым побуждением девушки было желание тотчас же уйти, но она сдержалась: в конце концов, она тоже солдат, и нечего ей каждый раз краснеть при виде обычных развлечений военных! Она решила принять предложение, тем более что сделано оно было совершенно дружески, без единой насмешливой нотки; итак, она подошла и села за стол вместе с остальными офицерами.

Как всегда, непроницаемый Ангерран налил ей вина, однако она лишь смочила в нем губы: она хотела оставаться совершено трезвой. Девица, сидевшая рядом с Готье, громко расхохоталась:

— Какой он хорошенький, этот офицерик! Гораздо красивее тебя!

Ее кавалер ответил ей столь же звучным глуповатым смехом. Они уже изрядно захмелели, и Камилле показалось, что распущенное поведение ее спутников никак не соответствует безупречным манерам дворян, принадлежащих к элитному королевскому полку.

Сидевший в конце стола Филипп по-прежнему держал на коленях служанку; не спуская глаз с Камиллы, он продолжал ласкать девицу, взвизгивающую от удовольствия, когда рука шевалье касалась ее груди. Не выдержав, юная принцесса встала, не считая более нужным скрывать свое возмущение. Глаза обольстительного шевалье удовлетворенно блеснули.

— Как, капитан, вы уже покидаете нас? — вызывающе спросил он.

Промолчав, она вышла, хлопнув дверью.

Камилла немного побродила по окрестностям, любуясь величественным зрелищем заката. Красота окружающего ландшафта вселила в нее бодрость, сгладила неприятные впечатления, полученные с самого приезда в эту гостиницу; с первой же минуты своего пребывания в ней ее не покидало ощущение чего-то грязного и низменного. Хотя, в сущности, что плохого сделали ее товарищи-офицеры? Они никого не насиловали, не убивали, не грабили. Воспользовавшись случаем, они, по словам де Троя, всего лишь решили повеселиться. Однако веселье это было такого рода, что Камилла заранее из него исключалась, и она со стыдом признавалась себе, что именно поэтому оно ей и не нравилось.

Не нравилось… А поведение Филиппа! И тут она тоже понимала, что, если бы она застала за подобного рода развлечениями только Ангеррана и Готье, она просто бы не обратила на них внимания и уж тем более не стала бы смущаться; эти дворяне — прежде всего солдаты и имеют право отдыхать так, как им нравится!

Но Филипп! Ей казалось, что он участвовал в этом застолье только для того, чтобы досадить ей и еще раз напомнить, что ее присутствие здесь для него нежелательно… Действия шевалье казались ей преднамеренными, а потому особенно оскорбительными; они жестоко задевали чувствительность молодой женщины. Погрузившись в свои мысли, Камилла бродила до самой темноты. Возвратившись в гостиницу, в темном коридоре она столкнулась с хозяйкой гостиницы. Приглушенно хихикнув, женщина приложила палец к губам, призывая таким образом Камиллу не поднимать шума, и легким неслышным шагом направилась к двери комнаты Филиппа. Тихо постучав, она, нисколько не стесняясь присутствия Камиллы, проскользнула в комнату шевалье.

Некоторое время Камилла в полной растерянности стояла посреди пустого коридора. Однако сегодняшние сюрпризы еще не кончились. Решив вернуться в свою комнату, она увидела, как дверь комнаты шевалье снова приоткрылась и оттуда выбежала та сама служанка, которая вечером сидела на коленях шевалье; испуганно озираясь, служанка бегом бросилась в свою мансарду.

Камилла устремила взор к небу: личная жизнь Филиппа, без сомнения, необычайно разнообразна, а его репутация дамского угодника, несомненно, заслужена! Свидетельство подобного избытка мужественности внезапно отрезвляюще подействовало на Камиллу. Стоило только ей убедить себя, что, в сущности, мужчины являются рабами своих любовных страстей в гораздо большей степени, чем женщины, как она тут же весело рассмеялась!

Уверенная в том, что лично для нее эти страсти не значат ровным счетом ничего, она облегченно вздохнула: любой ценой она сохранит свою — такую прекрасную — свободу. Сегодня вечером она впервые за долгое время легла спать вполне довольная собой.

Утром она проснулась в столь же превосходном настроении и, будучи в радостном расположении духа, отправилась поприветствовать Филиппа, возившегося в конюшне со своим конем.

— Я пришла пожелать вам доброго утра, шевалье, — любезно произнесла Камилла, подходя к нему. — Надеюсь, вы прекрасно провели ночь!

Филипп поднял голову, удивленный игривым тоном девушки.

— Гораздо лучше, чем вы можете себе представить, — насмешливо ответил он.

— Это меня и радует! — задорно воскликнула Камилла и тут же убежала, оставив молодого дворянина в полном недоумении.

Четверо офицеров выехали в Монмелиан рано утром. Крепость принадлежала французам, поэтому им пришлось остановиться в ближайшей деревне, именуемой Ла-Молетт; там они рассчитывали переночевать у кого-нибудь из местных жителей. На окраине деревни им указали на большой дом, принадлежавший папаше Люка, самому зажиточному крестьянину в округе. Узнав, что офицеры собираются заплатить звонкой монетой, папаша Люка с радостью согласился их принять; как и большинство его соседей, он боялся пускать на постой солдат, ибо те не только опустошали кладовые и не платили за ночлег, но вдобавок грубо обходились с хозяевами и слугами. Однако, увидев знатных вельмож, готовых к тому же платить вперед, крестьянин рассыпался в любезностях и заявил, что для него большая честь принять в своем доме таких великодушных господ. Впрочем устроиться на ночлег в крестьянском доме оказалось несколько затруднительно: хотя дом был и большой, в нем, гораздо меньше комнат, чем в гостинице. Сыновья папаши Люка уступили свои комнаты трем офицерам, а Камилле было предложено переночевать в комнатушке, занимаемой служанкой.

— Клер! — позвал крестьянин. — Проводи мадемуазель в свою комнату и помоги ей устроиться.

Явившаяся на зов необычайно красивая девушка повела Камиллу в глубь дома. Следуя за служанкой, девушка украдкой наблюдала за ней, пораженная ее изысканными манерами и тонкими чертами лица; у юной крестьяночки были длинные темно-русые волнистые волосы, маленький нос с небольшой горбинкой, четко очерченный рот и удивительные глаза ярко-зеленого цвета, придававшие ей сходство с таинственным и загадочным существом из семейства кошачьих.

— Вот, — произнесла Клер, входя в маленькую клетушку, расположенную прямо над амбаром. — Здесь не слишком просторно и удобно для такой знатной дамы, как вы, зато чисто.

Камилла окинула взглядом комнату. Стены были выбелены известкой; в углу стояла кровать, занимавшая почти треть всей комнаты; напротив кровати — сундук, заменявший в деревнях шкаф, а сверху лежали одеяла и немного одежды; эти вещи служанка тотчас же подхватила и куда-то унесла. В другом углу стоял маленький столик, на нем — тазик, кувшин с отбитым краем и маленькая корзиночка с засушенными цветами. Довершал обстановку плетеный стул.

И хотя комната была обставлена чрезвычайно скромно, тем не менее несколько мелких деталей — розовые занавески на окнах, изящное распятие, две гравюры с изображениями пастухов — делали ее весьма привлекательной. Камилла тут же почувствовала себя очень уютно; но она мгновенно засмущалась: ей показалось, что она вторглась в святилище!

Клер взяла кувшин:

— Наберу вам свежей воды.

— Подожди, я пойду с тобой. Так я сразу узнаю, где находится колодец. — По дороге Камилла спросила девушку: — А где будешь спать сегодня ты, если я займу твою комнату?

— Не беспокойтесь, я найду где переночевать! Господин кюре с удовольствием приютит меня, если я не найду иного места. Ведь это он воспитал меня, в его доме прошло все мое детство.

— Неужели? — спросила Камилла, в полосе ее звучал неподдельный интерес.

Она находила эту девушку необычайно привлекательной; она резко отличалась от большинства девиц, которых ей доводилось встречать в гостиницах. В ней не было никакой вульгарности, никакой угодливости. Улыбка ее была исполнена достоинства, а манеры отличались благородством и простотой.

Они подошли к колодцу, где как раз умывались трое офицеров.

— Черт побери, вот так красотка! — как всегда, не скрывая своих восторгов, воскликнул Готье.

Когда Клер подошла поближе, чтобы набрать воды, Филипп рванулся вперед и, как подобает галантному кавалеру, протянул ей полное ведро; пока девушка наливала воду, он пристально смотрел на нее своими пронзительными черными глазами, пытаясь поймать ответный взор зеленоглазой служанки.

Камилле был знаком этот взгляд завоевателя: мало кто из женщин мог устоять против него! Затем она взглянула на Клер, ожидая обнаружить у нее на лице то восторженное выражение, которое появлялось у всех жертв шевалье, когда тот удостаивал их чести выступить перед ними в роли соблазнителя! Однако, против всяческого ожидания, она не увидела на лице служанки ни восхищения, ни влюбленности; напротив, та тотчас же сурово нахмурилась.

— Благодарю, сударь, сухо ответила она, резко подхватывая свой кувшин.

Камилла была поражена: она впервые видела, как незнакомая ей девушка отвергла ухаживания Филиппа! Она перевела взор на шевалье, желая узнать, как он воспримет такой отказ. Кажется, он и сам растерялся, потерпев столь неожиданное поражение; однако не рассердился. Обернувшись к своим товарищам, он, насмешливо улыбаясь, сокрушенно пожал плечами, словно извиняясь за то, что не сумел завлечь в свои сети хорошенькую служаночку, и с притворным огорчением воскликнул:

— Ах, какая красотка! Но холодна, как ледник!

Камилла устремилась следом за служанкой и, нагнав ее, схватилась за край кувшина, чтобы помочь ей.

Клер стала сопротивляться:

— Оставьте, мадемуазель. Я донесу его сама.

— Не сомневаюсь, однако вдвоем не так тяжело, — настаивала Камилла. Убедившись, что к служанке вернулось ее прежнее хорошее настроение, девушка, окинув ее восхищенным взором, шутливым заговорщическим тоном произнесла: — Знаешь, что ты просто чудо? Мало кто может устоять перед взглядом шевалье д’Амбремона! Откуда у тебя такая твердость характера?

— Я не доверяю слишком красивым господам, — помрачнев, ответила Клер.

— Честно говоря, я тоже. А особенно этому сеньору! — воскликнула Камилла.

Девушки посмотрели друг на друга и улыбнулись. В одну секунду они стали самыми лучшими подругами на свете!

Застилая кровать чистым бельем, Клер объяснила, откуда у нее такое недоверчивое отношение к аристократам, особенно когда те хороши собой; ее мать стала жертвой страсти дворянина. Будучи совсем юной, она влюбилась в одного красавца-виконта, и тот сделал ее своей любовницей. Когда молодая женщина забеременела, виконт тотчас же расстался со ставшей слишком обременительной любовницей: благородный сеньор не женится на дочери кузнеца!

Покинутая своим возлюбленным, опозоренная, с младенцем на руках, мать Клер была вынуждена выйти замуж за первого попавшегося мужчину, согласившегося взять ее в жены; муж ее оказался угрюмым и жестоким типом; вскоре он завербовался в армию и отправился воевать против французов, успев, однако, перед отъездом сделать жене второго младенца.

Вот так появились на свет Клер и ее брат Ги. В конце концов их мать взял в услужение местный священник. Детство брата и сестры прошло под покровительством почтенного святого отца; кюре научил их читать и писать, дал им вполне сносное образование. Но, когда мать их умерла, обоим подросткам пришлось пойти в услужение, чтобы зарабатывать себе на хлеб.

— Здесь мне неплохо. Хозяин строгий, но справедливый человек и напрасно не тиранит своих слуг.

— Но твой отец… он жив? — спросила Камилла, взволнованная тем, что Клер сирота, как и она сама.

— Да.

— А ты видела его?

— Совершено случайно, просто так получилось. Наша деревня находится в его владениях.

— А он знает, что ты его дочь?

— Не знаю… А если бы и знал, что это меняет? Если он бросил мою мать, то с чего бы ему вдруг интересоваться мной?

— Он мог повзрослеть с тех пор. За двадцать лет человек набирается жизненного опыта, начинает размышлять. Может быть, увидев, как ты хороша, умна и воспитанна, он бы понял, что заблуждался, и признал тебя своей дочерью.

Клер печально опустила голову:

— Ваши слова свидетельствуют о вашем благородстве и честности, но ведь случай с моей матерью далеко не единственный. Молодых невинных девушек, поверивших прелестным речам красавчиков-аристократов, целый легион. И появившиеся потом на свет дети никогда не бывают признаны своими отцами. Никогда!

— Не говори так, твой отец жив! И, пока он жив, положение можно исправить. Необратима только смерть.

Удивленная пылом Камиллы, Клер осторожно начала расспрашивать девушку о ее семье и узнала, что та очень рано потеряла своих родителей. Растроганные взаимными признаниями, девушки почувствовали, как их взаимная симпатия еще больше возросла.

— Но как получилось, что вы стали офицером? — наконец спросила Клер. — Ведь это очень необычное занятие для женщины.

— Ты права. Но, понимаешь, король решил подвергнуть меня такому испытанию, чтобы позже доверить мне некую весьма важную миссию.

— А что вам предстоит сделать?

— Я не могу тебе этого сказать, не имею права. Впрочем, никто ничего не знает: замысел короля содержится в тайне.

— А не слишком ли трудно женщине постоянно жить в окружении военных?

— Я не всегда нахожусь среди военных; иногда бываю при дворе. Но, надо признаться, мне нравится такая беспокойная и боевая жизнь, я привыкла к ней с самого детства. К тому же у меня есть друзья.

— А те офицеры, что приехали вместе с вами, — тоже ваши друзья?

Камилла заколебалась. Она подумала о Филиппе: может ли она сказать, что он ее друг?

— Скажем… не совсем все.

Тут Клер окликнули, и она убежала работать. Но подруги пообещали друг другу встретиться вечером и продолжить разговор.

Пора было ехать в Монмелиан и узнать, не прибыли ли посланцы Франции. Старший офицер Форта, предупрежденный о секретных переговорах, сразу же заявил: никакого посольства, никаких посланцев не было и, судя по полученным сведениям, в ближайшие дни не ожидается. Филипп пребывал в растерянности: куда девались эмиссары Людовика XV? Увы, приходилось смириться и ждать известий.

Сообщив коменданту гарнизона, где они остановились, шевалье попросил его в случае каких-либо новостей тотчас послать к ним гонца. Сейчас же ничего не оставалось, как ехать обратно в дом папаши Люка.

Четверо офицеров возвращались на ферму, размышляя, как бы разнообразить вынужденный досуг. По дороге, что вилась вдоль забора, ограждавшего владения крестьянина, уже сновали стайки смешливых и привлекательных девиц; они пытались высмотреть блистательных королевских офицеров.

Маневры деревенских красоток не остались незамеченными. Кавалеры предвкушали приятные развлечения в их обществе. Не имея никаких обязанностей до прибытия французов, все трое мужчин явно решили провести неожиданно выпавшее им свободное время с наибольшей изобретательностью. Поэтому, прибыв на ферму, они сразу направились к колодцу и, сбросив мундиры, принялись плескаться в холодной воде, смывая дорожную пыль.

Камилла с удовольствием бы последовала их примеру, однако при виде своих товарищей, оставшихся лишь в узких панталонах, с видимым наслаждением подставляющих солнцу свои обнаженные мускулистые спины, внезапно засмущалась и подавила в себе страстное желание вымыться.

Зрелище обнаженного по пояс Филиппа необычайно взволновало ее: она даже не подозревала, какой удивительной гармонией отличалось его атлетическое тело. Никого не стесняясь, он потягивался, играя крепкими мускулами и позволяя любоваться золотистой от загара кожей, широкими плечами и могучей грудью. Сейчас он напоминал Камилле одну из тех греческих статуй, что украшали королевский сад в Турине; древний скульптор наделил ее всеми мужскими совершенствами. Капли воды, словно хрустальные шарики, скатывались по шелковистой коже Филиппа, обтекая выпуклые холмы его мышц. Камилла с таким самозабвенным восторгом взирала на шевалье, что он внезапно обернулся и, насмешливо взглянув на девушку, произнес:

— О, мадемуазель де Бассампьер, о чем это вы так задумались? Неужели вы впервые в жизни видите обнаженного мужчину?

Не удостоив ответом очередную колкость шевалье, Камилла развернулась и пошла разыскивать Клер. Ей очень хотелось привести себя в порядок и надеть что-нибудь более легкое, нежели офицерский мундир. Вскоре она увидела служанку: та, дружески улыбаясь, шла ей навстречу.

— Вы уже вернулись, мадемуазель? А я думала, что вы приедете из Монмеслиана только к вечеру.

— Произошли некоторые изменения… Послушай, Клер, нет ли у тебя лишней юбки и корсажа, а то в этих штанах и сапогах мне ужасно жарко; кажется, они просто прилипли к телу.

— Разумеется. Идемте со мной, я дам вам все необходимое.

Девушки направились к закутку Клер. Служанка открыла старый сундук и вытащила пышное крестьянское платье из черного сукна, украшенное искусной разноцветной вышивкой:

— Возьмите его. Это мое самое красивое платье. Я берегу его для праздников.

— О нет! Дай мне что-нибудь попроще, — поспешно ответила Камилла. Она знала, что подобные наряды зачастую являлись единственным сокровищем в гардеробе молодых крестьянок. Это было действительно дорогое платье, из тех, которые передавались из поколения в поколение; мать вручала его дочери, когда та входила в брачный возраст, уверенная, что когда-нибудь оно перейдет к ее внучке. Такие вещи становились своеобразным связующим звеном между несколькими поколениями одной семьи, страничкой ее истории, свидетелем маленьких радостей, скрашивающих небогатую развлечениями деревенскую жизнь. Камилла выбрала простую холщовую юбку и кофту.

— Вот и отлично, — сказала она. — В таком виде я вполне смогу помочь тебе в работе, не рискуя запачкать твое великолепное праздничное платье.

— Но вы же не собираетесь идти на скотный двор или в хлев?

— А почему бы и нет? Ведь тебе же приходится ходить туда. Работа спасет меня от скуки, потому что сейчас мне совершенно нечего делать. Мои спутники, полагаю, отправятся волочиться за девицами; я заметила, что вокруг дома усердно кружат целые тучи красоток. Или ты считаешь, что я пойду вместе с ними?

Клер лукаво взглянула на нее:

— А разве среди офицеров нет никого, кто был бы вам по нраву?

Невольно перед глазами Камиллы встал пленительный образ Филиппа, его безупречно сложенная мужественная фигура. Она вздохнула:

— Разумеется, есть. И ты наверняка догадываешься, кто он! Но он просто невыносим: это настоящий Дон Жуан, ненасытный, да к тому же еще презирающий женщин. Нет, поверь мне, от него лучше держаться подальше.

И с помощью Клер она приступила к своему нехитрому туалету.

— Я мечтаю принять настоящую ванну, — доверительно сказала она подруге.

Камилла поведала юной служанке о чудесных приспособлениях для принятия ванны, коими располагал особняк де Ферриньи, красочно расписала удовольствие, испытываемое при погружении в теплую, ароматную воду, и восхитительное, расслабляющее чувство, охватывающее тебя после этой удивительной процедуры.

— Конечно, здесь невозможно найти ванну, — ответила Клер, — зато я могу показать вам укромный уголок на реке, где вы могли бы спокойно выкупаться. Вода там не слишком теплая, зато место красивое.

— Договорились, завтра, как только освободишься, проводишь меня туда. А теперь идем, пора за работу: я не хочу, чтобы тебя бранили из-за того, что я отвлекаю тебя своей болтовней.

И, взявшись за руки, девушки отправились на двор. В одежде, одолженной ей новой подругой, Камилла чувствовала себя легко и свободно. Уже давно ей не приходилось носить таких удобных нарядов. Появляясь при дворе, она вынуждена была надевать жесткий корсет, а облачаясь в офицерский мундир — обматывать грудь широкой лентой.

И теперь, всем телом ощущая давно забытое дуновение ветерка, она испытывала ни с чем не сравнимое чувство ликования. Еще немного, и она схватила бы Клер за руку и потащила ее танцевать! Однако в эту минуту внимание ее было привлечено появлением милого молодого человека примерно их возраста; он шел навстречу подругам. Его лицо, обрамленное светлыми кудрями, отличалось удивительной женственной красотой. Лукавые и озорные глаза делали его в высшей степени привлекательным.

— Это Ги, мой брат, — сказала Клер.

Камилла нашла, что брат и сестра очень похожи: то же хрупкое сложение, те же тонкие черты лица. Но если Клер производила впечатление серьезной и сосредоточенной девушки, то Ги, напротив, воплощал собой беззаботного и насмешливого юнца, готового в любую минуту разразиться задорным смехом. У него совершено не было склонности к мечтательности, столь ярко выраженной у его сестры.

Окинув Камиллу жадным любопытным взором, он одарил ее очаровательной улыбкой.

— Не доверяйте ему, мадемуазель, — сказала Клер. — Мой брат почти столь же опасен для женщин, как и ваш друг-офицер.

Камилла звонко рассмеялась; Ги озадаченно смотрел на нее, соображая, был ли этот смех хорошим предзнаменованием или же означал, что ему не на что надеяться подле прекрасной гостьи из Турина. Впрочем, сестра не дала ему времени для долгих размышлений и быстро увлекла Камиллу за собой на задний двор.

— Будьте осторожны! — предупредила она. — Гия — мой брат, и я не хотела бы говорить о нем плохо, но я знаю, что он отчаянный шалопай и всегда добивается от женщин всего, чего захочет.

— Но у него же такой детский вид!

— О, это его главное оружие: он использует свою ребяческую внешность, чтобы разжалобить жертву… Подождите меня здесь, — произнесла она, останавливаясь у входа в свинарник. — Там очень грязно. Сейчас я покормлю свиней, а потом, если хотите, мы вместе пойдем в курятник собирать яйца.

— Разреши помочь тебе; вдвоем мы быстрее справимся.

— Но вам здесь не место!

— Ты забываешь, что я была воспитана в деревне и поэтому привычна к таким запахам!

Смеясь и перебрасываясь шутками, они быстро справились с работой и, прежде чем пойти в курятник, решили немного отдохнуть, впрочем, вполне заслуженно. Укрывшись в дровяном сарае, они вновь принялись болтать.

— Скажу тебе честно, — заявила Камилла, — твой брат очень хорошенький. Но почему ты вдруг решила настроить меня против его чар? Неужели ты считаешь, что он попробует меня соблазнить?

— Как знать. Вы так красивы… Но, простите, вероятно, я вмешиваюсь не в свое дело; возможно, вам действительно захочется немного развлечься с незнакомым молодым человеком.

— Господи, о чем ты говоришь!

— А разве нет?

— Нет, можешь не сомневаться! Хотя я постоянно нахожусь в окружении мужчин, они меня не интересуют. Чем больше расстояние, разделяющее меня с ними, тем лучше я себя ощущаю. Тебя, кажется, удивляют мои слова?

— Нет. Откровенно говоря, я тоже не доверяю мужчинам.

— Даже молодым людям из твоей деревни? А я думала, ты ненавидишь только аристократов. Скажи, а у тебя есть поклонники — тайные или явные?

Клер покачала головой:

— Нет, нет. Я же вам сказала, что любовные забавы меня не прельщают.

— Скажи, а ты уже была… с мужчиной?

— Нет. А вы?

— Я тоже нет! Вот замечательно: из нас получится великолепная парочка очаровательных девственниц! Такую не так-то просто отыскать! — со смехом воскликнула Камилла. — Знаешь, мы действительно должны были встретиться и подружиться. Самое забавное, что здесь находится дворянин, который считает меня самой настоящей гетерой, да еще наиболее извращенной; он уверен, что у меня полно тайных любовников!

— У мужчин иногда бывает такое пылкое воображение!

— Это правда. Однако я не собираюсь разубеждать его. Пусть он лучше видит во мне коварную соблазнительницу, нежели невинную и неопытную девочку…

Посидев еще немного и вволю насмеявшись, подруги вернулись к работе в восторге от своих новых признаний.

Они даже не подозревали, что за сараем, растянувшись в благодатной тени огромного тополя, отдыхал мужчина, не пропустивший ни слова из их разговора. Подложив под голову руки, он смотрел на колышащиеся от легкого ветерка листья и улыбался. То, что ему удалось сейчас узнать, наполняло его поистине неизъяснимым чувством. Отныне Филипп знал, что Камилла чиста…

Рано утром обе подруги проснулись с трудом. Накануне вечером Камилла настояла, чтобы Клер осталась ночевать у себя в комнате:

— Зачем тебе идти на другой конец деревни, когда твоя кровать достаточна просторна для двоих?

— Но… Не знаю, прилично ли такой знатной даме, как вы, разделять спальню с простой крестьянкой.

— Надеюсь, ты шутишь? Наоборот, это мне очень повезло, что я встретила тебя. У меня никогда не было подруг. И я так счастлива, что теперь в мою жизнь вошла ты! К сожалению, мне скоро придется уехать, а нам еще столько надо рассказать друг другу… Не упрямься, соглашайся, если, конечно, тебе это не неприятно.

— Что вы, совсем наоборот. Тем более что у меня тоже никогда не было подруг.

Итак, они улеглись вдвоем на одной кровати. Но так как и одна и другая привыкли спать в одиночестве, то они постоянно мешали друг другу; впрочем, в этих неудобствах подруги каждый раз находили новый повод для разговоров и смеха. Камилле казалось, что она вернулась во времена своего безмятежного детства. Но главное — она открыла для себя наслаждение разделенной дружбы со своей ровесницей, необычайно похожей на нее по характеру; с этой девушкой она могла говорить о чем угодно, рассказать то, о чем никогда не решилась бы рассказать даже своим близкими. Девушкам нужно было поведать друг другу столько секретов! Каждые четверть часа они желали друг другу доброй ночи, но тут же обнаруживали, что забыли сказать нечто очень важное и совершенно безотлагательное; и они вновь принимались весело болтать.

Эта игра затянулась до глубокой ночи. На следующее утро они весело помогали друг другу одеваться, хотя простота их туалетов не требовала никакой посторонней помощи. Просто их переполняла потребность заботиться друг о друге, беспрестанно оказывать друг другу знаки внимания. Порывшись в своем сундуке, Клер вытащила оттуда аккуратный белый полотняный сверток. В нем лежали зеркало, гребень и щетка, отделанные великолепным чеканным серебром.

— Какая прелесть! — восхищенно воскликнула Камилла.

— Эти вещи достались мне от матери. Их преподнес ей в подарок ее любовник, когда был безумно влюблен в нее.

Камилла заметила, что, говоря о человеке, подарившем ее матери эти вещи, она не сказала «мой отец». Она молча позволила Клер расчесать ей щеткой волосы. Затем спросила:

— Так мы пойдем сегодня на речку? — Ей хотелось развеселить внезапно помрачневшую подругу.

— Если вам угодно. Думаю, что около полудня у нас будет время. Вас это устраивает?

— Совершенно! А теперь, если ты не против, помогу тебе.

Они спустились вниз. В общей комнате им встретился шевалье д’Амбремон; он направился к Камилле:

— Ну что, капитан де Бассампьер, полагаю, вы хорошо выспались?

Несмотря на резкий тон, глаза шевалье лукаво поблескивали.

— Прекрасно! А вы, полковник? — столь же отрывисто ответила Камилла.

Филипп улыбаясь смотрел на нее, и, словно бросая ему вызов, она выдержала его взгляд. Клер благоразумно удалилась. Окинув Камиллу насмешливым взором, шевалье не без ехидства ответил:

— К сожалению, я смог заснуть лишь под утро.

— Надеюсь, ваши ночные развлечения доставили вам ожидаемое удовольствие?

— О, речь идет не о том, о чем вы думаете. Представьте себе, я лежал один в своей постели и пытался заснуть, но женский смех и визг, доносившиеся из соседней комнаты, смолкли только глубоко за полночь!

Камилла презрительно скривила губки. Внезапно ее охватило беспокойство:

— И что же вы слышали?

— А почему вас это так волнует? Неужели вы поверяли друг другу секреты, не предназначенные для моих ушей?

Девушка надменно вскинула голову:

— Бесполезно меня разыгрывать, я отлично знаю, что вы не могли слышать, о чем говорили мы с Клер.

— Вы в этом уверены?

Она смутилась. Неужели он действительно что-то услышал? А вдруг он и в самом деле подслушал весь их разговор? Нет, невозможно, они разговаривали очень тихо. К тому же, если бы он действительно слышал все те гадости, которые они о нем говорили, вряд ли бы он держался с ней так любезно. Но больше всего Камилла хотела бы узнать, отчего вдруг шевалье стал с ней так любезен.

— Что с вами произошло? — спросила она, ринувшись в атаку. — Вы так изменились! Интересно, что кроется за вашей медоточивой улыбкой?

— А вы хотите пожаловаться на избыток любезности с моей стороны?

— Любезность с вашей стороны мне кажется подозрительной.

Вскинув голову, он прикусил губу, отчего на его правой щеке образовалась ямочка.

— Я знаю, что в прошлом у нас с вами были некоторые разногласия, — произнес он. — Но не будем же мы ссориться вечно!

— Однако это вы весьма мило попросили меня никогда не появляться у вас на пути, а не я. Похоже, вы об этом уже забыли!

— Вы правы, но я изменил свое мнение и теперь прошу вас составить мне компанию…

— Сожалею, но меня ждет Клер; я обещала помочь ей, — сухо ответила девушка, стараясь не встречаться с завораживающим взглядом шевалье.

Филипп рассмеялся и удержал Камиллу за руку:

— Простите, дорогая, но вы вынуждаете меня использовать свое служебное положение: итак, как старший офицер, я приказываю вам остаться со мной. Вы мне нужны.

— Зачем?

— Давайте немного пофехтуем, согласны? Полагаю, что лишние упражнении пойдут на пользу и вам и мне. Ибо, если вы и дальше будете трудиться на скотном дворе, из вас вскоре выйдет образцовая крестьянка…

— Пусть де Трой или д’Антюин составят вам компанию!

— Они уехали, я отослал их в Монмелиан, чтобы они получше все разузнали; я не очень доверяю коменданту Форта, мне показалось, что он отнюдь не блещет умом. Эмиссары Людовика вполне могли уже прибыть, а он ничего об этом не знает. Вы согласны со мной?

— Да, такое вполне возможно.

— Таким образом, мадам, вы — единственный имеющийся у меня под руками напарник.

— Хорошо, идемте, — не скрывая досады, согласилась Камилла.

Они надели наконечники и обменялись несколькими ударами. Хотя девушка по-прежнему сохраняла недовольное выражение лица, втайне она радовалась неожиданно выпавшей ей удаче: таких блестящих фехтовальщиков, как д’Амбремон, следовало еще поискать, а ей нечасто удавалось скрестить с ним рапиру.

Поэтому она радостно ринулась в бой. Но, к ее великому удивлению, через несколько минут Филипп опустил оружие.

— Так продолжать невозможно! — объявил он, в упор глядя на грудь молодой женщины. — Прошу меня извинить, но ваш внешний вид смущает меня и отвлекает внимание. Могу я попросить вас надеть мужской костюм?

Камилла в недоумении разглядывала юбку и корсаж, которые ей одолжила Клер. В вопросе нарядов она не собиралась уступать ему. Если шевалье смущается, видя ее в женском платье, то это его трудности.

— Мне очень жаль, но в этом костюме я себя прекрасно чувствую. Когда я жила у барона де Бассампьера, я всегда тренировалась в женской одежде и теперь не вижу причин, почему должна отступать от своих привычек. Насколько мне известно, здесь мы не в казарме. К тому же и ваш собственный костюм отнюдь не соответствует уставу…

— Согласен. Раз вы настаиваете и уверяете, что вам так удобно, у меня больше возражений нет. В таком случае я думаю, что вам не помешает, если я сниму рубашку?

Подобное заявление как громом поразило девушку, однако после всего, что она только что здесь наговорила, ее возражения были бы просто неприличны. Вынужденная согласиться, она стоически взирала на Филиппа, пока тот нарочито медленно стаскивал с себя рубашку. Она не хотела отводить взгляд и одновременно панически боялась, что шевалье заметит ее волнение.

— Так гораздо удобнее, — произнес он. — К тому же теперь мы находимся в равных условиях.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — холодно ответила Камилла, пытаясь ничем не выдать восторга, охватившего ее при виде безупречного телосложения шевалье.

— Да? Тогда к бою!

Поединок продолжился. Частота наносимых ударов значительно возросла; казалось, фехтовальщики забыли о том, что ведут всего лишь тренировочный бой, и со все большим пылом бросались в атаку. Когда, вконец измотанные, противники решили остановиться, они находились в равном положении, никто не вырвался вперед.

— Вы на редкость талантливая фехтовальщица, — в сердцах бросил Филипп. — Однако сегодня вы не использовали своего знаменитого приема. Вы все еще не хотите показать мне его?

— Опять этот прием! Я же вам говорила, что его придумала не я, ему научил меня Тибор. Попросите, чтобы он показал его вам; если он сочтет вас достойным, он вас ему обучит!

— Я последую вашему совету.

— Вот и прекрасно! А теперь, полковник, могу я быть свободна?

— Разумеется, и поскорее догоняйте вашу крестьяночку! Черт побери, вы, кажется, в самом деле стали неразлучны, куда одна, туда и другая.

— А вам какое до этого дело? Или вы бы предпочли, чтобы Клер все свое свободное время проводила в вашем обществе? Не надейтесь! Вам не удастся соблазнить ее: она очень серьезная девушка.

— Такая же, как вы? — усмехнулся молодой дворянин.

— Смейтесь сколько вам угодно! Я знаю, вы готовы волочиться за каждой юбкой, но предупреждаю, если вы хоть пальцем тронете Клер, я… я…

— Вы вонзите мне в грудь восемь дюймов стали! Я правильно вас понял?

— Совершено правильно!

С этими словами Камилла вернула шевалье шпагу и, вызывающе взглянув на него, с достоинством прошествовала мимо, отправляясь на поиски подруги.

Около полудня девушки собрались на речку, находившуюся от дома папаши Люка не далее чем в одном лье. Место, выбранное Клер, действительно было на диво безмятежным; здесь река образовывала небольшую заводь, а течение, бурное на середине, не чувствовалось вовсе. Берег порос шелковистой травой, приятной для босых ног, но главное — заводь окружал густой кустарник, скрывавший от нескромных глаз купальщиц.

Сначала девушки, повизгивая, только замочили ноги; прохладная речная вода по сравнению с жарким летним воздухом показалась им просто ледяной. Однако Камилла не колебалась: сняв юбку, она смело вошла в реку по пояс.

— Иди сюда, Клер. Здесь так здорово! — пригласила она свою более робкую подругу, все еще не решавшуюся зайти поглубже в воду. — Я словно заново родилась!

Без долгих колебаний она сбросила корсаж и целиком погрузилась в воду, дрожа от удовольствия и холода одновременно. Она хохотала как сумасшедшая, плавала, кувыркалась в воде, нисколько не смущаясь своей наготы; холодная бодрящая влага доставляла ей неизъяснимую радость, и она наслаждалась охватившим ее ощущением полной свободы.

Она снова подозвала Клер и обрызгала ее водой, побуждая последовать ее примеру. Юная крестьянка колебалась; наконец она подоткнула юбку и отважилась зайти немного поглубже.

— Иди ко мне! — уговаривала ее Камилла.

— Я не умею плавать!

— Я тебя научу! Смотри, это очень легко! И, зазывая подругу в воду, Камилла принялась показывать ей, как нужно плавать, изобретая при этом самые невероятные и самые нелепые способы держаться на воде; Клер весело смеялась.

Игра продолжалась довольно долго. Увлекшись ею, девушки беспрерывно хохотали, позабыв о времени.

— Пожалуй, нам пора возвращаться, — наконец напомнила Клер.

— Подожди немного, я так давно не купалась!

— Если хотите, мы и завтра придем сюда.

— Договорились. Сейчас вылезаю.

Она уже собралась выходить на берег, как вдруг, взглянув на кусты, издала сдавленный вскрик и быстро погрузилась в воду по самую шею.

Удивленная Клер обернулась, желая увидеть, что так испугало ее подругу, и, тихо взвизгнув, резко опустила юбку: прислонившись спиной к стволу дерева, на берегу стоял д’Амбремон и с нескрываемым удовольствием наблюдал за купальщицами.

— Вы… вы… Что вы здесь делаете? — выдавила из себя Камилла.

— Я искал вас. Вот уже два часа, как вы исчезли, не удосужившись никому сообщить, куда направляетесь. К счастью, вы вдвоем производите больше шума, чем целая стая цесарок, поэтому мне не составило труда вас отыскать; иначе мне, возможно, до сих пор пришлось бы блуждать по окрестностям.

— И давно вы здесь?

— Как вам сказать…

— Вы настоящий… настоящий хам, грубиян, нахал, невежа! Ваша наглость поистине безгранична!

— Вы находите? Интересно, разве это я заставил вас купаться нагишом на виду у всех, кому взбредет в голову пройти мимо? Насколько мне известно, я не приказывал вам раздеваться!

— Вы не имели права шпионить за нами!

— В таком случае вам следовало меня предупредить, куда вы идете; тогда мне не пришлось бы вас разыскивать и нарушать ваше шумное уединение!

От возмущения Камилла не могла вымолвить ни слова. Казалось, ей снится какой-то кошмарный сон, и она захотела поскорее проснуться. Но, сколько она ни закрывала глаза, стоило ей их открыть, как она вновь видела перед собой Филиппа; на лице шевалье играла столь ненавистная ей довольная ухмылка.

— Вылезайте же, — наконец произнес он. — Вы простудитесь, если будете сидеть в воде без движения.

— Я предпочитаю простудиться!

— В таком случае вы вынуждаете меня отправиться за вами.

— Нет! Не трудитесь… Я прекрасно выберусь без вашей помощи. Но прежде вы должны уйти отсюда!

— Как прикажете, мадам! Только постарайтесь не задерживаться, скоро подадут обед. Я ухожу, раз вы меня гоните, уверен, вы лишаете меня неповторимого зрелища!

— За кого вы меня принимаете? Я не принадлежу к тем девицам, что бегают за вами хвостом.

— После того, что мне только что посчастливилось увидеть, я об этом горько сожалею.

— Негодяй!

Филипп лукаво улыбнулся, став похожим на избалованного ребенка. Отвесив низкий церемонный поклон, он направился в сторону фермы.

— Он ушел? — спросила Камилла.

Клер кивнула.

— Нет, ты видела, каков наглец? В этот раз он перешел все границы. Он мне за это заплатит! — с оскорбленной миной пригрозила Камилла.

Девушки побежали домой. Они вернулись, когда все уже сидели за большим столом, накрытым в просторной общей комнате. Прибывшие из Монмелиана Ангерран и Готье разместились между папашей Люка и его сыновьями; рядом расположились работники фермы. Все женщины были на кухне; обычно они обедали отдельно, и Клер поспешила присоединиться к ним. Камилла оставалась единственной особой женского пола, которая в силу своего офицерского звания была допущена к мужскому столу. Незанятое место оказалось напротив шевалье д’Амбремона. Поколебавшись, девушка бросила на шевалье испепеляющий взгляд и, превозмогая внутреннее сопротивление, села за стол. Она старалась ничем не выдать своего гневного возбуждения, дабы не пробуждать излишнего интереса к своей особе; не хватало еще, чтобы кто-нибудь пронюхал о сегодняшнем купании! А если этот развратник Филипп попытается хотя бы намекнуть про случай на реке, то горе ему! Но, похоже, шевалье не собирался никому рассказывать о позоре Камиллы. Он продолжал начатый разговор и даже не посмотрел на нее. Еще немного, и она действительно поверит, что весь этот кошмар ей приснился! Но вот офицер взглянул в ее сторону, и Камилла заметила, как в глазах его пляшут веселые искорки; о, это проклятое купание!

Пока служанка разлила в фаянсовые миски густой суп, разговор зашел о новостях, доставленных офицерами. После многих усилий им удалось разведать, что посланцы Франции не собираются пересекать границу, а намереваются остановиться неподалеку от Фор-Барро, в двух лье от деревни Ла-Молетт.

— Мы не станем дожидаться, пока они удосужатся разыскать нас, — сказал Филипп. — На мой взгляд, эти господа из Версаля слишком медлительны и способны протянуть еще не одну неделю, прежде чем соизволят известить нас о своем приезде. Каждый день один из нас будет ездить в Фор-Барро, дабы не пропустить их прибытия, и, как только они объявятся, мы начинаем переговоры.

Все одобрили его решение. Постановили, что первой в Фор-Барро отправится Камилла. Девушка высказала опасение, что вряд ли сумеет быстро отыскать незнакомую ей дорогу; она знала, что совершенно неспособна ориентироваться на местности. Но, когда д’Амбремон любезно предложил сопровождать ее, она категорически отвергла его помощь, сказав, что она отправится выполнять задание одна, наравне с остальными. Напротив нее сидел сын хозяина дома. Внезапно Камилла почувствовала на себе его хищный плотоядный взор. Молодой крестьянин застыл, забыв вытащить пальцы из миски с супом, и не отрывал глаз от глубокого выреза ее корсажа. Камилле показалось, что он раздевает ее глазами. Сегодня утром во время фехтования с д’Амбремоном она уже ощущала на себе столь же нескромный взгляд шевалье.

Ей надоел этот придирчивый осмотр, и, поискав глазами, на ком можно было бы остановить собственное внимание, она встретилась с веселым взглядом Ги, который тоже внимательно, но, в отличие от хозяйского сына, очень мило смотрел на нее. Девушка тут же вспомнила Клер и решила, что и брат и сестра в равной степени наделены привлекательностью и миловидностью. Красота обоих была утонченной и исполненной благородства… Камилла улыбнулась юноше; решительно она находила в нем массу привлекательных черт; ее ответная улыбка, казалось, совершено осчастливила молодого человека.

После обеда все женщины шли к реке: был день стирки. Камилла хотела пойти вместе с ними, однако Филипп воспротивился:

— Вам не следует отходить далеко от дома. Начиная с сегодняшнего дня французы могут появиться в любую минуту, и, как только мы узнаем об их прибытии, вы должны быть готовы отправиться на переговоры. Поэтому вам придется оставаться в пределах усадьбы.

— Но вы же знаете, где меня искать; река недалеко отсюда…

Однако решительный взгляд шевалье пресек всяческие возражения. К тому же вмешалась Клер:

— Будет лучше, если вы останетесь здесь, мадемуазель. Моя хозяйка недовольна, что я вернулась слишком поздно и не смогла ей помочь готовить еду. Если вы пойдете с нами, она этого не одобрит.

— Хорошо. Как тебе будет удобно. Тогда до вечера, — сдалась Камилла.

И она пошла, озадаченная вопросом, как убить время после обеда. Камилла обошла усадьбу, набрала полевых цветов, а потом отправилась бродить без всякой цели. В конце концов она заметила Ги, усердно сгребавшего в загон сено, и, устроившись на заборе, принялась наблюдать за ним. Юноша был невысок ростом и отнюдь не атлетического сложения, напротив, хрупок, словно женщина. Заметив, с каким интересом смотрит на него Камилла, он прекратил работу и направился к бадье с водой освежиться.

Спрыгнув с забора, девушка тоже пошла к ведру, наполненному свежей водой. Зачерпнув деревянным ковшом ледяную влагу, она с улыбкой протянула ковш Ги.

— Благодарю вас, мадемуазель, — ответил тот, одарив ее в ответ своей чарующей улыбкой.

— Сегодня очень жарко, как вы можете работать на таком солнце!

— Я не боюсь работы… — ответил он, простодушно глядя Камилле прямо в лицо.

У него были великолепные голубые глаза, чуть-чуть с хитринкой, но смотревшие прямо и открыто; такой взгляд нравился Камилле, Они заговорили о погоде в горах, потом перешли на сезонные работы, затем принялись болтать о каких-то пустяках… И, хотя Камилла отвечала на вопросы и сама о чем-то спрашивала, все внимание ее сосредоточилось на взоре юноши; он смотрел на нее напряженным взглядом, отнюдь не соответствовавшим их беспечному разговору. Ей было очень приятно ощущать на себе вот такой пристально-восторженный взгляд Ги. Ее вовсе не возмущал страстный пыл, угадывавшийся за немного детским выражением лица прекрасного юноши. Одурманенная запахом свежескошенного сена, Камилла почувствовала сладостную истому. Она совершенно не удивилась, услышав, как Ги принялся восхвалять ее красоту. Мальчик казался ей очень далеким и одновременно необычайно близким.

Когда же он, склонившись к ней, коснулся ее губ легким поцелуем, она не пошевелилась, даже не вздрогнула. У него оказались пухлые, немного влажные губы, и прикосновение их было необычайно приятным. Отстранившись, он залюбовался девушкой и принялся ласкать ее шею.

Камилла не шевелилась, прислушиваясь к пробуждавшимся в ней ощущениям. Ну что плохого в том, что она посреди двора, среди свежескошенного сена позволила поцеловать себя красивому деревенскому пареньку? И она не стала препятствовать пальцам Ги проникнуть к ней за корсаж. Затаив дыхание, она упивалась ласками подростка и мечтала только о том, чтобы он пошел дальше в своих исследованиях ее тела.

— Капитан де Бассампьер!

От этого грозного окрика Камилла даже подскочила. Ги мгновенно ринулся в сторону, оставив Камиллу наедине с взбешенным Филиппом. Уперев руки в бока, шевалье грозно стоял перед девушкой; лицо его выражало удивление, смешанное с глубочайшим презрением.

Внезапно к Камилле вернулся разум, и она поняла, в каком непристойном положении застал ее Филипп; сначала ее охватила паника, но, быстро взяв себя в руки, она решила первой двинуться в наступление:

— Что вы хотите мне сказать, шевалье? Не кажется ли вам, что вы здесь лишний?

Ей показалось, что сейчас д’Амбремон просто задохнется от ярости; однако этого не произошло. Справившись со своим гневом, шевалье весьма бесцеремонно схватил ее за руку и потащил за собой.

— Чем это вы тут собрались заниматься? — спросил он, впиваясь своим острым взором в глаза Камиллы, словно желая прочесть все, что творится у нее в душе.

Девушка приготовилась к худшему. Однако, убедившись, что шевалье не собирается воспользоваться создавшимся положением, она дерзко взглянула на него и вызывающе сказала:

— Тем же, чем постоянно занимаетесь вы! Неужели только вам позволено весело проводить время?

Он нарочито рассмеялся:

— Однако мы с вами веселимся по-разному. Вы прекрасно знаете, что между нами существует маленькая разница, которая не позволяет вам во всем равняться с другими офицерами.

— Вы хотите мне напомнить, что я женщина!

— Совершенно верно.

— Ну и что?

— Что… А вы считаете, если первый попавшийся смазливый мальчишка вас обрюхатит, вам это сойдет с рук? Не стройте иллюзий, это будет конец вашей карьеры!

— Ах вот мы и добрались до сути: мне, значит, стыдно забеременеть, а вам можно делать детей всем хорошеньким девицам, которые встречаются нам по пути, не так ли?

— Это вливает свежую кровь в жилы наших селян!

Теперь настала очередь Камиллы задохнуться от возмущения:

— Вы — неразборчивое чудовище! Как вы можете вести себя так безответственно, так эгоистично, так… так…

Филипп примиряюще улыбнулся:

— Довольно, успокойтесь! А если я вам скажу, что принимаю все необходимые предосторожности, чтобы наши встречи оставались для моих поклонниц без последствий, вас это удовлетворит?

Камилла в растерянности смотрела на шевалье.

— Вы понимаете, о чем я говорю? — настойчиво и не без ехидства спросил он.

— Разумеется, — надменно ответила она.

На самом деле она не имела ни малейшего представления, на что он ей намекал, но тем не менее пыталась сделать соответствующий вид, ибо не хотела, чтобы Филипп понял, насколько она — просто до смешного — несведуща в определенных вопросах. Филипп продолжал улыбаться, но теперь улыбка его была веселой и приветливой; теперь он знал правду, да и поведение Камиллы окончательно убедило его, что она совершенно невинна.

— Почему вы на меня так смотрите? — недоверчиво спросила она.

— Я нахожу, что вы прелестны.

— А… что? — Она едва не выдала своего изумления; подобный комплимент в устах шевалье не мог оставить ее безразличной. Всеми силами пытаясь не выдать охватившего ее волнения, она в упор смотрела на шевалье: — Найдите себе другую мишень для насмешек! И, не дожидаясь ответа, повернулась и пошла, пылая от негодования и проклиная непредсказуемое поведение этого палача женских сердец.

Как только подруги оказались вдвоем в своей маленькой комнатке, Камилла тотчас же рассказала Клер о сегодняшнем происшествии.

— Я предупреждала вас: не стоит доверять Ги, — сказала молодая крестьянка. — Он очень опасен.

— Не преувеличивай! — воскликнула Камилла, вспомнив о нежных ласках юноши. — Твой брат так мил… Во всяком случае, он совсем не похож на прочих нахалов…

— Однако, если бы не вмешался шевалье, сейчас вы, возможно, уже утратили бы свою девственность.

— Это все равно когда-нибудь должно случиться, — с притворной небрежностью ответила Камилла, пожимая плечами.

В действительности же она знала, что обязана быть очень осторожной и не огорчить деда, имевшего относительно нее какие-то грандиозные замыслы. А если когда-нибудь она захочет взойти на трон, ей надо оставаться девственницей. Но она не могла рассказать о таких подробностях своей подруге. Клер, как и все остальные, не должна знать ее истинного происхождения.

— А знаешь, — продолжила она после минутной паузы, — мне кажется, этот проклятый шевалье весь день развлекается следя за мной; меня это начинает беспокоить.

— Почему?

— Потому что несколько недель назад он поклялся больше не разговаривать со мной. Почему он внезапно переменил свое мнение, почему вдруг стал так любезен со мной — он, совсем недавно возненавидевший меня на всю жизнь? Я никогда не видела, чтобы он так улыбался мне!

— Вы считаете, он вас ненавидит?

— Уверена в этом!

— Странно, мне так не показалось, напротив…

— Потому что на людях он умеет превосходно маскироваться. Но еще несколько дней назад он едва не задушил меня!

— В это верится с трудом; мне кажется, он очень к вам расположен.

Камилла недоверчиво посмотрела на подругу: неужели Клер настолько невнимательна? Она считала ее удивительно проницательной и тонко чувствующей натурой, но сейчас молодая крестьянка явно была ослеплена чарами шевалье.

— Вы разве не заметили, как сегодня днем он предложил сопровождать вас в Фор-Барро? — продолжал Клер.

— Потому что он не доверяет мне.

— Или потому, что хочет защитить вас.

— О! Это входит в его обязанности. Его в некотором роде обязали приглядывать за мной. Впрочем, он уже дважды спас мне жизнь.

Клер была ошеломлена:

— И после этого вы считаете, что он ненавидит вас? Честное слово, если я вижу человека, которого ненавижу, я с удовольствием буду наблюдать за его гибелью, и мне даже в голову не придет спасать его!

— О, не хотела бы я оказаться в числе твоих врагов!

Девушки расхохотались. Крестьянка подошла к Камилле и принялась расчесывать ей волосы.

— Вашей горничной повезло: каждый день причесывать такую роскошную шевелюру! Какие сейчас прически модны при дворе?

— Довольно простые; по крайней мере, я не придумываю ничего сложного. Подожди, сейчас я покажу тебе свою прическу.

Завладев гребнем и щеткой, Камилла усадила Клер и принялась делать ей пучок, какой был моден в Турине. Убирая волосы девушки, она продолжала свои признания:

— Честно говоря, твой брат очарователен! Мне немножко жаль, что Филипп прервал нас, потому что у меня внезапно пробудился интерес к тому, что до сих пор казалось мне совершенно незначащим. В конце концов, может быть, это даже приятно когда тебя любит мужчина…

— Многие так считают, но я не могу судить об этом.

— Я тоже. Единственный раз, когда я столкнулась с мужской страстью, была попытка изнасилования, но тогда, разумеется, меня никто и не собирался ласкать. Кстати сказать, именно этот дражайший шевалье и хотел меня изнасиловать.

Встрепенувшись, Клер с состраданием и одновременно с любопытством взглянула на подругу.

— Это слишком долго рассказывать, — продолжала Камилла. — Но, когда я вижу, как все женщины пресмыкаются перед ним, вымаливая его внимание, я отказываюсь их понимать. Что они находят в нем, почему так жаждут заполучить то, что я могу назвать только грубостью и зверством? Поверишь ли, после этого я начинаю сомневаться в состоянии умственных способностей большинства женщин.

— Но, может быть, с ними он ведет себя иначе, чем повел себя с вами?

— Ты думаешь? Да, тогда это объясняет многое! Хотя я не могу себе представить, что он умеет быть ласковым… Смотри, вот и готово, — добавила она, удовлетворенная своей работой. — Осталось только прикрепить цветы или ленты, и ты можешь идти в королевский дворец!

Несколько секунд Клер, восхищенно улыбаясь, смотрелась в зеркало.

— Очень красиво, — наконец произнесла она. — А теперь ваша очередь, садитесь.

Камилла села на стул, предоставив свои волосы в распоряжение проворных пальцев подруги и внимательно наблюдая, как та различными способами укладывает ее золотистую шевелюру.

— Клер, — внезапно спросила она, — а не хочешь ли ты поехать со мной в Турин? Сейчас я живу у подруги, и она предоставила в мое распоряжение всех своих слуг, но вскоре мне придется сменить жилище, и мне понадобится камеристка.

От изумления молодая крестьянка выронила гребень. — Вы серьезно говорите? Вы действительно хотели бы взять меня к себе в услужение?

— Нет, не в услужение, а в компаньонки.

— Господи, но это же так прекрасно, что кажется невозможным. Нет, нет. Я никогда не сумею делать все как следует. Я слишком невежественна, слишком неуклюжа.

— Что ты, совсем наоборот! Ты умна, мила — словом, именно такая девушка, которая мне нужна. Здесь ты не на месте, тебе вовсе не пристало всю жизнь работать в поле и на скотном дворе; ты слишком утонченна, чтобы жить среди таких мужланов, как сыновья папаши Люка. К тому же я уверена, что теперь просто не смогу обходиться без тебя. Ты для меня та самая сестра, о которой я мечтала всю жизнь!

Предложение Камиллы страшно взволновало Клер. Она умирала от желания принять его, но колебалась, опасаясь, что окажется слишком неловкой и необразованной и в конце концов Камилла откажется от ее услуг.

— Я подумаю, — прошептала она.

Понимая, что уже очень поздно, девушки быстро разделись и легли спать. Но, оказавшись в постели, они возобновили разговор на столь занимательную для обеих тему.

— Однако; ну и наглец же этот д’Амбремон! Он упрекает меня, что я позволила поцеловать себя Ги, а сам только и делает, что волочится за каждой встречной юбкой!

— Если это и так, то к сегодняшнему дню это не относится.

— Ах вот как! А ты уверена?

— Он весь день просидел у себя разбирая какие-то бумаги.

— Ха-ха! Он просто притворяется!

— Не думаю, что он такой плохой, каким вы его считаете.

— Теперь и ты его защищаешь? Лучше объясни, как мне добраться до Фор-Барро и не заблудиться при этом. Мне завтра предстоит эта маленькая прогулка.

— А почему бы вам не разрешить шевалье сопровождать вас?

— Ты шутишь! Лучше я сто дней буду блуждать в горах, но никогда не соглашусь на такое! Нет, я лучше попрошу кого-нибудь из местных проводить меня. Например, тебя.

— Мои хозяева не отпустят меня на целый день.

— Я офицер и имею право рекрутировать солдат. Им придется согласиться.

Клер прыснула от смеха:

— Меня — в рекруты? Вот смешно!

— Значит, ты согласна?

— Да…

Решив выехать пораньше, пока все еще спали, девушки встали вместе с солнцем. Камилла натянула мундир, сознавая, что, если французы уже добрались до Фор-Барро, ей надо предстать перед ними в подобающем виде.

Седлая коня, она столкнулась с проблемой, о которой вчера даже не подумала: как поедет Клер? Юная служанка — плохая наездница, и ее нельзя сажать на горячего рысака.

— Послушай, тебе придется взять лошадь Филиппа, она самая спокойная. Мы поедем шагом: нам некуда торопиться; к тому же я буду вести твою лошадь на поводу. Согласна?

Другого решения не было, и Клер согласилась. Они направились на юго-запад, прямо через поле, и вскоре беспрепятственно пересекли границу и оказались во Франции.

Добравшись до Фор-Барро, они тотчас же столкнулись с французскими эмиссарами, прибывшими накануне вечером. Камилла представилась им как адъютант полковника д’Амбремона и условилась о встрече, должной состояться сегодня же после полудня. Затем повернула обратно, довольная успехом своей миссии и оставив офицеров Людовика XV в полной растерянности: никому из них даже в голову не могло прийти, что в генеральном штабе Пьемонта служат женщины!

Всю обратную дорогу девушки весело и оживленно болтали. Камилла осталась довольна выполнением возложенного на нее поручения. Наконец-то она нашла этих неуловимых эмиссаров. Теперь начнутся переговоры!

Клер постепенно привыкала к своей лошади, и Камилла, увидев, что подруга твердо держится в седле, отпустила поводья. Вдали уже показалась усадьба. Камилла спешила сообщить хорошую новость д’Амбремону; она была уверена, что он обрадуется…

Перед ними пролегал овраг. Камилла обернулась, чтобы предупредить подругу, но оказалось — поздно: конь, встретив неожиданное препятствие, обезумел и рванулся вперед. Споткнувшись, он громко заржал от боли и, падая, увлек за собой бедняжку Клер; вылетев из седла, юная крестьянка покатилась по склону, к счастью, поросшему мягкой травой. Охваченная ужасом, Камилла бросилась к подруге:

— Клер! Ты жива, с тобой все в порядке?

Девушка без особых усилий поднялась. Густая трава, несомненно, смягчила падение. Гораздо хуже обстояли дела с конем. Несмотря на все старания Камиллы, конь с трудом держался на ногах — он захромал. Камилла озабоченно разглядывала поврежденную ногу лошади.

— Попробуем довести его до конюшни, — мрачно произнесла она. — Тебе придется сесть позади меня.

Посадив подругу на круп своего коня, Камилла взяла искалеченное животное под уздцы и осторожно повела за собой, размышляя о том, как ей вылечить его.

Проснувшись, Филипп обнаружил, что Камилла и Клер уехали; столь ранний отъезд не был для него Неожиданностью. Он знал независимый характер молодой женщины и был уверен, что она уехала так рано, чтобы помешать ему сопровождать ее.

Тем не менее его охватило беспокойство: Камилла обладала особым даром постоянно впутываться во всякие неприятные истории! Он даже хотел броситься за ней в погоню, но потом раздумал. Во-первых, девушка без всякого стеснения и, разумеется, без разрешения, завладела его лошадью; во-вторых, если он даже воспользуется одной из оставшихся лошадей, он не может быть уверен, что догонит подруг, ибо не знает, по какой дороге они поехали. Итак, он отказался от этой мысли, решив подождать до полудня; если к этому времени девушки не вернутся, тогда он начнет действовать! Пытаясь найти занятие, которое бы отвлекло его от тревожных мыслей, Филипп стал размышлять о том, какое место в его жизни заняла Камилла. Напрасно он изо всех сил сопротивлялся очевиднейшему факту: неукротимая амазонка полностью затмила всех женщин и заставила позабыть обо всех иных его увлечениях.

Она завладела всеми его мыслями, а, может быть, даже и сердцем, хотя молодой человек усиленно убеждал себя, что между ними никогда не может вспыхнуть любовь. Нет, речь шла только о желании; его неодолимо влекло к ней. Она зажгла в нем такое бешеное пламя страсти, успокоить которое можно было только заполучив желаемое.

Он не мог отрицать, что решающим моментом для него стала та грозовая ночь, когда Камилла прибежала искать убежища у него в постели. С тех пор он безумно желал ее!

У него не оставалось сомнений: она должна стать его любовницей! Особенно теперь, когда он знал, что она девственна, а значит, не принадлежала ни королю, ни какому-либо иному мужчине; таким образом, единственного непреодолимого для Филиппа препятствия не существовало. Сейчас трудность представляла для него сама Камилла. Шевалье понимал, что из-за своего сурового, даже жестокого, а зачастую и пренебрежительного обращения он стал ей ненавистен. Он вел себя с ней необычайно грубо, дальше некуда, но все это от отчаяния, ибо, видя ее недоступность, был уверен, что она любовница короля.

Сейчас ему предстояло заставить ее забыть о его более чем неучтивом поведении, а сделать это нелегко: Камилла все время настороже. Впрочем, она имела полное право не доверять мужчине, уже не раз причинявшему ей боль.

Филипп решил применить выжидательную тактику — приручить мятежницу! Он не спешил — вернее, спешил, но не слишком! — и был уверен в своей победе. Еще ни одна женщина не смогла устоять перед ним! Однако ему нельзя ослаблять бдительности: ведь надо держать на расстоянии тучу воздыхателей, постоянно вьющихся вокруг этой удивительной девушки. Разве эта взбалмошная красавица не вздумала вчера кокетничать с юнцом крестьянином, убиравшим сено? Ее неопытность вполне могла швырнуть ее к нему в объятия, и лакомый кусочек достался бы этому молодому повесе. При воспоминании о том, как он из окна наблюдал за Камиллой, млеющей от ласк малознакомого мужчины, кровь его вновь забурлила от ярости. Он должен постоянно следить за ней! Но при этом и не слишком пугать. Нельзя пробудить в ней подозрения, иначе она ускользнет от него навсегда. Нужно приручать ее медленно, как пугливую лесную лань, постепенно внушая ей мысль о том, что она сама тоже жаждет обладания Филиппом. Ибо Филипп не мог не признать, что их влечение друг к другу взаимное: шевалье не раз замечал, какое волнение охватывает Камиллу в его присутствии.

Ему оставалось только запастись терпением и на время обуздать снедающее его пламя страсти; из-за этой страсти он уже давно не получал никакого удовлетворения от своих побед. Ему приходилось учиться обуздывать свои порывы, забыть о желании стремительно овладеть Камиллой, а главное — побороть вспышки гнева, накатывавшие на него каждый раз, когда эта бесшабашная девчонка лезла на рожон, бессмысленно подвергая себя опасности.

Надо оберегать эту обожаемую маленькую безумицу, но так, чтобы она об этом даже не подозревала, постепенно пробуждать в ней то чувство, которое впоследствии превратит ее в пылкую и покорную любовницу. Поставленная задача не из легких, но игра стоила свеч, и ради такого выигрыша можно кое в чем и ограничить себя…

Итак, Филипп твердо решил завоевать Камиллу, обладания которой столь властно требовала его плоть. Но, поглощенный личными делами, он не забывал о своей миссии, порученной ему самим королем.

Обложившись бумагами, врученными ему монархом, он затворился в комнате и принялся внимательно их изучать, чтобы запомнить все до мельчайших деталей и как можно успешнее провести возложенные на него переговоры.

Он был погружен в чтение документов, когда во двор дома въехали Камилла и Клер. Они сидели вдвоем на одном коне, ведя второго скакуна на поводу: лошадь явно хромала. Филипп вышел узнать, что произошло.

— Что случилось? — спросил он у растерянно смотревшей на него Камиллы.

— Жеребец… которого мы выбрали себе для этой поездки… он упал.

— Но, надеюсь, с вами ничего не случилось? — тотчас же обеспокоенно спросил шевалье, внимательно окинув ее взглядом с головы до ног, дабы убедиться, что она не ранена.

— Нет, нет, со мной все в порядке. Но вот конь…

— А что конь?

— Это моя вина, — мужественно вмешалась Клер. — Я была невнимательна и заехала в овраг.

— Клер не виновата, — зная вспыльчивый нрав молодого дворянина, быстро вступилась Камилла за подругу. — Я одна во всем виновата, это я упросила Клер сопровождать меня верхом, хотя прекрасно знала, что она не привыкла ездить на лошади.

— А зачем вам надо было брать с собой неопытного наездника, когда было бы проще попросить кого-нибудь из тех, кто умеет справляться с лошадьми?

Вокруг них уже образовалась толпа, со всех концов двора сбежались работники; всем было любопытно знать, что произошло. Филипп находился между двух огней: с одной стороны, ему страшно хотелось отругать Камиллу за самовольство, но с другой — надо было пощадить ее чувствительность и не отчитывать ее перед собравшейся челядью. Наконец, отведя девушку в сторону и укрыв ее от нескромных взоров, он, изо всех сил стараясь подавить гнев, сурово спросил:

— Так что же все-таки случилось? Я жду ваших объяснений.

— Я попросила Клер показать мне дорогу.

— Разве для этого надо было брать ее с собой?

— Конечно, иначе я могла бы сбиться с пути и…

— И что же, Камилла?

Опустив голову, Камилла молчала: она не хотела признаваться д’Амбремону, что боялась заблудиться и не найти обратную дорогу! Дворянин ждал; казалось, он даже не был рассержен… пока!

— Я боялась заблудиться! — наконец призналась Камилла. — Я очень плохо ориентируюсь в незнакомом месте.

— Тогда почему вы отказались от того, чтобы я поехал вместе с вами?

— Я думала, что сумею сама справиться с заданием, а Клер мне поможет.

— Вы снова поступили в высшей степени легкомысленно!

— Возможно, зато я встретилась с посланцами Франции. Они прибыли в Фор-Барро и ждут вас сегодня в три часа пополудни. Я договорилась о встрече в условленном месте возле границы.

Камилла надеялась, что эта новость избавит ее от упреков старшего офицера.

— Благодарю за сообщение, — ответил тот. — Как только мы покончим с нашим делом, вы посвятите меня в детали предстоящего свидания. А теперь надо пристрелить коня, чтобы он напрасно не мучился…

— О нет! Уверена, его можно спасти!

— Посмотрим, но боюсь, вы ошибаетесь. А раз это из-за вас он покалечился, то вам и придется его пристрелить. Идемте, осмотрим его рану.

Они вернулись во двор. Склонившись к животному, Ангерран внимательно изучал поврежденную ногу.

— Его можно вылечить? — с надеждой спросила девушка.

Офицер отрицательно покачал головой. Подавленная, Камилла не могла оторвать глаз от бедного животного. Филипп зарядил пистолет и протянул его девушке. Испуганная, она в растерянности потянулась за пистолетом, однако ее дрожащая рука не могла его удержать. Тогда Филипп сам приставил пистолет к виску лошади и спустил курок. Чтобы не закричать, она обеими руками зажала рот и без слез зарыдала.

Видя, что Камилла уже на пределе и вполне наказана, считая себя виновницей гибели лошади, Филипп обратился к ней:

— Забудьте об этом печальном случае. И постарайтесь извлечь из него урок: следует просто осознавать свои слабые стороны и действовать сообразно этому пониманию. Если вы хотите стать настоящим солдатом, не стоит пытаться преодолеть препятствие там, где это вы не в состоянии сделать. Вы знаете, что можете заблудиться в незнакомой местности? Ничего страшного, пусть дорогу разведывают другие, а вы делайте то, что соответствует вашим способностям и что никто не сделает лучше вас!

Камилла буквально упивалась словами шевалье; она была несказанно признательна ему за то, что он не стал ругать ни ее, ни Клер. Ведь она приготовилась выслушать суровую отповедь или того хуже! А он обошелся с ней как с равной, в его словах не проскользнуло ни одной неуважительной нотки. И, несмотря на мучительный стыд за самовольную поездку, на вину за гибель ни в чем не повинного животного, слова Филиппа успокоили ее.

Но стоило ей устремить свой взволнованный и вопрошающий взгляд на д’Амбремона, как тот тотчас же сменил тон. Словно желая стряхнуть с себя излишек жалости к несчастной заплаканной девушке, он заговорил с ней сухо и властно. Разумеется, он по-прежнему хотел соблазнить ее, но отнюдь не собирался показывать всем, что пал жертвой ее очарования.

— А пока вы не наберетесь благоразумия, — сурово произнес он, — вы отдадите мне своего коня. Да, и будьте любезны не позже полудня раздобыть себе другую лошадь! А сейчас идемте с нами: вы нам подробно доложите о результатах вашей сегодняшней поездки на французскую территорию. Де Трой, д’Антюин, следуйте за нами, у нас не так много времени.

Встреча должна была состояться на уединенной ферме, расположенной как раз на границе между Францией и Савойей. Трое французских офицеров, облаченных в голубые мундиры, сверкающие золотом, с некоторой снисходительностью взирали на представителей крохотного Пьемонта. Ферму оккупировали без согласия хозяев; вынужденные смиренно подчиниться приказу, они вынесли из дома и установили в самой тенистой части двора под кронами раскидистых деревьев большой деревенский стол; по обеим сторонам поставили лавки. Затем послушно выстроились возле двери, благоговейно взирая на разодетых сеньоров, избравших их скромную ферму для проведения важнейших государственных переговоров.

Как только участники переговоров представились друг другу, заседание началось. Говорили в основном Филипп и старший французский офицер; обсуждался вопрос об уступке Францией некоторых пограничных с Савойей территорий в пользу Виктора-Амедея в обмен на согласие последнего поддержать Людовика XV в его борьбе против Австрии.

Давно миновали те времена, когда король Пьемонта, тогда еще носивший всего лишь титул герцога, поднял оружие против своего слишком воинственного дядюшки, старого Людовика XIV, выступив на стороне немцев в войне за испанское наследство.

Теперь настал период нового сближения с Францией, и, заключая этот союз, пьемонтец надеялся отщипнуть для себя добрый кусочек территорий.

Полномочные представители Франции прекрасно знали, что подобные переговоры Виктор-Амедей ведет и с австрийцами; в Европе всем была хорошо известна необычайно осмотрительная и как следствие двойственная и непостоянная политика пьемонтского государя. Поэтому в задачу французов входило убедить туринского монарха, что ему гораздо выгоднее заключить союз с Францией, нежели с ее могущественным врагом Австрией. Для достижения своей цели они подготовили немало лестных предложений, однако Филипп требовал гораздо большего: в его задачу входило добиться от французов максимальных уступок. Бурная дискуссия продолжалась до самого вечера. Наконец стороны пришли к предварительному согласию; теперь принятые решения должны были быть доставлены на рассмотрение обоих королей. Дворяне почтительно приветствовали друг друга и разъехались в разные стороны.

Солнце садилось за горизонт. Д’Амбремон, вымотанный тяжелыми переговорами, ехал молча, погруженный в мысли; его спутники также почтительно молчали, понимая, что их начальник нуждается в отдыхе.

Они ехали неспешной рысью, однако коняга, впопыхах найденная Камиллой, не могла передвигаться даже с такой скоростью; кляча постоянно плелась в хвосте у чистокровных жеребцов. До Ла-Молетт было не меньше часа пути. Девушка постоянно спрашивала себя, насколько ее хватит, если беспрестанно упрашивать своего рысака двигаться хотя бы чуть-чуть побыстрее. Не лучше ли вообще отказаться от мысли ехать вместе со всеми и, отпустив поводья, предоставить кляче плестись так, как ей угодно?

Она бросила поводья, прекратила понукать коня и тут же здорово отстала от своих товарищей. Впрочем, сейчас она не боялась потеряться: она знала, что надо все время ехать спиной к солнцу и никуда не сворачивать, тогда она попадет прямо в Ла-Молетт. Итак, Камилла плелась в самом хвосте, любуясь окружавшими ее безмятежными картинами природы. В лучах вечернего солнца горы постепенно окрашивались в розовый цвет; на востоке небо медленно приобретало фиолетовый оттенок.

Кругом царила тишина, спокойствие, воздух был неизъяснимо нежен, даруя отдохновение от дневной жары предыдущих дней. Девушка чувствовала себя прекрасно, она была счастлива…

Неожиданный выстрел грубо вернул ее к действительности. За ним сразу последовало еще несколько выстрелов; все они, как она заметила, происходили из видневшегося впереди густого подлеска. Оценив расстояние, Камилла с ужасом поняла, что сейчас ее спутники должны были проезжать именно мимо этих зарослей!

С невероятными усилиями пустив свою кобылу в галоп, она выхватила пистолет; как обычно, он был уже заряжен, ибо после совершенного на нее покушения она привыкла держать оружие наготове.

Устремившись вперед, в направлении, откуда донеслись выстрелы, она увидела, что ее товарищи попали в засаду. Де Трой лежал на земле и не подавал признаков жизни. Филипп и Ангерран, заняв оборонительную позицию за огромным пнем, отбивали яростные атаки нескольких негодяев. Сам по себе каждый из нападавших не шел ни в какое сравнение ни с одним из офицеров, однако они значительно превосходили их числом. Хотя несколько бандитов уже валялись на земле, оставшиеся не отчаивались и продолжали атаковать.

Вначале Камилла хотела устремиться вперед и помочь своим друзьям, однако, оценив позицию противника, решила обойти поле боя и напасть на врага сзади. Выбрав укромное местечко в самой гуще кустов, она незаметно проскользнула туда. Приготовив все необходимое, чтобы быстро перезарядить пистолеты, она прицелилась и выстрелила. Прозвучали два выстрела; двое бандитов рухнули на землю.

Теперь надо было перезарядить оружие, ибо разбойники устремились в ее сторону. Сердце девушки отчаянно колотилось, но она недрогнувшей рукой успела зарядить оба пистолета. Один из негодяев выскочил прямо на нее; она мгновенно выхватила шпагу и пронзила его насквозь.

К счастью, Филипп и Ангерран поняли, что пришла помощь, и, не давая врагу опомниться, также начали стрелять.

Камилла снова спустила курок. Видя, что их окружают, бандиты, прячась за кустами, начали отступать. Однако трое офицеров продолжали стрельбу: нельзя позволить противнику занять новую, более выгодную позицию. Девушка видела, как оба дворянина, обнажив шпаги, дружно бросились в заросли, куда скрылись трое их противников. Мгновенно расправившись с негодяями, они вновь предприняли такой же маневр, метнувшись в другую сторону. Сжимая в руках заряженные пистолеты, Камилла выжидала, готовая, если понадобится, вмешаться в любую минуту. Но скоро все было кончено; нападавшие были разгромлены; те из них, кто мог сам передвигаться, разбежались. Филипп направился к молодой женщине:

— Мы вам крайне обязаны. Без вас мы бы вряд ли так быстро справились с бандитами!

— Лучше поблагодарите мою кобылу: это из-за нее я отстала от вас и так удачно опоздала к началу драки. Как дела у Готье?

Они подошли к лежащему на земле бургундцу. Ангерран внимательно осмотрел его.

— Он жив, — отвечая на немой вопрос Филиппа, сказал Ангерран. — Я обнаружил у него всего лишь одну рану — на бедре; похоже, он получил ее, когда свалился с лошади.

— Давайте попробуем дать ему выпить, — предложил Филипп, пытаясь схватить за поводья своего коня, чтобы достать из седельной сумки заветную флягу. Когда же ему наконец удалось поймать строптивое животное, он вскрикнул от изумления: портфель, где лежали бумаги, предназначенные для короля, исчезли! Значит, вот почему они попали в засаду: их поджидали не просто бандиты с большой дороги, желавшие поживиться кошельками путешественников, а наемники, посланные специально для того, чтобы выкрасть бесценные документы, содержащие результаты переговоров французов с пьемонтцами.

Возможно, нападавшие должны были также уничтожить и офицеров, чтобы те не добрались до Турина, но внезапное вмешательство Камиллы спутало их карты. Однако завладеть бумагами им все-таки удалось; наверняка в этом деле замешаны соперники Франции. Интересно, кто оплатил нападение: австрийцы или англичане?

Филипп принялся искать, нет ли среди лежащих на земле бандитов раненых, которых можно было бы допросить. Камилла увидела, как, подойдя к одному из них, он приподнял его, встряхнул и усадил перед собой.

— Кто заплатил тебе за наше убийство? — грозно спросил он. — Говори, и я сохраню тебе жизнь, иначе…

Наемник в ужасе смотрел на Филиппа, не в силах вымолвить ни слова. И, хотя, судя по всему, рана его не была тяжелой, он тем не менее продолжал молчать. Шевалье не был расположен ждать; не получив ответа, он сурово встряхнул пленника.

Камилла, все еще сжимая в руке пистолет, издалека наблюдала за этой сценой; теперь она решила предложить мужчинам свою помощь и покинула свой наблюдательный пост. Внезапно лицо ее исказилось от ужаса: она заметила, как за фигурой Филиппа мелькнула какая-то тень. Занявшись пленником, шевалье не замечал, что творится у него за спиной.

Бандит выпрямился и, вскинув кинжал, бросился сзади на молодого дворянина. У девушки не было времени предупредить д’Амбремона об опасности. Хотя в руке у нее был заряженный пистолет, она боялась выстрелить, ибо находилась слишком далеко и сомневалась в своей меткости; в довершение коварный бандит извивался как угорь, а закрывавший его собой Филипп стоял неподвижно, являя собой гораздо более удобную мишень.

Однако отчаяние Камиллы длилось не более доли секунды; в любом случае шевалье грозила смертельная опасность, и она приняла рискованное решение. Стараясь не дрожать, она вскинула пистолет и выстрелила.

Сраженный прямо в лоб, бандит рухнул на землю в полуметре от Филиппа.

Молодой человек, до сих пор ничего не замечавший, обернулся и мгновенно все понял: ему грозила неминуемая смерть, и выстрел Камиллы спас ему жизнь. Вскинув голову, он увидел, как она, бледная словно полотно, задрожала и, не выдержав нервного напряжения, начала медленно оседать на землю. От пережитого волнения ноги отказались ее слушаться, и ей пришлось опуститься на колени.

Забыв о пленнике, Филипп устремился к Камилле и помог ей подняться. Она дрожала словно осиновый лист.

— Все в порядке? — обняв девушку за плечи, спросил он.

— Д-д-д… да! — с трудом выговорила она. — Я так испугалась за вас! — добавила она, упав на грудь шевалье; покровительственно обняв ее, д’Амбремон нежно прижал к себе.

Ощутив неожиданный прилив невыразимого счастья, Камилла еще сильнее вжалась в грудь Филиппа; она чувствовала, как ей передается его сила и уверенность. Окружавший их мир постепенно превратился в одно большое туманное пятно. Сейчас для нее не существовало ничего, кроме блаженного покоя, этой заслуженной награды за пережитый ею страх. Девушка могла бы стоять так целую вечность, закрыв глаза и вслушиваясь в стремительные удары сердца Филиппа. Но едва слышный шорох листьев вернул ее к действительности.

— Пленник! — воскликнула она. — Он убегает!

Выпустив ее из объятий, шевалье пустился догонять бандита; вскоре он вернулся, ведя за шиворот горе-беглеца. Пленник бормотал какие-то слова на непонятном языке.

— Что ты там несешь? — сурово обратился к нему Филипп.

— Подождите! — вмешалась Камилла. — Мне кажется, я понимаю его… Он говорит по-немецки.

— Вы знаете этот язык?

— Немного. Барон де Бассампьер обучил меня основам немецкого, так как моя мать была родом из Саксонии.

— Вы говорите по-немецки? — спросила она у пленного.

Тот утвердительно закивал главой. Под цепким взглядом Филиппа девушка принялась расспрашивать наемника. Шевалье разрывался между долгом, повелевавшим ему продолжать допрос, и страстным желанием расспросить Камиллу о ней самой. Интересно, почему она вдруг именно сейчас упомянула о своей матери, ведь она так редко и неохотно говорила о своем прошлом!

Но момент для выяснения секретов прекрасной уроженки Савойи явно был неподходящим. Необходимо срочно выяснить, кто поручил бандитам украсть бумаги и предупредить об этом короля. Язык пленника не оставлял сомнений, какая держава оплатила наемников; осталось узнать, кто лично приказал убить присланных на переговоры офицеров.

Камилла плохо понимала, что говорил пленник, ибо речь его отличалась сильным акцентом — то ли баварским, то ли австрийским; к тому же ему, по-видимому, становилось хуже, и он все чаще умолкал, тяжело дыша и ловя ртом воздух. Наконец голова его поникла; скорее всего, он умер от внутреннего кровоизлияния: на теле его нигде не было заметно ни одной серьезной раны. — Что вам удалось разобрать? — обратился Филипп к Камилле, склоняясь над телом пленника.

— Увы, ничего особенного. Из того, что я сумела услышать, я поняла, что наняли их австрийцы. Но кто именно договаривался с ними и платил, мне узнать не удалось… Впрочем, возможно, этот человек и сам того не знал!

— Вполне возможно! Что ж, кое-чего мы все-таки от него добились. А теперь давайте посмотрим, как себя чувствует бедняга де Трой.

Бургундец уже пришел в сознание, но глубокая рана на бедре полностью лишила его возможности передвигаться. Они не могли бросить товарища!

Ближе всего к месту происшествия находился Монмелиан. Филипп решил доставить туда Готье на носилках и там поручить его заботам хирурга из Форта. Французы не откажут им в подобной услуге: ведь их государи больше не воюют друг с другом! Соорудив легкие носилки и закрепив их с обоих концов на спинах самых смирных лошадей, они с величайшими предосторожностями водрузили на них раненого дворянина.

— Камилла, садитесь ко мне в седло, — приказал шевалье. — Ангерран поведет коней.

Девушка села позади Филиппа. Она чувствовала себя немного неловко: ей страшно мешали руки. Наконец одну руку она положила на плечо офицеру, а другую ему на рукав.

— Осторожно, держитесь крепче, — произнес Филипп и, поймав руку девушки, сам положил ее себе на талию.

Выпрямившись, Камилла в нерешительности отстранилась от него, но затем, махнув рукой, прижалась к спине молодого дворянина, обхватив обеими руками его могучее тело. Д’Антюин ехал впереди, направляя несущих носилки лошадей, а Филипп и его спутница завершали шествие, время от времени оглядываясь по сторонам, все ли спокойно. Нарочито небрежным тоном шевалье бросил через плечо:

— Только что у вас была превосходная возможность навсегда избавиться от меня, но вы ею не воспользовались. Что побудило вас спасти мне жизнь?

При воспоминании о выстреле, столь взволновавшем все ее существо, Камилла инстинктивно еще крепче прижалась к Филиппу; смерть прошла так близко от него! Ее порыв не ускользнул от шевалье, и, довольно улыбнувшись, он вновь обернулся к ней:

— Теперь я ваш должник.

— Нет, — возразила она. — Вы дважды спасли мне жизнь, так что я все еще у вас в долгу. Сегодня я просто вернула вам часть долга. А вы уже забыли, как дважды спасли меня?

— Ого! А я и не знал, что был так галантен!

Филипп мог шутить сколько угодно: потрясение Камиллы, вызванное грозившей ему смертельной опасностью, еще не прошло. Сейчас девушка пыталась решить для себя вопрос, испытывал ли шевалье такие же чувства, когда вырывал ее из лап смерти, или же нет. Внезапно ее охватило искреннее раскаяние: она припомнила все неприятности, причиненные ею д’Амбремону с тех пор, как они узнали друг друга.

— О чем вы сейчас думаете? — вновь обратился к ней шевалье.

— О вас.

— А точнее?

— Мне кажется, что я часто была с вами… ставила вас… ну, скажем, в затруднительное положение.

— Какое поразительное открытие!

— У вас есть полное право ненавидеть меня.

Прежде чем ответить, молодой человек немного помолчал.

— Надеюсь, что теперь у меня не будет поводов для ненависти!

Весело рассмеявшись, он одной рукой сжал ее руку, и Камилла вздрогнула, почувствовав прикосновение его сильной и теплой ладони.

Филипп решил остаться в Монмелиане и проследить за лечением де Троя.

— Возвращайтесь на ферму, — приказал он Камилле и Ангеррану. — Завтра утром вы отправитесь в Турин и расскажете королю обо всем, что случилось.

— А как же вы? — спросила девушка.

— Я догоню вас через день или два. Я останусь и прослежу, чтобы за Готье ухаживали должным образом; как только он сможет передвигаться, его отправят домой.

— В таком случае я останусь с вами.

— И речи быть не может! — не терпящим возражения тоном отрезал шевалье. — Я думал, вы наконец поняли необходимость дисциплины! — Затем, заметив опечаленное лицо молодой женщины, более мягко добавил: — Вам нельзя терять времени. Вы разве забыли, что через несколько дней в Турине начнутся августовские празднества? Разве вам не надо заказать новые туалеты у портного? Ведь я надеюсь, что вы позволите мне стать вашим кавалером хотя бы на несколько праздничных дней.

Последние слова были сказаны с таким уверенным видом, что у Камиллы пропало всяческое желание возражать. Но сердце ее сжималось от одной только мысли, что Филипп будет путешествовать один. Неправильно поняв причину ее тревоги, молодой человек ласково улыбнулся ей:

— Не бойтесь, с д’Антюином вам нечего бояться; с ним вы не заблудитесь, он великолепно знает все дороги. К тому же вы будете в полной безопасности: он не только прекрасный солдат, но и страстно влюблен в свою жену!

— Так вы женаты? — удивлено спросила девушка, оборачиваясь к молчаливому офицеру; она не раз замечала, что он вместе с остальными офицерами увивался вокруг хорошеньких крестьяночек.

— Да, а что?

— Ничего, просто странно, я думала, вы холостяк…

— Потому что он один из немногих, кто не стал ухаживать за вами? — коварно спросил Филипп. — Ангерран приберегает все свои чары для своей чудесной жены, по которой он очень соскучился, и это еще одна причина, чтобы не откладывать ваш отъезд. Так что до скорой встречи. И подробно доложите королю, о чем говорилось во время наших переговоров с французами! Хотя документы и утеряны, это не значит, что переговоры не состоялись!

Пришло время расстаться.

Камилла печально возвращалась в Ла-Молетт. Встреча с Клер приободрила ее. Но ведь вскоре ей предстояло разлучиться также и с подругой! Сейчас она никак не могла взять ее с собой — вряд ли Клер сумеет ехать с той скоростью, с какой предстояло мчаться обоим офицерам. Приезд Клер в Турин откладывался на неопределенное время.

— Клянусь тебе, я тотчас же пошлю за тобой. И ты приедешь ко мне, правда?

— Вы же знаете, что да. Лишь бы вы сами не передумали взять меня к себе.

— Никогда в жизни! Как ты могла такое подумать! Я обязательно напишу тебе, чтобы ты была готова. Может быть, брат тоже захочет уехать с тобой?

— Не думаю. У него здесь друзья, невеста.

— У него есть невеста? Вот шалопай! — И она звонко рассмеялась, вспомнив о вчерашнем маленьком приключении на заднем дворе; затем девушки легли спать, продолжая строить тысячи планов на будущее, когда они будут жить вместе.

Предпраздничная лихорадка в Турине достигла своей высшей точки. Везде, во всех слоях общества, только и разговоров было что о предстоящих трех праздничных днях. В каждом квартале готовились отслужить торжественную мессу и заранее приглашали певчих; замысливались карнавальные шествия, балы, спектакли — словом, все те же увеселения, которым собирался предаваться королевский двор.

Камилла равнодушно относилась к царящей повсюду суете. Прибыв в столицу, она, по совету Филиппа, сразу же заказала себе несколько новых туалетов, а потом предалась иным заботам. Ей предстояло устроить переезд в столицу Клер, и к тому же она задумала сделать шевалье подарок. Она решила подарить ему чистокровного жеребца, искупив тем самым свое преступное легкомыслие во время поездки в Фор-Барро.

Как только они вместе с д’Антюином отчитались перед королем, Камилла спешно начала объезжать конские табуны и торговцев лошадьми, которых в окрестностях Турина было великое множество, и искать коня своей мечты.

Кроме искреннего желания сделать подарок Филиппу, это был прекрасный предлог хотя бы ненадолго уехать из столицы. Проведя десять дней вдали от городской суеты, она утратила привычку жить беспокойной и лихорадочной жизнью, какую вели все придворные. Она уже не чувствовала себя как рыба в воде среди этого блистательного и легкомысленного общества. Ей страшно не хватало Клер, и — надо ли говорить? — она немного беспокоилась за д’Амбремона.

В тот день, когда она спасла ему жизнь, она осознала, что испытывает к шевалье совершенно особые чувства. Она всегда считала его несносным, временами даже ненавидела его и вдруг обнаружила, что дрожит от одной лишь мысли о том, что дорогой с ним может что-нибудь случиться и она больше никогда не увидит его.

Стоило ей вспомнить те удивительные минуты после сражения с разбойниками, когда она испуганно прижималась к груди Филиппа, как сердце ее начинало взволнованно биться. Ей очень хотелось повернуть время вспять, снова прижаться к могучей груди молодого дворянина, почувствовать, как его сильные руки обнимают ее, и забыть обо всем; неожиданно для себя она обнаружила, что только в его объятиях она чувствует себя спокойно и уверенно. Неужели Филипп умеет быть нежным, только скрывает это и случайно выдал ей свой секрет? Интересно, о чем еще она даже не подозревает?

Камилла с нетерпением и страхом ожидала его возвращения: она боялась вновь встретить прежнего офицера — надменного и жестокого. Каждый раз, когда намечалось их сближение, когда они наконец приходили к согласию, тотчас же случалось какое-нибудь непредвиденное событие, разрывавшее и без того тонкую связующую их нить и, что еще хуже, вызывавшее неукротимый гнев вспыльчивого дворянина.

Ощущение неопределенности угнетало Камиллу, поэтому она не имела никакого желания вновь завертеться в вихре придворной жизни. Едва узнав о ее возвращений, к ней тут же устремился Ландрупсен. Он нанес ей визит, долго говорил о том, как ему не хватало ее, нежно попросил ее рассказать о пережитых во время пути приключениях. Под предлогом усталости Камилле удалось отослать датчанина; она не решилась пообещать сделать его своим кавалером на время праздничных дней.

Поэтому она с радостью отправилась на поиски вожделенного коня, захватив с собой Тибора в качестве советчика. Оруженосец был прекрасным знатоком лошадей, и его не так-то просто было обвести вокруг пальца.

Вместе они осмотрели множество предлагаемых им коней, внимательно изучали их стати, наблюдали, легки ли они на ногу, смотрели, какие у них глаза…

Наконец они остановили свой выбор на великолепном рыжем жеребце; он с первого взгляда необычайно приглянулся Камилле. Великолепно сложенный, он был горяч и стремителен, однако нрав имел спокойный и без строптивости; Филипп не любил норовистых лошадей. От животных, так же как и от людей, Филипп требовал беспрекословного подчинения и соблюдения строжайшей дисциплины!

Довольная своим приобретением, девушка разместила жеребца в королевской конюшне рядом с лошадью Филиппа, поместив на его клети табличку, где после перечисления всех достоинств коня было написано: «Персеваль, собственность шевалье Филиппа д’Амбремона». Затем в сопровождении венгра она вернулась во дворец Ферриньи.

— Тибор, — обратилась она к нему, — теперь у меня есть для тебя еще одно поручение.

Рыжеволосый гигант что-то пробурчал, и Камилла поняла это как приглашение изложить, в чем, собственно, состоит ее просьба.

— Так вот: во время своего путешествия по Савойе я познакомилась с одной юной крестьянкой по имени Клер; мы быстро подружились. Она просто восхитительна, мы прекрасно понимаем друг друга, и я подумала, что она вполне могла бы приехать в Турин и стать моей камеристкой. Только вот… нужен надежный человек, который бы поехал за ней на ферму и привез ее сюда. Я не знаю, кого мне попросить об этой услуге…

— Я поеду и привезу ее!

— О, спасибо, Тибор! — воскликнула молодая женщина, бросаясь ему на шею. — Я напишу Клер письмо, и ты, приехав в деревню, передашь его ей. Когда ты собираешься выехать?

— Прямо сейчас.

— Сейчас? А разве ты не хочешь посмотреть на праздничные торжества, хотя бы один день побывать на празднике?

— Нет.

Камиллу не очень удивило решение венгра: она знала, что здесь, в столице, он уже давно томится от бездействия. Следить и преследовать некого, ибо после ее приключения в донжоне заговорщики словно растворились в воздухе!

Оруженосец тяготился городской жизнью, чувствовал себя не на месте, праздники его не интересовали, и он был искренне рад возможности уехать из города и немного размяться. Поэтому он мгновенно согласился исполнить поручение Камиллы. Девушка старательно объяснила ему дорогу, и, не теряя времени, Тибор уехал.

Совершив все, что она замыслила сделать по возвращении, и избавившись от сопутствующих хлопот, Камилла вернулась к прежним привычкам и вновь стала делить свое время между казармами и королевским дворцом.

Ее появление при дворе было встречено единодушным восторгом. Друзья устроили по этому случаю небольшой праздник; все ждали ее рассказа о дорожных приключениях. Больше всего любопытства проявляли дамы: им всем страшно хотелось знать, как проходило путешествие; особенно настойчиво требовала рассказов Камиллы герцогиня д’Абрициано:

— Ах, говорите же, дорогая Камилла! Нам так не хватало вас. Теперь мы все с нетерпением ждем рассказов о вашей одиссее.

— Боюсь, что разочарую вас: за время пути со мной не случилось ничего интересного.

— Не может быть! Но д’Антюин сказал нам, что на вас напали бандиты с большой дороги, а толстый де Трой даже был ранен! Или вы хотите сказать, что подобные происшествия вам неинтересны?

Камилла поняла, что ей не избежать подробного повествования о дорожных происшествиях. Главная трудность состояла в том, что ей необходимо скрыть истинную цель поездки, а именно — тайные переговоры с французами. Поэтому она решила ограничиться пересказом фактов и не вдаваться в подробности, дабы окончательно не запутаться.

— А правда, что, если бы не вы, наш дорогой Филипп был бы мертв? — дрожащим голосом спросила ее одна молодая женщина.

Камилла смутилась; обычно столь сдержанный д’Антюин на этот раз оказался излишне многословен! Девушке претило рассказывать в обществе о поступках, которые тут же называли геройскими и начинали превозносить до небес, поэтому она решила уйти от ответа:

— Я уверена, шевалье будет рад сам рассказать вам о своих впечатлениях.

Когда любопытство дам было отчасти удовлетворено, к Камилле подошел виконт Ландрупсен и, взяв ее под руку, отвел в сторону. Вид у него был необычайно радостный:

— Я хочу пригласить вас совершить со мной небольшую прогулку; уверен, она вам понравится.

— А куда мы пойдем?

— Пока секрет. Для вас это будет небольшой сюрприз.

— Вы меня заинтриговали!

— Идемте со мной в собор Святого Иоанна, и там вы все узнаете.

Камилла уже хорошо знала часовню Святой Плащаницы. Недоумевая, она последовала за датчанином. Они вместе вышли из дворца и, пройдя по эспланаде, обогнули его, воспользовавшись специально устроенным возле западного крыла проходом, и вышли прямо на площадь Сан-Джованни.

Микаэль по-прежнему хранил таинственный вид. И только когда они проникли в белокаменный собор со скромно украшенным фасадом, молодой человек торжествующе воскликнул:

— Теперь слушайте!

В ту же секунду Камилла была захвачена величественной и проникновенной музыкой; музыка заполняла все: скромный по своим размерам неф, трансепты, нависший над ними купол. Она села, и благоговейно внимала мелодии, то напевной, то яростной, исторгавшейся из недр огромного органа. Датчанин устроился рядом с ней; через некоторое время он взял ее за руку и сказал:

— Следуйте за мной.

И повлек ее к узенькой, незаметной обветшавшей лестнице.

— Куда мы идем? — спросила Камилла.

— Познакомиться с органистом. Это настоящее чудо, я вам его представлю.

— А он не рассердится, если мы потревожим его?

— Нет, будьте уверены.

Они поднялись на органную галерею, нависавшую над хорами и протянувшуюся по правой стороне прямо напротив королевской галереи. Обогнув внушительную механику органа, они добрались до пульта. Камилла ожидала увидеть величественного маэстро, немного ворчливого, и была очень удивлена, обнаружив за клавиатурой подростка. Прекратив игру, он повернулся к посетителям и приветливо улыбнулся.

— Это Жан-Батист фон Брюке, — представил его Микаэль. — Его пригласили специально ради августовских праздников, и завтра он будет играть во время большой мессы. Он учился играть на органе под руководством Иоганна-Себастьяна Баха, любимого музыканта прусского короля. Ему всего четырнадцать лет, а он уже виртуозно играет на своем инструменте.

Мальчик скромно потупился.

— Мне еще есть чему поучиться! — произнес он с ярко выраженным немецким акцентом.

— Не могли бы вы, когда будете свободны, показать нам ваш инструмент? — спросила Камилла.

— Я могу сделать это прямо сейчас, если вам угодно.

— Но нам бы не хотелось прерывать вашу репетицию!

— О, как раз сейчас мне требуется небольшой перерыв, — с чувством ответил юный музыкант. — Идемте, я объясню вам, как работает орган: это очень интересно.

Он оказался совершенно прав.

Подросток показал посетителям мехи органа, приводимые в движение четырьмя рослыми молодцами, регулярно сдавливающими гигантские гармошки. Вытолкнутый из мехов воздух проходил в деревянные или оловянные трубки разной длины и толщины.

— Каждая трубка издает свой особый звук, соответствующий определенной ноте. Каждая группа схожих по образованию звуков называется регистром; чтобы выбрать нужный вам регистр, следует нажимать вот на эти маленькие рычаги.

Музыкант продемонстрировал им все возможности инструмента, затем сыграл прекрасную фугу и пассакалью. Камилла была совершено очарована юным музыкантом: подросток с чувством исполнял мелодии, идущие прямо к сердцу. Выглядел он необычайно трогательно: голубые глаза, светлые волосы и удивительно сосредоточенное выражение лица. Девушка любовалась тонкими гибкими пальцами, с невероятной быстротой порхавшими по клавишам; игра юного виртуоза опьяняла ее.

Она готова была слушать его и дальше, но внезапно вспомнила, что ее ждет портной для примерки заказанных ею новых платьев; увы, но столь приземленное занятие никак нельзя было отложить. Убедив себя, что она должна быть красивой и понравиться Филиппу, Камилла решила покинуть собор, пообещав юному немцу присутствовать завтра на его концерте.

Видя восхищенное лицо дамы своего сердца, Микаэль чувствовал себя на седьмом небе от счастья:

— Я знал, что вы будете рады познакомиться с фон Крюке. Разве он не чудо?

— Больше чем чудо!

— А теперь не разрешите ли вы мне проводить вас домой и присутствовать на вашей примерке?

— Разумеется, нет!

— Что ж, я в отчаянии. Однако никогда не следует сразу отказываться от попыток достичь недосягаемого, — с лукавым видом заключил молодой датчанин.

Проводив Камиллу до дворца Ферриньи, он мгновенно исчез.

В гостиной девушка увидела Пьера и барона де Бассампьера, которые что-то обсуждали с графом де Ферриньи. Она постаралась поскорее примерить все платья, а потом спустилась в гостиную и присоединилась к друзьям.

Собеседники обсуждали секретную миссию четырех офицеров в Савойе. Дома у Камиллы не было необходимости притворяться, ибо друзья прекрасно знали истинные причины поездки девушки в Монмедиан.

— Досадно, что находятся политики, готовые прибегнуть к бесчестному способу! — произнес граф, намекая на засаду возле Фор-Барро. — Если Франция и Австрия находятся между собой в таких натянутых отношениях, нам это не сулит ничего хорошего.

— В самом деле, — согласился Бассампьер, — если две великие державы начнут войну, нам неминуемо придется стать на чью-либо сторону.

— Неужели нельзя сохранять нейтралитет? — спросила Камилла.

— Увы, нет, потому что, стремясь расширить свои владения, его величество заключил союзы.

— С кем?

— К несчастью, с обеими сторонами. Во всем, что касается дипломатии, наш монарх всегда проводил крайне опасную политику. Надо признать, что его желание сохранить независимость вынуждает его иногда лавировать между австрийским блоком и французской партией. Однако, увы, его расчеты зачастую весьма рискованны…

— Во время войны за испанское наследство мы уже имели возможность убедиться, каковы эти расчеты…

— Да… Хотя в результате, когда казалось, что Савойя утеряна бесповоротно, Виктор-Амедей все-таки сумел стать королем!

— Вот почему, на мой взгляд, мы должны доверять ему: его величество знает что делает.

Разговор двух старых политиков очень занимал Камиллу.

Она полагала, что за один вечер узнает больше, чем за десять лет придворной жизни. Обсудив еще некоторые подробности со своим почтенным собеседником, Ферриньи с улыбкой повернулся к девушке:

— Вам, ваше высочество, наверняка уже наскучило слушать о столь серьезных и скучных материях. Только что к вам приходил ваш портной: надеюсь, вы довольны своими новыми туалетами?

— Вполне. Однако не думайте, что ваша беседа меня утомляет, напротив! Мне очень жаль, что я никак не могу поговорить на подобные темы со своим дедом. Мы с ним встречаемся исключительно на глазах у толпы придворных, когда он никак не может преподать мне урок современной политики!

— Полагаю, что скоро, и даже очень, все изменится: его величество приготовил для вас небольшие апартаменты во дворце. Это облегчит вам доступ во дворец в любое время.

— Но вчера, когда я вместе с д’Антюином пред ставила ему свой доклад, он ничего мне об этом не сказал!

— У него не было времени… Мне поручено помочь вам перебраться и устроиться на новом месте. Разумеется, если вам понадобится, мое скромное жилище по-прежнему остается в полном вашем распоряжении, и я всегда почту за честь принять вас у себя.

— А когда я смогу переехать? — спросила Камилла; ее нетерпение увидеть новую квартиру было весьма неожиданным.

— Я предлагаю сделать это после праздников; когда торжества окончатся, вы переедете, как только пожелаете.

В праздник святой Девы проходили не только торжественные церковные церемонии, но и устраивались балы, ставились спектакли. Как правило, праздник открывался пышными богослужениями, проводимыми во всех церквях города. Король и придворные избрали для себя собор Святого Иоанна, расположенный совсем рядом с королевским дворцом. К началу службы собор был переполнен, и, хотя поставили дополнительные стулья, большинству мужчин пришлось стоять.

Виктор-Амедей с несколькими родственниками и небольшим числом приближенных расположился на королевской галерее. Среди последних во втором ряду стоял прибывший накануне вечером из Савойи шевалье д’Амбремон. Мало кто успел заметить его, так как шевалье держался в тени. Однако сам он зорко оглядывал присутствующих и в первую очередь — мадемуазель де Бассампьер, сидевшую в нефе рядом с герцогиней д’Абрициано.

Как только Филипп приказал Камилле и д’Антюину ехать в Турин, он тут же пожалел об этом. Нет, он нисколько не сомневался в корректном поведении Ангеррана, полностью доверяя ему. Просто, когда он отсылал девушку в столицу, у него из головы вылетел такой маленький пустячок, как целая орда воздыхателей, с нетерпением ожидающая возвращения прекрасной амазонки!

Итак, несколько последующих дней стали для шевалье настоящей пыткой; сердце его разъедала ревность, и он постоянно спрашивал себя, продолжит ли Камилла вести себя столь же благоразумно, как прежде, или нет? Не уступит ли она какому-нибудь пылкому и ловкому поклоннику? Случай с Ги неотступно преследовал дворянина. Он вполне убедительно свидетельствовал о том, что девушка готова предаться пылкой любви с первым встречным, если только тот сумеет выказать себя достаточно умелым и настойчивым. Мысли о подобной возможности приводили Филиппа в неописуемую ярость: Камилла создана для него, и он хотел заполучить ее девственной; он не собирался быть вторым! До сих пор он не придавал особенного значения девственности своих любовниц, рассматривая данное состояние скорее как помеху, нежели как преимущество. Но она… Филипп не хотел делить ее ни с кем. Он желал ее всю, целиком, с отчаянной страстью. Вынужденную разлуку переносил необычайно болезненно.

Однако Филипп вынужден был обуздать свой пыл, ибо не мог бросить раненого де Троя. Впрочем, как только его товарищ оправился настолько, что мог выдержать путешествие в карете, Филипп тотчас же нанял экипаж и организовал подставы; это занятие потребовало некоторого времени. Приняв все необходимые меры, чтобы обезопасить переезд Готье, и убедившись, что все в порядке, шевалье наконец помчался в столицу.

И вот теперь он стоял напротив Камиллы и никак не мог оторвать от нее взора. Девушка сидела в окружении придворных дам, но никто из них не мог сравниться с ней красотой. Оделась она довольно просто: шелковое платье цвета морской воды и кружевная мантилька; кружева немного сползли назад, позволяя любоваться ее белокурыми волосами, на этот раз аккуратно причесанными.

Девушка разглядывала витражи, размещенные на хорах, и, казалось, была целиком поглощена собственными мыслями. Скорее всего, она самозабвенно слушала музыку, ибо временами поворачивалась к большому органу, словно пытаясь разглядеть что-то или кого-то.

Солнечный луч, пройдя сквозь цветное стекло, упал ей на лицо и озарил его поистине небесным светом. Оно напомнило Филиппу один из многочисленных ликов мадонны, которые сегодня с самого утра носили по городским улицам. Впрочем, сравнение это быстро показалось ему ужасно глупым: он отнюдь не собирался чтить ее как святую! Подобного рода воздыхания он оставлял на долю Ландрупсена. Он жаждал совсем другого, гораздо более конкретного, осязаемого… Ему захотелось подойти к девушке и заговорить с ней, однако во время мессы это было невозможно. Приходилось набраться терпения. Д’Амбремон никогда не отличался набожностью; более того, он привык не доверять служителям церкви: люди, проповедовавшие воздержание и целомудрие, внушали ему вполне определенные опасения! Однако он уважал веру других и умел вести себя в храме подобающим образом.

В эти праздничные дни туринцы не только веселились, но и усердно возносили молитвы небесам.

Ведь в повседневной жизни многие как-то забывали о религиозных обязанностях. Люди принимали обеты, щедро жертвовали на бедных, усердно замаливали грехи. Большинство придворных регулярно посещали храмы и часовни, тайно или явно. Некоторые верили глубоко и искренне, другие просто притворялись и ходили к мессе, чтобы показать себя или свое новое роскошное платье.

Однако во время таких праздников, как этот, все население, от мала до велика, от короля до последнего бродяги, объединялось в едином духовном порыве, что создавало совершенно неповторимую, присущую только этим дням атмосферу. Даже самые черствые и закоренелые скептики не оставались равнодушными. Великие пышные торжества, устраиваемые в часть Пресвятой Девы, воздействовали не только на умы, но и на сердца.

Кроме молодого виртуоза-органиста в собор пригласили певчих; сейчас они стояли возле алтаря. Камилла, всегда глубоко чувствовавшая музыку, пребывала в состоянии глубочайшей эйфории; от дурманящего аромата ладана, курившегося во всех уголках храма, у нее кружилась голова. Она думала о юном фон Крюке, который, скрывшись за пультом, доставлял поистине неземное наслаждение всем, кто его слушал. В эту минуту он исполнял произведение своего учителя Баха, и Камилла решила, что это самая прекрасная музыка, которую ей когда-либо доводилось слышать.

Когда служба окончилась и придворные стройными рядами покинули собор, чтобы вернуться во дворец, девушка, все еще пребывая во власти волшебных, чарующих звуков, бессознательно последовала за ними.

Как только она очутилась на паперти, к ней со всех сторон потянулось не меньше дюжины рук, дабы она могла опереться на одну из них и дозволить счастливому ее обладателю проводить ее. Скользнув невидящим взором по претендентам, она уже готова была принять первую попавшуюся руку, как вдруг в голове у нее промелькнуло страшное воспоминание: она вспомнила, как однажды вечером, согласившись танцевать с человеком, на которого она даже не удосужилась взглянуть, она чуть было не стала жертвой гнусного развратника!

Камилла внимательным взором окинула толпившихся перед ней кавалеров. Увидев Ландрупсена, она улыбнулась и взяла его за руку. В душе она горько сожалела, что среди протянутых к ней рук не оказалось руки Филиппа; она до сих пор не имела никаких новостей о шевалье, и его отсутствие начинало серьезно беспокоить ее. И тут случилось чудо: словно прочитав ее потаенные мысли, среди толпы придворных показался Филипп. Он шел ей навстречу, Камилла почувствовала, как сердце ее учащенно забилось. Филипп церемонно приветствовал ее, а затем обратился к датчанину.

— Микаэль! — искренним, дружеским тоном произнес он. — Я очень рад вас видеть.

Д’Амбремон всегда высоко ценил виконта и дорожил его дружбой. Он прекрасно знал, что Ландрупсен ухаживает за Камиллой, но не видел в нем соперника, ибо хорошо знал, — Микаэль слишком дорожит своей честью, чтобы, воспользовавшись неопытностью девушки, затащить ее в темный уголок.

— В мое отсутствие в полку ничего не случилось? — продолжал шевалье. И, не давая датчанину времени ответить, добавил: — Не окажете ли вы мне маленькую любезность, не замените ли меня подле маркизы? Мне надо сказать несколько слов мадемуазель де Бассампьер.

Просьбы была произнесена таким тоном, как обычно просят о личном одолжении, и молодой датчанин не мог ему отказать; он с сожалением вручил руку Камиллы Филиппу. Несколько секунд шевалье молча смотрел на девушку; почувствовав прикосновение к своей руке нежных пальчиков, он так обрадовался, что тотчас испугался, как бы Камилла этого не заметила.

— Счастлив видеть вас, вот вы и не потерялись по дороге, — насмешливо произнес он, скрывая свое волнение.

Камилла не поняла, вызов это или нет. Но взглянув на Филиппа, она не заметила на его лице ни тени сарказма, только улыбку — радостную, даже, пожалуй, немного ласковую. Ободренная, она тотчас же вспомнила о коне, подарке д’Амбремону.

— А вы уже ходили в конюшню? — неожиданно спросила она.

— Бог мой, разумеется, нет! Я приехал только вчера, и очень поздно. Какой странный вопрос! Черт возьми, с вами никогда не знаешь, чего ожидать. — А что я, по-вашему, должна была бы у вас спросить?

— Ну… например, как я себя чувствую!

— О! Хорошо… Итак, шевалье, как вы себя чувствуете?

— Не стоит напрягаться. Я вижу, что мое здоровье вас совершенно не интересует.

Камилла рассмеялась, но не решилась признаться, что именно этот вопрос несказанно мучил ее в последние дни:

— Но ваш цветущий вид с самого начала исключает подобные вопросы!

— Это меня утешает.

— Нет, кроме шуток, Филипп, вы не собираетесь пойти в конюшню?

— Опять конюшня? Да что вы к ней прицепились? Что вас там так интересует, когда весь цвет нашего двора находится здесь, предвкушая продолжение праздничных торжеств?

— Это сюрприз. Для вас.

— Плохой или хороший?

— Надеюсь, что хороший.

— Гм! Однако, вы пробудили мое любопытство. Что ж, тогда пошли.

— Прямо сейчас?

— Да. Я начал слегка побаиваться ваших сюрпризов: кажется, наши с вами понятия о том, что такое хорошо, а что такое плохо, несколько расходятся. Если с вашей стороны это очередная глупость, то я предпочитаю узнать о ней как можно раньше.

Камилла залилась таким звонким смехом, что придворные, включая тех, которые уже добрались до входа в королевский дворец, обернулись. При иных обстоятельствах слова шевалье наверняка огорчили бы ее, но теперь, когда стена подозрительности между ними рухнула, она перестала бояться его колкостей и только смеялась над ними:

— Мой дорогой Филипп, ваше доверие трогает меня до слез!

Он наклонился к ней прошептал на ухо:

— О, неужели и в самом деле «дорогой»?

Камилла тотчас же опустила глаза, потрясенная бархатным голосом и завораживающим взглядом прекрасного офицера. Она замерла и залилась краской, не зная, как повести себя; коварный соблазнитель снова пытался ухаживать за ней! Наконец она гордо вскинула голову.

— Вы ошиблись адресом, — полусерьезно, полунасмешливо произнесла она. — Я не принадлежу к числу тех, кто жаждет вашего внимания. Поэтому поберегите свой пыл для них! — И быстро пошла прочь.

— …А на досуге не поленитесь заглянуть в конюшню! — со смехом добавила она и легкой походкой заспешила по аллее сада.

Некоторое время Филипп стоял и смотрел ей вслед; девушка удалялась в сторону расставленных в саду накрытых столов. Если бы кругом не было столько народу, он бы тотчас заключил ее в объятия и доказал ей всю ошибочность ее рассуждений. Однако ни место, ни время явно не подходили для подобной аргументации. Неожиданно молодому человеку показалось, что он излишне поспешно перешел в атаку на прекрасную дикарку, и та, мгновенно почувствовав опасность, убежала. На будущее ему надо быть более осмотрительным…

Затем он неожиданно задался вопросом, почему она так настойчиво звала его в конюшню, и ему тут же захотелось туда пойти. Но не успел он сделать и шагу, как одна из его очаровательных поклонниц схватила его за руку и потащила к столам, упрекая за столь долгое отсутствие. Решительно сейчас он никак не мог исчезнуть! Своими таинственными намеками Камилла едва не заставила его забыть о своих обязанностях. Рассеянно улыбаясь окружившим его поклонницам, он исподтишка наблюдал за своей прекрасной амазонкой; про себя он проклинал эту чертову девчонку, которая своим дурацким взбалмошным поведением заставила его забыть обо всем на свете.

Камилла также пребывала в окружении толпы поклонников; ее воздыхатели оспаривали честь предложить ей очередное изысканное и невиданное лакомство. Филипп восхищался, с каким беспечным видом девушке удавалось удерживать их на расстоянии, одаривая своей милой улыбкой всех и каждого. Она больше не походила на испуганную лань, какой казалась всегда, когда Филипп пытался обольстить ее; Камилла принимала восторги поклонников с любезным, но равнодушным видом.

Значит, д’Амбремон — единственный, к кому она неравнодушна, поэтому она и не может так легкомысленно кокетничать с ним! Подобная уверенность вызвала у шевалье удовлетворенную улыбку; да, он нашел единственно возможное объяснение поведению Камиллы. Она не осталась равнодушной к его чарам! Разумеется, она не доверяла собственным чувствам и каждый раз, оказываясь с ним один на один, ощущала опасность и убегала.

Сделав это решающее открытие, Филипп наконец смог мысленно вернуться к своим поклонницам. Они жаждали его общества, нетерпеливо требовали его рассказов и шепотом назначали свидания на вечер. Однако шевалье принимал их восторги совершенно равнодушно, приводя в отчаяние жаждавших его милостей красавиц. Ни для кого не было секретом, что прозвище «палач сердец» он заслужил; д’Амбремон никогда не бывал особенно близок — разумеется, духовно — со своими любовницами на один вечер, однако сегодня его пренебрежение переходило все допустимые границы: он не выказывал ни малейшего интереса к расточаемым ему любезностям.

Не одна хорошенькая женщина, обиженная столь откровенной холодностью, покинула — к великому его облегчению — в этот вечер шевалье. Лишь самые верные его поклонницы продолжали осыпать его комплиментами.

Филипп устал от дамских восторгов. Ни одна из красоток сегодня его не привлекал. Единственная женщина, к которой его неумолимо влекло, находилась в другом конце сада, также в окружении восторженных поклонников, жаждущих ее внимания. Еще немного, и он чуть не расхохотался, ясно представив себе всю нелепость подобной ситуации: ведь, в сущности, им с Камиллой постоянно приходилось разлучаться исключительно из-за избытка назойливых поклонников и поклонниц. Они стали жертвами собственного обаяния! Молодой дворянин сознавал, что, пока они оба будут при дворе, ему вряд ли удастся достичь своей цели.

Препятствий было слишком много, и главным из них являлось желание шевалье сохранить в тайне от всех свою страсть к мадемуазель де Бассампьер.

Он не хотел ухаживать за ней в открытую, становиться на одну доску с этой сворой дураков, почитающих и боготворящих ее, — словом, выставлявшими себя в смешном свете. И дело не только в его гордости. Была и иная, тайная причина: сам не зная почему, шевалье хотел, чтобы цветок страсти девушки расцвел вдали от любопытных взоров и злых языков. Возможно, это было неосознанное стремление защитить Камиллу от ревности других мужчин.

Поэтому шевалье решил как можно скорее увезти девушку из Турина. Но под каким предлогом? Нельзя же подойти к ней и сказать:

— Поехали со мной за город, чтобы там, на свободе, мне было удобнее ухаживать за вами!

Значит, надо придумать какой-нибудь убедительный повод, который бы не возбудил подозрения девушки и был бы вполне приемлем для всех остальных…

Камилла заметила графиню де Ферриньи: — Зефирина! Как мы долго не виделись!

Они обнялись. В своем ярко-канареечном платье, с гирляндами белых и жемчужных бантов, пущенных по корсажу, графиня выглядела ослепительно. Она прибыла прямо из Монкальери. Камилла восхитилась ее нарядом.

— Неужели вы снова покинете Турин? — тут же спросила она.

— Да, до конца лета. На время торжеств я вселяюсь во дворец Ферриньи, а потом снова уезжаю.

— Надеюсь, когда-нибудь вы расскажете мне, что в действительности вас удерживает в провинции, — лукаво произнесла Камилла.

Глаза Зефирины весело заблестели: видимо, слова Камиллы пробудили в ней приятные воспоминания, и она разразилась задорным смехом.

— Вижу, вы раскрыли мой секрет! Что ж, договорились, я вам все расскажу, — прошептала она, прикрывая веером свой хорошенький ротик.

Придворные, отдав должное великолепному завтраку, которым угостил их король, постепенно оживились. Настало время для подготовки к большому балу, который должен был начаться после полудня. Зефирина увлекла за собой Камиллу:

— Поедем в моем экипаже; я расскажу вам о своих приключениях.

Девушка уже хотела последовать за подругой, но внезапно изменила свое решение:

— Мне очень жаль. Но я только что вспомнила об одном неотложном деле. Я приеду к вам попозже.

— Но… ведь вам же надо приготовиться к балу!

— Это дело не займет много времени.

Камилла только что заметила д’Амбремона; шевалье был один. Именно он стал причиной столь резкой перемены ее замыслов. Она устремилась ему навстречу:

— Филипп! Вы не могли бы уделить мне несколько минут, прежде чем отправитесь переодеваться?

— Разумеется. Но куда вы так спешите?

— Я хочу показать вам одну вещь.

— И что же?.. Впрочем, я, кажется, догадался: вы хотите отвести меня в конюшню!

— Какая проницательность!

— Я начинаю понимать вас с полуслова.

Ошиблась она или же в его словах действительно содержался скрытый намек? Однако на этот раз Камилла решила пропустить очередную колкость д’Амбремона мимо ушей и предложить шевалье воспользоваться ее экипажем.

— Лучше мы встретимся с вами на месте, — произнес он. — Возможно, вам это еще неизвестно, но знайте: женщина, рискнувшая проехать со мной в карете, мгновенно теряет свою репутацию добродетельной особы.

— А вы не преувеличиваете? — поддразнила она его.

— Если вам угодно рисковать, пожалуйста.

— Полно, успокойтесь, вы правы, встретимся на месте.

Экипаж девушки с трудом пробивал дорогу в праздничной толпе, заполнявшей улицы, поэтому путь до казарм занял довольно много времени. На площадях сооружались огромные помосты, исполнявшие роль столов; все три праздничных дня король угощал весь город. Нищие, бродяги и городская беднота выползали из своих щелей и наравне со всеми полноправно пользовались королевской щедростью.

Среди пестрой разношерстной толпы, то тут то там Камилла замечала придворных, торопившихся по домам, чтобы переодеться к балу.

Наконец девушка добралась до казармы. Филипп опередил ее: он уже ждал у входа. Девушка взяла его за руку и направилась к конюшне.

Стоявший на часах гвардеец не захотел ее пропустить: женщинам в казармы вход воспрещен.

— Олух! — вскричал шевалье. — Ты что, не узнал капитана де Бассампьера?

Солдат смутился и взял на караул; но, честно говоря, в этом море шелков и кружев мудрено было узнать боевого офицера!

Прыснув со смеху, Камилла повлекла Филиппа к стойлам. Однако, увидев, какому риску подвергаются ее красивое платье и изящные туфельки, она заколебалась. В конюшне, обычно чистой, сегодня творилось нечто невообразимое; все мальчишки-конюхи отправились на мессу, а потом поглазеть на торжества, поэтому навоз никто не убирал.

Филипп понял ее затруднение:

— Подождите, я помогу вам.

И пока она не успела возразить, он поднял ее на руки и шагнул вперед, желая перенести через глубокую лужу черной жижи; девушка сдавленно вскрикнула.

— Пустите меня, — панически запротестовала она, вырываясь из сильных рук шевалье. — Вы меня слышите? Быстро, отпустите меня!

Удивленный столь жаркими протестами, дворянин аккуратно опустил ее на пол конюшни. Она тотчас же поскользнулась в жидком навозе и, если бы он не подхватил ее за талию, наверняка упала бы прямо в лужу. Филипп поддерживал девушку до тех пор, пока ей наконец не удалось обрести равновесия. Почувствовав под ногами твердую почву, она мгновенно сбросила с себя поддерживавшую ее мужскую руку, которая, как ей показалось, дольше, чем это было необходимо, задержалась на ее бедре. От возмущения она вся раскраснелась:

— Вы ошибаетесь, если думаете, что я завлекла вас сюда с непристойными целями!

— Я вообще ничего не думаю. Мне просто хотелось помочь вам.

Похоже, он говорил искренне. Камилла смягчилась:

— Я всего-навсего хотела показать вам вот это, — надув губки, шаловливо произнесла она, указывая на предназначенного Филиппу рыжего жеребца.

Оглядев животное, дворянин прочел табличку и удивленно посмотрел на девушку:

— И кто же мне его дарит?

— А сами вы как считаете? Разумеется, я. Ведь это из-за меня, а не по вине китайского императора или короля прусского в Ла-Молетт погибла ваша лошадь.

Филипп недоверчиво усмехнулся.

— Он вам не нравится? — с тревогой спросила она.

— Нет, напротив. Он великолепен… Но вам не следует делать мне такие подарки. Тем более что погибший конь принадлежал не мне, а королю, поэтому если говорить о справедливости, то вы должны были бы подарить эту лошадь не мне, а ему.

— Я прекрасно это знаю. Королю я уже принесла свои извинения. Но у него хватает своих лошадей, к тому же он на них не ездит. Тогда как вы…

— У меня есть конь.

— Да, конечно. Но он вас недостоин.

— Вы так считаете?

— На нем вы никогда не могли догнать Черного Дьявола во время наших прогулок. А это, согласитесь, веский довод в пользу нового скакуна!

— Согласен.

— К тому же мне очень хочется, чтобы вы простили меня, — произнесла она с видом маленькой нашалившей девочки, совершившей недозволенный поступок.

Филипп стоял, безмолвно созерцая эту поистине божественную женщину: она преподносила ему сказочного коня да еще и извинялась за свой подарок. Никогда еще никто, кроме короля, не делал ему столь роскошных даров.

Камилла опять ошиблась в своих догадках о причинах молчания молодого человека.

— Если он вам не нравится, — в сердцах бросила она, — всегда найдется кто-нибудь, кто будет рад получить его!

Шевалье весело рассмеялся:

— Вы действительно необыкновенная девушка! Похоже, из всех поездок в Фор-Барро вам запомнилась только гибель несчастного коняги. У меня же сохранились совсем другие воспоминания: именно там вы спасли мне жизнь, и теперь я ваш вечный должник. Для меня жизнь — единственное, что заслуживает некоторого внимания. Поэтому, как вы понимаете, у меня нет никаких оснований принимать такой подарок в качестве возмещения причиненного мне ущерба.

— Значит, вы от него отказываетесь? — покраснев, прошептала Камилла.

— Да, если только вы не найдете какого-либо иного предлога сделать мне подарок.

Камилла задумалась. Филипп больше не смеялся; казалось, он выжидал; глаза его смотрели на нее совершенно серьезно. Ей пришлось сделать над собой отчаянное усилие: то, что она собиралась ему сказать, требовало определенного мужества, а она по-прежнему боялась, что он обратит ее слова в насмешку. Наконец, глядя прямо в глаза шевалье, она уверенно заявила:

— Тогда примите этот подарок в знак дружбы.

В ответ он улыбнулся — светло и широко:

— С большим удовольствием; я от всего сердца благодарю вас за него!

На минуту Камилла замерла, ожидая, что молодой человек вывернет ее слова наизнанку, приняв их за замаскированное приглашение, но он, казалось, совершенно не собирался придавать им иного, нежели она сама в них вложила, смысла; ей даже показалось, что он был рад придуманному ею предлогу.

Подойдя к коню, шевалье окинул его взором знатока, погладил бока, потрепал густую гриву. Конь действительно был замечательный, со спокойным и приветливым нравом и, судя по всему, удивительно выносливый и легкий на ногу. Филипп сгорал от нетерпения опробовать его, но сегодня, к сожалению, для этого не было времени.

— Мне не терпится поездить на нем, но сейчас слишком поздно. А что вы скажете, если я приглашу вас завтра утром, еще до начала процессии, поехать со мной на прогулку?

Завтра в десять часов король отправлялся по улицам города. Это означало, что молодые люди могут успеть немного покататься, если только поднимутся рано утром. И, хотя бал обещал кончиться далеко за полночь, Камилла приняла приглашение: теперь больше всего на свете она хотела посмотреть, как Филипп в первый раз сядет на подаренного ею коня; ради этого она была готова встать раньше солнца!

Они вышли из стойла. Пора переодеваться в парадные костюмы. Девушка в отчаянии взирала на свое перепачканное навозом платье.

— Вам надо было всего лишь принять мою помощь, — ехидно заметил Филипп.

Камилла не ответила и решительным шагом направилась к выходу, сопровождаемая растерянными взорами солдат. Садясь в карету, она на минуту задержалась на подножке и, повернувшись к Филиппу, робко произнесла:

— Я хочу попросить у вас об одном одолжении. Не говорите никому, что я подарила вам лошадь, это может быть неправильно понято…

— Положитесь на меня! — уверенно ответил дворянин, почтительно прикрывая дверцу кареты. — До скорой встречи. — И шутливо прибавил: — И постарайтесь выглядеть не столь ослепительно красивой!

В ответ девушка самым обворожительным образом улыбнулась ему; за закрытыми дверцами кареты она чувствовала себя совершенно недосягаемой. Камилла радовалась, что наконец она перестала враждовать с Филиппом; шевалье с ней любезен, исполнен почтения и, кажется, совершенно забыл, что еще недавно они были непримиримыми врагами.

Сама же она дала себе обещание не дозволять никаким дурацким случайностям омрачить их дружеские отношения. Конечно, ей придется подчиняться пресловутым «правилам игры», о которых постоянно напоминал д’Амбремон и к которым он был столь привержен. Впрочем, так поступал сам король! И в то же самое время ей нельзя забываться ни на минуту, нельзя ослаблять бдительность, нельзя даже намекнуть на возможность их связи в будущем. Она не собирается пополнить число дам, жаждущих его внимания! Нельзя сказать, что она оставалась равнодушной к неотразимому офицеру — нет, ее против воли неумолимо влекло к нему! И вместе с тем она понимала, что связь с Филиппом приносит только невыносимые страдания; она прекрасно знала независимый характер коварного соблазнителя и чувствовала, что не готова вступить с ним в борьбу. Поэтому благоразумнее предоставить более опытным особам добиваться от него подобных милостей, а ей лучше удовольствоваться нежной дружбой. Разумеется, если он способен на подобное чувство; впрочем, теперь ей предстояло это проверить.

Принцесса не ошиблась, предположив, что в данную минуту шевалье наверняка размышляет о том же, о чем думает она сама. Филипп действительно думал о предложенной ему дружбе. Сама того не подозревая, Камилла сумела растрогать его до глубины души, подарив ему коня в знак их доброго согласия. Дружба! Еще несколько недель назад Филипп ни за что бы не поверил, что можно поддерживать дружеские отношения с женщиной. Но в его жизни появилась Камилла, и последовала череда событий, словно нарочно призванных поколебать убеждения горделивого дворянина, по крайней мере те, которые он успел себе составить о женских способностях.

Филипп считал свои новые отношения с Камиллой отнюдь не конечной целью, а всего лишь маневром, необходимым для штурма оборонительных укреплений столь желанной нимфы. Он выигрывал время и получал еще один шанс для успешного завоевания своей красавицы.

Теперь ему необходимо достичь полного взаимопонимания с Камиллой. Когда кругом толпились легкомысленные придворные, вести серьезные разговоры с девушкой практически невозможно, зато когда она возвращалась в казармы, их служебные отношения прекрасно способствовали дружеским беседам. Итак, решено: он установит с ней дружеские отношения, такие же, какие царят среди офицеров-мужчин. С завтрашнего утра он попытается видеть в Камилле только своего боевого товарища и подчиненного.

Сейчас же пора готовиться к балу, где его ожидало тяжелое испытание: ему предстояло, сохраняя полную невозмутимость, наблюдать, как окруженная тучей поклонников Камилла флиртует направо и налево. С некоторых пор невинные улыбки, расточаемые девушкой своим поклонникам, вызывали у него жестокие приступы ревности.

Праздник был в самом разгаре, а мадемуазель де Бассампьер все еще не появлялась, повергая в уныние большую группу дворян, уныло слонявшихся из стороны в сторону в ожидании легкомысленной красавицы. Микаэль подошел к Зефирине, надеясь, что, она сообщит ему какие-нибудь новости.

— Могу вам сказать, что когда я уезжала, Камилла еще занималась своим туалетом, — с обычной живостью ответила молодая женщина. Она находила виконта Ландрупсена совершенно обворожительным и, получив предлог поболтать с ним, продолжила свой рассказ: — Скажу вам честно, Камилла возвратилась к себе довольно поздно, но сразу же начала собираться на бал. Свое долгое отсутствие она объяснила неким срочным делом. Впрочем, я ее не понимаю: какие могут быть срочные дела, когда тебя ждут на балу у короля, а ты еще не одета? Впрочем… Камилла очаровательная девушка, но иногда ее поведение ставит меня в тупик! Ах, на ее месте я бы не желала себе другого кавалера!

Наконец Камилла появилась. Воздыхатели устремились к ней навстречу; все восхищались ее несравненным изяществом, а некоторые даже отважились побранить ее за жестокосердие — она заставила так долго ждать себя! Окруженная восторженными почитателями, девушка с трудом пробилась к королю. В платье из золотистого шелка, расшитого на груди мелким жемчугом, она была удивительно хороша. Взяв Камиллу за руку, Микаэль осмелился нежно поцеловать эту очаровательную ручку высоко, рядом с локтем, там, где в пене дорогих кружев, именуемых «завлекалочками», утопала соблазнительная ямочка; кружева эти волнами ниспадали из-под очень коротких рукавчиков, стыдливо прикрывая верхнюю часть руки. Камилла укоризненно покачала головой:

— Однако, как вы дерзки, виконт!

— О, вы сами, своим опозданием подтолкнули меня на эту дерзость!

Едва Камилла отдала должное монарху, как датчанин увлек ее в зал, где танцевали менуэт; кружась в танце, он имел полное право брать ее за талию, за руку, касаться ее шеи. Девушке хотелось бы избежать этих, в сущности, невинных прикосновений, однако она так любила танцевать, что решила не обращать на них внимания.

Оркестр заиграл мелодию великого композитора Георга Фридриха Генделя. Камилла очень любила его музыку. Она порхала по залу, повинуясь ритму то зажигательной, то плавной музыки, и все вокруг восхищались ее изяществом и легкостью.

Только менуэт окончился, как музыканты тотчас же заиграли паспье, и девушке пришлось выбрать себе другого кавалера: датчанин не знал этого танца. Гавот сменял сарабанду, сарабанду — чакона; танцы следовали один за другим, более или менее быстрые, более или менее величественные, и Камилла неутомимо выдерживала настоящий шквал поклонников, которые умоляли, требовали, просили оказать им милость и выбрать своим кавалером для очередного танца.

Любая на ее месте давно бы уже упала от усталости как от непрерывных танцев, так и от постоянных сражений с поклонниками. Но Камилла была прекрасно закалена физически, и танцы не утомляли ее. Она улыбалась, откровенно наслаждаясь музыкой, танцами и прочей бальной суетой. Она выглядела столь ослепительно, что сам принц Карл-Эммануэль, обычно столь застенчивый, отважился пригласить ее на медленную и строгую пассакалью.

Поступок принца тотчас вызвал оживление в рядах величественных матрон преклонных лет, восседавших вдоль стен бального зала и наблюдавших за всеми и вся, дабы потом на досуге хорошенько все обсудить и слегка позлословить.

— Как вы себя чувствуете, моя дорогая племянница? — прошептал принц на ухо Камилле. — Вы пользуетесь неслыханным успехом при дворе моего отца!

— Я не строю иллюзий, ваше высочество. Я прекрасно знаю, что все придворные увлечения преходящи.

— Мне кажется, вы станете исключением из правил. Готов держать пари, ваш успех будет столь же долгим, как и ваша красота; быть может, успех продлится дольше.

— Ваше высочество льстит мне.

— Нет, это не в моих привычках… Посмотрите на короля, — добавил он. — Он наблюдает за нами. Кажется, он несколько раздосадован, видя нас вместе. Как, впрочем, и мой бывший наставник!

— А где он? — внезапно оживившись, с любопытством спросила девушка.

Карл-Эммануэль пообещал ей представить наставника немного позже.

Когда танец окончился, поклонники Камиллы, державшиеся на расстоянии, пока она разговаривала с принцем, вновь устремились на приступ, оспаривая друг у друга благосклонность своей избранницы. Дрогнув от напора излишне ретивых воздыхателей, она внезапно почувствовала, как властная и горячая рука схватила ее руку и суровый голос зашептал на ухо:

— Идемте, пора немного освежиться.

Ей не было нужды оборачиваться, чтобы понять, кто так уверенно завладел ее рукой. Простое прикосновение сильных пальцев сразу подсказало ей, что это Филипп; она узнала бы его с закрытыми глазами среди тысячи мужчин.

Камилла с облегчением последовала за своим освободителем; надо признаться, что заслуженная Филиппом репутация Дон Жуана имела по крайней мере одно преимущество: стоило только ему приблизиться к какой-нибудь из придворных дам, как ее поклонники тут же разбегались. Никто не решался помериться силами с ослепительным офицером на поприще ухаживания за прекрасным полом; поэтому, пока Камилла была с д’Амбремоном, она не сомневалась, что никто не подойдет к ней. Немного отдышавшись, Камилла с улыбкой посмотрела на своего спасителя. Сегодня он оделся особенно изысканно: камзол цвета подернутой патиной бронзы, расшитый серебром, жилет серебристо-серого цвета; наряд его удивительным образом гармонировал с платьем Камиллы. Протягивая девушке стакан с белым вином, он наклонился к ней:

— Почему вы не последовали моему совету?

— Какому?

— Я же просил вас не быть такой красивой. Вы не боитесь свести всех с ума?

— А что же мне, по-вашему, надо делать? — со смехом спросила она, необычайно польщенная столь искусным комплиментом. — Появиться на королевском балу в костюме старой ведьмы, в драном платье?

— Это было бы гораздо милосерднее. Разве вам не жаль этих сумасшедших, которые постоянно падают к вашим ногам?

— Не больше чем вам этих ветрениц, что постоянно осаждают вас!

— Но я по крайней мере не заставляю своих поклонниц ожидать меня больше половины вечера.

— Вы поступаете гораздо хуже!

— Никогда не говорите того, чего не знаете… Но, действительно, почему вы приехали так поздно?

Хотя Филипп искусно скрывал свою тревогу, он вместе со всеми, только гораздо сильнее, страдал от отсутствия Камиллы. Тем более что он вспомнил о злосчастной истории, случившейся на балу несколько недель назад. Он вспомнил, как ждал Камиллу, а та меж тем сыграла с ним весьма злую шутку — сбежала в крепость, вместо того чтобы ехать на бал… К счастью, те времена прошли. Отныне они с Камиллой добрые друзья, и у него больше нет причин упрекать ее за несколько часов опоздания.

Однако поведение девушки по-прежнему оставалось для него загадкой: случайно или нарочно она так опаздывала? Неужели она специально испытывала терпение своих поклонников? А может, она испытывала его терпение?..

Меж тем девушка стояла, закусив губу:

— Если я расскажу вам, почему опоздала, вы не поверите!

— А вы попробуйте.

— Я заснула в ванне! — ответила она, розовея от смущения.

— Вернувшись из конюшни, я должна была избавиться от тошнотворного запаха и решила принять теплую ароматическую ванну. Это было так приятно, что я незаметно задремала.

Теперь настала очередь Филиппа улыбаться:

— Честное слово, вы настоящая наяда! Я еще никого не видел, кто бы с такой страстью принимал ванны.

Тут они оба вспомнили купание Камиллы в горной речке в Савойе. Поняв это, Камилла смутилась и быстро опустила глаза: ведь именно в тот день Филипп увидел ее обнаженной. Перед глазами шевалье промелькнуло видение прекрасной купальщицы, и он ощутил некое волнение.

— Надеюсь, вам снились приятные сны? — спросил он, отгоняя от себя нескромные мысли.

— Когда?

— В вашей ванне. Вы же сказали, что уснули там. Надеюсь, ваши сны были исключительно приятными.

Камилла лукаво подмигнула ему.

— Не знаю, можно ли их назвать приятными — я видела во сне вас! — солгала она.

— Неужели? И вы еще сомневаетесь! О, наверняка то было захватывающее зрелище!

— Разумеется, хотя все зависит от того, исполнится этот сон или нет.

— А что я пообещал в вашем сне?

— Вы обещали пригласить меня потанцевать!

Дворянин понял ее маневр и, улыбаясь, предложил ей руку и повлек в зал.

Музыканты вновь играли менуэт. Камилла пришла в восторг, однако быстро заметила, что ее кавалер, в отличие от всех прочих, нисколько не пытался воспользоваться возможностями для ухаживания, в изобилии предоставляемыми этим танцем. Когда, исполняя очередную фигуру, Филипп приближался к ней, он даже не пытался коснуться ее, его пальцы не задерживались ни на тонкой талии, ни на хрупких плечах, и, если танцевальные па не требовали легкого прикосновения кавалера к своей даме, он мгновенно убирал руки. Сдержанность его была образцовой, отчасти даже нарочитой, чего совершенно нельзя было сказать о других кавалерах.

Танец окончился, Филипп церемонно поклонился Камилле, произнес приличествующие случаю слова благодарности и вернул девушку ее поклонникам, а сам отправился к своим брошенным поклонницам.

Но, выпорхнув из рук шевалье, девушка вовсе не хотела тотчас же менять своего кавалера. Разочарованная с виду безупречным, а по сути ледяным поведением Филиппа, она отправилась подкрепить свои силы. Камилла ожидала — а в душе страстно желала — во время танца вновь ощутить Филиппа; и вот — какое разочарование! Ничего, кроме безупречной вежливости! А ведь она приготовилась обороняться от чар шевалье; прилюдно она меньше опасалась его колдовского взора, нежели оказываясь с ним наедине.

Со своей стороны д’Амбремон с самого начала танца почувствовал себя в ловушке. Фигуры менуэта требовали приближения и постоянных прикосновений к Камилле, от которых у него просто голова шла кругом. Желание, подавляемое им вот уже несколько дней, вспыхнуло с новой силой, тем более что девушка то поворачивалась к нему хорошеньким затылком, то касалась его трепещущей грудью; при каждом повороте его с головы до ног окутывала волна нежного пряного запаха.

Решив скрывать свою страсть к Камилле, он был вынужден вести себя особенно сдержанно, хотя это никак не соответствовало его истинным чувствам. Но, сознавая, что столь восхитительная и гармоничная пара, которую являли собой они с Камиллой, не сможет не привлечь всеобщего внимания, офицер подавил в себе все обуревавшие его чувства, включая дружеские. Эта борьба с самим собой досталась ему нелегко, поэтому, как только отзвучала музыка, он тотчас расстался с чаровницей, чьи прикосновения жгли его как огнем, и буквально бежал с поля боя, чтобы в тишине взять себя в руки.

В течение оставшегося вечера он больше не приближался к Камилле, довольствуясь тем, что краем глаза наблюдал за ней, дабы увериться что она, как всегда, ведет себя осмотрительно и ни один пылкий кавалер не думает увлечь ее в укромный уголок сада. Камилла же совершенно не собиралась покидать дворец. Окруженная своим маленьким кружком, она рассеянно внимала поклонникам, изощрявшимся в остроумии, и наслаждалась прекрасной музыкой. После появления Филиппа она несколько охладела к танцам: ни один кавалер не выдерживал никакого сравнения с блистательным шевалье. Взор ее рассеянно блуждал по бальной зале, но не находил того, кого искал. Внезапно лицо ее приняло решительное выражение. Без всяких объяснений она покинула кружок и решительным шагом направилась к принцу Карлу-Эммануэлю. Рядом с принцем она заметила нелепую фигуру; внутренний голос подсказал ей, что это его бывший наставник, то есть человек, который заранее, ни разу не видев ее, почему-то настраивал против нее принца. Принц тоже заметил ее, и лицо его сразу приняло приветливое выражение.

— Мадемуазель де Бассампьер, идите сюда, я вам представлю господина Перлотти. Вы, кажется, хотели с ним познакомиться.

Камилла разглядывала тщедушного человечка, сдавленным голосом лепетавшего подобающие случаю приветствия, и не могла понять, почему советы столь невзрачного существа столь высоко ценил ее дядя. Вдобавок она не могла избавиться от мысли, что уже видела его, хотя они и не были знакомы.

— Странно, сударь, — задумчиво произнесла она, — мне кажется, мы с вами где-то встречались…

Произнося эти слова, Камилла заметила, как в глазах Перлотти сверкнул злобный огонек; однако она приписала это своему воображению, ибо, когда человечек заговорил, голос его звучал вполне любезно:

— Ничего удивительного — мы оба часто бываем в королевском дворце. А известно, что мы нередко сталкиваемся с людьми, не придавая никакого значения этим встречам.

Девушка чуть было не спросила у Перлотти, почему он настраивает против нее принца, однако спохватилась и решила отложить объяснение на более подходящее время. Сейчас неуместно пускаться в длинные рассуждения, тем более что теперь, когда ее познакомили с этим господином, она могла задать ему свой вопрос наедине. К тому же к ней уже подходил Ландрупсен; виконт взял ее за руку:

— Идемте, Камилла. Сейчас начнется фейерверк.

Действительно, все придворные устремились в сад, чтобы насладиться зрелищем, приготовленным для них королем. Слуги принесли факелы, дабы прекрасные дамы и кавалеры не споткнулись в темноте.

Зазвучали фанфары, и, повинуясь сигналу, свет внезапно погас. С оглушительным грохотом в небо Турина взлетели и рассыпались тысячи разноцветных звезд; сотни восторженных лиц устремили свои взоры к небу. Зрители были в восторге: отовсюду доносились восхищенные возгласы и восторженные аплодисменты.

При каждом выстреле Камилла вздрагивала, но тут же улыбалась, завороженная восхитительным зрелищем. Желая ободрить ее, стоявший рядом Микаэль обвил рукой ее талию. Устав смотреть ввысь, она доверчиво положила голову ему на плечо, возбужденная и завороженная представшим перед их взорами огненным зрелищем.

От пристального взора Филиппа, стоявшего всего в нескольких метрах от Микаэля и Камиллы, не ускользнула ни единая подробность этой сцены.

Напрасно шевалье твердил себе, что виконт не может быть для него опасным соперником; жгучее чувство ревности опалило ему сердце. Неслышно приблизившись к безмятежной парочке, он с наигранной веселостью произнес:

— Какая феерия, не правда ли?

Камилла вздрогнула и тотчас же отстранилась от датчанина, на лице которого отразилось легкое разочарование. Шевалье же непринужденным тоном продолжал:

— Надеюсь, за всей этой кутерьмой вы не забудете, что нам предстоит завтра сопровождать короля во время процессии. И непременно в мундирах!..

Филипп удалился. Микаэль попытался было вновь привлечь девушку к себе, но волшебный миг растаял словно дым, и Камилла не собиралась повторять его. Она вспомнила, что завтра утром они с шевалье договорились отправиться на прогулку; сейчас Филипп ни словом не обмолвился об их планах; неужели он забыл о своем приглашении? Теперь она с нетерпением ждала окончания фейерверка; когда зажгутся огни, она отправится на поиски д’Амбремона. Но ее усилия ни к чему не привели: Филипп исчез, и она не сомневалась, что он удалился вместе с одной из своих поклонниц.

Разочарованная, Камилла решила отправиться спать. Что бы там ни случилось, она на рассвете отправится в конюшню, и горе д’Амбремону, если его там не окажется.

Но Филипп ждал ее.

Когда девушка ворвалась в стойло, он уже седлал Персеваля. Филипп удивленно взглянул на нее.

— А я думал, вы не придете! — бросил он вместо приветствия.

— Отчего же?

— Вчера вечером вы были поглощены разговором с виконтом Ландрупсеном, и я решил, что вы забыли о нашей встрече.

— Вы меня плохо знаете. Ни за что на свете я не пропущу тот миг, когда вы сядете на вашего нового коня.

— А, теперь понимаю! — со смехом произнес шевалье. — Так это из-за коня вы встали так рано!

Камилла сделала вид, что не поняла насмешки, и, направившись к Черному Дьяволу, принялась седлать его. Она уже давно не садилась на этого жеребца. В ее отсутствие Тибору было поручено ежедневно выезжать пугливого коня. Животное никого не подпускало к себе; венгр составлял исключение: его спокойствие и самообладание действовали на коня успокаивающе.

Завидев хозяйку, рысак издал радостное ржание и потерся мордой о ее щеку. Филипп, оседлав Персеваля, наблюдал за Камиллой. Ему пришло в голову, что Черный Дьявол, как и все особи мужского пола, окружавшие Камиллу, также испытывает воздействие удивительного обаяния девушки. Однако он быстро опомнился, сообразив, что подобные рассуждения неуместны, и просто сказал:

— Вижу, вы заранее надели мундир. Думаю, вам придется его снять, чтобы он не запылился. Король недоволен, если сопровождающие его офицеры появляются в несвежих мундирах!

Камилла подчинилась, отметив, что сам шевалье также заранее приготовился к участию в королевской процессии. Его аккуратно свернутый мундир висел на загородке; это означало, что ему не придется возвращаться домой, дабы переодеться перед шествием, и у них остается больше времени для прогулки.

Взяв коней под уздцы, они вышли из конюшни. Камилла вскочила на Черного Дьявола и властной рукой успокоила горячее животное, рвавшееся промчаться галопом по аллеям парка. Ей хотелось полюбоваться восхитительным зрелищем, которое являли собой Филипп и его новый конь; всадник и лошадь, казалось, были созданы друг для друга. Она радостно улыбнулась, видя, как Филипп побуждает Персеваля бежать то рысью, то галопом, проверяя беговые качества лошади. Между конем и его хозяином царило полное взаимопонимание! Вскоре Филипп вернулся к Камилле и спросил ее:

— Ну и что вы об этом думаете? Довольны? Как, на ваш взгляд, теперь мы смотримся вместе?

Скрывая свое восхищение, девушка сделала вид, что не поняла д’Амбремона; она сдерживала Черного Дьявола, бившего копытом от волнующего ожидания.

— Неплохо! — наконец заключила она.

В ответ ее спутник весело рассмеялся.

— Что ж, тогда посмотрим, кто первый доскачет до заставы! — воскликнул он и помчался вперед.

Камилла пришпорила коня, однако Филипп тронулся с места первым и раньше пришел к намеченной цели.

— Так нечестно! — запротестовала девушка. — Если бы мы двинулись одновременно, я бы наверняка пришла первой!

— Вы очень самонадеянны… Но я согласен, давайте повторим забег! И на этот раз по всем правилам! К тому же тот, кто придет первым, будет диктовать свои условия проигравшему; от этого состязание станет еще азартнее.

— Согласна! — живо ответила Камилла, выдержав адресованный ей вызывающий взгляд молодого человека.

Они вместе устремились по широкой аллее парка. Силы всадников оказались равными, и до самого последнего момента было непонятно, кто же победит. Но Камилла весила меньше, чем ее соперник, и конь ее отличался неукротимостью; животное само, без какого-либо понукания со стороны всадницы, внезапно вырвалось вперед и пришло к цели первым. Однако ему удалось опередить соперника не больше, чем на несколько метров.

— Я выиграла! — радостно воскликнула девушка. Она тяжело дышала, щеки раскраснелись от быстрой езды. Волосы растрепались и свободно рассыпались по плечам. В эту минуту она напоминала дерзкую неукротимую амазонку.

Филипп, стараясь скрыть улыбку, наблюдал за ней. Она — само счастье и жизнерадостность; ее прекрасное лицо и изумительная фигура, казалось, источали ослепительное сияние, соперничавшее с бледными лучами просыпавшегося солнца.

— Итак, теперь я целиком в вашей власти, — медленно произнес шевалье. — Я обязан покориться вашей воле. Что вы от меня потребуете?

И вперил свой острый, немного насмешливый взор в светлые глаза девушки, тут же почувствовавшей сильнейшее смущение. Она никогда бы не решилась признаться в том, чего ей на самом деле страстно хотелось именно сейчас… Она опустила глаза в страхе, что шевалье догадается об истинном ее желании.

— Итак? — повторил дворянин, настойчиво глядя в глаза девушки. — Разве вы не знаете, чего бы вам хотелось больше всего?

— А разве надо решать непременно сейчас? — робко произнесла она.

— Да. Именно сейчас.

Он видел ее смущение и прекрасно понимал, чем оно вызвано. Сделав над собой невероятное усилие, Камилла попыталась собрать остатки былого самообладания.

— Если вы отказываетесь воспользоваться своей победой, то ею воспользуюсь я, — хитро усмехаясь, произнес шевалье.

Нет, ни за что на свете! Ей тут же захотелось придумать что-нибудь совершенно необычное.

— А что, если я дам вам совершено необычное задание? Например, добраться до конюшни на одной ноге или же оседлать вашего коня задом наперед?

— Надеюсь, вы все же пощадите меня. Я взываю к вашему милосердию! — полунасмешливо, полутревожно воскликнул он.

— Хорошо. Я желаю быть великодушной, — торжественно заявила Камилла, которую эта игра начинала все больше и больше забавлять. — Вы должны… стать моим кавалером на сегодняшний вечер и сопровождать меня на спектакль.

— О, мне предстоит суровое испытание! — воскликнул Филипп в восторге от возложенного на него обязательства; однако он не подал виду, а, даже наоборот, постарался притвориться недовольным: — Тем более что я обещал маркизе пойти на спектакль с ней.

— Меня это не касается. Выкручивайтесь как угодно! — властно и одновременно кокетливо произнесла Камилла и, развернувшись, рысью поскакала прочь от города.

Он в задумчивости смотрел вслед; очнувшись, бросился ее догонять. Некоторое время они молча ехали бок о бок, наслаждаясь великолепной картиной пробуждающейся природы Пьемонта. На полях уже работали крестьяне; завидев двух прекрасных всадников, чьи кони звонко цокали копытами по укатанной дороге, они прекращали работу и почтительно их приветствовали.

У источника молодые люди остановились, чтобы напоить коней и немного отдохнуть самим.

Пора возвращаться, — произнес Филипп; в душе он сожалел, что сейчас им снова придется погрузиться в суету столичного города.

Он сидел, прислонившись к дереву, в нескольких шагах от Камиллы. В окружении мирной пробуждающейся природы он мог сколько угодно смотреть на девушку, не разыгрывая из себя бесчувственную статую, как это приходилось делать в окружении придворных. Он наслаждаться изящными очертаниями ее фигуры, восхищался нежными и правильными чертами ее лица, упивался исходившим от нее ароматом счастья.

Он предпочел сесть подальше, опасаясь какой-либо бурной вспышки с ее стороны, если он рискнет слишком заметно приблизиться к ней.

Разумеется, он по-прежнему желал ее, однако испытываемое им сейчас чувство безмятежности оказалось сильнее всех прочих ощущений. Возможно, если бы сейчас он осмелился заключить Камиллу в объятия, она бы не стала возражать. Однако он боялся не справиться с собой, пойти дальше и тем самым перепугать девушку. К тому же он боялся получить отказ. Привыкнув всегда и везде выходить победителем, Филипп неожиданно почувствовал, что это хрупкое невинное создание поколебало его уверенность в себе. Он боялся увидеть, как черты ее прекрасного лица исказятся страхом, а это уже бывало. Сейчас же ему хотелось подольше сохранить выражение счастья, игравшее на очаровательном личике молодой женщины, и ни в коем случае не спугнуть его. Бесценные минуты блаженного покоя столь редки и кратки! К тому же они соответствовали его плану соблазнения юной красавицы: ее надо было приручить, завоевать ее доверие.

Со своей стороны Камиллу охватило всепоглощающее ощущение полноты бытия. Хотя она не смотрела на молодого человека, она всей кожей чувствовала на себе его внимательный взгляд; он больше не пугал ее. Напротив, она наслаждалась им, счастливая от того, что стала объектом столь пристального, но вместе с тем почтительного внимания, удерживавшего его на расстоянии от нее.

Тем не менее она не решалась обернуться и взглянуть на шевалье. Она знала: если обернется и встретит обжигающий взор Филиппа, она не выдержит. Опьяненная свежим утренним воздухом, она прекрасно сознавала, что уединение способствует ослаблению бдительности и может привести к непоправимым последствиям. Поэтому Камилла молча наслаждалась блаженными минутами, счастливая от того, что рядом с ней был Филипп.

Вдали раздался колокольный звон, напомнивший им, что пора возвращаться в Турин. Оседлав коней, они оба медлили, не желая расставаться с этим тихим уголком и с тоской думая о том, что через несколько часов круговорот шумной столичной жизни вновь подхватит и понесет их на своих бурных волнах.

Они завели коней в стойла, затем начистили до блеска сапоги и надели мундиры. Они уже собирались выйти из безлюдной конюшни, когда Филипп удержал ее за руку:

— Подождите!

— Что случилось? — удивленно спросила она, а в сердце ее закралась тревога.

— Ваши волосы! Не можете же вы оставить их в таком беспорядке!

— Боже мой! Вы правы. Надо заплести их в косу. — Она принялась заплетать растрепавшиеся от ветра белокурые локоны, но мятежные прядки беспрестанно выскакивали у нее из пальцев и упорно падали на лоб. — Я так никогда не подберу эти злосчастные волосы, — раздраженно воскликнула она. — Мне нужно хотя бы зеркало.

— Разрешите мне вам помочь, — уверенно заявил шевалье, заходя ей за спину.

И прежде, чем она успела возразить, он начал методично расчесывать пряди фалангами пальцев одной руки, прочно удерживая другой тяжелую золотистую копну волос. Затем тщательно заплел мягкие длинные волосы в косы и завязал их узлом.

Завершив работу, он взял молодую женщину за плечи и повернул к себе лицом, любуясь на творение рук своих. Нежно, с видом знатока он откинул последние непокорные пряди с висков и со лба, тем самым завершая свой труд. Камилла едва заметно вздрагивала под ласковыми прикосновениями ловких пальцев. От белокурой головки взгляд Филиппа перешел на голубые глаза, устремленные на него, а потом на губы девушки. И тотчас же эти коралловые губки, полуоткрытые, позволявшие видеть маленькие перламутровые зубки, неудержимо повлекли его к себе.

Молодой дворянин склонился к ней.

Камилле показалось, что сердце ее сейчас разорвется. Мощная неведомая волна чувств захлестнула ее, и она испугалась.

— Пора ехать! — едва слышно прошептала она, отворачиваясь.

Но Филипп уже находился во власти безудержного желания. Уткнувшись лицом в шею девушки, он покрывал ее страстными поцелуями. Затем, решительно сжав ладонями ее упорно отворачивавшееся лицо, он попытался завладеть ее дрожащими бархатистыми губами, сводившими его с ума.

Камилла почувствовала, как страх ее перерос в настоящую панику. Причиной смутных и яростных чувств, внезапно разбушевавшихся в ее душе, было все: случай в таверне, вольное поведение шевалье с трактирными служанками и придворными дамами, а главное — страстное желание покориться ласкам шевалье. Она хотела оттолкнуть его, но руки ее обессилели и больше не слушались. Не желая соглашаться с тем, что казалось ей неизбежным, и обезумев от отчаяния, она что есть сил истошно закричала:

— Нет!

Изумленный горечью, прозвучавшей в этом крике, равно как и выражением ужаса, исказившим лицо девушки, Филипп выпустил ее, и она, воспользовавшись этим, бегом бросилась от него.

Оставшись один и поборов наконец охватившую его страсть, молодой дворянин закинул голову и горько расхохотался. Боже, какую же он совершил глупость! В одно мгновение, единственным неосторожным движением разрушил все, что упорным трудом созидал в течение прошедшей недели. Нет, гораздо хуже: он пробудил страсть в Камилле, к которой та, совершенно очевидно, еще не готова.

В бессильной ярости Филипп проклинал себя; как он мог забыться, потерять хладнокровие, позволить чувствам восторжествовать над разумом? Оставался один выход: попытаться любой ценой искупить свою вину, извиниться перед невинной красавицей, впервые оказавшейся в объятиях влюбленного в нее мужчины. И он решительно отправился за девушкой. Он нагнал Камиллу, когда та уже почти достигла окраины квартала, где располагались казармы.

— Камилла! — позвал он.

Но она не обернулась, а лишь ускорила шаг. В один прыжок шевалье оказался рядом с ней.

— Камилла, выслушайте меня, — произнес он, беря ее за руку, дабы удержать.

Она быстро вырвала руку:

— Оставьте меня!

— Хорошо, договорились, я больше не дотронусь до вас. Но, ради всего святого, выслушайте меня.

— У меня нет времени, — сухо ответила она, не глядя в его сторону и ускоряя шаг. — Вы разве забыли, что мы участвуем в королевской процессии?

— Нет, не забыл. Но я прошу у вас всего несколько минут. — И, забежав вперед, решительно преградил ей дорогу: — Камилла, поверьте мне, я в отчаянии от того, что произошло. Я просто не понимаю, что на меня нашло, но, поверьте, я сам считаю свое поведение безобразным. И прошу у вас прощения!

Девушка упорно смотрела куда-то вниз и не отвечала.

— Я не должен был вести себя подобным образом, — продолжал д’Амбремон. — Я это прекрасно понимаю и смиренно прошу простить меня.

От таких слов, столь непривычных в устах гордого д’Амбремона, смятение Камиллы только увеличилось, и она упорно продолжала смотреть в землю.

— Взгляните же на меня! — умоляюще попросил шевалье.

Но она оставалась в прежней позе; больше всего она боялась встретить исполненный страсти взгляд Филиппа. Шевалье изнывал от нетерпения:

— Как я могу заслужить ваше прощение? Я должен молить вас на коленях? Вы хотите, чтобы я прямо здесь, посреди улицы, молил вас пощадить меня? Скажите же, я готов на все.

— Ничего такого я не хочу, — поспешно ответила она, не будучи уверенной, что он не шутит, и желая избежать публичного скандала. — Прошу вас, дайте мне спокойно пройти во дворец.

— Как только вы вернете мне свое расположение, я пропущу вас незамедлительно.

— Мы опоздаем.

— Мне на это наплевать.

— Что вы, собственно говоря, от меня хотите? — спросила она, осмелившись наконец поднять глаза. — Вы попытались поцеловать меня, а я отказалась сносить ваши поцелуи; дело закрыто. Оставим все как есть и поторопимся во дворец.

Она продолжила свой путь, однако Филипп не удовлетворился ответом. Он снова нагнал ее:

— Прежде всего, мне хотелось бы убедиться, что вы не станете придавать этой досадной случайности слишком большого значения, и она нисколько не повлияет на наши с вами дружеские отношения.

— Разве для вас это так важно?

— Да.

— Хорошо, — устало согласилась она. — Я вас прощаю, снимаю с вас все обвинения, отпускаю все грехи; но всякий раз, когда вам захочется… Прошу вас только об одном: на будущее найдите себе другую особу, чтобы удовлетворять ваши охотничьи инстинкты. Тем более что в претендентках у вас нет недостатка! И, будьте так любезны, прекратите преследовать меня своими ухаживаниями.

— Договорились, — с некоторым облегчением ответил он, вынужденный довольствоваться сим бледным подобием победы.

Но он прекрасно понимал, что утратил доверие Камиллы и ему понадобится немало времени, чтобы восстановить его и заставить девушку забыть это досадное происшествие. Однако самого худшего ему все же удалось избежать: она согласилась разговаривать с ним!

Ровно в десять часов король вышел из собора. Одетый необычайно просто, он должен был пешком дойти до церкви Явления Богородицы, помолиться там, потом посетить храм Непорочного Зачатия и вернуться во дворец.

Вокруг монарха на белых конях гарцевали офицеры в парадных красных с золотом мундирах, все из привилегированного Королевского батальона. Следом за ними на многие метры растянулось шествие придворных кавалеров и дам, старательно подражавших королю; замыкали процессию одноместные экипажи и портшезы; в них ехали те, кто не отваживался проделать весь путь пешком.

Городские улицы запрудила нарядная пестрая толпа; солдаты сдерживали зачастую неуемный пыл ликующего народа. Громогласные здравицы в честь Виктора-Амедея то и дело нарушали чинное шествие монарха.

Все дома расцвели яркими красками: окна и двери задрапировали разноцветными тканями, поперек улиц натянули штандарты с цветами короля и города Турина. Праздничная столица ликовала.

Король достиг паперти церкви Явления Богородицы, преклонил колени и начал читать молитву о ниспослании милостей. Толпа вокруг смолкла и замерла в почтительном ожидании: каждый хотел услышать, чего испрашивал у Господа монарх.

Однако среди благоговейно внимавших каждому королевскому слову придворных находилась одна особа, которая никак не могла заставить себя вслушаться в слова суверена и понять, о чем же тот взывает к Всевышнему. Более того, находясь здесь, эта особа явно испытывала невыразимые мучения. Вышеуказанной особой была Камилла.

Как и другие офицеры, она восседала на коне совсем рядом с Филиппом. Д’Амбремон справедливо настоял, чтобы она ехала рядом с ним, ибо она не знала ни пути, по которому проследует батальон, ни условленных остановок. Д’Амбремон, как командир, обязан стать ее проводником. Находиться в непосредственной близости от шевалье после сегодняшнего происшествия стало настоящей пыткой. Она еще не пришла в себя после утренней прогулки, завершившейся столь плачевно. Попытавшись поцеловать ее, д’Амбремон пробудил в ней пылкие и противоречивые чувства, и теперь в ее голове и душе разыгралась целая буря чувств. С одной стороны, тело ее жаждало объятий шевалье; она до сих пор ощущала его пламенные поцелуи, но, с другой стороны, она прекрасно знала, что Филипп действовал подобным образом со всеми женщинами, а ей не хотелось превратиться в очередной экспонат его коллекции.

Вынужденная признаться, что этот несравненный кавалер пробудил в ней страстное желание, она злилась на себя, но ничего не могла поделать. Она называла себя дурой, истеричкой, сумасшедшей… Ничего не помогало: душа и тело рвались к Филиппу. Но стоило ей предположить, что она примет его ухаживания, как все еще больше усложнялось, ибо к этой внутренней борьбе присоединялось еще одно подсознательное чувство — страх.

При одной только мысли, что молодой человек осмелится еще раз поцеловать ее, она сходила с ума — прежде всего, потому, что сама мечтала об этих поцелуях. Она привыкла бояться его грубости, даже жестокости, а теперь обнаружила, что еще больше боится его нежности. Она не сможет сопротивляться его ласкам, окажется в его власти, он станет хозяином положения, и она исполнит все, что он пожелает. И именно это пугало ее более всего. Она не была готова отдаться ему целиком. Она могла уступить ухаживаниям юноши вроде Ги; вряд ли тот ожидал от нее многого: легкие приятные ощущения, несколько минут сердцебиения, беспечное наслаждение без последствий. Но Филипп не удовольствуется малым. Он потребует от нее полного подчинения, заставит ее сдать все крепости, возьмет ее целиком, и душу и тело. А этого Камилла никак не могла допустить: ей не позволяла гордость. Она хотела оставаться хозяйкой самой себя и не принадлежать никому.

Она украдкой любовалась точеным волевым профилем шевалье, его горделивой осанкой, властным и победоносным видом. Кто может устоять перед таким мужчиной, перед его неукротимым темпераментом? Его воля подчиняла себе всех, и, к своему ужасу, Камилла чувствовала, как сладостно покоряться этой воле. Так как же бороться с неумолимым влечением? Она бы убежала за тридевять земель от его колдовских чар. Но об этом нет и речи; она обязана остаться, а значит, испытывать страшные мучения из-за этого невероятного человека, которого она так страстно желала и одновременно столь яростно отталкивала… Наконец король кончил молиться. Процессия двинулась дальше, и Камилла несколько отвлеклась от сердечных терзаний. Но передышка оказалась кратковременной: перед храмом Непорочного Зачатия шествие остановилось, и девушку вновь одолели мучительные сомнения.

Когда же наконец эскорт доставил Виктора-Амедея к его дворцу, у Камиллы был такой изнуренный вид, что Филипп не на шутку встревожился.

— Вам нужно вернуться домой и немного отдохнуть, — заботливо посоветовал он. — Вы мало спали этой ночью.

Она не ответила, но решила последовать его совету: она действительно очень устала. Вернувшись во дворец Ферриньи, девушка тут же залезла в горячую ванну, забылась сном и вскоре проснулась освеженная. Вместе с Зефириной они принялись готовиться к продолжению празднеств; дворцовая кухарка по случаю торжеств приготовила множество сладостей, и подруги усердно воздали им должное.

— Конечно, неразумно есть так много мучного, — проговорила графиня, проглатывая очередное пирожное с черникой, — но сегодняшнее шествие меня изрядно утомило!

— Вы могли следовать за процессией в портшезе.

— К сожалению, нет. У меня слишком много грехов, за которые надо вымолить прощение. Время от времени приходится улаживать разногласия с собственной совестью.

Пока горничная причесывала ее, Камилла наслаждалась изысканными сладостями с миндалем и фруктами.

— Сегодня утром вы так гордо восседали на коне рядом с д’Амбремоном, — небрежно заметила Зефирина. — Еще немного, и вас будут принимать за очаровательного молодого человека.

Девушка тут же насторожилась: интересно, заметила ли графиня, какую внутреннюю борьбу пришлось ей выдержать во время этой процессии… Однако подругу интересовал совсем иной сюжет, и она в свойственной ей слегка бесцеремонной манере быстро перешла к нему:

— Я также заметила неподалеку виконта Ландрупсена… Мне кажется, он по уши влюблен в вас!

Камилла облегченно вздохнула, убедившись, что ее терзания ускользнули от взора проницательной подруги.

— Он просто напускает на себя влюбленный вид. На самом деле мы просто друзья, — ответила она.

— И не больше?

— Честное слово, нет. Кажется, я вас разочаровала?

— Нет, что вы, я так люблю красивые истории про любовь… а из вас получается такая очаровательная пара! Но как вы можете оставаться столь холодной и неприступной, таким очаровательным молодым человеком, наделенным к тому же столькими достоинствами? Если бы он ухаживал за мной, я бы не колебалась.

— А ваш поклонник из Монкальери?

— О! Можно прекрасно закрутить две интриги одновременно! Нужно только все как следует организовать.

Это было сказано с такой беспечностью, что Камилла сначала улыбнулась, а потом весело расхохоталась. Она облачилась в очаровательное платье из легкого муслина бледно-розового цвета; рукава и вырез украшали розовые ленты, но более яркого оттенка, перевитые гирляндами шиповника.

— Вы просто восхитительны! — восторженно воскликнула Зефирина; впрочем, сама она в своем зеленом платье была столь же неотразима. — Предчувствую, что сегодня при виде вас не одно сердце объявит о своей капитуляции.

Наконец, причесанные и в новых ослепительных туалетах, они отправились на спектакль, который давали в саду за королевским дворцом.

Граждане города Турина приготовили различные сценки для увеселения своего монарха. На спектакль пригласили нотаблей и всю городскую знать. По обеим сторонам обширного помоста для зрителей выстроили длинные скамьи. Предполагалось также, что король тоже готовит сюрприз для своих подданных.

Прибыв во дворец, подруги столкнулись нос к носу с д’Амбремоном; тот, казалось, только их и ждал.

— Что вам угодно? — зло спросила Камилла.

Зефирина, удивленная непривычной для подруги резкостью, предпочла удалиться. Она ненавидела сложности любого рода и отнюдь не жаждала общества д’Амбремона, считая его излишне беспокойным и пылким, а значит, не в ее вкусе.

— Вы уже забыли? — ответил Филипп. — Я нахожусь здесь по вашему распоряжению; сегодня утром вы сами приказали мне сопровождать вас на спектакль.

Камилла упала с небес: она совершенно забыла о выигранном ею пари!

— К тому же, — продолжал молодой человек, — я был бы вам весьма признателен, если бы вы обращались ко мне в ином тоне, по крайней мере когда мы находимся в обществе. Подумайте хотя бы о будущем; это избавит нас обоих от множества неприятностей.

Ей совершенно не хотелось пускаться в длительные объяснения, почему она считает себя вправе разговаривать с ним тем тоном, который находит нужным. У нее есть более срочная задача: ей необходимо избавиться от слишком обольстительного офицера, ибо она чувствовала, что второй раз у нее не хватит сил побороть силу волшебных чар. Второго потрясения она не перенесет.

— Филипп… — нерешительно начала она.

Молодой человек едва заметно побледнел, однако тотчас же насмешливо воскликнул:

— Подождите, я кажется догадался, что вы хотите мне сказать: вы решили выбрать себе другого кавалера на сегодняшний вечер.

— Пожалуй, вы правы, так будет лучше.

— А почему, скажите на милость? Вы боитесь, что я снова попытаюсь вас поцеловать? На виду у пяти сотен придворных?

— Нет, речь идет вовсе не об этом, — солгала она. — Мне кажется, я уже обещала Микаэлю…

— Не трудитесь оправдываться, — отрезал шевалье. — Ко мне только что подходил Ландрупсен; он в отчаянии, что вы не выбрали его вашим кавалером. И знаете, о чем он меня попросил? Замолвить за него словечко! Он заметил, что с недавнего времени мы с вами пребываем в довольно неплохих отношениях, отчего он решил, что я могу убедить вас благосклонно принять пылкие признания его благородного сердца.

Камилле показалось, что ее выставили в смешном виде, и она страшно разозлилась на датчанина, ставшего причиной ее дурацкого положения.

— В самом деле, — с горечью произнес Филипп, — зачем заставлять страдать бедного мальчика? Почему бы вам не принять его ухаживаний? Он мечтает жениться на вас, лучшей партии при дворе не найти.

Ошеломленная девушка слушала, как д’Амбремон превозносит достоинства виконта. На миг ей показалось, что взятая им на себя роль свахи в действительности совсем не забавляет его.

— Вы только представьте: стоит вам выйти замуж, как толпа поклонников, которая так раздражает вас, растает словно дым! — саркастически завершил Филипп; он старался говорить покровительственно, однако иногда в голосе его невольно звучала досада.

Так как она по-прежнему хранила молчание, он тоже замолчал и на несколько минут вперился в нее жадным страстным взором. Затем он опустил глаза: очевидно, пытался найти какое-то решение. Окончательно смущенная их взаимным молчанием, Камилла шагнула в сторону в надежде избавиться от общества шевалье, однако он удержал ее, слегка притронувшись к кисти ее руки.

— Камилла, неужели у вас нет ни капли сострадания ко мне? — глухо, почти умоляюще произнес он.

— Зачем вам нужно мое прощение? — наконец спросила она его, невольно взволнованная его серьезным, озабоченным видом. — Обычно вас не волнуют последствия вашего донжуанского поведения.

— Ваш вопрос меня удивляет. Вы же сами постарались как можно скорее загладить свою оплошность в Фор-Барро, даже подарили мне коня в знак нашего примирения; или вы забыли об этом?

И он, лукаво улыбаясь, нежно взглянул на Камиллу; девушка слегка покраснела. Она действительно вспомнила, как ей хотелось поскорее искупить вину за гибель лошади в Фор-Барро и как воспоминание об этом несчастном случае в Савойе мучило ее. Она терзалась до тех пор, пока не нашла замену погибшему коню Филиппа и не добилась прощения за свое преступное небрежение дисциплиной.

— Поэтому я уверен, что вы меня понимаете, — продолжал д’Амбремон. — Разумеется, я не стал бы прилагать столько усилий ради примирения с первой встречной. Вы же для меня значите очень много: вы спасли мне жизнь, подарили великолепную лошадь. И я готов, забыв о собственном самолюбии, смиренно просить вас простить меня и вернуть мне вашу дружбу! Рискуя показаться скучным, я повторяю свою просьбу: простите мой сегодняшний необдуманный поступок и позвольте по-прежнему считать себя вашим другом.

— А где гарантии, что вы снова не поведете себя как сегодня утром? — попыталась она возразить, потрясенная до глубины души речью шевалье.

— У вас есть мое честное слово. Но, чтобы совсем вас успокоить, могу уверить, что этого не случится по гораздо более простой причине: сейчас вы далеко не столь красивы, как сегодня утром!

Но слова его явно противоречили тому восхищенному взору, которым он смотрел на Камиллу, и девушка невольно улыбнулась.

— К тому же, если мое поведение будет переходить границы приличий, вы всегда можете пожаловаться на меня королю. Любовные отношения между офицерами запрещены; он прикажет вздернуть меня на дыбу, а потом запретит появляться при дворе, так что вы избавитесь от меня навсегда! Разве такой гарантии мало для вашего спокойствия?

— О, надеюсь, мне не придется подавать на вас жалобу! Хорошо… Послушайте: я согласна даровать вам свое прощение, но не сейчас. Сначала вам надо доказать искренность и правдивость своих намерений.

— Одним словом, вы хотите поместить меня в чистилище!

— Да, в своем роде. Так что сегодня каждый из нас пойдет своей дорогой. Забудем о дурацком пари, разыщите свою маркизу.

— Как вам угодно… Что ж, не сомневаюсь, Ландрупсен будет просто счастлив! Он решит, что я сумел воздействовать на вас, и припишет мне влияние, которого я на самом деле не имею. А что касается нашего утреннего пари, то я и в самом деле не заслужил наказания. Теперь я могу вам признаться: я сплутовал. Я просто позволил вам выиграть, чтобы посмотреть, чего вы от меня потребуете!

— Жалкий лгун! Это неправда, — взорвалась Камилла, тотчас же позабыв о своем решении вести себя с шевалье ровно и холодно.

А Филипп, весело рассмеявшись, пошел прочь, вполне удовлетворенный результатами их разговора.

Спектакль смотрелся с интересом. Хороводы детей, наряженных ангелочками, сменяли сценки на религиозные темы, разыгрываемые членами корпораций, затем звучали песнопения в исполнении городских хоралов. Нотабли произносили длинные речи; лакеи разносили прохладительные напитки и сладости; наконец настала очередь для сюрприза, подготовленного королем.

Под звуки фанфар на помост въехало неуклюжее сооружение: огромная повозка, составленная из нескольких крестьянских телег, на которых высились аллегорические фигуры всех континентов — такие, какими их представляли себе европейцы.

Мандарины с длинными косами и тонкими усами символизировали далекий и сказочный Китай. Маленькие негритята, одетые в набедренные повязки с огромными позолоченными кольцами в ушах представляли дикую и неведомую Африку. Что же касается Америки, то ее изображали люди, одетые в костюмы из кожи, украшенные перьями и вооруженные томагавками.

Наряженные в костюмы статисты, поначалу скрытые от глаз зрителей за огромными щитами, внезапно высыпали из повозки и, подпрыгивая и пританцовывая, рассыпались среди зрителей, угощая их сладостями и одаривая безделушками. После того как привилегированные зрители, приглашенные самим королем, насытились этим необычным зрелищем, диковинный экипаж покатил по городским улицам, дабы простой народ также мог принять участие в веселье.

Сидя на скамьях вместе со своими друзьями, Камилла весело наблюдала за удивительным шествием. Она пребывала в отличном настроении; готовность Филиппа любой ценой заслужить ее прощение придала ей новые силы. Тем более что неотразимый шевалье, ослепительно прекрасный в своем парадном мундире, весь вечер находился рядом, не далее как в нескольких метрах от нее. Сейчас он рассеянно отвечал на вопросы какой-то молоденькой женщины, взиравшей на него с нескрываемым обожанием и жадно ловившей каждое его слово.

Камилла почувствовала легкий укол в сердце; она отвернулась к сидевшему справа от нее барону де Бассампьеру; по левую сторону от нее устроился Ландрупсен.

— Итак, вы завтра уезжаете? — обратилась она к старому дворянину.

— Да, пора. Кларисса наверняка уже чувствует себя одиноко. Она с нетерпением ждет вестей о сыне и о вас!

— Поцелуйте ее от моего имени.

— Обязательно. А вы обещайте, что будете осмотрительны и больше не допустите таких оплошностей; о которых мне рассказал его величество.

— Не беспокойтесь, я позабочусь о ней! — уверенно ответил Микаэль; тон его начинал несколько раздражать девушку. После того как д’Амбремон отказался сопровождать ее на спектакль, уступив эту честь датчанину, последний, видимо, решил, что она изменила свое отношение к нему, а значит, ему удастся проложить тропинку к ее сердцу. Камилле пора поставить его на место!

Спектакль завершился, и каждый волен был идти домой или продолжать веселиться: на всех улицах и площадях Турина устраивались различного рода зрелища и увеселения. Праздничные гулянья были в самом разгаре, но Камилла чувствовала себя совершенно разбитой; больше всего ей хотелось вернуться домой и лечь спать.

— Камилла! Идемте с нами! — позвал ее Микаэль. — Не каждый вечер бывает такой праздник. Уверен, мы отлично проведем время…

— Да, присоединяйтесь к нам, — принялся уговаривать ее Бискано; офицеры Королевского батальона решили отправиться в город, дабы с головой окунуться в царящую в городе праздничную атмосферу.

В числе этих офицеров находился и Филипп; Камилла заколебалась: ей не хотелось вновь стать свидетельницей шалостей вполне определенного толка, которые уже не раз приходилось наблюдать.

— Мне кажется, отправляясь на поиски некоторых развлечений, вам самим удобнее находиться исключительно в мужской компании, — заявила она.

— Как вы могли такое подумать! — воскликнул Ландрупсен, беря ее за руку. — Клянусь, наши забавы совершенно невинны; они не оскорбят вашу стыдливость. В любом случае, я не допущу ничего подобного!

Камилла поймала насмешливый взгляд д’Амбремона.

— Если вы согласны идти с нами, — произнес шевалье, — а я вам советую принять наше предложение, игра действительно стоит свеч, — то думаю, вам лучше переодеться: в мужском платье вы будете чувствовать себя свободнее. В уличной толпе вы наверняка испортите ваше очаровательное платье.

— Он прав, — подтвердил Микаэль. — Мы проводим вас до дома, чтобы вы переоделись в офицерскую форму, а потом все вместе отправимся гулять по городским улицам.

Так и сделали. Завернув ненадолго во дворец Ферриньи, веселая ватага направилась в город. Филипп оказался прав: освещенная факелами столица выглядела поистине феерически. На каждом перекрестке стояли музыканты, исполнявшие всем известные мелодии, веселые и зажигательные, от которых всем хотелось танцевать. И никто не лишал себя этого удовольствия: то тут, то там выстраивались цепочки фарандолы; разодетые в праздничные одежды туринцы весело отплясывали котильон, кружились в старинном ригодоне. Народ самозабвенно предавался шумным забавам, стараясь ничего не упустить; люди наслаждались каждой минутой радостного праздника, дабы на следующий день вновь вернуться к однообразным трудам повседневной жизни.

Бродячие торговцы продавали хворост, жареный в горячем оливковом масле; отовсюду доносился запах слегка подгоревшего масла. Один из офицеров угостил Камиллу этим лакомством; до сих пор она не пробовала ничего подобного. Она поделилась с Микаэлем; оба были поражены необычайно пряным вкусом теста.

На одной из улиц офицеры остановились посмотреть на представление в балагане кукольника; куклы исполняли интермедию в древних традициях комедии. Зрители весело смеялись, особенно когда на сцене появился Матамор, персонаж, высмеивавший тщеславных и трусливых военных, жаждущих прославиться любой ценой.

Веселая компания вела себя безупречно, и Камилла успокоилась, решив, что так будет продолжаться до самого конца их вылазки. Вдруг впереди показалась стайка очаровательных юных красоток; девицы шли им навстречу и с нескрываемым восторгом взирали на блистательных офицеров. Самая дерзкая и напористая тотчас же ринулась в атаку, избрав объектом своего нападения прекрасную уроженку Савойи, которую она приняла за очаровательного подростка. К великому смущению Камиллы, она подскочила к ней и, вызывающе выставив вперед пышную грудь, заговорила по-итальянски:

— Эй! Миленький кавалер, не нужна ли тебе подружка?

Товарищи Камиллы прыснули со смеху. И прежде, чем девушка успела сообразить, что ей делать, они шумной ватагой окружили ее и, громко хохоча, принялись осыпать ее весьма недвусмысленными ласками: кто-то нежно поглаживал ее руки, кто-то обнимал за талию, кто-то ласкал ее волосы. При этом все они радостно восклицали:

— Камилл, дорогой, не покидай нас, Камилл, хорошенький ты наш, оставайся с нами, не изменяй нам…

Юные искательницы приключений мгновенно улетучились; они были возмущены и громко поносили сомнительные нравы офицеров короля.

Камилла, изобразив ужас на лице, быстро вырвалась из дружеского круга; на самом деле ее тоже изрядно позабавила шутка ее приятелей, к тому же она окончательно успокоилась, видя, что друзья не собираются в ее присутствии волочиться за девицами. Подобное проявление солидарности, которого она, признаться, совсем не ожидала, было ей необычайно приятно. Она почувствовала, что офицеры безоговорочно приняли ее в свое общество как равную, как своего товарища.

После этого приключения у всей компании разыгрался аппетит, и они решили зайти в одну из многочисленных таверн, чтобы подкрепить силы. В таверне оказалось полно народу, и они с трудом отыскали свободный стол.

Служанки суетились и хлопотали вокруг клиентов, пытаясь обслужить всех сразу. Филипп мечтательно смотрел на Камиллу, и она задалась вопросом, не станет ли он при всех намекать на небольшой эпизод из ее жизни, когда ей пришлось работать служанкой в трактире. Однако шевалье молчал и лишь изредка издалека заговорщически подмигивал ей. Поужинав жареным мясом и запив его молодым вином из Асти, веселая компания не стала задерживаться в задымленной и жаркой харчевне. Силы Камиллы были на исходе, и она высказала желание отправиться домой.

Офицеры дружно отправились провожать ее. Выпитое вино постепенно вскружило им голову; окружив девушку, они весело шагали по улицам, распевая весьма легкомысленные куплеты. Доставив Камиллу домой, они отправились бродить дальше по шумным городским улицам в поисках уже менее целомудренных приключений.

После праздников жизнь вернулась в свое русло. Каждое утро Камилла совершала прогулку верхом в окрестностях столицы. Известие о том, что девушка ежедневно выезжает Черного Дьявола, мгновенно облетело казармы, и всегда находилось несколько офицеров, жаждущих сопровождать ее.

Камилле никак не удавалось покататься в одиночестве.

К счастью, доступ в казармы и на площадку для выездки был разрешен только военным, поэтому круг ее поклонников на этих прогулках был ограничен; наиболее назойливые придворные воздыхатели, жаждавшие расположения красавицы, исключались из него. Офицеры же Королевского батальона относились к Камилле гораздо более уважительно, особенно во время учений.

Шевалье д’Амбремон первым подавал всем пример: его поведение по отношению к Камилле отличалось безупречной вежливостью. Однако, несмотря на все его старания, Камилла никак не могла забыть того, что произошло между ними, и все время была настороже, готовая в любую минуту побороть собственное волнение, охватившее ее в то злосчастное утро.

Впрочем, эта задача оказалась не из легких. Однажды утром в фехтовальном зале, куда Филипп пригласил ее немного поупражняться, она так разволновалась, что кончик ее рапиры, защищенный наконечником, несколько раз с силой ударил его в грудь в том самом месте, где находилось сердце.

— О! Как вы мстительны! — удивленно воскликнул шевалье и, скривившись от боли, принялся растирать уколотое место. — Позвольте мне сходить за нагрудниками; полагаю, так будет лучше для нас обоих!

Камилле стало стыдно за свое поведение. Она поняла, что не смогла справиться с собой и скрыть смятение, охватывавшее ее всякий раз, когда она оказывалась в обществе Филиппа.

К счастью, переезд на новую квартиру отвлек ее от дум.

Король предоставил в ее распоряжение — что являлось исключительной привилегией — две комнаты в одном крыле королевского дворца. Комнаты были небольшие, однако очень уютные, с высокими потолками, позолоченной гипсовой лепниной на стенах. Расположенная в алькове кровать была задернута шелковым пологом небесно-голубого цвета с белой бахромой. Два широких окна пропускали достаточно света; возле окон стояли два глубоких кресла, обитых голубым бархатом, а между ними маленький столик из светлого полированного дерева. Один угол был обставлен наподобие маленькой столовой: овальный стол и четыре инкрустированных стула. Несколько круглых столиков на одной ножке и низеньких табуретов дополняли обстановку. Паркет устилали два толстых восточных ковра необычайно ярких цветов.

Вторая комната была поменьше, но столь же удобная; она могла служить будуаром или же стать спальней для камеристки. В ней была отгорожена небольшая туалетная комната, а рядом располагалась огромная кладовая для хранения одежды.

Подобные апартаменты король обычно держал для посланников или своих гостей, поэтому они пустовали большую часть времени. Дворцовые слуги наводили в них порядок, и Камилле не надо было тратить время на поиски прислуги. Она вполне могла обходиться единственной камеристкой, которая помогала бы ей одеваться и заботилась бы о ее все более многочисленных туалетах.

Как только Камилла перевезла на новую квартиру все свои платья, она тут же принялась обустраивать по своему вкусу туалетную комнату. Первым делом она купила великолепную сидячую ванну из сверкающей меди; водруженная в самом центре, она заняла собой почти все свободное пространство. Живя у Зефирины, Камилла пристрастилась к горячим ваннам и теперь уже просто не могла себе представить, как сможет обходиться без них; отправляться же к Зефирине каждый раз, когда ей захочется принять ванну, казалось не совсем приличным.

Разумеется, она не могла обставить свою ванную комнату столь же роскошно, как это сделала графиня, ванная у той сверкала позолотой, на полочках стояли великолепные фаянсовые сосуды. Однако ей удалось добиться желаемого комфорта.

Осталось дождаться прибытия Клер, и мадемуазель де Бассампьер могла наконец занять свои новые апартаменты.

Тибор и Клер прибыли в Турин через неделю после отъезда венгра. Девушки крепко обнялись; им надо было столько рассказать друг другу! Камилла тут же повела подругу во дворец показать ее новое жилище и звонко смеялась, видя, как молодая крестьянка восхищенно взирает на роскошное убранство королевского дворца. Она помнила, что еще совсем недавно ее также ослепляли богатство и пышность столичных особняков.

Прежде всего она позаботилась о том, чтобы подобрать для Клер соответствующий гардероб. Они вместе выбирали наряды, подходящие для ее нового звания. У молодой крестьянки оказались весьма строгие вкусы, и она отдавала предпочтение скромным платьям. Клер боялась привлекать к себе внимание слишком пышными туалетами, и Камилле с трудом удалось уговорить ее выбирать наряды не только серого цвета.

Дворцовая горничная объяснила Клер, в чем заключается работа, показала, как следует одевать знатную даму и следить за ее нарядами. Девушке пришлись по вкусу ее новые обязанности; хотя она и предпочитала исключительно простые темные платья, ей необычайно нравились ослепительные туалеты Камиллы, и она с удовольствием занималась ими. Когда она чистила и развешивала платья, ей казалось, что она играет в красивые куклы.

В маленькой спальне она без труда разместила все свои сокровища; ее комната казалась ей достойной самой королевы. Клер переполняла благодарность к Камилле. Не избалованная жизнью девушка понимала, что ей необычайно повезло: если бы она не встретила Камиллу, то вряд ли вырвалась из своей деревни.

Как только Камилле удавалось улучить свободную минуту, она убегала из казармы или из дворца и вместе с подругой отправлялась бродить по городу. Ей хотелось самой показать Клер Турин. Эти прогулки сопровождались беспрерывным смехом: как только девушки оставались вдвоем, они всегда находили повод посмеяться.

Во дворце Клер познакомилась со своими товарками; они встретили ее дружелюбно и с удовольствием делились с ней секретами своего ремесла. Камилла заставила Клер взять имя отца, и теперь юная уроженка Савойи именовалась мадемуазель де Сент-Альбан. Хотя Клер было противно называться именем ненавистного ей человека, она склонилась перед волей Камиллы, которая отныне стала для нее не только подругой, но и госпожой. К тому же она сознавала, что Камилла, принуждая ее взять имя отца, заботилась о ней самой: с дворянской фамилией легче завоевать положение при дворе.

Поклонники мадемуазель де Бассампьер тотчас заметили, что теперь предмет их обожания часто сопровождает камеристка, чья красота столь же ослепительна, как и очарование ее госпожи. Камилла быстро расставила все по местам, заявив во всеуслышание, что ее камеристка вполне достойная и благоразумная особа. Однако, несмотря на это, многие из поклонников, Камиллы решили добиться расположения хотя бы камеристки, раз уж госпожа совершенно недоступна. Их поведение страшно смущало Клер, еще не умевшую незаметно, но решительно давать отпор назойливым ухажерам.

Не прошло и недели со дня приезда юной крестьянки в Турин, как с ней случилась весьма неприятная история. Камилла отправилась упражняться в фехтовальный зал, договорившись с Клер встретиться возле малого выхода из дворца. Они вместе собирались навестить Пьера. Клер испытывала глубокую симпатию к карлику: они оба родились в Савойе, оба выросли в деревне среди простых крестьян. Их также сближала любовь к Камилле.

Чтобы добраться до места встречи, Клер предстояло миновать длинные анфилады дворцовых комнат, где она пока что чувствовала себя не очень уверенно. Девушка решила отправиться самой безлюдной дорогой, уверенная, что никого не встретит на своем пути, как вдруг впереди увидела мужчину; тот решительным шагом направлялся к ней.

Не зная его имени, она уже встречалась с ним во дворце: он не раз пытался за ней ухаживать. Печать порока, лежавшая на лице этого вельможи, вызывала отвращение у Клер. Когда он пытался с ней заговорить, она делала вид, что не слышит, старалась вообще не замечать его.

— А вот и вы, моя красотка, как всегда, печальны, но на этот раз в полном одиночестве, — преувеличенно любезно произнес он.

Клер не ответила и только презрительно взглянула в его сторону. Но он не обратил внимания на отнюдь не дружелюбный взор и, преградив ей дорогу, ярко накрашенными губами прошипел:

— Я знаю массу способов развеять унылых красоток!

— Извините, сударь, но я тороплюсь, — ответила Клер, пытаясь пройти.

Внезапно вельможа бросился на нее и схватил за талию. Клер еще не успела сообразить, что происходит, а насильник уже волок ее в маленький темный закуток под лестницей. Намерения его были очевидны: он силой хотел получить то, чего не мог добиться по доброй воле!

Клер принялась кричать и отбиваться, однако коридор оставался пуст, вокруг никого, никто не слышал ее криков.

Тем временем Камилла в сопровождении Ландрупсена, Бискано и д’Амбремона неспешно направлялась к месту свидания. Прибыв к выходу, она обнаружила, что подруги нет.

— Странно! — воскликнула она. — Клер должна уже быть на месте, она не имеет привычки опаздывать.

— Возможно, она пришла и, не застав вас, сама отправилась к вашему студенту, — ответил Микаэль.

— О, нет. Она бы непременно подождала меня. Лучше я поднимусь к себе: может быть, она ждет меня дома. Только бы она не заблудилась в дворцовых переходах — их так много, и все они так похожи друг на друга!

— Не волнуйтесь, не у всех же полностью отсутствует чувство ориентации, как у вас, — ехидно заметил д’Амбремон.

Обеспокоенная отсутствием Клер, Камилла пропустила насмешку мимо ушей и, сопровождаемая виконтом, направилась в свои апартаменты, в то время как Бискано и д’Амбремон пошли к другому выходу — на тот случай, если девушка действительно заблудилась и вышла в другом крыле дворца. Камилла и Микаэль свернули в галерею; внезапно внимание их привлек необычный шум, доносившийся из встроенного стенного шкафа.

Почувствовав недоброе, девушка бросилась к стене и распахнула дверцы; ее подруга из последних сил вырывалась из объятий негодяя, уже наполовину сорвавшего с нее платье. Удивленный столь неожиданным вторжением, мужчина выпустил свою добычу и, бешено сверкая глазами, уставился на двух офицеров.

— Вы нам мешаете, — надменно произнес он, ибо изумленные молодые люди не двигались с места, брезгливо взирая на насильника. — Извольте следовать своим путем и не мешайте нашим развлечениям.

Камилла не выдержала. Схватив подругу за руку, она буквально швырнула ее в объятия Ландрупсена.

— Микаэль, — сквозь зубы произнесла она, — позаботьтесь о ней. — В душе Камиллы закипал гнев.

Отличающийся рыцарством виконт тотчас же снял с себя камзол и накинул его на обнаженные плечи юной крестьянки; несколькими тихими ласковыми словами привел в чувство перепуганную девушку.

— Что вы себе позволяете? — надменно воскликнул незнакомец.

Камилла просто кипела от ярости. Ее ясный взор помутился, глаза налились кровью, она свирепо взирала на гнусного развратника.

— Грязная свинья! — воскликнула она, обнажая шпагу. — Сейчас ты мне за это заплатишь!

Мужчина также выхватил шпагу; начался поединок — жестокий и беспощадный.

После первых же ударов, которыми обменялись противники, Микаэль понял, что оба настроены решительно. Клер, с трудом опомнившаяся от только что пережитого потрясения, теперь страшно волновалась за подругу и дрожала словно осиновый лист. Прижавшись к широкой груди датчанина, она судорожно вцепилась в него, и, чтобы успокоить девушку, виконту пришлось обнять ее. Однако он не меньше ее тревожился за исход поединка, тем более что сам не имел возможности вмешаться.

Через несколько минут в конце коридора показались Бискано и д’Амбремон; не найдя никого у другого выхода из дворца, они решили вернуться и выяснить, что же все-таки случилось. Услышав звон клинков, они бросились вперед и увидели Камиллу, яростно наступавшую на своего противника.

— Что здесь происходит? — голосом командира спросил Филипп. — Камилла, что все это значит?

— Вас это не касается! — глухо обронила девушка, не спуская глаз со своего противника.

В нескольких словах Ландрупсен объяснил товарищам, что произошло.

— Вы грязный негодяй, — с отвращением воскликнул Бискано, обернувшись к противнику Камиллы. — Ваше гнусное поведение порочит честь всего дворянства!

Филипп тоже был возмущен поступком незнакомца. Хотя он и прославился как заядлый ловелас, однако никогда не пытался взять силой тех редких женщин, которые отказывали ему, ибо всегда знал, что кругом полно жаждущих его объятий.

Единственной женщиной, которую он попытался изнасиловать, была Камилла, однако той злосчастной попытке предшествовал целый ряд обстоятельств, и они если и не извиняли его поступок, то по крайней мере объясняли его: он думал, что имеет дело с девицей легкого поведения, дерзнувшем насмехаться над ним, и считал, что она вполне заслуживала наказания.

Итак, кроме того досадного недоразумения, в своих отношениях с женщинами шевалье никогда не прибегал к крайним мерам, чтобы достичь поставленной цели. Он не понимал, зачем нужно силой добиваться благосклонности женщины, когда для этого существует множество иных безотказных способов.

Однако, каковы бы ни были его чувства, по долгу службы он обязан тотчас же прекратить дуэль. Д’Амбремон испытывал живейшее презрение к негодяю, осмелившемуся напасть на такую благонравную девицу, как Клер. Мерзавец заслужил наказание. Как старший офицер он обязан вмешаться, пока не случилось непоправимого. Сложность состояла в том, что поединок происходил столь яростно и стремительно, что остановить или развести противников не было никакой возможности.

Повернувшись к Камилле, он встретился с ее суровым, непреклонным взором, в котором читалось лишь одно желание: покарать насильника, осмелившегося причинить зло ее подруге.

— Камилла! — воскликнул он. — Прекратите поединок. Если вы убьете негодяя, вам придется отвечать по всей строгости устава. Зачем вам это? Поверьте, для него слишком большая честь пасть от вашей руки. Оставьте его!

— И речи быть не может! — воскликнула девушка, делая резкий выпад снизу.

Противник был ловок и отбил атаку.

— Если вы сейчас же не прекратите драться, я арестую вас обоих. Король строго запретил дуэли! — в последний раз пригрозил шевалье; однако угрозы его не подействовали. — Бискано! — отчаявшись добиться повиновения от дуэлянтов, воскликнул д’Амбремон. — Давайте остановим их!

Именно в эту минуту Камилла поняла, что пора наконец покончить со своим врагом. Используя секретный прием Тибора, она нанесла ему укол в руку, в последний миг решив сохранить противнику жизнь. В конце концов, так даже лучше: пусть он станет живым примером для тех, кто еще питает надежды силой завоевать расположение Клер. Каждого, кто осмелится приблизиться к ней с недобрыми намерениями, ждет заслуженное наказание.

Вельможа вскрикнул от боли и выпустил из рук шпагу.

— Мы еще встретимся, — яростно воскликнул он, отступая. — Я ничего не забываю, и отомщу вам, будьте уверены.

Бледная, тяжело переводя дыхание, Камилла с видом глубочайшего презрения смотрела вслед убегавшему негодяю. Затем подошла к Клер и нежно обняла ее.

— Пойдем, — произнесла она, — тебе надо отдохнуть.

— Капитан де Бассампьер! — властно позвал Филипп. — Ландрупсен и Бискано проводят мадемуазель к ней в комнату. Мне надо поговорить с вами.

Выражение лица шевалье не предвещало ничего хорошего, однако девушка подчинилась его требованию. Подождав, пока Клер и сопровождавшие ее дворяне отошли достаточно далеко, д’Амбремон заговорил менее сурово.

— Камилла, вы отдаете себе отчет в том, что опять подвергаете себя совершенно неоправданному риску? — он с трудом скрывал только что пережитое им волнение.

Она встрепенулась:

— Как? Вы считаете, я должна была отпустить мерзавца с миром? Полагаете, он не заслужил этот маленький урок? Впрочем, возможно, вам его поведение не показалось предосудительным, ведь вы, кажется, считаете насилие над женщиной в порядке вещей.

Возмущенная Камилла уже не думала, что говорит. Внезапно она умолкла — удар попал в цель. Филипп изменился в лице, словно его ударили хлыстом. Растерявшись, Камилла смотрела, какая мучительная борьба происходит в душе шевалье. Прошло довольно много времени, пока д’Амбремон сумел взять себя в руки.

— Хотя у вас есть основания думать так, — медленно начал он, глядя прямо в глаза Камилле, — хочу вас заверить, что не имею привычки применять насилие по отношению к женщинам. Более того, я нахожу подобное поведение возмутительным. Но я не могу согласиться с тем, что вы рискуете жизнью ради того, чтобы покарать какого-то ничтожного мерзавца. К счастью, сегодня ваша выходка закончилась благополучно. Но только пока. Как вам известно, дуэли запрещены; к тому же король поручил мне докладывать ему о всех ваших военных подвигах. Как вы думаете, что скажет его величество, узнав о вашем геройстве?

— Исполняйте свой долг и ни о чем не думайте. Я готова отвечать за свои поступки, — нарочито уверенно ответила Камилла.

Сейчас она больше всего боялась, что он заметит, как она вздрогнула, представив себе, как разгневается дед, узнав о ее новой выходке.

— О, какой отважный паладин! — с иронией, которая, однако, не смогла полностью скрыть прозвучавшую в его голосе нежность, воскликнул Филипп. — Что ж, вынужден признаться, я не разделяю вашей беспечности. И мысль о том, что вы подвергнетесь дисциплинарному взысканию, отнюдь не радует.

Филипп смотрел на нее насмешливо и одновременно удивительно ласково. Трепещущая от возбуждения Камилла не могла отвести взгляд от глубоких темных глаз шевалье, которые, казалось, видели все, что творилось у нее в душе.

— Что же делать? — едва слышно прошептала она.

— Полагаю, мы полностью можем положиться на скромность Бискано и Ландрупсена. Остается этот негодяй… Если он заговорит, все пропало. Но он, скорее всего, будет молчать: вряд ли станет хвастаться, что получил свою рану в поединке, причиной которого стало его неуважительное обращение с женщиной; подобные подвиги не украшают мужчину. Поэтому, моя красавица, мне кажется, что нам можно не беспокоить короля!

Камилла подумала, что следовало бы возмутиться, когда Филипп столь непочтительно назвал ее «моя красавица». Но воля ее словно оцепенела: наверное, сказалась смертельная усталость, внезапно охватившая ее и сменившая напряжение боя; впрочем, скорее всего, — причиной тому было присутствие рядом Филиппа, не спускавшего с нее своего колдовского взора. Сделав над собой невероятное усилие, она стряхнула с себя его чары и с вызовом произнесла:

— И чего же вы потребуете от меня в обмен на ваше великодушие? — Голос ее прозвучал горько и зло.

Филипп восхищенным взглядом окинул очаровательную упрямицу: высокий лоб, хорошенький носик, рот, притягивавший его словно магнит. Почувствовав, как знакомая горячая волна начинает захлестывать его, он быстро опустил глаза, чтобы не видеть этих неумолимо влекущих к себе губ.

Любой ценой он обязан побороть яростное желание. Справившись с собой, он слегка улыбнулся и ответил:

— Я прошу только об одном — сопровождать меня в поездке по альпийским крепостям; через неделю я отправляюсь в Экзиль и Фенестрель. Однако не поймите это как требование; речь идет всего лишь о приглашении, и вы вольны отказаться от него.

Камилла широко раскрыла глаза; в них светилась безудержная радость. Она давно мечтала познакомиться с настоящей воинской жизнью, побывать в отдаленных гарнизонах, расположенных на границе Пьемонта и Савойи. Она знала, что д’Амбремон и еще один отобранный им офицер должны отправиться туда в летнюю инспекционную поездку; однако она даже не мечтала, что шевалье выберет ее. Желая убедиться, что она правильно поняла его слова, она скептически произнесла:

— Значит, вы предлагаете мне поехать с вами?

— Да, если, конечно, вас это устраивает. Не думайте, что ваш отказ оскорбит меня и я тотчас побегу рассказывать королю о вашем поединке. Вы вольны принять или отклонить мое приглашение; поступайте как вам угодно.

— О, Филипп! — взволнованно прошептала она. — Я обязательно поеду, не сомневайтесь. Поверьте, я очень рада и считаю это большой честью.

От этих слов сердце д’Амбремона бешено забилось; для него они прозвучали почти как «я буду вашей». Камилла приняла его приглашение, ни на секунду не задумавшись! Это была величайшая победа. Отныне все остальное казалось ему очень простым!

Обычно д’Амбремон сам назначал офицеров для инспекционной поездки, однако сейчас он решил представить свою кандидатуру на утверждение королю. Монарх был удивлен его выбором: ему по-прежнему казалось, что между Камиллой и д’Амбремоном существует своего рода соперничество. Однако, зная абсолютную преданность долгу молодого дворянина, Виктор-Амедей приписал такой странный выбор искреннему желанию шевалье исполнить порученную ему миссию и сделать из девушки образцового офицера.

Король вызвал Камиллу и спросил ее, что она думает об этом назначении.

— Полковник д’Амбремон хочет, чтобы вы сопровождали его в поездке по крепостям Экзиль и Фенестрель, — начал он.

— Да, он говорил мне об этом.

— И что вы на это скажете?

— Я подчиняюсь приказу, сир, — притворяясь равнодушной, ответила она.

— Но вас не утомит такая поездка? Не покажется она вам слишком скучной? Вы же знаете, я не хочу принуждать вас, а шевалье готов назначить на ваше место другого офицера.

— О нет, сир! — воскликнула она, не в силах долее скрывать свою радость перед предстоящим путешествием. — Я очень довольна, что мне придется сопровождать Филиппа в его поездке по гарнизонам.

— А мне казалось, что вы с ним находитесь в достаточно натянутых отношениях!

Камилла опустила голову; да, в определенной степени король прав. Но боялась она совсем другого: чтобы их отношения не стали слишком близкими!

— Да, разумеется, мы нередко расходимся во мнениях, — согласилась она. — Однако мне очень хочется увидеть альпийские крепости, и я думаю, такая поездка будет мне полезна. К тому же я знаю, д’Амбремон — один из ваших лучших офицеров, и, даже если он иногда бывает излишне суров, мне есть чему поучиться у него. Он неукоснительно соблюдает свои обязанности и являет собой образец воинской дисциплины, к которой мне так сложно привыкнуть…

— Вы правы, я рад, что вы не обольщаетесь и умеете видеть собственные недостатки. Вы правы также относительно д’Амбремона: он не только выдающийся воин, но и один из самых верных моих подданных. Я полностью ему доверяю… Что ж, согласен, вы будете сопровождать его в инспекционной поездке. Полагаю, что подобное путешествие полезно для будущей государыни. — Затем король вызвал Филиппа, чтобы подтвердить ему свое согласие и дать необходимые распоряжения:

— Итак, в этот раз в поездке в Альпы вас будет сопровождать мадемуазель де Бассампьер. Я настоятельно прошу вас бдительно охранять ее и сдерживать ее бесстрашный характер. Сурово карайте малейшее нарушение дисциплины с ее стороны. Вернувшись, вы представите мне подробный отчет о ее поведении.

— Хорошо, сир.

— И еще: на выполнение поручения я даю вам неделю. Не задерживайтесь в дороге; если не вернетесь к назначенному сроку, я буду считать, что с вами что-то случилось и предприму соответствующие меры.

— Мне кажется, что неделя — слишком короткий срок.

— У вас не будет времени для дорожных развлечений, только и всего; для того чтобы съездить туда и обратно, этого времени больше чем достаточно. Я не хочу, чтобы мадемуазель де Бассампьер считала эту поездку увеселительной прогулкой.

Филипп подумал, что воистину драконовские условия, поставленные ему монархом, отнюдь не облегчают его задачу, однако был вынужден склониться перед королевской волей.

Когда согласие короля было получено, Камилла заторопилась с отъездом; она хотела наконец добраться до настоящих военных крепостей. Она давно мечтала познакомиться с жизнью пограничного гарнизона, очутиться среди суровых командиров и испытанных в боях солдат. До сих пор ей были известны только обязанности офицеров королевского полка, то есть элиты королевской армии, и она совершенно не представляла, как живет подлинная, боевая армия, каким суровым, даже жестоким правилам приходится подчиняться воинам. Только в общении с этими людьми она сможет наконец понять, получится ли из нее когда-нибудь настоящий солдат.

Ничем не связанная, Камилла рвалась в путь. Единственной ее заботой была Клер: девушка оставалась в Турине одна, и Камилла опасалась за нее. Надо непременно найти кого-нибудь, кто бы смог опекать ее. Разумеется, рядом оставались Тибор и Пьер, а также старый граф де Ферриньи, на которого она могла полностью положиться; однако вряд ли они смогут защитить хорошенькую камеристку, если какой-нибудь вельможный негодяй снова осмелится покуситься на ее честь.

Камилла решила обратиться к дворянину, обладавшему всеми необходимыми качествами, дабы служить гарантом безопасности Клер, а, именно: мужеством, верностью, кристальной честью; к тому же он был на удивление приятен в обращении, а известно, что, когда речь заходит о женщине, последнее качество никогда не бывает лишним. Таким человеком был виконт Ландрупсен.

Девушка знала, что, если она попросит его оказать ей любезность и взять под свою опеку Клер, датчанин сделает все возможное. Виконт — прекрасный фехтовальщик; этого достаточно, чтобы заставить призадуматься всех, кому пришло бы в голову приударить за камеристкой. К тому же Камилла заметила, что молодой человек отнюдь не бесстрастно взирал на Клер; возможно, он пока сам этого не сознавал, но девушка явно нравилась ему. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, подобное обстоятельство могло бы стать препятствием для исполнения поручения Камиллы, но Микаэль отличался редкостным благородством и великодушием. Что бы ни случилось, он никогда не посмеет недостойно повести себя с женщиной.

Осталось только убедить Клер принять датчанина в качестве телохранителя.

— Лучшего решения нам не найти, — сказала ей Камилла. — Я знаю, что ты презираешь аристократов и твое отвращение к ним после той гнусной попытки изнасилования еще больше возросло. Но Микаэль совсем другой; он человек чести и верный друг.

— Мне очень хочется верить вам, но я все равно не могу чувствовать себя уверенно.

— Послушай, на то время, пока я буду в отъезде, ты переберешься во дворец Ферриньи. Ландрупсен поступает в твое распоряжение, станет сопровождать тебя. Тебе останется только попросить его — он с радостью выполнит любую твою просьбу. Все остальное время тебя никто не будет беспокоить. Во всяком случае, признайся честно, он очень привлекательный как мужчина! — Это правда. Он удивительно милый офицер.

— Поверь мне, чем ближе ты с ним познакомишься, тем выше станешь его ценить. К нему совершенно невозможно относиться с предубеждением.

— А разве он не влюблен в вас?

— Ему так кажется. Но на самом деле это не так.

— А вы сами что о нем думаете? Говорят, он просил вашей руки…

— Но этого недостаточно, чтобы полюбить! И хотя он самый нежный и деликатный из мужчин, я никогда не вздрагивала от его прикосновений.

— Неужели?

— Именно. Этого нельзя объяснить, это или есть или нет. Если бы мне взбрело в голову полюбить его, то только для того, чтобы сделать ему приятное; он так мил! Но нельзя любить по приказу.

— Увы! — мечтательно вздохнула Клер.

Успокоившись относительно устройства подруги, Камилла окончательно отрешилась от всех текущих забот и принялась готовиться к путешествию. На самом деле сборы ее были недолги. Из огромной кучи нарядов предстояло отобрать самое необходимое. С собой можно взять только очень немного: сорочку на смену, некоторые предметы туалета… Тем более что Экзиль находится всего в сутках езды от Турина, а в крепости офицеры наверняка найдут все, что требуется путешественникам.

Когда беззаботный восторг по поводу предстоящего путешествия постепенно утих, девушка наконец осознала, что всю дорогу она проведет наедине с Филиппом, а значит, окажется полностью в его власти. Сначала эта мысль встревожила ее, но постепенно она успокоилась. Тем более что отступать уже поздно; ей оставалось только быть все время настороже и при малейшей опасности дать достойный отпор шевалье. К тому же речь шла об инспекторской поездке; д’Амбремон всегда был сторонником строжайшей военной дисциплины, поэтому вряд ли станет навязывать ей свои ухаживания во время исполнения служебных обязанностей.

Камилла призналась себе, что после того злосчастного утра, когда Филипп захотел поцеловать ее, поведение его по отношению к ней стало безукоризненным. Может быть, он действительно говорил искренне, когда убеждал, что на него нашло некое затмение? Во всяком случае, временами она начинала этому верить, ибо с тех пор он выказывал ей исключительно сдержанные дружеские чувства.

Однако девушка чувствовала, что Филипп постоянно наблюдает за ней. Может быть, ощущение это возникало от того, что, где бы она ни находилась, он непременно оказывался неподалеку, а когда Камилла украдкой бросала взор в его сторону, она постоянно встречала его пристальный взгляд, выражение которого не могла определить. Иногда она пыталась убедить себя, что всему виной ее собственное воображение; Филипп следит за ней просто потому, что это ему поручил король.

Но, как бы там ни было, она решила ни на секунду не расслабляться — не только для того, чтобы держать на расстоянии обворожительного шевалье, но, прежде всего, чтобы самой не поддаться его обаянию.

Наконец настал день отъезда; ранним утром Камилла со смешанным чувством радости и страха направилась в конюшню. Филипп еще не пришел.

Она оседлала Черного Дьявола, подождала немного, затем, чтобы не терять времени, оседлала Персеваля, беспрерывно задаваясь вопросом, что могло задержать всегда пунктуального д’Амбремона.

Она вывела обоих коней на улицу, надеясь издалека увидеть шевалье.

Через несколько минут появился Филипп, явно чем-то недовольный.

— Я, кажется, сказал, что зайду за вами! — воскликнул он.

Камилла с досады закусила губу; она совершенно забыла об этом.

— Прошу меня извинить, — смущено пробормотала она. — Ваши слова совершено вылетели у меня из головы. Я так торопилась уехать…

— Это неважно. Главное, что вы здесь. Но в дальнейшем извольте быть более внимательной, так как отсутствие согласованности в наших действиях в иных обстоятельствах может повлечь за собой нежелательные последствия.

— Обещаю вам, — кивнула она.

— Я вижу, обе лошади готовы: считайте, что вы искупили свою рассеянность. Итак, в путь!

Разумеется, шевалье не стал уточнять, какие чувства охватили его, когда, прибыв к Камилле, он нашел пустую квартиру. Клер уже перебралась во дворец Ферриньи, а Камилла с утра выехала в казарму. Таким образом, никто не мог ему сказать ничего определенного, и Филипп внезапно испугался, что девушка передумала и не поедет с ним. Он считал ее вполне способной в последнюю минуту изменить решение и сбежать, испугавшись остаться с ним один на один; Камилла такая непредсказуемая и порывистая! Ее взрывной характер всегда доставлял ему немало хлопот как командиру, сейчас же мысль о том, что его мечты о предстоящем путешествии наедине с Камиллой грозят разлететься в прах, была для него совершенно невыносима. Этим объяснялось его мрачное настроение, в котором он прибыл в конюшню.

К счастью, девушка оказалась на месте и послушно ожидала его посреди двора. Она даже оседлала Персеваля, что свидетельствовало о ее желании поскорее тронуться в путь. Открывшаяся его глазам картина успокоила его. Конечно, он выговорил Камилле, однако сделал это исключительно по долгу старшего офицера, роль которого ему приходилось неукоснительно исполнять. Но в эту минуту он с трудом скрывал свою радость — наконец-то он останется наедине с Камиллой и ему больше не придется опасаться назойливой когорты воздыхателей, постоянно следующей по пятам за прекрасной амазонкой. Пока они добирались до дороги, ведущей в сторону Сюзы, он постоянно смотрел в ее сторону, наслаждаясь видом ее чуть-чуть припухших от слишком короткой ночи глаз, безупречной прически, свидетельствующей о стремлении исполнять требования воинской дисциплины, серьезного и сосредоточенного выражения ее лица.

Очевидно, мадемуазель де Бассампьер пребывала в прекрасном расположении духа! Филипп знал, что в первый день не имеет права даже намекнуть на возможность их сближения. Расстояние, разделявшее их, все еще велико, а дорога от Сюза до Экзиля утомительна; надо экономить силы.

По общему согласию, они решили ехать на собственных лошадях и не пользоваться королевскими подставами. Этим они получали большую свободу маневра, однако вынуждены были сами заботиться о животных и делать частые остановки. Д’Амбремон надеялся, что за время этих кратких стоянок он постепенно сумеет приручить Камиллу и исподволь, не пугая ее, постепенно завоюет ее доверие, позволяющее ему перейти в нежное наступление.

Поставленная им задача оказалась не из легких. Стоило им остановиться, как девушка с ходу принималась расспрашивать шевалье о гарнизонах, о порядках в них, об их истории. Ее безграничное любопытство забавляло Филиппа. Он прекрасно видел страх Камиллы перед внезапно воцарявшейся между ними тишиной и в душе смеялся над той поспешностью, с которой девушка мгновенно принималась задавать ему все новые и новые вопросы, касавшиеся военного дела и военной карьеры.

Он делал вид, что не понимает ее уловки, и все время держался от нее на почтительном расстоянии, опасаясь в первый же день испугать свою очаровательную спутницу. Она должна привыкнуть к нему, привыкнуть, что с ней рядом находится мужчина. Впрочем, одно только присутствие Камиллы уже наполняло его неизъяснимым блаженством; он наслаждался их уединением, ему казалось, что она отчасти принадлежит ему. И вот, во время очередной остановки для отдыха и еды, он направился к ней с твердым намерением разбить лед их официальных отношений:

— Пора подкрепить наши силы. Надеюсь, вы окажете мне честь отобедать вместе со мной?

— Конечно! — слишком быстро ответила она, тем самым выдав свое смущение.

Отойдя как можно дальше от шевалье, Камилла села; однако минутой позже Филипп опустился на землю радом с ней и спокойно начал раскладывать припасы.

— Вам следует немного отдохнуть после утомительной дороги; сегодня утром мы проделали с вами немалый путь, — произнес он, видя, что она вскочила и собирается есть стоя. — А впереди еще долгое путешествие.

Девушка колебалась; вокруг все дышало спокойствием и безмятежностью, над густой шелковистой травой возвышались тенистые деревья. Поэтому она решила, что садиться рядом с Филиппом слишком опасно, и устроилась в стороне. Ее маневр не ускользнул от офицера, и, не сдержавшись, он ехидно заметил:

— О, как вы далеко ушли! Еще пару шагов в сторону — и я решу, что вы боитесь меня.

Камилла поняла, что она действительно выглядит смешной, и тут же изобрела первое попавшееся объяснение:

— Здесь трава гораздо мягче.

— В таком случае позвольте и мне устроиться там же.

Теперь у нее не было причин протестовать, и с замиранием сердца она смотрела, как Филипп приблизился и сел совсем рядом с ней. Он неспешно поел, а потом, растянувшись во весь свой высокий рост на мягкой траве, оперся на локоть и принялся смотреть в сторону Альп. Камилле кусок не шел в горло; она сидела, уставившись в землю, и страшно боялась встретиться взглядом с Филиппом.

Но, казалось, он вовсе не интересовался ею; внимание его было целиком приковано к горам. Камилла, стараясь не дышать, украдкой наблюдала за ним. Она впервые видела Филиппа так близко, в таком непривычном положении — вытянувшимся на земле, молчаливым и умиротворенным. Лежа, он казался еще выше. Девушка рассеянно перебирала упавшие на землю крошки; так как шевалье явно не собирался начинать разговор, она первой нарушила тишину.

— Какое величественное зрелище! — тихо проговорила она. — Никогда не устаешь любоваться горами.

— Вы правы, — согласился шевалье, продолжая созерцать раскинувшийся перед ними пейзаж. — Помню, когда я жил в Версале, мне не хватало именно этих вершин — вечных и всегда неведомых. А там вокруг одни унылые равнины!

Камилла удивилась:

— Вы бывали в Версале?

— Ну да. Несколько лет назад. Впрочем, моя мать и брат и сейчас живут там.

Девушка оживилась, совершенно позабыв о своем смущении! Она внезапно осознала, что почти ничего не знает ни о прошлом д’Амбремона, ни о его семье. Он никогда не рассказывал ни о себе, ни о своей жизни.

— А почему вы не остались с ними? — спросила она.

— Я вам уже ответил: мне не хватало гор.

— Но ведь вы родились не в этих краях?

— Нет, но здесь прошло мое детство. Я прекрасно знаю Савойю, мне здесь хорошо.

— А разве вам не хотелось бы жить вместе со своей семьей?

Некоторое время взор шевалье продолжал блуждать где-то вдалеке, потом Филипп обернулся к собеседнице:

— Семья прекрасно обходится без меня… А я не могу жить в Версале, там мне не хватает воздуха — во всех смыслах. Вы не представляете себе, каково существование скромного дворянина при дворе короля Франции. Чтобы чего-нибудь добиться, нужно или обладать несметным состоянием, или иметь громкое имя. Там все продается; командование армией находится в руках мальчишек; повсюду можно встретить капитанов двенадцати-тринадцати лет: родители сумели купить для них полк. Отвага и доблесть ничего не значат, и те, кто еще почитают эти качества, не имеют успеха в гостиных.

— Какую грустную картину вы нарисовали!

— Увы, это правда. Поэтому я и решил перебраться в Пьемонт. Здесь король предоставляет шанс каждому, кто готов честно ему служить, невзирая на титулы и состояния. Почести достаются самому отважному и преданному, а не самому богатому и титулованному. Мне кажется, что его величество не очень-то доверяет надменным вельможам; во всяком случае в его глазах качества человека имеют большее значение, нежели древность его происхождения. Это великий монарх и исключительный человек, и я горжусь тем, что состою у него на службе.

— Но жизнь в Версале должна иметь и свои притягательные стороны! Говорят, там устраивают поистине феерические празднества и удивительные зрелища.

— Действительно, Людовик XV тратит огромные суммы на развлечения, так же поступал и регент. Поводов развлечься такое множество, что большинство придворных, пресытившись, тем не менее привыкают тратить на удовольствия баснословные деньги. Нередко они начинают предаваться непристойным и опасным занятиям, повсюду идет азартная игра, даже в королевских покоях. Ради мимолетного торжества там мошенничают, а затем разоряются. И мне как-то сложно назвать такую жизнь сказочной. Я полностью поддерживаю нашего монарха, запретившего в Турине азартные игры, ибо это настоящая проказа, разъедающая здоровое тело нации.

— Какая пылкость! А я и не подозревала, что в вашем лице король имеет столь пламенного защитника.

— Я просто понимаю: нам необычайно повезло, что мы имеем такого государя. Возможно, вам его мудрость в распределении богатств королевства кажется вполне естественной, но, смею вас уверить, в Европе не часто встретишь монарха, проявляющего столько здравого смысла и рассудительности в управлении государством.

— Я это знаю и полностью с вами согласна. Как-то раз король сказал мне, что он во всем доверяет вам; теперь я вижу, насколько он прав, и, исходя из ваших слов понимаю, отчего он вас так ценит.

Филипп внимательно посмотрел на девушку. Намекнув на свои близкие отношения с Виктором-Амедеем, она вновь возбудила любопытство шевалье. Он не мог понять, почему между королем и Камиллой существуют весьма близкие и дружественные отношения и каким образом они сложились. Он знал, что девушка родом из Савойи, а ее блестящее владение оружием позволило ей поступить на военную службу и получить офицерский чин. Об этом рассказывала сама Камилла.

Однако в ее жизни оставалось множество темных пятен, и близость к королю — одно из них. Как объяснить, что скупой на почести и похвалы монарх осыпает Камиллу неслыханными милостями, хотя она не совершила никаких героических деяний, кроме разоблачения заговорщиков? Почему монарх всегда относился к ней на удивление благосклонно, почему требовал, чтобы ее постоянно опекали?

Ни на один из этих вопросов Филипп не получил ответа, поэтому ему оставалось лишь притворяться, что они его не интересуют. Он давно уже отказался от мысли расспрашивать Камиллу: каждый раз она самым немыслимым образом увиливала от ответов, а потом некоторое время вела себя с ним необычайно настороженно, так что шевалье предпочитал не настаивать на них. Возможно, сейчас ему удастся узнать о ней немного больше.

Смутившись от столь явного интереса к ее словам, Камилла умолкла и продолжила перебирать траву.

— А вы сами разве никогда не покидали пределы Савойи? — спросил д’Амбремон, желая направить разговор в интересующее его русло.

— Нет. Все мое детство прошло в тихой глухой деревушке. Поездка в Турин — самое дальнее и долгое путешествие в моей жизни.

— Но вы же говорите на нескольких языках!

— О! Не считая французского и итальянского, немного на немецком, и все. И то только благодаря барону: он обучал меня.

— Потому что ваша мать была немка?

— Да, вероятно.

— А откуда родом ваш отец?

— Полагаю, из Савойи.

— Но точно вы не знаете?

— Нет… Нет. Почему вы задаете мне все эти вопросы? — внезапно встрепенулась девушка, занимая оборонительную позицию.

— Я вовсе не хочу показаться нескромным. Просто мне хочется побольше узнать о вас. Мне кажется, нам стоит воспользоваться этим путешествием, чтобы лучше узнать друг друга.

— Зачем? — сухо спросила она.

Она не выносила, когда затрагивали щекотливый вопрос о ее происхождении: ей приходилось лгать, а с каждым днем делать это было все труднее.

— Соблаговолите меня извинить, — раздраженно произнес шевалье, поднимаясь. — Боюсь, я был излишне любопытен и необдуманно разозлил вас!

Решительным шагом он направился к коню. Камилла быстро вскочила на ноги, огорченная его резкостью; она понимала, что д’Амбремон не сделал ничего плохого. Приблизившись к нему, она тихо взяла его за руку.

— Простите, Филипп, — прошептала она. — Я не хотела вас обидеть. Но вы знаете, что мне всегда тяжко воспоминать о погибших родителях.

— Не будем больше об этом говорить. Пора ехать.

Погруженные каждый в свои мысли, они молча двигались в сторону Сюзы.

Они доехали до небольшого городка и зашли в таверну поужинать.

Мрачный и дымный зал был полон: дорога на Мон-Сени считалась удобной в Альпах и потому наиболее оживленной. И хотя многие путешественники требовали ужин, Камилла и Филипп получили его первыми: офицеры короля пользовались определенными привилегиями.

Трактирщик подал им превосходный омлет с грибами и жареную свинину. Они ели и обменивались впечатлениями о посетителях придорожной таверны. Неожиданно к шевалье подошла служанка и устремила на него весьма выразительный взор; несомненно, ее покорила красота дворянина. Камилла с трудом сдержала злой упрек, хотя и начала привыкать к успехам блистательного офицера, однако сегодня ей не улыбалось остаться одной, без спутника, из-за какой-то смазливой девицы. Филипп заметил ее недовольство.

— Что-нибудь не так? — вежливо спросил он.

— Вы все прекрасно понимаете!

— Отнюдь, объясните мне, пожалуйста.

Камилла бросила на него убийственный взгляд.

— Эта девица соблазняет вас!

— И что я должен делать, чтобы помешать ей? Вы что-то придумали?

— Полагаю, вы не собираетесь ей препятствовать…

— Вы так считаете? Значит, вы слишком плохого мнения обо мне.

— Я видела, как вы волочились за служанками в гостинице.

Филипп откинулся на спинку стула; горячность его спутницы забавляла его:

— А вы случайно не ревнуете?

— Я? Что вы о себе воображаете!

— Очень жаль… Однако я тоже могу сделать вам подобный упрек; видите, там, в глубине зала, сидит женщина; она просто пожирает вас глазами.

— Какая женщина? — спросила девушка, оглядываясь по сторонам. Наконец, заметив миловидную особу, действительно заговорщически подмигивавшую ей, она залилась густой краской.

— Таков удел всех королевских офицеров; где бы мы ни появлялись, мы везде воспламеняем женские сердца, — с притворным вздохом произнес шевалье, лукаво глядя на Камиллу. — Полагаю, что издалека, да еще в полутьме, в мундире вас вполне можно принять за юношу.

— Не вижу здесь ничего веселого!

— Если вас это не устраивает, есть превосходный способ все уладить.

— Какой?

— Распустите ваши волосы: Тогда служанка поймет, что у меня уже есть дама сердца, а ваша поклонница поймет свою ошибку.

— Ни за что!

— Но почему?

— Я не хочу лохматой въехать в Экзиль. А без зеркала я не сумею как следует заплести косы.

— Я вам помогу…

— Исключено, — вскричала она, помня прошлую попытку Филиппа помочь ей.

При этом воспоминании сердце девушки учащенно забилось. Она беспокойно смотрела на шевалье: тот встал и медленно обогнул стол. Она почувствовала, как он зашел ей за спину и, пользуясь тем, что она не могла протестовать при людях, распустил ее пышные белокурые волосы; сладострастно погрузив руки в шелковистые локоны, он медленно расправил их по хрупким плечам своей трепещущей жертвы.

— Так гораздо лучше, — прошептал он, склонившись к ее уху.

Девушка едва не задохнулась от гнева.

— Как вы посмели? — глухо произнесла она, когда шевалье вновь занял свое место напротив нее. — Ваша дерзость превосходит все границы!

— Я решил воспользоваться своим правом старшего офицера.

— Это злоупотребление властью!

— Вы так считаете? — задумчиво произнес он. — Оглянитесь, и вы увидите, как все встало на свои места. Ни служанка, ни путешественница больше не строят иллюзий. Конечно, теперь вами восхищаются все мужчины, но это не имеет никакого значения: моя шпага всегда сумеет поставить их на место!

Ошеломленная такой самоуверенностью, Камилла изумленно взирала на него. У нее был столь растерянный вид, что Филипп громко и весело расхохотался; смех его прокатился по всему залу. Теперь девушка уже совершенно не могла понять, смеяться ей или сердиться. Веселое настроение шевалье было заразительным, но она подозревала, что он смеется именно над ней, и про себя осыпала его самыми страшными проклятиями.

Неожиданно она задалась вопросом: а что толкнуло ее согласиться отправиться в это путешествие?

При дворе так спокойно, там она властной рукой удерживала на расстоянии своих поклонников! А здесь, наедине с Филиппом, она постоянно чувствовала себя нашкодившей маленькой девочкой, вечной мишенью для его насмешек. Не понимая, в чем дело, она была твердо уверена: Филипп обладает особым даром высмеивать все ее усилия добиться достойного и безупречного поведения.

Словно читая ее мысли, он внезапно посерьезнел и испытующе взглянул на нее.

— Надеюсь, вы не жалеете, что отправились со мной в эту поездку?

Камилла не ответила, и он чуть дрогнувшим голосом добавил:

— Я счастлив, что вы согласились сопровождать меня!

Она ожидала всего, только не такого заявления. Растерянная столь неожиданной и непредвиденной искренностью, равно как и тоном, каким были произнесены эти слова, она уткнулась носом в тарелку и едва слышно пробормотала:

— Я не уверена, что вы сделали лучший выбор. Любой другой офицер стал бы вам лучшим помощником.

— А я уверен, что прав!

— В самом деле? — бросила она и взглянула своими аквамариновыми глазами на шевалье, желая убедиться, что он не шутит.

Но сейчас ему совершено не хотелось подшучивать над ней. Он выглядел на удивление серьезным; взор голубых глаз, вопрошающе смотревших на него, взволновал его до глубины души.

В считанные доли секунды он понял для себя самое главное, основное: он наконец осознал то новое чувство, которое еще месяц назад было для него совершенно непостижимым: он счастлив, когда рядом с ним Камилла! И вовсе не потому, что, как он думал раньше, так ему легче соблазнить ее, а просто потому, что ему хорошо с ней и ее присутствие дарит ему ни с чем не сравнимое счастье.

До сих пор он считал женщин соблазнительными существами, однако пригодными исключительно для удовольствий. Он не представлял, что можно сидеть рядом с женщиной, какой бы очаровательной она ни была, исключительно для того, чтобы поддерживать с ней беседу. Напротив, женские разговоры страшно раздражали его: это был недоступный для него мир. Даже когда речь шла о завоевании необыкновенной красавицы, он не умел вести длительную осаду: крепость или тотчас сдавалась, или он устремлялся на штурм новой цитадели. Ухаживание за жеманницами он считал пустой тратой сил и времени: ведь вокруг так много прелестниц только и ждущих, чтобы он обратил на них свой взор!

И вдруг появилась Камилла; она воспламенила его чувства, и он неожиданно для себя решил проявить терпение и подождать, когда она сама будет готова отдаться ему целиком, вся, без остатка; он страстно желал ее. И до сих пор всеми действиями Филиппа руководила жажда обладания, по крайней мере, ему так казалось. Но вдруг ему стало ясно, что получить желаемое от Камиллы — вовсе не единственная его цель. Не менее важным было иметь возможность просто находиться рядом с ней, смотреть, как она смеется, слышать ее голос.

Отныне даже сама мысль о возможности разлуки с ней стала для него нестерпима! Итак, Филипп вынужден был признать существование чувства, всегда с гневом отметаемого им; он ощутил, что мужчину и женщину может привязывать друг к другу не только влечение, но и… любовь!

Сраженный словно громом этим открытием, шевалье впился взором в девушку, пробудившую в нем это чувство. Гомон голосов, звон кружек, чад… все исчезло. В эту минут для него не существовало ничего, кроме невероятной истины, ослепительной и в то же время пугающей: он влюбился в Камиллу!

Девушка, смущенная пронзительным, взволнованным взором Филиппа, встревожилась.

— С вами все в порядке? — робко спросила она.

Стряхнув с себя наваждение, дворянин встрепенулся. Быстро оглядевшись, он встал.

— Да, да… Идемте. Пора ехать, — резко произнес он и повлек свою спутницу к выходу.

Они поехали в сторону Экзиля. Вскоре дорога стала уже, однако до самой крепости, возвышавшейся над широкой долиной Ульк и являвшейся ее главным форпостом, оставалась вполне сносной. Шевалье молчал, но Камилла чувствовала — с ним происходит что-то совершенно необычное. Казалось, он пытается решить какую-то трудную, непривычную для него задачу. Всегда уверенный в себе, сейчас он, казалось, терзался сомнения. Не догадываясь, что могло стать предметом забот шевалье, девушка решила нарушить тишину:

— Вас что-то беспокоит, Филипп?

Дворянин не ответил. Не мог же он сказать, что в нем пробудились муки и тревоги влюбленного сердца? Растерявшись перед нахлынувшими на него нежными чувствами, он смутно сознавал, что любовь повлечет за собой множество забот, которые нарушат его беспечное существование себялюбца. Однако время для обороны упущено: зло свершилось, и Филипп ощущал себя загнанным в ловушку; его независимый и суровый характер не терпел никаких цепей.

Не догадываясь о причинах его молчания, Камилла настойчиво спросила:

— Я чем-то невольно оскорбила вас?

— Давайте ненадолго остановимся здесь, — ответил шевалье. — Коням надо отдохнуть. — Затем, заметив удрученный вид девушки, немного смягчился.

— Вы, наверное, тоже устали, — ласково произнес он.

— Совсем немного, но не беспокойтесь, я без труда доеду до крепости.

Он слегка улыбнулся: в выносливости Камиллы он не сомневался, его одолевали опасения иного рода! Пока она расседлывала Черного Дьявола, он неслышно приблизился к ней и принялся созерцать ее стройную и хрупкую фигурку с горделивой осанкой. Ее длинные волосы рассыпались по спине, и ему страстно хотелось дотронутся до них, ласкать эти шелковистые локоны.

Золотистая шевелюра Камиллы всегда завораживала его.

Девушка никогда не пудрила волосы и они сохраняли свой естественный цвет и блеск. Для шевалье волосы Камиллы были своего рода олицетворением самой красавицы: свободной и гордой, неукротимой и восхитительной. Филипп протянул руку и коснулся золотистого локона. Камилла вздрогнула и живо обернулась; на ее удивленном лице застыл вопрос. Заметив ее испуг, дворянин понял, что время перейти к более решительным действиям еще не пришло. Тогда он постарался объяснить свой жест:

— Вам следует вновь причесаться. Мы почти доехали до Экзиля.

— Согласна, — ответила она, тотчас принимаясь кое-как заплетать рассыпавшиеся волосы.

— Я не предлагаю вам свою помощь…

— Нет, нет, ни к чему. Я сама прекрасно справлюсь! Это не так уж трудно. Вот… Готово. Теперь я могу въехать в гарнизон?

Шевалье окинул ее придирчивым взором:

— Если говорить о вашей прическе, то готовы. Но остается еще вопрос, решения которого я, честно говоря, пока не вижу.

— О чем вы говорите? — обеспокоено спросила Камилла.

— О вашей красоте. К сожалению, я не вижу способа, как сделать вас менее красивой! — угрюмо проворчал Филипп, отворачиваясь к своему коню.

Изумленная девушка с облегчением вздохнула, однако ее широко раскрытые глаза говорили о том, что она не понимает, шутит ее спутник или нет.

Лицо же молодого человека оставалось серьезным.

— Полагаю, это не комплимент? — спросила Камилла.

— Отнюдь, — ответил он. — Скоро мы приедем в форт, населенный исключительно мужчинами, некоторые из которых очень давно не видели женщин. Именно поэтому ваша красота может оказаться там несколько неуместной.

— И что прикажете мне сделать?

Филипп слегка улыбнулся:

— К несчастью, ничего, а может быть, к счастью. Трудно сказать! Но, пока мы будем в крепости, постарайтесь держаться поближе ко мне. Не пускайтесь в одиночные прогулки. Разумеется, не все мужчины там мерзавцы, вовсе нет, но никогда не знаешь…

— Договорились, я прислушаюсь к вашим советам. Значит, только что вы пытались решить именно этот вопрос?

Филипп помолчал.

— В какой-то степени — да.

И в самом деле, он лгал только наполовину, ведь именно красота Камиллы во многом была причиной его смятения.

— Не тревожьтесь. Я сделаю все, что в моих силах, и вам не придется беспокоиться за меня, — убедительно произнесла она, вскакивая на коня.

Брови шевалье поползли вверх: он имел все основания сомневаться в словах прекрасной амазонки, однако сейчас ему больше всего на свете хотелось, чтобы она сдержала свое столь заманчивое обещание.

Они прибыли в Экзиль незадолго до захода солнца. Сердце девушки учащенно билось; она волновалась, как пройдет ее первая встреча с гарнизоном. Крепость высилась на фоне голубоватой горы. Неоднократно разрушаемая и перестраиваемая в прошлом, она совсем недавно подверглась последней, самой значительной реконструкции: были расширены фортификационные сооружения, и теперь крепость производила необычайно внушительное впечатление. Возвышаясь на огромной скале, нависавшей над деревней, массивная, но удивительно пропорциональная крепость казалась неприступной. Черепичные кровли выступали за пределы стены, и строгие геометрические формы крепостной стены издали казались огромным негостеприимным домом.

Вскарабкавшись почти на самую вершину утеса, Филипп и Камилла наконец добрались до тяжелых ворот; один из часовых попросил их назвать свои имена. Узнав, с кем имеют дело, солдаты мгновенно бросились открывать ворота; как только офицеры въехали в крепость, они тотчас же закрыли ворота.

Подошли еще двое служилых; они взяли на себя заботы о конях приезжих. Но Черный Дьявол, возбужденный крутым подъемом и большим количеством незнакомых людей, нервничал, и хозяйка вынуждена была сама довести его до конюшни. Поэтому д’Амбремону также пришлось самому проводить своего жеребца.

— Таким образом мы сразу начинаем знакомиться с фортом, — заявил шевалье молодому лейтенанту, выбежавшему им навстречу и чрезвычайно удивившемуся при виде старших офицеров, которые сами вели своих коней, вместо того чтобы поручить их заботам подчиненных.

— Прошу меня извинить, — прошептала Камилла на ухо шевалье. — Я вижу, что из-за меня наш въезд в крепость не соответствует протоколу.

— Не беспокойтесь, — столь же тихо ответил тот. — Иногда бывает неплохо нарушить замшелые правила.

Когда лошадей разместили, офицеры направились к квартире коменданта, с нетерпением ожидавшего их и терявшегося в догадках, отчего гостям понадобилось так много времени, чтобы пересечь двор. Комендант оказался маленьким толстеньким человечком с багровым лицом; при малейшем усилии он начинал потеть. Парик все время съезжал, что свидетельствовало о его глубоком волнении.

— Что-то случилось? — живо поинтересовался он, обменявшись положенными приветствиями с прибывшими офицерами.

— Нет, — заверил его Филипп, — просто мы по дороге завернули в конюшню.

— Мой конь слишком разнервничался, — добавила Камилла.

Услышав звук ее голоса, комендант встрепенулся и внимательно вгляделся в молодого офицера: до сих пор он удостоил его лишь беглым взглядом. На лице его мгновенно появилось выражение полнейшей растерянности: очевидно, он никак не мог поверить своим глазам.

Глядя на него, д’Амбремон едва удержался от смеха.

— Извините, комендант, я забыл предупредить вас, что капитан де Бассампьер — молодая женщина, — совершенно естественным тоном произнес он. — Надеюсь, вы сумеете предоставить ей соответствующую комнату.

— О, я не собираюсь требовать каких-либо поблажек, — быстро вмешалась Камилла.

— И тем не менее моя просьба остается в силе, — внушительным тоном произнес Филипп, властно глядя на Камиллу, дабы пресечь возможные возражения со стороны девушки.

Комендант растерянно взирал на обоих посланцев короля:

— Но, послушайте, полковник, вы же обычно делите комнату с сопровождающим вас офицером! В крепости так мало жилых помещений. Не знаю, смогу ли я найти…

Теперь настала очередь Камиллы растерянно взирать на коменданта. Она совершенно не представляла, как они разместятся в одной комнате с Филиппом! К счастью, шевалье проявил настойчивость.

— Надеюсь, моя просьба будет исполнена, — не терпящим возражения тоном заявил он. — Когда находишься на службе его величества, надо уметь находить выход из любого положения! А сейчас будьте любезны накормить нас ужином: дорога была долгой.

Гостей проводили в столовую. Кроме коменданта и молодого лейтенанта там находились еще пять человек. Среди них был и гарнизонный врач, с ироничной усмешкой наблюдавший за поведением офицеров, смутившихся при столь неожиданном появлении женщины.

Несмотря на все усилия Камилла так и не сумела сохранить утренний безупречный внешний вид, хотя ей очень хотелось предстать перед гарнизоном подтянутым и суровым офицером. Особенно оставляла желать лучшего ее прическа: белокурые пряди падали девушке на лоб, игриво вились вдоль щек, подчеркивая свежесть и чистоту их линий, и это в то время, когда она так стремилась выглядеть бесстрастной и серьезной.

Филипп краем глаза наблюдал за Камиллой; он прекрасно понимал причину восхищения и некоторой растерянности большинства присутствующих здесь мужчин. Однако изумление не умаляло почтения, с которым они взирали на нее: ведь она — посланец самого короля. В трепещущем пламени свечей Камилла выглядела очаровательно; особенно хорошо смотрелись изящно очерченный носик и пленительные губки. Среди сурового сумрачного зала, в этом затерянном среди гор гарнизоне она казалась существом из иного мира. Ее гораздо легче было бы представить возле клумбы с розами или в беседке, увитой глициниями, с прозрачным зонтиком в руках… Однако вела она себя достойно и сдержанно, без всякого намека на кокетство; она столь хорошо владела собой, что если бы не ее красота, появление девушки в обществе офицеров, скорее всего прошло бы незамеченным. Увы, она ослепляла своей красотой и не могла оставить равнодушным даже самого благонравного мужчину.

Единственный человек, на кого, казалось, совершенно не подействовали чары Камиллы, был комендант. Для него прибытие девушки добавляло хлопот; испуганно вращая глазами, он лихорадочно соображал, как ему справиться с неожиданно возникшими проблемами. Он то и дело вытирал платком лоб, что являлось у него признаком наивысшего волнения.

Д’Амбремон задал несколько вопросов относительно жизни форта, напомнил о некоторых сложностях, с которыми ему довелось столкнуться в свой прошлый приезд, и спросил, удалось ли их разрешить. И хотя девушка не всегда понимала, о чем идет речь, она тем не менее внимательно следила за беседой. Внезапно над столом повисла тишина.

— Как чувствует себя ваш дядюшка? — как можно любезнее спросил комендант, дабы поддержать разговор.

— Полагаю, что с ним все в порядке. У меня давно нет от него известий, — ответил Филипп.

— Пожалуйста, передайте ему мои самые искренние пожелания, когда встретитесь с ним.

Камилла с удивлением услышала о существовании близкого родственника шевалье; д’Амбремон никогда не упоминал о нем в ее присутствии. Она сгорала от нетерпения расспросить Филиппа о его родных, но сейчас посчитала свое любопытство неуместным. Словно догадавшись, насколько этот вопрос заинтересовал ее, Филипп повернулся и с улыбкой сказал:

— Мой дядя живет неподалеку отсюда и иногда наносит визит здешним офицерам; он является своего рода официальным связным между мною и гарнизоном.

— И мы всегда с радостью принимаем его у себя! — поспешил добавить комендант. — Вот почему мы сейчас вспомнили о нем.

Камилла решила отложить свои вопросы. Встав из-за стола, комендант отдал распоряжения своему ординарцу, и в ожидании, когда подадут ликеры, офицеры перешли в примыкавшую к столовой маленькую гостиную. Сначала девушка отказывалась от предлагаемых ей напитков: она очень плохо переносила крепкие вина. Но, не устояв перед уговорами врача, наконец согласилась попробовать.

— Наши ликеры изготовляют на основе целебных трав, — объяснил врач. — Они прекрасно способствуют восстановлению сил и великолепны на вкус.

В самом деле, ликер оказался восхитительным: сладкий, ароматный, прозрачного зеленого цвета, он больше походил на вкусный сироп, чем на крепкий напиток. Камилла охотно взяла протянутый ей второй стакан.

— Будьте осторожны, — немного взволнованно заметил шевалье. — Этот ликер гораздо крепче, чем кажется на первый взгляд!

Еще не окончив фразы, он заметил, что девушка смотрит на него совершенно остекленевшими глазами; на лице ее застыло выражение глупого блаженства. Филипп вмиг понял, что произошло. Остальные офицеры пока ничего не заметили.

— Уже поздно, — спокойным голосом заявил он. — Нам пора. Будьте так любезны, комендант, укажите нам комнаты. — Крепко взяв за локоть Камиллу, он потащил ее к выходу из гостиной. — Мы встретимся завтра утром, — добавил он. — А теперь, господа, разрешите откланяться.

Пыхтя и истекая потом, комендант повел своих гостей по темным коридорам; он был слишком озабочен собственными делами, чтобы замечать странное поведение следовавших за ним офицеров.

— Вот комната капитана, — сказал он, распахивая скрипучую дверь. — А комната, которую мы освободили для вас, полковник, находится в противоположном конце коридора.

Камилла буквально висела на своем спутнике; похоже, сознание окончательно покинуло ее. Д’Амбремон не мог бросить ее в таком состоянии.

— Благодарю, — бросил королевский посланец удивленному коменданту. — Но сегодня вечером мы будем спать в одной комнате. Будьте так добры, прикажите принести мне походную кровать.

— Но, полковник, мы же исполнили вашу просьбу! Мы сумели найти…

Шевалье не дал ему завершить фразу. Стремясь поскорее спрятать от коменданта совершенно пьяную Камиллу, он быстро проскользнул в комнату и, невнятно поблагодарив своего провожатого, в растерянности застывшего в коридоре, резко захлопнул дверь.

Осторожно опустив девушку на кровать, он бросился обратно к двери и крикнул вслед уходящему офицеру:

— Комендант, пожалуйста, не забудьте о походной кровати!

Шевалье успел заметить, как, удаляясь, офицер недовольно покачал головой; идя по коридору, комендант про себя ругал д’Амбремона: всегда собранный и строгий полковник сегодня измучил его своими причудами.

Вернувшись в комнату, Филипп некоторое время созерцал вытянувшуюся на кровати Камиллу; мотая головой, она что-то сонно бормотала. Молодой человек никак не мог сообразить, что ему делать. Наконец он решил, что самое лучшее — уложить девушку спать; освежающий ночной сон пойдет ей на пользу, и завтра она встанет свежей и бодрой, как обычно.

Устроившись на краю кровати, он принялся раздевать девушку.

Прежде всего стянул с нее сапоги, затем камзол и жилет. Камилла, хотя он и пытался поддерживать ее в сидячем положении, шаталась из стороны в сторону: она была совершенно неспособна держаться прямо. Наконец она упала шевалье на грудь и, прижавшись к нему, томно прошептала: «Филипп!», вызвав тем самым на лице последнего удовлетворенную улыбку.

— Я здесь! — прошептал он. — В хорошенькое же положение вы себя поставили! Ах, как жаль, что вы ничего не слышите…

Чтобы ему было удобнее снимать с девушки ее короткие штаны до колен и чулки, ему пришлось уложить ее; вид крепких, упругих девичьих бедер несказанно взволновал его. В дверь постучали. Приоткрыв небольшую щелку, он схватил принесенную ему походную кровать, быстро втащил ее внутрь и тотчас же тщательно запер дверь. Крохотные капельки пота, выступившие на лице Камиллы, смешались с дорожной пылью; д’Амбремон, подойдя к туалетному столику, смочил в воде кусок чистой ткани и таким образом умыл ее. Затем расплел белокурую косу — вернее, то, что от нее осталось, — и развязал кружевной галстук, намереваясь продолжить незамысловатое умывание бесчувственного создания.

Вытерев как можно тщательнее следы пыли с нежной золотистой кожи, он расстегнул сорочку и замер, пытаясь унять бешено колотящееся сердце: Камилла зашевелилась, вскинула руки, и сорочка соскользнула с плеч, обнажив белоснежную атласную грудь!

На мгновение Филиппу показалось, что кровь, глухо застучавшая у него в висках, сейчас хлынет наружу. Задыхаясь, словно объятый пламенем, он не мог отвести взора от двух упоительных округлостей, завершавшихся розовыми сосками; казалось, сама природа создала эти нежные холмы для ласк и поцелуев. Сжав зубы и стараясь не смотреть в их сторону, он одеревенелыми руками стащил с девушки последнюю деталь ее одежды и натянул на нее ночную рубашку.

Затем рванулся к окну, распахнул его и глубоко задышал, глотая прохладный ночной воздух и пытаясь изгнать из памяти чарующее видение нагого тела Камиллы. Сердце его рвалось из груди, и ему потребовалась немало времени, чтобы полностью совладать с собой. Ополоснув лицо холодной водой, он установил походную кровать и заходил по комнате; потом остановился перед кроватью Камиллы: девушка лежала спокойно, слышалось ровное ее дыхание. Закинув руку за голову, она крепко спала; лицо ее было по-детски безмятежным, и это благотворно повлияло на охваченного бешеной страстью шевалье. Он наклонился к Камилле и заботливо укрыл ее одеялом; он знал, что здесь, в горах, ночи редко бывают теплыми. И, глядя на нее, он чувствовал, как в нем происходят необратимые перемены: к вожделению прибавилось еще одно, совершенно иное чувство. Внезапно ему показалось, что он получил удар в самое сердце; волна незнакомой доселе любви захлестнула его с ног до головы; и в то же самое время он почувствовал прилив неведомого прежде счастья.

Камилла лежала рядом — беспомощная, хрупкая и бесконечно дорогая; он — ее единственный покровитель, единственный защитник. Она полностью зависит от него; ее красота, невинность находятся в его руках. И он готов защищать ее от всего мира, даже от себя самого, если понадобится!

Отныне он знал: Камилла — единственная женщина, которую он сумел полюбить; она создана для него, даже если сама еще не сознает этого, так же как луна создана для неба. Он едва не поддался искушению запечатлеть нежный поцелуй на ее приоткрытых губах, чтобы пожелать ей спокойной ночи, но подавил в себе это желание, зная, что с трудом потушенный пожар мгновенно может разгореться в нем с новой силой и он уже не сможет справиться с ним. А он ни за что на свете не хотел бы воспользоваться ее опьянением!

Поэтому он удовольствовался тем, что поцеловал лишь кончики ее пальцев, а потом, на всякий случай обозвав себя полным идиотом, улегся спать на походную кровать. И прошло довольно много времени, прежде чем ему удалось уснуть.

Хлынувший в окно поток света залил комнату и разбудил девушку. С трудом ворочая языком, она, стараясь держать прямо раскалывающуюся от боли голову, оглядела комнату, не понимая, каким образом она сюда попала. С трудом она села на кровати и, собираясь с мыслями, обнаружила, что облачена в ночную рубашку; затем в углу заметила шевалье, спящего на складной кровати.

— Филипп? — в изумлении воскликнула Камилла. Ей казалось, что еще вчера молодой человек настаивал, чтобы их поместили в разных комнатах. Как получилось, что он оказался здесь? Разбуженный д’Амбремон потянулся, с трудом прогоняя остатки сна. Распрямившись, сел на кровати; Камилла увидела его обнаженную загорелую грудь, его ловкие и сильные руки.

— Ах, вот вы и проснулись, — произнес он, проводя рукой по лицу. — Как вы себя сегодня чувствуете?

Камилла натянула на плечи одеяло и опустила глаза, чтобы не видеть соблазнительного зрелища, кое являл собой обнаженный по пояс Филипп.

— Вы будете смеяться… — смущено проговорила она. — Но я не помню, как закончился ужин, как я очутилась в этой комнате, в этой кровати!

— При вчерашнем состоянии тут нет ничего удивительного!

— О чем вы говорите?

— Вы были мертвецки пьяны.

Щеки Камиллы сделались пунцовыми:

— Это правда? Мне кажется, я действительно выпила немного больше обычного, но в пределах…

— Это самое малое, что я могу вам сказать. Вы должны были бы предупредить меня, что не переносите алкоголя. Это избавило бы нас обоих от многих неприятных минут.

— А что сказали другие офицеры?

— Я сделал так, что они ничего не заметили.

Несколько минут изумленная Камилла сидела молча. Она боялась задать мучивший ее вопрос:

— Но… почему вы решили ночевать здесь?

— Надо же было кому-то ухаживать за вами: вы пребывали в невменяемом состоянии. Не мог же я рисковать и оставить вас на милость первого же нескромного пришельца!

— Однако… я все-таки сумела раздеться и лечь в постель, — заявила она, пытаясь говорить как можно более уверенно.

— О нет! За вас это сделал я.

— Вы меня раздели? — воскликнула она, надеясь, что он шутит.

— Как мать, которая раздевает своего младенца!

Камилла почувствовала, как ее заливает волна стыда. В отчаянии, словно утопающий, цепляющийся за последнюю соломинку, она взглянула под одеяло, надеясь обнаружить на себе какие-нибудь детали одежды, свидетельствующие о том, что шевалье пощадил ее стыдливость. Но сомнений не осталось: ночная рубашка — ее единственное одеяние. Филипп никогда ничего не делал наполовину!

Камиллу обуял праведный гнев; глаза метали молнии.

— Как вы посмели? — выдохнула она, возмущенная подобным бесстыдством.

— А вы считаете, у меня оставался выбор? — возмутился д’Амбремон. — Здесь нет горничных. Мне надо было либо действовать самому, либо звать на помощь кого-нибудь из офицеров. Я решил не призывать лишних свидетелей вашей невоздержанности.

— И вы считаете, что поступили благородно? Сняв с меня всю одежду, вы смеете говорить о моей невоздержанности? Вы просто нагло воспользовались создавшимся положением!

— А мне почему-то показалось, что я поступил правильно, — резко ответил шевалье, разозленный явно нарочитым возмущением девушки. — Как вы понимаете, я прекрасно мог бы обойтись без этих лишних хлопот.

В самом деле, он провел мучительную ночь, ему все время снились сны, где главная роль отводилась, естественно, Камилле, отчего пробуждение его было отнюдь не радостным. Он пребывал в отвратительном настроении, а эта девчонка еще имеет дерзость заявлять ему, что он перестарался, когда он стал единственной жертвой ее легкомыслия!

— Если вас мучит вполне определенный вопрос, то заявляю вам со всей ответственностью: я не посягал на вашу особу, — уточнил он. — Я вообще старался не смотреть на вас! А если подобного рода истории вас раздражают, в дальнейшем постарайтесь больше не пить: тот, кто пьянеет от одной рюмки, должен обходиться без нее.

Камилла кусала губы; она не знала, чего ей больше стыдно: что она так напилась или что позволила Филиппу увидеть себя обнаженной.

Не заботясь более о душевных терзаниях Камиллы, шевалье сел на край кровати.

— Отвернитесь. Я собираюсь одеваться и не хочу смущать вашу девичью стыдливость.

Не дожидаясь ответа, он встал и направился к окну, распахнул его, не обращая внимания на Камиллу. Девушка едва успела откинуться на подушки и с тихим визгом натянуть себе не голову одеяло; сердце ее бешено колотилось, волнение не поддавалось описанию, когда перед ее взором мелькнуло восхитительное тело Филиппа во всей его торжествующей наготе.

Быстро завершив свой туалет, шевалье подошел к кровати и твердой рукой сдернул одеяло со скорчившейся под ним Камиллы.

— Надеюсь, вы успеете выбраться из своего убежища раньше, чем задохнетесь в нем, — насмешливо произнес он. — Я уже оделся.

Камилла, с пунцовыми щеками, села на кровати; Филипп, улыбаясь, нежно смотрел на нее. Он почувствовал, как волна любви снова накатывается на него, и быстро направился к двери; им обоим предстоял долгий день, заполненный множеством обязанностей; о том, чтобы на виду у всего гарнизона позволить себе хотя бы малейшую вольность, не могло быть и речи. Взявшись за ручку двери, д’Амбремон сухо произнес:

— Ваша одежда здесь, — и он указал на аккуратно развешанную на стуле форму. — Я жду вас во дворе, постарайтесь не задерживаться!

— Филипп! — неожиданно позвала девушка.

— Что?

— А вы уверены, что другие офицеры не заметили, что я была немножко… пьяна?

— Выкиньте это из головы. Думайте лучше о том, что нам предстоит сегодня сделать, и постарайтесь помнить, что вы представляете короля. Полагаю, у вас болит голова?

— Да, — робко призналась она.

— После того как вы позавтракаете, боль пройдет. Так что не теряйте времени и одевайтесь!

И он вышел. Оставшись одна, Камилла в замешательстве принялась грызть ногти; она досадовала, что дело приняло такой неожиданный оборот. Однако она вынуждена была признать что, как обычно, шевалье сумел исправить положение, и ее неосмотрительность осталась незамеченной офицерами гарнизона.

Она быстро оделась, постаравшись сделать это как можно тщательнее, спустилась во двор и присоединилась к д’Амбремону. Он разговаривал с лейтенантами форта и казался чем-то озабоченным. Кивнув Камилле, он быстро окинул ее придирчивым взором, оценивая ее внешний вид.

После завтрака они отправились инспектировать войска; в их задачу входило проверить, как солдаты усваивают военную науку, сколь быстры они в сражении и как умеют обращаться с оружием; затем им предстояло ознакомиться с условиями жизни личного состава. Подобного рода проверки очень показательны и позволяют довольно быстро определить атмосферу, царящую в гарнизоне; опытный глаз сразу выявляет усталых или плохо накормленных солдат, равно как и общий упадок духа в гарнизоне, и как следствие — плохую подготовку всей армии.

Сидя верхом на Персевале, Филипп обратился к воинам с речью; приветствуя солдат от имени короля, он рассказал о стоящих перед ними задачах, произнес несколько хвалебных слов во славу благородного воинского ремесла. Он особо отметил доверие, питаемое монархом к своим солдатам, и прежде всего к тем, кому выпало защищать важные стратегические крепости, каковой является и форт Экзиль. Не забыл он упомянуть о чести воина, о его верности своему долгу, а в заключение сказал, что каждый, кто имеет какое-либо предложение или жалобу, может обращаться к нему напрямую.

Камилла стояла позади Филиппа и любовалась его выправкой. Одна рука его лежала на бедре, другой он держал поводья; говорил шевалье убедительно и непринужденно. Перед девушкой был прирожденный вождь, способный поднять дух солдат, воодушевить войска в самую тяжелую минуту.

Не она одна находилась под воздействием его обаяния; она чувствовала, что окружавшие ее мужчины также жадно внимали убедительным словам шевалье, тем более что часть из них вместе с ним принимала участие в военных кампаниях. Она видела, что слушатели исполнены уважения к этому безупречному офицеру, наделенному всеми качествами, необходимыми для образцового воина; здравомыслием, спокойствием и отвагой, стойкостью и верностью, а также безукоризненными познаниями во многих областях военного искусства.

Завершив речь, Филипп соскочил с коня и направился к Камилле. Теперь им предстояло обойти все помещения форта, дабы убедиться, что они содержатся в достойном виде и не пришли в негодность, а также проверить состояние оружия, равно как и умение людьми владеть им.

— Разделим нашу работу, — решил шевалье. — Тогда уже завтра утром сможем ехать дальше. Я знаю форт лучше, чем вы; значит, я отправлюсь проверять помещения, ибо уверен — от меня трудно что-либо скрыть. Вам же, как большому знатоку оружия, поручаю проверить состояние оружия и умение людей владеть им.

Втайне Камилле страшно хотелось самой или, на худой конец, с кем-нибудь обойти гарнизон. Но препираться не к лицу: она приготовилась исполнять приказ. К тому же она сознавала, сколь высоко оценил шевалье ее познания, доверив такую сложную миссию.

— Слушаюсь, господин полковник! — радостно встрепенулась девушка, вздернув подбородок.

В этом порыве она была столь хороша, что Филипп едва справился с искушением поцеловать ее! Подавив столь несвоевременное желание, он ограничился тем, что договорился с ней встретиться во время обеда. Если к этому времени у нее возникнут какие-либо вопросы, она сможет изложить их ему во время трапезы.

Окруженный тремя офицерами, Филипп собрался уходить; два других офицера приготовились сопровождать Камиллу. Но вдруг девушка остановилась: у нее в голове зародилась некая идея. Возможно, она глупа и ребячлива, но ей необходимо поделиться с шевалье.

— Полковник! — воскликнула она, справедливо подавив в себе первое побуждение обратиться к нему по имени.

Филипп обернулся.

— Могу ли я несколько секунд поговорить с вами лично?

Окружавшие Филиппа офицеры почтительно удалились.

— Что случилось? — спросил шевалье.

— Мне хотелось бы сказать, что обедать…

— Что — обедать? Вы голодны?

— Нет, вовсе нет. Сегодня вы в своей речи призывали солдат обращаться к вам в случае, если у них имеются какие-либо замечания или жалобы…

— Да, я это говорил.

— Но у них же нет возможности даже приблизиться к вам! Если у них есть какие-либо жалобы или просьбы, они не осмелятся высказать их в присутствии остальных офицеров. И я подумала, что, может быть, мы могли бы разделить с ними трапезу; это позволило бы им свободно высказаться…

Она смутилась, почувствовав на себе изумленный взор шевалье.

— Признаюсь, подобная мысль никогда не приходила мне в голову, — ответил он, немного помолчав.

— И вы считаете ее глупой.

Он покачал головой, словно напоминая себе, что от Камиллы всегда надо ждать чего-нибудь необычного; однако в глубине души он восхищался ею.

— Напротив, — произнес он. — Ваша мысль великолепна.

Она с трудом удержалась от выражения бурной радости. — Следует ли предупредить коменданта? — спросила она.

— Ни к чему. Пусть это будет для него сюрпризом. Значит, мы встречаемся здесь с вами в час, а затем вместе отправляемся на бивуак.

— Договорились. До встречи!

И она весело побежала к двум офицерам, почтительно ожидавшим ее в стороне.

Сопровождавшие Камиллу офицеры решили начать проверку с пушек.

— Нет, нет, — возразила девушка, — тяжелые орудия мы оставим на потом, сначала я хочу осмотреть оружие личного состава.

Направившись решительным шагом к солдатам, она тотчас же почувствовала, как на нее повеяло откровенной враждебностью. Совершенно ясно, солдаты не желали, чтобы какая-то девчонка проверяла их воинскую выучку, и ясно давали ей это понять. Разумеется, они не высказывали открыто своего недовольства, однако глухой ропот, насмешливые взгляды и вызывающие выражения лиц откровенно свидетельствовали об их возмущении. Камилла остановилась, откашлялась и обернулась к своим спутникам:

— Прикажите солдатам зарядить ружья. Я хочу посмотреть, как они стреляют.

Первая группа солдат зарядила ружья и открыла огонь по мишеням, расположенным в нескольких метрах от них. Девушка наметанным взором следила за каждым их движением, отмечая все недостатки, любую неловкость в обращении с оружием. Оценив меткость по дыркам в бумажных мишенях, находившихся в конце стрельбища, она вернулась и встала прямо перед солдатами. Скрестив руки, девушка уверенным взором окинула выстроившихся перед ней воинов.

— Неплохо, — произнесла она. — Видно, что вы не теряли времени на учениях. Однако вы вполне можете улучшить свои результаты. — Не обращая внимания на насмешливые взоры, она подошла к солдату, только что перезарядившему свое ружье:

— Уверена, ты мог бы стрелять гораздо лучше, если бы изменил свою позицию. Вместо того чтобы стоять на прямых ногах, перенеси тяжесть тела на одну ногу и немного наклони голову. Вот так…

И, соединяя слово с делом, она прицелилась и спустила курок: мишень была поражена в самое яблочко. Вокруг нее воцарилась гробовая тишина, однако она мгновенно почувствовала, как отношение к ней переменилось. Враждебность уступила место любопытству.

Девушка перезарядила ружье.

— Теперь твоя очередь, — сказала она, возвращая ружье солдату.

Приняв позу, указанную Камиллой, солдат выстрелил; сейчас его результат оказался значительно лучше, чем в первый раз.

— Вот видишь! Этот выстрел оказался более метким.

Вмешался один из офицеров:

— Я огорчен, но вынужден не согласиться с вами, капитан; ваша позиция противоречит уставу. Все солдаты обязаны стрелять из одинаковой позиции; это необходимо для сохранения единства действия полка.

Девушка на секунду задумалась. Она не могла дезавуировать офицера перед его солдатами; однако была твердо уверена, что во время боевых действия главное — это добиться успеха любой ценой.

— Разумеется, вы правы, лейтенант. При осуществлении маневров или же на смотре, — продолжала она, снова повернувшись к солдатам, — ваши движения должны быть слаженными и единообразными, и это очевидно… Однако в бою, когда вы сталкиваетесь лицом к лицу с противником, ваша первейшая обязанность — стрелять как можно более метко. В таком случае вы обязаны твердо знать, из какого положения каждому из вас удобнее всего стрелять.

По рядам пробежал одобрительный гул. Камилла продолжила:

— Отныне во время учений вы обязаны научиться стрелять из двух позиций; прежде всего отрабатываете владение оружием из того положения, которое предписывают вам ваши офицеры и воинский устав. Но наряду с этим вы обязаны развивать свою меткость, а следовательно, определить наиболее удобную лично для каждого позицию для стрельбы. Вам понятно?

Солдаты закивали головами в знак согласия со словами офицера. Девушка подошла к одному из них:

— Покажи мне твое ружье. — Она заглянула в дуло. — Именно это я и подозревала: уход за оружием оставляет желать лучшего.

Солдат, чье ружье она держала в руках, угрюмый широкоплечий детина, был в два раза выше Камиллы. Он испугано смотрел на девушку.

— Ты считаешь, я к тебе придираюсь? — спросила она, не давая сбить себя с толку.

Ответа она не получила.

— Капитан, — отважился вмешаться стоящий рядом солдат, — он вас не понимает. Он родом из Пьемонта и говорит только на наречии своей родной деревни.

Камилла была поражена:

— Но… как же тогда он исполняет команды?

— Он выучил несколько слов, ровно столько, сколько нужно, чтобы не ошибаться при исполнении команд. Иногда один из его товарищей растолковывает ему слова командира.

— И много среди вас таких солдат?

— Хватает, — ответил один из офицеров.

Девушка вздохнула:

— Хорошо! Есть здесь кто-нибудь, кто мог бы перевести ему, что я сказала?

Один солдат сделал шаг вперед:

— Я, капитан.

С помощью переводчика Камилла расспросила пьемонтца, откуда он родом и чем занимался, пока не попал в армию. Парень оказался сыном винодела.

— Скажи мне одну вещь: надеюсь, ты разбираешься в том, как следует делать доброе вино?

Парень утвердительно кивнул головой; лицо его внезапно озарила робкая туповатая улыбка, обнажившая его желтые зубы.

— Так вот, — продолжила девушка, — ты когда-нибудь видел, чтобы виноград давили в грязных чанах, с налипшими на стенки ягодками прошлогоднего урожая, а потом получали бы хорошее вино?

Сказав «нет», парень рассмеялся. Сама мысль об этом была для него совершено невозможна.

— Тогда почему же ты думаешь, что сможешь хорошо стрелять, если дуло твоего ружья наполовину забито порохом? Удачный выстрел — это как хорошее вино: требует многих усилий. Ты меня понял?

Парень одурело взирал на Камиллу. Потом резко забрал у нее из рук ружье и со всей силой принялся его начищать; его решительные действия вызвали у девушки улыбку:

— В будущем постарайся держать свое оружие в порядке… И надеюсь, когда-нибудь нам доведется попробовать твоего вина!

Она отошла от солдата, уверенная, что теперь у этого парня будет самое чистое ружье во всем гарнизоне. Таким же образом она продолжила свой обход войска; она раздавала советы и, если случалась необходимость, взыскивала, делая это добродушным и мирным тоном; постепенно ей удалось завоевать суровые воинские сердца. Она совершено не заметила, как пролетело время, и очень удивилась, когда один из офицеров напомнил ей о часе обеда.

Она направилась на встречу с д’Амбремоном; улыбаясь, шевалье уже направлялся к ней навстречу.

— У вас все в порядке, капитан де Бассампьер?

По виду Камиллы он без слов понял, что она полностью удовлетворена сегодняшним утром. Столь же красноречивы были и лица окружавших ее солдат.

— Почти все, полковник; осталось устранить кое-какие неполадки, а в целом все очень даже неплохо.

— Прекрасно. Значит, мы спокойно можем идти обедать и вскоре окончательно завершим нашу работу.

— Прошу вас, полковник, — указал в сторону каменного здания один из офицеров, — стол накрыт в том же помещении, что и вчера.

— Для вас, но не для нас, лейтенант. Мы с капитаном решили сегодня разделить трапезу с солдатами.

— Но… — попытался протестовать изумленный офицер.

— Не теряйте времени, идите и обедайте со всеми остальными. Скоро вы нам понадобитесь.

Растерянный офицер удалился, однако через несколько минут вернулся обратно, на этот раз в сопровождении коменданта, багрового и потного.

— Вы только полюбуйтесь, — восклицал он, — лейтенант — совершеннейший осел, уверяет меня, что вы собираетесь обедать вместе с солдатами.

— Совершено верно. Надеюсь, вы не находите в этом желании ничего предосудительного?

— Ну да, конечно… нет, в общем-то, да. Скажем так, мы приготовили несколько необычных блюд…

— Если вам так хочется угостить нас, оставьте их на вечер. Мы приехали сюда не пировать, а исполнить поручение его величества. Именно поэтому я принял решение пообедать вместе с солдатами гарнизона. Но, прошу вас, не нарушайте вашего распорядка и отправляйтесь на обед.

— Мы не можем оставить вас одних. Если вы решили обедать под открытым небом, мы присоединимся к вам.

— Не стоит. Делайте так, как привыкли, как будто нас тут нет.

По тону шевалье было ясно, что он не потерпит дальнейших пререканий. Комендант вместе со своим штабом отступили, а Филипп и Камилла направились к гарнизонному раздатчику пищи. Тот протянул обоим офицерам по плошке, наполнил ее ароматным рагу и вручил по куску хлеба.

— Черт возьми, любопытно, пахнет совсем недурно, — тихо прошептал д’Амбремон, чтобы его могла услышать только его спутница.

— А вас что-то беспокоит? — также шепотом спросила Камилла.

— Разумеется! Ведь вы никогда не пробовали солдатской еды, а она, знаете ли, бывает очень разной.

— И вы все же согласились на мое предложение?

— Да, и думаю, скоро вы поймете почему.

И прежде, чем сесть рядом с молодым солдатом, шумно хлебавшим свой суп, шевалье заговорщически подмигнул Камилле. Солдат смутился и перестал есть; он явно неловко чувствовал себя в присутствии знатного вельможи, которому подчинялся сам комендант крепости.

— Итак, солдат, что скажешь относительно сегодняшнего обеда? — спросил его Филипп.

Но Камилла не слушала его. Она уселась немного поодаль и по-своему приступила к делу. Разумеется, шевалье был образцовым офицером, однако он совершенно не владел искусством разговора с простыми людьми; даже когда он очень старался быть любезным, в голосе его все равно прорывались снисходительные, даже надменные нотки, свидетельствовавшие о том, что он прекрасно усвоил уроки дворянского воспитания, и собеседники обычно быстро замыкались в себе.

Камилла выросла в деревне, среди крестьян, ей были понятны и близки их чувства. Она не презирала их из-за того только, что они грубы и необразованны, не видела в них низших существ; она была убеждена, что благородство человека зависит от его сердца и его поведения, а не от громкого титула. В этом она походила на своего деда, умевшего ценить людей за их таланты, а не за принадлежность к аристократии.

Сейчас ей прежде всего необходимо завоевать доверие нескольких солдат, чтобы они, почувствовав себя свободно, стали рассказывать о своей службе. Она заметила одного молодого парня, с завидным аппетитом поглощавшего обед, и устроилась рядом с ним. Некоторое время она сидела молча, казалось, полностью сосредоточившись на еде. Опустошив наполовину свою миску, она тяжело вздохнула:

— Уф! Больше не могу. Похоже, повар положил мне слишком большую порцию. — Повернувшись к жующему рядом солдату, она предложила: — Может быть, ты поможешь мне справиться с этим рагу? Я не хочу, чтобы мой начальник заметил, что я не доела обед; он постоянно упрекает меня за чахлый вид.

Солдат не заставил себя просить. Оглядевшись, он быстро перелил содержимое миски Камиллы в свою и пробормотал:

— Вот так будет неплохо!

— Спасибо, — поблагодарила его Камилла. — Как твое имя?

— Гаспар.

— Ты не из Пьемонта?

— Нет, я из Савойи.

— Вот как! Значит, мы земляки. Я тоже родилась в Савойе…

— А где, если не секрет?

— Возле Анси.

— У меня там живут родственники. Но сам я родом из Морьенна…

Несколько минут они обменивались воспоминаниями о разных уголках своего родного края. Камилла ловко перевела разговор на местную кухню, а потом перешла к кухне гарнизонной.

— А хлеб, — внезапно спросил парень, пристально глядя на кусок, от которого Камилла время от времени отщипывала по крошке, — вам он тоже больше не нужен?

Сдерживая улыбку, она отщипнула последний кусочек и протянула оставшийся ломоть солдату:

— Держи, ешь.

— Так вы уверены, что больше не голодны?

— Разумеется, — солгала она.

В действительности ей страшно хотелось есть, просто она привыкла есть медленно. Она никогда не набрасывалась на пищу, как делал это сидевший рядом с ней молодой солдат, усиленно работавший челюстями; впрочем, тот не мог понять, как можно тянуть с едой: если перед тобой еда, надо есть!

Но Камилла не пожалела о своем поступке, потому что, насытившись, солдат проникся к ней доверием и пустился в весьма любопытные откровения. Постепенно к ним подошли его товарищи, которые стали дополнять его рассказы. И вскоре все они уже разговаривали с девушкой как со старым приятелем.

Д’Амбремон, издали наблюдавший за этой сценой, с тревогой смотрел, как вокруг Камиллы образовывается плотный круг солдат; видя, с какой легкостью Камилла завоевала доверие гарнизона, он почувствовал укол ревности и счел необходимым вмешаться:

— Капитан!

Девушка мгновенно вскочила; тон шевалье был весьма далек от любезного.

— Что случилось, полковник? — спросила она, не двигаясь с места.

— Вы очень обяжете меня, если подойдете поближе. Мне надо с вами поговорить.

Она ошибалась или же Филипп действительно был рассержен? Встревоженная, она встала и, пообещав своим сотрапезникам продолжить начатый разговор, направилась к своему начальнику.

Совершенно невозмутимый, шевалье стоял скрестив руки на груди и ждал ее. Однако Камилла уже научилась распознавать, когда он бывал недоволен, и сейчас ясно видела, что он чем-то рассержен.

— Филипп? — вопросительно прошептала она.

— Кажется, я просил вас не отходить от меня далеко, — процедил он сквозь зубы.

— Но… Я никуда не отходила! Я просто разговаривала с солдатами.

— Для этого не надо было садиться так далеко от меня. Тем более что я не узнал ничего интересного…

— Это и неудивительно. С вашими-то методами! — усмехнулась она.

— А у вас есть возражения?

— И очень много. Во всяком случае, мне удалось выяснить некоторые любопытные вещи.

— Какие именно? Какие в гарнизоне секреты?

— В общем-то, ничего серьезного. Однако, похоже, интенданты занимаются перепродажей продуктов; в отдельные дни порции солдат бывают просто крошечными. Так продолжается уже несколько лет, и ни один офицер ничего об этом не знает. Потому что ни один солдат не смеет жаловаться.

И Камилла подробно рассказала Филиппу обо всем, что ей удалось узнать. Тот внимательно слушал, время от времени кивая головой.

— Итак, значит дело все-таки в этом. Каждый раз, приезжая с проверкой в этот гарнизон, я чувствовал, что здесь происходит нечто непонятное, тайно подрывающее боевой дух людей, но ни разу не сумел докопаться до истины. А оказывается, речь идет всего лишь о продовольствии!

— Не забывайте, питание занимает большое место в жизни этих людей. Это, по сути, единственное доступное им удовольствие.

— И вы сами обо всем догадались?

— О нет! Мне просто рассказали об этом. Когда умеешь разговорить людей, завоевать их доверие, всегда остаешься в выигрыше.

— Я никогда не забуду этого урока. А сейчас идемте к коменданту, надо доложить ему о выявленных вами злоупотреблениях.

Филипп взял дело в свои руки, а Камилла вернулась к прерванной проверке, предоставив шевалье и коменданту возможность вести расследование. Известие о незаконной торговле солдатскими продуктами обрушилось на коменданта словно гром с ясного неба: он никогда не подозревал, что интенданты его гарнизона нечисты на руку! Нет, он просто не переживет этой новой напасти, обрушившейся на его голову! И зачем только к ним занесло этих злосчастных королевских эмиссаров! Теперь он страстно желал, чтобы они как можно скорее убрались восвояси и жизнь в гарнизоне снова вошла в свое привычное русло.

В душе д’Амбремон вынужден был признать, что Камилла блестяще справилась со своей задачей. Чтобы преуспеть там, где шевалье ничего не мог сделать в течение нескольких лет, ей хватило нескольких минут… Раза три-четыре в год по поручению Виктора-Амедея д’Амбремон ездил в этот гарнизон и всякий раз чувствовал, как среди солдат нарастает скрытое недовольство. И каждый раз, задаваясь вопросом, каковы могут быть его причины, он не получал на него ответа. С виду все шло своим чередом: как и везде, тягучая рутина. В конце концов он решил, что дело исключительно в безликом характере коменданта, добросовестного служаки, не обладавшего никакими талантами, в том числе и способностями военачальника. Но вот явилась неопытная Камилла и мгновенно узнала, откуда проистекает зло. Впрочем, нечестность интендантов являла собой всего лишь часть вопроса; главной проблемой гарнизона крепости была слишком замкнутая иерархия. Офицеры, не будучи ни жестокими, ни излишне строгими, тем не менее совершенно равнодушно относились к солдатским нуждам. Основные трудности возникли из-за отсутствия связи между офицерами и солдатами; девушка подметила это, исправила ошибку и сразу выведала секрет, столь тщательно оберегаемый от офицеров.

Итак, Филипп вынужден был добавить еще два качества в длинный список достоинств Камиллы: гибкость и открытость ума. Он также должен был признать ее умение ориентироваться в сложной ситуации. Она впервые совершала инспекторскую поездку в гарнизон и прекрасно справлялась со своей задачей, вызывая тайное восхищение Филиппа. Сначала ему казалось, что она будет чувствовать себя неуверенно, что у нее возникнет масса трудностей и она запросит у него помощи; но ничего подобного не случилось. Она прекрасно выполнила свое задание, сумев побороть первоначально враждебное отношение к себе мужчин. Поистине Камилла — необыкновенная женщина; он впервые встретил такую, и не мудрено, что влюбился в нее!

Еще тогда, в тюрьме, где она была всего лишь ничтожной узницей, он угадал в ней недюжинную натуру и с трудом поборол в себе восхищение ею. Теперь он перестал сопротивляться ее обаянию, наоборот, с радостью поддавался ее чарам и ждал, когда же наконец сможет безудержно предаться своей страсти; он не сомневался, что этот миг непременно наступит!

Совершенно не подозревая, какой восторг вызвал в душе Филиппа ее успех, Камилла спокойно продолжила работу. Теперь ей предстояло проверить состояние крепостной артиллерии и убедиться, в порядке ли орудия.

Ее познания относительно пушек были значительно более скромными, поэтому она обратилась к опыту и знаниям сопровождавших ее офицеров. Впрочем, она быстро убедилась, что все батареи находятся в боеспособном состоянии, а канониры отличаются завидной меткостью.

К вечеру она была готова представить шевалье подробный рапорт о том, что ей удалось сделать и увидеть за сегодняшний день. Они встретились за ужином — теперь уже вместе с офицерами; за столом зашел разговор об интендантах, чье воровство было обнаружено исключительно благодаря проницательности Камиллы. Комендант и Филипп размышляли, какому наказанию подвергнуть преступников, обкрадывавших своих товарищей. Речь шла о поваре и об одном из его помощников, отвечавшем за снабжение гарнизона; никому никогда даже в голову не пришло бы заподозрить их, настолько благоприятное впечатление они производили. Именно повар оказался подстрекателем. Он же добился молчания солдат, установив среди них настоящий террор.

— Надо примерно наказать воров, чтобы другим неповадно было! — пылко воскликнул комендант. — Никто не смеет безнаказанно обирать солдат короля. Я считаю, их следует повесить!

Камилла нахмурилась:

— Повесить? Не слишком ли это суровое наказание?

— Зато мы обезопасим себя от повторения подобной истории!

— Но, убив этих людей, вы не достигнете желаемого; необходимо более внимательно относиться к солдатам в гарнизоне, только тогда вы избежите ее повторения! — Камилла притворилась, будто не заметила сурового взгляда д’Амбремона, брошенного на нее с другого конца стола, и с жаром продолжала: — Мне кажется, крайние меры никогда не помогали решению вопросов — ни в армии, ни где-либо.

— И что же вы предлагаете? — спросил комендант, не решаясь возражать эмиссару короля, хотя его мнение полностью отличалось от мнения последнего. — Кнут, позорный столб или отрубание руки?

Камилла широко открыла глаза; мысль о том, что из-за нее два человека будут подвергнуты пыткам, ужаснула ее. Зачем только она вмешалась в это дело? Вернее, почему она не решилась идти до конца и, выявив виновных, не отправилась к ним сама и не наказала их так, как считала нужным она?

Филипп догадался, какие мысли терзают девушку. И, так как комендант, еще раз настоятельно подчеркнув необходимость наказания, повернулся к нему за поддержкой, задумчиво начал:

— Разумеется, подобный проступок заслуживает наказания. Но у нас имеются две возможности решить вопрос: или мы делаем их преступления достоянием гласности, и тогда вы становитесь к ним причастны, ибо напоминаю вам, что, будучи комендантом форта, вы отвечаете за все, что здесь происходит, или же мы улаживаем вопрос менее официально и соответственно принимаем более гибкие решения.

— Но… я совершенно не виноват в том, что эти два мерзавца злоупотребили своим положением!

— Увы, виноваты. Старший офицер несет ответственность за своих подчиненных. Так гласит устав, и никто, даже я, не имеет права не соблюдать его.

— Бог мой, но что же мне делать? — воскликнул ошалевший комендант.

Д’Амбремон повернулся к Камилле:

— Ваше мнение, капитан?

Она колебалась, продолжая размышлять:

— Мне кажется, следует вызвать этих людей и выяснить, что у них за душой. Если речь идет о закоренелых злоумышленниках, я бы с позором выгнала их из армии. Но, если бы я обнаружила, что они только оступились, я бы постаралась усовестить их; а в наказание заставила бы делать всю черную работу, необходимую для всего гарнизона…

— Пусть будет так, — отрезал Филипп, к великому удивлению девушки, ожидавшей, что он мгновенно высмеет ее.

Она бросила на шевалье взгляд, исполненный признательности. Д’Амбремон встал:

— Пора ехать! Я доволен, что нам удалось прийти к полному согласию. Господа, мы прощаемся с вами: завтра на заре мы покидаем Экзиль. А теперь, комендант, проводите нас в комнаты; сегодня я проведу ночь в том помещении, которое вы мне любезно приготовили вчера вечером; походная кровать оказалась слишком неудобной!

Он понимал, что ему необходимо выспаться, и чувствовал себя не в состоянии провести подле Камиллы еще одну ночь, борясь со своей страстью. Уж лучше он будет спать как можно дальше от нее! Дойдя до дверей своей комнаты, девушка обернулась к шевалье; присутствие коменданта стесняло ее, и она не могла выразить Филиппу всю свою благодарность. Поэтому она удовольствовалась тем, что своими ясными глазами взглянула прямо в глаза молодого человека и прошептала: «Благодарю и доброй ночи!»; слова эти значили очень много, и они дошли до самого сердца шевалье.

Теперь д’Амбремону захотелось как можно скорее вновь оказаться один на один с прекрасной чаровницей!

Вставало солнце. Направляясь к конюшне, Филипп и Камилла с удивлением обнаружили, что гарнизон в полном составе выстроился, чтобы проводить их. Девушка рассеянным взором окинула ряды воинов, полагая, что такова обычная процедура проводов высшего начальства; однако шевалье был совершенно иного мнения; ни к кому не обращаясь, он тихо проговорил:

— Впервые такое вижу!

— Камилла удивленно вскинула голову:

— Разве это не уставная церемония?

— Нет, — лаконично ответил он.

Внимательно всмотревшись в лица солдат, девушка отметила, что, в отличие от вчерашнего дня, сегодня воины испытывали при виде ее совсем иные чувства; она заметила что-то похожее на обожание, но никак не могла подобрать этому ощущению точное определение. И вдруг… Теперь она готова была в этом поклясться… Нет, она не ошиблась: это была благодарность! Однако чудеса еще не кончились; неожиданно она увидела направлявшуюся ей навстречу группу солдат, с трудом удерживавших в руках огромный сверток, откуда торчали самые разнообразные вещи. Там было все: от съестных припасов, окороков, вин… до столовых приборов, ножей, носовых платков, трубок и тому подобных штучек.

Ошеломленная Камилла взирала на солдат; они протягивали ей этот узел, и она совершенно не представляла, как ей следует поступить. В поисках совета она обернулась к Филиппу. Но сейчас д’Амбремон напоминал мраморную статую: лицо его не выражало ни гнева, ни насмешки; он сосредоточенно молчал.

Вынужденная сама справляться с непредвиденной ситуацией, она решила прямо спросить выстроившихся перед ней солдат.

Ей показалось, что от ее слов те изрядно смутились. Наконец один из них заговорил:

— Это просто несколько подарков вам на память, чтобы вы не забывали Экзиль и знали, что здесь, в форте, никто никогда не забудет вас.

Опустив глаза, Камилла кусала губы, взволнованная и смущенная одновременно. Она взирала на эту гору подарков, и ей становилось смешно: неужели эту кучу солдат назвал «несколькими подарками»? Девушка прекрасно понимала, что ни за что не сможет все увезти. Однако она не хотела оскорблять людей, от чистого сердца желавших ей добра. Вскинув голову, она обратилась к ожидавшим ее ответа воинам:

— Я от всего сердца благодарю вас всех. Но я отнюдь не заслужила какой-либо особой благодарности. Приехав сюда, я всего лишь исполнила свой долг, так же как вы каждый день исполняете свой. И я вовсе не заслуживаю особого восхищения. Единственное, что имеет для нас значение, и вы все прекрасно знаете, о чем я говорю, — это достойное исполнение нашего долга, мужественное и сознательное… Я не могу взять с собой ваши подарки и не могу выбрать какой-либо один из них, не рискуя обидеть остальных; поэтому я принимаю их все и тут же возвращаю вам обратно в знак дружбы и признательности. Ибо, только находясь рядом с вами, солдаты, я наконец поняла, что создана для воинской службы. Это мое призвание, но только благодаря вам я это почувствовала. Еще раз спасибо вам за все!

Завершив свою речь, Камилла вскочила на коня и, приветливо кивнув офицерам, в сопровождении Филиппа направилась к воротам; последний явно опасался, как бы волнующие минуты прощания не растянулись на долгие часы.

Когда они выехали на дорогу, шевалье наконец удостоил девушку улыбкой:

— Черт побери, я вижу, что гарнизон Экзиля не стал исключением из общего правила!

— О каком правиле вы говорите?

— Искомое правило гласит: любой мужчина, появившийся в поле вашего зрения, тут же попадает под воздействие вашего обаяния.

Изумленная Камилла воззрилась на д’Амбремона: она ожидала любого ответа, но только не такого. Это, должно быть, шутка, Филипп, как обычно, решил посмеяться над ней. Однако по его лицу она не могла этого сказать: оно выражало спокойствие и искренность. Она слегка покраснела; если дело так пойдет и дальше, то ее гордыня разрастется до неимоверных размеров от избытка похвал.

— Вы всем нам преподнесли хороший урок, — продолжал Филипп. — И в первую очередь мне, ведь я тоже был уверен, что солдаты хотели сурово наказать тех, кто их обманывал. В действительности же они оказались благодарны вам за то, что вы избавили от позора людей, которых они несмотря ни на что считают своими.

— Так вы полагаете, что именно в этом и заключается причина их поступка?

— Несомненно. Из этого следует, что чрезмерная строгость не всегда хороша…

— А вы до сих пор в этом сомневались?

— До сегодняшнего дня — да. Словом, я доволен, что мы наконец покончили с этим гарнизоном. Полагаю, в Фенестреле все будет гораздо проще. Тамошний комендант гораздо более приятный человек.

— И он не почтет за чрезмерный труд найти для нас раздельные комнаты?

Филипп звонко расхохотался:

— Нет, успокойтесь. В крайнем случае он уступит нам свои апартаменты.

— Тогда все прекрасно! Ибо, признаюсь вам, эти опасения были у меня единственными.

И, пришпорив коня, она помчалась вперед по ровной дороге, оставив шевалье далеко позади; впрочем, последний не спешил ее нагонять. Оставаясь сзади, он мог спокойно наслаждаться зрелищем ее хрупкой изящной фигурки; во время пребывания в форте он был лишен этого удовольствия и ему приходилось постоянно притворяться безразличным и холодным.

Но теперь, до самого их прибытия в Фенестрель, он был волен любоваться Камиллой сколько ему угодно, и он собирался воспользоваться этой привилегией.

Они спустились почти до Сюза, затем перебрались в соседнюю долину и начали подниматься ко второй крепости. До сих пор погода была к ним благосклонна; стояли приятные теплые дни. Однако внезапно подул необычайно жаркий ветер, и путешественникам стало казаться, что они находятся в раскаленной печке. Даже сняв камзолы и жилеты, оба задыхались от жары.

Камилла принялась расспрашивать, далеко ли еще до крепости.

— Фенестрель находился на расстоянии птичьего полета, то есть не более чем в трех лье, — ответил Филипп — однако дорога, ведущая туда, извивается самым немыслимым образом, поэтому вы вполне можете удвоить расстояние.

— А кажется, до форта рукой подать…

— Поверьте, это всего лишь обман зрения!

— И когда же мы приедем на место?

— Если все будет хорошо, то через пять часов. Мы сможем начать нашу проверку сразу после обеда, если, конечно, вы не слишком устали.

— Нет, нет, я прекрасно себя чувствую, — живо ответила она.

— Что ж, тем лучше, ибо там, наверху, комфорта еще меньше, чем в Экзиле.

— Вы уверены? — недоверчиво произнесла девушка, наморщив свой хорошенький носик, чем несказанно рассмешила шевалье.

— Абсолютно. Так что, если вы пожелаете, мы можем провести в крепости всего лишь одну ночь, а затем отправиться в жилище гораздо более удобное.

— А где это?

— Сюрприз, — хитро прищурившись, таинственно произнес он. Он подошел к ней совсем близко и с обезоруживающей улыбкой на лице протянул ей стакан воды; тут же она почувствовала, как вся ее самоуверенность, обретенная за время пребывания в Экзиле, мгновенно улетучилась. Первым ее побуждением было бежать куда глаза глядят, лишь бы очутиться подальше от Филиппа, но она вовремя опомнилась. Что бы там ни было, но во время их пребывания в крепости он доказал, что полностью доверяет ей; теперь она обязана ответить ему тем же.

Она не стала открыто выражать свое недоверие: сейчас не время. К тому же это могло показаться просто невежливым. Она взяла железный стаканчик и мелкими глотками принялась пить, ожидая, что Филипп отойдет. Однако он не двигался с места, стоял, немного склонив голову, и наблюдал за ней своими блестящими глазами.

Камилла не выдержала, отступила, пытаясь стряхнуть с себя опасные чары, и, выдавив из себя улыбку, опасливо произнесла:

— Я вас еще не поблагодарила…

— За что?

— За доверие, оказанное мне в Экзиле. Я знаю, своим вмешательством я нарушила привычное течение жизни всех обитателей крепости; наверное, я должна была бы вести себя более сдержанно; к тому же вы наверняка ожидали от меня большей дисциплинированности.

— Разумеется, все это верно — в определенной степени. Однако я не жалуюсь на ваше поведение, совсем напротив. Ваши действия снискали вам заслуженный успех.

— Да, но если бы все обернулось иначе?

— Думаю, это не ваш случай. К тому же вы действовали не наугад, а все время советовались со мной. Это главное. Предприимчивый ум — это прекрасно, он заставляет всех двигаться вперед, даже в армии. Ошибки случаются только тогда, когда о своих действиях не сообщаешь старшему по званию. Вы меня понимаете?

Она кивнула головой. Филипп снова подошел к ней:

— Если говорить обо мне, то я могу сказать только одно: я безмерно горжусь вами.

Сердце Камиллы бешено заколотилось, и не только потому, что она удостоилась похвалы шевалье: Филипп подошел к ней и нежно откинул несколько белокурых прядей, упавших на глаза девушке. Ее заворожил вид его суровых, плотно сжатых губ, которые, казалось, тянулись к ней. Девушка вздохнула: — Полагаю, нам пора ехать, — робко произнесла она.

Шевалье коротко усмехнулся и удержал уже развернувшуюся Камиллу:

— Нам некуда торопиться… Я хотел бы поговорить с вами.

— А нельзя ли отложить этот разговор? Если мы приедем в Фенестрель слишком поздно, то не успеем завершить инспекцию и будем вынуждены остаться там. А я с нетерпением ожидаю вашего сюрприза!

— Нет, сейчас вам все же придется меня выслушать. Я не задержу вас надолго.

Камилла попыталась возразить.

— Это приказ! — полушутя, полусерьезно ответил он.

Не понимая, смеется д’Амбремон или нет, девушка решила подчиниться:

— Итак, я вас слушаю.

— Идите сюда, давайте посидим вместе на этом камне. И пожалуйста, не надо возражать, мы только теряем драгоценное время.

Она не решилась сопротивляться и исполнила его просьбу. Он снова взял ее за руку и принялся перебирать ее тонкие пальцы.

— Почему вы меня так боитесь? — вдруг в упор спросил он.

Она едва не подскочила, но он удержал ее:

— Вот видите!? Даже сейчас вы пытаетесь убежать от меня. Почему? Будьте хоть раз откровенны со мной. Я знаю, раньше я был груб с вами, но это в прошлом. Я не могу поверить, что вы до сих пор держите на меня зло.

— Конечно, нет…

— Тогда в чем же дело? Я мог бы предположить, что вы вообще боитесь мужчин, но это не так; ваше поведение при дворе свидетельствует об обратном.

— Вы же знаете, это всего лишь видимость, своего рода игра, и я никогда не захожу слишком далеко.

— Не сомневаюсь. Однако вы, к примеру, позволяете Ландрупсену делать то, в чем отказываете мне. Мне бы хотелось знать почему.

— А что, если я немножко влюблена в него?

— И поэтому вы боитесь меня?

— Нет.

— Тогда что же?

Она попыталась уйти от ответа: — Но с чего вы взяли, что я боюсь вас? Вот уж поистине странная мысль!

— Камилла, хотя бы раз скажите мне правду.

— И вы мне обещаете, что мы тотчас же тронемся в путь?

— Может быть.

«Надо решаться», — подумала она. Совершенно ясно, что Филипп не двинется с места, пока не получит ответа на свой вопрос. Приходилось отвечать. В конце концов, это позволит ей высказать ему всю правду.

— Ну хорошо, вы правы, действительно вы иногда пугаете меня, — начала она. — И раз вы хотите услышать честный ответ, то знайте: вы слишком обольстительны.

— Слишком обольстителен?

— Да. С вами я всегда чувствую себя дичью, которую вы пытаетесь загнать и присоединить к своим охотничьим трофеям.

— И вам это не нравится?

— Разумеется, нет!

— Это любопытно, других женщин это никогда не смущало.

— Желаю им счастья!

— И если бы не это неприятное ощущение, то вы бы не стали бегать от меня?

— Без этого ощущения, господин Дон Жуан, вы перестали бы быть тем шевалье д’Амбремоном, чьим любовным подвигам завидуют все двенадцать пэров.

Досада, прозвучавшая в ее голосе, не ускользнула от Филиппа. Он никогда бы не подумал, что его многочисленные победы могут очернить его в глазах Камиллы. Неужели ей не нравится, когда вокруг щебечут жаждущие его внимания дамы? Неужели она хотела сохранить своего мужчину только для себя одной так же, как он сам желал изгнать из жизни девушки всех вьющихся вокруг нее претендентов?

Итак, она боялась принадлежать мужчине, который принадлежал многим женщинам! Изумленный подобным открытием, он даже не попытался удержать Камиллу, и та, встав, с решительным видом направилась к своему коню.

Однако ему удалось услышать из ее уст, что в ее глазах он обольстителен; впрочем, об этом он уже догадывался. Осталась настороженность, которую она испытывала к мужчине, пользующемуся неумеренным вниманием женщин. Если он хочет преодолеть эту настороженность, ему некоторое время придется вести жизнь аскета. Но способен ли он на это? Уже после трех дней воздержания он ощущал, как все тело его словно объято пламенем; мучения его еще усугубились после той ночи, когда ему пришлось раздевать пьяную Камиллу.

С другой стороны, требование девушки к ее избраннику — принадлежать исключительно ей — наполняло Филиппа радостью, ибо в будущем сулило ему неземное счастье. Цельная натура Камиллы не позволяла ей ничего делать наполовину; раз решившись, она не останавливаясь шла до конца.

Сейчас больше, чем когда-либо, он был уверен, что она создана для него. Но как убедить ее в этом?

Вскочив на Черного Дьявола, Камилла начинала проявлять нетерпение; она видела, что шевалье продолжает сидеть, погруженный в собственные мысли, и совершенно не расположен трогаться с места. Она испугалась, что своей прямотой оскорбила его. А именно сейчас ей ни за что на свете не хотелось бы обидеть его. В последнее время он был на удивление любезен и предупредителен с ней.

Направив коня в сторону шевалье, она ласково позвала его:

— Филипп!

Он поднял на нее глаза; казалось, он ожидал, что она позовет его.

— Конечно, я не могу бесстрастно относиться к вашим бесчисленным победам. И тем не менее я должна признать, что поистине восхищаюсь вами. В моих глазах вы самый совершенный дворянин во всем королевстве; поэтому не стоит слишком огорчаться из-за моих слов. Они весьма относительны…

Не отвечая, д’Амбремон встал, подошел к Персевалю и вскочил в седло. Затем повернулся к своей спутнице и, церемонно поклонившись, насмешливо произнес:

— Благодарю вас, сударыня, за эти слова утешения. Мое самолюбие так ожидало их! А теперь, пожалуйста, извольте следовать за мной.

Она слегка покраснела и вдруг, неизвестно почему, почувствовала себя смешной. Но вскоре позабыла все свои сомнения и полностью сосредоточилась на дороге: каменистая, она петляла из стороны в сторону и требовала от путешественников повышенного внимания.

Филипп остановился. Нахмурившись, он смотрел на небо, которое начинало затягиваться тучами.

— Что-то случилось? — поинтересовалась девушка.

— Боюсь, как бы нас не застала в пути сильная гроза.

— Вы уверены? Но, может быть, эти облака рассеются или ветер унесет их в другую сторону?

— Нет. Они выстроились как раз над долиной, вон над той узкой расселиной, и скоро мы окажемся в самом центре ненастья.

— Но почему вас это так волнует?

Он с удивлением посмотрел на нее:

— И это спрашиваете вы? Значит, мне показалось и вы больше не боитесь гроз?

— Боюсь, но только когда я одна. Рядом с вами я почти ничего не боюсь.

— Скажите-ка! Я в восторге; оказывается, в списке ваших страхов я занимаю второе место — после природных катастроф.

Она мрачно посмотрела на него:

— Кроме шуток, Филипп, разве мы не успеем добраться до Фенестреля до начала грозы?

— Не думаю.

— Давайте попытаемся.

— Как вам угодно, неустрашимая мадам!

Они продолжили свой путь. Пошел дождь, вдали зазвучали раскаты грома. Филипп краем глаза наблюдал за Камиллой, но она выглядела невозмутимой; все усилия ее были направлены на сдерживание Черного Дьявола, начавшего проявлять признаки беспокойства.

Дождь становился все сильнее. Но по-прежнему было жарко, и ни один из всадников не подумал накинуть капюшон. Они только поглубже надвинули на лоб треуголки, чтобы льющаяся сверху вода не мешала видеть дорогу.

Недалеко от них блеснула молния; лошади шарахнулись, но всадники сумели удержать их и направить в нужную сторону. Однако вскоре тропинка превратилась в бурный горный поток. Шевалье остановился и, перекрывая шум льющего как из ведра дождя, крикнул:

— Мы не можем ехать дальше. Это слишком опасно. Вода несет с собой острые камни, лошади могут пораниться. Попытаемся найти убежище в скалах: там, вверху, я вижу несколько небольших гротов.

— Это невозможно, — ответила девушка, также стараясь перекричать дождь. — Лошади не смогут туда забраться.

— Давайте попытаемся. Это единственное, что мы можем сделать!

Спешившись, они взяли лошадей под уздцы и осторожно повели их по откосу, ведущему к гротам. Сильный порыв ветра едва не сорвал с них шляпы, и они были вынуждены надвинуть их почти на самые глаза. Дождь хлестал прямо в лицо, что еще больше усложняло задачу.

Филиппу первому удалось втолкнуть Персеваля в укрытие и привязать его; потом он тотчас же спустился, чтобы помочь Камилле, которая никак не могла справиться со своим возбужденным конем: он упирался и отказывался идти вперед. Наконец вдвоем им удалось утихомирить своенравное животное, укрыть его в расселине и спрятаться самим. Они промокли до нитки, но, взглянув друг на друга, тотчас расхохотались: запыхавшиеся, но довольные, они радовались, что им удалось добраться до этого пусть и ненадежного, но все же укрытия. В гроте было довольно прохладно, и девушка зябко поежилась.

— Вам следует переодеться, — произнес д’Амбремон. — Иначе вы рискуете простудиться.

— Вовсе нет, — живо отозвалась Камилла, не желавшая раздеваться в присутствии шевалье. — Мне не холодно.

И, не выдержав, тотчас же чихнула, опровергая, таким образом, свое заявление.

— Я закрою глаза, обещаю вам, — настаивал офицер.

Внезапно она перестала улыбаться.

— Позвольте мне усомниться в надежности вашего обещания, — дерзко бросила она.

— Не кипятитесь; позвольте лишь смиренно вам заметить, что вам, собственно говоря, больше нечего скрывать: ваша промокшая рубашка столь же прозрачна, как сама вода.

Это была чистая правда. Намокнув, тонкая ткань облепила тело Камиллы. Сконфузившись, девушка быстро отвернулась, вскрикнув от смущения. Она полезла за второй рубашкой, спрятанной на дне дорожной сумки, притороченной к седлу Черного Дьявола; эту рубашку она уже надевала в первый день путешествия, и каково же было сейчас ее удивление, когда она обнаружила ее совершенно чистой — выстиранной и выглаженной; очевидно, кто-то в Экзиле позаботился о ней! Это открытие наполнило Камиллу неизъяснимым блаженством, и, преисполнившись благодарности к неизвестному другу, взявшему на себя обязанности прачки, она с наслаждением натянула на себя не только сухую, но и чистую одежду.

В превосходном настроении она вернулась к д’Амбремону, который, стоя спиной к гроту и скрестив на груди руки, изучал состояние атмосферы.

Камилла чувствовала себя расслабленной и отдохнувшей.

— Вам тоже следует переодеться, — заметила она, невольно любуясь торсом молодого человека, облепленным насквозь промокшей рубашкой.

— Слушаюсь, капитан! — усмехаясь, ответил он.

Сейчас он был еще более обольстителен, чем всегда: мокрые черные пряди прилипли ко лбу; стекая по щекам, капельки воды выбирали себе путь, подчеркивающий правильность черт его мужественного лица; затем они попадали на шею и терялись под расстегнутым воротником.

Он быстро переоделся в сухую рубашку и, подойдя к Камилле, протянул ей плащ:

— Держите. Закутайтесь в него, так вы спасетесь от сырости. И давайте что-нибудь поедим. — Он развернул дорожную провизию, которой снабдили их в Экзиле. — Однако в этот раз они нас балуют, — минутой позже воскликнул шевалье, обнаружив большое количество съестных припасов. — Так не часто бывает. Держите, эту бутылку вручил мне какой-то солдат специально для вас. Он просто умолял меня не забыть и передать ее вам, утверждая, что вы сами просили его об этом.

— Я? А кто это был?

— Не знаю. Какой-то тип весьма мрачного вида; пьемонтец, не говорящий ни слова по-французски.

— О! Это он!

— Вы знаете, о ком идет речь?

— Да. Это тот самый солдат, которому я приказала более старательно чистить свое ружье.

— И чтобы отблагодарить вас, он дарит вам вино? Странно! Надеюсь, оно хотя бы не отравлено?

Камилла расхохоталась:

— Не думаю. Но все же я не стану пить; полагаю, так будет лучше.

— Я тоже так думаю… Однако, я был прав, когда утверждал, что вы совершено необыкновенная девушка. Обычно в ответ на сделанное замечание видишь недовольную физиономию; вам же преподносят подарки!

Девушка снова рассмеялась:

— Я расскажу вам свой секрет.

— Надеюсь.

Некоторое время он молча смотрел, как она с аппетитом поглощает разложенную на камне еду.

— Я очень голодна, — произнесла она, словно оправдывая свое чревоугодие.

— Полагаю, вам недостает комфорта и утонченности, к которым вы привыкли при дворе.

— О нет! Совсем нет. Я действительно страшно рада, что нахожусь здесь; это путешествие мне нравится.

— Вы не скучаете по своим друзьям?

— За неделю я не успею соскучиться!

— Даже по Ландрупсену?

В эту минуту она подносила ко рту кусок хлеба; вопрос застал ее врасплох, и хлеб повис в воздухе. Камилла подняла на Филиппа удивленные глаза:

— А почему я должна скучать по Микаэлю больше, чем по кому-либо другому?

— Мне кажется, вы очень близки с ним.

— Вот забавно: всем хочется, чтобы у нас с ним были идиллические отношения, иначе никто о нем и не вспоминает. Надеюсь, хотя бы сейчас вы не станете восхвалять его превосходные качества с тем, чтобы уговорить меня выйти за него замуж!

— Пожалуй, я действительно остерегусь…

— Вот и прекрасно!

— Вы не созданы друг для друга.

— Ну, в этом вы, пожалуй, слишком категоричны, — ответила девушка, слегка задетая самоуверенным тоном шевалье.

— А разве это не правда? Бросьте, вы же знаете, что я прав. Разумеется, Микаэль обладает множеством добродетелей, но это не те добродетели, которые надеетесь найти в мужчине вы.

— Откуда вы знаете?

— Я в этом уверен, этого достаточно.

— А какие, по-вашему мнению, качества я надеюсь встретить в мужчине?

Не без некоторого самодовольства Филипп улыбнулся своей неотразимой улыбкой:

— Мужчина должен волновать вас… и, как знать, возможно, даже немного пугать…

Камилла отвернулась, сосредоточив все свое внимание на завесе дождя, лившего за порогом грота. Сильнейший трепет охватил ее; неужели Филипп догадался, что творится у нее в душе, неужели она настолько не умеет скрывать свои чувства, что он читает в ее сердце как в раскрытой книге? Она внезапно почувствовала себя в ловушке, ощутила свою полную беззащитность, полную безоружность перед опасным соблазнителем, сидящим рядом и пожирающим ее глазами. Филипп придвинулся еще ближе и жарко зашептал ей на ухо:

— Словом, это должен быть такой мужчина, как я!

Она вскочила на ноги.

— Мне холодно! Пойду надену камзол, — сказала она, направляясь к Черному Дьяволу. Ей страшно захотелось оказаться подальше от шевалье и коснуться теплой шеи жеребца, дабы набраться сил от этого единственного своего союзника в этом гроте.

Филипп тоже встал и пошел к выходу, чтобы посмотреть, не меняется ли погода.

— Думаю, гроза продлится не больше часа, — равнодушным тоном произнес он. — На востоке небо уже посветлело. Идите сюда, посмотрите, над Фенестрелем, похоже, совсем развеялось.

Но Камилла не шевелилась. В нескольких метрах от их убежища сверкнула молния, и Камилла даже подскочила от ужаса. Черный Дьявол беспокойно захрапел, и девушка принялась шептать ему ласковые слова, стараясь успокоить коня.

— Я, пожалуй, спущусь и посмотрю, как обстоят дела с дорогой, можно ли по ней ехать, — беспечно сказал шевалье.

На этот раз девушка услышала его:

— Нет! Не делайте этого!

— Но почему?

— Потому что это очень опасно, — ответила она, подбежала к нему и увлекла его в глубь пещеры.

— Я скоро вернусь.

— Нет. Зачем подвергать себя неоправданному риску?

— Хотя бы для того, чтобы на время избавить вас от своего присутствия. Мне показалось, что я изрядно вам наскучил…

Она судорожно сжала руку шевалье. Возле входа в пещеру молния вновь расколола небо.

— Вы не правы, — жалобно прошептала Камилла. — Ваши слова смущают меня, но вы никогда мне не наскучите, совсем никогда!

— И вы в этом уверены? — прошептал он, склоняясь к ней.

— Да, да. Никогда. Идите и садитесь вот здесь, рядом со мной. — Она пребывала в полной растерянности: с одной стороны, она боялась и дальше оставаться наедине с Филиппом, а с другой, ее охватывал панический страх, стоило ей только представить, что Филипп уйдет от нее один, в самую грозу. Инстинктивно она понимала: единственный способ заставить офицера отказаться от своего безумного решения — это прижаться к нему, воспользоваться властью, которую тепло женского тела имеет над мужчинами, и таким образом заставить его выбросить из головы рискованные замыслы.

Филипп улыбался; его маленькая уловка удалась. Словно опытная соблазнительница, Камилла подталкивала Филиппа к стене пещеры.

— Сядьте здесь, — приказала она, устраиваясь рядом с ним. — Я совершенно закоченела и хочу, чтобы меня согрели.

На этот раз она не обманывала. От пережитого страха она замерзла и стучала зубами от холода.

Шевалье наблюдал за ней; он был в восторге от того, что додумался воспользоваться ее страхом перед грозами; он хорошо помнил, что в ненастье Камилла боялась оставаться одна. Он смотрел, как она удобно устраивается рядом с ним, совершенно позабыв о своей честности; страх остаться одной заглушил все остальные ее чувства. Шевалье слегка улыбнулся.

— Что вас так развеселило? — спросила она.

— Вы столь внезапно стали так отважны!

Она скорчила презрительную гримаску:

— Ваши нелепые идеи не оставили мне выбора! Спускаться по отвесному склону в самый разгар грозы — надо же такое придумать!

— Вы ведь боитесь остаться одна, не так ли?

— Да, правда, но еще больше я не хочу, чтобы вас на моих глазах сразила молния или же смыл селевой поток.

— Должен ли я понимать, что вы волнуетесь за меня?

— Разумеется, и вы это прекрасно знаете.

Нет, конечно, он в этом не сомневался, но ее признание наполнило его неизъяснимой радостью. Слегка отодвинувшись, он распахнул плащ, как бы приглашая молодую женщину к себе:

— Идите сюда, здесь вам будет удобнее и теплее.

Она колебалась.

— Если вы еще раздумываете, значит, не так уж вам и страшно; тогда я отправляюсь в свой маленький поход…

— Это шантаж!

— Именно!

Она скользнула под руку шевалье; мгновенно почувствовав обжигающее тепло его тела, она затрепетала.

— А вы обещаете, что не станете пытаться злоупотребить моим доверием?

Филипп вздохнул:

— Вы требуете от меня слишком многого!

— Вы просто невыносимы! — возмущенно воскликнула она, отстраняясь от него.

Но он быстро схватил ее и прижал к груди.

— Хорошо, — прошептал он, готовый на любые жертвы, лишь бы хоть на несколько мгновений удержать Камиллу в своих объятиях. — Даю вам свое честное слово.

Казалось, девушка услышала только последние его слова; она тут же, удобно устроившись, прижалась к его плечу и в восторге затаила дыхание. Здесь, в объятиях шевалье, она чувствовала себя на удивление уверенно; она слышала, как в груди его, совсем рядом с ней, глухо бьется его сердце. Ей казалось, что здесь, подле Филиппа, в его сильных объятиях, и есть ее настоящее место в этой жизни, и каждая прожитая ею прежде минута только приближала этот желанный миг, дабы он когда-нибудь превратился в вечность.

За стенами пещеры грохотал гром, но для Камиллы гроза находилась где-то далеко, в ином мире. В пещере же время остановилось; все, что окружало ее, исчезло. Осталось только ласковое и горячее тело мужчины, его сильное плечо, на котором покоилась ее голова. Она чувствовала себя умиротворенной, успокоенной и постепенно погружалась в блаженное оцепенение.

Держа Камиллу в объятиях, Филипп был счастлив сверх всякой меры; он ощущал, как она трепещет, словно маленькая птичка, и еще крепче прижимал ее к себе, боясь, что она может улететь от него. Он дал слово не злоупотреблять ее положением, но искушение сделать новый шаг в завоевании девушки было слишком велико. Он страстно, просто безумно желал поцеловать ее. Однако решил немного подождать, давая ей время привыкнуть к теплу мужского тела, дабы она не испугалась его поцелуя.

Когда он почувствовал, что она перестала дрожать в его объятиях, он наклонился, собираясь поцеловать ее в губы, и замер: Камилла спала!

Она спала крепко, и на губах ее застыла улыбка. Ясно, она была совершенно счастлива! Филипп, восхищенный безмятежностью, разрывался между желанием поцеловать ее и своим излишне поспешным обещанием. Наконец стремление завоевать безоговорочное доверие девушки возобладало. Откинув назад голову, он прислонился к стене грота и стал ждать, пока она проснется, ревниво оберегая ее сон.

Когда Камилла очнулась, дождь уже кончился. Ей понадобилось время, чтобы сообразить, где она находится. Пробудившись, она, словно кошечка, принялась потягиваться, отчего еще больше прижалась к шевалье, и только потом сообразила, что пребывает в весьма неподобающем для юной особы месте, а именно — на коленях у мужчины. Она живо вскочила на ноги, что-то смущено лепеча:

— Господи, Филипп, извините меня! Мне кажется, я зашла слишком далеко!

Шевалье очень хотелось снова прижать ее к себе и объяснить, как она не права, столь быстро выскользнув из его объятий, но погода не позволила ему сделать этого. Из-за дождя они задержались на целых два часа, и теперь надо было спешно ехать в Фенестрель, ибо солнце уже начало свой вечерний путь по небосклону.

— Я в отчаянии: как это я могла заснуть! — продолжала Камилла. — Вы должны были меня разбудить.

— Но вам было столь уютно в объятиях Морфея, что я не решился изгнать вас оттуда! Впрочем, дождь только недавно кончился, а нам все равно пришлось бы ждать, пока дорога просохнет.

С трудом они свели по отвесному склону лошадей и вывели их на дорогу. Наконец они смогли тронуться в путь.

— Что ж, — заключил Филипп, — надеюсь, наша недолгая остановка доказала вам, что в моем присутствии вы не в большей опасности, чем в обществе Ландрупсена.

Говоря это, он немножко лицемерил, ибо, если бы все зависело только от него, сейчас Камилла бы уже принадлежала ему. Но, как бы там ни было, он сдержал обещание, пусть даже это и далось ему с невероятным трудом! Должен же он извлечь из своих терзаний хотя бы небольшую пользу!

— Это правда, — благодарным тоном ответила девушка, — я плохо думала о вас, и прошу вас меня простить. Вы самый совершенный дворянин из всех, кого я знаю.

— Черт побери, мне очень жаль, что я вынужден был сдержать свое слово, — не без лукавства ответил он. — Однако в обмен на мое безупречное поведение позвольте и мне кое о чем вас попросить.

— О чем же?

— Никому об этом не рассказывать. Если кто-нибудь узнает, что я, держа женщину в объятиях, больше ничего у нее не потребовал, я потеряю свою репутацию соблазнителя!

Камилла от души рассмеялась; уже в который раз она испытывала огромное удовольствие от беседы со своим спутником.

— Даю вам честное слово!

Не медля долее, они поскакали вперед, и через четверть часа вдали, на сине-лиловом вечернем небе стал вырисовываться силуэт крепости. Форт Фенестрель являл собой полную противоположность Экзилю: он не возносился ввысь единым монолитом, но распадался на несколько рядов крепостных стен и валов, карабкавшихся друг за другом по скалистому склону. Если бы в эти места случайно забрел китаец, он бы непременно отметил сходство крепостных стен Фенестреля с Великой китайской стеной.

Возле стен форта раскинулась большая деревня; людей привлекало выгодное месторасположение: в форте постоянно содержался королевский гарнизон, и окрестные жители могли рассчитывать на его защиту. Путешественники поднялись к крепостным воротам. По дороге они надели красные форменные мундиры, отчего еще издалека были замечены часовыми. Тяжелые створки ворот распахнулись, как только они к ним приблизились. Комендант ожидал их во дворе; выступив навстречу приехавшим офицерам, он пожелал им счастливого прибытия во вверенный ему форт. Это был высокий и очень тощий человек с острым кадыком на шее. Он говорил с сильным итальянским акцентом:

— Полковник! Надеюсь, вы благополучно добрались и гроза не доставила вам излишних неприятностей?

— Все обошлось, мы сумели найти укрытие. Позвольте мне представить вам капитана де Бассампьера.

— Капитан, — произнес комендант, почтительно приветствуя Камиллу, — для нас большая честь принимать воина с такой репутацией, как ваша.

— Разве вы меня знаете?

— Я много о вас слышал и уже давно хотел познакомиться с вами.

— Не всегда следует доверять слухам, комендант, — ответила девушка.

Филипп не удержался и понимающе подмигнул Камилле.

— Желаете ли вы, чтобы вас проводили в ваши комнаты? — заволновался комендант.

— Нет, лучше мы немедленно приступим к работе; мне бы хотелось завершить все к полудню завтрашнего дня.

— Как вам будет угодно.

Камилла думала, что так же, как в Экзиле, они разделятся и каждый будет выполнять свою задачу, однако шевалье поступил иначе. В этот раз он решил, что ей полезнее сопровождать его, дабы как следует ознакомиться с проблемами интендантства и поддержания боеспособности укреплений.

Это позволило девушке побывать во всех крепостных закоулках; подобное путешествие оказалось для нее весьма поучительным. Проверка была прервана на время ужина и потом снова возобновилась.

Поздно вечером комендант проводил Камиллу и д’Амбремона в их комнаты и вежливо пожелал им доброй ночи.

Обойдя все уголки форта и осматривая каждое укрепление, Камилла была вынуждена прошагать изрядное расстояние; разреженный высокогорный воздух также немало способствовал усталости. Едва добравшись до постели, девушка мгновенно заснула, чего нельзя было сказать о Филиппе. Стоя перед окном, он мечтал о ней. Ему казалось, что от его одежды все еще исходит нежный аромат Камиллы, и он всем своим телом ощущал ее присутствие рядом с собой.

Глядя на ясное, прозрачное небо без единого облачка, он хмурился: ему хотелось, чтобы разразилась гроза и Камилла снова пришла к нему искать защиты от разбушевавшейся стихии. Он вспоминал о той ночи, когда охваченная паническим страхом девушка ворвалась к нему в комнату в гостинице. Подгоняемая ужасом, она нырнула к нему в кровать, а он грубо прогнал ее. О, какой прием оказал бы он ей сейчас! Если бы это чудо повторилось, он, разумеется, не оттолкнул бы ее, совсем напротив!

Но прошлое есть прошлое: его не вернешь. К счастью, всегда имеется будущее, а Филиппу оно виделось исключительно в розовом свете. Разве за те несколько дней, что он провел наедине с Камиллой, он не продвинулся по пути завоевания ее сердца? Надо и дальше быть терпеливым. Он нисколько не сомневался — настанет час, когда, она наконец станет его…

Следующий день был посвящен проверке боеготовности солдат. И на этот раз Филипп решил оставить Камиллу при себе. Он больше не мог далеко отпускать ее: чтобы спокойно исполнять свои обязанности, ему необходимо постоянно чувствовать рядом ее присутствие.

К тому же он полагал, что для девушки полезно посмотреть, как проводится подобная проверка согласно предписаниям уставам.

Время от времени он оборачивался к ней и спрашивал ее мнения, стараясь задавать вопросы из той области, в которой она разбиралась наиболее хорошо. Ибо, несмотря на влюбленность, он помнил о своем долге офицера и о том, как важна эта поездка для расширения военных познаний Камиллы, а также для короля.

Пообедав в обществе офицеров форта, они после полудня, как и было намечено, покинули крепость, вполне довольные результатами своей проверки. Девушка умирала от любопытства:

— И куда же мы теперь едем? Мне кажется, мы направляемся в сторону Турина.

— Совершенно верно, но мы не доедем до него.

— И где мы остановимся?

— Немного не доезжая до Пинероло.

— А что там такого интересного? Еще один гарнизон?

— Скоро увидите. Я же обещал вам сюрприз.

— Но хотя бы скажите, это далеко?

— Восемь лье. Мы прибудем на место через четыре часа, дорога здесь неплохая.

— Но скажите же, куда мы едем? Прошу вас, Филипп!

Шевалье улыбнулся:

— Не пытайтесь меня смягчить своими умильными взглядами.

— Бог мой, я просто умираю от любопытства! Что мне нужно сделать, чтобы уломать вас?

— Боюсь, что все ваши труды напрасны. Обычно я очень неуступчив.

— Увы!

— Конечно, если подумать, кое-что может заставить меня пойти на некоторые уступки, — добавил он, лукаво взглянув на нее.

— И что же? Говорите скорее!

— Нет, боюсь, вы сочтете мое требование завышенным.

Возбужденная Камилла резко дернула поводья и остановила коня посреди дороги.

— Филипп!

Д’Амбремон притворился удивленным.

— Что? — с невинным видом спросил он.

— Быстро говорите, что вы задумали. Хватит испытывать мое терпение; карты на стол: куда мы едем.

— Прекрасно, — медленно произнес он, и в глазах его зажглись озорные огоньки. — Я скажу вам, куда мы едем, но только при условии, что… что вы не станете возражать, если я за вами поухаживаю!

От изумления Камилла чуть не свалилась с коня. Однако она справилась с собой:

— Надеюсь, это шутка? Вам никогда не требовалось разрешений, чтобы преследовать женщин своими ухаживаниями!

— Но у вас я спрашиваю разрешения.

— Почему?

— Потому что хочу быть уверен, что своим вниманием не стану докучать вам.

— И вы станете ухаживать за мной даже в том случае, если я заверю вас, что из этого ничего не выйдет?

— Я прошу всего лишь права делать то, что вы позволяете делать другим, но чего не разрешаете мне.

Камилла поднесла руку ко лбу, словно проверяя, не спит ли она.

— Вы с ума сошли? Нет, вы просто бредите! Неужели это говорит сам Филипп д’Амбремон?

Шевалье по-прежнему хранил спокойствие. Внезапно в глазах девушки также вспыхнули лукавые искорки; итак, если это игра, что ж, она готова в нее сыграть!

— Хорошо, согласна. Можете ухаживать за мной сколько вам будет угодно. Только потом не жалуйтесь на мою жестокость, если окажется, что вы ничего от меня не добились.

— Обещаю вам.

— Итак, куда же мы едем?

— Туда, где вам должно понравиться.

— А если не понравится?

— Если не понравится, мы тотчас уедем и переночуем в Пинероло. Но, я уверен, вам понравится.

— Хорошо, ну а точнее?

— Мы едем ко мне. Вернее, к моему дяде, маркизу де Пери-Бреснелю; он вырастил меня.

— Вы хотите сказать, что везете меня в места, где прошло ваше детство?

— Совершенно верно. А теперь в путь, иначе мы никогда туда не доедем.

Камилла не верила своим ушам. Филипп, всегда исключительно сдержанный во всем, что касалось его прошлой жизни и его семьи, приглашал ее в настоящее святилище — в место, где он вырос, где все дышало дорогими его сердцу воспоминаниями, где каждый камешек хранил память о его детстве.

Взволнованная девушка больше не задавала вопросов. Ей хотелось как можно скорее доехать до цели, но в то же время ее охватывала какая-то робость. Совершенно очевидно, Филипп решил раскрыть перед ней сокровенную страницу своей жизни. Сумеет ли она не поддаться обаянию обстановки и сохранить свою тайну? Не станет ли для нее это бремя слишком тяжким, сумеет ли она умолчать о своем подлинном титуле?

Она не имеет права рассказывать, что она — принцесса Савойская и, может быть, даже наследница трона; увы, это именно так. Но сможет ли она и дальше скрывать тайну своего происхождения?

Старый замок, расположившийся на высоком утесе, гордо возносил к небу свои вековые башни. И хотя это был самый настоящий средневековый замок, время явно пощадило его стены: он выглядел горделиво, величественно и внушительно. Когда путешественники подъехали поближе, Камилла смогла убедиться, что замок поддерживается в превосходном состоянии; в стенах не было заметно ни малейшей трещины, крыши, перекрытые свежей черепицей, сверкали в лучах заходящего солнца.

Всадники обогнули поместье; с другой стороны оно выглядело менее строго благодаря множеству окон в ренессансном стиле, разбросанных по фасаду, и великолепных садов, простиравшихся далеко за каменной кладкой. Через ворота офицеры въехали во двор и спешились.

Навстречу им заспешил старый слуга в сопровождении мальчика-подростка; узнав шевалье, старик радостно воскликнул:

— Мессир Филипп! Какое счастье видеть вас здесь!

— Как поживаешь, Джакомо?

— Хорошо, хорошо.

— Как твой ревматизм?

— О, конечно же, со мной, хотя, по правде говоря, хотелось бы видеть его где-нибудь подальше.

Шевалье повернулся к Камилле и указал ей на маленькую дверь, зажатую между хозяйственными постройками:

— Входите здесь, я догоню вас. Мне надо сделать два-три распоряжения, и я присоединюсь к вам.

Несколько оробев, девушка толкнула дверь и тотчас же едва не вскрикнула от восторга. Перед ней, окруженный высокой стеной, раскинулся волшебный сад, наполненный чудесными розами, чей сладостный аромат разливался в вечернем воздухе.

Розы были всех сортов и всех цветов. Здесь высились стебли, увенчанными целыми букетами, и низенькие кусты, чьи ветви гнулись к земле под тяжестью огромных цветов; еще дальше поднималась шпалера, вся увитая нежными стеблями с мелкими застенчивыми бутонами; за ней стояла беседка, оплетенная изысканными растениями с бархатистыми цветами.

Среди роз, дабы подчеркнуть их великолепие, рука неведомого художника расположила островки зелени. Повсюду царила гармония и совершенство; Камилла не сомневалась, что такой сад может создать только поэт. Или же какая-нибудь фея или чародей ради собственного удовольствия наколдовали этот восхитительный уголок. Еще немного, и девушке наверняка бы послышалось пение перепархивающих с цветка на цветок эльфов. От восторга у нее перехватило дыхание, она не смела даже пошелохнуться.

Внезапно ее внимание привлек легкий звон, и она поняла, что в этом зачарованном уголке она не одна. Встав на цыпочки, она увидела широкополую соломенную шляпу, почти целиком скрывавшую лицо садовника, любовно склонившегося над своими цветами. Обогнув подстриженный куст, она направилась к незнакомцу; ей хотелось выразить ему свое восхищение.

При ее приближении человек поднял глаза; на лице его читалось удивление; он был в одной сорочке, с закатанными для удобства работы рукавами. Пока он поднимался с колен, удивление его сменилось приветливой улыбкой.

— Филипп! — воскликнул он, слегка отстраняя молодую женщину и устремляясь навстречу шевалье, совершено беззвучно выросшему у нее за спиной. — Какая радость вновь видеть тебя!

— Дядюшка, — произнес д’Амбремон, когда улеглась первая радость от неожиданной встречи, — разрешите мне представить вам Камиллу де Бассампьер, сопровождающую меня в инспекторской поездке по альпийским фортам.

Даже если старый дворянин и был изумлен мундиром Камиллы, он совершенно не подал виду. Подойдя к ней, он, низко поклонившись, поцеловал ей руку:

— Мадам, я рад, что Филипп предоставил мне возможность познакомиться с вами. Добро пожаловать в мое скромное жилище.

— Камилла, как и я, офицер на службе его величества.

Восхищенный маркиз широко открыл глаза:

— Счастливый человек его величество! Монарх, которому служат такие очаровательные офицеры, заслужил благословение богов! Но что же я все говорю да говорю! Вы ведь, наверное, умираете от жажды. Соблаговолите следовать за мной, нам принесут чего-нибудь освежающего.

— У вас великолепные розы, сударь, — осмелилась наконец вымолвить слово девушка.

— Да, вы правы, они неплохи, — скромно, но не без гордости ответил старый дворянин.

Исполняя роль проводника, он подвел их к маленькой каменной лестнице, поднимавшейся вдоль стены до самой террасы, обрамленной стрельчатыми арками. С этой галереи открывался чудесный вид на сад с розами, позволяя в полной мере любоваться его искусной планировкой.

Через открытое венецианское окно маркиз прошел в гостиную и хлопнул в ладоши, призывая слуг:

— Марина, Клаудио, у нас гости!

Заметив свое отражение в огромном зеркале, стоящем на камине из серого мрамора, он обнаружил, что голову его все еще украшает соломенная шляпа, и проворно снял ее.

— Прошу извинить меня за мой внешний вид, — произнес он. — Я никак не ожидал таких дорогих гостей. Филипп, почему ты не предупредил меня о своем визите, а главное, что с тобой будет такой очаровательный товарищ?

— Потому что до самого последнего мгновения мы не знали, сможем ли приехать. Никто не знал, сколько времени займет проверка; а так как послезавтра нам нужно быть уже в Турине…

Миловидная служанка принесла поднос с лимонадом; она наградила Филиппа широкой улыбкой.

— Благодарю, Марина, — сказал тот, беря стакан и делая глоток. — Вижу, ты не растеряла свой талант. Ты всегда готовила самый лучший лимонад во всем Пьемонте!

Женщина сделала реверанс и удалилась, явно довольная его похвалой.

— Не сомневайся, у нас впереди еще превосходный ужин, — воскликнул маркиз, понимающе подмигивая. — Что ж, дети мои, вы можете пройти к себе в комнаты и привести себя в порядок. Полагаю, Филипп, ты уже приказал отнести вещи мадам в желтую спальню?

— У нас нет вещей, дядя. Я же сказал вам, что мы совершаем инспекционную поездку.

Маркиз с сожалением посмотрел на Камиллу:

— Уверен, что это мой племянник помешал вам взять с собой все необходимые вещи. Вы не должны были ему позволять этого; любая женщина нуждается хотя бы в минимальном комфорте, это всем известно. Но Филипп иногда бывает так упрям…

— Однако он превосходный офицер, — отозвалась девушка.

— Разумеется, разумеется, но все же… Впрочем, это не имеет никакого значения, мы все уладим. В спальне моей покойной супруги имеется масса туалетов, которые хотя и вышли из моды, тем не менее весьма неплохи. Выбирайте, надевайте то, что вам больше подходит, и я с удовольствием полюбуюсь вашей красотой.

— Идемте, сейчас вас проводят, — с улыбкой произнес Филипп. Он позвал служанку и, поручив ее заботам Камиллу, исчез в своей комнате, чтобы также привести себя в порядок. Молодой человек знал, какое большое значение маркиз придает церемонии ужина. Поэтому он уделил своему внешнему виду повышенное внимание, словно отправлялся на ужин к самому королю.

Наконец, решив, что он вполне готов, Филипп спустился в гостиную, куда вскоре явился дядя. Они принялись разговаривать на самые различные темы. Шевалье расспрашивал о местных новостях, дядя интересовался тем, что происходит в Турине.

В это время Камилла в сопровождении горничной вошла в гардеробную маркизы; благодаря стараниям безутешного супруга здесь все сохранилось в полной неприкосновенности. Глядя на платья, она решила, что мадам де Пери-Бреснель была удивительно хороша.

— Давно умерла ваша хозяйка? — спросила девушка у горничной.

— Восемь лет назад. Ах, бедняжка, да приберет ее душу Господь! Смерть ее глубоко потрясла господина маркиза, и он окончательно обосновался в замке.

— А почему? Разве раньше они жили не здесь?

— Не всегда; пока была жива госпожа, они проводили здесь не более полугода. Вторые полгода они проживали во Франции, в фамильном владении маркиза, в замке Бреснель. Эту крепость господин маркиз получил в приданое к свадьбе. Госпожа была родом из Пьемонта.

— А теперь маркиз больше не ездит во Францию?

— Он предпочитает оставаться здесь, окруженный воспоминаниями о своей супруге, и выращивать розы, которые она очень любила.

— Но разве у них не было детей?

— Увы, нет! Господь не пожелал этого. Именно поэтому они, если можно так сказать, усыновили Филиппа.

— В самом деле? А я думала, что семья шевалье проживает в Версале.

— О, это правда, там живут его мать и брат. Но если вам интересно мое мнение, то настоящий его дом здесь. Когда маркиз и маркиза увидели, какой он одинокий и заброшенный, они взяли его к себе и воспитывали как собственного сына…

Камилла была захвачена рассказом горничной; она хотела продолжить разговор, однако служанка сменила тему:

— Вы уже выбрали платье, мадам? Скоро подадут ужин, и мне кажется, вам не следует опаздывать.

— Признаюсь, мне очень трудно сделать выбор. Это платье необычайно красиво, но боюсь, что злоупотреблю законами гостеприимства, если надену столь роскошный туалет. Не вызовет ли это раздражения маркиза?

— Не думаю, мадам. Напротив, ему доставит удовольствие убедиться, что наряды госпожи еще могут пригодиться.

— Тогда я надену его.

Платье, выбранное Камиллой, выглядело поистине великолепно. Сшитое из багряного бархата, оно смотрелось в такую жаркую погоду несколько тяжеловато. Однако девушка не могла устоять перед искушением и не примерить эту красоту. Облачаясь в платье, она чувствовала, что одновременно погружается в совсем другую эпоху. Корсаж оканчивался заостренным треугольником прямо посреди живота. Декольте овальной формы подчеркивало красоту плеч. Очень широкие рукава доходили до локтя, где стягивались тяжелыми браслетами из мелких жемчужин. Широкая верхняя юбка была разрезана спереди, позволяя восхищаться пеной расшитых жемчугом кружев, украшавших нижнюю юбку; два шелковых банта придерживали приподнятые складки верхней юбки, отчего они напоминали театральный занавес.

В самом деле, в этом платье, сшитом по последней моде прошлого века, было что-то театральное. Глядя на него, становилось понятным, что женщины, носившие подобные перегруженные множеством деталей костюмы, постоянно чувствовали себя словно на сцене. Предписанная такими платьями выправка не имела ничего общего со свободой манер: это было торжество искусства над природой.

Камилла вздохнула; она никак не могла привыкнуть к невероятно жесткому корсажу. Мода на юбки, именуемые «корзинами», прошла совсем недавно; некоторое время назад для придания большего объема верхнему платью женщины надевали множество нижних юбок, которые были тяжелы, но зато прекрасно сохраняли тепло; в них никогда не мерзли ноги. Сейчас же юбка была принцессе немного коротка; вдобавок девушка никак не могла найти себе туфель по размеру. Расторопная горничная несколькими взмахами ножниц отрезала у закрытых туфель задники, и Камилла получила вполне сносную обувь, позволявшую ей и соблюсти приличия, и чувствовать себя относительно удобно. Эта же служанка предложила сделать Камилле прическу «а ля фонтанж», заколов волосы высоко на затылке и выпустив на шею несколько кудрявых прядей, но девушка отказалась; ей и так казалось, что она одевается на карнавал! Дитя своего времени, она предпочитала простые прически по моде сегодняшнего дня.

Поэтому она подобрала волосы в маленький аккуратный пучок, украсила его тоненькой ленточкой и спустилась в гостиную, стараясь передвигаться как можно осторожнее, чтобы не испортить роскошное платье.

Войдя в гостиную, она увидела обоих мужчин возле погасшего камина: они мирно беседовали. Она с трудом узнала маркиза, сменившего свой наряд садовника.

Облаченный в темно-голубой костюм, затканный серебром, старый дворянин выглядел на диво величественно; он держался прямо, гордо вскинув голову; в его горделивой осанке было даже нечто надменное. Седые волосы были тщательно причесаны, во всем его облике чувствовались утонченность и ум, что необычайно понравилось Камилле.

Она с улыбкой направилась к нему, а тот, едва завидев ее, поспешил к ней навстречу и поцеловал ей руку.

— Мадам, вы восхитительны! — восторженно воскликнул он. — Уже давно стены этого замка не видели такого изящества и такой красоты!

— Прошу вас, маркиз, — с невольным кокетством отвечала девушка, — называйте меня просто Камиллой.

— Почту за честь, — ответил старый дворянин, вновь восторженно целуя ей пальцы.

Его маленькие живые и насмешливые глаза светились радостью. Нос весьма внушительных размеров отнюдь не уменьшал исходившего от него обаяния, или, вернее, обольстительности. И, хотя его кожу испещрили сотни мелких морщин, нетрудно было заметить, что черты его точеного лица все еще не утратили своей привлекательности. Судя по форме рта, маркиз обладал легким характером, любил пошутить и посмеяться.

Он необычайно понравился Камилле, и она с радостью вручила ему свою руку, дабы он проводил ее в столовую. Улыбаясь, Филипп следовал за ними, наблюдая, как его дядя и Камилла болтают как два старых приятеля. Ясно, что оба они уже попали под действие чар друг друга. Шевалье даже почувствовал укол ревности в самое сердце, ибо вынужден был признать, что Камилла вела себя с маркизом совершенно непринужденно. С ним она никогда не была такой.

Пери-Бреснель обернулся и увидел расстроенную физиономию своего племянника.

— Я целиком завладел вами, дорогая, — шепнул он, нагнувшись к своей даме, — а это нравится далеко не всем из присутствующих.

Она залилась звонким смехом и тоже обернулась к Филиппу. Выражение лица последнего было наполовину страдающим, наполовину лукавым:

— Это правда, из вас получилась такая восхитительная парочка, что я начинаю чувствовать себя лишним.

Камилла и маркиз обменялись заговорщическими взглядами и с двух сторон взяли шевалье под руки; постаравшись, чтобы голос его звучал как можно более обиженным, Филипп обратился к Камилле:

— Значит, если бы дядя не напомнил вам, вы бы так и не вспомнили о моем существовании!

— Конечно, ведь ваш дядя гораздо галантнее вас!

— Камилла, дитя мое, признайтесь, — вмешался маркиз, помогая гостье занять место подле огромного роскошно убранного стола. — Наверное, Филипп далеко не всегда был с вами вежлив? Но я точно знаю, он иногда может… вести себя как истинный рыцарь со своими дамами.

— Я не знаю ни одной дамы, которая была бы недовольна его манерами, — ответила девушка, обходя поставленный вопрос.

— Ах! — вздохнул старый дворянин. — Филипп и женщины! На эту тему можно говорить так долго, что лучше сразу сменить ее. Поэтому, прекрасная дама, скажите мне, как случилось, что вы стали офицером?

Под испытующим, хотя и доброжелательным взглядом маркиза Камилла тотчас же почувствовала себя в ловушке.

— Мне кажется, что у нее это призвание, — иронически заметил шевалье.

— Она предана армии душой и телом; так некоторые люди посвящают себя служению Господу.

— Он прав, отчасти дело обстоит именно так, — ответила она, бросая в сторону Филиппа поистине убийственный взор.

— Но разве это не утомительно — все время общаться с мужчинами, зачастую грубыми и жестокими?

— Я не обращаю внимания на их манеры.

— К тому же Камиллу не так-то просто задеть, — уточнил Филипп. — Мало кто так владеет оружием, как она, и все уважают ее таланты. Они знают, что она может сражаться любым оружием: на шпагах, на пистолетах, пешей, конной… Поэтому всем приходится держаться на расстоянии от нее!

Пери-Бреснель от удивления широко раскрыл глаза:

— Не знаю, дорогая моя, насколько справедливо все то, что говорит Филипп, но, клянусь вам, я впервые слышу, как он возносит хвалы своему ближнему; Боже, как он только что вас расхваливал!

— Я сказал чистую правду, — совершенно серьезно произнес шевалье.

— Согласен, но я предпочитаю считать мадам немного волшебницей, — серьезно отозвался маркиз.

Камилла рассмеялась:

— Забавно, я только что думала о вас то же самое, когда любовалась вашим садом. Мне показалось, что подобная гармония может быть создана только сверхъестественным существом.

— Следовательно, вы оба околдовали друг друга, — несмешливо резюмировал Филипп.

— Признаюсь, племянник, что для моего возраста совсем неплохо пробудить ревность записного ловеласа вроде тебя.

Во время всего ужина сотрапезники перекидывались остроумными замечаниями. Кухарка, у которой было очень мало времени, ухитрилась буквально сотворить чудеса. Особенно вкусным оказалось блюдо под названием flnanziera di polio, нечто вроде рагу из сладкой телятины, почек и печенки домашней птицы в соусе из трюфелей с белым вином. Все с удовольствием отдали должное превосходной стряпне.

Маркиз расспрашивал Камиллу о ее детстве, о ее вкусах и привычках; она отвечала, как могла, стараясь не проговориться о своем истинном происхождении; Филипп слушал с огромным интересом: когда подобные вопросы задавал он, девушка всегда отвечала бегло и неохотно.

Пери-Бреснель попросил их рассказать о проверке, проведенной в Экзиле, и бурно восторгался успехом девушки. Когда ужин был окончен, они втроем отправились немного прогуляться по сумрачным аллеям парка, окружавшего замок, а потом вернулись в гостиную и расположились вокруг шахматной доски.

— Сыграем партию, Камилла? — предложил маркиз.

— Боюсь, что я окажусь не на высоте…

— Это не имеет значения; к тому же признаюсь: я страшно не люблю проигрывать!

— Я сыграю с победителем, — произнес Филипп.

Партия началась, но тут же стало очевидно, что Камилла — весьма посредственный игрок. Она сделала несколько неуверенных ходов и быстро проиграла. Пери-Бреснель ликовал:

— Благодарю вас, дорогая. Вы подкрепили мою уверенность, что я непобедим.

Однако, когда противником маркиза оказался его племянник, старому дворянину пришлось изрядно попотеть. Камилла наблюдала за этой дружеской схваткой. Никогда еще она не видела Филиппа таким безмятежным, таким естественным; ясно, что он обожает своего дядю и тот отвечает ему столь же горячей любовью. Между дядей и племянником царило взаимное нежное согласие, отчего рядом с ними она чувствовала себя легко и спокойно.

Обстановка комнаты также способствовала созданию подобного ощущения; казалось, здесь все было специально подобрано для того, чтобы дать отдохновение телу и душе. Как, впрочем, и повсюду в замке: яркие теплые тона гармонично смешивались друг с другом; каждый предмет мебели был устроен для удобства того, кто им пользовался, и одновременно гармонично дополнял обстановку помещения.

Камилла в восхищении говорила себе, что хозяин этих мест, имевший столько причин сетовать на жизнь, напротив, устроил так, что все в этом уголке дышало радостью бытия. Она с восхищением думала, что впервые сталкивается с таким теплым, живым почитанием ушедшего из жизни человека, со столь трогательной заботой о постоянном поддержании памяти о нем.

Если бы не смерть, то маркиз до сих пор бы выказывал своей жене высочайшие знаки любви; Камилла в первый раз стала свидетелем столь сильного и большого чувства, и это взволновало ее.

Она взглянула на Филиппа; он сидел к ней в профиль. Ничто не говорило о том, что он когда-либо был влюблен; казалось, он был холоден как камень. Но как он, выросший в атмосфере столь возвышенной любви, мог оставаться таким равнодушным к сердечным делам? Сама того не замечая, она тяжело вздохнула, и оба мужчины тотчас же обернулись в ее сторону.

— Что с вами, Камилла? Вы устали? — забеспокоился маркиз.

— День выдался очень долгим, — сказал д’Амбремон. — Полагаю, что вам лучше пойти спать.

— Вы правы. Мне совсем не скучно в вашем обществе, но я просто умираю от усталости.

Оба дворянина встали и, несмотря на ее протесты, проводили ее до дверей комнаты.

— Пожалуйста, не прерывайте из-за меня вашу партию!

— Но у нас впереди еще много времени.

Тотчас же пришла служанка и помогла ей раздеться.

— Если мадам пожелает сейчас выбрать себе платье на завтра, я смогла бы удлинить его, — предложила она.

Выбор дался Камилле с трудом. Большинство платьев маркизы, бережно сохраненных ее супругом, оказались парадными, очень тяжелыми, темных или слишком ярких тонов, в соответствии с требованиями тогдашней моды. Наконец девушка остановила свой выбор на одном из немногих светлых платьев, сшитом из довольно легкой ткани розового цвета.

Затем легла в огромную кровать под балдахином и тотчас же уснула.

Оставшись одни, мужчины какое-то время молча переставляли фигуры на доске. Наконец маркиз, продолжая глядеть на доску, спросил:

— Каковы твои намерения относительно этой девушки?

Шевалье задумался:

— У меня нет определенных намерений.

— Однако ты все же привез ее ко мне. Полагаю, что небезосновательно…

— А вот и нет. Мы нанесли тебе визит, потому что так было угодно случаю.

Маркиз оставил игру и откинулся в кресле, уставившись своим проницательным взором на племянника:

— И что же, Филипп, кого ты хочешь обмануть? Я знаю тебя так же хорошо, как если бы ты был моим собственным сыном, может быть, даже лучше. Я прекрасно вижу, что Камилла тебе нравится и ты привез ее сюда со вполне определенной целью.

Молодой человек не ответил.

— Во всяком случае ясно, что ты еще ничего не добился от нее, — продолжал Пери-Бреснель. — И рассчитываешь на ваше пребывание здесь, чтобы получить свое. Разве не так?

— Верно, Камилла пока еще мне не любовница…

— Ты хотел бы затащить ее в свою постель, но она сопротивляется.

— Да, пожалуй, это именно так, — нехотя признал шевалье.

— Так вот, я бы хотел сразу предупредить тебя: я не позволю, чтобы ты недостойно обошелся с ней под моей крышей. Ты знаешь, как я тебя люблю, Филипп, но на этот раз я не на твоей стороне. Если эта девушка чиста и незапятнанна, не бесчесть ее, этим ты обесчестишь сам себя. А главное, прошу тебя, не разбивай ей сердце, она этого не заслуживает!

Д’Амбремон смотрел перед собой — в пустоту.

— У меня и в мыслях не было причинить ей хотя бы малейшее зло, — медленно произнес он.

— Разумеется, сознательно ты этого не сделаешь. Но я знаю, как ты поступаешь с женщинами: ты используешь их, а потом, когда они теряют для тебя прелесть новизны, отбрасываешь в сторону. Так вот, прошу тебя: хотя бы раз постарайся думать не только о себе. Если твои намерения не самые благородные, оставь эту девушку в покое. Не играй с ней.

Филипп внимательно слушал дядю и слегка улыбался. В очередной раз, думал он, очарование Камиллы покорило окружающих. Она, сама того не зная, Сумела заручиться поддержкой маркиза. Бесспорно, это не могло не взволновать шевалье: он прекрасно знал, что старый дворянин умел читать самые сокровенные мысли и редко ошибался в людях.

Это расположение маркиза к Камилле укрепило уверенность. Филиппа в том, что он действительно встретил необыкновенную женщину. Любовь его вспыхнула с новой силой; казалось, он наконец избавился от одолевавших его страхов относительно Камиллы. Может быть, именно за этим он и приехал в старинный семейный замок: обрести некую гарантию, подтверждение того, что он не ошибся.

Пери-Бреснель встал и, заложив руки за спину, принялся расхаживать по комнате, призывая племянника почтительно относиться к девушке.

Несколько минут Филипп следил за ним глазами, потом, не выдержав, перебил его:

— Дядя, мне хочется тотчас рассеять ваши опасения. Для меня Камилла не обычная девушка, и я не собираюсь ни заставлять ее страдать, ни просто позабавиться с ней. Это… это трудно выразить, но… я люблю ее!

Старый дворянин, воздев руки к небу, мгновенно вернулся на свое место.

— Аллилуйя, — воскликнул он. — А я уже отчаялся, что это когда-нибудь случится. Должен тебе признаться: ты долго выбирал, однако выбор твой безупречен, это самая совершенная женщина, которую я когда-либо встречал! Ах, какая удивительная девушка!

— К несчастью, это еще и самая недоступная из женщин. Мне никогда не удавалось поговорить с ней серьезно, она постоянно уходит от подобных разговоров и убегает от меня.

Маркиз вновь посерьезнел:

— Возможно, она чувствует, что не может доверять тебе. Скажи честно, чего ты от нее хочешь?

— Чтобы она стала моей женой, — без колебаний ответил молодой человек; решимость, с которой прозвучал его ответ, поразила даже его самого.

Ибо он понял это только сейчас; действительно, он хотел именно этого — навсегда связать свою судьбу с Камиллой, а не просто пережить очередное приключение, не имеющее будущего. Он больше не мыслил своего существования без нее, он не мог жить без нее ни дня, ни часа. Он хотел быть с ней каждую минуту, делить с ней все радости и горести.

К тому же он хотел окончательно устранить всех соперников, постоянно увивавшихся вокруг нее в надежде на Бог весть что! Сейчас он не имел перед ними никакого преимущества; но, когда они поженятся, он воспользуется правами мужа и, если понадобится, то и со шпагой в руках успокоит всех нежелательных и излишне пылких вздыхателей.

И наконец, это решение должно удовлетворить Камиллу, которую так возмущали любовницы Филиппа. Он порвет со всеми без лишних объяснений; брак, как известно, оправдывает разрыв всех прошлых связей хотя бы на время!

— Да, — повторил он уже для самого себя, — я женюсь на ней. — И, усмехнувшись, добавил: — Ужасно глупо: я с полным правом могу утверждать, что знаю о женщинах почти все, но совсем не умею говорить о любви! И надо сказать, что Камилла вовсе не облегчает мне задачу, она такая пугливая!

Маркиз молча взирал на племянника. Сколько он себя помнил, Филипп всегда радовал его и маркизу. Он исполнил все их надежды, все возложенные на него ожидания, даже больше… Стал образцовым дворянином, другом короля, человеком, на которого можно с закрытыми глазами положиться в трудную минуту. Даже если бы он был их собственным ребенком, они не могли бы гордиться им больше.

Однако оставалась одна сторона его жизни, которая постоянно беспокоила их; им казалось, что душа его обретается в пустыне. Природа наградила Филиппа всеми качествами, о которых только может мечтать мужчина: он был красив, силен, изящно сложен и обладал той несравненной притягательной силой, которая заставляет биться женские сердца.

Но, как ни странно, казалось, что именно эти качества — причина его несчастья. Он стал предметом стольких вожделений, что очертя голову бросился в безудержную погоню за доступными удовольствиями; он не утруждал себя размышлениями и обращением к собственному сердцу, а лишь переходил от одной красавицы к другой.

И, что всего хуже, он стал сознательно подавлять в себе нежные чувства, упрятал их под прочный и толстый панцирь, в который облеклось его сердце. И вот теперь, когда к нему пришла любовь, он оказался беспомощным, словно новорожденный младенец, неспособным рассказать любимой женщине о том, что творится в его душе.

Старый дворянин покачал головой:

— Мне кажется, что пора спать, дорогой Филипп. Завтра мы продолжим нашу беседу… и нашу партию в шахматы. Ты, конечно же, не заметил, что мой слон угрожает твоему королю! — лукаво блеснув глазами, бросил маркиз, прежде чем пожелать племяннику доброй ночи. Его резкий и нарочитый переход на другую тему несколько смутил Филиппа, которому нелегко далось только что сделанное признание, он ведь не привык к такого рода разговорам; к тому же он рассчитывал получить какой-нибудь дельный совет.

Шевалье не догадывался, что его дядя сам решил вступить в игру, попытаться подтолкнуть ее участников друг к другу. Маркиз пожелал сыграть роль Провидения, ибо страстно желал довести дело до благоприятного разрешения.

Камилла с наслаждением потянулась в своей просторной кровати. Солнце стояло уже высоко, однако она не собиралась вставать, желая еще немного насладиться этим старинным, но на удивление удобным ложем. Кровать была так широка, что Камилла раскинула руки, и они все равно не доставали до ее краев. Как выгодно она отличалась от тех узких и жестких постелей, на которых ей приходилось спать в последние ночи!

Она неспешно изучала рисунки, покрывавшие деревянное панно балдахина, поддерживающее драпировку, затем взгляд ее перешел на резные колонны и тяжелые парчовые занавеси желтого и серого цветов. Она ворочалась, потягивалась и наконец решилась дернуть за шнурок звонка и позвать горничную.

Та тотчас же прибежала, неся на вытянутых руках розовое платье с отпущенным подолом. Горничная помогла Камилле одеться. Когда девушка спросила, можно ли ей позавтракать в своей комнате, служанка ответила:

— Господа уже ждут вас в малой гостиной. Но, если вам нездоровится, я могу предупредить их и вам принесут завтрак сюда.

— Нет, это необязательно.

Камилла, немного смущенная из-за того, что ей пришлось заставить ждать своего гостеприимного хозяина, поспешила завершить одевание и присоединилась к ждущим ее мужчинам.

— Простите меня, что я так долго спала, — заявила она, входя в гостиную, где ее с нетерпением ждали.

— Камилла! — радостно воскликнул маркиз. — Какое счастье видеть вас! Ах, как бы я хотел иметь это счастье каждый день. Ожидать вашего появления… — О, сколь сладостна эта мука, поверьте мне, — добавил он, галантно целуя девушке руку.

— Вы хорошо спали? — спросил Филипп.

— Прекрасно! Вы правы, это жилище действительно самое удобное из всех, какие я только знаю.

— Я никогда не лгу…

И прежде, чем она успела возразить, шевалье завладел ее рукой и запечатлел на ее запястье легкий поцелуй, который, несмотря на все ее внешнее сопротивление, заставил затрепетать ее сердце. Маркиз краем глаза наблюдал за ними; волнение его гостьи не ускользнуло от него.

— Прошу к столу, — произнес он, увлекая всех в маленькую столовую, где для них был накрыт Завтрак.

— Маркиз, у вас поистине чудесный замок.

— Да, это владение супруга принесла мне в качестве приданого к нашей свадьбе. В те времена он был почти полностью разрушен, но она в нем выросла и была к нему очень привязана. Вот почему мы решили восстановить его и обставить все помещения; постепенно он превратился в то маленькое сокровище, которое вы сейчас видите. Мы могли бы снести развалины и построить на их месте новое, модное жилище, как многие и делают. Но предпочли сохранить нетронутой средневековую архитектуру, и так уже несколько измененную во времена Возрождения, когда в стенах пробили большие, высокие окна. Первозданная красота этого уголка всегда восхищала нас.

— Не хотите ли осмотреть замок, Камилла? — поинтересовался д’Амбремон.

— С удовольствием, если вы мне дозволяете.

— Мы вам не только дозволяем, более того, я, с вашего позволения, сам стану вашим гидом.

— Да, конечно… Но мне неловко беспокоить вас, — прошептала Камилла, трепеща от одной только мысли очутиться под сумрачными сводами замка наедине с Филиппом.

— Однако я вынужден настоять на своем. Мне бы не хотелось, чтобы вы заблудились в бесконечных извилистых коридорах этой огромной цитадели. Вы можете провалиться в подземную темницу или, того хуже, встретиться с привидением!

— Да, лучше, если племянник будет сопровождать вас. А когда вы обойдете замок, приходите ко мне в сад, и там, если вам это интересно, я покажу свои розы.

— С большим удовольствием.

Маркиз вышел, чтобы предаться своему любимому занятию — садоводству, а Камилла осталась наедине с шевалье.

— Ваш дядя действительно необыкновенный человек, — произнесла она. — И он так любезен!

— Я рад, что он вам понравился. Он тоже высоко оценил вас. Откуда вы хотите начать — с чердака или с подвалов?

— Как вы сочтете нужным, ведь вы же мой гид.

— Тогда давайте поднимемся. С высоты башен открывается восхитительный вид.

Он повлек девушку через лабиринт лестниц и коридоров нежилой части замка. Они вскарабкались на старую, давно необитаемую башню и проникли в круглую комнату, где еще сохранилась ветхая обстановка.

— Эта часть замка необитаема?

— Да. Дядя поддерживает в ней порядок, однако вот уже несколько веков, как здесь никто не живет, кроме пауков, плетущих свои сети, да, может быть, нескольких мышей.

Камилла нахмурилась, но постаралась сохранить спокойствие.

— Увы, значит, эти маленькие зверьки не пугают вас, — притворно вздохнул Филипп. — А жаль: я-то надеялся, что вы испугаетесь и броситесь искать спасения в моих объятиях! Остается только пожелать, чтобы появился призрак Мелисандры; быть может, тогда мне повезет больше.

— Кто такая эта Мелисандра?

— Призрак. А вы разве не знаете, что в каждом старом замке непременно есть свой призрак?

— Конечно, знаю.

— Мелисандра была молоденькой девушкой, вышедшей замуж за одного очень злого барона. Она упорно отказывала ему, потому что любила прекрасного трубадура. Разгневавшись, супруг приказал заточить ее в эту башню, но она не уступила. Тогда барон приказал убить трубадура, и Мелисандра умерла от горя.

— Какая печальная история!

— С тех пор, когда наступает полнолуние, она каждый вечер возвращается в эти печальные для нее места. По крайней мере, легенда об этом передается из поколения в поколение. Что касается меня, то, когда я был ребенком, мы вместе с моим приятелем Жюстеном (он произносил «Джастин») приходили сюда, дабы выследить ее, но никогда ничего не видели. Дама всегда оставалась сокрытой для наших глаз.

— Это удивительно.

— Почему?

— Потому что мало у кого из женщин хватает сил сопротивляться вам, разве не так?

Шевалье рассмеялся:

— Это намек?

Камилла предпочла сменить тему:

— А кто такой этот Жюстен? Вы были очень храбры, раз отваживались ночью пробраться в башню, где водятся привидения!

— Да, мы и вправду ничего не боялись. Джастин Мак-Рей — мой дальний родственник; он племянник маркизы, сестра которой вышла замуж за шотландца. Он иногда гостил у нас. Каждый раз, когда он приезжал к нам, весь замок замирал в тревожных предчувствиях: каждый спрашивал себя, что на этот раз выдумает его живой и неукротимый ум.

— Словом, он был порядочный шалопай?

— Он таким и остался.

— А где он сейчас?

— Честно говоря, не знаю. Где-то на море… Он настоящий корсар!

— Невероятно!

— Уверяю вас, это чистая правда. Вы упрекаете меня за мои победы, но мне интересно, что в таком случае вы бы сказали о нем.

— А что, разве он такой же коварный соблазнитель?

— Гораздо больше! Рядом с ним я просто мальчик из церковного хора! Камилла чистосердечно рассмеялась:

— Ну и семейка!

Взяв ее за руку, Филипп встал у нее за спиной и принялся водить ее пальцем по воздуху, указывая на горные пики, точками черневшие на горизонте, называя их имена и пересказывая связанные с ними истории. Девушка ощущала горячее дыхание молодого человека и боялась обернуться к нему. Она старалась сосредоточить все свое внимание на словах шевалье, изо всех сил внимая рассказам и забавным историям, которыми он развлекал ее, и пытаясь не допустить, чтобы ее охватил всепоглощающий трепет. Она боролась с искушением прислониться к нему, крепко прижаться к его мускулистой груди. Она боялась даже взглянуть на него, уверенная, что при виде этого совершенного в своей красоте лица, все ее защитные укрепления мгновенно рухнут.

Филипп умолк.

Камилла почувствовала на себе его обжигающий взор и затаила дыхание. Он склонился к ней и прошептал на ухо:

— Вы очень красивы…

Жаркий и проникновенный голос заставил ее встрепенуться, и она мгновенно отстранилась:

— О чем вы говорите? Что с вами случилось?

Он вздохнул:

— Я всего лишь высказал истину. Более того, вы сами разрешили мне поухаживать за вами, помните? Таков наш уговор. Поэтому не надувайте обиженно губки. Я совершенно не собираюсь опрокидывать вас на эту пропылившуюся кровать, чтобы заняться с вами любовью, если вы именно этого боитесь!

— С вами никогда не знаешь…

— Знаете, ваша подозрительность становится просто оскорбительной. Стоит мне просто сказать вам, что вы красивы, как вы тотчас же хмуритесь. Однако, как мне кажется, это просто истина; вы прелестны и прекрасно это знаете, разве не так? И не я первый сообщаю вам об этом.

Камилла растерялась; Филипп сумел доказать ей, что она ведет себя как маленькая глупая девчонка.

— Если не возражаете, мы можем продолжить осмотр, — сухо произнесла она, направляясь к выходу. Возмущенный тем, что она опять ускользает от него, шевалье почувствовал неодолимое желание схватить ее и как следует проучить: она ведет себя как самая настоящая капризная девчонка и заслуживает хорошего урока! Но, когда он увидел, как она, хрупкая и изящная, достойно, словно королева, направляется к лестнице, гнев его мгновенно улетучился, уступив место радости. Рядом с этим сокровищем он чувствовал себя счастливейшим из людей, и на сегодняшний день это чудо и продолжает отказывать ему в любви. Одним прыжком он догнал ее.

— Идемте, — любезно произнес он, галантно беря ее за руку. — Пожалуйста, сюда.

Филипп и Камилла обошли замок; они исследовали каждый его закоулок, и время прошло незаметно. Прозвенел колокол, призывая их к обеду, и они поспешили присоединиться к маркизу де Пери-Бреснелю, ожидавшему их, чтобы идти к столу. К платью Камиллы кое-где прицепилась паутина, свидетельствовавшая о неуемном любопытстве девушки. Ей хотелось все увидеть, все потрогать, и ее не отпугивали ни заброшенные ходы, ни покрытые пылью и паутиной светильники.

Все это время Филипп держал ее за руку. В какой-то момент, когда она, желая доказать ему свою независимость, попыталась отойти о него, он, как заправский шалун, спрятался в темноте среди старинной мебели, а потом, внезапно появившись, испустил такой изумительный вопль, что его жертва завизжала от страха.

Камилла упрекнула его за подобное ребячество, однако больше не пыталась вырвать руку из его руки.

— Как вам понравилось наше жилище? — с улыбкой спросил маркиз, весело глядя на приставшие к белокурым волосам Камиллы паутинки.

— Просто сказочно. Оно достойно стать обителью фей!

— Надеюсь, Филипп вел себя разумно и рассказал вам не слишком много страшных историй, способных лишить сна любого.

— Он вел себя безупречно, — поспешила ответить Камилла, опустив голову.

— Тогда все прекрасно… Да, кстати, Филипп, у меня возникли кое-какие трудности с одним строптивым арендатором, который столь нагло обкрадывает меня, что я это даже заметил. Ты знаешь, как меня огорчают подобные вещи. Не мог бы ты сегодня после полудня нанести этому человеку коротенький визит?

— Разумеется! Вы поедете со мной, Камилла?

— Не вмешивайте ее в столь прозаические дела, — отрезал старый дворянин. — Уверен, она предпочтет остаться здесь, чтобы, воспользовавшись прекрасной погодой, прогуляться в моем обществе; надеюсь, вы согласны, дорогая?

— С радостью!

— Значит, договорились. Мы вдвоем займемся работами в саду, а Филипп возьмет на себя это тягостное дело. Он настолько уверен в себе, что ему всегда удается за несколько минут сделать то, на что мне нередко приходится тратить больше месяца!

— Без сомнения, он прирожденный полководец! — заметила Камилла, украдкой бросив на шевалье лукавый взгляд; д’Амбремон не понимал, как ему следует понимать этот взгляд.

Он заметил, что, когда они были не одни, Камилла не боялась подшучивать над ним.

Сразу после трапезы шевалье ускакал; маркиз и девушка долго смотрели ему вслед, а потом вместе направились гулять в парк. Старый дворянин показывал гостье различные чудесные растения, тщательно подобранные для каждого уголка сада. Он делился с ней трудностями, которые пришлось преодолевать, выращивая некоторые цветы, рассказывал об особенностях редких и экзотических растений. Камилла восхищено слушала его.

— Посмотрите на этот цветок, — сказал маркиз. — Такого вы здесь больше нигде не встретите. Мой второй племянник, Жюстен Мак-Рей, привез мне его с Карибских островов.

— Ах да, этот пират!

— Почему — пират? Он тоже находится на службе у короля Сардинии! Конечно, он всегда немножечко фрондирует, однако это отважный моряк, не боящийся ходить в Америку. Каждый раз, приезжая ко мне, он привозит очередной отросток какого-нибудь редкостного растения. О, к сожалению, не все цветы выживают в нашем климате, однако мне удалось вырастить некоторые из них.

— Все это бесподобно, — воскликнула Камилла. — Но если говорить честно, то мне больше всего понравился ваш садик с розами. Я еще никогда не видела такой красоты!

— Превосходно, тогда идемте туда, — ответил маркиз, увлекая ее в небольшой палисадник, скрытый высокой стеной от любопытных взоров.

Они проникли в святая святых садовода, и маркиз с наслаждением вдохнул аромат чудесных цветов.

— Это просто божественно! — воскликнула Камилла, склонившись над одним из цветков.

— Маркиза очень любила розы; это для нее я устроил этот садик… — И дворянин принялся рассказывать о своей жене, вспоминая счастливые моменты их жизни. — Мы познали счастье во всей его полноте. Мы сожалели только о том, что у нас не было детей; это приводило маркизу в отчаяние. Представьте себе, однажды она даже пыталась убедить меня развестись с ней, чтобы жениться на другой женщине, которая даст мне наследников!

— Но вы не согласились:

— Конечно, нет! Как бы я стал жить без нее? А потом однажды мы поехали в Версаль, в гости к моей сестре, которая жила там с мужем, ныне покойным бароном д’Амбремоном, и двумя маленькими сыновьями. Там мы увидели Филиппа… Ему было года четыре. Это был всеми заброшенный ребенок.

— Почему?

— Его мать — светская женщина; у нее хватало иных забот; где ей было возиться с младенцами?! Она еще что-то делала для старшего, Франсуа: как наследник, он заслужил некоторого внимания с ее стороны, но заботиться о Филиппе — это уж слишком. Мы предложили забрать мальчика на время; на него было жалко смотреть, когда он слонялся по длинным холодным коридорам дворца вместе с другими детьми, отданными под присмотр равнодушных кормилиц. Сначала он приезжал сюда раз в год и всего лишь на месяц. Постепенно мы стали удерживать его все дольше, и в конце концов он жил здесь по полгода, а потом возвращался в Версаль. Однажды его матери пришла в голову мысль отдать его в семинарию: она захотела сделать из него аббата! Вообразите себе: Филипп в сутане!

— У меня воображения не хватит.

— Разумеется, он неоднократно сбегал из семинарии, так что в конце концов его вообще перестали брать в какие-либо школы. В отчаянии, что его не удалось пристроить, мать согласилась окончательно доверить его нам.

— Каким он был в то время?

— Очень трудным. Дикий, необузданный ребенок, отвергающий какую-либо дисциплину, но необычайно отзывчивый на ласку! Моя супруга, сама кротость и доброта, была с ним необычайно терпелива, и постепенно нам удалось приручить его. Начав хорошо питаться, он быстро обрел свою удивительную силу, которой отличается до сих пор. У него очень рано появилась склонность к оружию, и мы наняли для него лучших учителей.

— Но потом он ездил в Версаль?

— Да, став взрослым, он несколько раз побывал там, но ему не понравилось. Возможно, потому, что это место было связано для него с печальными воспоминаниями… Как бы там ни было, он решил отдать свою шпагу на службу Виктору-Амедею, который очень быстро выделил его среди прочих и назначил его на ту высокую должность, которую, как вам известно, он теперь занимает. Я не часто бываю в Турине, но каждый раз меня изумляло то уважение, с которым король отзывался о Филиппе.

— Так оно и есть. Король не раз говорил мне, что у него нет более преданного подданного и более блестящего офицера. Я уверена, вы справедливо можете гордиться им.

Маркиз, улыбаясь, наклонился, чтобы выдрать несколько случайных сорняков. Он прекрасно видел, с каким живым интересом слушала Камилла рассказ о детстве Филиппа. С равнодушным видом он спросил:

— А вы сами что о нем думаете?

— О ком?

— О моем племяннике, разумеется.

— Я разделяю мнение короля.

— Да, разумеется, с официальной и профессиональной точки зрения. Но как женщине он вам нравится?

— Как вам сказать… Да… конечно! Впрочем, разве найдется женщина, которая сумеет устоять перед ним? Он наделен столькими достоинствами!

— Вы говорите это как-то неуверенно.

Камилла опустилась на колени возле старого дворянина и тоже принялась выдергивать сорняки.

— Это правда, у нас с ним очень непростые отношения, — призналась она. — Иногда его поведение приводит меня в отчаяние!

— Я тоже был таким в его возрасте. Совершенно несносным! Но все изменилось в тот день, когда я женился; из легкомысленного шалопая я превратился в мудреца, из ветреника — в однолюба. И это чудо сотворила любовь! О! Вначале маркизе все давалось непросто; сколько ей пришлось вытерпеть, прежде чем она сумела приручить меня! Но в конце концов она своего достигла. И знаете почему? Потому что я любил ее и она любила меня. А лучшим советчиком может быть только сердце.

— Без сомнения…

— Как только Филипп найдет женщину своей жизни, он сразу же изменится. После женитьбы он тотчас прекратит все свои похождения.

— Я в этом сомневаюсь.

— Почему?

— Вы, наверное, не знаете, что ваш племянник настоящий донжуан. Он не умеет довольствоваться одной женщиной: ему нужны все женщины сразу!

— Мне известно обо всех его излишествах. Однако я уверен, что Филипп поступает так потому, что еще не встретил настоящую женщину. Не станете же вы меня уверять, что все эти придворные ветреницы, которые, забыв о пристойности, предлагают ему себя, заслуживают его уважения! Филипп развлекается с ними, и он совершенно прав. Для жизни ему нужна не смазливая куколка, но настоящая девушка, нежная и прекрасная, обладающая достаточно твердым характером, чтобы суметь укротить его. Ему нужна… кто-нибудь вроде вас!

От изумления Камилла едва не упала и, схватившись за розовый куст, оцарапалась его шипами.

— Простите, — пролепетала она, увидев, что сломала ветку.

— Боже мой, дитя мое, вы поранились! Идемте, царапину надо промыть.

Он повел ее к очаровательному фонтанчику, бившему прямо из стены, и, не переставая упрекать себя, промыл ей ссадину.

— Это моя вина, я слишком резко выразился. Я обязан был помнить, что юные девы необычайно чувствительны и их легко разволновать. Но что вы хотите, я старею, и мое самое горячее желание — видеть Филиппа счастливым. А с той самой минуты, когда я впервые увидел вас вместе, я твердо уверился, что вы созданы друг для друга.

Камилла печально улыбнулась:

— Поверьте, мне бы очень хотелось доставить вам эту радость. Но это невозможно.

— Почему? Если по-настоящему захотеть, то ничего невозможного не существует. Я очень богат, и после моей смерти все перейдет к Филиппу, ему совершенно не обязательно жениться на богатой невесте. Я уверен, он женится на вас без всякого приданого, если вас волнует именно это. Филипп не самая худшая партия, и, думаю, ваш опекун не станет возражать.

— Дело не в этом, — ответила она, не сумев сдержать насмешливой улыбки, когда маркиз стал приводить свои доводы, дабы убедить ее.

— Однако… ведь Филипп вам нравится, разве не так?

Взгляд девушки был красноречивее всяких слов.

— Тогда в чем же дело?

— Прежде всего, я была бы очень удивлена, узнав, что Филипп собирается жениться, тем более на мне.

— Согласен, но если все именно так и обстоит? — настаивал старый дворянин.

Некоторое время она с нежностью взирала на него: мысль о ее браке с Филиппом так воодушевляла его! Но разве можно объяснить ему, что она — принцесса Савойская?

— Даже в таком случае, — решительным тоном ответила она, — это невозможно.

— Тогда скажите, может быть, у вас есть какие-то особые причины питать к нему неприязнь? Он причинил вам зло?

Она опустила голову:

— В самом деле, в прошлом мы немного ссорились…

— И в чем была причина? — явно обеспокоенно спросил маркиз.

Она решила пощадить старика:

— Не волнуйтесь, ничего особенного. Но я не могу выйти замуж. Я нахожусь на службе у короля.

— Но это же не навсегда.

— Возможно, навсегда.

Маркиз почувствовал, что настаивать дальше просто неприлично.

— Что ж, тем хуже! — философски заметил он. — Но, каким бы ни было ваше решение, знайте, что оно нисколько не умалит моей привязанности к вам, и ворота моего замка всегда широко открыты для вас.

— Спасибо.

— Возьмите, — произнес он, срывая и протягивая ей розу. — Я никогда не рву роз, но для вас можно сделать маленькое исключение! И в доказательство, что вы не держите на меня сердца за мою нескромность, я прошу вас, окажите мне милость и называйте меня по имени.

— А как ваше имя?

— Паламед. — И, ведя Камиллу к цветущему кусту, он совершенно бесстрастно принялся рассказывать ей о розах, словно их предыдущей беседы не было и в помине.

Вернувшись из своей поездки, Филипп нашел их склонившимися над цветком и внимательно разглядывавшими тончайший замысловатый рисунок его лепестков.

— Вижу, вы нашли занятие, равно увлекшее вас обоих, — радостно воскликнул он. — Если только, конечно, вы не составляете заговора…

— Тебе удалось наставить этого человека на правильный путь?

— Да, мне кажется, я сумел внушить ему надлежащие чувства. Он вынужден был признать, что перешел границы допустимого.

— Благодарю тебя. Ты всегда прекрасно справлялся с подобными делами. Признаюсь вам, я ненавижу решать такого рода вопросы, — доверительно обратился Пери-Бреснель к Камилле. — К счастью, мое состояние позволяет мне жить, не касаясь их, даже если мои арендаторы меня обкрадывают. Есть столько приятных занятий! У меня мой сад, музыка…

— А вы еще и музыкант?

— Немного. Я играю на флейте, но как любитель.

— Но это же чудесно! Мне бы очень хотелось вас послушать.

— Что ж, один из моих соседей разделяет мое пристрастие к музыке и раз в неделю наведывается ко мне со своей скрипкой. С ним вместе приходит его дочь, она играет на клавесине, на котором некогда играла моя супруга. Они будут здесь как раз завтра вечером: если вам угодно послушать наше скромное трио…

— Завтра мы уезжаем, — отрезал Филипп. — К несчастью, нам необходимо вернуться в Турин.

— Уже? — разочарованно воскликнула Камилла.

— Да. Скажите лучше мне, — сказал шевалье, обнимая за плечи Камиллу и дядю и увлекая их из сада, — о чем это вы здесь без меня беседовали? Я очень любопытен и хотел бы все знать.

— Разумеется, мы говорили о вас!

Филипп поморщился:

— Плохое или хорошее?

— О, только плохое, — лукаво ответила Камилла, разражаясь звонким смехом.

Они вернулись в замок и расположились в удобных глубоких креслах в большой гостиной; разговор зашел о музыке, они принялись сравнивать достоинства и недостатки немецких и итальянских композиторов. По просьбе Камиллы маркиз исполнил несколько пьес на флейте; но внезапно вспомнил, что его вчерашняя партия с Филиппом была всего лишь отложена, и настоял, чтобы племянник вернулся за шахматную доску.

— У меня просто превосходная позиция, — улыбаясь, произнес он, — и я уверен, что выиграю.

— Но, быть может, Камилла предпочтет иное занятие?

— Нет, нет, — ответила она. — Я понаблюдаю за игрой, это даст мне возможность немного поучиться, ибо я очень плохой игрок.

Она уселась на низенькое креслице неподалеку от игроков, которые вели дружелюбное, но беспощадное сражение. Она задумчиво наблюдала за ними, с интересом следя, как разворачиваются события на шахматной доске. Понемногу внимание ее переключилось на шевалье. Тот был полностью погружен в обдумывание шахматных ходов, поэтому она могла сколько угодно наблюдать за ним, не рискуя оказаться замеченной.

Она думала о том, что рассказал ей маркиз, и пыталась представить себе маленького Филиппа, мятежного и ранимого. Он не признавал никакого порядка, сказал Пери-Бреснель, чем несказанно удивил девушку: для нее офицер являл собой живое воплощение суровой военной дисциплины. Он преобразился, когда маркиза подарила ему свою материнскую любовь; быть может, старый дворянин был прав, утверждая, что любовь поистине творит чудеса!

Сама того не желая, она была глубоко взволнована словами маркиза. Она изучала лицо Филиппа, его тонкие и мужественные черты; ее взгляд задержался на твердо очерченных и чувственные губах, выдававших бурный темперамент шевалье. Неужели д’Амбремон, столь уверенный с виду, в душе страдал от одиночества? Он, всегда такой надменный и властный, неужели он в отчаянии искал и не мог найти любовь?

Именно в этот миг девушку охватило неодолимое желание обнять его, крепко прижаться к нему и осыпать его самыми нежными ласками. Любовь к этому восхитительному мужчине шквальной волной захлестнула ее и понесла по своему океану. Только сейчас она поняла, что безумно влюблена в этого человека.

Словно угадав, что происходит в ее душе, Филипп устремил на нее свой уверенный взор, и, несколько секунд взоры их слились в едином пылком сверкающем чувстве.

— Я выиграл! — воскликнул Пери-Бреснель.

Очарование мига было разрушено. Камилла поздравила победителя.

— Браво, Паламед! — радостно произнесла она, хотя сердце ее все еще продолжало отчаянно колотиться.

— О, не стоит меня переоценивать, у меня просто больше практики, чем у племянника, вот и все, — тоном ложной скромности ответил маркиз.

Не отрывая взора от девушки, Филипп медленно приблизился к ней:

— Не будет ли вам угодно немного прогуляться по парку в моем обществе?

Она не успела ответить. В гостиную вошла служанка и доложила, что стол будет накрыт через полчаса.

— Вам придется отправиться на прогулку после ужина, — сказал Пери-Бреснель, — а теперь пора идти переодеваться.

Шевалье не стал возражать. Он знал, что вечерняя трапеза для дяди — своего рода священный ритуал, и, хотя он испытывал мучительнейшую потребность остаться наедине с Камиллой, он тем не менее направился к себе в комнату и занялся туалетом.

Когда д’Амбремон спустился вниз, дядя, уже переодевшийся к ужину, ждал его в гостиной; завидев племянника, он устремился к нему навстречу:

— Филипп, мне надо с тобой поговорить.

— Что случилось?

— Сегодня после обеда я немного побеседовал с Камиллой.

— Да, я это знаю. И что же? Я тоже это прекрасно понял, — ответил Филипп, пряча улыбку.

— Существует некое затруднение. Не вдаваясь в подробности, она упомянула о некоем моменте, о неких ссорах, которые были у вас в прошлом. Она отказалась рассказать подробнее, но мне кажется, что именно в этих недомолвках и кроется причина ее настороженного отношения к тебе.

Филипп нахмурился.

Маркиз настаивал:

— Между вами произошло что-то неприятное и она до сих пор не может этого забыть?

— Да.

— Нечто серьезное?

— Довольно… Я пытался изнасиловать ее.

Старый дворянин вздрогнул и поспешил опуститься в кресло, сраженный словами Филиппа.

— Но это еще не все, — продолжал шевалье. — Я засадил ее в тюрьму, заковал в цепи, жестоко обходился с ней, унижал… Ах, а потом я чуть не задушил ее!

Маркиз недоверчиво смотрел на племянника, не в состоянии вымолвить ни слова. Однако Филипп, не обращая внимания на смятение дяди, безжалостно продолжал:

— Но и она со своей стороны не осталась в долгу: она высмеяла меня, опозорила в глазах короля; на три дюйма вонзила мне в плечо свой клинок; обманула меня… и еще множество подобных выходок.

— Господи, Господи Боже мой, — только и мог прошептать маркиз. — И несмотря на это она согласилась приехать с тобой сюда? Я ничего не понимаю.

— Нет, наши отношения не ограничиваются сплошными неприятностями. Я сумел оказать ей несколько услуг, спас ей жизнь… Она сделала для меня то же самое. Это она подарила мне Персеваля. Так что, как видите, наши отношения чрезвычайно запутанны, между нами нет ничего простого, ничего ясного. История наших отношений состоит из длинной череды ошибок и недоразумений. Одно время я даже принимал ее за девицу легкого поведения!

— И она согласилась приехать, — повторил Пери-Бреснель как бы для себя. — Это и есть самое удивительное. На мой взгляд, это может означать только одно: ее любовь к тебе столь велика, что ее не могут остановить даже все ваши многочисленные ссоры!

Филипп уже собирался ответить, что относительно последнего у него имеются опасения, как в эту минуту в комнату влетела та, о которой только что шел разговор.

— Простите меня, — беспечно прощебетала она. — Я заставила вас ждать.

— О, не беспокойтесь, — ответил маркиз, беря ее под руку.

Ей показалось, что он смотрит на нее с каким-то странным и задумчивым видом; подобный взгляд маркиза удивил ее. Она обернулась и вопросительно посмотрела на Филиппа.

— Мой дядя только что узнал, какой вы грозный фехтовальщик, — объяснил он, поднося руку к плечу, некогда раненному Камиллой. Девушка состроила гримасу, при виде которой шевалье рассмеялся.

— Не огорчайтесь, — шепнул он ей на ухо, — мучиться угрызениями совести уже бесполезно, отныне это мой самый славный шрам!

Трапеза прошла весело. Пери-Бреснель справился с волнением, вызванным признаниями племянника; теперь он, как никогда, был уверен, что Филипп и Камилла просто созданы друг для друга; однако вмешиваться в их отношения он отказался, рассудив, что это слишком опасно. Ему лучше не попадать в вихрь столь бурных отношений!

После ужина д’Амбремон предложил молодой женщине прогуляться по саду в его обществе. Видя, что Камилла колеблется, он властно обнял ее за талию и повлек к двери. Он ждал достаточно; именно сегодня вечером ему необходимо приступить к решительным действиям, ибо завтра они будут уже в Турине и ни о каком уединении не сможет быть и речи.

Камилла слабо сопротивлялась. Она знала, что должна была бы протестовать гораздо более энергично, однако лежавшая на ее талии рука Филиппа сладостно обжигала ее и лишала сил. Ночь стояла теплая и благоуханная, в такую ночь обыкновенно и делают сердечные признания.

Молодой дворянин увлек свою спутницу к зарослям самшита, находившимся неподалеку от водоема, где тихо плескалась вода. Полная луна отражалась в его водах, освещая все вокруг своим серебристым светом.

Сердце Камиллы было побеждено. Филипп остановился и, уверенным движением взяв девушку за плечи, устремил на нее свой восторженный взор.

— Прошу вас, отпустите меня, — прошептала она.

— Почему? — добродушно спросил он, словно обращался к ребенку.

— Потому что…

Он усмехнулся:

— Это не ответ!

— Я хочу вернуться, — взмолилась она.

— Нет.

— Я не готова к тому, чего вы от меня ждете.

— Что вы об этом знаете?

— Я боюсь страданий, — призналась она.

— Я не желаю вам зла!

— Конечно, вы со мной искренни так же, как искренни со всеми остальными своими женщинами. Однако вы, сами того не замечая, разбиваете им сердца.

Филипп нахмурился:

— Вы считаете, что вы для меня всего лишь одна из многих женщин?

— Разумеется. Быть может, вам кажется, что вы желаете меня несколько больше, потому что я дольше сопротивлялась, но не более.

Он отпустил ее; взор его посуровел; он надолго умолк. Затем нежно взял ее руку, а другой рукой приподнял ей подбородок, заставив ее тем самым смотреть ему прямо в глаза.

— А если бы я вам сказал, что с тех пор, как я вас узнал, для меня больше не существует других женщин?

— Я бы вам не поверила.

— А я вам приказываю поверить! — повелительным тоном воскликнул он. Он чувствовал, как его захлестывает яростное желание, еще более острое от страха, что ему не удастся убедить ее.

Камилла заметила произошедшую в нем тревожную перемену; увидела, как в его темных глазах заполыхало пламя страсти, и, испуганная, отшатнулась от него.

— Господи, Камилла, когда же вы перестанете меня бояться? — Он стоял перед ней, вытянув руки по швам, сжав кулаки и боясь пошевельнуться, чтобы не спугнуть ее и не дать ей повода убежать. — Неужели вы не понимаете, что я вас люблю? — хрипло произнес он.

Девушка закрыла глаза; восхитительная истома залила, охватила ее сердце, сладостное тепло распространилось по всему телу. Все ее существо настоятельно толкало ее в объятия шевалье, требовало безоглядно отдаться его ласкам. Однако вместо этого она повернулась к нему и бросила:

— Вы лжете.

От этих слов во рту у нее сразу стало гадко. Ибо что-то в душе говорило — Филипп совершенно искренен. Но она не имеет права его слушать: она — принцесса Савойская и не свободна в своем выборе.

Увидев, как шевалье пошатнулся, Камилла бросилась бежать, не в силах долее выносить его горький взор. Добежав до замка, она поднялась к себе в комнату, заперла дверь и, тяжело дыша, принялась ждать. Вскоре она услышала шум шагов, затихший перед ее дверью. Раздался стук, и приглушенный голос Филиппа произнес:

— Камилла, откройте мне.

Она не ответила.

— Камилла, я сказал вам правду, и вы это знаете. Это знает ваше сердце. Зачем вы отказываетесь признать очевидное? Откройте эту дверь; клянусь вам, что не дотронусь до вас, если вы этого не хотите!

Нет, именно этого она и хотела больше всего на свете! Она чуть не поддалась искушению. Но она знала, что, если сейчас шевалье окажется рядом, она больше не сможет ему сопротивляться. Единственное, что ее удерживало, — страшная действительность: она не могла распоряжаться собой и была обязана сообразовывать свои действия со своим титулом. Она хотела прокричать ему об этом, но не нашла в себе сил. И она не имела на это права.

Филипп умолк, но Камилла была уверена, что он все еще стоит за дверью. Ей казалось, что она слышит его дыхание.

Наконец в коридоре раздался шум шагов; вскоре он постепенно утих. После упорной борьбы с самой собой девушка чувствовала себя совершено разбитой. Она упала на кровать и пролежала там до тех пор, пока не пришла служанка и не помогла ей раздеться. Безвольными движениями она сняла платье и легла спать; однако долго не могла уснуть, пока наконец удобная старинная кровать не убаюкала ее.

Утром она долго не решалась выйти из комнаты. Облачившись в мундир, она стояла и созерцала открывавшийся из окна вид. Ей было стыдно за вчерашнюю сцену, за свое трусливое бегство, и сейчас у нее не осталось мужества посмотреть в глаза Филиппу.

Шевалье сам явился за ней в комнату. Не спрашивая разрешения, он вошел и озабоченно спросил:

— Что происходит? Вы заболели? Разве вы не знаете, что нам пора ехать в Турин?

В нем не осталось ничего от пылкого влюбленного, он говорил повелительным тоном королевского офицера Однако, казалось, он вовсе не сердился на Камиллу. Она украдкой взглянула на него и увидела на лице обычное выражение, как будто ничего не произошло.

— Прошу извинить, я плохо спала сегодня ночью, — сухо ответила она. — Спускайтесь, через минуту я буду готова.

Они нашли маркиза в столовой. Он догадывался, что вчера произошло какое-то объяснение, ибо Камилла отправилась спать, не попрощавшись с ним.

Однако он ничего не сказал и встретил девушку с обычным радушием.

Сборы и приготовления заняли довольно много времени, и только в полдень офицеры наконец были готовы к отъезду. Однако эта задержка не особенно тревожила их: они должны прибыть в столицу в четыре часа. Собираясь вскочить на Черного Дьявола, девушка в последний раз обернулась к старому дворянину.

— До свидания, Паламед, — произнесла она. — И еще раз благодарю за ваш прием, вы показали себя таким гостеприимным хозяином!

— Нет, это я должен благодарить вас за то, что вы согрели мой замок своим присутствием. Мне очень жаль, что вам пора уезжать.

— Если бы я могла выбирать, я бы предпочла остаться здесь навсегда.

— Это зависит только от вас, — заговорщически прошептал ей на ухо старый дворянин, нежно обнимая ее. — Подумайте об этом!

Она улыбнулась, но не ответила, вскочила на коня, в последний раз прощально взмахнула рукой и выехала со двора вслед за Филиппом. Они молча поскакали через поля и леса. Шевалье был погружен в свои мысли; в уме он подводил итоги событиям предыдущих дней. Даже если его вчерашняя неудача и поставила его в несколько унизительное положение, однако общий результат этого путешествия, несомненно, положителен. Он осознал, что любит Камиллу, и это открытие стало для него настоящим чудом.

С другой стороны, даже если ему и не удалось довести до конца свой план соблазнения, их отношения ощутимо улучшились; к тому же отныне он был уверен, что она тоже любит его; об этом ярко свидетельствовали все ее взгляды и поведение. Ее вчерашняя защитная реакция — только подтверждение его уверенности: он предчувствовал, что это был последний оборонительный всплеск перед безоговорочной капитуляцией.

Все же он упрекал себя, что не проявил большей настойчивости; по справедливости Камилла должна была отдаться ему. Он мог бы проявить больше умения, лучше использовать свои таланты соблазнителя, чтобы получить от нее желаемое. Но что-то помешало ему сделать это; возможно, уважение к ней, а может быть, страх того, что, отдавшись ему, она начнет сожалеть, а значит, навсегда будет для него потеряна. Он не желал ее на одну ночь, он хотел остаться рядом с ней на всю жизнь; поэтому она должна сама прийти в его объятия, полностью понимая, что отныне она будет принадлежать только ему и никому больше.

Филипп чувствовал, что ему осталось завоевать только тело молодой женщины. Сердце ее уже принадлежало ему; теперь выбор за ней. Она обязана ощутить, что может быть счастлива только тогда, когда будет слушать голос своего сердца.

Поэтому молодой человек решил сменить тактику и перейти к пассивному выжиданию, дабы очаровательный противник сам перешел к действию. И, когда они сделали привал в небольшой рощице, чтобы немного перекусить, шевалье нарочито сел подальше от своей спутницы. Прислонившись спиной к дереву, он молча ел, всем своим видом изображая полное равнодушие.

Камилла растерялась при виде столь явного безразличия; она не знала что и думать. Украдкой она неотрывно наблюдала за Филиппом; она не сомневалась, что своим вчерашним поведением оскорбила его. Ей казалось, что бесстрастное лицо шевалье — всего лишь ширма, скрывающая его глубокое разочарование. За время их путешествия она научилась хорошо разбираться в смене его настроений; ей казалось, она чувствует то же, что и он. Почти с самого начала между ними воцарилась подлинная молчаливая гармония, и сейчас принцесса могла поклясться, что шевалье втайне страдал от ее отказа.

Она была совершенно раздавлена сожалениями, осознавая, какой ей представился удивительный случай и как она не сумела им воспользоваться. Филипп неукротимый, Филипп завоеватель, надменный Филипп признался ей в своей любви; он умолял ее поверить ему, но она отвергла его. Однако сердцем она понимала, что он не привык к подобного рода признаниям и первый шаг дался этому гордецу очень нелегко. Но он сделал его, а Камилла оттолкнула его и, может быть, навсегда разочаровала в любви.

Так что же она за женщина, если сама отказывается от такого неслыханного счастья, которое свалилось на нее, тем более что она сама безумно влюблена в блистательного офицера? Собственное поведение вдруг показалось ей ужасно вздорным. Ничто не оправдывало ее дурацкого поступка, даже титул принцессы Савойской.

Она смотрела на Филиппа, беспечно прислонившегося к дереву на более чем почтительном расстоянии от нее. Совершенно очевидно, он не собирался первым нарушать молчание.

Внезапно ее охватило жгучее желание подойти к нему; ей хотелось, чтобы он опять взял ее за руку, посмотрел на нее. Она испытывала потребность приободрить его, сказать, что тоже любит, объяснить, что сопротивляется его порыву из-за обстоятельств, в которых она не вольна…

— Филипп, — робко начала она, — вчера вечером…

Он поднял на нее холодный взор и сухо отрезал:

— Я сказал то, что хотел сказать, вы поступили так же, дело сделано, не будем больше к нему возвращаться!

Камилла от досады кусала губы. Она видела, как заострились уголки рта шевалье, отчего лицо его приняло недовольное выражение.

Филипп действительно рассердился, однако не на Камиллу, а на самого себя — за то, что не сумел сдержать раздражения. Он дал себе слово хранить спокойствие и являть исключительно равнодушный вид; и вот, пожалуйста, дал волю плохому настроению, которое вполне может положить конец робким попыткам девушки пойти на сближение! Д’Амбремон наблюдал за Камиллой. Ее обескураженный вид растрогал его, и он решил нарушить молчание.

— Вы должны быть счастливы: скоро увидите своих друзей, — произнес он мягко, давая понять, что он не держит на нее зла.

Она слабо улыбнулась, почувствовав огромное облегчение от того, что он согласился разговаривать с ней.

— Конечно, я буду рада их видеть… Особенно Клер, по которой очень соскучилась.

— Мне кажется, вы поместили ее в хорошие руки. Ландрупсен сделает все, лишь бы быть вам приятным.

— Разумеется. Однако, мне кажется, что эту просьбу он выполнит с особым рвением по совершено иной причине.

— Ах вот как? И что же это за причина?

— Мне кажется, что он немного влюблен в Клер. А вы разве не находите, что из них получится очаровательная пара?

— Возможно… А вы не ревнуете?

— Конечно, нет. Вы же сами сказали: Микаэль — не тот мужчина, который мне нужен.

Камилла надеялась, что Филипп уцепится за соломинку, которую она ему протягивала, и снова начнет за ней ухаживать, однако он всего лишь язвительно посмотрел на нее и отвел взор.

Она решила пересесть к нему поближе, чтобы побудить его быть более любезным и уделить внимание своей спутнице. Однако она не успела осуществить свое намерение: стоило ей привстать, как внезапно чья-то рука схватила ее за горло, а вторая, столь же грубая, за талию; ее потащили назад. В ту же секунду она заметила, как какой-то тип угрожающе бросился на Филиппа. Шевалье мгновенно вскочил и обнажил шпагу, готовый отразить атаку. Однако он тоже не успел ничего сделать: за его спиной возник третий нападающий с огромной дубиной в руках и проворно опустил свое оружие на голову шевалье.

Камилла в ужасе увидела, как молодой дворянин свалился на землю и остался лежать без движения. Девушка укусила руку, зажимавшую ей рот, испустила пронзительный крик и, отбиваясь, словно фурия, вырвалась и устремилась к распростертому на земле безжизненному телу. Но трое бандитов быстро настигли Камиллу и, хотя и с большим трудом, схватили ее.

Не сводя глаз с шевалье, она боролась изо всех сил; из груди ее вырывались отчаянные вопли:

— Филипп! Нет! Филипп… Филипп…

Но офицер не шевелился; судя по всему, он был мертв. Мерзавцы поволокли бедняжку, связали ей руки, заткнули кляпом рот и засунули в большой джутовый мешок, высокий и узкий, в котором она едва могла пошевельнуться. В полуобмороке она ощутила, что ее приподняли и взвалили поперек седла Персеваля, потому что вскоре она услышала неподалеку от себя яростное ржание Черного Дьявола; она поняла, что бандитам не удалось усмирить норовистого жеребца!

Один из разбойников, говорящий по-итальянски, предложил бросить своенравного коня, но другой бандит, видимо, главарь, властно возразил ему.

— На этих лошадях они сумели забраться сюда! — бросил он. — А это не так-то просто. За таких выносливых животных дадут кругленькую сумму. Так что давай веди его на поводу, если не можешь оседлать и боишься получить удар копытом!

Едва живая Камилла поняла, что они тронулись в путь. Она задыхалась в своем тесном мешке; седло, через которое ее перебросили, больно упиралось ей в живот; она раскачивалась в разные стороны в ритм конской поступи. Ее преследовало видение распростертого на земле Филиппа, и горестные рыдания сотрясали все ее тело.

Через некоторое время, показавшееся Камилле вечностью, бандиты решили остановиться. Один из них схватил ее и стащил на землю. Мешок открыли, и чьи-то руки вытащили ее из мешка. Бандит от изумления даже присвистнул.

— Давайте-ка посмотрим на товар поближе, — произнес он. Не вынимая кляпа изо рта Камиллы, он развязал опутывавшие ее веревки и принялся сдирать с нее одежду. Она пыталась сопротивляться, но он в отместку рванул ворот ее рубашки, разорвал тонкую ткань, обнажив грудь девушки; заметив у нее на шее медальон, грубо сорвал его; затем подозвал на помощь товарищей, чтобы стащить с жертвы узкие офицерские штаны. Девушка извивалась изо всех сил, однако она не могла долго сопротивляться двум здоровенным мужчинам. В их глазах читалось вполне определенное намерение.

— Позабавимся немного, — воскликнул один из бандитов, — вожделенно взирая на открывшиеся его взору прелести. — Давай я начну, а ты пока подержи ее.

Ее охватил панический ужас, однако она не могла ничего сделать; один негодяй склонился над ней, второй в это время заломил ей руки за голову; от вожделения по его зверской физиономии текли слюни.

— А ну прекратите! — проревел голос где-то сзади. Одновременно с этими словами здоровенный верзила схватил бандита, который собирался насиловать Камиллу, за шиворот и отшвырнул его. — Идиот! — продолжал орать он. — А ты проверил, вдруг она девственница? Да за такую красотку, особенно если она девственница, дадут в три раза дороже, чем обычно!

Отнюдь не собираясь щадить стыдливость Камиллы, главарь раздвинул ей ноги и принялся пристально разглядывать ее самое интимное место, словно барышник, оценивающий стати кобылицы. Улыбка пробежала по его дряблому лицу:

— Великолепно! Она совершенно целенькая. Девственница, да еще такая красавица; я чувствую, мы сорвем за нее неплохой куш. Я знаю одного вельможу, который очень интересуется таким товаром! — закричал он своим товарищам, и те бросились натягивать на Камиллу ее превратившуюся в лохмотья одежду. Они снова связали ее и засунули в мешок, с явным намерением продержать там до завтрашнего дня. Для Камиллы началась самая долгая в ее жизни ночь.

Она долго лежала с открытыми глазами в темноте своего узилища; ее трясла мелкая дрожь, она никак не могла опомниться от нанесенного ей оскорбления. Однако стоило ей подумать о Филиппе, как она тотчас же забывала об ужасе своего собственного положения. Филипп мертв! Он не придет ей на помощь. Она больше никогда его не увидит.

Раздавленная этой мыслью, она перебирала в памяти все те минуты, которые они провели вместе; вспоминала нежные мгновения последних дней, его трепетные рукопожатия, пылкое признание, которое она прочла в его взоре. Перед ее глазами вставала его высокая стройная фигура, его красивое лицо, неповторимый взор, ласковый и насмешливый одновременно, становившийся загадочным, когда он смотрел на нее.

Она вспоминала его мужество, отвагу, помогавшую ему противостоять любым обстоятельствам. Он — самый прекрасный дворянин во всем королевстве и самый достойный.

Она горько упрекала себя, что не вняла его желаниям, говоря, что, если бы она отдалась ему, может быть, он был бы сейчас жив; тогда они, возможно, отложили бы свой отъезд или же поехали другой дорогой и никогда бы не встретили разбойников…

Она долго плакала, охваченная страшным горем; однако постепенно погрузилась в болезненное дремотное состояние, отдаленно напоминавшее сон; из-за нехватки воздуха и невыносимых страданий она была чуть жива.

Внезапно Камилла почувствовала резкий толчок. Судя по свету, проникавшему сквозь джутовые волокна, похоже, настало утро. Ее снова перекинули через седло, и невыносимое путешествие продолжилось. Она слышала, как их продвижение вперед замедлялось из-за Черного Дьявола: норовистый жеребец громко ржал и сопротивлялся, не желая следовать за бандитами. Но главарь упорно не хотел отпускать его, считая, что деньги, которые они за него получат, стоят некоторых усилий. Внезапно до Камиллы донеслись крики. Они остановились, двое бандитов издали громкий вопль; она не смогла понять почему. Едва живая от голода, усталости и горя, она никак не могла уловить смысл слов, которые выкрикивали бандиты. Словно во сне она почувствовала, как они неожиданно помчались вперед, и окончательно потеряла сознание.

Сильный удар разбудил девушку.

До нее донеслись звуки схватки, выкрики, потом все внезапно стихло. Кто-то осторожно схватил мешок, опустил его на землю и открыл; две дрожащие руки обняли ее. Ее развязали, вытащили кляп и дали напиться. Вода вдохнула в нее силы, она открыла глаза и повернулась к тому, кто с таким состраданием отнесся к ней и теперь ласково ее поддерживал.

Ей показалось, что у нее начались видения, и она едва вновь не потеряла сознание. Рядом с ней… был Филипп!

Живой Филипп, из плоти и крови; он жадно смотрел на нее, и в глазах его светилась тревога.

— Камилла, с вами все в порядке? — спросил он.

— Господи, Филипп, это вы! Вы живы! — воскликнула она, бросившись к нему на грудь и крепко вцепившись ему в плечи. Еще не полностью оправившись от обморока, она никак не могла поверить в случившееся чудо и, словно обезумев, повторяла: — Вы живы, живы!

Стоя на коленях, он заключил ее в свои сильные объятия и лихорадочно прижал к себе, одновременно лаская ее волосы.

Внезапно Камилла вспомнила о похитителях и, мгновенно отстранившись от шевалье, принялась беспокойно озираться:

— Разбойники! Осторожно, они здесь!

— Они больше не причинят вам вреда, — успокаивающим тоном ответил шевалье, указывая на лежавшие неподалеку два тела.

— А еще один? Их было трое…

— Я убрал его немного раньше, еще по дороге, сегодня утром, когда он отошел слишком далеко от своих приспешников.

Камилла поняла, что, вероятно, это и было причиной тех возгласов, которые она слышала сегодня утром перед тем, как потеряла сознание.

Обнаружив, что их приятель мертв, оба бандита наверняка впали в панику и решили ускорить свое бегство.

Но девушке хотелось задать еще тысячу вопросов. Она никак не могла поверить, что Филипп действительно рядом с ней, не понимала, как ему удалось спастись.

— Я была уверена, что вы умерли, — жалобно прошептала она, прижимаясь к его груди, чтобы еще раз убедиться в реальности его существования. — Каким чудом вам удалось найти меня?

— Вы знаете, у меня оказалась на редкость прочная голова! На мое счастье, палка, которой негодяй ударил меня, была всего-навсего толстой веткой тополя; только благодаря этому череп мой не разлетелся на куски, ибо рука у мерзавца была отнюдь не легкая! Вскоре я пришел в сознание, а Черный Дьявол помог мне отыскать вас.

— Но как?

— Конь так рвался и сопротивлялся, что оставлял за собой весьма заметные следы разрушений, и я легко мог следовать вами.

На миг девушка отстранилась, чтобы взглянуть на него еще раз, но потом снова прижалась к его могучей груди, желая всем телом ощутить его присутствие; она изо всех сил льнула к нему, боясь, что Филипп — всего лишь мираж. Ей было просто необходимо убедиться, что она не спит, а кошмар остался позади.

В какой-то миг Филипп разжал объятия. Тревожным взором он окинул разорванную одежду девушки, ее растерянное лицо, необычайную бледность. В сердце его закралось глухое подозрение.

— Камилла, — мягко произнес он, слегка отстранясь от нее, — эти негодяи не причинили вам никакого вреда?

— Они засунули меня в мешок и не выпускали из него, — содрогаясь, ответила она.

— Они грубо обходились с вами? — спросил он, пытаясь сдержать дрожь, охватывавшую его при одной лишь мысли, что злодеи могли оскорбить ее невинность.

Девушка вспомнила страшные минуты, пережитые ею, и взор ее омрачился.

— Честно говоря… Я была уверена, что они станут насиловать меня, — с усилием прошептала она. — Но их главарь помешал этому: он предпочел меня продать.

Понимая, сколь неприятны для Камиллы эти воспоминания, шевалье решил, что самое лучшее для них сейчас — поскорее уехать отсюда, чтобы печальные картины изгладились из ее памяти.

— Идемте, не стоит здесь задерживаться. Вы можете идти?

— Думаю, что да.

Она попыталась встать, но затекшие ноги отказывались ее слушаться. Она бы наверняка упала, если бы шевалье не поддержал ее.

— Подождите меня здесь, — сказал он, прислонив ее к дереву. — Я посажу вас рядом с собой на Персеваля. И пожалуйста, попросите своего рысака успокоиться, чтобы я мог подойти к нему. Я привяжу его поводья к своему седлу, и он последует за нами.

Камилла исполнила его просьбу. Подготовив все для отъезда, Филипп подошел к девушке; та внезапно вскрикнула и поднесла руку к шее:

— Мой медальон! Один из этих бандитов забрал его!

Д’Амбремон вытащил у себя из кармана дорогую безделушку и показал девушке:

— Вы это ищете?

— Да! Где вы его нашли?

— На одном из бандитов, которого убил. Он висел у него на шее.

— О, благодарю, — воскликнула она, взволнованная тем, что вновь обрела столь дорогого ей единорога.

Филипп взял ее на руки, усадил в седло, а сам сел позади.

— Устраивайтесь поудобнее, — сказал он. — Я постараюсь отыскать какое-нибудь жилье, где вы смогли бы отдохнуть и привести себя в порядок.

Прижавшись боком к шевалье, она положила голову к нему на плечо и полностью отрешилась от всего. Закрыв глаза, она наслаждалась охватившим ее чувством отдохновения. Ей стало так легко, что даже захотелось плакать.

Одной рукой Филипп держал поводья Персеваля, а другой обнимал девушку за плечи, крепко и уверенно прижимая ее к себе, как бы желая защитить от всех возможных опасностей.

Постепенно целительный сон завладевал Камиллой, и наконец она уснула. Шевалье замедлил шаг своего коня, не столько опасаясь потревожить покой уснувшей красавицы, сколько стараясь подольше удержать ее в своих объятиях.

Как же он испугался, когда, придя в себя после обморока, обнаружил, что Камилла исчезла! Охваченный страхом за ее жизнь, он искал ее повсюду. Наконец догадался, что разбойники, обнаружив, что имеют дело с женщиной, наверняка похитили ее.

После такого открытия страх его перерос в настоящую панику, ибо он не знал, в какую сторону направились похитители. Ему казалось, что он сойдет с ума от бессилия и ярости.

Затем, присмотревшись, он увидел на опушке леса следы борьбы: папоротник истоптан, ветви сломаны, словно здесь прошло целое стадо диких животных. Внезапно его осенило: все эти разрушения произвел неукротимый Черный Дьявол, боровшийся против неизвестных похитителей.

В душе вознося хвалы строптивому характеру коня, Филипп бросился в погоню за негодяями. На ночь ему пришлось прервать свои поиски, однако на заре он возобновил их и не замедлил наткнуться на стоянку бандитов.

Филипп был безоружен: у него отобрали шпагу, поэтому он не мог сразиться с тремя противниками сразу. Ему пришлось подождать, пока один из бандитов не удалится подальше от товарищей; затем он прыгнул на него сзади и без малейшей жалости задушил его.

Спустя несколько часов ему удалось обойти бандитов с тыла, и он, вновь завладев своей шпагой, без труда уложил двух оставшихся негодяев, ибо для такого искусного фехтовальщика, как он, поединок с ними не составил никакого труда. Покончив с бандитами, он освободил несчастную Камиллу.

Стоило ему подумать, какая участь ожидала Камиллу, если бы он не очнулся и не сумел освободить ее, как его охватывала страшная дрожь. Впервые он испугался за себя, но не потому, что дорожил собственной жизнью, а потому, что теперь от него зависела жизнь существа, которое он любил больше всего на свете. К счастью, им обоим удалось выпутаться из этой истории и самое худшее осталось позади. Однако он все еще продолжал упрекать себя за то, что ослабил бдительность и не смог вовремя защитить Камиллу.

Исполненный решимости больше не допустить, чтобы чужая рука коснулась Камиллы, он еще крепче прижал ее к себе.

Бросив на девушку быстрый взор, он убедился, что лицо ее порозовело. Действительно, в объятиях шевалье девушка словно возрождалась к жизни; ей казалось, что вместе с теплом его тела в нее вливаются его сила и бодрость духа. Закрыв глаза и притворившись, что спит, Камилла прильнула к могучему плечу, глядя сквозь завесу ресниц на возвышавшееся над ней суровое мужское лицо.

Никогда еще она не видела Филиппа так близко. Она была потрясена бесчисленными деталями, открывшимися вдруг перед ней: бархатистой кожей, тонкими линиями мускулов, гармонией черт и благородством их выражения. Казалось, шевалье был полностью поглощен своими мыслями; во всяком случае, он упорно смотрел на дорогу. Его нижняя губа немного выдвинулась вперед, как всегда, когда его охватывало сильное волнение.

Ей страстно захотелось коснуться его лица, провести рукой по его жестким мужским скулам, тонкому, изящной формы носу; ей хотелось задержаться на его впалых щеках, на которых при каждой улыбке появлялись совершенно неотразимые ямочки. Ей хотелось ласкать его стройную и сильную шею, его черные как смоль мягкие блестящие волосы. Он был так красив, что у нее просто замирало дыхание, и она чувствовала, как счастье переполняет все ее существо.

Но, смутившись, она не позволила себе даже пошевелиться. Она такая грязная, говорила себе Камилла, выглядит ужасно в этих лохмотьях, с растрепанными волосами. Подобные ощущения отнюдь не располагали к большей близости.

Единственное, на что она осмелилась, — это прижаться еще крепче к его плечу; ее крайняя слабость вполне оправдывала такое поведение. Однако о любовных ласках нечего было и думать; Камилла чувствовала себя совершенно разбитой пережитым приключением. Погрузившись в дремотное очарование, она внезапно открыла свои чудесные глаза. Филипп как раз склонился над ней; заметив, что она смотрит на него, он улыбнулся:

— Вот вы и проснулись! Надеюсь, вы чувствуете себя лучше?

— Да, — сама не зная почему застыдившись, ответила она, словно он угадал, что она только что пристально разглядывала его.

Чтобы скрыть свое волнение, она начала оглядываться по сторонам, пытаясь вести себя так, как, вероятно, должен вести себя человек, которому только удалось избежать ужасной участи. В действительности же воспоминание о выпавшем на ее долю испытании уже изгладилось из ее памяти, уступив место совершенно безоглядному счастью, причина которого была проста: она находилась в объятиях Филиппа.

Со своей стороны шевалье ощущал, как в нем вновь просыпается желание: теперь оно почти постоянно преследовало его. Его охватило огромнейшее искушение поцеловать прижавшуюся к нему молодую женщину; но он счел этот поступок недостойным в их теперешнем положении. Он совершенно не хотел злоупотреблять ее усталостью; ей пришлось столько пережить, так что сейчас совершенно неуместно продолжать волновать ее своими любовными притязаниями!

— Внизу возле леса я заметил жилье, — произнес он. — Скоро мы подъедем к нему. Там вы сможете отдохнуть и подкрепить свои силы.

— Больше всего, — воскликнула она, — я хотела бы сейчас окунуться в горячую ванну!

Филипп рассмеялся:

— Ах да, я и забыл, что вы настоящая сирена! Не беспокойтесь, сегодня вечером вы уже будете дома и сможете погрузиться в вашу ванну.

— Значит, мы возле Турина? А мне показалось, что бандиты увезли меня далеко от дороги, по которой мы ехали.

— Действительно, они довольно далеко отъехали в сторону, направляясь на восток. И тем не менее вряд ли мы находимся более чем в двух часах пути от столицы. Вместо того чтобы въехать в нее с запада, мы въедем по восточной дороге, вот и все.

Вскоре их взорам открылась ферма. Она являла собой несколько строений, обнесенных высоким забором. Через калитку с полукруглым верхом они въехали во двор.

Сам того не сознавая, шевалье еще больше замедлил шаг своего коня, желая как можно дальше оттянуть тот момент, когда Камилла оторвется от него. Так верхом они подъехали к самому дому. Филипп спрыгнул с коня и протянул руки, чтобы помочь девушке. Оперевшись обеими руками на плечи шевалье, она соскользнула на землю и мгновенно оказалась совсем рядом с офицером, который на миг удержал ее, нежно прижав к себе.

— Ну, как дела? Вы в состоянии идти?

Она утвердительно кивнула, потом подняла на него свои голубые глаза, но тут же смутилась, встретив его пристальный взор. Он молча и сурово смотрел на нее и не отпускал, а напротив, все теснее прижимал к себе…

— Добро пожаловать, господа! — раздался приветливый голос.

Филипп отстранился от Камиллы:

— Подождите меня, пойду узнаю, могут ли здесь оказать нам гостеприимство. — Он сделал несколько шагов в сторону крестьянки, вышедшей им навстречу; перекинувшись с женщиной парой слов, он вернулся к Камилле. — Все в порядке, они приглашают нас разделить с ними трапезу, — сказал он. — Вы сможете сами дойти до стола?

— Да, да. Я уже чувствую себя значительно лучше.

Они вместе вошли в просторный двор, где стоял большой, уже накрытый к обеду стол.

— Вы желаете принять ванну перед едой или после еды? — спросила все та же любезная крестьянка, которая встретила их возле дома.

— Как? Какую ванну? — удивленно воскликнула Камилла.

— Ту самую, которую молодой сеньор только что просил меня сделать для вас. Он спросил, есть ли у нас горячая вода, а у нас в очаге всегда кипит котелок с водой…

Камилла повернулась к шевалье, который стоял в стороне и с улыбкой наблюдал за ней, и одарила его благодарственной улыбкой.

— Я следую за вами, — сказала она крестьянке, и та повела ее в небольшой сарайчик с плотно закрывающимися дверями. Посреди сарая на полу, устланном чистой соломой, возвышался огромный чан. Камилла мгновенно разделась и с наслаждением погрузилась в теплую воду. Она терла себя, намыливалась с головы до ног, яростно сдирая с себя налипшую грязь бандитских рук; это купание стало для нее символическим омовением после столкновения с пороком. Наконец она почувствовала себя чистой, закрыла глаза и целиком погрузилась в ласковую воду. Ей хотелось, чтобы время остановилось: так хорошо ей было в этой лохани, лишь отдаленно напоминавшей настоящую ванну.

Через несколько минут дверь приоткрылась, и в образовавшийся проем просунулась голова Филиппа. Девушка живо прикрыла руками грудь: ее вновь охватила пугливая стыдливость.

— Простите, что побеспокоил вас, — произнес Филипп, — однако я начал волноваться. Вы сидите в воде уже целый час. Разве вы еще не проголодались?

Камилла смутилась: она совершено забыла о времени!

— Тысяча извинений! Сейчас я выберусь из воды и вскоре присоединюсь к вам.

Крестьянка приготовила Камилле чистую одежду, так как дорожный мешок девушки сгинул во время ее злоключений. Она облачилась в деревенскую кофту и юбку и вышла к ожидавшему ее во дворе шевалье. Он также не терял времени и успел привести себя в порядок: побрился и сменил чистую рубашку. Теперь он с улыбкой взирал на одетую в простое сельское платье Камиллу.

— Вам очень к лицу ваш новый наряд, — произнес он, увлекая ее к столу.

Воздав должное обеду, они отблагодарили хозяев за оказанное гостеприимств, сверх того подарили золотой служанке за то, что они доставили ей лишние хлопоты, а потом тронулись в путь. Силы вернулись к Камилле, и она ехала на Черном Дьяволе, наслаждаясь вновь обретенной свободой. Д’Амбремон предложил направиться прямо через поля, чтобы сократить дорогу, и теперь она скакала вслед за ним, радостная, счастливая и веселая. Они миновали несколько деревень и перелесков и через час оказались в небольшой ложбине, со всех сторон обрамленной деревьями; через ложбину протекал ручеек, весело журчавший среди зарослей камыша.

— Давайте немного отдохнем, — предложил Филипп, — а то мы загоним лошадей.

— И самих себя тоже! — воскликнула девушка. — Я просто умираю от жажды!

Шевалье с удовлетворением отметил, что Камилла окончательно оправилась от пережитого потрясения и вновь обрела прежнюю легкость и беззаботность. Он смотрел, как она, привязав своего скакуна к ветви ивы, вприпрыжку сбежала к воде, чтобы напиться. Простая одежда восхитительно подчеркивала ее тонкую стройную фигурку.

Припав к воде, она принялась пить, наслаждаясь живительной влагой. Концы ее длинных белокурых волос, завязанных в узел, упали и намокли. Сильно открытый ворот кофты соскользнул набок, обнажив круглое бархатистое плечо.

Опустившись рядом с девушкой на колени, Филипп с усмешкой поправил соскользнувший рукав.

— Осторожно, не упадите, — произнес он. — Вы уже приняли ванну…

Смущенная его чуть хриплым голосом, Камилла мгновенно вскочила на ноги; шевалье последовал ее примеру. Она необычайно остро ощутила, что рядом с ней стоит ослепительный мужчина, неумолимо притягивающий ее к себе, и что они совсем одни. Они одни в уединенном месте, вокруг никого, и их страсть, столь долго подавляемая, вдруг вспыхнула с новой силой. Несмотря на охватившее ее желание бежать от этой неминуемой опасности, она даже не пошевельнулась. Какая-то часть ее существа больше не хотела ни бежать от этого человека, ни сражаться с ним, тем более что во взоре его читался приказ оставаться на месте. И с замирающим сердцем она стояла и ждала.

Внезапно взгляд Филиппа посерьезнел. Неотрывно тревожно и настойчиво взирал он на Камиллу. Затем нежно, но властно он взял ее за руки, чтобы она не смогла бежать, склонился к ней и коснулся губами ее губ. Затем отстранился, чтобы увериться, что его возлюбленная не собирается спасаться бегством. Камилла вздрогнула, но не шелохнулась. Убедившись, что на этот раз она не собирается исчезать, шевалье снова поцеловал ее, сначала нежно коснувшись ее губ, а потом со страстью впившись в них.

Под действием этой восхитительной ласки девушке показалось, что она летит, ноги ее больше не касались земли. Она купалась в самом неизбывном счастье, восхищенная тем, что шевалье так почтителен, так нежен, так чувственен! Она просто не считала его способными на подобное проявление чувств.

Обвив рукой ее талию, Филипп нежно пробегал пальцами по лицу Камиллы. Она закрыла глаза, голова у нее кружилась от счастья. Губы Филиппа целовали ее шелковистую кожу, нежно касались ее висков, щек; глаза его были широко распахнуты, ибо он хотел уловить малейшее движение своей возлюбленной, налюбоваться ее красотой, выражением счастья. Он наслаждался этим столь долгожданным мигом, когда она приняла его, когда наконец отдала себя ему.

Он снова поцеловал ее, однако на этот раз более требовательно. Он хотел добиться большего от нее, однако неопытная Камилла лишь плотнее сжала губы. Но, когда он укусил ее за нижнюю губу, она разжала зубы, и Филипп наконец завладел ею, впившись в ее рот глубоким и сладострастным поцелуем.

Изумленная и сбитая с толку этим вторжением, она распрямилась и попробовала слабо сопротивляться. Но шевалье лишь крепче прижал ее к себе; удерживая ее голову в неподвижности, он становился все более страстным, все более пылким. Постепенно девушка почувствовала, как под влиянием этих горячих и требовательных губ ее захлестывает обжигающая сладостная волна. Трепеща, она полностью отдалась на волю охватившего ее пламени; дрожь сменилась безудержным страстным порывом, уносившим ее в неведомую даль и совершенно лишавшим ее сил. Ноги у нее подкосились, дрожь охватила все ее тело.

Оглушенная, она хотела, чтобы эта нежная мука наконец прекратилась, и в то же самое время желала, чтобы она никогда не кончалась. Камилла вцепилась в шею шевалье, который продолжал целовать, ее со все возрастающей страстностью.

Опаленная этими страстными поцелуями, она издала слабый стон.

Тогда Филипп выпрямился и, не отпуская ее, слегка отстранился, чтобы победоносным и одновременно восхищенным взором взглянуть на нее; никогда еще он не испытывал такого наслаждения от объятий. Он неотрывно смотрел на сияющую и тяжело-дышащую Камиллу. Окружающий мир померк; сейчас для них не существовало ничего, кроме их необъятной и совершенной любви.

Изнемогающая девушка хотела лишь одного; чтобы шевалье снова целовал ее. Потрясенная выражением его лица — властным и в то же время нежным, она повернула голову и совершенно неожиданно для себя произнесла, надеясь, что он поймет скрытый смысл ее слов:

— Солнце уже низко…

Для нее это означало: «Поцелуйте меня еще». Но, к ее великому разочарованию, она увидела, что шевалье последовал ее примеру и тревожно взглянул на небо.

— Вы правы, — произнес он. — Пора ехать.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы прийти в себя и вспомнить, где они находятся. Филипп подвел ее к Черному Дьяволу, помог вскочить в седло и, прежде чем взлететь на своего коня, осторожно поцеловал ей кончики пальцев.

Они вновь выехали на дорогу и поскакали в сторону Турина. Они торопились, желая до ночи добраться до королевского дворца.

Когда они доехали до перекрестка, Камилла, скакавшая первой, остановилась, не зная, какую дорогу выбрать. Она повернулась и стала ждать, пока ее спутник не укажет правильное направление. Филипп не торопясь подъехал к ней, так что его сапоги касались боков ее коня.

— В какую сторону нам ехать? — спросила Камилла.

— Я сейчас скажу. Но прежде мне совершенно необходимо исполнить одно срочное дело и безотлагательно.

— Какое же?

— А вот какое, — заявил он, выпрямляясь в стременах и наклоняясь к Камилле, чтобы вновь страстно поцеловать ее. Он увидел, как она вздрогнула и одарила его такой улыбкой, которая могла бы смутить всех святых в раю. — Прежде чем мы тронемся дальше, — продолжил он, — я хотел бы кое-что предложить вам. Что вы скажете, если я приглашу вас сегодня вечером к себе на ужин, чтобы отпраздновать наше возвращение?

Девушка опустила глаза; это было совершенно незамаскированное предложение продолжить их только что возникшие идиллические отношения.

— Я… я не знаю, — пролепетала она.

— Разумеется, если вы чувствуете себя слишком усталой, мы можем отложить на завтра…

Камилла испытывала страшные мучения. Она чувствовала на себе нежный и властный взор шевалье; исполненный надежды, он ожидал ответа.

— Мне надо подумать, — только и сумела прошептать она.

— Ну разумеется. Я не хочу вас торопить — ответил он, стараясь не показать своего разочарования и спрашивая себя, как долго он сможет терпеть ее отказы. — Что ж, вперед. Нам сюда.

Они продолжили свой путь, и скоро показались городские укрепления. Они проехали через город, добрались до казарм и тотчас же направились к конюшням. Филипп быстро спрыгнул с коня, чтобы помочь спешиться Камилле и получить возможность еще раз прижать ее к себе. Дорога ему показалась просто бесконечной: он страстно желал еще раз обнять молодую женщину. Он уже собирался поцеловать ее, как вдруг услышал запыхавшийся голос.

— Господин д’Амбремон! — кричал какой-то человек, бегом мчавшийся к обоим всадникам.

— Черт бы его побрал! — тихо выругался шевалье, с сожалением выпуская из объятий Камиллу. — Что случилось? — Он резко обернулся.

— Слава Богу, вы здесь! Его величество приказал, как только вы прибудете, немедленно отправляться к нему. Он давно ждет вас и уже начал волноваться; вы опаздываете…

— Хорошо. Мы сейчас идем к нему. Позаботьтесь о наших лошадях.

На двух портшезах они направились к королевскому дворцу. Носильщики с удивлением взирали на их костюмы, весьма странные для людей, изъяснявшихся как знатные вельможи.

— Мне кажется, что мне вряд ли удастся пройти незамеченной в этом крестьянском костюме, — сказала Камилла, когда они добрались до дворца.

— Однако вы в нем очень милы, — ответил Филипп, с видимым удовлетворением взирая на нее.

— Вы так считаете?

— Совершенно в этом уверен. Однако нам действительно лучше пройти с черного ходу, чтобы не встретить какую-либо назойливую личность, которая примется изводить нас вопросами.

Схватив девушку за руку, он повлек ее к маленькой незаметной дверке, а затем повел через лабиринт подвальных ходов и пустынных лестниц. Пробегая мимо кухонь и мрачных коридоров, они весело смеялись; стоило им завидеть кого-нибудь впереди, как они тут же бросались прятаться, не желая никому объяснять, почему они здесь и в таком не подобающем их званию виде. Они так торопились, что перед последней лестницей Камилла, не в силах бежать дальше, была вынуждена остановиться; лестница вела на второй этаж прямо в приемную короля. Тогда Филипп взял ее на руки и легко, словно дитя, донес до самой лестничной площадки.

— Как приятно, — шаловливо воскликнула она. — Если бы я знала, я бы еще раньше притворилась усталой!

Они приняли серьезный вид, проходя мимо ошарашенных гвардейцев, которые, узнав их, беспрепятственно пропустили в кабинет короля.

В кабинете сидел секретарь; увидев обоих офицеров, он воздел к небу руки и поспешил вон из комнаты с криком:

— Бегу предупредить его величество!

Оставшись одни, они немного подождали, обмениваясь заговорщическими взглядами. Но, так как никто не шел, Камилла подошла к окну, чтобы полюбоваться заходящим солнцем, окрасившим багровым цветом горизонт.

— В конце концов мы все же прибыли до наступления темноты…

Она почувствовала, как шевалье встал с ней рядом. Прежде чем она успела что-либо сказать, он обнял ее за талию и прижался щекой к ее белокурым волосам. Его требовательные пальцы проникли за вырез кофты и принялись ласкать ее обнаженное плечо; запечатлев на плече нежный поцелуй, он принялся целовать ее шею, щеку…

Затем Филипп развернул Камиллу и впился в ее губы пламенным поцелуем. Стоило ему лишь взглянуть на нее, как его охватывало неутолимое страстное желание. Ему было просто жизненно необходимо целовать ее, прижимать ее к себе. Его страсть превращалась в болезнь, излечить которую могла только эта женщина. Камилла опьяняла его, он страстно хотел целовать ее всю, целиком, дабы разрушить последние преграды, которые она все еще пыталась воздвигнуть на его пути; он мечтал о том миге, когда она наконец отдастся ему со всем пылом влюбленной женщины.

Покрывая ее поцелуями, он не переставая ласкал руками ее нежное и упругое, словно у богини, тело. Нежно прижимая ее к себе, он постигал ее чарующие формы. Камилла была не в состоянии сопротивляться этим нежным ласкам, которые будили в ней жгучие, ни на что не похожие ощущения. Филипп почувствовал, как она, побежденная, затрепетала в его объятиях.

— Вы придете сегодня вечером? — лихорадочно прошептал он.

Девушка ощущала себя как в каком-то полусне. Все тело ее пылало, и она мечтала только об одном: целиком раствориться в объятиях Филиппа.

— Вы придете? — настаивал он.

— Да! — услышала она свой голос. — Приду…

Отстранившись от нее, он вперил в нее безумный от счастья взор: она согласилась! Наконец-то он сможет дать волю своей страсти! Он станет любить ее как безумный, а когда она обессилеет от его ласк, он попросит ее стать его женой, и она не сумеет ему отказать. Она должна принадлежать только ему; он хотел обладать ею, и незамедлительно. Счастливый, как никогда, ее согласием, он уткнулся лицом в ямочку между шеей и ключицей и вдыхал сладкий аромат ее бархатистой кожи.

Потрясенная столь ярким проявлением чувств неукротимого воина, Камилла обняла его и принялась робко ласкать его волосы, наконец, позволив себе эту ласку, о которой она столь долго мечтала. И так они стояли молча, погрузившись в волны совершеннейшего безудержного счастья.

Шум шагов заставил их оторваться друг от друга. Едва они успели принять пристойный вид, как в кабинет ворвался король.

Д’Амбремон и Камилла выступили вперед, чтобы почтительно приветствовать его.

— Итак, что случилось? Почему вы опоздали? — спросил монарх, внимательно разглядывая, по меньшей мере, неожиданный наряд капитана де Бассампьера.

— Вчера на нас напали бандиты. Но благодаря Филиппу все окончилось благополучно!

Некоторое время король пристально смотрел на обоих офицеров.

— Камилла, — помолчав, приказал он, — идите и переоденьтесь в приличествующую вам одежду. А вы, шевалье, расскажите мне, как все случилось.

Радостная и веселая, девушка выбежала из комнаты, наградив на прощание д’Амбремона ослепительной улыбкой. Король подождал, пока слуга, принесший огонь, зажжет все свечи и выйдет, и только потом начал расспрашивать д’Амбремона.

— Путешествие прошло прекрасно, сир: поведение мадемуазель де Бассампьер в альпийских фортах заслуживает наивысшей похвалы. Наше опоздание объясняется тем, что вчера вечером мы подверглись внезапному нападению бандитов с большой дороги; они оглушили меня и похитили Камиллу. Но, к счастью, я сумел отыскать их след и освободить Камиллу.

— Они не причинили ей вреда?

— Они грубо обошлись с ней, однако все могло быть гораздо хуже.

— Что вы имеете в виду под грубостью?

— О… они засунули ее в мешок, связали руки, не давали есть, — отвечал Филипп, удивленный тем, что монарх просит его уточнить подобного рода детали.

— Она не подверглась насилию?

— Могу с уверенностью сказать, что нет.

— Когда Камилла уезжала из Турина, она была девственна. Можете вы поручиться, что она до сих пор осталась таковой? — еще раз спросил король.

— Но… да, — ответил шевалье, все более изумляясь настойчивости короля.

Монарх умолк; казалось, он о чем-то размышляет. Наконец он снова заговорил.

— Девственность Камиллы необычайно важна для нас, — произнес он. Пристально вглядевшись в Филиппа, он помолчал и затем продолжил: — Мне кажется, шевалье, что вам пора узнать истину относительно происхождения Камиллы…

Молодой человек едва заметно вздрогнул и мгновенно посуровел. Он уже давно страстно желал развеять все тайны, окружавшие Камиллу, но теперь, когда желание его сбывалось, когда он наконец должен узнать секрет своей возлюбленной, он внезапно испугался: он боялся, что разоблачения короля омрачат его такое новое и еще неизведанное счастье.

— Камилла, — продолжал король, — не племянница барона де Бассампьера. Ее настоящее имя — Диана-Аделаида Савойская; она моя внучка и, надеюсь, моя наследница. Если небу будет угодно, в один прекрасный день она станет королевой Сардинского королевства.

При первых же словах короля Филипп пошатнулся, словно его сразила молния. Остолбеневший, он увидел, как у ног его разверзлась зияющая черная и зловещая бездна, поглотившая все его надежды. Словно в дурном сне он слышал долетавший откуда-то издалека голос Виктора-Амедея; монарх продолжал свои разъяснения:

— Она — единственный ребенок моего старшего сына Амедея, который пал жертвой гнусного оговора пятнадцать лет назад. Она одна ускользнула из гнусной ловушки; ее спас венгр Тибор, который бежал с ней в Савойю и нашел пристанище в доме барона. Никто, даже я, Не знал, что она осталась жива; до самого ее приезда в Турин я не знал, что у меня есть внучка.

Король рассказал всю историю юной принцессы, поведал о ее деревенском и воинственном воспитании, о засадах, жертвой которых она чуть не стала и которые стали причиной того, что ее истинное происхождение сохранялось в тайне.

— Я хочу, чтобы она стала моей преемницей на троне; у нее для этого есть все необходимые качества. Однако предвижу, что найдется немало тех, кто восстанет против моей воли, ссылаясь на проклятый салический закон, запрещающий женщинам всходить на престол. В этом случае ее чистота приобретает глубокое символическое значение и станет дополнительным преимуществом при обосновании моего выбора. Теперь вы понимаете, почему мне так важно, чтобы она оставалась девственной: ее физическая непорочность необходима для того, чтобы в один прекрасный день она смогла стать королевой.

Филипп безмолвно слушал. Странные происшествия, случившиеся с Камиллой, наконец получили свое объяснение; все стало ясным и прозрачным. Теперь он понял, почему король с такой необычайной заботой относился к девушке, почему был так внимателен к ней.

Однако эти разоблачения отнюдь не внесли спокойствия в его душу. Единственное, в чем он теперь был совершенно уверен, — Камилла никогда не будет принадлежать ему. В одну минуту все его безумные мечты о счастье рассыпались в прах; в тот самый миг, когда счастье, казалось, было совсем рядом, король самым жесточайшим образом вернул его в суровый мир действительности. Камилла никогда не будет его; Камилла посмеялась над ним, над его чувствами, над его жгучей страстью. С самого первого дня она лгала ему. Как она, должно быть, смеялась, видя, как он, в начале их знакомства грубый, в конце концов влюбился в нее! Она знала, что когда-нибудь станет королевой и заставит его сторицей заплатить за все, что ей довелось от него вытерпеть!

Едва монарх успел завершить свои признания, как дверь в кабинет приоткрылась, и в проеме показалось лукавое личико Камиллы.

— Можно мне войти? — весело воскликнула она. — Теперь я выгляжу вполне пристойно!

— Ну разумеется, — ответил король.

С помощью Клер, уже ожидавшей возвращения Камиллы в собственной квартире девушки, она переоделась в красивое белое муслиновое платье, причесала волосы, завязала их в узел и украсила сто цветами, желая выглядеть как можно красивее, отправляясь на свидание с д’Амбремоном.

Сияющая, она подбежала к шевалье и внезапно замерла. При виде жесткого и презрительного выражения лица Филиппа улыбка застыла у нее на губах; д’Амбремон с отвращением смотрел на нее. Стоило ей войти в комнату, как он весь напрягся. Смотреть на эту женщину, с виду такую чистую, ангелоподобную, а на самом деле такой изворотливую, было для него совершенно невыносимо.

— Если вы позволите, сир, — произнес он ледяным тоном, — я удалюсь.

— Разумеется, Филипп, идите. Завтра вы предоставите мне отчет, о состоянии гарнизонов. И не забудьте, что наша небольшая беседа должна оставаться тайной!

Шевалье поклонился и коротко бросил:

— Ваше величество… ваше высочество…

И решительным шагом быстро вышел из комнаты, оставив Камиллу в совершеннейшей растерянности.

— Он назвал меня высочеством! — наконец воскликнула она, обернувшись к деду.

— Да. Я счел необходимым открыть ему тайну твоего происхождения.

— Вы сказали ему, кто я! — в ужасе вскрикнула она.

— Это было необходимо.

В страхе девушка зажала рот рукой: она с трудом сдержала горестный вопль.

— Боже мой, Боже мой… — шептала она, шатаясь, направляясь к двери; она даже забыла испросить дозволения монарха удалиться.

Оказавшись за пределами кабинета, она бросилась к лестнице: ей совершенно необходимо догнать Филиппа, объяснить ему… Но шевалье нигде не было. Задыхаясь, она бегала по дворцу, выспрашивая всех, кто попадался ей на пути:

— Не видели ли вы шевалье д’Амбремона? — И она тотчас же мчалась в указанном ей направлении. Выбежав в сад, она наконец увидела Филиппа: он шел быстрым шагом, удаляясь по одной из аллей. Солнце село, в опустевшем саду, покинутом придворными, царил полумрак, однако белая рубашка шевалье ярким пятном мелькала среди деревьев. — Филипп! — позвала она.

Казалось, он не слышал ее и продолжал идти вперед. Приподняв юбки, чтобы они не стесняли ее движений, Камилла бегом бросилась за ним и, нагнав, схватила за руку:

— Филипп, вы должны выслушать меня…

— О! — презрительно усмехнулся он. — Ваше высочество преследует одного из самых скромных своих подданных! Это вам не пристало как будущей королеве.

В его голосе звучало презрение. Ей показалось, будто он дал ей пощечину. Однако она не отступала; так как он вырвал свою руку и двинулся дальше, она метнулась вперед и преградила ему путь, не давая пройти:

— Филипп…

— Уйдите с моей дороги!

— Не раньше чем объясню вам…

— Объясните — что? Что ваше высочество решили подшутить над безвестным шевалье?

Лицо молодого человека приняло угрожающее выражение; казалось, сейчас он способен на самое худшее. Однако Камилла не испугалась, хотя при взгляде на это лицо в памяти ее тотчас же всплыли горестные воспоминания.

— Вы же знаете, что это неправда, — тихо прошептала она.

— А что же правда? Единственное, в чем я уверен, так это в том, что вы самое отвратительное, самое коварное существо, которое я когда-либо встречал. За свою жизнь мне пришлось повидать немало подлецов, некоторые из них были настоящие виртуозы злодейства, однако, должен признать, вы превзошли их всех. Вы великолепно исполнили свою роль маленькой робкой провинциалочки…

— Я не имела права рассказывать о себе! Мое происхождение должно было оставаться тайной до тех пор, пока король не сочтет нужным сам сообщить, что я его внучка. Вы один из немногих, которым известна правда. Впрочем, все, что я вам рассказывала о себе, истина, и я была не точна только в тех случаях, когда мне приходилось скрывать свое настоящее имя.

— Действительно, вот уж поистине ничтожная деталь, не имеющая никакого значения!

Если бы Филипп находился в нормальном состоянии, он бы согласился с тем, что девушка права и отнюдь не несет ответственность за свою ложь. Но он клокотал от ярости, считал, что его одурачили, с ума сходил от отчаяния, от того, что все его мечты о счастье рухнули.

— Все это ничего не меняет в наших чувствах, мягко сказал Камилла, пропуская мимо ушей его ядовитое замечание. — Пусть я принцесса, но ведь с нами остались те чудесные мгновения, что мы провели вместе с вами, разве не так?

Сейчас он понимал лишь одно: он больше не имел права приближаться к ней, а уж тем более мечтать о ней. Однако против своей воли он продолжал жадно смотреть на Камиллу. В белом платье она была похожа на ангела! Она так красива, так желанна! В надвигающейся темноте он различал ее бархатистые губы, притягивавшие его как магнит. Он с трудом удержался от искушения наброситься на нее, опрокинуть на землю и овладеть ею прямо посреди королевского сада. Но долг офицера, преданного своему королю, не позволил ему сделать это; он мог только смотреть на нее и молча страдать.

Внезапно на него нахлынуло желание уязвить ее, заставить ее страдать так же, как страдал он сам. Он злобно усмехнулся:

— Наши чувства? Вы что же, воображаете, что я был с вами искренен? Знаете, почему я так рассвирепел? Да просто оттого, что из-за вас я потерял весьма значительную сумму.

— Что… что вы говорите?

— Представьте себе, я заключил с друзьями пари и поставил на вас крупный куш. Я поспорил, что за неделю уложу вас в свою постель!

— Вы лжете! — воскликнула она.

Жадным взором она впивалась в молодого человека, стоявшего перед ней с искаженным лицом и сжатыми кулаками. Она вспоминала эти руки, которые еще несколько минут назад так нежно ласкали ее; она видела эти губы, которые с такой страстью целовали ее, а сейчас кривились в пренебрежительной усмешке. Не в силах переносить это зрелище, она закрыла глаза.

— Вы лжете, — повторила она. — Я это чувствую.

— Ваши предчувствия могут быть приравнены только к вашему коварству, бедная моя Камилла. Неужели вы поверили во всю эту чушь, которую я вам плел? Полно, вы слишком хитры для этого! Нет, я полагаю, что вам просто захотелось немного позабавиться с офицером, имеющим столь лестную репутацию, как моя.

— Как вы можете так говорить!

— Но в конце-то концов король, в сущности, оказал мне большую услугу, помешав мне переспать с вами. Ибо, судя по вашим поцелуям, мне предстояла весьма тоскливая ночь: хотя поведение ваше ничем не отличается от поведения шлюхи, у вас явно не хватает ее талантов! Поэтому теперь я свободен и могу завершить вечер в обществе двух опытных развратниц, которых хорошо знаю; так что я ничего не теряю от такой замены!

Не в силах далее сносить оскорбления, Камилла, вскинув руку, устремилась к нему, готовая дать ему пощечину. Но он схватил ее запястье, сильно сдавил его и бросил ей в лицо:

— Только не это! Я не стану терпеть пощечину от такой женщины, будь она даже принцесса!

На лице ее появилось выражение такого горького отчаяния, что вся его жажда мести мгновенно улетучилась и ему захотелось поцеловать ее. Желая подавить этот приступ слабости, он грубо оттолкнул ее; отлетев на два метра, девушка упала на землю и осталась лежать недвижно, лицом в траву.

Филипп разрывался между желанием избить ее и стремлением взять на руки, утешить и вымолить прощение. И вот, обезумев от ненависти и любви, неистовый и отчаянный, он бросился бежать по темным аллеям сада, оставив Камиллу лежать на земле.

Она долго плакала, уткнувшись лицом в песок садовой дорожки. Тьма быстро сгущалась. Луна осветила сад своим серебристым светом; деревья отбрасывали фантасмагорические тени, напоминавшие ужасных чудовищ.

Когда измученная горем, задыхаясь от боли, превратившей ее сердце в сплошную зияющую рану, Камилла подняла голову, чтобы вдохнуть свежего воздуха, она увидела над собой небо…

Этот огромный купол, при виде которого все земные тревоги казались смешными и ничтожными, неудержимо притягивал ее к себе. Прекратив плакать, она сосредоточилась на двух звездах, сиявших ярче, чем остальные. Она тут же подумала о своих родителях: может быть, их души нашли там свое пристанище. Она чувствовала, что они там и из своей дали хотят помочь ей преодолеть все препятствия; отринув смерть, они вдыхали в нее невидимую и непобедимую силу, пробуждали мужество продолжать борьбу. Если бы они видели свою дочь, разве согласились бы они, сами обретшие ослепительную разделенную любовь, чтобы ей было отказано в подобном счастье?

Постепенно звезды на небе начали разгораться и, сверкая в беспредельном пространстве, принялись кружиться в веселом танце, бесконечной фарандоле жизни и смерти. Камилла слышала, что движения светил влияют на судьбы людей.

Если это действительно так, значит, там, в вышине, известно ее будущее, и она не может поверить, что оно будет печально и сурово. Она готова бороться изо всех сил против несправедливой судьбы; она хочет отомстить убийцам! И кто знает, может быть, ей еще удастся завоевать Филиппа.