Герой этой книги — Вильям Шекспир, увиденный глазами его жены, женщины простой, строптивой, но так и не укрощенной, щедро наделенной природным умом, здравым смыслом и чувством юмора. Перед нами как бы ее дневник, в котором прославленный поэт и драматург теряет величие, но обретает новые, совершенно неожиданные черты. Елизаветинская Англия, любимая эпоха Роберта Ная, известного поэта и автора исторических романов, предстает в этом оригинальном произведении с удивительной яркостью и живостью.
1.0 — создание файла, вычитка, скрипты — U-la, сканы — andrepa
Захватывающая книга… Най буквально вдыхает жизнь в Анну Шекспир, доселе почти неизвестную, а заодно и в шекспировскую Англию: мы ощущаем ее вкус, запах, стиль, нравы…
Здесь не меньше сведений и уж конечно больше занимательности, чем в большинстве ученых штудий, посвященных Шекспиру. Ярко, страстно, оригинально — можно позавидовать тому, кто только собирается открыть эту книгу.
Всем дорогим читателям доброго здоровья, особенно Мартину и Дженет Сеймур-Смит
— Могу ль тебя сравнить я с летним днем?[1] — вежливо так он меня спросил.
— Нет уж, спасибочки, — я ему в ответ.
Видели бы вы, как он на меня глянул.
Потом улыбнулся, весь белый от досады.
Он улыбнулся мне, мистер Шекспир, супруг.
Каков!
Сэр Ухмыл — звала его, бывало.
На что другое — не скажу, а уж улыбаться, ухмыляться — о, на это он большой был мастер.
Хитрый такой, смеяться-то он не любил.
Смеяться не любил, потому что не хотел выказывать два черных обломка прямо спереди во рту.
Эти гнилые зубы сделались у него из-за того, что сахару сосал не в меру.
Сласти. Ну прямо обожал их.
Имбирные пряники, марципаны, хворост.
А сахар отродясь был для него отрава — все потому, известно, что кровь слишком терпкая, горячая у него была.
Ей-богу.
И он был суетной насчет этих плохих зубов, скажу я вам.
Вообще мистер Шекспир был человек не то чтоб суетной, я вам скажу, но как дойдет до его писаний дело, тут он был ужасно суетной, вечно — вынь да положь ему, чтобы друзья-товарищи в театре заметили, как он расчудесно да как он ловко сочиняет.
Знаете, как говорится:
Шмель на дерьме коровьем мнит себя королем.
Марципан.
Такая белая дрянь, вроде сладкого стылого крема с комками.
Готовится из толченого миндаля и фисташковых орешков. Но главное — чтоб сахар тонкий, с медом, мукой и эссенциями.
Сахарная лепешка: о, это тоже.
Еще одна сласть любимая моего покойного супруга.
Помню, раз под самый пост, у Садлеров дело было, так он пребольшущий торт умял из этих сахарных лепешек — сам, один.
Мы сидим и смотрим.
Все сожрал, а потом еще облизывается.
Юдифь для этих лепешек взяла камедь, три дня, три ночи в розовой воде вымачивала, потом туда горстями сахар накидала, для крепости, потом добавила белки шести яиц и сок двух апельсинов.
Подается на четверых — ну, так Юдифь замышляла. Да уж, чистый сахар, приправленный и запеченный, под видом торта.
Постом, аж до самой Пасхи лез у мистера Шекспира из ушей.
Сладок мед, да не по две ложки в рот.
Гамнет говорил — он сам из сахара, наверно, деланный.
Сладенький.
Марципанчик.
Читатель, я говорю про моего супруга, Вильяма Шекспира.
Вильям Шекспир — вот о ком речь, из Стратфорда и Лондона, сын Джона и Марии Шекспир (оба уж покойники).
Покойный мистер Вильям Шекспир, дворянин[2], что проживал на Чэпл-стрит в Нью-Плейсе, большом доме — втором во всем Стратфорде. (И где я сейчас пишу, если желаете знать.)
Тот самый знаменитый Вильям Шекспир, который в свое время был очень славен как автор 38 пьес, 154 сонетов, а еще жалобы женщины, которая пошла по дурной дорожке, двух неприличных поэм из древности (к ним я еще вернусь) и надгробного рыдания по случаю кончины двух невинных птиц[3].
Мой супруг.
Сладкий мистер Шекспир.
Поганец.
Да, насчет птиц: вы небось знаете, а то и нет, что иные поэтические обожатели прозвали мою знаменитую половину — Эйвонский лебедь.
Глупость — я скажу.
Я скажу — ну ни к селу ни к городу.
Это же вовсе в птицах ничего не смыслить надо.
Лебедь поет, когда приходит смерть.
Мистер Шекспир не пел.
Отвернулся к стенке и папистом помер.
Я его тогда поцеловала, и было так, словно свечку церковную целую.
Лицо белое-белое, даже прозрачное все стало.
Стихи с вином: не дай Боже их вместе сочетать.
Эти жуткие близняшки мужиков валили и покрепче моего. Вот до смертного одра его и довели.
Верно я говорю?
То-то.
Но не про смертный одр мистера Шекспира пойдет речь в моей истории.
У меня теперь совсем другая кровать на уме.
Лучшая кровать, какую я видала, в какой спала, в какой любилась.
Кровать — кто скажет, что мой сладкий сон, а кто скажет — мой это был кошмар.
Как бы ни было, лебедь ваш — он царственный. А мистер Шекспир был перчаточников сын.
Не слюнявый обожатель, а любимая жена, притом вдова, я говорю вам: уж скорей он был ворона-выскочка в павлиньих перьях[4].
Мне ли не знать, верно я говорю?
Ну вот, и по хитрости этой старой вороны, теперь уж мало кто и знает, как он обожал сладкое.
Мистер Шекспир, если на то пошло, ну ненасытный был сластена.
Сливы засахаренные, сладкие тюри, синеголовник.
Долго перечислять, ему недолго съесть — лишь бы подсахаренное, медовое да сладкое.
Кушать всласть — твоя власть, а за все придет расплата.
И стали зубы у него порченые, и не очень он любил смеяться.
Понимаете, не очень-то ему приятно было, чтоб кто-то видел черные могильные камни у него во рту (как следствие, что объедался сахаром), особенно чтоб важная персона, но если у вас хватит хитрости, как у него, — улыбайтесь себе, сколько душе угодно, и никто зубов ваших не увидит.
Мистер Шекспир, он ведь как: он, когда улыбался, опускал, натягивал верхнюю губу, ямочку разглаживал посередке, ту, которую, раз как-то матушка мне объяснила, ангел-хранитель пальцем своим небесным вдавливает, когда вы рождаетесь на свет.
Дай Бог матушке Царствия Небесного и пусть земля ей будет пухом, а сэр Ухмыл пусть тоже спит спокойно там у себя в церкви Святой Троицы.
Не то чтобы я верила в ангелов-хранителей.
Не то чтобы мой супруг меня важной персоной почитал.
День был, значит, 22 апреля, про который рассказываю, а год, значит, 1594-й.
Жиденький, неказистый такой денек, ни то ни се.
Все никак он не мог решить, денек, то ли быть ему весной, то ли зимой остаться.
Ну вот, и вы, конечно, будете дивиться, как это я число упомнила, ведь все давным-давно быльем поросло, и почему насчет погоды так уверена, и как так я в точности вам пересказываю, что он сказал, да что я сказала, и тому подобное.
Что ж, я вас не виню.
Вы небось думаете, вру я. Небось думаете, присочиняю, очки вам втираю, сказки вам рассказываю.
Ан нет.
Все я говорю, как есть, все, как оно было, правду я вам говорю.
Тут выдумки, Бог даст, никакой у меня не будет.
Вот вам мое честное-благородное слово, не видать мне Царствия Небесного, если я вру.
Господь меня наградил или уж наказал, не знаю даже, отменной памятью.
И особенно у меня отменная память на то, что он сказал да что я сказала, потому, известно, что мы годами не говорили друг другу ни единого слова.
А число я помню потому, что было дело под Георгиев день, а иначе сказать, под деньрожденье мистера Шекспира, и того дня канун, когда он ушел от нас к вечной славе. (Да, он на свое деньрожденье помер. Тонкость во всем любил.)
А погоду я помню потому, что не по ней оделась, и еще потому, что все в тот день, каждая малость, у меня засела в памяти, по причинам, которые вы поймете еще прежде, чем я окончу свой рассказ.
Странную историю я вам расскажу.
Уж поверьте.
Верно говорят:
Правда всякой выдумки чудней.
(Мистер Шекспир так не думал? Много вы понимаете про мистера Шекспира!)
Так вот, значит, что тогда случилось.
Слушайте меня внимательно.
Когда мистер Шекспир мне задал свой этот пустой вопрос, желаю ли я, чтоб он меня сравнил с летним днем, а я ему ответила, что, мол, нет, спасибочки, мы с ним стояли вместе на берегу у Лондонского моста.
Говорю «вместе», потому что «вместе» упоминания достойно, при такой семейной жизни, как наша жизнь была.
Сам он все ковырял в носу минут эдак пять, не меньше, мечтал о чем-то.
Ну, а я, я головы предателей считала, там, на шестах.
А холод был, доложу я вам!
И ни лучика в небе.
Чайки сверху пролетали, голосили.
(Гадкие, вредные, злые птицы, терпеть их не могу.)
— Зима, — мой муж вдруг говорит.
Шляпу сдернул и ею эдак широко взмахнул, будто невесть какую мудрость вдруг он открыл.
Я было подумала, он мои мысли прочел, насчет этого дня, — что сам не знает, зимой ли ему быть, весною.
Но тут по зеленым искоркам в глазах у него я поняла: то ли еще будет.
— Что — зима?
— Ты зима, — сказал мистер Шекспир. — Анна Хете-вьюговей, — а сам ухмыляется. — Ты похожа больше на декабрьский день — так мой муженек мне объявил.
Ну, я ему оплеуху и влепила.
А вы бы как поступили на моем месте?
Влепила ему оплеуху, правда, куда полегче, чем могла бы.
Не так ударила, как при том печальном случае, в Шоттери[5], когда он очертя голову сунулся в мельничный поток.
В Лондоне-то небось не было у меня половника.
Я с собой кухонную утварь не таскаю.
— Ваши сравненья с ног сшибают, сэр, — я ему говорю.
— В нос шибают, говоришь? — мистер Шекспир переспрашивает.
Тут я как заору:
— Кто я, по-твоему? Деревенщина темная? В нос шибают! Что за разговор? При чем тут.
— Возможно, насморк у тебя, — он мне сказал.
Ну что ты на такое будешь отвечать.
Ничего себе приветил в Лондоне!
Ничего себе я отдохнуть приехала, милое начало!
Что греха таить.
По-моему, я получше обращение заслужила.
Уж кажется, любая порядочная жена или дочь со мною согласится.
Прикиньте: я тащилась за столько миль вонючих, чтоб повидаться с ним, и я уж ради него приоделась.
Платье у меня было розовой тафты, на шее рюшик, и полсапожки новенькие, кожаные, по щиколотку, мягкие, зелененькие.
Баран, под видом ягненка к столу поданный, да, есть такое присловье жестокое, так ведь же очень недурной баран.
И для кого старалась!
Бог наградил его хорошей женщиной, а он?
— Не счесть ли нам июнь мой сентябрем, жена? — сказал мистер Шекспир.
А, да провались ты, думаю.
Сами посудите.
Как следует пораскиньте мозгами, мои миленькие.
Это, понимаете ли, называется — метафора.
Вы берете одну вещь и объявляете, что это, мол, другая.
А кому от этого хорошо?
Ни той ни другой вещи от этого ни горячо ни холодно.
Берешь два понятия и перемешиваешь ради красного словца, единственно чтоб показать, какой ты умный.
Умный?
Да уж, ума палата.
Мистер Шекспир, он такими делами, известно, все время занимался.
Можно сказать, у него вторая натура была — метафоры.
Он за них деньги получал, но, не сомневаюсь, он все одно подобным занимался бы с утра до ночи, если б даже ему и жалованья не платили.
Нет чтоб остановиться, дух перевести.
Шутки да выдумки — этого у него хватало, тут бы еще разума подбавить.
И что со словами вытворял, то он и со своей жизнью вытворял.
И с женой.
Никчемный он был человек, мой муж.
Ну вот, сказала.
Уж вы меня простите, ради Бога.
Сейчас в сад побегу, буду землю грызть и есть червей.
Ну да ладно, все равно, уж раз решилась я вам всю правду выложить, как есть, насчет мистера Шекспира, и насчет меня, и про нас обоих вместе и поврозь за все года, что я его женой была, вам надо с самого начала знать, что я так считаю: никогда и никого поэзия до добра не доводила.
Длинное предложение.
Длинных предложений не терплю.
Нет, вы послушайте.
Что они делают, поэты?
(Читатель, сама я за такого вышла.)
Что делают поэты, если уж на то пошло?
Поэты играют, кидаются словами, чтобы им поменьше думать.
Слова нам даны на то, чтоб думать.
И совсем не дело и нечестно — ими играть.
Эти метафоры: ну что они? Либо лесть, либо обида.
Одна вещь не может быть другой вещью.
Само собой.
Не сотвори себе метафоры, я так скажу.
Особенно ради того, чтобы уесть супруга.
Потому что, если желаете знать, я была на восемь годочков постарше мистера Шекспира.
И потому что мистер Шекспир никогда не давал мне позабыть про эту нашу малюсенькую разницу в годах.
Поскольку эта книга будет про меня, как и про мистера Шекспира, вам надо кое-что про меня узнать, прежде чем мы двинемся дальше.
Что я могу сказать?
Фамилия моя миссис Шекспир.
Урожденная Анна Хетеуэй.
Вдова.
В первую очередь здесь речь пойдет, ясное дело, про моего супруга.
Я его называю мистер Шекспир.
Вы тоже можете, если угодно.
Хворост стоит 25 пенни фунт.
Пустяшная цена за то, чтобы сластену ублажить!
А еще одну неприятность узнала я про поэзию, водясь с моим покойным мужем, — это как легко угодить к ней в сети.
Как ты ни пыжься, как ни старайся соблюсти в себе здравый рассудок, все равно чувствуешь, как она тебя затягивает, если тебе подносят разное художество, когда душа просила ясных слов.
В те дни так и повелось у меня с мистером Шекспиром.
Скажет он что-то гадкое, что-то прекрасное скажет, и сразу на меня как туча найдет, сразу как яркий луч меня слепит.
Чувствую — сейчас закрутит он меня в своих словах, и я пропала.
Случалось сплошь да рядом.
Вот и теперь случилось.
Оглянуться не успела — плачу ему той же негодной монетой.
— Насчет июня — это ты не льсти себя надеждой понапрасну, — говорю. — Ты, по крайней мере, август.
Потом взяла себя в руки.
Бросила напрасную игру словами, разумно повернула разговор.
— Ладно, плюнь, чепуха все это, — говорю. — По правде — твоя мамаша всегда мне говорит — по правде, на сколько себя чувствуешь, столько тебе и лет.
И в ту самую минуту, как я припомнила мудрость его матушки, прилетела чайка и нагадила на голову моему супругу.
С бровей у него потекло.
И снова он мне улыбнулся.
На сей раз печаль была в его улыбке, притом печаль, ни с какими чайками не сообразная.
Между прочим, то выражение его в тот миг, в апрельский день на Темзе, мне привело на память, как он улыбался, когда нас венчали.
Долгие годы я всё старалась забыть ту его венчальную улыбку.
Кое-что вовеки не забудешь.
Он стоял, переминался с ноги на ногу в зимнем солнечном луче в часовне, в Графтонском соборе, и он улыбался, улыбался, а чему улыбался, так я и не могу понять.
До сих пор мне вспомнить страшно ту самую распечальную его улыбку.
Глаза мистера Шекспира тут были ни при чем.
Улыбка была пустая.
Одними губами.
Без всякого, без самомалейшего смысла была улыбка.
Но тут я отвернулась и собственные свои глаза обратила на головы предателей, выставленные на Лондонском мосту.
— Матери не всегда не правы, — со вздохом сказал мистер Шекспир. — Но в таком случае, полагаю, я завтра же отправлюсь к праотцам.
Это ж надо — так голову морочить, а?
Да ладно.
Прямо сама не знаю, и что он в точности хотел сказать?
Он, ясное дело, чудно, по-своему, хотел сказать, что прежде времени состарился, и всё.
Один он, что ли?
А сам макушку утирает, лоб, пальцы свои разглядывает.
Я кончила свой счет.
Люблю считать, когда могу.
Раз-два-три-четыре пять, вышел зайчик погулять.
Помогает на жизненном пути.
Шесть-семь-восемь-девять-десять, Катерина тесто месит.
Не то чтоб я думала, что кроме математики на свете все не в счет.
Но я кончила свой счет этим мертвым головам.
— Тридцать два, — говорю.
Мой супруг глянул на меня свирепо:
— О чем ты, женщина? Тридцать!
На следующий день поскольку было, видите ли, тридцатое деньрожденье великого человека.
— Да не про твою черепушку речь, — говорю. — Про ихние!
И показала.
Сама знаю, это грубо — показывать.
Но что мне было делать.
Я ткнула пальцем в черепа, вздетые на шесты по всему мосту.
— Ты убедишься, что их тридцать три, — сказал мистер Шекспир.
Я пересчитала.
Ясное дело, он оказался прав.
Чуть ли не с закрытыми глазами, а все всегда он видел.
Прямо удивительный был человек, мой мистер Шекспир.
Я всегда похвалю, если есть за что.
Я поплевала на рукав и помогла ему счистить дерьмо той чайки.
Эти лебеди были на вид серые, как старые гуси, тогда на Темзе.
Не видать мне Царствия Небесного, ей-богу, правда.
Да, это я сама так говорю, но здесь-то хорошее сравнение.
Сравнение, по-моему, удачное и верное, без выдумок.
Не то что эта дикость — сравнивать человека с летним днем, с зимним днем, пусть хоть бы и с осенним.
Лебеди — это лебеди, а гуси — это гуси.
Уж мне ль не знать.
Но те лондонские лебеди в тот день были чумазые, как гуси.
Спины, шеи, перья — всё в саже.
Крылья — прямо беда.
Длинные свои шеи они от холода втянули.
Вверх-вниз их мотало на черной масляной воде, и они дрожали.
А у меня дрожало все внутри.
Ведь у кого глаза плохие (Сусанна моя, к примеру), тому бы простительно подумать на этих бедных лондонских лебедей, что гуси они и есть.
Мистер Шекспир стоял и пальцами расчесывал свои жидкие волосы.
Руки — как пергамен. Свет, хоть и хиленький, а прямо их просвечивал насквозь.
И взгляд в глазах такой стоял, как звук бывает — когда вот глина плюхает на гроб.
Я про себя подумала: улыбайся он, не улыбайся, видно, не очень он повеселел от того, что натворила чайка.
Мой супруг.
Бедный мистер Шекспир.
Бедняжечка обосранный.
Бог не бракодел. Одно к одному — все ладит точно.
Очень печальный будет мой рассказ.
Учитывая всё, никак не скажешь, что это было в один прекрасный день. И на мосту, где мы стояли, не хуже и не лучше было, чем везде.
И все-таки печаль — самое слово.
Скажите про меня и мистера Шекспира — печальные, и попадете в точку.
Очень печальный будет мой рассказ.
Сусанна — моя дочь.
Наша с мистером Шекспиром.
Первый плод нашего союза.
Первый плод и лучший самый, хоть не пристало матери любимчиков иметь.
Первый плод и самый зрелый в мудрости, это уж ясное дело.
Моих дорогих дочек, что одну, что другую, я равно люблю, но Сусанну, ее любить всегда было легче.
Названа она в честь одной женщины из апокрифов, жены Иоакима, которую старейшины неправо осудили за прелюбодеяние, а Даниил доказывает ее невинность и ее освобождает, а обвиняет, наоборот, клеветников и тех-то как раз и казнят[6].
Странно, как имена, которые нам дали, нам подходят, да?
— «Что значит имя?» — я все твержу, бывало[7].
Теперь-то больше не твержу, должна я вам сказать.
После той грязной клеветы Джона Лейна.
Но про это я после расскажу.
Она и острая, и сметливая, и мудрая, наша Сусанна.
Умнейшая из нас, из тех, которые остались.
Вот, читает все подряд до единой пьесы моего покойного супруга — для книги, которую его театральные друзья говорят, что якобы тиснут в Лондоне[8].
Хотя не знаю, не знаю, получится ли у них что.
Актеры, всё играют, какой с них спрос.
И кто их станет читать, старые пьесы?
Но все равно, молодцы, что памятник такой ему затеяли.
Да, про памятники: в прошлом году я помогала Сусанне хлопотать насчет бюста мистера Шекспира, который один каменщик, Янссен[9] по фамилии, вытесал в церкви Святой Троицы.
И очень хороший вытесал бюст, хотя и немец.
Кое-кто из знакомых мистера Шекспира приехали на открытие, и ухмылялись, и громко фыркали, прямо в церкви.
Один все печалился, что мистер Шекспир на бюсте, мол, на успешного лавочника похож.
Так ведь мистер-то Шекспир такой и был в последние свои года.
И что тут плохого, если лавочник успешный, хотела бы я знать.
Наша Сусанна говорит, что в пьесах мистера Шекспира сплошь горе, и кощунства, и несчастные любовники.
Одна-единственная счастливая пара — она рассказывает — и есть на все творенья моего супруга, и та по фамилии Макбет.
Тоже и героев себе выискал, язычников.
Мне моя доченька Сусанна эту книгу подарила, в которой я пишу.
Это ее подарок мне на прошлое Рождество.
Очень хорошая книга, и красивая, переплетенная в пергамен палевого цвета, с серебряной застежкой на замочке, и к нему ключик серебряный. Ключик я в ладанке ношу, на шее, на снурке.
И заглавие жирными золотыми буквами оттиснуто:
Страницы кремовые, гладкие и так пахнут чудесно.
Я как увидела ее, так сразу поняла, что буду в ней писать.
Историю про меня.
Про него историю.
Историю про нас.
Историю про поэта, его супругу, про лучшую кровать и про кровать, названную второй по качеству[10].
Истинную историю про то, как все у нас происходило с мистером Шекспиром.
А ключик серебряный, он в тайне все хранит.
Я запираю мою книгу, когда я не пишу.
Когда-нибудь кто-то и прочтет все, что я написала, но не дочки мои, и не зятья, и даже, будь моя воля, и не внуки.
Здесь мне придется написать такое, чего никому из моей семьи читать не след.
Вот как Господь мне судья, так правде нужно время, чтоб взойти.
Правда — лучший учитель, но есть время и есть место для его уроков, и время это покуда не приспело.
Вот перемрут все члены моего семейства, и тогда уж, вскорости, пусть какой-нибудь читатель мою книгу и прочтет.
Но ты же меня видишь, да?
Видишь, как я сижу тут, в темном доме, постылая жена, при семи свечах, и свечи перед зеркалом поставлены, чтобы двоилось пламя.
Видишь: вот она я — на указательном пальце, где перо, агатовый перстень, сижу, скребу пером каждую белую страницу, докапываюсь до смысла, сообразительная женщина.
Ты видишь мои темные глаза.
Мои темные волосы.
Но разве можешь ты покуда разглядеть всю темень, что во мне, ох, случайный мой читатель, мой дружок?
Мистер Шекспир любил гусиным перышком водить.
Макнет его в чернильницу, и слова взлетают над страницей.
Любил отдельные листки, мой супруг.
Пятьдесят строк на одной стороне настрочит, пятьдесят строк на другой.
Зато всегда он знал точно, сколько насочинял.
И каждый лист сложит, загнет, на три части его поделит.
На левой стороне мистер Шекспир писал, кто говорит, на правой — кто пришел, кто вышел.
Поэзия была посередине.
Часто я видала, как он пишет, сидела тут же в комнате.
Иной раз к концу дня, а то и вовсе утром после тяжелых ночных трудов эти отдельные листки по всему по полу, вокруг ног его валялись, а он сидел за конторкой, голова на руки, и крепко, уморившись, спал.
Уж такая она, поэзия, небось. Тут наизнанку вывернешься, ее чтоб сочинять.
(Я — то его творений не читала. Я Библию свою читаю.)
Ну, а я, я по-другому совсем пишу.
Отдельные листки я не терплю. Я люблю писать в этой вот пергаменом переплетенной книжице. Пишу я аккуратно, пишу убористо, и я очень медленно пишу.
И после, как попишу, не уморюсь, а себя даже и бодрее чувствую.
Вот и вчера вечером, как кончила писать эту страницу, глянула в зеркало, волосы расчесывая на ночь, а глаза у меня яркие, сияют.
Так не горели у меня глаза с того самого дня, как хоронили мистера Шекспира.
Легко ль сказать.
Но в тот смертный день глаза мне, известно, слезы жгли. Слезы, известно, облегчают душу.
От него чуть веяло ладаном.
Меня подташнивало, когда я его целовала.
Но надо было его поцеловать, покуда Джон не заколотит гроб.
Это Куини тогда заметил, как у меня глаза горят от слез.
Я его поцеловала в губы — в последний раз.
Мертвого мистера Шекспира.
Моего плохого мужа.
Миленка моего.
Доченька моя Сусанна, та приняла бы тех лебедей за гусей.
Глаза у ней всегда были плохие. Так, верно, и уродилась с подобным недостатком.
Я ничего не замечала, пока ей пять то ли шесть лет не исполнилось.
А тут она вдруг прибегает в дом с Хенли-стрит, и даже не раз так было, и кричит: «Папаша! Папаша!»
Бедняжке метилось, будто отца она своего увидала на дороге.
А это всего-навсего дед ее, мой свекор, Джон Шекспир, шел из кабака домой.
И эдак он приплясывал, бывало, когда сворачивал с Миер-стрит, приплясывал, пока жена не догадается, как он набрался. И от пляса, конечно, казался он моложе, чем и объясняется ошибка моей Сусанны.
Едва ли ей, конечно, случалось видеть, как пляшет ее отец.
Мистер Вильям Шекспир в танцах был не силен.
Как-то раз взялась я его учить плясать лаволту.
Лаволта — танец легкий. Просто — на каждые два шага поворотишься, потом подскочишь, тесно сдвинешь ноги и стоишь.
Так мистер Шекспир, он в огонь свалился.
Совсем немного времени прошло с тех пор, как она своего деда приняла за своего дальным-дальнего отца, как вдруг Сусанна моя приходит опечаленная, что, мол, на дворе туман.
А тумана никакого и в помине не было.
Стоял июнь, был ясным ясный день.
Ну, тут уж я ей завела очки.
Мы их на Тиддингтонской ярмарке приобрели.
В три фартинга мне стали.
Теперь-то у ней очки куда подороже, горный хрусталь, в тонкой золотой оправе, муж ей в Бристоле справил.
Джон ее зовет «моя сивилла», когда она в очках.
Пишу эти слова бесподобным гусиным пером, прежде мужним.
Кончик наточенный, острый, перо ласкает щеку.
У меня на будущее целый пучок гусиных перьев припасен, и в чернильнице полно черных чернил самого наилучшего качества. Мистер Шекспир вечно с чернилами возился, их составлял, намешивал, орешковые, купоросные.
Вот бы он подивился, узнавши, на что они сгодились его жене!
У меня и песочница отличная имеется, бумагу посыпать, в виде королевы из шахмат.
Джон Холл, мой зять, он медицинский доктор.
Прекрасный лекарь, доктор Холл, и в вере тверд, не путаник.
Больные у него на шестьдесят миль по всей округе.
На ослике он ездит.
Графу Нортгемтону он облегчил плеврит, а графиню его водяночную, ту окончательно вылечил.
Но видно, к Джону моему прекрасному и к его врачбе мне лучше в другой раз возвратиться.
Нынче мое перо не в силах описать все его совершенства.
Нынче под моим пером выйдут и лебеди, как гуси…
Но вот что они делают, писатели, когда чересчур поздно что припомнят?
Я так думаю, возвернутся назад, да и перепашут то, что настрочили.
Уж они прибавят, уж они вычтут.
Одним словом, перелопатят то, что сами же и рассказали.
Едва ли я здесь позволю себе подобное.
Во-первых, у меня такие гладкие, такие палевые страницы.
Что ж кляксы-то на них сажать, вымарывать, между строк словечки втискивать, потом не разберешь.
А во-вторых, нечестность, если рассудить, она себе дороже (хоть и не больно честная та женщина, которая только из-за такого рассуждения честна), и, по-моему, куда честней мои мысли вам сообщать тогда же, когда они ко мне придут.
Стану вымарывать да подправлять, вы небось подумаете, будто я свои суждения переменила.
А я в сужденьях постоянна.
Сплеча не рублю, спрохвала не крою да не перекраиваю.
Первые слова — самые лучшие слова.
И, стало быть, как вспомню — упустила что-то, надо бы вставить, тут же и вставлю в том самом месте, тогда же, когда на ум пришло.
Ну, а нескладно выйдет — прощенья просим.
Вы уж простите меня, будьте так любезны. А не простите, и поделом мне, и на том спасибо.
Вот как оно будет в моей книге.
Зато вы будете покойны, что я вам правду говорю, что рассказываю, как все со мною было.
А к чему я вам это говорю, к чему своими рассуждениями вас потчую, своими правилами — так-сяк, мол, следует писать, — да все к тому, что утром нынче кое-что еще я вспомнила про чаек, в тот понедельник, в Лондоне, в апреле, перед тридцатым деньрожденьем мистера Шекспира.
Ну, а теперь — можно я добавлю, что эти чайки, мое зрелое размышление такое, орали что-то, как будто слово, покуда одна не сообразила облегчиться своей белой дрянью на голову мистера Шекспира?
«Шекспир! — визжали те чайки на лету. — Шекспир! Вильям Шекспир!»
Вот только что смотрела, как два мужика в конюшне навоз кидали.
Пар шел от навоза, который был с соломой вперемешку навален промеж стойл, на каменном полу.
И от самих от мужиков шел пар.
Вилами они работали.
Полные вилы наберут и валят в тачку.
Который помоложе, он через плечо навоз кидал. Беспечный такой, уверенный. Только запястком шелохнет, и всё.
А на запястке золотые волоски.
С виду мокрые и темные, и кучерявились те золотые волоски.
Ресницы от пыли крапчатые, светло-золотые.
Навоз тоже золотом блестел, когда его он ворошил.
Старший, тот был старательней и больше наработал.
Ну да, ясное дело, а сейчас только и стукнуло: тот день необычайный — был понедельник.
Если Сусанна моя лебедушка, то Юдифь у меня гусыня.
Юдифь — моя меньшая.
В 1585 году она родилась, так что теперь ей тридцать восемь, на два годочка младше своей сестры, хотя с виду даже и постарше.
Юдифь, конечно, тоже имя из другой книги апокрифов. Героиня, своею жизнью рисковала в шатре у Олоферна, это был генерал Навуходоносора, — чтоб земляков своих спасти. И Юдифь отрезала этому ассирийцу голову, и тогда земляки кинулись на захватчиков и разгромили их в великой битве[11].
Господь муж брани (Исход, 15, 3).
Моей Юдифи, ей пальца в рот не клади, по совести сказать.
А какой еще ей быть, за этим Куини замужем. И кому он нужен, одно недоразумение. Двоих людей я не терплю, и Куини — он за обоих.
Жизнь не легко дается моей гусыне Юдифи.
Не очень она у меня ловкая да сообразительная.
Никогда не была таким смышленым ребенком, как моя Сусанна.
Юдифь, она тугодумная, стеснительная, неотесанная с малолетства.
Отказалась учить буквы, ни читать, ни писать. Зачем мне нужно, говорит, читать и писать.
— Да почему же так? — я ее спрашиваю.
— А потому что я не мой папаша, — Юдифь в ответ.
Наверно, она сказать хотела, что не желает быть, как ее отец. Может, думала, что это чтение-письмо его от нас утянуло в Лондон. Как бы там ни было, Юдифь не выучилась грамоте, ни тогда, ни после. И теперь еще, если надо подписать бумагу, только ставит знак.
Юдифь в девках просидела, пока ей чуть тридцать один год не стукнул.
А замуж вышла, такого себе выискала, что помилуй Господи!
В семье не без урода, и вот такой он, Томас Куини, у себя в семье.
Отец был в Стратфорде бейлифом, да, а вот с сынком ему не повезло.
Поженились они с Юдифью, еще месяца не прошло, как вдруг оказывается, что другую женщину у нас в округе уже успел он обрюхатить. Женщина родами померла, и младенчик с нею.
Куини присудйли к прилюдному покаянию в церкви Святой Троицы три воскресения подряд, ну, он уплатил пять шиллингов и один, у себя дома, каялся.
Все эти события произошли в последние недели жизни мистера Шекспира.
Сусанна говорит, что история с Куини его доконала.
Говорит, все это отцу разбило сердце и в гроб его свело.
Так и сказала Юдифи в день похорон.
Ну и добилась, что Юдифь с ней годами после этого не разговаривала.
И только тогда они друг с дружкой примирились, когда я обеим им открыла правду.
Что мистер Шекспир в последние свои дни снова стал прикладываться к бутылке.
Уж сколько лет остерегался удела пьяницы.
А потом в компании с двумя актерами, дружками, снова нализался, мозги свои воспалил горячкой, так и помер.
От огорченья ли из-за всей этой истории с Куини он снова запил, нет ли, не могу сказать.
По-моему, могло и так быть, а по-вашему?
Но для таких, как мистер Шекспир, подобное небось предлог, а не причина.
У Куини теперь свой кабак под названьем «Клетка», на углу Мостовой и Главной улицы у нас в Стратфорде.
Глаза бы мои на него не смотрели.
Моя упрямая гусынюшка в двойне родилась.
Гамнет и Юдифь, так мы их окрестили.
Назвали их в честь наших милых друзей Садлеров, им крестных, я про них уж поминала в первой главе, когда рассказывала про мужнюю любовь — да что там, страсть — к сахару, конфетам, всякой сладости.
Гамнет и Юдифь, наши друзья.
Ну, и наши близнецы Гамнет и Юдифь.
Только Гамнет помер.
Бедный Гамнет отправился на небеса, когда ему всего одиннадцать годочков было.
Кого любит Господь, те долго не живут, не замечали?
Ну вот, а Садлеры нам отплатили тем же.
Когда Юдифь Садлер родила дочку, ту окрестили Анной. А потом у них родился сын, так его назвали Вильям.
Всего четырнадцать детей они нарожали, наши друзья Садлеры, только семеро померли в малолетстве, а двое у них придурковаты.
Юдифь Садлер и сама уж девять лет как померла.
Гамнет Садлер, тот живой покуда, хотя пекарня его уже не та, что до большого пожара в городе.
Золото закаляется в огне, верно?
Гамнет Садлер свидетельствовал завещанье моего супруга, в котором ему и еще семерым старым друзьям отказывалось по две марки каждому, чтоб себе купили перстни в память о мистере Шекспире.
Юдифь получила 100 фунтов денег и чашу серебряную, золоченую, по завещанью своего отца.
Девять месяцев спустя после того, как вышла она за Куини, Юдифь родила мальчика.
Шекспир Куини — его нарекли.
Но недолго Шекспир Куини прожил на этом свете, через полгода прибрал его Господь.
Что-то погода теперь ужасно какая холодная стоит.
До того удивительно холодная стоит погода, что все быстрые речки в округе насквозь промерзли.
Сегодня поярче разведу огонь у себя в спальне.
Выпью подогретого вина, перед огнем этим сидючи на зеленой своей подушечке.
И поужинаю у камина.
Не очень складная вышла глава, так ведь и номер у нее тринадцатый.
Или несправедливо я сужу?
Может, вовсе уж неспособная понять добрую шутку, раз говорю, что дикая блажь нашла на мистера Шекспира, когда он человека вздумал сравнивать с летним днем?
Вот как живу на белом свете, не верю я такому.
Ладно, сейчас я не плясунья, но тогда-то я плясала.
И смеяться я умею.
Всегда даже и хохотала, если случай позволял.
Знаю, не скучная я вовсе.
Кто хохотал громче всех и дольше всех, когда Гамнет Садлер надел мои желтые чулки с подвязками крест-накрест в тот расчудесный Крещенский вечер?[13]
— Тот, кто весел, пусть смеется[14], — я все твержу, бывало.
И все же — всякому веселью есть предел.
Верно я говорю?
То-то.
Это ж дикая блажь, сравнивать человека с летним днем.
Так водится доселе, блажь гибнет в колыбели[15].
От блажи проку нет.
То ли дело фантазия.
Всякой блажи предел положен, а фантазия, она королева мысли.
Я ж не говорю, что она у меня есть.
Даже и не намекаю.
Мистер Шекспир был способен к фантазии, так мне говорили, и я охотно верю. Когда в ударе, он ею владел, или она им владела. Он эту королеву пускал в свой вольный ум.
Зато когда не в ударе, когда попусту молол что стукнет в голову, блажь одна у него и получалась.
Какое же сравнение!
Но может, и впрямь есть во мне что-то зимнее, старушечье, холодное, чего уж спорить?
Так ведь и без зимы никак нельзя, куда денешься.
В них что-то есть такое — правда? — в деревьях, когда все листья облетят?
Тут видишь голую суть.
Видишь костяк, скелет.
И мы все, мы все там будем.
Но покуда я еще не там, смеяться я умею.
А коли не верите, вот вам и шутка в подтверждение:
Будь он глухой, а я слепая, вот были бы мы счастливой парой.
Здесь-то, известно, у себя, в Нью-Плейсе, в Стратфорде, третьего дня я и следила, как те двое работников навоз кидали.
Живу тут теперь с дочерью Сусанной, с зятем доктором Джоном Холлом и их дитем единственным, пятнадцатилетней внучкой моей Елизаветой, моей глазастой лапушкой.
Навоз будет хорош для роз у нас в саду.
Я приглядела, чтобы и шелковицу унавозили, которую посадил мой покойный супруг.
Уж он гордился этой шелковицей, и очень тешила она его.
Что дерево, что ягодки.
На моего свекра, на мистера Джона Шекспира, старейшины Стратфорда, было дело, наложили штраф: навозную кучу держал не во дворе своем на Хенли-стрит, а за забором.
Сраму от родни не оберешься.
Это первый был знак тому, что жизнь Джона Шекспира теперь вкривь и вкось пойдет.
Куча навозная снаружи, у людей на виду, на ходу, у посторонних под ногами, она вмиг показала, какая порча у него внутри.
Штраф положили ему шиллинг.
Вместе с дружком, Адрианом Куини, свекра моего собутыльником, — тот к навозной куче, как говорится, тоже руку приложил.
Этот Адриан Куини — дед Томаса Куини, греховодника, который женился, прости Господи, на моей гусыне Юдифи и причинил нам столько горя, я уж рассказывала, если даже и не безвременную кончину мистеру Шекспиру.
Бардолф и Флюэлин: тоже дружки Джона Шекспира. Признали их всех троих в 1592 году смутьянами.
А, да что! Воду толочь, вода будет.
Но надо б кончить эту навозную главу в моей книжке как-то повеселей, и потому добавлю, что этот дом, Нью-Плейс, самый удобный для житья.
Построил его тому сто лет лорд-мэр Лондона сэр Хью Клоптон, когда вернулся в родной город доживать свой век.
Дом трехэтажный, на нем пять щипцов, и в нем десять каминов, четырнадцать комнат.
Очень красивый дом, из кирпича и дуба, и мистер Шекспир его перестроил и отделал по собственному вкусу.
Мистер Шекспир за шестьдесят фунтов стерлингов купил Нью-Плейс.
И я в нем свила гнездо.
И мой супруг жил здесь, в этом самом доме, со мной и с двумя нашими дочками, все последние свои года — до самой безвременной своей кончины прямо на деньрожденье в апреле месяце 1616 года, тому ровнехонько семь лет.
А теперь другой апрельский день я вспоминаю. В 1594 году, вот какой апрель я хочу, чтоб вы представили себе. В год тридцатого деньрожденья мистера Шекспира. В год, когда я приезжала в Лондон первый и последний раз.
Я вам, сдается, уж говорила, что день был серый, неказистый, ни то ни се.
Ни соку в нем.
Ни настоя.
Будто бы и не весна.
Весну я за собой оставила, дома, в Стратфорде, недели не прошло, такую буйную весну, когда еще не отцветет терновник, а уж боярышник в цвету.
Вот это весна.
Стратфордская весна.
Почти как та, самая первая весна, когда я только познакомилась с мистером Шекспиром и мы гуляли с ним по маю.
Он нес мои башмачки, а я подоткнула платье, юбку, и я в рубахе плясала по росе.
Мы спустились в Клоптонову лощину.
Свернули в Сниттерфилдовы кусты.
Остановились в Ингоновом лугу.
Я подпевала ручьям и птицам.
Я умывалась высокою травой.
И дикий тимьян был у меня в волосах.
Он наломал мне веточек с сережками.
Он на меня надел венок, корону, я стала королевой Мая.
А майский шест у Марстона высокий был, как великан, в ту первую весну, когда я познакомилась с мистером Шекспиром.
Одного нельзя допускать, когда гуляешь в праздник Мая.
Никогда ни единого цветка боярышника, упаси тебя Бог, не внеси в дом.
Внесешь — это смерть.
Внесешь — смерть на дом накличешь.
Дикий тимьян и ветки розмарина, пожалуйста, — те в доме очень хороши, от них дух свежий, сладкий, больше чистоты, и они заразу отгоняют.
А боярышником, тем только все двери положено украсить и окна.
Боярышник — его над порогом вешай, обвивай каждый косяк.
Но никогда, никогда, ни-ни, не вноси боярышника в дом.
Ведь померла родная его сестрица Анна в венке боярышниковом, какой сама себе сплела, когда ему всего девять годочков было, верно?
Сердечники и одуванчики цвели в лугах Сниттерфилда. И маргаритки. А я ромашками их называла.
А что клематиса по плетням у Ингона, и цветы красные, как налитые, но больше желтых.
И ведь какие мы молодые были.
Веселые, как галки.
Тот майский шест у Марстона высокий был, как мачта у сэра Фрэнсиса Дрейка на корабле[16], люди говорили.
И весь в цветах, и в вымпелах, и в лентах.
День целый вокруг него водили хоровод.
Я как увидела тот майский шест, так сердце во мне зашлось, и будто чары околдовали всю округу.
Хвала Создателю, известно, хотя теперь-то уж я не такая дура.
И ничего похожего, Бог мне свидетель, я не увидала в Лондоне, в тот жуткий апрельский день, когда лебеди были серые, как старые гуси, на этой Темзе.
Ни тебе майского шеста.
Никто не веселился.
Хоть до Майского дня, считайте, всего неделя оставалась.
А и придет он, Майский день, майского шеста там все равно не будет.
Лондон — какие майские шесты.
И только тридцать три башки предателей, еретиков, те да, те по шестам торчали на Лондонском мосту.
И вой стоял и грохот: река одолевала арки.
Двадцать арок.
Мне ли не знать.
Я посчитала.
От нечего делать.
Что-то ведь надо человеку делать.
Я уже помогла моему супругу мистеру Шекспиру счищать птичье дерьмо с его особы.
Он меня вежливо поблагодарил.
А я его уверила, что тут, мол, и думать не о чем.
Как положено.
Ну, и он со вниманием к моим словам отнесся.
Не стал и думать.
Стоит, улыбается замысловатой своей улыбкой, а почему улыбается, непонятно, и жужжит себе под нос.
Ну, а я рядом стою, не жужжу, совсем не улыбаюсь, и каждому понятно почему.
Сэр Ухмыл меня не замечал.
Будто сама я птичьего дерьма кусок.
Я даже думаю, он больше обо мне бы думал, будь я куском птичьего дерьма.
Ну, а я нет, я не была.
И я внимательно разглядывала вид передо мной, хоть он того не стоил.
Сочла дома на Лондонском мосту. (Сколько их, позабыла.)
Сочла, сколько арок от берега, где мы стояли, до разъемного моста, где пролазят высокие суда. (Тринадцать.)
А как сочла все арки Лондонского моста, тут я против этого Лондона вскипела.
И захотелось даже, чтоб мост этот грохнул весь в грязную реку Темзу.
И уже пожалела, зачем дома, в Стратфорде я не осталась.
Если хотите знать, Лондон мне показался самым бездушным местом, где я когда бывала.
Самое бездушное место, и он грязный, этот город Лондон.
От людей воняло.
Что уж греха таить.
Воняло от них, а все равно — были они как серые призраки.
Ненастоящий он какой-то, Лондон.
Как будто он тебе помстился.
Сказала бы, что на театр он был похож, да только отродясь не хаживала я в театры.
Лучше я так скажу — приведись вообразить театр, подобное я бы и вообразила: место без души и туда-сюда серые призраки снуют.
Мальчонку видела в рваной вязаной шапке: по чужим карманам лазил.
А всем хоть бы хны.
Видела оборванцев с печалью напускной на лицах, напоказ выставляли свои гнойники и раны, кого-то чтоб разжалобить.
Видела побродяжек, и прыгунов, и торговцев щепетильным товаром, и кукольников, и музыкантов, и торговок игрушками.
Все они словно бы надсмехались над верой и над смертью.
Я видела город мертвецов.
Город теней.
Как зверь о многих головах и подлинно без сердца.
Ей-богу, помереть мне на этом месте.
Весь он как призрак, как выдумали его — город Лондон.
Я даже сомневаться стала, что сама я тут стою.
Но я стояла, да. И Лондон, город теней, был вокруг.
Даже ветер, дроглый ветер с реки в тот преклонный час, не похож был на настоящий ветер, и не хотелось его ветром называть.
Разве такой в Арденском лесу ветер или на Стинчкомбовой горе?
Лондонский ветер кружил какой-то дымной вонью, от непроваренной капусты, что ли, не то помоев.
Вонь мне лезла в глотку.
Мне было тошно и противно.
Лондон — живое кладбище, я так скажу.
Лондон — это где мертвецы живут.
Мамаша, помнится, мне говорила, что в Лондоне полным-полно блядей.
«Женщины в Лондоне, — говорила, — все бляди сплошь, а мужчины — все педерасты».
Как ни глядела, а ни единой бляди в Лондоне я не приметила.
Видела попрошаек с деревянными кружками.
Видела женщин, в платки укутанных, с красноглазыми младенчиками на руках.
Таких окаянцев видела, что прости Господи. Идут, палками-дубинками путь себе расчищают.
Видела, как толчется бедный люд, попрошайничают, товар выкликают.
Видела, как харкнул поп.
Слышала, как перднула важная барыня.
Видела кабаки — все спереди черные, а двери такие низенькие, что разве карлам входить-выходить впору.
Видела самоновейшие кареты.
Видела-слышала, как все мчат неведомо куда на гремучих колесах.
Но, по правде сказать, бляди ни единой я не приметила.
И все равно, сдается мне, я поняла, чт
Педерасты — так и не знаю, с чем их едят.
Спросила раз у мистера Шекспира, он не стал объяснять.
Покраснел весь, когда я спросила, а объяснять не стал.
Греховодник Куини случайно подслушал наш разговор (он тогда только-только повадился под домом шляться, Юдифь подстерегать, а я в саду задавала мистеру Шекспиру свой вопрос). И потом уж Куини, с ухмылочкой, мне объяснил, что педераст, мол, это сводник.
Но я так думаю — что и похуже.
Нет, друзья мои хорошие, по мне — да пусть он хоть в тартарары провалится, поганый, вонючий Лондон, а вот чт
Ну, разве что театры.
В те поры, известно, приходилось ему поближе быть к театрам, ради своего ремесла.
Отдаляться от ремесла не след мужчине.
И еще, надо признаться честно, тянуло мистера Шекспира к знатным господам. С самых тех времен, как Юлий Цезарь построил лондонский Тауэр и сунул туда львов, всегда в Лондоне было больше знатных и великих, чем где еще, ну и кто захочет в жизни отличиться, все туда съезжались, к ним поближе.
Но великие — те не добрей других.
И знатные — других не честней.
Я бы уж ему порассказала, если б дома он остался.
Добрые, они и честные, и человеку малому порой даже и легче добрым быть, чем великому быть чем-то, кроме тени.
Уж и про это я бы ему порассказала.
Свои вопросы задавай у камелька, там отвечать сподручней.
Ну, а театр — дворец теней.
И Лондон — царство театров.
Но вдруг простые люди, деревенщина, чаще и легче бывают добрыми и честными, а из городских да знатных выходят только тени?
Заметьте, я не говорю, что городские все сплошь плохие.
А знатные всегда злые.
Не дура — такое говорить.
Одно я говорю — мамаша всю суть постигла насчет блядей.
Мать давно уж померла, когда я вышла замуж.
Отец, он за год перед тем помер, отказавши мне по последней воле десять марок.
16 фунтов, 13 шиллингов, 4 пенни.
Мое приданое.
Но вправду ли Юлий Цезарь построил лондонский Тауэр?
Неужели Юлий Цезарь построил лондонский Тауэр?[17]
Мистер Шекспир говорил, что якобы да, он построил, но только, простите меня великодушно, я сомневаюсь.
Не всему я верю, что говорил мистер Шекспир.
Не вчера родилась.
Но львы — они в Тауэре и точно есть.
Я их не видала.
Я их рев слыхала.
Львы! Подумать!
Доктор Джон Холл говорит, что лев — символ Воскресения.
Львенок мертвым рождается и мертвым остается три дня, покуда папаша-лев на него не дохнет, и тут он оживает.
Еще мой зятюшка мне объяснил, что лев — это символ у евангелиста Марка, потому что свой рассказ он начинает с того, как Иоанн Креститель с Иисусом в пустыне повстречались[18].
Говорят, если обернуть одежу львиной шкурой, против моли прекрасно помогает.
Говорят, львиное мясо излечит дурные сны и лишние думы в ночную пору.
Говорят, если кому в питье подбавить львиной желчи, сразу же тот отравится или умрет.
И у Перчаса[19] в «Паломниках» я прочитала, что будто бы, если львица покажет зад самцу, тот убежит.
И так ужасно волки боятся львов, что, если хоть сколько бросить львиного сала в источник, волки ни за что к тому источнику не подойдут и оттуда пить не станут.
Вот почему, да мало ли почему еще, я львов люблю.
Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним; а праведник смел, как лев (Притчи, 28, 1).
Лев не тронет истинного принца[20].
(Даже и Джон Шекспир говаривал, по пьяной лавочке.)
И что бы мистеру Шекспиру меня в Тауэр свести — поглядеть на львов.
Я дрожала.
У меня зуб на зуб не попадал.
Мистер Шекспир снял с себя плащ и укутал мне плечи.
— Ну, развеселись, осень ты моя маленькая, — он мне сказал.
Самые теплые слова для меня нашел, вот как приехала, — осенью обозвал.
На ласковости не чересчур щедрился, со мной во всяком случае.
Маленькой меня назвать — в том ласки нет.
Во мне пять футов, дюйм с четвертью, если в одних чулках.
В мистере Шекспире были все шесть футов.
Если он, известно, прямо встанет.
Если разогнуться ему не лень.
Скрючился весь, словно писец.
Ясное дело, писанина спину ему согнула, какое же сомнение.
И очень уж он в те поры был тощий.
Посмотришь сбоку, его и не увидишь.
Прошу прощения. Я все рассказываю, как есть.
Не нравится вам — что ж я поделаю.
Но мистер Шекспир ростом был высок, это уж доподлинно.
Мне на него снизу вверх приходилось глядеть.
Я на него снизу вверх тогда и глянула.
— А далеко ли нам идти, миленький? — так робко я спросила.
Будто сколько миль до Вавилона, я узнать желаю[21].
Совсем на меня Лондон тоску нагнал.
Хотелось горяченького скушать.
Сочные говяжьи ребрышки мне бы в самый раз.
Или пирог с олениной, с подливкой и с зеленым горошком.
И ничего такого, я уж поняла, мне не видать.
И вовсе покушать не придется.
Чуяла я уже, что день этот не заладится.
Но того не могла я знать, что за тем днем будет ночь, ни с какой другой ночью за всю мою жизнь не схожая.
— Все равно я озябла, — я сказала супругу. — Далеко ли еще?
— Нам на Бишопсгейт, — сказал мистер Шекспир, — сразу за церковью Святой Елены. Не так уж далеко. И от ходьбы ты разогреешься, правда?
Он мешкал, мялся, он крутил свою шляпу, закусывал губу, как всегда перед тем, как ко мне притронуться.
Как увижу — закусил нижнюю губу, уж знаю — сейчас он ко мне притронется.
Так мы стояли, и долгий миг друг на друга мы глядели.
Река грохотала под арками.
Туда-сюда шлялись призраки.
Церковный колокол пробил время: шесть раз. Я кивнула.
Мистер Шекспир сказал:
— Тогда идем же.
Он взял меня под руку, и мы вместе отправились к нему на квартиру.
Очень он был хорош, тот плащ, который мистер Шекспир накинул мне на плечи.
Из бархата, с золотым шитьем.
Цвет темный.
А подбой бледно-бледно розового шелка, мягкого, прохладного, бесподобного на ощупь.
Мы идем, а я эту подкладку все пальцами оглаживаю.
Как пух лебяжий.
А скроен тот дивный плащ был по итальянской моде.
И развевался на ходу.
Не думайте, что раз из Стратфорда всю жизнь не вылезаю, значит, я в моде ничего не смыслю.
Отличу небось сокола от цапли[22].
И модный крой плаща замечу сразу.
Знаю, какой он, итальянский крой, какой английский, а какой французский.
И лучше того бархатного темного плаща мистера Шекспира я в жизни плаща не видывала, разве что на карнавале в честь королевы в Кенилворте.
Ей-богу.
И уж плащ мистера Шекспира, известно, был лучше всех, какие самой мне приходилось н
Идем мы рядышком, а я все примечаю прочую оснастку моего супруга.
Плащ-то он снял, и я увидела, каков он, когда раскутанный.
Да, тут было на что поглядеть!
На мистере Шекспире был черный шелковый камзол, на груди с подбивкой, узкий в поясе, и по всему по переду тесно-тесно серебряные пуговицы блестят.
При камзоле брыжи, белые, крахмальные, из-под рукавов пенное кружево.
Был еще гульф, узорный, цвета скобленой меди.
На голове высокая шляпа.
Та самая шляпа, которой он роскошно помахал, когда надумал сравнивать меня с зимним днем.
Оставался бы в шляпе, и плевать бы ему на чайкино дерьмо.
Ничего, ему-то поделом.
Да лучше бы ту шляпу вообще ему не нацеплять.
Уж очень она мне противна показалась.
Шляпы вообще не шли мистеру Шекспиру.
Помню шляпу, в какой он щеголял на свадьбе у Сусанны.
Как труба печная торчала у него из черепушки.
Ее тогда еще ветром сдуло, а он и разозлись, что никто ловить не кинулся.
А чего ж он ждал? Все нарядились, каждый о своем уборе пекся.
Мистер Шекспир ловким бегуном не был отродясь.
А тут еще охромел он, в одной ноге подагру нажил.
Ну, коли ты хромой, зачем же шляпу на свадьбу к дочке надеваешь?
Тем более, при норд-норд-весте.
Тут никуда не денешься, читатель:
Сэру Ухмылу шляп лучше б вовсе не носить.
Слишком башка большая, никакой шляпе с удобством не усесться.
Шляпы у него сидели на макушке, как голуби на статуе, только и ждали случая, чтоб им слететь.
И все же, хоть мне она не глянулась, эта мужняя высокая шляпа, а я так прикинула, что тоже недешевый она предмет.
И уж конечно, ее долго подбирали, чтоб в цвет к плащу.
Тулья рыжая, поля с испода розовые.
А сбоку перо павлинье, прикреплено на пряжке накладного золота.
В хорошенькую сумму, я прикинула, встало снаряженье мистера Шекспира.
Я тут рассказываю, вспомните, про девяностые года прошлого века, когда пара домотканых чулок вам в три шиллинга вставала, а уж бархат никак не шел меньше, чем по фунту ярд.
Ох, и дорого одежа в те поры обходилась.
Помню, Гамнет уж при смерти лежал, захотелось ему, вынь да положь, новомодных сапожек.
Такие тогда носили: голенище широкое, вывернутое, с бахромкой.
Семь шиллингов, четыре с половиной пенса за них я отдала.
Гамнет в постели их носил, так ни разу и не прошелся.
Так в модных этих сапожках мы его и схоронили.
— Гороховая похлебка, — вдруг, ни с того ни с сего, говорит мистер Шекспир.
— Прошу прощенья, сэр? — я ему в ответ.
— Этот плащ, — мистер Шекспир мне объясняет, — так называют его цвет — гороховая похлебка.
Ну не дурацкое ли оправданье мотовства?
Такое имя дать убогое такой великолепной вещи.
Я про этот плащ ни слова не сказала своему супругу.
Приятно мне в нем было.
Идем мы, а я все шелковую подкладку щупаю, так и сяк присбориваю.
А то на лицо его натягиваю, если на меня какой охальник вылупится, или разносчик выскочит из лавки, или лошадиные копыта взобьют уличную грязь.
И бархат тот гороховый волнился и вздувался от моих шагов.
Но не стала я ничего ему говорить про этот роскошный плащ, ни про дорогую шляпу, ни про чулки, ни про камзол.
Мистер Шекспир, знаете ли, не то чтоб мешками слал золотые и прочие монеты с посыльным в Стратфорд, на хозяйство.
Годами я почитай что одними посулами жила.
Семь тощих лет.
Только тем и спасалась, что жила при его родителях.
Каждый кусок считала. (Не мотай, нужды не будешь знать.)
У Джона и Марии Шекспир на шее я сидела, тоже не велика радость.
Дом на Хенли-стрит был невеселый дом.
Я свою долю, известно, тоже вношу, бывало, стряпаю, стираю, убираю, но черствый был мой хлеб, и жесткая моя постель.
Жесткая, холодная, как крапивой устланная.
Они так думали, что слишком рано их старшенького охомутали, что подловила я его.
Мария Шекспир внучков любила, да и меня, по-моему, немножко полюбила после смерти мужа, когда уж сердце оживело в ней.
Но в те поры, когда старый мистер Шекспир то злится, как сыч на крупу, то схватится — и в кабак, и домой приходит, нализавшись, ее, видно, только на то хватало, чтоб меня винить за отсутствие моего-то мистера Шекспира.
— Не ты бы, — как-то раз мне говорит, — и оставался бы он дома, в Стратфорде, как люди.
Так я и не поняла.
Или она на язык мой намекала?
Язык у меня хорошо подвешен, это уж не сомневайтесь.
Правда, у меня и голова есть на плечах.
Свекровь моя, надо сказать, меня сволочью числила.
Ну, а я, я числила ее в святых.
(Не то чтоб мне святых в молитвах не хватало, сами понимаете.)
Просто я хочу сказать, что Мария достоверно была святая, раз претерпела столько от свекра моего, да и от мистера Шекспира в его юные года.
Дальше еще порасскажу.
Помкнул на грех, по отцову следу, как пес с хвостом кургузым.
Ну, а насчет Джона Шекспира — все равно я его добром поминаю.
С большущим брюхом, с щекастой рожей был старик.
Не только был перчаточник, еще и шерстью ведал, и деньги в рост давал, и ячменем торговал, и лесом, овцами, шкурами, кожами и мясом.
А вино — то главное его было дело да погибель.
Сперва, известно, потреблял, как водится у людей, — для разговору, чтоб смазать сделку, а сделки же, они часто по кабакам ладились.
Ну, и скоро настал день, когда уж он никакого дела не мог сладить без винной кружки.
А потом такие дни пришли, и много дней, когда уж вино всякое дело ему застило.
Пришли такие дни, и Джон Шекспир стал пьяницей.
Вся жизнь его была в питье. Другой жизни не осталось.
…Потому что пьяница и пресыщающийся обеднеют, и сонливость оденет в рубище (Притчи, 23, 21).
Моему мужу и в школе доучиться не пришлось из-за позора и разорения отца.
Всю жизнь Джона Шекспира сгубило пьянство, и все же (я так скажу) не всегда была безобразна эта жизнь, не вечно безлюбовна.
Иной раз, даже во хмелю, такой вдруг сделается нежный, милый! Как подменили.
И на жену влияло, хоть она капли в рот не брала.
Бывало промеж них. Обоих забирало.
Как дети малые, и смех и грех.
Помню, раз в сочельник нализался он хересу и давай у нас с ней выпрашивать кусочек белой тучки.
Весь в слезах, и кусочек этой белой тучки у нас клянчит.
— Хочу такой рождественский подарок, — молит нас, — пусть и невозможно.
Я стою, диву даюсь, не знаю, что сказать, а Мария, та только велела ему, чтоб подождал минутку.
Пошла в сад и там набрала для него пригоршню снега, что только-только выпал.
Дала она старому Джону Шекспиру эту пригоршню снега, и сразу тот умолк и снег поцеловал.
И уснул, губами в снег.
Уснул, как дите, снег даже еще не растаял.
Зато в другой раз я видала, как Джон Шекспир так пнул жену, что она с лестницы скатилась.
Да и ко мне руку не раз прикладывал.
На Хенли-стрит не рай был, сразу вам скажу.
И прожила я там семь тощих лет, на милости у свекра.
Мало радости, надо признаться.
Зато я хоть не побиралась, в долг не просила, не воровала, не подыхала с голоду.
Сусанна говорит, что насчет вина и пьяниц мой муж рассуждает во многих пьесах, — это в особенности
Сусанна говорит, что эта пьеса
Ну, а по-моему, чересчур она к отцу добра.
Жена вам такое порасскажет, на что дочка не насмелится.
Жене самая суть открыта.
Ах, да знал он, знал, чт
Мой муж.
Бедный мистер Шекспир.
Сын своего отца.
Скоро он разбогатеет, мистер Шекспир сказал.
Это когда только собрался покинуть меня одну с детьми и смыться в Лондон.
Кажется, на ту Пасху дело было, когда у нас дымоход загорелся.
Иными словами (получше, на исторический манер чтоб выразиться), в год под самый год Великой Армады.
Сусанне нашей еще четырех не исполнилось.
Близнецам два года.
Мистер Шекспир был двадцатитрехлетний, скороспелка в самом цвету.
О, зато гордые помыслы так и распирали.
Волоса, бывало, клочьями терял, как начнет толковать о том, что он замыслил.
Говорит, их дергает, и глаза горят.
Всё разговоры, разговоры, и надежды, одно желание: уеду и уеду, в столицу, к людям.
Да он, по-моему, аж солнцу самому завидовал.
Совсем мне его слезы губ не солонили, когда со мной прощался.
— Буду писать, — пообещал.
(А я-то вздумала, что он про письма!)
— Передо мной великий путь, жена, — так и сказал. — По морю с сэром Фрэнсисом Дрейком, никак не меньше.
Ну, а что-то не верится мне, чтобы он руку приложил к разгрому и потоплению испанской Армады[27]… Даже вида крови не переносил. Как-то порезала я себе палец (лук мельчила), так он грохнулся без памяти.
Потом ведь шел уже рассказ о другом морском путешествии, правда?
К Алеппо какому-то.
На корабле под названьем «Тигр»[28].
И вот досада, что из-за какого-то крушенья у берегов Богемии наш отважный молодой моряк опять остался без гроша, бедняжка[29].
Да ходил ли мой супруг когда матросом в море?
Вот затрудняюсь вам сказать.
Одно я вам скажу: а нет в Богемии морского берега.
И Алеппо, в Турции, тоже никакой не порт (проверила).
Толком и не знаю, где его мотало в те первые года, если по правде вам сказать.
Мистер Ухмыл всегда был плут.
Врал так, что чертям тошно.
Хоть им-то что, чертям.
Им только в радость — людей морочить.
Вот и ему.
Но дело тут не так-то просто.
Мистер Шекспир врал не одной забавы ради.
Мистер Шекспир мнил, что путем вранья он душой высвобождался.
Попробуй-ка, припри его к стене.
Уж так ли, сяк ли, а вывернется, не подловишь.
И всегда, вот сколько знала я его, мистер Шекспир всю свою фантазию пускал на то, чтоб сказки сочинять про самого себя и высвобождаться.
Вторая натура это у него была.
К примеру: был он в Уилмкоте, а скажет, что в Бидфорде.
И не потому, чтоб в Уилмкоте он набедокурил, нет, да и вообще ни почему, а просто — не хотел он, чтобы ты знала, где он был.
И прямо по глазам видно, как его тешит, что ты, дура, веришь, будто он провел день в Бидфорде.
И сладко ему, что ты воображаешь, будто он брел вот той тропкой, видел вот тех кур, разговаривал вот с тем мужчиной, с той женщиной.
А он-то знает, что ничего подобного.
Знает, что был в Уилмкоте, не ту скотину видел, брел не тем путем и с теми говорил, о ком у тебя и в мыслях нет.
Таким манером мистер Шекспир держал свою жизнь в секрете.
И для чего?
Да просто такой был человек.
И так же в точности, я думаю, всегда его тянуло на не ту дорожку.
Скажешь ему, мол, пойди-ка в Уилмкот, полюбуйся на майский шест, он спасибо скажет, с виду обрадуется, а только отвернешься, потопает в Бидфорд.
Или он думал, что майский шест, который он насочинит, прекрасней всех на свете танцев?
Или потому всегда на кривую дорожку его тянуло, милей она ему была, что кривде его, его вранью под стать?
Гамнет и Юдифь — это они хотели, чтоб я на львов полюбовалась в лондонском Тауэре.
Домой вернулась, и сразу они просить, расскажи им и расскажи про львов.
Какие у них гривы? А мед они едят? Какие у них лапы? Какие когти? To-сё, без конца.
Ну не могла я им врать.
Просто сказала своим деточкам, что слыхала львов, только и всего.
Было ль мне обидно? Свербила ль меня тоска, что у мистера Шекспира от меня секреты?
Читатель, о нем одном была моя тоска.
А на секреты на его мне было наплевать.
На тайны, на секреты, на мелкое безвинное вранье.
Уж я-то своего супруга знала. Знала этот взгляд на его лице, когда он врал про Бидфорд, когда лицо само было в Уилмкоте.
Знала, что этого лица хозяин и властитель[30] не мог иначе.
Свобода ему нужна была: под словами правду прятать.
Ну, и скоро я перестала задавать вопросы мистеру Шекспиру.
А он перестал мне про Алеппо врать.
Молоть про то, как якобы ходил матросом в море.
Особенно после того, как та лодчонка на Эйвоне перекувырнулась, когда он у нас гостил и повел Сусанну с близнецами по речке покататься.
Их на запруду понесло.
Спасибо Алверстон, мельник, всех повыудил багром.
Ну вот, и кончаем мы главу в моей истории, проходя по адским (лондонским) улицам, я — в дорогущем гороховом плаще, а рядом мой супруг в одежках, какие столько стоят, что год целый хозяйство можно бы вести.
Ну, теперь, видно, вы поняли, почему мистеру Шекспиру нужны были секреты.
Не такая уж я дура самомнительная, не воображаю, будто сама вам объяснила.
Чужая душа потемки, слава Тебе Господи.
И только Бог единый в превеликой мудрости Своей может разобраться, что там к чему.
А все же я надеюсь, что по моему рассказу вы можете представить, как у мистера Шекспира дело обстояло по этой части.
То есть насчет души.
И вовсе не был он свободен.
Раб он был выдумок своих.
Как дальше вы узнаете, эта моя книга — про самый про большой секретик мистера Шекспира. Все время мы к нему идем.
И вы откроете этот секрет, только читайте дальше.
Я его выведала.
И я была сообщницею мужа.
Погодите.
Узнаете.
Или я его уж чересчур хитрым показала?
Может быть, и так. Плохо, если так.
Он порой бывал такой простой, мистер Шекспир.
Ой, как-то раз, еще вначале, подарил мне белую розу, меня поцеловал и ангелом назвал.
Но женщины не ангелы, хоть ангелы лицом.
Ну, а я-то, я и лицом никогда на ангела не походила.
И вот я разеваю свой большущий рот, и из него вылазит истинная правда:
В мистере Шекспире секретов было, что в коровьем хвосте репья.
Лучше я без обиняков, прямо вам скажу:
Я за ним послала своих братьев.
Послала их по дороге через Банбери в Лондон, его проведать, поглядеть, как он богатство наживает.
В первый же раз, как поехали, все они разузнали и привезли мне такое известие, что мистер Шекспир честь по чести имеет должность.
Мой муж — конопас!
И всё они мне объяснили.
Что ни вечер, говорят, можно его увидеть перед театром — там он, на улице, и служит.
Работа его такая — стоять-держать коней.
Скажем, приезжает господин в театр без прислуги.
Куда ему коней девать, покуда сам в театре?
Ответ: мистер Шекспир постоит-подержит.
Не больно работа прибыльная.
Но потом-то прибыльнее стала, когда он наладил дело.
Это уж мне братья рассказали, когда второй раз съездили.
Мистер Шекспир больше не стоял, не держал коней.
Теперь он нанимал мальчишек, чтоб держали коней вместо него.
Работали под его началом — стайка сопляков.
Да еще слава ему от них была.
Спешится господин: «Вильям Шекспир!» — стало быть, человека кличет, какому можно коней доверить, а кто-то из мальцов уж тут как тут, шапку мнет, кричит:
— Я Шекспиров малый, сэр!
Скоро Шекспировыми малыми стали звать уж всех подряд, кто этим конским делом промышляет, мне братья рассказали.
Я одно-единое письмо написала мистеру Шекспиру. В нем стояло:
Любезный супруг. Сим сообщаю, что тебя люблю, вдруг ты про то забыл, приехавши в Лондон.
Твоя бедная, но неукоснимо верная
Когда сама я опять увидала мистера Шекспира, он от лошадей уже отстал и в люди выбился.
Такой успех: стоял снаружи у театра, теперь уж внутрь пролез.
Это, пожалуй что, когда он домой явился на деньрожденье близнецов, в 1589-м, в феврале.
И на мои расспросы он мне отвечал, что теперь он, как у них там называется, исполнительный помощник.
Или он сказал — помощный исполнитель?
Да какая разница, пусть он сказал — исполнительный помощник, я-то разве не в своем праве думать, что на самом деле он помощный исполнитель был?
(Смотри главу третью этой части.)
(Смотри всю его жизнь.)
Э, не важно.
Мистер Шекспир пролез-таки в театр.
Правда, по совести сказать, я и сама не помню, то ли первая должность моего супруга внутри театра была исполнительный помощник, то ли помощный исполнитель.
Всё лучше конопаса, это я запомнила.
Орать на актеров, такая должность, тоже я запомнила.
Мистер Шекспир мне втолковал, что должен актеров созывать на сцену.
И много еще чего он мне нарассказал про эту важную работу, и как трудно — исполнять, не то помогать, да я, простите меня великодушно, запамятовала.
Ничего. Я главное запомнила.
Главное — жалованье помощного исполнителя.
На него и птенчика не прокормишь.
Мне ли не знать?
Поди-ка прокорми.
А у нас их трое было.
Ей-богу, деньги заслужили главы отдельной в этой книге.
Деньги!
То-то и оно.
Своею волей не рассоришься, тут двое нужны.
Иной раз себя и спросишь: а может, мистер Шекспир остался бы со мною в Стратфорде, кабы не близнецы?
Ведь это же какой для него, думается, был удар, да радость, известно, тоже, когда я их родила.
Вот была б у нас одна Сусанна, да?
Без Сусанны, конечно, нам бы никак нельзя, без умной, без очкастой моей лебедушки.
Не быть бы нам друг с другом, кабы не Сусанна.
То есть ни за что б не женился он на мне, не затежелей я тогда Сусанной.
А тут — и за два месяца притом перед его-то самого двадцать первым деньрожденьем — у мистера Шекспира вдруг оказывается на шее жена с тремя детьми.
Не думайте, я не малахольная и не бесчувственная, не злая.
Не воображайте, будто я сто раз не примерялась — как бы это глянуть на все наши дела его глазами.
Прямо он мне про это ни полсловечка не сказал.
Не жаловался, не корил, не злился.
Но может, ноша эта четверная слишком тяжела ему была?
Тем более в двух комнатенках на Хенли-стрит.
Знаю, обоим нам на Хенли-стрит порой и думать было тесно.
Тем более Джон Шекспир пил.
А Мария Шекспир, святая, тем более все суетилась.
Но вы послушайте.
Другая была тому причина, что он уехал.
Мистер Шекспир от того сбежал, во что, он чуял, кабы остался, мог он превратиться.
Правду сказать — дьявола посрамить.
Сказать-то я скажу, хоть и не только дьяволу от этого выйдет посрамление.
Сказать-то надо — хоть и себя, и мистера Шекспира тоже я ославлю.
Мистер Шекспир сам пил до одури в те давние года.
Одно время до того же свинства он допился, как папаша.
Вместе кутили, буянили, гуляли: старик — брюхастый, краснорожий, и молокосос — как щепка тощий.
Отец и сын, вот срам!
У одного седина в бороду, другой еще и бороды не нажил — пьют оба непотребно.
Правда, недолго это было.
Как отрезало, когда оба, папаша и сынок, поспали-переночевали разок под яблоней.
Шел дождь.
Пролежали они в обнимку под этой яблоней до света.
Так нализались, что и ползком до дому не могли добраться.
Наутро супруг ввалился в дверь, а про это ни гугу.
Три дня, три ночи в постели пролежал, лицом к стене.
Старик пришел за ним, а он — нет, больше не идет в кабак.
С отцом — ни слова. Будто нет его на свете. Лицо воротит от него.
Лежит в постели, ни спит, ни бдит, в стенку уставился.
А как встал мистер Шекспир с постели, он и уехал в Лондон.
Уехал в Лондон и позади оставил отца с его повадкой.
Одна беда, он и меня оставил.
Я так думаю, что в Лондоне мистер Шекспир не пьянствовал.
Там в театрах все больше повесы, моты, из кабаков не вылазят, ну, а он — он от них держался в стороне.
Они и в дверь ему стучат, зовут кутить, а мой супруг — нет, скажет, мол, болеет, не может. Что бы ему вот так-то после свадьбы нашей Юдифи!
Вино губит душу.
Чем больше пьяный пьет, тем больше ему хочется. Это как червь, когда он крови насосался.
Отец мистера Шекспира все пил и пил, когда уж сам-то он уехал.
Даже, можно сказать, подлый старикашка потом еще хуже освинел.
Все больше опускался, хоть, кажется, куда уж больше.
Да, нагляделась я. Тут же, на Хенли-стрит жила.
Джон Шекспир, сын арендатора-крестьянина, собственными трудами высоко поднялся.
Джон Шекспир в лучшие свои года был главой Совета в Стратфорде.
В полицейских, в казначеях, в судебных приставах побывал, прежде чем на такую должность выбиться.
Так высоко вознесся человек, а ниже раба природного он пал, и все из-за своего позорного порока.
Кончил, как свинья.
Совсем спился с круга.
Дело свое небрег, потом и вовсе бросил.
Так часто не являлся на Совет, что в конце концов у них там лопнуло терпенье, ну, и его прогнали.
В долгу как в шелку, и ведь еще больше увязал.
Заложил наследную женину землю, а толку-то, всё прахом. (Ей это надорвало сердце, хоть все равно она за него молилась.)
Что и было в нем хорошего, то потонуло в хмельной чаше, свинцом поп
Погиб совсем, пропал, как червь капустный, болван болваном стал, огромный кусок мяса.
Ходил весь драный, камзолишко обтрепан, протертые штаны, чулки на пятках до дыр проношены, обувка стоптана, веревка вместо подпояски, и на голове шапка засаленная, в дырьях, оттуда космы лезут.
Скоро дом только у него и остался и чем зад прикрыть.
Да и полдома, и всё, чем зад прикрыть, он задолжал кабатчикам.
В последние свои года Джон Шекспир даже в храм Божий сунуться не смел, боялся, как бы там его не сцапали, иск не вчинили за долги[31].
Сидит, бывало, весь гнутый, у огня и одно херес глушит.
Вечно его пил.
Херес.
Такое белое крепкое вино, и уж старик его потреблял подогретым, перегретым, жженным и подслащенным, а то с сушеным хлебцем или с яйцом.
Только на хересе и жил, когда уже душа не принимала пищи.
Всё шутки свои шутковал, сказки свои рассказывал, да кто же слушать станет.
Ну а потом и вовсе — грязный, стыдно даже, как гора, раздутый, валился навзничь, как еще постель не проломил.
Всю жизнь одно куражился, а тут одно каялся, смирялся.
Джон Шекспир сделался папистом.
Тут и конец ему пришел.
Да ладно, хватит про эти ужасы.
Лучше про мои про собственные тощие года…
Видно, через эту исполнительную помощь мистер Шекспир и прибился к мистеру Бербеджу[32].
Это я про мистера Джеймса Бербеджа, прекрасного дельца.
И тогда-то, видно, когда он втерся к мистеру Бербеджу в доверье, мистер Шекспир в один период времени играл на сцене.
Ну, и вы уж сразу небось подумали, коли человек так умеет притворяться и врать насчет Бидфорда, когда на самом деле был в Уилмкоте, вы небось себе вообразили, что великий притворщик, ясное дело, окажется прямо чудо каким актером.
Как бы не так.
Мне уж порассказали.
И главное дело, чьему сужденью можно доверять.
То есть кто своими глазами видел, своими ушами слышал, как он играл на сцене.
Мой деверь, Нед, к примеру, меньшой его братишка[33].
С большим дарованием актер, мне про Неда говорили. Уж надо думать. И он будто бы играл даже в пьесах моего супруга. И мой супруг будто бы писал некоторые роли прямо для него. Одну там, помнится, звали Розалиндой[34]. (Мужчинам в театре приходится женщинами прикидываться.)
Так вот, Нед — он говорил, что его старший брат Вил не то чтоб хорошо играл.
Что ж удивительного.
Пусть мистер Шекспир и был отпетый враль, а не приспособил его Господь для актерского дела.
Врать с глазу на глаз — это одно.
При всех прикидываться — совсем иное.
Ну, не было у него этого, что называют Сценическая Внешность, и голос тоже небогатый.
Это Нед мне объяснил.
У Эдмунда, у того эта Сценическая Внешность как раз была. И голос — что петь, что говорить, хоть тоненько, хоть басом.
Зато мистеру Шекспиру были по плечу, как брат его их называл, второстепенные роли.
Ну, призраки, глашатаи, третьи убийцы, четвертые гонцы и тому подобная сволочь.
Но даже и в тех ролях он не имел успеха.
Бывало, даже и слова перезабудет, но сразу же, на месте, ловко присочинит собственные речи.
Вот тут-то мистер Бербедж и сообразил.
Засадил неудалого актера за работу, чтоб подправлял чужие пьесы, брал залежалый товар и подновлял, вдыхал в мертвый труп новую жизнь.
Успех, наконец-то, — так сказал мой супруг.
Доволен был. Сиял, как медный таз.
А я не знала, что и думать.
(Да и сейчас не знаю. Мир — это не театр[35].)
Но хоть и недолго счастье продолжалось, тогда-то дела у него шли как по маслу.
Мистер Шекспир работать очень хорошо умел, когда захочет.
Всегда так было. Как-то раз сад мне прополол за полчаса. Правда, гроздовник весь повыдергал, и листовик, зато уж и сорняка ни единого он не оставил.
И тогда в Лондоне, когда переделывал для мистера Бербеджа эти негожие пьесы, он работал споро, и не за страх, а за совесть, и он работал долго.
И на том Рождестве, в 1590 году, когда у нас замерз Чарлькотский пруд, он с посыльным отправил всем нам гостинцев.
Мне достались подвязки лучшего гранадского шелку.
И он эту куклу прислал Сусанне — с шевелящимися ногами-руками и закрывающимися глазами.
И музыкальную шкатулку Гамнету и Юдифи, нашим близнецам.
Она и сейчас у Юдифи, шкатулка эта. Только муженек, Куини, ее возьми да поломай. Теперь уж не играет она музыку. А то, бывало, «Зеленые рукава» играет, и «Ветр осенний». И еще мотивчик, «Бим-бом колокола», вызванивает. Ну и «Рушится Лондонский мост»[36], это, конечно, тоже.
Мистер Шекспир про Гамнета и Юдифь думал всегда сразу про обоих вместе.
Что уж хорошего.
Разве это любовь.
Когда бедный Гамнет нас навсегда покинул, на Юдифь он как на привидение стал смотреть.
Не нравилось ему, что она читать не может.
Не нравилось, что ничего она не хотела сделать отцу в угоду.
Бедная моя гусынюшка, робкая, упрямая, и головка-то вечно у ней болит, и кулачки-то сжаты, а теперь вот еще злодея Куини терпеть приходится.
Ну, а дальше всякое-разное пошло.
И не безделицы.
Я хочу сказать: даже на Рождестве он больше нас не вспоминал.
Да уж, в 92-м году все и кончилось.
За два года до того апреля кончилось, про какой весь мой рассказ.
Напала тогда на Лондон чума.
Театры все позакрывались: рассадники заразы.
Мистер Шекспир мне написал письмо. Столь много народу умирает, было в письме, что звонари даже не бьют в колокола по покойникам, не то звон не умолкал бы день и ночь.
Подумала, может, домой приедет.
Не приехал.
По правде вам сказать, в тот апрельский день, когда приехала я в Лондон и вышагивала в его гороховом, по-итальянски скроенном плаще, я не очень-то много представления имела про то, что мой дорогой супруг поделывал с тех пор, как началась чума.
Знала, что сам не помер, и всё.
Кое-какие денежки исправно приходили.
Только-только хватало на прокорм.
А про то, что держит в Лондоне мистера Шекспира, ни словечка.
Ах, да почем я знаю, может, и в Лондоне-то его не было…
Почем я знаю, может, мистер Шекспир непрошеный свой отпуск проводил в Нориче, к примеру, вместе с этим фруктом, Нед мне про него докладывал, — с Биллом Кемпом[37].
Что им чума!
Обзавелись оба колокольцами.
Дело нехитрое, ума особого не надо.
Два шута — идут пешочком, им и горя мало.
И всю дорогу пьют.
Как во времена ужасные, с папашей.
Бардака ни единого не пропустят.
Им десять миль не крюк.
Из Робина Гуда пляски пляшут, бесстыдники!
Правда, на пляску святого Витта больше у них похоже!
Да нет, едва ли.
Если на то пошло, ни в тот апрельский день, ни в другой какой я не могла вообразить, чтоб мистер Шекспир и вправду скакал из Лондона в Норич.
Читатель, да он и милю ленился пешком пройти, до фермы моего отца в Шоттери, в первое-то время, когда мы только повстречались.
Все норовил какую клячу приспособить, взять взаймы.
Вдобавок вы, уж верно, догадались, что теперь я понимаю: жизнь моего мужа была в его писаниях.
А на скаку не больно-то попишешь, верно?
Хотя тогда-то, по грязному Лондону гуляя в том плаще, тогда-то я еще не понимала, знаете, что в писаниях для мистера Шекспира — вся жизнь его.
Супруг со мною рядом был для меня почти как незнакомый человек.
Мистер Шекспир в Лондон меня заманил письмом.
Такое странное письмо.
Жаль, я его не сберегла.
Сберегла бы, я бы его вставила в свою книгу, вы бы прочитали.
Особенно мне конец запомнился.
Ну бесподобно удивительный конец!
Письмо так кончалось:
Навеки твой, сокровище моей души, покуда при своем орудье,
По-моему, вы согласитесь, что очень странно так кончать письмо.
Прочитала я и перепугалась даже, не спятил ли мой мистер Шекспир.
По-моему, любая порядочная жена или мать со мною согласится.
Правда, остальное все в этом письме было пусть и странное, но не до такой степени удивительное.
Разве наши тела — орудья?
Ну, что вы скажете?
Сумасшедший ли конец, не сумасшедший, а я годами хранила это чудное письмо в укладке за хлебницей в буфете.
Да вот беда: возьми да залезь туда как-то ночью крыса, ну и сожрала письмо.
Все жеваное, рваное — куда ж его хранить.
И как съела крыса то письмо, завела я себе для компании кошку.
Она у меня царица среди кошек.
Я назвала ее Египтянкой.
(Мистер Шекспир, бывало, мне назло звал ее Клеопатрой[38]. Для краткости, говорил. Хотя, известно, вовсе это не короче.)
Теперь моя Египтянка уже в годах, а когда в соку была, вечно она котилась.
Никак, бывало, не уймется.
Окотится и помет свой помещает в шкафах, буфетах, в подполе, на креслах и в постелях.
Раз поместила не то чтоб такой уж грязный помет в постели у Сусанны с Джоном. Так Джон, сердечный, стал прямо сам не свой. Три недели потом не мог в своей постели спать, до того он ужасался.
Странные они, мужчины, если разобраться.
Иной раз как дети малые.
Египтянка у меня красавица, шерстка гладкая, как шелк, глаза блестят, да и мышей покуда прекрасно ловит.
Я за нее не взяла бы света белого, не то что чудн
А всё и жаль, что нет у меня того письма.
В том письме мистера Шекспира полно было важной, непонятной болтовни про то, что нам кое-что надо отпраздновать, кроме его тридцатого деньрожденья.
И то сказать — чума утихла.
И я уже прослышала, что скоро снова откроются театры.
(Мне Томас Грин доложил. Рыжий Томас Грин, родня моему мужу, тогда судейский в «Среднем темпле»[39], потом секретарь управы у нас в Стратфорде, теперь уж на покое.)
Еще мистер Шекспир упомянул в письме, что мистер Бербедж ему велел сочинить несколько пьес, уже от себя.
Комедий, он написал.
Однако мистер Шекспир не помянул ни словом, какое жалованье ему положат за эти комедии, истории, трагедии, и выдан ли задаток.
Да пусть бы и выпросил он у мистера Бербеджа задаток, все ж едва ль такой, чтобы сорить деньгами и справлять себе костюм, в каком теперь он щеголял.
Не говоря уже про этот итальянской моды плащ на моих плечах, нарядный, теплый.
Вдобавок наряд ну вовсе и не в духе был мистера Шекспира.
В жизни я не видела, чтоб мой супруг расхаживал таким франтом.
Я держала его под ручку, щупала ткань камзола и дивилась, откуда он взял такой.
Из каких таких, скажите мне, доходов мой безработный муж разрядился в пух и прах?
Мистер Шекспир всегда угадывал прекрасно, о чем я думаю.
Просто уму непостижимо.
У меня аж мурашки, бывало, по спине бегут.
Раз, помню, раздумалась я об одной песне, и вдруг он ее завел.
Сперва решила, что про себя мурлыкала, пальцами мотив выстукивала, а он услышал да и подхватил.
Да нет, говорит, ничего он не слыхал.
Просто — знал и знал, что я держу эту мелодию в уме, и вся недолга.
В другой раз я овец считала, чтобы уснуть, а он мне вдруг: «Пятьдесят пять!»
Как, прости Господи, он догадался, что я овец считаю и, главное, до пятьдесят пятой именно до ярочки дошла, уж этого я не могу вам объяснить.
Натурального объяснения здесь даже быть не может.
Прямо хоть вообрази, будто белая тонкая косточка у меня во лбу прозрачной стала.
Ну вот, а в тот день, в день, про который мой рассказ, мы вышли из-под тени какой-то церкви со шпилем, папистской с виду, пошли своей дорогой, вышли на форменную свалку мусора под названьем (помню) Грейшез-стрит[40], и тут мой супруг вдруг глянул на меня и говорит:
— Этот плащ. Мне подарили этот плащ. Я его не покупал.
Я решила пропустить это чтение в мыслях мимо ушей.
И так печально слишком, чего уж рассусоливать.
Как-никак лишний раз подтвердилось, что мистер Шекспир порою знал, о чем я думаю, а я-то никогда понятия не имела о том, что творится в его немыслимой башке.
Тоска такая, что не сказать словами.
Ну, а насчет плаща, который ему подарили: известно, мне стало любопытно, кто подарил. Но не с руки мне было выдавать мистеру Шекспиру свой интерес.
А потому:
— Понятно, — я только и сказала.
Мистер Шекспир улыбнулся.
— Едва ль тебе понятно, — говорит. — Позволь, я тебе объясню. Насчет сравненья с летним днем. Я пошутил.
— О, тогда тем более спасибочки. Премного вас благодарим.
— Нет, нет, — сказал мистер Шекспир. — Ты не сердись. Я над самим собой шутил. Поверь. «Могу ль тебя сравнить я с летним днем»… Я сам себя цитировал. Кое-что из написанного. Сонет. Вдруг всплыла в памяти первая строка, когда мы стояли с тобой на Лондонском мосту. Я написал этот сонет, кой-кого сравнивая с летним днем. И лицо, которому я посвятил сонет, мне подарило этот плащ.
Новая новость. Секунды две я над нею думала.
И плащ этот уже не радовал.
Так и тянуло его скинуть — да лучше я иззябну.
Про свои чувства, ясное дело, я ему ни слова.
Сказала только:
— Очень хороший должен быть сонет.
— Почему? — мистер Шекспир удивился.
— Уж очень плащ хороший.
Мой муж пожал плечами.
— Сонет как сонет, пожалуй, что и недурной, — говорит. — Случалось мне писать и лучше.
Я поглядела на павлинье перо, которое качалось на шляпе у мистера Шекспира.
— И весь гардероб у тебя от сонетов? — спрашиваю его самым милым голосом.
Мистер Шекспир вспыхнул.
Вся кровь ему кинулась в голову, стал красный, как рак.
Мой супруг и всегда легко краснел.
Самомалейшие чувства мигом у него отражались на лице.
Кожа светлая, вот и краснел. Всегда румяный, а делался еще румяней, едва какая чушь его смутит.
От невинности такое происходит или когда совесть нечиста?
Ни то и ни другое, я так скажу.
Я так скажу, что этот господин краснел просто от того, что в нем было слишком много крови.
Согласись пиявки он поставить, как Гамнет Садлер, когда хворал, — известно, цирюльник его бы вылечил.
Но мистер Шекспир до ужаса боялся кровопусканий.
Нет, лучше он будет терпеть эти свои вспышки. Правда, давным-давно, когда мы только повстречались, он еще хотел найти лекарство, хоть облегчить свое положение разными средствами, как красная девица, ей-богу, — холодил лицо и кувшинковой водой, и любистоком, и еще чем-то, не упомнишь.
Потом-то уж доктор Джон Холл ему прописал воду с лягушачьей икрой, сам и поставлял, чтобы примочки на щеки класть, — будто бы помогало.
Но так, чтобы совсем, мой супруг и не избавился от свойства этого — чуть что краснеть, как рак.
Знаете, как говорится:
Кто краснеет, тот стыд имеет.
А все же, по-моему, удивления достойно.
То есть как подумаешь, что мистер Шекспир творил и что мистер Шекспир говорил, как представишь, про что — Сусанна рассказывает — он в пьесах своих писал, да и вообще какой он был стреляный воробей, тертый калач, какой поганец.
И когда подобный человек краснеет от того, что жена задала ему простой вопрос, а весь ли гардероб у него от писания сонетов, — нет, как хотите, а я до сих пор считаю, иначе тут не скажешь — это ну прямо поразительно.
Видывала я, как мистер Шекспир творил даже очень странные дела, когда кровь вот так ударит ему в голову.
От этих вспышек он всякую власть над собой терял.
Бывало, что-нибудь прямо дикое выкинет, чтоб свою эту слабость скрыть.
Раз как-то его мать рассказывала историю про то, как он родился, как трудно ей тогда пришлось, а я вижу: краснеет, краснеет, уж кажется, вот-вот лицо у него лопнет.
Сидит, щеки в ладонях, а Мария все разливается о своих ужасных родах.
Вдруг он как вскочит — и сунул маринованную луковку ей в рот!
Представил, известно, все дело так, будто бы он пошутил, и папаша хохотал, а Мария-то чуть той маринованной луковкой не подавилась!
Другой раз, когда мистер Шекспир покраснел, как рак, вижу: кинулся лицом в кадку с мальвазией, будто бы от вина у него разом снова охолонут щеки.
(Но это уж потом, когда пьянствовали они с папашей.)
А тогда, в Лондоне, когда я его спросила, не весь ли свой модный гардероб он заимел через писание сонетов, и в ответ он ужасно стал краснеть, тогда мистер Шекспир вдруг метнулся от меня в сторону и дико взбрыкнул.
Сперва я подумала: ну, взбрыкнул и взбрыкнул.
Потом разглядела — пинает предмет определенный.
Предмет этот, какой он пнул, была мимохожая дворняга.
Дворняга — смотреть не на что, вся черная, как дымоход, и без хвоста, а носик словно куний.
Как мистер Шекспир пнул ее, она взвилась, давай визжать, а потом плюхнулась прямо в уличную грязь.
Лежит черный песик, задыхается, пасть раззявил.
И ни единого-то зуба, я заметила, у бедненького.
Шкурка вся свалялась.
Потом дворняга эта поднялась, встряхнулась и с лаем затрусила прочь.
Мой супруг стоял и теребил налитые кровью щеки.
— Ты видела? — спрашивает. — Она хотела тебя укусить!
Я на него глянула.
От вспышки лицо у него сделалось, как роза.
— Видела я, — говорю. — Видела, что ты сделал.
Роза, казалось, вот-вот лопнет.
— Свирепый пес, — мой супруг гнул свое, — хотел тебя укусить!
Тут надо объяснить.
Мой муж был не любитель собак.
Нет, собак мой мистер Шекспир очень не любил.
Кошек, тех он еще мог терпеть, а мою Египтянку, по-моему, так прямо обожал.
Ну, Египтянка, она, бывало, вскочит к нему на колени, сидит, и даже было замечено, как мой супруг гладит ее по шерстке.
Еще, бывало, эта кошка лежит, свернувшись, у его босых ног, когда он пишет: ей нравилось, как он пальцами стихи свои отстукивал.
А собак мистер Шекспир прямо не переносил.
Они для него были либо псы виляющие[41], либо звери дикие.
Был у собаки хозяин, она, по его понятию, к первому разбору относилась. Всякая бесхозная дворняга сразу относилась ко второму.
Сучьи выблядки — так он всех вместе их честил[42].
У нашей внучки, у Елизаветы, когда была маленькая, был щеночек, вислоухий спаниель.
Краб мы его прозвали — все бочком, бочком, бывало, ходит.
Чтоб потешить Елизавету, в угоду внучке, мистер Шекспир, случалось, и бросит палочку щеночку Крабу.
Но сразу повернется и в дом спешит, покуда Краб не успеет и опомниться, не то что эту палочку ему принесть обратно, — то ли чтоб не гладить, не хвалить потом собаку за ее усердие, то ли чтоб не затрудняться — снова ту же палку кидать.
И это еще самая большая милость, какую мой супруг оказывал собакам.
Елизаветин спаниель, щеночек Краб, — единственный был пес, которого он хоть прикидывался, будто бы любит.
Все это взяв в соображение, и вспышку эту, и ненависть его к собакам, я не могу сказать, что очень удивилась, когда мистер Шекспир пнул ту дворнягу на Грейшез-стрит.
Насчет свирепости этого пса я решила лучше уж не спорить со своим супругом.
Зато тебе, любезный мой Читатель, могу сказать, что, вздумай тот пес меня куснуть, очень несладко бы пришлось его беззубым деснам.
— Так как же? — снова спрашиваю у мистера Шекспира.
— Что — как же? — ему непонятно.
— Весь свой гардероб ты заработал писанием сонетов?
Румянец расползался.
Спустился к шее мистера Шекспира, дополз до кадыка.
Расползся вширь, к ушам.
Он ведь лопоухий был.
И эти уши вспыхнули огнем.
Будто бы все лицо он крапивой обстрекал.
Хитрые глаза мистера Шекспира забегали туда-сюда по улице.
Он смотрел сразу повсюду, никуда, на что-то, ни на что, лишь бы не встретить мой откровенный взгляд.
Он кусал ногти.
— Ну, можно сказать, — признался наконец. — Пожалуй.
Мистер Шекспир сплюнул.
Видно, горьки ему ногти показались.
Мистер Шекспир сказал:
— Но я писал сонеты не ради одежды.
— Ну да, ну да, — говорю. — Ясное дело.
Мистер Шекспир сказал:
— Я получал одежду за сонеты, только и всего.
— Ну да, ну да, — говорю. — А как же.
Тут мистер Шекспир ухватился пальцами за обе свои красные ушные мочки, давай их крутить, вертеть и дергать, а сам кричит:
— Но я писал сонеты потому, что я не мог иначе!
И тут я подарила его улыбкой, какую разучила.
— Совершенно тебя понимаю, — говорю.
Тут, видно, придется объяснить насчет моей разученной улыбки.
Мне говорили, что у меня, мол, не хватает сочувственности.
(Неправда это, знаю. Но так мне говорили.)
Юдифь Садлер говорила. Моя подруга Юдифь меня укоряла, что, когда она призналась мне, что ее муж Гамнет храпит, на моем лице не выразилось сочувствия.
Но мне ли не знать, что на самом деле я ее
Я-то знала, как улыбнулась тогда Юдифи (я надеялась, душевно), и моя улыбка, выходит, просто не отобразила моих чувств.
Вот по какой причине я стала учиться перед зеркалом.
Смотрю на себя в зеркало и с минуту улыбаюсь от души.
У меня, известно, мелькало в голове, что есть в моем поведении что-то дурное, актерское, блядское, криводушие какое-то.
И улыбка-то снисходительная получалась, свысока, если чересчур долго ее продержишь на губах.
Но все равно я дальше добивалась такой улыбки, чтоб соответствовала смыслу, какой, я знала, в моей улыбке должен быть.
Главное — смысл, на то нам и дано лицо, чтобы его друг другу выражать.
Вот я и училась как следует улыбаться.
Мои глаза, конечно, во всем играли свою большую роль.
Губы могут лгать, глаза всегда скажут правду.
Я про жизнь толкую, не про театр.
Речь тут о честности, не о притворстве.
У меня-то плохих зубов не было, чтоб их скрывать.
Сэр Ухмыл, ясное дело, не заслужил такой моей улыбки.
Как он покраснел, как пнул дворнягу, заикался, оправдывался, плел насчет своего сонетного промысла — и с чего мне было так ему улыбаться?
Но чувствам не прикажешь — гони их в дверь, они влетят в окно.
Вот я и улыбнулась мистеру Шекспиру.
Я ему улыбнулась.
Тут, помнится, стало накрапывать.
Мелкий дождичек посеялся с неба, и было оно цвета утиного яйца.
Мистер Шекспир закусил нижнюю губу.
Я стою и улыбаюсь, жду.
Он взял меня под ручку, и пошли мы дальше.
Это очень печальная история — которую я вам рассказываю.
Как-никак история-то про любовь — небось теперь уж сами догадались.
По-моему, самые распечальные истории — наши истории про любовь.
Мистер Шекспир уже сочинял сонеты, когда мы только-только с ним повстречались.
Раз как-то мне сочинил сонет, когда разозлил меня каким-то пустяком, и я (горячая была) что-то фыркнула, буркнула, и он вообразил, будто бы ненавижу я его.
Вот как это все случилось.
Вечно надо ему было делать вид, будто бы он в любви несчастливый, обиженный, — в то, в первое время нашего знакомства.
Раз как-то я от него отвернулась в сердцах, уж совсем он дерзок стал, и вдобавок ужасно как надоел своим притворством, что если я сейчас его не приголублю, у него сердце разорвется!
Ну, что бы вы тут стали делать?
Вот и я.
Я сердито и насмешливо фыркнула.
По-моему, каждая порядочная женщина так бы вела себя на моем месте.
Но мистер Шекспир, совсем зеленый еще, мою досаду на его поведение счел за тот знак, как будто бы я его ненавижу.
Ну, и я, увидевши, как он сильно удручен, аж слезы на глазах, я его пожалела.
Прикусила язык, будто корю его, язык свой то есть, за это фырканье, и говорю:
— Это я не тебя!
И тут он крикнул:
— О чем ты? Ты меня ненавидишь!
И я ему растолковала:
— Я ненавижу, когда ты так вот притворяешься. Но не тебя я ненавижу.
Теперь, когда старее и умней я стала, я знаю, что в этом — самая истинная религия и есть.
Ибо мы должны возненавидеть грех, но возлюбить грешника.
Так или иначе, мистер Шекспир весь от радости растаял, а потом призадумался, когда я сказала эти слова, что, мол,
Потом вдруг стал ходить, и так полчаса целых, а то и дольше — все ходит взад-вперед и под нос себе жужжит.
И до того увлекся, что вовсе забыл про поцелуи и про все про то, чего он только что так домогался.
А как пришел снова в Хьюленд на нашу ферму, смотрю: подает мне сонет, какой на этот случай он сочинил:
Позвольте разъяснить иным читателям, непривычным к загадкам, какие встречаются в поэзии.
В строчке первой он имеет в виду, что у меня хороший рот.
В строчке седьмой он имеет в виду мою доброту.
Дальше, в строчках с девятой и сплошь до четырнадцатой, он имеет в виду, что от моих добрых слов, от моего разъяснения: «не тебя», все для него переменилось, будто было темно и стало вдруг светло.
Все ловко очень и умело сказано, но как-то иногда уж чересчур смешно, и непонятно, почему, ни за что ни про что, бедняжку ночь, куда нам без нее, надо «с небес свергать в ад» (строчка двенадцатая), будто бы она дьявол, Люцифер, денница какая-то.
Правда, такая болтовня, по-моему, в поэзии дело самое обыкновенное.
Не стану оправдывать такие вещи.
Самой не нравится.
Еще мистер Шекспир мне толковал, что сонетом этим он меня увековечил и все теперь поймут, что он написан про меня[45].
Хотя не очень-то я поняла.
Да, ловко, ничего не скажешь.
Прямо, обезьяньи штуки.
Жаль, обезьян я не люблю.
Еще мистер Шекспир хвалился:
— Когда-то кто-то прочтет этот сонет, и он узнает, какая ты была, что ты говорила, что ты делала, та, кого я любил!
Ну, может, и правда.
И ладно, и Бог с ним, с этим сонетом.
Да вот ведь какая с ней еще беда, с поэзией. Если только поэты не тешат себя, играясь со словами, сразу им с будущими поколениями надо заигрывать.
Уж сколько времени убьют на то, чтоб любоваться собственной душой. Ну, а после подавай им обожателей в потомстве, и нарочно про непонятное они толкуют, чтоб было лестно тем читателям: какие умные, своим умом дошли.
Поэтам стихи нужны, главное, как зеркало, а потом уж как укладка, чтоб клад сберегать — собственный свой ум.
А? Разве не права я?
То-то.
Ох, самой даже тошно.
Да ладно, как-никак, а по моему рассказу вы поймете, что мистер Шекспир тогда уже поднаторел в своем писании сонетов.
И пока мы ковыляли под дождем я, известно, все голову ломала, с чего это он снова взялся за свои сонеты в Лондоне.
Сонеты ведь он свои затеял, чтоб складно, в четырнадцати строчках, улаживать все нелады, каких спервоначалу много было в нашей жизни.
Небось вообразил, что вставит он любую нашу ссору в сонет с куплетом на конце, и сразу все зло уйдет, и снова будет тишь да гладь.
Что ж, и очень даже мило, и вреда от этого не было большого, но оставался один вопрос:
С кем мистер Шекспир теперь-то старался нелады уладить?
Читатель, меня разбирало любопытство.
Читатель, мне было интересно.
Читатель, я вся измаялась.
Но я уже слегка промокла, а потому ни слова не сказала.
Мистер Шекспир тоже слегка промок, но ему, кажется, на это было наплевать.
У моего промокшего супруга был даже веселый вид.
Как будто бы он рад, что покаялся насчет писания сонетов, душу облегчил.
Как будто бы червя из кишок он своих вынул, какой их ядом отравлял.
Румянец побледнел.
Схлынул с щек.
Скоро мистер Шекспир опять стал прежний. Лицо стало такое, как всегда.
Я искоса заглядывала в это лицо, пока мы шли.
И вот что я увидела:
У мистера Шекспира было открытое лицо, хотя в глазах мелькала то и дело лисья хитрость.
Черты были твердые, но тонкие черты.
Брови светлые и низко над глазами.
Лоб в залысинах.
И легкие пушистые усы, бородка под губой, над сильным, гладким подбородком.
На левой щеке родинка.
Самой приметной его чертой был, известное дело, нос, прямой и твердый, а в ноздрях широкий.
Оно было продолговатое, его лицо, и карие глаза блуждали хитро туда-сюда, но, как на тебе остановятся, пронзят тебя насквозь.
И сразу видно по лицу, что выпить не дурак.
Сын своего папаши — и лицо такое.
Капли стекали по лицу мистера Шекспира, и мы с ним поспешали под этим ливнем.
То и дело, я заметила, он высовывал язык, пробовал на вкус дождевые капли.
И вид у него был такой, я говорю, как будто, передо мною душу облегчив, он весь очистился, как дождичком промылся.
Мы пошли быстрее и примолкли.
Потом мистер Шекспир окликнул уличную торговку.
Вынул из камзола туго набитый кошель и купил мне горстку вишни.
Что ж, и на том спасибо.
Как говорится, не подарок дорог, а внимание, заботливость: догадался, муженек, что мне пора покушать.
Оно конечно, да только вишня…
Мне вишни мало было, должна я вам признаться.
Мне бы не повредило заячье рагу, мне бы пирога с бараниной горяченького, с пылу с жару!
Помнится, дождь серебрил мой плащ гороховый и эту краснорожую торговку.
Она была, как мой супруг, вот когда давеча он весь краской залился, — будто заразу подхватила.
Так и запомнилось: дождь льет средь звонниц с насупленного лондонского неба и баба краснорожая стоит под проливным дождем в своей черной шали и сует мне кулек бумажный с вишней.
Ну, отведала я одну.
Вишня отдавала Лондоном и этой бабой.
Не по душе пришелся мне тот вкус.
Мне не понравилось, чем вишня отдавала.
И я решилась поговорить начистоту с мистером Шекспиром.
— Сонеты, — говорю.
— Ну да, — ответил он. — Сонеты.
— И много ль ты их насочинял? — спрашиваю.
Мой супруг нахмурился.
Я заметила в его глазах презрение ко мне, убогой, что я хочу их счесть.
Но не из одной своей страсти к счету я это знать хотела.
Мистер Шекспир вздохнул.
— Теперь, должно быть, я написал уж больше ста, — сказал, но как-то вяло.
— Скажите, — я говорю.
— Да, — сказал мистер Шекспир. — Цикл, сто сонетов с лишним.
— Ну-ну, — я говорю.
Вишни этой я уже не ела.
Не хотелось мне больше эту вишню есть.
Я, известно, все еще голодная была.
Мне бы чего вкусного, горяченького.
Даже от рубца говяжьего на худой конец я бы не отказалась.
Ну, а за колбасу свиную прямо убила бы кого. Только на вишню эту глаза бы мои больше не глядели.
Чудн
Помню, раз как-то ела я ну прямо бесподобные, меленькие такие грушки.
Желтые, кругленькие, твердые, вкусные, пальчики оближешь, и кожурка тоненькая, зернышки черные, как агат.
Сперва выну стерженек, прямой, тоненький, из каждой грушки и обсасываю.
Стерженек этот, он кислил, а сама груша была до того уж сладкая.
И потом каждую грушу мигом я съедала, всю, со всем нутром.
Кажется, штук шесть подряд я так их скушала, полдюжины сладких желтых груш, сочных, вкуснеющих, и принялась было за седьмую, последнюю в корзинке, как вдруг замечаю, что в нее влез муравей.
Так и вижу до сих пор: круглая дырочка, по краю как перцем обсыпана, куда муравей заполз.
Ну, и в рот мне не полезла последняя та груша.
И больше уж тех мелких желтых грушек в жизни я не ела.
Не то чтоб отвращенье.
А просто про каждую такую грушу думалось, вдруг тоже она домик для муравья.
Другой раз, помню, чудесный рыбный пирог я испекла.
Всю ночь-то он мне снился, все утро я его лепила, после обеда все его пекла.
И вот, когда пора бы ужинать садиться, — не заладилось.
Мелочь, кажется, а вовсе кушать уж не было охоты.
А было вот что.
Сперва влетела на кухню ко мне муха, жужжит, жужжит, спасу нет, а потом в старом плаще — на задней двери он, на гвозде висел, — в кармане у мистера Шекспира вдруг я нашла перчатку — прекрасную перчатку, тонкой кожи, и две черные пуговки на запястке.
Незнамо сколько лет, видно, в кармане пролежала.
Стою я, прижала к щеке эту тонкую перчатку и чую запах своего супруга.
Ну, а потом ту муху перчаткой этой и пристукнула.
А на пирог на собственный потом даже глядеть мне стало тошно.
Сама не знаю, уж почему, но только глаза бы мои не глядели на мой рыбный пирог.
Так мне хотелось покушать этого пирога. А потом, как нашла ту тонкую перчатку да пристукнула той перчаткой муху, оказалось, что кусок мне в горло не лезет.
Суету и ложь удали от меня, нищеты и богатства не давай мне, питай меня насущным хлебом (Притчи, 30, 8).
Мистер Шекспир уродился с бедной, слабой головою по части питья[46].
Он лежал между двух серебряных шандалов. Я обняла его за шею.
Он улыбнулся.
— Виси, как плод, — он мне сказал. — Виси, как плод, душа моя, на этом дереве, покуда не погибло[47].
Может, подумал, что стоит он.
И вдруг все лицо его погасло.
И вот опять я удивляюсь.
Но может, просто так уж устроен человек?
А потом дождь перестал, я помню это.
Кончился апрельский ливень.
Дождь кончился почти сразу же, как мне расхотелось кушать ту лондонскую вишню.
Заиграла музыка и прошлась мимо нас по улице.
Две флейты, четыре скрипки, гобой, виола и еще один паренек в бомбардой.
И все за главным за своим идут послушно так, как цыплятки за курицей.
Я захлопала в ладоши, стала слушать. Но моему супругу, кажется, хотелось поскорей уйти.
Я удивилась. Он слушать музыку всегда любил.
Протопали те музыканты мимо, свернули за угол, и уж тогда мы тоже снова медленно пошли.
И как только мы пошли, я улыбнулась ему и говорю:
— А я рада, знаешь.
— Чему? — мистер Шекспир удивился.
— Рада, что ты мне рассказал про то, что сочиняешь свои сонеты.
— Ну что ж, — сказал мистер Шекспир.
— Очень приятно было это узнать, — я говорю ему, сама — сахар медович.
Мой муж нахмурился.
— Что тебе приятно было узнать? Что я написал так много сонетов?
— Нет, — я ему отвечаю. — Мне приятно было узнать, что у тебя есть кто-то, кому ты сочиняешь так много сонетов.
Мистер Шекспир свесил голову.
Тень от павлиньего пера ему упала на лицо. Перо все грязное, замызганное. Дождь вовсе не пошел богатому павлиньему перу на пользу. В ту минуту оно скорее походило на знак оскорбленной гордости.
Ну, и тут я выказала своему насупленному супругу все свое осуждение, притом нарочно говорила чувствительным, ребячьим голоском.
— Мне очень приятно, что у тебя есть кто-то, — я сказала. — Мне очень приятно, что у тебя есть для кого стараться и сочинять свои сонеты. И тем более мне приятно, что кто-то, для кого ты сочиняешь свои сонеты, такие качества имеет, что ты сочиняешь так много сонетов.
Я потянула его за рукав, чтоб он остановился.
Протянула руку к его лицу.
Он даже рот открыл.
И в этот открытый рот я ему бросила крупную вишню.
— Да еще плату получаешь, — говорю.
Мистер Шекспир поперхнулся.
— Сто с лишним, — говорю. — Она обожает небось сонеты.
Я похлопала мистера Шекспира по спине.
Он заглотнул эту вишню, всю, с косточкой.
— Небось она жить не может без сонетов, — я говорю. — Небось она на сонетах помешалась.
Мой супруг откашливался и плевался.
Мотал руками.
Опять он красный стал, как свекла.
— Что? Что? — я крикнула. — Что ты стараешься сказать?
Чуть не подумала, что он прощенья хочет попросить.
Признаться честно, надеялась я, что он попросит у меня прощенья.
Вот дура.
И дождалась, о Господи.
Нет, не сказать, чтоб он у меня попросил прощенья.
Мистер Шекспир глубоко вздохнул, прочистил горло.
— Это не она, — сказал мистер Шекспир.
Мой супруг.
Порочный мистер Шекспир.
В любви отступник.
Я споткнулась об подол этого горохового плаща.
Я вляпалась в кучу конского навоза.
По крайней мере, по-моему, то, во что я вляпалась, был конский навоз.
А может, это человечье говно было, кто его знает.
Свободно могло быть говно его папаши, если бы он в гости в Лондон заявился.
Да и самого мистера Шекспира могло быть говно, если на то пошло.
(Мы уже недалеко были от его квартиры.)
Лежало на Грейшез-стрит: такая золотая кучка.
Ну, я и вляпалась.
Оступилась и вляпалась.
Фамилию моего супруга можно писать на разные лады:
Шагспер.
Шакспур.
Шейкшафт.
Чакспер.
Пишите любым способом, как только вам взбредет.
Пишите любым способом, пишите, как вам нравится, и как вам не нравится, пишите.
Что греха таить, читатель:
Мне стало тошно.
Потому что, ох! — да поняла я, что имел в виду мой супруг.
И если я всю жизнь чуть не безвылазно торчу в нашем городе Стратфорде, это еще не означает, что я слыхом не слыхала про платоническую любовь.
Знала я, какие ужасы творил Сократ с учениками.
Знала, за что этого грека заставили выпить цикуту.
А посмотрите, что случилось с юношами из города Содома, когда они чересчур себе много позволили, привечая ангелов.
Тот, кто не любит женщин, к мужчинам не может быть причтен.
Нет, но это ж надо!
Эту свою книгу я начала его словами.
И зря, теперь-то мне понятно.
Что ж я, тень его?
Да нет, какая ж я ему тень.
Или может, я его эхо?
С чего бы.
Нет, книгу надо начинать своими собственными словами.
Так что уж вы воротитесь к началу и сотрите самую первую мою фразу, ладно?
Сотрите и думать про нее забудьте.
И пусть книга миссис Шекспир начинается так:
«Нет уж, спасибочки!»
Ох, да, этот плащ гороховый на меня был длинный.
Помните?
Я ж на десять дюймов и три четверти ниже, чем был мистер Шекспир.
Что ему повыше щиколотки, мне было аж до пят.
Вот почему (вдруг вам интересно) случилось так, что я споткнулась об этот его гороховый подол.
Споткнулась и вляпалась в навоз.
Это как сноска к первой фразе моей главы насчет цикуты (номер девятнадцатый из этой из второй части).
Низко опустилась, можно сказать, — к примечанью, под строку.
Вы уж мне простите такую игру словами.
Сама презираю писателей, которые не брезгают играть словами.
Честное слово вам даю, больше не стану безобразить своих страниц.
— Ну как? — я спросила у мистера Шекспира. — И шел там дождь?
— О чем ты? — он не понял.
— В этом сонете летнем, — говорю. — Шел там дождь?
Мистер Шекспир нахмурился.
Смотрю: перебирает в голове весь этот свой сонет, вовсю старается припомнить, какая в нем погода.
— Нет, пожалуй, — насилу вспомнил. — Нет-нет, там нет дождя[48].
— Понятно, — говорю.
Он прямо вылупился на меня.
— Какого черта, — говорит, — при чем тут дождь?
— Так, — говорю, — просто вот подумала, вдруг ты сонеты пишешь, чтоб плащи получше продавались. Вдруг подумала, не изготовляет ли, часом, твой благодетель плащей.
Тут мой супруг смахнул мою руку со своего локтя.
И на ладонь подул, как будто обжегся моими этими словами.
— Между прочим, — сказал мистер Шекспир, — человек, о котором у нас с тобою речь, высокого рожденья.
Тут я не удивилась.
Я ж вам говорила, что знатных он любил.
Мистер Шекспир всегда был сноб.
— Понятно, — говорю. — И богатый он?
Мистер Шекспир пожал плечами.
Я уж не раз тут поминала о том, как он плечами пожимал, но, сказать по правде, мне следовало бы писать только, что,
Я вам уже поминала про его модный камзол.
А теперь я заметила, что плечи у этого камзола до того уж вздутые, что понять никак нельзя: пожал ли человек плечами, не то он передернулся.
Я люблю, чтобы все точно.
Пожми мистер Шекспир плечами, это бы показывало, что ему безразлично, богат его этот друг, нет ли. По крайней мере, что он передо мной прикидывается, будто ему это безразлично.
Ну, а если передернулся человек — это скорей показывает его смущение.
Или досаду, что я насмелилась задать такой вопрос.
И скорей всего, плечи мистера Шекспира как раз досаду и выказывали.
Я опять взяла его под ручку.
Мне было обидно, чудно, непонятно, но хотелось до сути докопаться.
Я решилась искать в этом деле светлую сторону.
Я всегда во всем ищу светлую сторону.
— Ты не беспокойся, — говорю. — Я рада за тебя.
— Правда? — спросил мистер Шекспир с эдаким сомнением.
— Правда, — говорю.
— Честное благородное слово? — мистер Шекспир спрашивает.
— Честное благородное слово, — я ему в ответ. — Поэзией не больно-то прокормишься, верно? Любая поэтова жена тебе это скажет. Поэту нужно покровителя. Тебе повезло еще, что ты себе такого человека приискал.
— Генри мне больше, чем покровитель, — сказал мистер Шекспир. — Генри мне друг.
— Генри? — говорю. — Его, стало быть, так зовут? Генри?
— Генри Ризли, — сказал мистер Шекспир.
Мы постояли, чтобы телега, которая сворачивала во двор пивоварни, нас не задавила.
Я под шумок бросила вишню остатнюю в сточную канаву.
А потом мы пошли дальше, мимо Корнхилла, под ручку.
— Генри Ризли, — повторил мой супруг, — граф Саутгемптон.
— Да погоди ты, — говорю.
— Что такое? — удивился мистер Шекспир.
— Вот, хочу соскрести конское дерьмо с подметок, — я ему ответила.
Мистер Шекспир на меня смотрел, пока я соскребала.
— И барон Тичфилд, — он прибавил, потирая свой длинный нос.
Я отчистила свои новенькие, ч
— Граф Саутгемптон, — я за ним повторила, — барон Тичфилд. Вот это покровитель!
— Я уж сказал тебе, Анна, — скривился мой супруг. — Генри мне не то что покровитель…
— Ах да, я позабыла, — говорю. — Он же больше похож на летний день, да?
Давным-давно, еще девчонка я была, стояла я на Стинчкомб-Хилл, под вишнею в цвету.
Только-только рассвело.
Я подняла руку. Пальцем поманила.
И лепесточек один упал мне на ладонь.
Все только начиналось.
Джон говорит, что это был удар.
У мистера Шекспира в голове чересчур много было гемм.
И левая височная артерия стала очень толстая, Джон говорит.
Джон его лечил припарками — возьмет ласточкино гнездо, грязь, навоз и прочее, прокипятит в масле ромашки, лилии, накрошит, провеет через сито, а потом добавит одну унцию дерьма белой собаки.
Да ведь его же херес убил и мадера, его мальвазия убила и мускат.
А еще этот Дрейтон виноват, и этот Джонсон[49]. (Да и раньше, перед ними, от этого Куини не было добра большого.)
Эти поэты даже на похороны не остались.
Простыня вся в дырьях сделалась, где он ее кусал.
Я белье его грязное постирала.
Я на глаза ему монетки положила.
Я матерью ему была, я была его жена, и вот пришлось мне стать его вдовою.
Ну вот, Читатель!
Вот мы и добрались до жилья мистера Шекспира!
Прощенья просим, долгонько пришлось добираться.
Эдакой медленной ходьбы ты небось еще в жизни не видывал.
Сто тридцать шесть страниц в моей прекрасной книге, пергаменом переплетенной, ушли на то, чтобы нам с мистером Шекспиром от Лондонского моста доплестись до двери его лондонского жилья.
Прощенья просим.
Да, писатель из меня не сказать, чтобы хороший.
Какой уж из меня писатель.
Мистер Шекспир, о, тот бы в мгновенье ока тебя сюда перенес.
Взмахнул бы своей волшебной палочкой из слов, раз — и ты уж здесь, Читатель.
А у меня волшебной палочки-то нету.
У меня только мое правдивое гусиное перо.
Какое же сравнение — я и мистер Шекспир! Все равно что сравнивать поэзию и правду.
Я не темню, я ничего не опускаю.
Мне надо все пересказать, все-все, как оно было.
Все-все я напишу. Все объясню. Все растолкую. Уж я-то не придумаю красивых слов, чтоб тешить тебе слух.
Но это ж надо! Идти по Лондону на ста тридцати шести страницах!
В последней-то главе я уж старалась было немного ускорить дело.
Не по нутру мне это, но я старалась.
И в надежде нахожусь, что ты заметил, нет?
Все эти он сказал и я сказала.
Как пишут настоящие писатели.
Но когда эдак пишешь, кое-что и упустишь, нет?
К примеру, когда дошли мы до куска насчет того, что его друг Ризли, оказывается, граф Саутгемптон и барон Тичфилд, и я тебе напомнила, что мой супруг всегда льнул к знатным, у меня мелькнуло было в голове, что тут бы кстати помянуть эту историю с сэром Томасом Люси, которая еще здесь, в Стратфорде случилась[50].
Но слово — серебро, молчанье — золото, а уж такой позор в особенности — зачем и ворошить.
Украсть оленя у человека за то, что он не пожелал покровительство тебе оказывать!
Вот я и решила — лучше опущу, для пользы моего супруга. Неохота мне в этом деле твоему любопытству потрафлять.
Зачем я стану повторять навет этого паршивца Люси. И так уж надоело до смерти.
Хотя насчет наветов — Джона Лейна, того я не забыла. Понимаешь ли, есть истории, которых, хочешь не хочешь, а приходится касаться заодно с нашей историей.
В этой книге — история про поэта, про его жену, про лучшую кровать и про кровать, которую назвали второй по качеству.
Но это еще немножко история про Джона Шекспира, который начинал отведывателем эля для стратфордского Совета, а кончил горьким пьяницей, и про Марию Арден, его жену (святую), и про Сусанну, мою лебедь, и про Юдифь, мою гусыню, и про доктора Джона Холла, моего бесценного ученого зятюшку, и про второго моего зятька Томаса Куини (нечестивца этого).
Когда рассказываешь истинную историю по всей правде-истине, приходится и другие истории рассказывать.
Я тебе одну историю рассказываю, а с нею вместе и другие, куда денешься.
Но вот и пришли мы наконец к лондонскому жилью мистера Шекспира.
Бишопсгейт, возле Святой Елены, все как он сказал.
Прошли мы парочкой по всем этим поганым улицам.
И вот стоим мы на пороге, можно сказать, самой моей истории, главной ее сути.
И как войдем мы в эту дверь, обратно уж пути не будет.
Мы пройдем в эту дверь, мы, с мистером Шекспиром, и тебе, любезный мой Читатель, придется войти в эту дверь за нами следом.
Придется взобраться вместе с нами по этой лестнице.
И во всем участвовать, что мы здесь обретем.
Читатель, я прямо и не знаю, как приступиться.
Тут я помешкаю немного, тебя чтоб упредить:
Если у тебя не львиное сердце, и нет в тебе львиной отваги, лучше уходи.
Крепись, Читатель!
Зато в награду ты получишь истинную правду.
Тайную истину любви всегда полезно знать, ей-богу.
И мы только сильней, и лучше, и мудрей становимся, ей-богу, когда узнаем, как другие оступались, бредили, творили глупости в любви.
Но та правда, которую сейчас я поднесу тебе, — такой крепенький орешек, что мое дело тебя упредить.
Кстати, почему бы тебе заячьего супа не покушать?
Я всегда говорю, что миска доброго заячьего супа творит чудеса.
Я, между прочим, удивляюсь, отчего это писатели никогда не посоветуют своим читателям чего б такого им покушать, пока они читают.
Это ж удовольствие какое — в одно и то же время кушать и читать, да?
Если, конечно, в обществе ты не сидишь, кушать и читать очень, по-моему, культурно, а до чего ж приятно, да?
А раз уж нынче я себе приготовила миску доброго заячьего супу и раз уж мне хочется себе представить, как ты кушаешь его вместе со мной, вот тебе на доброе здоровье мой рецепт.
Возьмите зайца, освежуйте, только смотрите не повредите, что под кожей.
Засуньте руку внутрь и вытащите легкие.
Подержите своего зайца над тазом, пусть кровь туда стечет.
Разрубите зайца на части.
Выберите из него все косточки, а мясистые кусочки отложите в сторону.
Теперь все косточки поскладывайте в котелок, залейте водой (холодной), добавьте репы, моркови, стеблей сельдерея и пару луковок.
Варите (если заяц у вас молодой) полтора часа.
Варите (если заяц старый) два часа, а то и дольше.
Пролейте кровь вашего зайца сквозь волосяное сито, потом немножечко воды добавьте, всыпьте горстку тонкой овсяной муки и слейте все в сотейник.
Помешивайте в одну сторону, покуда не закипит.
Следите, чтоб не свернулось.
Выньте кости.
Растолките в сите овощи.
Добавьте кровь, она тем временем уже у вас вскипела.
Нарежьте мясо меленькими кусочками (чуть побольше ногтя) и положите в котелок к тому, что там уже лежит.
Все вместе варите, хорошенько помешивая, с полчаса (на полчаса подольше, если заяц у вас старый).
Приправьте змеиным корнем.
Поперчите и посолите по своему вкусу.
И можно ложечку медку добавить, если вы похожи на моего покойного мистера Шекспира.
Читатель, мне приятно думать, что ты отвлекся ненадолго от моей истории и приготовил себе заячьего супчику.
Этот супчик подкрепит тебя, а это тебе сейчас не помешает.
Да, трудненько тебе пришлось бы без моего заячьего супчика, Читатель, если ты решился войти в эту дверь за мной и мистером Шекспиром.
Вот бы меня-то кто угостил мисочкой горяченького заячьего супа перед тем, как я пошла навстречу моей погибели!
Жилье моего супруга было прямо над торговцем живой рыбой, на углу Турнегейн-лейн.
Кругом понасорено, рыбьи головы, рыбьи хвосты, и кадки стоят, с живыми угрями.
Внутри как будто бы и прилично, только вонь от скумбрии.
Сама-то я рыбу люблю.
И камбалу и хека уважаю.
Сельдь вареная — это же пальчики оближешь.
А форель — ее поджарить хорошенько в сухарях, так лучше и не надо угощенья.
Я даже и морского угря люблю, и краба, и миногу, если в овсяной муке ее потушишь.
Из всех рыб одну трубчатку я не перевариваю.
Сама-то я ее люблю, да желудок мой не терпит.
На пороге черного хода этого своего жилья на Турнегейн-лейн мистер Шекспир остановился и меня поцеловал.
Это он в первый раз за день меня поцеловал, прежде только в щечку чмокнул, когда ямщицкая коляска остановилась в Лондоне.
Поцелуй был мягкий, мокрый.
Селедкой отдавал.
Не мастер он был лобызаний, Вильям Шекспир.
Верно я говорю?
А то.
Уж мне ль не знать.
Мой супруг раздул ноздри, и он меня поцеловал.
А потом стал выматывать шелковый шарф из рукава своего шикарного камзола.
— Ты чего это затеял? — я спросила у мистера Шекспира.
— Повязку на глаза, — он сказал, — я хочу, чтоб ты ее надела. Я-то знаю, что там наверху, а ты не знаешь. И я хочу усугубить сюрприз.
— Может, просто я глаза закрою? — говорю.
— Нет, это будет уж не то, — ответил мне мистер Шекспир.
— Ну почему? — говорю. — Я ж без обмана. Честное слово, не открою глаз, не гляну, пока ты не велишь.
Мой супруг вздохнул и покачал своей большущей головой.
— Знаешь небось, что я сюрпризы ненавижу, — я ему напомнила.
— Ну, этот-то тебе понравится, — пообещал мистер Шекспир.
А я и вправду терпеть не могу сюрпризы, приятные ли, печальные ли.
На деньрожденье, на Рождестве, всегда я — это ужас прямо — все свертки перещупаю.
Хочу дознаться, что там, под оберткой.
Чтобы заранее знать, какое выражение мне сделать на лице, когда подарок развернут.
Я прямо ненавижу, если кто-то вдруг, сюрприза ради, ко мне подкрадется.
Если кто, без слова, без упрежденья, вдруг к тебе притрагивается — от такого я аж взвиваюсь вся.
И если я, к примеру, над мойкой отскребаю котелок, а сзади кто-то подкрадется, пощекотит меня или под ребра ткнет, я прямо дергаюсь, от вас не скрою, и мне такое, прямо вам скажу, нисколько не приятно.
Мистер Шекспир выпростал и держал наготове свой шарф.
— Глаза мне, стало быть, завяжешь? — спрашиваю.
А он стоит, такой хитрый, нежный и такой довольный, как мышь в сыру.
— Да, душа моя! Да, непременно!
Мой супруг никогда не был, что называется, красавец, но тут лицо у него сделалось милое, веселое, как у мальчишки.
И хоть и понимала я, что чепуха все это, меня разобрало любопытство.
Что греха таить:
У меня даже мурашки побежали по хребту.
С повязкой это он хорошо придумал.
Тут радость мерещилась какая-то, чудилась какая-то детская забава.
Но он-то был не дитя, да и я тоже, и чуяло мое сердце, что ничего такого детского меня не ждет.
Может, потому-то, что из меня девчонку сделали, когда невесть что ожидало впереди, у меня мурашки и побежали по хребту?
Может, и так.
Что-то в сходном духе.
Тайна ли мне какая-то помстилась.
Или угощенье.
Мистер Шекспир угощеньями меня не очень баловал, с тех самых дней гуляний майских, да ведь это когда было!
Ну, и не стала я перечить своему шутнику-супругу.
Поддалась на его блажь.
(Хотя теперь, когда назад оглядываюсь, я вижу, что все-то он заранее придумал.)
Да все равно, блажь ли, расчет, а я ему позволила мне на глаза надеть повязку.
Позволила повязать мне на глаза тот шарф.
Шарф мягкий, теплый. Теплый от пальцев мистера Шекспира — уж как он мял его, теребил, пока меня улещивал.
А потом мистер Шекспир взял меня за руку.
И повел наверх.
Рука его была горячая и липкая.
И дрожала.
Так дрожала у него рука, что я подумала, уж не в горячке ли он.
А он и был в горячке.
Только такую докторам не вылечить.
Мы ни единым словом не обмолвились, покуда поднимались.
Он меня держал под локоть.
Лестница была узкая. Нас друг к другу прижимало, пока по ней мы шли.
И я чувствовала жар мистера Шекспира. Не только жар его руки. Он весь горел.
Если вам такого не случалось, я вам должна сказать, что очень это странно, когда идешь вслепую вверх по лестнице, а мужчина держит тебя под локоть.
Я вся была во власти мистера Шекспира.
Лестница была крутая.
Ступени скрипели под ногами, пока мы взбирались.
Вот только этот скрип, а так здесь тишина стояла, как в могиле.
Но тут, известно, могила и была, и с рыбной вонью.
Мы взобрались на самый верх.
Я услыхала, как мистер Шекспир отпирает дверь, услыхала визг несмазанных петель, когда она отворилась.
Снова он меня взял за руку, и мы вошли.
Я услыхала, как дверь за нами затворилась, как он ее запер.
— Одну минуту, — шепнул мистер Шекспир.
Слышу — трутницей потарахтел.
Чую — серный дух.
А потом он снял с моих глаз повязку, и я — увидела.
Кровать.
— Ох, Господи Иисусе! — я крикнула. — Да это ж как алтарь папистский!
Это была громадная кровать, о четырех столбах, и каждый столб толщиной со взрослого мужчину, и малиновый, тяжелый, бархатный полог свисал до полу, а снурки толстенные, что веревки на звоннице.
В жизни я не видывала громадной такой кровати.
А когда сдвинешь полог, видна сама постель, и на ней шелковое покрывало, черное, как ночь, и все расшитое звездами.
На нем с полдюжины белых подушек, лебяжьего пуха, не иначе, такие они пухлые, нежные, и много-много валиков, а перины так высоко навалены, что без лесенки на них и не залезть.
Ну, а простыни — до того громадные, роскошные, будто бы для них паруса содрали с испанского галеона какого из Великой Армады.
И семь черных свечей стояли в серебряных шандалах вдоль всего изголовья, а само изголовье было сплошь резное, и на нем нимфы и как будто бы козлы.
Только они были не козлы.
Я сразу поняла, едва мистер Шекспир согнулся и запалил те черные свечи.
Нет, не козлы были вырезаны на изголовье той кровати.
Скорее бесы.
Вот я и крикнула: «Господи Иисусе, это ж как алтарь папистский!» — когда уставилась на эту жутко какую громадную кровать, которая чуть не всю комнату заполонила, темную от закрытых ставен, над лавкой живой рыбы, на Турнегейн-лейн, а мой супруг мистер Вильям Шекспир стоял, опершись на один из четырех ее столбов, и мне ухмылялся.
Он позажигал все свечи подле резного изголовья.
Глаза у него, как бусины, блестели в мерцании свечей.
Лицо было бледное, и по нему стекали капельки пота.
Я смотрела, как плюхался этот пот.
На туфли ему плюхался — кап-кап-кап-кап.
Туфли у мистера Шекспира были черные, и на них новехонькие, блестящие серебряные пряжки.
Лицо сияло в свечном свете.
Не только от пота.
Лицо его сияло оттого, что он на меня смотрел.
Свечной свет льстил мистеру Шекспиру, правда, голова, как и обыкновенно, казалась слишком велика по его телу.
Губы были сухие и потрескались.
Язык между них дрожал, как у гадюки.
В левой руке он все держал свой шарф.
Он этим шарфом утер лицо.
Он его заранее понюхал, потом опять понюхал, когда уже утер лицо.
Мой запах, что ли, вынюхивал в этом своем шарфе?
Или пот собственный хотел учуять?
— Не алтарь, — сказал мистер Шекспир. — Подмостки.
И стал тереть свой костистый нос дверным ключом.
Потом потеребил этим ключом усы.
— Я для тебя сюда театр перенес, — сказал мистер Шекспир.
И ткнул серебряным ключом в эту кровать.
А я смотрю на него хмуро, недоумеваю.
— Почем мне знать, похоже это на театр, не похоже ли, — говорю. — Я отродясь в театре не была.
Мистер Шекспир все ухмылялся.
— Так не пора ль это исправить? — говорит.
А я не понимаю.
И что-то мне делать надо, чтоб утаить свое смущенье.
Ну, сняла я этот гороховый плащ.
Стою, дрожу, свечи вокруг горят.
И что-то недоброе чует мое сердце.
Не было у меня охоты театры посещать, спасибочки.
Притон порока.
Скопище обмана.
Ложь сплошная.
Жизнь слишком коротка, чтоб еще по театрам шастать.
— Эта кровать, — сказал мистер Шекспир, — театр только для нас с тобой.
— Ух ты! — говорю. — И что ж мы в этом театре станем делать?
— Играть, — говорит мистер Шекспир, а сам улыбается.
Мой супруг.
Игривый мистер Шекспир.
Чего только не придумает.
Теперь ты небось думаешь — и зачем ей это надо: толковать про то, что было на уме у мистера Шекспира.
Такое небось мненье у тебя, Читатель, что зря, мол, вообще она взялась тебе описывать, что да как происходило у них в ту ночь на той постели.
И на другой день, на его деньрожденье.
И на другую ночь.
И во все те ночи, и те дни, и неделю целую, которая потом была.
А я вот расскажу, потому что было это не то чтобы обыкновенно.
И в этой самой необыкновенности, в ней как раз и есть вся суть моей истории.
Я мистеру Шекспиру на деньрожденье привезла из Стратфорда подарок.
И вот решила я его распаковать.
Это кафтанчик был, из овечьей кожи, черной и белой, под холодную погоду.
Подарок, возможно, и не по сезону, и вещь не то что модная.
Однако в моем выборе была забота любящей жены, поскольку я не предвидела, чтоб он со мною дома встретил следующую зиму, да и любую зиму, если на то пошло.
А славный был кафтанчик.
Сшит прекрасно.
И саржею подбит.
Я его показала своему супругу.
— И ты своими руками это сделала? — он меня спросил.
А я возьми да и соври.
— Ну да, — говорю. — С деньрожденьем тебя.
Тут мистер Шекспир меня поцеловал.
Потом взял кафтанчик мой, ну и его поцеловал.
Знал ведь, что не по мне дела такие.
Знал, что не швея его жена.
— Примерь, — я ему говорю.
Примерил.
Надел он на себя овчинный мой кафтанчик.
Стоит, улыбается, как дурак, возле постели той громадной.
Только вот улыбался-то он зря.
Я разглядела черные обломанные зубы.
Жидкие волоса свои он начесал вперед, чтобы залысины прикрыть.
— Вот я и волк, — сказал мистер Шекспир. — Волк в овечьей шкуре.
А потом он снял с меня платье, и рубашку мою льняную, и чулки, и уложил он меня на ту кровать, и мы любились.
Любовь у нас не очень сладкой вышла.
Я, по совести сказать, не удивилась.
С самого начала, и даже в самый первый тот разок в Уэлфорде, у мельничного пруда, всегда одно воображение, одна мечта все чувства чаровали у мистера Шекспира.
Вкус у супруга моего, как дойдет до главного блюда, оказывался можно сказать, что пресный. Самого смака он не разбирал.
Сахарный-то мой — в кусок вонзиться не умел.
Ну, да ничего, марципанчик мой меня обрюхатил, за милую душу заделал нашу Сусанночку возле того пруда.
Я на четвертом месяце была, когда мы обвенчались.
— О, моя любовь, — он вздыхал, — о, жизнь моя.
— О, жизнь моя, — я вздыхала, — о, моя любовь.
Любовь?
Да ну, уж какая там любовь.
Не мог он просто.
А я не хотела.
Вот и всё.
Супруг мой в трудах любовных всегда был не совсем мужчина.
Все вам выкладываю, как есть.
Как это ни печально.
Бог мне свидетель, наше брачное ложе сроду не было прекрасно.
Ни тебе блаженства, рая и покоя.
Не так, как полагается.
Ах, да и в самый первый тот разок, в длинной траве, под теми сережками, когда сперва он половил форель руками, с нею поигрался, а уж потом принялся за меня, когда, уж кажется, могла бы новизна его зажечь…
Нет, и не зажгла.
Без обиняков вам скажу.
Той форели, известно, в сравнении со мной побольше радости досталось.
Помереть мне на этом месте, если вру.
Не больно он горячим оказался в тот день в Уэлфорде.
Не сильно меня потряс мистер Шекспир, да и тряс не сильно, если на то пошло.
Ха-ха! (Скорей — увы!)
Сама фамилия-то у него — сплошная шутка[51].
Ну, и моя тоже, помните?
Да, любезный мой Читатель, и пришлось мне самой потрудиться, даже главную работу взять на себя.
Чтобы от девственности этой избавиться, будь она неладна.
(Я подарила ему самое дорогое, что только может подарить девушка.)
Ну, ясное дело, волновался он. От ожиданья весь дрожал.
Но потом-то я очень скоро убедилась, что желанье у него всегда было не в соответствии с тем, что получалось.
Ну как бы это объяснить?
Весь жар у мистера Шекспира уходил в пар.
Хотелось сладенького, а не умел куснуть.
Не очень он меня своими трудами ублаготворял.
И теперь, в ту ночь на той постели, в ту ночь перед его тридцатым деньрожденьем, сперва я думала, что все так у нас и получится, как всегда.
Дух бодр, плоть же немощна[52].
Господи Боже, ну прямо цветочек нежный-тонкий.
— Анна? — он закричал в тревоге.
— Да, — я соврала с досадой.
Теперь пора, по-моему, вам рассказать про те клеветы Джона Лейна.
Почему теперь?
А потому что я так сказала, вот почему.
Моя книга, как напишу, так и будет написано.
Это моя история, ну, конечно, еще история про меня и мистера Шекспира, и вот — играю я нынче утром на клавесине, обычай у меня такой, и вдруг меня как стукнет, что я ведь вам еще не рассказала про клеветы Джона Лейна, а давно уж обещалась, аж в главе восьмой первой части.
Ну вот и хватит вас обещаньями кормить.
А все случилось так. Слушайте меня внимательно.
Джон Лейн, сам он стратфордский, хозяйский сын из Алвестонского поместья, отсюда в двух милях вверх по Эйвону. Лейны эти и Шекспиры друг друга терпеть не могут.
Лучше не спрашивайте, с чего у них пошло, — вражда еще с дедов начиналась.
Джонов дед, Николас Лейн, как Крез богатый был, а однажды хотел судом, из кожи вон лез, содрать с отца мистера Шекспира деньги за одного поросенка.
Мать Джона Лейна, так та, стервь, язык высунет, бывало, и рожи корчит за спиной у миссис Шекспир, едва завидит на базаре эту святую женщину.
Скверные ругатели они, умом не вышли, Лейны, и вся семья такая.
Джон Лейн, меньшой, так тоже он папист и пьяница — яблочко от яблони недалеко падает.
Вы, верно, помните, что Сусанна наша названа в честь прекрасной героини из апокрифов. Той, которую в распутности напрасно обвинили.
Ну вот, так же в точности и на мою дочь возвел напраслину этот Джон Лейн, поганец.
Случилось это летом 1613 года, как раз когда уж мистер Шекспир отошел от дел в театрах, чтоб тихо-мирно век вековать со мною дома в Стратфорде.
На одном званом ужине, народу много было, Джон Лейн надрался.
Вино развязало ему язык, и изо рта у него уж такая дрянь поперла.
Когда рыбу подали, он плюхнулся лицом в тарелку, однако же успел пробормотать, люди слыхали, что у старшей, мол, у дочки мистера Шекспира в причинном месте теча.
Совсем совести нет у людей.
Под этой течей он сифилис подразумевал.
На гонорею намекал. Когда гноятся почки.
Болезнь венерическая. Дурная. Вот что он приписал нашей Сусанне.
(Если сомневаетесь, сами можете удостовериться по списку болезней, в порядке алфавита приведенном в предисловии к «Выбранным заметкам» по медицине моего дорогого зятя Джона Холла. Там под буквой «Г» первым делом так и стоит: «Гонорея, см. гноеистечение из мочеиспускательных каналов».)
И будто еще мало ему этого, Лейн, зла на него не хватает, ведь не угомонился, щекой в жареной семге лежучи, а выдумал такую пакость, что будто бы Сусанна прелюбодейничала с Ральфом Смитом в доме у Джона Палмера.
Ну, все вранье собачье, ни слова правды.
Тут что ж и толковать.
А правда та, что Сусанна тогда была, как и доныне остается, счастливая супруга и мать нашей внучки Елизаветы.
Правда та, что Джон Лейн — пьяница, а у злого, когда надерется, одно только зло на языке.
Милая, невинная Сусанна!
Как и ее тезка, она изобличила эту свинью Лейна, будучи благоразумна и премудра так, что и мужчинам впору, а те уязвлены похотью к ней и полны беззаконного умысла ее до себя унизить[53].
Оно конечно, пыль неба не коптит, к чистому поганое не пристанет.
И кто же Лейну этому поверит.
Но все равно, зачем спускать такое?
Нет в мире важнее доброй славы.
Доброе имя лучше большого богатства, и добрая слава лучше серебра и золота (Притчи, 22, 1).
Отнимите у человека доброе имя, и вы его погубите.
А потому Сусанна, с полным согласием своего отца и моим собственным, притянула Джона Лейна за его наветы.
В 1613 году, в июле месяце, она подала на него иск за клевету в Церковный суд при Вустерском соборе.
Главный свидетель за нее был Роберт Уоткотт, тот самый, что стал потом душеприказчиком мистера Шекспира. Уоткотт сидел тогда напротив Джона Лейна за столом и согласился подтвердить под клятвой, что слышал те поносные слова.
Да только не насмелился Джон Лейн на этот суд прийти.
Затаился где-то.
Не стал он защищаться.
Ну и дело проиграл, да он его так и так бы проиграл.
И отлучили его от церкви.
И сидит он теперь один-одинешенек, и пьет, и пьет.
Иной раз видишь: сидит, пьяный, у реки Эйвон, отражением своим поганым воду лебедям мутит.
Он и в винной лавке пьет, у Томаса Куини, под названьем «Клетка», на углу Мостовой и Главной.
Из-за этих его походов в «Клетку» у Юдифи с Сусанной теперь и вовсе дружба врозь.
Между собой почти не разговаривают. Если понадобится что, все через меня.
И ведь даже после этакого дела Джон Лейн не научился свой язык держать в узде.
На него уж иск в Звездную палату[54] подавали, за непотребства и за клевету на нашего викария Томаса Уилсона.
И церковные старосты присягнули на суде, что он пьяница.
Ох, боюсь я, Куини, зятя моего, на ту же дорожку клонит.
А мой добрый доктор Холл, заметьте какой человек порядочный, при таком-то несогласии между сестер он лечил Куини от цинги, своим цинготным пивом пользовал, и вылечил.
Вот было б у него лекарство против пьянства!
Да только не открыли еще травы подобной и не откроют никогда.
Семя болезни этой лежит у человека в сердце и в душе. Болезнь эта — болезнь духа, и она смертельная.
Сусанна говорит, что в пьесах моего супруга много клевет возводится на женщин и на их природу.
То он ставит женщин на пьедесталы, всех уверяет в их полной чистоте, какой на свете даже не бывает, то он их боится, им не доверяет по причине их (обыкновенно напридуманной) неверности.
В пьесах у него женщины в полной власти у мужчин, то как невинные богини, то как бляди.
А по мне, так швырнуть бы его в реку с кулем грязного белья за такие вещи, а сперва бабой нарядить да избить за то, что печатно силой своей кичился, и пусть бы мальчики испорченные ему что надо прищемили за похоть его скверную и за многие его грехи против любви.
Как кончил он заниматься этой, с позволения сказать, любовью, мой супруг мистер Шекспир перекатился на спину на громадной постели.
Ноги скрестил и стал чесать коленки.
У него же руки неописуемо длинные были, я еще не говорила?
А потом, ни тебе «прошу прощенья», ни тебе «позволенья просим», стал трубочку курить.
Трубка у него была белая, глиняная, запах у табака приятный.
Я скушала одно яблоко и пять печений.
Лежу я себе и смотрю на балдахин, на свечи. Черный воск капал вниз, на похабную резьбу.
По правде сказать, эта резьба напомнила мне образы Страшного суда, какие были раньше на стенах Ратушной часовни здесь у нас, в Стратфорде. Их забелили, когда я еще девочка была, за то что чересчур папистские. Мой свекор Джон Шекспир тогда был казначей и отвечал за эту вымарку.
Помню, бывало, хвастался, что всего в два шиллинга побелка ему обошлась.
А помер он папистом.
Вот уж впрямь чужая душа потемки, да?
Лежу я и смотрю, как черный воск катится, густеет.
— Эта кровать, — вдруг я спросила, — во сколько же сонетов она тебе встала?
Я на спине лежала и ладонями простыни оглаживала.
Мягкие, как масло.
Мистер Шекспир не вздрогнул, хоть мой вопрос был грубый.
Сосет себе свою длинную трубку. И бровью не повел.
— Ни одного сонета, — говорит. — Только две поэмы.
— Скажите! — говорю. — И длинные?
Мистер Ухмыл пыхнул трубкой, кивнул.
— Довольно длинные, — говорит. — Да я тебе покажу.
Тут мой супруг отложил трубку и поднырнул под одну пуховую перину. Как будто вплавь пустился. И даже пятками брыкал. А когда вынырнул, в каждой руке держал по книге.
Два тонких томика, с золотым обрезом, в четверть листа размером.
И всучил их мне, очень собою гордый.
Такие книги я только у богачей в библиотеках и видала.
Это вам не то что грошовые листы, тетрадки, книжицы.
(Потом уж я узнала, что все-то издание тех книг не столь изящное. Эти два тома были переплетены особо для моего супруга: от покровителя в подарок.)
«Венера и Адонис» — одна книга называлась.
Другая — «Поругание Лукреции»[55].
И на каждой книге, на первом листе, большими буквами означено: Вильям Шекспир.
И на каждой посвящение Высокочтимому Генри Ризли, графу Саутгемптону и барону Тичфилду[56].
Читаю и на ус мотаю.
Ага, думаю.
А сама молчу.
Не лыком шита.
И говорю про совсем другое.
— Про Венеру, — говорю, — про ту я знаю. А Лукреция кто же такая?
Мистер Шекспир опять взялся за трубку.
— Римлянка, — он мне объяснил.
— Римская дама, которую поругали? — спрашиваю.
— Вот именно, — отвечает.
Я надкусила новое яблоко.
Он начал кольца дымные пускать.
Я на локоть оперлась, смотрю на эти кольца.
И получше видывала.
— А кто ссильничал Лукрецию?
— Тоже порожденье Рима, — сказал мистер Шекспир.
— Тоже римлянка? — я его спрашиваю.
Тут мой супруг закашлялся.
— Разумеется, нет. — Он сказал. — Римлянин. Царского рода, если на то пошло. Из рода Тарквиниев. Секст Тарквиний.
— Секст, — говорю. — Красивое имя.
Он нахмурил брови:
— Ты полагаешь? — И очень, кажется, он удивился.
— Секст, — я повторила. — Да. Мне нравится, как этот Секст звучит.
Ну конечно, я его дразнила.
Плевать мне, как звучат слова и имена.
Звук слов не в соответствии с их смыслом.
Мистер Шекспир был такой человек, для которого на первом месте стоял звук слов.
А я такая женщина, для которой на первом месте их смысл и только смысл.
То есть смысл только один меня и занимает, как всякую порядочную женщину.
Ну да, и просто я дразнила моего супруга, нахваливая Секста.
Мистер Шекспир, он этого не понял.
Он очень даже медленно соображал, когда ему удобно.
— Ну, — он мне сказал, — этот Секст был большой мерзавец.
Я улыбнулась черным свечкам.
— Само собою, — говорю.
Я еще немножко пожевала яблоко.
Что твоя Ева.
— А все равно мне звук имени его нравится, — сказала я мистеру Шекспиру.
Темнее стало в комнате.
Мистер Шекспир лежал, качал головой и сосал свою трубку.
Но скоро он заметил, что трубка у него погасла.
— А что стало с Лукрецией? — я его спросила. — Ну, потом, то есть когда уж Секст ее ссильничал…
— Она все рассказала мужу, — ответил мой супруг. — А потом закололась.
— А Секст? — я его спрашиваю.
— Секста отправили в изгнание, — сказал мистер Шекспир.
Я перестала кушать яблоко, лежу, облизываю пальцы.
— И это всё? — говорю.
Мистер Шекспир возился со своей трутницей.
— О чем ты? — он меня спросил. — Что — всё?
— Изгнание, — говорю.
Мистер Шекспир нахмурился.
— Слабоватый конец, по-моему, — я говорю. — А может, пускай бы лучше этот муж убил твоего Секста?
— Но он не убил, — мистер Шекспир весь встрепенулся. — Ты не поняла. Основа историческая. Истинное происшествие.
Я улыбнулась ему самой лучшей своей улыбкой.
— По-моему, поэтам и приврать не грех, — я ему сказала.
Я опять откинулась на подушку и стала смотреть, как горят свечи.
Слегка побарабанила по постели пятками.
— Ну, а в другой поэме кто кого сильничает? — спрашиваю.
Мистер Шекспир аж спичку уронил.
— Прошу прощенья?
— Вопрос простой, — я говорю. — Твоя Венера ссильничала твоего Адониса или твой Адонис твою Венеру?
Вижу: мистер Шекспир начал краснеть от мысли о Венере, которая сильничает Адониса. Мельничный пруд в Уэлфорде вспомнил, какое же сомненье. Или небось в Чарлкоте вечер, под тем громадным дубом.
— Ясное дело, — я поскорей прибавила, его жалеючи: — Если это строго историческое, или — как тут правильно сказать? — мифическое, тогда…
— В моих поэмах не сплошь одно насилие, — пробурчал мистер Шекспир.
Ишь как.
Не на таковскую напал.
— Ладно уж, — говорю. — Сделай милость. Знаю я немножко эту историю про Венеру. Там женщина мужчину сильничает, так ведь?
Мистер Шекспир втянул воздух своими тонкими белыми ноздрями.
Потом вздохнул.
Лицо у него стало краснеть.
— Венера — богиня, — он сказал. — Она влюбляется в смертного, в Адониса. Она не хочет отпускать его на охоту. Удерживает, домогается. Но не может завоевать его любовь.
В точности как у нас, я подумала. Я его не отпускала на охоту. Он гнал оленя, у Томаса Люси в Уэлфордском лесу. И в Чарлкоте тоже, когда ему почти уж повезло.
Я прямо уверена была, что мистер Шекспир знает, о чем я думаю.
Он читал мои мысли, я уж объясняла, как по открытой книге.
А потому про наши с ним дела я ни единого слова не сказала.
Наоборот.
— Интересно, — говорю. — Начало хорошее, и середина, но чем у них кончается? Адониса отправляют в изгнание?
Лицо у мистера Шекспира даже вытянулось все.
Что — то он пробормотал.
— Прости, не разберу? — говорю.
— Его задрал дикий вепрь, — буркнул мой супруг.
Тут я не удержалась, улыбнулась.
Я хмыкнула.
Потом расхохоталась.
Ну, что вы скажете?
А вы бы как вели себя на моем месте?
Я откинулась на подушках и хохотала, хохотала.
Мистер Шекспир вынул трубку изо рта и на меня уставился.
— Что тут смешного? — он наконец спросил.
— Ой, прошу прощенья, — говорю, насилу с собою совладавши. — Чуть-чуть смешные у тебя эти поэмы. То сильничают в них, то ссильничать хотят, потом изгнание, вепри, и больше ничего.
— Сюжеты не важны, — серьезно так сказал мистер Шекспир. — Главное — стихи. То, что я делаю из готовой темы. Дай-ка я прочитаю тебе место…
— Лучше давай не надо, — я сказала. — У меня и так уж голова болит.
Голова у меня не болела.
Я прилгнула моему милому сочинителю-супругу для его же блага.
Голова у меня не болела.
Просто не хотела я слушать его поэзию.
Голос у мистера Шекспира, когда он читал стихи, был дивный, ну прямо бесподобный голос. Ласкал ухо.
А сейчас не ухо у меня просило ласки.
Мы лежали на постели рядышком.
Лежали рядышком на этих шикарных, гладких простынях, друг друга не касаясь.
А я ведь голая была.
И свечи эти были для меня теперь, как адское пламя.
Голова у меня не болела.
Странно даже.
От речей этих полоумных про изнасиленье Адониса, изгнание, вепрей и больше ничего у меня все болело.
Какие только мысли и картины не проносились у меня в уме.
Картины похотливые.
Мысли сладострастные.
Вещи несказанные.
Кое-какие мысли и картины даже и смешные были.
Но самое главное вовсе было не смешно.
Я все смотрела на резьбу, на свечи.
На бесов с нимфами.
Что они вытворяют.
Казалось мне, будто шевелятся они.
Прямо я их движенья видела.
Свечное пламя так играло, никакого сомнения.
Но две свечи свивались, сливались, таючи, в одну, и это уж на самом деле.
Смотрела я, как черный воск густеет, капает с тех двух свечей, которые слились в одну.
А я ведь голая лежала.
Лежу и глажу черное шелковое покрывало.
И звезды щупаю.
Твердые, зубчатые.
Не приведи вас Бог — звезды в руках держать, вредно для головы и сердца.
Ну прямо не могла я повернуться и глянуть на мистера Шекспира.
Я слушала, как он дышит.
Дышал он глубоко, но я-то знала, что не спит.
Или опять он читал мои мысли?
Не знаю.
Узнала б, сразу же бы вам доложила.
Читай он мои мысли, это бы скорее объяснило то, что случилось дальше.
Да только не пришлось моему супругу мысли мои читать.
Потому что, спустя немного времени, я тихонечко проговорила:
— Генри Ризли.
— Да, — сказал мистер Шекспир.
— Генри Ризли подарил тебе эту кровать за твои поэмы.
— Нет. Он дал мне денег. И я купил кровать.
— Денег, — говорю.
— Да, — он говорит.
Я мялась.
Все не могла взглянуть на мистера Шекспира.
Потом спохватилась, что простыни эти я обнюхиваю.
Ничком в перине, на пуху лебяжьем, я обнюхивала эти простыни.
Супруг мой ничего не говорил.
— Эта кровать, — я шепнула. —
Мистер Шекспир не отвечал.
И я поняла.
Раз мистер Шекспир не захотел мне отвечать, я поняла, что, как пить дать, друг его побывал в постели, в которой мы теперь лежали.
— Господи Иисусе, — я шепнула, — милостивый, многотерпеливый Господи Иисусе.
Обыкновенно я не поминаю имя Господа так, за здорово живешь или всуе.
Мне и теперь аж неприятно вспоминать и записывать, что я тогда сказала: «Господи Иисусе».
Но из песни слова не выкинешь.
Я ничего не пропускаю.
И не вру.
Я все начистоту выкладываю, пусть даже такие дела и слова приходится припомнить, какие совсем мне будут не на пользу, когда прогремит труба в день Страшного суда.
Я глаз не могла отвесть от этих двух свечей.
— А что мужчины делают? — я шепнула.
Ответа не было.
Но я услышала, как муж мой вздохнул, тяжко, будто бы от боли.
Я шепнула:
— Хорошо это, да?
Постель, я чувствовала, колыхнулась.
Я обернулась, глянула.
Мистер Шекспир приподнимался.
Стягивал свой овчинный кафтанчик.
Потом потянулся к толстому снурку и сомкнул вокруг нас полог постели.
— Ризли, — я сказала. — Граф Саутгемптон. Барон Тичфилд.
Постель была теперь, как комната у комнаты внутри.
Укрытие.
— Деньги, — я сказала. — Ах ты, блядь, — я сказала.
Воск капал с изголовья. Простыни пятнал.
Вот капля плюхнулась, горячая, на лебяжью подушку. И зашипела на шелку.
Я шепнула:
— И сколько ж он тебе заплатил?
Мой супруг пробормотал что-то.
— Сколько? — я опять спросила.
И тогда мистер Шекспир заговорил ясно и спокойно.
— Он дал мне тысячу фунтов, — сказал мистер Шекспир.
Я уставилась на мистера Шекспира.
Мистер Шекспир не улыбался.
Он очень прямо на меня смотрел.
— Что ты делал? — я прошептала. — Что ты такого сделал, чтоб на тыщу фунтов потянуло?
Мистер Шекспир теперь был голый.
Уд у него стоял, твердый, как кочерга.
— Ты хочешь знать, — он сказал. — Ты вправду хочешь знать.
Это был не вопрос.
Он это утверждал.
— Я хочу знать, — шепчу. —
— Я его драл, душа моя, — очень тихо сказал мистер Шекспир.
— Как это? — спрашиваю. — Что это такое значит?
Мистер Шекспир ни слова не ответил.
Глаза у него были, как раскаленные уголья.
Он кусал губу.
Когда перестал кусать губу, он крепко поцеловал меня в губы. Потом провел пальцами по моему лицу и нежно поцеловал мои веки.
Раз муж мой поцеловал мои веки, я решила не открывать глаз, и я ждала.
Я чувствовала, как мистер Шекспир у меня за спиною шевелится.
Потом постель колыхнулась — это он на колени встал.
Чувствую: скорчился у меня за спиною в темноте.
Руки вытянул и крепко стиснул сзади мои ляжки.
А потом, чувствую, отверделостью своей зашлепал меня по ягодицам.
— Она хочет знать, — он сказал спокойным голосом. — Да, она в самом деле хочет знать.
Голос шел будто бы издалека. Но сам он, горячий, жесткий, уже входил в меня сзади.
— Да! — я крикнула. — Да! Да!
Потом:
— Вот так, — сказал мистер Шекспир.
И он со мою сделал это.
Сперва мне было больно.
Потом больно не было.
Больно мне, не больно, но как начал мистер Шекспир, его уже нельзя было остановить.
— Хорошо? — он кричал. — Нравится тебе?
— Нет! — я кричала. — Нет, не надо, не хочу, нет, нет, нет…
Но потом, немного погодя:
—
Улитки были самые любимые твари у мистера Шекспира.
Раз как-то видела: час целый сидел-смотрел, как улитка взбирается, взбирается по стеблю, уж очень нравилось ему, как она в раковину вся вбирается, когда коснется рожками листа.
Когда управился, мистер Шекспир заговорил о деньгах.
Кровать эта так дорого не стоит, он сказал.
От тысячи фунтов осталась бездна денег.
Он купит доли в новом театре, который мистер Бербедж строит на Бэнксайде[57].
Там будут показывать его пьесы, мне рассказал супруг.
И тогда он станет получать за свои пьесы плату, а вдобавок у него будет процент от выручки.
Деньги к деньгам, сказал мистер Шекспир.
Скоро он сможет приобресть и собственность.
Настанет день, пообещал мой умный муж, когда он будет жить в лучшем доме Стратфорда.
(Оно, положим, не получилось.
Пришлось нам согласиться на второй по качеству.)
Устала я от этих разговоров.
И я до него дотронулась.
— Ты снова хочешь? — удивился мистер Шекспир. — Снова хочешь, прямо сразу?
Я хотела.
Я хотела снова, прямо сразу.
И мистер Шекспир с большой охотой выполнил мое желание.
В конце концов я уснула.
Уснула, утомясь тем, что он со мною делал. Великий покой на меня нашел.
Отродясь, по-моему, мне еще не было так хорошо, отрадно и так вольно.
Дождик стал накрапывать, когда я заснула, это я помню.
Я слышала, как апрельский дождик тихонечко шуршал на крыше.
Мистер Шекспир все говорил про деньги, когда я заснула.
Но вовсе не деньги никакие я видела во сне.
Снилось мне, что я на холме Стинчкомба и кругом сплошь наперстянка.
Люблю я наперстянку.
Красота у наперстянки скромная, неяркая, не слепит глаза так, как когда в июне волнится по полям ромашка.
Есть в наперстянке тонкость, нежность.
Все в ней — отдохновение для души. У наперстянки в чашечке, на самой глубине, бальзам таится.
И снилось мне, как будто я срываю наперстянку и в нее заглядываю. И будто я потом в нее вхожу, вовнутрь, и наслаждаюсь ее расцветкой, и нитями тычинок, и цветочным шелком, розовым, лиловым, алым, белым, и радуюсь на то, как стебель стоек, как поник цветок.
По-моему, мне снилось, будто бы сама я наперстянка.
Наутро просыпаюсь я от рева.
Озираюсь в реденьком, чудн
И вижу — стоит в ногах постели дьявол.
— И-а! — дьявол ревет. — И-а!
Дьявол совершенно голый, ну ни единой ниточки на нем, а только голова ослиная надета[58].
— И-а, — он снова проревел. Потом: — Ха-ха!
И вдруг я услыхала, как там, внизу, на улице, поют.
Такие миленькие были слова у этой песни.
Потом уж я их в песеннике отыскала.
Песня была такая:
Там же лавка рыбная была.
Небось торговец сам и пел.
Такая миленькая песня.
Как вспомню ее, так у меня аж слезы на глазах и дрожь по хребту проходит.
Я песенки заслушалась, а уд дьяволов тем временем в меня нацелился.
Я узнала дьявола по его снасти.
Что твое копье.
И сотрясается.
Я не могла с собою совладать. Протянула руку к этому копью.
Протянула руку, и копье это я погладила.
А потом перевернулась ничком и встала в постели на коленки.
А потом уж постаралась, чтоб дьяволу сподручней было в меня попасть.
— И-a! — ревел дьявол. — Ха! Блядь! — кричал дьявол. — Теперь все мало ей, да?
Мистер Шекспир драл меня, не снявши ослиной головы.
Мой супруг.
Мистер Шекспир, львиное сердце.
Осел разнеженный.
А теперь, моя книжица, я в тебя впишу кое-что совсем иное.
Любезный мой Читатель, придется и тебе пошевелиться.
Возьми-ка в руки Библию.
Открой Псалтырь.
Найди псалом сорок пятый.
Ну вот.
А теперь прочти стих 4:
Пусть шумят, воздымаются воды их,
Прочти подчеркнутое слово вслух.
Теперь прочти конец стиха 10:
…сокрушил лук и переломил
Прочел?
А теперь вслух проговори.
Сложи-ка эти два подчеркнутые слова[59]. Понял?
То-то.
Мой супруг мистер Шекспир сам за этим присмотрел. Или он все это придумал и мне очки втирал.
Тоже ведь: соврет — недорого возьмет.
Так или иначе, случилось все, по словам моего ловкого супруга, вот каким манером.
Когда совсем уж близилась к концу работа над Библией под присмотром короля Якова[60], назначенный королем особенный комитет выбрал кое-какие места из Ветхого Завета и представил видным мужам литературы на поверку.
Мистеру Шекспиру досталась часть Псалтыри.
Случилось это, выходит, раннею весной 1610 года, за год до того, как муж мой отошел от дел и перебрался сюда, в Стратфорд.
А был он тогда, осмелюсь доложить, на самой на вершине славы.
Вот и вышло, он мне потом рассказывал, что будучи сорока пяти лет от роду, пришлось ему подчищать (так он выразился) 45-й псалом, Начальнику хора. Сынов Кореевых. На музыкальном орудии Аламоф. Песнь.
Что мой супруг со всем тщанием и выполнил и не преминул сунуть в псалом этот собственное свое имя, исподволь, двумя частями, комар носу не подточит — и как бы подпись свою секретную он в Писании проставил.
Истинная ли это история?
И в самом деле мистер Шекспир так поступил?
Или заметил он в бездельную минуту, что слова псалмопевца так легли в Библии короля Якова (знал ведь, что я ее люблю), да моей утехи ради и сочинил такую небыль?
Тут я ничего определенно сказать вам не могу.
Но все-таки должна сказать, что, на мой взгляд, едва ли стал бы мистер Шекспир такую сказку городить при случайном совпаденье слов, зачем ему, и, стало быть, скорее те и были обстоятельства, как он мне описывал, и за те слова псалма он сам в ответе.
Любил играть словами, я, помнится, и раньше говорила. (Взять хоть бы главу пятнадцатую из второй части — уж что он там наворотил в своем сонете 145.)
И деньрожденье свое тоже шиворот-навыворот справлять любил. (Как вспомнит, что все мы тленны, так хитрый бес какой-то его и подмывает.)
И баловство его с 45-м псалмом, когда он провождал свой сорок пятый год, уж очень схоже с тем, как он баловал со мной, своей женой, когда справлял свое тридцатое деньрожденье в тот день, какой, сколько живу на свете, я не забуду, вот вам крест, и это — святая истинная правда.
Мой супруг.
Псалмопевец мистер Шекспир.
Все задом наперед, все шиворот-навыворот.
Ну вот, друзья мои хорошие, а теперь пора мне вернуться к той постели.
Пора вернуться на те расшитые лебяжьи пуховики под тающими черными свечами.
Ведь мне осталось еще кое-что вам рассказать.
Я описала вам, с чего все началось, а надо ж еще описать, что было дальше.
Что делал он.
Что я делала.
Что он говорил.
Что говорила я.
И чем все заключилось.
Ведь что последовало за первым тем ненатуральным делом, было вовсе даже и не заключенье, не добавка.
В том, что последовало, был как раз самый главный смысл.
Никак не меньше.
Верно я говорю?
То-то.
Уж мне ль не знать, а?
А для меня смысл — главное, такой я человек.
И я уж постараюсь, мои хорошие, вам передать самую суть про этот смысл.
Хоть, врать не буду, смысл этот отчасти непостижен моему уму.
Это как пророк Даниил и то его видение овна и с козлом[62].
И было так: когда я, Даниил, увидел это видение и искал значения его, вот, стал передо мною как облик мужа (Даниил, 8, 15).
Да только ко мне-то небось ангел Гавриил с объяснениями не заявится, где уж, я на такое и не зарюсь.
Ну вот, и если даже кровать эта теперь служит хоть бы и в бардаке, она небось бы покраснела, случись ей заговорить и рассказать про все про то, чему мы на ней предавались.
Мой супруг мистер Шекспир ее назвал театром.
Аминь, я так скажу.
Вот именно что.
Кровать была наш с ним тайный, особенный театр, где вместе мы разыгрывали прихоти, фантазии и сны мистера Шекспира.
Ведь мистер Шекспир, вы помните, и без вина мог пьян напиться, такой уж человек. Мечтами, снами жил. И сам, как сон.
Ох, а я-то, я-то, я с дорогой душой все исполняла, что он на той постели мне только ни велел, охочая актерка.
Но всё мы вытворяли так, как мне это нравилось.
Даже и не вздумайте чего иного.
Мистер Шекспир — ну ни к чему меня не принуждал.
Всё мы с ним делали, как я хотела.
Ведь вдруг я поняла: мне нравилось, что нравилось ему.
Сообразила: хотела я того, что он хотел. Хотела? Нравилось?
Чего уж там, я
Читатель, я обожала это все.
И у всех у наших тайных пьес был один бесподобный плотский конец.
Бывало, я оденусь мальчиком, а мистер Шекспир натянет мою одежу.
Как мне нравилось ходить в камзоле и штанах ради ублажения моего супруга.
Как было весело копаться в складках своей собственной юбки, покуда его мужества не отыщу.
Как было весело смотреться в зеркало, пока мы этак наряжались и дурили.
Я ему помогала натягивать мои чулки.
А он за мной гонялся, меня шлепал, заставлял надевать его башмаки.
У мистера Шекспира были еще наряды, в окованном медью сундуке — под кроватью у него стоял.
Плащи, короны, парики, кинжалы, маски, всякое такое.
Бывало, мы их тоже брали.
Но редко.
Обыкновенно нам хватало одних слов, чтоб душу кидало в жар.
Слова-то какие были!
Его слова!
Пчелка глубже жалит, коль меду в жало наберет.
Мистер Шекспир начинал бормотать, уже когда черные свечи он зажигал.
А потом задернет он полог постели, и мира больше нет вокруг, и он все бормочет, он говорит, говорит, он все говорит, и мы разыгрываем его сны.
Раз уговорил меня, как будто кровать наша — очарованный, плывущий в море остров[63].
Я была дочь волшебника, который правил на этом острове.
Звали того волшебника Просперо.
Он звал меня Мирандой.
Сам мистер Шекспир был кто-то или что-то по прозванью Калибан.
И этот Калибан, он похотливый был, как зверь.
Потом пришлось мне изображать одну строптивицу, Кейт Слай[64] ее звали, а сам он был веронский господин, Петруччо, и к собственному удовольствию он ту строптивицу обратал.
Как — сами догадайтесь…
Потом я была герцогская дочь, и я сбежала из дворца и жила в лесу, под названием Арденский (матери мистера Шекспира ведь девичья фамилия Арден). И пришлось мне переодеться в мужское платье, чтоб было безопаснее в лесу, а мой супруг стал деревенской девушкой, и он в меня влюбился.
Тут все уж до того запуталось, что прямо жуть, и даже я не знаю, чем бы дело кончилось, если б не хер мистера Шекспира.
Потом я была Тит… не помню дальше как, королева фей, а мистер Шекспир был ткач, дурак и грубый, неотесанный ужасно, и вот он на меня набрел на залитом луною склоне.
Это была, он сказал, летняя ночь.
Он мне велел лечь ничком в подушки.
Я их нюхала.
Кусала.
Запах был как от хлеба, когда его только испекут.
А вкус был смертно сладкий, как лаванда.
— Ну ты разлютовался! — я кричала. — Нельзя ль полегче!
А он кричал:
— О! Без меры, без меры![65]
Помню — такие странные слова. Орал, как резаный, как будто больно ему ужасно.
Да только не было ему больно, это уж как пить дать.
Он наслаждался.
А в другой раз я была царица Тамора, царица готов, а он был римлянин, Тит по прозванью, и он убил моих двоих сыновей и начинил останками пирог.
Вот пакость.
Эта пьеса мне не очень нравилась.
Главное, он же настоящий пирог тогда принес, пирог с угрем.
На Турнегейн-лейн купил и заставлял меня с ним вместе кушать, сидя на постели.
Меня прямо блевать тянуло.
Не от угря меня блевать тянуло, а от мысли, что не угорь это.
Но я кушала.
Понимаете, я хотела мистера Шекспира.
И когда он перестал болтать, ох, как мне нужно было, чтобы он сделал то, что, знала я, он сделает, когда мы покончим с пирогом.
И он сделал.
Два раза подряд.
Потом еще была одна интересная такая пьеса, где я была итальянская девушка, совсем молоденькая, Джульетта он меня звал, и пришлось мне притворяться, как будто бы лежу я мертвая в склепе (на той постели!), потому что монах-католик мне дал настоя выпить.
А мистер Шекспир был мой любовник, Ромео его звали, и Ромео, как увидал, что его Джульетта мертвая лежит, он взял и выпил крысиного яду.
А Джульетта была не мертвая.
Монах-то дал ей всего-навсего сонного питья.
И вот я просыпаюсь, вижу рядом бездыханное тело моего Ромео, и тут приходится мне якобы схватить его кинжал и с горя заколоться.
Приходится в грудь себе вонзить кинжал с печали по Ромео.
А потом мистер Шекспир поцеловал свою мертвую Джульетту и сделал с ней еще кое-что другое.
Потом он меня сделал нехорошей одной королевой, я имя только позабыла, она ходит во сне и все хочет смыть пятна крови со своих рук, а ей привиделись те пятна.
Мой муж король был тряпка.
Но я подстрекнула его совершить убийство ради короны.
И, как дошло до дела, он оказался подлинным мужчиной.
И мистер Шекспир тоже.
Потом, уж на другую ночь я была возлюбленной принца датского.
Этот принц датский спятил, или он притворился, будто спятил, то ли от этого притворства он и спятил, я совсем запуталась, и мистер Шекспир, по-моему, тоже, но так ли, иначе ли, мне пришлось бродить по комнате и разбрасывать якобы цветы, а потом изображать, как будто я добрела до берега реки и утопилась.
Тут супруг мой заорал, что я на самом деле Катерина Гамлет, бедняжка, которая утонула в Эйвоне недалеко от Стратфорда, когда он был мальчишкой.
Кровать была рекой.
Мистер Шекспир прыгнул в эту реку за мною следом.
Должна сказать, он меня утопил вниз лицом.
Известно, в полном несоответствии с природой.
А потом он был черный мавр, воин на службе у Венецианского государства.
И он удушил меня подушкой на той постели, потому что я была его жена, а ему наврали, будто я ему изменила с лейтенантом.
Мистер Шекспир сочинил для этой сцены бесподобную песенку[66], пока мы делали то, что, я так и знала, мы будем делать после удушенья.
Там что-то насчет ивы, в той песенке.
От этого, да мало ль от чего еще, у меня даже слезы выступали на глаза, я помню.
А потом я была Клеопатра, Египтянка, и якобы со змеей.
(Тут я не вижу особой связи с нашей кошкой.) И пришлось мне ту змею называть моим младенцем.
Пришлось ее уговаривать, чтоб сосала меня до тех пор, пока помру.
А еще в другой раз мистер Шекспир был Антиох, или еще как-то, король, одним словом, Антиохии, а я была его дочь; а еще я была сразу три дочки, а он был старый британский король, по имени Лир…
Но уж про них-то чего рассказывать.
Хватит.
И даже чересчур!
Если что, если вам это показалось чересчур, вот вам лекарство.
Сладенькое, для ублаготворенья ума и сердца.
Вот вам мой рецепт бесподобного пудинга.
Слегка подогрейте на огне две пинты пахты.
Вылейте в посуду и поднесите к корове.
Надоите туда примерно с пинту молока, только сычужка сперва добавить не забудьте.
Дайте отстояться, потом снимите творог, поместите в сито, жмите и давите, пока творог не станет совсем твердый.
Добавьте сахару и мускатного ореху, взбейте сливок, к ним добавьте тоже толченого мускатного ореху с сахаром и все смешайте с творогом.
Блюдо, известно, можно прекрасно приготовить и с молоком не прямо из-под коровки, однако, по моему опыту, сразу как подоишь, крышка куда как лучше получается.
Это, чего уж говорить, был любимый пудинг мистера Шекспира.
Так мой супруг мистер Шекспир описал то, чего мы сподобились.
— Несметные богатства в малом месте, — он сказал, и даже равнодушно как-то, а сам стоял спиной к окну, смотрел, как я лежу в постели, и белую трубочку свою посасывал.
Я и сама бы лучше тут не выразилась, ей-богу.
А ведь не то чтоб это собственное его выраженье было.
Я-то думала — его.
Ан оказалось — нет.
Раз привела я эти слова, так, к разговору, а речь-то шла, известно, про все невинное, и тут моя ученая дочь Сусанна меня и просветила, что это взято из творчества другого драмодела, соперника его.
Одного молодого человека, Кристофера Марло, сына кентерберийского сапожника.
Ужасный был афей, Сусанна говорит. И тоже, люди говорят, мальчиков любил, и табачок.
Этого Марло убили в пьяной драке, в Дептфорде, в кабаке. Фразер звали того человека, который шпагой в глаз его проткнул, Сусанна говорит.
Знал небось мой муж этого Марло.
С какой он только шантрапой в Лондоне не вожжался, и очень даже свободно быть могло, как ни печально[68].
Скорей всего, мистер Шекспир произведенья Марло тоже знал.
И до того прекрасно знал, что даже спер строку насчет несметных богатств в малом месте и привел мне кстати, чтоб описать, чего мы сподобились на неделе, какую провели в его квартире над рыбной лавкой, на углу Турнегейн-лейн, у церкви Святой Елены, что на Бишопсгейте.
Сам ли мистер Шекспир, афей ли Марло придумал это первый — вопрос яйца выеденного не стоит.
Ведь случаю подходит, верно?
Мой супруг.
Ясноглазый мистер Шекспир.
Сорока-воровка, даром что мужчина.
Какие еще происшествия случились в ту пору весны года 1594, покуда мы были там, над рыбной лавкой?
Что творилось в мире?
Все это я узнала из груды новостей, какую кузен Грин мне на время предоставил.
Вот вам иные из самых главнейших событий, какие я там отыскала.
Апреля, 4-го дня.
Некто, именем Полуэл, явился в Лондон из Кале, дабы сообщить лорду-казначею Берли[69], что некий капитан Жак, служивший в войске сэра Вильяма Стенли, посягновение имеет на жизнь Ея Величества королевы. Сей Жак, сообщил Полуэл, не единожды подстрекал его отправиться в Англию и убить королеву, и на отказ его свершить сие Жак объявил, что конец у солдата один, нищета, смерть от пули, и бросят, мол, его в канаву, и сему противустояние угодно Господу, ибо королева зла, порочна и умышляет сгубить весь христианский мир. Жак научил его, как невредимо достигнуть Англии и какие речи, будучи схвачен, обращать к лорду-казначею, говоря, что, буде сам он мог бы явиться в Англию, убийство королевы стало бы первым его и наиважнейшим делом. Полуэл соблазнил еще двоих, Джона Анниаса и Патрика Коллена, ирландского солдата, явиться в Англию и убить королеву. Обоих схватили и порознь бросили в тюрьму.
Апреля, 6-го дня.
Джон Дэниэл, тоже ирландец, донес судье Янгу о заговоре, целью имеющем поджечь лондонский Тауэр. Он объявил, что под сводом заложен порох, как равно и сера, там, где рядом часто открытою стоит спускная дверь. Было замышлено, что двое, под видом работников в Тауэре, туда проникнут и подожгут серу и порох, дабы в недолгом времени огонь пожрал все. Позже сей же Дэниэл сообщил, что умышлялось поджечь и корабли при Биллингсгейте, равно и окружные дома; а далее спалить все кабаки и все дровяные склады в Лондоне.
Апреля, 16-го дня.
Молодой граф Дерби, Фердинандо Стенли, скончал свои дни в Лэтаме, апреля 16-го дня, пред тем одиннадцать дней мучимый неясною болезнью. Проявлялась болезнь сия в блевании неким ржавым, кислым составом, притом же с кровью, в разлитии желчи, исхудании и, сверх того, во вздутии и затвердении селезенки, неукротимой икоте, а за четыре дня до кончины в прекращении мочеиспускания. Все сие, во мнении врачей, могло быть излишествами причиняемо, равно как переутомлением в забавах, каким он предавался четыре дня без удержу на Святой неделе. Во все время болезни своей, каковая апреля 5-го дня началась и до самой кончины графа продолжалась, он часто применял камень Безы[70] и рог Единорога; пульс его всегда был ровен, однако силы убывали, блевание же достигло даже до пятидесяти двух раз, а стул двадцати девяти. Смерть графа столь непостижна уму, что иные подозревать наклонны, что на него была наслана порча. В начале болезни странные сны его томили. Апреля, 10-го дня мистер Халсалл, при нем на службе состоявший, в опочивальне господина своего, около полуночи, обнаружил восковой образ, по стану волосами препоясанный, цветом своим подобными волосам самого графа. Образ сей был в пятнах, и в скором времени подобные же пятна проступили на теле графа, на животе и на боках. Мистер Халсалл поспешил бросить истукана в огонь, покуда никто его не видел, в надежде, что сожжение сие снимет с графа порчу и покончит с ведьмой, оную наславшей, однако произошло иное, и едва растаял истукан, граф испустил дух.
Женщина лет пятидесяти, невидная собой, была обнаружена в углу опочивальни, и она что-то бормотала. Она, как потом узнали, часто облегчала графа от икоты и блеванья, но замечено было, что едва граф облегчаем был, те же страдания ее самое охватывали, и состав, какой она выблевывала, был в точности такой, какой был извергаем графом. Однако один из лекарей графа ее застигнул, когда она ворожила над соком неких трав, и, опрокинувши горшок, сей же час прогнал ее из опочивальни. Сам граф кричал, что старанья лекарей сугубо тщетны, ибо на него наслана порча. Во все продолжение последней сей болезни при графе неотлучно были епископ Честерский и викарий его мистер Ли[71].
Апреля, 21-го дня.
Хью Кахилл, тоже ирландец, чистосердечно признался Ричарду Топхиллу на допросе, что в бытность свою в Брюсселе слышал он, как некто отец Холт и еще другие говорили, что будто бы убить королеву есть богоугодное дело и тот, кто сие исполнит, обретет Царствие Небесное и сделается святым, коли его убьют. Имя того, кто сие свершит, останется в веках, так тот священник говорил Кахиллу.
Кахиллу тогда же препоручено было отправиться ко двору, пробраться в опочивальню Ея Величества, выманить оттуда королеву и убить кинжалом и мечом в каком-нибудь узком переходе либо выследив ее на галерее. За то обещано ему было 100 крон заране и еще 2000 по свершении убийства, а пенсион его обещано увеличить с 15 крон помесячно до 30 фунтов.
Апреля, 23-го дня.
За пределами аглицкими, в Риме, некий философ именем Джордано Бруно взят под стражу инквизицией, преступление же его в том, что он объявил, что якобы Земля вращается вокруг Солнца.
(Потом-то, через шесть лет, за эту ересь его сожгли.)
Во все продолжение апреля то и дело бушевал сильный ветер, валил дерева и звонницы, рушил дома и амбары. В лесу Болье, что в Вустершире, с корнями были выдернуты многие дубы, в четверг же на Страстной неделе пятьсот дерев и более повалены в Хортонском лесу. В городе Стаффорде повалена звонница, церковной же крыше нанесен ущерб столь великий, что починка обойдется в тысячу фунтов. В Канкерском лесу более трех тысяч дерев свалило бурей, и еще звонницы числом до пятидесяти повалены в разных частях сей местности.
Англичане подвергли разграблению португальскую колонию Пернамбуко, король Генрих Четвертый французский вошел в Париж, король Филипп Второй испанский запретил судам голландским вход в порт Лиссабон, турки вновь отвоевали крепость Рааб, сэр Джон Берг убит на дуэли у Чаринг-Кросса мистером Джоном Гилбертом. Казнь предателей Лопеца, Феррейры и Тиноку[72] отсрочена до месяца июня по приказу Ея Величества.
Ладно, хватит с нас истории.
Хватит с нас большого мира.
А тем временем, мои милые, в малом месте, над рыбной лавкой…
Вот что я прочитала где-то, в какой-то книжке, как мнение о том, что мы творили.
Это деяние особое, с целью самоублаготворения, оно
Ничто сильней не губит душу.
Его послушать, так это грех противу Природы и грех противу милости Господней.
Ну, что вы скажете?
Сама я, известно, не насмелилась никого расспрашивать насчет такого дела.
Разум мой говорит, что, да, свободно может быть.
А сердце мое и тело криком кричат:
Мистер Шекспир и сам про то же толковал, в перерывах, когда тем занят не был.
Дайте-ка вспомню, что он такое говорил.
Дайте попробую пересказать философию моего супруга мистера Шекспира насчет этого деянья.
Весь смысл тут, он говорил, в том, что нет никакого смысла.
И в особенности, он говорил, нет никакого смысла, когда мужчина делает это с женщиной.
Когда мужчина это делает с мужчиной, ну что уж тут такого, он говорил.
А вот когда мужчина делает это с женщиной, тут — всё, он говорил.
По правде вам сказать, мне скучно было его слушать. Но я спросила моего супруга, чт
И мистер Шекспир мне объяснил, что, говоря «всё», он хочет сказать, что, когда это делают мужчина с женщиной, тут чистейшая радость, редкостное наслаждение, тут всё без меры.
И, мало этого, он мне сказал, именно ничего не знача, это деяние нам дарит высвобождение от смысла.
Высвобождение от самих себя, из самих себя, он так сказал.
Ну, ничего я у него не поняла.
А я скажу — тут смысл был — радость.
Радость — вот в чем тут был для меня весь смысл.
А мистеру Шекспиру, ему, по-моему, какую ни дай радость, все было мало.
Вот почему, я так думаю, вечно он сочинял, придумывал разные резоны, как бы еще побольше увлечься, насладиться тем, чем он наслаждался.
И вот что мне еще сдается: эта любовь особенная нравилась ему из-за своей нечестности.
(Вспомните насчет Бидфорда и Уилмкота!
Смотрите страницу 76.)
Что до меня, так мне тут что еще приятно было?
Я не боялась забрюхатеть.
Небось получше средство крокодильева навоза, чтоб предохраняться.
Может, и мистеру Шекспиру тоже вдобавок приятно было, что обрюхатить меня не страшно.
Про это, правда, он ни слова не сказал.
Говорил только, какая тут особенная свобода, какая воля, в сравненье с обыкновенными сношениями мужчины с женщиной, и как, мол, ему хорошо.
Без меры — любимое его словцо.
Еще, он говорил, особенная сладость для него в этом деянье та, что оно запретно.
В запретных деяньях с темным смыслом великая была прелесть для моего супруга мистера Шекспира.
Даже сама не знаю — и почему такое.
Помню, ночью как-то рассказывал он мне о древних чародеях, катарах, не то болгарах, каких другие люди звали Совершенными, так вот они, он мне сказал, особенно любили делать то самое, что делали мы с ним.
Не нравились мне такие речи.
Честно скажу, я почти и не слушала, что он болтал.
И даже мне сдавалось, что мистеру Шекспиру хотелось эту свою погоню за бессмыслием чуть ни до дьявольщины довести.
А я такое ненавидела и ненавижу.
Теперь скажу — я такое отрицаю.
То, что мы делали, я так скажу, чародейством и не пахло.
Что делали, то делали: мне так нравилось, и всё.
Только я хотела, чтоб он со мной это делал, а не хотела, чтоб он со мной про это говорил.
Когда мистер Шекспир уж слишком много начинал болтать, я его соблазняла своей задницей.
Он и затыкался.
А в предпоследнюю нашу ночь он танец паука плясал.
Сама название придумала.
Хочу и называю — танец паука.
Вот мы было покончили с любовью.
— А сейчас мне хочется плясать, жена, — он говорит.
— Прекрасно, муженек. Пляши себе на здоровье, — я ему сказала.
(С ним вместе танцевать у меня не было охоты, запомнила небось, как пробовала его научить лаволте.)
И мистер Шекспир стал плясать, один, по всей комнате, голый.
Хер был, как длинный, лиловый палец мертвеца.
Мистер Шекспир махал руками, ноги задирал, смешно скакал, выкидывал коленца, корчил рожи — вот и весь вам танец.
Тень на стропилах была, что второй паук, и тот будто норовил его зацапать.
— Ты, как Давид, — сказала я, — когда он прыгал и плясал перед ковчегом Господа.
Давид скакал из всей силы пред Господом; одет же был Давид в льняной ефод. Так Давид и весь дом Израилев несли ковчег Господень с восклицаниями и трубными звуками.
Когда входил ковчег Господень в город Давидов, Мелхола, дочь Саула, смотрела в окно и, увидев царя Давида, скачущего и пляшущего перед Господом, уничижила его в сердце своем. (Вторая Книга Царств, 6, 14–16.)
Только я-то, должна сказать, никогда я не уничижала и не презирала мистера Шекспира. Даже тогда, в Шоттери, когда он бухнулся в мельничный ручей и весь мокрый вылез, зеленый, хлипенький, как пух на персике.
Даже когда он ввалился в дом, пьяный, глаза пустые, после той роковой последней ночи с дружками своими поэтами в Лондоне.
— Эй, — я ему сказала. — Здрасте вам, пожалуйста.
А у самой все аж оборвалось внутри.
Я поняла — он умирает.
Но я его не пилила, я не ворчала. И никогда я его не уничижала, не презирала в сердце своем.
— Эй, — я тогда сказала. — Здрасте вам, пожалуйста.
И вдруг слышу: сова кычет, и почти сразу же ночной ворон как каркнет во всю глотку на окне у мистера Шекспира.
— Господи Иисусе, помилуй меня, — сказал мистер Шекспир.
А потом мой супруг улегся на постель, и никогда уж больше он с нее не поднимался.
Всё хорошее всегда кончается.
Верно я говорю?
То-то.
Неделя быстро пролетела.
И вот в последнюю ночь на той постели спрашиваю я у мистера Шекспира, преспокойно так его спрашиваю, как ни в чем не бывало:
— А каков он? Расскажи.
— Кто? — он мне в ответ.
— Сам знаешь кто, — говорю. — Дружок твой. Этот Ризли.
Мой супруг улыбнулся.
— Ах блядь ты маленькая, — он сказал.
Мистеру Шекспиру, кажется, понравилась эта мысль, что жена у него блядь.
И он меня погладил.
Мы лежали голые, в простынях.
Хер у него стоял, как шест, шатром вздувал покрывало.
Он улыбался, сэр Ухмыл, ласково улыбался, бессовестный, и он гладил меня между ног, когда сказал мне, что я блядь.
В ответ я ему нежно улыбнулась.
— Ну, могу же я узнать, раз мне хочется? — я от него не отставала.
Ох и хитрый же он был, мистер Шекспир.
Мне ж было любопытно, правда?
А он, будь его воля, он бы ничего мне больше не сказал.
Вот как живу, как я дышу, так знаю — он и рад бы все свои секреты оставить при себе.
Ну, да не на таковскую напал.
Нет, я сдаваться не хотела.
Ни за какие коврижки, любезный мой Читатель.
Вдобавок он на меня глядел так, будто сейчас без соли скушает, ну, я и знала: ничего, заговоришь ты у меня.
— Да ладно тебе, — говорю, а сама потягиваюсь, — что ж ты мне радость портишь, и не стыдно? Неужели же ты думаешь, что я отправлюсь восвояси, так ничего и не узнавши про моего соперника, кроме что он богатый и зовут его Генри Ризли.
— Он тебе не соперник, — сказал мистер Шекспир.
— Но ты ведь то же самое с ним делаешь, правда? — я его спрашиваю.
Мистер Шекспир вздохнул.
Потом пожал плечами.
Потом отдернул руку с моего лобка и скрюченным пальцем свои усики стал теребить.
И давай меня снова улещивать — мол, делал то же, да не то, и смысл, когда со мной, совсем другой в любимом деле.
— Но
Тут мой супруг стал грызть и так уже обгрызанные ногти.
Что — то он пробурчал себе в ладонь.
— Ну? Не слышу? — я гну свое.
— Сонеты, — бормотнул мистер Шекспир. — Лучше я, пожалуй, дам тебе прочесть сонеты, которые я написал о нем.
Ах, благодарю покорно, спасибочки, думаю.
Вот лиса хитрющая!
— Так нечестно, милый муженек, — я ему сказала. — Сам знаешь, я поэзию не переношу.
— Я одно знаю, что просто ты не хочешь ее понять, — сказал мистер Шекспир.
— Не переношу, ну, не хочу понять, — говорю. — Можешь ты мне просто, ясно, без рифмы объяснить? Не надо мне сонетов. Сонеты свои прибереги для таких же, как ты сам, сластен. Каков он из себя, этот твой благородный друг, мой соперник?
Мистер Шекспир грызть ногти перестал.
Теперь уж он себе расчесывал брюшко, как будто бы там чирей назревает.
Потом нахмурился и говорит:
— Как ни странно…
И смолк.
— Давай-давай, — я его понукаю.
Опять мистер Шекспир протянул ко мне свою руку.
И стал меня гладить по голове, а мы среди перин лежим, и горят свечи.
Вот уж чего не ожидала.
Так это приятно было.
— Впрочем, возможно, вовсе это и не странно, — пробормотал мой муж.
— Странно не странно, говори!
— Ну, он во всем твоя противоположность[73], — мистер Шекспир сказал.
Слова как будто отрицали то, что делала рука.
Тут бы мне разозлиться.
А я нет, я только сказала:
— Ах да, ты уж прости. Все-то я забываю. И как я могла забыть? И как ты-то мне забыть позволил? Он летний день, я зимний день, так ведь?
Тут мой супруг приложил палец к моим губам.
— Совсем не то, — он ласково сказал. — Вовсе я не то имел в виду.
— Ох, мочи нет! — я говорю. — Ну скажи ты простыми словами. Опиши его, и всё! Отпусти ты мою душу на покаяние, слышишь! Просто расскажи, каков он из себя, твой Ризли!
И он мне рассказал, мистер Шекспир.
Просто рассказал, каков он из себя, этот его Ризли.
Прелестный мальчик, мистер Шекспир сказал, со светлой, нежной кожей.
Двадцати двух лет от роду, мистер Шекспир сказал, с румянцем, как у Адониса.
Дыхание у него нежней фиалок, мистер Шекспир сказал.
Волосы, как янтарь бутонов майорана, мой супруг прибавил.
Ангел, он сказал.
Дух бесплотный, он сказал.
Святой, он сказал.
Так он сказал, мистер Шекспир.
Мой муж.
Смешной мистер Шекспир.
Влюбленный идиот.
Ну, что вы скажете?
Женщины не ангелы, хоть ангелы лицом.
Мужчины — те и подавно.
Тут я зевнула.
Не удержалась.
И рот ладонью прикрыла.
— Ты так его расписываешь, что подобных и людей-то не бывает, — я сказала мистеру Шекспиру. — Прошу прощенья, но что он у тебя такое, лилия он, что ли?
У моего мужа был оскорбленный вид.
— Ничего, еще настанет день, сам убедишься, — я его остерегла. — Гнилая лилия, что твой сорняк, воняет[74].
Он на меня вылупился, огорошенный.
И слезы на глазах.
Моргнул, и слезы покатились по лицу.
Смотрю — они текут, текут.
И тут я его поцеловала.
В ту минуту, по-моему, я больше всего его любила.
Никогда такого не было, чтобы я не любила мистера Шекспира, уж поверьте, с самого нашего начала и до его конца, никогда такого не было, чтоб не любила я его.
Но в ту минуту, когда он плакал из-за того, что настанет день, когда волей-неволей другой его разочарует, — в ту минуту, да, я больше всего любила моего супруга.
Потом:
— Добро пожаловать в Нидерланды![75] — я шепнула.
И без особенного труда я заставила мистера Шекспира чувствовать и думать, как будто бы на эти его лилии мне ну совершенно наплевать.
Ах, книжица моя, вот уж скоро ты и кончишься.
Всего-то семь страниц осталось.
Милая ты моя книжица, и скучно же мне будет без тебя.
Милашка ты моя, голубушка, ну что я делать буду, когда с тобой расстанусь?
Моя печальная, моя самая печальная повесть уж вся досказана, почти…
Ах, моя книжица, небось кто-то когда-нибудь, тебя читая, скажет:
«А, теперь понятно, почему муж на столько лет от нее сбежал!»
Имея в виду, что мистер Шекспир сбежал, чтоб даже голоса своей жены не слышать больше.
Подальше от моих рассказов.
От моих присловий.
Моих прибауток.
Моих побасенок.
Моих ворчливых назиданий.
Моей болтливой правоты.
Моего вечного голоса — ни умолкнуть не заставишь, ни вставишь слова поперек.
На все на это я тебе, Читатель, как и всем любезным моим читателям, скажу одно:
Сперва была нужна, чтоб от меня сбежать. Потом была нужна, чтобы ко мне вернуться.
Мой муж ко мне вернулся в Стратфорд, не забудьте.
Как пристроился в Лондоне, уж после каждый год домой он приезжал, на свое деньрожденье, если, известно, мог.
Ну, а потом, в год 1611, в тот год, когда напечатали Библию короля Якова, в апреле, мистер Шекспир вернулся ко мне домой век вековать, и последние пять лет в своей жизни провел со мной, там, откуда начал.
Я была его Альфа и Омега, начало и конец[76], я была его мать, его жена, и я его в гроб уложила.
Со мной он рядышком родился.
Под боком у меня он ожил.
Читатель, у меня он на руках и помер.
— Твои глаза, — он мне объявил, — совсем не солнце, нет[77].
— Вот спасибо! — говорю.
Это было утро того дня, когда я ушла из квартиры моего супруга в Лондоне, в том апреле 1594 года, давным-давно, а вспомнить, так будто бы вчера.
Я глядела на свое лицо в зеркале.
Что я там видела?
Как пергамен белые щеки я видела и, как кость слоновая, такой же белый лоб.
Волосы, как черная проволока[78].
Глаза — два шара смоляные[79], два глаза, черные, как траур, как вороново крыло.
Глядела я в это зеркало и что же видела?
Видела женщину с тяжелым, мрачным взглядом[80].
Мой супруг мистер Шекспир подошел сзади и встал у меня за плечом.
— Совсем не солнце, нет, — опять он повторяет, да так задумчиво, а сам грызет конфетку. — Ты должна понять, — он дальше говорил. — Я хочу польстить тебе правдой. Поэты, как ты сама мне часто поминаешь, все врут. Любят сравнения, за уши притянутые. А я на сей раз честен[81]. Ты стоишь правды, Анна.
Я сама себе улыбнулась.
Я улыбнулась врунишке в зеркале.
Сэр Ухмыл, он улыбнулся мне в ответ.
Как угостил меня этой своей особенной улыбкой: верхняя губа натянута и ямка маленькая сглажена — следок божественного пальца, каким, мамаша говорила, нас ангел-хранитель метит, когда мы появляемся на свет.
Красивая улыбка.
Да только мне ли улыбался мистер Шекспир, себе ли самому, кто ж его знает.
Когда котеночком была, моя Египтянка ну обожала играть со своим отраженьем в зеркале.
Я про это думала, когда сидела перед зеркалом и на себя глядела.
Кошки любят свое подобие, у них черта такая.
Но я-то, я была уж не котенок.
Я подкрасила свои бледные губы.
Потом нарумянила смертно бледные щеки.
Я сказала:
— По правде говоря, вид у меня изнеможденный, и что же удивительного.
Вид у меня такой и был.
И что же удивительного.
После такой недельки сладкой!
Потом я стала было чесать себе волосы, но мой супруг отобрал у меня щетку.
Мистер Шекспир сам стал чесать мне волосы.
С каждой длинной, темной прядкой он играл, и он крепко волосы натягивал, а сам в зеркало смотрел, на два на наши отраженья.
То быстро щеткой проведет, то медленно, то сильно, а то нежно, покуда волосы мои не засияли черным деревом при свете утра, которое уже вошло в чердачное окно.
— В старину, — мистер Шекспир сказал, — черное не считалось красивым.
— Что ж я поделаю, коли чернявой уродилась, — говорю.
— Черна, как ад, — говорит мистер Шекспир, а сам все чешет волосы мне, чешет. — Темна, как ночь[82].
— Ну вот, — говорю, — снова-здорово! Притянутые сравнения! Вранье поэтическое! Я женщина, не дьявол, сам небось прекрасно знаешь.
Я встала.
Ну, что скажете?
А вы бы что тут делали?
Пора было идти.
Пора восвояси, к своему житью, уж какое есть.
Долгие проводы — лишние слезы.
Какой в них толк.
Спустя лето по малину ходить.
И потому меня даже тоска взяла, когда мистер Шекспир в дверях закусил нижнюю губу и я поняла: сейчас будет обниматься.
— Не надо, не целуй, — я ему сказала, — краску смажешь.
Тут он расхохотался, мистер Шекспир, мой муж.
Запрокинул голову и расхохотался, а черных два эти обломка спереди у него торчат. И кажется, ему уж было наплевать, что я их вижу.
Дает мне свой гороховый плащ, поскольку дождь был.
— Оставь себе, — говорит. — По-моему, тебе он более к лицу.
Вот уж ничего подобного.
Но я беру, благодарю за доброту.
Шляпу надела и перчатки.
Он за овчинным кафтаном потянулся.
— Ничего, муженек, — я говорю. — Я и сама доберусь. А у тебя свои дела.
И он остался.
А я ушла.
И очень жалко.
Потому что на кровати этой, как я теперь подумаю, нам бы места и троим хватило.
Читатель, я рассказала тебе про своего супруга, мистера Вильяма Шекспира.
Всю правду рассказала, потому что любила я этого человека.
Вот и пришел конец моей повести почти, только одно словцо осталось досказать.
Уж когда самому ему пришел конец, уж напоследок горячка его трепала, вот-вот умереть ему у меня на руках, и тут мой муж одну фразу вставил между строками своей последней воли в завещании:
Сусанна говорит, это оскорбление.
Ну, я-то другое знаю.
А что же с той кроватью сталось, другой, лучшей, — известно, какое ж тут сравнение?
Знала бы, не сомневайтесь, и вам бы рассказала, да только я не знаю.
Так и не насмелилась спросить у мистера Шекспира. А он так и не сказал.
Порой (до завещания до этого) проснусь, бывало, ночью и думаю, уж не приснилась ли мне эта кровать и что мы на ней творили?
Но теперь-то я знаю, что, если мне это и приснилось, так мистеру Шекспиру, ясное дело, снился тот же сон.
Лежит теперь мой супруг в церкви Святой Троицы, на семнадцатифутовой глубине, под своей же надписью:
Из-за стихов из-за этих, ясное дело, не придется мне с ним рядом лечь, когда пробьет мой час.
И будет наш смертный прах лежать поврозь, в разных могилах.
Но все, что я вам рассказала, была любовная повесть, и ей на том конец.
И только покамест, на земле, придется мне поспать на второй по качеству кровати.
История это вымышленная, но источником ей послужили и произведения самого Шекспира, и свидетельства тех, кто раньше всех его заметил, — так, например, ворона-выскочка почерпнута из Роберта Грина («На грош ума, купленного за мильон раскаяний», 1592); о любви к сластям сообщено в «Сокровищнице остроумия» Фрэнсиса Мира (1598); Николас Роу в «Некоторых сведениях о жизни мистера Шекспира» (1709) упоминает о даре в 1000 фунтов (ссылаясь на рассказ Уильяма Давенанта); Сэмьюэл Джонсон в предисловии 1765 года к изданию пьес Шекспира приводит другой рассказ того же Давенанта, о присмотре за лошадьми перед театром; преподобный Джон Уорд (викарий в Стратфорде с 1662 по 1681), а также анонимный корреспондент, собиратель уорикширских сплетен для «Бритиш мэгэзин» (том 3, 1762) свидетельствуют о пьянстве; запись, сделанная его преподобием Ричардом Дейви (приходской священник в Саппертоне, Глостершир, с 1695 по 1708), подтверждает, что перед смертью Шекспир перешел в католичество; и т. д. и т. п. Лучшая из современных нам биографий Шекспира: С. Шенбаум, «Уильям Шекспир, документальная биография» (1975), где каждый факт подкреплен письменным свидетельством. Что касается материй скорее гипотетических (как, например, склонность Шекспира краснеть), я себе позволил косвенные умозаключения из образной системы его поэм и пьес, в частности, по только что названному поводу отсылаю читателя вдобавок к работе Каролины Сперджон «Образная система Шекспира, и о чем она нам говорит» (1935). Ни один из моих источников, однако, не может нести ответственности за главное допущение этой книги: что Анна Хетеуэй могла быть Смуглой леди сонетов.
Книга «Миссис Шекспир. Полное собрание сочинений» началась с рассказа «Вторая по качеству кровать», который был сперва опубликован в антологии под названием «Рассказы о Шекспире», изданной Джайлзом Гордоном («Хэмиш Хамилтон», 1982) а затем вошел без изменений в мой сборник «Факты из жизни и прочие вымыслы» («Хэмиш Хамилтон», 1983). Я благодарен Джайлзу Гордону и Кристоферу Синклеру-Стивенсону за их интерес к моей работе, непрестанное внимание, участие и помощь.
Первая строка сонета 18.
Джон Шекспир, отец Вильяма Шекспира, получил дворянство в 1596 году.
Насчет драм и сонетов счет верен. Что касается «жалобы женщины», а точнее, «Жалобы влюбленной», эта вещь и впрямь одно время приписывалась Шекспиру, но не входит в шекспировский канон; «неприличными поэмами из древности» миссис Шекспир называет «Лукрецию» (на классический сюжет) и «Венеру и Адониса» (на сюжет мифологический); что до «рыдания», речь идет о «Фениксе и Голубе», стихов на смерть не птиц, разумеется, но чью именно — разгадке этой тайны посвящено множество гипотез, научных и не очень.
«Ворона, красующаяся в павлиньих перьях, в наших перьях» — так отозвался о Шекспире в своем памфлете «На грош ума, купленного за мильон раскаяний» Роберт Грин (1558–1592), автор романа «Пандосто», сюжет которого Шекспир использовал в своей «Зимней сказке». Намек на Шекспира тут очень явный; Грин его назвал Потрясателем сцены — Shakescene. Это первое, пусть косвенное, упоминание о Шекспире в печати.
Деревенька близ Стратфорда, где Анна Хетеуэй родилась и жила до замужества. Дом ее сохранен и превращен в музей.
В целом верно изложен сюжет из 13-й главы Книги пророка Даниила (по русской версии Библии). В английской же Библии Книга Даниила кончается 12-й главой, поэтому миссис Шекспир ссылается на апокрифы.
«Ромео и Джульетта», акт 2, сц. 2, слова Джульетты: «Что значит имя? Роза пахнет розой / Хоть розой назови ее, хоть нет» (пер. Б. Пастернака).
При жизни Шекспира была напечатана лишь часть его пьес. В 1623 году его друзья по труппе, актеры Хеминг и Кондел, при поддержке Бена Джонсона, издали первое (правда, далеко не полное) собрание сочинений Вильяма Шекспира. Жена Шекспира умерла в том же году.
Герард Янссен, фламандец, с 1567 года обосновавшийся в Лондоне, довольно известный в то время скульптор.
Завещание Шекспира сохранилось. Оставив все имущество Сусанне и ее детям, жене он в этом документе отписал только пресловутую кровать, давшую пищу для многих толков и изысканий. Впрочем, миссис Шекспир по закону, независимо от завещания, получала треть всего имущества Шекспира.
Своеобразно, но в целом верно передана суть событий, описанных в Книге Иудифи, 2–13. В русской Библии эта книга неканоническая, в английскую Библию не включена, и миссис Шекспир права, называя ее апокрифом.
У автора глава эта названа в точности так, как комедия Шекспира «Двенадцатая ночь». На самом деле в английском языке закреплено восприятие этого заглавия как «крещенской ночи»: Святки после Рождества длятся двенадцать дней и на двенадцатый день (ночь, вечер) кончаются веселым праздником Крещенья. Привычный русский перевод заглавия — недоразумение, однако менять название, укрепившееся в литературе и репертуаре театров, — дело безнадежное.
Именно в таких желтых чулках с подвязками крест-накрест щеголяет в «Двенадцатой ночи» дворецкий Мальволио, надеясь понравиться хозяйке.
«Двенадцатая ночь», акт 2, сц. 3: «Нам любовь на миг дается / Тот, кто весел, пусть смеется» (пер. Э. Линецкой).
«Венецианский купец», акт 3, сц. 2.
Немудрено, что тогда у всех было на устах имя мореплавателя и воина сэра Фрэнсиса Дрейка (1545–1597), ибо он окончил свое кругосветное путешествие 1577–1580 годов, после которого Елизавета возвела его в рыцарское достоинство — как раз ко времени описываемых событий. (Шекспир венчался в 1582 году).
Тауэр (самую древнюю его часть, Белую башню) начал строить Вильгельм Завоеватель в 1078 году.
Довольно вольная трактовка Евангелия от Марка (глава 1). Вместе с тем апостол Марк в самом деле традиционно изображается на иконах вместе со львом (Матфей с ангелом, Лука с быком, Иоанн с орлом).
Сэмюэл Перчас (1575–1626) — историк, священник, автор книг о путешествиях.
Ср. «Генрих IV», ч. I, акт 2, сц. 4. Слова Фальстафа, обращенные к принцу Генри: «Прими во внимание чутье; лев не тронет истинного принца». Разумеется, Джон Шекспир вовсе не цитирует своего сына. Он, как и пьянчуга Фальстаф, приводит старинное английское присловье.
То есть задавала шуточный вопрос, не требующий ответа. См. детские английские стихи: «Сколько миль до Вавилона / Дважды пять и шестьдесят…» (пер. О. Седаковой).
Старинная английская поговорка. Ср. «Гамлет», акт 2, сц. 2. Слова Гамлета: «Я безумен только при норд-норд-весте; когда ветер южный, я отличу сокола от цапли».
Этой теме посвящена вся указанная сцена, в частности, см. слова Цезаря: «Смотри, как всех нас разрумянил хмель, / Сам Энобарб не устоял. Я тоже / Ни слова не вяжу. Нас не узнать. / Вино нас, как шутов, размалевало» (пер. Б. Пастернака).
В этой сцене Стефано дурачит и спаивает Калибана, который в знак благодарности целует ему ноги.
Сцена попойки в трактире «Кабанья голова», часть, акт и сцена указаны верно, только дело происходит не в «Генрихе VI», а в «Генрихе IV».
См. «Гамлет», акт 1, сц. 4. Монолог Гамлета начинается с возмущения попойками дяди-короля и продолжается сетованиями на национальное пьянство: «Такие кутежи / Расславленные на восток и запад, / Покрыли нас стыдом в чужих краях, / Там наша кличка — пьяницы и свиньи» (пер. Б. Пастернака).
Английский флот в 1588 году в Гравелинском сражении нанес испанской Армаде сокрушительное поражение.
«Макбет», акт 1, сц. 3, из песенки ведьмы: «Плывет на „Тигре“ муж ее в Алеппо» (пер. Б. Пастернака).
См. «Зимнюю сказку», акт 3, сц. 3. После вводной ремарки: Богемия — пустынная местность у моря, сицилийский вельможа обращается к моряку: «Наш корабль приблизился к Богемии пустынной».
Ср: «…внешности своей хозяин и властитель» (сонет 94, пер Н. Гербеля).
По тогдашним английским законам нельзя было войти в дом к человеку с целью его арестовать, а арест в церкви допускался.
Джеймс Бербедж (1530–1597) — видный английский театральный предприниматель, построил первое театральное здание в Лондоне в 1576 году. Шекспир познакомился с ним через сына Джеймса, своего друга Ричарда Бербеджа (1567–1619), величайшего трагического актера своего времени.
Эдмунд Шекспир (1579–1607).
Персонаж комедии «Как вам это понравится». Как известно, женские роли в английском театре тогда исполняли мужчины.
Ср. «Как вам это понравится», акт 2, сц. 7: «Весь мир — театр, и люди в нем актеры», цитата, столь заезженная, что теперь уж мало кто помнит, откуда она взята.
Популярные баллады и детские стишки елизаветинских времен.
Вильям Кемп (ум. после 1603) — комический актер, младший друг Шекспира, первый исполнитель роли Фальстафа в «Генрихе IV».
Конечно, не назло. Ср. «Антоний и Клеопатра», акт 4, сц. 13, слова Антония, обращенные к Клеопатре: «Моя египтянка, я умираю».
«Средний темпл» — один из четырех «Судебных иннов», то есть корпораций юристов, существующих с XIV века.
То есть Благодатная, Приятная (gracious) улица.
Ср. «Юлий Цезарь», акт 3, сц. 1: «…сладкой речью и виляньем псиным» (пер М. Зенкевича).
Ср. «Король Лир», акт 2, сц. 2.
Глава посвящена сонету 145, который некоторые шекспироведы считают и в самом деле ранним. В этом сонете, в тринадцатой его строке, по мнению автора книги, обыгрывается фамилия Анны Хетеуэй, (Hathaway) а именно: «„I hate“ from hate away she threw», т. e. в буквальном переводе «„Ненавижу“ она от ненависти отделила». Это личное наблюдение автора для всей концепции книги очень важно. Однако в шекспироведении оно не привилось, и ни один переводчик сонета не пытался передать этот, как считает автор книги, шифр поэта. Переводчика книги это ставит в затруднительное (и, если честно, безвыходное) положение и заставляет по мере сил выкручиваться.
Перевод А. Финкеля. (Перевод этот выбран не потому, что кажется нам лучшим, а по необходимости на него ссылаться в тексте: словесно он все-таки несколько ближе).
Далее идут рассуждения об игре слов (отраженной в примечании 43), но переводчику приходится их опустить.
«Отелло», акт 2, сц. 3. Слова Кассио в ответ на уговоры Яго, старающегося его споить: «Мне пить нельзя, я уродился с бедной слабой головой по части питья».
«Цимбеллин», акт 5, сц. 5. Слова Постума.
Мистер Шекспир, по-видимому, долго думал от того, что в сонете 18 и впрямь есть строки о погоде: «Вот солнечный в лазури глаз сверкает, / Вдруг тучи закрывают небеса…» (пер. В. Васильева).
Майкл Дрейтон (1563–1631) — английский поэт, автор поэм «Великий Кромвель», «Трагическая легенда о Роберте, герцоге Нормандском» и др. Бенджамин (обычно Бен) Джонсон (1573–1637) — английский поэт, теоретик драмы и драматург, чрезвычайно знаменитый в свое время. Охотники непременно искать Шекспира в ком-нибудь другом называли, в частности, и Бена Джонсона, хотя собственное его творчество ничуть не похоже на творчество Шекспира.
Сэр Томас Люси, помещик и мировой судья, владелец обширных лесных угодий подле Стратфорда, где, по преданию, браконьерствовал юный Шекспир, за что был наказан.
Хотя читатель, конечно, это и так знает: по-английски shake — трясти, потрясать; spear — копье.
Евангелие от Матфея, 26, 41.
Напомню: о том, как была оклеветана Сусанна и как она сумела себя защитить, см. Книгу пророка Даниила, 13.
Высший судебный орган Англии, созданный Генрихом VII в 1487 году и действовавший вплоть до 1643 года.
В оригинале похлеще — «The Rape of Lucrece», то есть «Изнасилование Лукреции». В русской традиции поэму принято называть просто «Лукреция».
Оба посвящения весьма пространны и прочувствованны. «Венеру и Адониса» автор, среди прочего, называет своим первенцем и выражает смиренную надежду, что первенец этот будет достоин столь благородного крестного отца. Посвящение «Лукреции» Шекспир предваряет заверениями в любви без конца и такими словами: «Все, что я сделал, твое, все, что я сделаю, твое же».
Бэнксайд — часть Лондона на южном берегу Темзы, между мостами Блэкфрайерз и Лондонским. Деревянное здание театра «Глобус» было построено там в 1598 году, уже после смерти Бербеджа. Практически все пьесы Шекспира, созданные после 1599 года, были сыграны на сцене «Глобуса». В 1613 году «Глобус» сгорел, был заново отстроен из камня и просуществовал до 1644 года.
Совершенно как Титания, проснувшись, видит Основу с ослиной головой. («Сон в летнюю ночь», акт 3, сц. 1).
Напомним читателю, что два подчеркнутых слова по-английски складываются в фамилию поэта.
Перевод Библии под покровительством короля Якова I был опубликован в 1611 году. История перевода Библии на английский язык трудная и долгая. Первый из опубликованных переводов (с еврейского и греческого) предпринял Уильям Тиндал (1492–1536), поплатившийся за это жизнью, будучи обвинен в намеренных ошибках и сожжен на костре. За этим переводом последовали другие (Томаса Мэтью, 1537; Женевская Библия, 1560; и другие). Переводчики, исполнявшие заказ Якова, использовали достижения предшественников, и версия, известная как «Библия короля Якова», по сей день остается авторитетной.
Явное обыгрывание названия комедии «Как вам это понравится».
Книга пророка Даниила, 8, 3–27.
Далее в этой главе последовательно упоминаются персонажи и излагаются эпизоды из следующих сочинение Шекспира: «Буря», «Укрощение строптивой», «Как вам это понравится», «Сон в летнюю ночь», «Тит Андроник», «Ромео и Джульетта», «Макбет», «Гамлет», «Отелло», «Антоний и Клеопатра», «Перикл», «Король Лир».
Миссис Шекспир ошибается: Кейт (Катарина) была дочерью Баптисты, знатного падуанца, и к Кристоферу Слаю, простому меднику, никакого отношения не имеет.
Часто употребляемое Шекспиром выражение. См., например, «Отелло», акт 5, сц. 2: «Этот человек любил без меры и благоразумья» (пер. Б. Пастернака) или сонет 129: «Ее без меры взыскуют и без меры же клянут» — о похоти (пер. А. Шаракшане).
«Отелло», акт 4, сц. 3. Песня Дездемоны «Ох, ива, зеленая ива».
Строка из пьесы Кристофера Марло «Мальтийский еврей».
К сведениям, сообщенным Сусанной, надо добавить, что Кристофер Марло (1564–1593) был великий поэт. И впрямь сын сапожника, он окончил Кембридж, получил степень магистра, принадлежал к числу так называемых «университетских умов», водил знакомство с избранной молодежью и в числе прочего создал глубокую трагедию «Доктор Фауст». За свой атеизм («был афей») Марло находился под наблюдением полиции, и в 1593 году был издан рескрипт о его аресте. Однако позднейшее дознание показало, что Марло был правительственным агентом, драка в кабаке была подстроена и смерть Марло имела политическую подоплеку.
Уильям Сесил Берли (1520–1598) — государственный деятель, ближайшее доверенное лицо Елизаветы I, лорд-казначей (1572–1598).
Возможно, имеется в виду Теодор Беза (1519–1605), швейцарский теолог.
Вильям Ли (ум. 1610) — английский священник и изобретатель.
Доктор Лопец, португальский еврей, изгнанный из родных краев инквизицией, крестившийся и сделавшийся лейб-медиком Елизаветы, и двое названных португальцев были ложно обвинены в умысле на жизнь королевы и казнены с предельной жестокостью (незавершенное повешение, оскопление, четвертование) в июне 1594 года.
Эта мысль составляет содержание сонета 144.
Буквальная строка из сонета 94.
В английском Netherlands куда отчетливей звучат «нижние страны».
Ср.: Откровение Иоанна Богослова, 1, 8, а также 21, 6 и 22, 13: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец».
Слегка измененная первая строка сонета 130.
Образ из того же сонета.
Образ из «Бесплодных усилий любви», акт 3, сц. 1.
Последняя строка первого катрена сонета 144 в переводе А. Финкеля. Есть переводы и удачней, ближе к оригиналу. У В. Николаева: «Мой светлый ангел, юноша прекрасный, / И женщина, окрашенная злом»; у Д. Щедровицкого: «Дух добрый — муж, краса и совершенство, / А злобный демон в образе жены». Но как вложить такое в уста миссис Шекспир, хотя строка оригинала вполне этому поддается?
Здесь, собственно, излагается содержание сонета 130.
Последняя строка сонета 147: «А ты черна, как ад, темна, как ночь» (пер. Игн. Ивановского).
Тело Шекспира похоронено под алтарем, могилу прикрывает простая каменная плита, на которой и выбита воспроизводимая эпитафия, причем о принадлежности этих стихов Шекспиру нет никаких свидетельств.