За минуту до взрыва на главной и единственной площади Сан-Сесиль было тихо и спокойно. Стоял теплый вечер, слой неподвижного воздуха одеялом окутывал маленький городок. Лениво звонил церковный колокол, без особого энтузиазма призывая прихожан на службу. Фелисити Клэре это напоминало обратный отсчет.

Над площадью возвышалось шато, построенное еще в семнадцатом столетии. Уменьшенная копия Версаля, оно отличалось величественным, выступающим вперед парадным входом, крылья дома были повернуты под прямым углом и немного скошены назад. Над подвалом и двумя наземными этажами возвышалась высокая крыша с арочными мансардными окнами.

Фелисити, которую всегда называли Флик,[2] любила Францию с ее красивыми зданиями, мягким климатом, неспешными обедами, воспитанными людьми. Ей нравились французские картины, французская литература и стильная французская одежда. Приезжие часто находят французов недружелюбными, но Флик с шести лет говорила на их языке, поэтому никто не мог бы сказать, что она иностранка.

Ее возмущало то, что Франция, которую она любила, больше не существовала. Для неспешных обедов не хватало провизии, все картины были украдены нацистами, а нарядную одежду носили только шлюхи. Как и большинство женщин, Флик надевала бесформенные платья, чей цвет давно потускнел от множества стирок. Вернуть ту, подлинную Францию было ее заветным желанием. Если она и подобные ей люди сделают то, что должны сделать, это может произойти уже скоро.

Может, она до этого и не доживет — собственно, она может умереть уже через несколько минут. Она не фаталистка, она хочет жить. Есть множество вещей, которые она собирается сделать после войны: закончить университет, родить ребенка, увидеть Нью-Йорк, купить спортивную машину, выпить шампанского на каннском пляже. Но если ей сейчас придется умереть, она рада тому, что последние секунды своей жизни она проведет на залитой солнцем площади, глядя на прекрасный старый дом и вслушиваясь в мелодичные звуки французского языка.

Шато было построено для местной аристократии, однако последний граф де Сан-Сесиль в 1793 году лишился головы на гильотине. Декоративные сады давно были превращены в виноградники, так как это был винный край, самое сердце провинции Шампань. А в здании теперь находился важный телефонный узел, оказавшийся здесь потому, что ответственный за связь министр был родом из Сан-Сесиля.

Когда пришли немцы, они расширили узел, с тем чтобы обеспечить подключение французской системы связи к новой кабельной магистрали в Германию. Они также разместили в здании региональное отделение гестапо, с кабинетами на верхних этажах и камерами в подвале.

Месяц назад дворец бомбили союзники. Подобная точность бомбометания была необычной. Тяжелые четырехмоторные «ланкастеры» и «летающие крепости», каждую ночь с ревом пролетавшие над Европой, часто промахивались, иногда поражая цели вообще не в том городе, однако истребители-бомбардировщики последнего поколения «лайтнинг» и «тандерболт» могли среди бела дня прокрадываться в тыл противника и поражать небольшие цели вроде моста или железнодорожной станции. Значительная часть западного крыла шато теперь превратилась в кучу изготовленных в семнадцатом веке нестандартных красных кирпичей и прямоугольных белых камней.

Тем не менее воздушный налет не достиг своей цели. Ремонтные работы были проведены очень быстро, телефонная связь была нарушена лишь на то время, которое потребовалось немцам для установки резервных коммутаторов. Все автоматическое оборудование и самые важные усилители междугородней связи находились в подвале, который не слишком пострадал.

Вот почему Флик оказалась здесь.

Шато располагалось с северной стороны площади, окруженное высокой стеной из каменных столбов с железной оградой, которую охраняли часовые в форме. К востоку находилась маленькая средневековая церковь, ее древние деревянные двери были широко распахнуты навстречу летнему воздуху и потоку прихожан. Напротив церкви, с западной стороны, находилось здание муниципалитета, управляемого ультраконсервативным мэром, почти не имевшим разногласий с нацистскими оккупационными властями. С южной стороны находились торговые ряды и бар под названием «Кафе де спорт». Флик сидела на открытом воздухе возле бара, дожидаясь, пока церковный колокол перестанет звонить. На столике перед ней стоял бокал местного белого вина, тонкий и прозрачный. Она так и не сделала ни одного глотка.

Флик была британским офицером в звании майора. Официально она принадлежала к Корпусу медсестер первой помощи — чисто женского формирования, который, естественно, называли «ФЭНИЗ».[3] Но это было лишь прикрытие. На самом деле она служила в секретной организации под названием «Управление специальных операций», занимавшейся диверсиями в тылу врага. В свои двадцать восемь лет Флик была одним из самых старых оперативных работников. Уже не в первый раз она была на краю гибели. Она научилась жить, постоянно находясь под угрозой, и справляться со страхом, но когда она смотрела на охрану шато с ее стальными касками и мощными винтовками, сердце словно сжимала чья-то холодная рука.

Три года назад Флик стремилась преподавать французскую литературу в британском университете, прививая студентам любовь к энергичному Гюго, мудрому Флоберу, страстному Золя. Она работала в Военном министерстве, где переводила французские документы, когда ее вдруг пригласили в гостиничный номер на конфиденциальную беседу и спросили, не хочет ли она заняться чем-то опасным.

Без долгих раздумий она согласилась. Шла война, и все ребята, с которыми она была знакома в Оксфорде, каждый день рисковали своей жизнью, так почему бы ей не сделать то же самое? Через два дня после Рождества 1941 года она приступила к обучению в УСО.

Через шесть месяцев она уже работала курьером, перевозя французским группам Сопротивления послания из штаб-квартиры УСО, расположенной в Лондоне на Бейкер-стрит, 64. В те дни радиопередатчиков было мало, а подготовленных радистов еще меньше. Флик должна была прыгнуть с парашютом, с помощью фальшивых документов добраться до места назначения, найти группу Сопротивления, передать ей приказы и получить ответ, а также жалобы и запросы на оружие и боеприпасы. На обратном пути ее подхватывал самолет, обычно это был трехместный «вестерн лисандер», достаточно миниатюрный, чтобы садиться и взлетать с травяной площадки длиной не более шестисот метров.

Затем Флик получила повышение, занявшись диверсионной работой. Как правило, сотрудники УСО были офицерами, и теоретически считалось, что местные бойцы Сопротивления являются их «подчиненными». На практике участники Сопротивления не подчинялись воинской дисциплине, так что оперативники должны были завоевывать их готовность к взаимодействию своим упорством, осведомленностью и авторитетностью.

Работа была опасной. Вместе с Флик курс обучения закончили шестеро мужчин и три женщины, и вот теперь, спустя два года, в строю осталась лишь она одна. Двое точно погибли: одного застрелила «милиция», ненавистная французская полиция безопасности, второй погиб, когда его парашют не раскрылся. Остальные были схвачены, их допрашивали и пытали, после чего они исчезли в немецких лагерях. Флик выжила потому, что она была безжалостна, обладала хорошей реакцией, а ее стремление к безопасности доходило едва ли не до паранойи.

Рядом с ней сидел ее муж Мишель, руководитель ячейки Сопротивления под кодовым наименованием «Белянже»,[4] базировавшейся в Реймсе, городе с кафедральным собором, который находился в пятнадцати километрах отсюда. Готовый рискнуть своей жизнью, Мишель сидел, откинувшись на спинку стула и положив правую ногу на левое колено, в руке он держал бокал бледного, водянистого пива, типичного для военного времени. Его беспечная усмешка завоевала ее сердце еще тогда, когда Флик училась в Сорбонне и писала дипломную работу по этике Мольера — с началом войны ее пришлось забросить. Тогда он был беспечным молодым преподавателем философии, которого обожала масса студенток.

Он и сейчас оставался самым сексуальным мужчиной из всех, кого ей доводилось видеть. Высокий, волосы всегда чересчур длинные, он с небрежной элегантностью носил мятые костюмы и вылинявшие рубашки. Его голос словно приглашал немедленно отправиться в постель, а взгляд голубых глаз заставлял любую девушку почувствовать, будто она единственная женщина на земле.

Нынешняя операция дала Флик прекрасную возможность провести несколько дней с мужем, но эти дни не были счастливыми. Они, правда, не ссорились, но привязанность Мишеля как-то поблекла, словно он соблюдал формальность. Флик чувствовала себя оскорбленной. Инстинкт говорил ей, что он увлечен другой. Мишелю было всего тридцать пять лет, и его небрежное очарование все еще действовало на молодых женщин. Плохо было и то, что из-за войны после свадьбы они в основном жили врозь. А в Сопротивлении и за его пределами немало на все согласных французских девушек, с горечью думала Флик.

Она все еще его любила. Не так, как раньше, — она больше не боготворила его, как в первые дни их медового месяца, не стремилась посвятить свою жизнь тому, чтобы сделать его счастливым. Утренний туман романтической любви рассеялся, и в ясном свете дня их супружеской жизни она теперь видела, что он тщеславен, занят только собой и ненадежен. Но когда он переключал на нее свое внимание, она по-прежнему ощущала себя единственной, любимой и прекрасной.

Его обаяние действовало и на мужчин, он был выдающимся лидером, отважным и харизматичным. План операции они разрабатывали вместе с Флик. Они будут атаковать дворец в двух местах, тем самым разделив защитников на две части, затем внутри перегруппируются, создав единую группу, которая проникнет в подвал, найдет помещение с основным оборудованием и взорвет его.

Они располагали поэтажным планом здания, который им предоставила Антуанетта Дюпер, руководившая группой женщин, которые убирали шато каждый вечер. Она также приходилась Мишелю тетей. Уборщицы начинали работать в семь часов, с началом вечерней молитвы, и сейчас Флик могла видеть некоторых из них, предъявлявших специальные пропуска охране у кованых железных ворот. На рисунке Антуанетты был указан вход в подвал, но больше никаких деталей, так как это была запретная зона, открытая только для немцев, и там убирались солдаты.

Подготовленный Мишелем план атаки базировался на данных МИ-6, британской разведывательной службы, согласно которым дворец охраняло подразделение Ваффен СС — в три смены по двенадцать человек в каждой. Работавшие в здании гестаповцы не входили в состав боевых частей и скорее всего даже не были вооружены. Ячейка «Белянже» могла выделить для атаки пятнадцать бойцов, и сейчас они уже были расставлены по местам — среди верующих в церкви и праздношатающихся на площади, скрывая оружие под одеждой или в сумках и вещевых мешках. Если данные МИ-6 были точны, в данном случае Сопротивление имело численный перевес.

Тем не менее Флик не оставляло беспокойство, а сердце сжималось от дурных предчувствий. Когда она рассказала Антуанетте об оценках МИ-6, та нахмурилась и сказала, что, как ей кажется, их там больше. Антуанетта была не глупа — она работала личным секретарем Жозефа Лаперьера, главы предприятия по производству шампанского, вплоть до того момента, когда оккупация уменьшила его доходы и место секретаря заняла его собственная жена, — и вполне могла не ошибаться.

Мишель так и не смог разрешить противоречие между оценкой МИ-6 и догадками Антуанетты. Он жил в Реймсе, и никто из его группы не знал обстановки в Сан-Сесиле. Для дальнейшего проведения разведки времени уже не было. Если у сил Сопротивления нет численного превосходства, с ужасом думала Флик, то они вряд ли справятся с дисциплинированными немецкими солдатами.

Она огляделась по сторонам, выискивая на площади знакомых людей, которые вроде бы просто прогуливались, а на самом деле выжидали момента убить или быть убитыми. Возле галантерейного магазина, разглядывая выставленный в витрине рулон тускло-зеленой ткани, стояла Женевьева — высокая двадцатилетняя девушка с пистолетом-пулеметом «стэн»[5] под легким летним пальто. У бойцов Сопротивления это оружие пользовалось большой популярностью, так как его можно было разделить на три части и носить в небольшой сумке. Женевьева вполне могла быть именно той девушкой, на которую положил глаз Мишель, и в то же время Флик содрогалась от ужаса при мысли о том, что через несколько секунд ее может скосить вражеский огонь.

По вымощенной булыжником площади к церкви направлялся семнадцатилетний, еще более молодой Бертран — светловолосый парень с энергичным лицом, который держал под мышкой завернутый в газету автоматический «кольт» 45-го калибра. Союзники сбросили на парашютах тысячи таких «кольтов». Из-за его возраста Флик сначала вычеркнула Бертрана из состава боевой группы, но он умолял, чтобы его взяли, а она нуждалась в людях и в конце концов уступила. Флик надеялась, что его юношеская бравада сохранится и после начала стрельбы.

Прислушиваясь к звону колокола и вроде бы докуривая сигарету, стоял Альбер, чья жена в это утро родила ребенка — девочку, так что у Альбера была дополнительная причина на то, чтобы остаться сегодня в живых. В руке он держал бумажный пакет, вроде бы доверху наполненный картошкой, хотя на самом деле это были ручные гранаты № 36.

В общем, на площади все выглядело вполне нормально — кроме одного момента. Возле церкви стоял огромный, мощный спортивный автомобиль. Это была одна из самых быстрых машин в мире — «испано-сюиза» французского производства с авиационным двигателем V12. Над высоким, роскошного вида серебристым радиатором возвышалась фигурка летящего аиста, сама машина была небесно-голубого цвета.

Она приехала сюда полчаса назад. На водителе, красивом мужчине примерно сорока лет, был элегантный гражданский костюм, но он не мог не быть немецким офицером — кто еще рискнул бы ездить на такой машине? Его спутница, высокая, эффектная рыжеволосая женщина в зеленом шелковом платье и замшевых туфлях на высоких каблуках, выглядела шикарно — так могут выглядеть только француженки. Мужчина установил на треногу фотоаппарат и принялся снимать шато. Женщина смотрела на всех с вызовом, словно понимала, что провожающие ее взглядом неряшливо одетые горожане мысленно называют ее шлюхой.

Несколько минут назад мужчина напугал Флик, попросив сфотографировать его со своей дамой на фоне шато. Он говорил вежливо, с обворожительной улыбкой, в его речи слышался лишь намек на германский акцент. В этот решающий момент любая помеха просто сводила с ума, но Флик чувствовала, что если она откажется, это может вызвать неприятности, тем более что она изображала местную жительницу, которой нечего больше делать, кроме как убивать время в уличном кафе. Поэтому она отреагировала так, как это сделало бы большинство французов, — с холодным безразличием удовлетворила просьбу немца.

В этом был элемент фарса: британская разведчица-нелегал стоит за фотоаппаратом, немецкий офицер со своей девкой улыбаются ей в объектив, а церковный колокол отсчитывает последние секунды до взрыва. Офицер поблагодарил ее и предложил заплатить за выпивку. Она очень твердо отказалась — ни одна французская девушка не станет пить с немцем, если не хочет, чтобы ее называли шлюхой. Он понимающе кивнул, и она вернулась к мужу.

Офицер явно не находился на службе и как будто был не вооружен, так что не представлял опасности, но его присутствие все равно раздражало Флик. Последние несколько секунд спокойствия она ломала над этим голову и в конце концов поняла, что не верит в то, что он действительно турист. В его поведении была настороженность, несвойственная тем, кто наслаждается красотами старой архитектуры. Его женщина была именно такой, какой казалась, но вот он был не тем, за кого себя выдавал.

Прежде чем Флик успела понять, кто же он такой, колокол перестал звонить.

Мишель осушил бокал и тыльной стороной ладони вытер губы.

Флик и Мишель встали. С нарочитой небрежностью они направились к выходу из кафе и встали в дверях, незаметно заняв наиболее безопасное положение.

Дитер Франк заметил девушку, сидевшую за столиком кафе, сразу, как только въехал на площадь. Он всегда замечал красивых женщин, и сейчас он сразу отметил ее физическую привлекательность. Это была пепельная блондинка со светло-зелеными глазами, возможно, с примесью немецкой крови — такое нередко бывало на северо-востоке Франции, расположенной так близко от границы. Небольшое, стройное тело было завернуто в похожее на мешок платье, которое, правда, дополнялось ярко-желтым шарфом из дешевого хлопка, — по его мнению, это был намек на очаровательный французский стиль. При разговоре он заметил первоначальную вспышку страха, обычную для французов при приближении немецких оккупантов, но почти сразу же на ее хорошеньком лице появился плохо скрытый вызов, и это заинтересовало немца.

Ей составлял компанию привлекательный мужчина, которого она не особенно интересовала, — вероятно, муж. Дитер попросил ее сделать снимок только для того, чтобы с ней заговорить. В Кельне у него была жена и двое хорошеньких детей, парижскую квартиру он делил со Стефанией, но это не мешало ему заигрывать с другими девушками. Красивые женщины — это как великолепные картины импрессионистов, которые он коллекционировал: владея одной, ты уже хочешь получить другую.

Французские женщины — самые красивые в мире. У французов вообще все красиво: мосты, бульвары, мебель, даже столовый фарфор. Дитер любил парижские ночные клубы, шампанское, фуа-гра и горячие багеты. Ему нравилось покупать галстуки и рубашки в «Шарве», легендарном магазине по продаже рубашек, располагавшемся напротив отеля «Ритц». Будь его воля, он бы всегда с удовольствием жил в Париже.

Он понятия не имел, откуда у него взялись подобные пристрастия. Его отец был профессором музыки — единственного вида искусства, в котором бесспорными мастерами были не французы, а немцы. Однако Дитеру сухая академическая жизнь, которую вел его отец, казалась чрезвычайно скучной, и он привел в ужас своих родителей, став полицейским — одним из первых в Германии полицейских с университетским дипломом. К 1939 году он был начальником уголовной полиции Кельна. В мае 1940 года, когда танки генерала Гудериана пересекли реку Маас и, совершив триумфальный поход по Франции, за неделю достигли Ла-Манша, Дитер, поддавшись эмоциям, подал заявление о переводе в армию. Благодаря опыту работы в полиции его немедленно направили в разведку. Он бегло говорил по-французски и довольно хорошо по-английски, поэтому ему поручили допросы пленных. У него был талант к такой работе, и это доставляло ему чувство глубокого удовлетворения, так как он получал информацию, которая могла помочь его армии. В Северной Африке достигнутые им результаты были отмечены самим Роммелем.

При необходимости он всегда был готов прибегнуть к пыткам, но ему нравилось убеждать людей другими, более мягкими методами. Именно так он заполучил Стефанию. Хладнокровная, чувственная и умная, она владела парижским магазином по продаже дамских шляп — чрезвычайно шикарных и до неприличия дорогих. Но у нее была бабушка-еврейка. Она лишилась магазина, провела полгода во французской тюрьме и уже направлялась в лагерь, в Германию, когда Дитер ее спас.

Он мог ее просто изнасиловать — она явно этого ждала. Никто бы не стал протестовать, никто бы не стал его наказывать. Вместо этого он ее накормил, дал новую одежду, устроил в просторной ванной комнате своей квартиры и обращался с нежным вниманием, пока наконец в один прекрасный вечер после ужина с фуа де вё[6] и бутылкой «Ля Таш»[7] не соблазнил ее на кушетке прямо перед горящим камином.

Правда, сегодня она служила ему прикрытием. Он снова работал на Роммеля. Фельдмаршал Эрвин Роммель, прозванный «Лисой пустыни», теперь командовал группой армий Б, оборонявшей Северную Францию, а немецкая разведка ожидала высадки союзников этим летом. У Роммеля не хватало людей, чтобы охранять сотни миль уязвимого побережья, поэтому он разработал смелую стратегию гибкого реагирования: его батальоны находились вдали от побережья, готовые быстро переместиться туда, куда потребуется.

Британцы это знали — у них тоже была разведывательная служба. Их план заключался в том, чтобы замедлить ответ Роммеля, нарушив его коммуникации. Днем и ночью британские и американские бомбардировщики наносили удары по автомобильным и железным дорогам, мостам и туннелям, железнодорожным вокзалам и сортировочным станциям. А силы Сопротивления взрывали электростанции и заводы, устраивали крушения поездов, перерезали телефонные линии и посылали девочек-подростков подсыпать песок в баки грузовиков и танков.

Задачей Дитера было определить ключевые коммуникации, которые могут стать целью диверсий, и оценить способность Сопротивления их атаковать. За последние несколько месяцев со своей базы в Париже он объехал всю Северную Францию, облаивая сонных часовых и нагоняя страх на ленивых начальников, усиливая меры безопасности на железнодорожных станциях, в вагонных депо, автопарках и пунктах управления полетами на аэродромах. Сегодня он должен был нанести неожиданный визит на телефонный узел чрезвычайной стратегической важности. Через это здание проходил весь телефонный обмен Верховного командования в Берлине с немецкими силами в Северной Франции. Сюда относились и телетайпные сообщения, с помощью которых теперь пересылалось большинство приказов. Если бы станция была уничтожена, немецкие системы связи пришли бы в негодность!

Союзники явно знали об этом и пытались разбомбить этот объект — с ограниченным успехом, так что он был первоочередным кандидатом для атаки сил Сопротивления. Тем не менее режим безопасности здесь, по мнению Дитера, никуда не годился. Возможно, это было связано с влиянием гестапо, отделение которого находилось в том же здании. Государственная тайная полиция — так расшифровывалось слово «гестапо» — занималась вопросами государственной безопасности, и людей там зачастую продвигали по службе благодаря лояльности к Гитлеру и восторженному отношению к фашизму, а не из-за их ума и способностей. Дитер провел здесь уже полчаса, сделал массу снимков, но ответственные за охрану объекта так к нему и не подошли, и он постепенно закипал.

Тем не менее, когда церковный колокол перестал звонить, из-за высоких кованых ворот дворца важной походкой вышел гестаповский офицер в форме майора и направился прямо к Дитеру.

— Отдай мне фотоаппарат! — на плохом французском крикнул он.

Дитер отвернулся, делая вид, что не слышал.

— Дворец запрещено фотографировать, придурок! — крикнул гестаповец. — Ты что, не видишь, что это военный объект?

— Вы очень долго ждали, чтобы сообщить мне об этом, — повернувшись к нему, спокойно ответил Дитер на немецком языке.

Офицер опешил — люди в гражданской одежде обычно боялись гестапо.

— О чем вы говорите? — уже не так агрессивно сказал он.

Дитер посмотрел на часы.

— Я здесь уже тридцать две минуты. Я давно мог сделать с десяток фотографий и спокойно уехать. Это вы отвечаете за безопасность?

— А вы кто?

— Майор Дитер Франк из личного штаба фельдмаршала Роммеля.

— Франк! — воскликнул офицер. — Я вас помню.

Дитер посмотрел на него внимательнее.

— Боже мой! — наконец сказал он. — Вилли Вебер?

— Штурмбаннфюрер[8] Вебер к вашим услугам! — Как и большинство офицеров гестапо, Вебер имел эсэсовское звание, который он считал более престижным, чем полицейское.

— Ну, будь я проклят! — сказал Дитер. Теперь было понятно, почему здесь проблемы с безопасностью.

В двадцатых годах Вебер и Дитер были молодыми полицейскими и вместе служили в Кельне. Дитер успешно делал карьеру, у Вебера ничего не получалось. Вебер завидовал успеху Дитера и объяснял его исключительно привилегированным происхождением сослуживца (на самом деле происхождение Дитера было не особенно привилегированным, но так казалось Веберу — сыну грузчика).

В конце концов Вебера уволили. В голове у Дитера постепенно всплывали подробности: случилась автомобильная авария, собралась толпа. Вебер запаниковал и применил оружие, застрелив какого-то зеваку.

Дитер не видел его пятнадцать лет, но мог предположить, как сложилась его карьера: он вступил в нацистскую партию, стал внештатным организатором, поступил на службу в гестапо, упомянув про свою полицейскую подготовку, и быстро пошел вверх в этой компании озлобленных посредственностей.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Вебер.

— По поручению фельдмаршала проверяю вашу систему охраны.

— Система охраны у нас на высоте! — ощетинился Вебер.

— Для какой-нибудь колбасной фабрики — да. Ты оглянись по сторонам. — Дитер махнул рукой в сторону городской площади. — Что, если эти люди участвуют в Сопротивлении? Они могут снять твоих часовых в считаные секунды. — Он указал на высокую девушку в легком летнем пальто, надетом поверх платья. — Что, если у нее под пальто пистолет? Что, если…

Он вдруг осекся.

Он понял, что этот пример, которым он иллюстрировал свои рассуждения, был не просто фантазией. Бессознательно он зафиксировал на площади людей, выстроившихся в боевой порядок. Маленькая блондинка и ее муж укрылись в баре. Двое мужчин в дверях церкви зашли за колонны. Высокая девушка в летнем пальто, секунду назад рассматривавшая витрину, теперь стояла в тени его машины. Дитер увидел, что ее пальто распахнулось, и, к своему изумлению, он осознал, что его выдумка оказалась пророческой: под пальто оказался пистолет-пулемет с откидным прикладом, как раз такого типа, какой предпочитали бойцы Сопротивления.

— Боже мой! — сказал он.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вспомнил, что у него нет пистолета.

А где Стефания? Он огляделся по сторонам, моментально погрузившись в состояние, близкое к панике, но она стояла за ним, терпеливо дожидаясь окончания его разговора с Вебером.

— Ложись! — крикнул он.

И тут прогремел взрыв.

Флик стояла в дверях «Кафе де спорт» за спиной Мишеля, поднявшись на цыпочки, чтобы видеть происходящее у него из-за плеча. Она была насторожена, сердце бешено стучало, мышцы напряглись, но в голове как будто текла не кровь, а ледяная вода, — Флик следила за обстановкой и оценивала ее с холодной отстраненностью.

Отсюда было видно восемь человек часовых: двое у ворот проверяли пропуска, двое стояли в воротах, двое патрулировали окрестности шато за кованой оградой и еще двое стояли на верхней площадке короткой лестницы, ведущей к главному входу в шато. Однако основные силы Мишеля должны были обойти ворота стороной.

Длинная северная сторона церкви составляла часть стены, окружавшей территорию шато. Северный трансепт примерно на метр выступал над автостоянкой, некогда бывшей частью декоративного сада. До Великой французской революции у здешнего графа был свой персональный вход в церковь — маленькая дверь в стене трансепта. Более ста лет назад дверь была заколочена и залеплена штукатуркой, и так оставалось вплоть до сегодняшнего дня.

Час назад некогда работавший в карьере пенсионер по имени Гастон вошел в пустую церковь и аккуратно разместил в нижней части заделанного прохода четыре стограммовых бруска желтой пластиковой взрывчатки. Вставив детонаторы, он соединил их вместе, чтобы все они взорвались одновременно, и подсоединил пятисекундный запал к взрывателю нажимного действия. После этого он засыпал участок пеплом из собственной кухонной печи, чтобы это место не бросалось в глаза, а для большей скрытности поставил перед дверью старую деревянную скамью. Довольный своей работой, он опустился на колени и начал молиться.

Через несколько секунд после того, как церковный колокол перестал звонить, Гастон поднялся на ноги, прошел несколько шагов из нефа в трансепт, нажал на взрыватель и быстро нырнул за угол. С готических сводов посыпалась накопившаяся за столетия пыль, но никто не пострадал, так как во время службы в трансепте никого не было.

После взрыва на площади воцарилась гнетущая тишина. Все застыли на месте: охрана у ворот, часовые, патрулирующие изгородь, гестаповский майор и хорошо одетый немец с гламурной любовницей. Флик, полная дурных предчувствий, напряженно вглядывалась в площадь и пространство за оградой. На автостоянке от семнадцатого века сохранился каменный фонтан с тремя замшелыми херувимами, резвящимися там, где некогда текли струи воды. Вокруг сухой мраморной чаши были припаркованы грузовик, бронемашина, «мерседес»-седан, выкрашенный в серо-зеленые цвета немецкой армии, и два черных «ситроена» модели «траксьон-авант», которые предпочитали располагавшиеся во Франции гестаповцы. Бак одного из «ситроенов» сейчас заполнял немецкий солдат с помощью бензонасоса, почему-то находящегося прямо перед высоким окном дворца. Несколько секунд не было заметно никакого движения. Затаив дыхание, Флик ждала.

Среди собравшихся в церкви было десять вооруженных бойцов. Священник, который не сочувствовал Сопротивлению и соответственно не был предупрежден, должно быть, радовался, что столько народу пришло на вечернюю службу, обычно не очень популярную. Возможно, он удивлялся тому, что, несмотря на теплую погоду, некоторые пришли в пальто, но после четырех лет строгой экономии многие пообносились, и человек мог прийти в церковь в плаще просто потому, что у него не было пиджака. Флик надеялась, что теперь священник уже все понял. Сейчас все десять человек должны были вскочить со своих мест, выхватить оружие и броситься к новенькой дырке в стене.

Наконец все они показались снаружи. Сердце Флик забилось от гордости и страха, когда она увидела, как эта разношерстная армия в старых кепках и поношенных ботинках бежит через автостоянку к парадному входу шато, топая ногами по пыльной земле и держа на изготовку свое разнокалиберное оружие — пистолеты, револьверы, винтовки и даже один автомат. Они еще не начали стрелять, потому что пытались как можно ближе подобраться к зданию до того, как начнется стрельба.

Мишель увидел их одновременно с ней. Он не то хмыкнул, не то вздохнул, и Флик поняла, что он испытывает те же смешанные чувства гордости за их мужество и опасения за их жизнь. Теперь нужно было отвлечь внимание охраны. Мишель поднял свою винтовку «ли-энфилд» номер 4, которые бойцы Сопротивления называли «канадскими винтовками», так как многие из них изготавливались в Канаде, прицелился, подтянул двухпозиционный спусковой крючок и выстрелил. Натренированным движением он тут же передернул затвор, так что оружие снова было готово к бою.

Звук выстрела нарушил воцарившееся было на площади потрясенное молчание. Один из стоявших возле ворот охранников вскрикнул и упал, и Флик ощутила жестокое удовольствие от того, что он уже не станет стрелять в ее товарищей. Для всех остальных выстрел Мишеля послужил сигналом открыть огонь. Стоявший на паперти юный Бертран сделал два выстрела, по звуку скорее напоминавших разрывы хлопушки. Для точной стрельбы из пистолета он находился слишком далеко от ворот, поэтому ни в кого не попал. Стоявший рядом с ним Альбер потянул за кольцо гранату и швырнул ее за ограду; высоко взмыв вверх, она упала и взорвалась в винограднике, бессмысленно разметав в воздухе растительность. Флик хотелось со злостью крикнуть, чтобы они не палили понапрасну, выдавая свое расположение, но она хорошо понимала, что лишь лучшие и к тому же хорошо подготовленные бойцы смогли бы проявить сдержанность в тот момент, когда стрельба уже началась. Из-за спортивной машины открыла огонь Женевьева, в ушах Флик загремел оглушающий треск ее «стэна». Ее стрельба оказалась более эффективной, упал еще один охранник.

Немцы наконец начали действовать. Часовые укрылись за каменными колоннами или улеглись на землю и стали возиться с оружием. Гестаповский майор тщетно пытался достать из кобуры свой пистолет. Рыжая повернулась и пустилась бежать, но ее сексуальные туфли зацепились за булыжное покрытие, и она упала. Ее мужчина упал на нее сверху, закрыв своим телом, и Флик решила, что она правильно предположила в нем военного, так как гражданский не знал бы, что сейчас безопаснее лечь на землю, нежели бежать.

Часовые открыли огонь и почти сразу же попали в Альбера. Флик видела, как он пошатнулся и схватился за горло. Ручная граната, которую он собирался бросить, выпала у него из рук. Тут в него попали во второй раз, теперь уже в лоб. Он упал замертво, и Флик с горечью подумала о родившейся утром девочке, у которой уже нет отца. Стоявший рядом Бертран заметил катившуюся по вековым каменным ступеням ребристую гранату и бросился внутрь как раз в тот момент, когда граната взорвалась. Флик ждала, когда он появится вновь, но он не появлялся, и она с мучительным чувством подумала, что он или убит, или ранен, или просто ошеломлен.

Бежавшая от церкви группа остановилась на автостоянке и открыла огонь по оставшимся шестерым охранникам. Четверо часовых у ворот попали под перекрестный огонь тех, что находились на территории, и тех, кто был на площади, и в считаные секунды были убиты — остались лишь двое на ступеньках дворца. План Мишеля работает, с надеждой подумала Флик.

Однако находившиеся в доме вражеские войска, которые располагали временем, чтобы взяться за оружие и подобраться к окнам и дверям, начали стрелять, снова изменив соотношение сил. Теперь все зависело от их численности.

Несколько мгновений пули сыпались градом, и Флик прекратила подсчет. Затем она с тревогой поняла, что во дворце оказалось больше стрелков, чем ожидалось. Люди из церкви, которые уже должны были находиться внутри здания, отступили под защиту припаркованных на стоянке автомашин. В отношении численности расположенных здесь вражеских солдат Антуанетта была права, а в МИ-6 ошибались. По их оценке, военнослужащих здесь было всего двенадцать, однако бойцы Сопротивления наверняка подстрелили шестерых, а еще четырнадцать до сих пор вели огонь.

Флик яростно выругалась. В такого рода войне силы Сопротивления могли одержать победу лишь при внезапной атаке, располагая большим численным превосходством. Если они не сломят неприятеля прямо сейчас, то окажутся в очень тяжелой ситуации. По мере того как секунды уходили за секундами, начинали сказываться армейская дисциплина и подготовка. В затяжном конфликте регулярные войска всегда побеждают.

На верхнем этаже здания со звоном разлетелось высокое старинное окно, и в него высунулся ствол пулемета. Благодаря высокой точке обстрела пулемет сразу нанес чудовищный ущерб бойцам Сопротивления, укрывшимся на автостоянке. Флик с тоской смотрела, как ее люди один за другим падали и истекали кровью возле высохшего фонтана, всего двое или трое из них все еще продолжали стрельбу.

Все кончено, в отчаянии подумала Флик. Они оказались в меньшинстве и проиграли. Она уже ощущала во рту горький вкус поражения.

В это время Мишель вел стрельбу по пулеметчику.

— С земли мы не сможем его достать! — сказал он. Он окинул взглядом крыши зданий, колокольню и верхний этаж мэрии. — Если бы я смог пробраться в кабинет мэра, то сделал бы оттуда точный выстрел.

— Подожди. — У Флик пересохло во рту. Она не может помешать ему рискнуть своей жизнью, как бы ей этого ни хотелось, но она может повысить его шансы. — Женевьева! — изо всех сил крикнула она.

Женевьева обернулась к ней.

— Прикрой Мишеля!

Женевьева энергично кивнула и открыла огонь из-за спортивной машины, посылая пули в окна шато.

— Спасибо, — обращаясь к Флик, сказал Мишель, выскочил из укрытия и стремительно побежал через площадь, направляясь к мэрии.

Женевьева продолжала стрелять, двигаясь в сторону паперти. Ее огонь отвлекал людей в шато, давая Мишелю шанс пересечь площадь. Но тут слева от Флик последовала вспышка. Посмотрев туда, она заметила гестаповского майора, распластавшегося у стены мэрии и целившегося в Мишеля.

На большом расстоянии было трудно попасть из пистолета в движущуюся цель, но майору может повезти, со страхом подумала Флик. У нее был строжайший приказ наблюдать и докладывать, ни при каких обстоятельствах не ввязываясь в перестрелку, но теперь она подумала: «К черту!» В висевшей на плече сумке она носила свое личное оружие — девятимиллиметровый автоматический «браунинг». Флик предпочитала его привычному для УСО «кольту», так как у «браунинга» в обойме было тринадцать патронов вместо семи, плюс можно было использовать те же девятимиллиметровые патроны «парабеллум», что и в «стэне». Выхватив пистолет из сумки, она сняла его с предохранителя, взвела курок, вытянула руку и дважды выстрелила в майора.

Она промахнулась, но пули откололи куски стены возле самого его лица, и майор поспешно опустил голову.

Мишель продолжал бежать.

Майор быстро пришел в себя и снова поднял пистолет.

Приближаясь к цели, Мишель также приближался и к майору, уменьшая дальность стрельбы. Мишель выстрелил в майора из своей винтовки, но промахнулся, и майор, сохраняя спокойствие, сделал ответный выстрел. На сей раз Мишель упал, и у Флик вырвался крик ужаса.

Ударившись о землю, Мишель попытался встать, но у него ничего не получилось. Флик попыталась успокоиться. Мишель все еще жив, лихорадочно размышляла она. Женевьева добралась до паперти, и ее огонь отвлекал внимание врагов, засевших в шато. Шансы спасти Мишеля у Флик были. Это было нарушением приказа, но никакие приказы не могли заставить ее бросить мужа, чтобы он истек здесь кровью. Кроме того, если она оставит его здесь, его схватят и допросят. Как руководитель ячейки «Белянже», Мишель знал все имена, все адреса, все пароли. Его поимка стала бы настоящей катастрофой.

Выбора не было.

Она снова выстрелила в майора и снова промахнулась, но продолжала нажимать на спусковой крючок. Непрерывный огонь заставил противника отступить вдоль стены в поисках укрытия.

Флик выбежала на площадь. Уголком глаза она видела владельца спортивной машины, который все еще лежал на своей любовнице, защищая ее от огня. «А ведь я совсем о нем забыла, — с внезапной тревогой подумала Флик. — Что, если он вооружен?» Ведь тогда он с легкостью может ее застрелить. Но никаких выстрелов так и не последовало.

Добравшись до лежавшего на спине Мишеля, она опустилась на одно колено, повернулась в сторону мэрии и дважды выстрелила наугад — чтобы отвлечь внимание майора. После этого она посмотрела на мужа.

К облегчению Флик, его глаза были открыты, он дышал. Кровь, кажется, сочилась из левой ягодицы.

— Вроде ты получил пулю в задницу, — сказала она по-английски.

— Ужасно болит, — ответил он по-французски.

Она снова повернулась в сторону мэрии. Отступив на двадцать метров, майор пересек узкую улицу и бросился к дверям магазина. На сей раз Флик потратила несколько секунд на то, чтобы тщательно прицелиться, и сделала четыре выстрела. Витрина магазина разлетелась на куски, майор отшатнулся и упал на землю.

— Постарайся подняться, — сказала Флик по-французски, обращаясь к Мишелю. Он перекатился на живот, застонав от боли, встал на одно колено, но раненая нога его не слушалась. — Давай быстрее! — сказала она. — Если ты здесь останешься, тебя убьют. — Схватив его за рубашку, она с усилием поставила Мишеля на ноги. Он оперся на здоровую ногу, но не смог выдержать собственного веса и тяжело привалился к ней. Поняв, что он не сможет идти, Флик в отчаянии застонала.

Обернувшись к мэрии, она увидела, что майор встает. Лицо его было в крови, но он как будто не был серьезно ранен. Флик предположила, что он получил поверхностные ранения от разлетевшегося стекла, но, возможно, еще способен стрелять.

Оставалось только одно: она должна взвалить Мишеля на себя и вынести его в безопасное место.

Опустившись на колени, она обхватила его вокруг бедер и взвалила на плечо классическим жестом пожарного. Мишель был высоким, но худым — сейчас такими были многие французы. В любом случае ей показалось, что сейчас она упадет. Флик пошатнулась, на секунду почувствовала головокружение, но все же удержалась на ногах.

Через мгновение она сделала шаг вперед.

Шатаясь, Флик поплелась вперед. Возможно, майор в нее стрелял, но она не могла быть в этом уверена, так как на площади по-прежнему не смолкала пальба: стреляли из шато, стреляла Женевьева, стреляли с автостоянки уцелевшие бойцы Сопротивления. Страх, что пуля в любой момент может ее поразить, придал ей силы, и Флик перешла на неровный бег. Она направлялась на юг, к ближайшему выходу с площади. Пробегая мимо лежавшего на рыжей немца, она на миг встретилась с ним взглядом и прочитала в нем удивление и невольное восхищение. Затем она врезалась в стоявший возле кафе столик, опрокинула его и едва не упала, но сумела удержаться на ногах и побежала дальше. В окно бара попала пуля, по стеклу побежала паутина трещин. Мгновение спустя она завернула за угол, оказавшись вне зоны видимости майора. И оба живы, с благодарностью подумала она, — по крайней мере на ближайшие несколько минут.

До сих пор она не думала о том, куда теперь направится. Два дорожных велосипеда ждали ее в паре кварталов отсюда, но столько она Мишеля не пронесет. Тем не менее на этой улице жила Антуанетта Дюпер — всего в нескольких шагах отсюда. Антуанетта не участвовала в Сопротивлении, но достаточно ему сочувствовала, чтобы снабдить Мишеля планом шато. К тому же Мишель приходился ей племянником, так что она ни в коем случае его не отвергнет.

В любом случае у Флик нет альтернативы.

Антуанетта жила на первом этаже здания со внутренним двором. Подойдя к открытым воротам, находившимся всего в нескольких метрах от площади, Флик, шатаясь, проскользнула под арку. Распахнув дверь, она опустила Мишеля на плитки пола.

Тяжело дыша, она изо всех сил принялась стучать в дверь Антуанетты.

— Кто там? — спросил дрожащий голос. Напуганная стрельбой Антуанетта не хотела открывать.

— Скорей, скорей! — задыхаясь, сказала Флик. Она старалась говорить тихо — некоторые из соседей могли сочувствовать нацистам.

Дверь не открылась, но голос Антуанетты стал ближе.

— Кто там?

— Ваш племянник ранен, — инстинктивно не называя имен, сказала Флик.

Дверь открылась. Лицо Антуанетты — державшейся очень прямо пятидесятилетней женщины в хлопчатобумажном платье, когда-то шикарном, а теперь хоть и выцветшем, но хорошо отутюженном — было бледным от страха.

— Мишель! — сказала она и опустилась на колени. — Это серьезно?

— Это больно, но я не умираю, — сквозь стиснутые зубы сказал Мишель.

— Бедняжка. — Ласковым жестом она откинула волосы с его потного лба.

— Давайте внесем его внутрь, — нетерпеливо сказала Флик.

Она взяла его за руки, а Антуанетта — под колени; Мишель вскрикнул от боли. Вместе они внесли его в гостиную и опустили на выцветший бархатный диван.

— Позаботьтесь о нем, пока я отыщу машину, — сказала Флик и снова выбежала на улицу.

Стрельба постепенно стихала. Все быстро кончилось. Пробежав по улице, Флик завернула за один угол, затем за второй.

Возле закрытой булочной стояли две машины с работающими двигателями: ржавый «рено» и автофургон с поблекшей надписью, некогда означавшей «Бланшиссери Биссе» (прачечная Биссе). Фургон принадлежал отцу Бертрана, его удалось заправить бензином потому, что фирма стирала простыни для тех гостиниц, в которых останавливались немцы. «Рено» был сегодня украден в Шалоне, и Мишель поменял на нем регистрационные номера. Флик решила забрать легковушку, оставив фургон для тех, кто сможет выбраться из той бойни, которая сейчас продолжалась возле шато.

— Жди здесь пять минут, потом уезжай, — коротко сказала она водителю фургона. Подбежав к машине, она запрыгнула на пассажирское сиденье и скомандовала: — Поехали, быстро!

За рулем «рено» сидела Жильберта, девятнадцатилетняя девушка с длинными темными волосами, красивая, но глупая. Флик не понимала, почему та оказалась в Сопротивлении — типаж был совсем другой. Вот и сейчас вместо того, чтобы завести машину, Жильберта спросила:

— Куда ехать?

— Я тебе покажу — только, ради Христа, скорее!

Жильберта включила сцепление, и машина поехала.

— Налево, потом направо, — сказала Флик.

В последовавшие две минуты бездействия на нее наконец обрушилось ощущение провала. Ячейка «Белянже» практически уничтожена. Альбер и другие погибли. Женевьева, Бертран и те, кто еще мог выжить, вероятно, обречены на пытки.

И все это зря. Телефонный узел не пострадал, немецкие линии связи остались в целости и сохранности. Флик переживала, ощущая свою никчемность. Она пыталась понять, в чем ошибка. Может, не следовало предпринимать лобовую атаку на охраняемый военный объект? Не обязательно — план вполне мог бы сработать, если бы данные МИ-6 не оказались неточными. Тем не менее, теперь думала она, было бы безопаснее проникнуть в здание какими-то тайными путями. Это повысило бы шансы Сопротивления на то, чтобы уничтожить ценное оборудование.

Жильберта остановилась у входа во внутренний двор.

— Разверни машину, — приказала Флик и выскочила наружу.

Мишель лежал лицом вниз на диване со спущенными брюками, что выглядело довольно унизительно. Антуанетта, надев очки, стояла возле него на коленях и рассматривала его ягодицы.

— Кровотечение уменьшилось, но пуля все еще там, — сказала она.

На полу возле дивана стояла ее сумочка, содержимое которой Антуанетта вывалила на маленький стол — вероятно, когда искала очки. Взгляд Флик упал на листок бумаги в картонной обложке, с печатью, на котором была наклеена фотография Антуанетты. Это был пропуск в шато. В этот момент в голову Флик пришла одна идея.

— У дома стоит машина, — сказала она.

Антуанетта по-прежнему изучала рану.

— Его нельзя перевозить.

— Если он здесь останется, боши[9] его убьют. — Словно мимоходом взяв в руки пропуск, Флик спросила Мишеля: — Как ты себя чувствуешь?

— Возможно, сейчас я смогу ходить, — сказал он. — Боль уменьшается.

Флик опустила пропуск в свою наплечную сумку. Антуанетта этого не заметила.

— Помогите мне его поднять.

Женщины подняли Мишеля на ноги. Антуанетта натянула на него синие полотняные брюки и застегнула потертый ремень.

— Оставайтесь в доме, — сказала Флик Антуанетте. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел вас с нами. — Она еще только начала прорабатывать свою идею, но уже знала, что просто умрет, если хоть малейшее подозрение падет на Антуанетту и ее уборщиц.

Обняв Флик за плечи, Мишель тяжело привалился к ней. Она приняла на себя его вес, и Мишель кое-как вышел из дома на улицу. К тому времени, когда они добрались до машины, он весь побелел от боли. Жильберта с ужасом смотрела на них в окно.

— Выйди из машины и открой дверь, идиотка! — зашипела на нее Флик. Жильберта выскочила из машины и распахнула заднюю дверь. С ее помощью Флик засунула Мишеля на заднее сиденье.

Женщины поспешно расположились спереди.

— Давайте выбираться отсюда, — сказала Флик.

Дитер был встревожен и испуган. Когда стрельба начала затухать и сердцебиение вернулось к норме, он начал размышлять над тем, что видел. Он не предполагал, что Сопротивление способно на такую тщательно спланированную и аккуратно исполненную операцию. На основании того, что он узнал за последние несколько месяцев, Дитер считал, что рейды его бойцов обычно сводятся к быстрому удару и немедленному отходу. Но сейчас он впервые увидел их в действии. У них хватало оружия и явно не было недостатка в боеприпасах — в отличие от немецкой армии! Но что хуже всего — они вели себя бесстрашно. На Дитера произвели сильное впечатление стрелок, который бежал через площадь, девушка со «стэном», которая прикрывала его огнем, а больше всего — маленькая блондинка, которая подобрала раненого стрелка на пятнадцать сантиметров выше ее ростом и вынесла с площади в безопасное место. Подобные люди могут представлять большую опасность для оккупационных войск. Они совсем не походили на преступников, с которыми Дитер имел дело в кельнской полиции. Преступники были тупыми, ленивыми, трусливыми и жестокими. Эти бойцы Сопротивления были настоящими воинами.

Однако их поражение предоставило ему редкую возможность.

Когда Дитер убедился, что стрельба прекратилась, он поднялся на ноги и помог встать Стефании. Ее щеки горели, она тяжело дышала. Держа его за руки, она заглянула ему в лицо.

— Ты спас меня, — сказала она. В глазах ее стояли слезы. — Ты прикрыл меня собой как щитом.

Он стряхнул грязь с ее губы. Собственная галантность его удивила — этот жест был совершенно инстинктивным. Размышляя об этом, он вовсе не был уверен, что действительно хотел отдать свою жизнь ради спасения Стефании. Он попытался свести все к шутке.

— Такому прекрасному телу нельзя причинять никакого ущерба, — сказал он.

Она начала плакать.

Взяв ее за руку, он повел ее через площадь к воротам.

— Давай войдем внутрь, — сказал он. — Ты сможешь там немного посидеть.

Когда они вошли на территорию, Дитер заметил, что в стене церкви зияла дыра. Это объясняло, каким образом главные силы попали внутрь.

Вышедшие из здания солдаты Ваффен СС разоружали атакующих. Дитер пристально рассматривал бойцов Сопротивления. Большинство из них было убито, но некоторые лишь ранены, а один или два как будто сдались в плен невредимыми. Некоторых из них нужно будет допросить.

До сих пор его работа носила оборонительный характер. В сущности, все, что он мог сделать, — это укрепить ключевые объекты против атак Сопротивления, усилив меры безопасности. Случайно захваченные пленники дают немного информации. Но совсем другое дело — когда у вас под рукой несколько пленных, входящих в состав большой и явно хорошо организованной ячейки. Это дает шанс перейти в атаку.

— Вот вы — приведите врача к этим заключенным! — крикнул он сержанту. — Я хочу их допросить. Не дайте им умереть.

Хотя Дитер был не в форме, по его манере поведения сержант признал в нем старшего по званию.

— Есть! — ответил он.

Дитер проводил Стефанию вверх по лестнице и через величественные двери далее в широкий холл. Вид был потрясающий: полы из розового мрамора, высокие окна с вычурными шторами, запыленные стены с этрусскими мотивами на зелено-розовой штукатурке и потолок с поблекшими херувимами. Некогда, решил Дитер, эта комната была уставлена великолепной мебелью: столиками с высокими зеркалами, стоящими между окон, сервантами, покрытыми золоченой бронзой, изящными креслами на позолоченных ножках, картинами, написанными масляными красками, огромными вазами, маленькими мраморными статуэтками. Разумеется, теперь все это исчезло, сменившись рядами наборных панелей, возле которых стояли стулья, и переплетением проводов на полу.

Телефонистки, кажется, выбежали наружу и жались позади дома, но теперь, когда стрельба прекратилась, некоторые из них стояли возле остекленной двери, в наушниках и с нагрудными микрофонами, гадая, можно ли вернуться внутрь. Усадив Стефанию за наборную панель, Дитер подозвал к себе одну из телефонисток.

— Мадам, — вежливым, но повелительным тоном пофранцузски сказал он, — пожалуйста, принесите этой даме чашку кофе.

С ненавистью посмотрев на Стефанию, женщина вышла вперед.

— Конечно, мсье.

— С коньяком. Она испытала шок.

— У нас нет коньяка.

Коньяк у них был, но они не хотели давать его любовнице немца. Дитер не стал спорить.

— Тогда только кофе, но побыстрей, иначе будут неприятности.

Похлопав Стефанию по плечу, он отпустил ее и через двустворчатую дверь прошел в восточное крыло. Как можно было видеть, шато состояло из серии гостиных, переходящих одна в другую — как в Версале. Здесь тоже все было уставлено наборными панелями, но выглядели они более солидно, провода были аккуратно уложены в уходившие вниз, в подвал, деревянные желоба. Дитер решил, что обстановка в холле выглядела такой беспорядочной из-за того, что аппаратуру пришлось перенести сюда после бомбардировки западного крыла. Некоторые из окон были заложены — несомненно, для светомаскировки против воздушных атак, но на остальных тяжелые шторы были открыты, и Дитер предположил, что женщины не любят работать в постоянной темноте.

В конце восточного крыла находился лестничный колодец, и Дитер спустился вниз. В полуметре от лестницы находилась стальная дверь, сразу за ней стояли небольшой стол и стул, и Дитер предположил, что здесь обычно сидит охранник. Вероятно, дежурный оставил свой пост, когда началась стрельба. Дитер беспрепятственно вошел внутрь, про себя отметив допущенное нарушение безопасности.

Обстановка здесь разительно отличалась от пышных верхних этажей. Триста лет назад эти помещения предназначались для размещения кухонь, кладовых и проживания десятков слуг, поэтому здесь были низкие потолки, голые стены и каменные полы, а в некоторых комнатах даже земляные. Дитер двинулся вперед по широкому коридору. На каждой двери красовалась аккуратная табличка с надписью на немецком языке, но Дитер все равно заглядывал внутрь. Слева, вдоль фасада здания, располагалось сложное оборудование большого телефонного узла: генератор, мощные батареи и переплетения проводов. Справа, с задней стороны, находились помещения, принадлежащие гестапо: фотолаборатория, большая комната без проводов для подслушивания разговоров Сопротивления и тюремные камеры с глазками в дверях. Подвал был укреплен на случай воздушной атаки: все окна заложены, стены обложены песком, а потолки усилены стальными балками и залиты бетоном. Очевидно, это было сделано на случай бомбардировки союзников.

В конце коридора находилась дверь с надписью «Допросная». Дитер вошел внутрь. В первой комнате были голые стены, яркое освещение и мебель, характерная для стандартной комнаты для допросов: дешевый стол, жесткие стулья и пепельница. Дитер прошел в следующую комнату. Тут освещение было уже не таким ярким, а стены выложены кирпичом. Здесь находились заляпанный кровью столб с крючками для подвешивания людей, стойка для зонтов с деревянными дубинками и стальными прутьями, больничный хирургический стол с зажимом для головы и ремнями для рук и ног, аппарат для пытки электротоком и запертый ящик, в котором, возможно, находились наркотики и шприцы для подкожных инъекций. Это была камера пыток. Дитер уже не раз посещал подобные помещения, но они все равно вызывали у него чувство отвращения, и ему каждый раз приходилось убеждать себя, что информация, которую собирают в такого рода местах, помогает спасти жизни молодых немецких солдат, чтобы они смогли вернуться к своим женам и детям, а не погибнуть в бою. Но все равно это место вызывало в нем чувство содрогания.

Сзади послышался шум, Дитер вздрогнул и резко обернулся. Увидев, кто стоит в дверях, он испуганно отступил назад.

— Боже мой! — сказал он, глядя на приземистую фигуру, лицо которой из-за резкого освещения в соседней комнате находилось в тени. — Кто вы такой? — спросил Дитер и сам почувствовал, что в его голосе слышится страх.

Фигура вышла из тени и превратилась в человека в форменной рубашке гестаповского сержанта. Он был низеньким и толстым, с пухлым лицом, очень светлые волосы были подстрижены так коротко, что он казался лысым.

— Что вы здесь делаете? — с франкфуртским акцентом спросил он.

Дитер уже пришел в себя и, хотя камера пыток по-прежнему действовала ему на нервы, с привычной властностью сказал:

— Я майор Франк. Ваша фамилия!

Сержант сразу стал почтительным.

— Беккер, господин майор. К вашим услугам.

— Как можно скорее доставьте сюда заключенных, Беккер, — сказал ему Дитер. — Тех, кто может ходить, нужно доставить немедленно, остальных — после того, как их осмотрит врач.

— Слушаюсь, господин майор.

Беккер ушел. Вернувшись в допросную, Дитер присел на твердый стул. Он думал о том, как много информации можно получить от этих заключенных. Возможно, они знают только то, что связано с этим городком. Если ему не повезет и если конспирация у них хорошо поставлена, то каждый из них, возможно, знает лишь кое-что о делах своей ячейки. С другой стороны, идеальной конспирации не существует. Некоторые неизбежно накапливают информацию о своей собственной и других ячейках Сопротивления. Дитер мечтал о том, как одна ячейка по цепочке приведет его к другой, и за недели, оставшиеся до вторжения союзников, он сможет нанести Сопротивлению серьезный ущерб.

Заслышав шаги в коридоре, он выглянул наружу. К нему вели заключенных. Первой шла женщина, которая прятала под пальто пистолет-автомат. Дитер был доволен. Когда среди заключенных находятся женщины, это очень полезно. На допросе женщины могут проявлять такое же упорство, что и мужчины, но зачастую можно заставить мужчину говорить, избивая женщину в его присутствии. Эта дама была высокой и сексуальной — что ж, тем лучше. Кажется, она не ранена.

Жестом остановив конвоировавшего ее солдата, Дитер заговорил с женщиной по-французски.

— Как вас зовут? — дружеским тоном спросил он.

Она смерила его надменным взглядом.

— А зачем мне вам об этом говорить?

Он пожал плечами. Такой уровень сопротивления легко преодолеть. Он воспользовался ответом, который помог ему уже сотню раз.

— Ваши родственники могут спрашивать, не находитесь ли вы в заключении. Если мы будем знать ваше имя, то сможем им об этом сообщить.

— Меня зовут Женевьева Дели.

— Красивое имя для красивой женщины.

Следующим был мужчина лет шестидесяти, раненный в голову и к тому же прихрамывающий.

— Мне кажется, для таких дел вы немного староваты, — сказал Дитер.

— Это я установил заряды, — с вызовом сказал мужчина.

— Ваше имя?

— Гастон Лефевр.

— Запомните одну вещь, Гастон, — доброжелательно сказал Дитер. — Боль будет длиться столько, сколько вы захотите. Когда вы решите с ней покончить, она прекратится.

Когда мужчина понял, с чем столкнулся, в его глазах появился страх.

Дитер довольно кивнул.

— Следующий!

Следующим был мальчишка, с виду не старше семнадцати лет, симпатичный парнишка, который был страшно испуган.

— Ваше имя?

Тот помедлил, явно находясь в состоянии шока, и, подумав, сказал:

— Бертран Биссе.

— Добрый вечер, Бертран, — любезно сказал Дитер. — Добро пожаловать в ад.

У мальчишки был такой вид, словно ему дали пощечину.

Дитер его отпустил.

Появился Вилли Вебер, за которым следовал Беккер — словно злая собака на цепи.

— Как ты сюда попал? — грубо спросил Вебер.

— Просто вошел, — сказал Дитер. — Ваша система безопасности ни к черту не годится.

— Чепуха! Ты только что видел, как мы отбили серьезное нападение!

— В котором участвовали десять мужчин и несколько девушек!

— Мы их разгромили, остальное неважно.

— Подумай вот о чем, Вилли, — рассудительно сказал Дитер. — Они смогли незаметно для вас подобраться вплотную, прорваться на территорию и убить по меньшей мере шесть отличных немецких солдат. Я подозреваю, что ты победил их только потому, что они недооценили силы противника. А в этот подвал я спокойно прошел потому, что часовой оставил свой пост.

— Он храбрый немец, он хотел принять участие в бою.

— Господи, дай мне силы! — с отчаянием сказал Дитер. — Во время боя солдат не должен оставлять свой пост, чтобы участвовать в бою, он должен выполнять приказы!

— Мне незачем выслушивать от тебя лекции по воинской дисциплине.

Дитер на время уступил.

— А у меня нет желания их читать.

— Чего же ты тогда хочешь?

— Я собираюсь допросить пленных.

— Это работа гестапо.

— Не будь идиотом. Фельдмаршал Роммель предложил именно мне, а не гестапо, сделать так, чтобы Сопротивление нанесло как можно меньший ущерб его коммуникациям в случае вторжения союзников. Эти заключенные могут дать мне бесценную информацию, так что я намерен их допросить.

— Только не у меня! — упрямо сказал Вебер. — Я сам их допрошу и направлю результаты Роммелю.

— Союзники могут вторгнуться уже этим летом — сейчас не время бороться за сферы влияния.

— Никогда не следует игнорировать эффективно действующую организацию.

Дитер едва не вскрикнул от негодования. Нервно сглотнув, он решил поступиться самолюбием и предложил компромисс:

— Давай допросим их вместе.

Вебер победно улыбнулся:

— Ни в коем случае.

— Это значит, что мне придется действовать через твою голову.

— Если сможешь.

— Конечно, смогу. Ты добьешься всего лишь отсрочки.

— Это ты так думаешь.

— Ты полный кретин! — резко сказал Дитер. — Боже, храни фатерлянд[10] от таких патриотов, как ты! — Резко повернувшись, он выскочил из комнаты.

Жильберта и Флик оставили позади Сан-Сесиль, направляясь по узкой проселочной дороге в город Реймс. Жильберта гнала машину так быстро, как только могла. Флик настороженно прочесывала взглядом дорогу, которая то взбегала по низким холмам, то спускалась вниз, неспешно извиваясь между виноградниками. Продвижение вперед замедлялось множеством перекрестков, однако их большое количество исключало для гестапо возможность блокировать все пути из Сан-Сесиля. Тем не менее Флик нервно кусала губы, беспокоясь о том, что их может остановить случайный патруль. Она вряд ли сможет объяснить немцам, почему мужчина на заднем сиденье истекает кровью после огнестрельного ранения.

Обдумывая ситуацию, она поняла, что не может отвезти Мишеля домой. После того как в 1940 году Франция капитулировала и Мишель демобилизовался, он не вернулся в Сорбонну, а поехал в свой родной город, где стал заместителем директора школы и создал ячейку Сопротивления (что и было его действительным намерением). Он жил в доме своих покойных родителей — очаровательном особняке, располагавшемся неподалеку от кафедрального собора. Однако, решила Флик, сейчас ему туда ехать нельзя. Его знают слишком многие. Хотя участники Сопротивления часто не знали адреса друг друга (в интересах безопасности их сообщали только в тех случаях, когда необходимо было встретиться или что-то доставить), Мишель был руководителем, так что его соратники в основном знали, где он живет.

В Сан-Сесиле несколько членов группы должны были взять живыми. Очень скоро их начнут допрашивать. В отличие от британских агентов бойцы французского Сопротивления не носили при себе капсулы с ядом. Единственное, что можно было наверняка сказать о допросах, — что в конечном счете говорить начинают все. Иногда гестаповцы теряли терпение, иногда от чрезмерного рвения они убивали допрашиваемых, однако при достаточной решимости и осторожности они могли заставить даже самую сильную личность предать своих лучших товарищей. Никто не может вечно переносить мучения.

Поэтому Флик должна была исходить из того, что дом Мишеля известен врагу. Куда же его теперь следует отвезти?

— Как он там? — с беспокойством спросила Жильберта.

Флик взглянула на заднее сиденье. Глаза Мишеля были закрыты, но дышал он нормально. Он заснул, и для него это самое лучшее. Флик смотрела на него с нежностью. Нужно, чтобы о нем кто-то позаботился — по крайней мере день или два. Она повернулась к Жильберте. Молодая и незамужняя, она, вероятно, все еще живет с родителями.

— Где ты живешь? — спросила Флик.

— В пригороде, на Рут-де-Сернэ.

— Одна?

Жильберта почему-то испугалась.

— Да, конечно, одна.

— Это дом, квартира, комната?

— Двухкомнатная квартира.

— Мы едем туда.

— Нет!

— Почему? Ты боишься?

Жильберта явно оскорбилась.

— Нет, не боюсь.

— Что же тогда?

— Я не доверяю соседям.

— Там есть черный ход?

— Да, с переулка, который идет вдоль небольшой фабрики, — неохотно сказала Жильберта.

— Кажется, это идеальный вариант.

— Да, вы правы, мы должны ехать ко мне. Просто я… Вы застали меня врасплох, только и всего.

— Извини.

Сегодня ночью Флик должна была вернуться в Лондон. В восьми километрах от Реймса, на лугу у деревни Шатель ее будет ждать самолет. Правда, неизвестно, сумеет ли он туда попасть, думала Флик. Ориентируясь по звездам, чрезвычайно трудно найти нужное поле возле маленькой деревни. Пилоты часто сбиваются с пути — собственно, это просто чудо, что они вообще когда-либо попадают туда, куда должны попасть. Она выглянула наружу. Ясное небо постепенно окрашивалось в темно-синие вечерние тона. Если погода не изменится, все будет залито лунным светом.

Не сегодня, так завтра, подумала она — как всегда.

Ее мысли переключились на товарищей, которые остались сзади. Умер ли молодой Бертран или остался жив? И что произошло с Женевьевой? Пожалуй, лучше бы их постигла смерть. Оставшись в живых, они подвергнутся пыткам. Сердце Флик содрогнулось от боли, когда она снова подумала о том, что привела их к поражению. Бертран, кажется, был ею увлечен. Он был слишком молод и потому испытывал чувство вины из-за того, что втайне любил жену своего командира. Лучше бы она приказала ему остаться дома. На исход сражения это бы не повлияло, и он бы чуть дольше оставался веселым, милым мальчишкой, а не стал бы трупом или еще чем-нибудь похуже.

Никто не может каждый раз побеждать, а когда на войне командиры проигрывают, их люди погибают. Это был неопровержимый факт, и все-таки она пыталась найти для себя утешение. Ей хотелось, чтобы их страдания были не напрасны. Возможно, опираясь на эти жертвы, ей в конце концов все-таки удастся одержать победу.

Она вспомнила о пропуске, который украла у Антуанетты, — он давал возможность нелегально проникнуть в шато. Группа может попасть туда под видом гражданских служащих. Она сразу отбросила мысль о том, чтобы выдать бойцов за телефонистов — это квалифицированная работа, тут нужно учиться. А вот метлой может махать каждый.

Заметят ли немцы, что уборщиц подменили? Вряд ли они обращают внимание на женщин, которые подметают пол. А французские телефонистки — не выдадут ли они? Возможно, здесь стоит рискнуть.

В УСО есть прекрасный отдел, который за пару дней может подделать любой документ, иногда даже собственными силами изготовляя для этого бумагу. Там смогут оперативно изготовить копии этого пропуска.

Флик испытывала чувство вины за то, что его украла. Должно быть, сейчас Антуанетта лихорадочно ищет его под диваном, выворачивает карманы и выходит с фонариком во внутренний двор. Когда она сообщит гестапо, что потеряла пропуск, у нее будут неприятности. Но в конце концов они просто выдадут ей замену. В этом смысле она невиновна. Если ее станут допрашивать, она будет упорно утверждать, что куда-то его засунула, искренне считая, что говорит правду. Кроме того, мрачно подумала Флик, если бы она попросила у нее разрешения, Антуанетта вполне могла бы ей отказать.

Разумеется, этот план имел один серьезный недостаток — все уборщицы были женщинами. Группа Сопротивления, которая проникла бы в шато под видом уборщиц, должна была состоять только из женщин.

«А собственно, почему бы и нет?» — подумала Флик.

Они въезжали в пригороды Реймса. Уже было темно, когда Жильберта остановилась возле низкого промышленного здания, окруженного высоким проволочным забором, и заглушила двигатель.

— Проснись! — затормошила Мишеля Флик. — Мы должны отвести тебя внутрь. — Мишель застонал. — Скорей! — добавила она. — Мы нарушаем комендантский час.

Две женщины вытащили его из машины. Жильберта указала на узкий проход, шедший вдоль фабричного здания. Мишель положил руки им на плечи, и они повели его по проходу. Дверь в стене вела на задний двор небольшого жилого здания. Они пересекли этот двор и вошли в дверь черного хода.

Дешевые квартиры располагались на пяти этажах, лифта в доме не было. К несчастью, квартира Жильберты находилась на чердаке. Флик показала, как нести раненого. Переплетя руки, они подхватили Мишеля за бедра и приняли на себя его вес. Чтобы удержать равновесие, он ухватился им за плечи. Так они пронесли его четыре этажа — к счастью, на лестнице никого не было.

Добравшись до нужной двери, они тяжело дышали. Они поставили Мишеля на ноги, и тот смог кое-как пройти внутрь, где тяжело рухнул на кресло.

Флик огляделась по сторонам. Это была типично девичья квартира, чистая и опрятная. Что еще важнее, в нее нельзя было заглянуть снаружи — в этом заключалось преимущество верхнего этажа. Мишель будет здесь в безопасности.

Жильберта засуетилась вокруг Мишеля, устраивая его поудобнее на подушках, осторожно вытирая лицо полотенцем и предлагая аспирин. Эти действия были заботливыми, но непрактичными — как и действия Антуанетты. Обычно он вызывал у женщин подобную реакцию, но только не у Флик. Отчасти он полюбил ее именно потому, что не смог противостоять вызову.

— Тебе нужен врач, — отрывисто сказала Флик. — Может, позвать Клода Буле? Раньше он нам помогал, но в последний раз, когда я с ним заговорила, он не захотел меня узнать. Мне показалось, что он был готов убежать, так он нервничал.

— Он стал бояться после того, как женился, — ответил Мишель. — Но ради меня он придет.

Флик кивнула. Для Мишеля многие готовы сделать исключение.

— Жильберта, приведи доктора Буле.

— Лучше я останусь с Мишелем.

Флик внутренне застонала. Такие, как Жильберта, годятся только на то, чтобы передавать сообщения, но и здесь встречаются осложнения.

— Делай то, что я тебе говорю! — твердо сказала Флик. — Мне нужно побыть вдвоем с Мишелем, прежде чем я вернусь в Лондон.

— А комендантский час?

— Если тебя остановят, скажешь, что идешь за доктором. Такое объяснение они принимают. Они могут пойти с тобой в дом Клода, чтобы убедиться, что ты говоришь правду, но сюда они не пойдут.

Жильберта явно была встревожена, однако надела на себя кардиган и ушла.

Флик уселась на ручку кресла и поцеловала Мишеля.

— Это была настоящая катастрофа, — сказала она.

— Я знаю. — Он возмущенно фыркнул. — Вот вам и хваленая МИ-6. Они должны были удвоить количество людей, о котором нам сообщили.

— Больше не буду доверять этим клоунам.

— Мы потеряли Альбера. Мне придется сообщить об этом его жене.

— Сегодня я возвращаюсь. Я заставлю Лондон прислать тебе другого радиста.

— Спасибо.

— Тебе придется выяснить, кто еще погиб, а кто жив.

— Если смогу. — Он вздохнул.

Она взяла его за руку.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как полный идиот. Такое ранение просто унизительно.

— А физически?

— Немного кружится голова.

— Тебе нужно что-нибудь выпить. Не знаю, что у нее есть.

— Шотландское виски как раз подойдет. — Еще до войны лондонские друзья Флик приучили Мишеля к виски.

— Оно чересчур крепкое. — Кухня находилась в углу гостиной. Флик открыла буфет и, к своему удивлению, увидела там «Дьюарз уайт лейбл». Британские агенты часто брали с собой виски, как для себя, так и для своих товарищей по оружию, но встретить подобный напиток у французской девушки было довольно необычно. Здесь также стояла початая бутылка красного вина, которое больше подходило для раненого. Налив полстакана, Флик долила его доверху водой из-под крана. Мишель с жадностью выпил — потеря крови вызывала у него жажду. Осушив стакан, он откинулся назад и закрыл глаза.

Флик сейчас с удовольствием выпила бы немного виски, но было бы некрасиво отказывать Мишелю и пить его самой. Кроме того, ей все еще нужен был трезвый ум. Она выпьет после того, как вновь окажется на британской земле.

Она осмотрелась по сторонам. На стене пара сентиментальных картинок, пачка старых журналов мод, книг нет. Флик сунулась в спальню.

— Что там тебе надо? — резко спросил Мишель.

— Просто осматриваюсь.

— Тебе не кажется, что в ее отсутствие это немного невежливо?

Флик пожала плечами:

— Вовсе нет. В любом случае мне нужно в туалет.

— Это снаружи. Вниз по лестнице и до конца по коридору — если я правильно помню.

Флик последовала его инструкциям. Находясь в туалете, она, однако, поняла, что с квартирой Жильберты что-то не так. Она всегда прислушивалась к своим инстинктам, которые уже не раз спасали ей жизнь.

— Здесь что-то не так, — вернувшись, сказала она Мишелю. — В чем тут дело?

Он пожал плечами, явно чувствуя себя неловко.

— Не знаю.

— Мне кажется, ты нервничаешь.

— Возможно, из-за того, что меня только что ранило в бою.

— Нет, не из-за этого. Из-за квартиры. — Это явно как-то связано со смущением Жильберты, с тем, что Мишель знает, где здесь находится туалет, и с этим виски. Она вошла в спальню и стала присматриваться. На этот раз Мишель ее уже не упрекал. Она огляделась по сторонам. На ночном столике стояла фотография мужчины с такими же, как у Жильберты, большими глазами и черными бровями — вероятно, ее отца. На стеганом покрывале лежала кукла. В углу находился умывальник с зеркальным шкафчиком над ним. Флик открыла дверцу шкафчика. Внутри находились бритва, чашка и помазок. Жильберта не такая уж невинная — какой-то мужчина оставался у нее на ночь достаточно часто, чтобы оставлять здесь свои бритвенные принадлежности.

Флик присмотрелась к ним повнимательнее. Бритва и помазок составляли единый комплект — с полированными костяными рукоятками. Она подарила этот комплект Мишелю на его тридцать второй день рождения.

Так вот оно что!

Флик была настолько шокирована, что на какой-то момент не могла сдвинуться с места.

Она подозревала, что он интересуется кем-то еще, но не представляла, что дело зашло так далеко. Тем не менее доказательство находилось у нее прямо перед глазами.

Она почувствовала боль. Как он мог ласкать другую женщину, когда она в Лондоне лежала одна в постели? Она повернулась и посмотрела на постель. Они занимались этим прямо здесь, в этой комнате. Это просто невыносимо.

Затем она пришла в бешенство. Она хранила ему верность, она страдала от одиночества — а он нет. Она чувствовала себя обманутой. От ярости она готова была взорваться.

Ворвавшись в соседнюю комнату, она остановилась перед Мишелем.

— Ты мерзавец! — сказала она по-английски. — Ты вшивый отвратительный мерзавец.

— Не надо сердить на меня, — ответил он ей на том же языке.

Он знал, что ей нравится его ломаный английский, но на сей раз это не сработало. Она переключилась на французский:

— Как ты мог меня предать с девятнадцатилетней дурехой?

— Это ничего не значит, просто она хорошенькая.

— Ты думаешь, от этого легче? — Флик знала, что в те дни, когда она была студенткой, а Мишель преподавателем, она привлекла его внимание тем, что спорила с ним на занятиях — французские студенты относились к своим преподавателям гораздо почтительнее, чем английские, а Флик вообще не слишком уважала авторитеты. Если бы Мишеля соблазнила похожая на нее женщина — например, Женевьева, которая ему не уступала, — ей было бы легче. Но он выбрал Жильберту — девушку, которую больше всего интересовал лак для ногтей.

— Я был одинок, — жалобно произнес Мишель.

— Избавь меня от этой душещипательной истории. Дело не в одиночестве — ты просто оказался слабым, бесчестным и ненадежным.

— Флик, дорогая, давай не будем ссориться. Только что убили половину наших друзей. Ты возвращаешься в Англию. Мы оба скоро можем умереть. Не покидай меня такой рассерженной.

— Как же я могу не сердиться? Ведь я оставляю тебя в объятиях этой проститутки!

— Она не проститутка…

— Давай не будем вдаваться в подробности. Я твоя жена, а ты делишь с ней постель.

Пошевелившись в кресле, Мишель сморщился от боли.

— Я признаю свою вину, — сказал он, пристально глядя на Флик своими голубыми глазами. — Я мерзавец. Но я тебя люблю и просто прошу простить меня на этот раз, потому что я могу снова тебя не увидеть.

Этому было трудно противостоять. Сопоставив пять лет замужества и интрижку с молодой девицей, она уступила. Она сделала шаг вперед. Мишель обнял руками ее ноги и уткнулся лицом в ее изношенное платье. Она погладила его по волосам.

— Ну ладно, — сказала она. — Ладно.

— Я так жалею об этом, — сказал он. — Я чувствую себя ужасно. Ты самая замечательная женщина из всех, кого я знаю, и даже из тех, о ком я слышал. Обещаю — такое больше не повторится.

В этот момент в комнату вошли Жильберта с Клодом. Флик вздрогнула и выпустила голову Мишеля из своих объятий. И тут же решила, что ведет себя глупо. Ведь это ее муж, а не Жильберты, и почему вдруг она не может с ним обниматься, пусть даже в чужой комнате? — злилась на себя Флик.

Жильберта казалась шокированной, обнаружив, что ее любовник обнимается здесь со своей женой, но быстро пришла в себя, и на ее лице появилось холодное безразличие.

Клод, приятный молодой врач, с озабоченным видом вошел в комнату вслед за ней.

Подойдя к Клоду, Флик расцеловала его в обе щеки.

— Спасибо, что пришли, — сказала она. — Мы вам очень признательны.

Клод посмотрел на Мишеля.

— Как ты себя чувствуешь, старина?

— У меня пуля в заднице.

— Тогда мне придется ее вынуть. — Его беспокойство исчезло, он сразу превратился в энергичного профессионала. — Положите на кровать полотенца, — обращаясь к Флик, сказал он, — потом снимите с него брюки и положите лицом вниз. А я пока помою руки.

Жильберта положила на свою кровать старые журналы и накрыла их полотенцами, тогда как Флик помогла Мишелю подняться и доковылять до постели. Когда он лег, Флик не удержалась от размышлений о том, сколько раз он здесь уже лежал.

Клод вставил в рану металлический инструмент и принялся искать пулю. Мишель закричал от боли.

— Прости, дружище, — озабоченно сказал Клод.

Флик едва ли не с удовольствием смотрела, как мучается Мишель на той самой постели, где он раньше кричал от порочного удовольствия. Она надеялась, что комната Жильберты навсегда запомнится ей именно такой.

— Давай скорее покончим с этим, — сказал Мишель.

Мстительное настроение Флик быстро прошло, ей стало жалко Мишеля.

— Кусай. Это поможет, — сказала она, пододвинув к его лицу подушку.

Мишель взял подушку в рот.

Клод снова воспользовался своим инструментом и на сей раз вытащил пулю. Несколько секунд кровь текла рекой, но затем кровотечение уменьшилось, и Клод наложил повязку.

— Несколько дней сохраняй максимальную неподвижность, — рекомендовал он Мишелю. Это означало, что тот должен остаться в квартире Жильберты. Правда, в таком состоянии ему будет не до секса, с мрачным удовлетворением подумала Флик.

— Спасибо, Клод, — сказала она.

— Рад был помочь.

— У меня есть еще одна просьба.

Клод явно испугался.

— Какая?

— Без четверти двенадцать я должна встретить самолет. Мне нужно, чтобы вы отвезли меня в Шатель.

— Почему бы Жильберте вас не отвезти на той самой машине, на которой она ко мне приезжала?

— Из-за комендантского часа. Но с вами мы будем в безопасности, вы же врач.

— То есть со мной должны ехать еще два человека?

— Три. Нужно, чтобы Мишель тоже держал фонарик. — Для подобных дел это была неизменная практика: четыре человека из Сопротивления держали фонарики по углам гигантской буквы L, указывая направление ветра и место посадки. Четыре небольших фонарика на батарейках нужно было направить на самолет, чтобы пилот их увидел. Можно было просто установить их на земле, но это было не так надежно, а если бы пилот не увидел того, что ожидал, он мог бы заподозрить ловушку и не приземлиться. По возможности следовало задействовать в этом деле четырех человек.

— И как я объясню все это полиции? На неотложный вызов не ездят с тремя сопровождающими.

— Мы придумаем какую-нибудь историю.

— Это слишком опасно!

— В такое время это займет всего несколько минут.

— Мари-Жанна меня убьет. Она говорит, что я должен думать о детях.

— У вас же нет детей.

— Она беременна.

Флик кивнула. Теперь понятно, почему доктор стал таким боязливым.

Мишель перекатился на спину и сел на кровати.

— Клод, я тебя умоляю, это очень важно, — схватив Клода за руку, сказал он. — Ты ведь сделаешь это для меня?

Мишелю было трудно отказать. Клод вздохнул.

— Когда?

Флик взглянула на часы. Было около одиннадцати.

— Прямо сейчас.

Клод посмотрел на Мишеля.

— Его рана может опять открыться.

— Я знаю, — сказал Мишель. — Пусть кровоточит.

Деревня Шатель состояла из нескольких зданий, расположенных на перекрестке: три фермерских дома, дома работников и пекарня, обслуживавшая окружающие фермы и хутора. Флик стояла на коровьем выгоне в полутора километрах от перекрестка, держа в руке фонарик размером с пачку сигарет.

Под руководством пилотов 161-й эскадрильи она в свое время прошла недельную подготовку по наведению самолетов. Это место отвечало параметрам, которые ей дали. Длина поля составляла около километра — «лисандеру»[11] для взлета и посадки требовалось шестьсот метров. Почва под ногами была твердой и ровной — без ската. В лунном свете расположенный неподалеку пруд был хорошо виден с воздуха, являясь хорошим ориентиром для пилотов.

Мишель и Жильберта стояли по прямой линии с наветренной стороны от Флик и тоже держали фонарики, тогда как Клод стоял в нескольких метрах от Жильберты, создавая таким образом посадочные огни в виде перевернутой буквы L. В удаленной местности вместо электрических фонариков можно было использовать костры, но здесь, возле деревни, было слишком опасно оставлять на земле их предательские следы.

Эти четыре человека образовывали, как шутили оперативники, комитет по приему. У Флик это всегда проходило тихо и организованно, однако менее дисциплинированные группы иногда действительно превращали посадку в празднество, когда группы людей отпускали шутки и курили сигареты, а из соседних деревень сбегались зрители. Это было опасно. Если пилот подозревал, что гестапо устроило засаду, он должен был быстро отреагировать. Инструкции для комитетов по приему гласили, что любой, кто подойдет к самолету не с той стороны, может быть застрелен пилотом. В действительности этого никогда не случалось, но однажды бомбардировщик переехал одного из зрителей и задавил его насмерть.

Ожидание самолета всегда было настоящей мукой. Если он не прилетит, Флик ждут еще двадцать четыре часа неослабного напряжения. Оперативник никогда не знает, появится ли самолет. И дело было не в том, что на Королевские ВВС нельзя положиться. Как объясняли Флик пилоты 161-й эскадрильи, вести самолет при лунном свете через сотни миль было чрезвычайно трудным делом. Пилот вычислял путь, определяя свое положение по направлению, скорости и времени полета, и пытался проверить результат по таким ориентирам, как реки, города, железнодорожные линии и леса. Проблема заключалась в том, что было невозможно точно определить, насколько машину сносит ветер. Кроме того, при лунном свете одна река очень походила на другую. Даже выйти в нужный район было довольно трудно, а ведь требовалось еще найти конкретную площадку.

Если луна скрывалась за облаками, задача становилась невыполнимой, и самолет вообще не взлетал.

Тем не менее ночь была ясной, так что Флик надеялась на лучшее. И действительно, за несколько минут до полуночи она явственно услышала шум одномоторного самолета — сначала слабый, он быстро нарастал, словно взрыв аплодисментов, и ей страшно захотелось домой. Флик начала мигать фонариком, высвечивая по азбуке Морзе букву Х. Если она высветит не ту букву, пилот заподозрит ловушку и улетит без приземления.

Самолет сделал один круг, затем резко пошел на посадку. Он приземлился справа от Флик, затормозил, развернулся между Мишелем и Клодом, проехал назад к Флик и снова развернулся против ветра, замкнув длинный овал, после чего замер, готовый к взлету.

Этим самолетом был «вестленд лисандер» — небольшой моноплан с высоким расположением крыльев, выкрашенный в черный цвет. Экипаж состоял из одного человека. Пассажирских сидений было два, но Флик встречала «лиззи»,[12] где их было четыре — третье на полу, а четвертое на багажной полке.

Пилот не стал заглушать двигатель — он должен был оставаться на земле всего несколько секунд.

Флик хотелось обнять Мишеля и пожелать ему выздоровления, но еще ей хотелось дать ему пощечину и сказать, чтобы он не прикасался к другим женщинам. Наверное, было только к лучшему, что у нее не было времени ни на то, ни на другое.

Одним рывком Флик вскарабкалась по металлической лестнице, резким движением открыла люк и забралась на борт самолета.

Пилот оглянулся, и Флик подняла вверх два больших пальца. Маленький самолет рванулся вперед, набирая скорость, затем оторвался от земли и стал резко набирать высоту.

В деревне несколько домов были освещены — жители деревни не заботились о светомаскировке. Когда Флик здесь приземлялась — с чудовищным опозданием, в четыре часа утра, — она видела с воздуха красный отсвет пекарни, а проезжая по деревне, ощущала запах свежего хлеба — подлинный аромат Франции.

Разворачиваясь, самолет наклонился, и Флик увидела освещенные лунным светом лица Мишеля, Жильберты и Клода — три светлых пятна на темном фоне пастбища. Когда самолет выровнялся и взял курс на Англию, она с неожиданной горечью поняла, что может никогда их больше не увидеть.

Дитер Франк ехал ночью на своей большой «испано-сюизе» в сопровождении молодого помощника, лейтенанта Ганса Гессе. Машине было уже десять лет, но ее массивный одиннадцатилитровый двигатель работал без устали. Вчера вечером Дитер обнаружил на правом крыле машины ровный ряд пулевых отверстий (напоминание о перестрелке на площади в Сан-Сесиле), но механических повреждений не было, так что, по его мнению, это только придавало машине больше привлекательности — словно дуэльный шрам на щеке прусского офицера.

На то время, пока они двигались по затемненным улицам Парижа, лейтенант Гессе замаскировал фары, а когда они выехали на дорогу, ведущую в Нормандию, снял с них чехлы. Машину вели по очереди, каждый по два часа, хотя Гессе, который обожал эту машину и боготворил своего командира, с радостью просидел бы за рулем всю дорогу.

Загипнотизированный видом пролетающих в свете фар проселочных дорог, охваченный полудремой Дитер пытался нарисовать будущее. Отвоюют ли союзники Францию, вытеснив из нее силы оккупантов? Мысль о поражении Германии была гнетущей. Может, будет достигнуто какое-то мирное урегулирование, по которому Германия отдаст Францию и Польшу, сохранив за собой Австрию и Чехословакию? Правда, это выглядело ненамного лучше. После волнующей жизни и чувственных удовольствий в Париже, со Стефанией, ему трудно было представить возвращение к повседневной жизни в Кельне, с женой и детьми. И для Дитера, и для Германии единственный удачный вариант заключался в том, чтобы армия Роммеля сбросила захватчиков обратно в море.

Незадолго до рассвета, хмурым утром, Гессе въехал в маленькую средневековую деревушку Ла-Рош-Гийон, расположенную на берегах Сены между Парижем и Руаном. На расположенном на краю деревни блокпосту он остановился, но там их уже ждали и быстро пропустили. Проехав мимо стоящих в тишине домов с закрытыми ставнями, они остановились у следующего КПП — у ворот древнего замка — и в конце концов въехали в вымощенный булыжником большой внутренний двор. Оставив Гессе в машине, Дитер вошел в здание.

Главнокомандующим немецкими войсками на Западе был фельдмаршал Герд фон Рунштедт, авторитетный генерал из старого офицерского сословия. У него в подчинении, отвечая за оборону побережья Франции, был фельдмаршал Эрвин Роммель, а замок Ла-Рош-Гийон являлся его штаб-квартирой.

Дитер Франк считал, что они с Роммелем во многом похожи. Оба были сыновьями учителей (отец Роммеля был директором школы), оба прочувствовали на себе ледяной снобизм германских военных, исходящий от таких людей, как фон Рунштедт. Однако в остальном они были очень разными. Дитер был сибаритом, наслаждавшимся всеми культурными и чувственными удовольствиями, которые могла предложить ему Франция. Роммель же был трудоголиком, который не пил, не курил и часто забывал поесть. Он был женат на единственной девушке, с которой когда-либо встречался, и три раза в день писал ей письма.

В холле Дитер встретил адъютанта Роммеля, майора Вальтера Гёделя — холодную личность с мощным интеллектом. Дитер уважал его, но никогда не любил. Вчера поздно вечером они разговаривали по телефону. Дитер обозначил проблему, которая возникла у него с гестапо, и сказал, что хотел бы как можно скорее увидеться с Роммелем. «Приезжайте к четырем часам утра», — сказал Гёдель. Роммель всегда усаживался за письменный стол к четырем часам утра.

Теперь Дитер гадал, правильно ли он поступил. Роммель ведь мог сказать: «Как вы смеете беспокоить меня подобными пустяками?» Впрочем, Дитер так не думал. Военачальники любят ощущать, что они владеют деталями, и Роммель почти наверняка окажет Дитеру ту поддержку, которую он просит. Но в этом никогда нельзя быть уверенным, особенно если командующий напряженно работает.

— Он хочет увидеть вас прямо сейчас, — коротко кивнув в знак приветствия, сказал Гёдель. — Идите сюда.

— Что слышно из Италии? — спросил Дитер, когда они шли по коридору.

— Только плохое, — сказал Гёдель. — Мы уходим из Арче.

Дитер понимающе кивнул. Немцы упорно сражались, но были не в состоянии остановить продвижение врага на север.

Секунду спустя Дитер входил в кабинет Роммеля. Это было большое помещение на первом этаже здания. Дитер с завистью отметил висевший на стене бесценный гобелен семнадцатого столетия. Здесь было совсем немного мебели — лишь несколько стульев и огромный древний письменный стол, показавшийся Дитеру одного возраста с гобеленом. На столе стояла одинокая лампа, за столом сидел небольшого роста мужчина с редеющими светлыми волосами.

— Господин фельдмаршал, прибыл майор Франк, — сказал Гёдель.

Дитер с беспокойством ждал. Роммель несколько секунд продолжал чтение, затем сделал на бумаге какую-то пометку. Он был похож на управляющего банком, просматривающего счета самых важных клиентов, — до тех пор, пока он не поднял взгляд. Франк уже видел его лицо, но оно не переставало его пугать. Это было лицо боксера — с приплюснутым носом, широким подбородком и близко посаженными глазами, излучавшее ничем не прикрытую агрессию, которая и сделала Роммеля легендарным военачальником. Дитер вспомнил историю о его первом бое во время Первой мировой войны. Командуя авангардом из трех человек, Роммель наткнулся на группу французов, состоявшую из двадцати солдат. Вместо того чтобы отступить и вызвать подкрепление, Роммель открыл огонь и сам напал на врага. Он чудом остался жив — но Дитер помнил высказывание Наполеона: «Пришлите мне удачливых генералов». С тех пор Роммель предпочитал внезапное наступление осторожному планомерному продвижению вперед. В этом он был полной противоположностью своему оппоненту по африканской кампании, Монтгомери, который никогда не атаковал противника, если не был уверен в победе.

— Садитесь, Франк, — отрывисто сказал Роммель. — Что вас беспокоит?

Дитер выучил это наизусть.

— В соответствии с вашими инструкциями я посещал ключевые объекты, которые могут подвергнуться атакам сил Сопротивления, и принимал меры по совершенствованию на них системы безопасности.

— Хорошо.

— Я также пытался оценить возможности сил Сопротивления по нанесению серьезного ущерба. Смогут ли они значительно подорвать нашу способность противостоять вторжению?

— И каков ваш вывод?

— Ситуация хуже, чем я себе представлял.

Роммель с досадой фыркнул, словно подтвердились его худшие предположения.

— Причины?

Роммель явно не собирался откусывать ему голову. Дитер немного успокоился. Он рассказал о вчерашней атаке в Сан-Сесиле: изобретательное планирование, хорошее вооружение и, что еще важнее, храбрость бойцов. Единственное, о чем он умолчал, — это красота светловолосой девушки.

Роммель встал и прошелся по ковру. Он смотрел на ковер, но Дитер был уверен, что он его не видел.

— Этого я и боялся, — сказал Роммель. Он говорил тихо, словно разговаривал сам с собой. — Я могу отразить вторжение даже с теми незначительными силами, которыми я располагаю — если только смогу сохранить мобильность и гибкость. Но если связь прервется, я проиграл.

Гёдель согласно кивнул.

— Я думаю, мы можем использовать атаку на телефонный узел в своих целях, — сказал Дитер.

Роммель повернулся к нему и криво улыбнулся:

— Господи, если бы все мои офицеры были такими, как вы! Ну, рассказывайте, как вы это сделаете!

Дитер почувствовал, что встреча идет по его сценарию.

— Если я смогу допросить захваченных пленных, они могут привести меня к другим группам. Если повезет, мы сможем до начала вторжения нанести Сопротивлению большой ущерб.

— Это похоже на бахвальство, — скептически заметил Роммель. У Дитера сжалось сердце. — Если бы это сказал кто-то другой, — снова заговорил Роммель, — я выставил бы его вон. Но я помню вашу работу в пустыне. Тогда вы заставили их сказать вам такие вещи, о которых они и сами едва догадывались.

Дитер был польщен.

— К сожалению, гестапо отказывается допустить меня к заключенным, — развивая свой успех, сказал он.

— Они полные кретины.

— Мне нужно ваше вмешательство.

— Конечно. — Роммель взглянул на Гёделя. — Позвоните на авеню Фош. — В Париже на авеню Фош, 84, находилась французская штаб-квартира гестапо. — Скажите им, что майор Франк допросит заключенных сегодня же, или следующий звонок будет с Берхтесгадена. — Роммель говорил о баварской крепости Гитлера. Фельдмаршал никогда не отказывался от своей привилегии непосредственного доступа к Гитлеру.

— Хорошо, — сказал Гёдель.

Обойдя вокруг старинного стола, Роммель снова сел.

— Пожалуйста, держите меня в курсе, Франк, — сказал он и вновь обратился к бумагам.

Дитер и Гёдель вышли из комнаты, после чего Гёдель проводил Дитера к выходу из замка.

Снаружи все еще было темно.

Флик приземлилась на военном аэродроме Темпсфорд, расположенном в восьмидесяти километрах к северу от Лондона, возле деревни Сэнди, графство Бедсфордшир. Холодный и влажный ночной воздух напоминал ей о том, что она вернулась в Англию. Она любила Францию, но здесь был ее дом.

Идя по взлетному полю, она вспоминала о том, как в детстве возвращалась с каникул. Завидев дом, ее мать всегда повторяла одно и то же: «Хорошо уезжать и хорошо возвращаться». Слова матери иногда приходили ей на ум в самые странные моменты.

Молодая женщина в форме капрала Корпуса медсестер первой помощи ждала ее возле мощного «ягуара», чтобы отвезти в Лондон.

— Какая роскошь! — устраиваясь на кожаном сиденье, сказала Флик.

— Я должна отвезти вас прямо на Орчард-корт, — сказала водитель. — Там ждут, чтобы выслушать ваш отчет.

Флик потерла глаза.

— Боже мой! — с чувством произнесла она. — Они что, думают, что нам вовсе не нужно спать?

Никак на это не отреагировав, водитель сказала:

— Надеюсь, операция прошла успешно, майор?

— СНВП.

— Прошу прощения?

— СНВП, — повторила Флик. — Это сокращение — ситуация нормальная, всё провалилось.

Женщина ничего не ответила. Флик решила, что та смутилась. Это очень мило, печально думала она, что еще есть девушки, которых шокируют казарменные шутки.

Когда быстроходная машина проезжала деревни Стивенэдж и Небуорт, начало светать. Флик смотрела из окна на скромные домики с растущими перед ними овощами, на деревенские почтовые отделения, где пухлые почтальонши с отвращением выдавали однопенсовые марки, на разносортные пивные с теплым пивом и разбитыми пианино и радовалась тому, что нацисты не зашли так далеко.

Это ощущение только укрепило ее решимость вернуться во Францию. Она хотела еще раз попытаться атаковать это шато. Она представила себе людей, оставшихся в Сан-Сесиле: Альбера, юного Бертрана, красивую Женевьеву и других — погибших или схваченных. Она думала об их родных, мучающихся неизвестностью или охваченных скорбью, и ее переполняла уверенность, что эта жертва будет не напрасной.

Нужно начинать прямо сейчас. Это хорошо, что ей придется немедленно отчитываться — она получит шанс прямо сейчас предложить новый план. Руководители УСО сначала отнесутся к этому настороженно, так как на подобные операции никто еще не посылал исключительно женские группы. Будут всяческие возражения, но ведь с новыми делами так бывает всегда.

К тому времени, когда они достигли северных предместий Лондона, уже полностью рассвело и то тут, то там встречались «ранние пташки»: почтальоны и молочники разносили свой груз, водители трамваев и автобусные кондуктора направлялись на работу. Признаки войны были видны повсюду: плакат, призывающий экономить, объявление в мясной лавке о том, что сегодня мяса не будет, целая улица из маленьких домиков, от которых после бомбежки остались одни руины. Тем не менее никто здесь не остановит Флик, не потребует у нее документы, не бросит ее в тюрьму, не станет пытать ее, чтобы получить информацию, и не отправит потом в вагоне для скота в лагерь, где она будет умирать от голода. Чувствуя, как напряжение от нелегальной жизни постепенно из нее выходит, Флик привалилась к спинке сиденья и закрыла глаза.

Когда она проснулась, машина уже свернула на Бейкер-стрит и проехала мимо дома номер 64 — личный состав не допускался в штаб-квартиру, чтобы во время допроса не выдать ее секреты. И действительно, многие не знали этот адрес. Въехав на Портман-сквер, машина остановилась возле жилого здания на Орчард-корт. Водитель выскочила наружу, чтобы открыть дверь.

Войдя в здание, Флик прошла в квартиру, занимаемую УСО. Когда она увидела Перси Твейта, ее настроение повысилось. Лысеющий пятидесятилетний мужчина с усами, напоминающими зубную щетку, относился к Флик по-отечески. Он был в гражданской одежде, никаких военных приветствий, к которым в УСО относились с пренебрежением.

— Судя по вашему лицу, все кончилось плохо, — сказал Перси.

Его сочувственный тон окончательно добил Флик. Происшедшая трагедия внезапно вновь на нее нахлынула, и она разрыдалась. Обняв ее, Перси похлопал Флик по спине. Она уткнулась лицом в его старый твидовый пиджак.

— Ладно-ладно! — сказал он. — Я уверен, что вы сделали все, что могли.

— О Господи, мне так неприятно, что я веду себя совсем по-женски!

— Если бы все мужчины так себя вели! — ответил Перси.

Отстранившись, Флик вытерла глаза рукавом.

— Не обращайте внимания.

Отвернувшись, он высморкался в большой платок.

— Чай или виски? — спросил Перси.

— Лучше чаю. — Флик огляделась по сторонам. Комната была заставлена убогой мебелью, спешно привезенной сюда в 1940 году и с тех пор так здесь и оставшейся: дешевый письменный стол, потертый ковер, разнородные стулья. Флик опустилась в расшатанное кресло. — Если я выпью спиртного, то сразу усну.

Она смотрела, как Перси приготовляет чай. Перси умел быть жестким, а мог проявить сочувствие. Неоднократно награжденный в Первую мировую войну, в двадцатые годы он стал боевым профсоюзным организатором, участвовавшим в 1936 году в Битве на Кейбл-стрит, когда кокни[13] атаковали фашистов, пытавшихся пройти маршем через еврейский пригород в Ист-Энде. Он будет задавать вопросы относительно ее плана, но отнесется к нему непредвзято.

Перси подал ей кружку чая с молоком и сахаром.

— Сегодня утром будет совещание, — сказал он. — Мне нужно до полудня представить шефу справку. Так что нам нужно спешить.

Отхлебнув сладкого чая, Флик ощутила приятный прилив энергии. Она рассказала о том, что произошло на площади Сан-Сесиля. Сидя за столом, Перси остро отточенным карандашом делал пометки.

— Нужно было отложить операцию, — закончила она. — Основываясь на сомнениях Антуанетты по поводу разведывательных данных, нужно было отложить рейд и направить вам радиограмму насчет того, что у противника численное превосходство.

Перси печально покачал головой:

— Откладывать сейчас ничего нельзя. Вторжение состоится уже на днях. Если бы вы меня запросили, то сомневаюсь, что это что-либо изменило. Что мы могли сделать? Мы же не могли направить вам еще людей. Думаю, мы приказали бы вам все равно атаковать. Нужно было попытаться. Этот телефонный узел имеет слишком важное значение.

— Что ж, это немного утешает. — Флик была рада, что Альбер умер не из-за ее тактической ошибки. Впрочем, это его не вернет.

— А с Мишелем все в порядке? — спросил Перси.

— Расстроен, но выздоравливает. — Когда Флик поступала на службу в УСО, то не сообщила, что ее муж участвует в движении Сопротивления. Если бы это стало известно, ее могли бы направить на другую работу. На самом деле она и сама в точности этого не знала, хотя и догадывалась. В мае 1940 года она находилась в Англии, куда приехала, чтобы навестить свою мать, а Мишель был в армии, как и большинство годных к военной службе французов, так что падение Франции застало их в разных странах. К тому времени, когда Флик вернулась во Францию для нелегальной работы и точно узнала, какую роль играет ее муж, на ее подготовку было затрачено слишком много усилий, она уже была слишком полезным сотрудником УСО, чтобы ее можно было уволить в связи с гипотетическими эмоциональными переживаниями.

— Никому не понравится, когда тебе всадят пулю пониже спины, — задумчиво сказал Перси. — Люди подумают, что ты убегал. — Он встал. — Ну, теперь вам лучше отправиться домой и немного поспать.

— Не сейчас, — сказала Флик. — Сначала мне хотелось бы выяснить, что мы будем делать дальше.

— Я собираюсь писать этот отчет…

— Нет, я имею в виду тот телефонный узел. Если это так важно, мы просто должны его уничтожить.

Он снова сел и посмотрел на нее проницательным взглядом.

— Что у вас на уме?

Она достала из сумочки пропуск Антуанетты и бросила его на стол.

— Это прекрасный способ проникнуть внутрь. Он используется уборщицами, которые каждый вечер приходят туда в семь часов.

Взяв в руки пропуск, Перси внимательно его рассмотрел.

— Умная девочка, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде восхищения. — Продолжайте.

— Я хочу вернуться.

На лице Перси отразилось недовольство, и Флик поняла, что он не хочет снова рисковать ее жизнью. Тем не менее он ничего не сказал.

— На этот раз я возьму с собой полноценную команду, — продолжала она. — У всех будет такой же пропуск. Чтобы проникнуть в шато, мы заменим собой уборщиц.

— Но, как я понимаю, это все женщины!

— Да. Мне нужна полностью женская группа.

Он кивнул:

— Здесь немногие будут против этого возражать — вы, девушки, хорошо себя зарекомендовали. Но где вы найдете столько женщин? Практически все подготовленные люди сейчас уже там.

— Получите одобрение моему плану, и я найду вам женщин. Я возьму тех, кого отвергло УСО, людей, которые не прошли курс подготовки — любых. У нас должны быть дела на людей, которых отчислили по тем или иным причинам.

— Да — из-за того, что они оказались физически непригодными, из-за того, что не смогли удержать язык за зубами, из-за того, что им слишком нравилось насилие, или из-за того, что они струсили при парашютной подготовке и отказались выпрыгивать из самолета.

— Их второсортность не имеет значения, — доказывала Флик. — С этим я справлюсь. — Где-то в глубине сознания ехидный голос спросил: Что, правда? Но Флик его проигнорировала. — Если вторжение провалится, мы потеряем Европу. Повторить эту попытку мы сможем только через несколько лет. Это поворотный пункт, нужно все бросить на врага.

— А разве вы не можете использовать француженок, которые уже находятся там — бойцов Сопротивления?

Флик уже обдумала эту мысль и отвергла ее. — Если бы у меня было несколько недель, я могла бы сколотить группу женщин из нескольких ячеек Сопротивления, но… Потребуется слишком много времени на то, чтобы найти их и доставить в Реймс.

— Может, это все-таки удастся.

— И затем мы должны изготовить для каждой поддельный пропуск с фотографией. Там это трудно организовать. Здесь мы сможем сделать это за день или два.

— Это не так уж легко. — Перси поднес пропуск Антуанетты к свету свисавшей с потолка лампочки без абажура. — Но вы правы — наши люди в том отделе могут творить чудеса. — Он положил пропуск на стол. — Хорошо. Пусть будут те, кого отвергло УСО.

Флик охватило чувство триумфа. Он готов ее поддержать!

— Ну допустим, что вы найдете достаточно девушек, говорящих по-французски. А как насчет немцев-охранников? Разве они не знают уборщиц в лицо?

— Вероятно, они там работают не каждый вечер — у них должны быть выходные. А мужчины никогда не обращают внимания на тех, кто за ними убирает.

— Не уверен. Обычно солдаты — это сексуально озабоченные юнцы, которые обращают пристальное внимание на всех женщин, с которыми контактируют. Мне кажется, эти люди в шато как минимум флиртуют с теми, кто помоложе.

— Вчера вечером я видела, как эти женщины входят в шато, и не заметила никаких признаков флирта.

— Тем не менее вы не можете быть уверены, что охрана не заметит появление совершенно незнакомой бригады.

— Я не могу судить наверняка, но я совершенно уверена, что нужно попытаться.

— Ладно, а как насчет французов внутри? Телефонистки ведь местные, не так ли?

— Некоторые местные, а некоторых привозят на автобусе из Реймса.

— Не все французы любят Сопротивление — мы оба это знаем. Есть и такие, кто одобряет нацистские идеи. Боже мой, даже в Британии было полно идиотов, считавших, что Гитлер обещает установить сильное правительство для проведения модернизации, в чем мы все нуждаемся. Правда, в последнее время об этих людях что-то не слышно.

Флик покачала головой. Перси не был в оккупированной Франции.

— Не забывайте, что французы прожили четыре года под властью нацистов. Там все с нетерпением ждут вторжения. Девушки с коммутатора будут помалкивать.

— Несмотря на то что королевские ВВС их бомбят?

Флик пожала плечами:

— Могут попасться и враждебно настроенные, но большинство их удержит под контролем.

— Одной надежды тут недостаточно.

— Опять-таки я считаю, что здесь стоит рискнуть.

— Вы до сих пор не знаете, насколько серьезно охраняется этот вход в подвал.

— Вчера это нас не остановило.

— Вчера у вас было пятнадцать бойцов Сопротивления, в том числе несколько ветеранов. В следующий раз у вас будет небольшая группа из отсева.

Флик пустила в ход козырную карту:

— Послушайте, все может окончиться плохо, но что из того? Операция почти ничего не стоит, и мы рискуем жизнями людей, которые в любом случае не участвуют в военных действиях. Что нам терять?

— Я тоже об этом подумал. Послушайте, мне нравится ваш план. Я изложу его шефу. Но думаю, что он его отвергнет — по причинам, которые мы еще не обсуждали.

— По каким?

— Никто, кроме вас, не сможет возглавить эту группу. Но та поездка, из которой вы только что вернулись, должна быть последней. Вы слишком много знаете. Вы два года мотались туда-сюда и вступали в контакт с большинством групп Сопротивления в Северной Франции. Мы не можем отправить вас обратно. Если вас схватят, вы можете всех выдать.

— Я знаю, — мрачно сказала Флик. — Именно поэтому я ношу с собой капсулу с ядом.

Генерал сэр Бернард Монтгомери, командующий 21-й армейской группой, которая должна была высадиться во Франции, устроил себе импровизированную штаб-квартиру на западе Лондона, в школе, ученики которой в целях безопасности были эвакуированы. По случайному совпадению именно в этой школе Монти[14] учился в детстве. Совещания проводились в спортзале, и все сидели на твердых деревянных скамейках — генералы, политики, а в одном легендарном случае даже и сам король.

Британцы считали, что это очень мило. Пол Чэнселлор из Бостона, штат Массачусетс, считал, что это полный идиотизм. Что им стоит принести сюда несколько стульев? В общем и целом британцы ему нравились, но не в тех случаях, когда они демонстрировали свою эксцентричность.

Пол входил в личный штаб Монти. Многие считали, что такую честь он заслужил благодаря отцу-генералу, но это было неверное предположение. Пол действительно неплохо чувствовал себя в обществе старших офицеров — отчасти благодаря отцу, но также и потому, что до войны Армия США была крупнейшим потребителем его продукции (а его фирма производила учебные граммофонные записи, главным образом с курсами обучения иностранным языкам). Ему нравились в военных такие качества, как дисциплина, аккуратность и пунктуальность, но у него была и своя голова на плечах, и Монти полагался на нее все больше и больше.

Пол отвечал за разведку. Он был неплохим организатором, поставив дело так, что нужные Монти отчеты оказывались у него на столе в нужное время, наказывал тех, кто опаздывал, собирал совещания с ключевыми фигурами и от имени шефа подавал дополнительные запросы.

Он лично располагал опытом подпольной работы. В свое время он служил в американской разведке, Управлении стратегических служб, и находился на нелегальной работе во Франции и франкоговорящей Северной Африке (ребенком он жил в Париже, где его отец служил военным атташе в американском посольстве). Шесть месяцев назад Пол был ранен в перестрелке с гестапо в Марселе. Пуля оторвала большую часть левого уха, но от нее пострадала только его внешность. А вот вторая пуля раздробила правое колено, которое уже никогда не придет в норму, и именно по этой причине Полу пришлось перейти на канцелярскую работу.

По сравнению с опасной деятельностью на оккупированных территориях эта работа была легкой, но отнюдь не скучной. Они планировали операцию «Оверлорд», которая должна была положить конец войне. Пол был одним из всего нескольких человек, которые знали дату высадки, — правда, гораздо больше людей могли об этом догадываться. Собственно, возможных дат было три — в зависимости от приливов, морских течений, фаз луны и продолжительности светового дня. Для вторжения требовался день, когда луна поздно восходит, так как первые передвижения армии должны происходить под покровом темноты, но потом нужен лунный свет, когда первые парашютисты начнут прыгать с самолетов и планеров. Отлив на рассвете был нужен для того, чтобы разглядеть препятствия, которые Роммель расположил на побережье. Другой отлив, перед наступлением темноты, требовался для высадки войск второго эшелона. Все эти требования оставляли лишь узкое окно: флот мог отправляться в следующий понедельник, 5 июня, либо в следующий вторник или среду. Окончательное решение должно было быть принято в последнюю минуту (в зависимости от погоды) Верховным главнокомандующим союзников генералом Эйзенхауэром.

Три года назад Пол отчаянно стремился бы занять место в силах вторжения. Его одолевала бы жажда действий, положение домоседа его бы смущало. Теперь он стал старше и мудрее. Он уже выполнил свой долг: в школе он был капитаном команды, выигравшей чемпионат Массачусетса, но теперь он уже никогда не ударит по мячу правой ногой. Что еще важнее, он понимал, что его организационные таланты на войне важнее, чем умение метко стрелять.

Он был чрезвычайно рад тому, что входит в состав команды, планирующей крупнейшую за всю историю десантную операцию. Разумеется, он испытывал и беспокойство. Боевые действия никогда не развертываются в соответствии с планом (хотя Монти — и в этом его слабое место — считает, что у него получается по-другому). Пол знал, что любая его ошибка — описка, пропущенная деталь, не проверенное дважды разведсообщение — приведет к гибели солдат союзников. Несмотря на громадную численность сил вторжения, боевые действия могут развернуться по-разному, причем малейшая ошибка может изменить баланс.

Сегодня на десять утра было назначено пятнадцатиминутное совещание, посвященное французскому Сопротивлению. Это была идея Монти, который придавал деталям исключительное значение. По его мнению, чтобы выиграть сражение, надо не ввязываться в него до тех пор, пока не будут сделаны все необходимые приготовления.

Без пяти десять в зал вошел Саймон Фортескью — один из руководителей МИ-6, секретной разведывательной службы. Этот высокий мужчина в костюме в полоску держался весьма уверенно, но Пол сомневался, что он действительно разбирается в вопросах нелегальной работы. За ним вошел Джон Грейвс, нервного вида государственный служащий министерства экономической войны — правительственного учреждения, курировавшего работу УСО. На Грейвсе была обычная форма чиновника с Уайтхолла — черный пиджак и серые брюки в полоску. Пол нахмурился — Грейвса он не приглашал.

— Мистер Грейвс! — резко сказал он. — Я не знал, что вас к нам приглашали.

— Через секунду я все объясню, — сказал Грейвс. С озабоченным видом он уселся на школьную скамью и раскрыл портфель.

Пол был раздражен — Монти не терпел сюрпризов. Тем не менее Пол не мог просто так вышвырнуть Грейвса из помещения.

Через мгновение туда вошел Монти. Это был маленький человек с острым носом и редеющими волосами. Лицо с коротко подстриженными усами было изборождено глубокими морщинами. Ему было пятьдесят шесть лет, но выглядел он старше. Полу он нравился. Монти был настолько педантичен, что некоторых людей это раздражало и они называли его «старухой». Но Пол считал, что подобная дотошность как раз и спасает человеческие жизни.

Вместе с Монти вошел американец, которого Пол не знал. Монти представил его как генерала Пикфорда.

— Где этот парень из УСО? — глядя на Пола, резко спросил Монти.

— Боюсь, что его вызвали к премьер-министру, — ответил Грейвс. — Он шлет свои глубокие извинения. Надеюсь, я смогу быть вам полезным…

— Я в этом сомневаюсь, — холодно заметил Монти.

Пол внутренне застонал. Это прокол, в котором обвинят именно его. Однако здесь было кое-что еще — британцы играли в какую-то игру, смысла которой он не понимал. Он внимательно смотрел на присутствующих, пытаясь уловить хоть какие-то намеки.

— Уверен, что смогу заполнить пробелы, — спокойно сказал Саймон Фортескью.

Монти казался взбешенным — он обещал генералу Пикфорду брифинг, и вот ключевая фигура отсутствует. Тем не менее он не стал терять время на упреки.

— В предстоящей битве, — без дальнейших предисловий заговорил он, — самый опасный момент нас ожидает вначале. — Странно, что он говорит об опасных моментах, подумал Пол. Обычно у него выходит так, словно все будет происходить с точностью часового механизма. — В течение дня мы будем висеть на скале, держась за нее кончиками пальцев. — Или двух дней, подумал про себя Пол. Или недели. Или даже больше. — Противнику это предоставляет прекрасные возможности. Ему нужно будет лишь прищемить нам пальцы каблуком.

Как просто, подумал Пол. Операция «Оверлорд» была крупнейшей за всю историю человечества: тысячи кораблей, сотни тысяч военнослужащих, миллионы долларов, десятки миллионов патронов. От ее исхода зависит будущее мира. Тем не менее все эти силы можно легко нейтрализовать, если в первые несколько часов дела пойдут плохо.

— Все, что мы сможем сделать, чтобы замедлить ответные действия противника, будет иметь решающее значение, — закончил Монти и посмотрел на Грейвса.

— Ну, УСО, а именно секция Ф, располагает во Франции более чем сотней агентов — собственно, там находятся практически все наши люди, — начал Грейвс. — И за ними, естественно, стоят тысячи бойцов французского Сопротивления. За последние недели мы сбросили им многие сотни тонн оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ.

Вот ответ бюрократа, подумал Пол; он ухитрился сказать обо всем и одновременно ни о чем. Грейвс собирался продолжить, но Монти прервал его, задав ключевой вопрос:

— Насколько это будет эффективно?

Государственный служащий замялся, вместо него поспешил высказаться Фортескью.

— Мои ожидания весьма скромные, — сказал он. — Деятельность УСО дает весьма нестабильные результаты.

Пол понимал, что здесь существует свой подтекст. «Старые» профессиональные разведчики из МИ-6 ненавидели новичков из УСО с их залихватским стилем. Когда силы Сопротивления атаковали немецкие объекты, гестапо сразу же активизировало свою деятельность, из-за чего в руки гестаповцев иногда попадали люди из МИ-6. Здесь Пол был на стороне УСО — война и заключается в том, чтобы наносить удары по врагу.

Похоже, это какая-то игра. Бюрократическая свара между МИ-6 и УСО.

— Каковы же конкретные основания для вашего пессимизма? — спросил Монти.

— Возьмем хотя бы вчерашнее фиаско, — тут же ответил Фортескью. — Когда группа Сопротивления под командованием офицера УСО атаковала телефонный узел возле Реймса.

— Думаю, наша задача состоит не в том, чтобы атаковать телефонные узлы — мы сами сможем их использовать, если вторжение будет успешным, — впервые заговорил генерал Пикфорд.

— Вы совершенно правы, — сказал Монти. — Однако для Сан-Сесиля мы сделали исключение. Это узел доступа для новой кабельной трассы в Германию. Через это здание проходит большая часть телефонного трафика между Верховным командованием в Берлине и немецкими силами во Франции. Его уничтожение не нанесет нам большого вреда — мы ведь не собираемся звонить в Германию, — но нарушит вражеские коммуникации.

— Они переключатся на беспроводную связь, — сказал Пикфорд.

— Именно так, — сказал Монти. — И тогда мы сможем читать их сообщения.

— Благодаря нашим шифровальщикам в Блетчли, — вставил Фортескью.

Пол был в числе тех немногих, кто знал, что британская разведка вскрыла немецкие коды и может читать многие вражеские радиосообщения. МИ-6 очень этим гордилась, хотя, по правде говоря, она была особенно ни при чем — всю работу проделала временная группа математиков и любителей кроссвордов, многие из которых в обычное время были бы сразу арестованы, как только попали в штаб-квартиру МИ-6. Сэр Стюарт Мензис, глава МИ-6 и любитель верховой охоты на лис, ненавидел интеллигентов, коммунистов и гомосексуалистов, в то время как Алан Тьюринг, математик, возглавлявший группу дешифровки, был сразу и тем, и другим, и третьим.

Тем не менее Пикфорд был прав: если немцы не смогут пользоваться телефонными линиями, им придется использовать радио, и тогда союзники будут знать, о чем они говорят. Уничтожение телефонного узла в Сан-Сесиле дало бы союзникам решающее преимущество.

И все-таки операция закончилась неудачей.

— Кто там был старшим? — спросил Монти.

— Я еще не видел полного отчета… — начал Грейвс.

— Могу вам это сказать, — вмешался Фортескью. — Майор Клэре. — Он сделал паузу. — Девушка.

Пол слышал о Фелисити Клэре. Среди узкого круга людей, посвященных в секреты тайной войны союзников, ее имя стало почти легендарным. Она провела во Франции на нелегальном положении дольше, чем кто-либо другой. Ее кодовое имя было «Пантера», и говорили, что она передвигается по улицам оккупированных городов так же бесшумно, как и эта опасная кошка. Также говорили, что это хорошенькая девушка с каменным сердцем — она убила уже не одного врага.

— И что же случилось? — спросил Монти.

— Плохое планирование, неопытный командир и слабая дисциплина — все это сыграло свою роль, — ответил Фортескью. — Здание слабо охранялось, но у немцев солдаты были хорошо подготовлены, и они просто истребили бойцов Сопротивления.

Монти был взбешен.

— Похоже, в деле разрушения линий снабжения Роммеля мы не должны слишком полагаться на французское Сопротивление.

Фортескью кивнул:

— Бомбардировки в этом деле надежнее.

— Думаю, что это не совсем справедливо, — слабо запротестовал Грейвс. — У бомбардировщиков тоже есть минусы. А УСО обходится гораздо дешевле.

— Боже мой, мы здесь не ради справедливости! — проворчал Монти. — Мы просто хотим выиграть эту войну. — Он встал. — Думаю, мы выслушали вполне достаточно, — сказал он генералу Пикфорду.

— Так что нам делать с телефонным узлом? — спросил Грейвс. — УСО разработало новый план…

— Господи! — прервал его Фортескью. — Разве нам нужен еще один провал?

— Разбомбите его, — сказал Монти.

— Мы уже пробовали, — сказал Грейвс. — Бомбы попадают в здание, но ущерб недостаточен, чтобы вывести из строя телефонный узел дольше, чем на несколько часов.

— Тогда бомбите снова, — сказал Монти и вышел из помещения.

Грейвс бросил на представителя МИ-6 взгляд, полный бешенства.

— В самом деле, Фортескью! — сказал он. — Я имею в виду — в самом деле!

Фортескью ничего не ответил.

Все вышли из помещения. Снаружи в коридоре их ожидали двое — мужчина лет пятидесяти в твидовом пиджаке и невысокая светловолосая женщина в поношенном синем кардигане[15] поверх выцветшего хлопчатобумажного платья. Стоя перед витриной со спортивными трофеями, они сильно напоминали директора школы, беседующего с ученицей, — разве что у школьницы на шее красовался ярко-желтый шарф, повязанный, по мнению Пола, с истинно французской элегантностью. Фортескью поспешно прошел мимо них, а Грейвс остановился.

— Они от вас отказались, — сказал он. — Они собираются снова бомбить.

Пол догадался, что женщина и есть Пантера, и посмотрел на нее с интересом. Она была маленькая и стройная, с коротко остриженными вьющимися светлыми волосами и, как заметил Пол, с прекрасными зелеными глазами. Он не назвал бы ее хорошенькой — для этого ее лицо было слишком взрослым. Первоначальное представление о школьнице сразу исчезло — прямой нос и точеный подбородок выглядели для этого слишком агрессивно. Кроме того, в ней было нечто сексуальное, нечто такое, что заставляло Пола гадать, как выглядит это стройное тело, скрытое под убогим платьем.

Заявление Грейвса вызвало у нее возмущение.

— Нет смысла бомбить этот объект с воздуха, подвал ведь укреплен. Господи, с чего это они так решили?

— Возможно, вам стоит спросить вот этого джентльмена, — сказал Грейвс, поворачиваясь к Полу. — Старший советник, познакомьтесь с майором Клэре и полковником Твейтом.

Полу вовсе не улыбалось защищать чужое решение. Захваченный врасплох, он ответил с недипломатичной откровенностью.

— Не вижу, что тут объяснять, — отрывисто сказал он. — Вы провалились, и вам просто не дали второго шанса.

Женщина посмотрела на него с возмущением — она была ниже его сантиметров на тридцать — и со злостью спросила:

— Провалились? Что, черт возьми, вы хотите этим сказать?

Пол почувствовал, что краснеет.

— Возможно, генерала Монтгомери дезинформировали, но разве вы не впервые командовали подобной операцией, майор?

— Вам так сказали? Что причиной стала моя неопытность?

Она все же красива — теперь он это видел. От гнева ее глаза расширились, а щеки покраснели. Но она повела себя слишком грубо, и он решил открыть огонь из всех орудий.

— Это и еще плохое планирование…

— В этом плане все было правильно!

— … а также тот факт, что хорошо подготовленные силы защищали объект от недисциплинированных бойцов.

— Да вы просто невежественная свинья!

Пол невольно отступил назад. Так разговаривать с женщинами ему еще не доводилось. Пусть в ней нет и ста пятидесяти сантиметров, но готов поспорить, что нацисты ее боятся. Глядя на ее взбешенное лицо, он вдруг понял, что больше всего она злится на себя.

— Вы считаете, что это ваша вина, — сказал он. — Никто так не бесится из-за чужих ошибок.

Теперь уже он застал ее врасплох. Челюсть у нее отвисла, сама она словно онемела.

— Ради Бога, успокойтесь, Флик, — впервые заговорил полковник Твейт. — Дайте я угадаю, — повернувшись к Полу, продолжал он, — вам сказал об этом Саймон Фортескью из МИ-6, не так ли?

— Это так, — неохотно признал Пол.

— А он не упомянул, что план атаки базировался на разведданных, поступивших из его организации?

— Не помню.

— А я думаю, что не упомянул, — сказал Твейт. — Спасибо, майор, я больше не хочу вас беспокоить.

Пол не считал, что разговор окончен, но старший по званию посылал его прочь, и ему ничего не оставалось, как подчиниться.

Он явно оказался под перекрестным огнем в ведомственной схватке между МИ-6 и УСО. Больше всего он злился на Фортескью, который использовал совещание, чтобы набрать очки. Правильно ли сделал Монти, решив бомбить телефонный узел, вместо того чтобы дать УСО еще один шанс? Теперь Пол не был в этом уверен.

Перед тем как зайти в свой кабинет, он оглянулся. Майор Клэре все еще спорила с полковником Твейтом — тихим голосом, но лицо ее было оживленным, широкие жесты выражали ярость. Поза у нее была мужская — рука на бедре, тело наклонено вперед, указательный палец она угрожающе выставила перед собой, — и вместе с тем в этом было нечто очаровательное. Пол подумал о том, каково было бы держать ее в объятиях и водить руками по ее маленькому телу. Хоть она и крутая, думал он, но все-таки женщина.

Но вот права ли она? Действительно ли бомбить этот объект бессмысленно?

Он решил задать еще несколько вопросов.

Закопченная громада кафедрального собора нависала над центром Реймса словно божественный упрек. В полдень небесно-голубая «испано-сюиза» Дитера Франка остановилась возле гостиницы «Франкфурт», реквизированной немецкими оккупантами. Выйдя из машины, Дитер посмотрел вверх, на две приземистые башни колоссальной церкви. Традиционный средневековый дизайн требовал наличия элегантных шпилей, которые из-за недостатка средств так и не были построены. Вот так мирские препятствия разрушают самые благочестивые надежды.

Дитер велел лейтенанту Гессе вести машину в Сан-Сесиль и убедиться, что гестапо готово к сотрудничеству. Ему не хотелось второй раз наталкиваться на отказ со стороны майора Вебера. Когда Гессе уехал, он поднялся в номер, в котором прошлым вечером оставил Стефанию.

Когда Дитер вошел, она встала с кресла. То, что он увидел, доставило ему большое удовольствие. Рыжие волосы Стефании падали на голые плечи, каштановый пеньюар дополняли туфли на высоких каблуках. Жадно ее поцеловав, Дитер провел руками по стройному телу Стефании, благодарный судьбе за ее красоту.

— Как замечательно, что ты так рад меня видеть, — с улыбкой сказала она. Как всегда, между собой они говорили по-французски.

Дитер вдохнул ее аромат.

— Ну, ты пахнешь лучше, чем Ганс Гессе, особенно когда он всю ночь не спит.

Мягкой рукой она откинула назад его волосы.

— Ты всегда шутишь. Но Ганса ты не прикрывал собственным телом.

— Это точно. — Вздохнув, он отпустил ее. — Боже, как я устал!

— Пойдем в постель.

Он покачал головой:

— Мне нужно допросить заключенных. Гессе вернется за мной через час. — Он тяжело опустился на кушетку.

— Я распоряжусь, чтобы тебе дали что-нибудь поесть. — Она нажала кнопку звонка, и через минуту в дверь постучал пожилой официант-француз. Стефания знала Дитера достаточно хорошо, чтобы самой сделать заказ. Она велела принести тарелку ветчины с горячими булочками и салат из помидоров. — Вина? — спросила она.

— Нет — от него я засну.

— Тогда кружку кофе, — сказала она официанту. Когда тот ушел, она села на кушетку рядом с Дитером и взяла его за руку. — Все прошло по плану?

— Роммель был со мной вполне приветлив. — Он озабоченно нахмурился. — Лишь бы мне удалось выполнить те обещания, которые я ему дал.

— Уверена, что ты справишься. — Она не спрашивала подробностей, зная, что он расскажет ей столько, сколько захочет, и не более того.

Он посмотрел на нее с нежностью, не зная, сказать ли то, что было у него на уме. Это может испортить приятную атмосферу — и все же это нужно сказать.

— Если вторжение будет успешным и союзники вернут Францию, для нас с тобой все будет кончено, и ты это знаешь.

Она поморщилась, как от внезапной боли, и отпустила его руку.

— Разве?

Он знал, что ее муж убит на войне, а детей у них не было.

— У тебя есть хоть какие-то родственники? — спросил он.

— Родители умерли много лет назад. У меня есть сестра в Монреале.

— Наверное, стоит подумать, как отправить тебя туда.

Она покачала головой:

— Нет.

— Почему?

Она не смотрела ему в глаза.

— Я просто хочу, чтобы война закончилась, — пробормотала она.

— Нет, не хочешь.

Она продемонстрировала редкую вспышку раздражения.

— Конечно, хочу!

— Для тебя это несколько странно, — с легкой насмешкой сказал он.

— Ты ведь не думаешь, что война — это хорошо?

— Если бы не война, мы бы с тобой не встретились.

— Но ведь она приносит такие страдания!

— Я экзистенциалист. Война дает людям возможность стать такими, какие они есть в действительности: садисты превращаются в мучителей, психопаты — в бравых фронтовиков, головорезы и их жертвы получают возможность играть свои роли по полной программе, а шлюхи всегда заняты делом.

Она бросила на него сердитый взгляд.

— Мне предельно ясно дали понять, какую роль играю я.

Он погладил ее по нежной щеке и кончиком пальца коснулся губ.

— Ты куртизанка — причем очень хорошая.

Она отодвинула голову.

— Ты все это говоришь несерьезно. Ты импровизируешь — словно сидишь за пианино.

Он улыбнулся и кивнул — к ужасу своего отца, он немного умел играть джаз. Аналогия была точной. Вместо того чтобы выражать твердые убеждения, он экспериментировал с идеями.

— Может, ты и права.

Гнев Стефании сразу испарился, она стала печальной.

— Ты всерьез говорил о том, что мы расстанемся, если немцы уйдут из Франции?

Он обнял ее за плечи и притянул к себе. Расслабившись, она положила голову ему на грудь. Поцеловав в голову, он погладил ее по волосам.

— Этого не случится, — сказал он.

— Ты уверен?

— Я это гарантирую.

Второй раз за день он давал обещание, которое, возможно, не смог бы выполнить.

В этот момент официант принес еду, и разговор прервался. Дитер слишком устал, чтобы испытывать сильное чувство голода, но он все же съел несколько ложек и выпил весь кофе. Затем он умылся и побрился, после чего сразу почувствовал себя лучше. Когда он застегивал чистую форменную рубашку, в дверь постучал лейтенант Гессе. Поцеловав Стефанию, Дитер вышел из номера.

Машина объехала улицу, движение по которой было перекрыто — ночью опять бомбили, и возле вокзала было разрушено несколько домов. Выехав из города, они направились в Сан-Сесиль.

Дитер сказал Роммелю, что допрос заключенных может дать ему возможность нанести ущерб Сопротивлению перед вторжением, однако Роммель, как и любой военачальник, принял возможность за обещание и теперь будет ждать результатов. К несчастью, любой допрос ничего не гарантировал. Умные заключенные рассказывали сказки, которые было невозможно проверить. Некоторым удавалось покончить жизнь самоубийством до того, как пытки становились невыносимыми. Если в этой группе Сопротивления конспирация была на высоте, каждый знал о других лишь самый минимум и не располагал ценной информацией. Что хуже всего, коварные союзники могли скормить им фальшивую информацию, с тем чтобы, когда они сломаются под пытками, подпольщики внесли свой вклад в заранее разработанный план по дезинформации.

Дитер начал психологическую подготовку. Он должен быть совершенно бездушным и расчетливым. Он не должен позволить, чтобы его тронули физические и душевные страдания, которые он должен причинить этим людям. Значение имело лишь то, даст ли это результат. Закрыв глаза, он почувствовал, как его охватывает полное спокойствие, пробирающий до костей холод, который, как он иногда думал, подобен холоду самой смерти.

Машина въехала на территорию шато. Рабочие вставляли стекла в разбитые окна и заделывали отверстия, оставленные гранатами. В вычурно украшенном зале телефонистки что-то бормотали в свои микрофоны. Через отличающиеся идеальными пропорциями помещения Дитер прошествовал в западное крыло здания, за ним следовал Ганс Гессе. По ступенькам они спустились в укрепленный подвал. Часовой у двери отдал честь и даже не попытался остановить Дитера, который был в форме. Найдя дверь с надписью «Допросная», Дитер вошел внутрь.

В передней комнате за столом сидел Вилли Вебер.

— Хайль Гитлер! — рявкнул Дитер и вскинул руку, заставив Вебера встать. Опустившись на стул, Дитер устроился поудобнее и сказал: — Прошу садиться, майор.

Вебер был взбешен из-за того, что ему предлагают сесть в его собственном кабинете, но выбора у него не было.

— Сколько у нас заключенных? — спросил Дитер.

— Трое.

Дитер был разочарован.

— Так мало?

— В бою мы убили восемь человек. Еще двое за ночь умерли от ран.

Дитер разочарованно хмыкнул. Он ведь приказал, чтобы раненых оставили в живых! Тем не менее теперь не было смысла допрашивать Вебера насчет того, как с ними обращались.

— Как я понимаю, двоим удалось скрыться… — продолжал Вебер.

— Да, — сказал Дитер. — Женщине на площади и мужчине, которого она унесла.

— Совершенно верно. Таким образом, из пятнадцати нападавших мы имеем троих заключенных.

— Где они?

У Вебера забегали глаза.

— Двое в камерах.

Дитер прищурил глаза.

— А третий?

Вебер кивнул в сторону внутренней комнаты.

— Третьего сейчас допрашивают.

Дитер с тяжелым чувством встал и открыл дверь. Прямо возле нее виднелась сгорбленная фигура сержанта Беккера, который держал в руке деревянную палку, напоминающую большую полицейскую дубинку. Весь потный, он тяжело дышал, словно выполнял тяжелое физическое упражнение, и пристально смотрел на привязанного к столбу заключенного.

Дитер пригляделся повнимательнее, и его опасения подтвердились. Несмотря на недавно обретенное спокойствие, он скривился от отвращения. Заключенным была молодая женщина, Женевьева, прятавшая под пальто пистолет-пулемет. Она была совершенно обнажена и привязана к столбу веревкой, проходившей под мышками и державшей на весу ее обмякшее тело. Лицо ее так распухло, что она не могла открыть глаз. Кровь, капавшая изо рта, покрывала подбородок и большую часть груди. Все тело было в синяках. Одна рука висела под странным углом — очевидно, вывернутая из сустава. Волосы на лобке были залиты кровью.

— Что она вам сказала? — спросил у Беккера Дитер.

— Ничего, — смущенно ответил Беккер.

Дитер кивнул, подавляя охвативший его гнев. Именно этого он и ожидал.

Он подошел к женщине поближе.

— Послушайте меня, Женевьева, — сказал он ей по-французски.

Она, казалось, его не слышала.

— Вы хотите сейчас отдохнуть? — снова спросил он.

Никакого ответа.

Он обернулся. На него с вызовом смотрел стоявший в дверях Вебер.

— Вам ясно сказали, что допросы буду проводить я! — с холодным бешенством произнес Дитер.

— Нам приказали предоставить вам доступ, — с самодовольной педантичностью ответил Вебер. — Нам не запретили самим допрашивать заключенных.

— И вы довольны достигнутыми результатами?

Вебер не ответил.

— А что насчет двух других? — сказал Дитер.

— Мы еще не начали их допрашивать.

— Слава Богу, что хоть так. — Тем не менее Дитер был разочарован. Он ожидал, что заключенных будет с полдесятка, а отнюдь не двое. — Ведите меня к ним.

Вебер кивнул Беккеру, который отложил свою дубинку и повел их наружу. В ярко освещенном коридоре Дитер мог видеть, что форма Беккера покрыта пятнами крови.

Вскоре сержант остановился возле двери с глазком. Отодвинув заслонку, он заглянул внутрь.

Это была пустая комната с грязным полом. Из мебели здесь было только стоявшее в углу ведро. На земле сидели двое мужчин. Не разговаривая между собой, они смотрели куда-то в пространство. Дитер внимательно их рассматривал — обоих он уже видел вчера. Старшим был Гастон, который установил заряды. Большой кусок лейкопластыря закрывал рану на голове, которая казалась ненастоящей. Вторым был совсем молодой парнишка, на вид лет семнадцати, и Дитер вспомнил, что его зовут Бертран. На нем не было видно никаких ран, но Дитер, вспомнив, как проходил бой, решил, что тот, возможно, оглушен взрывом ручной гранаты.

Дитер некоторое время молча наблюдал за ними, давая себе время все обдумать. Ему нельзя ошибиться. Он не может позволить себе потерять еще одного из пленных — у него и так осталось всего двое. Мальчишка, видимо, испуган, но может выдержать сильную боль. Второй слишком стар для серьезной пытки и может умереть до того, как сломается, — но он должен быть мягкосердечным. У Дитера начала складываться стратегия допроса.

Закрыв глазок, он вернулся в комнату для допросов. Беккер последовал за ним, снова напоминая глупую, но опасную собаку.

— Сержант Беккер, — приказал Дитер, — отвяжите женщину и поместите ее в камеру с двумя остальными.

— Женщину в мужскую камеру? — запротестовал Вебер.

Дитер скептически посмотрел на него.

— Думаете, она будет этим оскорблена?

Войдя в камеру пыток, Беккер вернулся с изломанным телом Женевьевы.

— Пусть старик как следует на нее посмотрит, а потом приведите его сюда, — сказал Дитер.

Беккер ушел.

Надо избавиться от Вебера, решил Дитер. Тем не менее он понимал, что, получив прямой приказ, Вебер будет сопротивляться.

— Думаю, вы должны остаться здесь, чтобы присутствовать при допросе, — сказал он. — Вы сможете многому у меня научиться.

Как он и ожидал, Вебер сделал прямо противоположное.

— Я так не думаю, — сказал он. — Беккер прекрасно сможет меня обо всем проинформировать. — Дитер изобразил на лице возмущение, и Вебер ушел.

Дитер поймал на себе взгляд лейтенанта Гессе, который тихо сидел в углу. Понимая, как ловко Дитер манипулирует Вебером, тот смотрел на него с восхищением. Дитер пожал плечами.

— Иногда это очень легко, — сказал он.

Вскоре Беккер привел к ним Гастона. Старик был бледен — несомненно, вид Женевьевы произвел на него сильное впечатление.

— Прошу садиться, — по-немецки сказал Дитер. — Хотите закурить?

Гастон посмотрел на него непонимающим взглядом.

Итак, он не знает немецкого языка, и это ценная информация.

Дитер жестом указал ему на стул и предложил сигареты и спички. Гастон взял сигарету и зажег ее трясущимися руками.

Некоторые заключенные ломаются на этой стадии, еще до пыток — просто из страха перед тем, что должно произойти. Дитер надеялся, что так случится и сегодня. Он предложил Гастону альтернативу — или то, что произошло с Женевьевой, или сигареты и хорошее отношение.

— Я собираюсь задать вам несколько вопросов. — Теперь он заговорил по-французски — вполне дружеским тоном.

— Я ничего не знаю, — сказал Гастон.

— О, думаю, что знаете! — сказал Дитер. — Вам шестьдесят с лишним, и, вероятно, вы всю жизнь прожили в Реймсе или его окрестностях. — Гастон этого не отрицал. — Я понимаю, — продолжал Дитер, — что в качестве меры предосторожности члены ячейки Сопротивления используют кодовые имена и сообщают друг другу минимум личной информации. — Гастон невольно кивнул в знак согласия. — Но вы же знаете большинство этих людей не один десяток лет. На встрече участников Сопротивления человек может называть себя Слоном, Священником или Баклажаном, но вы знаете его в лицо, и вы узнаете в нем почтальона Жан-Пьера, который живет на рю де Парк и тайно посещает по вторникам вдову Мартинё, когда его жена считает, что он играет в шары.

Гастон отвернулся, чтобы не смотреть Дитеру в глаза, и тем самым подтвердил его правоту.

— Я хочу, — продолжал Дитер, — чтобы вы поняли, что вы сами решаете, что здесь должно произойти. Боль или избавление от боли; смертный приговор или отсрочка — все зависит от вашего выбора. — Он с удовлетворением заметил, что Гастон как будто ужаснулся еще больше. — Вы ответите на мои вопросы, — продолжал он. — В конечном счете отвечают все. Нельзя только сказать — когда.

В этот момент человек может сломаться, но с Гастоном этого не произошло.

— Я не могу ничего вам сказать, — тихо, почти шепотом произнес он. Он был испуган, но у него еще оставалось немного мужества, и он не собирался сдаваться без боя.

Дитер пожал плечами. Тогда придется идти сложным путем.

— Возвращайтесь в камеру, — по-немецки сказал он Беккеру. — Разденьте мальчишку догола. Приведите его сюда и привяжите к столбу в соседней комнате.

— Есть! — с готовностью ответил Беккер.

Дитер снова повернулся к Гастону.

— Вы скажете мне имена и клички всех мужчин и женщин, которые были с вами вчера, и всех остальных, которые входят в ячейку Сопротивления. — Гастон покачал головой, но Дитер это проигнорировал. — Я хочу знать адреса всех членов ячейки и всех домов, которые они используют.

Гастон сжал в руке сигарету, молча глядя на ее дымящийся конец.

На самом деле это были не самые важные вопросы. Главной целью Дитера было получить информацию, которая могла привести его к другим ячейкам Сопротивления. Но он не хотел, чтобы Гастон это знал.

Мгновение спустя вернулся Беккер с Бертраном. Раскрыв рот, Гастон смотрел, как голого мальчика через комнату для допросов ведут в камеру пыток.

Дитер встал.

— Присмотри за стариком, — сказал он Гессе и вслед за Беккером прошел в камеру.

Он специально оставил дверь чуть-чуть приоткрытой, чтобы Гастон мог все слышать.

Беккер привязал Бертрана к колонне и, прежде чем Дитер успел вмешаться, ударил его в живот. Это был мощный удар сильного мужчины, издавший чмокающий звук. Молодой человек застонал и начал корчиться в муках.

— Нет, нет, нет! — сказал Дитер. Как он и ожидал, методы Беккера были совершенно ненаучными. Сильный молодой мужчина выдержит избиение неопределенно долгое время. — Сначала нужно сделать так, чтобы он ничего не видел. — Достав из кармана большой хлопчатобумажный платок, он завязал им глаза Бертрану. — Вот так. Теперь каждый удар вызовет ужасный шок, а каждый момент между ударами он будет мучиться в ожидании.

Беккер взял свою деревянную дубинку. Дитер кивнул, и Беккер, взмахнув дубинкой, ударил ею по голове жертвы; ломая кости и кожу, твердое дерево издало звучный треск. Бертран вскрикнул от боли и страха.

— Нет, нет, — снова сказал Дитер. — Никогда не бейте объект по голове. Вы можете выбить челюсть, и он не сможет говорить. Еще хуже, если вы повредите мозг, и тогда все, что он скажет, не будет иметь никакой ценности. — Забрав у Беккера деревянную дубинку, он поставил ее в стойку для зонтиков. Из имевшихся там орудий он выбрал стальной ломик и подал его Беккеру. — Теперь помните, что необходимо причинить объекту нестерпимую боль, не подвергая опасности его жизнь или его способность сказать нам то, что нам нужно знать. Не трогайте жизненно важные органы. Сосредоточьтесь на костных тканях — лодыжках, голенях, коленях, пальцах, локтях, плечах, ребрах.

На лице Беккера появилось озабоченное выражение. Обойдя вокруг колонны, он тщательно прицелился и сильно ударил стальным прутом по локтю Бертрана. Мальчик сильно закричал, и Дитер по его крику понял, что это нестерпимая боль.

Беккер, кажется, был очень доволен. «Да простит мне Бог, — подумал Дитер, — что я научил эту тварь эффективнее пытать людей».

Выполняя приказы Дитера, Беккер нанес удары по худым плечам Бертрана, затем по его руке и лодыжке. Между ударами Дитер заставлял Беккера делать паузы, давая время для того, чтобы боль немного уменьшилась, и объект начинал страшиться следующего удара.

Бертран принялся молить о пощаде.

— Пожалуйста, больше не надо! — упрашивал он, охваченный истерикой от боли и страха. Беккер поднял было ломик, но Дитер его остановил. Он хотел, чтобы мольбы продолжались. — Пожалуйста, больше не бейте меня! — плакал Бертран. — Пожалуйста, пожалуйста!

— Часто бывает полезно сломать ногу в начале допроса, — сказал Дитер Беккеру. — Боль достаточно сильная, особенно если сломанную кость еще раз сломать. — Он вытащил кувалду из стойки для зонтиков. — Чуть пониже колена, — сказал он, подавая ее Беккеру. — Как можно сильнее.

Беккер аккуратно прицелился и с силой размахнулся. Лодыжка с треском сломалась. Бертран страшно закричал и потерял сознание. Подняв стоявшее в углу ведро с водой, Беккер плеснул ее Бертрану в лицо. Юноша пришел в себя и снова закричал.

Наконец крики перешли в душераздирающие стоны.

— Что вы хотите? — молил Бертран. — Пожалуйста, скажите, что вам нужно!

Дитер не задавал ему никаких вопросов. Вместо этого он подал Беккеру стальной ломик и указал на сломанную ногу в том месте, где сквозь мышцы выступал неровный белый край кости. Беккер ударил в это место, Бертран закричал и снова потерял сознание.

Дитер решил, что, возможно, этого будет достаточно.

Он вышел в соседнюю комнату. Гастон сидел там, где Дитер его оставил, но теперь это был уже совсем другой человек. Он сидел согнувшись, закрыв лицо руками, и, рыдая, молился Богу. Опустившись перед ним на колени, Дитер отвел руки Гастона от его мокрого лица. Гастон взглянул на него сквозь слезы.

— Только вы можете это остановить, — мягко сказал Дитер.

— Пожалуйста, остановите это, пожалуйста! — прорыдал Гастон.

— Вы будете отвечать на мои вопросы?

Наступила пауза. Бертран снова закричал.

— Да! — выкрикнул Гастон. — Да, да, я скажу вам все, только прекратите!

Дитер громко позвал:

— Сержант Беккер!

— Да, господин майор.

— Пока достаточно.

— Да, господин майор. — В голосе Беккера слышалось разочарование.

Дитер перешел на французский:

— А теперь, Гастон, давайте начнем с руководителя ячейки. Имя и прозвище. Кто он?

Гастон заколебался. Дитер красноречиво посмотрел на открытую дверь в камеру пыток.

— Мишель Клэре, — поспешно сказал Гастон. — Кличка Моне.

Это был прорыв. Самое трудное — это получить первое имя, на остальное не потребуется усилий. Скрывая удовлетворение, Дитер угостил Гастона сигаретой и поднес спичку.

— Где он живет?

— В Реймсе. — Гастон выдохнул дым, теперь он уже дрожал не так сильно. Он назвал адрес возле кафедрального собора.

Дитер кивнул лейтенанту Гессе, который достал блокнот и начал записывать ответы Гастона. Дитер терпеливо расспросил Гастона обо всех участниках штурмовой группы. В некоторых случаях Гастон знал только клички, а двоих мужчин, по его словам, до этого воскресенья он никогда не видел. Дитер ему верил. Неподалеку ожидали двое водителей, которые должны были обеспечить отступление, — молодая женщина по имени Жильберта и мужчина по кличке Маршал. В состав группы, которая называлась ячейкой «Белянже», входили и другие люди.

Дитер спросил об отношениях между членами Сопротивления. Были ли у них любовные связи, в том числе гомосексуальные? Спал ли кто-нибудь из них с чужой женой?

Хотя пытка прекратилась, Бертран продолжал стонать и иногда кричал от боли.

— О нем кто-нибудь позаботится? — вдруг спросил Гастон.

Дитер пожал плечами.

— Пожалуйста, приведите ему врача.

— Хорошо — когда мы закончим нашу беседу.

Гастон рассказал Дитеру, что Мишель и Жильберта были любовниками, несмотря на то что Мишель был женат на Флик, светловолосой девушке с площади.

До сих пор Гастон рассказывал о ячейке, которая была почти уничтожена, так что его рассказ в основном представлял академический интерес. Теперь Дитер перешел к более важным вопросам:

— Когда агенты союзников прибывают в этот район, как они устанавливают контакт?

Об этом никто не должен знать, сказал Гастон. Там был какой-то связник-посредник. Тем не менее кое-что ему известно. Агентов встречала женщина по кличке Буржуазия. Гастон не знал, где она их встречала, но она приводила их к себе домой, а потом отправляла к Мишелю.

С Буржуазией никто не встречался — даже Мишель.

Дитер был расстроен тем, что Гастон так мало знает об этой женщине. Но во всяком случае, теперь он знает о связнике.

— Вы знаете, где она живет?

Гастон кивнул:

— Один из агентов проговорился. У нее дом на рю дю Буа.[16] Номер одиннадцать.

Дитер постарался скрыть свое ликование. Это была чрезвычайно важная информация. Противник, возможно, отправит новых агентов, пытаясь восстановить ячейку «Белянже». Дитер сможет перехватить их на явочной квартире.

— А когда им нужно уходить?

Их забирает самолет на поле под кодовым наименованием Шан-де-Пьер. На самом деле это пастбище возле деревни Шатель, сообщил Гастон. Есть еще одна посадочная площадка под кодовым наименованием Шан-д’Ор,[17] но он не знает, где она находится.

Дитер спросил Гастона о связи с Лондоном. Кто отдал приказ об атаке на телефонную станцию? Гастон пояснил, что ячейкой командовала Флик — майор Клэре, которая получала приказы из Лондона. Дитер был заинтригован. Женщина-командир? Впрочем, он видел ее под огнем. Она должна быть хорошим руководителем.

В соседней комнате Бертран начал вслух молиться о смерти.

— Прошу вас, — сказал Гастон. — Приведите доктора.

— Только расскажите мне о майоре Клэре, — сказал Дитер. — После этого кто-нибудь сделает Бертрану инъекцию.

— Она очень важная персона, — сказал Гастон, желая предоставить Дитеру информацию, которая его удовлетворит. — Говорят, она дольше всех проработала в подполье. Она объездила всю Северную Францию.

Дитер был ошеломлен.

— Она имеет контакты с различными ячейками?

— Думаю, что да.

Это было необычно — и это означало, что она может стать ценнейшим источником информации о французском Сопротивлении.

— Вчера она скрылась после боя. Как вы думаете, куда она направилась?

— Уверен, что в Лондон, — сказал Гастон. — Чтобы доложить о рейде.

Дитер про себя выругался. Она нужна ему во Франции, где он мог бы схватить ее и допросить. Если он ее поймает, то сможет уничтожить половину французского Сопротивления — как он и обещал Роммелю. Но она была вне его досягаемости.

Он встал.

— Пока что это все, — сказал он. — Ганс, приведи врача к заключенным. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из них сегодня умер — возможно, они еще что-нибудь нам сообщат. После этого отпечатай свои заметки и утром принеси их мне.

— Так точно, господин майор.

— И сделай экземпляр для майора Вебера — но не отдавай, пока я не скажу.

— Понятно.

— Я сам доеду до гостиницы. — И Дитер вышел из помещения.

Головная боль началась, как только он оказался на свежем воздухе. Потирая лоб рукой, он добрался до машины и выехал из деревни, направляясь в Реймс. Отражаясь от дорожного полотна, послеполуденное солнце било ему прямо в глаза. Мигрень часто настигала его после допросов — через час он станет слепым и беспомощным. Нужно добраться до гостиницы, прежде чем приступ достигнет своего пика. Не желая тормозить, он постоянно подавал звуковой сигнал. Рабочие, не спеша возвращавшиеся домой с виноградников, разбегались в разные стороны. Лошади пятились, какая-то телега свалилась в придорожную канаву. Глаза Дитера слезились от боли, к горлу подступала тошнота.

Он сумел доехать до городка, не разбив машину. Сумел добраться до центра. Возле гостиницы «Франкфурт» он не столько припарковал, сколько бросил машину и, с трудом сохраняя твердую походку, поднялся в номер.

Стефания сразу поняла, что произошло. Пока он снимал форменный китель и рубашку, она достала из чемодана полевой медицинский комплект и наполнила шприц смесью морфина. Дитер упал на кровать, и она погрузила иглу в его руку. Боль почти сразу утихла. Стефания легла рядом, поглаживая лицо Дитера кончиками пальцев.

Через несколько мгновений он потерял сознание.

Флик жила в однокомнатной квартире, находящейся в большом старом доме на Бесуотер. Квартира располагалась на чердаке — при бомбежке, пройдя через крышу, бомба попадет прямо на ее постель. Флик проводила там мало времени, но не из страха перед бомбами, а потому, что ее реальная жизнь проходила в других местах — во Франции, в штаб-квартире УСО или в одном из разбросанных по всей стране учебных центров. В комнате было немного вещей: фотоснимок играющего на гитаре Мишеля, полка с сочинениями Флобера и Мольера на французском языке, акварель с изображением Ниццы, которую она нарисовала в пятнадцатилетнем возрасте. В небольшом шкафу три ящика занимала одежда, один — оружие и боеприпасы.

Чувствуя себя усталой и опустошенной, Флик разделась, легла в постель и принялась листать журнал «Пэрейд». В прошлую среду в бомбардировках Берлина участвовало 1500 самолетов, прочитала она. Это было трудно себе представить. Она попыталась вообразить, на что это должно быть похоже для живущих там рядовых немцев, но все ее фантазии не простирались дальше средневековых картин с изображением ада, где голые люди сгорают заживо в языках пламени. Перевернув страницу, она прочитала глупую историю о второсортных «В-сигаретах», которые выдавали за «Вудбайнз».[18]

Мысленно она все время возвращалась ко вчерашнему провалу. Заново проигрывая бой в своем воображении, она десятки раз представляла себе, как принимает другие решения, вместо поражения ведущие к победе. Но Флик боялась не только поражения, она также страшилась потерять мужа и гадала, нет ли здесь какой-то связи. Плохая жена, плохой руководитель — может, в ее характере есть какой-то серьезный недостаток?

Теперь, когда выдвинутый ею альтернативный план был отвергнут, у нее не было никакой возможности себя реабилитировать. Все эти храбрые люди умерли ни за что.

В конце концов она погрузилась в тяжелый сон. Проснулась она от того, что кто-то колотит в дверь и зовет: «Флик, к телефону!» Это был голос одной из девушек, живших в квартире этажом ниже.

Часы на книжной полке показывали шесть часов.

— А кто спрашивает? — крикнула Флик.

— Он просто сказал, что звонит с работы.

— Иду! — Она накинула халат. Не зная, сколько сейчас времени — шесть утра или шесть вечера, она выглянула на улицу из своего маленького окна. Предзакатное солнце виднелось над элегантными домами Лэндброк-гроув. Флик сбежала по лестнице к телефону, стоявшему в холле.

— Извините, что разбудил, — сказал голос Перси Твейта.

— Ничего страшного. — Она всегда была рада слышать в трубке голос Перси. Она очень тепло к нему относилась, хотя он посылал ее навстречу опасности. Руководить разведчиками — работа нервная, и некоторые старшие офицеры старались подавить эмоции, бездушно относясь к гибели или захвату своих людей, но Перси никогда этого не делал. Каждую потерю он воспринимал как личную утрату. Именно из-за этого Флик знала, что он никогда не подвергнет ее ненужному риску. Она ему доверяла.

— Вы можете сейчас приехать на Орчард-корт?

Флик предположила, что командование пересмотрело свое отношение к ее плану захвата телефонной станции, и ее сердце наполнилось надеждой.

— Монти передумал?

— Боюсь, что нет. Но я хочу, чтобы вы кое с кем побеседовали.

Она закусила губу, подавляя свое разочарование.

— Я буду через несколько минут.

Она быстро оделась и на метро добралась до Бейкер-стрит. Перси ждал ее в квартире на Портман-сквер.

— Я нашел радиста. Опыта у него нет, но он прошел подготовку. Завтра я отправляю его в Реймс.

Флик задумчиво посмотрела в окно, чтобы оценить погоду, как всегда делала, когда намечался полет. В целях безопасности шторы у Перси были задернуты, но Флик все равно знала, что погода прекрасная.

— В Реймс? Зачем?

— Сегодня мы ничего не получили от Мишеля. Мне нужно знать, что осталось от ячейки «Белянже».

Флик кивнула. Радист Пьер был членом штурмовой группы. Предположительно он схвачен или убит. Возможно, Мишелю удалось обнаружить передатчик Пьера, но он не умел с ним обращаться и уж точно не знал кодов.

— И в чем тут смысл?

— В последние несколько месяцев мы направили им тонны взрывчатки и боеприпасов. Я хочу, чтобы они пустили их в ход. Телефонная станция — самый важный объект, но не единственный. Даже если никого не осталось, кроме Мишеля и еще двух человек, они все равно смогут взрывать железнодорожные пути, перерезать телефонные провода, снимать часовых — все это небесполезно. Но я не могу ими руководить, если нет связи.

Флик пожала плечами. С ее точки зрения, шато было единственно достойным объектом, все остальное казалось ей мелочью. Впрочем, какая разница?

— Конечно, я его проинструктирую.

Перси внимательно посмотрел на нее и, помедлив, спросил:

— Как там Мишель — не считая ранения?

— Прекрасно. — Флик немного помолчала. Перси пристально смотрел на нее. Она не смогла бы его обмануть, он слишком хорошо ее знал. — Дело в одной девушке, — вздохнув, наконец сказала она.

— Я этого боялся.

— Не знаю, что еще осталось от моего брака, — горько сказала Флик.

— Мне очень жаль.

— Мне бы здорово помогло, если бы я могла сказать себе, что не зря принесла жертву, нанесла мощный удар и облегчила вторжение.

— За последние два года вы сделали гораздо больше других.

— На войне не бывает серебряных медалей.

— Вы правы.

Флик встала. Она была благодарна Перси за проявленное сочувствие, но из-за этого ей сейчас хотелось плакать. — Пожалуй, надо проинструктировать нового радиста.

— Его кличка Вертолет. Он ожидает в кабинете. Боюсь, что умом он не блещет, но парень смелый.

Флик это показалось странным.

— Если он не слишком умный, зачем его посылать? Он может поставить под угрозу остальных.

— Как вы уже говорили — для нас это очень важно. Если вторжение провалится, мы потеряем Европу. Мы должны бросить на врага все, что у нас есть, так как другого шанса у нас не будет.

Флик мрачно кивнула — он противопоставил ей ее собственный довод. Тем не менее он был прав. Разница заключалась лишь в том, что под угрозой могут оказаться жизни людей, включая жизнь Мишеля.

— Хорошо, — сказала она. — Пожалуй, пора этим заняться.

— Он горит желанием вас увидеть.

Флик нахмурилась.

— Горит желанием? Почему?

Перси сухо улыбнулся.

— Идите — сами все увидите.

Из гостиной, где стоял письменный стол Перси, Флик вышла в коридор, и его секретарша, печатавшая что-то на пишущей машинке, направила ее в другую комнату.

У двери Флик немного задержалась. Вот так, сказала она себе: соберись и работай, в надежде, что со временем все забудешь.

Она вошла в кабинет — небольшую комнату с квадратным столом и несколькими разнокалиберными стульями. Вертолет оказался светлокожим парнем лет двадцати двух в твидовом костюме в светло-коричневую, оранжевую и зеленую клетку. За версту было видно, что он англичанин. К счастью, перед тем как он сядет в самолет, его должны переодеть во что-то такое, что не вызовет подозрений в маленьком французском городке. На службе у УСО были французские портные, которые шили для оперативников одежду, которую носят на континенте (потом этой одежде часами придавали убогий и поношенный вид, чтобы она не бросалась в глаза своей новизной). Тем не менее с розовыми щеками и светло-рыжими волосами Вертолета они ничего сделать не могли. Оставалось только надеяться, что гестапо подумает, будто в нем есть капля германской крови.

Когда Флик представилась, он сказал:

— Собственно, мы уже встречались.

— Извините, не помню.

— Вы учились в Оксфорде с моим братом Чарльзом.

— Чарли Стэндиш — ну конечно! — Флик вспомнила еще одного юношу в твиде. Тот был выше и стройнее, чем Вертолет, но, вероятно, не умнее — он так и не получил диплом. Насколько она помнила, Чарли бегло говорил по-французски — у них было кое-что общее.

— Собственно, вы один раз были у нас дома в Глостершире.

Флик вспомнила выходные, проведенные в тридцатые годы в одном деревенском доме, и проживавшую там семью — приятного отца-англичанина и шикарную мать-француженку. У Чарли был младший брат, Брайан, неуклюжий подросток в шортах, страшно гордившийся своим новым фотоаппаратом. Она с ним немного поговорила, и он в нее влюбился.

— Как там Чарли? После окончания университета я его не видела.

— Собственно, он умер. — Брайана внезапно охватила скорбь. — В сорок первом. Собственно, он погиб в этой п-проклятой пустыне.

Флик боялась, что он заплачет. Взяв его руку в свои, она сказала:

— Брайан, мне очень-очень жаль.

— Это очень мило с вашей стороны. — Он тяжело сглотнул и с видимым усилием взял себя в руки. — Я видел вас и после этого — один раз. Вы читали лекцию для нашей учебной группы в УСО. Мне не представилась возможность поговорить с вами после нее.

— Надеюсь, мое выступление было полезным.

— Вы говорили о предателях в движении Сопротивления и о том, что с ними делать. «Это очень просто, — сказали вы. — Нужно приставить ствол пистолета к затылку мерзавца и два раза нажать на спусковой крючок». Собственно, вы нас до смерти напугали.

Он смотрел на нее с обожанием, и Флик начала понимать, на что намекал Перси. Кажется, Брайан до сих пор был к ней неравнодушен. Отойдя от него, она села по другую сторону стола и сказала:

— Ну, давайте начнем. Как вы знаете, вам предстоит установить контакт с ячейкой Сопротивления, которая почти уничтожена.

— Да, я должен выяснить, что от нее осталось и что она может делать — если вообще может.

— Скорее всего некоторые ее члены были схвачены во время вчерашнего боя и прямо сейчас их допрашивают в гестапо. Поэтому вам нужно быть особенно осторожным. В Реймсе вы свяжетесь с женщиной по кличке Буржуазия. Каждый день в три часа она приходит на молитву в крипту кафедрального собора. Обычно она там одна, но на тот случай, если там появится кто-то еще, на ней будут разные туфли — одна черная, другая коричневая.

— Это довольно легко запомнить.

— Вы скажете ей: «Помолитесь за меня». Она ответит: «Я молюсь за мир». Это пароль.

Он повторил эти слова.

— Она отведет вас к себе домой и свяжет с руководителем ячейки «Белянже» — его кодовое имя Моне. — Она говорила о своем муже, но Брайану незачем было об этом знать. — Пожалуйста, не сообщайте адрес или настоящее имя Буржуазии другим членам ячейки, когда с ними встретитесь… из соображений безопасности лучше, чтобы они этого не знали. — Флик лично привлекла Буржуазию к работе и сделала связником. Даже Мишель с ней не встречался.

— Понятно.

— У вас есть ко мне вопросы?

— Уверен, что мне нужно спросить у вас сотню вещей, но ничего в голову не приходит.

Она встала и обошла вокруг стола, чтобы пожать ему руку.

— Ну что ж, удачи.

Он задержал ее руку.

— Я не забыл те выходные, когда вы приезжали к нам домой, — сказал он. — Я думал, что вы ужасная зануда, но вы были ко мне очень добры.

— Вы были милым ребенком, — улыбнувшись, небрежно сказала она.

— Собственно, я тогда в вас влюбился.

Ей хотелось отдернуть руку и уйти, но завтра он может умереть, и она не могла позволить себе такую жестокость.

— Я польщена, — ответила она, стараясь выдержать шутливо-дружеский тон.

Это ничего не дало — он был по-прежнему серьезен.

— Я подумал… может, вы… просто на счастье — меня поцелуете?

Она заколебалась. Ну и ладно, решила она и, встав на цыпочки, легонько поцеловала его в губы. Поцелуй длился всего секунду. От удовольствия мальчишка застыл на месте. Флик слегка потрепала его по щеке.

— Возвращайся живым, Брайан, — сказала она. И вышла.

Когда она вернулась в комнату, где сидел Перси, на столе лежала стопка книг и какие-то фотографии.

— Все в порядке? — спросил он.

Она кивнула.

— Он не очень годится для нелегальной работы, Перси.

Перси пожал плечами.

— Он смел, говорит по-французски как парижанин и может метко стрелять.

— Два года назад вы бы направили его в армию.

— Это точно. А теперь я собираюсь направить его в Сэнди. — В находящейся недалеко от аэродрома Темпсфорд деревне Сэнди Брайана переоденут в ту одежду, которую носят французы, и выдадут фальшивые документы, которые ему понадобятся, чтобы проходить через гестаповские кордоны и покупать продукты. Перси встал и подошел к двери. — Пока я буду его провожать, может, посмотрите галерею негодяев? — Он указал на лежавшие на столе фотографии. — Это всё фотографии немецких офицеров, сделанные МИ-6. Если среди них окажется человек, которого вы видели на площади в Сан-Сесиль, мне было бы интересно узнать его имя. — И он вышел.

Флик взяла в руки одну из книг. Это был ежегодный альбом с фотографиями выпускников военной академии — двести маленьких, размером с почтовую марку, снимков цветущих молодых людей. Таких книг было с десяток или даже больше, рядом лежало несколько сотен фотографий.

Флик не хотелось провести всю ночь, глядя на фотопортреты, но, возможно, ей удастся сузить круг поисков. Человеку с площади на вид было около сорока. Он должен был закончить академию в возрасте что-то около двадцати двух лет, так что год выпуска должен быть примерно 1926-й. Все ежегодники были гораздо новее.

Она обратила свое внимание на рассыпанные по столу фотографии. Просматривая их, она постаралась вспомнить об этом человеке все, что можно. Он довольно высок и хорошо одет, но на снимке этого не увидишь. У него густые темные волосы, подумала она, и хотя он был гладко выбрит, все же казалось, что у него могла бы отрасти приличная борода. Она вспомнила темные глаза, четко очерченные брови, прямой нос, квадратный подбородок… в общем, он очень похож на киногероя.

Лежавшие на столе фотографии были сделаны при самых разных обстоятельствах. Некоторые снимки были взяты из газет и изображали офицеров, пожимающих руку Гитлеру, инспектирующих войска или глядящих на танки или самолеты. Некоторые, похоже, были сделаны разведчиками. Эти, самые реалистичные из всех фотографий, были сняты в толпе, из машины, через окно, и на них были изображены офицеры в магазине, с детьми, подзывающие такси или раскуривающие трубку.

Флик просматривала фотографии как можно быстрее, откладывая их в одну сторону. Каждого темноволосого мужчину она рассматривала чуть подробнее. Но никто из них не был так красив, как мужчина, которого она видела на площади. Она сначала пропустила снимок человека в полицейской форме, но затем снова к нему вернулась. Форма ввела ее в заблуждение, но после тщательного изучения Флик решила, что это именно он.

Она перевернула фотографию. На обороте ее был приклеен клочок бумаги с машинописным текстом. Там было напечатано следующее:

Флик содрогнулась при мысли о том, что оказалась так близко от столь страшного человека. Опытный полицейский детектив, предоставивший свои способности в распоряжение военной разведки, был чрезвычайно опасным врагом. А наличие семьи в Кельне, похоже, не мешало ему иметь любовницу во Франции.

Когда Перси вернулся, Флик подала ему фотографию.

— Это он.

— Дитер Франк! — сказал Перси. — Мы о нем знаем. Как интересно! Судя по тому, что вы услышали на площади, Роммель, кажется, поручил ему некую работу по противодействию движению Сопротивления. — Он сделал пометку в своем блокноте. — Надо известить МИ-6, ведь это они дали нам эти снимки.

В дверь постучали, и в комнату заглянула секретарша Перси.

— Тут вас желают видеть, полковник Твейт. — У девушки был кокетливый вид. Солидный Перси никогда не вызывал у секретарей подобной реакции, поэтому Флик предположила, что посетитель — интересный мужчина. — Американец, — добавила девушка. Это все объясняет, подумала Флик. Американцы — это само обаяние, по крайней мере для секретарей.

— А как он нас нашел? — спросил Перси. Адрес на Орчард-корт считался секретным.

— Он был на Бейкер-стрит, шестьдесят четыре, и они направили его сюда.

— Им не следовало этого делать. Видимо, он был очень настойчив. Как его зовут?

— Майор Чэнселлор.

Перси посмотрел на Флик. Она не знала никого по фамилии Чэнселлор. Затем она вспомнила нахального майора, который так грубо вел себя с ней в штаб-квартире Монти.

— Господи, это же он! — с отвращением сказала она. — Что ему нужно?

— Просите его, — сказал Перси.

Пол Чэнселлор вошел в комнату. Он хромал, чего Флик утром не заметила. Вероятно, с течением дня хромота усиливалась. У него было приятное лицо типичного американца, с большим носом и выступающим подбородком. Любые претензии на красоту портило левое ухо, вернее, то, что от него осталось, то есть фактически одна треть — в основном мочка. Флик решила, что он был ранен в бою.

— Добрый вечер, полковник, — отдав ему честь, сказал Чэнселлор. — Добрый вечер, майор.

— Мы здесь в УСО не придаем особого значения правилам отдания чести, Чэнселлор. Прошу садиться. Что привело вас сюда?

Усевшись, Чэнселлор снял форменный головной убор.

— Я рад, что застал вас обоих, — сказал он. — Большую часть дня я обдумывал тот утренний разговор. — Он самокритично усмехнулся. — Должен признаться, часть времени я потратил, сочиняя уничтожающие замечания, до которых вовремя не додумался.

Флик не удержалась от улыбки — она делала то же самое.

— Вы намекнули, полковник Твейт, что люди из МИ-6, возможно, не сказали всей правды насчет атаки на телефонную станцию, и это отложилось у меня в памяти. Тот факт, что майор Клэре вела себя со мной так грубо, не обязательно означает, что она искажала факты.

Флик уже была почти готова его простить, но тут она возмутилась.

— Я? Грубо?

— Замолчите, Флик, — сказал Перси.

Она закрыла рот.

— Поэтому я послал за вашим отчетом, полковник. Разумеется, запрос был сделан не от меня лично, а из аппарата Монти, так что его доставили с удвоенной скоростью нарочным мотоциклистом из КМСП.

Это серьезный тип, который знает, какие рычаги военной машины нужно нажимать, подумала Флик. Хоть он и самодовольная свинья, но может стать полезным союзником.

— Когда я его прочитал, то понял, что главной причиной поражения стали неверные разведданные.

— Которые предоставила МИ-6! — с возмущением сказала Флик.

— Да, я это заметил, — с мягким сарказмом сказал Чэнселлор. — Очевидно, МИ-6 прикрывала собственную некомпетентность. Сам я не профессиональный военный, но мой отец таковым является, поэтому я знаком с излюбленными трюками военных бюрократов.

— О! — задумчиво сказал Перси. — Так вы сын генерала Чэнселлора?

— Да.

— Продолжайте.

— МИ-6 ни в коем случае не смогла бы отмазаться, если бы на том совещании присутствовал ваш шеф, который мог бы сообщить версию УСО. Не может быть простым совпадением, что в последнюю минуту его вызвали в другое место.

Перси посмотрел на него с сомнением.

— Его вызвал премьер-министр. Не представляю, как МИ-6 могло бы это организовать.

— Черчилля на том совещании не было. Его вел помощник с Даунинг-стрит. А организовали совещание по предложению МИ-6.

— Ну, будь я проклята! — с возмущением сказала Флик. — Они такие змеи!

— Если бы они проявляли такую же сообразительность в сборе разведданных! — сказал Перси.

— Я также подробно изучил ваш план, майор Клэре, по тайному проникновению в шато с помощью группы, замаскированной под уборщиц. Конечно, это рискованно, но может сработать.

Неужели это означает, что ее план будет снова рассмотрен? Флик не смела задать этот вопрос.

Перси пристально посмотрел на Чэнселлора.

— И что же вы собираетесь с этим делать?

— По случайному совпадению сегодня вечером я ужинал с отцом. Я рассказал ему всю эту историю и спросил, что в подобных обстоятельствах должен делать адъютант генерала. Мы были в «Савое».

— И что же он сказал? — нетерпеливо спросила Флик. Ей было все равно, в каком ресторане они ужинали.

— Что я должен пойти к Монти и сказать ему, что он совершил ошибку. — Он скривился. — Для любого генерала это нелегко. Они очень не любят менять принятые решения. Но иногда это нужно делать.

— И что же вы? — с надеждой спросила Флик.

— Я уже это сделал.

— А вы времени зря не теряете! — с удивлением заметил Перси.

Флик задержала дыхание. После сегодняшнего отчаяния казалось невероятным, что она получит еще один шанс, к которому так стремилась.

— В конечном счете он отнесся к этому положительно, — сказал Чэнселлор.

Флик не могла сдержать своего возбуждения.

— Ради Бога — что именно он сказал о моем плане?

— Он его утвердил.

— Слава Богу! — Она вскочила, не в силах усидеть на месте. — Еще один шанс!

— Замечательно! — сказал Перси.

Чэнселлор поднял руку.

— Еще два момента. Первый, возможно, вам не понравится. Командовать операцией он назначил меня.

— Вас? — сказала Флик.

— Но почему? — сказал Перси.

— Когда генерал отдает приказ, его нельзя подвергнуть перекрестному допросу. Мне жаль, что это приводит вас в уныние. Даже если вы мне не доверяете, Монти мне верит.

Перси пожал плечами.

— И какое же второе условие? — спросила Флик.

— Это ограничение по времени. Я не могу сказать вам, когда произойдет вторжение, к тому же дата еще точно не определена. Но я могу сказать вам, что мы должны провести нашу операцию очень быстро. Если вы не достигнете цели к полуночи следующего понедельника, вероятно, будет уже слишком поздно.

— Следующего понедельника! — воскликнула Флик.

— Да, — сказал Пол Чэнселлор. — У нас ровно одна неделя.

Флик покинула Лондон на рассвете, на мотоцикле «винсент-комет» с мощным двигателем в 500 куб. см. Дороги были пусты. Топливо строго рационировалось, и водители могли получить тюремный срок за «ненужные» поездки. Флик ехала очень быстро. Это было опасно, но восхитительно, что вполне искупало возможный риск.

Точно так же она относилась к предстоящей операции — она и пугала ее, и приводила в восторг. Вчера они до поздней ночи просидели за чаем с Перси и Полом, занимаясь планированием операции. В группе должно быть шесть женщин, решили они, так как смена насчитывает неизменное количество уборщиц. Одна из них должна быть специалистом-подрывником, другая — телефонным мастером, которая должна решить, где именно следует разместить заряды, чтобы разрушить коммутатор. Кроме того, Флик хотелось получить одного снайпера и двух хороших солдат. Вместе с ней будет шесть человек.

На их поиски у нее был один день. Группа как минимум нуждалась в двухдневной подготовке — по крайней мере они должны научиться прыгать с парашютом. Это займет среду и четверг. Они высадятся возле Реймса в пятницу поздно вечером и войдут в шато вечером в субботу или воскресенье. Еще один день остается как допуск на ошибку.

Она пересекла реку по Лондонскому мосту.[19] Мотоцикл с ревом промчался по поврежденным бомбами улицам и набережным Бермондси и Ротерхайта, затем Флик свернула на Оулд-Кент-роуд, традиционный маршрут паломников, ведущий к Кентербери. Оставив позади пригороды, она дала полный газ. На некоторое время из ее головы улетучились все заботы.

Не было и шести часов, когда она достигла Сомерсхольма, загородного поместья баронов Коулфилдов. Флик знала, что сам барон по имени Вильям находится сейчас в Италии, где с боями пробивается к Риму в составе Восьмой армии. Кроме его сестры, достопочтенной Дианы Коулфилд, из членов семьи сейчас здесь никто не жил. Огромный дом с десятками спален для гостей и их слуг использовался как санаторий для солдат, выздоравливающих после ранения.

Флик снизила скорость до скорости пешехода и двинулась по аллее, обсаженной вековыми липами, глядя на возвышающееся впереди огромное здание из розового гранита с его пролетами, балконами, фронтонами и крышами, целыми гектарами окон и десятками дымоходов, остановившись на вымощенном гравием переднем дворе рядом с санитарной машиной и несколькими джипами.

В вестибюле сиделки разносили чашки с чаем. Хотя солдаты и относились к числу выздоравливающих, их все равно поднимали на рассвете. Флик спросила домоправительницу миссис Райли, и ее направили в подвал. Флик нашла ее возле печи в компании двух людей в комбинезонах.

— Привет, Ма! — сказала Флик.

Мать крепко ее обняла. Она была еще ниже дочери и такой же худой, но, как и Флик, была сильнее, чем казалось. Флик задохнулась в ее объятиях. Смеясь и хватая ртом воздух, она постаралась высвободиться.

— Ма, ты меня раздавишь!

— Пока тебя не увижу, даже не знаю, жива ли ты, — сказала ее мать. В ее голосе звучал слабый ирландский акцент — сорок пять лет назад она вместе с родителями уехала из Корка.[20]

— Что случилось с печью?

— Она не рассчитана на такое количество горячей воды. Эти сиделки просто помешались на чистоте и заставляют бедных солдат каждый день мыться. Пойдем ко мне на кухню, я приготовлю тебе завтрак.

Флик очень спешила, но решила, что нужно уделить время матери. Кроме того, ей в любом случае нужно было поесть. Вслед за Ма она поднялась в жилые помещения для слуг.

Флик выросла в этом доме. Она играла в комнате для слуг, носилась по здешним лесам, ходила в сельскую школу, что в полутора километрах отсюда, приезжала сюда на каникулы из школы-интерната и университета. Она находилась в весьма привилегированном положении. Как правило, женщины, занимавшие такой пост, как ее мать, после рождения ребенка лишались работы. Но Ма разрешили остаться — отчасти из-за того, что старый барон был необычным человеком, отчасти из-за того, что она была настолько хорошей хозяйкой, что он боялся ее потерять. Отец Флик был дворецким, но он умер, когда ей исполнилось всего шесть лет. Каждый февраль Флик с матерью сопровождали хозяйскую семью на принадлежавшую ей виллу в Ницце, где Флик и выучила французский.

Старый барон, отец Вильяма и Дианы, относился к Флик с любовью. Он поощрял ее учебу и даже оплачивал ее обучение в школе. Он очень гордился тем, что она получила стипендию на обучение в Оксфордском университете. Когда в начале войны он умер, Флик была так расстроена, как будто потеряла родного отца.

Сейчас хозяйская семья занимала лишь небольшую часть дома. Кладовая старого дворецкого превратилась в кухню.

— Мне вполне хватит и одного кусочка тоста, — сказала Флик, когда мать поставила чайник.

Игнорируя ее слова, мать принялась жарить бекон.

— Ну, я вижу, с тобой все в порядке, — сказала она. — А как там твой красавец муж?

— Мишель жив, — сказала Флик, усевшись за кухонный стол. От запаха жареной грудинки у нее потекли слюнки.

— Значит, жив? Но очевидно, не совсем здоров. Ранен?

— Ему всадили пулю в задницу. От этого не умирают.

— Значит, ты его видела.

Флик засмеялась.

— Перестань, Ма! Я не должна этого говорить.

— Конечно, не должна. А с другими женщинами он не путается? Если это не военная тайна.

Флик не переставала поражаться ее интуиции. Это было просто невероятно.

— Надеюсь, что да.

— Гм! Ты имеешь в виду какую-то конкретную женщину?

Флик не стала отвечать прямо.

— Ты замечала, Ма, что мужчины иногда как будто не понимают, что девушка полная дура?

Ма презрительно фыркнула.

— Так вот оно что! Как я понимаю, она хорошенькая.

— Ммм.

— Молодая?

— Девятнадцать лет.

— Ты с ним об этом говорила?

— Да. Он обещал прекратить.

— Он может выполнить свое обещание — если ты не задержишься слишком долго.

— Надеюсь.

У Ма сразу упало настроение.

— Значит, ты возвращаешься?

— Не могу ничего сказать.

— Разве ты мало сделала?

— Пока что мы не выиграли войну — значит, мало.

Ма поставила перед Флик яичницу с беконом. Вероятно, это составляло ее недельный рацион. Но Флик подавила протест, готовый сорваться с ее губ. Лучше с благодарностью принять этот подарок. Кроме того, она действительно очень голодна.

— Спасибо, Ма! — сказала она. — Ты меня балуешь.

Мать довольно улыбнулась, а Флик принялась жадно есть. Пока Флик ела, она уныло рассуждала о том, почему Ма безо всяких усилий выудила у нее все, что хотела знать, несмотря на все попытки Флик уйти от ответов. — Тебе надо работать в военной разведке, — с набитым ртом сказала она. — Тебе поручали бы вести допросы. Ты ведь заставила меня все рассказать.

— Я же твоя мать и имею право это знать.

Как раз это не имело никакого значения — Ма могла бы об этом и не говорить.

Глядя, как Флик ест, мать выпила чашку чая.

— Разумеется, тебе нужно выиграть войну исключительно собственными силами, — с нежным сарказмом сказала она. — Ты такая с детства — чересчур независимая.

— Даже не знаю почему. За мной всегда присматривали. Когда ты была занята, рядом всегда было с полдесятка горничных, которые во мне души не чаяли.

— Наверное, я поощряла твою независимость из-за того, что у тебя не было отца. Когда ты хотела, чтобы я что-то для тебя сделала — починить велосипедную цепь или пришить пуговицу, — я обычно говорила: «Попробуй сама, а если не получится, я тебе помогу». В девяти случаях из десяти я больше об этом не слышала.

Покончив с беконом, Флик вытерла тарелку куском хлеба.

— Много раз мне помогал Марк. — Марком звали ее брата, который был на год старше.

Лицо матери помрачнело.

— Правда? — спросила она.

Флик подавила вздох. Два года назад Ма поссорилась с Марком. Он работал в театре режиссером и жил с актером по имени Стив. Ма давно уже поняла, что Марк «не из тех, кто женится», как она это называла. Однако в припадке излишней честности Марк повел себя настолько глупо, что сказал Ма, что он любит Стива и что они с ним как муж и жена. Она смертельно оскорбилась и с тех пор больше не разговаривала с сыном.

— Марк тебя любит, Ма, — сказала Флик.

— Как же!

— Мне бы хотелось, чтобы ты с ним увиделась.

— Несомненно. — Ма забрала у Флик пустую тарелку и вымыла ее в раковине.

Флик раздраженно покачала головой.

— Ты чересчур упрямишься, Ма.

— Тогда понятно, откуда у тебя это свойство.

Флик невольно улыбнулась — ее часто обвиняли в излишнем упрямстве. Перси называл его «ослиным». Она сделала попытку примирения:

— Ну, я думаю, ты не виновата в своих чувствах. В любом случае я не собираюсь с тобой спорить, особенно после такого чудесного завтрака. — И все-таки она хочет, чтобы они помирились.

Но не сегодня. Она встала.

Ма улыбнулась:

— Как приятно тебя видеть! Я ведь беспокоюсь о тебе.

— У меня есть еще одна причина для приезда. Мне нужно поговорить с Дианой.

— О чем?

— Не могу сказать.

— Надеюсь, ты не собираешься забрать ее с собой во Францию?

— Перестань, Ма! Кто здесь говорил о Франции?

— Полагаю, это потому, что она так здорово обращается с оружием.

— Не могу сказать.

— Тебя же из-за нее убьют! Она не понимает, что такое дисциплина. Да и откуда ей это знать? Она же воспитывалась совсем по-другому. Конечно, это не ее вина. Но было бы глупо на нее полагаться.

— Да, я знаю, — нетерпеливо сказала Флик. Она уже приняла решение и не собиралась обсуждать его с Ма.

— Она уже несколько раз пыталась что-то делать для армии, и отовсюду ее выгоняли.

— Я знаю. — Тем не менее Диана была отличным снайпером, а у Флик не оставалось времени на то, чтобы привередничать. Приходится брать то, что можно получить. Больше всего ее беспокоило то, что Диана может отказаться. Заниматься подпольной работой никого не заставишь, такие вещи только для добровольцев. — Ты знаешь, где она сейчас?

— Думаю, она в лесу, — сказала Ма. — Она рано ушла — охотиться за кроликами.

— Понятно.

Диана любила охоту — на лис, на оленей, на зайцев, на гусей, даже рыбную ловлю. Если делать больше было нечего, она ходила стрелять кроликов.

— Просто иди на выстрелы.

Флик поцеловала мать в щеку.

— Спасибо за завтрак, — сказала она и пошла к двери.

— Смотри не попади под ее огонь! — крикнула вслед Ма.

Из служебного входа Флик вышла в кухонный сад и возле задней части дома вошла в лес. Деревья сияли молодой листвой, крапива была по пояс. В своих мотоциклетных ботинках и кожаных штанах Флик тяжело топала по подлеску. Лучший способ привлечь внимание Дианы, думала она, — послать ей вызов.

Углубившись в лес на полкилометра, она услышала выстрел из дробовика. Остановившись, она прислушалась и крикнула:

— Диана!

Ответа не последовало.

Она двинулась вперед, повторяя призыв примерно каждую минуту. В конце концов она услышала:

— Сюда, шумная идиотка, кто бы ты ни была!

— Иду, только опусти ружье!

Она нашла Диану на поляне — та сидела на земле, прислонившись спиной к дубу, и курила сигарету. Ружье было у нее на коленях, раскрытое для перезарядки, рядом лежало с полдесятка убитых кроликов.

— А, это ты! — сказала она. — Ты распугала всю дичь.

— Завтра она вернется. — Флик внимательно разглядывала свою подругу детства. Симпатичная Диана была похожа на мальчика, с короткими темными волосами и веснушками на носу. На ней была охотничья куртка и вельветовые брюки. — Как поживаешь, Диана?

— Скучаю. Расстроена. Подавлена. В остальном все прекрасно.

Флик присела рядом с ней на траву. Дело может оказаться легче, чем она думала.

— А в чем дело?

— Я тут гнию в английской деревне, в то время как мой брат завоевывает Италию.

— Как там Вильям?

— С ним все в порядке, он участвует в военных действиях, а вот мне никто не даст хорошую работу.

— Вероятно, я смогу тебе в этом помочь.

— Ты служишь в КМСП. — Диана вытащила изо рта сигарету и выдохнула струю дыма. — Дорогая, но я же не могу быть шоферкой!

Флик кивнула. Диана была слишком знатной, чтобы выполнять черную работу, которую предлагали большинству женщин.

— Ну, я здесь как раз для того, чтобы предложить тебе кое-что поинтересней.

— Что именно?

— Это может тебе не понравиться. Это очень трудно и опасно.

— И в чем она заключается? — скептически сказала Диана. — Водить машину при светомаскировке?

— Я не могу многого тебе рассказать, это секрет.

— Флик, дорогая, не рассказывай мне о том, что ты относишься к числу тайных агентов.

— Я получила звание майора не за то, что возила генералов на совещания.

Диана пристально посмотрела на нее.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Господи! — Против своей воли Диана была потрясена.

Флик нужно было получить ее добровольное согласие.

— Ну, так ты хочешь заняться кое-каким весьма опасным делом? Я имею в виду, что тебя вполне могут убить.

Диану это не испугало, а, наоборот, привело в радостное возбуждение.

— Конечно, хочу. Вильям рискует своей жизнью, а я чем хуже?

— Ты серьезно?

— Очень серьезно.

Флик постаралась скрыть охватившее ее чувство облегчения. Она решила использовать полученное преимущество.

— Есть одно условие, и для тебя оно, возможно, будет хуже любой опасности.

— Какое?

— Ты на два года меня старше, и всю нашу жизнь ты занимала более высокое социальное положение. Ты дочь барона, а я отпрыск экономки. В этом нет ничего плохого, я не жалуюсь. Ма сказала бы, что так и должно быть.

— Ну да, дорогая, но к чему же ты клонишь?

— Я командую этой операцией, и тебе придется мне подчиняться.

Диана пожала плечами:

— Ну и прекрасно.

— Тут есть одна проблема, — настаивала Флик. — Но я буду давить на тебя до тех пор, пока ты не поймешь. Это предупреждение.

— Так точно, сэр!

— В моем департаменте мы не придаем большое значение формальностям, так что не надо называть меня «сэр» или «мэм». Тем не менее мы подчиняемся военной дисциплине, особенно когда операция уже началась. Если ты об этом забудешь, мой гнев — это самое меньшее из тех неприятностей, которые тебя ожидают. В моей сфере деятельности неподчинение приказам может тебя убить.

— Как драматично! Но конечно, я понимаю.

Флик не была полностью уверена, что Диана действительно поняла, но она сделала все, что могла. Достав из блузки блокнот, она написала адрес в Гемпшире.

— Собери все необходимое на три дня. Тебе нужно будет туда проехать — на поезде до Брокенхерста, который уходит с вокзала Ватерлоо.

Диана взглянула на адрес.

— О, это же поместье лорда Монтегю!

— Большую его часть сейчас занимает мой департамент.

— Какой департамент?

— Межведомственное исследовательское бюро, — сказала Флик, используя привычную легенду.

— Надеюсь, работа интереснее, чем название.

— Можешь держать пари, что это так.

— Когда нужно начинать?

— Тебе нужно попасть туда сегодня. — Флик поднялась на ноги. — Твоя подготовка начнется завтра в полдень.

— Я вернусь с тобой в дом и начну укладывать вещи. — Диана тоже встала. — Скажи мне одну вещь.

— Если смогу.

Диана со смущенным видом склонилась над ружьем. Когда она посмотрела на Флик, ее лицо впервые выглядело откровенным.

— Почему именно я? — спросила она. — Ты наверняка знаешь, что меня отовсюду выгнали.

Флик кивнула:

— Я буду с тобой откровенна. — Она посмотрела на окровавленные тушки кроликов, затем перевела взгляд на хорошенькое лицо Дианы. — Ты убийца, — сказала она. — А мне нужно именно это.

Дитер проспал до десяти. Он проснулся с головной болью, вызванной действием морфина, но в остальном чувствовал себя хорошо — он был бодр, оптимистичен, уверен в себе. Вчерашний кровавый допрос дал ему хорошую зацепку. Женщина по подпольной кличке Буржуазия с ее домом на рю дю Буа могла привести его к самому сердцу французского Сопротивления.

Или в никуда.

Он выпил литр воды, приняв три таблетки аспирина, чтобы избавиться от утреннего похмелья; после этого он снял трубку телефона.

Сначала он позвонил лейтенанту Гессе, который остановился в той же гостинице, но в номере поменьше.

— Доброе утро, Ганс! Хорошо выспался?

— Да, спасибо, господин майор. Я уже сходил в мэрию, чтобы проверить адрес на рю дю Буа.

— Хороший мальчик! — сказал Дитер. — И что же ты нашел?

— Единственным владельцем и жильцом дома является мадемуазель Жанна Лема.

— Но там могут проживать и другие люди.

— Я также проехал мимо — просто чтобы взглянуть. Там как будто все тихо.

— Через час будь готов к выезду — на моей машине.

— Есть!

— И еще, Ганс, — благодарю за проявленную инициативу.

— Спасибо, господин майор!

Дитер повесил трубку. Он попытался представить, как выглядит мадемуазель Лема. Гастон говорил, что никто из ячейки «Белянже» никогда с ней не встречался, и Дитер ему верил — эту связную никто не должен был знать. Прибывающие агенты знали только одно: где вступить в контакт с этой женщиной. В случае ареста они не смогли бы сообщить никакой информации о Сопротивлении. По крайней мере так было в теории — в мире не существует таких вещей, как идеальная конспирация.

Видимо, мадемуазель Лема не замужем. Она может быть молодой женщиной, унаследовавшей дом от родителей, незамужней женщиной постарше, которая ищет мужа, или пожилой старой девой. Пожалуй, стоит взять с собой женщину, решил он.

Он вернулся в спальню. Сидя на кровати, Стефания расчесывала свои пышные рыжие волосы, над простыней свисали груди. Она неплохо знает, как быть соблазнительной. Но Дитер сумел подавить искушение лечь в постель.

— Мне нужно, чтобы ты для меня кое-что сделала, — сказал он.

— Я все для тебя сделаю.

— Все? — Сев на кровать, он коснулся ее голого плеча. — Ты бы смотрела, как я занимаюсь любовью с другой женщиной?

— Конечно, — сказала она. — Я бы лизала ей соски, пока бы ты занимался с ней любовью.

— Ты будешь, я знаю, — довольно засмеялся он. У него и раньше были любовницы, но совсем не такие. — Но тут дело другое. Я хочу, чтобы ты была со мной, когда я буду арестовывать одну женщину из Сопротивления.

На ее лице не отразилось никаких эмоций.

— Отлично, — сказала она.

Дитеру хотелось выжать из нее какую-то реакцию, спросить, что она чувствует и уверена ли она, что это ей понравится, но он все же решил, что лучше принять ее уступчивость за чистую монету.

— Спасибо, — сказал он и вернулся в гостиную.

Мадемуазель Лема, может, и живет одна, но вокруг дома могут толпиться вооруженные до зубов агенты Сопротивления. Ему нужна некоторая поддержка. Полистав свою записную книжку, он дал гостиничному оператору номер телефона Роммеля в Ла-Рош-Гийон.

Когда немцы только оккупировали Францию, французская телефонная сеть была перегружена. С тех пор немцы обновили оборудование, добавили тысячи километров кабеля и установили автоматические коммутаторы. Система все равно работала с перегрузкой, но стала гораздо лучше.

Он попросил к телефону адъютанта Роммеля майора Гёделя. Мгновение спустя в трубке послышался знакомый отчетливый голос:

— Гёдель.

— Это Дитер Франк, — сказал он. — Как идут дела, Вальтер?

— Дел очень много, — твердо сказал тот. — Так в чем проблема?

— Я тут быстро продвигаюсь вперед. Я не могу сообщить подробности, так как говорю по гостиничному телефону, но я вот-вот арестую по меньшей мере одного шпиона, а может, и нескольких. Я подумал, что фельдмаршал захочет об этом узнать.

— Я ему передам.

— Но мне может понадобиться некоторая помощь. Я работаю всего с одним-единственным лейтенантом. Я в таком отчаянном положении, что мне помогает моя французская любовница.

— Это кажется неразумным.

— О, она вполне надежна. Но от нее вряд ли будет много пользы при столкновении с хорошо подготовленными террористами. Вы не можете дать мне с полдюжины толковых людей?

— Обратитесь в гестапо — оно для этого и существует.

— Они ненадежны. Вы же знаете, что они сотрудничают с нами с большой неохотой. Мне нужны люди, на которых можно положиться.

— Об этом не может быть и речи, — сказал Гёдель.

— Послушайте, Вальтер, вы же знаете, какое значение этому придает Роммель — он поручил мне эту работу, чтобы гарантировать, что Сопротивление не сможет подорвать нашу мобильность.

— Да. Но фельдмаршал ожидает, что вы выполните ее без отвлечения боевых подразделений.

— Я не уверен, что справлюсь.

— Господи, да что вы в самом деле! — Гёдель повысил голос. — Мы собираемся защищать все Атлантическое побережье с горсткой солдат, а вас окружают физически крепкие люди, которые не находят себе лучшего занятия, чем ловить перепуганных старых евреев. Занимайтесь делом и не надоедайте мне! — В трубке раздался щелчок.

Дитер был встревожен — обычно Гёдель не выходит из себя. Несомненно, они все нервничают из-за угрозы вторжения. Тем не менее результат ясен — Дитер должен полагаться только на себя.

Вдохнув, он позвонил в шато Сан-Сесиля и вызвал Вилли Вебера.

— Я собираюсь произвести облаву в доме, где находятся агенты Сопротивления, — сказал он. — Мне могут понадобиться твои тяжеловесы. Ты можешь послать четырех человек на машине в гостиницу «Франкфурт»? Или мне опять нужно звонить Роммелю?

Угроза была ненужной. Вебер и сам хотел, чтобы его люди участвовали в операции — в этом случае гестапо могло записать все успехи себе в актив. Он обещал прислать машину через полчаса.

Работа с гестапо беспокоила Дитера — этих людей он не мог контролировать. Но у него не было выбора.

Начав бриться, он включил радиоприемник, настроенный на немецкую радиостанцию, и узнал о первой танковой битве на Тихоокеанском театре военных действий, развернувшейся вчера на острове Биак. Оккупационные японские войска оттеснили обратно на побережье силы вторгшейся на остров 162-й американской пехотной дивизии. Сбросьте их в море, подумал Дитер.

Он надел темно-серый шерстяной костюм, изящную хлопчатобумажную сорочку в светло-серую полоску и черный галстук с маленькими белыми крапинками. Крапинки были не нанесены на ткань сверху, а вплетены в нее, и эта деталь Дитеру очень нравилась. Немного подумав, он снял пиджак и надел наплечную кобуру. Достав из бюро автоматический пистолет «Вальтер-Р38», он опустил его в кобуру и снова надел пиджак.

Сидя с чашкой кофе в руках, он смотрел, как Стефания одевается. Французы делают лучшее в мире белье, подумал он, когда она надела шелковые трусики цвета густых сливок. Он любил смотреть, как она натягивает чулки, разглаживая их на бедрах.

— И почему только старые мастера не запечатлели этот момент? — сказал он.

— Потому что женщины эпохи Возрождения не носили легких шелковых чулок, — сказала Стефания.

Когда она закончила одеваться, они вышли из номера.

Ганс Гессе ждал возле гостиницы с «испано-сюизой». Молодой человек смотрел на Стефанию с благоговейным восхищением. Для него она была бесконечно желанной и в то же время абсолютно недосягаемой. Это напоминало Дитеру бедную женщину, разглядывающую витрину «Картье».

За машиной Дитера стоял черный «ситроен» марки «траксьон-авант» с четырьмя гестаповцами в штатском. Как мог заметить Дитер, майор Вебер решил приехать сам — он сидел на переднем пассажирском сиденье «ситроена» в зеленом твидовом костюме, в котором походил на фермера, направляющегося в церковь.

— Следуйте за мной, — сказал ему Дитер. — Когда мы приедем, просьба оставаться в машине до тех пор, пока я не позову.

— Где ты, черт возьми, взял такую машину? — спросил Вебер.

— Это была взятка от одного еврея, — сказал Дитер. — Я помог ему бежать в Америку.

Вебер недоверчиво фыркнул, хотя это было чистой правдой.

С такими людьми, как Вебер, лучше всего вести себя как можно нахальнее. Если бы Дитер попытался спрятать от него Стефанию, Вебер сразу бы заподозрил, что она еврейка, и мог бы начать расследование. Но так как Дитер выставлял ее напоказ, то подобная мысль у Вебера никогда бы не появилась.

Ганс сел за руль, и они отправились на рю дю Буа.

Несмотря на то что Реймс был довольно крупным окружным центром с населением более 100 тысяч человек, машины на улицах встречались очень редко. Ими пользовались лишь по служебной необходимости — полиция, врачи, пожарные и, конечно, немцы. Горожане передвигались на велосипедах или пешком. Бензин могли получать поставщики продуктов и других товаров первой необходимости, но многие товары доставлялись гужевым транспортом. Главной отраслью здесь было производство шампанского. Дитер любил шампанское во всех видах: более старые марочные вина, более свежие невинтажные легкие сорта, изысканное «белое из белых», полусухие десертные разновидности — даже розовое игристое, любимое парижскими куртизанками.

Рю дю Буа оказалась приятной тенистой улицей на окраине Реймса. Ганс остановился у высокого дома в самом ее конце, с небольшим внутренним двором с одной стороны. Это был дом мадемуазель Лема. Сможет ли Дитер сломить ее дух? С женщинами обычно труднее, чем с мужчинами. Они кричат и плачут, но держатся дольше. С женщинами он иногда терпел неудачу, чего с мужчинами никогда не случалось. Если вот эта его переиграет, расследование провалится.

— Приходи, когда я махну тебе рукой, — выйдя из машины, сказал он Стефании. Веберовский «ситроен» остановился сзади, но гестаповцы остались в машине, как им было приказано.

Дитер заглянул во внутренний двор. Здесь находился гараж. За ним виднелся небольшой сад с живой изгородью, прямоугольными клумбами и хорошо прибранной гравийной дорожкой. Владелец явно отличался аккуратностью.

Перед входной дверью висела старомодная красно-желтая веревка. Потянув за нее, Дитер услышал в доме металлический звон механического звонка.

Открывшей дверь женщине было около шестидесяти лет. Седые волосы были закреплены на затылке черепаховым гребнем. Поверх голубого платья в цветочек был надет накрахмаленный белый фартук.

— Доброе утро, мсье! — вежливо сказала женщина.

— Доброе утро… мадемуазель Лема! — сказал Дитер.

Обратив внимание на его костюм, заметив стоявшую на обочине машину и, возможно, немецкий акцент Дитера, женщина испугалась. В глазах появился страх, она дрожащим голосом спросила:

— Чем я могу вам помочь?

— Вы здесь одна, мадемуазель? — Дитер пристально смотрел ей в лицо.

— Да, — сказала она. — Совершенно одна.

Она говорила правду — он был в этом уверен. Такого рода женщина не сможет обмануть — ее выдадут глаза.

Повернувшись, он поманил к себе Стефанию.

— Моя коллега к вам присоединится. — Дитер хотел обойтись без людей Вебера. — У меня есть к вам несколько вопросов.

— Вопросов? О чем?

— Можно мне войти?

— Пожалуйста.

Передняя гостиная была обставлена отполированным до зеркального блеска темным деревом. Накрытое пылезащитным чехлом, стояло старое пианино, на стене висела гравюра с изображением Реймсского собора. На каминной полке стояли разные безделушки: стеклянный лебедь, фарфоровая девушка с цветами, прозрачный глобус с моделью Версальского дворца и три деревянных верблюда.

Дитер уселся на обитую плюшем кушетку. Стефания села рядом, а мадемуазель Лема устроилась напротив на стуле. Как мог заметить Дитер, она была полной. После четырех лет оккупации полных французов осталось не так уж и много — очевидно, чревоугодие было ее слабостью.

На низком столике лежала пачка сигарет и массивная зажигалка. Открыв крышку, Дитер заметил, что пачка пуста.

— Не стесняйтесь, курите, — сказал он.

Она как будто слегка оскорбилась — женщины ее поколения не пользовались табаком.

— Я не курю.

— Тогда для кого они?

Мадемуазель Лема дотронулась до подбородка — признак того, что она лжет.

— Для посетителей.

— И кто же к вам приходит?

— Друзья… соседи. — Она явно чувствовала себя неуютно.

— И британские шпионы.

— Это абсурд.

Дитер одарил ее своей самой очаровательной улыбкой.

— Несомненно, вы респектабельная дама, которая оказалась замешанной в преступную деятельность по ложным мотивам, — с дружеской доброжелательностью сказал он. — Я не собираюсь с вами играть и надеюсь, что вы не допустите никаких глупостей и не станете меня обманывать.

— Я не скажу вам ничего, — ответила она.

Дитер изобразил разочарование, но на самом деле он был доволен столь быстрым прогрессом. Она уже перестала делать вид, будто не знает, о чем он говорит. Это было своего рода признанием.

— Я собираюсь задать вам несколько вопросов, — сказал он. — Если вы на них не ответите, я снова вас спрошу, но уже в гестапо.

Она посмотрела на него с вызовом.

— Где вы встречаете британских агентов? — спросил он.

Она ничего не ответила.

— Как они вас узнают?

Она посмотрела на него твердым взглядом. Она больше не нервничала. Храбрая женщина, подумал Дитер. С ней будут проблемы.

— Каков пароль? Кому вы передаете этих агентов? Как вы поддерживаете контакт с Сопротивлением? Кто стоит во главе?

Молчание.

Дитер встал.

— Прошу пройти со мной.

— Отлично, — не дрогнув, ответила она. — Надеюсь, вы разрешите мне надеть шляпу?

— Конечно. — Он кивнул Стефании. — Пожалуйста, пройди вместе с мадемуазель. Позаботься о том, чтобы она никуда не позвонила и ничего не написала. — Он не хотел, чтобы она оставила какое-нибудь сообщение.

Он ждал их в холле. Вернувшись, мадемуазель Лема сняла фартук и надела легкое пальто и шляпу-колокол, вышедшую из моды задолго до начала войны. В руках она несла темно-коричневую кожаную сумочку. Когда они втроем уже направились к входной двери, мадемуазель Лема вдруг сказала:

— Ой! Я забыла ключ.

— Он вам не понадобится, — сказал Дитер.

— Дверь закрывается сама, — сказала она. — Чтобы войти в дом, мне нужен ключ.

Дитер посмотрел ей прямо в глаза.

— Разве вы не понимаете? — сказал он. — Вы укрывали в своем доме британских террористов, вас схватили, и вы находитесь в руках гестапо. — С деланым сожалением он покачал головой. — Что бы ни случилось, мадемуазель, вы уже никогда не вернетесь домой.

Теперь до нее дошел весь ужас происходящего. Лицо ее побелело, она пошатнулась, едва удержавшись за край овального стола. Китайская ваза с пучком сухой травы угрожающе качнулась, но так и не упала. Мадемуазель Лема выпрямилась и отпустила стол. Она снова вызывающе посмотрела на Дитера и вышла из своего дома с высоко поднятой головой.

Дитер предложил Стефании сесть на переднее пассажирское сиденье, а сам сел на заднее вместе с заключенной. Пока Ганс вез их в Сан-Сесиль, Дитер вел вежливую беседу.

— Вы родились в Реймсе, мадемуазель?

— Да. Мой отец был регентом в кафедральном соборе.

Значит, она из религиозной семьи. Для того плана, который уже формировался в голове Дитера, это было в самый раз.

— Он еще служит?

— Он умер пять лет назад, после продолжительной болезни.

— А ваша мать?

— Умерла, когда я была еще молодой.

— Значит, вы, видимо, ухаживали за своим отцом, пока он болел?

— В течение двадцати лет.

— А! — Теперь понятно, почему она одинока. Она провела свою жизнь, ухаживая за отцом-инвалидом. — И он оставил вам этот дом.

Она кивнула.

— Некоторые могут подумать, что это незначительная награда за столь преданную службу, — с сочувствием сказал Дитер.

Она смерила его надменным взглядом.

— Такие вещи делают не за вознаграждение.

— Конечно, нет. — Этот замаскированный упрек его не волновал. Это только поможет выполнению его плана, если женщина сможет убедить себя, что она выше Дитера в моральном и социальном отношении. — У вас есть братья и сестры?

— Нет.

Теперь Дитер хорошо представлял себе всю картину. Агенты, которых она укрывала, все эти молодые мужчины и женщины, были для нее как дети. Она их кормила, обстирывала, разговаривала с ними и, возможно, следила за отношениями между полами, не допуская ничего аморального — по крайней мере под ее крышей.

И теперь ей придется за это умереть.

Но сначала, надеялся Дитер, она все ему расскажет.

Гестаповский «ситроен» следовал за машиной Дитера до самого Сан-Сесиля. Когда они припарковались на территории шато, Дитер сказал Веберу:

— Я собираюсь отвести ее наверх и устроить в кабинете.

— Зачем? В подвале есть свободные камеры.

— Увидишь.

Дитер повел заключенную в кабинеты гестапо. Заглянув во все помещения, он выбрал самое беспокойное, представляющее собой нечто среднее между машинописным бюро и почтовым отделением. Оставив мадемуазель Лема в коридоре, он закрыл за собой дверь и хлопнул в ладоши, чтобы привлечь к себе внимание. Понизив голос, он сказал:

— Я собираюсь привести сюда одну француженку. Она заключенная, но я хочу, чтобы все вели себя с ней дружелюбно и вежливо — это понятно? Обращайтесь с ней как с гостьей. Важно, чтобы она чувствовала, что к ней относятся с уважением.

Он привел ее в помещение, усадил за стол и, пробормотав извинения, приковал наручниками за лодыжку к ножке стола. Оставив с женщиной Стефанию, он вывел Гессе в коридор.

— Сходите в буфет и попросите их сервировать обед на подносе. Суп, основное блюдо, немного вина, бутылку минеральной воды и много кофе. Принесите столовые приборы, бокалы, салфетку. Пусть все выглядит красиво.

Лейтенант восхищенно ухмыльнулся. Он не представлял, что собирается сделать его шеф, но был уверен, что это будет нечто толковое.

Через несколько минут он вернулся с подносом. Забрав у него поднос, Дитер внес его в кабинет и поставил перед мадемуазель Лема.

— Прошу, — сказал он. — Сейчас время обеда.

— Спасибо, я не в состоянии ничего есть.

— Может, немного супа? — Он налил вино в ее бокал.

Долив воды, она выпила вина, затем попробовала ложку супа.

— Как суп?

— Прекрасно, — признала она.

— Французская кухня весьма изысканна. Мы, немцы, не в состоянии ей подражать. — Дитер болтал всякую чепуху, пытаясь привести заключенную в расслабленное состояние, и в конце концов она съела большую часть супа. Тогда он налил ей бокал воды.

Вошедший майор Вебер, не веря своим глазам, уставился на поднос.

— Мы что, уже поощряем тех, кто дает убежище террористам? — по-немецки спросил он.

— Мы имеем дело с дамой и должны соответственно с ней обращаться, — ответил Дитер.

— Господи Боже! — сказал Вебер и, резко развернувшись, вышел.

Мадемуазель Лема отказалась от основного блюда, но выпила весь кофе. Дитер был доволен — все шло по плану. Когда узница покончила с едой, он снова начал задавать свои вопросы:

— Где вы встречаетесь с агентами союзников? Как вы их узнаете? Каков пароль?

Мадемуазель Лема была как будто встревожена, но по-прежнему отказывалась отвечать.

Он с грустью посмотрел на нее.

— Мне очень жаль, что вы отказываетесь со мной сотрудничать после того, как я столь хорошо с вами обошелся.

Она как будто немного удивилась.

— Я ценю ваше хорошее отношение, но не могу вам ничего сказать.

Сидевшая рядом с Дитером Стефания также была явно озадачена. Он догадывался, о чем она думает: Неужели ты и вправду воображал, что хорошего обеда будет достаточно, чтобы заставить эту женщину заговорить?

— Ну хорошо, — сказал он и встал, словно собираясь уйти.

— Извините, мсье, — смущенно сказала мадемуазель Лема. — Мне нужно… мм… посетить дамскую комнату.

— Вам нужно в туалет? — резко спросил Дитер.

Она покраснела.

— Короче, да.

— Извините, мадемуазель, — сказал Дитер, — но это невозможно.

«Из всего, что вы сделаете на этой войне, главное — это уничтожение той телефонной станции». Это было последнее, что Монти сказал в тот вечер Полу Чэнселлору.

Когда утром Пол проснулся, эти слова эхом звучали у него в голове. Это была очень простая инструкция. Если он сможет выполнить задание, то поможет выиграть войну. Если он провалится, погибнут люди — и, возможно, он проведет остаток жизни, размышляя о том, как помог проиграть войну.

Он рано появился на Бейкер-стрит, но Перси Твейт был уже там — сидел в своем кабинете, попыхивая трубкой и глядя на шесть коробок с папками. В своем клетчатом пиджаке, с усами, похожими на зубную щетку, он казался типичным служакой, который звезд с неба не хватает. На Пола он посмотрел с легкой враждебностью.

— Не понимаю, зачем Монти назначил вас командовать этой операцией, — сказал он. — Меня не смущает, что вы майор, а я полковник, — все это полная ерунда. Но вы никогда не руководили тайными операциями, тогда как я занимаюсь этим в течение трех лет. Для вас это имеет какой-то смысл?

— Да, — отрывисто сказал Пол. — Если вы хотите быть абсолютно уверены в том, что работа будет сделана, вы поручаете ее тому, кому доверяете. А Монти доверяет мне.

— А не мне.

— Он вас не знает.

— Понятно, — раздраженно сказал Перси.

Пол нуждался в его сотрудничестве, поэтому решил как-то успокоить. Оглядевшись, он заметил фотографию в рамке, на которой были изображены молодой человек в форме лейтенанта и женщина постарше в большой шляпе. Молодой человек выглядел так, как должен был выглядеть Перси лет тридцать назад.

— Это ваш сын? — догадался Пол.

Перси сразу смягчился.

— Дэвид сейчас в Каире, — сказал он. — Во время войны в пустыне там было несколько тяжелых моментов, особенно когда Роммель дошел до Тобрука, но теперь, конечно, он далеко от линии фронта, и должен сказать, что я этому рад.

Женщину с волевым лицом, темноволосую и темноглазую, можно было скорее назвать скорее статной, чем красивой.

— А миссис Твейт?

— Роза Манн. В двадцатые годы она получила широкую известность как суфражистка и всегда использовала свою девичью фамилию.

— Суфражистка?

— Борец за избирательные права для женщин.

Перси нравятся сильные женщины, решил Пол; вот почему он любит Флик.

— А знаете, вы правы относительно моих недостатков, — откровенно заявил он. — Я работал в подполье, был, можно сказать, на переднем крае, но впервые играю роль организатора. Так что я буду вам очень благодарен за помощь.

Перси кивнул.

— Кажется, я начинаю понимать, почему у вас репутация человека, который может решать вопросы, — с некоторым намеком на улыбку сказал он. — Но если вам нужен совет…

— Прошу.

— Ориентируйтесь на Флик. Никто столько времени не проработал в подполье и не был раскрыт. Ее знания и опыт ни с чем нельзя сравнить. Теоретически я ее начальник, но фактически я занимаюсь тем, что оказываю ей необходимую поддержку. Я никогда не стану говорить ей, что надо делать.

Пол заколебался. Командование ему поручил Монти, и он не собирался передавать его по чьему бы то ни было совету.

— Я буду иметь это в виду, — сказал он.

Перси это как будто удовлетворило.

— Ну что, начнем? — спросил, указав на папки.

— Что это?

— Личные дела тех, кто рассматривался нами как возможные агенты, но по разным причинам был отвергнут.

Пол снял пиджак и закатал рукава.

Все утро они вместе просматривали эти папки. С некоторыми кандидатами даже не проводили собеседование, другие были отвергнуты после личной встречи, но многие не смогли пройти какую-то часть курса подготовки — не справились с кодами, оказались никудышными стрелками или дошли до истерики, когда им предложили прыгнуть с парашютом. В основном им было двадцать с небольшим, и общее у них было только одно: все они говорили на иностранном языке как на своем родном.

Папок было много, но подходящих кандидатов оказалось всего ничего. Когда Перси и Пол удалили всех мужчин и женщин, говоривших не на французском языке, осталось только три фамилии.

Пол был обескуражен. Едва начав, они уже наткнулись на серьезное препятствие.

— Нам нужно минимум четверо — даже с учетом того, что Флик договорится с той женщиной, к которой поехала сегодня утром.

— С Дианой Коулфилд.

— И среди них нет ни специалиста-подрывника, ни телефонного мастера!

Перси был более оптимистичен.

— Когда УСО проводило с ними собеседование, это было так, но все могло измениться. Женщины научились выполнять любую работу.

— Ну что ж, давайте посмотрим.

Чтобы отследить судьбы всех трех, понадобилось некоторое время. Тут их постигло новое разочарование — одной уже не было в живых. Две другие сейчас находились в Лондоне. К несчастью, Руби Ромэн сидела в Холлоуэй, женской тюрьме ее величества, находившейся в пяти километрах к северу от Бейкер-стрит, где ожидала суда по обвинению в убийстве. А Мод Валентайн, в личном деле которой было просто написано «психологически непригодна», работала водителем в КМСП.

— Осталось всего две! — уныло сказал Пол.

— Меня больше беспокоит не количество, а качество, — заметил Перси.

— Мы с самого начала знали, что будем искать среди отсева.

— Но мы не можем рисковать жизнью Флик, набирая подобных людей! — со злостью сказал Перси.

Он отчаянно стремится защитить Флик, решил Пол. Перси готов передать контроль над операцией, но не может поступиться своей ролью ее ангела-хранителя.

Их спор прервал телефонный звонок. Звонил Саймон Фортескью, шпион в костюме в полоску из МИ-6, обвинявший УСО в провале операции в Сан-Сесиле.

— Чем обязан? — осторожно спросил Пол — Фортескью был не из тех людей, кому можно доверять.

— Думаю, что смогу кое-что для вас сделать, — сказал Фортескью. — Я знаю, что вы действуете по плану майора Клэре.

— Кто вам это сообщил? — с подозрением спросил Пол — предполагалось, что это секрет.

— Давайте не будем в это вдаваться. Естественно, я желаю успеха вашей операции, хотя и был против нее, и хотел бы помочь.

Пол был взбешен тем, что об операции проболтались, но педалировать эту тему не имело смысла.

— Вы знаете женщину, по специальности телефонного мастера, которая бы идеально говорила по-французски?

— Не совсем. Но одну женщину вам стоит посмотреть. Это леди Дениз Боуйер. Очень милая девушка, ее отец был маркизом Инверлокки.

Пола не интересовала ее родословная.

— Откуда она знает французский?

— Ее вырастила мачеха-француженка, вторая жена лорда Инверлокки. Она всегда стремится исполнить свой долг.

Пол относился к Фортескью с подозрением, но сейчас он отчаянно нуждался в подходящих рекрутах.

— Где мне ее найти?

— В Королевских ВВС в Хендоне. — Слово «Хендон» ничего не говорило Полу, и, поняв это, Фортескью объяснил: — Это аэродром в северном пригороде Лондона.

— Благодарю вас.

— Дайте мне знать, подойдет ли она. — И Фортескью повесил трубку.

Пол рассказал о звонке Перси, который сказал:

— Фортескью нужен шпион в нашем лагере.

— Мы не можем отвергнуть ее по этой причине.

— Разумеется.

Сначала они посмотрели Мод Валентайн. Встречу с ней Перси организовал в гостинице «Фенчёрч», расположенной за углом от штаб-квартиры УСО. Посторонние не допускаются в дом номер шестьдесят четыре, пояснил он.

— Если мы ее отвергнем, она может догадаться, что рассматривалась как кандидат на секретную работу, но она не будет знать название организации, которая проводила собеседование, ни адрес ее штаб-квартиры, так что даже если она проболтается, от этого не будет большого вреда.

— Отлично.

— Как звучит девичья фамилия вашей матери?

Немного удивленный Пол вынужден был немного подумать.

— Томас. Ее звали Эдит Томас.

— Итак, вы будете называться майор Томас, а я полковник Кокс. Не стоит называть наши реальные имена.

Не такой уж он и простой, подумал Пол.

Он встретил Мод в вестибюле гостиницы. Она сразу вызвала у него интерес. Это была хорошенькая девушка, явно любящая пофлиртовать. Форменная блузка туго обтягивала грудь, а фуражка была лихо заломлена набок. Пол заговорил с ней по-французски:

— Мой коллега ожидает вас в отдельном помещении.

Она одарила его лукавым взглядом и ответила на том же языке.

— Обычно я не захожу в гостиничные номера с незнакомыми мужчинами, — дерзко сказала она. — Но в вашем случае, майор, я сделаю исключение.

Он покраснел.

— Это не спальня, а переговорная — со столом и так далее.

— Ну, тогда все в порядке, — поддразнивая его, сказала она.

Он решил сменить тему.

— Откуда вы родом? — спросил он, заметив, что она говорит с южнофранцузским акцентом.

— Я родилась в Марселе.

— А что вы делаете в КСМП?

— Я вожу Монти.

— Да? — Пол не собирался сообщать о себе какую-либо информацию, но тут он не удержался: — Некоторое время я работал на Монти, но не помню, чтобы я вас видел.

— О, не всегда Монти — я вожу всех высших генералов.

— А! Ну тогда прошу сюда.

Он отвел ее в переговорную и налил чашку чая. Мод нравится, когда ей оказывают внимание, понял Пол. Пока Перси задавал вопросы, он ее рассматривал. Она была миниатюрной, хотя и не такой маленькой, как Флик, и довольно привлекательной — розовые губы были акцентированы красной помадой, на одной щеке красовалась родинка (возможно, даже поддельная). Темные волосы вились.

— Моя семья приехала в Лондон, когда мне было десять лет, — сказала она. — Мой отец — шеф-повар.

— И где он работает?

— Он главный кондитер в гостинице «Клариджез».[21]

— Весьма впечатляюще.

Личное дело Мод лежало на столе, и Перси незаметно пододвинул его поближе к Полу. Глаз Пола уловил это движение, и он прочитал запись, сделанную, когда с Мод в первый раз проводили собеседование. Отец: Арман Валентэн, 39 лет, посудомойщик в «Клариджез».

Закончив разговор, они попросили ее подождать в коридоре.

— Она живет в мире фантазий, — сказал Перси, когда она вышла за дверь. — Она повысила своего отца до шеф-повара и сменила фамилию на Валентайн.

Пол согласно кивнул.

— В вестибюле она сказала мне, что возит Монти — я точно знаю, что это не так.

— Несомненно, в прошлый раз ее отвергли именно по этой причине.

Он готов отвергнуть Мод, подумал Пол.

— Но сейчас мы не можем позволить себе такую разборчивость, — сказал он.

Перси посмотрел на него с удивлением.

— Но она же будет угрозой для тайной операции!

Пол сделал беспомощный жест.

— У нас нет выбора.

— Это безумие!

Перси почти влюблен во Флик, решил Пол, но из-за своего возраста и семейного положения он проявляет свои чувства по-отечески. Из-за этого Перси только вырос в его глазах, но в то же время Пол понимал, что если он хочет выполнить это задание, ему нужно преодолеть осторожность Перси.

— Послушайте! — сказал он. — Мы не должны вычеркивать Мод. Нужно предоставить Флик возможность самой составить о ней мнение.

— Полагаю, вы правы, — неохотно сказал Перси. — А умение сочинять истории может пригодиться при допросе.

— Ладно. Давайте примем ее на борт. — Пол пригласил ее войти. — Я хотел бы, чтобы вы вошли в состав команды, которую я сейчас собираю, — сказал он. — Как вы смотрите на то, чтобы заняться кое-какой опасной работой?

— Мы отправляемся в Париж? — нетерпеливо поинтересовалась Мод.

Это был странный ответ.

— Почему вы спросили? — помолчав, сказал Пол.

— Я бы очень хотела поехать в Париж. Я никогда там не была. Говорят, это самый красивый город в мире.

— Куда бы вы ни поехали, у вас не будет времени на экскурсии, — не скрывая раздражения, сказал Перси.

Мод, кажется, ничего не заметила.

— Жаль, — сказала она. — Хотя мне все равно хочется поехать.

— Как вы относитесь к опасности? — настаивал Пол.

— Нормально, — беспечно сказала Мод. — Я не боюсь.

Ну, еще испугаешься, подумал Пол, но вслух ничего не сказал.

Повернувшись в дверях здания, Флик увидела, как красивая девушка в форме американского лейтенанта выходит из машины и раскрывает объятия Пол. На его лице появилась довольная улыбка, он крепко ее обнял. Очевидно, это была его жена, подружка или невеста, возможно, неожиданно приехавшая в Лондон. Наверное, она служит в американских войсках, которые находятся в Британии и готовятся к вторжению. Пол прямо-таки запрыгнул в ее машину.

Испытывая легкую досаду, Флик вошла в здание. У Пола есть девушка, они без ума друг от друга, и вот судьба подарила им неожиданную встречу. Вот если бы Мишель мог так перед ней появиться — как гром среди ясного неба! Но он лежал раненый на кушетке в Реймсе, и за ним ухаживала бесстыжая девятнадцатилетняя красотка.

Перси уже вернулся из Хендона и сейчас готовил себе чай.

— Как там ваша девица из Королевских ВВС?

— Леди Дениз Боуйер сейчас следует в «пансион благородных девиц».

— Замечательно! Теперь у нас уже четверо!

— А вот я беспокоюсь. Она слишком много болтает. Она хвасталась о работе, которую выполняет в ВВС, рассказала мне во всех подробностях о тех вещах, о которых должна была промолчать. Посмотрим, что вы скажете ей во время обучения.

— Полагаю, она ничего не знает о телефонных коммутаторах.

— Ничего не знает. И о взрывчатке тоже. Чаю?

— Будьте добры.

Он подал ей чашку и сел за дешевый старый стол.

— А где Пол?

— Отправился искать государственного прокурора. Он надеется вечером вызволить из тюрьмы Руби Ромэн.

Перси бросил на нее насмешливый взгляд.

— Вам он нравится?

— Больше, чем сначала.

— Мне тоже.

Флик улыбнулась:

— Он очаровал агрессивную старую бабу, которая руководит тюрьмой.

— А как там Руби Ромэн?

— Просто ужас. Она перерезала горло другой заключенной в ссоре из-за куска мыла.

— Господи! — Перси недоверчиво покачал головой. — Что же за команду мы собираем, Флик?

— Опасную. Такой она и должна быть. Это не проблема. Кроме того, мы можем позволить себе роскошь во время подготовки отстранить одну или двух. Меня беспокоит то, что у нас нет нужных специалистов. Нет смысла привозить во Францию группу крутых девчонок, чтобы уничтожить не те кабели.

Допив свою чашку, Перси принялся набивать трубку.

— Я знаю женщину — специалиста по взрывчатке, которая говорит по-французски.

Флик удивилась.

— Но это же замечательно! Почему вы не сказали о ней раньше?

— Когда я первый раз о ней подумал, то сразу же ее исключил. Она совершенно не подходит. Но я не понимал, в каком отчаянном положении мы находимся.

— Почему она не подходит?

— Ей около сорока. УСО редко использует таких старых людей, особенно при высадке с парашютом. — Он зажег спичку.

В этом случае возраст не помеха, подумала Флик.

— А она согласится? — оживленно спросила она.

— Думаю, шансы неплохие, особенно если я ее попрошу.

— Вы друзья?

Он кивнул.

— А как же она стала специалистом по взрывчатым веществам?

Перси как будто смутился.

— Она медвежатница, — все еще держа в руке зажженную спичку, сказал он. — Я познакомился с ней много лет назад, когда вел политическую работу на Ист-Энде. — Спичка догорела, и он зажег новую.

— Перси, я не имела представления о том, каким бурным было ваше прошлое. А где она сейчас?

Перси посмотрел на часы.

— Сейчас шесть часов. В это время она должна быть в частном баре в «Грязной утке».

— В пивной?

— Да.

— Тогда зажигайте эту чертову трубку и поедем туда сейчас. Откуда вы знаете, что она медвежатница? — спросила Флик, когда они ехали в машине.

Перси пожал плечами:

— Это все знают.

— Все? Даже полиция?

— Да. В Ист-Энде полицейские и преступники растут вместе, ходят в одни и те же школы, живут на одних и тех же улицах. Все они знают друг друга.

— Но если они знают преступников, то почему же не отправляют их в тюрьму? Видимо, они не могут ничего доказать.

— Дела обстоят вот как, — сказал Перси. — Когда им нужно признание, они арестуют кого-то, кто занимается такими делами. Если это взлом, то арестуют взломщика. Не важно, совершил ли он это конкретное преступление, так как они всегда могут состряпать дело: надавить на свидетелей, подделать показания, подбросить улики. Конечно, иногда они допускают ошибки и сажают ни в чем не повинных людей, а также часто используют систему для того, чтобы сводить счеты, но ведь в жизни нет ничего совершенного, не так ли?

— То есть вы хотите сказать, что вся тягомотина с судами и присяжными — это просто фарс?

— Чрезвычайно успешный, долгоиграющий фарс, предоставляющий высокооплачиваемую работу совершенно бесполезным людям, играющим роль детективов, адвокатов и судей.

— А ваша подруга-медвежатница сидела в тюрьме?

— Нет. Можно избежать уголовного преследования, выплачивая внушительные взятки, а также обязательно поддерживая дружеские отношения с детективами. Скажем, вы живете на одной улице со старой милой мамой инспектора уголовной полиции Кэллахана. Раз в неделю вы к ней заходите, спрашиваете, не нужно ли ей что-то купить, рассматриваете фотографии внуков… После этого инспектору Кэллахану будет трудно отправить вас в тюрьму.

Флик вспомнила историю, которую несколько часов назад рассказала Руби. Для некоторых людей жизнь в Лондоне ненамного хуже, чем при гестапо. Неужели реальность может так сильно отличаться от того, что она себе представляла?

— Не пойму, серьезно ли вы говорите, — сказала она Перси. — Не знаю, чему и верить.

— О, я говорю вполне серьезно, — с улыбкой сказал он. — Но я не ожидаю, что вы мне поверите.

Они были в районе Степни, недалеко от доков. Ущерб от бомбардировок здесь был самым сильным из всего, что до сих пор видела Флик. Разрушены были целые улицы. Свернув в узкий тупик, Перси припарковался возле паба.

«Грязная утка» была шутливым прозвищем — на самом деле паб назывался «Белый лебедь». Частный бар на самом деле был не частным, а назывался так для того, чтобы его можно было отличить от общего бара, где пол был посыпан опилками, а пиво стоило на пенс дешевле. Флик поймала себя на том, что думает, как объяснить Полу все эти неувязки. Это его позабавит.

Джеральдина Найт сидела на табурете в конце бара и выглядела так, словно была хозяйкой этого заведения. У нее были ярко-рыжие волосы и толстый слой искусно нанесенной косметики. Полная фигура казалась чересчур подтянутой, что мог сделать только корсет. На лежащей в пепельнице горящей сигарете красовался отпечаток яркой помады. Трудно представить себе человека, менее похожего на секретного агента, уныло подумала Флик.

— Честное слово, это же Перси Твейт! — сказала женщина. Слова она произносила как кокни, посещающий уроки красноречия. — Что ты делаешь в этих трущобах, чертов старый коммунист? — Она явно обрадовалась встрече.

— Привет, Джелли! Познакомься с моей подругой Флик, — сказал Перси.

— Рада с вами познакомиться, — сказала она, пожимая руку Флик.

— Джелли?[23] — уточнила Флик.

— Никто не знает, откуда взялось это прозвище.

— О, я поняла! — сказала Флик. — Имеется в виду гремучий студень.[24]

Джелли проигнорировала ее слова.

— У меня есть джин с итальянским вермутом, Перси.

Флик заговорила с ней по-французски:

— Вы живете в этой части Лондона?

— С десяти лет, — ответила она, говоря по-французски с североамериканским акцентом. — Я родилась в Квебеке.

Это не здорово, подумала Флик. Немцы могут не заметить ее акцент, а вот французы заметят наверняка. Правда, Джелли можно выдать за французскую гражданку, родившуюся в Канаде. Это вполне правдоподобная история, но довольно необычная и потому может привлечь внимание. Черт!

— Но вы считаете себя британкой?

— Англичанкой, а не британкой! — с наигранным возмущением сказала Джелли и снова перешла на английский язык. — Я принадлежу к англиканской церкви, голосую за консерваторов и не люблю иностранцев, безбожников и республиканцев. Конечно, о присутствующих я не говорю, — добавила она, посмотрев на Перси.

— Тебе надо жить в Йоркшире, на ферме, в таком месте, где иностранцев не видели со времен нашествия викингов. Не представляю, как ты можешь жить в Лондоне, в окружении русских большевиков, немецких евреев, ирландских католиков и неконформистов-валлийцев, понастроивших свои церкви по всему городу, словно кроты, уродующие зеленые лужайки.

— Лондон уже не тот, каким был раньше, Перс.

— Раньше — это когда ты была иностранкой?

Очевидно, это был старый спор.

— Рада слышать, что вы такая патриотка, Джелли, — нетерпеливо прервала его Флик.

— А почему вас интересуют подобные вещи, смею я спросить?

— Потому что вы можете кое-что сделать для своей страны.

— Я рассказал Флик о твоей… квалификации, Джелли, — добавил Перси.

Она посмотрела на свои ярко-красные ногти.

— Осторожнее, Перс, осторожнее! Как сказано в Библии, без осторожности нет и доблести.

— Я полагаю, вы знаете о некоторых впечатляющих достижениях в этой области, — сказала Флик. — Я имею в виду пластиковую взрывчатку.

— Я стараюсь не отставать от жизни, — с напускной скромностью сказала Джелли. Выражение ее лица изменилось, она пристально смотрела на Флик. — Это как-то связано с войной, не так ли?

— Да.

— Записывайте меня, для Англии я сделаю все, что угодно.

— Несколько дней вас здесь не будет.

— Без проблем.

— Вы можете не вернуться.

— Какое это имеет значение?

— Это может оказаться очень опасным, — тихо сказала Флик.

Джелли это как будто встревожило.

— Ох! — Она сглотнула. — Ну, это ничего не меняет, — без особой уверенности сказала она.

— Вы уверены?

Джелли стала задумчивой, словно что-то прикидывала.

— Вы хотите, чтобы я что-то взорвала.

Флик молча кивнула.

— Но ведь это не за границей?

— Может, и за границей.

Даже сквозь толстый слой косметики было видно, как она побелела.

— О Боже! Вы хотите, чтобы я отправилась во Францию?

Флик ничего не ответила.

— В тыл врага! Говорю как на духу — я слишком стара для таких вещей. Мне… — Она запнулась. — Мне уже тридцать семь лет.

Тебе лет на пять больше, подумала Флик, но вместо этого сказала:

— Ну так мы почти что одного возраста — мне около тридцати. Разве мы слишком стары для небольших приключений?

— Говорите за себя, моя дорогая.

У Флик упало сердце. Джелли не согласится.

Вся эта схема ошибочна, решила она. Нет никакой возможности найти женщин, способных выполнить эту работу и идеально говорящих по-французски. Этот план с самого начала был обречен. Отвернувшись от Джелли, она почувствовала, что вот-вот заплачет.

— Джелли, мы просим тебя сделать работу, которая имеет решающее значение для хода всей войны.

— Разыгрывай кого-нибудь другого, Перс, здесь этот номер не пройдет, — сказала она, но шутка была натянутой, и вид у женщины был вполне серьезным.

Он покачал головой:

— Я не преувеличиваю. От этого зависит, выиграем мы или проиграем.

Она смотрела на него, не говоря ни слова. Внутренний конфликт проявлялся на лице выражением нерешительности.

— А кроме тебя, в стране нет никого, кто может это сделать, — сказал Перси.

— Да ладно! — скептически сказала она.

— Ты женщина-медвежатница, которая говорит по-французски — как ты думаешь, сколько еще таких, как ты? Я тебе скажу — ни одной.

— Ты говоришь серьезно?

— В жизни никогда не был так серьезен.

— Черт побери, Перс! — Джелли замолчала и долго хранила молчание. Флик затаила дыхание. — Ладно, подонок, я это сделаю, — наконец сказала Джелли.

Флик так обрадовалась, что даже поцеловала ее.

— Благослови тебя Бог, Джелли, — сказал Перси.

— Когда же мы начнем? — спросила Джелли.

— Прямо сейчас, — сказал Перси. — Как только ты допьешь этот джин, я доставлю тебя домой, чтобы собрать вещи. Потом я отвезу тебя в центр подготовки.

— Что, прямо сегодня вечером?

— Я же сказал тебе, что это очень важно.

Она допила остатки спиртного.

— Ладно, я готова.

Когда она слезала с табурета. Флик, глядя на ее широкий зад, засомневалась, что Джелли справится с парашютом.

— Вы доберетесь обратно на метро? — спросил Перси, когда они вышли из паба.

— Конечно.

— Тогда увидимся завтра в «пансионе благородных девиц».

— Я буду там, — ответила Флик, и они расстались.

Ликуя, она направилась к ближайшей станции метро.

Стоял тихий летний вечер, и Ист-Энд был полон жизни: группа чумазых мальчишек играла в крикет палкой и лысым теннисным мячом; уставший мужчина в испачканной рабочей одежде шел домой, чтобы с опозданием выпить чаю; солдат в форме, с пачкой сигарет и несколькими шиллингами в кармане с беспечным видом шагал по тротуару, словно его ждали все удовольствия мира; три симпатичные девушки в платьях без рукавов и соломенных шляпах, глядя на него, хихикали. Судьба всех этих людей решится в ближайшие несколько дней, тревожно подумала Флик.

Пока она доехала на метро до Бейсуотера, ее настроение снова упало. Группе по-прежнему недоставало телефонного мастера, роль которого была решающей: без него Джелли может заложить заряды не там, где нужно. Они все равно нанесут какой-то ущерб, но если его можно устранить за день или два, громадные усилия и смертельный риск окажутся совершенно напрасными.

Вернувшись в свою однокомнатную квартиру, Флик обнаружила там своего брата Марка.

— Какой приятный сюрприз! — обняв и поцеловав его, сказала она.

— На этот вечер меня отпустили, и я подумал, что надо отвести тебя куда-нибудь выпить, — сказал он.

— А где Стив?

— Играет роль Яго перед войсками в Лайм-Реджис. Мы ведь теперь большую часть времени работаем на АЗМВ. — АЗМВ означало «Ассоциация зрелищных мероприятий для военнослужащих», организовывавшая представления для вооруженных сил. — Куда мы пойдем?

Флик устала, и сначала ей захотелось отказаться от его предложения. Но тут она вспомнила, что в пятницу отправляется во Францию и что, возможно, видит брата в последний раз.

— Как насчет Уэст-Энда? — сказала она.

— Пойдем в ночной клуб.

— Отлично!

Выйдя из дома, они рука об руку двинулись по улице.

— Сегодня утром я видела Ма, — сказала Флик.

— Как там она?

— Хорошо, но с сожалением должна сказать, что она не смягчила свое отношение к тебе и Стиву.

— Я этого и не ждал. Как тебе посчастливилось с ней увидеться?

— Я ездила в Сомерсхольм — слишком долго объяснять почему.

— Как я полагаю, что-нибудь страшно секретное, сплошное «молчи-молчи».

Она благодарно улыбнулась и тут же вздохнула, вспомнив о своей проблеме.

— Может, ты вдруг знаешь женщину — телефонного мастера, которая говорит по-французски?

Он остановился.

— Ну, что-то вроде этого.

Мадемуазель Лема испытывала страшные мучения. Она неподвижно сидела за маленьким столом на стуле с прямой спинкой, лицо превратилось в маску, олицетворяющую предельную степень самообладания. Она не смела шевельнуться. На ней по-прежнему была надета шляпа-колокол, руки вцепились в лежавшую на коленях темно-коричневую кожаную сумочку. Маленькие полные руки ритмично сжимали ее ручку. На пальцах не было колец, собственно, она носила только одно ювелирное изделие — небольшой серебряный крестик на цепочке.

Вокруг нее задержавшиеся на работе клерки и секретари в хорошо отутюженной форме продолжали печатать и подшивать документы. Следуя инструкциям Дитера, они вежливо улыбались, встречаясь с ней глазами, время от времени одна из девушек предлагала ей воду или кофе.

Дитер сидел, наблюдая, с лейтенантом Гессе с одной стороны и Стефанией с другой. Ганс Гессе, представлявший собой лучший образец выносливого и хладнокровного немецкого рабочего, смотрел на все стоически — он уже повидал немало пыток. Стефанию было легче разволновать, но она себя сдерживала. Вид у нее был несчастный, но она молчала — ведь целью всей ее жизни было доставлять Дитеру удовольствие.

Дитер знал, что страдания мадемуазель Лема были не только физическими. Хуже лопнувшего мочевого пузыря было опасение обделаться в комнате, полной вежливых, хорошо одетых людей, занимающихся своими обычными делами. Для респектабельной пожилой дамы это был худший из кошмаров. Восхищаясь ее стойкостью, Дитер гадал, сломается ли она, выдав ему все, или сумеет удержаться.

— Простите, господин майор, — щелкнув каблуками перед Дитером, сказал молодой унтер-офицер, — меня послали пригласить вас в кабинет майора Вебера.

Дитер хотел было сказать в ответ что-то вроде «Если он хочет со мной поговорить, то пусть придет сюда», но решил, что нет смысла вступать в конфронтацию, если в этом нет абсолютной необходимости. Если позволить ему набрать несколько очков, Вебер может стать более сговорчивым.

— Отлично, — сказал он и повернулся к Гессе. — Ганс, ты знаешь, о чем спросить ее, если она сломается.

— Да, господин майор.

— А если нет… Стефания, сходи, пожалуйста, в «Кафе де спорт» и принеси мне оттуда бокал и бутылку пива.

— Хорошо. — Кажется, она была рада, что у нее появился предлог выйти из этой комнаты.

Вслед за унтер-офицером Дитер прошел в кабинет Вилли Вебера. Это была большая комната в передней части шато, с выходящими на площадь тремя большими окнами. Город освещало заходящее солнце, его угасающие лучи выхватывали изогнутые арки и контрфорсы средневековой церкви. За окном Дитер увидел переходящую площадь Стефанию, даже на высоких каблуках она своей походкой напоминала скаковую лошадь, одновременно мощную и грациозную.

На площади работали солдаты, устанавливая в ряд три прочных деревянных столба. Дитер нахмурился.

— Расстрельная команда?

— Для трех террористов, выживших в воскресной перестрелке, — ответил Вебер. — Как я понимаю, ты уже закончил их допрашивать.

Дитер кивнул:

— Они рассказали мне все, что знали.

— Они будут публично расстреляны как предупреждение тем, кто задумает примкнуть к Сопротивлению.

— Хорошая идея, — сказал Дитер. — Тем не менее, хотя Гастон для этого сгодится, Бертран и Женевьева серьезно ранены, и я удивлюсь, если они смогут идти.

— Тогда их принесут к месту казни. Но я пригласил тебя не для того, чтобы это обсуждать. Мои начальники в Париже желают знать, чего еще удалось достичь.

— И что же ты им сказал, Вилли?

— Что спустя сорок восемь часов после начала расследования ты арестовал одну старую женщину, которая могла прятать у себя в доме агентов союзников и до сих пор не сказала нам ничего.

— А что бы ты хотел им сказать?

Вебер театрально стукнул кулаком по столу.

— Что мы сломали хребет французскому Сопротивлению!

— Это может занять больше сорока восьми часов.

— Почему ты не пытаешь эту старую корову?

— Я ее пытаю.

— Не давая ей сходить в туалет! Какая же это пытка?!

— Я уверен, что в данном случае она самая эффективная.

— Ты считаешь, что все знаешь лучше. Ты всегда был самонадеян. Но теперь Германия стала другой, майор. Твое мнение теперь не имеет больше веса только потому, что ты профессорский сынок.

— Не будь смешным.

— Ты действительно думаешь, что стал бы самым молодым начальником кельнского отдела уголовной полиции, если бы твой отец не был важным лицом в университете?

— Мне пришлось сдавать те же экзамены, что и всем.

— Как странно, что другие люди, такие же способные, как и ты, так и не достигли подобных успехов.

Что за фантазии он себе рассказывает?

— Ради Бога, Вилли, неужели ты и вправду веришь, что вся кельнская полиция устроила заговор, чтобы я получил более высокие оценки, чем ты, из-за того, что мой отец был профессором музыки? Это же чепуха!

— Раньше такое случалось сплошь и рядом.

Дитер вздохнул. Вебер отчасти был прав. Протекция и непотизм раньше действительно существовали в Германии. Но Вилли не получил повышение не из-за этого. Правда заключалась в том, что он был просто глуп. Он мог чего-то добиться лишь в организации, где фанатизм важнее способностей.

Этот нелепый разговор уже надоел Дитеру.

— Не беспокойся насчет мадемуазель Лема, — сказал он. — Она скоро заговорит. — И он направился к двери. — А французскому Сопротивлению мы хребет еще сломаем. Только немного подожди.

Он вернулся в главный кабинет. Мадемуазель Лема уже издавала слабые стонущие звуки. Из-за Вебера Дитер все же отчасти потерял терпение, и теперь он решил ускорить процесс. Когда Стефания вернулась, он поставил на стол бокал, открыл бутылку и медленно налил из нее пива прямо перед лицом пленницы. Слезы боли выкатились из ее глаз и полились по полным щекам. Сделав большой глоток, Дитер поставил бокал на стол.

— Ваши мучения почти закончились, мадемуазель, — сказал он. — Избавление уже совсем близко. Через несколько мгновений вы ответите на мои вопросы, а потом найдете облегчение.

Она закрыла глаза.

— Где вы встречаетесь с британскими агентами? — Он сделал паузу. — Как вы узнаете друг друга? — Она ничего не сказала. — Каков пароль? Держите ответы наготове, — немного подождав, сказал он, — и четко их сформулируйте, чтобы, когда настанет время, вы могли быстро их назвать, без промедления и без объяснений. После этого вы получите быстрое избавление от мучений.

Он вынул из кармана ключи от наручников.

— Ганс, держи ее крепко за руку. — Нагнувшись, Дитер разомкнул наручники, которыми нога женщины была прикована к ножке стула. После этого он взял ее за руку. — Пойдем с нами, Стефания, — сказал он. — Мы направляемся в женский туалет.

Они вышли из комнаты. Стефания шла впереди, Дитер и Ганс держали заключенную, которая ковыляла с трудом, согнувшись в талии и закусив губу. Пройдя в конец коридора, они остановились перед дверью с надписью «Дамен». Увидев ее, мадемуазель Лема громко застонала.

— Открой дверь, — сказал Дитер Стефании.

Она сделала то, что он велел. Это было чистое, выложенное белой плиткой помещение, с умывальником, висящим на вешалке полотенцем и рядом кабинок.

— Ну вот, — сказал Дитер. — Страдания сейчас прекратятся.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пустите меня.

— Где вы встречаетесь с британскими агентами?

Мадемуазель Лема заплакала.

— Где вы встречаетесь с этими людьми? — мягко сказал Дитер.

— В кафедральном соборе, — прорыдала она. — В крипте. Пожалуйста, пустите меня!

Дитер издал долгий вздох удовлетворения. Она сломалась.

— Когда вы с ними встречаетесь?

— В три часа пополудни. Я хожу туда каждый день.

— А как вы узнаете друг друга?

— Я надеваю разные туфли, черную и коричневую, а теперь пустите!

— Еще один вопрос. Каков пароль?

— Помолитесь за меня.

Она попыталась рвануться вперед, но Дитер, как и Ганс, держал ее крепко.

— Помолитесь за меня, — повторил Дитер. — Это вы говорите или агент?

— Агент… о, я вас умоляю!

— А ваш ответ?

— «Я молюсь за мир» — вот мой ответ.

— Спасибо, — сказал Дитер и отпустил ее.

Женщина рванулась внутрь.

Дитер кивнул Стефании, которая последовала за ней и закрыла дверь.

Дитер не скрывал своего удовлетворения.

— Ну вот, Ганс, мы все-таки кое-чего добились.

Ганс тоже был доволен.

— В крипте кафедрального собора, каждый день в три часа пополудни, черные и коричневые туфли, «Помолитесь за меня» и отзыв «Я молюсь за мир». Прекрасно!

— Когда они выйдут, отправь заключенную в камеру и передай гестапо. Они сделают так, чтобы она затерялась где-нибудь в лагере.

Ганс кивнул.

— Мне кажется, это чересчур сурово, господин майор. Я имею в виду, что она ведь пожилая дама.

— Это так — но вспомни о немецких солдатах и французских гражданских лицах, убитых террористами, которых она укрывала. Тогда такое наказание покажется недостаточно суровым.

— Да, тогда это выглядит по-другому.

— Видишь, как одна зацепка ведет нас к другой, — задумчиво сказал Дитер. — Гастон дал нам этот дом, дом вывел на мадемуазель Лема, она вывела нас на крипту, а крипта… кто знает, куда она нас выведет? — Он принялся размышлять о том, как наилучшим образом использовать полученную информацию.

Можно было захватывать агентов, причем Лондон об этом ничего не будет знать. Если все сделать правильно, союзники будут посылать людей по этому маршруту, затрачивая массу ресурсов. Так уже делали в Голландии — более пятидесяти хорошо обученных диверсантов спустились на парашютах прямо в руки немцев.

В идеале следующий агент, которого пошлет Лондон, отправится в крипту кафедрального собора и встретит там мадемуазель Лема. Она отведет агента домой, и тот отправит в Лондон радиограмму, сообщив, что все в порядке. Потом, когда он уйдет из дома, Дитер сможет завладеть его шифроблокнотом. После этого Дитер сможет арестовать агента, но от его имени и дальше посылать в Лондон радиограммы — и читать ответы. Фактически он будет руководить абсолютно фиктивной ячейкой Сопротивления. Это захватывающая перспектива.

— Ну что, майор, заключенная заговорила? — спросил проходивший мимо Вилли Вебер.

— Заговорила.

— Не слишком скоро. Она сказала что-нибудь полезное?

— Можешь сказать своим начальникам, что она сообщила место встреч и используемый пароль. Мы сможем подбирать всех агентов по мере их прибытия.

Несмотря на всю свою враждебность, Вебер явно заинтересовался.

— И где это место?

Дитер заколебался. Он бы предпочел ничего не сообщать Веберу. Но ничего не сказать ему значило оскорбить, а он нуждался в помощи этого человека. Придется сообщить.

— Крипта кафедрального собора, в три часа дня.

— Я проинформирую Париж. — И Вебер пошел дальше.

Дитер снова стал продумывать свой следующий шаг.

Дом на рю дю Буа — это пункт связи. Никто из ячейки «Белянже» не встречался с мадемуазель Лема. Прибывающие из Лондона агенты не знают, как она выглядит, — вот зачем нужны опознавательные знаки и пароли. Если кто-то сможет сыграть ее роль… но кто?

В этот момент из женского туалета вместе с мадемуазель Лема вышла Стефания.

Она сможет это сделать.

Конечно, она гораздо моложе мадемуазель Лема и выглядит совсем иначе, но агенты не могут этого знать. Она однозначно француженка. Все, что ей нужно сделать, — это позаботиться об агенте где-то в течение одного дня.

Он взял Стефанию за руку.

— Теперь заключенной займется Ганс. Пойдем, я угощу тебя бокалом шампанского.

Он вывел ее из шато. На площади солдаты продолжали свою работу, в лучах вечернего солнца три столба отбрасывали на землю длинные тени. Возле дверей церкви стояла группа местных жителей, молча наблюдая за происходящим.

Дитер и Стефания зашли в кафе. Дитер заказал бутылку шампанского.

— Спасибо за помощь, — сказал он. — Я это ценю.

— Я тебя люблю, — сказала она. — И ты меня любишь, я знаю, хотя никогда об этом не говоришь.

— Но как ты относишься к тому, что мы сегодня сделали? Ты француженка, твоя бабушка относится к расе, о которой мы не должны говорить, к тому же, насколько я знаю, ты не фашистка.

Стефания энергично замотала головой.

— Я больше не верю в национальность, расу или политику! — страстно заявила она. — Когда меня арестовало гестапо, никто из французов мне не помог. Никто из евреев мне не помог. Никто из социалистов, либералов или коммунистов не помог. А в тюрьме мне было так холодно! — Ее лицо изменилось. С губ исчезла та сексуальная полуулыбка, которая играла на них почти все время, глаза утратили оттенок дразнящего приглашения. Сейчас она видела другую сцену из другого времени. Сложив руки на груди, Стефания вздрогнула, хотя был теплый летний вечер. — Холодно было не только снаружи. Я ощущала его не только кожей, холод пронизывал мне сердце, внутренности и сосуды. Мне казалось, что я больше никогда не согреюсь, что я так холодной и сойду в могилу. — Она надолго замолчала, лицо ее вытянулось и побледнело, и Дитер на мгновение почувствовал, что война — это все же ужасная вещь. — Я никогда не забуду тот камин в твоей квартире, — вновь заговорила она. — Угольный камин. К тому времени я уже забыла, что бывает такое обжигающее тепло. Оно снова сделало меня человеком. — Она вышла из транса. — Ты меня спас. Ты дал мне пищу и вино. Ты купил мне одежду. — Она улыбнулась своей прежней улыбкой, говорившей «Ты сможешь, если посмеешь». — И ты любил меня перед этим угольным камином.

Он взял ее за руку.

— Это было нетрудно.

— Ты бережешь меня в мире, где почти никто не чувствует себя в безопасности. Поэтому я верю только в тебя.

— Если ты говоришь серьезно…

— Разумеется.

— Тогда ты можешь кое-что еще для меня сделать.

— Что угодно.

— Я хочу, чтобы ты сыграла роль мадемуазель Лема.

Она приподняла тщательно выщипанную бровь.

— Выдай себя за нее. Каждый день к трем часам приходи в крипту кафедрального собора в одном черном ботинке и одном коричневом. Когда кто-то подойдет к тебе и скажет «Помолитесь за меня», отвечай «Я молюсь за мир». Отведи этого человека на рю дю Буа. А потом вызови меня.

— На первый взгляд это несложно.

Принесли шампанское, и Дитер наполнил два бокала.

— Это и должно быть несложно, — сказал он, решив, что нужно быть с ней откровенным. — Но небольшой риск все-таки есть. Если агент раньше встречался с мадемуазель Лема, он поймет, что ты его обманываешь. Тогда тебе будет грозить опасность. Ты готова на это пойти?

— Для тебя это важно?

— Это важно для исхода войны.

— Исход войны меня не беспокоит.

— Это важно и для меня тоже.

— Тогда я это сделаю.

Дитер поднял бокал.

— Спасибо, — сказал он.

Они чокнулись и выпили.

Снаружи, на площади, раздался ружейный залп. Дитер выглянул в окно. Он увидел обмякшие после смерти три тела, привязанные к деревянным столбам, строй солдат, опускающих ружья, и толпу горожан, молчаливую и неподвижную.

Экономия военного времени мало отразилась на Сохо — квартале красных фонарей, расположенном в самом сердце лондонского Уэст-Энда. По улицам, потягивая пиво, шатались те же самые группы молодых людей — правда, большинство из них были в военной форме. Все те же крашеные девицы в обтягивающих платьях прогуливались по тротуарам, выискивая взглядом потенциальных клиентов. Из-за затемнения светящиеся вывески на клубах и барах были выключены, но все заведения были открыты.

Марк и Флик прибыли в клуб «Крест-накрест» в десять часов вечера. Управляющий, молодой человек в смокинге с красным галстуком-бабочкой, встретил Марка как старого друга. Настроение у Флик было приподнятым. Марк знает женщину — телефонного мастера, и Флик сейчас с ней встретится, так что она испытывала прилив оптимизма. Марк сказал о ней немного, только то, что ее зовут Грета — как кинозвезду. Когда Флик попыталась его расспросить, он только сказал: «Ты сама должна ее увидеть».

После того как Марк уплатил входную плату и обменялся любезностями с управляющим, Флик заметила, что он изменился. Он стал более раскованным, жесты — театральными, а голос зазвучал мелодичнее. Похоже, у брата есть вторая личина, которую он надевает на себя после заката, подумала Флик.

По лестнице они спустились в подвал, тускло освещенный и прокуренный. Можно было разглядеть низкую эстраду с оркестром из пяти человек, небольшой танцпол, разбросанные по залу столики и кабинки по темному периметру помещения. Флик думала, что это чисто мужской клуб, место, которое посещают ребята вроде Марка, «не из тех, кто женится». Тем не менее, хотя посетителями были в основном мужчины, их общество разбавляло немалое количество девушек, в том числе весьма шикарно одетых.

— Привет, Марки! — сказал официант и положил руку на плечо Марка, одарив Флик враждебным взглядом.

— Робби, познакомься с моей сестрой, — сказал Марк. — Ее зовут Фелисити, но мы всегда звали ее Флик.

Отношение официанта сразу изменилось, он дружески улыбнулся Флик.

— Очень рад с вами познакомиться, — сказал он и указал на свободный столик.

Как догадалась Флик, Робби заподозрил, что она подружка Марка, и возмущался тем, что она, так сказать, заставила его перейти в другой лагерь. А узнав, что она сестра Марка, сразу помягчел.

— Как там Кит? — улыбнувшись Робби, спросил Марк.

— О, я полагаю, с ним все в порядке, — с некоторым раздражением ответил Робби.

— Вы что, поссорились?

Марк был очарователен, он почти флиртовал. Эту сторону его характера Флик никогда еще не наблюдала. Собственно, думала она, возможно, это и есть настоящий Марк, а его скромное дневное «я» может быть всего лишь притворством.

— А когда мы не ссорились?

— Он тебя не ценит, — с преувеличенной меланхолией сказал Марк, дотронувшись до его руки.

— Ты прав, благослови тебя Бог! Что будете пить?

Флик заказала скотч, а Марк — мартини.

Флик почти ничего не знала о подобных людях. Она была представлена другу Марка, Стиву, и посетила квартиру, где они жили, но никогда не встречала его друзей. Хотя их мир ее сильно интересовал, казалось неприличным задавать какие-либо вопросы.

Она даже не знала, как они себя называют. Все те слова, которые она знала, были не слишком приятными — голубые, гомосексуалисты, педерасты и так далее.

— Марк! — сказала она. — Как вы называете мужчин, которые, ну, предпочитают мужчин?

Он усмехнулся.

— Музыкальными, дорогая, — сказал он, женственно махнув рукой.

«Нужно это запомнить, — подумала Флик. — Теперь я могу спросить Марка: „Он музыкальный?“». Она узнала первое слово из их секретного кода.

Под бурю аплодисментов на эстраду выскочила высокая блондинка в красном платье для коктейлей.

— Это Грета, — сказал Марк. — Днем она телефонный мастер.

— Никто не хочет тебя знать, когда тебе плохо, — запела Грета. У нее был сильный блюзовый голос, но Флик сразу заметила, что в нем звучит немецкий акцент. Перекрывая грохот оркестра, она прокричала на ухо Марку:

— Мне показалось, ты сказал, что она француженка.

— Она говорит по-французски, — поправил он. — Но она немка.

Флик была горько разочарована. Это нехорошо. Когда она заговорит по-французски, немецкий акцент тоже будет заметен.

Аудитория, которой явно любила Грету, встречала каждый номер бурными аплодисментами, кричала и свистела, когда та сопровождала музыку эротическим танцем. Однако Флик никак не могла успокоиться и просто смотреть представление. На душе у нее было слишком неспокойно. У нее до сих пор нет телефонного мастера, а на сумасбродную затею она потратила половину вечера.

Но что же ей теперь делать? Она попыталась представить, сколько времени займет изучение основ телефонии. С техникой у нее не было проблем — во время обучения в школе она даже собрала радиоприемник. Собственно, ей всего лишь нужно узнать, как эффективно вывести из строя оборудование. Может, ей пройти двухдневный курс, скажем, на Главном почтамте?

Проблема заключалась в том, что никто не мог с уверенностью представить, какое именно оборудование диверсанты обнаружат в шато. Оно могло быть французским или немецким, могло быть смесью того и другого, могло даже включать в себя импортное американское оборудование — в области телефонии США далеко опережали Францию. Существовало много разновидностей оборудования, а шато выполняло несколько различных функций. Здесь находились ручной коммутатор, автоматический коммутатор, узловая телефонная станция для связи между другими коммутаторами и усилительная станция для чрезвычайно важной новой магистральной линии в Германию. И лишь опытный телефонный мастер мог с уверенностью сказать, что перед ним находится.

Конечно, во Франции были телефонные мастера, и Флик могла бы найти среди них женщину — если бы она располагала временем. Идея была не слишком перспективная, но Флик стала ее обдумывать. УСО может направить сообщение во все ячейки Сопротивления. Если найдется женщина, которая соответствует этой заявке, за день или два ее можно доставить в Реймс, и тогда все в порядке. Но этот план страдал серьезной неопределенностью. Есть ли во французском Сопротивлении женщина — телефонный мастер? Если нет, то Флик потратила два дня на то, чтобы убедиться, что операция обречена на провал.

Нет, ей нужно нечто более определенное. Она снова подумала о Грете. За француженку она явно не сойдет. Гестаповцы могут не заметить ее акцент, потому что они сами говорят точно так же, а вот французская полиция может. Но нужно ли ей выдавать себя за француженку? Во Франции сейчас много немок — жены офицеров, молодые женщины, находящиеся на военной службе: водители, машинистки и радистки. Флик снова почувствовала волнение. Почему бы и нет? Грету можно выдать за секретаршу. Нет, это может создать проблемы — какой-нибудь офицер вдруг станет отдавать ей распоряжение. Будет безопаснее выдать ее за гражданскую. Она может быть молодой женой офицера, которая живет со своим мужем в Париже — нет, в Виши, это гораздо дальше. Нужно будет объяснить, почему она перемещается с группой француженок. Возможно, кого-то из членов команды можно будет представить как ее служанку.

Но как быть в тот момент, когда они будут входить в шато? Флик была совершенно уверена, что уборщиц-немок во Франции нет. Как избежать подозрений? Немцы опять-таки могут не заметить ее акцент, но французы обязательно заметят. Может ли она избежать любых разговоров с французами? Скажем, сделать вид, будто у нее ларингит?

Такой маневр даст ей несколько минут, подумала Флик.

Это хоть и не безупречное решение, но лучше любого другого.

Грета закончила выступление веселым блюзом под названием «Повар», полным двусмысленностей. Аудитории очень понравились строки «Когда я ем его пончики, то оставляю только дырки». Грета покинула сцену под бурные аплодисменты. Марк встал.

— Мы можем поговорить с ней в ее гримерке.

За дверью возле сцены находился вонючий бетонный коридор, пройдя по которому они попали в грязное помещение, заставленное картонными коробками с пивом и джином. Все это напоминало подвал в захудалом пабе.

Подойдя к двери, на которой была прибита кнопками вырезанная из бумаги розовая звезда, Марк постучал и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь.

В крошечной комнате находились туалетный столик, зеркало с яркими лампами по бокам, табуретка и киноафиша с Гретой Гарбо в фильме «Двуличная женщина». На подставке, сделанной в форме человеческой головы, размещался шикарный светлый парик. На вбитом в стену крючке висело красное платье, которое Грета надевала, выходя на сцену. К своему крайнему изумлению, Флик увидела, что на табуретке перед зеркалом сидел молодой человек с волосатой грудью.

Она ахнула.

Несомненно, это была Грета. Крупное лицо с яркой помадой и накладными ресницами, выщипанные брови и слой косметики, скрывающий тень от растущей бороды. Волосы были подстрижены очень коротко — несомненно, для того, чтобы удобнее надевать парик. Фальшивая грудь, вероятно, находилась внутри платья, тем не менее на Грете были надеты нижняя юбка, чулки и красные туфли на высоких каблуках.

Флик круто обернулась к Марку.

— Ты мне этого не говорил! — возмутилась она.

Он весело рассмеялся.

— Флик, познакомься с Герхардом, — сказал он. — Ему нравится, когда люди не понимают, кто он такой.

У Герхарда был довольный вид. Конечно, он должен быть счастлив от того, что его принимают за настоящую женщину — значит, такова сила его искусства. Не стоит беспокоиться о том, что она может его оскорбить.

Тем не менее он мужчина. А ей нужна женщина — телефонный мастер.

Флик была горько разочарована. Грета должна была стать последним кусочком головоломки, с ней группа была бы полностью укомплектована. А теперь успех операции снова находится под сомнением.

Она злилась на Марка.

— С твоей стороны это так некрасиво! — сказала она. — Я думала, что ты решил мою проблему, а ты просто пошутил.

— Это не шутка! — с возмущением сказал Марк. — Если тебе нужна женщина, возьми Грету.

— Не могу, — сказала Флик. — Это нелепая идея.

А собственно, почему? Ее-то ведь Грета убедила — значит, сможет убедить и гестапо. Если ее арестуют и разденут, то, конечно, узнают правду, но если дело дойдет до этого, все так или иначе уже будет кончено.

Флик подумала о начальстве в УСО и Саймоне Фортескью из МИ-6.

— Начальство никогда на это не пойдет.

— А ты им не говори, — посоветовал Марк.

— Не говорить? — Флик сначала была шокирована, но потом эта мысль ее заинтриговала. Если Грета сможет одурачить гестапо, то сможет обмануть и любой чин в УСО.

— А почему бы и нет? — сказал Марк.

— Почему бы и нет? — повторила Флик.

— Марк, милый, о чем идет речь? — спросил Герхард. Его немецкий акцент сейчас ощущался сильнее, чем в песнях.

— Я точно не знаю, — ответил Марк. — Моя сестра занимается чем-то страшно секретным.

— Я объясню, — сказала Флик. — Но сначала расскажите о себе. Как вы попали в Лондон?

— Ну, душечка, с чего же начать? — Герхард закурил сигарету. — Я из Гамбурга. Двенадцать лет назад, когда я был шестнадцатилетним мальчиком и учеником телефонного мастера, это был чудесный город, бары и ночные клубы заполняли матросы, которые проводили там увольнение на берег. Я прекрасно проводил там время. А в восемнадцать лет я встретил любовь всей своей жизни. Его звали Манфред.

Из глаз Герхарда потекли слезы, и Марк взял его за руку.

Совершенно не по-женски фыркнув, Герхард продолжал свой рассказ:

— Я уже тогда обожал женскую одежду, кружевное нижнее белье и высокие каблуки, шляпы и сумочки. Мне нравилось, как шелестит юбка. Только тогда я все делал очень примитивно. Я даже толком не знал, как подводить глаза. Манфред всему меня научил. Знаете, он ведь сам не переодевался в женское платье. — На лице Герхарда появилась нежная улыбка. — Собственно, он был чрезвычайно мужественным. Он работал в доках, портовым грузчиком. Но он любил, когда я переодевался во все женское, и научил меня, как правильно это делать.

— Почему вы уехали?

— Они забрали Манфреда, душечка, эти противные гребаные нацисты. Мы пять лет провели вместе, но однажды ночью они пришли за ним, и я больше его не видел. Наверное, он умер, я думаю, тюрьма убила его, но я ничего не знаю точно. — Слезы растворили тушь и теперь черными струйками стекали по его напудренным щекам. — А знаете, может, он еще жив и находится в одном из их противных гребаных лагерей.

Его скорбь была заразительна, и Флик вдруг почувствовала, что и сама готова заплакать. Что заставляет людей преследовать друг друга? — спрашивала она себя. Что заставило нацистов мучить таких безобидных чудаков, как этот Герхард?

— И вот я приехал в Лондон, — сказал Герхард. — Мой отец англичанин, матрос из Ливерпуля. Как-то раз он сошел с корабля в Гамбурге, влюбился в хорошенькую немецкую девушку и женился на ней. Он умер, когда мне было два года, так что я его по-настоящему и не знал, но он дал мне свою фамилию, О’Рейли, и у меня всегда было двойное гражданство. Чтобы получить паспорт, мне в 1939 году пришлось потратить все свои сбережения, но, как оказалось, дело того стоило. К счастью, для телефонного мастера в любом городе всегда найдется работа. А здесь я местная достопримечательность, аномальная дива.

— Печальная история, — сказала Флик. — Я очень вам сочувствую.

— Спасибо, душечка. Но сейчас в мире полно печальных историй, почему же вас заинтересовала именно моя?

— Мне нужна женщина — телефонный мастер.

— Господи, да зачем?

— Я не могу многого вам рассказать, как сказал Марк, это страшная тайна. Одно могу сказать — эта работа очень опасна. Вас могут убить.

— Просто жуть! Но вы должны понять, что физическое насилие — это не для меня. Мне сказали, что я психологически непригоден для службы в армии, и они чертовски правы. Половина новобранцев захочет меня покалечить, а другая половина — затащить в постель.

— Крутых солдат у меня хватает. От вас мне нужна лишь ваша квалификация.

— Значит, у меня будет шанс навредить этим противным гребаным нацистам?

— Безусловно. Если мы добьемся успеха, это нанесет огромный ущерб гитлеровскому режиму.

— Тогда, милая, я — ваша девушка.

Флик улыбнулась. «Боже мой, — подумала она, — у меня получилось!»

Посреди ночи дороги в Южной Англии были забиты транспортом. Двигаясь по всем шоссе, большие колонны армейских грузовиков с ревом проносились по затемненным городкам и устремлялись к побережью. Ошеломленные сельские жители, стоя возле окон своих спален, смотрели на бесконечный поток машин, лишивший их сна.

— Боже мой! — сказала Грета. — Значит, вторжение действительно будет.

Они с Флик выехали из Лондона вскоре после полуночи на арендованной машине — большом белом «линкольне-континентл», который любила водить Флик. Грета надела не самое потрясающее одеяние из своей коллекции — простое черное платье с черным париком. До конца операции она перестанет быть Герхардом.

Флик надеялась, что Грета действительно специалист в своей области, как это утверждал Марк. Она работала телефонным мастером на Главном почтамте, так что вроде бы знала свое дело. Тем не менее Флик не имела возможности ее проверить. Теперь, когда они ползли за транспортером для перевозки танков, Флик объясняла Грете задачу, надеясь, что эта беседа не обнаружит пробелы в ее знаниях.

— В шато находится новый автоматический коммутатор, установленный немцами для того, чтобы обрабатывать дополнительные телефонные звонки и телетайпные сообщения между Берлином и оккупационными силами.

Сначала Грета отнеслась к этому плану скептически.

— Но, душечка, даже если мы сумеем добиться успеха, что помешает немцам просто перенаправить вызовы по сети?

— Объем телефонной нагрузки. Система перегружена. Находящийся возле Берлина армейский центр управления «Цеппелин» в день обрабатывает сто двадцать тысяч междугородних звонков и двадцать тысяч телексных сообщений. Когда мы вторгнемся во Францию, их будет больше. Однако большая часть французской системы все еще состоит из ручных коммутаторов. Теперь представь себе, что главный автоматический коммутатор выведен из строя и все эти звонки должны выполняться старомодным способом, через телефонисток, что занимает в десять раз больше времени. Девяносто процентов из них никогда не пройдут.

— Военные могут запретить гражданские звонки.

— Это мало что изменит. Гражданский трафик составляет лишь крошечную часть нагрузки.

— Ладно. — Грета задумалась. — Ну, мы можем разрушить стойки группового оборудования.

— А что они делают?

— Задают тоны, напряжения звонков и так далее для автоматических звонков. И преобразователи регистров — они преобразуют набранный код зоны в маршрутное поручение.

— И тогда вся станция перестанет работать?

— Нет. И повреждения можно будет исправить. Вам нужно будет разрушить ручной коммутатор, автоматический коммутатор, усилитель междугородних звонков, коммутатор телексной связи и телексный усилитель — которые, вероятно, находятся в разных помещениях.

— Имей в виду, что мы не можем пронести с собой много взрывчатки — только то, что шесть женщин смогут спрятать в сумочках.

— Это проблема.

Мишель все это уже проработал с Арно, членом ячейки «Белянже», работавшим во французской службе ПТТ (почта, телеграф, телефон), но Флик не вдавалась в детали, а Арно уже не было в живых — он погиб в бою.

— Должно же быть какое-то оборудование, общее для всех систем.

— Да, такое есть — это ГКЩ.

— Что это такое?

— Главный коммутационный щит. Два комплекта клемм на больших стойках. Все наружные кабели подходят с одной стороны щита, все кабели с коммутатора — с другой; между собой они соединяются перемычками.

— И где он должен располагаться?

— Рядом с кабельным колодцем. В идеале с помощью достаточно высокой температуры можно расплавить медь в кабелях.

— Сколько понадобится времени, чтобы восстановить кабели?

— Дня два.

— Ты уверена? Когда на моей улице кабели повредила бомба, один старый мастер восстановил их за несколько часов.

— Уличный ремонт несложен, там надо всего лишь соединить вместе обломанные концы — красный с красным и синий с синим. Но в ГКЩ сотни перекрестных соединений. Два дня — это минимум, и то при условии, что у ремонтников будут учетные карточки.

— Учетные карточки?

— На них показано, как соединены кабели. Обычно они хранятся в шкафу в помещении ГКЩ. Если мы их тоже сожжем, то понадобится не одна неделя на то, чтобы восстановить соединения методом проб и ошибок.

Флик вспомнила, как Мишель говорил, что у Сопротивления есть кто-то в ПТТ, готовый уничтожить дубликаты записей, которые хранятся в штаб-квартире.

— Звучит неплохо. А теперь слушай. Утром, когда я буду рассказывать другим об операции, я расскажу им нечто совершенно другое — то есть легенду.

— Зачем?

— Чтобы не поставить нашу операцию под угрозу, если кого-то из нас схватят и допросят.

— О! — Грета немного погрустнела. — Как ужасно!

— Ты единственная, кто знает реальную историю, так что пока держи язык за зубами.

— Не беспокойся. Мы, голубые, привыкли хранить секреты.

Флик удивилась тому, что она употребила такой термин, но ничего не сказала.

«Пансион благородных девиц» располагался на землях одной из крупнейших в Англии помещичьих усадеб. Бьюли, от французского «Бо льё»,[25] представляло собой поместье, находившееся в Новом Лесу, недалеко от южного побережья. Главная резиденция, Дворцовый дом, служила жилищем лорда Монтегю. В окружающих лесах скрывались многочисленные загородные дома с большими участками. Большинство из них опустели уже в начале войны — владельцы помоложе отправились на действительную военную службу, те, кто постарше, обычно располагали средствами, чтобы перебраться в более безопасное место. Двенадцать домов были реквизированы УСО и использовались для подготовки агентов в области конспирации, радиосвязи, чтения карт и более грязных дел — таких как кража со взломом, диверсии, подделка документов и бесшумное убийство.

До места они добрались в три часа ночи. Проехав по неровной дороге, Флик пересекла решетчатое ограждение и остановила машину перед большим домом. Приезжающие сюда словно попадали в мир фантазии, где обман и насилие как будто являлись нормой. Сам этот дом производил впечатление чего-то нереального. Хотя в нем было около двадцати спален, по стилю он напоминал коттедж — архитектурный прием, популярный перед Первой мировой войной. Особенно необычно он выглядел в лунном свете — со всеми своими трубами и слуховыми окнами, четырехскатными крышами и облицованными плиткой эркерами. Это походило на иллюстрацию к детской сказке — большой, беспорядочно разбросанный дом, где весь день можно играть в прятки.

Стояла тишина. Флик знала, что остальные члены группы уже здесь, но сейчас они должны спать. В доме она ориентировалась и без труда нашла две свободные комнаты на чердачном этаже. Они с Гретой с радостью отправились спать. Флик некоторое время лежала без сна, размышляя о том, сможет ли она создать из этой кучки неудачников боевое подразделение, но вскоре все-таки заснула.

Утром она встала в шесть часов. Из окна был виден пролив Солент, в сером утреннем свете вода была похожа на ртуть. Вскипятив чайник, она отнесла его Грете, чтобы та побрилась, затем разбудила остальных.

Первыми в находившейся в задней части дома большой кухне появились Перси и Пол. Перси попросил чай, Пол — кофе, но Флик сказала, чтобы они позаботились о себе сами. Она не для того вступила в УСО, чтобы прислуживать мужчинам.

— Но я же иногда делаю вам чай! — с возмущением сказал Перси.

— Вы делаете это с высокомерным видом, — ответила она. — Словно герцог, придерживающий дверь перед служанкой.

Пол засмеялся.

— Ну вы даете, ребята! — сказал он. — Вы меня насмешили.

В половине седьмого прибыл армейский повар, и вскоре они уже сидели за большим столом, поедая яичницу с толстыми ломтями бекона. Для оперативников питание не рационировалось — им нужно было накапливать запасы. Во время операции им иногда приходится целыми днями обходиться без нормального питания.

Девушки прибывали одна за другой. Увидев Мод Валентайн, Флик была потрясена — ни Перси, ни Пол не говорили, насколько она красива. Безупречно одетая и надушенная, губы накрашены яркой помадой, она выглядела так, словно пришла на ленч в гостинице «Савой».

— Как спали, майор? — усевшись рядом с Полом, многообещающим тоном спросила она.

Флик с облегчением увидела смуглое пиратское лицо Руби. Она не удивилась бы, узнав, что Руби ночью сбежала и никогда больше не появится. Хотя, конечно, впоследствии Руби снова могли арестовать за убийство — она не была помилована, скорее с нее были сняты обвинения, которые всегда можно снова выдвинуть. По идее это должно было удержать Руби от исчезновения, но такая крутая дама могла решить, что стоит воспользоваться случаем.

В такую рань Джелли Найт выглядела как раз на свой возраст. Усевшись рядом с Перси, она одарила его нежной улыбкой.

— Полагаю, ты как следует выспался, — сказала она.

— Это все благодаря чистой совести, — ответил он.

Она рассмеялась.

— Да нет у тебя никакой совести!

Повар предложил ей яичницу с беконом, но она недовольно скривилась.

— Нет, спасибо, дорогой! — сказала она. — Мне надо следить за фигурой. — Ее завтрак составили чашка чая и несколько сигарет.

Когда в дверях показалась Грета, Флик затаила дыхание.

На ней было симпатичное хлопчатобумажное платье с маленькой фальшивой грудью. Розовый кардиган смягчал линию плеч, а шифоновый шарф закрывал типично мужское горло. На голове был короткий темный парик. Лицо было сильно напудрено, но помада и тушь для ресниц использовались довольно умеренно. В противоположность своему сценическому образу сейчас она играла роль простоватой молодой женщины, немного смущающейся своего роста. Флик представила ее, наблюдая за реакцией других женщин. Это была первая проверка ее перевоплощения в Грету.

Все мило поулыбались, как будто не заметив ничего необычного, и Флик немного успокоилась.

Кроме Мод, Флик до сих пор не видела леди Денизу Боуйер. Перси провел с ней собеседование в Хендоне и взял ее на службу, несмотря на чрезмерную болтливость. Она оказалась дурнушкой с густыми темными волосами и вызывающим видом. Несмотря на то что она была дочерью маркиза, у нее отсутствовала легкая самоуверенность, типичная для девушек из высшего общества. Флик ее стало немного жалко, но Дениза была слишком непривлекательна, чтобы вызывать симпатию.

«Вот она, моя команда, — подумала Флик, — кокетка, убийца, взломщица, мужчина, изображающий из себя женщину, и неуклюжая аристократка». Впрочем, кого-то недостает, поняла она, — другой аристократки. Диана до сих пор так и не появилась, а ведь уже половина восьмого.

— Вы говорили Диане, что подъем в шесть часов? — спросила она Перси.

— Я всем сказал.

— А я стучала ей в дверь в четверть седьмого. — Флик встала. — Пожалуй, пойду проверю. Спальня номер десять, да?

Она поднялась наверх и постучала в дверь Дианы. Ответа не последовало, и Флик вошла в комнату. Все выглядело так, словно здесь разорвалась бомба — на мятой постели лежит раскрытый чемодан, подушки валяются на полу, трусы на ночном столике. Флик знала, что это нормально — Диану всегда окружали люди, чьи обязанности заключались в том, чтобы за ней прибирать. И одной из них была мать Флик. Нет, Диана просто куда-то сорвалась. Она скоро поймет, что ее время больше ей не принадлежит, с раздражением подумала Флик.

— Она исчезла, — сказала она остальным. — Что ж, начнем без нее. — Она встала во главе стола. — Перед нами два дня подготовки. Потом, в пятницу вечером, мы высадимся на парашютах во Франции. У нас полностью женская группа, так как женщинам гораздо легче передвигаться по оккупированной Франции — гестаповцы будут менее подозрительны. Наша задача заключается во взрыве железнодорожного туннеля возле деревни Марль, которая находится возле Реймса, на главной железнодорожной линии между Франкфуртом и Парижем.

Флик посмотрела на Грету, знавшую, что эта история выдумана. Та молча сидела, намазывая маслом тост, и не смотрела на Флик.

— Курс подготовки обычно занимает три месяца, — продолжала Флик. — Но этот туннель необходимо разрушить к вечеру понедельника. За два дня мы надеемся дать вам основные представления о конспирации, научить, как обращаться с парашютом, провести некоторую огневую подготовку и показать, как бесшумно убивать людей.

Даже под слоем макияжа было видно, как побледнела Мод.

— Убивать людей? — сказала она. — Вы же не ожидаете, что девушки этим займутся?

— Знаешь, это ведь кровавая война, — презрительно фыркнула Джелли.

В этот момент из сада появилась Диана, к ее вельветовым брюкам прилипли куски растений.

— Я совершила прогулку по лесу, — с восторгом сказала она. — Просто изумительно. Посмотрите, что мне дали в теплице! — Она достала из кармана несколько зрелых помидоров и выкатила их на кухонный стол.

— Сядь, Диана, — сказала Флик, — ты опоздала на инструктаж.

— Извини, дорогая, неужели я пропустила вашу милую беседу?

— Теперь ты в армии, — раздраженно сказала Флик. — Когда тебе говорят, что к семи ты должна быть на кухне, это не просто рекомендация.

— Ты говоришь со мной как директор школы.

— Сядь и замолчи.

— Я дико извиняюсь, дорогая.

Флик повысила голос:

— Диана, когда я говорю «замолчи», не отвечай «я дико извиняюсь, дорогая», и вообще никогда не называй меня «дорогая». Просто замолчи.

Диана молча села, но вид у нее был недовольный. «Черт возьми, — подумала Флик, — я плохо с этим справилась».

Дверь кухни с треском отворилась, и в помещение вошел невысокий мускулистый мужчина лет сорока. На форменной рубашке виднелись нашивки сержанта.

— Доброе утро, девушки! — с жаром сказал он.

— Это сержант Билл Гриффитс, один из инструкторов, — сказала Флик. Билл ей не нравился. Этот армейский инструктор по физической подготовке находил нездоровое удовольствие в поединках с курсантами и никогда особенно не сожалел, если кому-нибудь причинял боль. По наблюдениям Флик, с женщинами он вел себя только хуже. — Мы как раз ждали вашего прихода, сержант, так что можете начинать. — Она отошла в сторону и прислонилась к стене.

— Ваше желание для меня закон, — зачем-то сказал он и занял ее место во главе стола. — Прыгать с парашютом, — начал он, — это все равно что прыгать с четырехметровой стены. Потолок этой кухни чуть-чуть ниже, так что это все равно что прыгать в сад со второго этажа.

— Боже мой! — тихо сказала Джелли.

— Вы не сможете устоять на ногах, — продолжал Билл. — Если вы попытаетесь приземлиться стоя, то сломаете себе ноги. Единственно безопасный способ — упасть. Поэтому первое, чему мы вас учим, — это как падать. Если кто-то желает сохранить в чистоте одежду, милости просим в гардеробную, которая находится рядом, и переодеться в комбинезон. Если через три минуты вы соберетесь у выхода, мы начнем.

Пока женщины переодевались, Пол откланялся.

— Завтра нам предстоит тренировочный полет с прыжками, а мне говорят, что свободных самолетов нет, — сказал он Флик. — Я собираюсь в Лондон, чтобы надрать им задницу. Вечером я вернусь.

Флик решила, что он, вероятно, хочет также повидаться со своей девушкой.

В саду стояли старый сосновый стол, сделанный в Викторианскую эпоху уродливый гардероб из красного дерева и стремянка высотой четыре метра. Джелли была в ужасе.

— Неужели вы заставите меня прыгать с этого дурацкого старого гардероба? — спросила она у Флик.

— Сначала мы покажем вам, как это делается, — ответила та. — Вы удивитесь, как легко это сделать.

Джелли посмотрела на Перси.

— Ты мерзавец! — сказала она. — Во что ты меня впутал!

— Сначала мы научим вас падать с нулевой высоты, — когда все было готово, сказал Билл. — Существуют три способа — вперед, назад и вбок.

Он продемонстрировал все способы, легко падая на землю и вскакивая на ноги с проворностью гимнаста.

— Ноги нужно держать вместе, — сказал он и с лукавой усмешкой добавил: — Как должны делать все юные леди. — Никто не засмеялся. — Не вытягивайте руки, чтобы предотвратить падение, а держите их по бокам. Не бойтесь ушибиться. Если вы сломаете руку, будет гораздо больнее.

Как и ожидала Флик, у тех, кто помоложе, особых проблем не возникло, — Диана, Мод, Руби и Дениза смогли падать как гимнасты, когда им показали, как надо это делать. Руби, один раз проделав упражнение из положения стоя, потеряла терпение и забралась на лестницу.

— Не сейчас! — крикнул ей Билл, но было уже поздно. Руби спрыгнула с лестницы и идеально приземлилась, после чего отошла в сторону, села под деревом и закурила сигарету. «Я уже решила, что она сейчас причинит мне неприятности», — с облегчением подумала Флик.

Она больше беспокоилась о Джелли, которая была ключевым членом группы, единственной, кто разбирался в подрывном деле. Девичью гибкость она утратила уже довольно давно, и прыжки с парашютом должны были представлять для нее трудность. Тем не менее она любила преодолевать трудности. Падая из положения стоя, она с недовольным фырканьем ударилась о землю, а вставая, выругалась, но все же была готова к следующей попытке.

К удивлению Флик, худшей ученицей из всех оказалась Грета.

— Я не могу это сделать, — сказала она Флик. — Я тебе говорила, что такие вещи не для меня.

Грета впервые за все время произнесла несколько слов, но Джелли нахмурилась и пробормотала:

— Смешной акцент.

— Давайте я вам помогу, — сказал Билл. — Стойте неподвижно. Просто расслабьтесь. — Он взял ее за плечи и сильным движением внезапно бросил на землю. Тяжело приземлившись, она вскрикнула от боли. С трудом поднявшись на ноги, она, к ужасу Флик, начала плакать. — Господи! — с отвращением сказал Билл. — Что за людей нам присылают!

Флик со злостью посмотрела на него. Она не хотела из-за грубости сержанта терять своего телефонного мастера.

— Просто вам нужно быть осторожнее! — рявкнула она на него.

Но Билл ни в чем не раскаивался.

— Гестапо гораздо хуже меня!

Флик пришлось самой устранять угрозу.

— Мы немного позанимаемся по отдельному плану, — взяв Грету за руку, сказала она. Они обошли дом и вышли в другую часть сада.

— Извини, — сказала Грета, — но я просто ненавижу этого коротышку.

— Я понимаю. А теперь давай займемся этим вместе. Становись на колени. — Они встали на колени друг против друга и взялись за руки. — Просто повторяй мои движения. — Флик медленно склонилась вбок, Грета повторила ее движение. Все еще держась за руки, они вместе упали на землю. — Ну вот, — сказала Флик. — Теперь все в порядке, правда?

Грета улыбнулась:

— Почему он не может быть таким, как ты?

Флик пожала плечами.

— Мужчины, они такие, — с усмешкой сказала она. — А теперь ты готова падать из положения стоя? Мы сделаем это точно так же, держась за руки.

Она проделала с Гретой все упражнения, которые Билл делал с остальными. Грета быстро набралась уверенности в себе. Они вернулись к группе, где все прыгали со стола. Грета присоединилась к ним и уверенно приземлилась — все зааплодировали.

Они попрыгали с гардероба и, наконец, со стремянки. Когда Джелли прыгнула с лестницы, уверенно перекатилась и встала на ноги, Флик ее обняла.

— Я тобой горжусь, — сказала она. — Отличная работа.

Билл посмотрел на них с отвращением.

— Что это, черт возьми, за армия, когда тебя обнимают за то, что ты и так должен сделать? — повернувшись к Перси, сказал он.

— Привыкай к этому, Билл, — ответил Перси.

Войдя в высокий дом на рю дю Буа, Дитер с чемоданом Стефании в руках поднялся по лестнице в спальню мадемуазель Лема и окинул взглядом грубо сработанную односпальную кровать, старомодный комод из орехового дерева и скамеечку для молитвы с четками на подставке.

— Будет нелегко притвориться, будто это твой дом, — поставив чемодан на постель, с беспокойством сказал он.

— Скажу, что унаследовала это от незамужней тетки и поленилась все переделать по своему вкусу, — сказала она.

— Разумно. Все равно тебе нужно будет создать небольшой беспорядок.

Она открыла чемодан, достала оттуда черный домашний халат и небрежно набросила его на скамеечку для молитвы.

— Так уже лучше, — сказал Дитер. — А что ты будешь делать, если зазвонит телефон?

Стефания немного подумала. Когда она заговорила, ее голос стал ниже, а прекрасное парижское произношение сменилось провинциальным говором:

— Алло! Да, это мадемуазель Лема, простите, кто это говорит?

— Отлично, — сказал Дитер. Это, может, и не обманет близкую подругу или родственницу, но случайно позвонивший не заметит ничего необычного, особенно при искажениях на линии.

Они обследовали дом. Там было еще четыре спальни, готовые к приему гостей — постели заправлены, над каждым умывальником висит чистое полотенце. На кухне, где по идее должны были находиться лишь небольшие кастрюльки и кофейник на одну чашку, они обнаружили несколько огромных кастрюль и мешок с рисом, которым мадемуазель могла бы питаться в течение года. Вино в погребе было дешевым вэн ординэр, но здесь же хранилось пол-ящика хорошего шотландского виски. В находящемся рядом с домом гараже стоял небольшой довоенный автомобиль «Симка-5» — французская версия «фиата» под названием «тополино». Она была в отличном состоянии, с полным баком бензина. Дитер повернул пусковую рукоятку, и двигатель немедленно завелся. Власти никогда не разрешили бы мадемуазель покупать дефицитный бензин и запчасти для того, чтобы она могла ездить за покупками. Машину наверняка заправляло и обслуживало Сопротивление. Интересно, как она объясняла возможность разъезжать по округе, думал Дитер. Возможно, выдавала себя за акушерку.

— А ведь у старой коровы все было хорошо организовано, — заметил он.

Стефания приготовила обед — по дороге они зашли за покупками. В магазинах не было ни мяса, ни рыбы, но они купили грибов и салата, а также батон пэн нуар,[26] хлеба, который французские пекари изготавливали из скверной муки и отрубей, — это было все, что они могли достать. Стефания приготовила салат, грибы она использовала для ризотто, а в довершение в кладовой они нашли немного сыра. С крошками на обеденном столе и грязными кастрюлями в кухонной раковине дом начал приобретать жилой вид.

— Должно быть, война стала лучшим эпизодом в ее жизни, — сказал Дитер, когда они пили кофе.

— Как ты можешь такое говорить? Она уже отправилась в лагерь.

— Подумай о той жизни, которую она вела. Одинокая женщина, без мужа, без семьи, родители умерли. И тут в ее жизни появились все эти молодые люди, отважные мальчики и девочки, участвующие в безрассудно смелых операциях. Вероятно, они все рассказывали ей о своей любви и своих страхах. Она прячет их в своем доме, дает им виски и сигареты и отправляет в дорогу, желая удачи. Возможно, это самое интересное время в ее жизни. Готов спорить, что она никогда не была так счастлива.

— Возможно, она предпочла бы спокойную жизнь — покупать шляпы с подругой, возлагать цветы в кафедральном соборе, раз в год ездить в Париж на концерт.

— На самом деле никто не предпочитает спокойную жизнь. — Дитер выглянул в окно столовой. — Проклятие! — По дорожке шла молодая женщина, толкавшая рядом с собой велосипед с большой корзиной на переднем колесе. — Кто это, черт возьми?

Стефания пристально смотрела на приближавшуюся посетительницу.

— И что мне делать?

Дитер ответил не сразу. К дому шла некрасивая, спортивного вида девушка в грязных брюках и рабочей рубашке с большими пятнами пота под мышками. Девушка не стала звонить в дверной звонок, а просто оставила велосипед во внутреннем дворе. Дитер был встревожен. Неужели его обман так быстро раскроется?

— Она идет к задней двери. Должно быть, это подруга или родственница. Ты должна сымпровизировать. Иди к ней, а я останусь на кухне и послушаю.

Они услышали, как открылась и снова закрылась кухонная дверь, а девушка громко позвала:

— Доброе утро, это я!

Стефания прошла на кухню. Дитер встал у двери столовой, так что мог все отчетливо слышать.

— Кто вы? — испуганно спросила девушка.

— Я Стефания, племянница мадемуазель Лема.

Посетительница не стала скрывать своего подозрения.

— Не знала, что у нее есть племянница.

— О вас она мне тоже не говорила. — В голосе Стефании слышалась добродушная насмешка, и Дитер понял, что она стремится очаровать собеседницу. — Может, присядете? Что там у вас в корзине?

— Немного еды. Меня зовут Мари, я живу в деревне. У меня есть возможность добывать лишнюю еду, и я доставляю ее… мадемуазель Лема.

— А! — сказала Стефания. — Для ее… гостей. — Раздалось какое-то шуршание, и Дитер понял, что Стефания рассматривает завернутые в бумагу продукты. — Чудесно! Яйца… свинина… клубника.

Так вот как мадемуазель Лема ухитрилась остаться полной, подумал Дитер.

— Значит, вы знаете, — сказала Мари.

— Да, я знаю о тайной жизни тетушки. — Услышав слово «тетушка», Дитер вдруг вспомнил, что ни он, ни Стефания никогда не спрашивали имя мадемуазель Лема. Обман раскроется, если Мари обнаружит, что Стефания не знает имени своей «тети».

— А где она?

— Уехала в Экс.[27] Вы помните Шарля Ментона, который был деканом кафедрального собора?

— Нет, не помню.

— Наверное, вы для этого слишком молоды. Он был лучшим другом отца тетушки, пока не вышел на пенсию и не уехал в Прованс. — Стефания прекрасно импровизирует, с восхищением подумал Дитер. У нее стальные нервы и большая изобретательность. — У него был сердечный приступ, и она поехала за ним ухаживать. Она поручила мне заботиться о гостях, пока она будет отсутствовать.

— А когда она вернется?

— Шарль вряд ли долго проживет. С другой стороны, война скоро может окончиться.

— Она никому не говорила об этом Шарле.

— Мне говорила.

Кажется, у Стефании есть шансы выкрутиться, подумал Дитер. Если она сможет продержаться чуточку подольше, Мари уйдет, не питая никаких сомнений. Она, конечно, кому-то сообщит о том, что случилось, но сочиненная Стефанией история выглядит вполне правдоподобной — именно подобные вещи и случаются в таких движениях, как Сопротивление. Тут не армия — люди вроде мадемуазель Лема могут, ни с кем не посоветовавшись, с легкостью принимать решение оставить свой пост и передать его кому-нибудь другому. Это сводит с ума руководителей Сопротивления, но они ничего не могут поделать — в их подчинении только добровольцы.

Дитер начал надеяться, что все обойдется.

— Откуда вы? — спросила Мари.

— Я живу в Париже.

— Может, ваша тетя Валери где-то прячет еще и других племянниц?

Итак, подумал Дитер, мадемуазель Лема зовут Валери.

— Не думаю — других я не знаю.

— Вы лжете.

Тон Мари изменился. Что-то пошло не так. Вздохнув, Дитер достал из-под пиджака автоматический пистолет.

— О чем это вы говорите? — спросила Стефания.

— Вы лжете. Вы даже не знаете, как ее зовут. Она не Валери, а Жанна.

Дитер перевел предохранитель пистолета в положение «огонь».

— Я всегда звала ее просто тетушкой, — не моргнув глазом, продолжала Стефания. — А вы ведете себя очень грубо.

— Я с самого начала все поняла, — с презрением сказала Мари. — Жанна никогда не доверилась бы такой, как ты, надушенной и на высоких каблуках.

В этот момент из кухни вышел Дитер.

— Какая жалость, Мари! — сказал он. — Если бы вы были чуть более доверчивой или чуть более сообразительной, то могли бы спокойно уйти отсюда. А так вы арестованы.

— Гестаповская шлюха! — посмотрев на Стефанию, сказала Мари.

Это было настоящее оскорбление — услышав его, Стефания покраснела.

Дитер был настолько взбешен, что едва не ударил Мари пистолетом.

— Когда вы окажетесь в руках гестапо, то еще пожалеете об этих словах, — холодно сказал он. — Там есть такой сержант Беккер, который будет вас допрашивать. Когда вы будете кричать, истекая кровью, и молить о пощаде, вспомните это неосмотрительное оскорбление.

Мари, кажется, собиралась бежать. Дитер почти желал, чтобы это произошло. Тогда он сможет пристрелить ее, и вопрос будет исчерпан. Но бежать она не стала. После долгих колебаний ее плечи поникли, и она начала плакать.

Эти слезы его не тронули.

— Лягте на пол, заложив руки за спину.

Она подчинилась.

Он убрал пистолет.

— Кажется, я видел в погребе веревку, — сказал он Стефании.

— Я принесу.

Она принесла кусок бельевой веревки. Дитер связал Мари руки и ноги.

— Мне придется доставить ее в Сан-Сесиль, — сказал он. — Мы не можем оставить ее здесь — может, сегодня придет британский агент. — Он посмотрел на часы. Было два часа дня. У него хватит времени, чтобы доставить ее в Сан-Сесиль и вернуться сюда к трем. — Тебе придется пойти в крипту одной, — сказал он Стефании. — Возьми в гараже маленькую машину. Я буду в соборе, хотя ты можешь меня и не увидеть. — Он поцеловал ее — как муж, уходящий на работу, ухмыльнувшись про себя, подумал Дитер. — Мне нужно спешить, — перебросив Мари через плечо, сказал он и пошел к двери.

Выйдя наружу, он обернулся.

— Спрячь велосипед.

— Не беспокойся, — ответила Стефания.

Через внутренний двор он вынес светловолосую девушку на улицу, открыл багажник своей машины и положил ее туда. Если бы не слова про «шлюху», он оставил бы ее на заднем сиденье.

Захлопнув крышку, он огляделся по сторонам. Никого не было видно, но на таких улицах всегда кто-нибудь подсматривает из-за ставней. Они видели, как вчера увозили мадемуазель Лема, и должны были заметить большую небесно-голубую машину. Как только он уедет, пойдут разговоры о мужчине, который засунул девушку в багажник своей машины. В обычных условиях они позвонили бы в полицию, но на оккупированной территории разговаривают с полицией лишь в случае необходимости, особенно когда в этом может быть замешано гестапо.

Узнает ли Сопротивление об аресте мадемуазель Лема? Для Дитера это было ключевым вопросом. Реймс все-таки город, а не деревня, людей здесь арестовывают каждый день — воров, убийц, контрабандистов, дельцов черного рынка, коммунистов, евреев. Так что есть немалый шанс, что известия о событиях на рю дю Буа не достигнут ушей Мишеля Клэре.

Но и гарантии никакой не было.

Усевшись в машину, он направился в Сан-Сесиль.

К облегчению Флик, утренние занятия прошли для группы довольно благополучно. Все научились, как надо падать, что было самой сложной частью парашютной подготовки. Занятия по чтению карт прошли не так успешно. Руби никогда не училась в школе и едва умела читать — для нее карта была чем-то вроде китайской грамоты. Озадаченная такими терминами, как «север-северо-восток», Мод лишь изящно хлопала глазами на инструктора. Дениза, несмотря на все свое образование, совершенно не понимала, что такое координаты. Если во Франции группе придется разделиться, с беспокойством думала Флик, они могут не найти дорогу.

Во второй половине дня они перешли к боевой подготовке. Инструктором по вооружению был капитан Джим Кардвелл — человек совсем другого склада, нежели сержант Билл Гриффитс. Это был добродушный мужчина с угловатым лицом и густыми черными усами. Когда девушки не могли с шести шагов поразить дерево из автоматического пистолета, он лишь добродушно усмехался.

С «кольтом» 45-го калибра Руби чувствовала себя прекрасно и могла метко стрелять — Флик подозревала, что та уже знакома со стрелковым оружием. Еще лучше Руби себя почувствовала, когда Джим обхватил ее руками, показывая, как надо держать «канадскую» винтовку «ли-энфилд». Он что-то прошептал ей на ухо, и она улыбнулась ему с лукавой усмешкой в черных глазах. Она ведь три месяца находилась в женской тюрьме, подумала Флик; несомненно, ей нравится прикосновение мужчины.

Джелли также обращалась с оружием с привычной расслабленностью. Но настоящей звездой здесь стала Диана. Она попадала в «десятку» при каждом выстреле, быстро и уверенно опустошая пятизарядный магазин.

— Прекрасно! — с удивлением сказал Джим. — Вы могли бы выполнять мою работу.

Диана с торжеством взглянула на Флик.

— В некоторых вещах ты не самая лучшая, — сказала она.

«И чем только я заслужила эти слова?» — спрашивала себя Флик. Может, Диана вспоминает их школьные годы, когда Флик всегда ее опережала? Может, это отдается их детское соперничество?

Неудача постигла только Грету, которая снова оказалась более женственной, чем настоящие женщины. Прикрыв руками уши, она нервно подпрыгивала при каждом выстреле и в ужасе закрывала глаза, нажимая на спусковой крючок. Джим обращался с ней терпеливо: отдал ей свои затычки для ушей, чтобы заглушить шум, держал за руку, чтобы научить, как нужно мягко нажимать на спусковой крючок, но ничего не помогало — она была слишком пуглива, чтобы хорошо стрелять.

— Я просто не приспособлена для таких вещей! — с отчаянием твердила она.

— Тогда какого черта ты здесь делаешь? — сказала Джелли.

Флик тут же вмешалась:

— Грета — инженер. Она покажет, где нужно размещать заряды.

— Зачем нам нужны немецкие инженеры?

— Я англичанка, — сказала Грета. — Мой отец родился в Ливерпуле.

Джелли скептически фыркнула:

— Если это ливерпульский акцент, то я — герцогиня Девонширская!

— Прибереги свою агрессию для следующего раза, — сказала Флик. — Мы будем сражаться рука об руку. — Эта стычка ее беспокоила — нужно, чтобы они доверяли друг другу.

Они вернулись в сад, где их дожидался Билл Гриффитс. Он уже переоделся в шорты и теннисные туфли и теперь делал отжимания, сняв с себя рубашку. Когда он встал, у Флик появилось ощущение, что он ждет восторгов по поводу своего телосложения.

Сержант любил учить курсантов самообороне, давая им нож и предлагая его атаковать. После этого он демонстрировал, как безоружный человек может отразить подобную атаку. Это был драматический и надолго запоминающийся урок. Иногда Билл вел себя чересчур агрессивно, но Флик всегда считала, что оперативники тоже могут этим отличаться.

Сегодня на старом сосновом столе он разложил разные виды оружия: зловещего вида нож, который, по его словам, входил в экипировку СС, автоматический пистолет «Вальтер-Р38» того типа, который Флик видела у немецких офицеров, французская полицейская дубинка, кусок черно-желтого электрического провода, который он называл гарротой, и пивная бутылка с отбитым горлышком.

На тренировку он снова надел рубашку.

— Как уйти от человека, который нацелил на тебя пистолет? — начал он. Билл взял в руки «вальтер», большим пальцем перевел предохранитель в положение «огонь» и подал пистолет Мод. Она направила пистолет на него. — Рано или поздно тот, кто вас захватил, захочет куда-то вас отвести. — Он повернулся и поднял руки вверх. — Есть шанс, что он пойдет вплотную за вами, уперев пистолет вам в спину. — Он двинулся вперед по кругу, Мод следовала за ним. — А теперь, Мод, я хочу, чтобы вы нажали на спусковой крючок в тот самый момент, когда решите, что я собираюсь бежать.

Он немного ускорил шаг, вынудив Мод не отставать, и тут же повернулся назад и вбок. Завернув ее правую руку, он ударил по ней резким рубящим движением. Вскрикнув, Мод выронила пистолет.

— Именно в этот момент вы можете совершить ужасную ошибку, — сказал он потиравшей руку Мод. — Ни в коем случае не убегайте. Иначе ваш фриц просто подберет свою пушку и выстрелит вам в спину. Нужно сделать вот что… — Он поднял «вальтер», нацелил его на Мод и нажал на спусковой крючок. Раздался хлопок. Мод вскрикнула, вскрикнула также Грета. — Разумеется, пистолет заряжен холостыми патронами, — сказал Билл.

Иногда Флик хотелось, чтобы Билл не питал такого пристрастия к драматическим эффектам.

— Через несколько минут мы попрактикуемся друг с другом во всех этих приемах, — продолжал тот. — Взяв электрический провод, он повернулся к Грете. — Оберните его мне вокруг шеи. Когда я скажу, тяните как можно сильнее. — Он подал ей провод. — Ваш гестаповец или предательский коллаборационистский французский жандарм может убить вас проводом, но не сможет удержать на нем ваш вес. Хорошо, Грета, душите меня.

Поколебавшись, Грета крепко затянула провод, врезавшийся в мускулистую шею Билла. Он резко выставил вперед обе ноги и упал на спину. Грета едва не выпустила провод из рук.

— К несчастью, — сказал Билл, — в результате вы остаетесь лежать на земле, а ваш противник стоит над вами, а это невыгодная ситуация. — Он встал. — Мы это повторим, но на этот раз перед тем, как упасть на землю, я собираюсь схватить пленившего меня за одну руку. — Они встали в то же положение, и Грета туго затянула провод. Билл схватил ее за руку, упал на землю и потянул Грету вперед и вниз. Когда она упала на него, он согнул ногу и резко ударил ее в живот.

Она скатилась с него и согнулась, задыхаясь, ее тошнило.

— Ради Христа, — воскликнула Флик, — это слишком жестоко!

— Гестапо гораздо хуже меня! — с довольным видом заявил Билл.

Подойдя к Грете, Флик помогла ей подняться.

— Мне очень жаль, — сказала она.

— Проклятый гребаный нацист! — задыхаясь, прокричала Грета.

Флик помогла Грете войти в дом и усадила ее на кухне. Повар, нарезавший помидоры к обеду, предложил ей чашку чая, на что Грета с благодарностью согласилась.

Когда Флик вернулась в сад, Билл уже выбрал следующую жертву, которой оказалась Руби, и подал ей полицейскую дубинку. На лице Руби появилась лукавая улыбка, и Флик решила, что на месте Билла была бы с ней осторожна.

Флик уже видела, как Билл демонстрирует этот прием. Когда Руби поднимет правую руку, чтобы ударить его дубинкой, Билл схватит ее за руку, повернет и перебросит через плечо, после чего Руби с болезненным стоном распластается на земле.

— Ну давай, цыганочка! — сказал Билл. — Ударь меня дубинкой — так сильно, как только сможешь.

Руби подняла руку, и Билл двинулся ей навстречу, но дальше все пошло не по накатанной схеме. Когда Билл попытался схватить Руби за руку, ее на месте не оказалось.

Дубинка упала на землю. Оказавшись рядом с Биллом, Руби с силой ударила его коленом в пах. Билл громко вскрикнул от боли. Схватив за рубашку, Руби резко потянула его к себе и ударила по носу. После этого своим крепким черным ботинком она ударила его по подбородку, и Билл свалился на землю, по лицу его текла кровь.

— Ты сука, ты не должна была этого делать! — крикнул он.

— Гестапо гораздо хуже меня! — сказала Руби.

Когда Дитер припарковался возле гостиницы «Франкфурт», было без одной минуты три. Под каменными взглядами вырезанных на контрфорсах ангелов он через площадь поспешил к кафедральному собору. Было бы слишком хорошо, если бы агент союзников явился на встречу в первый же день. С другой стороны, если вторжение действительно вот-вот произойдет, союзники будут бросать в бой последние резервы.

На краю площади он увидел припаркованную «Симку-5», и это означало, что Стефания уже здесь. Он был рад, что прибыл вовремя. Если что-нибудь пойдет не так, лучше, если она будет не одна.

Через огромные западные двери он вошел в прохладный полумрак собора. Дитер поискал взглядом Ганса Гессе и увидел его сидящим на заднем ряду скамей. Они коротко кивнули друг другу, но ничего не сказали.

Сейчас Дитер чувствовал себя нарушителем — то, чем он занимался, не должно было протекать в подобной атмосфере. Он не был очень набожным — меньше среднего немца, подумал он, но явно и не относился к числу атеистов. Ловить шпионов в таком месте, которое столетиями служило священным убежищем, — от этого ему было как-то не по себе.

Решив, что это суеверие, он стряхнул с себя это ощущение.

Пройдя в северную часть здания, он приблизился к длинному северному приделу, его шаги гулко отдавались на каменном полу. Подойдя к трансепту, он увидел дверь, перила и уходящие вниз ступеньки, которые вели в крипту, находящуюся под главным алтарем. Стефания была внизу, решил Дитер, в одной черной туфле и одной коричневой. Отсюда ему было видно оба направления — сзади простирался северный трансепт, а впереди — изогнутая крытая галерея. Опустившись на колени, он молитвенно сложил руки.

— Господи, прости меня за те страдания, которые я причиняю своим узникам, — сказал он. — Ты знаешь, что я стараюсь как можно лучше выполнять свой долг. И прости мне мой грех со Стефанией. Я знаю, что это неправильно, но Ты сделал меня таким привлекательным, что я не могу противостоять искушению. Храни мою дорогую Вальтрауд и помоги ей заботиться о Руди и маленькой Маузи, и защити их от английских бомб. А также поддержи фельдмаршала Роммеля, когда начнется вторжение, и дай ему силу столкнуть союзников обратно в море. Это короткая молитва с богатым содержанием, но Ты ведь знаешь, как много мне нужно сделать прямо сейчас. Аминь!

Он огляделся по сторонам. Службы сейчас не было, но в приделах была разбросана небольшая группа людей, которые молились или молча сидели в сакральной неподвижности. По собору бродили немногочисленные туристы, приглушенными голосами рассуждая о средневековой архитектуре и закидывая назад головы, чтобы окинуть взглядом высоченные своды.

Если агент союзников появится сегодня, Дитер будет просто наблюдать, принимая меры для того, чтобы ничего не случилось. В идеале ему не придется ничего делать. Стефания поговорит с агентом, обменяется с ним паролями и отведет домой на рю дю Буа.

Дальнейшие планы были менее определенными. Каким-то образом этот агент должен привести его к остальным. В какой-то момент наступит прорыв: у кого-то найдется список с именами и адресами, в руки Дитера попадет шифроблокнот или он схватит кого-нибудь вроде Флик Клэре, которая под пытками выдаст половину французского Сопротивления.

Он посмотрел на часы. Было пять минут четвертого. Вероятно, сегодня никто не придет. Он поднял глаза и, к своему ужасу, увидел Вилли Вебера.

Какого черта он здесь делает?

Вебер был в гражданском — в зеленом твидовом костюме. Рядом с ним находился молодой гестаповец в клетчатом пиджаке. Они шли с восточной стороны собора, обходя крытую галерею и направляясь к Дитеру, хотя его не видели. Подойдя к двери крипты, они остановились.

Дитер тихо выругался. Это может все погубить. Он почти надеялся, что британский агент сегодня не явится.

В этот момент в северном приделе появился молодой человек с небольшим чемоданом. Дитер прищурился: большинство находившихся были гораздо старше. На молодом человеке был потертый синий костюм французского покроя, но сам он был похож на викинга — рыжие волосы, голубые глаза и бледно-розовая кожа. По этим признакам он очень походил на англичанина, хотя мог оказаться и немцем. На первый взгляд молодой человек выглядел как офицер в гражданской одежде, который осматривает достопримечательности или даже собирается помолиться.

Тем не менее поведение выдавало его с головой. По проходу он двигался уверенно, не глядя на колонны, как это сделал бы турист, и не садясь на скамейку, как это сделал бы молящийся. Сердце Дитера учащенно забилось. В первый же день к нему попадает агент! А в чемодане, который тот несет, почти наверняка находится переносная рация. Это означает, что у него есть и шифроблокнот. На это Дитер даже не смел надеяться.

Однако Вилли Вебер мог все это испортить.

Пройдя мимо Дитера, агент замедлил шаг, очевидно, пытаясь найти крипту.

Увидев мужчину, Вебер пристально на него посмотрел, затем отвернулся и сделал вид, будто рассматривает резьбу на колонне.

Может, все еще пройдет нормально, подумал Дитер. Вебер сделал глупость, что сюда притащился, но, возможно, он просто хочет понаблюдать. Не может же он быть таким идиотом, чтобы вмешаться и погубить такую уникальную возможность.

Найдя вход в крипту, агент двинулся вниз по каменным ступенькам.

Посмотрев на северный трансепт, Вебер молча кивнул. Проследив за его взглядом, Дитер заметил еще двух гестаповцев, скрывавшихся под хорами. Это был плохой признак. Для того чтобы просто наблюдать, четыре человека здесь не нужны. Дитер подумал о том, есть ли у него время, чтобы поговорить с Вебером и заставить его отозвать своих людей. Но ведь Вебер будет спорить, начнется ссора, и тогда…

Но тут оказалось, что времени у него нет. Стефания почти сразу вышла из крипты, агент следовал за ней.

Дойдя до вершины лестницы, она увидела Вебера. По ее лицу было видно, что она потрясена. Его неожиданное появление сбило ее с толку, словно она взошла на сцену и обнаружила, что играют другую пьесу. Она оступилась, и молодой агент придержал ее за локоть. Быстро оправившись, она одарила его благодарной улыбкой. Молодец девочка, подумал Дитер.

Вебер сделал шаг вперед.

— Нет! — непроизвольно сказал Дитер, но его никто не услышал.

Взяв агента за руку, Вебер что-то ему сказал. Дитер понял, что Вебер производит арест, и у него сжалось сердце. Стефания недоуменно шарахнулась в сторону.

Поднявшись, Дитер быстро направился к группе. Он думал только о том, что Вебер решил присвоить себе всю славу, арестовав агента. Это было нелепо, но вполне возможно.

Дитер не успел подойти вплотную, когда агент стряхнул руку Вебера и пустился бежать.

Юный помощник Вебера в клетчатом пиджаке среагировал на это очень быстро. Сделав вслед агенту два больших шага, он бросился на пол и обхватил его руками за колени. Агент пошатнулся, но продолжал двигаться вперед, и гестаповец не смог его удержать. Восстановив равновесие, агент выпрямился и побежал дальше, все еще сжимая свой чемодан.

Внезапный стук шагов и издаваемые обеими сторонами хрипящие звуки, гулко отдаваясь в тишине собора, привлекли всеобщее внимание. Агент бежал к Дитеру. Поняв, что сейчас произойдет, тот тихо застонал. Из северного трансепта появилась вторая пара гестаповцев. Увидев их, агент, кажется, догадался, кто они такие, так как резко свернул влево, но было уже поздно. Один из гестаповцев поставил ему подножку, и агент полетел лицом вперед, его коренастое тело с шумом ударилось о каменный пол. Чемодан отлетел в сторону. Оба гестаповца тут же набросились на агента. Сюда же с довольным видом подбежал Вебер.

— Черт! — забыв, где он находится, громко сказал Дитер. Сумасшедшие придурки вот-вот все испортят.

Но может быть, ему еще удастся спасти положение.

Сунув руку в кобуру, он вытащил свой «Вальтер-Р38», большим пальцем снял его с предохранителя и нацелился на гестаповцев, которые удерживали агента.

— Сейчас же его отпустите, или я буду стрелять! — изо всех сил крикнул он по-французски.

— Майор, я… — начал Вебер.

Дитер выстрелил в воздух. Грохот выстрела разлетелся под сводами собора, заглушив неосторожные слова Вебера.

— Молчать! — по-немецки крикнул Дитер. Испуганный Вебер сразу затих.

Дитер с силой ткнул дуло пистолета в лицо одному из гестаповцев.

— Прочь! Прочь! Отпустите его! — снова переходя на французский, крикнул он.

Гестаповцы с испуганным видом встали и попятились назад.

Дитер посмотрел на Стефанию.

— Жанна! — крикнул он, называя ее именем мадемуазель Лема. — Пошли! Уходим!

Стефания пустилась бежать. По широкому кругу обойдя гестаповцев, она устремилась к западной двери.

Агент, пошатываясь, поднялся на ноги.

— Беги с ней! Беги с ней! — крикнул ему Дитер, указывая на Стефанию. Молодой человек схватил чемодан и стремглав понесся по нефу, перепрыгивая через деревянные спинки сидений.

Вебер и трое его помощников казались совершенно ошарашенными.

— Лечь лицом вниз! — приказал им Дитер. Когда они подчинились, он попятился назад, все еще угрожая им оружием, затем повернулся и побежал вслед за Стефанией и агентом.

Когда те исчезли в дверях, Дитер остановился и, задыхаясь, сказал Гансу, который с бесстрастным видом стоял позади церкви:

— Переговори с этими чертовыми дураками. Объясни им, что мы делаем, и сделай так, чтобы они нас не преследовали. — Засунув пистолет в кобуру, он выбежал наружу.

Двигатель «симки» уже напряженно урчал. Толкнув агента на тесное заднее сиденье, Дитер устроился рядом с водителем. Стефания нажала на педаль, и маленькая машина выскочила с площади, словно пробка из-под шампанского.

Когда они помчались по улице, Дитер повернулся и посмотрел в заднее окно.

— За нами никого нет, — сказал он. — Поезжай потише, а то нас остановят жандармы.

— Я Вертолет, — по-французски сказал агент. — Что за чертовщина здесь творится?

Дитер понял, что «Вертолет» — это псевдоним. Он вспомнил, что Гастон сообщил ему подпольную кличку мадемуазель Лема.

— Это Буржуазия, — указав на Стефанию, сказал он. — А я Шарантон, — сымпровизировал он, почему-то вспомнив тюрьму, в которую был заключен маркиз де Сад. — В последние несколько дней Буржуазия заподозрила, что за встречами в соборе могут следить, и попросила меня пойти с ней. Я не вхожу в ячейку «Белянже» — Буржуазия выполняет роль посредника.

— Да, я это понимаю.

— В любом случае теперь мы знаем, что гестапо расставило ловушку, и нам просто повезло, что она попросила меня ее подстраховать.

— Вы были великолепны! — с энтузиазмом сказал Вертолет. — Боже, я так испугался, я уже решил, что в первый же день провалился.

Так оно и произошло, подумал Дитер.

Ему казалось, что ситуацию все еще можно спасти. Вертолет теперь твердо верит, что Дитер является участником Сопротивления. Французский язык Вертолета звучал идеально, но он явно не знал его настолько хорошо, чтобы различить слабый акцент Дитера. Что еще может вызвать у него подозрения, скажем, позднее, когда он все обдумает? В самом начале суматохи Дитер встал и сказал «Нет!», но простое «нет» мало что значит, да и в любом случае вряд ли кто его услышал. Вилли Вебер крикнул ему «Майор!», и Дитер выстрелил, чтобы заглушить любые дальнейшие разоблачения. Слышал ли Вертолет это слово, разобрал ли он его и запомнит ли его, чтобы потом поломать над этим голову? Нет, решил Дитер. Если Вертолет разобрал это слово, он должен был решить, что Вебер обращается к одному из других гестаповцев — все они были в гражданском, так что могли иметь любое звание.

Теперь Вертолет будет во всем доверять Дитеру, будучи убежден, что Дитер вырвал его из когтей гестапо.

Впрочем, остальных, возможно, будет не так просто обмануть. Существование нового участника Сопротивления по кличке Шарантон, которого привлекла мадемуазель Лема, можно легко объяснить как Лондону, так и руководителю ячейки «Белянже» Мишелю Клэре. Но и у тех, и у других могут возникнуть вопросы, и они начнут проверять. Что ж, со временем Дитеру придется этим заняться. Все на свете предвидеть невозможно.

Он позволил себе момент торжества: ведь он на один шаг приблизился к своей цели — сокрушить Сопротивление в Северной Франции. И он справился с этим, несмотря на глупость гестапо. Да и вообще все было просто замечательно.

Теперь задача заключалась в том, чтобы по максимуму воспользоваться доверием Вертолета. Агент должен действовать, считая, что он не находится под подозрением. Таким путем он сможет привести Дитера к другим агентам — возможно, их будут десятки. Но чтобы этого достичь, придется повозиться.

Когда они прибыли на рю дю Буа, Стефания завела машину в гараж мадемуазель Лема. Войдя в дом через заднюю дверь, они уселись в кухне. Достав из подвала бутылку скотча, Стефания налила всем выпить.

Дитеру не терпелось удостовериться, что у Вертолета есть рация.

— Вам стоит прямо сейчас послать сообщение в Лондон, — сказал он.

— Я должен отправлять радиограммы в восемь вечера, а получать в одиннадцать.

Дитер мысленно отметил эту информацию.

— Но вам нужно как можно скорее сообщить, что явка в соборе скомпрометирована. Мы не хотим, чтобы они посылали туда еще людей. А кто-то может быть в дороге уже сегодня.

— Боже мой, да! — сказал молодой человек. — Я воспользуюсь резервной частотой.

— Вы можете расположиться с рацией прямо здесь, на кухне.

Вертолет поставил тяжелый чемодан на стол и открыл его.

Дитер с трудом скрыл охватившее его глубокое удовлетворение. Вот оно!

Внутри чемодан был разделен на четыре отсека: два боковых и два посередине — переднее и заднее. Дитер сразу увидел, что в заднем среднем отделении находится передатчик с ключом Морзе в нижнем правом углу, а в переднем среднем — приемник с гнездом для наушников. В правом отделении находился источник питания. Назначение левого отделения прояснилось, когда агент, подняв крышку, обнажил комплект принадлежностей и запасных частей — провод питания, переходники, антенну, соединительные провода, наушники, лампы, предохранители и отвертку.

«Какой аккуратный и компактный комплект!» — с восхищением подумал Дитер. Похоже на немецкую работу, от неряшливых британцев он ничего подобного не ожидал.

Он уже знал от Вертолета время его сеансов приема и передачи. Теперь нужно узнать используемые частоты и самое важное — шифр.

Вертолет вставил шнур в разъем питания.

— Я думал, она на батареях, — сказал Дитер.

— Она питается и от батарей, и от сети. Кажется, любимый прием гестапо, когда оно пытается определить место, откуда идут нелегальные радиопередачи, заключается в том, чтобы отключать от электроэнергии квартал за кварталом до тех пор, пока передача не прервется.

Дитер кивнул.

— Ну вот, а с этим комплектом, если тока в доме не станет, нужно просто перейти на питание от батареи.

— Отлично! — Дитер передаст это в гестапо — на тот случай, если они об этом еще не знают.

Вертолет вставил шнур в электрическую розетку, затем взял антенну и попросил Стефанию повесить ее на высокий буфет. Порывшись в ящиках, Дитер нашел карандаш и блокнот, который мадемуазель Лема, вероятно, использовала для составления списка покупок.

— Этим вы можете закодировать свое сообщение, — любезно сказал он.

— Сначала я прикину, что сказать. — Вертолет почесал голову и начал писать по-английски:

— Думаю, пока этого достаточно, — сказал он.

— Мы должны дать им новую явку для вновь прибывающих, — сказал Дитер. — Скажем, в «Кафе де ла Гар»,[28] что возле железнодорожной станции.

Вертолет все это записал.

Затем он достал из чемодана шелковый платок, на котором виднелась сложная таблица с буквами, расположенными по парам. Также он достал блокнот с десятком листов, испещренных не имеющими смысла словами из пяти букв. Дитер узнал одноразовую систему шифрования. Ее невозможно взломать — если только у вас нет такого блокнота.

Над словами своего сообщения Вертолет написал пятибуквенные группы из блокнота, затем с помощью написанных им букв стал выбирать их соответствия с шелкового платка. Над первыми пятью буквами слова ПРИБЫЛ[29] он написал первую группу из одноразового блокнота — BGKRU. Первая буква, В, говорила о том, какой столбец с шелкового платка надо использовать. В верхней части столбца В виднелись буквы Ае, говорившие о том, что первую букву А из слова ARRIVED нужно заменить на букву е.

Обычным путем этот код было невозможно взломать, так как следующая буква А должна быть представлена уже не е, а какой-то другой буквой. Собственно, любая буква могла заменяться любой буквой, и дешифровать сообщение можно было только с помощью этих пятибуквенных групп. Даже если бы дешифровщики могли располагать шифрованным сообщением и его незашифрованным оригиналом, они не смогли бы их использовать для расшифровки другого сообщения, так как оно будет зашифровано с помощью другой страницы шифроблокнота — вот почему он и называется одноразовым. Каждая страница используется лишь один раз, а потом сжигается.

Зашифровав сообщение, Вертолет щелкнул выключателем и повернул ручку, обозначенную по-английски «Селектор кварцев». Присмотревшись, Дитер заметил, что на шкале желтым пластичным карандашом еле заметно нанесены три отметки — не доверяя собственной памяти, Вертолет отметил свои позиции. Кварц, который он сейчас использует, видимо, зарезервирован для чрезвычайных ситуаций. Что касается двух других, то один, должно быть, предназначен для приема, другой для передачи.

В конце концов он настроился, и Дитер увидел, что шкала частот тоже помечена желтым карандашом.

Перед тем как отправить само сообщение, Вертолет зарегистрировался на приемной станции, отправив:

Нахмурившись, Дитер попытался разобраться. Первая группа — это наверняка позывной «Вертолет».[30] Следующая, DXDX, оставалась загадкой. Цифра 1 в конце следующей группы, вероятно, означает что-то вроде «У меня есть для вас одно сообщение». Вопросительный знак после QRK наводит на мысль, что это вопрос, принимается ли сообщение четко и ясно. «К» означает «Конец», это понятно. Остается загадочное DXDX.

Он попробовал угадать.

— Не забудьте идентификатор, — сказал он.

— Я не забыл, — ответил Вертолет.

Значит, это и есть DXDX, решил Дитер.

Вертолет повернул ручку на прием, и все услышали в ответ морзянку:

Опять-таки первая группа — это позывной Вертолета. Вторая группа, QRK, уже появлялась в его сообщении. Без вопросительного знака это, видимо, означает, что сообщение принимается четко и ясно. Насчет QRV Дитер не был уверен, но догадывался, что это должно означать «Продолжайте».

Пока Вертолет выстукивал морзянкой свое сообщение, Дитер смотрел на него и ликовал. Это просто мечта охотника за шпионами — когда агент находится у него в руках, но не знает, что он схвачен.

Когда сообщение было отправлено, Вертолет быстро выключил рацию. Поскольку гестапо использовало радиопеленгаторы, было опасно пользоваться передатчиком больше нескольких минут.

В Англии это сообщение предстояло записать, расшифровать и передать куратору Вертолета, который, возможно, должен с кем-то проконсультироваться, прежде чем ответить. Все это может занять несколько часов, так что Вертолету придется ждать ответа до назначенного часа.

Теперь Дитеру нужно было как-то отделить его от рации и, что еще важнее, от шифроматериалов.

— Полагаю, теперь вы хотите установить контакт с ячейкой «Белянже», — сказал он.

— Да. Лондону нужно знать, что от нее осталось.

— Мы свяжем вас с Моне — это псевдоним ее руководителя. — Он посмотрел на часы и испытал острый приступ паники — это были стандартные офицерские часы германской армии, и если бы Вертолет их узнал, игра сразу бы окончилась. — Время у нас есть, — сказал Дитер, прилагая все усилия, чтобы его голос не задрожал. — Я отвезу вас к нему домой.

— Это далеко? — спросил Вертолет.

— В центре города.

Моне, которого на самом деле зовут Мишель Клэре, дома наверняка не окажется. Он больше там не появляется — Дитер проверял. Соседи утверждали, что не имеют понятия, где он находится. Дитер этому не удивлялся. Моне догадался, что его имя и адрес во время допроса выдал один из его товарищей, и решил скрыться.

Вертолет принялся укладывать свою рацию.

— Наверное, эту батарею нужно время от времени подзаряжать? — спросил Дитер.

— Да… собственно, нам велят подключать рацию к сети при первой же возможности, чтобы батарея всегда была полностью заряжена.

— Тогда, может, пока оставите ее здесь? Мы можем вернуться за ней позже, к тому времени, когда она зарядится. Если в это время кто-нибудь появится, Буржуазия спрячет ее за несколько секунд.

— Хорошая мысль!

— Тогда пойдемте. — Дитер провел его к гаражу и задним ходом вывел оттуда «симку». — Подождите минуту, — сказал он, — мне нужно кое-что сказать Буржуазии.

Он вернулся в дом. Стефания была на кухне, глядя на стоявший на кухонном столе чемодан с рацией. Дитер забрал из отделения для принадлежностей одноразовый шифроблокнот и шелковый носовой платок.

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы это скопировать? — спросил он.

Она скривилась.

— Все эти непонятные буквы? По меньшей мере час.

— Действуй как можно быстрее, но не допускай ошибок. Я задержу его на полтора часа.

Вернувшись к машине, он повез Вертолета в центр города.

Небольшой элегантный особняк Мишеля Клэре находился возле кафедрального собора. Пока Вертолет ходил к двери, Дитер ждал его в машине.

— Никто не отвечает, — вернувшись через несколько минут, сказал агент.

— Можно снова попробовать завтра утром, — сказал Дитер. — А пока… я знаю один бар, который использует Сопротивление. — На самом деле ни о чем подобном он не знал. — Давайте поедем туда и посмотрим — может, я кого-нибудь узнаю.

Припарковавшись возле вокзала, он наугад выбрал один из баров. Целый час они сидели вдвоем и пили водянистое пиво, затем вернулись на рю дю Буа.

Когда они вошли в кухню, Стефания слегка кивнула. Дитер понял, что она сумела все скопировать.

— А теперь, — сказал Дитер Вертолету, — наверное, вы захотите принять ванну — после того как провели ночь на открытом воздухе. И вы обязательно должны побриться. Я покажу вашу комнату, а Буржуазия подготовит ванну.

— Вы так любезны!

Дитер провел его в мансарду, располагавшуюся от ванной дальше всех других комнат. Как только он услышал плеск воды в ванной, Дитер прошел в мансарду и обыскал одежду агента. Там он нашел смену белья и носки — всё с этикетками французских магазинов. В карманах пиджака находились французские сигареты и спички, носовой платок с французской этикеткой и бумажник. В бумажнике было много денег — полмиллиона франков; этого хватило бы, чтобы купить роскошный автомобиль — если бы новые машины сейчас продавались. Документы, удостоверяющие личность, выглядели безупречно, хотя явно были фальшивыми.

Здесь была также фотография.

Дитер посмотрел на нее с изумлением. На фотографии была изображена Флик Клэре. Ошибки здесь быть не могло — именно эту женщину он видел на площади в Сан-Сесиль. Эта фотография была большой удачей для Дитера и большим несчастьем для нее.

На Флик был надет купальный костюм, открывавший мускулистые ноги и загорелые руки. Под костюмом виднелись изящные груди, узкая талия и очаровательно закругленные бедра. На шее виднелись капли не то воды, не то пота, в объектив она смотрела с чуть заметной улыбкой. Позади нее, немного не в фокусе, двое молодых людей в плавках как будто собирались нырять в реку. Фотография явно была сделана на совершенно целомудренном мероприятии. Однако полуобнаженность Флик, влага на ее шее и легкая улыбка — все вместе это создавало некое сексуальное напряжение. Казалось, что независимо от присутствия мальчишек на заднем плане она вот-вот снимет купальный костюм и обнажит свое тело перед фотографом. Так женщина улыбается своему мужчине, когда хочет заняться с ним любовью, подумал Дитер. Теперь он понимал, почему молодой парень хранит эту фотографию как зеницу ока.

Агенты не должны брать на вражескую территорию какие бы то ни было снимки, причем по вполне убедительным причинам. Страсть Вертолета к Флик Клэре теперь может ее погубить — а вместе с ней и добрую половину французского Сопротивления.

Сунув снимок в карман, Дитер вышел из комнаты. Он считал, что проделал сегодня большую работу.

Пол Чэнселлор провел этот день, сражаясь с военной бюрократией — убеждая, угрожая, умоляя, обманывая и в качестве последнего средства упоминая имя Монти, — и в конце концов выбил самолет для завтрашней парашютной подготовки.

Направляясь на поезде в Гемпшир, он обнаружил, что горит желанием снова увидеть Флик. Она ему очень нравилась. Умная, сильная, на нее приятно посмотреть. Если бы она не была замужем!

В поезде он прочитал в газете военные сводки. Длительное затишье на Восточном фронте вчера было нарушено неожиданно мощной атакой немцев в Румынии. Немцы проявляли удивительную стойкость. Они везде отступали, но продолжали сопротивляться.

Поезд опоздал, так что Пол пропустил шестичасовой ужин в «пансионе благородных девиц». После ужина всегда проводилось еще одно занятие, затем в девять часов курсанты получали примерно час свободного времени, прежде чем отправиться в постель. Большую часть группы Пол застал в гостиной, где находились книжный шкаф, шкаф с играми, радиоприемник и миниатюрный бильярдный стол. Присев на диван рядом с Флик, он тихо спросил:

— Как все прошло?

— Лучше, чем можно было ожидать, — сказала она. — Но все так сжато. Не знаю, что они смогут вспомнить, когда окажутся в поле.

— Мне кажется, кое-что лучше, чем ничего.

Перси Твейт и Джелли играли в покер на пенсы. Джелли — та еще штучка, подумал Пол. Как может профессиональная взломщица считать себя респектабельной английской леди?

— Как проявила себя Джелли? — спросил он у Флик.

— Неплохо. С физической подготовкой у нее получалось хуже других, но Боже мой — она просто стиснула зубы и продолжала занятие, и в конце концов сделала все, что делали те, кто помоложе. — Флик замолчала и нахмурилась.

— Что такое? — спросил Пол.

— Ее враждебность к Грете становится настоящей проблемой.

— В том, что англичанка ненавидит немцев, нет ничего удивительного.

— На самом деле Грета пострадала от нацистов намного больше, чем Джелли.

— В таких вещах люди бывают нелогичны.

— Это точно.

Сама Грета в этот момент разговаривала с Денизой. Или скорее, подумал Пол, говорила Дениза, а Грета слушала.

— Мой сводный брат, лорд Фаулер, пилотирует истребитель-бомбардировщик, — говорила она со своим аристократическим акцентом, наполовину проглатывая слова. — Его готовили к участию во вспомогательных операциях для войск вторжения.

Пол нахмурился.

— Вы слышали? — спросил он Флик.

— Да. Или она это выдумала, или проявляет опасную несдержанность.

Он внимательно посмотрел на Денизу. Эта тощая девушка всегда выглядела так, словно ее только что обидели. Вряд ли она фантазирует.

— Непохоже, что у нее богатое воображение, — сказал он.

— Согласна. Думаю, она выдает реальные секреты.

— Пожалуй, я завтра организую небольшую проверку.

— Ладно.

Пол хотел остаться с Флик наедине, чтобы они могли поговорить более свободно.

— Давайте немного пройдемся по саду, — сказал он.

Они вышли наружу. Было тепло и пока что светло.

Дом окружала большая, не меньше гектара, лужайка, усаженная деревьями. Мод и Диана сидели на скамейке под большим темно-пунцовым буком. Сначала Мод пыталась заигрывать с Полом, но не получила от него поощрения и как будто сдалась. Сейчас она с воодушевлением слушала Диану, глядя на нее едва ли не с благоговением.

— Интересно, о чем говорит Диана? — сказал Пол. — Мод она прямо заворожила.

— Мод любит слушать о местах, где она не была, — сказала Флик. — Демонстрациях мод, балах, океанских лайнерах.

Пол вспомнил, как удивила его Мод, спросив, побывают ли они в Париже.

— Наверное, она хотела поехать со мной в Америку, — сказал он.

— Я заметила, что она пытается вас очаровать, — сказала Флик. — Она хорошенькая.

— Не в моем вкусе.

— А почему?

— Честно? Она не слишком умна.

— Это хорошо, — сказала Флик. — Я рада.

Он удивленно поднял бровь.

— Чему?

— Иначе бы я ценила вас меньше.

Он посчитал эти слова чересчур снисходительными.

— Рад, что заслужил ваше одобрение, — сказал он.

— Не надо иронизировать, — возразила она. — Я сделала вам комплимент.

Он усмехнулся. Она все равно ему нравилась — даже когда была высокомерной.

— Тогда я выхожу из игры, пока меня не догнали.

Они ближе подошли к беседующим женщинам и услышали, как Диана говорит:

— И вот графиня заявляет «держи свои накрашенные когти подальше от моего мужа» и выливает бокал шампанского на голову Дженнифер, а Дженнифер хватает ее за волосы — и они оказываются у нее в руке, так как это был парик!

Мод засмеялась.

— Жаль, что меня там не было!

— Кажется, они все находят себе друзей, — сказал Пол.

— Я этому рада. Мне нужно, чтобы они работали как одна команда.

Сад плавно перешел в лес, и они вдруг обнаружили, что гуляют среди зарослей. Под пологом леса царил полумрак.

— Почему это называется Новый Лес? — сказал Пол. — Он кажется довольно старым.

— Вы до сих пор ждете от английских названий какой-то логики?

Он засмеялся.

— Пожалуй, нет.

Некоторое время они шли молча. Пола переполняли романтические чувства. Ему хотелось поцеловать Флик, но она носила обручальное кольцо.

— Когда мне было четыре года, я встречалась с королем, — сказала Флик.

— С нынешним королем?

— Нет, с его отцом, Георгом Пятым. Он приезжал в Сомерсхольм. Конечно, я не должна была попасться ему на глаза, но он в воскресенье утром заглянул на кухню и увидел меня.

«Доброе утро, девочка, — сказал он, — а ты собираешься в церковь?»

Он был небольшого роста, но обладал очень звучным голосом.

— И что же вы сказали?

— Я сказала: «А вы кто?» Он ответил: «Я король». А я, по семейному преданию, ответила: «Этого не может быть, вы слишком маленький». К счастью, он просто рассмеялся.

— Даже в детстве у вас не было уважения к авторитетам.

— Кажется, да.

В этот момент Пол услышал тихий стон. Нахмурившись, он посмотрел в ту сторону, откуда доносился этот звук, и увидел Руби Ромэн с Джимом Кардвеллом, инструктором по вооружению. Руби прижималась спиной к дереву, а Джим ее обнимал. Они страстно целовались. Руби снова застонала.

Они не просто обнимаются, понял Пол, и почувствовал смущение и некоторое возбуждение. Джим запустил руки в ее блузку, юбка Руби была задрана до пояса, и Пол мог видеть коричневую ногу и густые волосы на лобке. Другая нога была поднята и согнута в колене, а ступня Руби покоилась на бедре Джима. Их движения безошибочно демонстрировали, чем они занимаются.

Пол посмотрел на Флик, которая видела то же самое. Секунду она пристально смотрела на парочку с шокированным выражением лица (впрочем, на ее лице было написано что-то еще), затем быстро отвернулась. Пол последовал ее примеру, и они пошли обратно тем же путем, что и пришли, стараясь ступать как можно тише.

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказал Пол, когда их уже нельзя было услышать.

— Вы не виноваты, — сказала она.

— Тем не менее прошу прощения, что повел вас этим путем.

— Я и вправду не против. Я раньше не видела… чтобы этим кто-то занимался. Это довольно мило.

— Мило? — Он бы так не сказал. — Знаете, вы немного непредсказуемы.

— Вы это только сейчас заметили?

— Не надо иронизировать, я сделал вам комплимент, — сказал он, повторяя ее слова.

Она засмеялась.

— Тогда я выхожу из игры, пока меня не догнали.

Они вышли из леса. Вокруг быстро темнело, в доме уже были опущены светомаскировочные шторы. Мод и Диана ушли из-под бука.

— Давайте немного здесь посидим, — сказал Пол. Ему не хотелось идти внутрь.

Флик молча согласилась.

Он сел боком и стал на нее смотреть. Она ничего на это не сказала, но вид у нее был задумчивый. Он взял ее руку и погладил пальцы. Она посмотрела на него с непроницаемым лицом, но руку не отняла.

— Я знаю, что не должен этого делать, но очень хочу вас поцеловать, — сказал он. Она не ответила, продолжая смотреть на него загадочным взглядом, одновременно насмешливым и печальным. Решив, что молчание — знак согласия, он ее поцеловал.

Ее губы были теплыми и влажными. Он закрыл глаза, сосредоточившись на ощущениях. К его удивлению, она приоткрыла рот, и он почувствовал кончик ее языка. Он тоже открыл рот.

Обняв ее руками, он притянул ее к себе, но она выскользнула из его объятий и встала.

— Достаточно! — сказала она, затем повернулась и пошла к дому.

Он проводил ее взглядом. В свете угасающего дня ее маленькая ладная фигура вдруг показалась ему самой желанной.

Когда она вошла в дом, он пошел следом. В гостиной одиноко сидела Диана и с задумчивым видом курила сигарету. Подчиняясь порыву, Пол сел рядом с ней и сказал:

— Вы ведь знаете Флик с детства.

Диана улыбнулась с удивительной теплотой:

— Она просто чудо, правда?

Пол не хотел выдавать свои чувства.

— Она мне очень нравится, и я бы хотел побольше о ней узнать.

— Ее всегда тянуло к приключениям, — сказала Диана. — Ей нравились эти долгие поездки во Францию, которые мы совершали каждый февраль. Мы ночевали в Париже, а потом на «Лазурном поезде» отправлялись в Ниццу. Однажды мой отец решил отправиться зимой в Марокко. Думаю, это было лучшее время в ее жизни. Она выучила несколько слов по-арабски и разговаривала с торговцами на базарах. Мы тогда зачитывались мемуарами бесстрашных путешественниц Викторианской эпохи, которые разъезжали по Ближнему Востоку, переодевшись в мужскую одежду.

— Она хорошо ладила с вашим отцом?

— Гораздо лучше меня.

— Что собой представляет ее муж?

— Все ее мужчины немного экзотичны. В Оксфорде ее лучшим другом был непалец по имени Раджендра, что вызывало ужас в преподавательской колледжа Святой Хильды — хотя я не уверена, что она когда-либо плохо с ним себя вела. Парень по имени Чарли Стэндиш был отчаянно в нее влюблен, но для нее он был слишком скучен. Она увлеклась Мишелем, так как он очарователен, он иностранец и он умен — именно это ей и нравится.

— В общем, экзотичен, — повторил Пол.

Диана засмеялась.

— Не беспокойтесь, вы как раз подходите. Вы американец, у вас только полтора уха, и вы очень умный. По меньшей мере у вас есть шанс.

Пол встал. Беседа приняла чересчур интимный оборот.

— Принимаю это как комплимент, — с улыбкой сказал он. — Спокойной ночи!

Поднимаясь наверх, он прошел мимо комнаты Флик. Из-под двери пробивался свет.

Надев пижаму, он улегся в постель, но лежал без сна. Он был слишком возбужден и счастлив, чтобы заснуть. Он снова и снова вспоминал тот поцелуй. Ему хотелось, чтобы они с Флик были вместе, как Руби и Джим, безо всякого стыда уступая своим желаниям. «А почему бы и нет? — думал он. — Ну почему?»

В доме постепенно воцарилась тишина.

Через несколько минут после полуночи Пол встал и по коридору прошел к комнате Флик. Тихо постучав в дверь, он вошел внутрь.

— Привет! — тихо сказал он. — Это я.

— Я знаю.

Она лежала на спине на узкой кровати, голова покоилась на двух подушках. Шторы были отдернуты, и в маленькое окно лился лунный свет. Пол отчетливо видел прямую линию ее носа и точеный подбородок, который до сих пор считал некрасивым. Теперь он находил все это просто ангельским.

Он встал на колени возле кровати.

— Ответ будет «нет», — сказала она.

Он взял ее за руку и поцеловал ладонь.

— Пожалуйста! — сказал он.

— Нет.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отвернулась.

— Только один поцелуй! — сказал он.

— Если я тебя поцелую, я пропала.

Это его обрадовало. Это говорило о том, что она чувствует то же самое, что и он. Он поцеловал ее волосы, лоб и щеку, но она по-прежнему отворачивалась. Поцеловав сквозь сорочку плечо, он провел губами по ее груди.

— Ты этого хочешь, — сказал он.

— Вон! — скомандовала она.

— Не говори так.

Она повернулась к нему. Он склонился, чтобы ее поцеловать, но она приложила палец к его губам, словно хотела, чтобы он замолчал.

— Уходи, — сказала она. — Я говорю серьезно.

В лунном свете он хорошо видел ее милое лицо, охваченное решимостью. Хотя Пол едва ее знал, он понимал, что ее волю не сломить. С неохотой он встал.

Он сделал еще одну попытку:

— Послушай, давай…

— Не надо больше разговоров. Уходи.

Он повернулся и вышел из комнаты.

Проспав несколько часов в гостинице «Франкфурт», Дитер встал в два часа ночи. Он был один — Стефания ночевала в доме на рю дю Буа с британским агентом Вертолетом. Сегодня утром Вертолет отправится на поиски руководителя ячейки «Белянже», и Дитер должен за ним проследить. Он знал, что Вертолет начнет с дома Мишеля Клэре, поэтому решил к рассвету установить там наблюдение.

Мимо залитых лунным светом виноградников он проехал в Сан-Сесиль и припарковал перед шато свою большую машину. Первым делом он прошел в фотолабораторию, которая располагалась в подвале. Там никого не было, но сделанные для него отпечатки были готовы и висели на веревке словно белье. Он попросил сделать два экземпляра взятой у Вертолета фотографии Флик Клэре. Сняв их с веревки, он принялся рассматривать одну из них, вспоминая, как Флик бежала через площадь, чтобы спасти своего мужа. Он пытался разглядеть хоть какие-то признаки этого железного самообладания на беззаботном лице симпатичной девушки в купальнике, но ничего не находил. Несомненно, это пришло во время войны.

Спрятав негатив, он достал оригинальную фотографию, которую нужно было незаметно вернуть Вертолету. Найдя конверт и лист чистой бумаги, он немного подумал и написал:

Положив в конверт записку и снимок, он заклеил его и написал сверху «М-ль Лема». Позже он его опустит. Пройдя вдоль камер, он заглянул в глазок той, где содержалась Мари — девушка, которая вчера застала его врасплох, появившись в доме на рю дю Буа с провизией для «гостей» мадемуазель Лема. Она лежала на закапанной кровью простыне, глядя на стену широко открытыми от ужаса глазами и постоянно издавая тихие стоны, словно какая-то машина, которая сломалась, но не отключилась.

Вчера вечером Дитер допросил Мари. Полезной информации у нее не оказалось. Она заявила, что никого не знает в Сопротивлении, кроме мадемуазель Лема. Дитер был склонен ей поверить, но на всякий случай отдал ее пытать сержанту Беккеру. Тем не менее она не изменила показаний, и теперь Дитер был уверен, что ее исчезновение не заставит Сопротивление проверить явку на рю дю Буа.

Глядя на истерзанное тело, он испытал прилив депрессии. Он вспомнил, как вчера женщина шла по дорожке со своим велосипедом, прямо-таки символизируя крепкое здоровье. Это была жизнерадостная девушка, хотя и глуповатая. Она допустила одну простую ошибку, и вот теперь ее жизнь подходила к ужасному концу. Разумеется, она это заслужила — ведь она помогала террористам. И все равно это было неприятно видеть.

Выбросив девушку из головы, Дитер поднялся наверх. На первом этаже за коммутаторами сидели телефонистки ночной смены. Выше, там, где некогда располагались невероятно большие спальни, находились кабинеты гестаповцев.

После фиаско в соборе Дитер не видел Вебера и предполагал, что тот где-то зализывает раны. Тем не менее он позвонил его заместителю попросил, чтобы четверо гестаповцев в гражданском с трех часов утра вели наблюдение — возможно, весь день. Дитер также приказал прибыть туда и лейтенанту Гессе.

Отодвинув светомаскировочную штору, он выглянул наружу. Лунный свет освещал автостоянку, по двору шел Ганс, но больше никого не было видно.

Подойдя к кабинету Вебера, Дитер с удивлением обнаружил, что тот сидит один и делает вид, что в свете лампы с зеленым абажуром работает над какими-то бумагами.

— Где люди, которых я запросил? — сказал Дитер.

Вебер встал.

— Вчера ты направил на меня пистолет, — сказал он. — Какого черта ты вздумал угрожать офицеру?

Этого Дитер не ожидал. Вебер проявлял агрессию из-за инцидента, в котором сам поставил себя в глупое положение. Неужели он так и не понял, какую ужасную ошибку допустил?

— Ты идиот! — с раздражением сказал Дитер. — Ты допустил чудовищный промах. Я не мог допустить, чтобы ты его арестовал.

— За это ты отправишься под трибунал.

Дитер собрался было высмеять эту идею, но потом передумал, поняв, что такое действительно может случиться. Он сделал то, что требовалось, чтобы спасти ситуацию, но в забюрократизированном Третьем рейхе можно было пострадать за инициативу. Его сердце сжалось, написанная на его лице уверенность была напускной.

— Ну что ж, давай докладывай обо мне — я сумею оправдаться перед трибуналом.

— Ты ведь реально выстрелил!

— Думаю, в своей военной карьере ты такое не часто встречал, — не удержался Дитер.

Вебер покраснел — он никогда не участвовал в боях.

— Оружие надо применять против врага, а не против своих офицеров.

— Я стрелял в воздух. Извини, если я тебя напугал. Ты едва не погубил первоклассную оперативную комбинацию. Думаешь, военный трибунал не примет это во внимание? Каким приказам следовал ты? Ведь именно ты повел себя недисциплинированно.

— Я арестовывал британского шпиона-террориста.

— И какой в этом смысл? Он был один, а есть еще много других. Но если его отпустить, он приведет нас к другим — возможно, многим. Твое неповиновение едва не лишило нас этого шанса. К счастью для тебя, я спас тебя от этой роковой ошибки.

— Некоторые люди, облеченные властью, посчитают крайне подозрительным, что ты так стремишься освободить агента союзников.

Дитер вздохнул.

— Не будь глупцом! В отличие от некоторых еврейских лавочников я не боюсь злостных сплетен. Ты не сможешь изобразить меня предателем, никто тебе не поверит. Ну так где твои люди?

— Шпион должен быть немедленно арестован.

— Нет, не должен, а если попытаешься, я тебя застрелю. Где твои люди?

— Я отказываюсь выделять столь нужных людей для выполнения столь безответственной задачи.

— Ты отказываешься?

— Да.

Дитер пристально посмотрел на него. Он не думал, что Вебер настолько смел или настолько глуп, чтобы это сделать.

— Как ты думаешь, что с тобой случится, когда фельдмаршал об этом узнает?

Вебер посмотрел на него с вызовом, хотя и немного испугался.

— Я не служу в армии, — сказал он. — Это гестапо.

К несчастью, он прав, уныло подумал Дитер. Вальтер Гёдель вполне мог приказать Дитеру использовать гестаповский персонал вместо того, чтобы снимать с побережья столь необходимые подразделения, но гестапо было вовсе не обязано выполнять его приказы. Имя Роммеля на некоторое время напугало Вебера, но эффект скоро прошел.

И вот теперь Дитер остался с одним лейтенантом Гессе. Сумеют ли они с Гансом вдвоем, без посторонней помощи, успешно «вести» Вертолета? Будет трудно, но альтернативы нет.

Он попытался пригрозить еще раз:

— Ты уверен, что понимаешь все последствия своего отказа, Вилли? Ты попадешь в очень большие неприятности.

— Наоборот, я думаю, что неприятности как раз будут у тебя.

Дитер в полном отчаянии покачал головой. Говорить больше было не о чем. Они прошли в заднюю часть шато, где в бывших комнатах для слуг располагался технический отдел. Вчера вечером Ганс сумел одолжить там фургон ПТТ и мопед — моторизованный велосипед, маленький двигатель которого включался при нажатии педали.

Дитер гадал, не мог ли Вебер узнать о машинах и приказать своим сотрудникам не отдавать их. Он надеялся, что нет, — через полтора часа наступит рассвет, и у него просто не было времени на дальнейшие споры. Тем не менее никаких препятствий не оказалось. Дитер и Ганс надели комбинезоны и уехали, положив мопед в задней части фургона.

Оказавшись в Реймсе, они проехали по рю дю Буа. Машину припарковали за углом, Ганс в предрассветной полутьме пешком прошел назад и положил в почтовый ящик конверт с фотографией Флик. Спальня Вертолета находилась в задней части дома, так что он вряд ли мог увидеть Ганса и потом его узнать.

Когда они подъехали к дому Мишеля Клэре, солнце уже всходило. Остановившись в сотне метров от него, Ганс открыл люк автофургона. Сделав вид, что работает, он принялся наблюдать за домом. Это была оживленная улица с множеством припаркованных автомобилей, так что фургон не вызывал подозрений.

Дитер остался в машине, скрываясь от постороннего взгляда, и обдумывал ссору с Вебером. Вебер, конечно, дурак, но в чем-то он прав. Дитер сильно рисковал. Вертолет может ускользнуть от него и скрыться, и тогда Дитер потеряет след. Конечно, самым простым и безопасным решением было бы подвергнуть Вертолета пытке. Но хотя отпускать его рискованно, этот ход обещал дать богатые плоды. Если все пойдет как надо, Вертолет окажется настоящей находкой. Когда Дитер думал о предстоящем триумфе, его охватывала подлинная страсть — даже пульс учащался.

С другой стороны, если дела пойдут неважно, Вебер постарается использовать это на всю катушку и будет всем говорить, как он возражал против рискованного плана Дитера. Тем не менее не стоит обращать внимание на эти бюрократические ухищрения — люди, которые играют в подобные игры, заслуживают лишь презрения.

Тем временем городок постепенно пробуждался к жизни. Сначала появились женщины, направлявшиеся в булочную напротив дома Мишеля. Магазин был еще закрыт, но они терпеливо ждали. Хлеб отпускался по карточкам, но Дитер догадывался, что иногда его может всем не хватить, поэтому самые дальновидные домохозяйки приходят пораньше, чтобы наверняка получить свою долю. Когда двери магазина наконец открылись, все разом устремились внутрь — в отличие от немецких домохозяек, которые обязательно встали бы в очередь, с чувством превосходства подумал Дитер. Увидев, как они с булками выходят обратно, Дитер с сожалением подумал о завтраке.

Вскоре на улице появились рабочие в ботинках и беретах, каждый нес портфель или дешевый чемодан с бутербродами на обед. Дети только начали идти в школу, когда в поле зрения Дитера появился Велосипед на велосипеде, принадлежавшем Мари. Дитер привстал. В багажнике велосипеда находился прикрытый мешком какой-то прямоугольный предмет — переносная рация, догадался Дитер.

Ганс высунул голову из люка и принялся наблюдать.

Вертолет подошел к двери Мишеля и постучал. Разумеется, ответа не последовало. Он немного постоял на крыльце, затем заглянул в окна, затем прошелся взад-вперед по улице в поисках черного хода, которого в доме не было — Дитер об этом знал.

В свое время Дитер сам предложил Вертолету, что делать дальше:

— На этой улице находится бар под названием «Шез Режи».[31] Закажите там кофе с булочками и ждите. — Дитер надеялся, что Сопротивление следит за домом Мишеля в ожидании эмиссара из Лондона. Вряд ли такое наблюдение может быть круглосуточным, но, возможно, какой-то симпатизирующий движению сосед согласился присматривать за домом. Простодушие Вертолета обязательно привлечет внимание такого наблюдателя. Глядя на него, любой мог догадаться, что он не из гестапо или «милиции» — французской службы безопасности. Дитер был уверен, что Сопротивление так или иначе будет об этом извещено, и скоро кто-нибудь появится и заговорит с Вертолетом — и уже вот этот человек приведет Дитера в самое сердце Сопротивления.

Минутой позже Вертолет поступил так, как ему предлагал Дитер. Подъехав на велосипеде к бару, он сел за столик, явно наслаждаясь солнечными лучами, и заказал чашку кофе. Конечно, это был эрзац, изготовленный из жареных пшеничных зерен, но Вертолет выпил чашку с видимым удовольствием.

Примерно через двадцать минут он получил вторую чашку кофе и газету, которую стал внимательно читать. У него был такой вид, словно он готов провести здесь целый день. Что ж, это хорошо.

Утро подходило к концу. Дитер начал размышлять о том, даст ли это что-нибудь. Возможно, ячейка «Белянже» настолько ослаблена Сан-Сесильской бойней, что полностью утратила работоспособность и в ней не осталось людей, чтобы выполнять даже самые простые функции. Дитер будет сильно разочарован, если Вертолет не приведет его к другим террористам. А Вебер будет безмерно рад.

Приближалось время, когда Вертолету, чтобы оправдать свое пребывание за столиком, придется заказать обед. Вот к нему подошел официант, вот официант принес ему пастис.[32] Это тоже наверняка эрзац с синтетическим заменителем анисового семени, но Дитер все же облизнул губы — он бы с удовольствием сейчас выпил.

Рядом с Вертолетом за столик присел какой-то посетитель. Всего там было пять столиков, и было бы вполне естественно, если бы он занял один из свободных. Надежды Дитера сразу возросли. Вновь прибывший был длинноруким и длинноногим мужчиной лет тридцати с небольшим. На нем были темно-синие холщовые брюки и синяя хлопчатобумажная рубашка, но интуиция подсказывала Дитеру, что это не рабочий. Он был кем-то другим — возможно, художником, прикидывавшимся пролетарием. Откинувшись на стуле, он скрестил ноги, положив правую лодыжку на левое колено, и эта поза показалась Дитеру знакомой. Неужели он видел его раньше?

Подошел официант, и новый посетитель что-то себе заказал. Примерно с минуту ничего не происходило. Может, он втайне инструктирует Вертолета? Или просто ждет, когда ему принесут выпить? В этот момент официант принес на подносе бокал светлого пива. Мужчина сделал большой глоток и с довольным видом вытер губы. Дитер мрачно подумал, что у того просто сильная жажда, но тут же понял, что уже видел этот жест.

Затем вновь прибывший о чем-то заговорил с Вертолетом.

Дитер напрягся. Может, он ждал именно этого?

Они обменялись несколькими фразами. Даже на таком расстоянии Дитер чувствовал, что новый посетитель умеет к себе расположить — Вертолет улыбался и разговаривал с интересом. Через несколько секунд Вертолет указал на дом Мишеля, и Дитер догадался, что он спрашивает, можно ли найти хозяина. Его собеседник в типично французской манере пожал плечами, и Дитер понял, что он говорит: «Ну, я не знаю». Но Вертолет как будто настаивал.

Вновь прибывший допил свой бокал, и Дитера внезапно осенило. Теперь он точно знал, кто это такой, и это так его поразило, что он подпрыгнул на сиденье. Этого человека он видел на площади в Сан-Сесиле, когда он вместе с Флик Клэре сидел за столиком другого кафе непосредственно перед боем, — это был ее муж, Мишель собственной персоной.

— Есть! — сказал Дитер и удовлетворенно треснул по приборной доске. Его стратегия оправдалась — Вертолет привел его в самое сердце местного Сопротивления.

Такого успеха он и сам не ожидал. Он-то считал, что явится некий связной, который и приведет к Мишелю Вертолета — а с ним и Дитера. Теперь перед Дитером стояла дилемма. Мишель и сам по себе был очень ценной добычей. Арестовать его прямо сейчас или проследить за ним — в надежде поймать более крупную рыбу?

Закрыв люк, Ганс снова влез в автофургон.

— Что, есть контакт?

— Есть.

— И что же дальше?

Дитер и сам не знал, что делать дальше — арестовать Мишеля или проследить за ним?

В этот момент Мишель встал, Вертолет последовал его примеру.

Дитер решил, что за ними нужно следить.

— Что мне делать? — с беспокойством спросил Ганс.

— Доставай велосипед. Быстро!

Открыв заднюю дверь фургона, Ганс вытащил мопед.

Двое мужчин положили деньги на столик и пошли прочь. Дитер заметил, что Мишель прихрамывал, и вспомнил, что во время боя его подстрелили.

— Следуй за ними, а я буду следовать за тобой, — сказал он Гансу и запустил двигатель фургона.

Забравшись на мопед, Ганс принялся крутить педали и запустил двигатель. После этого он медленно поехал по улице, держась в ста метрах за преследуемыми. Дитер последовал за Гансом.

Мишель и Вертолет завернули за угол. Минуту спустя Дитер увидел, что они остановились, чтобы заглянуть в витрину магазина. Это была аптека. Разумеется, они не собирались покупать лекарства — это была мера предосторожности. Когда Дитер проехал мимо, они обернулись и проводили его взглядом. Они будут следить за машинами, которые поворачивают на 180 градусов, так что Дитер не сможет за ними двигаться. Впрочем, Ганс остановился за грузовиком и повернул обратно, оставаясь на дальней стороне улицы, но держа преследуемых в поле зрения.

Обойдя вокруг квартала, Дитер снова на них натолкнулся. Мишель и Вертолет подходили к железнодорожному вокзалу, Ганс по-прежнему следовал за ними.

Дитер задался вопросом, поняли ли они, что за ними следят. Трюк с аптекой, возможно, показывает, что они что-то подозревают. Вряд ли они заметили фургон ПТТ, так как большую часть времени тот находился вне их поля зрения, но могли заметить мопед. Скорее всего, думал Дитер, смена направления была обычной мерой предосторожности, так как Мишель, вероятно, опытный подпольщик.

Двое мужчин пересекли привокзальный сквер. На клумбах не было цветов, но некоторые деревья цвели, словно бросая вызов войне. Вокзал представлял собой солидное классическое здание с фронтонами и пилястрами, тяжеловесное и вычурное — наверное, как и те коммерсанты девятнадцатого века, которые его строили.

Что делать, если Мишель с Вертолетом сядут в поезд? Для Дитера было бы слишком рискованно в нем ехать. Вертолет обязательно его узнает, и даже возможно, что Мишель может его вспомнить по площади в Сан-Сесиль. Нет, на поезде поедет Ганс, а Дитер проследует за ним по дороге.

Они вошли в здание вокзала через одну из трех классических арок. Оставив мопед снаружи, Ганс вслед за ними вошел внутрь. Дитер остановил машину и сделал то же самое. Если они направятся к кассе, он велит Гансу встать за ними в очередь и купить билет до той же станции.

Но возле кассы их не оказалось. Дитер вошел в здание как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ганс спускается по лестнице в туннель, соединяющий платформы. Возможно, Мишель купил билеты заранее, подумал Дитер. Это не проблема — Ганс сядет на поезд без билета.

С обеих сторон туннеля виднелись лестницы, которые вели на платформы. Вслед за Гансом Дитер один за другим прошел все выходы на платформы. Предчувствуя опасность, он ускорил шаг и, взбежав по лестнице, выходящую на другую сторону туннеля, поравнялся с Гансом. Вместе они вышли на рю де Курсель.

Несколько зданий недавно разбомбили, но на свободных от щебня участках дороги стояли машины. Дитер с ужасом осмотрел местность. В ста метрах от него Мишель с Вертолетом как раз забирались в черный автомобиль. Дитер с Гансом уже их не догонят. Дитер положил руку на пистолет, но расстояние было слишком большим. Машина тронулась с места. Это был черный «рено-монакатр» — эта марка была одной из самых распространенных во Франции. Его номер Дитер не мог рассмотреть. Промчавшись по улице, машина завернула за угол.

Дитер выругался. Это был простой, но безошибочный прием. Спустившись в туннель, они заставили преследователей идти пешком, а затем сели в дожидавшуюся их на другой стороне машину, что дало им возможность ускользнуть. Они могли даже не заметить, что за ними следят, — как и смена направления возле аптеки, трюк с туннелем вполне мог быть стандартной мерой предосторожности.

Дитер приуныл. Он рискнул и проиграл. Вебер будет вне себя от восторга.

— Что будем делать? — спросил Ганс.

— Возвращаемся в Сан-Сесиль.

Они вернулись к фургону, поставили назад мопед и поехали в штаб-квартиру.

Луч надежды все-таки есть, думал Дитер. Он знал расписание сеансов связи Вертолета и выделенные ему частоты. Этой информации может быть достаточно для того, чтобы снова его захватить. У гестапо есть усовершенствованная система, хорошо отработанная за время войны, которая позволяет засекать нелегальные радиопередачи и выявлять их источник. Многих агентов союзников уже удалось так захватить. Со временем подготовка британцев улучшилась, и радисты стали принимать более строгие меры предосторожности, каждый раз ведя передачу из нового места и никогда не оставаясь в эфире больше пятнадцати минут, но тем не менее самых беспечных из них все же можно поймать.

Станут ли британцы подозревать, что Вертолета раскрыли? Сейчас Вертолет уже должен давать Мишелю полный отчет о своих приключениях. Мишель будет тщательно расспрашивать его об аресте в кафедральном соборе и последующем бегстве. Его особенно заинтересует новенький под псевдонимом Шарантон. Тем не менее у него нет оснований подозревать, что мадемуазель Лема не та, за кого себя выдает. Мишель никогда с ней не встречался, так что он не насторожится, если Вертолет случайно упомянет, что это привлекательная молодая женщина, а не средних лет старая дева. К тому же Вертолет не имеет представления о том, что записи в его одноразовом шифроблокноте и на шелковом носовом платке тщательно скопированы Стефанией или что его частоты стали известны Дитеру благодаря отметкам пластичным карандашом.

Возможно, думал Дитер, не все еще потеряно.

Когда они вернулись в шато, Дитер наткнулся в коридоре на Вебера.

— Ну что, вы его потеряли? — пристально глядя на него, сказал Вебер.

Шакал почувствовал запах крови, подумал Дитер.

— Да, — признал он. Лгать Веберу было ниже его достоинства.

— Ха! — Вебер торжествовал. — Такую работу надо предоставлять профессионалам.

— Отлично, я так и сделаю, — сказал Дитер. Вебер явно удивился. — В восемь вечера он должен передать радиограмму в Англию, — продолжал Дитер. — У тебя есть шанс доказать свой профессионализм. Покажи, какой ты хороший — выследи его.

Большой паб «Приют охотника» возвышался на берегу словно форт, дымоходы напоминали пушечные башни, закопченные окна — смотровые щели. Выцветший знак в палисаднике предупреждал клиентов о том, что надо держаться подальше от пляжа, который в 1940 году заминировали, опасаясь германского вторжения.

С тех пор как поблизости разместился объект УСО, паб каждый вечер становился весьма оживленным — из-за светомаскировочных штор сверкали огни, гремело пианино, в барах было полно посетителей, теплыми летними вечерами выходивших в сад. Здесь громко пели, много пили и тискались, не слишком обращая внимание на приличия. Царила атмосфера вседозволенности, так как все знали, что молодые люди, которые сейчас весело смеются в баре, завтра отправятся на задания, с которых могут уже не вернуться.

Флик и Пол повели свою группу в паб в конце двухдневного курса обучения. Девушки разоделись как на пикник.

В своем летнем платье Мод была красива как никогда. Руби вряд ли могла выглядеть красивой, но в черном коротком платье, которое она невесть где достала, выглядела весьма распутно. Дениза надела серовато-белое платье, которое, судя по его виду, стоило целое состояние, но нисколько не помогало ее худой фигуре. На Грете было одно из ее сценических платьев и красные туфли. Даже Диана вместо обычных деревенских вельветовых штанов надела модную юбку и, к изумлению Флик, накрасила губы губной помадой.

Группе присвоили кодовое наименование «Галки». Они должны были выброситься на парашютах возле Реймса, и Флик сразу вспомнила легенду о Реймсской галке — птице, которая украла кольцо у епископа.

— Монахи не могли догадаться, кто его взял, и епископ проклял неизвестного вора, — объяснила она Полу, когда они пили виски — она с водой, он со льдом. — Не успели они оглянуться, как галка появилась вся грязная и жалкая, и монахи поняли, что это она совершила преступление и теперь страдает от проклятия. В школе я все это учила:

Естественно, кольцо нашли в ее гнезде.

Пол, улыбаясь, кивнул. Флик понимала, что точно так же он будет кивать и улыбаться, если она будет говорить на исландском языке. Его не интересовало, что именно она говорит, ему просто хотелось на нее смотреть. Большого опыта в этом деле у нее не было, но она знала, когда мужчина влюблен, и Пол был в нее влюблен.

Весь день она провела словно на автопилоте. Вчерашние поцелуи ее потрясли и взволновали. Флик твердила себе, что ей не нужна тайная связь, она хочет вернуть себе любовь неверного мужа. Но страсть Пола изменила ее приоритеты. Она с гневом спрашивала себя, почему она должна терпеливо дожидаться расположения Мишеля, когда такой мужчина, как Пол, готов броситься к ее ногам. Он едва не уложил ее в постель — собственно, она даже сожалела, что он оказался таким джентльменом, так как если бы он проигнорировал ее отказ и залез под простыню, она бы, наверное, уступила.

В другие моменты она стыдилась даже того, что с ним целовалась. Это было слишком банально — по всей Англии девушки забывали о находившихся на передовой мужьях и любовниках и влюблялись в американских солдат. Неужели она такая же, как эти безмозглые продавщицы, которые ложатся в постель с янки только потому, что те разговаривают как кинозвезды?

Хуже всего было то, что чувства к Полу угрожали отвлечь ее от работы. В ее руках находились жизни шести человек, от нее зависела судьба операции вторжения, так что ей действительно некогда было думать, какого цвета у него глаза — зеленые или карие. Тем более что с его большим подбородком и отстреленным ухом он совсем не похож на героя-любовника, хотя в его лице есть определенное очарование…

— О чем вы думаете? — спросил он.

Она поняла, что пристально на него смотрит.

— Думаю, сможем ли мы с этим справиться, — солгала она.

— Если немного повезет, то сможем.

— До сих пор мне везло.

Рядом с Полом уселась Мод.

— Кстати, об удаче, — хлопая ресницами, сказала она. — Можно взять у вас сигаретку?

— Угощайтесь. — Он пододвинул к ней лежавшую на столе пачку «Лаки страйк».

Она сунула сигарету в рот, а он ее поджег. Искоса взглянув в сторону бара, Флик поймала раздраженный взгляд Дианы. Мод и Диана стали большими друзьями, а Диана никогда не любила делиться. Так почему же Мод флиртует с Полом? Возможно, чтобы досадить Диане. Хорошо, что Пол не поедет во Францию, подумала Флик, на группу молодых женщин он может оказать разлагающее влияние.

Она оглядела комнату. Джелли и Перси играли в азартную игру под названием «Розыгрыш», которая заключалась в том, чтобы угадать, сколько монет зажато в кулаке у другого партнера. Перси раз за разом покупал выпивку. Это делалось специально — Флик нужно было знать, как на Галок действует спиртное. Если какая-то из них станет буйной, болтливой или агрессивной, Флик должна будет принять соответствующие меры предосторожности, когда они окажутся «в поле». Особенно ее беспокоила Дениза, которая даже сейчас оживленно беседовала в углу с мужчиной в форме капитана.

Руби тоже много пила, но Флик ей доверяла. В ней сочетались странные качества: с одной стороны, она едва умела читать и писать, проявляла полную беспомощность на занятиях по картографии и криптографии, с другой — была самой умной и проницательной в группе. Время от времени Руби пристально посматривала на Грету, возможно, догадываясь, что это мужчина, но, надо отдать ей должное, ничего не говорила.

Руби сидела в баре с Джимом Кардвеллом, инструктором по вооружению, и разговаривала с барменшей, но одновременно своей маленькой коричневой рукой втайне поглаживала Джима по бедру. У них был бурный роман, они постоянно на несколько минут исчезали — утром во время кофе-паузы, днем во время получасового послеобеденного перерыва, во время вечернего чая и вообще при любой возможности. Джим выглядел так, словно он выпрыгнул из самолета, но еще не раскрыл парашют. На его лице все время сохранялось растерянно-восхищенное выражение. Руби с ее крючковатым носом и вздернутым подбородком вовсе не была красавицей, но явно была секс-бомбой, от взрыва которой Джима теперь пошатывало. Флик испытывала нечто вроде зависти. Не к Джиму — ее всегда привлекали интеллектуалы или по крайней мере люди очень способные: она завидовала похотливому счастью Руби.

Грета стояла, прислонившись к пианино, с каким-то розовым коктейлем в руках, и разговаривала с тремя мужчинами, которые были скорее похожи на местных жителей, чем на воспитанников «пансиона благородных девиц». Кажется, они уже пришли в себя после того, как услышали ее немецкий акцент — несомненно, она уже рассказала о своем отце-ливерпульце, — и теперь с интересом слушали ее рассказы о гамбургских ночных клубах. Насколько могла видеть Флик, у поклонников половая принадлежность Греты не вызывала сомнений — с ней обращались как с экзотической, но привлекательной женщиной, покупали ей выпивку, зажигали сигареты и довольно смеялись, когда она к ним прикасалась.

Вот один из мужчин сел за пианино, сыграл несколько аккордов и выжидательно посмотрел на Грету. Бар затих, и Грета запела «Рабочий по кухне»:

Аудитория быстро поняла, что каждая строчка здесь имеет сексуальный подтекст, и разразилась громким смехом. Закончив, Грета поцеловала пианиста в губы, что его сильно взволновало.

Оставив Пола, Мод вернулась к сидящей в баре Диане. Разговаривавший с Денизой капитан подошел к Полу и сказал:

— Она все мне рассказала, сэр.

Флик кивнула, разочарованная, но не удивленная.

— И что же она сказала? — спросил Пол.

— Что завтра вечером она отправляется взрывать железнодорожный туннель в Марле, возле Реймса.

Это была легенда, но Дениза думала, что это правда, и доверила ее чужому человеку.

— Спасибо, — сказал Пол.

— Сожалею. — Капитан пожал плечами.

— Лучше, когда это выясняется сейчас, — сказала Флик.

— Вы хотите сами ей сказать, или я этим займусь, сэр?

— Сначала я с ней поговорю, — ответил Пол. — Если не возражаете, подождите ее снаружи.

— Есть, сэр.

Капитан вышел из паба, а Пол подозвал Денизу.

— Он вдруг ушел, — сказала Дениза. — Думаю, это недостойное поведение. — Она явно чувствовала себя оскорбленной. — Он инструктор по подрывному делу.

— Нет, не инструктор, — сказал Пол. — Он полицейский.

— Что вы хотите этим сказать? — Дениза была заинтригована. — На нем была форма капитана, и он сказал мне, что…

— Он сказал вам неправду, — возразил Пол. — Его работа заключается в том, чтобы ловить людей, которые слишком много болтают. Вас он поймал.

У Денизы отвисла челюсть, но вскоре она овладела собой, и ее охватило возмущение.

— Так это был обман? Вы пытались устроить мне ловушку?

— К сожалению, мне это удалось, — сказал Пол. — Вы все ему рассказали.

Поняв, что ее разоблачили, Дениза попыталась превратить все в шутку:

— И каким же будет наказание? Выучить сто строчек и запрет на игры?

Флик захотелось дать ей пощечину. Бахвальство Денизы могло поставить под угрозу жизнь всех членов группы.

— Как такового наказания не будет, — холодно сказал Пол.

— О! Весьма вам благодарна.

— Но из группы вы исключаетесь. С нами вы не пойдете. Вы уедете сегодня, с капитаном.

— Мне будет неловко возвращаться на старую работу в Хендон.

Пол покачал головой:

— Он отвезет вас не в Хендон.

— Почему?

— Вы слишком много знаете. Вам не позволят свободно разгуливать.

Дениза забеспокоилась:

— И что же вы со мной сделаете?

— Вас поместят в такое место, где вы не сможете причинить вреда. Обычно это изолированная база в Шотландии, где вся работа сводится к тому, чтобы подшивать отчеты.

— Это же как тюрьма!

— Почти так же, — немного подумав, согласился Пол.

— И сколько же это продлится? — с ужасом спросила Дениза.

— Кто знает! Вероятно, до конца войны.

— Вы законченный мерзавец! — в бешенстве сказала Дениза. — Жаль, что я с вами встретилась.

— Теперь вы можете идти, — сказал Пол. — И радуйтесь тому, что я вас поймал. Иначе вас могло бы поймать гестапо.

Дениза удалилась.

— Надеюсь, это не слишком жестоко, — сказал Пол.

Флик так не считала. Глупая корова заслужила гораздо большее. Тем не менее Флик хотелось произвести на Пола хорошее впечатление, так что она сказала:

— Нет смысла ее давить. Некоторые просто не годятся для такой работы. Это не ее вина.

Пол улыбнулся.

— Какая отвратительная ложь! — сказал он. — Вы ведь считаете, что я слишком хорошо с ней обошелся?

— Я считаю, что ее надо распять! — с гневом сказала Флик, но Пол засмеялся, и это смягчило ее гнев. — Мне не удается вас обмануть, правда? — уже с улыбкой сказала она.

— Надеюсь, что нет. — Он снова стал серьезным. — Это счастье, что у нас было на одного человека больше, чем это действительно необходимо. Мы можем себе позволить потерять Денизу.

— Но теперь у нас остался абсолютный минимум. — Флик устало поднялась с места. — Пожалуй, надо отправить остальных в постель. Некоторое время им не удастся как следует поспать ночью.

Пол оглядел комнату.

— Я не вижу Диану и Мод.

— Должно быть, они вышли подышать. Если вы соберете остальных, я их поищу. — Пол согласно кивнул, и Флик вышла наружу.

Девушек нигде не было видно. Флик немного постояла, глядя, как вечерний свет отражается в спокойных водах, завернула за угол дома и направилась к автостоянке. Мимо пронесся желто-коричневый армейский «остин», и Флик мельком увидела заплаканное лицо Денизы.

Дианы или Мод по-прежнему нигде не было. Нахмурившись, удивленная Флик пересекла бетонированную площадку и подошла к задней части паба. Там находился двор со старыми бочками и потрескавшимися ящиками. За ним виднелась небольшая постройка с распахнутой деревянной дверью. Флик заглянула туда.

Сначала она ничего не увидела, но, услышав чье-то дыхание, поняла, что там кто-то есть. Инстинкт велел ей молчать и не двигаться. Вскоре глаза привыкли к темноте, и Флик поняла, что она находится в сарае для инструментов. На крючках были аккуратно развешаны гаечные ключи и лопаты, посередине стояла большая газонокосилка. Диана и Мод находились в дальнем углу.

Мод стояла, прислонившись к стене, а Диана ее целовала. У Флик отвисла челюсть. У Дианы была расстегнута блузка, открывая большой, строго функциональный лифчик. Розовая клетчатая юбка Мод была задрана до пояса. Когда картина стала яснее, Флик увидела, что рука Дианы находится у нее в трусах.

Флик замерла на месте от потрясения. Заметив ее, Мод посмотрела ей прямо в глаза.

— Ну что, не можете насмотреться? — нахально спросила она. — Или хотите сфотографировать?

Диана вздрогнула, отдернула руку и отшатнулась от Мод. Когда она обернулась, на ее лице отразился ужас.

— Боже мой! — сказала она. Запахнув одной рукой блузку, другой рукой она стыдливым жестом прикрыла рот.

— Я… я просто пришла сказать, что мы уходим, — запинаясь, пробормотала Флик, повернулась и выскочила из помещения.

Радисты — не совсем невидимки; они живут в мире духов, где все же можно с трудом различить их призрачные очертания. Вглядываясь в темноту, этим и занималась гестаповская служба радиолокации, располагавшаяся в одном похожем на пещеру, затемненном парижском доме. Однажды Дитер там побывал. Триста круглых осциллоскопов мерцали зеленоватым светом. Радиопередачи отображались на них в виде вертикальных линий, положение которых соответствовало частоте передачи, а высота — силе сигнала. За экранами день и ночь наблюдали молчаливые, внимательные операторы, напоминавшие ему ангелов, пристально следящих за человеческими грехами.

Операторы знали все регулярно вещающие радиостанции, как подконтрольные немцам, так и иностранные, и могли мгновенно обнаружить появление нелегальной станции. Как только это случалось, оператор снимал трубку стоявшего на столе телефона и звонил на три станции слежения — две из них располагались в Германии, в Нюрнберге и Аугсбурге, и одна в Бретани — в Бресте. Он давал им частоту нелегальной радиостанции. Станции слежения были оборудованы гониометрами, устройствами для измерения углов, так что каждая из них могла уже через несколько секунд определить направление, откуда идет передача. Эту информацию они посылали в Париж, где оператор чертил три линии на огромной настенной карте. Линии пересекались там, где размещалась подозрительная радиостанция. Местное отделение гестапо располагало находящимися в полной готовности машинами с установленным на них собственным оборудованием.

Сейчас Дитер сидел как раз в такой машине — длинном черном «ситроене», припаркованном в окрестностях Реймса. Вместе с ним в ней находились трое гестаповцев, специалистов по радиолокации. Сегодня помощь Парижа не требовалась — Дитер уже знал частоту, которую должен использовать Вертолет, и предполагал, что тот будет вести передачу откуда-то из города (так как радисту было бы слишком сложно спрятаться в сельской местности). Приемник в машине был уже настроен на частоту Вертолета. Он измерял силу сигнала и направление передачи, так что Дитер по положению иглы на циферблате мог понять, когда передатчик становится ближе.

Кроме того, у сидящего рядом с Дитером гестаповца под плащом находился приемник с антенной, а на руке — похожий на часы прибор, измерявший силу сигнала. Он вступает в действие, когда поиск сужается до конкретной улицы, квартала или здания.

У сидящего на переднем сиденье гестаповца на коленях лежала кувалда — чтобы выбивать двери.

Когда-то Дитер принимал участие в охоте. Он не очень любил эти деревенские забавы, предпочитая им утонченные городские развлечения, но был хорошим стрелком. Теперь, дожидаясь, когда Вертолет начнет передавать в Англию свое зашифрованное сообщение, он вспоминал свои тогдашние ощущения. Это было все равно что лежать ранним утром в засаде, с нетерпением ожидая, когда олень начнет движение, и наслаждаясь этим ожиданием.

Участники Сопротивления скорее не олени, а лисы, подумал Дитер, которые прячутся по своим норам, выходя наружу, чтобы устроить резню в курятнике, а затем снова уходя под землю. Потеря Вертолета его унизила, и он так стремился снова его схватить, что без раздумий обратился за помощью к Вилли Веберу. Он очень хотел убить лисицу.

Стоял прекрасный летний вечер. Машина была припаркована в северной части города, но Реймс не отличался большой протяженностью, так что, по оценке Дитера, машина могла проехать из конца в конец меньше чем за десять минут.

Он посмотрел на часы — одна минута девятого. Вертолет запаздывал с выходом в эфир. Может, он сегодня вообще не станет ничего передавать — хотя это маловероятно. Сегодня Вертолет встретился с Мишелем и, конечно, захочет сообщить начальству о своем успехе и рассказать, что осталось от ячейки «Белянже».

Два часа назад Мишель позвонил на рю дю Буа. Дитер как раз находился там. Момент был напряженным — Стефания ответила, подражая голосу мадемуазель Лема. Мишель назвал свой псевдоним и спросил, помнит ли его Буржуазия, — этот вопрос подбодрил Стефанию, так как он означал, что Мишель не очень хорошо знает мадемуазель Лема и соответственно не может распознать подделку.

Он спросил ее о новом участнике с псевдонимом Шарантон.

— Это мой двоюродный брат, — резко ответила Стефания. — Я знаю его с детства и готова доверить ему свою жизнь.

Мишель сказал ей, что она не вправе привлекать новых людей, по крайней мере не обсудив это с ним, но, кажется, поверил в эту историю, так что Дитер поцеловал Стефанию, сказав, что с ее актерским талантом она вполне могла бы выступать в «Комеди франсэз».[34]

Тем не менее Вертолет должен был понимать, что гестапо будет пеленговать его передачи и пытаться его найти. Однако с подобным риском он должен был примириться — если он не будет передавать сообщений, то окажется совершенно бесполезен. Он будет оставаться в эфире лишь минимальное время. Если у него будет много информации, он разделит ее на два или несколько сообщений, которые передаст из разных мест. Дитер мог лишь надеяться, что тот задержится в эфире чуть больше необходимого.

Минута шла за минутой. В машине было тихо, все нервно курили. Затем, в пять минут девятого, приемник вдруг запищал.

По предварительной договоренности водитель немедленно стронулся с места и направился на юг.

Сигнал становился сильнее, но не очень быстро, из-за чего Дитер беспокоился, что они направляются не прямо к его источнику.

И действительно, когда они проехали мимо располагавшегося в центре города кафедрального собора, стрелка вернулась обратно.

Сидевший на пассажирском сиденье гестаповец по коротковолновому приемнику связался с кем-то в машине радиолокации, находившейся километрах в полутора отсюда, и через мгновение сказал:

— Северо-западный квартал.

Водитель немедленно двинулся на запад, и сигнал начал усиливаться.

— Ага, попался! — выдохнул Дитер.

Тем не менее пять минут уже истекли.

Машина мчалась на запад, а сигнал все усиливался, в то время как Вертолет продолжал выстукивать морзянку в своем убежище где-то в северо-западной части города — в ванной, на чердаке, в сарае. В шато в Сан-Сесиле немецкий радист, настроившись на ту же частоту, записывал зашифрованное сообщение. Оно также записывалось на проволочный самописец. Позднее Дитер расшифрует его с помощью скопированного Стефанией одноразового блокнота. Однако само сообщение было менее важно, чем тот, кто его передавал.

Они въехали в квартал больших старых зданий, в основном обветшавших, с небольшими квартирами для студентов и медсестер. Сигнал стал громче, затем внезапно начал слабеть.

— Проскочили, проскочили! — сказал гестаповец на переднем пассажирском сиденье. Водитель сдал назад, затем нажал на тормоз.

Прошло уже десять минут.

Дитер и три гестаповца выскочили из машины. Один из них, с устройством обнаружения под плащом, быстро пошел по тротуару, постоянно сверяясь с ручным циферблатом, остальные следовали за ним. Пройдя сто метров, он неожиданно повернул назад, затем остановился и указал на дом.

— Вот этот, — сказал он. — Но передача закончена.

Дитер заметил, что на окнах не было занавесок — Сопротивление любило использовать для радиопередач такие вот заброшенные дома.

Гестаповец, который нес кувалду, двумя ударами сломал дверь. Все устремились внутрь.

В доме было пусто, везде стоял запах плесени. Рывком распахнув дверь, Дитер заглянул в комнату — тоже пусто.

Распахнув дверь задней комнаты, он пересек ее тремя большими шагами и попал в заброшенную кухню.

Взбежав по лестнице, он обнаружил на втором этаже окно, выходящее в садик за домом. Дитер выглянул в него и увидел бегущих по траве Мишеля и Вертолета. Мишель прихрамывал, Вертолет тащил свой маленький чемодан. Дитер выругался. Должно быть, они выскочили через заднюю дверь, пока гестаповцы ломали входную.

— В саду за домом! — повернувшись, крикнул Дитер. Гестаповцы побежали, он последовал за ними.

Выбежав в сад, он увидел, как Мишель с Вертолетом перебираются через изгородь на соседний участок. Он присоединился к погоне, но преследуемые сильно их опережали. Вместе с тремя гестаповцами Дитер перелез через изгородь и побежал по соседнему саду.

Выскочив на соседнюю улицу, они успели лишь проводить взглядом заворачивающий за угол черный «рено-монакатр».

— Черт! — сказал Дитер. Вертолет ускользнул от него второй раз за день.

Когда они вернулись в дом, Флик приготовила для всех какао. Обычно офицеры не готовили какао для своих подчиненных, но, по мнению Флик, это лишь показывало, что в армии плохо понимают, как надо руководить личным составом.

Стоя на кухне, Пол смотрел на Флик, ожидавшую, пока чайник закипит. Его взгляд был для нее проявлением нежности. Она знала, что он хочет ей сказать, и уже приготовила ответ. Полом легко увлечься, но она не собирается предавать мужа, который, рискуя жизнью, сражается с нацистами во Франции.

Однако Пол задал совсем неожиданный вопрос:

— Что вы будете делать после войны?

— Буду скучать, — сказала она.

Он рассмеялся.

— У вас было много развлечений.

— Слишком много. — Она немного задумалась. — Я все еще хочу преподавать. Мне хотелось бы передать молодежи свою любовь к французской культуре. Рассказывать о французской литературе и живописи, а также о таких менее возвышенных вещах, как кухня и мода.

— Значит, вы станете преподавателем?

— Закончу обучение, получу работу в университете, твердолобые старые преподаватели-мужчины будут смотреть на меня свысока. Может, напишу путеводитель по Франции или даже поваренную книгу.

— После нынешних приключений это звучит довольно скромно.

— Хотя очень важно. Чем больше молодежь будет знать об иностранцах, тем меньше вероятность, что они будут так глупо себя вести, отправляясь на войну с соседями.

— Надеюсь, что так.

— А вы? Каковы ваши планы?

— О, у меня все очень просто. Я хочу на вас жениться и провести медовый месяц в Париже. После этого мы где-нибудь обоснуемся и заведем детей.

Она смерила его пристальным взглядом.

— А меня вы об этом спросили? — с возмущением сказала она.

— Я уже несколько дней ни о чем больше не думаю, — совершенно серьезно ответил он.

— У меня уже есть муж.

— Но вы его не любите.

— Вы не имеете права так говорить!

— Я знаю, но не могу удержаться.

— И почему только я считала вас хорошим переговорщиком?

— Обычно так оно и есть. Чайник кипит.

Флик сняла чайник с камина и вылила кипяток в большой керамический кувшин с какао-порошком.

— Поставьте на поднос несколько чашек, — велела она Полу. — Немного домашней работы — и вы, возможно, избавитесь от мыслей о семейной жизни.

— Ваш начальственный тон меня вовсе не отталкивает, — возразил он. — Мне это даже нравится.

Добавив в какао молоко и сахар, Флик налила его в приготовленные Полом кружки.

— В таком случае отнесите этот поднос в гостиную.

— Будет сделано, шеф!

В гостиной они обнаружили Джелли и Грету, стоявших посреди комнаты с разъяренными лицами. Остальные смотрели на них полунасмешливо-полуиспуганно.

— Ты им не пользовалась! — говорила Джелли.

— Я поставила на него ногу! — отвечала Грета.

— Здесь не хватает стульев. — Джелли держала небольшой пуфик, который, как подозревала Флик, она грубо вырвала у Греты.

— Дамы, успокойтесь! — сказала Флик.

Они не обратили на нее внимания.

— Тебе нужно было лишь попросить, душечка, — сказала Грета.

— В своей собственной стране мне незачем спрашивать разрешения у иностранцев.

— Я вовсе не иностранка — ты, толстая сука!

— Ой! — Джелли так задело это оскорбление, что она протянула руку и вцепилась Грете в волосы. В ее руке тут же оказался черный парик.

С коротко стриженными черными волосами Грета вдруг сразу стала очень похожа на мужчину. Перси и Пол были посвящены в эту тайну, Джелли догадывалась, но Мод и Диана были потрясены.

— Боже мой! — сказала Диана, а Мод испуганно вскрикнула.

Джелли первой пришла в себя.

— Извращенец! — ликующим тоном заявила она. — Боже мой, это иностранный извращенец!

Грета заплакала.

— Гребаная нацистка! — прорыдала она.

— Готова поспорить, что она шпионка! — сказала Джелли.

— Замолчите, Джелли! — сказала Флик. — Она не шпионка. Я знала, что она мужчина.

— Вы знали?

— И Пол. И Перси.

Джелли посмотрела на Перси, который важно кивнул.

Грета повернулась, чтобы уйти, но Флик поймала ее за руку.

— Не уходи, — сказала она. — Пожалуйста! Присядь.

Грета села.

— Джелли, дайте мне этот чертов парик.

Джелли подала его Флик.

Встав перед Гретой, Флик снова вернула его на место. Руби, быстро сообразив, что хочет сделать Флик, сняла с каминной полки зеркало и встала с ним перед Гретой, которая, глядя на свое отражение, поправила парик и вытерла слезы носовым платком.

— Теперь слушайте меня все, — сказала Флик. — Грета — инженер, а без инженера мы не сможем выполнить свою задачу. Если группа будет состоять из одних женщин, у нас гораздо больше шансов выжить на оккупированной территории. Отсюда вывод — нам нужна Грета, и нам нужно, чтобы она была женщиной. Так что привыкайте.

Джелли презрительно фыркнула.

— Мне нужно вам объяснить кое-что еще, — сказала Флик и строго посмотрела на Джелли. — Возможно, вы заметили, что с нами больше нет Денизы. Сегодня ей устроили небольшую проверку, и она ее не прошла. Она исключена из группы. К несчастью, за последние два дня она узнала кое-какие секреты, и ей нельзя вернуться на прежнее место. Поэтому она отправилась на отдаленную базу в Шотландии, где она останется, возможно, до конца войны, без права на отпуск.

— Вы не можете так поступать! — сказала Джелли.

— Конечно, могу, идиотка! — нетерпеливо сказала Флик. — Не забывайте, идет война. И то, что я сделала с Денизой, я сделаю с любой, кто будет исключена из группы.

— Но я не поступала на службу в армию! — запротестовала Джелли.

— Нет, поступала! Вчера после чая вы все стали военнослужащими. И вы получаете денежное довольствие, хотя пока что его не видели. Это означает, что вы должны подчиняться воинской дисциплине. К тому же все вы слишком много знаете.

— Значит, мы заключенные? — спросила Диана.

— Вы служите в армии, — ответила Флик. — Во многом это одно и то же. Так что пейте какао и отправляйтесь спать.

Все по очереди вышли, осталась одна Диана. Флик этого ждала. Увиденная сексуальная сцена вызвала у нее настоящий шок. В школьные годы девочки иногда увлекались друг другом — посылали любовные записки, держались за руки и даже целовались, но, насколько знала Флик, никогда не заходили дальше. В какой-то момент они с Дианой занимались французскими поцелуями, чтобы знать, как поступать с мальчиками, и теперь Флик догадывалась, что для Дианы это значило больше, чем для нее. Тем не менее она никогда не сталкивалась со взрослыми женщинами, желавшими других женщин. Теоретически она знала, что существуют женские эквиваленты ее брата Марка и Греты, но никогда не представляла себе, как они… ну, тискают друг друга в садовом сарае.

Имеет ли это значение? В повседневной жизни нет. Марк и ему подобные были счастливы — или по крайней мере могли быть счастливы, если их оставляли в покое. Но повредят ли операции отношения Дианы с Мод? Необязательно. В конце концов, сама Флик работала вместе с мужем в Сопротивлении. Впрочем, это не совсем одно и то же. Страстное новое чувство может отвлечь от дела.

Можно попробовать их разделить — но тогда Диана может стать еще более недисциплинированной. А их связь может, напротив, воодушевить. Флик отчаянно пыталась создать из женщин единую команду, и это может оказаться полезным. В конце концов она решила не вмешиваться, но Диана хотела поговорить.

— Это не то, что кажется, правда, — без всяких предисловий заговорила Диана. — Господи, ты должна мне поверить. Это была просто глупость, шутка…

— Хочешь еще какао? — спросила Флик. — Думаю, в кувшине еще немного осталось.

Диана была растеряна.

— Как ты можешь говорить о какао? — помедлив, сказала она.

— Я просто хочу, чтобы ты успокоилась и поняла, что мир не рухнет только из-за того, что ты поцеловала Мод. Помнишь — когда-то ведь ты и меня целовала?

— Я знала, что ты об этом вспомнишь. Но то была лишь детская шалость. А с Мод это был не просто поцелуй. — Диана села. Ее гордое лицо обмякло, и она заплакала. — Ты понимаешь, что это так, ты же видела — Боже мой! — что я делала. Что ты могла подумать?

— Я подумала, что вы двое выглядели очень мило, — тщательно подбирая слова, сказала Флик.

— Мило? — недоверчиво переспросила Диана. — И ты не испытывала отвращения?

— Ни в коем случае. Мод — красивая девушка, и ты, кажется, в нее влюбилась.

— Именно это и произошло.

— Так что перестань стыдиться.

— Как же мне не стыдиться? Я ведь лесбиянка!

— На твоем месте я не стала бы к этому так относиться. Тебе нужно проявлять осмотрительность, чтобы не оскорблять таких ограниченных людей, как Джелли, но стыдиться тут нечего.

— И я всегда буду такой?

Флик задумалась. Вероятно, да, но ей не хотелось быть грубой.

— Послушай, — сказала она, — я думаю, некоторые люди, такие как Мод, просто хотят, чтобы их любили, и им может принести счастье как мужчина, так и женщина. — По правде говоря, Мод была пустой, эгоистичной и вульгарной, но Флик решительно отвергла эту мысль. — Другие не такие гибкие, — продолжала она. — Тебе надо относиться к этому объективно.

— Наверное, для меня и Мод операция на этом закончилась.

— Скорее всего нет.

— Ты все-таки нас возьмешь?

— Ты мне по-прежнему нужна. И я не вижу, что это меняет.

Диана достала носовой платок и высморкалась. Флик встала и отошла к окну, давая ей время на то, чтобы прийти в себя. Через минуту Диана заговорила уже более спокойным голосом.

— Ты страшно добра, — с ноткой прежнего высокомерия сказала она.

— Ложись спать, — сказала Флик.

Диана послушно встала.

— И на твоем месте я бы…

— Что?

— Я бы пошла спать к Мод.

Диана была шокирована.

Флик пожала плечами.

— Возможно, это ваш последний шанс, — сказала она.

— Спасибо, — прошептала Диана. Она шагнула к Флик и вроде бы собралась ее обнять, но остановилась. — Наверное, ты не захочешь, чтобы я тебя целовала, — сказала она.

— Не глупи, — сказала Флик и обняла ее.

— Спокойной ночи, — сказала Диана и вышла из комнаты.

Флик повернулась и выглянула в сад. Луна была в три четверти. Через несколько дней наступит полнолуние, и союзники высадятся во Франции. В лесу ветер шевелил молодые листья — погода менялась. Флик надеялась, что в Ла-Манше не будет шторма, иначе капризный английский климат разрушит весь план десантной операции.

Она догадывалась, что сейчас очень многие молятся о хорошей погоде.

Ей нужно немного поспать. Выйдя из помещения, она поднялась по лестнице. Флик думала о том, что сказала Диане: Я бы пошла спать к Мод. Возможно, это ваш последний шанс. Возле двери Пола она остановилась. С Дианой все по-другому — она одинока. А Флик замужем.

Но возможно, это ее последний шанс.

Она постучала в дверь и вошла внутрь.

В подавленном настроении Дитер вернулся в шато вместе с группой радиолокации и прошел в помещение для радиоперехвата, находившееся в бомбонепроницаемом подвале. Вилли Вебер, с виду очень злой, уже находился там. Единственное утешение от сегодняшнего фиаско, подумал Дитер, заключается в том, что Вебер не сможет с гордостью утверждать, что он преуспел там, где Дитер провалился. Тем не менее Дитер променял бы все торжество Вебера на то, чтобы Вертолет оказался в камере пыток.

— У вас есть сообщение, которое он послал? — спросил Дитер.

Вебер подал ему машинописную копию отпечатанного сообщения.

— Его уже отослали в Берлин, в шифровальное бюро.

Дитер посмотрел на бессмысленные строчки.

— Они не смогут это расшифровать. Он пользуется одноразовым блокнотом. — Свернув листок, он сунул его в карман.

— А ты что можешь с этим сделать? — спросил Вебер.

— У меня есть копия его шифроблокнота, — сказал Дитер. Пусть это лишь маленькая победа, но он сразу почувствовал себя лучше.

Вебер сглотнул.

— Из этого сообщения мы можем узнать, где он находится.

— Да. Он должен получить ответ в одиннадцать вечера. — Дитер посмотрел на часы. Было без нескольких минут одиннадцать. — Давайте его запишем, и я расшифрую две радиограммы сразу.

Вебер ушел, а Дитер остался в лишенном окон помещении. Ровно в одиннадцать приемник, настроенный на частоту Вертолета, начал издавать звуки морзянки. Оператор записывал буквы от руки, одновременно работал проволочный самописец. Когда писк морзянки прекратился, оператор пододвинул к себе пишущую машинку и отпечатал то, что записал в своем блокноте, после чего отдал Дитеру машинописную копию.

Эти два сообщения могут значить все или не значить ничего, думал Дитер, сидя за рулем собственной машины. В ярком свете луны он проехал по извилистой дороге через виноградники к Реймсу и припарковал машину на рю дю Буа. Хорошая погода для десантной операции.

Стефания ждала его на кухне. Положив на стол зашифрованные сообщения, Дитер достал сделанные Стефанией копии шифроблокнота и шелкового носового платка. Потерев глаза, он принялся раскодировать первое сообщение — то, которое отправил Вертолет. Расшифрованный текст он записывал в блокноте, куда мадемуазель Лема записывала свои покупки.

Стефания сварила ему кофе. Некоторое время она заглядывала ему через плечо, задала пару вопросов, а затем взяла второе сообщение и принялась сама его расшифровывать.

Расшифрованный Дитером текст содержал подробный отчет об инциденте в кафедральном соборе. Дитер назывался там Шарантоном, сообщалось, что его привлекла Буржуазия (мадемуазель Лема), так как беспокоилась о безопасности встреч. Говорилось также, что Моне (Мишель) предпринял необычный шаг, позвонив Буржуазии, чтобы подтвердить, что Шарантон надежен, и был этим удовлетворен.

Перечислялись псевдонимы членов ячейки «Белянже», которые не погибли в бою в прошлое воскресенье и все еще оставались активными. Их было всего четверо.

Это было полезно, но ничего не говорило о том, где найти шпионов.

Ожидая, пока Стефания закончит, он выпил чашку кофе. Наконец она передала ему листок бумаги, покрытый ее размашистым почерком.

Прочитав, он едва мог поверить, что ему так повезло. Вот что было написано на листке:

— Боже мой! — прошептал Дитер.

Шан-де-Пьер было кодовым наименованием, но Дитер знал, что оно означает, так как Гастон выдал его на первом же допросе. Это была зона высадки на пастбище возле Шатель, небольшой деревушки в пяти минутах от Реймса. Теперь Дитер точно знал, где завтра вечером будут Мишель с Вертолетом, и мог их захватить.

Он также мог захватить еще шесть агентов союзников, когда они приземлятся.

И одной из них была Пантера — Флик Клэре, женщина, которая больше любого другого знала о французском Сопротивлении, женщина, которая под пыткой даст ему информацию, нужную, чтобы переломить хребет Сопротивлению, — как раз в тот момент, когда они должны помочь силам вторжения.

— Боже всемогущий! — сказал Дитер. — Какой прорыв!

Пол и Флик разговаривали, лежа в постели. Свет не горел, но в окно светила луна. Пол был полностью обнажен — как и в тот момент, когда Флик вошла в комнату. Он всегда спал обнаженным, надевая пижаму только для того, чтобы пройти по коридору в ванную.

Когда она вошла, он уже спал, но сразу очнулся и вскочил с постели, спросонья вообразив, что тайный ночной визит устроило гестапо. Прежде чем понять, кто это, он уже схватил Флик за горло.

Он был поражен, взволнован и очень признателен. Закрыв дверь, он долго целовал Флик. Ничего подобного он не ожидал и чувствовал себя как во сне, боясь, что может проснуться.

Она гладила его по плечам, по спине и груди. Руки ее были мягкими, но прикосновения были твердыми, изучающими.

— У тебя много волос, — прошептала она.

— Как у обезьяны.

— Но они не такие красивые, — подколола она.

Он смотрел на ее губы, наслаждаясь тем, как они двигаются, и думая о том, как через мгновение он коснется их своими губами, и о том, как это будет замечательно.

— Давай ляжем, — улыбнулся он.

Они лежали на кровати лицом друг к другу, но она не сняла с себя одежду — даже не сняла туфли. Он испытывал странное возбуждение от того, что лежит полностью обнаженный с полностью одетой женщиной. Ему это так нравилось, что он совсем не спешил перейти к следующему этапу. Ему хотелось, чтобы это длилось вечно.

— Расскажи мне что-нибудь, — ленивым, чувственным голосом сказала она.

— Что?

— Что угодно. Я ведь тебя совсем не знаю.

Что же это такое? У него никогда не было девушки, которая бы так себя вела. Она приходит к нему среди ночи, лежит у него на постели одетая, потом его допрашивает.

— Так вот почему ты пришла! — вглядываясь в ее лицо, беспечно сказал он. — Чтобы меня допросить?

Она тихо засмеялась.

— Не беспокойся, я хочу заняться с тобой любовью, но не надо спешить. Расскажи мне о твоей первой любовнице.

Он слегка погладил ее щеку кончиками пальцев, прослеживая линию подбородка. Он не понимал, чего она хочет, к чему клонит. Она вывела его из равновесия.

— Можно, я буду тебя трогать, пока мы будем говорить?

— Да.

Он поцеловал ее.

— И целовать?

— Да.

— Тогда, наверное, нам стоит поговорить немного дольше — год или два.

— Как ее звали?

Флик не настолько уверена в себе, как пытается изобразить, решил он. На самом деле она нервничает и потому задает вопросы. Если это ее успокоит, он будет отвечать.

— Ее звали Линда. Мы были ужасно молоды — мне даже стыдно признаться, насколько молоды. Когда я впервые ее поцеловал, ей было двенадцать, а мне четырнадцать, представляешь?

— Конечно, представляю. — Она захихикала, на миг снова превратившись в девочку. — Когда мне было двенадцать, я тоже целовала мальчиков.

— Нам всегда приходилось притворяться, будто мы уходим вместе с группой друзей, и обычно мы начинали вечер именно с этого, но скоро отделялись от толпы и шли в кино или куда-нибудь еще. Мы поступали так года два, прежде чем реально занялись сеУСОм.

— И где это было, в Америке?

— В Париже. Мой отец был военным атташе в посольстве. А у родителей Линды была гостиница специально для приезжих из Америки. Там была целая толпа детей-эмигрантов.

— И где же вы занимались любовью?

— В гостинице. Это было легко. Там всегда были свободные номера.

— И как это было в первый раз? Вы использовали какие-то, ну, средства для предохранения?

— Она стянула у отца презерватив.

Пальцы Флик прошлись ниже его живота. Он закрыл глаза.

— А кто его надевал? — спросила она.

— Она. Это было очень здорово, я чуть не кончил прямо тогда. А если не соблюдать осторожность…

Она переместила руку на его бедро.

— Жаль, что я не знала тебя, когда тебе было шестнадцать лет.

Он открыл глаза. Он уже не хотел, чтобы это мгновение длилось вечно. Собственно, ему уже очень хотелось побыстрее продолжить.

— А ты не можешь… — Во рту у него пересохло, он нервно сглотнул. — Ты не можешь снять часть одежды?

— Конечно. Но кстати, о средствах для предохранения…

— В моем бумажнике. На прикроватной тумбочке.

— Хорошо. — Она села, развязала ботинки и бросила их на пол, затем встала и расстегнула блузку.

Он видел, что она напряжена, и сказал:

— Не торопись. У нас вся ночь впереди.

Уже года два Пол не видел раздетую женщину. Ему приходилось довольствоваться картинками, а на них дамы всегда носили шелка и кружева, корсеты, пояса с резинками и прозрачное неглиже. На Флик была свободная хлопчатобумажная сорочка, лифчик она не носила, и Пол догадывался, что соблазнительно проглядывавшие под ней маленькие, аккуратные груди просто не нуждались в поддержке. Флик сбросила юбку. Трусики из одноцветного хлопка с оборками по краям, маленькое мускулистое тело — она походила на школьницу, переодевающуюся перед спортивной тренировкой, но это зрелище захватывало его больше, чем картинки с роскошными дамами.

Флик снова легла.

— Так лучше? — спросила она.

Он погладил ее по бедру, ощущая теплую кожу, затем мягкую ткань, затем снова кожу. Пожалуй, она была еще не готова. Он заставил себя проявить терпение и дать ей возможность самой задать темп.

— Ты не рассказала мне, как у тебя было в первый раз, — сказал он.

К его удивлению, она покраснела.

— Это было не так приятно, как у тебя.

— В каком смысле?

— Это было в ужасном месте — в пыльной кладовой.

Он был возмущен. Какой идиот вздумал наскоро перепихнуться в чулане с такой особенной девушкой, как Флик?

— А сколько лет тебе было?

— Двадцать два.

Он ожидал, что она скажет «семнадцать».

— Черт возьми! В таком возрасте ты заслуживала комфортабельную постель.

— Да нет, дело было вовсе не в этом.

Она снова расслабилась, понял Пол.

— Так что же было не так? — спросил он, желая, чтобы она рассказала ему побольше.

— Возможно, я на самом деле этого не хотела. Меня уговорили.

— А ты разве его не любила?

— Любила. Но я была не готова.

— Как его звали?

— Я не хочу тебе говорить.

Пол догадался, что это был ее муж, Мишель, и решил больше не спрашивать.

— Можно потрогать твои груди? — поцеловав ее, спросил он.

— Трогай все, что хочешь.

Ни одна женщина еще ему этого не говорила. Он находил ее открытость поразительной и возбуждающей. Он начал исследовать ее тело. По своему опыту он знал, что на этой стадии женщины, как правило, закрывают глаза, но Флик их не закрывала, вглядываясь в его лицо с желанием и любопытством, что его еще больше воспламеняло. Казалось, что так она его изучает. Его руки коснулись ее свежих грудей, а пальцы принялись ощупывать робкие соски, пытаясь понять, что им нужно. Он стянул с нее трусы. Там вились волосы цвета меда, много волос, а под ними, с левой стороны, виднелось родимое пятно, похожее на пятно от пролитого чая. Наклонив голову, он поцеловал ее там. Его губы ощущали жесткую щетку ее волос, язык пробовал ее влажную плоть.

Он уже чувствовал ее податливость. Ее нервозность куда-то исчезла. Ее руки и ноги раскинулись в разные стороны, вялые, неподвижные, однако бедра нетерпеливо рвались к нему навстречу. Не торопясь, он с наслаждением обследовал все складки ее женского органа. Ее движения стали более порывистыми.

Она оттолкнула его голову, лицо ее покраснело, дыхание участилось. Дотянувшись до тумбочки, она открыла его бумажник и нашла презервативы — три штуки в небольшом бумажном пакетике. Трясущимися пальцами разорвав пакет, она достала одну штуку и надела ее на Пола. После этого она оседлала его, лежавшего на спине, склонилась, чтобы его поцеловать, и прошептала на ухо:

— Ну что, парень, надеюсь, во мне ты хорошо себя чувствуешь. — Затем она выпрямилась и начала двигаться.

— Сними сорочку, — сказал он.

Она стянула ее через голову.

Он смотрел на нее снизу вверх, ее милое лицо было чрезвычайно сосредоточено, прекрасные груди восхитительно двигались. Он чувствовал себя счастливейшим мужчиной на свете. Ему хотелось, чтобы так продолжалось вечно, чтобы не наступал рассвет, не наступало завтра, чтобы не было ни самолета, ни парашюта, ни войны.

В жизни нет ничего лучше любви, думал он.

Старый бальный зал находился в разбомбленном западном крыле шато Сан-Сесиля. Помещение было повреждено лишь частично — с одной стороны громоздилась гора мусора, квадратных камней, резных фронтонов и кусков расписанной стены, но другая сторона оставалась нетронутой. Эффект получился довольно живописный, подумал Дитер, глядя, как лучи утреннего солнца сквозь огромную дыру в потолке освещают ряд полуразрушенных колонн, словно на викторианской картине, изображающей древние руины.

Дитер решил провести совещание именно в бальном зале. Альтернативой служил кабинет Вебера, но Дитер не хотел, чтобы у кого-то сложилось впечатление, будто Вебер здесь командует. В помещении располагалось небольшое возвышение, вероятно, для оркестра, на котором он разместил доску. Участники совещания принесли стулья из других частей здания и аккуратно расставили их перед возвышением в четыре ряда по пять штук — как и подобает настоящим немцам, с тайной усмешкой подумал Дитер; французы разбросали бы их где попало. Вебер, который и собирал людей, уселся на возвышении лицом к аудитории, тем самым подчеркивая, что он один из начальников и не подчиняется Дитеру.

Наличие двух начальников, равных по званию и враждебно относящихся друг к другу, представляет собой величайшую угрозу для операции, подумал Дитер.

На доске он нарисовал мелом точную карту деревни Шатель. Она состояла из трех больших домов — вероятно, ферм или виноделен, плюс шесть коттеджей и пекарня. Здания группировались вокруг перекрестка, с виноградниками к северу, западу и югу, а на востоке находился большой выгон длиной с километр, граничивший с просторным прудом. Дитер догадывался, что это поле используется как пастбище из-за того, что почва здесь слишком влажная для винограда.

— Парашютисты будут приземляться на пастбище, — сказал Дитер. — Очевидно, это поле регулярно используется для взлета и приземления — оно ровное, достаточно большое для «лисандера» и достаточно протяженное даже для «гудзона». Находящийся рядом пруд является полезным ориентиром, хорошо видным с воздуха. В южной части поля находится коровник, где группа приема, вероятно, дожидается самолета. — Он сделал паузу. — Самое важное для здесь присутствующих — помнить, что нам нужно, чтобы парашютисты приземлились. Мы должны избегать любых действий, которые могут вызвать подозрения у группы приема или у пилота. Если самолет развернется и вернется назад с парашютистами на борту, мы потеряем прекрасную возможность. Одна из парашютистов — женщина, которая может дать нам информацию о большинстве ячеек Сопротивления в Северной Франции — если только она попадет к нам в руки.

— Разрешите подчеркнуть то, что сказал майор Франк, — заявил Вебер главным образом для того, чтобы напомнить о себе. — Никакого риска! Ничем себя не выдавать! Твердо придерживаться плана!

— Спасибо, майор! — сказал Дитер. — Лейтенант Гессе разделил вас на группы по два человека, обозначенные буквами от А до L. Каждое здание на карте обозначено буквой, соответствующей наименованию группы. Мы прибудем в деревню ровно в двадцать ноль-ноль и очень быстро займем все здания. Все жители будут доставлены в самое большое из трех зданий, известное как «Ла мэзон грандэн»,[35] где будут находиться до тех пор, пока все не закончится.

Один из присутствующих поднял руку.

— Шуллер! — пролаял Вебер. — Можете говорить.

— А если в какой-нибудь дом заглянут люди из Сопротивления? Если они увидят, что он пуст, у них сразу возникнут подозрения.

Дитер кивнул:

— Хороший вопрос. Но я не думаю, что они так сделают. Думаю, группа приема состоит из людей посторонних. Обычно агенты не приземляются возле тех мест, где живут сочувствующие, — это ненужный риск. Готов спорить, что они прибудут туда после заката и прямиком направятся в коровник, не тревожа жителей деревни.

— Это обычная для Сопротивления процедура, — снова заговорил Вебер с видом врача, который ставит диагноз.

— В «Ла мэзон грандэн» будет располагаться наш штаб, — продолжал Дитер. — Майор Вебер будет там старшим. — Таким образом он собирался отстранить Вебера от реальных действий. — Пленники будут заперты в каком-то удобном месте, лучше всего где-нибудь в подвале. Они должны вести себя тихо, чтобы мы могли услышать, как подъедет группа приема, а потом и услышать шум самолета.

— Любого пленника, который будет слишком шуметь, можно застрелить, — сказал Вебер.

— Как только жители будут изолированы, — продолжал Дитер, — группы A, B, C и D скрытно займут позиции на дорогах, ведущих в деревню. Если в деревню проникнут какие-либо транспортные средства или живая сила, вы сообщите об этом по коротковолновому радиоприемнику, но больше ничего не предпринимайте. В этот момент не следует препятствовать кому-либо войти в деревню и делать что-либо, что может выдать ваше присутствие.

Оглядев комнату, Дитер с пессимизмом подумал, что у гестаповцев, возможно, не хватит мозгов, чтобы выполнить эти распоряжения.

— Противнику нужен транспорт для шести парашютистов и группы приема, так что они прибудут на грузовике или на автобусе, или же на нескольких автомашинах. Я думаю, они въедут на пастбище через вот эти ворота — в это время года земля достаточно сухая, и нет опасности, что машины застрянут, — и припаркуются между воротами и коровником, вот здесь. — Он указал место на карте. — Группы E, F, G и H будут находиться вот в этой рощице, оснащенные мощными фонарями. Группы I и J останутся в «Ла мэзон грандэн», чтобы охранять задержанных и обслуживать командный пункт майора Вебера. — Дитер не хотел, чтобы Вебер присутствовал при аресте. — Группы K и L будут со мной, за изгородью возле коровника.

Ганс выявил лучших стрелков и выделил их в подчинение Дитеру.

— Я буду поддерживать радиоконтакт со всеми группами и буду старшим на пастбище. Услышав шум самолета, мы ничего не будем делать! Увидев парашютистов, мы ничего не будем делать! Мы будем наблюдать, как парашютисты приземляются, и ждать, пока группа приема их соберет и направит к тому месту, где припаркованы транспортные средства. — Дитер повысил голос — главным образом для Вебера. — Пока этот процесс не закончится, мы никого не будем арестовывать! Люди не должны высовываться до тех пор, пока старший офицер не отдаст соответствующую команду. Когда мы будем готовы, я подам сигнал. С этого момента до тех пор, пока не будет объявлен отбой, группы A, B, C и D будут арестовывать всех, кто попытается проникнуть в деревню или выйти из нее. Группы E, F, G и H включат свои фонари и направят их на врага. Группы K и L приблизятся вместе со мной и произведут арест. Никто не должен стрелять по врагу — это ясно?

Шуллер, который, очевидно, был здесь главным мыслителем, снова поднял руку.

— А если они станут в нас стрелять?

— Не отвечать на огонь. Мертвые они для нас бесполезны! Лежите и направляйте на них фонари. Применять оружие разрешается только группам E и F, и то им отдан приказ стрелять по конечностям. Нам нужно допросить этих парашютистов, а не убить их.

В этот момент зазвонил телефон, Ганс Гессе поднял трубку.

— Это вас, — сказал он Дитеру. — Из штаб-квартиры Роммеля.

Как раз вовремя, подумал Дитер. До этого он звонил Вальтеру Гёделю в Ла-Рош-Гийон и оставил сообщение с просьбой перезвонить.

— Вальтер, мой друг, как там фельдмаршал? — взяв трубку, спросил он.

— Прекрасно. Что вы хотите? — как всегда резко спросил Гёдель.

— Я подумал, что фельдмаршалу будет интересно узнать, что сегодня вечером мы собираемся предотвратить маленький заговор — арестовать группу диверсантов по их прибытии. — Дитер замешкался, не решаясь сообщать по телефону подробности, но это была немецкая военная линия, и риск, что Сопротивление может ее подслушать, был минимальным. А получить поддержку Гёделя в этой операции представляется весьма важным. — По моей информации, один из них может очень много нам рассказать о некоторых ячейках Сопротивления.

— Прекрасно! — сказал Гёдель. — Так получилось, что я звоню вам из Парижа. Сколько времени мне потребуется, чтобы добраться до Реймса? Два часа?

— Три.

— Тогда я к вам присоединюсь.

Дитер был доволен.

— В любом случае, — сказал он, — это понравится фельдмаршалу. Встретимся в шато Сан-Сесиля не позднее девятнадцати ноль-ноль. — Он посмотрел на Вебера, который слегка побледнел.

— Отлично. — Гёдель повесил трубку.

Дитер отдал трубку Гессе.

— Сегодня вечером к нам присоединится личный адъютант фельдмаршала Роммеля майор Гёдель, — ликующим тоном сказал он. — Для нас это еще одна причина сделать все, чтобы операция прошла безукоризненно. — Он с улыбкой оглядел комнату, в конце концов остановив свой взгляд на Вебере. — Удача сама идет нам в руки, верно?

Все утро Галки ехали в маленьком автобусе на север, огибая Лондон с запада. Это было неторопливое путешествие по густым лесам и полям с зеленеющей пшеницей, от одного поселка до другого. В сельской местности, казалось, и не подозревали о войне и даже о наступлении двадцатого века, и Флик надеялась, что это продлится еще долго. Когда они проезжали средневековый Винчестер, она думала о Реймсе, еще одном городе с кафедральным собором, где по улицам расхаживают нацисты в форме, а в черных машинах разъезжают вездесущие гестаповцы, и коротко поблагодарила Бога, что те остановились на восточном берегу Ла-Манша. Сидя рядом с Полом, она какое-то время рассматривала сельскую местность, затем — после бессонной ночи, когда они занимались любовью, — опустила голову ему на плечо и погрузилась в блаженный сон.

В два часа пополудни они достигли деревушки Сэнди, что в Бедфордшире. Автобус проехал по вьющейся проселочной дороге, свернул на немощеную лесную просеку и подъехал к большому зданию под названием Темпсфорд-хаус. Флик уже здесь бывала — это была точка сбора для близлежащего аэродрома Темпсфорд. Спокойное расположение духа ее покинуло. Несмотря на всю элегантность этого дома, построенного еще в восемнадцатом веке, для нее он символизировал невыносимое напряжение последних часов перед вылетом на вражескую территорию.

Для обеда было уже слишком поздно, но в столовой им подали чай с сандвичами. Флик выпила чаю, но была слишком возбуждена, чтобы есть. Тем не менее остальные с аппетитом поели. После этого все разошлись по комнатам.

Немного позднее женщины собрались в библиотеке, которая скорее напоминала гардеробную где-нибудь на киностудии. Здесь были развешаны пальто и платья, стояли коробки со шляпами и обувью, картонные коробки с этикетками «кюлот», «шоссетт» и «мушуар»,[36] а посреди комнаты на специальном столе стояли швейные машинки.

Командовала операцией мадам Гильмэн, худощавая женщина лет пятидесяти в платье-рубашке и шикарном жакете. На кончике носа у нее болтались очки, на шее висел сантиметр.

— Как вы знаете, французская одежда значительно отличается от британской, — заговорила она на идеальном французском с парижским акцентом. — Я не хочу сказать, что она более стильная, но, знаете, она… более стильная. — Она чисто по-французски пожала плечами, и девушки засмеялись.

Дело не только в стиле, мрачно подумала Флик; французские жакеты обычно на двадцать пять сантиметров длиннее британских, существуют бесчисленные различия в деталях, каждая из которых может стать фатальной и выдать агента. Поэтому вся одежда закупалась во Франции, ее также выменивали у беженцев на новую британскую одежду или тщательно копировали с французских оригиналов, после чего некоторое время носили, чтобы она не выглядела новой.

— Сейчас лето, так что у нас есть хлопчатобумажные платья, легкие шерстяные костюмы и непромокаемые плащи. — Мадам махнула рукой в сторону сидевших за швейными машинками двух молодых женщин. — Мои ассистентки подгонят одежду по фигуре, если она будет плохо сидеть.

— Нам нужна достаточно дорогая, но сильно поношенная одежда, — сказала Флик. — На тот случай, если нас будет допрашивать гестапо, я хочу, чтобы мы выглядели респектабельными женщинами. — Когда нужно будет стать уборщицами, они смогут быстро ухудшить свою внешность, сняв шляпы, перчатки и ремни.

Мадам Гильмэн начала с Руби. С минуту она пристально ее рассматривала, затем сняла с вешалки темно-синее платье и коричневый плащ.

— Примерьте вот это. Он мужской, но во Франции сейчас никто не привередничает. — Она указала в другой конец помещения. — Вы можете переодеться вот за этой ширмой, а для самых робких за столом есть небольшая комната. Наверное, хозяин дома там запирался, чтобы читать какие-то грязные книжки. — И снова все засмеялись — кроме Флик, которая уже слышала шутки мадам Гильмэн.

Пристально посмотрев на Грету, швея сказала:

— К вам я еще вернусь. — Она подобрала одежду для Джелли, Дианы и Мод, после чего все они скрылись за ширмой. — Это что, шутка? — повернувшись к Флик, тихо спросила она.

— К чему вы клоните?

Она повернулась к Грете.

— Вы же мужчина.

Флик разочарованно фыркнула и отвернулась. Швея за несколько секунд разоблачила всю маскировку Греты. Это было плохое предзнаменование.

— Вы можете провести многих, но только не меня, — добавила мадам. — Точно вам говорю.

— Как вы догадались? — спросила Грета.

Мадам Гильмэн пожала плечами:

— Неправильные пропорции — плечи у вас слишком широкие, бедра слишком узкие, ноги чересчур мускулистые, руки слишком большие — для специалиста это совершенно очевидно.

— Для этой операции она должна быть женщиной, — раздраженно сказала Флик, — так что оденьте ее наилучшим образом.

— Разумеется — только, ради Бога, не показывайте ее портнихам.

— Без проблем. В гестапо их не так много. — Уверенность Флик сразу увяла. Она не хотела, чтобы мадам Гильмэн знала, насколько она озабочена.

Швея снова посмотрела на Грету.

— Я дам вам контрастирующие юбку и блузку, чтобы уменьшить рост, и плащ на три четверти. — Подобрав одежду, она подала ее Грете.

Грета посмотрела на нее с неодобрением — она предпочитала более эффектные наряды. Тем не менее она не стала жаловаться.

— Я буду робкой и запрусь в примерочной, — сказала она.

Под конец мадам подала Флик светло-зеленое платье с соответствующим жакетом.

— Этот цвет оттеняет ваши глаза, — сказала она. — Можно не выделяться, но быть красивой. Может, так вам будет легче выпутаться из неприятностей.

Платье было просторным и выглядело как балахон, но Флик надела кожаный ремень, который подчеркивал талию.

— Вы так шикарно выглядите — прямо как настоящая француженка, — сказала мадам Гильмэн. Флик не стала ей говорить, что ремень нужен в первую очередь для того, чтобы носить на нем пистолет.

Надев свою новую одежду, они расхаживали по комнате, прихорашиваясь и хихикая. Мадам Гильмэн сделала хороший выбор, им нравилось то, что они получили, но кое-что нужно было подогнать.

— Пока мы будем подгонять одежду, вы можете подобрать себе кое-какие аксессуары, — сказала мадам.

Сразу забыв о всякой сдержанности, они в одном исподнем принялись валять дурака, примеряя шляпы и туфли, шарфы и сумочки. Забыв о предстоящей опасности, думала Флик, они находят простые удовольствия в новой одежде.

Вышедшая из примерочной Грета выглядела на удивление шикарно. Флик посмотрела на нее с интересом. Грета подняла воротник простой белой блузки так, что она стала стильно выглядеть, а бесформенный плащ накинула себе на плечи, словно мантию. Мадам Гильмэн приподняла бровь, но ничего не сказала.

Платье Флик нужно было укоротить. Пока это делалось, она исследовала свой жакет. Работа в подполье научила ее уделять внимание деталям, и теперь она тщательно проверяла строчку, подкладку, пуговицы и карманы, чтобы удостовериться, что все сделано в нормальном французском стиле. Она не нашла никаких изъянов. На воротнике красовалась этикетка «Галери Лафайет».[37]

Флик показала мадам Гильмэн свой потайной нож. Всего семь сантиметров длиной, с тонким лезвием, он был чрезвычайно острым, с маленькой рукояткой и совсем без эфеса. Нож находился в узких кожаных ножнах с дырочками для прошивки.

— Я хочу, чтобы вы зашили его под воротник, — сказала Флик.

Мадам Гильмэн кивнула:

— Сделаю.

Она выдала всем по маленькой стопке нижнего белья — по два комплекта, всё с бирками французских магазинов. С потрясающей точностью она подобрала не только нужные размеры, но и подходящий стиль для каждой женщины — корсеты для Джелли, кружевные трусики для Мод, синие панталоны и лифчики с пластинками для Дианы, простые сорочки и трусы для Руби и Флик.

— На носовых платках — метки различных бланшиссери[38] Реймса, — с оттенком гордости сказала мадам Гильмэн.

Под конец она достала разного рода сумки — холщовую спортивную сумку, кожаный саквояж, рюкзак и дешевые фибровые чемоданы разных цветов и размеров. Каждой женщине досталась одна из них. Внутри находились зубная щетка и зубная паста, пудра для лица, крем для обуви, сигареты и спички — всё французского производства. Несмотря на то что путешествие должно было продлиться недолго, Флик настояла, чтобы их полностью экипировали.

— Помните, — сказала Флик, — что вы не можете ничего с собой взять, кроме того, что вам сегодня выдали. От этого зависит ваша жизнь.

Смех сразу прекратился, как только они вспомнили об опасности, с которой столкнутся уже через несколько часов.

— Ладно, — сказала Флик, — теперь все расходитесь по комнатам и переоденьтесь во французскую одежду, включая нижнее белье. После этого встретимся внизу, за ужином.

В главной гостиной дома теперь находился бар. Войдя, Флик обнаружила там с десяток мужчин, некоторые в форме Королевских ВВС. По предыдущим визитам Флик знала, что все они выполняют секретные полеты во Францию. На доске были указаны имена или псевдонимы тех, кто вылетит сегодня вечером, а также время, когда они должны выйти из дома. Флик прочитала:

Она посмотрела на часы. Сейчас было шесть тридцать. Еще два часа.

Усевшись возле бара, она оглядела помещение, думая о том, кто из присутствующих вернется и кто погибнет на поле боя. Некоторые были ужасно молоды, они курили и шутили с таким видом, будто их ничего не беспокоит. Те, кто постарше, выглядели настоящими ветеранами и смаковали виски и джин с мрачным пониманием, что эта рюмка может оказаться последней. Флик думала об их родителях, женах или подружках, об их детях. Сегодняшняя работа причинит некоторым из них такую скорбь, которая никогда полностью не угаснет.

Ее мрачные размышления прервало зрелище, которого она никак не ожидала увидеть. В бар в своем неизменном полосатом костюме вошел Саймон Фортескью, скользкий бюрократ из МИ-6, в сопровождении Денизы Боуйер.

У Флик отвисла челюсть.

— Фелисити, я очень рад, что вас поймал, — сказал Саймон и, не дожидаясь приглашения, пододвинул Денизе табурет. — Бармен, пожалуйста, джин с тоником. А вы что хотите, леди Дениза?

— Мартини, очень сухой.

— А вы, Фелисити?

Флик не ответила.

— Она ведь должна быть в Шотландии! — сказала она.

— Послушайте, тут, кажется, вышло какое-то недоразумение. Дениза рассказала мне о том полицейском…

— Никакого недоразумения! — резко сказала Флик. — Дениза провалила курс обучения. Суть дела заключается именно в этом.

Дениза издала звук, полный отвращения.

— Она слишком много болтает.

— Что?

— Она не может держать за зубами свой дурацкий язык. Она ненадежна. Она не должна разгуливать на свободе!

— Наглая кошка! — сказала Дениза.

Фортескью с усилием взял себя в руки и понизил голос:

— Послушайте, ее брат — маркиз Инверлоки, который очень близок к премьер-министру. Инверлоки лично просил меня сделать все, чтобы Дениза смогла исполнить свой долг. Как видите, было бы крайне бестактно ее отвергнуть.

Флик повысила голос:

— Давайте говорить прямо. — Некоторые из сидевших поблизости мужчин посмотрели в их сторону. — В угоду вашему аристократическому другу вы просите меня, чтобы я взяла ненадежное лицо на выполнение опасного задания за линией фронта. Я правильно вас понимаю?

В этот момент вошли Перси и Пол. Перси смотрел на Фортескью с нескрываемой злобой.

— Я все правильно расслышал? — спросил Пол.

— Я привез с собой Денизу, потому что, по правде говоря, правительство будет в недоумении, если ее не возьмут… — начал Фортескью.

— А я буду в опасности, если ее взять! — прервала его Флик. — Вы зря тратите время. Она исключена из группы.

— Послушайте, мне не хотелось бы использовать преимущества старшего по званию…

— Какому званию? — сказала Флик.

— Я вышел в отставку из гвардии в звании полковника…

— Отставного!

— … и на гражданской службе имею чин, эквивалентный бригадному генералу.

— Не смешите! — сказала Флик. — Вы даже не состоите на воинской службе.

— Я приказываю вам взять с собой Денизу.

— Тогда мне придется обдумать свой ответ, — сказала Флик.

— Так-то лучше. Уверен, что вы об этом не пожалеете.

— Ну хорошо, вот мой ответ. Идите на…

Фортескью побагровел — вероятно, девушки никогда его так далеко не посылали. Сейчас он не мог вымолвить ни слова.

— Ну что ж! — сказала Дениза. — Мы точно выяснили, с кем имеем дело.

— Вы имеете дело со мной, — сказал Пол и обернулся к Фортескью. — Я командую этой операцией, и я ни за какую цену не соглашусь включить Денизу в эту группу. Если хотите поспорить, звоните Монти.

— Хорошо сказано, мой мальчик! — добавил Перси.

Фортескью наконец обрел дар речи и погрозил пальцем Флик.

— Придет время, миссис Клэре, когда вы еще пожалеете о том, что сейчас мне сказали. — Он слез с табурета. — Очень сожалею, леди Дениза, но думаю, что мы сделали здесь все, что могли.

Они ушли.

— Тупой придурок! — пробормотал Перси.

— Давайте ужинать, — сказала Флик.

Остальные уже ждали их в столовой. Когда Галки в последний раз на территории Англии приступили к трапезе, Перси раздал им ценные подарки — серебряные портсигары для курящих, золотые пудреницы для всех остальных.

— На них французские пробы, так что можете взять их с собой, — сказал он. Женщины были довольны, но следующим замечанием он сразу понизил им настроение. — У них есть свое назначение. Если вы попадете в серьезную неприятность, эти вещи можно с легкостью заложить, чтобы получить за них деньги.

Еды было вдоволь, по меркам военного времени это был настоящий банкет, и Галки ели с большим аппетитом. Флик была не очень голодна, но все же заставила себя съесть большой кусок мяса, зная, что во Франции она и за неделю столько не получит.

Когда они поужинали, настало время отправляться на аэродром. Вернувшись в свои комнаты за французскими сумками, они погрузились в автобус. Тот повез их по другой проселочной дороге, пересек железнодорожную линию и подъехал к группе сельскохозяйственных построек, расположившихся на краю большого, ровного поля. На указателе было написано «Ферма „Гибралтар“», но Флик знала, что на самом деле это аэродром Темпсфорд, а сараи представляют собой хорошо замаскированные ниссеновские бараки.[39]

Войдя в здание, снаружи напоминавшее коровник, они обнаружили там офицера ВВС в форме, охранявшего стальные полки с оборудованием. Сначала всех обыскали. В сумке Мод нашли коробок британских спичек, в кармане у Дианы обнаружили наполовину заполненный кроссворд, вырванный из «Дейли миррор» (она клялась, что собиралась оставить его в самолете), а Джелли, закоренелая поклонница азартных игр, хранила у себя пачку игральных карт, на каждой из которых было напечатано «Сделано в Бирмингеме».

Пол выдал удостоверения личности, продуктовые карточки и талоны на одежду. Каждая женщина получила сто тысяч французских франков, в основном потертыми тысячефранковыми купюрами. Эта сумма равнялась пятистам фунтам, на которые можно было купить два «форда».

Они также получили оружие — автоматические пистолеты «кольт» 45-го калибра и острые десантные ножи с двумя лезвиями. Флик отказалась и от того, и от другого. У нее был свой персональный пистолет — девятимиллиметровый автоматический «браунинг». В кожаный поясной ремень она как раз могла засунуть этот пистолет или, при некотором усилии, даже автомат. Вместо десантного ножа она также взяла свой потайной нож. Десантный нож был длиннее и опаснее, но также был чересчур громоздким. Огромное преимущество потайного ножа заключалось в том, что при проверке документов агент мог без всяких подозрений протянуть руку к внутреннему карману и в последний момент выхватить нож.

Кроме того, здесь были винтовка «ли-энфилд» для Дианы и пистолет-пулемет «стэн» для Флик.

Нужная для Джелли пластиковая взрывчатка была равномерно распределена среди всех шести женщин, так что даже при утрате одной или двух сумок оставшегося количества хватило бы, чтобы выполнить задачу.

— Так я могу взорваться! — сказала Мод.

Джелли объяснила, что это совершенно безопасно.

— Я знала одного парня, который думал, что это шоколад, и даже съел кусочек, — сказала она. — Но имей в виду, — добавила она, — особого удовольствия ему это не доставило.

Им предложили осколочные гранаты-лимонки, но Флик настояла, чтобы им выдали фугасно-зажигательные гранаты в квадратном корпусе, так как их можно использовать и в качестве подрывных зарядов.

Каждая женщина получила авторучку с колпачком, в котором находилась капсула с ядом.

Перед тем как надеть летный костюм, требовалось в обязательном порядке посетить туалет. В летном костюме имелся карман для пистолета, так что агент при необходимости мог защитить себя сразу после приземления. После костюмов они надели шлемы, защитные очки и, наконец, парашюты.

Пол попросил Флик на секунду отойти. До сих пор он хранил при себе самое важное — пропуска, которые позволяли женщинам проникнуть в шато под видом уборщиц. Если кого-нибудь из Галок схватит гестапо, этот пропуск выдаст истинную цель операции. Ради безопасности он передал все пропуска Флик, которая выдаст их в последнюю минуту.

После этого он ее поцеловал. Она ответила ему с отчаянной страстью, крепко прижимая к себе его тело и бесстыдно засовывая язык ему в рот — до тех пор, пока сама не начала задыхаться.

— Не дай себя убить, — сказал он ей на ухо.

Их прервало деликатное покашливание. Уловив запах трубки, Флик разжала объятия.

— Пилот ждет вас на пару слов, — сказал Перси Полу.

Кивнув, тот отошел.

— Убедитесь, что он понимает, что Флик командует этой операцией, — крикнул вдогонку Перси.

— Конечно, — ответил Пол.

У Перси был мрачный вид, и у Флик возникло дурное предчувствие.

— Что случилось? — спросила она.

Вытащив из кармана листок бумаги, он подал его ей.

— Курьер-мотоциклист доставил это из лондонской штаб-квартиры УСО как раз перед тем, как мы уехали из дома. Оно поступило прошлой ночью от Брайана Стэндиша. — Он беспокойно зачмокал и выпустил из трубки клубы дыма.

В свете закатного летнего солнца Флик быстро просмотрела текст. Это была расшифровка сообщения, содержание которого поразило ее словно молния.

— Брайан был в руках гестапо! — с ужасом сказала она.

— Всего несколько секунд.

— Так здесь сказано.

— А есть причины думать иначе?

— Твою мать! — громко сказала Флик. Проходивший мимо летчик вздрогнул и посмотрел на нее, удивленный тем, что женский голос произносит такие слова. Смяв листок бумаги, Флик швырнула его на землю.

Перси наклонился, поднял его и аккуратно разгладил.

— Давайте попробуем успокоиться и рассуждать спокойно.

Флик тяжело вздохнула.

— У нас есть правило, — с нажимом сказала она. — Любой агент, схваченный при любых обстоятельствах, должен немедленно вернуться в Лондон для разбирательства.

— Тогда у вас не будет радиста.

— Без радиста я справлюсь. А как насчет этого Шарантона?

— Полагаю, что мадемуазель Лема вполне могла привлечь кого-то себе в помощь.

— Все новые участники должны быть утверждены Лондоном.

— Вы знаете, что это правило никогда не выполняется.

— Как минимум они должны быть утверждены местным командиром.

— Ну так он и утвержден — Мишель считает, что Шарантон вполне надежен. К тому же Шарантон спас Брайана от гестапо. Вся эта сцена в соборе вряд ли могла быть заранее срежиссирована, не так ли?

— Возможно, она вообще не имела места, и это сообщение поступило прямо из штаб-квартиры гестапо.

— Но там все идентификаторы на месте. В любом случае они не стали бы сочинять историю о его поимке и последующем освобождении. Они знают, что это вызовет наши подозрения. Они бы просто сообщили, что он благополучно прибыл.

— Вы правы, но все равно мне это не нравится.

— Мне тоже, — удивив Флик, сказал он. — Но я не знаю, что делать.

Она вздохнула:

— Надо рискнуть. У нас нет времени на предосторожности. Если мы не выведем из строя телефонную станцию в ближайшие три дня, будет уже поздно. Мы все равно должны идти.

Перси кивнул. Флик видела в его глазах слезы.

— Хорошая девочка! — нервно вытащив трубку изо рта и вставив ее обратно, почти шепотом сказал он. — Хорошая девочка!

УСО не имело собственных самолетов, так что приходилось арендовать их у Королевских ВВС, что было очень неприятным делом. В 1941 году ВВС с неохотой передали в его распоряжение два «лисандера», слишком тяжелых и тихоходных для авиационной поддержки войск, но идеально подходивших для тайной высадки разведчиков на вражеской территории. Позднее под давлением Черчилля УСО были приданы две эскадрильи устаревших бомбардировщиков, хотя командующий бомбардировочной авиацией Артур Харрис никогда не прекращал попыток их вернуть. К весне 1944 года, когда в ходе подготовки к десантной операции во Францию были переброшены десятки людей, в распоряжении УСО было тридцать шесть самолетов.

Самолетом, на который погрузились Галки, был двухмоторный легкий бомбардировщик американского производства «гудзон», изготовленный в 1939 году. После создания тяжелого четырехмоторного бомбардировщика «ланкастер» эта машина считалась устаревшей. «Гудзоны» поставлялись с двумя пулеметами на носу, а Королевские ВВС добавляли к ним заднюю турель с еще двумя. В задней части пассажирской кабины находилась наклонная плоскость вроде водяных горок в аквапарке, по которой парашютисты соскальзывали в пространство. Внутри не было сидений, так что шесть женщин и диспетчер лежали на металлическом полу. Всем было холодно, неудобно и страшно, но Джелли принялась отпускать шуточки, которые подняли им настроение.

В кабине также находилось с десяток металлических контейнеров высотой в человеческий рост, оборудованных парашютной оснасткой. Как предположила Флик, все они содержали оружие и взрывчатку. Высадив Галок в Шатель, «гудзон» должен направиться в еще один пункт назначения и лишь потом развернуться и отправиться обратно в Темпсфорд.

Вылет задержался из-за неисправного альтиметра, который пришлось заменить, так что английское побережье они пересекли лишь в час ночи. Над Ла-Маншем самолет снизился до ста метров над уровнем моря, чтобы пройти ниже уровня вражеских радаров, и Флик про себя надеялась, что их не собьет какой-нибудь из кораблей Королевского флота, но вскоре самолет вновь поднялся до двух с половиной тысяч метров, чтобы пересечь укрепленное французское побережье. Он оставался на высоте, пока не пересек «Атлантический вал», — сильно укрепленный участок побережья, затем снова снизился до ста метров, чтобы облегчить навигацию.

Штурман постоянно возился со своими картами, вычисляя положение самолета методом навигационного счисления[40] и пытаясь подтвердить его по наземным ориентирам. Луна прибывала, до полнолуния оставалось всего три дня, так что, несмотря на затемнение, крупные населенные пункты все равно были видны. Тем не менее в них обычно имелись зенитные батареи, поэтому их следовало обходить стороной — так же, как военные городки и военные объекты. Самыми полезными ориентирами служили реки и озера, в особенности когда луна отражалась в их воде. Леса выглядели сверху темными пятнами, и неожиданное отсутствие одного из них явно указывало на то, что траектория полета отклонилась куда-то в сторону. Помогали также отблески рельсов, искры из паровозной топки и свет фар машин, нарушающих режим затемнения.

Всю дорогу Флик размышляла над новостью относительно Брайана Стэндиша и новичка Шарантона. Возможно, это было правдой. Гестапо узнало о месте встречи в крипте от одного из тех, кого схватили в воскресенье возле шато, и устроило ловушку, в которую попал Брайан, но затем с помощью нового соратника мадемуазель Лема он оттуда выскочил. Это было вполне возможно. Тем не менее Флик не любила правдоподобных объяснений. Она чувствовала себя спокойно лишь тогда, когда события развивались по стандартному шаблону и никаких объяснений вовсе не требовалось.

Когда они достигли области Шампань, в дело вступило еще одно навигационное средство. Это недавнее изобретение было известно под названием «Эврика/Ребекка» — с секретного места в Реймсе передавал свои позывные радиомаяк. Экипаж «гудзона», конечно, не знал, где точно он находится, а вот Флик знала, поскольку Мишель установил радиомаяк на башне кафедрального собора. Это часть называлась «Эврика», а вторая часть, радиоприемник под условным наименованием «Ребекка», находилась на самолете и была втиснута в кабину рядом со штурманом. Когда штурман принял сигнал от «Эврики», они находились в восьмидесяти километрах от Реймса.

Первоначальный замысел изобретателей заключался в том, что «Эврика» будет находиться прямо на посадочной площадке вместе с группой приема, но это оказалось нерациональным. Оборудование весило более сорока килограммов, оно было слишком громоздким, чтобы его незаметно перевозить, а в случае его обнаружения на блокпосту перевозчику было бы невозможно оправдаться даже перед самым легковерным гестаповцем. Мишель и другие руководители Сопротивления соглашались разместить «Эврику» в одном стационарном положении, но отказывались перевозить ее с места на место.

Так что теперь штурману для поиска Шатель приходилось прибегать к традиционным методам. Тем не менее он был доволен, что рядом находилась Флик, которая там уже несколько раз приземлялась и могла узнать это место с воздуха. В данном случае они прошли примерно в километре к востоку от деревни, но Флик заметила пруд и перенаправила пилота.

Они сделали круг, пролетев над пастбищем на высоте около ста метров. Флик увидела световую дорожку — четыре слабых, дрожащих огонька в форме буквы L, причем свет в основании L мигал в соответствии с запланированным кодом. Пилот поднялся на двести метров — идеальную высоту для выброски с парашютом; если подняться выше, ветер может отнести парашютистов в сторону от зоны приземления, если опуститься ниже, парашют может не полностью раскрыться.

— Ну что, готовы? — спросил пилот.

— Нет, не готова, — ответила Флик.

— А что такое?

— Что-то не так. — Инстинкты Флик подавали громкие сигналы тревоги. Ее беспокоили не только Брайан Стэндиш и Шарантон. Здесь было что-то еще. Она указала на запад, в сторону деревни. — Посмотрите, там нет огней.

— И это вас удивляет? Там же затемнение. И вообще сейчас три часа ночи.

Флик покачала головой:

— Это деревня, светомаскировка их не волнует. И там всегда что-нибудь происходит — мать встанет к ребенку, у кого-то бессонница, школьник готовится к экзаменам. Я никогда не видела, чтобы там было совершенно темно.

— Если вы и в самом деле считаете, что тут что-то не так, надо срочно отсюда убираться, — нервно сказал пилот.

Флик беспокоило что-то еще. Она попыталась почесать голову, но наткнулась на шлем. Мысль тут же от нее ушла.

Что же делать? Она вряд ли может отменить операцию только из-за того, что жители деревни Шатель на этот раз соблюдают режим светомаскировки.

Самолет перелетел через поле и накренился, чтобы развернуться.

— Помните, что с каждым заходом риск увеличивается, — с беспокойством сказал пилот. — В этой деревне все слышат шум наших моторов, и кто-то может вызвать полицию.

— Вот именно! — подтвердила она. — Мы должны были уже перебудить все окрестности, но никто так и не включил свет!

— Не знаю, деревенские могут быть весьма нелюбопытны. Обычно считается, что их интересуют только свои дела.

— Чепуха! Они такие же любопытные, как и все остальные. Все это очень странно.

Пилот беспокоился все больше и больше, но продолжал кружить.

Внезапно ее осенило.

— Пекарь должен был зажечь свою печь. Обычно с воздуха виден отблеск.

— Может, он сегодня не работает?

— Какой сегодня день? Суббота. Пекарь может закрыться в понедельник или во вторник, но только не в субботу. Что же случилось? Все словно вымерло!

— Тогда давайте убираться отсюда.

Все выглядело так, словно кто-то собрал жителей деревни, включая пекаря, и запер их в сарае — вероятно, именно так и поступило бы гестапо, если бы устроило ей засаду.

Она не может отменить операцию, которая слишком важна. Тем не менее все инстинкты говорили ей о том, что высаживаться в Шатель не следует.

— Риск чересчур велик, — сказала она.

Пилот терял терпение.

— Так что вы собираетесь делать?

Внезапно Флик вспомнила о контейнерах, стоящих в пассажирской кабине.

— Куда вы дальше направляетесь?

— Я не должен этого вам говорить.

— В обычных обстоятельствах нет. Но сейчас мне это действительно нужно знать.

— Это поле к северу от Шартра.

Значит, это ячейка «Приход».

— Я их знаю! — с растущим оживлением сказала Флик. Кажется, решение найдено. — Вы можете сбросить нас вместе с контейнерами. Там будет ждать комитет по приему, он о нас позаботится. Во второй половине дня мы можем быть в Париже, а завтра утром в Реймсе.

Он потянулся к штурвалу.

— Вы так хотите?

— Это возможно?

— Без проблем — я могу вас там высадить. Тактическое решение за вами. Мне очень четко дали знать, что вы здесь начальник.

Флик с тревогой оценивала ситуацию. Ее подозрения могут быть беспочвенными, и тогда по брайановской рации ей нужно будет сообщить Мишелю, что, хотя высадка была отменена, она находится в пути. Но в случае если рация Брайана находится в руках гестапо, ей придется дать минимум информации. Тем не менее это вполне реально. Она может передать через пилота короткое радиосообщение Перси, и Брайан через пару часов его получит.

Ей также нужно изменить порядок возвращения Галок после операции. Сейчас «гудзон» должен приземлиться в Шатель в два часа ночи в воскресенье и, если Галок там не будет, вернуться на следующую ночь в то же самое время. Если площадка в Шатели выдана гестапо и ее больше нельзя использовать, ей придется перенаправить самолет на другую посадочную площадку в Ларок, к западу от Реймса, под кодовым названием «Золотое поле». Операция займет лишний день, так как им придется добираться из Шартра в Реймс, поэтому обратный вылет должен состояться в два часа ночи в понедельник с резервом во вторник, в то же время.

Она взвесила последствия. Перенаправление в Шартр означало потерю времени, однако приземление в Шатель могло означать провал всей операции, когда все Галки окажутся в пыточных камерах гестапо. Выбора не было.

— Направляйтесь в Шартр, — сказала она пилоту.

— Вас понял, выполняю.

Когда самолет накренился и развернулся, Флик прошла в кабину. Галки вопросительно посмотрели на нее.

— План изменился, — сказала она.

Лежа возле изгороди, Дитер с недоумением наблюдал, как британский самолет кружит над пастбищем.

Что за задержка? Пилот сделал два круга над посадочной площадкой. Световая дорожка была на месте. Может, руководитель группы приема неправильно подал световой сигнал? Может, гестаповцы чем-то возбудили подозрение? Это сводило с ума. Фелисити Клэре была от него всего в нескольких метрах. Если выстрелить в самолет из пистолета, удачный выстрел мог бы ее поразить.

Самолет накренился, развернулся и с ревом направился на юг.

Дитер был смертельно унижен. Флик Клэре от него ускользнула — в присутствии Вальтера Гёделя, Вилли Вебера и еще двадцати гестаповцев.

Несколько мгновений он лежал, уткнувшись лицом в ладони.

Что сделано не так? Этому могло быть множество объяснений. Когда шум моторов стих, Дитер услышал возмущенные крики на французском языке — люди из Сопротивления были озадачены не меньше его самого. Наиболее логичным предположением было то, что Флик, как опытный командир, почувствовала недоброе и отменила высадку.

— Что вы теперь собираетесь делать? — спросил лежавший рядом с ним в грязи Вальтер Гёдель.

Дитер на секунду задумался. Здесь были четверо бойцов Сопротивления — Мишель, все еще прихрамывавший после ранения, Вертолет, британский радист, незнакомый Дитеру француз и молодая женщина. Что с ними делать? Его идея отпустить Вертолета теоретически была неплохой, но на практике привела к двум унизительным провалам, и у него просто не хватало нервов ее развивать. После сегодняшнего фиаско нужно хоть что-то получить. Придется вернуться к традиционным методам расследования в надежде спасти операцию — а также собственную репутацию.

Он поднес к губам коротковолновую рацию.

— Всем группам, это майор Франк, — тихо сказал он. — К бою! Повторяю — к бою! — После этого он поднялся на ноги и вытащил автоматический пистолет.

Разом вспыхнули спрятанные под деревьями мощные фонари. В их ярком свете стоявшие посреди поля четверо террористов казались чрезвычайно уязвимыми.

— Руки вверх! Вы окружены! — по-французски крикнул Дитер.

Возле него Гёдель вытащил из кобуры свой «люгер». Находившиеся вместе с Дитером гестаповцы прицелились бойцам в ноги. Наступил момент неопределенности — будут ли бойцы стрелять? Если да, их придется вывести из строя. Если повезет, их только ранят, но сегодня Дитеру не слишком везло. А если их убьют, он останется с пустыми руками.

Неопределенность продолжалась.

Дитер сделал шаг вперед и вышел на свет, четверо стрелков выдвинулись вместе с ним.

— На вас нацелены тридцать винтовок! — крикнул он. — Не доставайте оружия!

Один из бойцов Сопротивления вдруг побежал.

Заметив, как в свете фонарей мелькнули рыжие волосы, Дитер выругался — это был Вертолет, глупый мальчишка мчался по полю словно разъяренный бык.

— Подстрелите его, — тихо сказал Дитер. Все стрелки тщательно прицелились и выстрелили. На тихом лугу загрохотали выстрелы. Пробежав еще два шага, Вертолет рухнул на землю.

Дитер молча смотрел на оставшихся троих. Они медленно подняли руки.

— Всем группам прибыть на пастбище, окружить и взять под стражу задержанных, — произнес Дитер в коротковолновую рацию и спрятал пистолет.

Он подошел туда, где лежал Вертолет. Тело было неподвижно. Гестаповцы стреляли по ногам, но в темноте было трудно вести огонь по движущейся мишени, и кто-то из них взял слишком высоко, прострелив парню шею и повредив позвоночник или яремную вену, либо и то, и другое вместе. Опустившись на колени, Дитер пощупал пульс — пульса не было.

— Ты не был самым умным агентом из тех, кого я встречал, но ты был храбрым малым, — тихо сказал он. — Упокой Господи твою душу. — Он закрыл глаза.

Остальные трое были обезоружены и связаны. Дитер окинул их взглядом. Мишель будет хорошо держаться на допросе — Дитер видел его в бою, храбрости ему не занимать. Его слабое место, вероятно, тщеславие. Он красивый мужчина, а также бабник. Его нужно пытать перед зеркалом: сломать нос, выбить зубы, поранить щеки — в общем, дать ему понять, что с каждой минутой он становится все уродливее.

Второй мужчина был похож на интеллигента — возможно, юриста. Гестаповец обыскал его и показал Дитеру пропуск, разрешавший доктору Клоду Буле перемещаться во время комендантского часа. Дитер сначала решил, что это подделка, но когда они обыскали машины, на которых прибыли участники Сопротивления, то обнаружили настоящую врачебную сумку, полную инструментов и лекарств. Арестованный врач был бледен, но самообладания не потерял — он тоже будет крепким орешком.

Самой перспективной была девушка — на вид около девятнадцати лет, симпатичная, с длинными темными волосами и большими глазами, но с отсутствующим взглядом. По документам она проходила как Жильберта Дюваль. Из показаний Гастона Дитер знал, что это любовница Мишеля и соперница Флик. При правильном подходе ее будет легко раскрутить.

От сарая возле «Мэзон грандэн» были доставлены немецкие машины, узников поместили в грузовик вместе с гестаповцами. Дитер распорядился, чтобы их держали в разных камерах, не допуская общения между собой.

Вместе с Гёделем его доставили в Сан-Сесиль на «мерседесе» Вебера.

— Что за нелепый фарс! — с презрением сказал Вебер. — Сплошная потеря времени и сил.

— Не совсем, — сказал Дитер. — Мы вывели из строя четверых агентов, занимавшихся подрывной деятельностью — гестапо ведь именно этим должно заниматься? — причем, что еще лучше, трое из них остались живы и их можно допросить.

— И что вы надеетесь от них узнать? — спросил Гёдель.

— Убитый, по кличке Вертолет, был радистом, — пояснил Дитер. — У меня есть копия его шифроблокнота. К несчастью, у него не было при себе рации. Но если мы ее найдем, то сможем сымитировать Вертолета.

— Но если вы знаете его частоты, то ведь наверняка сможете использовать любой передатчик?

Дитер покачал головой:

— Для опытного уха каждый передатчик звучит по-своему. А эти маленькие портативные рации особенно сильно отличаются от других. Чтобы сэкономить на размерах, все не самые важные схемы здесь выброшены, и в результате тембр получается плохой. Если бы у нас был точно такой же, захваченный у другого агента, можно было рискнуть.

— Может, где-то и есть.

— Если есть, он должен быть в Берлине. Легче найти рацию Вертолета.

— И как вы это сделаете?

— Девушка скажет мне, где она.

Остаток поездки Дитер обдумывал стратегию допроса. Можно пытать девушку в присутствии мужчин, но они могут выдержать. Перспективнее было бы пытать мужчин в ее присутствии. Но может найтись и вариант полегче.

Когда они проезжали мимо находившейся в центре Реймса публичной библиотеки, в его голове начал формироваться некий план. Раньше он уже видел это здание — настоящая жемчужина, — расположенное в маленьком саду строение в стиле ар-деко.[41]

— Будьте добры, остановите на секунду машину, майор Вебер.

Вебер пробормотал приказ водителю.

— У вас есть в багажнике какие-нибудь инструменты?

— Понятия не имею, — сказал Вебер. — А зачем они понадобились?

— Конечно, господин майор, у нас есть регулировочный комплект, — сказал водитель.

— Там есть большой молоток?

— Да. — Водитель выпрыгнул из машины.

— Это займет всего несколько секунд, — сказал Дитер и тоже вышел из машины.

Водитель подал ему молоток с длинной ручкой и толстой головкой. Пройдя мимо бюста Эндрю Карнеги,[42] Дитер подошел к библиотеке. Разумеется, там было темно и тихо, а стеклянные двери защищены затейливой кованой решеткой. Обойдя здание со стороны, Дитер нашел вход в подвал с простой деревянной дверью, на которой было написано «Архив мунисипаль».[43]

Размахнувшись, Дитер принялся колотить по замку. Через четыре удара тот сломался. Дитер вошел внутрь и включил свет. Поднявшись по узкой лестнице на первый этаж, он пересек вестибюль и подошел к разделу художественной литературы. Найдя букву Ф, он достал томик Флобера — «Мадам Бовари». Нельзя сказать, что ему особенно повезло — эту книгу можно было найти в любой библиотеке по всей стране.

Открыв девятую главу, Дитер нашел отрывок, который искал. Оказывается, он хорошо его запомнил. Это полностью отвечало его целям.

Он вернулся в машину. Гёдель смотрел на него с иронией.

— Вам что, нечего почитать? — с удивлением спросил Вебер.

— Иногда мне трудно заснуть, — ответил Дитер.

Засмеявшись, Гёдель взял книгу у Дитера и прочитал заглавие.

— Классика мировой литературы, — сказал он. — И тем не менее думаю, что до сих пор никто не ломал дверей библиотеки, чтобы ее получить.

Они направились к Сан-Сесилю. К тому времени, когда они подъехали к шато, план Дитера уже полностью сформировался.

Он приказал лейтенанту Гессе подготовить Мишеля, раздев его донага и привязав к стулу в камере пыток.

— Покажи ему инструменты для вырывания ногтей, — сказал он. — Оставь их перед ним на столе. — Когда это было сделано, Дитер взял из кабинетов на верхнем этаже ручку, бутылку чернил и блокнот почтовой бумаги. Вальтер Гёдель пристроился в углу камеры пыток и наблюдал за происходящим.

Несколько секунд Дитер пристально смотрел на Мишеля. Лидер Сопротивления был высоким, с приятными морщинками возле глаз. Он представлял собой тот тип плохого парня, который любят женщины. Сейчас он был напуган, но не потерял решимости. Он без всяких сантиментов размышляет о том, чтобы как можно дольше выдержать пытки, догадался Дитер.

Дитер положил перо, чернила и бумагу на стол рядом со щипцами для вырывания ногтей — чтобы продемонстрировать альтернативу.

— Развяжите ему руки, — сказал он.

Гессе повиновался. На лице Мишеля появилось огромное облегчение в сочетании со страхом, что это все еще может оказаться неправдой.

— Перед тем как допрашивать заключенных, я беру образцы их почерков, — пояснил Дитер Вальтеру Гёделю.

— Почерка?

Дитер кивнул, не отрывая глаз от Мишеля, который, кажется, понял, о чем они говорят. Он явно был обнадежен.

Дитер достал из кармана «Мадам Бовари», открыл книгу и положил ее на стол.

— Перепишите девятую главу, — сказал он Мишелю по-французски.

Мишель медлил. С виду это было вполне невинное предложение. Дитер мог бы сказать, что Мишель подозревает какой-то трюк, но не может понять, в чем тут дело. Дитер ждал. Участников Сопротивления учили, что нужно делать все, что в их силах, чтобы оттянуть начало пытки. Мишель просто обязан был рассматривать это как способ отсрочки. Предложение вряд ли было таким уж невинным, но когда у тебя вырывают ногти — это гораздо хуже.

— Хорошо, — после долгой паузы сказал он и начал писать.

Дитер смотрел, как он пишет. У Мишеля был крупный и размашистый почерк, так что две печатных страницы заняли у него шесть листов почтовой бумаги. Когда Мишель перевернул страницу, Дитер его остановил, после чего велел Гансу отвести Мишеля обратно в камеру и привести Жильберту.

Просмотрев то, что написал Мишель, Гёдель с иронией покачал головой.

— Не могу понять, чего вы добиваетесь, — сказал он, вернул листки на стол и снова сел на стул.

Дитер очень осторожно оторвал кусок от одной из страниц, оставив всего несколько слов.

На лице у вошедшей Жильберты были написаны страх и вызов.

— Я ничего вам не скажу, — заявила она. — Я никогда не предам своих друзей. Кроме того, я ничего не знаю. Я только водила машины.

Дитер велел ей сесть и предложил кофе. — Натуральный, — сказал он, подавая ей чашку — французы могли получать только эрзац-кофе.

Сделав глоток, она поблагодарила.

Дитер окинул ее оценивающим взглядом. Девушка была довольно красива, с длинными темными волосами и темными глазами, но выражение лица казалось немного туповатым.

— Вы красивая женщина, Жильберта, — сказал он. — Я не верю, что вы прирожденная убийца.

— Конечно, нет, — с благодарностью сказала она.

— Женщина многое делает ради любви, ведь так?

Она посмотрела на него с удивлением.

— Вы что-то знаете?

— Я знаю о вас все. Вы ведь любите Мишеля?

Она молча наклонила голову.

— Он ведь женат, и это печально. Но вы его любите. И потому помогаете Сопротивлению. Ради любви, не из-за ненависти.

Она кивнула.

— Я прав? — спросил он. — Вы должны ответить.

— Да, — прошептала она.

— Тем не менее вас ввели в заблуждение.

— Я знаю, что я неправильно поступила…

— Вы меня не поняли. Ваше заблуждение не в том, что вы нарушили закон, а в том, что полюбили Мишеля.

Она посмотрела на него с изумлением.

— Я знаю, что он женат, но…

— Боюсь, на самом деле он вас не любит.

— Нет, любит!

— Нет. Он любит свою жену — Фелисити Клэре, известную как Флик. Англичанку — не очень шикарную, не очень красивую, на несколько лет вас старше, — но он ее любит.

К глазам Жильберты подступили слезы.

— Я вам не верю, — сказала она.

— Знаете, он ведь пишет ей письма. Думаю, он отправляет их с курьерами в Англию. Он шлет ей любовные письма, говоря о том, как он по ней скучает. Они довольно поэтичны, в таком старомодном стиле. Я кое-что читал.

— Это невозможно!

— Одно из них было у него с собой, когда мы всех вас арестовали. Он только что попытался его уничтожить, но нам удалось сохранить несколько клочков. — Дитер достал из кармана порванный им лист бумаги и подал его Жильберте. — Это его почерк?

— Да.

— А это любовное письмо… разве нет?

Шевеля губами, Жильберта медленно прочитала:

Зарыдав, она бросила листок на стол.

— Мне жаль, что именно я вам об этом сообщаю, — мягко сказал Дитер. Достав из нагрудного кармана льняной платок, он подал его Жильберте. Она закрыла им лицо.

Настало время незаметно превратить беседу в допрос.

— Как я понимаю, Мишель жил с вами с тех пор, как Флик уехала.

— Дольше! — с возмущением сказала она. — Шесть месяцев, каждую ночь, кроме тех, когда она была в городе.

— В вашем доме?

— У меня квартира. Очень маленькая. Но ее хватало для двоих… двоих людей, которые любят друг друга. — Она снова заплакала.

Стараясь поддерживать прежний непринужденный тон, Дитер незаметно приблизился к теме, которая его действительно интересовала.

— Разве присутствие Вертолета вас не стесняло?

— Он там не живет. Он пришел только сегодня.

— Но вы наверняка интересовались, где он собирается остановиться.

— Нет. Мишель нашел ему место — пустую комнату над старым книжным магазином на рю Мольер.

Вальтер Гёдель внезапно пошевелился, поняв, к чему все это клонится. Намеренно не обратив на него внимания, Дитер небрежно спросил Жильберту:

— Когда вы поехали в Шатель встречать самолет, он оставил свои вещи у вас?

— Нет, он отнес их в свою комнату.

— И небольшой чемоданчик тоже? — задал Дитер ключевой вопрос.

— Да.

— Вот оно что. — Дитер добился того, чего хотел: рация Вертолета находится в комнате над книжным магазином на рю Мольер. — Я закончил с этой глупой коровой, — по-немецки сказал он Гансу. — Отдай ее Беккеру.

Машина Дитера, голубая «испано-сюиза», была припаркована перед шато. Усадив рядом с собой Вальтера Гёделя, а на заднее сиденье Ганса Гессе, он помчался в Реймс и вскоре нашел книжный магазин на рю Мольер.

Взломав дверь, они по голой деревянной лестнице поднялись в комнату над магазином. Здесь не было мебели — лишь соломенный тюфяк, накрытый грубым одеялом. Возле него стояли бутылка виски, сумка с туалетными принадлежностями и небольшой чемодан.

Дитер открыл его, чтобы показать Гёделю рацию.

— Вот с этим, — ликующе заявил Дитер, — я стану Вертолетом.

По дороге в Сан-Сесиль они обсуждали, какое сообщение послать.

— В первую очередь Вертолет захотел бы узнать, почему парашютисты не высадились, — сказал Дитер. — Поэтому он спросит: «Что случилось?» Вы согласны?

— И еще он будет в ярости, — сказал Гёдель.

— Поэтому он скажет что-нибудь вроде «Что все это значит?».

Гёдель покачал головой:

— Перед войной я учился в Англии. Это слишком вежливо, молодой военный так никогда не скажет.

— Может, тогда «Какого х…?».

— Слишком грубо, — возразил Гёдель. — Он знает, что его сообщение может расшифровывать женщина.

— Ваш английский лучше моего, вам и выбирать.

— Думаю, он сказал бы «Что за чертовщина?». Это выражает его гнев, и в то же время такое выражение не оскорбит большинство женщин.

— Отлично. После этого он захочет знать, что ему делать дальше, поэтому запросит дальнейших приказов. И что же он скажет?

— Вероятно, «пришлите инструкции». Англичане не любят слово «приказ», они считают его грубоватым.

— Хорошо. При этом мы запросим быстрый ответ, так как Вертолет стал бы проявлять нетерпение — впрочем, как и мы.

Войдя в шато, они прошли в комнату радиоперехвата, располагавшуюся в подвале. Средних лет оператор по имени Йоахим подключил рацию к сети и настроил ее на резервную частоту Вертолета, в то время как Дитер нацарапал согласованное сообщение:

Сдерживая свое нетерпение, Дитер показал Йоахиму, как зашифровать сообщение с указанием защитного идентификатора.

— А разве они не поймут, что у аппарата не Вертолет? — спросил Гёдель. — Они не смогут распознать индивидуальный «почерк» отправителя?

— Смогут, — сказал Йоахим. — Но я пару раз слышал, как этот парень отправлял свои радиограммы, и могу его подделать. Это немного похоже на подражание чужому акценту, например, франкфуртскому.

— И вы сможете точно воспроизвести его почерк, услышав всего две передачи? — с сомнением спросил Гёдель.

— Полностью, конечно, не смогу. Но агенты часто выходят в эфир в условиях цейтнота, в укромных местах и к тому же боятся, что мы поймаем их с рацией, так что небольшие вариации будут объясняться неизбежным стрессом. — И он начал набирать буквы.

По прикидкам Дитера, им нужно было подождать не меньше часа. На британской приемной радиостанции сообщение сначала нужно было расшифровать, затем передать куратору Вертолета, который наверняка сейчас спал. Куратор мог получить сообщение по телефону и сразу составить ответ, но даже в этом случае его нужно было зашифровать и передать, а потом Йоахим должен был его расшифровать.

Дитер с Гёделем спустились на первый этаж, на кухню, где дежурный сержант уже начинал готовить завтрак, и велели ему принести кофе и сосиски. Гёделю не терпелось вернуться в штаб-квартиру Роммеля, но он хотел увидеть, чем все закончится.

Было уже светло, когда молодая женщина в форме СС пришла, чтобы сообщить, что ответ пришел и Йоахим уже почти закончил распечатку.

Они поспешили вниз. Там уже находился Вебер со своим обычным стремлением продемонстрировать бурную деятельность. Йоахим подал ему первый экземпляр отпечатанного сообщения, копии — Дитеру и Гёделю.

Дитер прочитал:

— Это ни о чем особенно нам не говорит! — ворчливо заявил Вебер.

— Какое разочарование! — согласился Гёдель.

— Вы оба ошибаетесь! — с ликованием заявил Дитер. — Пантера во Франции — и у меня есть ее фотография! — Он картинным жестом достал из кармана фотографию Флик Клэре и подал ее Веберу. — Поднимите печатника с постели и сделайте тысячу штук. Мне нужно, чтобы через двенадцать часов ими был обклеен весь Реймс. Ганс, заправьте мою машину бензином.

— Куда вы едете? — спросил Гёдель.

— В Париж, к другому фотографу, чтобы сделать там то же самое. Теперь я ее возьму!

Высадка прошла успешно. Сначала были отправлены контейнеры, чтобы они не приземлились на головы парашютистам, затем настала очередь Галок, которые сначала по одной забирались на наклонную плоскость, а затем по команде диспетчера соскальзывали вниз и оказывались в воздухе.

Флик высадилась последней. Она еще летела вниз, когда «гудзон» развернулся к северу и исчез в ночи. Она пожелала экипажу удачи. Рассвет был уже близок — из-за ночных задержек последнюю часть своего путешествия им придется проделать при свете.

Флик приземлилась идеально — с согнутыми коленями и вытянув руки по швам. Секунду она лежала неподвижно. Французская земля, содрогнувшись от страха, подумала она, — вражеская территория. Теперь она преступница, террористка, шпионка. Если ее поймают, то обязательно казнят.

Выбросив эту мысль из головы, она встала. В нескольких метрах от нее в лунном свете стоял осел, который сначала пристально вглядывался в нее, затем наклонил голову и принялся щипать траву. Неподалеку виднелись три контейнера. Чуть подальше, разбросанные по полю, человек шесть участников Сопротивления, разбившись на пары, подбирали тяжелые контейнеры и уносили их прочь.

Флик сбросила с себя парашют, шлем и летный костюм. Пока она этим занималась, к ней подбежал какой-то молодой человек и, задыхаясь, сказал по-французски:

— Мы не ожидали, что прибудет личный состав — должны были сбросить только матобеспечение.

— План изменился, — сказала она. — Не беспокойтесь об этом. Антон с вами? — Это был псевдоним руководителя ячейки «Приход».

— Да.

— Скажите ему, что здесь Пантера.

— О! Пантера — это вы? — Это известие явно произвело на него впечатление.

— Да.

— А я Рыцарь. Очень рад с вами познакомиться.

Она посмотрела на небо, которое быстро светлело.

— Пожалуйста, Рыцарь, как можно скорее найдите Антона. Скажите ему, что у нас шесть человек, которым нужен транспорт. Медлить нельзя.

— Будет сделано. — Он поспешил прочь.

Флик сложила парашют в аккуратную стопку и отправилась на поиски других Галок. Грета приземлилась на дерево и набила себе синяков, проламываясь сквозь верхние ветки, но обошлось без серьезных травм — она смогла выпутаться из подвесной системы и слезть на землю. Остальные благополучно приземлились на траву.

— Я очень собой горжусь, — сказала Джелли, — но даже за миллион фунтов я бы этого не повторила.

Заметив, что участники Сопротивления тащат контейнеры в южную часть поля, Флик повела Галок в том же направлении. Там она обнаружила строительный фургон, лошадь с телегой и старый «линкольн» со снятым капотом и неким подобием парового двигателя. Это ее не удивило — бензином снабжались лишь жизненно важные службы, и, чтобы преодолеть отсутствие топлива, французы пускали в ход всю свою изобретательность.

Участники Сопротивления уже загрузили в телегу контейнеры и теперь прятали их под пустыми ящиками для овощей. Другие контейнеры загружались в строительный фургон. Этой операцией руководил Антон, худой мужчина лет сорока в засаленной кепке и синей рабочей блузе, с желтой французской сигаретой в зубах.

— Шесть женщин! — с изумлением сказал он. — Это что, кружок по вышиванию?

Никто не засмеялся.

— Это самая важная операция из всех, что мне доводилось командовать, и мне нужна ваша помощь, — со всей серьезностью сказала Флик.

— Ну разумеется!

— Нам нужно сесть на парижский поезд.

— Я могу доставить вас в Шартр. — Он взглянул на небо, прикинул, сколько осталось до рассвета, и указал на дом, едва видневшийся на другом краю поля. — Вы можете пока укрыться в сарае. Когда мы избавимся от этих контейнеров, то вернемся за вами.

— Это не здорово, — твердо сказала Флик. — Нам нужно спешить.

— Первый поезд на Париж уходит в десять. К тому времени я вас туда доставлю.

— Чепуха! Никто не знает, как ходят поезда. — Бомбежки союзников, диверсии Сопротивления и преднамеренные ошибки антинацистски настроенных железнодорожников давно поломали все расписания. Единственное, что можно было сделать, — это отправиться на станцию и там дожидаться поезда. — Сложите контейнеры в сарае и везите нас сейчас же.

— Это невозможно, — сказал он. — Я должен спрятать матобеспечение до наступления дня.

Его бойцы прекратили работу и стали прислушиваться к спору.

Флик вздохнула. Для Антона сложенные в контейнерах оружие и боеприпасы были дороже всего на свете, являясь источником его власти и престижа.

— Поверьте мне, это важнее, — сказала она.

— Я сожалею, но…

— Послушайте меня, Антон! Если вы этого не сделаете, я вам обещаю, что вы больше никогда не получите из Англии ни одного контейнера. Вы ведь понимаете, что я могу это организовать?

Наступила пауза. В присутствии своих людей Антон не хотел уступать, но если поставки оружия прекратятся, они уйдут в другое место. Больше никаких средств воздействия на французское Сопротивление у британцев не было.

Тем не менее это сработало. Со злостью посмотрев на Флик, Антон вынул изо рта окурок, загасил его и выбросил.

— Хорошо, — сказал он. — Идите к фургону.

Женщины помогли разгрузить контейнеры и забрались внутрь. Пол был покрыт цементной пылью, грязью и маслом, но они нашли какое-то тряпье и подстелили его под себя, чтобы не так сильно запачкаться. Антон закрыл дверь.

Рыцарь сел на водительское сиденье.

— Итак, леди, — сказал он по-английски. — От винта!

— Давайте обойдемся без шуток и без английского языка, — холодно сказала Флик по-французски.

Машина тронулась с места.

Пролетев восемьсот километров на металлическом полу бомбардировщика, Галки теперь вынуждены были трястись еще тридцать в строительном фургоне. Как ни странно, именно Джелли — самая старшая, самая толстая и как будто меньше других приспособленная к такому образу жизни — держалась лучше всех, шутила насчет неудобств и смеялась над собой, когда фургон делал крутой поворот и она беспомощно валилась на пол.

Но когда взошло солнце и фургон въехал в маленький город Шартр, настроение у них снова поднялось.

— Не могу поверить, что я этим занимаюсь, — сказала Мод, и Диана сжала ее ладонь.

Флик занялась планированием.

— С этого момента мы разделимся на пары, — сказала она. Это было решено еще в «пансионе благородных девиц». Флик назначила в одну группу Диану и Мод — иначе Диана стала бы волноваться. Сама Флик взяла себе в пару Руби, чтобы иметь возможность с кем-то посоветоваться, а Руби была самой умной из всех Галок. К несчастью, в результате Грета оставалась с Джелли.

— Не понимаю, почему я должна всюду таскаться с иностранцем, — сказала Джелли.

— Это вам не чаепитие, — раздраженно сказала Флик, — где вы можете сесть рядом с лучшей подругой. Это боевая операция, и вы будете делать то, что вам скажут.

Джелли замолчала.

— Нам придется изменить свои легенды, чтобы объяснить поездку на поезде, — продолжала Флик. — Есть какие-то соображения?

— Я жена майора Реммера, — сказала Грета, — немецкого офицера, который служит в Париже, и путешествую со своей французской служанкой. Я должна была посетить кафедральный собор в Реймсе. Теперь, наверное, я могу возвращаться из собора в Шартре.

— Неплохо. Диана?

— Мы с Мод секретарши, работаем в электрической компании в Реймсе. Мы были в Шартре потому, что… Мод потеряла связь со своим женихом и мы считали, что он может быть здесь. Но его здесь не оказалось.

Флик довольно кивнула. Тысячи француженок искали своих исчезнувших родственников, в особенности молодых людей — их могло ранить при бомбежке, могло арестовать гестапо, могли отправить на работу в Германию, наконец, они могли примкнуть к Сопротивлению.

— А я вдова биржевого маклера, которого убили в 1940 году, — сказала она. — Я приехала в Шартр за своей осиротевшей кузиной, чтобы забрать ее к себе в Реймс.

Одно из больших преимуществ женщин как подпольщиков заключалось в том, что они могли свободно перемещаться по стране, не вызывая особых подозрений. Напротив, если какого-нибудь мужчину обнаруживали за пределами того района, где он работает, его автоматически причисляли к Сопротивлению, особенно если он был молод.

— Найдите тихое местечко, чтобы мы могли выйти, — сказала Флик Рыцарю. Вид прилично одетых женщин, выходящих из строительного фургона, мог показаться необычным даже в оккупированной Франции, где люди не брезговали любыми транспортными средствами. — Вокзал мы и сами найдем.

Через две минуты молодой человек остановил фургон, развернулся, выпрыгнул из машины и открыл заднюю дверь. Галки находились в узком, вымощенном булыжником переулке, по сторонам которого стояли высокие дома. В просвет между крышами открывался вид на кафедральный собор.

Флик напомнила им о плане действий:

— Сейчас мы идем на вокзал, покупаем билеты до Парижа и садимся в первый же поезд. Каждая пара делает вид, что не знает остальных, но в поезде мы постараемся сесть поближе друг к другу. В Париже мы перегруппируемся — адрес у вас есть. — Они направлялись в ночлежку под названием «Отель де ла Шапель»,[44] хозяйка которой, хотя и не состояла в Сопротивлении, не стала бы задавать лишних вопросов. Если они прибудут вовремя, то сразу же отправятся в Реймс; если нет, они смогут переночевать в ночлежке. Флик не хотелось ехать в Париж, кишевший гестаповцами и их прислужниками, «коллабо», но на поезде миновать его было невозможно.

Лишь Грета и Флик знали истинную цель операции. Остальные все еще думали, что они собираются взорвать железнодорожный туннель.

— Сначала Диана и Мод, давайте скорей! Потом Джелли и Грета, чуть помедленнее.

С испуганным видом они выскочили из машины. Рыцарь пожал им руки, пожелал удачи и уехал, направляясь к полю, где оставалась часть контейнеров. Флик и Руби не спеша вышли из переулка.

Первые шаги в небольшом городе всегда бывают самыми трудными. Флик казалось, что все встречные догадываются, кто она такая, словно у нее на спине написано «Британский агент! Застрели ее!». Но люди спокойно шли мимо, не обращая на нее внимания, и когда они благополучно миновали жандарма и двух немецких офицеров, ее пульс стал возвращаться к норме.

Она все еще ощущала некоторую неловкость. Всю жизнь она вела респектабельный образ жизни и была приучена считать полицейских своими друзьями.

— Не нравится мне находиться по другую сторону закона, — по-французски пробормотала она Руби. — Как будто я сделала что-то плохое.

Руби тихо засмеялась.

— Я к этому привыкла, — сказала она. — Полицейские всегда были моими врагами.

Флик внезапно вспомнила, что еще во вторник Руби сидела в тюрьме за убийство. Эти четыре дня оказались очень долгими.

Они подошли к стоявшему на вершине холма кафедральному собору, и при виде этого шедевра французской средневековой архитектуры Флик охватило глубокое волнение. Эта церковь не была похожа ни на какую другую. Флик с острой тоской вспомнила мирные дни, когда она могла спокойно потратить пару часов на осмотр собора.

Они спустились к вокзалу — современному каменному зданию того же цвета, что и собор, — и вошли в квадратный зал, отделанный желтовато-коричневым мрамором. У билетной кассы стояла очередь. Это был хороший признак — это означало, что местные надеются на скорый приход поезда. Грета и Джелли стояли в очереди, но нигде не было видно Дианы и Мод, которые должны были дожидаться на платформе.

Над очередью виднелся плакат, изображавший головореза с пистолетом, со Сталиным на заднем плане. Надпись гласила:

Видимо, это обо мне, подумала Флик.

Билеты они купили без всяких инцидентов. По пути к платформе они должны были миновать гестаповский КПП, и сердце Флик забилось чаще. Грета и Джелли стояли в очереди перед ней. Это была их первая встреча с врагом, и Флик молилась о том, чтобы они смогли справиться с волнением. Диана и Мод должны были уже пройти.

Грета разговаривала с гестаповцами по-немецки. Флик хорошо слышала, как она излагает заготовленную легенду.

— Я знаю майора Реммера, — сказал один из гестаповцев, сержант. — Он инженер?

— Нет, он служит в разведке, — ответила Грета. Она выглядела совершенно спокойно, и Флик решила, что привычка выдавать себя за другого, видимо, стала ее второй натурой.

— Должно быть, вы любите соборы, — продолжал словоохотливый гестаповец. — В этой дыре больше нечего смотреть.

— Да.

Взяв документы Джелли, он заговорил с ней по-французски:

— Вы всюду ездите с фрау Реммер?

— Да, она очень добра ко мне, — ответила Джелли. Услышав, что ее голос дрожит, Флик поняла, что она испугана.

— А вы видели дворец епископа? — спросил сержант. — Там есть что посмотреть.

— Да, видели, — по-французски ответила Грета. — Очень впечатляюще.

Сержант смотрел на Джелли, ожидая ее ответа. Сначала она как будто была совершенно ошарашена, но потом сказала:

— Жена епископа была очень любезна.

У Флик сердце ушло в пятки. Джелли хоть и прекрасно говорила по-французски, но ничего не знала о загранице. Она даже не представляла, что священники могут иметь жен только в англиканской церкви. Но Франция была католической страной, где священники обязаны хранить безбрачие. Джелли выдала себя при первой же проверке.

И что теперь? Принадлежащий Флик пистолет-пулемет «стэн» с каркасным прикладом лежал у нее в чемодане, разобранный на три части, но в поношенной плечевой кобуре находился ее личный автоматический «браунинг». Флик незаметно расстегнула кобуру, а Руби опустила правую руку в карман плаща, где лежал пистолет.

— Жена? — сказал сержант Джелли. — Какая жена?

Джелли выглядела немного сконфуженной.

— Вы француженка? — спросил он.

— Конечно.

Грета поспешно включилась в разговор.

— Не жена, домохозяйка, — сказала она по-французски. Это все объясняло — «жена» по-французски «фам», а «домохозяйка» — «фам де менаж».

— Ну конечно, я имела в виду домохозяйку, — поняв, что допустила ошибку, сказала Джелли.

Флик затаила дыхание.

Еще немного поколебавшись, сержант пожал плечами и вернул документы.

— Надеюсь, вам не придется долго ждать поезда, — сказал он, вновь перейдя на немецкий.

Грета и Джелли прошли, а Флик позволила себе снова вздохнуть.

Когда они с Руби подошли к началу очереди и уже должны были передать гестаповцам свои документы, там вдруг появились двое французских жандармов в форме. Подойдя к КПП, они коротко отсалютовали немцам, но не предъявили документов. Сержант кивнул и сказал:

— Проходите.

«Если бы я отвечала здесь за вопросы безопасности, — подумала Флик, — я бы закрутила гайки — любой может выдать себя за полицейского. Однако немцы питают явное пристрастие к людям в форме — отчасти именно поэтому их страну захватили психопаты».

Теперь наступила ее очередь объясняться с гестапо.

— Вы кузины? — спросил сержант, переводя взгляд с нее на Руби и обратно.

— Не слишком похожи? — весело сказала Флик, хотя настроение у нее было вовсе не веселым. На самом деле сходства между ними не было никакого — у Флик светлые волосы, зеленые глаза и светлая кожа, у Руби темные волосы и черные глаза.

— Она похожа на цыганку, — грубо сказал гестаповец.

Флик изобразила возмущение.

— Ни в коем случае! — сказала она и, объясняя цвет кожи Руби, добавила: — Ее мать, жена моего дяди, приехала сюда из Неаполя.

Пожав плечами, он обратился к Руби:

— Как умерли ваши родители?

— Диверсанты подорвали поезд, в котором они ехали.

— Сопротивление?

— Да.

— Мои соболезнования, барышня. Это просто звери. — Он вернул документы.

— Спасибо, — сказала Руби. Флик только кивнула, и они прошли дальше.

Это было нелегко. «Если так пойдет дальше, сердце у меня не выдержит», — подумала Флик.

Диана и Мод находились в баре. Через окно Флик видела, что они пьют шампанское. Это ее разозлило — выданные УСО тысячефранковые купюры предназначались вовсе не для этого. Кроме того, Диана должна понимать, что ясный ум может понадобиться ей в любую секунду. Но сейчас Флик ничего не могла с этим поделать.

Грета и Джелли сидели на скамейке. Джелли казалась пристыженной — несомненно, потому, что ее жизнь только что спас человек, которого она считала иностранным извращенцем. Флик гадала, изменится ли теперь ее отношение к Грете.

Найдя другую скамейку чуть в стороне, Флик и Руби уселись и стали ждать поезд.

Постепенно на платформе скапливалось все больше и больше народа. Здесь были люди в костюмах, похожие на направляющихся по делам в Париж юристов или местных чиновников, относительно хорошо одетые француженки и немного немцев в форме. Галки, располагавшие деньгами и поддельными продуктовыми карточками, могли покупать в баре пэн нуар и эрзац-кофе.

Поезд прибыл только в одиннадцать часов. Вагоны были переполнены, сошли очень немногие, так что Флик и Руби пришлось стоять, как и Грете с Джелли. Диана и Мод, однако, ухитрились найти свободные места в шестиместном купе с двумя женщинами среднего возраста и двумя жандармами.

Флик беспокоили эти жандармы, так что она устроилась прямо возле купе так, чтобы иметь возможность за ними наблюдать. К счастью, беспокойная ночь в сочетании с выпитым на станции шампанским заставили Диану и Мод заснуть сразу же, как только поезд тронулся с места.

Поезд не спеша тащился по полям и лесам. Через час две француженки вышли, и Флик с Руби поспешно заняли освободившиеся места. Впрочем, Флик почти сразу пожалела об этом поступке — жандармы с удовольствием воспользовались возможностью поболтать с девушками-попутчицами.

Их звали Кристиан и Жан-Мари, обоим на вид было лет двадцать с небольшим. Кристиан — красавчик с вьющимися черными волосами и карими глазами, у Жана-Мари было хитрое, какое-то лисье лицо со светлыми усами. Разговорчивый Кристиан занимал на своей скамейке среднее место, Руби сидела рядом с ним. Флик сидела на противоположной скамейке рядом с Мод, которая спала на плече Дианы.

По их словам, жандармы ехали в Париж, чтобы привезти оттуда преступника. К войне это не имело никакого отношения — преступник был местным жителем, убившим жену и пасынка и сбежавшим в Париж; там его задержали флики, городские полицейские, и он во всем сознался. Жандармы должны были доставить его на суд в Шартр. Словно в доказательство того, что он не врет, Кристиан продемонстрировал Флик наручники, которые должен был надеть на преступника.

В следующий час она узнала о Кристиане все, что можно было узнать. Очевидно, от нее ожидали ответной откровенности, и Флик пришлось усовершенствовать свою легенду, выйдя далеко за рамки основных сведений, которые она заранее заготовила. Для этого потребовалось напрячь воображение, но Флик сказала себе, что это хорошая репетиция перед более жестким допросом.

Поезд проехал Версаль и стал медленно пробираться мимо поврежденного бомбежкой железнодорожного депо в Сен-Кентэн. В этот момент проснулась Мод. Она помнила, что нужно говорить по-французски, но забыла, что якобы не знает Флик.

— Привет, не знаешь, где мы? — обращаясь к ней, сказала она.

Жандармы удивились. Флик сказала им, что они с Руби не имеют отношения к спящим девушкам, и тем не менее Мод обращалась к ней как к подруге.

Сохраняя спокойствие, Флик с улыбкой сказала:

— Мы с вами не знакомы. Наверное, вы приняли меня за свою подругу, которая сидит рядом. Вы еще не до конца проснулись.

Мод нахмурилась, словно говоря «Что за шутки!», но тут она увидела взгляд Кристиана, и до нее наконец дошло, что случилось. На ее лице отразилось удивление, затем она в ужасе прикрыла рукой рот, после чего довольно неубедительно сказала:

— Ну конечно, вы совершенно правы! Прошу прощения.

Однако Кристиан не страдал подозрительностью и, улыбнувшись Мод, сказал:

— Вы проспали два часа. Мы на окраине Парижа, но, как видите, поезд стоит на месте.

Мод одарила его своей самой очаровательной улыбкой.

— Как вы считаете, когда мы приедем?

— Вы слишком многого от меня хотите, мадемуазель. Я всего лишь человек. Один Бог может предсказать будущее.

Мод засмеялась, словно он сказал нечто чрезвычайно мудрое, и Флик немного успокоилась.

Но тут проснулась Диана, которая громко произнесла по-английски:

— Боже мой, голова страшно болит, сколько сейчас времени, черт возьми?

Секунду спустя она заметила жандармов и сразу поняла, что она наделала, — но было уже поздно.

— Она говорит по-английски! — сказал Кристиан.

Руби потянулась к оружию.

— Вы англичанка! — сказал он Диане, затем посмотрел на Мод. — И вы тоже! — Окинув взглядом купе, он понял, что происходит. — Вы все англичанки!

Флик поймала Руби за руку, когда она уже наполовину вытащила пистолет из кармана плаща.

Заметив этот жест, Кристиан посмотрел на Руби, увидел, что у нее в руке, и добавил:

— И вооружены! — Его изумление могло бы показаться комическим, если бы их жизни не угрожала опасность.

— Боже, вот ведь незадача! — сказала Диана.

Поезд дернулся и медленно двинулся вперед.

— Вы все агенты союзников! — понизив голос, сказал Кристиан.

Флик с волнением ждала, что он сделает. Если он достанет оружие, Руби выстрелит, и тогда им всем придется спрыгивать с поезда. Если повезет, они успеют скрыться в близлежащих трущобах прежде, чем гестапо объявит тревогу. Поезд набирал скорость. Может, нужно прыгать сейчас, размышляла Флик, пока он не едет слишком быстро.

Секунды казались ей часами. Наконец Кристиан улыбнулся.

— Желаю удачи! — сказал он, понизив голос до шепота. — Мы вас не выдадим!

Слава Богу, они из числа сочувствующих.

— Спасибо! — с облегчением сказала она.

— Когда начнется вторжение? — спросил Кристиан.

С его стороны было чистейшей наивностью считать, будто тот, кто действительно посвящен в эту тайну, может так легко ее выдать, но Флик, чтобы его не разочаровывать, сказала:

— Со дня на день. Возможно, во вторник.

— Правда? Это замечательно. Да здравствует Франция!

— Я так рада, что вы на нашей стороне! — сказала Флик.

— Я всегда был против немцев. — Кристиан немного набивал себе цену. — По своей работе я смог оказать Сопротивлению несколько ценных услуг — конечно, тайно. — Он похлопал себя по носу.

Флик нисколько ему не поверила. Несомненно, он против немцев — как и большинство французов после четырех лет комендантского часа, плохого питания и старой одежды. Но если бы он действительно работал с Сопротивлением, он не стал бы никому об этом говорить — напротив, он боялся бы того, что люди об этом узнают.

Впрочем, это не имело значения. Важно было то, что он понимал, куда ветер дует, и не собирался выдавать гестапо агентов союзников за несколько дней до вторжения. Слишком велика была возможность, что его за это накажут.

Поезд стал тормозить, и Флик увидела, что они въезжают на вокзал Д’Орсе. Она встала. Кристиан поцеловал ей руку и с дрожью в голосе сказал:

— Вы храбрая женщина. Удачи вам!

Флик первой вышла из вагона. Только-только вступив на платформу, она увидела, как рабочий клеит какой-то плакат, в котором что-то показалось ей знакомым. Она присмотрелась повнимательнее, и сердце ее замерло.

Это был ее собственный портрет.

Она никогда не видела его раньше и вообще не припоминала, чтобы кто-нибудь снимал ее в купальнике. На заднем плане ничего нельзя было разобрать, как будто он был закрашен, так что подсказку было не найти. На плакате было указано ее имя плюс имя одной из ее старых связных, Франсуазы Буле, и сообщалось, что она убийца.

Сделав свою работу, расклейщик поднял ведро с клеем, пачку плакатов и двинулся дальше.

Флик поняла, что ее фотография должна быть развешана по всему Парижу.

Это был страшный удар. Несколько секунд она стояла в оцепенении, не зная, что предпринять, затем овладела собой.

Прежде всего нужно было выбраться с вокзала Д’Орсе. Взглянув в конец платформы, она увидела у турникета контрольно-пропускной пункт. Стоявшие там гестаповцы наверняка видели снимок.

Как же пройти мимо них? Заболтать их не удастся. Если ее узнают, то сразу арестуют, и никакие разговоры не заставят немцев поступить иначе. Смогут ли Галки прорваться с боем? Они могут застрелить людей на КПП, но по всему вокзалу тут полно других плюс французская полиция, которая сначала стреляет, а потом задает вопросы. Это слишком рискованно.

Выход все-таки есть, решила она. Она может передать командование операцией кому-то другому — возможно, Руби, — затем пропустить их вперед себя и в конце концов сдаться. Тогда операция не будет провалена.

Она обернулась. Руби, Диана и Мод уже сошли с поезда. Кристиан и Жан-Мари как раз собирались сойти. Флик вспомнила о наручниках, которые лежали в кармане у Кристиана, и ей пришел в голову безумный план.

Затолкнув Кристиана обратно в вагон, она забралась вслед за ним.

Не уверенный в том, что это шутка, он беспокойно улыбнулся:

— Что такое?

— Взгляните, — сказала она. — Там на стене моя фотография.

Жандармы выглянули из вагона. Кристиан побледнел.

— Боже мой, так вы действительно разведчицы! — сказал Жан-Мари.

— Вы должны меня спасти, — сказала она.

— Но что мы можем? — сказал Кристиан. — Гестаповцы…

— Мне нужно пройти через КПП.

— Но они вас арестуют.

— Нет — если я буду уже арестована.

— Что вы имеете в виду?

— Наденьте на меня наручники. Сделайте вид, что вы меня схватили. Проведите через КПП. Если вас остановят, скажете, что вы ведете меня на авеню Фош, восемьдесят четыре. — Это был адрес штаб-квартиры гестапо.

— И что потом?

— Поймайте такси. Садитесь туда вместе со мной. Потом, когда мы отъедем от вокзала, снимите с меня наручники и высадите на тихой улице. И отправляйтесь туда, куда собирались ехать.

Кристиан был явно испуган. Флик видела, что он всей душой желал бы отказаться, но после его хвастливых слов о Сопротивлении это вряд ли было возможно.

Жан-Мари выглядел гораздо спокойнее.

— Это может получиться, — сказал он. — Они не станут подозревать полицейских в форме.

В этот момент в вагон поднялась Руби.

— Флик! — сказала она. — Там плакат…

— Я знаю. Жандармы собираются провести меня через КПП в наручниках и потом освободить. Если дела пойдут плохо, ты будешь командовать операцией. — Она перешла на английский. — Забудь про железнодорожный туннель, это легенда. Настоящая цель — это телефонная станция в Сан-Сесиле. Но не говори об этом остальным до последнего момента. А теперь приведи их сюда, и поскорее.

Через несколько мгновений все уже собрались в вагоне. Флик объяснила им свой план.

— Если это не сработает, — добавила она, — и меня арестуют, ни в коем случае не стреляйте. На вокзале слишком много полицейских. Если вы начнете перестрелку, то проиграете. В первую очередь — задание. Бросьте меня, уходите с вокзала, перегруппируйтесь в гостинице и двигайтесь дальше. Руби — старшая. Без обсуждений, на это нет времени. — Она повернулась к Кристиану. — Наручники.

Он заколебался.

Флик хотелось крикнуть «Ну давай же, хвастливый трус!», но вместо этого она понизила голос до интимного шепота и произнесла:

— Спасибо, что спасаете мне жизнь… я никогда этого не забуду, Кристиан!

Он вытащил наручники.

— Остальные — идите, — приказала Флик.

Кристиан приковал правую руку Флик к левой руке

Жана-Мари, после чего они сошли с поезда и втроем двинулись по платформе. Кристиан нес чемодан Флик и ее наплечную сумку с автоматическим пистолетом. На КПП была очередь.

— Отойдите в сторону! — громко сказал Жан-Мари. — Пожалуйста, отойдите в сторону, дамы и господа. Дайте пройти. — Как и в Шартре, они направились прямо в начало очереди. Жандармы отдали гестаповцам честь, но не остановились.

Тем не менее командовавший на КПП капитан оторвал взгляд от удостоверения личности, которое в тот момент изучал, и тихо сказал:

— Подождите!

Все трое застыли на месте. Флик понимала, что находится на волосок от смерти.

Капитан пристально посмотрел на нее.

— Это она изображена на плакате.

Кристиан от испуга, казалось, потерял дар речи. Через секунду на вопрос ответил Жан-Мари:

— Да, господин капитан, мы арестовали ее в Шартре.

— Отлично! — сказал капитан. — Но куда вы ее везете?

— Нам приказано доставить ее на авеню Фош, — снова ответил Жан-Мари.

— Вам нужен транспорт?

— Возле вокзала нас ждет полицейская машина.

Капитан кивнул, но не отпустил их, продолжая рассматривать Флик. Ей уже начало казаться, что ее что-то выдает, что в выражении ее лица что-то говорит гестаповцу, что она лишь изображает из себя заключенную.

— Ох уж эти британцы! — наконец сказал он. — Вместо себя они посылают воевать девчонок. — Он недоверчиво покачал головой.

Жан-Мари благоразумно промолчал.

— Идите! — наконец сказал капитан.

Флик с жандармами миновали контрольно-пропускной пункт и вышли на солнечный свет.

Узнав о сообщении от Брайана Стэндиша, Пол Чэнселлор был не просто разгневан — он был в бешенстве.

— Вы меня обманули! — кричал он на Перси Твейта. — Вы специально сделали так, чтобы убрать меня с пути, прежде чем показали его Флик.

— Да, но это казалось лучшим…

— Я здесь командую — вы не имеете права скрывать от меня информацию!

— Я подумал, что вы отменили бы полет.

— Может, и отменил бы — может, я должен был его отменить!

— Но вы бы сделали это из любви к Флик, а не потому, что это было правильно с точки зрения интересов операции.

Здесь он коснулся больного места Пола, поскольку тот скомпрометировал себя как руководитель, переспав с одной из своих подчиненных. Это взбесило его еще больше, но Полу все-таки пришлось сдержать свой гнев.

Они не могли связаться с самолетом, так как полеты над вражеской территорией проходили в режиме радиомолчания, поэтому двое мужчин простояли на аэродроме всю ночь — курили, ходили взад-вперед и тревожились о женщине, которую оба, хоть и по-разному, любили. У Пола в кармане рубашки лежала деревянная французская зубная щетка, которой они с Флик оба пользовались в пятницу утром, после того как вместе провели ночь. Пол не был суеверен, но все время дотрагивался до этой щетки так, словно дотрагивался до Флик, убеждаясь, что с ней все в порядке.

Когда самолет вернулся и пилот рассказал, что Флик заподозрила неладное в Шатель и в конце концов высадилась около Шартра, Пол почувствовал такое облегчение, что едва не расплакался.

Несколько минут спустя Перси позвонили из штаб-квартиры УСО в Лондоне и сообщили, что Брайан Стэндиш желает знать, что случилось. Пол решил ответить, направив ему текст, составленный Флик и привезенный домой ее пилотом. Если Брайан все еще на свободе, он узнает, что Галки приземлились и позднее вступят с ним в контакт, но больше не получит никакой информации, так как он может находиться в руках гестапо.

Тем не менее никто с уверенностью не мог сказать, что именно там произошло. Такая неопределенность была для Пола невыносима. Не важно, каким путем, но Флик все равно отправится в Реймс, и он должен знать, не направляется ли она в ловушку гестапо. Наверняка есть способ проверить, действительно ли Брайан это передает.

Проверочные коды в его сигналах были верны — Перси проверил не один раз. Тем не менее гестапо о них знало и вполне могло вырвать их у Брайана под пыткой. Есть более тонкие методы проверки, сказал Перси, но тут все зависит от девушек на приемной радиостанции. И Пол решил отправиться туда.

Сначала Перси этому сопротивлялся. Оперативникам нельзя появляться в подразделениях связи, говорил он, — это может нарушить работу, от которой зависят сотни нелегалов. Пол проигнорировал его предупреждения. После этого начальник станции заявил, что будет рад, если Пол навестит его, скажем, через две-три недели. «Нет, — сказал Пол, — я имел в виду два-три часа». Он вежливо, но твердо настаивал, в качестве последнего средства угрожая гневом Монти. И все-таки попал в Грендон Андервуд.

В детстве Пол учился в воскресной школе, где столкнулся с одной теологической проблемой. Он обратил внимание на то, в Арлингтоне, штат Виргиния, где Пол проживал с родителями, большинство детей его возраста ложится спать в одно и то же время, в семь тридцать. Это означало, что они молятся одновременно. Когда к небу возносится столько голосов, как же Господь услышит то, что говорит именно он, Пол? Ответ пастора, что Господь все может, его не удовлетворил. Маленький Пол понимал, что это уловка. Этот вопрос беспокоил его много лет.

Если бы он тогда увидел Грендон Андервуд, он бы все понял.

Подобно Господу Богу, Управление специальных операций должно было выслушивать бесчисленное множество сообщений, и часто случалось так, что десятки из них приходили одновременно. Подобно девятилетним арлингтонцам, в половину восьмого вечера становившимся на колени возле своих кроватей, нелегалы в своих тайных убежищах одновременно выстукивали морзянку, и УСО их всех слышало.

Грендон Андвервуд представлял собой еще одно большое поместье, оставленное владельцами и занятое военными. Официально это называлось станцией 53а и представляло собой пост радиоперехвата. На больших пространствах радиоантенны группировались в громадные арки, напоминающие уши Бога, которые прислушивались ко всем сообщениям, поступающим как из норвежской Арктики, так и с пыльного юга Испании. Четыре сотни радистов и шифровальщиков, в основном молодых женщин из КМСП, работали в большом доме и жили в ниссеновских бараках, поспешно возведенных неподалеку.

Пола везде сопровождала начальница смены Джин Бевинс, плотная женщина в очках. Сначала ее ужасало посещение столь важной шишки, представлявшей самого Монти, но Пол улыбался, говорил вежливо, и вскоре она успокоилась. Она провела его в помещение для радиопередач, где рядами сидели около сотни девушек в наушниках, с блокнотами и карандашами. На большой доске были указаны псевдонимы с запланированным временем передачи — известные как «графы» (это слово произносилось на американский манер) — и частоты, которые они должны были использовать. Здесь царила атмосфера предельного напряжения, слышался лишь стук морзянки, когда оператор сообщала, что принимаемый сигнал четкий и ясный.

Джин представила Пола Люси Бриггс, красивой блондинке с йоркширским акцентом — таким сильным, что он понимал ее лишь с трудом.

— Вертолет? — сказала она. — Ну да, я знаю Вертолета — это новенький. Время передачи двадцать ноль-ноль, время приема — двадцать три ноль-ноль. До сих пор не было никаких проблем.

Она не произносила звук «х». Как только Пол это понял, ему сразу стало легче ее понимать.

— Что вы имеете в виду? — спросил он. — С какими проблемами вы обычно сталкиваетесь?

— Ну, некоторые из них неправильно настраивают передатчик, и приходится искать частоту. Потом сигнал может быть слабый, так что плохо слышны буквы и можно принять тире за точки — например, буква «б» очень похожа на «д». Ну и тембр у этих портативных раций всегда плохой, так как они слишком маленькие.

— Вы можете опознать его «почерк»?

Она задумалась.

— Он сделал всего три передачи. В среду он немного нервничал, возможно, потому, что это была его первая передача, но потом темп стал ровным, словно он знал, что у него много времени. Я была довольна — я подумала, что он чувствует себя в безопасности. Знаете, мы ведь за них тревожимся. Мы сидим здесь в тепле и уюте, а они где-то за линией фронта играют в кошки-мышки с треклятым гестапо.

— А вторая передача?

— Это было в четверг, он спешил. Когда они спешат, бывает трудно разобрать, что они имеют в виду — то ли это две точки подряд, то ли короткое тире. Откуда бы он ни передавал, он хочет побыстрее оттуда выбраться.

— А потом?

— В пятницу он ничего не передавал. Но меня это не беспокоило. Они выходят в эфир лишь тогда, когда это и вправду необходимо, — это ведь слишком опасно. Потом он вышел в эфир в воскресенье утром, как раз перед рассветом. Это было экстренное сообщение, но он не паниковал. Собственно, я тогда подумала про себя, что уже успел набить руку. Знаете, сигнал был сильным, ритм ровным, все буквы четкими.

— Может, в тот раз передатчик использовал кто-то другой?

Она снова задумалась.

— Было похоже на него… но пожалуй, что да — это мог быть кто-то другой. А если это был немец, который выдавал себя за него, то все должно было быть четко и ясно — почему бы и нет, ведь им нечего было бояться.

Пол чувствовал себя так, словно пробирается через болото. На каждый заданный вопрос он получал два разных ответа, ему же хотелось чего-то определенного. Каждый раз, когда он думал о том, что может потерять Флик, которая меньше недели назад появилась в его жизни, словно дар богов, ему приходилось подавлять охватывавшую его панику.

На время исчезнувшая Джин теперь вернулась, держа в пухлой руке пачку бумаги.

— Я принесла расшифровку трех сигналов, полученных от Вертолета, — сказала она. Полу импонировала ее спокойная деловитость.

Он посмотрел на первый листок.

— Он пишет не слишком неграмотно, — прокомментировал Пол.

— Дело не в его грамотности, — сказала Джин. — Они всегда ошибаются с азбукой Морзе. Мы заставляем шифровальщиков оставлять ошибки, а не исправлять их, так как они могут иметь какое-то значение.

Вторая радиограмма Брайана, где говорилось о состоянии ячейки «Белянже», была значительно длиннее:

Пол поднял взгляд.

— Здесь гораздо хуже.

— Я же говорила вам, что во второй раз он спешил, — сказала Люси.

Вторая радиограмма на этом не кончалась, в основном следовало детальное описание инцидента в соборе. Пол перешел к третьей:

— Он совершенствуется, — заметил Пол. — Всего одна ошибка.

— Я подумала, что в субботу он был спокойнее, — сказала Люси.

— Или это, или передавал кто-то другой. — Внезапно Пол решил, что нашел способ проверить, работает ли на передатчике сам Брайан или выдающий себя за него гестаповец. Если это сработает, то по крайней мере внесет в дело ясность. — Люси, вы когда-нибудь делаете ошибки при передаче?

— Вряд ли. — Она с беспокойством посмотрела на свою начальницу. — Если новая девушка проявит беспечность, оперативник сразу поднимет страшную бучу. И вполне справедливо. Никаких ошибок быть не должно — у них и без того хватает проблем.

Пол повернулся к Джин.

— Если я составлю сообщение, вы можете его в точности зашифровать? Это своего рода тест.

— Конечно.

Он посмотрел на часы. Было семь тридцать вечера.

— Он должен выйти в эфир в восемь. Сможете сразу отправить ему сообщение?

— Да, — сказала начальница. — Когда он выйдет на связь, мы просто велим ему оставаться на связи, чтобы принять чрезвычайное сообщение сразу после передачи.

Пол присел, немного подумал и написал в блокноте:

Он немного подумал. Это был неразумный запрос, составленный в высокомерном тоне, причем небрежно зашифрованный и переданный. Он показал его Джин. Она нахмурилась.

— Это ужасное сообщение. Мне было бы за него стыдно.

— Как вы думаете, какова бы была реакция агента?

Она сухо засмеялась.

— Он послал бы гневный ответ с несколькими бранными словами.

— Пожалуйста, в точности его зашифруйте и отправьте Вертолету.

— Ну, если вам так нужно… — с беспокойством сказала она.

— Да, пожалуйста.

— Как скажете. — Она унесла листок.

Пол отправился на поиски еды. Как и сама станция, столовая работала двадцать четыре часа в сутки, но кофе был безвкусный, а есть было нечего, кроме черствых сандвичей и высохших пирожных.

Через несколько минут после восьми в столовую вошла начальница.

— Вертолет вышел на связь и сообщил, что пока ничего не получил от Пантеры. Сейчас мы передаем ему чрезвычайное сообщение.

— Спасибо. — Брайану — или гестаповцу — теперь понадобится не меньше часа, чтобы расшифровать сообщение, составить ответ, зашифровать его и отправить. Пол посмотрел на тарелку, думая о том, как у британцев хватает смелости называть это сандвичем — два куска белого хлеба, провонявшего маргарином, и тонкий ломтик ветчины.

И никакой горчицы.

Парижский квартал красных фонарей с его узкими и грязными улицами располагался на небольшом холме за улицей де ла Шапель, недалеко от Северного вокзала. В самом его центре находилась «Ла Шарбо», как называли улицу Шарбоньер. На ее северной стороне, подобно мраморной статуе на свалке, располагался монастырь Ла Шапель. Обитель состояла из крошечной церкви и дома, где жили восемь монахинь, посвятивших свою жизнь помощи самым обездоленным из парижан. Они готовили суп для голодающих стариков, отговаривали отчаявшихся женщин от самоубийства, вытаскивали из канавы пьяных моряков и учили детей проституток читать и писать. Рядом с монастырем находился «Отель де ла Шапель».

Гостиница не была в полном смысле слова борделем, так как проститутки там не жили, но когда оставались свободные номера, хозяйка была не прочь сдавать их по часам размалеванным женщинам в дешевых вечерних платьях, прибывавшим туда с тучными французскими дельцами, воровато оглядывающимися немецкими солдатами или наивными юнцами, настолько пьяными, что глаза у них смотрели в разные стороны.

Войдя в гостиницу, Флик почувствовала громадное облегчение. Жандармы высадили ее в километре отсюда. По пути она дважды видела плакаты со своей фотографией. Кристиан дал ей свой носовой платок, красный в белый горошек, и Флик повязала его на голову, чтобы спрятать светлые волосы. Тем не менее она понимала, что если кто-то станет ее разглядывать, то обязательно узнает. Так что ей ничего не оставалось делать, кроме как опустить глаза и скрестить пальцы. Дорога в гостиницу показалась ей самой длинной в ее жизни.

Хозяйка, полная, дружелюбная женщина в розовом халате, из-под которого проглядывал корсет из китового уса, как догадывалась Флик, когда-то была настоящей красавицей. Однажды Флик уже здесь останавливалась, но хозяйка, кажется, ее не запомнила. Флик назвала ее «мадам», но та попросила называть ее Региной. Без лишних вопросов она взяла у Флик деньги и отдала ей ключ от номера.

Флик уже собиралась подняться в номер, когда увидела в окно Диану и Мод, приехавших на странного вида такси — диване на колесах, прицепленном к велосипеду. Инцидент с жандармами их, кажется, не протрезвил, и такого рода транспорт вызывал у них веселый смех.

— Господи, ну и помойка! — сказала Диана, когда они вошли внутрь. — Разве что мы сможем пойти куда-нибудь поесть.

Во время оккупации парижские рестораны продолжали работать, но значительную часть их клиентов неизбежно составляли немецкие офицеры, так что их по возможности следовало избегать.

— Даже не думай об этом! — раздраженно сказала Флик. — Мы заляжем здесь на несколько часов, затем с рассветом отправимся на Восточный вокзал.

Мод с укоризной посмотрела на Диану.

— Ты же обещала отвести меня в «Ритц»!

Флик с трудом сдержала свой гнев.

— В каком мире ты живешь? — прошипела она, обращаясь к Мод.

— Ладно, не волнуйся!

— Никто отсюда не уйдет! Это понятно?

— Да-да.

— Попозже одна из нас выйдет, чтобы купить еды. Мне нужно пока исчезнуть из поля зрения. Диана, сиди здесь и жди остальных, а Мод пусть заселяется в ваш номер. Дайте мне знать, когда кто-то появится.

Поднявшись по лестнице, Флик наткнулась на молодую негритянку в обтягивающем красном платье и заметила, что у нее прямые черные волосы.

— Подожди, — сказала ей Флик. — Ты не продашь мне свой парик?

— Можешь сама купить его за углом, дорогая, — ответила та и смерила ее взглядом, принимая за проститутку-любительницу. — Но если честно, я бы сказала, что тебе нужен не только парик.

— Я спешу.

Девушка сняла парик, обнажив коротко остриженные черные кудри.

— Я не могу без него работать.

Флик достала из жакета тысячефранковую купюру.

— Купи себе другой.

Она взглянула на Флик совсем по-другому, поняв, что для проститутки у нее слишком много денег. Пожав плечами, негритянка взяла деньги и отдала парик.

— Спасибо, — сказала Флик.

Девушка замешкалась, несомненно, думая о том, сколько еще у Флик таких банкнотов.

— Я и с девушками могу, — сказала она и слегка дотронулась до груди Флик.

— Нет, спасибо.

— Может, ты и твой друг…

— Нет.

Девушка посмотрела на тысячефранковую бумажку.

— Ну, пожалуй, сегодня у меня будет выходной. Удачи, дорогая.

— Спасибо, — сказала Флик. — Удача мне нужна.

Найдя свой номер, она поставила чемодан на постель и сняла жакет. Над раковиной виднелось небольшое зеркало. Флик вымыла руки, затем немного постояла, рассматривая свое лицо.

Зачесав за уши свои короткие светлые волосы, она заколола их булавками, потом надела парик и поправила его. Он был немного велик, но и так сойдет. Черные волосы радикально изменили ее внешность. Тем не менее светлые брови выглядели как-то странно. Флик вытащила из косметички карандаш для бровей и подкрасила их. Вот так гораздо лучше. Она не только выглядела как брюнетка, но и смотрелась гораздо привлекательнее, чем та милая девушка в купальном костюме. У нее был тот же прямой нос и тяжелый подбородок, но это напоминало семейное сходство в остальном непохожих друг на друга сестер.

После этого она достала из карманов жакета свои документы и с величайшей осторожностью заретушировала фотографию, с помощью карандаша для бровей нарисовав слабые линии темных волос и узких темных бровей. Закончив работу, она тщательно изучила фотографию. Вряд ли кто-то смог бы предположить, что она подделана, если только не поскрести ее как следует и не смазать карандашные отметки.

Сняв парик, она сбросила туфли и легла на кровать. Она не спала две ночи, так как одну из них занималась любовью с Полом, а вторую провела на металлическом полу бомбардировщика «гудзон». Теперь, закрыв глаза, она в считаные секунды отключилась.

Она проснулась от стука в дверь. К ее удивлению, было уже темно — она проспала несколько часов.

— Кто там? — подойдя к двери, спросила Флик.

— Руби.

Флик впустила ее в номер.

— Все в порядке?

— Не уверена.

Завесив окна, Флик включила свет.

— Что случилось? — спросила она.

— Все пришли. Но я не знаю, где сейчас Диана и Мод. Их нет в номере.

— Где ты искала?

— В кабинете хозяйки, в соседней маленькой церкви, в баре на другой стороне улицы.

— О Боже! — с отчаянием сказала Флик. — Проклятые идиотки — они уехали.

— Куда же они направились?

— Мод хотела побывать в «Ритце».

Руби не могла в это поверить.

— Не могут же они быть такими дурами!

— Мод может.

— Но я думала, что Диана поумнее.

— Диана влюблена, — сказала Флик. — Думаю, она сделает все, что попросит Мод. И она хочет произвести впечатление на свою любовницу, показав ей шикарные места, показав, что она знает все ходы и выходы в мире высшего общества.

— Говорят, любовь слепа.

— В данном случае любовь просто самоубийственна. Я не могу в это поверить — но готова спорить, что я знаю, куда они уехали. Если они погибнут, так им и надо.

— И что же нам делать?

— Поезжай в «Ритц» и увези их оттуда — если уже не слишком поздно.

Флик надела парик.

— Я не могла понять, почему у тебя потемнели брови, — сказала Руби. — Это эффективно — ты совсем на себя не похожа.

— Вот и хорошо. Возьми с собой пистолет.

В вестибюле Регина подала Флик записку. Адрес был написан рукой Дианы. Открыв ее, Флик прочитала:

Она показала записку Руби, после чего разорвала ее в клочья. Больше всего она злилась на себя. Диану она знала всю жизнь и прекрасно понимала, что она взбалмошна и безответственна. «Зачем я ее взяла?» — спрашивала себя Флик. Потому что других не было — следовал ответ.

Они покинули ночлежку. Флик не хотела пользоваться метро, так как знала, что патрули гестапо стоят на некоторых станциях, а иногда проверки проводят прямо в поездах. Гостиница «Ритц» находилась на Вандомской площади, в получасе быстрой ходьбы от Ла Шарбо. Солнце уже закатилось, на город быстро спускалась ночь. Нужно следить за временем — в одиннадцать часов начинается комендантский час.

Флик гадала, сколько времени понадобится персоналу «Ритца», чтобы позвонить в гестапо и сообщить насчет Дианы и Мод. Там ведь сразу поймут, что с ними что-то не так. По документам они секретарши из Реймса — так что же эти женщины делают в «Ритце»? По стандартам оккупированной Франции они одеты достаточно прилично, но они явно непохожи на типичных клиентов «Ритца» — жен дипломатов из нейтральных стран, подружек дельцов «черного рынка» или любовниц немецких офицеров. Управляющий гостиницей может ничего не сделать, особенно если он настроен против нацистов, но у гестапо есть осведомители во всех крупных гостиницах и ресторанах города, которым как раз и платят за то, чтобы они сообщали о посетителях, рассказывающих неправдоподобные истории. Такого рода подробности вколачивали в головы курсантам во время обучения в УСО — но этот курс обычно длился три месяца, а Диане и Мод было отведено всего два дня.

Флик ускорила шаг.

Дитер страшно устал. За полдня распечатать и распространить тысячу плакатов — для решения этой задачи ему пришлось использовать весь свой запас убеждений и угроз. Там, где это было возможно, он проявлял терпение и настойчивость, там, где это было необходимо, — впадал в дикую ярость. Кроме того, предыдущую ночь он вообще не спал. Нервы были расшатаны, голова болела.

Но когда Дитер вошел в большое многоквартирное здание на Порте де ля Муэтт,[45] выходящее окнами на Булонский лес, его охватило чувство спокойствия. Работа, которую он выполнял для Роммеля, требовала частых поездок по Северной Франции, так что ему нужна была база в Париже, но чтобы получить квартиру именно здесь, пришлось затратить много денег и угроз. Но дело того стоило. Ему нравились темные панели из красного дерева, тяжелые шторы, высокие потолки, изготовленные в восемнадцатом веке серебряные столовые приборы. Он расхаживал по прохладной, полутемной квартире, снова восхищаясь своими сокровищами — маленькой скульптурой Родена, изображающей руку, пастелью Дега, изображающей балерину, надевающую пуанты, первым изданием «Графа Монте-Кристо». Усевшись за кабинетный рояль «Стейнвей», он сыграл медленную версию песни «Я не веду себя плохо»:[46]

До войны эта квартира и большая часть мебели принадлежали одному инженеру из Лиона, который сделал состояние на производстве электротехники, пылесосов, радиоприемников и дверных звонков. Дитер узнал это от соседки — богатой вдовы одного из лидеров французских фашистов в 30-е годы. Инженер был вульгарным типом, говорила она, он нанимал людей для того, чтобы они выбирали ему обои и антиквариат. Красивые вещи были нужны ему только для того, чтобы произвести впечатление на друзей жены. Потом он уехал в Америку, где все вульгарно, говорила вдова, довольная тем, что теперь в этой квартире проживает жилец, который ее действительно ценит.

Дитер снял пиджак и рубашку и смыл парижскую грязь с лица и шеи. После этого он надел чистую рубашку, вставил золотые запонки в отложные манжеты и выбрал серый с серебром галстук. Завязывая его, он включил радио. Из Италии поступали плохие новости. Диктор сообщал, что немцы ведут ожесточенные арьергардные бои. Из этого Дитер заключил, что в ближайшие несколько дней Рим падет.

Но Италия — это не Франция.

Теперь ему придется ждать, пока кто-нибудь не обнаружит Фелисити Клэре. Разумеется, он не мог утверждать, что она обязательно проедет через Париж, но после Реймса это был второй по вероятности город, где она могла появиться. В любом случае ему больше ничего не оставалось делать. Дитер жалел, что нельзя было забрать с собой Стефанию из Реймса, но ей следовало оставаться в доме на рю дю Буа — была вероятность, что кто-то еще из агентов союзников приземлится и найдет дорогу к ее двери. Нужно аккуратно затянуть их в свою сеть. Дитер распорядился, чтобы Мишеля и доктора Буле не пытали в его отсутствие — он еще может найти для них применение.

В ящике со льдом стояла бутылка шампанского «Дом Периньон». Открыв бутылку, он наполнил хрустальный фужер. После этого с ощущением, что жизнь хороша, он сел за стол и принялся читать почту.

Там было письмо от его жены Вальтрауд.

Дитер и забыл о своем дне рождения. Посмотрев на настольные часы «Картье», он увидел дату — 3 июня. Сегодня ему исполнилось сорок лет. Чтобы это отметить, он налил еще один бокал шампанского.

В конверте было еще два послания. Его семилетняя дочь Маргарет, которую все звали Маузи, нарисовала его в форме, стоящего возле Эйфелевой башни. На рисунке он был выше башни — так дети преувеличивают роль своих отцов. Десятилетний сын Руди написал вполне взрослое письмо, старательно выводя темно-синими чернилами закругленные буквы:

Дитер закрыл глаза от боли — он не мог вынести мысли о том, что на город, где живут его дети, падают бомбы. Он проклинал убийц из британских ВВС, хотя прекрасно знал, что немецкие бомбы в это время падают на британских школьников.

Он посмотрел на стоявший на столе телефон, подумав о том, что надо попытаться позвонить домой. Пробиться было нелегко — французская телефонная система перегружена, причем военные заказы обладали приоритетом, так что можно было часами дожидаться, пока выполнят ваш личный заказ. Он все же решил попробовать, внезапно почувствовав острое желание услышать голоса своих детей и убедиться, что они еще живы.

Он протянул руку к трубке, но прежде чем он успел ее коснуться, прозвучал звонок. Он снял трубку.

— Майор Франк слушает.

— Это лейтенант Гессе.

У Дитера зачастил пульс.

— Нашли Фелисити Клэре?

— Нет. Но есть кое-что весьма интересное.

Как-то раз Флик уже бывала в «Ритце» — еще до войны, когда она была студенткой. Вместе с подружкой они накрасились, надели шляпы и прошли внутрь с таким видом, словно делали это каждый день. Сначала они прошлись по внутренней торговой галерее гостиницы, похохатывая над абсурдными ценами на шарфы, авторучки и духи. Потом они уселись в вестибюле, делая вид, будто кого-то ждут, и критиковали наряды женщин, пришедших туда на чай. Сами они не посмели заказать даже стакан воды. В те дни Флик экономила последние копейки на дешевые места в «Комеди франсэз».

Как она слышала, даже во время оккупации владельцы гостиницы пытались вести дела почти как обычно, пусть даже часть номеров была постоянно занята высокопоставленными нацистами. Сегодня у Флик не было перчаток и чулок, но она напудрила лицо и лихо заломила берет; оставалось лишь надеяться, что некоторые из клиентов военного времени также вынуждены идти на подобные компромиссы.

Возле гостиницы на Вандомской площади выстроились в ряд серые военные автомашины и черные лимузины. На фасаде здания горделиво развевались на ветру алые нацистские знамена. Швейцар в цилиндре и красных брюках с сомнением посмотрел на Флик и Руби.

— Вам нельзя войти, — сказал он.

Флик была в светло-голубом костюме, здорово помятом, Руби — в темно-синем платье и мужском плаще. Одеты они были не для «Ритца». Флик попыталась изобразить надменную француженку, беседующую с раздражающим ее лицом низкого звания.

— А в чем дело? — высоко задрав нос, спросила она.

— Этот вход предназначен только для высших военных чинов, мадам. Даже немецкие полковники не могут здесь пройти. Вы должны пройти за угол на рю Камбон и войти через заднюю дверь.

— Как скажете, — с усталой вежливостью ответила Флик, но, по правде говоря, она была довольна, что он не сказал им, что они плохо одеты. Быстро обогнув здание, они нашли там задний вход.

Вестибюль был ярко освещен, бары по обеим сторонам полны людей в вечерних туалетах или в форме. В гуле голосов слышались не столько французские носовые гласные, сколько щелканье и урчание немецких слов. Флик сразу почувствовала себя так, словно попала во вражеское логово.

Она подошла к стойке. Консьерж в пальто с медными пуговицами посмотрел на нее сверху вниз. Решив, что она не немка или богатая француженка, он холодно спросил:

— В чем дело?

— Проверьте, у себя ли в номере мадемуазель Легран, — властно сказала Флик, предположив, что Диана должна использовать фальшивое имя, которое значится в ее документах — Симона Легран. — Мне назначено.

Он смягчился.

— Что передать — кто ее спрашивает?

— Мадам Мартиньи. Я ее сотрудница.

— Хорошо. Собственно, мадемуазель сейчас находится в заднем обеденном зале со своей спутницей. Вероятно, вам следует поговорить со старшим официантом.

Пройдя через вестибюль, Флик и Руби вошли в ресторан, в котором все говорило о красивой жизни: белоснежные скатерти, столовое серебро, свечи и официанты в черном, скользящие по залу с подносами с едой. Глядя на все это, никто бы и не догадался, что половина Парижа сейчас страдает от голода. Флик чувствовала запах настоящего кофе.

Остановившись на пороге, она сразу увидела Диану и Мод, которые сидели за небольшим столом в дальнем конце зала. Как раз в этот момент Диана достала бутылку вина из стоявшего на столе сверкающего ведерка и налила по бокалу себе и Мод. Флик готова была ее задушить.

Она повернулась, чтобы пройти к столику, но на ее пути встал старший официант.

— Да, мадам? — сказал он, выразительно глядя на ее дешевый костюм.

— Добрый вечер, — сказала она. — Мне нужно поговорить вон с той дамой.

Он не сдвинулся с места. Этого маленького человечка было невозможно запугать.

— Может, я передам ей сообщение?

— Боюсь, что нет, это чересчур личное.

— Тогда я передам ей, что вы здесь. Как вас зовут?

Флик со злостью взглянула на Диану, но та не смотрела в ее сторону.

— Меня зовут мадам Мартиньи, — сдавшись, сказала Флик. — Передайте ей, что мне нужно срочно с ней переговорить.

— Хорошо. Соблаговолите подождать здесь.

Флик в отчаянии заскрежетала зубами. Ее переполняло желание броситься вслед за старшим официантом. Тут она заметила, что на нее пристально смотрит сидящий за соседним столом молодой человек в форме майора СС. Встретившись с ним взглядом, она отвела глаза и почувствовала, как к горлу поднимается страх. Может, это всего лишь праздный интерес к ее стычке со старшим официантом? Или он пытается вспомнить, где видел ее раньше, пока еще не замечая связи с плакатом? Или он просто находит ее привлекательной? В любом случае, решила Флик, было бы опасно проявлять активность.

Каждую секунду ей грозила опасность. Флик с трудом подавляла желание повернуться и убежать.

Переговорив с Дианой, старший официант повернулся и поманил Флик.

— Тебе лучше остаться здесь — подходить вдвоем будет слишком подозрительно, — сказала Флик Руби и быстро прошла к столику Дианы.

Ни Диана, ни Мод не выглядят виноватыми, со злостью подумала Флик. Мод была как будто вполне довольна собой, у Дианы был высокомерный вид. Опершись руками о край стола, Флик наклонилась вперед и тихо сказала: — Это чрезвычайно опасно. Сейчас же вставайте и пойдем со мной. Заплатим на выходе.

Она старалась говорить как можно убедительнее, но они пребывали в мире фантазий.

— Будь благоразумна, Флик, — сказала Диана.

Флик это взбесило. Как можно быть такой высокомерной идиоткой?

— Вот глупая корова! — сказала она. — Ты что, не понимаешь, что тебя убьют?

Она сразу же поняла, что прибегать к оскорблениям не стоило.

— Это моя жизнь, — с видом превосходства заявила Диана. — Я готова взять на себя этот риск…

— Ты также ставишь под угрозу нас и всю операцию. Сейчас же вставай!

— Послушай… — За спиной Флик послышался какой-то шум. Диана замолчала и посмотрела туда.

Флик быстро обернулась и ахнула.

У входа стоял хорошо одетый немецкий офицер, которого она видела на площади в Сан-Сесиль. Флик сразу его узнала — высокая фигура в элегантном темном костюме с белым платком в нагрудном кармане.

Она быстро повернулась к нему спиной, молясь о том, чтобы он ее не заметил. Сердце учащенно билось. Оставался неплохой шанс на то, что в темном парике он с первого взгляда ее не узнает.

Флик вспомнила, как его зовут — Дитер Франк. Его фотография была в папках Перси Твейта. Он бывший полицейский детектив. Флик вспомнила примечание на обороте его фотографии: «Один из лучших офицеров в разведывательном аппарате Роммеля, считается крупным специалистом по ведению допросов и беспощадным садистом».

Второй раз за неделю она была достаточно близко, чтобы его застрелить.

Флик не верила в совпадения. На то, что он оказался здесь одновременно с ней, явно была какая-то причина.

Скоро она выяснила, что это за причина. Снова оглянувшись, она увидела, как он быстро идет к ней через зал вместе с четырьмя гестаповцами. Старший официант следовал за ними с выражением ужаса на лице.

Отвернувшись, Флик двинулась к выходу.

Франк прошел прямо к столику Дианы.

Вокруг все внезапно стихло — клиенты замолчали на полуслове, официанты перестали накладывать овощи, сомелье замер на месте с графином кларета в руках.

Флик уже подошла к дверям, где стояла Руби.

— Он собирается их арестовать, — прошептала та. Ее рука потянулась к пистолету.

Флик снова поймала на себе взгляд эсэсовского майора.

— Оставь пушку в кармане, — пробормотала она. — Мы ничего не сможем сделать. Мы можем убрать его и четверых гестаповцев, но мы окружены немецкими офицерами. Даже если мы убьем всех пятерых, остальные нас уничтожат.

Франк о чем-то спрашивал Диану и Мод. Флик не могла разобрать слов. Диана говорила с высокомерным безразличием — как всегда, когда она была не права, Мод ударилась в слезы.

Видимо, Франк спросил у них документы, так как женщины одновременно потянулись к своим сумочкам, стоявшим на полу возле стульев. Франк переместился так, чтобы быть сбоку от Дианы и чуть-чуть сзади, заглядывая ей через плечо, и Флик внезапно поняла, что будет дальше.

Мод достала свои документы, а вот Диана вытащила пистолет. Раздался выстрел, один из одетых в форму гестаповцев сложился пополам и упал. Ресторан взорвался. Женщины завизжали, мужчины бросились на пол. Раздался второй выстрел, вскрикнул еще один гестаповец. Некоторые из посетителей бросились к выходу.

Рука Дианы дернулась в сторону третьего гестаповца. Флик внезапно вспомнила одну сцену: Диана в лесу Сомерсхольма сидит и курит сигарету в окружении мертвых кроликов. Она вспомнила те слова, что сказала тогда Диане: «Ты убийца». И оказалась права.

Но третий выстрел Диане сделать не удалось.

Сохраняя хладнокровие, Дитер Франк обеими руками схватил Диану за руку и ударил ею по краю стола. Она вскрикнула от боли и выронила пистолет. Дитер стащил ее со стула, швырнул лицом вниз на ковер и обоими коленями надавил на поясницу. Завернув ей руки за спину, он надел на Диану наручники, игнорируя стоны, которые она издавала, когда дергал за раненую руку. После этого он встал.

— Уходим отсюда, — сказала Флик, обращаясь к Руби.

В дверях скопилась толпа, охваченные паникой мужчины и женщины стремились все сразу выбраться наружу. Но прежде чем Флик успела сдвинуться с места, молодой эсэсовский майор, который все время пристально на нее смотрел, вскочил на ноги и схватил ее за руку.

— Минуточку! — сказал он по-французски.

Флик охватила паника.

— Отпустите меня!

Он обхватил ее еще крепче.

— Мне кажется, вы знаете этих женщин, — сказал он.

— Нет, не знаю! — Флик попыталась вырваться.

Он обхватил ее за спину.

— Вам лучше остаться здесь и ответить на несколько вопросов.

Раздался еще один выстрел. Женщины закричали, но никто не видел, откуда стреляли. Лицо эсэсовского офицера исказилось от боли. Когда он рухнул на пол, Флик увидела за ним Руби, убирающую пистолет обратно в карман плаща.

Безжалостно работая локтями, они проложили себе дорогу через толпу и вырвались в вестибюль. Все вокруг бежали, так что они не привлекли к себе внимания.

На рю Камбон вдоль тротуара стояли легковые машины, некоторые из них с шоферами, но большинство водителей устремилось к гостинице, чтобы узнать, что происходит. Флик выбрала черный седан «мерседес-203» с запасным колесом на подножке. Она заглянула в салон — ключи были на месте.

— Садись! — крикнула она Руби. Усевшись за руль, она нажала автоматический стартер. Громадный двигатель с урчанием ожил. Она включила первую передачу, резко повернула руль и помчалась прочь от «Ритца». Машина была тяжелая и неповоротливая, но устойчивая — на большой скорости она завернула за угол словно поезд.

Отъехав несколько кварталов, Флик попыталась оценить свое положение. Она потеряла треть группы, включая лучшего стрелка. Подумав о том, не следует ли прекратить операцию, она сразу решила, что нужно продолжать. Возникнет некоторая неувязка — придется объяснять, почему вместо обычных шести в шато придут лишь четыре уборщицы, но она сможет придумать какое-то объяснение. Это означало, что их могут расспросить более тщательно, но она готова пойти на такой риск.

Она бросила машину на улице де ла Шапель. Сейчас они с Руби избавились от непосредственной угрозы. Они быстро пошли к ночлежке. Разыскав Джелли и Грету, Руби привела их в номер Флик, которая рассказала им, что произошло.

— Диану и Мод немедленно допросят, — сказала она. — Дитер Франк — способный и беспощадный следователь, так что мы должны предположить, что они расскажут ему все, что знают — включая адрес этой гостиницы. Это означает, что гестапо может оказаться здесь в любой момент. Мы должны уходить прямо сейчас.

Джелли заплакала.

— Бедная Мод! — сказала она. — Пусть она была глупой коровой, но не заслужила, чтобы ее пытали.

Грета отнеслась к делу более практично:

— Куда мы теперь направимся?

— Мы укроемся в монастыре рядом с ночлежкой. Они всех принимают. Я уже прятала здесь бежавших пленных. Они позволят нам остаться до рассвета.

— И что потом?

— Мы отправимся на вокзал, как и планировалось. Диана сообщит Дитеру Франку наши реальные имена, псевдонимы и вымышленные фамилии. Он объявит в розыск всех, кто ездит под нашими кличками. К счастью, у меня есть запасной комплект документов — с теми же фотографиями, но на другие имена. У гестапо нет фотографий на вас трех, а я сменила внешность, так что на КПП нас не смогут узнать. Тем не менее на всякий случай мы не направимся на вокзал с первыми лучами солнца — мы подождем до десяти часов, когда там будет много народа.

— Диана также расскажет им, какое задание мы должны выполнить, — сказала Руби.

— Она скажет им, что мы собираемся взорвать железнодорожный туннель в Марле. К счастью, наше реальное задание совсем другое. Я рассказала вам всего лишь легенду — для прикрытия.

— Флик, ты все предусмотрела! — с восхищением сказала Джелли.

— Да, — сурово сказала Флик. — Вот почему я до сих пор жива.

Пол уже больше часа сидел в ужасной столовой Грендон Анвдервуда и с беспокойством думал о Флик. Он начинал верить, что Брайан Стэндиш скомпрометирован. Инцидент в кафедральном соборе, тот факт, что Шатель оказалась в полной темноте, и неестественная правильность третьей радиограммы — все это укладывалось в одну схему.

По первоначальному плану Флик должен был встретить в Шатель комитет по приему, состоящий из Мишеля и остатков ячейки «Белянже». Мишель должен был на несколько часов их спрятать, а затем организовать транспорт в Сан-Сесиль. После того как они проникнут в шато и взорвут телефонный узел, он должен был доставить их обратно в Шатель, к самолету. Теперь все изменилось, но Флик по прибытии в Реймс все равно будет нуждаться в транспорте и укрытии, и она будет полагаться в этом на помощь ячейки «Белянже». Но если Брайан скомпрометирован, осталось ли что-нибудь от этой ячейки? Существует ли безопасная явочная квартира? Не находится ли и Мишель в руках гестапо?

В столовую наконец вошла Люси Бриггс.

— Джин просила меня сообщить вам, что ответ Вертолета сейчас расшифровывают. Хотите пойти со мной?

Он последовал за ней в крошечную комнату, служившую кабинетом Джин Бевинс, — как решил Пол, раньше здесь хранилась обувь. Джин держала в руке лист бумаги.

— Я не могу этого понять, — раздраженно сказала она.

Пол быстро пробежал глазами листок.

Пол смотрел на расшифровку в смятении, словно желая, чтобы эти слова трансформировались во что-то менее ужасное, но, разумеется, они оставались теми же самыми.

— Я ожидала, что он придет в бешенство, — сказала Джин. — А он вообще не жалуется, просто любезно отвечает на ваши вопросы.

— Именно так, — сказал Пол. — И все потому, что это не он. — Это сообщение отправил не затюканный оперативник, которому начальство вздумало послать какой-то безумный запрос. Ответ был составлен офицером гестапо, изо всех сил стремящимся сохранить видимость полного спокойствия. Единственной ошибкой было слово «Энфельд» вместо «Энфилд», но даже это предполагало, что составитель — немец, так как в немецком языке слово «фельд» соответствует английскому «филд».[47]

Больше никаких сомнений не было — Флик грозила серьезная опасность.

Пол помассировал виски правой рукой. Оставалось только одно. Операция на грани провала, и он должен ее спасти — и спасти Флик.

Он посмотрел на Джин и поймал ее взгляд, выражавший сострадание.

— Можно от вас позвонить? — спросил он.

— Конечно.

Он набрал Бейкер-стрит. Перси был на месте.

— Это Пол. Я убежден, что Брайана схватили. На его рации работает гестапо.

Джин Бевинс тихо ахнула.

— Вот черт! — сказал Перси. — А без рации мы никак не сможем предупредить Флик.

— Нет, сможем, — сказал Пол.

— Как?

— Организуйте мне самолет. Я отправляюсь в Реймс — сегодня ночью.

Авеню Фош, казалось, было построено для самых богатых людей в мире. Широкая дорога вела от Триумфальной арки к Булонскому лесу, по ее сторонам виднелись орнаментальные сады с внутренними дорогами, ведущими к роскошным домам. Дом номер 84 представлял собой элегантную резиденцию с широкой лестницей, ведущей к пятиэтажному зданию с очаровательными комнатами. Гестапо превратило его в дом пыток.

Сидя в идеально спланированной гостиной, Дитер некоторое время пристально смотрел на замысловато украшенный потолок, затем закрыл глаза, готовясь к допросу. Нужно было полностью напрячь внимание и одновременно приглушить все чувства.

Пытая заключенных, некоторые испытывали наслаждение. Таким был, например, сержант Беккер из Реймса. Они улыбались, когда жертвы кричали, возбуждались, когда наносили им раны, и испытывали оргазм, глядя на их предсмертные муки. Но следователями они были плохими, так как их больше интересовали страдания допрашиваемых, нежели полученная от них информация.

Лучше всех пытали такие люди, как Дитер, которые испытывали к этому процессу глубочайшее отвращение.

Сейчас он представлял себе, как закрывает все двери в своей душе, запирая в шкафу свои эмоции. Он думал о тех двух женщинах как о деталях некоего механизма, который извергнет из себя информацию, как только он догадается, как его нужно включить. Ощутив, как привычное равнодушие опускается на него, словно снежное одеяло, он понял, что готов к допросу.

— Приведи ту, что постарше, — сказал он.

Лейтенант Гессе отправился исполнять приказ.

Дитер пристально наблюдал, как заключенная входит и садится на стул. Короткая стрижка и широкие плечи, одета в костюм, по покрою напоминающий мужской. Правая рука распухла и безвольно висела, женщина поддерживала ее левой рукой — Дитер сломал ей кисть. Ей явно было очень больно, лицо было бледным и блестело от пота, но очертания губ выражали непреклонную решимость.

Дитер заговорил по-французски.

— Все, что происходит в этой комнате, зависит от вас, — сказал он. — Решения, которые вы принимаете, то, что вы скажете, — все это или причинит вам нестерпимую боль, или принесет облегчение. Все полностью зависит от вас.

Она ничего не ответила. Она была испугана, но не паниковала. Ее будет трудно сломать — это он мог сказать уже сейчас.

— Для начала скажите мне, где находится лондонская штаб-квартира Управления специальных операций.

— На Риджент-стрит, 81, — ответила она.

Он кивнул.

— Позвольте мне кое-что объяснить. Я понимаю, что УСО учит своих агентов не молчать во время допроса, а давать фальшивые ответы, которые трудно проверить. Так как я это знаю, я задам вам много вопросов, на которые уже знаю ответы. Таким образом я проверю, лжете ли вы мне. Где находится лондонская штаб-квартира?

— На Карлтон-хаус-террас.

Подойдя, он изо всех сил ударил ее по лицу. Женщина вскрикнула от боли, щека побагровела. Зачастую бывает полезно начинать с пощечины. Боль минимальна, но такой удар является унизительной демонстрацией беспомощности узника и быстро подрывает его мужество.

Однако она посмотрела на него с вызовом.

— Значит, так немецкие офицеры обращаются с дамами?

Она держалась высокомерно и говорила по-французски с аристократическим выговором. Видимо, она что-то вроде аристократки, догадался Дитер.

— С дамами? — презрительно сказал он. — Вы только что застрелили двух полицейских, которые выполняли свой служебный долг. Молодая жена Шпехта стала вдовой, родители Рольфе потеряли единственного сына. Вы не носите военную форму, у вас нет оправданий. Отвечая на ваш вопрос — нет, мы так обращаемся не с дамами, так мы обращаемся с убийцами.

Она отвела взгляд. Этим замечанием он выиграл несколько очков, постепенно подтачивая ее моральный дух.

— Скажите мне вот что, — продолжал он. — Как хорошо вы знаете Флик Клэре?

Ее глаза невольно расширились от удивления. Это сказало Дитеру, что он угадал правильно — эти две входят в группу майора Клэре. Он снова ее поразил.

Тем не менее женщина овладела собой и сказала:

— Я не знаю такого человека.

Он оттолкнул ее левую руку. Она вскрикнула от боли, сломанная рука лишилась своей опоры и повисла. Дитер дернул ее за правую руку. Она громко закричала.

— Скажите на милость, зачем вы устроили ужин в «Ритце»? — спросил он, отпустив ее руку.

Она перестала кричать. Он повторил вопрос.

— Мне нравится тамошняя кухня, — отдышавшись, сказала она.

Она оказалась еще круче, чем он думал.

— Уведите ее, — сказал он. — И приведите вторую.

Девушка помоложе была довольно красива. При аресте она не оказала сопротивления, так что до сих пор выглядела вполне презентабельно — платье не было помято, косметика не пострадала. Судя по ее виду, она была напугана гораздо больше. Дитер задал ей тот же вопрос, что и старшей:

— Зачем вы устроили ужин в «Ритце»?

— Мне всегда хотелось туда попасть, — ответила она.

Он не мог поверить своим ушам.

— И вы не подумали, что это может быть опасно?

— Я считала, что Диана обо мне позаботится.

Итак, вторую зовут Диана.

— А вас как зовут?

— Мод.

Это оказалось подозрительно легко.

— И что же вы делаете во Франции, Мод?

— Мы должны были что-то взорвать.

— Что?

— Не помню. Кажется, это как-то связано с железной дорогой.

Дитер начал подозревать, что его водят за нос.

— Как давно вы знаете Фелисити Клэре? — поинтересовался он.

— Вы имеете в виду Флик? Всего несколько дней. Она очень любит командовать. — Тут ее внезапно осенило. — Хотя она была права — нам не следовало идти в «Ритц». — Она начала плакать. — Я не собиралась делать ничего плохого. Я только хотела хорошо провести время и посмотреть Францию — это все, что я хотела.

— Как называется ваша группа?

— «Черные дрозды», — сказала она по-английски.

Он нахмурился. В отправленной Вертолету радиограмме они назывались Галками.

— Вы уверены?

— Да. Это из-за какой-то поэмы — «Реймсский черный дрозд», кажется. Ой нет — «Реймсская галка», вот как.

Если она не полная дура, то очень хорошо притворяется.

— Как вы думаете, где сейчас Флик?

— Я действительно не знаю, — после долгих раздумий сказала Мод.

Дитер вздохнул от огорчения. Одна слишком упорная, чтобы говорить, другая слишком глупая, чтобы знать что-либо полезное. Кажется, все это затянется дольше, чем он рассчитывал.

Должен же быть какой-то способ ускорить этот процесс! Любопытно, какие у них отношения? Почему доминирующая, мужеподобная женщина рисковала своей жизнью, чтобы устроить этой красивой пустоголовой девице ужин в «Ритце»? «Возможно, у меня дурные наклонности, — сказал он себе, — и все же…»

— Уведите ее, — сказал он по-немецки. — И поместите вместе со второй. Убедитесь, что в помещении есть глазок.

Когда заключенных поместили в камеру, лейтенант Гессе провел Дитера в небольшую комнату, располагавшуюся на чердаке. Там он заглянул в глазок. Женщины сидели бок о бок на краю узкой постели. Мод плакала, а Диана ее утешала. Дитер внимательно наблюдал. Сломанная правая рука Дианы лежала у нее на коленях. Левой рукой она гладила Мод по волосам. Она что-то тихо говорила, но Дитер не мог разобрать слов.

Что у них за отношения? Они товарищи по оружию, близкие подруги… или более того? Наклонившись, Диана поцеловала Мод в лоб. Это ничего особенно не значило. Но тут Диана взяла Мод пальцем за подбородок, повернула ее лицо к себе и поцеловала в губы. Это был жест утешения, но, пожалуй, чересчур интимный даже для близкой подруги. Или нет?

Наконец Диана высунула язык и слизала слезы Мод. Дитеру стало все ясно. Конечно, это не было прелюдией — никто не станет заниматься сексом в подобных обстоятельствах, — но так утешать может только любовница, а не близкая подруга. Диана и Мод лесбиянки. И это решает проблему.

— Снова приведите старшую, — сказал он и вернулся в комнату для допросов.

Когда Диану привели во второй раз, он привязал ее к стулу и сказал:

— Приготовьте электрооборудование. — Он нетерпеливо ждал, пока аппарат для пыток электротоком прикатят на тележке и подключат к розетке. С каждой минутой Флик Клэре все больше от него удалялась.

Когда все было готово, он левой рукой схватил Диану за волосы. Удерживая ее голову, он прикрепил к нижней губе два зажима из крокодиловой кожи.

Он включил ток. Диана закричала. Дитер подождал десять секунд, затем выключил прибор.

Когда рыдания Дианы стали ослабевать, он сказал:

— Я включил его меньше чем на половину мощности. — Это была правда. Он редко использовал полную мощность. Лишь когда пытка продолжалась длительное время и узник отключался, давали полную мощность, чтобы проникнуть в его угасающее сознание. Обычно было уже слишком поздно, так как наступало безумие.

Но Диана этого не знала.

— Не надо! — взмолилась Диана. — Пожалуйста, не надо!

— Вы ответите на мои вопросы?

Она застонала, но не сказала «да».

— Приведите вторую, — сказал Дитер.

Диана ахнула.

Лейтенант Гессе привел Мод и привязал ее к стулу.

— Чего вы хотите? — крикнула Мод.

— Ничего не говори, — сказала Диана. — Так будет лучше.

На Мод была легкая летняя блузка. У нее была отличная фигура и полные груди. Дитер рывком распахнул блузку, пуговицы полетели в разные стороны.

— Пожалуйста! — сказала Мод. — Я вам все скажу!

Под блузкой была надета хлопчатобумажная сорочка с кружевной бахромой. Дитер оторвал верхнюю часть. Мод пронзительно закричала.

Дитер чуть отошел назад, глядя на округлые и крепкие груди Мод. А они красивые, краем сознания отметил он. Должно быть, Диана их любит.

Он вытащил зажимы изо рта Дианы и тщательно закрепил их на маленьких розовых сосках Мод. После этого он повернулся к прибору и положил руку на рукоятку.

— Ладно, — тихо произнесла Диана. — Я все скажу.

Ранним воскресным утром Пол Чэнселлор приземлился на картофельном поле возле деревни Ларок, к западу от Реймса. Никто его не встречал.

При приземлении раненое колено отозвалось острой болью. Стиснув зубы, он неподвижно лежал на земле, дожидаясь, пока боль угаснет. Вероятно, колено будет время от времени досаждать ему до конца жизни. Когда он будет стариком, то будет говорить, что это к дождю, — если доживет до старости.

Через пять минут он смог с трудом подняться на ноги и снять с себя подвесную систему парашюта. Найдя дорогу, он сориентировался по звездам и двинулся вперед, но очень медленно, так как сильно прихрамывал.

По легенде, поспешно подготовленной Перси Твейтом, он был школьным учителем из Эпернэ, находившегося в нескольких километрах к западу. Он ловил попутку на Реймс, чтобы навестить больного отца. Перси выдал ему все необходимые документы, некоторые из них были поспешно подготовлены вчера ночью и доставлены в Темпсфорд на мотоцикле. Хромота прекрасно сочеталась с легендой — раненый ветеран вполне мог быть школьным учителем, тем более что полных сил молодых людей отправляли в трудовые лагеря в Германию.

Попасть сюда было самой простой частью задачи. Теперь он должен найти Флик. Вступить с ней в контакт он может только через ячейку «Белянже». Остается надеяться, что часть ячейки сохранилась и лишь Брайан попал в застенки гестапо. Как и любой из вновь прибывших, он должен связаться с мадемуазель Лема — просто нужно быть чрезвычайно осторожным.

Вскоре после рассвета он услышал шум приближающейся машины. Сойдя с дороги, он спрятался за виноградную шпалеру. Когда источник шума приблизился, Пол понял, что это трактор. Опасности не было — гестаповцы не стали бы ездить на тракторе. Вернувшись на дорогу, он «проголосовал».

За рулем трактора, перевозившего артишоки, сидел мальчишка лет пятнадцати. Кивком указав на ногу Пола, он спросил:

— На войне получили?

— Да, — сказал Пол, а так как французский солдат скорее всего мог получить ранение во время «Битвы за Францию», добавил: — Под Седаном, в сороковом году.

— Я был еще маленьким, — с сожалением сказал мальчик.

— Тебе повезло.

— Подождите, вот вернутся союзники, и тогда увидите кое-какие действия. — Он искоса взглянул на Пола. — Я не могу больше ничего сказать, но вот увидите!

Пол задумался. Может, этот парень состоит в ячейке «Белянже»?

— Но разве у наших людей есть оружие и патроны? — спросил он. Если мальчик вообще что-либо знает, он должен быть в курсе, что в последние несколько месяцев союзники сбросили сюда тонны оружия.

— Мы используем все, что подвернется под руку.

Может, он просто соблюдает осторожность? Нет, решил Пол. Мальчишка фантазирует. Больше Пол ничего не сказал.

Парнишка высадил его в пригороде, и Пол поковылял в город. Место встречи изменилось с крипты кафедрального собора на «Кафе де ла гар», но время осталось прежним — три часа пополудни. Придется долго ждать.

Он отправился в кафе, чтобы позавтракать и оценить обстановку. Когда он спросил черный кофе, пожилой официант удивленно поднял брови, и Пол осознал, что допустил ошибку.

— Пожалуй, не следовало говорить про «черный» кофе, — стремясь ее исправить, поспешно сказал он. — Вероятно, у вас в любом случае нет молока.

Официант улыбнулся:

— К сожалению, нет. — И он ушел.

Пол перевел дыхание. Прошло восемь месяцев с тех пор, когда он находился на нелегальной работе во Франции, и он уже забыл о том непрерывном напряжении, когда нужно выдавать себя за другого.

Все утро он продремал в соборе, затем в час тридцать вернулся в кафе пообедать. К половине третьего кафе опустело, а Пол остался, потягивая эрзац-кофе. В два сорок пять в кафе зашли двое мужчин и заказали пиво. Пол постарался к ним присмотреться. Оба были в старых деловых костюмах и общались на разговорном французском, со знанием дела рассуждая о цветении винограда — чрезвычайно важном периоде, который только что закончился. Вряд ли они могли быть агентами гестапо.

Ровно в три часа дня вошла высокая привлекательная женщина, одетая с неброской элегантностью — на ней были летний костюм из зеленой хлопчатобумажной ткани и соломенная шляпка. На ногах у нее были надеты разные туфли — одна черная, другая коричневая. Видимо, это и есть Буржуазия.

Пол был немного удивлен, ожидая увидеть женщину постарше. Тем не менее это предположение вряд ли имело под собой какие-то основания, так как Флик никогда ее не описывала.

И все равно Пол пока был не готов ей поверить. Поднявшись, он вышел из кафе.

Пройдя на вокзал, он встал у входа, наблюдая за кафе. Его поведение не выглядело подозрительным — как обычно, возле вокзала стояли несколько человек, дожидаясь встречи с друзьями.

Он внимательно наблюдал за клиентами кафе. Вот мимо прошла женщина с ребенком, требовавшим пирожное, а когда они добрались до кафе, мать уступила и вместе с ребенком прошла внутрь. Специалисты по винограду наконец ушли. Вошел какой-то жандарм, который тут же вышел с пачкой сигарет в руке.

Пол начинал верить, что гестаповской ловушки здесь нет. Он не мог заметить никого, внушавшего хотя бы смутные опасения. Смена места встречи позволила сбить гестапо со следа.

Его удивляло лишь одно. Когда Брайана Стэндиша схватили в соборе, его спас друг Буржуазии по имени Шарантон. Где же он? Если он присматривал за ней в соборе, то почему его нет сейчас? Но само по себе это не внушало опасений, а отсутствие Шарантона могло объясняться доброй сотней простых причин.

Женщина с ребенком вышли из кафе. В три тридцать вышла и Буржуазия, которая двинулась по тротуару в сторону от вокзала. Пол последовал за ней по другой стороне улицы. Женщина подошла к маленькому черному автомобилю итальянской конструкции, который во Франции называли «Симка-5». Пол перешел улицу. Женщина села в машину и завела двигатель.

Пол должен был что-то решить. Он не мог быть уверен, что это безопасно, но со всеми своими мерами предосторожности он уже зашел слишком далеко, едва не отменив встречу вообще. В какой-то момент нужно рискнуть — иначе лучше вообще не выходить из дома.

Подойдя к машине со стороны пассажирского сиденья, он открыл дверь.

Она холодно взглянула на него.

— Мсье?

— Помолитесь за меня, — сказал он.

— Я молюсь за мир.

Пол сел в машину.

— Я Дантон, — сказал он, назвавшись своим псевдонимом.

Женщина тронула машину с места.

— Почему вы не заговорили со мной в кафе? — спросила она. — Я увидела вас сразу, как только вошла. Вы заставили меня ждать целых полчаса. Это опасно.

— Я хотел убедиться, что это не ловушка.

Она коротко взглянула на него.

— Вы слышали, что случилось с Вертолетом?

— Да. А где ваш друг, который его выручил, — Шарантон?

Она на большой скорости вела машину на юг.

— Он сегодня работает.

— В воскресенье? И чем же он занимается?

— Он пожарный и сегодня дежурит.

Это все объясняло. Пол быстро перешел к реальной цели своего визита.

— Где Вертолет?

Она покачала головой:

— Не имею понятия. Мой дом — это всего лишь пункт связи. Я встречаю людей и передаю их Моне. Я не должна ничего знать.

— А с Моне все в порядке?

— Да. Он звонил мне в среду днем, справляясь насчет Шарантона.

— А потом?

— Больше не звонил. Но в этом нет ничего необычного.

— Когда вы видели его последний раз?

— Лично? Я вообще никогда его не видела.

— Вы что-нибудь слышали о Пантере?

— Нет.

У Буржуазии нет для него никакой информации, размышлял Пол, пока машина мчалась по предместью. Нужно искать следующее звено цепи.

Машина въехала во внутренний двор высокого здания.

— Заходите — можете немного отдохнуть, — сказала женщина.

Пол вышел из машины. Все как будто было в порядке — Буржуазия пришла туда, куда надо, правильно ответила на пароль, за ней никто не следил. С другой стороны, она не дала ему никакой полезной информации, и он все еще не имел понятия, насколько глубоко противник проник в ячейку «Белянже» и какая опасность грозит Флик. Когда Буржуазия подвела его к входной двери и открыла ее своим ключом, он нащупал в кармане рубашки деревянную зубную щетку — она была сделана во Франции, поэтому ему разрешили взять ее с собой. Когда Буржуазия вошла в дом, Пол, повинуясь внезапному импульсу, вытащил зубную щетку из кармана и уронил на землю как раз перед входной дверью.

Он прошел внутрь.

— Большой дом, — сказал он. Темные старомодные обои и мебель плохо гармонировали с его владелицей. — Вы давно здесь живете?

— Я унаследовала его три или четыре года назад. Я бы заново отделала помещения, но невозможно достать материалы. — Она открыла дверь и предложила ему войти первым. — Проходите на кухню.

Войдя в помещение, Пол увидел двух людей в форме. Оба держали в руках автоматические пистолеты, и оба пистолета были нацелены прямо на него.

Между Парижем и Мо на дороге RN3 машина Дитера проколола шину — в ней торчал согнутый гвоздь. Эта задержка вызвала у него сильное раздражение, и Дитер принялся беспокойно расхаживать вдоль дороги, но лейтенант Гессе поднял машину домкратом и со спокойной уверенностью стал менять колесо. Через несколько минут они снова двинулись в путь.

Из-за инъекции морфия, которую сделал ему Ганс, Дитер сегодня поздно встал, и теперь он с нетерпением наблюдал, как уродливый индустриальный пейзаж постепенно сменяет сельская местность. Он стремился в Реймс. Он расставил там ловушку на Флик Клэре и хотел быть там в тот момент, когда она в нее попадет.

Громоздкая «испано-сюиза» летела по обсаженной тополями, прямой как стрела дороге, вероятно, построенной еще римлянами. В начале войны Дитер считал, что Третий рейх станет чем-то вроде Римской империи, утвердив свою гегемонию во всей Европе и принеся всем своим подданным беспрецедентный мир и процветание. Теперь он уже не был так в этом уверен.

Он беспокоился о своей любовнице. Стефании грозила опасность, причем из-за него. Сейчас всем грозит опасность, твердил он себе. В современной войне все население оказывается на передовой. Лучший способ защитить Стефанию — и его самого, и его семью в Германии — это отразить вторжение. Тем не менее были моменты, когда он проклинал себя за то, что так глубоко вовлек свою любовницу в эту операцию. Он играл в рискованную игру, в которой она занимала уязвимую позицию.

Бойцы Сопротивления не берут пленных. Сами находясь в постоянной опасности, они не испытывают угрызений совести, убивая французов, которые сотрудничают с врагом.

При мысли о том, что Стефанию могут убить, у него в груди все сжалось, дышать стало трудно. Он с трудом представлял себе, как сможет жить без нее. Подобная перспектива казалась ему ужасной, и Дитер понимал, что, видимо, в нее влюбился. Он всегда говорил себе, что она просто красивая куртизанка, которую он использует так, как мужчины всегда используют подобных женщин. Теперь он понимал, что жестоко обманывался, и поэтому еще больше хотел оказаться рядом с ней в Реймсе.

В воскресенье во второй половине дня на дороге было мало машин, так что они двигались довольно быстро.

Когда до Реймса оставалось меньше часа пути, прокололась вторая шина. Дитеру хотелось визжать от отчаяния. Это был еще один согнутый гвоздь. «Может, причина в низком качестве покрышек военного времени? — думал Дитер. — Или французы специально разбрасывают на дороге старые гвозди, зная, что из проходящих здесь десяти машин девять относятся к оккупационным силам?»

Второй запаски не было, так что покрышку требовалось починить. Они вышли из машины и пошли пешком. Километра через полтора им встретился фермерский дом, где большая семья сидела вокруг стола с остатками недоеденного воскресного обеда — с сыром, земляникой и несколькими пустыми бутылками из-под вина. Во Франции сейчас только крестьяне ели досыта. Угрозами Дитер заставил фермера запрячь лошадь в телегу и довезти их до ближайшего городка.

На городской площади находилась единственная бензоколонка, возле которой располагалась авторемонтная мастерская с надписью «Закрыто» на окне. Побарабанив в дверь, они пробудили от послеполуденного сна мрачного гаражиста.[48] Механик завел древний грузовик и куда-то уехал вместе с Гансом.

Дитер устроился в гостиной дома, принадлежащего механику, и стал смотреть на трех маленьких детей, одетых в лохмотья. Жена механика, уставшая от жизни женщина с немытыми волосами, хлопотала на кухне, не предложив Дитеру даже стакана холодной воды.

Дитер снова вспомнил о Стефании. В коридоре он видел телефон.

— Можно от вас позвонить? — заглянув на кухню, вежливо спросил он. — Разумеется, я заплачу.

Она посмотрела на него с враждебностью. — Куда?

— В Реймс.

Она кивнула и отметила время, взглянув на каминные часы.

Соединившись с телефонисткой, Дитер дал ей номер дома на рю дю Буа. Ему сразу же ответил низкий, хриплый голос, повторивший этот номер с провинциальным акцентом. Сразу насторожившись, Дитер сказал по-французски:

— Это Пьер Шарантон.

На другом конце провода голос Стефании произнес:

— Мой дорогой!

Дитер понял, что Стефания в качестве предосторожности отвечала по телефону, имитируя голос мадемуазель Лема. Его сразу охватило чувство облегчения.

— Все в порядке? — спросил он.

— Я поймала тебе еще одного вражеского агента, — холодно сказала она.

У него пересохло во рту.

— Боже мой… ты молодец! И как же это случилось?

— Я подобрала его в «Кафе де ла гар» и привела сюда.

Дитер закрыл глаза. Если бы что-то пошло не так — если бы агент ее в чем-то заподозрил, — она была бы уже мертва.

— А потом?

— Твои люди его скрутили.

Она сказала его. Это означало, что речь шла не о Флик. Дитер был разочарован. Тем не менее его стратегия сработала. Это был уже второй агент союзников, который угодил в ловушку.

— Как он выглядит?

— Молодой человек с хромотой и без половины уха.

— Что вы с ним сделали?

— Он здесь на кухне, на полу. Я собиралась позвонить в Сан-Сесиль, чтобы его забрали.

— Не делай этого. Запри его в подвале — я хочу поговорить с ним до Вебера.

— Где ты?

— В какой-то деревне. У нас тут прокололо шину.

— Приезжай поскорее.

— Я буду у тебя через час или два.

— Хорошо.

— Как ты там?

— Прекрасно.

Дитер желал получить серьезный ответ.

— Нет, как ты в самом деле себя чувствуешь?

— Как я себя чувствую? — Она ответила не сразу. — Обычно ты меня об этом не спрашиваешь.

Дитер немного помолчал.

— Обычно я не заставляю тебя участвовать в поимке террористов.

Ее голос смягчился:

— Я чувствую себя прекрасно. Не беспокойся обо мне.

Он вдруг сообразил, что говорит нечто для себя неожиданное:

— Что мы будем делать после войны?

На другом конце линии удивленно замолчали.

— Конечно, война может продлиться десять лет, — сказал Дитер, — но, с другой стороны, она может закончиться и через две недели, и что же тогда мы будем делать?

Она немного овладела собой, но голос как-то необычно дрожал:

— А что бы ты хотел делать?

— Не знаю, — сказал он, но это его не удовлетворило, и спустя мгновение он выпалил: — Я не хочу тебя терять.

— Ой!

Он ждал, не скажет ли она что-либо еще.

Она не сказала ничего, но на другом конце трубке послышались странные звуки, и Дитер понял, что она плачет. Он и сам чувствовал себя не в своей тарелке. Он взглянул на жену механика, все еще отслеживавшую продолжительность его звонка. С трудом сглотнув, он отвернулся, не желая, чтобы посторонние видели, что он расстроен.

— Скоро я буду у тебя, — сказал он. — Мы еще поговорим.

— Я тебя люблю, — сказала она.

Он взглянул на жену механика — та пристально смотрела на него. «Да черт с ней!» — подумал Дитер.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он и повесил трубку.

Большую часть дня Галки затратили на то, чтобы добраться из Парижа в Реймс.

Все контрольные пункты они прошли без всяких инцидентов. Новые документы работали не хуже старых, никто даже не заметил, что фотография на аусвайсе Флик подретуширована карандашом для ресниц.

А вот поезд все больше опаздывал, по часу простаивая неизвестно где. Сидя в жарком вагоне, Флик прямо-таки сгорала от нетерпения, ощущая, как безвозвратно истекают драгоценные минуты. Правда, причина задержек была ясна — половина путей была разрушена бомбардировщиками США и Великобритании. Когда поезд начинал пыхтеть и двигался вперед, они выглядывали из окон и видели, как аварийные бригады отрезают перекрученные рельсы, убирают разбитые вагоны и укладывают новую колею. Единственным утешением служило то, что подобные задержки должны еще больше раздражать Роммеля, пытающегося разместить войска, призванные отразить вторжение.

В груди застыл холодный, тяжелый комок, каждую минуту ее мысли возвращались к Диане и Мод. Теперь уже их наверняка допросили, вероятно, подвергли пыткам или даже убили. Флик знала Диану всю свою жизнь. О том, что произошло, ей придется рассказать брату Дианы Вильяму. Да и мать Флик расстроится едва ли не меньше Вильяма — она ведь тоже помогала растить Диану.

Возле дороги появились виноградники, затем склады для шампанского, и в начале пятого они наконец прибыли в Реймс. Как и боялась Флик, сегодня проводить операцию было уже слишком поздно. Это означало, что на оккупированной территории придется провести лишние двадцать четыре часа. И это создавало для Флик вполне конкретную проблему — где провести ближайшие двадцать четыре часа?

Здесь вам не Париж. Здесь нет квартала красных фонарей с сомнительными ночлежками, владельцы которых не задают лишних вопросов, и Флик ничего не слышала о том, чтобы поблизости была какая-то обитель, где монахини готовы спрятать любого, кто попросит об убежище. Здесь нет темных переулков, где за мусорными баками спят опустившиеся люди, которых не трогает полиция.

Флик знала три места, где можно было укрыться: городской дом Мишеля, квартира Жильберты и дом мадемуазель Лема на рю дю Буа. К несчастью, любое из них могло находиться под наблюдением — в зависимости от того, насколько глубоко гестапо проникло в ячейку «Белянже». Если расследованием руководит Дитер Франк, следует ожидать худшего.

Тем не менее ничего не оставалось, кроме как пойти и проверить.

— Мы должны снова разделиться на пары, — сказала она остальным. — Группа из четырех женщин — это слишком подозрительно. Сначала пойдем мы с Руби, Грета и Джелли следуют в сотне метров за нами.

Они направились к дому Мишеля, находившемуся недалеко от станции. Собственно, это был семейный дом Флик, но она всегда называла его домом Мишеля. Для четырех женщин здесь вполне хватало места, но гестапо почти наверняка о нем знало: было бы просто удивительно, если бы никто из схваченных в прошлое воскресенье людей под пыткой не выдал бы этот адрес.

Дом находился на оживленной улице с несколькими магазинами. Проходя по тротуару, Флик украдкой заглядывала во все припаркованные здесь машины, тогда как Руби проверяла дома и магазины. Владение Мишеля представляло собой высокое и узкое здание, стоявшее среди элегантных домов постройки восемнадцатого века. Перед домом располагался небольшой дворик, где росла магнолия. Здесь было тихо и спокойно — в окнах никакого движения, на пороге слой пыли.

Пройдя по улице в первый раз, они не заметили ничего подозрительного — ни рабочих, перекапывающих дорогу, ни бдительных продавцов лотерейных билетов за столиками возле бара под названием «У Режи», ни прохожих, читающих газету, прислонившись к телеграфному столбу.

Они перешли на другую сторону. Возле булочной стоял черный «ситроен траксьон авант», в котором спереди сидели двое мужчин в костюмах и со скучающим видом курили.

Флик сразу напряглась. На ней был темный парик, так что она была уверена, что они не узнают в ней девушку с плаката, но сердце все равно забилось чаще. Она поспешно прошла мимо, все время ожидая, что ее окликнут в спину, но этого не произошло. В конце концов она свернула за угол и вздохнула свободнее.

Она пошла тихим шагом. Опасения полностью оправдались — дом Мишеля был для нее бесполезен. В нем отсутствовал черный ход, так как позади этого ряда домов не было проулка. Галки не могли туда войти, не привлекая внимания гестапо.

Она взвесила другие варианты. Если Мишеля не схватили, он, вероятно, до сих пор живет в квартире Жильберты. В здании имеется черный ход. Но квартира очень тесная, четверым ночным гостям там не только будет неудобно, но их могут также заметить другие обитатели этого здания.

Наилучшим местом для ночлега, несомненно, был дом на рю дю Буа. Флик побывала там уже дважды. Это большой дом с множеством спален. Мадемуазель Лема совершенно надежна и не откажется принять нежданных гостей.

Она не один год укрывает у себя британских разведчиков, сбитых летчиков и сбежавших военнопленных. И она может знать, что случилось с Брайаном Стэндишем.

От центра города нужно было идти километра полтора-два. Четыре женщины отправились туда пешком, по-прежнему держась парами в сотне метров друг от друга.

Через полчаса они прибыли на место. Рю дю Буа была тихой окраинной улицей, и группе наблюдения было бы трудно здесь спрятаться. В пределах видимости находилась лишь одна припаркованная машина — «Пежо-201», слишком маленький для гестапо. В машине никого не было.

Флик и Руби сначала просто прошли мимо дома мадемуазель Лема. Все выглядело так, как и прежде. «Симка-5» стояла во дворе, что было необычно лишь в том отношении, что, как правило, она держала машину в гараже. Замедлив шаг, Флик украдкой заглянула в окно, но никого не увидела. Мадемуазель Лема редко использовала эту комнату — это была старомодная передняя гостиная с безупречно протертым пианино и аккуратно взбитыми подушками; дверь туда отпиралась лишь по случаю каких-то формальных визитов. Тайные гости всегда сидели на кухне, в задней части дома, где их никак не могли видеть прохожие.

Проходя мимо двери, Флик заметила, что на земле что-то лежит. Это была деревянная зубная щетка. Не замедляя шага, она нагнулась и подняла ее.

— Тебе нужно почистить зубы? — спросила Руби.

— Она похожа на зубную щетку Пола. — Она была почти уверена, что это и есть зубная щетка Пола, хотя таких во Франции должны быть сотни, если не тысячи.

— Ты думаешь, он может быть здесь?

— Может.

— Но зачем же он приехал?

— Не знаю. Возможно, чтобы предупредить нас об опасности.

Они завернули за угол. Перед тем как снова приблизиться к дому, она подождала Грету и Джелли.

— Сейчас мы пойдем вместе, — сказала она. — Грета и Джелли, постучитесь в парадную дверь.

— Какое счастье — меня уже не держат ноги, — сказала Джелли.

— На всякий случай мы с Руби зайдем сзади. Не говорите ничего о нас, просто дожидайтесь нашего появления.

Они снова пошли по улице, на этот раз все вместе. Флик и Руби вошли в задний двор, прошли мимо «Симки-5» и прокрались к задней стороне дома. Кухня располагалась почти по всей ее ширине, с двумя окнами и дверью посредине. Дождавшись металлического сигнала звонка, она рискнула заглянуть в окно.

Ее сердце замерло.

На кухне находились трое — двое мужчин в форме и высокая женщина с шикарными рыжими волосами, которая явно не могла быть мадемуазель Лема.

За долю секунды Флик успела заметить, что все трое не смотрели в окна, рефлекторно повернувшись к парадной двери.

Затем она снова отшатнулась в сторону.

Голова ее работала быстро. Мужчины, очевидно, сотрудники гестапо. Женщина — предательница-француженка, выдающая себя за мадемуазель Лема. Даже со спины она показалась Флик смутно знакомой — стильная драпировка ее зеленого летнего платья оставила зацепку в памяти.

Флик было совершенно ясно, что явочная квартира провалена, превратившись в ловушку. Бедный Брайан Стэндиш угодил прямо в нее. «Жив ли он теперь?» — подумала Флик.

Ее охватило чувство холодной решимости. Флик вытащила пистолет, Руби последовала ее примеру.

— Три человека, — тихо сказала она Руби. — Двое мужчин и одна женщина. — Она сделала глубокий вдох. Настало время быть безжалостной. — Мужчин мы сейчас убьем, — сказала она. — Хорошо?

Руби кивнула.

Флик поблагодарила небо за то, что Руби столь хладнокровна.

— Мне бы хотелось сохранить женщину в живых, чтобы ее допросить, но мы ее застрелим, если она попытается бежать.

— Ясно.

— Мужчины находятся в левой части кухни. Женщина, вероятно, пойдет к двери. Ты возьмешь это окно, я возьму дальнее. Целься в того, кто к тебе ближе. Стреляй после меня.

Она прокралась вдоль дома и присела на корточках возле второго окна. Дыхание участилось, сердце билось словно паровой молот, но рассуждала она совершенно ясно, как будто играла в шахматы. Сквозь стекло ей до сих пор стрелять не доводилось. Флик решила выстрелить три раза с небольшим интервалом: первый раз, чтобы разбить стекло, второй раз — чтобы убить намеченного гестаповца, третий раз — контрольный. Большим пальцем она сняла пистолет с предохранителя и направила его вверх. Затем выпрямилась и заглянула в окно.

Двое мужчин стояли лицом к двери с пистолетами наголо. Флик нацелилась на ближайшего к ней.

Женщина ходила к парадной двери, но когда Флик заглянула в помещение, она уже вернулась, придержав открытой дверь кухни. Грета и Джелли вошли перед ней, не ожидая, что увидят перед собой гестаповцев. Грета тихо вскрикнула от страха. Им что-то сказали — Флик не слышала, что именно, и Грета с Джелли подняли руки вверх.

Вслед за ними в кухню вошла фальшивая мадемуазель Лема. Увидев ее анфас, Флик сразу поняла, что уже видела ее раньше. Через секунду она вспомнила где. Эта женщина в прошлое воскресенье была с Дитером Франком на площади в Сан-Сесиле. Флик тогда подумала, что она его любовница, но, очевидно, дело обстояло серьезнее.

Через мгновение женщина увидела в окне лицо Флик. Челюсть у нее отвисла, глаза широко раскрылись, и она попыталась рукой показать на то, что она увидела. Мужчины начали поворачиваться.

Флик нажала на спусковой крючок. Выстрел прозвучал одновременно со звоном разбитого стекла. Прочно удерживая пистолет, она выстрелила еще дважды.

Секунду спустя выстрелила Руби.

Мужчины упали на пол.

Распахнув заднюю дверь, Флик вошла в дом.

Молодая женщина уже почти развернулась и бросилась к парадной двери. Флик подняла пистолет, но было уже поздно — в долю секунды женщина оказалась в коридоре, вне поля зрения Флик. Но тут, действуя с изумительной быстротой, к ней бросилась Джелли. Послышался звук падения и треск ломающейся мебели.

Флик подошла к коридору и заглянула туда. Джелли свалила женщину на выложенный плиткой пол. При этом она сломала изящно выгнутые ножки овального столика, разбила стоявшую на нем китайскую вазу и разбросала по сторонам букет засохшей травы. Француженка пыталась встать на ноги. Флик направила на нее пистолет, но стрелять не стала. Демонстрируя удивительно быструю реакцию, Джелли схватила женщину за волосы и стала бить ее головой об пол до тех пор, пока та не перестала сопротивляться.

На женщине были надеты разные туфли — одна черная и одна коричневая.

Повернувшись, Флик посмотрела на лежавших на полу гестаповцев. Оба были неподвижны. Подобрав их оружие, она рассовала его по карманам — враг не должен его использовать.

На какое-то время Галки были в безопасности.

Флик действовала на адреналине. Она знала, что придет время, когда она вспомнит о том, кого сейчас убила. Конец жизни ужасен, его можно отсрочить, но он все равно настанет. Пройдут дни или часы, и Флик будет думать о том, что, может, у этого молодого человека в форме была жена, ставшая вдовой, и дети, оставшиеся без отца. Но сейчас она могла отодвинуть это в сторону и думать только о ходе операции.

— Джелли, проследи за женщиной, — сказала она. — Грета, найди веревку и привяжи ее к стулу. Руби, поднимись наверх и убедись, что в доме никого нет. А я проверю подвал.

Она спустилась в погреб. Там на грязном полу лежал человек, связанный и с кляпом во рту. Кляп закрывал большую часть лица, но было видно, что половина уха у него оторвана.

Вытащив изо рта кляп, она нагнулась и одарила лежавшего долгим, страстным поцелуем.

— Добро пожаловать во Францию!

Он усмехнулся:

— Это наилучший прием, которого только можно ожидать.

— У меня твоя зубная щетка.

— Я уронил ее в последний момент, так как не был окончательно уверен в этой рыжей.

— Это немного усилило мои подозрения.

— Ну и слава Богу.

Она вытащила маленький острый нож и стала разрезать связывавшие его веревки.

— Как ты сюда попал?

— Прошлой ночью выбросился на парашюте.

— За каким чертом?

— Рация Брайана явно находится под контролем гестапо. Я хотел тебя об этом предупредить.

Она крепко его обняла.

— Я так рада, что ты здесь!

Он обнял ее и поцеловал.

— В таком случае я тоже рад.

Они поднялись наверх.

— Посмотрите, кого я нашла в погребе, — сказала Флик.

Все ждали инструкций. Флик ненадолго задумалась.

После стрельбы прошло уже пять минут. Соседи должны были услышать выстрелы, но сейчас мало кто из французов поспешит звонить в полицию — боятся, что им устроят допрос в гестапо. Тем не менее не стоит бессмысленно рисковать — нужно убраться отсюда как можно скорее.

Она обратила внимание на привязанную к стулу фальшивую мадемуазель Лема. Флик знала, как ей следует поступить, и ее сердце сжималось от этой перспективы.

— Как вас зовут? — спросила она женщину.

— Стефания Винсон.

— Вы любовница Дитера Франка?

Она побледнела как полотно, но смотрела с вызовом, и Флик подумала о том, как она красива.

— Он спас мне жизнь.

Так вот чем Франк завоевал ее лояльность, подумала Флик. Но разницы тут никакой нет — предатель есть предатель, каковы бы ни были его мотивы.

— Вы привели Вертолета в этот дом, чтобы его тут схватили.

Она ничего не ответила.

— Вертолет жив?

— Я не знаю.

Флик указала на Пола.

— Его вы тоже сюда привели. Вы помогли бы гестапо всех нас схватить. — Когда она думала об угрозе для Пола, в ее голосе звучал гнев.

Стефания опустила взгляд.

Обойдя стул сзади, Флик вытащила пистолет.

— Вы француженка, а сотрудничаете с гестапо. Вы могли нас всех убить.

Остальные, понимая, что сейчас случится, отошли в сторону, чтобы не оказаться на линии огня.

Стефания не могла видеть пистолет, но понимала, что происходит.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — прошептала она.

— Если мы оставим вас здесь, — сказала Флик, — вы сообщите Дитеру Франку, сколько нас, опишете нас и поможете ему схватить нас, чтобы подвергнуть пыткам и убить… разве не так?

Стефания не ответила.

Флик направила пистолет ей в затылок.

— Вы можете чем-то оправдать свою помощь врагу?

— Я сделала то, что должна была сделать. Разве не так следует поступать?

— Именно так, — сказала Флик и дважды нажала на спусковой крючок.

Выстрел громом прозвучал в замкнутом пространстве. Из лица женщины брызнул фонтан крови и чего-то еще, капли упали на ее элегантное зеленое платье, и она беззвучно осела вперед.

Джелли вздрогнула, Грета отвернулась. Побледнел даже Пол. Ничего не выражало лишь лицо Руби.

Секунду все молчали.

— Надо выбираться отсюда, — сказала Флик.

Лишь в шесть часов вечера Дитер припарковался возле дома на рю дю Буа. После долгого путешествия его небесно-голубая машина была покрыта пылью и мертвыми насекомыми. Когда он вышел из машины, вечернее солнце спряталось за тучку, и пригородная улица погрузилась в тень. Дитер поежился.

Он снял защитные очки — он ехал с открытым верхом — и разгладил пальцами волосы.

— Пожалуйста, подожди меня здесь, Ганс, — сказал Дитер. Он хотел встретиться со Стефанией наедине.

Открыв ворота и войдя в палисадник, он заметил, что машина мадемуазель Лема исчезла. Дверь гаража была открыта, сам гараж пуст. Стефания взяла машину? Но куда она могла поехать? Она должна была ждать его здесь, под охраной двоих гестаповцев.

Пройдя по дорожке к дому, он потянул за шнурок звонка. Его звук скоро затих, но в доме по-прежнему царила странная тишина. Дитер заглянул через окно в переднюю гостиную, но там, как всегда, было пусто. Он позвонил снова. Опять никакого ответа. Он наклонился, чтобы заглянуть в щель почтового ящика, но увидел совсем немного: часть лестницы, картину с изображением горного пейзажа в Швейцарии, и полуоткрытую дверь в кухню. И никакого движения.

Дитер взглянул на соседний дом и увидел, как там опускается штора и кто-то поспешно отходит от окна.

Обойдя вокруг дома, он через задний двор прошел в сад. Два окна были разбиты, задняя дверь стояла открытой. Дитера охватил страх. Что там произошло?

— Стефания! — позвал он. Никакого ответа.

Он вошел в кухню.

Сначала он не понял, на что смотрит. К кухонному стулу обычной бельевой веревкой был привязан какой-то сверток, похожий на женское тело с отвратительным месивом сверху. Через секунду опыт, полученный в полиции, подсказал ему, что отвратительное месиво — это простреленная человеческая голова. Затем он увидел, что на мертвой женщине надеты разные туфли — одна черная, одна коричневая, и понял, что это Стефания. Издав мучительный стон, он закрыл глаза руками и, рыдая, медленно опустился на колени.

Через минуту Дитер с трудом отвел руки от глаз и заставил себя снова взглянуть на тело. Оставшийся в нем детектив отметил капли крови на юбке и пришел к выводу, что Стефанию застрелили сзади. Возможно, это было гуманно — она могла не выдержать, зная, что сейчас умрет. Стреляли дважды, подумал он. Большие выходные отверстия обезобразили ее милое лицо, уничтожили глаза и нос, чувственные губы были окровавлены, но остались целыми. Если бы не туфли, он бы ее не узнал. Глаза Дитера наполнились слезами, он с трудом различал облик Стефании.

Ощущение утраты пронзало его словно пуля. Никогда в жизни он не испытывал такого шока, как сейчас, когда ее потерял. Она больше не посмотрит на него своим гордым взглядом, на нее больше не будут оглядываться в ресторанах, он больше никогда не увидит, как она натягивает чулки на свои безупречные ноги. Ее стиль и ее разум, ее страхи и ее желания — все это было уничтожено, вычеркнуто из жизни, закончилось. Ему казалось, что это его застрелили, что он утратил часть самого себя.

Он прошептал ее имя — по крайней мере хоть это у него еще осталось.

И тут он услышал сзади чей-то голос.

Дитер испуганно вскрикнул.

Звук повторился снова — бессловесный, но явно человеческий голос. Дитер вскочил на ноги, повернулся и вытер слезы. Только сейчас он заметил лежавших на полу людей в форме — это были телохранители Стефании. Они не смогли ее защитить, но по крайней мере отдали свои жизни, пытаясь это сделать.

Или один из них.

Один лежал неподвижно, но другой пытался заговорить. Это был молодой парень девятнадцати или двадцати лет, черноволосый, с небольшими усиками. Его форменная фуражка валялась рядом на покрытом линолеумом полу.

Дитер пересек помещение и опустился на колени рядом с раненым, отметив выходные отверстия у него на груди — его застрелили сзади. Гестаповец лежал в луже крови, голова его дергалась, а губы шевелились. Дитер приложил к ним ухо.

— Воды! — прошептал раненый.

Он умирает от кровопотери — перед концом они всегда просят воды. Дитер такое уже видел, когда воевал в пустыне. Он нашел чашку, наполнил ее водой из-под крана и поднес к губам умирающего. Тот выпил ее всю, вода капала с подбородка на окровавленный китель.

Дитер знал, что нужно позвонить врачу, но он должен был выяснить, что здесь произошло. Если промедлить, то раненый может умереть, так и не рассказав того, что знает. Дитер колебался всего секунду. Этот человек не представляет особой ценности. Дитер сначала его опросит, а потом вызовет врача.

— Кто это был? — спросил он и снова наклонил голову, чтобы услышать шепот умирающего.

— Четыре женщины, — хрипло произнес тот.

— Галки, — с горечью сказал Дитер.

— Две зашли спереди… две сзади.

Дитер кивнул. Он уже мог представить, как развивались события. Стефания пошла к парадной двери, чтобы впустить посетителей. Гестаповцы стояли наготове, глядя в сторону коридора. Террористы пробрались к кухонным окнам и застрелили их сзади. А потом…

— Кто убил Стефанию?

— Воды…

Дитер усилием воли подавил прилив нетерпения. Подойдя к раковине, он вновь наполнил чашку и снова поднес ее к губам умирающего. И снова тот все выпил и вздохнул с облегчением, но вздох сразу перешел в предсмертный стон.

— Кто убил Стефанию? — повторил Дитер.

— Та, которая поменьше, — сказал гестаповец.

— Флик, — сказал Дитер, и сердце его наполнилось желанием отомстить.

— Мне очень жаль, господин майор… — прошептал умирающий.

— Как это случилось?

— Быстро… очень быстро.

— Расскажите.

— Они ее связали… сказали, что она предательница… приставили пистолет к затылку… потом ушли.

— Предательница? — спросил Дитер.

Раненый кивнул.

Дитер подавил рыдание.

— Она никогда никого не убивала выстрелом в затылок, — горестно прошептал он.

Но гестаповец его уже не слышал. Губы его застыли, дыхание прервалось.

Дитер протянул правую руку и осторожно закрыл ему глаза.

— Покойся с миром, — сказал он.

Затем, не поворачиваясь лицом к женщине, которую любил, он направился к телефону.

Втиснуть пятерых в «Симку-5» оказалось непросто. Руби и Джелли уселись на крошечном заднем сиденье. Пол вел машину. Грета заняла пассажирское сиденье, а Флик устроилась у нее на коленях.

В нормальной обстановке это вызвало бы у них смех, но сейчас у них было мрачное настроение. Они только что убили трех человек, их чуть не захватило гестапо. Теперь они были сверхбдительны и сверхнасторожены, готовые мгновенно реагировать на все, что может случиться. Кроме того, как выжить, их сейчас ничего больше не интересовало.

Флик направила Пола на улицу, параллельную той, где жила Жильберта. Флик хорошо помнила, как ровно семь дней назад приезжала сюда с раненым мужем. Она велела Полу припарковаться в конце переулка.

— Жди здесь, — сказал она. — Я проверю, все ли там в порядке.

— Ради Бога, поскорей! — сказала Джелли.

— Задерживаться не стану. — Выйдя из машины, Флик побежала к двери в стене — по аллее, мимо задней стороны фабрики. Быстро пройдя сад, она проскользнула в задний вход здания. Коридор был пуст, все вроде было тихо. Флик осторожно поднялась по лестнице на чердачный этаж.

Возле квартиры Жильберты она остановилась. То, что она увидела, наполнило ее смятением. Распахнутая настежь дверь была сломана и нелепо висела на одной петле. Флик прислушалась, но ничего не услышала. Что-то подсказывало ей, что налет был совершен уже несколько дней назад. Она осторожно вошла внутрь.

Здесь виднелись следы обыска. В маленькой гостиной кушетки были сдвинуты с места, дверцы стоявшего в углу кухонного шкафа остались открытыми. Заглянув в спальню, Флик увидела там похожую картину. Из комода были выдвинуты ящики, гардероб открыт, кто-то явно становился на кровать в грязных ботинках.

Подойдя к окну, она выглянула на улицу. Напротив здания стоял черный «ситроен траксьон авант», на передних сиденьях которого сидели двое мужчин.

Это плохая новость, в отчаянии подумала Флик. Кто-то заговорил, и Дитер Франк выжал из этого все возможное. Он старательно прошел по следу, который сначала привел его к мадемуазель Лема, затем к Брайану Стэндишу и, наконец, к Жильберте. А Мишель? Он тоже в заключении? Это казалось вполне возможным.

Она подумала о Дитере Франке. Когда она впервые увидела составленную МИ-6 его короткую биографию на оборотной стороне снимка, то почувствовала прилив страха. Теперь она понимала, что тогда испугалась не слишком сильно. Он умен и настойчив. Он едва не поймал ее в Ла Шатель, он заклеил весь Париж плакатами с ее изображением, он схватил и допросил ее товарищей — одного за другим.

Флик видела его дважды, хотя и очень коротко. Она постаралась восстановить в памяти его лицо. Его взгляд отличается умом и энергией — плюс настойчивостью, которая может легко перейти в безжалостность. Флик была уверена, что сейчас он идет по ее следу, — необходимо проявлять исключительную бдительность.

Она посмотрела на небо. До темноты еще около трех часов.

Она поспешно спустилась по лестнице и через сад прошла к стоявшей на соседней улице «Симке-5».

— Ничего хорошего, — втиснувшись в машину, сказала она. — В квартире был обыск, а гестапо следит за фасадом.

— Черт! — сказал Пол. — Куда теперь пойдем?

— Я знаю еще одно место, — сказала Флик. — Поехали в город.

Сколько они еще смогут использовать «Симку-5»? — размышляла Флик, прислушиваясь к гулу крошечного двигателя, который с напряжением тащил вперед перегруженную машину. Если тела на рю дю Буа найдут в течение часа, то сколько времени пройдет до того момента, когда гестапо и полиция Реймса начнут искать машину мадемуазель Лема? У Дитера нет возможности связаться с теми, кто сейчас дежурит на улицах, но с наступлением новой смены они будут извещены. А Флик не знала, когда на дежурство должна заступить ночная смена. Получалось, что времени у нее почти не осталось.

— Поезжай на станцию, — сказала она. — Оставим машину там.

— Хорошая мысль! — сказал Пол. — Может, они решат, что мы покинули город.

Флик пристально наблюдала за улицами — не появятся ли там военные «мерседесы» или черные гестаповские «ситроены». Когда они проезжали мимо двух патрулирующих улицу жандармов, она задержала дыхание. Тем не менее до центра города они добрались без всяких инцидентов. Пол припарковал автомобиль возле железнодорожной станции, и все поспешно выбрались из уличающей их машины.

— Я должна сделать это одна, — сказала Флик. — А вы пока идите в собор и ждите меня там.

— Я сегодня уже столько времени провел в церкви, что все мои грехи уже несколько раз отпущены, — сказал Пол.

— Можешь помолиться за то, чтобы нам было где переночевать, — сказала Флик и поспешила прочь.

Она вернулась на улицу, где жил Мишель. В сотне метров от его дома находился бар «У Режи». Флик вошла внутрь. Владелец бара, Александр Режи, сидел за стойкой и курил. Он кивнул в знак приветствия, но ничего не сказал.

Она вошла в дверь с надписью «Туалеты», прошла по короткому коридору и открыла дверь, напоминающую дверь стенного шкафа. За ней начиналась крутая лестница, на вершине которой находилась тяжелая дверь с глазком. Флик постучала в нее и стала так, чтобы ее лицо было видно через глазок. Секунду спустя дверь открыла Меме Режи — мать владельца бара.

Флик вошла в большую, плохо обставленную комнату с забитыми окнами. На полу лежали циновки, стены были окрашены в коричневый цвет, а с потолка свисали несколько лампочек без абажуров. В конце комнаты стояла рулетка, за большим круглым столом группа мужчин играла в карты, в другом конце находился бар. Это был нелегальный игровой клуб.

Мишель любил играть в покер по-крупному, к тому же ему нравились сомнительные компании, так что он иногда приходил сюда провести вечер. Флик сама никогда не играла, но иногда сидела и наблюдала за игрой. Мишель говорил, что она приносит ему удачу. Здесь вполне можно было спрятаться от гестапо, и Флик надеялась, что найдет Мишеля здесь, но, оглядев всех присутствующих, была разочарована.

— Спасибо, Меме! — сказала она матери Александра.

— Рада вас видеть. Как ваши дела?

— Прекрасно. Вы не видели моего мужа?

— Ах, милый Мишель! К сожалению, сегодня не видела. — Люди здесь не знали, что Мишель участвует в Сопротивлении.

Подойдя к бару, Флик села на табурет и улыбнулась барменше — средних лет женщине с яркой губной помадой. Это была Иветта Режи, жена Александра.

— У вас есть скотч?

— Конечно, — сказала Иветта. — Для тех, кто может себе это позволить. — Она достала бутылку «Дьюарз вайт лейбл» и налила порцию.

— Я ищу Мишеля, — сказала Флик.

— Я не видела его уже где-то с неделю, — сказала Иветта.

— Черт! — Флик сделала глоток. — Я немного подожду — может, он появится.

Дитер был в отчаянии. Флик оказалась слишком умной, избежав его ловушки. Она была где-то в Реймсе, но он не мог ее найти.

Он больше не мог следить за реймсскими участниками Сопротивления в надежде, что она выйдет на контакт с кем-нибудь из них, так как теперь все они находились в заключении. Дом Мишеля и квартиру Жильберты Дитер держал под наблюдением, но он был уверен, что Флик слишком хитра, чтобы ее мог обнаружить средний гестаповский «наружник». По всему городу были расклеены плакаты с ее изображением, но она уже явно изменила внешность — обесцветила волосы или еще что-нибудь в этом духе, так как никто не сообщал, что ее видел. Она переиграла его по всем пунктам.

Ему требовалась какая-то оригинальная идея.

И он нашел такую идею — по крайней мере ему так казалось.

Сейчас Дитер сидел на велосипеде, стоявшем на обочине дороги в центре города, недалеко от театра. На нем были защитные очки, берет и грубый хлопчатобумажный свитер, брюки были заправлены в носки. В таком виде он был совершенно неузнаваем. Никто не стал бы его подозревать — гестапо не ездит на велосипедах.

Дитер смотрел в конец улицы, щуря глаза в лучах вечернего солнца. Он ждал черный «ситроен». Он взглянул на часы — машина должна появиться с минуты на минуту.

На другой стороне улицы за рулем разбитого старого «пежо», срок службы которого давно подошел к концу, сидел Ганс Гессе. Двигатель машины работал — Дитер не хотел рисковать тем, что в нужный момент он не заведется. Ганс тоже замаскировался — на нем были стоптанные ботинки и мешковатый костюм, которые носили французы, а также солнечные очки и кепка. До этого он никогда не делал ничего подобного, но принимал приказы Дитера с неколебимым стоицизмом.

Дитер тоже никогда не делал ничего подобного и не имел понятия, что из этого выйдет. Все может сорваться — и все может случиться.

Дитер планировал нечто совершенно безрассудное, но что ему было терять? Во вторник будет полнолуние, и Дитер не сомневался, что союзники готовы к вторжению. Флик — это такой приз, из-за которого можно пойти на серьезный риск.

Но сейчас его больше всего занимала не победа в войне. У него не было будущего, и его не слишком волновало, кто станет править Европой. Он постоянно думал о Флик Клэре. Она разрушила его жизнь, она убила Стефанию. Он хотел найти Флик, схватить ее и отвезти в подвал шато. Там он вкусит всю сладость мести. Дитер постоянно фантазировал о том, как он будет ее пытать — стальные прутья раздробят ее мелкие кости, аппарат для пытки электротоком будет включен на максимум, инъекции вызовут мучительные приступы тошноты, ледяные ванны вызовут конвульсии и заморозят кровь в ее пальцах. Уничтожение сети Сопротивления и отражение атаки союзников стали для него всего лишь элементом наказания Флик.

Но сначала нужно было ее найти.

В отдалении он увидел черный «ситроен».

Дитер пристально вглядывался в машину — та или не та? Это была двухдверная модель того типа, который всегда использовался для перевозки заключенных. Дитер попытался заглянуть внутрь — ему показалось, что там четыре человека. Видимо, это именно та машина, которую он ждал. Машина приблизилась, и Дитер увидел сзади красивое лицо Мишеля, которого охранял гестаповец в форме. Дитер напрягся.

Он был рад, что в свое время приказал не пытать Мишеля в его отсутствие, иначе подобная схема была бы невозможна.

Когда «ситроен» поравнялся с Дитером, Ганс внезапно выехал с обочины на дорогу и врезался в гестаповскую машину.

Раздался звон металла и хруст бьющегося стекла. Двое гестаповцев выскочили из «ситроена» и на плохом французском принялись орать на Ганса — якобы не замечая, что их третий коллега вроде бы разбил себе голову и лежит без сознания рядом с заключенным.

Наступил критический момент, подумал Дитер, нервы его были натянуты как струна. Заглотает ли Мишель наживку? Дитер пристально наблюдал за развернувшейся сценой.

Мишель далеко не сразу оценил открывшуюся перед ним возможность — Дитер уже было решил, что он на это не способен, но затем до него все-таки дошло. Перегнувшись через передние сиденья, Мишель связанными руками открыл дверную защелку, распахнул дверь, опустил сиденье и выбрался наружу.

Мишель посмотрел на двоих гестаповцев, все еще споривших с Гансом, — они стояли к нему спиной. Он повернулся и быстро пошел прочь. Выражение его лица говорило о том, что он не может поверить в такую удачу.

Дитер торжествовал — его план сработал.

Он поехал вслед за Мишелем.

Ганс двинулся за ними пешком.

Однако Дитер проехал на велосипеде всего несколько метров; обнаружив, что догоняет Мишеля, он спешился и повел велосипед рядом с собой. Мишель завернул за первый же угол. Он слегка прихрамывал после ранения, но все же шел быстро, низко опустив связанные руки, чтобы вызывать меньше подозрений. Дитер скрытно следовал за ним, иногда пешком, иногда на велосипеде, там, где это возможно, отступая назад или скрываясь за высокими автомобилями. Мишель периодически оглядывался, но не делал систематических попыток оторваться. Очевидно, он не имел представления, что все это подстроено.

Через несколько минут Ганс по предварительной договоренности обогнал Дитера, и теперь уже Дитер следовал за Гансом. Затем они снова поменялись.

Куда же идет Мишель? По разработанному Дитером плану тот должен был привести его к другим участникам Сопротивления, с тем чтобы можно было снова напасть на след Флик.

К удивлению Дитера, Мишель направлялся к своему дому, располагающемуся возле кафедрального собора. Неужели он не подозревает, что его дом находится под наблюдением? Тем не менее Мишель свернул на свою улицу, но направился не к себе домой, а в бар через дорогу, называвшийся «У Режи».

Дитер прислонил свой велосипед к стене следующего здания, у пустого магазина с выцветшей вывеской «Шаркутери».[49] Несколько минут он выжидал — на тот случай, если Мишель немедленно оттуда выйдет, но когда стало ясно, что Мишель там задержится, Дитер вошел внутрь.

Он собирался просто убедиться, что Мишель все еще там, — надеясь, что берет и защитные очки не дадут его узнать. В качестве предлога он купит пачку сигарет и вернется на улицу. Однако Мишеля нигде не было видно. Дитер застыл в недоумении.

— Да, мсье? — сказала барменша.

— Пива, — сказал Дитер. — И чек. — Он надеялся, что если он сведет свое пребывание к минимуму, то барменша не заметит его легкий немецкий акцент и примет за велосипедиста, остановившегося, чтобы утолить жажду.

— Сию минуту.

— А где здесь туалет?

Барменша указала на дверь в углу. Дитер прошел туда, но в мужском туалете Мишеля не было. Дитер рискнул заглянуть в женский туалет — там тоже было пусто. Открыв дверь, напоминающую дверь стенного шкафа, он обнаружил, что за ней находится лестница. Он поднялся по ступенькам. Наверху находилась тяжелая дверь с глазком. Он постучал в нее, но ответа не последовало. Он прислушался, но ничего не услышал — впрочем, дверь была слишком толстая. Он был уверен, что с другой стороны кто-то есть и смотрит на него в глазок, видя, что это не постоянный клиент. Он попытался изобразить, будто по ошибке забрел сюда в поисках туалета, — почесал голову, пожал плечами и спустился вниз по лестнице.

Черного хода в здании как будто не было. Дитер был уверен, что Мишель здесь, в запертом помещении на верхнем этаже. Но что это дает?

Он отошел с бокалом за столик, чтобы барменша не попыталась с ним заговорить. Пиво было водянистым и безвкусным — за время войны качество пива упало даже в Германии. Он заставил себя его допить и вышел.

Ганс стоял на другой стороне улицы, разглядывая витрину книжного магазина. Дитер подошел к нему.

— Он наверху — там что-то вроде отдельного кабинета, — сказал он Гансу. — Возможно, встречается с другими участниками Сопротивления. С другой стороны, там может быть бордель или что-нибудь в этом роде, и я не хочу туда врываться, пока он не приведет нас к какой-нибудь ценной фигуре.

Ганс кивнул в знак понимания.

Дитер все же принял решение. Снова арестовывать Мишеля пока слишком рано.

— Когда он выйдет, я отправлюсь за ним. Как только мы окажемся вне поля зрения, можешь провести облаву.

— Один?

Дитер указал на двух гестаповцев в «ситроене», наблюдавших за домом Мишеля.

— Возьми их себе в помощь.

— Хорошо.

— Обставь все так, будто это облава на проституток — арестуй девок, если они там окажутся. О Сопротивлении не упоминай.

— Хорошо.

— А пока будем ждать.

До тех пор, пока не появился Мишель, настроение у Флик было чрезвычайно пессимистическим.

Она сидела в баре маленького импровизированного казино и вела бессвязный разговор с Иветтой, равнодушно глядя на напряженные лица мужчин, смотревших на свои карты, кости и вращающееся колесо рулетки. Никто не обращал на нее особого внимания — это были серьезные игроки, которых не могло отвлечь хорошенькое личико.

Если она не найдет Мишеля, дело плохо. Другие Галки сейчас находятся в соборе, но они не могут провести там всю ночь. Можно, конечно, провести ночь на открытом воздухе — благо, июньская погода это позволяет, — но тогда их смогут легко обнаружить.

Кроме того, им нужен транспорт. Если они не смогут получить легковую машину или автофургон от ячейки «Белянже», придется угонять. Но тогда они будут вынуждены проводить операцию на машине, которую ищет полиция. А это добавляет лишнюю опасность в и без того небезопасное предприятие.

Для печального настроения была еще одна причина — из головы не выходил образ Стефании Винсон. Флик впервые убила связанного, беспомощного пленного — и впервые застрелила женщину.

Любое убийство ее сильно расстраивало. Гестаповец, которого она застрелила за несколько минут до Стефании, был участником боевых действий и сражался с оружием в руках, но ей до сих пор казалось ужасным, что она отняла у него жизнь. Так было и с другими людьми, которых она убила, — двумя прислужниками немцев из французской «милиции» в Париже, гестаповским полковником в Лилле и французским предателем в Руане. Но со Стефанией дело обстояло гораздо хуже. Флик приставила пистолет ей к затылку и казнила. Именно так она и учила курсантов во время подготовки в УСО. Разумеется, Стефания это заслужила — Флик в этом не сомневалась. Тем не менее

Флик не отпускали мысли о том, что же она за человек, если способна хладнокровно убить беспомощного узника. Неужели она сама превратилась в бездушного палача?

Она допила виски, но не стала повторять, чтобы не стать слезливой. И тут в дверях показался Мишель.

Ее охватило безграничное чувство облегчения. Мишель знает всех в этом городе. Он сможет ей помочь. Операция вдруг снова стала возможной.

Глядя на его долговязую фигуру в мятом пиджаке, его красивое лицо с улыбающимися глазами, она испытывала странное чувство. Она всегда будет испытывать к нему чувство привязанности, думала Флик. Однако при мысли о той страстной любви, которую она когда-то к нему испытывала, Флик почувствовала болезненный укол сожаления. Она была уверена, что это чувство уже никогда не вернется.

Когда он приблизился, она поняла, что он выглядит не так уж и хорошо — на лице как будто появились новые морщины. Ее сердце наполнило чувство сострадания. На его лице отражались усталость и страх, да и выглядел он не на тридцать пять лет, а на все пятьдесят, с беспокойством подумала Флик.

Однако главное беспокойство вызывала у нее мысль о том, что с их браком все кончено. Именно этого она и боялась. Она вдруг осознала всю нелепость ситуации — она только что убила гестаповца и предательницу, она находится на нелегальном положении на оккупированной территории, и тем не менее ее больше всего беспокоит, что ей придется огорчить мужа.

Он явно был рад ее видеть.

— Флик! — крикнул он. — Я знал, что встречу тебя здесь! — Все еще прихрамывая после ранения, он прошел к ней в другой конец помещения.

— Я боялась, что гестапо тебя схватило, — тихо сказала она.

— Так и случилось! — Он повернулся спиной к комнате, так, чтобы никто не мог этого видеть, и показал ей свои руки, связанные прочной веревкой.

Флик достала из чехла маленький потайной нож и скрытно перерезала его оковы. Игроки ничего не заметили. Флик снова убрала нож.

Меме Режи заметила Мишеля как раз в тот момент, когда он рассовывал веревки по карманам. Она обняла его и расцеловала в обе щеки. Флик молча наблюдала, как он флиртует с женщиной, разговаривая с ней своим чувственным голосом и сексуально улыбаясь. Затем Меме вернулась к своей работе, подавая игрокам выпивку, и Мишель рассказал Флик, как ему удалось бежать. Она боялась, что он станет страстно ее целовать, не зная, что ей тогда делать, но, как оказалось, он был слишком занят своими переживаниями, чтобы проявлять к ней романтические чувства.

— Мне так повезло! — закончил он свой рассказ. Потирая кисти рук, он уселся на табурет и заказал пива.

— Пожалуй, даже слишком, — кивнула Флик.

— Что ты имеешь в виду?

— Возможно, это какой-то трюк.

Мишель был возмущен — несомненно, его раздражал скрытый намек на его излишнюю доверчивость.

— Не думаю.

— За тобой следили?

— Нет, — твердо сказал он. — Разумеется, я проверял.

Флик постаралась отогнать от себя тревогу.

— Значит, Брайан Стэндиш погиб, а трое других в заключении — мадемуазель Лема, Жильберта и доктор Буле.

— Остальные погибли. Немцы выставили тела убитых в перестрелке. А те, кто выжил — Гастон, Женевьева и Бертран, — были расстреляны на площади в Сан-Сесиле.

— Боже мой!

Они немного помолчали. Флик угнетала мысль о том, сколько людей погибло и испытало страдания ради успеха этой операции.

Мишелю принесли пиво. Одним глотком он осушил половину бокала и вытер губы.

— Полагаю, ты вернулась, чтобы совершить еще одну атаку на шато.

Она кивнула.

— Но по легенде мы собираемся взорвать железнодорожный туннель в Марле.

— Это хорошая идея, это в любом случае стоит сделать.

— Но не сейчас. Двоих из моей группы взяли в Париже, и они должны были заговорить. Они расскажут легенду — они не имеют понятия о реальной цели операции, — и немцы будут уверены, что надо удвоить охрану железнодорожного туннеля. Мы предоставим это Королевским ВВС, а сами сосредоточимся на Сан-Сесиле.

— Что я могу сделать?

— Нам нужно где-то переночевать.

Он ненадолго задумался.

— В погребе у Жозефа Лаперье.

Лаперье был производителем шампанского. Тетя Мишеля, Антуанетта, некогда служила у него секретарем.

— Он один из нас?

— Сочувствующий. — Он сухо усмехнулся. — Теперь все сочувствующие. Все считают, что вторжение состоится со дня на день. — Он испытующе посмотрел на нее. — Думаю, что в этом они правы…

— Да, — не уточняя, сказала она. — Насколько велик этот подвал? Нас ведь пятеро.

— Он очень большой, там можно спрятать пятьдесят человек.

— Отлично. Кроме того, мне нужна на завтра машина.

— Чтобы доехать до Сан-Сесиля?

— И потом, чтобы добраться до самолета, если мы останемся в живых.

— Ты ведь понимаешь, что не сможешь воспользоваться обычной площадкой в Шатель? Гестапо о ней знает — меня взяли именно там.

— Да. Самолет придет на другую площадку, в Ларок. Я дала соответствующие инструкции.

— Картофельное поле? Это хорошо.

— Так что насчет машины?

— Фургон есть у Филиппа Мулье. Он доставляет мясо во все немецкие части. В понедельник он выходной.

— Я его помню, он сочувствует нацистам.

— Сочувствовал. И четыре года наживал на них деньги. Так что теперь он боится, что вторжение удастся, и после того, как немцы уйдут, его повесят как коллаборациониста. Он страстно желает чем-нибудь нам помочь, доказать, что он не предатель. Он даст нам свой фургон.

— Пригони его завтра к погребу к десяти часам утра.

Он коснулся ее щеки.

— Может, проведем ночь вместе? — Он улыбнулся своей прежней улыбкой и, как и раньше, лукаво посмотрел на нее.

Флик почувствовала, как в ней что-то шевельнулось, но это ощущение было не таким сильным, как в прежние дни. Когда-то она возбуждалась от одной этой улыбки, но теперь это было лишь воспоминание о былой страсти.

Желая быть честной, она хотела бы сказать ему правду, но это могло поставить под угрозу выполнение всей операции. Она нуждалась в его сотрудничестве. Или это просто предлог? Может, ей просто не хватает смелости?

— Нет, — сказала она. — Мы не можем провести эту ночь вместе.

Он явно огорчился.

— Из-за Жильберты?

Она кивнула, но, не в силах солгать, добавила:

— Ну, отчасти.

— А что за другая часть?

— Мне совсем не хочется устраивать эту дискуссию в разгар важной операции.

Он выглядел расстроенным, почти испуганным.

— У тебя есть кто-то другой?

Она не смогла причинить ему боль.

— Нет, — солгала она.

Он пристально посмотрел на нее.

— Боже! — наконец сказал он. — Как я рад!

Флик себя возненавидела.

Допив свое пиво, Мишель встал с табурета.

— Дом Лаперье находится на шемэн де ла Карьер.[50] Туда идти примерно полчаса.

— Я знаю эту улицу.

— Пожалуй, я пойду договорюсь с Мулье насчет автофургона. — Он обнял ее и поцеловал в губы.

Флик почувствовала себя отвратительно. Отрицая, что у нее есть кто-то другой, она вряд ли могла отказаться от поцелуя, но целоваться с Мишелем было нелояльно по отношению к Полу. Она закрыла глаза и пассивно дожидалась, пока он ее отпустит.

Мишель не мог не заметить отсутствие энтузиазма с ее стороны. Задумчиво посмотрев на нее, он сказал:

— Увидимся в десять, — и ушел.

Флик решила уйти через пять минут и заказала Иветте еще один скотч.

Пока она пила свою порцию, над дверью замигал красный сигнал.

Не говоря ни слова, все присутствующие сразу пришли в движение. Крупье остановил колесо рулетки и перевернул ее так, что она стала похожа на обычную крышку стола. Карточные игроки смели свои ставки и надели пиджаки. Иветта убрала бокалы со стойки и поставила их в раковину. Меме Режи погасила свет — теперь комната освещалась только мигающим красным сигналом.

Флик подобрала с пола свой саквояж и положила руку на пистолет.

— Что происходит? — спросила она у Иветты.

— Полицейский рейд, — ответила та.

Флик выругалась. Что за дьявольское невезение — быть арестованной за участие в запрещенной азартной игре!

— Александр снизу подал нам сигнал, — пояснила Иветта. — Скорее уходите! — Она указала на другой конец помещения.

Посмотрев туда, куда показывала Иветта, Флик увидела, как Меме Режи входит в нечто похожее на шкаф. Пока она смотрела, Меме отодвинула висевшие для виду старые пальто, за ними обнаружилась дверь, которую она поспешно открыла. Игроки начали покидать помещение через эту дверь. «Может, еще успею уйти», — подумала Флик.

Красный сигнал перестал мигать, и в главную дверь начали барабанить. В темноте Флик пересекла комнату и присоединилась к мужчинам, протискивавшимся через шкаф. Вслед за толпой она очутилась в пустой комнате. Пол здесь был сантиметров на тридцать ниже, чем она ожидала, и Флик догадалась, что это квартира над соседним магазином. Они сбежали вниз по лестнице и действительно оказались в заброшенном магазине колбасных изделий с грязным мраморным прилавком и пыльными стеклянными витринами. Жалюзи на окне были опущены так, чтобы с улицы ничего не было видно.

Через заднюю дверь они вышли наружу. Там оказался грязный двор, окруженный высокой стеной. Дверь в стене вела в переулок, а переулок выводил на следующую улицу. Когда они вышли на улицу, мужчины разошлись в разных направлениях.

Флик быстро пошла прочь и вскоре оказалась одна. Тяжело дыша, она сориентировалась и направилась к собору, где ее ждали остальные Галки.

— Боже мой, — прошептала она, — оставалось всего чуть-чуть.

Переведя дыхание, она совсем по-другому оценила налет на игровой клуб. Он произошел через несколько минут после того, как Мишель ушел. Флик не верила в совпадения.

Чем больше она размышляла об этом, тем больше убеждалась, что тот, кто стучал в дверь, искал именно ее. Она знала, что небольшая группа людей еще до войны играла здесь по-крупному, и местная полиция, несомненно, об этом знала. Почему же они внезапно решили закрыть казино? А если не полиция, то это должно быть гестапо. Причем игроки его в действительности не интересуют. Гестаповцы приходят за коммунистами, евреями, гомосексуалистами — и шпионами.

История о побеге Мишеля с самого начала возбудила у нее подозрения, но ее частично разубедила та настойчивость, с которой он уверял, что за ним не следили. Теперь она считала иначе. Его побег подстроен точно так же, как и «спасение» Брайана Стэндиша. За этим стоит изощренный ум Дитера Франка. Кто-то проследил Мишеля до кафе, догадался о существовании потайной комнаты на втором этаже и понадеялся застать ее там.

В этом случае Мишель все еще находится под наблюдением. Если он и дальше будет проявлять беспечность, то гестапо придет за ним к дому Филиппа Мулье, а утром он приведет гестаповцев прямо к погребу с шампанским, где прячутся Галки.

«И что же, — думала Флик, — мне теперь с этим делать?»

Мигрень у Дитера началась вскоре после полуночи, когда он стоял в своем номере в гостинице «Франкфурт» и смотрел на постель, которую уже никогда не разделит со Стефанией. Если бы он мог заплакать, боль ослабла бы, но слезы не приходили, поэтому он сделал себе инъекцию морфия и свалился на стеганое покрывало.

Перед рассветом его разбудил телефон. Звонил Вальтер Гёдель, адъютант Роммеля.

— Что, началось вторжение? — еле ворочая языком, спросил Дитер.

— Пока нет, — ответил Гёдель. — В Ла-Манше сегодня плохая погода.

Усевшись на постели, Дитер помотал головой, чтобы изгнать оттуда остатки тумана.

— Тогда что?

— Сопротивление явно чего-то ждет. Сегодня ночью по всей Северной Франции наблюдался всплеск саботажа. — Голос Гёделя, и без того не слишком приветливый, опустился до арктического холода. — Считалось, что предотвратить это — ваша задача. Что вы делаете в постели?

Захваченный врасплох Дитер попытался обрести привычное самообладание.

— Я вишу на хвосте у самого важного из всех лидеров Сопротивления, — сказал он, отчаянно пытаясь, чтобы его слова не походили на самооправдание за допущенный провал. — Вчера вечером я почти ее поймал. Сегодня я ее арестую. Не беспокойтесь — к завтрашнему утру мы будем брать террористов сотнями. Я вам это обещаю. — Он тут же пожалел о последних четырех словах, которые прозвучали слишком умоляюще.

Гёделя это не тронуло.

— Вероятно, послезавтра уже будет слишком поздно.

— Я знаю… — Дитер осекся. Линия отключилась — Гёдель повесил трубку.

Положив трубку на рычаг, Дитер посмотрел на часы. Было четыре часа утра. Он встал с постели.

Мигрень прошла, но голова кружилась — то ли от морфия, то ли от неприятного телефонного звонка. Выпив стакан воды и три таблетки аспирина, он начал бриться. Намыливая лицо, он нервно перебирал события прошедшего дня, спрашивая себя, сделал ли он все возможное.

Оставив лейтенанта Гессе возле бара «У Режи», он последовал за Мишелем Клэре к Филиппу Мулье, поставщику свежего мяса в рестораны и военные кухни. Контора выходила прямиком на улицу, жилые помещения находились на втором этаже, сад — сбоку. Дитер наблюдал за домом в течение часа, но оттуда никто так и не вышел.

Решив, что Мишель решил там заночевать, Дитер нашел бар и позвонил оттуда Гансу Гессе. Ганс на мотоцикле подъехал к нему в десять часов. Лейтенант рассказал Дитеру о загадочной пустой комнате над баром «У Режи».

— Там, наверное, есть какая-то система раннего предупреждения, — предположил Дитер. — Барменша внизу подает сигнал, если появится кто-то подозрительный.

— Думаете, Сопротивление использовало это место?

— Возможно. Я бы предположил, что Коммунистическая партия проводила здесь собрания, и Сопротивление унаследовало эту систему.

— Но как они ушли вчера вечером?

— Люк под ковром или что-нибудь в этом роде — коммунисты должны были подготовиться ко всяким неприятностям. Ты арестовал барменшу?

— Я арестовал всех, кто там был. Сейчас они в шато.

Дитер оставил Ганса следить за домом Мулье, а сам поехал в Сан-Сесиль. Там он допросил испуганного владельца, Александра Режи, и за несколько минут выяснил, что попал пальцем в небо. Там вовсе не прятались участники Сопротивления и не собирались члены Компартии, а был просто нелегальный игровой клуб. Тем не менее Александр подтвердил, что вчера вечером Мишель Клэре туда приходил. И, как сказал Александр, встречался там со своей женой.

Для Дитера это означало еще один досадный промах. Он брал участников Сопротивления одного за другим, но Флик все время от него ускользала.

Побрившись и вытерев лицо, он позвонил в шато, чтобы заказать себе машину с водителем и двумя гестаповцами. Одевшись, он направился на кухню отеля, чтобы попросить с полдесятка горячих круассанов, которые он завернул в льняную салфетку. После этого он вышел на улицу, погрузившись в прохладу летнего утра. В предрассветной тиши башни собора отливали серебром. У гостиницы его уже ждал предоставленный гестапо быстрый «ситроен».

Он дал водителю адрес дома Мулье. Ганса Гессе он обнаружил у входа в сарай в пятидесяти метрах дальше по улице. За ночь никто не входил и не выходил, сообщил Ганс, так что Мишель должен быть там. Дитер велел водителю подождать за углом и встал рядом с Гансом, поедая вместе с ним круассаны и наблюдая, как солнце встает над крышами города.

Им пришлось долго ждать. Бесполезно протекали часы и минуты, и Дитер с трудом сдерживал свое нетерпение.

Потеря Стефании тяжелым грузом легла ему на сердце, но он уже оправился после первого шока и снова обрел интерес к войне. Он думал о силах союзников, концентрировавшихся на юге или востоке Англии, о судах с живой силой и техникой, готовых превратить в поле боя тихие приморские города Северной Франции. Он думал о французских саботажниках — вооруженных до зубов благодаря сброшенным на парашютах оружию, боеприпасам и взрывчатке, готовых атаковать обороняющихся немцев с тыла, готовых вонзить нож им в спину и роковым образом подорвать способность войск Роммеля к маневру. Стоя возле двери сарая и ожидая, пока террорист-любитель закончит завтракать, он ощущал себя дураком и импотентом. Может быть, он и сумеет пробраться к самому сердцу Сопротивления, но это была лишь надежда.

Парадная дверь открылась лишь в девять часов с минутами.

— Ну наконец! — выдохнул Дитер. Он подался назад, стараясь стать незаметным для противника. Ганс достал сигарету.

Мишель вышел из здания в сопровождении мальчика лет семнадцати — вероятно, решил Дитер, сына Мулье. Открыв висячий замок, парнишка открыл ворота. Во дворе стоял чистый черный автофургон с белыми буквами на борту «Мулье э фис — вьянде».[51] Мишель сел в машину.

Дитер был весь как на иголках. Мишель позаимствовал фургон для перевозки мяса — видимо, для Галок.

— Поехали! — сказал он.

Ганс поспешил к мотоциклу, припаркованному на обочине, и встал спиной к дороге, делая вид, что возится с двигателем. Дитер подбежал к углу, дал сигнал водителю-гестаповцу, чтобы тот заводил мотор, и стал следить за Мишелем.

Выехав со двора, Мишель поехал прочь. Ганс завел мотоцикл и двинулся следом. Дитер запрыгнул в машину и приказал водителю следовать за Гансом.

Они направились на восток. Дитер, сидевший на пассажирском сиденье черного гестаповского «ситроена», с беспокойством смотрел вперед. Принадлежащий Мулье фургон было легко отслеживать, так как у него была высокая крыша с трубой наверху, похожей на дымоход. «Эта маленькая труба приведет меня к Флик», — оптимистично подумал Дитер.

Фургон притормозил на шемэн де ла Карьер и заехал во двор предприятия по производству шампанского. Ганс проехал мимо и завернул за угол, водитель Дитера последовал за ним. Там они остановились, и Дитер выскочил наружу.

— Думаю, что Галки здесь ночевали, — сказал Дитер.

— Устроим обыск? — нетерпеливо спросил Ганс.

Дитер задумался. С этой дилеммой он уже сталкивался вчера возле кафе. Вполне возможно, что Флик сейчас находится здесь. Но если действовать слишком быстро, то Мишель может стать для него бесполезен.

— Пока нет, — сказал он. Сейчас он может надеяться только на Мишеля, и потерять такую зацепку слишком рискованно.

Пройдя до конца улицы, Дитер и Ганс стали с угла наблюдать за владениями Лаперье. В их состав входил высокий, элегантный жилой дом, заполненный пустыми бочками внутренний двор и низкое промышленное здание с плоской крышей. Дитер сразу предположил, что под этим зданием находятся погреба. Фургон Мулье стоял во дворе.

Сердце Дитера учащенно забилось. Теперь с минуты на минуту Мишель появится во дворе вместе с Флик и другими Галками. Они сядут в фургон, собираясь направиться к своей цели, — и тогда в дело вступят Дитер с гестапо и их арестуют.

Пока они наблюдали, из низкого здания, нахмурившись, вышел Мишель. Стоя во дворе, он растерянно и нерешительно озирался по сторонам.

— Что с ним такое? — сказал Ганс.

У Дитера сжалось сердце.

— Случилось что-то неожиданное. — Неужели Флик снова от него ускользнула?

Через минуту Мишель по короткой лестнице поднялся к дверям дома и постучал. Горничная в маленькой белой шапочке впустила его внутрь.

Мишель вернулся через несколько минут. Он был по-прежнему растерян, но нельзя сказать, что нерешителен. Подойдя к фургону, он сел в него и завел двигатель.

Дитер выругался. Кажется, Галок здесь нет. Мишель выглядел таким же удивленным, как и сам Дитер, но это было слабым утешением.

Нужно было выяснить, что здесь произошло.

— Мы сделаем то же самое, что и прошлым вечером, — сказал он Гансу, — но на этот раз ты проследишь за Мишелем, а я проведу налет.

Ганс завел мотоцикл.

Дитер смотрел, как Мишель уезжает в фургоне Мулье, сопровождаемый Гансом Гессе, который следовал за ним на почтительном расстоянии. Когда они пропали из виду, он махнул рукой троим гестаповцам и быстро пошел к дому Лаперье.

Подойдя, он приказал двоим гестаповцам:

— Проверьте дом. Не допустите, чтобы кто-то ушел. — Кивнув третьему, он сказал: — А мы с вами обыщем винный завод. — И двинулся к низкому зданию.

На первом этаже находились большой виноградный пресс и три громадных цистерны. Пресс был чистым — урожай собрали три или четыре месяца назад. В помещении никого не было, кроме старика, подметавшего пол. Обнаружив лестницу, Дитер сбежал по ней вниз. В прохладном подвале все же велась какая-то деятельность — горстка рабочих переворачивала хранящиеся на полках бутылки. Остановив работу, они уставились на вошедших.

Дитер с гестаповцами осмотрели одно за другим помещения, где хранились бутылки с шампанским — тысячи бутылок, одни были сложены вдоль стен, другие лежали на наклонных полках с горлышками вниз в специальных рамах в форме буквы А. Никаких женщин нигде не было видно.

В дальнем конце последнего туннеля в нише Дитер нашел хлебные крошки, окурки сигарет и заколку для волос. Его худшие опасения подтвердились самым неприятным образом. Галки действительно провели здесь ночь. И ушли.

Дитер постарался направить свой гнев в нужное русло. Рабочие, вероятно, ничего не знают о Галках, но вот владелец должен был дать им свое разрешение. И он за это ответит. Вернувшись на первый этаж, Дитер пересек двор и вошел в дом. Гестаповец открыл ему дверь.

— Они все в передней гостиной, — сказал он.

Дитер вошел в большую красивую комнату с элегантной, но запущенной обстановкой — тяжелые шторы, которые не чистились годами, потертый ковер, длинный обеденный стол с комплектом из двенадцати стульев. Перепуганный обслуживающий персонал стоял в ближнем конце помещения — горничная, которая и открыла дверь, похожий на дворецкого пожилой мужчина в поношенном черном костюме и полная женщина в фартуке — вероятно, повариха. Гестаповец держал их под дулом пистолета. На дальнем конце стола с видом спокойного превосходства сидела худощавая женщина лет пятидесяти с рыжими волосами с серебряными прядями, одетая в летнее платье из бледно-желтого шелка.

— А где ее муж? — повернувшись к гестаповцу, тихо спросил Дитер.

— Он ушел из дома в восемь часов. Они не знают, куда он направился. Его ждут домой к обеду.

Дитер сурово посмотрел на женщину.

— Мадам Лаперье?

Она величественно кивнула, но не удостоила его ответом.

Дитер решил ущемить ее гордость. Некоторые немецкие офицеры с почтением относились к французской аристократии, но Дитер считал их дураками. Он не станет ей угождать, пройдя через всю комнату, чтобы с ней поговорить.

— Приведите ее ко мне, — сказал он.

Один из гестаповцев что-то ей сказал. Женщина не спеша поднялась со стула и подошла к Дитеру.

— Что вы хотите? — спросила она.

— Группа английских террористов вчера от меня ускользнула, убив двух немецких солдат и француженку, гражданское лицо.

— Мне жаль это слышать, — сказала мадам Лаперье.

— Они связали эту женщину и убили ее в затылок выстрелом в упор, — продолжал он. — Мозги выскочили ей на платье.

Она закрыла глаза и отвернулась.

— Вчера вечером ваш муж спрятал этих террористов в вашем погребе, — продолжал Дитер. — Можете ли вы назвать хоть одну причину, по которой его не нужно повесить?

Сзади горничная начала плакать.

Мадам Лаперье была потрясена. Ее лицо побледнело, она вдруг опустилась на стул.

— Нет, пожалуйста! — прошептала она.

— Вы можете помочь своему мужу, сообщив нам то, что знаете, — сказал Дитер.

— Я ничего не знаю, — тихо сказала она. — Они пришли после ужина и ушли перед рассветом. Я их даже не видела.

— Но как именно они ушли? Ваш муж дал им машину?

Она покачала головой:

— У нас нет бензина.

— Тогда как же вы доставляете свое шампанское?

— Наши клиенты должны сами к нам приезжать.

Дитер ей не верил. Он считал, что Флик нужен транспорт — именно поэтому Мишель взял автофургон у Филиппа Мулье и пригнал его сюда. Тем не менее, когда Мишель сюда приехал, Флик с Галками здесь уже не было. Они должны были найти какой-то другой транспорт, чтобы ехать дальше. Несомненно, Флик оставила какое-то сообщение с объяснением ситуации и инструкциями Мишелю.

— Вы хотите, чтобы я поверил, будто они ушли отсюда пешком? — сказал Дитер.

— Нет, — ответила она. — Я говорю вам, что не знаю. Когда я встала с постели, их уже не было.

Дитер по-прежнему считал, что она лжет, но чтобы вырвать у нее правду, нужно время и терпение, а ему сейчас не хватало и того, и другого.

— Арестуйте всех! — сказал он, и чувство разочарования добавило нотку раздражительности в его голос.

В холле раздался телефонный звонок. Выйдя из столовой, Дитер снял трубку.

— Я хотел бы поговорить с майором Франком, — произнес голос с немецким акцентом.

— Это я.

— Это лейтенант Гессе, господин майор.

— Ганс, что случилось?

— Я нахожусь на вокзале. Мишель оставил там фургон и купил билет до Марля. Поезд сейчас уходит.

Все было так, как и полагал Дитер. Галки поехали вперед и оставили Мишелю инструкции, где их встретить. Они все еще планируют взорвать железнодорожный туннель. Дитера по-прежнему огорчало, что Флик все время идет на шаг впереди. Тем не менее она не смогла полностью от него ускользнуть. Он все еще висит у нее на хвосте и скоро ее поймает.

— Оставайся с ним. Я встречу тебя в Марле.

— Хорошо, — сказал Ганс и повесил трубку.

Дитер вернулся в столовую.

— Позвоните в шато и попросите прислать сюда транспорт, — сказал он гестаповцам. — Передайте всех задержанных сержанту Беккеру для допроса. Скажите ему, чтобы он начал с мадам. — Он указал на водителя. — А вы можете отвезти меня в Марль.

В находившемся возле станции «Кафе де ла гар» Флик и Пол позавтракали эрзац-кофе, черным хлебом и сосиской, в которой практически не было мяса. Руби, Джелли и Грета сидели за отдельным столиком, делая вид, что их не знают. Флик следила за обстановкой на прилегающей улице.

Она знала, что Мишелю грозит серьезная опасность, и хотела бы его предупредить. Она могла отправиться на квартиру к Мулье — но это сыграло бы на руку гестапо, которое явно следило за ним, чтобы добраться до нее. Даже звонить Мулье было опасно, поскольку этот звонок мог выдать ее местопребывание гестаповцу, занимающемуся прослушкой на телефонной станции. Собственно, решила Флик, лучшее, чем она могла помочь Мишелю, — это не контактировать с ним непосредственно. Если ее теория была верна, Дитер Франк должен оставить Мишеля на свободе до тех пор, пока не поймает Флик.

Поэтому она оставила записку Мишелю у мадам Лаперье. В ней говорилось:

В теории все это выглядело неплохо, но все утро она провела в напряжении, ожидая, сработает ли ее план.

Наконец в одиннадцать часов она увидела высокий автофургон, который подъехал и припарковался возле входа в вокзал. Флик перевела дыхание. На борту фургона белыми буквами было написано «Мулье и сыновья — мясные продукты».

Мишель вышел из машины, и Флик снова вздохнула.

Он пошел на станцию — он выполняет ее план.

Она попыталась выяснить, кто может за ним следить, но это оказалось невозможно — люди постоянно прибывали на станцию пешком, на велосипедах, на машинах, и любой из них мог следить за Мишелем.

Она осталась в кафе, делая вид, что пьет горькое пиво, недовольная заменителем кофе, и присматривала за фургоном, пытаясь определить, находится ли он под наблюдением. Она внимательно наблюдала за прибывающими и отбывающими людьми и машинами, но так и не обнаружила никого, кто мог бы следить за фургоном. Через пятнадцать минут она кивнула Полу. Они встали, подобрали свои саквояжи и вышли на улицу.

Открыв дверь автофургона, Флик села на водительское место. Пол сел с противоположной стороны. У Флик душа ушла в пятки. Если это гестаповская ловушка, то сейчас ее арестуют. Пошарив под сиденьем, она нашла ключ и завела машину.

Флик осмотрелась по сторонам. Как будто никто ее не заметил.

Из кафе вышли Руби, Джелли и Грета. Флик кивком головы указала, чтобы они сели сзади.

Она оглянулась через плечо. Фургон был оборудован полками и шкафами, а также подносами для льда, чтобы поддерживать низкую температуру. Судя по виду, все было как следует отмыто, и все же оставался слабый неприятный запах свежего мяса.

Открылись задние двери, и три женщины забросили в фургон свои саквояжи, после чего забрались туда сами. Руби захлопнула двери.

Флик включила первую передачу и тронула машину с места.

— Получилось! — сказала Джелли. — Ну вот и слава Богу.

Флик слабо улыбнулась. Самое трудное все еще было впереди.

Она выехала из города на дорогу, ведущую в Сан-Сесиль. Высматривая полицейские машины и гестаповские «ситроены», она все же пока чувствовала себя в безопасности. Надпись на фургоне служила свидетельством благонадежности. В том, что за рулем подобной машины сидела женщина, не было ничего необычного, так как сейчас многие французы находились в трудовых лагерях в Германии или же сбежали в горы и присоединились к маки,[52] чтобы их не отправили в эти лагеря.

Вскоре после полудня они добрались до Сан-Сесиля. Флик про себя отметила ту чудодейственную тишину, которая всегда устанавливалась на улицах французских городов в тот момент, когда народ уделял все свое внимание обеду. Флик подъехала к дому, где жила Антуанетта. Во внутренний двор вели высокие деревянные двери, сейчас наполовину открытые. Выскочив из фургона, Пол открыл двери до конца, Флик въехала внутрь, и Пол закрыл двери за ней. Теперь фургон с его хорошо различимой надписью нельзя было увидеть с улицы.

— Войдете, когда я свистну, — сказала Флик и выпрыгнула из машины.

Она подошла к двери Антуанетты. Последний раз, когда она постучала в эту дверь — восемь дней назад, которые теперь казались целой вечностью, — тетя Мишеля, Антуанетта, подошла не сразу, напуганная стрельбой на площади, но сегодня она появилась немедленно. Она открыла дверь — стройная, средних лет женщина в стильном, но выцветшем желтом хлопчатобумажном платье. Секунду она безучастно смотрела на Флик, не узнавая ее в темном парике, затем ее осенило.

— Это вы! — сказала она, и на ее лице появилось паническое выражение. — Что вы хотите?

Свистнув, Флик втолкнула Антуанетту внутрь.

— Не беспокойтесь, — сказала она. — Мы вас свяжем, чтобы немцы подумали, что мы применили к вам силу.

— А в чем дело? — потрясенным голосом спросила Антуанетта.

— Сейчас объясню. Вы одна?

— Да.

— Это хорошо.

Все вошли в дом, Руби закрыла дверь, и они прошли на кухню. На столе был разложен обед: черный хлеб, салат из шинкованной моркови, корка от сыра, бутылка вина без этикетки.

— В чем дело? — снова спросила Антуанетта.

— Садитесь, — сказала Флик. — И доешьте свой обед.

Антуанетта села за стол, но тут же сказала:

— Я не могу есть.

— Все очень просто, — сказала Флик. — Вы со своими дамами сегодня не будете убираться в шато… это сделаем мы.

Антуанетта удивилась:

— И как же вы это сделаете?

— Мы направим записки всем женщинам, которые должны сегодня работать, с сообщением, что они должны прийти сюда и повидаться с вами перед сменой. Когда они придут, мы их свяжем. После этого мы отправимся в шато вместо них.

— Не сможете — ведь у вас нет пропусков.

— Нет, есть.

— Но как… — Антуанетта ахнула. — Вы украли мой пропуск! В прошлое воскресенье. Я думала, что я его потеряла, и у меня были большие неприятности!

— Мне жаль, что у вас были неприятности.

— Но теперь будет еще хуже — вы же собираетесь его взорвать! — Антуанетта застонала. — Они обвинят меня — вы же знаете, какие они, нас всех будут пытать.

Флик стиснула зубы. Она понимала, что Антуанетта, возможно, права. Гестапо может без проблем убить всех настоящих уборщиц, просто на всякий случай — вдруг они как-то причастны к этой подмене.

— Мы сделаем все, что сможем, чтобы вы выглядели невиновными, — сказала она. — Вы станете нашими жертвами точно так же, как и немцы. — И все равно остается риск, подумала Флик.

— Они нам не поверят, — простонала Антуанетта. — Они могут нас убить.

Флик постаралась ожесточить свое сердце.

— Да, — сказала она. — Вот почему это называется войной.

Марль — это маленький городок к востоку от Реймса, где железнодорожная линия начинает долгое восхождение в горы, направляясь во Франкфурт, Штутгарт и Нюрнберг. Через находившийся как раз за городом туннель шел постоянный поток снабжения из Германии немецким оккупационным силам во Франции. Разрушение этого туннеля заставило бы Роммеля страдать от нехватки военного снаряжения.

Сам город с его выкрашенными в яркие цвета деревянно-кирпичными домами наводил на мысль о Баварии. Городская мэрия находилась на тенистой площади напротив железнодорожного вокзала. Захвативший просторный кабинет мэра местный шеф гестапо сейчас стоял перед картой вместе с Дитером Франком и капитаном Берном, начальником охраны туннеля.

— У меня по двадцать человек находится с каждой стороны туннеля, и еще одна группа постоянно патрулирует гору, — сказал Берн. — Сопротивлению понадобятся большие силы, чтобы их преодолеть.

Дитер нахмурился. По показаниям той лесбиянки, которую он допрашивал — Дианы Коулфилд, Флик сначала располагала группой из шести женщин, в число которых входила и она сама, теперь же эта группа должна была сократиться до четырех человек. Тем не менее она могла соединиться с другой группой или установить контакт с другими активистами Сопротивления в Марле или его окрестностях.

— У них сейчас много народа, — сказал он. — Французы считают, что вторжение вот-вот начнется.

— Но большие силы трудно скрыть. А мы до сих пор не наблюдали ничего подозрительного.

Невысокий и худощавый Берн носил очки с толстыми стеклами — вероятно, именно из-за этого он оказался не на передовой, а в этой глуши. Тем не менее он показался Дитеру умным и толковым молодым офицером, так что его слова Дитер был склонен принимать всерьез.

— Насколько уязвим туннель с точки зрения подрыва? — спросил Дитер.

— Он пробит в твердой скале. Конечно, его можно взорвать, но для этого понадобится целый грузовик с динамитом.

— Динамита у них много.

— Но им нужно доставить его сюда — опять-таки незаметно для нас.

— Это верно. — Дитер повернулся к начальнику гестапо. — Вы получали какие-нибудь сообщения о прибытии в город необычных машин или групп людей?

— Никаких. В городе всего одна гостиница, и в данный момент там вообще нет гостей. Мои люди в обеденное время прошлись по барам и ресторанам — они это делают каждый день — и не нашли ничего необычного.

— А не может ли быть так, господин майор, — нерешительно сказал капитан Берн, — что полученное вами сообщение об атаке на туннель является некой дезинформацией? Так сказать, отвлекающим маневром — чтобы отвлечь ваше внимание от реальной цели?

Эта идея уже приходила на ум Дитеру. По своему горькому опыту он уже знал, что Флик Клэре является мастером по такого рода дезинформации. Неужели она снова его одурачила? Но эта мысль была слишком унизительной, чтобы всерьез ее обсуждать. — Я сам допрашивал источник и уверен, что она говорила искренне, — сказал Дитер, усиленно стараясь не давать воли гневу. — Но вы все же можете оказаться правы. Возможно, ее специально дезинформировали — в качестве предосторожности.

— Приближается поезд, — вскинув голову, сказал Берн.

Дитер нахмурился — он ничего не слышал.

— У меня прекрасный слух, — с улыбкой сказал Берн. — Несомненно, это компенсация за плохое зрение.

Дитер знал, что единственный поезд из Реймса в Марль сегодня ушел в одиннадцать часов, так что Мишель и лейтенант Гессе должны скоро прибыть сюда.

Шеф гестапо подошел к окну.

— Этот поезд идет в западном направлении, — сказал он. — Кажется, вы говорили, что ваш человек находится в поезде, который движется на восток.

Дитер кивнул.

— Собственно, сейчас сюда приближаются два поезда, по одному с каждого направления, — сказал Берн.

Шеф гестапо посмотрел в другую сторону.

— Вы правы, так оно и есть.

Трое мужчин вышли на площадь. Водитель Дитера, прислонившись к своей машине, стоял и курил сигарету. Рядом с ним находился гестаповский мотоциклист, готовый продолжать наблюдение за Мишелем.

Они подошли к входу в здание вокзала.

— Тут есть другой выход? — спросил Дитер у гестаповца.

— Нет.

Они стояли в ожидании.

— Слышали новость? — спросил капитан Берн.

— Нет, какую? — сказал Дитер.

— Сдали Рим.

— Боже!

— Американская армия вчера в семь часов вечера достигла площади Венеции.

Дитер решил, что как старший офицер он обязан поддержать в своих соратниках боевой дух.

— Новость плохая, но не неожиданная, — сказал он. — Тем не менее Италия — это не Франция. Если они попробуют здесь высадиться, их ждет неприятный сюрприз. — Он надеялся, что это будет именно так.

Первым пришел поезд с востока. Пока его пассажиры сгружали свои сумки и выходили на платформу, показался и второй поезд. Возле здания вокзала стояла небольшая группа людей. Дитер незаметно окинул их взглядом на тот случай, если местные участники Сопротивления встречают Мишеля с поезда, но не заметил ничего подозрительного.

Гестаповский контрольно-пропускной пункт находился рядом с турникетом. Шеф гестапо лично присоединился к своим подчиненным. Капитан Берн, стараясь держаться как можно незаметнее, прислонился к колонне. Дитер вернулся к своей машине и уселся сзади, наблюдая за станцией.

Что же делать, если капитан Берн окажется прав и туннель — это просто дезинформация? Подобная перспектива была поистине ужасной. Нужно рассмотреть другие альтернативы. Какие военные объекты находятся неподалеку от Реймса? На ум сразу приходит шато в Сан-Сесиле, но Сопротивление не смогло его разрушить всего неделю назад — неужели они так скоро предпримут новую попытку? Еще есть военный городок к северу от Реймса, железнодорожная сортировочная станция между Реймсом и Парижем…

Нет, так не годится. Одни догадки ни к чему не приведут. Нужна информация.

Можно допросить Мишеля прямо сейчас, когда он сойдет с поезда, вырывая у него ногти до тех пор, пока он не заговорит, — но что известно Мишелю? Он может рассказать какую-то легенду, считая ее подлинной, — как это сделала Диана. Лучше просто проследить за ним до тех пор, пока он не встретится с Флик. Вот она знает истинную цель. Только ее сейчас и стоит допрашивать.

Дитер нетерпеливо ждал, пока гестаповцы тщательно проверяли у пассажиров документы. Раздался свисток, и отходящий на запад поезд тронулся с места. Появились еще пассажиры — десять, двадцать, тридцать. Ушел и поезд, двигающийся на восток.

И тут из здания вокзала вышел Ганс Гессе.

— Какого черта?… — пробормотал Дитер.

Оглядевшись по сторонам, Ганс увидел «ситроен» и побежал к нему.

Дитер выскочил из машины.

— Что случилось? — спросил Ганс. — Где он?

— Что ты имеешь в виду? — гневно крикнул Дитер. — Ты же за ним следишь!

— Я следил! С поезда он сошел. Я потерял его из виду в очереди у КПП. Через некоторое время я забеспокоился и выскочил из очереди, но он уже исчез.

— Он мог сесть обратно в тот же поезд?

— Нет, я следовал за ним всю дорогу с платформы.

— Он мог сесть на другой поезд?

У Ганса отвисла челюсть.

— Я потерял его из виду, когда мы проходили конец реймсской платформы…

— Вот оно что… — сказал Дитер. — Черт! Он возвращается в Реймс. Он был подсадной уткой, а вся поездка — отвлекающим маневром. — Дитер был в бешенстве из-за того, что так купился.

— Что будем делать?

— Догоним поезд, и ты сможешь снова за ним следить. Я все еще думаю, что он приведет нас к Флик Клэре. Садись в машину, едем!

Флик едва могла поверить, что ей удалось пройти так далеко. Из шести Галок четыре так и не были схвачены; несмотря на то что у них был выдающийся соперник и им не очень везло. Сейчас они сидели на кухне Антуанетты, в нескольких шагах от площади Сан-Сесиля, прямо под носом у гестапо. Через десять минут они подойдут к воротам шато.

Антуанетта и четыре другие уборщицы из пяти были прочно привязаны к кухонным стульям. Пол вставил кляп всем, кроме Антуанетты. Все уборщицы принесли с собой небольшую корзинку для покупок или холщовую сумку с едой и питьем — хлебом, холодным картофелем, фруктами и фляжкой вина или эрзац-кофе, которые они употребляли во время смены, длившейся девять с половиной часов, так как им не разрешалось пользоваться столовой для немцев. Теперь Галки поспешно опустошали сумки и нагружали их теми вещами, которые им нужно было пронести в шато, — электрические фонари, пистолеты, боеприпасы и желтую пластиковую взрывчатку в 250-граммовых брикетах. Собственные сумки Галок, в которых все это до сих пор хранилось, в руках уборщиц смотрелись бы странно.

Флик быстро сообразила, что сумки уборщиц чересчур малы. Ее пистолет-пулемет с глушителем хоть и разбирался на три части, но каждая из них была около тридцати сантиметров в длину. Джелли нужно было упаковать шестнадцать детонаторов в ударопрочном бидоне, зажигательную термитную бомбу и химический блок для производства кислорода — чтобы разжигать огонь в замкнутых пространствах типа бункеров. Загрузив это имущество в сумки, нужно было еще замаскировать его пакетами с едой. В общем, места не хватало.

— Черт! — раздраженно сказала Флик. — Антуанетта, у вас есть большие сумки?

— Что вы имеете в виду?

— Сумки, большие сумки вроде хозяйственных — у вас они должны быть.

— В кладовой есть одна — я с ней покупаю овощи.

Флик нашла эту сумку, которая на деле оказалась дешевой квадратной корзинкой из плетеных прутьев.

— Отлично, — сказала Флик. — А других у вас нет?

— Нет. А зачем мне две?

Флик нужно было четыре.

В этот момент раздался стук в дверь, и Флик пошла открывать. Перед ней стояла женщина в цветастом комбинезоне и с сеткой для волос на голове — последняя из уборщиц.

— Добрый вечер! — сказала Флик.

Увидев перед собой незнакомку, женщина замялась.

— Антуанетта здесь? Я получила записку…

Флик ободряюще улыбнулась:

— Она на кухне. Пожалуйста, проходите.

Женщина прошла через квартиру, явно ей знакомую, и вошла на кухню, где остановилась как вкопанная и слегка вскрикнула.

— Не беспокойся, Франсуаза, — сказала Антуанетта, — они нас связывают, чтобы немцы не подумали, будто мы им помогаем.

Флик забрала у женщины сумку. Это была авоська — в такой хорошо носить булки и бутылки, но Флик она не подходила.

Эта досадная мелочь загнала ее в тупик всего за несколько минут до того, как операция должна была достигнуть своей кульминации. Пока проблема не будет решена, продолжать было невозможно. Заставив себя рассуждать спокойно, Флик спросила Антуанетту: — Где вы взяли свою корзинку?

— В маленьком магазине на другой стороне улицы.

Так как вечер выдался жарким, окна были открыты, а ставни закрыты — чтобы они давали тень. Слегка приоткрыв ставню, Флик выглянула на рю дю Шато. На другой стороне улицы находился магазин, где продавались свечи, дрова, метлы и прищепки. Она повернулась к Руби.

— Иди и купи еще три сумки — только быстро.

Руби направилась к двери.

— Если сможешь, постарайся, чтобы они были разного цвета и формы. — Флик опасалась, что одинаковые сумки могут привлечь внимание.

— Хорошо.

Пол привязал последнюю уборщицу к стулу и вставил ей кляп. Он был обаятелен и явно сожалел о том, что делает, так что она не сопротивлялась.

Флик отдала Джелли и Грете пропуска уборщиц. Она придерживала их до последней минуты — если бы гестаповцы нашли их у кого-то из Галок, это привело бы к провалу операции. Держа в руке пропуск Руби, она подошла к окну.

Руби уже выходила из магазина с тремя корзинами различных сортов. У Флик отлегло от сердца. Она посмотрела на часы — было две минуты седьмого.

И тут разразилась катастрофа.

Руби уже собиралась перейти дорогу, когда ее остановил мужчина в форме, напоминавшей военную, — голубая рубашка из грубой хлопчатобумажной ткани с карманами на пуговицах, синий галстук, берет и темные брюки, заправленные в высокие ботинки. Флик узнала форму «милиции» — французской службы безопасности, выполнявшей для оккупантов грязную работу.

— О Боже, только не это! — сказала она.

Как и гестапо, «милиция» состояла из людей слишком глупых и жестоких для того, чтобы служить в обычной полиции. Их офицеры представляли собой тот же тип, но уже из высших слоев общества — снобов-«патриотов», рассуждавших о величии Франции и отправлявших своих подчиненных арестовывать прячущихся в подвалах еврейских детей.

Подошедший Пол заглянул через плечо Флик.

— Черт, это же гребаный «милиционер»! — сказал он.

Флик лихорадочно соображала, случайный это инцидент или же часть облавы, направленной против Галок. «Милиция» была печально известна своей навязчивостью, ее сотрудники наслаждались своей властью, издеваясь над согражданами. Они останавливали людей, вид которых им не понравился, и долго изучали их документы, пытаясь найти повод для ареста. Может, случай с Руби как раз такой? Флик надеялась, что да. Если полиция останавливает на улицах Сан-Сесиля всех подряд, Галки могут так и не добраться до ворот шато.

Коп начал агрессивно допрашивать Руби. Флик было плохо слышно, но она разобрала слова «полукровка» и «черная» — возможно, «милиционер» обвинял Руби в том, что она цыганка. Руби достала свои документы. «Милиционер» долго их изучал, затем продолжил допрос, не отдавая их обратно.

Пол достал пистолет.

— Убери его, — приказала Флик.

— Ты же не позволишь ее арестовать?

— Нет, позволю, — холодно сказала Флик. — Если сейчас начнется стрельба, все кончено — операция в любом случае будет провалена. Жизнь Руби менее важна, чем вывод из строя телефонной станции. Убери этот чертов пистолет!

Пол заткнул его за пояс брюк.

Беседа между Руби и «милиционером» становилась все более напряженной. Флик с тревогой следила, как Руби переложила корзинки в левую руку и засунула правую руку в карман плаща. Мужчина решительно схватил Руби за левое плечо, очевидно, собираясь ее арестовать.

Руби действовала быстро. Вот она уронила корзинки и вынула из кармана руку, в которой держала нож. Сделав шаг вперед, она от бедра с большой силой нанесла «милиционеру» удар ножом, воткнув повернутое кверху лезвие в форменную рубашку чуть пониже ребер.

— Вот черт! — сказала Флик.

Мужчина испустил крик, который быстро перешел в жуткое бульканье. Руби вытащила нож и снова его всадила, на этот раз сбоку. «Милиционер» откинул назад голову и раскрыл рот в беззвучном крике.

Флик поспешно обдумывала дальнейшие перспективы. Если удастся быстро убрать тело, это может сойти им с рук. Кто-нибудь видел, что произошло? Ставни сужали обзор, поэтому Флик распахнула их пошире и выглянула наружу. Слева от нее рю дю Шато была пуста, не считая припаркованного грузовика и спящей на пороге собаки. Взглянув направо, она, однако, обнаружила трех молодых людей в форме — двоих мужчин и одну женщину. Вероятно, это были гестаповцы из шато.

«Милиционер» упал на тротуар, изо рта у него лилась кровь.

Прежде чем Флик успела предупредить, двое гестаповцев бросились вперед и схватили Руби за руки.

Флик быстро втянула голову назад и захлопнула ставни. Руби была потеряна.

Флик продолжала наблюдение сквозь узкую щель между ставнями. Один из гестаповцев принялся бить правую руку Руби о стену магазина до тех пор, пока она не выронила нож. Девушка наклонилась над истекавшим кровью «милиционером», приподняла его голову и заговорила с ним, затем что-то сказала двоим мужчинам. Последовал короткий обмен отрывистыми фразами. Девушка забежала в магазин и вышла оттуда вместе с продавцом в белом фартуке. Тот склонился над «милиционером», затем снова выпрямился. Лицо его выражало отвращение — то ли из-за ужасных ранений, то ли из-за ненавистной формы, Флик не могла этого определить. Девушка убежала в сторону шато, вероятно, за помощью, а двое мужчин, распластав Руби как лягушку, повели ее следом.

— Пол, пойди и принеси корзинки, которые уронила Руби, — сказала Флик.

— Так точно, мэм! — ответил Пол и без промедления вышел на улицу.

Флик следила за тем, как он переходит дорогу. Что скажет продавец — он же, вероятно, владелец магазина? Глядя на Пола, тот что-то произнес. Не отвечая, Пол нагнулся, быстро подобрал корзинки и пошел обратно.

Продавец пристально смотрел на Пола, и Флик читала на его лице сначала возмущение проявленной Полом бесчувственностью, затем удивление и поиск возможных объяснений, затем он вроде бы начал что-то понимать.

— Надо побыстрее уходить, — сказала Флик, когда Пол вошел в кухню. — Загружайте сумки и вперед — как можно скорее! Я хочу пройти охрану, пока там все еще взбудоражены историей с Руби. — Она быстро засунула в одну из корзинок мощный фонарик, разобранный «стэн», шесть магазинов на 32 патрона каждый и свою долю пластиковой взрывчатки. Пистолет и нож уже лежали у нее в карманах. Флик прикрыла оружие куском ткани и положила сверху кусок овощного паштета, завернутого в промасленную бумагу.

— А что, если охранники у ворот станут проверять корзинки? — спросила Джелли.

— Тогда мы покойники, — сказала Флик. — Останется только забрать с собой как можно больше врагов. Не дай нацистам взять тебя живой.

— Боже мой! — сказала Джелли, но все же профессионально проверила магазин своего автоматического пистолета и решительно вставила его на место.

Церковный колокол на городской площади прозвонил семь часов.

Группа была готова.

— Кто-нибудь явно заметит, что вместо шести уборщиц сегодня пришли всего три, — сказала Флик Полу. — Антуанетта у них старшая, поэтому они могут решить, что нужно спросить ее, что случилось. Если кто-нибудь здесь появится, тебе придется его пристрелить.

— Ладно.

Флик коротко, но крепко поцеловала его в губы и вышла на улицу, следом направились Грета и Джелли.

На другой стороне улицы владелец магазина смотрел на умирающего на тротуаре «милиционера». Взглянув на трех женщин, он снова отвернулся. Флик предположила, что он уже разучивает ответ на вопросы, которые будут ему задавать немцы: «Я ничего не видел. Здесь никого не было».

Три оставшиеся на свободе Галки повернули в сторону площади. Флик шла быстрым шагом, желая добраться до шато как можно скорее. Прямо перед ней, на дальней стороне площади, виднелись ворота, через которые как раз проходили Руби и захватившие ее люди. Ну что ж, подумала Флик, по крайней мере Руби уже внутри.

Достигнув конца улицы, Галки начали пересекать площадь. Разбитое во время недавней перестрелки окно «Кафе де ла спорт» было забито досками. По площади с ружьями наперевес быстро шли двое бойцов охраны из шато, несомненно, направляясь к раненому «милиционеру»; их ботинки звонко цокали по булыжному покрытию. На маленькую группу уборщиц, поспешивших уступить им дорогу, они не обратили ни малейшего внимания.

Флик подошла к воротам — это был первый по-настоящему опасный момент.

Там остался всего один охранник, который сейчас смотрел мимо Флик на своих товарищей, бегущих по площади. Взглянув на ее пропуск, он взмахом руки указал, что она может проходить. Пройдя через ворота, она остановилась, чтобы подождать остальных.

Следующей была Грета, с которой произошло то же самое, — охранника больше интересовало то, что происходило на рю дю Шато.

Флик уже решила, что все прошло гладко, как вдруг, проверив пропуск Джелли, охранник заглянул в ее корзинку.

— Хорошо пахнет, — сказал он.

Флик затаила дыхание.

— Там сосиски к ужину, — ответила Джелли. — Вот вы и ощущаете запах чеснока.

Он махнул рукой — дескать, проходите — и снова уставился в сторону площади.

Пройдя по короткой дорожке, три Галки поднялись по ступенькам и наконец оказались в шато.

Всю вторую половину дня Дитер следил за поездом, на котором ехал Мишель, останавливаясь на каждом сонном полустанке на тот случай, если Мишель вдруг там сойдет. Он был уверен, что зря тратит свое время и что Мишель — подставная утка, но альтернативы у него не было, так как Мишель оставался единственной ниточкой. Дитер был в отчаянии.

Мишель проехал на поезде до самого Реймса.

Чувство неизбежного провала и позора переполняло Дитера, когда он сидел в машине вблизи какого-то разбитого бомбами здания возле реймсского вокзала и ждал появления Мишеля. Где же он ошибся? Ему казалось, что он сделал все, что мог, — но ничего не сработало.

Что, если слежка за Мишелем ни к чему не приведет? В какой-то момент Дитеру придется закончить все эти игры и его допросить. Но сколько времени у него осталось? Сегодня полнолуние, но в Ла-Манше опять штормит. Союзники могут отложить десантную операцию — либо решить, что нужно действовать вопреки погоде. Через несколько часов может уже быть слишком поздно.

Мишель сегодня утром приехал на вокзал в фургоне, взятом у поставщика мяса Филиппа Мулье, но сейчас, оглядевшись по сторонам, Дитер его не обнаружил. Видимо, фургон оставили здесь для того, чтобы его забрала Флик. Сейчас она может оказаться где угодно в радиусе ста пятидесяти километров. Дитер клял себя за то, что никого не оставил следить за фургоном.

Он попытался переключиться на размышления о том, как следует допрашивать Мишеля. Его слабое место, видимо, Жильберта. Сейчас она находится в шато, в камере, гадая о том, что с ней теперь будет. Она останется там до тех пор, пока Дитер не будет уверен, что с ней все закончено, а потом ее казнят или отправят в лагерь в Германию. Как можно ее использовать, чтобы заставить Мишеля говорить — и как можно побыстрее?

Воспоминание о лагерях в Германии навело Дитера на одну мысль. Наклонившись вперед, он сказал водителю:

— Гестапо обычно отправляет заключенных в Германию поездом?

— Да, господин майор.

— Это правда, что их сажают в вагоны, которые обычно используют для перевозки скота?

— Ну да, господин майор, в вагоны для перевозки скота. Это как раз подходящее место для подобной мерзости — коммунистов, евреев и прочих.

— И где их сажают?

— Прямо здесь, в Реймсе. Здесь останавливается поезд из Парижа.

— И как часто ходят эти поезда?

— Обычно каждый день. Поезд выходит из Парижа после обеда и останавливается здесь около восьми вечера — если не опоздает, конечно.

Прежде чем он успел развить свою идею, Дитер увидел выходящего со станции Мишеля. В десяти метрах в толпе за ним шел Ганс Гессе. Вот они поравнялись с Дитером.

Водитель Дитера завел двигатель.

Дитер повернулся на сиденье, чтобы наблюдать за Гансом и Мишелем.

Они миновали машину Дитера, но затем, к его удивлению, Мишель внезапно повернул в переулок, проходивший вдоль «Кафе де ла гар».

Ускорив шаг, Ганс минутой позже завернул за тот же самый угол.

Дитер нахмурился. Неужели Мишель пытается оторваться от слежки?

Из переулка вновь появился Ганс, беспокойно озираясь по сторонам. На улице было немного народа — лишь несколько человек двигались к вокзалу и от него да направлялись домой последние из работавших в центре города. Ганс беззвучно выругался и вернулся в переулок.

Дитер громко застонал — Ганс потерял Мишеля из виду.

Это был самый жестокий провал, который испытал Дитер со времен битвы при Алам-эль-Хальфе, когда неверные разведданные привели Роммеля к поражению. Это был поворотный пункт всей войны в Северной Африке, и Дитер молился о том, чтобы нынешний провал не стал поворотным пунктом войны в Европе.

Но пока он печально смотрел на вход в переулок, из кафе вдруг появился Мишель.

У Дитера сразу поднялось настроение. Мишель оторвался от Ганса, но не сообразил, что за ним может быть еще один «хвост». Еще не все было потеряно.

Мишель перешел дорогу и бросился бежать, возвращаясь тем же путем, каким сюда пришел, — то есть направляясь к машине Дитера.

Если он будет следовать за Мишелем, быстро размышлял Дитер, ему тоже придется бежать, и тогда станет очевидно, что он его выслеживает. Впрочем, все это ни к чему — Мишеля пора брать.

Мишель мчался по тротуару, расталкивая перед собой прохожих. Из-за недавнего ранения он бежал неуклюже, но довольно быстро, неуклонно приближаясь к машине Дитера.

В этот момент Дитер принял решение.

И открыл дверцу.

Когда Мишель подбежал поближе, Дитер вышел из машины, сузив доступное пространство тем, что держал дверцу открытой. Когда Мишель попытался обогнуть препятствие, Дитер поставил ему подножку. Зацепившись за ногу Дитера, Мишель полетел вперед. Его крупное тело с размаху ударилось о мощеный тротуар.

Дитер достал пистолет и снял его с предохранителя.

Потрясенный Мишель секунду лежал неподвижно, затем, пошатываясь, попытался подняться на ноги.

Дулом пистолета Дитер коснулся его виска.

— Не вставать! — по-французски сказал он.

Водитель достал из багажника наручники, надел их на Мишеля и затолкнул его в заднюю часть машины.

В этот момент появился смущенный Ганс.

— Что случилось?

— Он вошел в заднюю дверь «Кафе де ла гар» и вышел из передней, — пояснил Дитер.

Ганс успокоился.

— И что теперь?

— Теперь пойдешь со мной на станцию. — Дитер повернулся к водителю. — У вас есть пистолет?

— Так точно, господин майор.

— Не сводите глаз с этого человека. Если он попытается бежать, стреляйте по ногам.

— Так точно, господин майор.

Дитер и Ганс быстро направились к вокзалу. Остановив там какого-то железнодорожника, Дитер заявил:

— Я хочу немедленно увидеть начальника станции.

Тот мрачно посмотрел на него, но сказал:

— Я провожу вас в его кабинет.

Начальник станции носил элегантную форму — черный пиджак и жилет с полосатыми брюками, потертые на локтях и коленях. В кабинете также висел его котелок. Визит влиятельного немца испугал чиновника.

— Чем могу служить? — с нервной улыбкой спросил он.

— Вы ожидаете сегодня вечером из Парижа поезд с заключенными?

— Да, в восемь часов, как обычно.

— Когда он придет, задержите его здесь до тех пор, пока не получите от меня указания. Я хочу посадить туда одного заключенного.

— Хорошо. Вот только если бы я имел письменное предписание…

— Разумеется, я его подготовлю. Пока поезд стоит здесь, вы что-нибудь делаете с заключенными?

— Иногда мы моем вагоны из шланга. Видите ли, для перевозки используются вагоны для скота, где нет туалетов, и, честно говоря, это становится крайне неприятно, так что не сочтите за критику…

— Сегодня не мойте вагоны, понятно?

— Разумеется.

— Что еще?

Начальник станции замялся.

— Практически ничего.

Дитер мог бы сказать, что он в чем-то виновен.

— Ну говорите же — я не собираюсь вас наказывать.

— Иногда железнодорожники жалеют заключенных и дают им воды. Строго говоря, это не разрешается, но…

— Сегодня вечером никакой воды не давать.

— Понятно.

Дитер повернулся к Гансу.

— Мне нужно, чтобы ты отвел Мишеля Клэре в полицейский участок и посадил его в камеру, а потом вернулся на вокзал и убедился, что мои приказания выполнены.

— Будет сделано, господин майор!

Дитер снял трубку стоявшего на столе телефона.

— Соедините меня с шато в Сан-Сесиле. — Соединившись, он спросил Вебера: — Там в камерах есть женщина по имени Жильберта?

— Да, знаю, — сказал Вебер. — Красивая девушка.

Дитер не мог понять, почему у Вебера такое хорошее настроение.

— Будьте добры отправить ее в машине на железнодорожный вокзал в Реймс. Лейтенант Гессе там о ней позаботится.

— Хорошо, — сказал Вебер. — Вы можете секунду подождать? — Отодвинув трубку, он отдал кому-то распоряжения относительно Жильберты. Дитер нетерпеливо ждал. — Я все организовал, — вновь появившись на линии, сказал Вебер.

— Спасибо.

— Не вешай трубку. У меня для тебя есть кое-какие новости.

Так вот почему он такой довольный!

— Какие? — спросил Дитер.

— Я сам поймал агента союзников.

— Что? — сказал Дитер. Это была неожиданная удача. — Когда?

— Несколько минут назад.

— Господи, да где же?

— Прямо здесь, в Сан-Сесиле.

— И как это произошло?

— Она напала на «милиционера», и трое моих крайне сообразительных молодых людей стали свидетелями этого. Им хватило ума схватить нападавшую, которая была вооружена автоматическим «кольтом».

— Ты сказал «она»? Агент — женщина?

— Да.

Теперь все ясно. Галки находятся в Сан-Сесиле, и их цель — шато.

— Послушай меня, Вебер! — сказал Дитер. — Я думаю, она входит в группу диверсантов, собирающихся атаковать шато.

— Они уже пытались это сделать, — сказал Вебер. — И мы задали им жару.

Дитер с трудом подавил свое нетерпение.

— Ну да, конечно, но именно поэтому они на сей раз могут вести себя хитрее. Может, объявим повышенную готовность? Удвойте охрану, обыщите шато и допросите французский персонал, находящийся в здании.

— Я уже отдал соответствующие распоряжения.

Дитер не очень поверил, что Вебер уже объявил повышенную готовность, но это не имеет значения, если он сейчас сделает то, что сказал.

Дитер на секунду подумал о том, чтобы отменить свои распоряжения насчет Мишеля и Жильберты, но потом решил этого не делать. До рассвета ему вполне может понадобиться допросить Мишеля.

— Я немедленно возвращаюсь в Сан-Сесиль, — сказал он Веберу.

— Как хочешь, — небрежно сказал Вебер, намекая на то, что он прекрасно справится и без помощи Дитера.

— Мне нужно допросить новую заключенную.

— Я уже начал допрос. Сержант Беккер сейчас ее подготавливает.

— Боже мой! Мне нужно, чтобы она была в ясном уме и могла говорить.

— Конечно.

— Прошу тебя, Вебер, — это чересчур важно, здесь не должно быть проколов. Я тебя умоляю — держи Беккера под контролем, пока я не приеду.

— Хорошо, Франк! Я проконтролирую, чтобы он не перестарался.

— Спасибо! Я буду у вас как можно скорее. — И Дитер повесил трубку.

У входа в большой зал шато Флик остановилась. Сердце учащенно билось, в груди застрял холодный комок. Она попала в самое логово льва. Если ее поймают, ее уже ничто не спасет.

Она быстро осмотрела помещение. Телефонные коммутаторы стояли здесь ровными рядами, как на параде, до неприличия современные на фоне поблекшего великолепия зелено-розовых стен и нарисованных на потолке маленьких толстых херувимов. Жгуты проводов змеились по разлинованному на квадраты мраморному полу, словно канаты по палубе корабля.

Голоса сорока телефонисток сливались в сплошной гул. Ближайшие к входу обернулись и посмотрели на вошедших. Флик заметила, как одна из девушек что-то говорит своей соседке и указывает на них. Все телефонистки были из Реймса и его окрестностей, многие из самого Сан-Сесиля, так что они должны были знать постоянных уборщиц и понимать, что Галки — люди посторонние. Тем не менее Флик предполагала, что они ничего не скажут немцам.

Вспомнив план, который нарисовала Антуанетта, она быстро сориентировалась. Располагавшееся слева от нее разбомбленное западное крыло сейчас не использовалось. Повернув направо, она через высокие, обшитые деревянными панелями двери повела Грету и Джелли в восточное крыло.

Одно помещение переходило в другое, все некогда роскошные приемные были забиты коммутаторами и стойками с оборудованием, которое при наборе номеров щелкало и жужжало. Флик не знала, приветствуют ли обычно уборщицы телефонисток или молча проходят мимо — французы очень любят здороваться, но здесь хозяйничали немецкие военные. Поэтому она довольствовалась тем, что неопределенно улыбалась, избегая зрительного контакта.

В третьем помещении за столом сидела какая-то начальница, одетая в немецкую форму. Флик решила ее проигнорировать, однако женщина ее окликнула:

— А где Антуанетта?

— Она сейчас придет, — не замедляя шага, ответила Флик. Ее голос немного дрожал от страха, но она надеялась, что начальница этого не заметила.

Женщина посмотрела на часы, которые показывали пять минут восьмого.

— Вы опоздали.

— Я очень сожалею, мадам, мы начнем прямо сейчас. — И Флик поспешила в следующую комнату. Секунду она с замиранием сердца прислушивалась, не раздастся ли сзади злобный окрик, но его не последовало, и, облегченно вздохнув, она пошла дальше, Грета и Джелли следовали за ней по пятам.

В конце восточного крыла находился лестничный колодец, ведущий вверх к административным помещениям и вниз, в подвал. В принципе Галки направлялись в подвал, но сначала им нужно было сделать некоторые приготовления.

Повернув налево, они двинулись в служебное крыло. Следуя указаниям Антуанетты, они нашли там маленькую комнату, где хранились средства для уборки — швабры, ведра, метлы и контейнеры для мусора, а также коричневые хлопчатобумажные комбинезоны, которые уборщицы надевали на время работы. Флик закрыла дверь.

— Пока дела идут неплохо, — сказала Джелли.

— Я так боюсь! — сказала Грета. Она была бледная и вся дрожала. — Наверное, я не смогу это выдержать.

Флик одарила ее ободряющей улыбкой.

— Все будет хорошо, — сказала она. — Мы справимся. Положи свое снаряжение в эти ведра.

Джелли уже начала складывать свою взрывчатку в ведро, и после недолгого замешательства Грета последовала ее примеру. Тем временем Флик собрала свой пистолет-пулемет, но без приклада — так оружие становилось почти на тридцать сантиметров короче и его было легче спрятать. Приладив глушитель, она поставила переводчик режима огня на одиночный огонь — при использовании глушителя патрон нужно было после каждого выстрела вручную досылать в патронник.

Засунув оружие за кожаный пояс, Флик надела сверху комбинезон, который полностью скрыл автомат. Для быстроты маневра она оставила пуговицы незастегнутыми. Остальные тоже надели комбинезоны, спрятав рассованные по карманам оружие и боеприпасы.

Теперь они были почти готовы идти в подвал. Тем не менее это была зона повышенной безопасности с охраной на дверях, и французскому персоналу не разрешалось туда спускаться — немцы убирали подвал сами. Перед тем как войти, Галкам нужно было создать некоторое замешательство.

Они уже собирались выходить из помещения, когда дверь внезапно открылась и в нее заглянул немецкий офицер.

— Пропуска! — рявкнул он.

Флик сразу напряглась. В принципе она ожидала, что на объекте будет объявлено что-то вроде повышенной готовности. Гестаповцы должны были догадаться, что Руби диверсантка — иначе бы у нее не было автоматического пистолета и десантного ножа, — и предпринять дополнительные меры предосторожности. Тем не менее Флик надеялась, что эти действия не успеют помешать выполнению операции. Эти надежды не оправдались — вероятно, они еще раз проверяют весь находящийся в здании французский персонал.

— Быстрее! — нетерпеливо сказал офицер. Это был гестаповский лейтенант — Флик видела это по значку на форменной рубашке. Она достала свой пропуск. Гестаповец внимательно на него посмотрел, сличая фотографию с ее лицом, и вернул обратно. То же самое он проделал с Джелли и Гретой. — Я должен вас обыскать, — сказал он и заглянул в ведро Джелли.

За его спиной Флик достала из-под комбинезона пистолет с глушителем.

Удивленно прищурившись, офицер вытащил из ведра Джелли ударопрочную канистру.

Флик взвела курок.

Офицер отвинтил крышку канистры. Когда он увидел детонаторы, на его лице появилось изумление.

Флик выстрелила ему в спину.

На самом деле пистолет не был совсем бесшумным — глушитель подавлял звук не на все сто процентов. Послышался тихий стук — словно книга упала на пол.

Гестаповский лейтенант дернулся и упал вперед.

Флик вытолкнула гильзу и, отведя назад затвор, для верности выстрелила еще раз — в голову.

Дослав патрон в патронник, она снова положила оружие под комбинезон.

Оттащив тело к стене, Джелли затолкнула его за дверь, где при беглом осмотре помещения его не было видно.

— Нужно выбираться отсюда, — сказала Флик.

Джелли вышла из комнаты. Бледная Грета неподвижно стояла и смотрела на мертвого офицера.

— Грета, пойдем! — сказала Флик. — Нам нужно выполнить свою работу.

Грета наконец кивнула и, двигаясь как робот, подобрала швабру и ведро и вышла в дверь.

Из кладовой они прошли в столовую. Сейчас там было пусто — лишь две девушки в форме пили кофе и курили.

— Ты знаешь, что нужно сделать, — тихим голосом по-французски сказала Флик.

Джелли начала подметать пол.

Грета не двигалась с места.

— Не подводи меня, — сказала Флик.

Грета кивнула, сделала глубокий вдох, выпрямилась и сказала:

— Я готова.

Флик вошла на кухню, Грета последовала за ней.

По словам Антуанетты, возле большой электрической плиты в шкафу находился распределительный щит электросети всего здания. Возле кухонной плиты стоял молодой немец.

— Что вы можете предложить голодной девушке? — сексуально улыбнувшись, сказала ему Флик.

Тот усмехнулся в ответ.

За его спиной Грета достала большие клещи с резиновыми ручками и открыла дверцу электрошкафа.

Дитер сидел на платформе железнодорожного вокзала в Реймсе. Французские железнодорожники и немецкие военные ждали вместе с ним, терпеливо выстаивая под резким светом фонарей. Поезд для перевозки заключенных опаздывал, опаздывал на несколько часов, но он обязательно придет — Дитера в этом заверили. Ему оставалось только ждать — других карт, которыми он мог бы сыграть, у Дитера не было.

Сердце его пылало гневом. Его победили и унизили — и кто? Девушка. Если бы она была немецкой девушкой, он бы ею гордился, называл бы ее умной и храброй. Он мог бы даже в нее влюбиться. Но она была на стороне врага, и она во всем его перехитрила. Она убила Стефанию, разрушила шато, наконец, бежала. Но он все равно ее поймает. И когда он это сделает, она испытает такие пытки, которые она даже и представить себе не может, — а потом заговорит.

В конце концов все начинают говорить.

Поезд появился через несколько минут после полуночи.

Дитер почувствовал вонь еще до того, как поезд остановился. Это напоминало запах фермы, и в то же время запах был явно человеческим.

Вагоны были разными, но ни один из них не предназначался для перевозки пассажиров — товарные вагоны, вагоны для перевозки скота, даже почтовый вагон с разбитыми узкими окнами. И каждый из них был битком набит людьми.

Вагоны для перевозки скота отличались высокими деревянными стенками, с прорезями, чтобы наблюдать за животными. Стоявшие с краю узники просовывали руки в эти прорези и умоляли, чтобы их выпустили, чтобы дали что-нибудь поесть, но больше всего они молили, чтобы им дали воды. Охранники на это никак не реагировали — Дитер распорядился, чтобы сегодня в Реймсе узникам не давали никаких послаблений.

С ним были два охранника из шато, унтер-офицеры Ваффен СС — оба отличные стрелки. Пользуясь своей властью майора, Дитер забрал их с пепелища в Сан-Сесиле. Сейчас он повернулся к ним и сказал:

— Приведите Мишеля Клэре.

Мишель был заперт в комнате без окон, в которой начальник станции хранил наличные деньги. Капралы ушли, вернувшись вместе с Мишелем. Руки его были связаны за спиной, ноги спутаны так, чтобы он не мог убежать. О том, что произошло в Сан-Сесиле, ему не сообщили. Единственное, что ему было известно — что его схватили во второй раз за неделю. От его непринужденной манеры поведения теперь мало что осталось. Мишель пытался показать, что ничего не боится, пытался сохранить присутствие духа, но это плохо ему удавалось. Хромота усилилась, одежда была грязной, а выражение лица — мрачным. У него был вид человека, который потерпел поражение.

Взяв Мишеля за руку, Дитер повел его к поезду. Сначала Мишель не понимал, на что он смотрит, и на его лице отражались только удивление и страх. Но затем, когда он осознал, что означают эти протянутые руки и жалобные голоса, он пошатнулся, словно его ударили, и Дитеру пришлось его поддержать.

— Мне нужна кое-какая информация, — сказал Дитер.

Мишель покачал головой.

— Сажайте меня в поезд, — сказал он. — Лучше быть с ними, чем с вами.

Дитера шокировало это оскорбление и удивила стойкость Мишеля.

— Сообщите мне, где и когда приземлится самолет, который должен забрать Галок, — сказал он.

Мишель пристально посмотрел на него.

— Значит, вы их не поймали, — сказал он, и на его лице снова появилась надежда. — Они взорвали шато, верно? Они сумели это сделать. — Он откинул голову и издал радостный возглас. — Отличная работа, Флик!

Дитер дал ему возможность медленно пройтись вдоль всего поезда, демонстрируя количество узников и меру их страданий.

— Самолет! — снова сказал он.

— Поле возле Ла-Шатель, в три часа ночи, — сказал Мишель.

Дитер был почти уверен, что это обман. Флик собиралась прибыть в Ла-Шатель семьдесят два часа назад, но отменила высадку, так как опасалась гестаповской ловушки. Дитер знал, что существует запасная площадка, так как об этом ему сообщил Гастон, но Гастон знал лишь ее кодовое наименование — Золотое поле, но не местонахождение. А вот Мишель должен знать точное место.

— Вы врете, — сказал Дитер.

— Тогда сажайте меня в поезд, — ответил Мишель.

Дитер покачал головой:

— Это слишком легкий вариант.

В глазах Мишеля мелькнули удивление и страх.

Дитер повел его назад и остановился возле женского вагона. Женские голоса по-французски и по-немецки молили о пощаде — одни взывали к Богу, другие просили мужчин подумать об их матерях и сестрах, некоторые предлагали сексуальные услуги. Мишель склонил голову, не желая на это смотреть.

Дитер поманил к себе две фигуры, которые находились в тени.

Мишель поднял голову, и на его лице отразился ужас.

Ганс Гессе вышел из тени, сопровождая молодую женщину. Она могла бы быть красивой, но лицо ее было мертвенно-бледным, грязные пучки волос неровно свисали по сторонам, губы потрескались. Явно испытывая слабость, она передвигалась с трудом.

Это была Жильберта.

Мишель ахнул.

Дитер повторил вопрос:

— Где и когда приземлится самолет?

Мишель ничего не ответил.

— Посадите ее в вагон, — сказал Дитер.

Мишель застонал.

Охранник открыл дверь вагона для перевозки скота. Пока двое из них штыками удерживали женщин внутри, третий затолкнул Жильберту в вагон.

— Нет! — закричала она. — Пожалуйста, не надо!

Охранник уже собирался закрыть вагон, но Дитер сказал:

— Подождите! — Он посмотрел на Мишеля, по лицу которого текли слезы.

— Мишель, я тебя умоляю! — сказала Жильберта.

Мишель кивнул.

— Ладно, — сказал он.

— На этот раз не обманывайте, — предупредил Дитер.

— Выпустите ее.

— Время и место.

— Картофельное поле к востоку от Ларока, в два часа ночи.

Дитер посмотрел на часы.

— Покажите мне это место.

На лондонской улице под названием Уайтхолл с обеих сторон располагались грандиозные здания, олицетворяющие величие Британской империи — той, какой она была за сто лет до этого. Внутри этих красивых зданий многие из величественных комнат с длинными окнами были разделены дешевыми перегородками на кабинеты чиновников более низкого уровня и комнаты для проведения не слишком ответственных совещаний. В таком вот помещении без окон площадью пятнадцать квадратных метров, где половину стены занимал большой холодный камин, и заседала подкомиссия подкомиссии — Рабочая группа по награждению за участие в секретных операциях.

На заседании председательствовал Саймон Фортескью из МИ-6 — в полосатом костюме, полосатой рубашке и полосатом галстуке. Управление специальных операций представлял Джон Грейвс из министерства экономической войны, которое теоретически руководило УСО во время войны. Как и остальные государственные служащие, Грейвс носил форменную одежду Уайтхолла — черный пиджак и серые в полоску брюки. Присутствовал также епископ Мальборский в пурпурном церковном одеянии — несомненно, призванный придать высоконравственный оттенок делу награждения за убийство других людей. Офицер разведки полковник Элджернон «Нобби»[53] Кларк был единственным из членов комиссии, который знал, что такое война.

Секретарь комиссии подавала чай, а пока ее члены совещались, по кругу шла тарелка с печеньем.

Часов около десяти на рассмотрение был вынесен вопрос о «Реймсских галках».

— В этой группе было шесть женщин, — сказал Джон Грейвс, — назад вернулись только две. Но они сумели уничтожить телефонный узел в Сан-Сесиле, где также находилась местная штаб-квартира гестапо.

— Женщин? — переспросил епископ. — Вы сказали «шесть женщин»?

— Да.

— Силы небесные! — осуждающим тоном сказал епископ. — Но почему именно женщин?

— Телефонный узел усиленно охранялся, так что они проникли в здание под видом уборщиц.

— Понятно.

— После освобождения Парижа я допрашивал майора Гёделя, который был адъютантом Роммеля, — сказал Нобби Кларк, который большую часть этого утра дымил, прикуривая одну сигарету от другой. — Он сообщил мне, что в день «Д»[54] отсутствие связи буквально парализовало их действия. По его мнению, это сыграло существенную роль для успеха десантной операции. Я не знал, что это сделала горстка девушек. Как я понимаю, речь идет о награждении «Военным крестом»?[55]

— Возможно, — сказал Фортескью, и на его лице появилось чопорное выражение. — Однако в этой группе были проблемы с дисциплиной. На ее руководителя, майора Клэре, поступила официальная жалоба после того, как она оскорбила офицера гвардии.

— Оскорбила? — сказал епископ. — Каким образом?

— Там была ссора в баре, и боюсь, что она послала его на… извините за выражение, епископ.

— Силы небесные! Пожалуй, она не относится к числу тех, кого мы должны представлять в качестве героев для будущих поколений.

— Несомненно. Тогда, может, что-нибудь менее значительное — возможно, орден Британской империи пятой степени?

Нобби Кларк заговорил снова.

— Я не согласен, — мягко сказал он. — В конце концов, если бы эта женщина была тряпкой, то вряд ли смогла бы взорвать телефонный узел под самым носом у гестапо.

Фортескью это не понравилось — он не привык к возражениям и не мог терпеть людей, которые его не боялись. Он окинул взглядом присутствующих.

— Кажется, большинство участников заседания не разделяет вашу точку зрения.

Кларк нахмурился.

— Мне хотелось бы выразить особое мнение, — с упрямым спокойствием заявил он.

— Конечно, — сказал Фортескью. — Хотя сомневаюсь, что в этом есть особый смысл.

Кларк задумчиво вынул изо рта сигарету.

— Почему?

— Министр что-то знает об одном или двух лицах, которые входят в этот список. В этих случаях он исходит из своего собственного мнения, не обращая внимания на наши рекомендации. Во всех остальных случаях, не имея личной заинтересованности, он поступает так, как мы ему предлагаем. Если мнение комиссии не единогласное, он примет рекомендацию большинства.

— Понятно, — сказал Кларк. — И все же я хотел бы зафиксировать, что я не согласен с мнением комиссии и рекомендую наградить майора Клэре «Военным крестом».

Фортескью посмотрел на секретаря — единственную женщину из присутствующих.

— Пожалуйста, позаботьтесь об этом, мисс Грегори.

— Хорошо, — тихо сказала она.

Кларк погасил сигарету и зажег другую.

На этом рассмотрение вопроса закончилось.