Ветра в Сан-Франциско бывают резкими. В тот день, в начале марта 1949 года, дул западный ветер, который так хорошо очистил воздух, что с Тихоокеанского побережья открылся захватывающий вид на город, в котором набобы начала века воплотили в жизнь свои архитектурные фантазии. Яркий солнечный свет подчеркивал крутизну холмов, придавая им загадочный вид; железные конструкции огромного моста через пролив Золотые Ворота напоминали нити расплавленного жженого сахара; прыгающие по воде белые блики усиливали голубизну залива Сан-Франциско — в такую ясную погоду казалось, что необъятного залива вовсе не существует и что до гористых очертаний Беркли рукой подать.

Две юные девушки поднимались по крутой Клей-стрит. Они были одеты в одинаковые тяжелые поношенные синие пальто явно иностранного пошива и начищенные коричневые ботинки, слишком неуклюжие, чтобы соответствовать местным вкусам. В недорогих шляпках, которые они придерживали руками от ветра, было определенное изящество.

Гонора и Кристал Силвандер были сестрами и англичанками.

Кристал, на которой была бежевая, похожая на маленькую коробочку фетровая шляпка, удивляла внешностью явно саксонского типа. Светлые волосы с медным отливом обрамляли тонко очерченное личико с безупречно белой кожей и розовыми щечками с очаровательными ямочками. Ярко-голубая радужная оболочка ее глаз была окаймлена более темным, почти синим, напоминающим кобальт цветом. Единственным недостатком Кристал, если это можно назвать недостатком, был ее маленький рост, однако даже мешковатое пальто не могло скрыть чувственные изгибы ее миниатюрного тела.

Старшая сестра Гонора, на которой была красновато-коричневая бархатная шляпка с отогнутыми вниз полями, не обладала сияющей красотой своей сестры, однако ее очарование не могло не привлечь внимания. Ее спутанные ветром волосы, подстриженные под пажа, были черными и блестящими; глаза, большие и темные, казалось, смотрели прямо в душу. Высокая и тонкокостная, как и все Силвандеры, она двигалась с неосознанной грацией и изяществом.

Достигнув вершины холма, девушки увидели двойной ряд машин, стоящих вдоль обочины дороги, ведущей к большому особняку из красного песчаника в духе викторианской эпохи, распластавшемуся между двумя круглыми нормандскими башнями.

Гонора остановилась, в испуге приоткрыв рот.

— Ты полагаешь, что это дом дяди Гидеона? — спросила она нежным голосом с явным английским выговором.

— Адрес точный, — беззаботно ответила Кристал.

— Но у него гости.

— А ты ожидала, что мы будем одни? Дядя Гидеон — единственный в Сан-Франциско владелец фирмы по строительству нефтяных сооружений.

— Там полно людей… — нерешительно протянула Гонора. — Не можем же мы вот так запросто ввалиться в дом.

Кристал решительно вздернула подбородок. Моложе Гоноры почти на целый год, она в свои семнадцать лет командовала сестрой и настояла на том, чтобы нанести этот визит соболезнования богатому американскому дядюшке, женившемуся на их тетке, которого они никогда раньше не видели.

— Ты трусиха, Гонора, настоящая трусиха! — заключила она. — Наша тетя только что умерла, а ты позволяешь нескольким автомобилям напугать тебя.

— Мы выбрали не самое удачное время, чтобы познакомиться с дядей Гидеоном. — Порыв ветра загнул поля шляпки Гоноры, и она ухватилась за нее обеими руками. Гонора ясно сознавала, что, несмотря на новую шляпку, купленную в подвале у Маси за полтора доллара, которые Кристал лестью выудила у отца и которые не были лишними в семье, она не была похожа на американку. «Что в этом плохого?» — спрашивала она себя. Англичане всегда были горячими патриотами своей нации, и Гонора, чей патриотизм только увеличился за годы военных лишений, не относилась к числу людей, легко меняющих свои воззрения. Врожденная застенчивость ее стала еще сильнее за последние два месяца, причиной чего было постоянное стремление Кристал ничем не отличаться от окружающих.

Кристал продолжала рассуждать:

— Мы в Сан-Франциско с самого Рождества и еще ни разу не видели дядю.

— Да, но…

— Это самый подходящий случай, чтобы познакомиться с ним.

— Я не уверена, что девушки в Америке ходят с визитами одни.

— О, ради Бога, Гонора, перестань нести чепуху! Ты прекрасно знаешь, что они здесь совершенно раскрепощенные. Мы поступаем правильно.

— Дядя Гидеон никогда не интересовался нами.

Аккуратные, подведенные карандашом брови Кристал сошлись у переносицы — сестра говорила правду. Тетя Матильда приходилась им кровной родней. Ежегодно, на дни рождения и Рождество, она посылала в подарок своим рано потерявшим мать племянницам такие практичные вещи, как шарфы и свитеры. Вложенная в посылку открытка неизменно гласила: «От дяди Гидеона и тети Матильды с любовью», но они отлично понимали, что имя дяди упоминалось лишь для проформы.

Единственное письмо, полученное ими от Гидеона, было ответом на слезную просьбу Ленглея Силвандера одолжить ему денег, чтобы внести плату за обучение своих дочерей:

В ответ на вашу просьбу, изложенную в письме от 1 сентября, сообщаю, что я поступил бы против правил, ссудив или одолжив Вам деньги. Однако я смогу вам помочь, если вы переедете в Сан-Франциско.

И хотя у Вас нет инженерного образования, компания «Талботт» примет Вас на работу и направит на курсы чертежников. В этой стране Ваши расходы значительно сократятся, так как здесь существует превосходная система бесплатного обучения, которой могут воспользоваться ваши дочери. Со слов Матильды я знаю, что Вашей старшей дочери восемнадцать лет. Считаю своим долгом посоветовать ей иметь при себе личные документы. Она без труда найдет здесь работу. Матильда, которая в настоящее время плохо себя чувствует, шлет Вам привет.

Ваш Гидеон Талботт.

— Пора ему позаботиться о нас, — огрызнулась Кристал. — Теперь, когда тетя Матильда умерла, он наш единственный родственник.

— А что, если наш визит повредит папиной работе? — прошептала Гонора.

Новый порыв ветра заставил Кристал поглубже натянуть шляпку на голову.

— Меня продуло до костей, — заметила она. — Уж если ты так беспокоишься о папе, то знай, что именно он надоумил меня пойти к дяде.

— Ты же знаешь, он не отдает себе отчета в том, что говорит, когда у него… приступ головной боли.

— О, поступай как знаешь. Я не собираюсь возвращаться домой после бесконечного карабканья по этим холмам.

Гонора в замешательстве остановилась, но затем поспешила за своей младшей сестрой, решительным шагом направляющейся к большому безобразному дому. Шоферы, ожидавшие под навесом своих хозяев, в восхищении повернули покрасневшие от ветра лица в сторону девушек, поднимающихся по четырем низким мраморным ступеням. Кристал нажала на кнопку звонка. Прошла целая минута — венок, перевитый черной лентой, глухо стучал по гондурасскому красному дереву обшивки — и дверь открылась. Пожилой филиппинец уставился на них немигающим взглядом, без тени улыбки на лице.

Непроизвольно Гонора и Кристал схватились за руки. Почувствовав враждебность, они, забыв о мелких обидах и ссорах, стали как бы выше ростом и приподнялись над землей подобно воздушному шару.

— Да? — холодно спросил слуга.

В любой семье каждому ее члену уготована своя роль, и Гонора как старшая сестра, заменившая умершую мать, молча приняла на себя всю тяжесть ответственности за бедную семью Силвандер.

— Сестры Силвандер с визитом к мистеру Талботту, — ответила она слегка дрожащим голосом.

Неприятное разглядывание длилось еще несколько секунд, затем филиппинец произнес:

— Проходите, пожалуйста.

Оставив девушек около двери, он, с трудом передвигая изуродованные артритом ноги, направился в глубь дома, откуда раздавались голоса собравшихся гостей. Звук голосов усилился и заглох, когда невидимая дверь открылась и снова закрылась.

После холодного, ветреного сияния дня тишина и полумрак дома казались зловещими, и девушки в оцепенении застыли на месте. Никогда прежде они не бывали в таком большом доме. Кристал осторожно посмотрела вокруг, пытаясь освоиться в этой непривычной для нее роскошной обстановке. Гонора старалась совладать с дрожью в руках. Огромный вестибюль, обшитый великолепными панелями, с широкой трехмаршевой лестницей и массивной позолоченной люстрой как будто был создан с единственной целью — лишать посетителей присутствия духа.

Вернулся слуга.

— Мистер Талботт примет вас, — сказал он.

Прежде чем проводить сестер в одну из комнат, он помог им снять пальто, небрежно перекинул их через руку, преднамеренно вывернув наизнанку так, чтобы была видна изношенная голубая подкладка из искусственного шелка. Скругленные углы комнаты, металлические решетки на окнах и множество разбросанных по центру вышитых подушечек придавали ей сходство с затемненным турецким альковом.

Кристал решительно подошла к зеркалу в бронзовой раме и, встав на цыпочки, сняла шляпку и пригладила свои отливающие золотом волосы. Почти тотчас же послышался звук тяжелых шагов, гулко отдающихся на паркете.

На хранившейся у Силвандеров фотографии их американских родственников, сделанной много лет назад, у Гидеона Талботта был решительный, выдвинутый вперед подбородок, тяжесть которого уравновешивалась густой шевелюрой. Судя по толстой шее и широкому развороту плеч, они решили, что он высокого роста. Увидев его воочию стоящим перед ними на коротких ногах, девушки поняли, что фотография ввела их в заблуждение. Его рост был около пяти футов и пяти дюймов. Густые в молодости волосы поредели, и образовалась лысина; последние чудом уцелевшие пряди были тщательно зачесаны вперед и почти сливались с густыми коричневыми бачками. На лице Гидеона с грубыми чертами застыло выражение праведности, что создавало вокруг него ауру непререкаемой власти. «Великий Наполеон», — подумала Гонора.

С силой захлопнув дверь, Гидеон быстрым шагом подошел к камину, откуда продолжал внимательно изучать племянниц своей покойной жены.

— Добрый день, дядя Гидеон, — покраснев, прошептала Гонора.

— Меня удивляет, что с вами нет отца. — Его голос был твердым, в нем чувствовался характер и умение заставить себя слушать.

— П… папа отдыхает… — Гонора от волнения слегка заикалась. — Он болен…

— Вчера Силвандер был на работе, — резко возразил Гидеон. — Кто из вас кто?

— Я… — начала Гонора.

Гидеон прервал ее.

— И кроме того, разве вас не трое?

— Да Джосс… Джоселин… ей только девять, почти десять. Мы не взяли ее с собой. Дядя Гидеон, меня зовут Гонора, а это Кристал. Мы пришли выразить вам свои соболезнования по поводу кончины тети М… Матильды. — Гонора говорила с трудом. — Мы никогда ее не видели, но она всегда была так добра к нам.

— Ваша тетя уже давно плохо себя чувствовала, но последние полтора года она была прикована к постели и очень страдала от боли.

Гонора прерывисто вздохнула.

Кристал подошла к сестре. Опущенные ресницы прикрывали ее вспыхнувшие гневом голубые глаза, но голос был мягким и сердечным, когда она произнесла:

— Должно быть, ей было очень тяжело, дядя Гидеон… да и вам тоже.

Взгляд Гидеона на мгновение задержался на хорошеньком склоненном личике с покрасневшими от ветра щеками.

— У меня другие посетители, — сказал он, стараясь смягчить голос, — идемте и выпьем кофе вместе с ними.

Двери между тремя богато отделанными комнатами с высокими потолками были раздвинуты; во всех трех каминах из черного мрамора горел огонь. Красновато-лиловые шторы на окнах были задернуты, закрывая величественную панораму города и залива Сан-Франциско. В тусклом свете горящих канделябров можно было рассмотреть около двадцати одетых в черное людей, на лицах которых не было и следа горя по случаю тяжелой утраты. Подталкивая сестер, Гидеон твердым шагом подошел к трем оживленно беседующим матронам, в руках которых были чашечки из тонкого фарфора.

— Племянницы Матильды, только что приехавшие из Англии, — пробурчал он. — Миссис Индж, миссис Карстарз и миссис Бурдеттс, разрешите вам представить Карол и Монику Силвандер.

Исполнив роль хозяина и не обратив ни малейшего внимания на неправильно названные им имена племянниц, он с чувством выполненного долга присоединился к группе пожилых мужчин, о чем-то громко беседующих.

После минутного молчания самая солидная дама, носящая имя миссис Бурдеттс, выразила сестрам свои соболезнования и спросила, как прошли похороны.

Гонора поникла.

— Мы не были на похоронах.

— Но, дорогая, рядом с Гидеоном должна быть семья.

— Я… мы… никогда не видели тетю Матильду, — прошептала Гонора.

При этом сообщении три пары глаз буквально впились в девушек, разглядывая их синие платья и купленные на распродаже шляпки, затем, обменявшись понимающими улыбками, дамы продолжили прерванный разговор о прослушанной накануне симфонии, которую все трое дружно критиковали.

Девушки молча внимали их беседе, и когда тема была исчерпана и разговор коснулся ветреной погоды, Кристал вежливо выразила свое мнение.

Гонора натянуто улыбалась. Улучив момент, она под предлогом разглядывания безделушек, стоявших повсюду, отошла от беседовавших дам. Чувствуя себя неприкаянно, она прошла через гостиную и вошла в безлюдную комнату. В комнате стояли позолоченная арфа и огромный «Стейнвей» — рояль, на котором, как решила Гонора, никто не играл и он просто служил украшением. На открытой клавиатуре стояла миниатюрная копия Pieta Микеланджело. Девушка осторожно провела пальцем по холодному гладкому мрамору статуэтки.

— Ужасно, не так ли? — спросил за спиной мужской голос.

Вздрогнув, Гонора обернулась. Первой мыслью, пришедшей ей в голову при виде обратившегося к ней человека, было: так вот что подразумевается под эпитетом «львиный». Его крепко скроенное тело было гибким и подвижным; широкоскулое лицо обрамляла грива рыжевато-коричневых волос; бесцветные по краям брови сходились у переносицы, образуя темное пятно, напоминающее маркировку. Калифорниец, так решила Гонора, был невысок, его лицо покрывал густой загар. Вероятно, он только что приехал, иначе Гонора непременно бы заметила его среди одетых в траур гостей. Он был моложе всех присутствующих — Гонора решила, что ему слегка за двадцать — и, кроме того, одет в светло-серый костюм, к которому очень подходил золотисто-коричневый галстук.

Статуэтка чуть не выпала из рук Гоноры.

— Что вы так испугались? Разве вы не знаете, что такое барахло, как это, никогда не бьется? — Незнакомец криво усмехнулся, обнажив ряд белых зубов. Его усмешка была одновременно и отталкивающей, и притягательной. — Неужели не знаете? Чем безобразнее вещь, тем она прочнее. — Его шутливый тон вывел Гонору из оцепенения, обычно охватывающего девушку при разговоре с незнакомыми мужчинами, особенно если последние были хороши собой и начинали ей нравиться.

— Никогда не слышала о такой закономерности. Мне показалось, что эта статуэтка сделана отлично. Правда, я никогда не видела оригинала, но, возможно, вам есть с чем сравнивать?

— Никогда не был в Риме, — последовал ответ.

— Тогда почему вы решили, что копия не соответствует оригиналу?

— Такого просто не может быть. Только оригиналы заслуживают внимания.

— Вы так считаете? — спросила Гонора.

— Я думаю, что всякий мало-мальски уважающий себя скульптор не возьмется за изготовление копии, — последовал ответ. — Вот я, например, инженер, и мне никогда не придет в голову мысль копировать чужие проекты.

— Значит, вы оригинальны?

— Я бы назвал это другим словом — «талантлив». Да, я талантлив. И очень.

— Мне выпало большое счастье разговаривать с вами. — Непроизвольным движением головы Гонора откинула назад густые черные волосы; спина ее выпрямилась, маленькие округлые груди напряглись.

— Англичанам свойственно все подвергать сомнению, но я не собираюсь в угоду вам менять свои взгляды.

— От скромности вы не умрете.

Дерзкий ответ вырвался непроизвольно, и сердце Гоноры сильно забилось. Ее опыт общения с мужчинами ограничивался разговорами с застенчивыми прилежными мальчиками — зубрилками, как назвали бы их в Америке. Все, что от них требовалось, это быть приятными собеседниками. Сейчас же Гонора поймала себя на мысли, что ей интересно, какого цвета волосы на груди у этого мужчины — такие же светлые, как брови, или же соответствуют цвету волос на голове. Ресницы ее затрепетали, и она покраснела.

Улыбнувшись, он бросил на нее быстрый, но внимательный взгляд, что заставило ее покраснеть еще больше. Затем незнакомец заглянул в ее темные, как вишни, глаза, за которые отец звал ее «моя португалочка».

— Скажите мне, — попросил незнакомец, глядя через комнату на собравшихся в гостиной людей, — если оригинальность не представляется вам положительной чертой характера, то какого вы мнения о них? Отличительная черта этих людей — стяжательство, хотя никто из них в этом не признается.

— Осмелюсь заметить, что это непременный ингредиент хорошей жизни, — отпарировала Гонора.

— Глупости. Мне кажется, вы совершенно не меркантильны.

— О нет! Просто я стараюсь называть вещи своими именами. Как хорошо, когда тебе не приходится бегать в поисках работы.

Он с интересом посмотрел на нее.

— Искать работу? Вы не производите впечатления девушки, стремящейся сделать карьеру.

— Однако я пытаюсь. — Голос Гоноры, мягкий и нежный, дрогнул. Всегда неуверенная в себе, она абсолютно терялась, когда приходила в агентство по найму.

— О чем вы задумались?

— Просто витаю в облаках. — Гонора овладела собой.

— Думали о работе, — незнакомец весело рассмеялся. — Во всяком случае, я никогда не поверю, что вас интересуют только деньги. С такими глазами, как ваши, невозможно быть стяжательницей, Моника Силвандер.

Он знает, кто она! Девушка почувствовала себя задетой.

— Мне нужно было сразу представиться, — заметил он с легким шутливым поклоном. — Я Курт Айвари[1]. Моя фамилия звучит так же, как и название материала, из которого сделаны эти клавиши. — Он слегка коснулся пальцами клавиш, и они зазвучали.

— Я Гонора, — прошептала девушка.

— Что?

— Я не Моника, а Гонора.

— Гонора, я работаю у мистера Талботта. Он попросил меня сказать вам, что его машина отвезет вас с сестрой домой.

Так вот откуда он знает ее. Все так просто, а она-то думала!

— В этом нет никакой необходимости, — ответила она почти резко.

— Вы рассердились?

— Я не хочу обсуждать это с вами.

Курт внимательно посмотрел на нее.

— Нет, вы не рассержены, вы смущены.

Гонора почувствовала, что краснеет.

— Дядя Гидеон очень добр к нам, но мы с сестрой хотели прогуляться.

— Не будем спорить. Дядя хочет, чтобы вас отвезли домой, а его решения не обсуждаются. — Несмотря на насмешливый тон, в его голосе чувствовалось уважение. Курт тронул струну арфы, раздался долгий, протяжный звук. — Я считал, что Ленглей сильно преувеличивает, рассказывая о своих дочерях. Сейчас я понимаю, что ошибался.

— Вы знаете папу… вы знакомы с моим отцом?

— Я же сказал вам, что я инженер.

— Простите. Как глупо с моей стороны. Конечно, вы должны знать его.

— Он вами очень гордится и называет «мои три грации».

— О, Курт, — прервал его женский голос, — Курт.

Прислонившись к косяку двери, на них смотрела изящная молодая женщина. Она была одета в длинное, доходящее до щиколоток платье с узким лифом и широкой юбкой. Она была почти безгрудой. Каштановые волосы женщины были стянуты узлом на затылке. В длинных пальцах дымилась сигарета. Она не была красивой — впалые щеки и выдающаяся вперед челюсть не способствовали этому, — но она была похожа на герцогиню Виндзорскую, и как в герцогине, в ней был особый шик.

— Ну-ну… — протянул Курт, — итак, ты наконец решилась на это.

— Дорогой, я пила чай, затем снова чай. Какая скука. Мама сказала мне, что ты появился совсем недавно. — Судя по манере говорить, выделяя отдельные слова, молодая особа была американкой. Гонора почувствовала свою незначительность.

— Я был в нашей компании в Окленде, — ответил Курт. — Имоджин, это племянница миссис Талботт, Гонора Силвандер. Гонора, разрешите представить вам Имоджин Бурдеттс.

— Примите мои соболезнования. Мне ужасно жаль вашу тетю, — сказала Имоджин почти небрежным тоном.

— Спасибо, но я никогда не видела ее.

— Гонора только что приехала из старушки Англии, — заметил Курт.

— Да, я это поняла по акценту. — Имоджин даже не взглянула на Гонору. — Курт, мама хочет поговорить с тобой. Я заявляю это официально, чтобы ты потом не смог сказать, что тебя не предупреждали.

— Теперь — долг зовет. — Кривая ухмылочка снова появилась на его губах. Курт посмотрел на Гонору. — Уверен, что мы как-нибудь столкнемся с вами снова.

Гонора проследила, как пара прошла через анфиладу комнат, ненадолго задержалась около сидящих на диване дам, затем подошла к задернутому шторами окну.

Курт стоял спиной к Гоноре, но по оживленному лицу Имоджин она поняла, что он вел с ней беседу в свойственной ему манере добродушного подшучивания.

Гонора продолжала наблюдать за ними, когда в комнату вошла горничная и сообщила, что машина подана.

Усевшись поудобнее в лимузине, Кристал провела рукой по кожаному сиденью.

— О, как чудесно, кожа будто шелковая. Гонора, это прекрасно, что дядя решил отправить нас домой с таким шиком, хотя, впрочем, это ему ничего не стоит.

— Кристал! — прервала болтовню сестры Гонора, указывая глазами на опущенное стекло кабины водителя, роль которого выполнял усталый пожилой филиппинец.

— Он нас не слышит, — переполненная впечатлениями, Кристал не могла остановиться, однако понизила голос. — Давай поговорим! Я узнала, что тетя годами не выходила из дома. Мне кажется, что дяде Гидеону нужна хозяйка.

Гонора схватила Кристал за руку, моля Бога, чтобы шум мотора заглушил их голоса.

Кристал потерла покрасневшее запястье и, не обращая внимания на сестру, продолжала:

— Он был женат на инвалидке, а, как ты понимаешь, богатому человеку обязательно нужно иметь кого-то в качестве стимула.

— Он вовсе не из той породы, — прошептала Гонора, защищая дядю.

— Он хорошо к нам отнесся, не правда ли? — Кристал снова провела рукой по сиденью; ее хорошенький ротик растянулся в улыбке. — Даже если он и рассердился на нас поначалу, то потом наверняка простил, отправив домой в такой шикарной машине.

— Просто он не хотел, чтобы его друзья видели, как мы тащимся пешком через весь город. Мистер Айвари дал мне это ясно понять.

Кристал с удивлением посмотрела на сестру.

— Мистер Айвари?

— Курт Айвари. Он работает на дядю Гидеона.

— Так этот ужасный человек в роскошном сером костюме, с которым ты болтала в музыкальной комнате, и есть Курт Айвари? Вне всякого сомнения, он работает в компании дяди. Я слышала, что он его правая рука. Эта скелетина Имоджин кокетничала с ним напропалую. Ее платье — последний писк моды. Я думаю, оно от Диора и единственный экземпляр. Ты представляешь, как хорошо носить такое платье. Она может себе это позволить, с ее-то семьей!

— Что, они такие важные?

— О, ради Бога, Гонора! Как ты, такая умная и начитанная, можешь быть настолько непрактичной в повседневной жизни! Неужели ты не помнишь, как папа рассказывал нам, что мистер Бурдеттс и дядя Гидеон создают совместное предприятие в Окленде? Как тебе понравился Курт Айвари? Что он собой представляет?

— Он молодой человек Имоджин Бурдеттс.

— В твоем голосе чувствуется разочарование. Готова поспорить, что она давно лишилась невинности.

— Кристал, мне не нравится этот разговор…

— Знаю, знаю. Папа сказал бы, что девушкам из семьи Силвандер не подобает вести себя как горничным. Что уж такого замечательного в семье Силвандер?! Как ты думаешь, у этих богатых старых коров есть сыновья, за которых можно было бы выйти замуж?

— Тебе только семнадцать.

— Здесь взрослеют гораздо раньше. Помнишь, что говорили об американцах во время войны? Янки чрезвычайно сексуальны.

— Как только папа поправится, мы немедленно вернемся в Англию.

— Это значит, дорогая Гонора, что мы останемся здесь навечно.

Забыв, что их может услышать шофер, Гонора закричала:

— Что за мерзости ты говоришь!

— Я люблю папу не меньше, чем ты, Гонора, но посмотри правде в глаза. Он не создан для того, чтобы заниматься бизнесом. Мы можем надеяться только на себя. — Горячность, с какой говорила Кристал, в сочетании с ее красотой делали девушку просто неотразимой. — Нам надо найти здесь богатых мужей.

— Я никогда не выйду замуж без любви. Выходить замуж за деньги не для меня.

Кристал неопределенно пожала плечами.

— Хорошо, что у нас теперь есть дядя Гидеон.

— Так кто из нас более реалистичен? Он даже имена наши не запомнил.

— Главное, что мы сделали первый шаг и познакомились с ним. — Глаза Кристал стали почти синими. — Он просто обязан позаботиться о нас. Я уверена, что встречу достойного молодого человека. И если уж ты не хочешь выходить замуж, то по крайней мере должна оставить поиски работы и поступить в университет. Джоселин будет ходить в хорошую школу, где нет японцев и итальянцев. Папа перестанет пить…

— Кристал! — голос Гоноры дрожал от возмущения.

Кристал посмотрела на шофера, кивнула головой и замолчала.

Богатые кварталы остались позади. Машина медленно ехала среди серого однообразия многоквартирных домов по крутой Ломбард-стрит, в конце которой, словно палец, указывающий в небо, высилась башня Кольт-тауэр. Гонора дотронулась до плеча шофера.

— Вот наш дом, — сказала она, стараясь быть вежливой.

Шофер притормозил. Лимузин мягко проехал через узкие ворота и остановился у большого дома. Лучи предзакатного солнца безжалостно высвечивали облупившиеся стены, некогда покрытые синей краской.

Окно на третьем этаже распахнулось, и в нем показался мужчина. Он перегнулся через подоконник. Ветер трепал его редкие каштановые волосы и старый школьный галстук.

— О Боже, это же папа, — прошептала Кристал.

— Вы обе заслуживаете хорошей порки! — закричал им Ленглей Силвандер. — Где, черт возьми, вы шлялись до сих пор?

— Он совсем пьян, — прошептала Кристал.

Гонора, не дожидаясь, когда шофер откроет дверцу, выскочила из машины, едва слышно прошептав «спасибо». Кристал последовала за ней.

Они быстро побежали по узкой дорожке, залитой уже растрескавшимся цементом, вдоль которого выстроился длинный ряд почтовых ящиков, миновали завешанный разноцветным бельем двор и ворвались в подъезд. Прыгая через несколько ступенек, они взбежали на третий этаж и остановились перед дверью квартиры. Прежде чем Гонора успела вставить в замок ключ, дверь распахнулась и на пороге появился Ленглей Силвандер.

Верхняя часть его лица была гладкой. Широкие брови и бездонные голубые глаза, похожие на глаза Кристал, свидетельствовали о том, что некогда он был красивым мужчиной. Однако нижняя часть лица с безвольным подбородком и капризным ртом обвисла от постоянного пьянства.

— Вы что, хотите нарваться на неприятности! — кричал он.

— Папа, позволь нам войти, — попросила Кристал, — мы тебе сейчас все объясним.

— Как вы оказались в этом роскошном американском автомобиле?

Кристал вздернула подбородок.

— Он принадлежит дяде Гидеону.

— Этому выскочке! Что у вас с ним общего?

— Ты посоветовал нам навестить его.

Ленглей с удивлением посмотрел на дочь.

— Я? Ах да, чтобы выразить соболезнование по поводу смерти вашей тетки. Но я не разрешал вам пользоваться его собственностью. — Высокий голос Ленглея гулко отдавался на лестнице.

Гонора втолкнула отца в квартиру, и Кристал захлопнула входную дверь.

Все трое стояли в узком коридоре. Дверь в комнату отца была приоткрыта. В дверном проеме виднелись большая двуспальная кровать в стиле эпохи королевы Анны и ночной столик на высоких ножках, на котором стояли початая бутылка виски и стакан.

— А где моя маленькая сиротка? Может, она уже занимается проституцией? Джоселин! Джосс!

— А разве она не дома?

— Джо…о…селин! — продолжал звать Ленглей.

Дверь справа открылась. На пороге стояла маленькая худенькая девочка, одетая в поношенную форму английской школьницы. Обеими руками она прижимала к плоской груди раскрытую книгу. Волосы девочки были гладко зачесаны назад и заплетены в косу; бледное худенькое личико с полными слез голубыми глазами почти закрывали большие очки с толстыми линзами, передние зубы девочки слегка выдавались вперед. Джоселин Силвандер, на редкость домашний ребенок, была полной противоположностью своим красивым сестрам.

— Что вы раскричались? — равнодушно спросила она. — Что случилось?

— Как будто ты не знаешь, — огрызнулась Кристал, которая часто пререкалась со своей младшей сестрой.

— Когда я тебя зову, ты обязана откликаться, — закричал Ленглей.

— О, когда ты пьяный, это все равно бесполезно, — ответила Джоселин сквозь слезы.

— Вы нахалка, мисс.

Джоселин бросилась обратно в комнату, хлопнув дверью так, что задрожали тонкие фанерные перегородки.

— Опять эти сцены! — Кристал незаметно проскользнула в комнату, которая служила семье кухней и столовой, оставив Гонору наедине с отцом.

Гонора погладила руку отца.

— Папа, я заварю тебе крепкого чаю.

— Как вы могли позволить этому неотесанному мужлану оказывать вам знаки внимания? — спросил Ленглей жалобным голосом, отталкивая руку Гоноры.

— Мы не подумали. Это моя вина. Папа, уже почти четыре часа. Я приготовлю чай. Он поставит тебя на ноги, — умоляла Гонора.

— Я воспитывал из вас леди. Во всем виноват я. Мне не следовало привозить вас в эту проклятую страну.

Стены снова задрожали: Кристал с шумом захлопнула дверь.

Губы Гоноры дергались. Практичная Кристал и умненькая Джоселин легко справлялись с отцом, когда он был трезвым, но его пьяные вспышки гнева всегда доставались Гоноре, которая принимала все близко к сердцу. Гонора не просто любила отца — все три дочери его любили, — она боготворила его. Девушка тяжело вздохнула и пошла в комнату к сестрам. Почти все пространство комнаты занимал огромный комод мореного дуба, здесь же стояли три железные кровати.

— Всегда во всем виновата я, — хныкала Джоселин, зарывшись лицом в подушку.

— Джосс, ты же знаешь, что ему не нравится работать у дяди. В этом причина всех его несчастий.

Джоселин оторвала лицо от подушки.

— Может, ты думаешь, что я счастлива? Тебе-то не надо ходить в школу. Эти ужасные здешние мальчишки цепляются к каждому моему слову. Я ненавижу их. Мне так хочется вернуться в Эдинторп, где девочки учатся отдельно. Да и девочки здесь не лучше! Они какие-то недоразвитые. — Джоселин взяли в школу на два класса ниже, и она со своими блестящими интеллектуальными способностями обогнала одноклассников по всем предметам — ей не было равных в местной школе, и она очень тосковала по Англии.

Гонора вздохнула.

— Мне тоже нелегко. Когда я прихожу куда-нибудь, чтобы устроиться на работу, мне все время кажется, что окружающие смеются надо мной. — Она присела на краешек кровати своей младшей сестры и нежно поцеловала ее в макушку. От волос Джоселин исходил запах карамели и кастильского мыла. — Однако не все так ужасно. Главное, мы все вместе. Будет и на нашей улице праздник, как ты считаешь?

— Надеюсь. — Джоселин придвинулась поближе к сестре. Лукавое худенькое личико девочки выражало умиротворенность. Джоселин нравилось, когда старшая сестра, заменившая ей мать, успокаивала ее.

Гонора ушла на кухню, самую большую комнату в квартире, где укрылась Кристал, стала неумело собирать мясорубку, чтобы приготовить картофельную запеканку с мясом из остатков пюре и жилистой баранины. Кристал включила маленькое радио, оставшееся им от прежних жильцов, и кухня наполнилась звуками песни в исполнении Томми Дорсея.

Вскоре запеканка была готова, ароматный запах наполнил кухню. Сестры накрыли стол и, обмениваясь понимающими взглядами, направились к комнате отца. Гонора осторожно постучала.

— Папа, ужин готов.

— Я не голоден, — последовал ответ. Язык Ленглея заплетался. — Ужинайте без меня.

Сестры быстро поели и легли спать. Даже Кристал, которая обычно засиживалась допоздна, на этот раз легла рано и быстро уснула.

В воскресенье утром Гонора проснулась первой. Стараясь не разбудить сестер, она на цыпочках вышла из комнаты и прошла на кухню.

За столом, на котором стоял треснувший глиняный заварочный чайник, сидел Ленглей.

Со смущенной улыбкой он посмотрел на свою старшую, любимую дочь.

— Я не смог найти печенье, — произнес он робко.

Улыбаясь, Гонора подошла к полке, висящей над плитой, и достала коробку.

— Вот печенье, папа, — сказала она, открывая ее.

Младшие дочери тоже пришли на кухню.

— Ну, Джосс, — спросил отец, нежно погладив ее по щеке, — как насчет похода в зоопарк? Или, может быть, нам удастся убедить твоих сестер устроить пикник?

Смеясь и поддразнивая друг друга, Силвандеры собирались на прогулку.

Несмотря на эгоистичную натуру Ленглея и его пристрастие к бутылке, на амбициозность Кристал, дерзость и равнодушие Джоселин — все они вместе были счастливой и дружной семьей. В этот период перехода от старой жизни к новой они сплотились еще теснее и уже были готовы, подобно бабочкам, сбросить кокон и вылететь навстречу неизвестности.

Люди улыбались, глядя на эту дружную английскую семью — двух красивых старших девочек, веселых и беззаботных, их отца в котелке и с зонтиком в руках, которым он указывал младшей дочери на клетки со зверями, давая нужные пояснения. Все были довольны друг другом и счастливы.

Генеалогическое древо Силвандеров не было таким уж древним и знаменитым, как считал Ленглей, правда, одна из его ветвей восходила к предкам благородных кровей, но все остальные брали свои истоки из бедности. Его отец, мелкий банковский служащий, был чрезвычайно скуп. Он определил своего сына в весьма посредственное закрытое среднее учебное заведение для мальчиков, по окончании которого Ленглей, приобретя некоторые навыки в издательском деле, поступил на работу в Калломтон-хаус в качестве младшего редактора. Именно в это время он встретил Дорис Киннон, впервые приехавшую в Европу. Моложе его на шесть лет, Дорис была очарована его английским акцентом, красивым, мужественным профилем и капризным выражением лица. Ленглею нравилось, что молодая девушка смотрит на него с восхищением, и, кроме того, она была богата и могла значительно облегчить его жизнь.

Отец Дорис и Матильды, один из известных адвокатов Сан-Франциско, оставил своим дочерям по пятьдесят тысяч долларов, что составляло десять тысяч фунтов стерлингов! В те предвоенные годы это было целое состояние. Ленглей придерживался мнения, что настоящий джентльмен не должен заниматься коммерцией, и сейчас, когда ему не надо было заботиться о деньгах, он начал строить воздушные замки: восьмикомнатная квартира в Кенсингтоне, три человека прислуги, хорошие марочные вина, изредка путешествия на Континент. Ленглей был счастлив. Однако судьба распорядилась иначе. Второго сентября 1939 года, на следующий день после вторжения гитлеровских войск в Польшу, при родах третьей дочери умерла Дорис. Обезумевший от горя Ленглей в порыве отчаяния добровольно поступил на военную службу на британский королевский флот. Гонора и Кристал вместе с другими пансионерками Эдинторпа были эвакуированы в тихую деревушку близ Эксетера. Заведующая детским приютом, добрая старая дева, приняла также и Джоселин вместе с ее дряхлой нянькой. Все свободное время Гонора проводила со своей младшей сестренкой, баюкая и утешая ее.

Ленглей служил на британской военно-морской базе в Рейкьявике. В 1947 году были проданы последние акции Дорис. Повеяло холодом бедности, с которым не могли сравниться даже исландские снежные бураны. Наследства Дорис больше не существовало.

Вот тогда-то, в полном отчаянии, Ленглей и написал слезное письмо своему свояку, с которым даже не был знаком.

Сухой ответ Гидеона Талботта поразил Ленглея в самое сердце, и он целых три дня беспробудно пил. Ему было невыносимо думать, что теперь жизнь их семьи будет зависеть от этой грязной, чванливой американской свиньи. Но основная причина, по которой он и потянулся к бутылке, заключалась в том, что его самой любимой дочери Гоноре, в чьих жилах течет кровь гордых Силвандеров, придется работать как какой-то простолюдинке.

Кристал всегда отличалась экстравагантностью в одежде, но сегодня она тщательно продумала свой наряд. На ней были короткие носочки и юбочка от Ретера Пена, которые хорошо смотрелись в сочетании с ее любимым свитером от Харвея Николса — голубым облаком пушистой ангоры. Все эти вещи были непозволительной роскошью для семьи Ленглея. Волосы ее были стянуты на затылке в очаровательный хвостик, но несколько белокурых прядей, то ли от случайной небрежности, то ли по замыслу хозяйки, обрамляли с обеих сторон ее хорошенькое личико. Прохожие, как мужчины, так и женщины, с улыбкой смотрели ей вслед.

Завидев сестру, Гонора помахала ей рукой. Поведение Кристал всегда было непредсказуемым, и сейчас, смотря на сестру, радостно махавшую ей в ответ, Гонора в тысячный раз спросила себя, что же такое задумала Кристал на этот раз. Если Кристал что-то задумала, она непременно добивалась своего.

— Ты выглядишь блестяще, — заметила Кристал, подходя к сестре. Уверенная в своей неотразимости, она легко расточала комплименты.

— Эта блузка тебе очень идет. Как я понимаю, верхнюю пуговку ты расстегнула специально для Курта Айвари?

Крис просто не могла не поддеть сестру.

— Я очень боюсь, что мы навредим папе, — быстро произнесла Гонора, стараясь сменить тему разговора.

Сапфировые глаза Кристал вспыхнули гневом.

— Давай не будем начинать все сначала, — фыркнула она, сворачивая на Мейден-лейн.

После оживленной, заполненной веселой толпой прохожих и гудящими автомобилями Юнион-сквер они оказались как бы в другом мире. В былые времена Мейден-лейн была улицей увеселительных заведений, где в каждом окне продажные женщины демонстрировали свои прелести, а сутенеры громко зазывали прохожих, но землетрясение 1906 года и возникший в результате его пожар полностью уничтожили все строения, и сейчас вновь отстроенная улица напоминала тихую тенистую аллею с небоскребами, где размещались различные компании, и уютно расположенными между ними маленькими дорогими магазинами.

Компания «Талботт» располагалась в высоком деревянном здании, напоминающем своими очертаниями луковицу. Поднявшись по ступеням, сестры вошли в просторный холл, в котором гулко отдавались мужские голоса, доносящиеся из распахнутых дверей офисов. Слева от лестницы располагался коммутатор.

За пультом сидела девушка-оператор.

— Нефтестроительная компания «Талботт», — говорила она в трубку. — Да, сэр, он здесь. Соединяю. — Переключая рычаги и нажимая на кнопки, девушка обратилась к сестрам: — Могу я вам чем-нибудь помочь?

Гонора чуть слышно ответила:

— Мы пришли к мистеру Силвандеру. Можем мы его увидеть?

— Конечно, — девушка приветливо улыбнулась, обнажив розовые десны. — Чертежный отдел находится справа, в самом конце коридора.

Задача чертежника, как объяснял Ленглей дочерям, состоит в том, чтобы перенести на бумагу замыслы инженера, сделать их понятными для заказчика и потенциального покупателя. Его работа требует особого искусства и таланта, неустанно повторял он, и Гонора верила ему и гордилась им. Сейчас же, когда они вошли в маленький, прокуренный закуток, сердце ее сжалось и она не смела даже взглянуть на отца.

Стук пишущих машинок прекратился, и отец, а за ним и трое сидящих за машинками юношей, быстро вынули изо ртов сигареты и с удивлением уставились на сестер.

— Что вы здесь делаете? — резко спросил Ленглей.

— Мы ходили по магазинам, папа, — ответила Кристал, целуя отца в лоб, — и внезапно решили навестить тебя.

Ленглей посмотрел на Гонору, застывшую в дверях.

Заикаясь, она поддержала Кристал:

— Я… да… нам показалось, что ты будешь рад.

Один из юношей спросил:

— Это и есть ваши дочери, мистер Силвандер?

Ленглей поднялся и капризным голосом небрежно произнес:

— Да, две из трех моих граций.

Кристал лучезарно улыбалась. Гонора, сгорая от стыда и жалости, молча кивнула.

— Папа, — начала Кристал, стараясь казаться серьезной, — уж коли мы здесь, было бы неплохо поблагодарить дядю Гидеона за оказанную любезность. Ты помнишь, он отправил нас домой на машине.

— Его сегодня нет. Он за городом.

— Он уезжал в Окленд, но, как мне кажется, уже вернулся, — сообщил рыжеволосый молодой человек того же возраста, что и Кристал. — Я слышал его шаги.

— Его кабинет там? — спросила Кристал, указывая наверх.

— Я вас провожу, — предложил рыжеволосый.

— В этом нет необходимости, — сказал Ленглей, и почти одновременно с ним Кристал ответила:

— Очень любезно с вашей стороны, Брайен.

Холл верхнего этажа был заставлен новенькими кульманами со всеми необходимыми чертежными инструментами — рейсшинами, циркулями, вычислительными линейками и прочими принадлежностями, необходимыми в работе конструктора.

— Нам привезли новые кульманы, — пояснил их провожатый. — У нас здесь очень тесно. Ходят слухи, что скоро мы переедем в другое здание, впрочем, это забота вашего дяди.

Приемная дяди Гидеона имела спартанский вид по сравнению с его роскошным особняком на Клей-стрит. Невысокого роста, скромно одетая секретарша раскладывала по ящикам металлических шкафов папки с делами. Завидев сестер, она спросила:

— Вы к кому?

Прежде чем Кристал успела ответить, дверь кабинета дяди Гидеона открылась и на пороге появился Курт — воплощение молодого преуспевающего американца. Модный костюм цвета мокрого асфальта ладно сидел на нем, синий галстук с крошечной вышитой монограммой хорошо гармонировал с костюмом.

В глазах Курта заплясали веселые бесенята. Сердце Гоноры радостно дрогнуло, и она поспешно отвела взгляд.

Курт поднял брови.

— Я же говорил вам, Гонора, что мы непременно где-нибудь столкнемся?

— Вы провидец, — прошептала Гонора и чуть громче добавила: — Это моя сестра Кристал.

— Курт, кто там? — раздался из кабинета голос дяди Гидеона.

— Это мы, дядя, — ответила Кристал, — Гонора и Кристал.

В дверях появился Гидеон.

— Пришли навестить отца? Удивлен, что вы не сделали этого раньше.

— Сказать по правде, мы пришли к вам, чтобы поблагодарить вас за любезность. Вы были так внимательны, отправив нас домой на машине. — Улыбка Кристал была очаровательной, на нее просто нельзя было не ответить.

Гидеон улыбнулся ей в ответ, и оказалось, что он вовсе не такой угрюмый, как считали девушки.

— Я сделал это с превеликим удовольствием, Кристал. — На сей раз он правильно назвал ее имя.

— Дядя Гидеон, — как можно ласковее произнесла Кристал, — я вам кое-что принесла. Мне кажется, вам будет приятно это иметь.

Гонора едва не вскрикнула, увидев в руках Кристал маленькую нефритовую статуэтку Кван-Джин — богини милосердия эпохи династии китайских императоров Мин. Эта старинная вещица принадлежала их матери, и в память о ней Ленглей бережно хранил ее. Даже в тяжелые военные годы он не отнес ее в ломбард, куда уплыли многие их вещи.

— Мне прислала ее тетя Матильда на прошлое Рождество, — опустив ресницы, беззастенчиво врала Кристал. — Она написала, что эта статуэтка была их с мамой игрушкой, когда они были маленькими девочками.

— Я тронут твоим вниманием, — ответил Гидеон, — но если тетя подарила ее тебе, значит, она хотела, чтобы ты ею владела.

— Да, но я никогда не знала тетю, а вы так долго прожили вместе, что, мне кажется, каждая вещь, связанная с тетей, дорога вам. — Кристал крепко прижала статуэтку к груди, демонстрируя, как дорога ей эта вещь и как ей трудно с ней расстаться, затем, как бы решившись, с трудом оторвала ее от своего сердца и вложила кусочек зеленого нефрита в широкую ладонь Гидеона.

Глаза Курта весело поблескивали.

— Идем, Кристал, — попросила Гонора, дотрагиваясь до руки сестры, — мы и так уже отняли у дяди Гидеона массу времени.

— Вам не нужно меня благодарить и делать мне подарки, девочки, — заметил Гидеон, опуская статуэтку в карман. — А сейчас идите.

— Я провожу их, — сказал Курт.

Многозначительно посмотрев на сестру, Кристал немного отстала.

Они опустились в заполненный людьми холл.

— Итак, вы познакомились с нашей компанией, — произнес Курт. Он двигался удивительно легко, что позволяло угадать в нем хорошего теннисиста.

— Чем они все так заняты? — спросила Гонора.

— Когда вы придете в следующий раз, я познакомлю вас с основными принципами нашей работы.

Кристал догнала их, и Курт открыл входную дверь.

— Рад был познакомиться с вами, Кристал. Гонора, уверен, что мы еще встретимся.

Довольная собой, Кристал весело шагала по улице, что-то напевая себе под нос. Золотистый хвостик на затылке подпрыгивал в такт ее шагам.

— Курт не в моем вкусе, — заметила она, — он слишком высокого мнения о себе. Однако я понимаю, почему Имоджин спит с ним.

Радостное настроение Гоноры моментально улетучилось.

— Ты отвратительна! — разозлилась она. — Как ты посмела отдать мамину статуэтку! Она дорога папе как память о маме!

— Мы должны напоминать дяде о нашем существовании, иначе нам никогда не выбраться из нищеты. Не смотри на меня так свирепо! Прежде чем требовать чего-то, нужно давать самому.

— Неужели у тебя нет гордости?

— Гордости? Кто из нас берет чаевые?

— На эти чаевые ты купила себе чулки.

От неожиданности Кристал остановилась. Вся ее веселость исчезла.

— Прости, Крис! — взмолилась Гонора. — Я сама не знаю, что говорю. Я не хотела обидеть тебя. Просто я очень устала.

Некоторое время сестры шли молча.

— Крис, мы ведь счастливы? — спросила Гонора.

— Счастливы, но должны быть еще счастливее. — Кристал посмотрела на сверкающие витрины дорогих магазинов, на входящих в них элегантных дам и весело добавила: — Я буду иметь все это.

Когда Кристал в пятницу открыла почтовый ящик, она обнаружила в нем плотный конверт с надписью: «Семье Силвандер». На вложенной в конверт карточке золотыми буквами было выведено:

Спускаясь по расшатанной деревянной лестнице, Гонора с трудом сдерживала нервный смех. Если бы не сырой холод подъезда, пробиравший до костей, и тошнотворный запах апельсиновой кожуры из помойных бачков, она бы решила, что все это ей снится, — она идет на свидание с Куртом Айвари. Могла ли она мечтать об этом, в особенности после того кошмара, который произошел сегодня в кафе.

— «Вилма-плейс» недалеко отсюда, — сказал Курт. — Вы в состоянии идти?

— Конечно, но боюсь, что меня туда не пустят. Мне только девятнадцать. — На прошлой неделе семья торжественно отметила ее девятнадцатилетие. Отец принес украшенный розами торт в большой, завернутой в целлофан коробке, а Кристал и Джоселин развесили по всей квартире бумажные гирлянды. Гоноре было приятно сознавать, что она уже взрослая.

— Мы никому не скажем, что вы несовершеннолетняя.

В «Вилма-плейс» царил полумрак. На каждом столике горели свечи. Рядом с баром, возле которого толпились люди, возвышался помост, где стояло пианино. Женщина в декольтированном белом платье играла удивительную мелодию «Песни сентября».

Негр-официант, ловко лавируя между маленькими столиками, бросился им навстречу.

— Добрый вечер, мистер Айвари. Рад видеть вас.

— Как поживаешь, Мартин? — Они сели за столик. — Что будешь пить, Гонора?

Еще дома Гонора решила, что будет пить только имбирный лимонад, но сейчас она расхрабрилась и ответила:

— Джин с тоником. — Сочетание этих слов приятно ласкало слух.

Курт повторил заказ официанту и добавил:

— Мне как обычно.

Когда официант ушел, Курт обратился к Гоноре:

— Теперь вы знаете, куда я привожу несовершеннолетних официанток, если хочу их соблазнить.

Курт опять перешел на свой обычный шутливый тон.

— И часто это случается? — спросила Гонора.

— С каждой новой луной.

Гоноре было приятно чувствовать прикосновение его ног под столом. Джин с тоником был восхитительным, и она быстро вытянула его через длинную соломинку. Гонора ничего не ела с самого завтрака, а отец никогда не рассказывал ей, как действует алкоголь на пустой желудок, поэтому она отнесла легкое головокружение за счет очарования этого уютного ресторана и возбуждающей улыбки, затаившейся в уголках рта Курта.

— Мне всегда хотелось узнать, — начала она тихо, — чем занимаются инженеры?

— Бог мой, и это говорит племянница Гидеона Талботта!

— Мне всегда хотелось понять.

— Ну хорошо, Гонора, я расскажу. Это совсем несложная работа. Заказчик рассказывает инженеру, что он хочет построить или создать, а инженер воплощает его идею в чертежах и следит за выполнением работ от их начала до самого завершения, будь то плотина, железнодорожная магистраль, ракета, мелиорация земли и даже строительство пирамид. Он делает необходимые расчеты, вычисляет прочность металла. Инженер также обязан заранее рассчитать, какую нагрузку вынесет конструкция, как долго она будет служить с учетом различных метеорологических условий.

— Когда-то мы с папой ходили смотреть развалины стены Адриана[4].

— Римляне строили на века. Я инженер-строитель. А в строительном деле римлянам не было равных. Некоторые дороги, построенные ими, еще служат людям, сохранились акведуки и мосты. Мое заветное желание, — Курт понизил голос, — чтобы мои сооружения стояли тысячелетия.

— Я уверена, что так оно и будет, — тихо заметила Гонора.

— Ненавижу жаловаться, Гонора, — сухо сказал Курт, — но я на побегушках у мистера Талботта и до сих пор не возглавил ни одного серьезного проекта.

— У вас все впереди. Курт, расскажите мне о компании «Талботт». Насколько я поняла, вы занимаетесь нефтяным бизнесом.

— И строительством тоже. По желанию клиента «Талботт» берет под свой контроль строительство объекта или полностью разрабатывает его проект. — Курт сделал знак Мартину повторить заказ. — Ну а теперь ваша очередь. Расскажите мне о своей карьере.

— Что же мне рассказать?

— Все с самого начала. Чем вы интересуетесь?

— Меня приглашали в Голливуд, но я отказалась. Это не по мне. Мне нужно зарабатывать деньги. Возможно, это звучит грубо, но в кафе я зарабатываю гораздо больше многих клерков. — «Я уже стала мыслить, как Ви», — подумала Гонора.

— Итак, это вопрос денег.

— Откровенно говоря, да. Мне с трудом удалось найти эту работу. Я обошла много мест, и никто не хотел брать меня.

— Я слышал, что официантки получают хорошие чаевые?

Гонора решила, что Курт намекает на ее отца, неспособного обеспечить финансовое благополучие семьи, и она горячо воскликнула:

— Когда переезжаешь в другую страну, все приходится начинать заново! А на это требуется много денег.

— Положили меня на обе лопатки. Какая вы необычная.

— Потому что я англичанка?

— Просто необычная и очень отличаетесь от других девушек.

— Это хорошо или плохо?

— Плохо, конечно. Вы альтруистка. Мне бы хотелось, чтобы вы пронесли вашу чистоту через все годы этой тяжелой жизни. Да с такими бархатными, светящимися глазами, как у вас, не может и быть иначе.

Сердце Гоноры запело от такого комплимента, и, стремясь быть честной во всем, она заметила:

— В нашей семье самая красивая — Кристал.

— Вне всякого сомнения, она хороша, но мне больше нравятся высокие брюнетки.

— Такие, как Имоджин Бурдеттс? — невольно вырвалось у нее.

— Ревнуете? — Огонь свечи озарил его улыбающееся лицо.

— С какой стати?

— Не отпирайтесь, Гонора. Нам обоим хорошо известно, что вы без ума от меня. — Курт рассмеялся.

Гонора подхватила его заразительный смех.

— Верно, верно. А сейчас опять ваша очередь. Вы готовы исповедаться? О вас ходят ужасные слухи.

Лицо Курта стало серьезным.

— Это неправда. Готов поклясться чем угодно, что я вовсе не незаконнорожденный отпрыск моего босса.

— Гидеона? Курт? — Гонора от удивления открыла рот.

— Разве вы не слышали эту чудовищную сплетню?

Гонора покачала головой.

— Тогда мне не стоило говорить об этом. Это не та история, которую благовоспитанная англичанка может принести домой.

Гонора внезапно поняла, что эта сплетня вызвана завистью к успехам Курта в фирме и что его она так же больно ранит, как ее — работа в кафе. Это открытие сделало его еще ближе, и сердце девушки наполнилось сладкой болью. Дрожащими пальцами Гонора дотронулась до его крупной ладони. По телу пробежал огонь, и она отдернула руку.

Между тем Курт продолжал:

— Прежде всего мистер Талботт…

— Почему вы не зовете его Гидеон, как это делаем мы?

— Он никогда не предлагал мне называть его по имени. Я не член его семьи. Повторяю еще раз. Я не член его семьи. Мистер Талботт уникально честный и порядочный человек, чего нельзя сказать обо мне, милая Гонора. Он ни разу не изменил своей скучной жене, вашей тете.

— Вы любите его, не правда ли?

— Да, люблю, — ответил Курт, разминая сигарету. — Я просто обязан его любить.

— Почему?

Курт угрюмо посмотрел на нее.

— Вы тоже полюбите его. В этой стране найдется не много людей, которые согласились бы взять на работу вашего отца с его невыносимым снобизмом.

Гонора поняла, что Курт решил отплатить ей за чрезмерное любопытство, и не могла не ответить ему тем же.

— Папа прекрасный редактор, — гордо заявила она, — и вовсе не сноб. Просто он джентльмен.

— Джентльмен? Значит, именно так называется человек, который постоянно воротит нос, если ему что-то не нравится?

От обиды за отца Гонора чуть не разрыдалась, но усилием воли сдержала себя и, в свою очередь, спросила:

— А чем уж так хорош ваш Гидеон? Тем, что не изменял жене? Честный человек! Напыщенный и самоуверенный! А как он относится к людям? Вы считаете, что он поступает правильно, бросив нас на произвол судьбы?

— А вы считаете недостаточным, что мистер Талботт взял на работу вашего отца, который, возможно, и хороший редактор и все такое прочее, но от которого постоянно несет перегаром и который любит слоняться без дела? Вам кажется, что мистер Талботт обязан покупать прекрасным сестрам Силвандер дорогую одежду, потому что ее не может купить их бездельник-отец?

Сквозняк задул свечу, и Курт потянулся за спичками, чтобы зажечь ее. Воспользовавшись темнотой, Гонора вытерла слезы.

— Теперь мы все высказали друг другу, не так ли? — спросил Курт.

— Да, — едва слышно ответила Гонора.

— Это послужит вам уроком. Вы оставите в покое мистера Талботта, а я не стану задевать вашего отца, в котором нет ничего от джентльмена. — Курт подозвал официанта. — Принеси нам еще выпить.

Третья порция джина с тоником успокоила Гонору. Они сидели, молча глядя друг на друга. Гонора смотрела на его красиво очерченные губы, и вдруг ей захотелось прикоснуться к ним пальцами. Желание было настолько сильным, что по телу побежали мурашки. Однако она сдержала себя и стала вертеть ниточку жемчуга на шее, которую Кристал по дешевке купила у Вулворта.

Внезапно все закружилось у нее перед глазами, столики закачались, в голове зашумело и завыло, как будто тысячи чертей смеялись ей в лицо. К горлу подступила тошнота. Гонора вскочила, испуганно глядя по сторонам.

— Курт, извините…

Курт подбежал к ней.

— Женский туалет за баром, — сказал он, слегка подталкивая ее.

Пошатываясь, Гонора направилась к бару. К счастью, туалет оказался свободным. Гонора склонилась над унитазом, извергая из себя все выпитое. Она вспомнила кошмар сегодняшнего утра. Небеса явно отвернулись от нее. «Какой ужасный день», — подумала она, разгибаясь. Холодный пот застилал глаза. Гонора вытерла лицо платком.

У зеркала в стиле рококо стояла женщина и красила губы. Их глаза встретились.

— Перебрала? — не церемонясь, спросила она. Порывшись в маленькой бисерной сумочке, женщина вытащила початую пачку жевательной резинки и протянула ее Гоноре. — Пожуй, это отобьет запах.

Гонора поблагодарила ее, умылась, прополоскала рот и достала из пачки жевательную резинку с конфетным вкусом.

На столе ее ждал горячий кофе. Не смея поднять глаза на Курта, она смотрела на дымящийся кофе.

— Я с утра ничего не ела, — сказала она тихо, — возможно, поэтому мне так плохо.

— Господи, почему же вы мне не сказали? Я бы ни за что не позволил вам пить. Мне самому следовало подумать. Сейчас я закажу вам гамбургер.

— Не надо, лучше выйдем на воздух.

Профессиональным взглядом она посмотрела на оставленные на столе чаевые — сумма была значительной.

Туман рассеялся. Витрины большого итальянского магазина сверкали. Казалось, что стекла отсутствуют и продукты лежат прямо на улице. В свете фонарей появлялись одинокие прохожие. Они возникали ниоткуда и шли в никуда. Гонора глубоко вдыхала влажный холодный воздух. Курт молчал. На подходе к дому он взял ее за руку и крепко пожал. Их пальцы сплелись. Его близость волновала Гонору.

У подъезда Курт остановился, притянул ее к себе и, заглянув в глаза, спросил:

— Лучше?

— Да, — ответила она шепотом. Во дворе было темно и пахло мочой. Этот устоявшийся запах смешивался с запахом дорогого одеколона, сигарет и легким запахом мужского пота. Его дыхание слегка отдавало виски. Гонора мысленно поблагодарила женщину, давшую ей жевательную резинку, чтобы отбить противный привкус во рту.

— Уверена? — Он тоже перешел на шепот.

Кивнув, Гонора потянулась к нему губами. Позже она будет удивляться своей смелости, но сейчас это казалось вполне естественным.

Курт еще крепче прижал ее к себе, именно так, как она представляла в своих мечтах. Его губы были мягкими, и она дотронулась до них языком. Когда воздыхатели пытались целовать ее так называемым французским поцелуем, она брезгливо отстранялась. Сейчас же она сама провоцировала Курта на такой поцелуй, и он немедленно последовал — его язык, казалось, проник ей в тело. Ее соски всегда были очень чувствительными, сейчас же они затвердели, приподнимая ткань платья. Его дрожащие руки ласкали ее, и она прижималась к нему все сильнее и сильнее, пока не почувствовала, как наливается силой его плоть. Гонора воспарила над землей, над этим темным, пропитанным влагой городом.

Поцелуй закончился, и Курт прижался щекой к ее щеке.

— Я сошел с ума, — прошептал он, прерывисто дыша.

— Это я поцеловала тебя…

— Ты чертовски доверчивая и нежная. Ты же ничего не знаешь обо мне — кто я, откуда, какие у меня планы.

— Я люблю тебя.

Курт заглянул ей в глаза. Слабый свет, идущий из парадного, позволил Гоноре увидеть вспыхнувшее в его взгляде изумление, его мягкие губы, измазанные ее помадой. Какие они теплые, чувственные, влекущие!

— Тебе не следовало этого говорить, Гонора.

Девушка почувствовала себя неловко. Ей было отчаянно стыдно.

— Я не собираюсь навязываться тебе, — задыхаясь, прошептала она.

— Послушай, Гонора, разве ты не понимаешь, что я полный амбиций подонок, стремящийся к власти и большим деньгам?

— В тебе есть и много хорошего.

— Возможно. Я чертовски хороший инженер. Вот где сосредоточены все мои амбиции. Я мечтаю построить на земле нечто чудесное. — Курт говорил серьезно. — У меня много планов.

— А в твои планы входит Имоджин?

— Ты хочешь знать, использую ли я ее? Итак, мы пришли к выводу, что я настоящий сукин сын.

— Нет, но…

— Гонора, она мне нравится. С ней легко и просто.

— И мистер Бурдеттс может помочь тебе.

— Конечно. Я смогу воплотить свою мечту в жизнь, если женюсь на ней.

— Женишься? — Это слово колокольным звоном отдалось в ее голове, и Гонора попыталась вырваться из объятий Курта. Его пальцы крепче сжали тонкую талию девушки. — Я уже рассказывал тебе, что у Талботта я не сделал ни одного самостоятельного проекта и не сделаю, пока мне не стукнет сорок. Гонора, может, тебе больно это слышать, но я не сэр Галахад.

— Тогда зачем ты назначил мне свидание?

— Когда я увидел тебя в кафе, мое сердце наполнилось жалостью. Ты выглядела такой потерянной рядом с той крикливой сукой. В тебе есть что-то от сказки, и мне захотелось стать сэром Галахадом и прискакать к тебе на выручку на белом коне.

— Ты действительно почувствовал это?

— Конечно. Любой может утонуть в пучине твоих глаз. — Курт нежно поцеловал ее глаза, затем губы.

Когда в десять зазвонил телефон — Гонора в это время готовила завтрак, — у нее мелькнула слабая надежда, что это Курт. Вчера, проводив ее до дверей квартиры, он не назначил ей нового свидания. Гонора схватила полотенце, чтобы вытереть руки.

В дверях ванной появилась Кристал. Ее светлые волосы струились по голым плечам. Замотанная в полотенце, она была похожа на маленькую прекрасную островитянку.

— Я возьму трубку, — закричала она, подбегая к телефону. Голосом, имитирующим сопрано, она пропела в трубку:

— Алло?

— Кристал? Говорит Гидеон, — услышала она знакомый скрипучий голос. — Я хочу пригласить тебя и всю твою семью на обед сегодня вечером.

Голубые глаза Кристал загорелись радостным огнем. Первое официальное приглашение на обед. Это не имело ничего общего с обычными субботними приемами, на которых Кристал надеялась встретить какого-нибудь молодого человека. Но все было напрасно — кроме Курта, на них присутствовали одни старые грибы. Кристал слишком любила сестру, чтобы позволить себе кокетничать с человеком, так понравившимся Гоноре, да к тому же ей претил его язвительный тон.

Однако если бы не сестра, она непременно занялась бы им, чтобы насолить Имоджин. Телефонный звонок Гидеона означал, что союз Силвандеров и Талботта крепнет, и это было ступенькой к новой, счастливой жизни.

В голове Кристал вихрем пронеслась мысль, под каким предлогом отказаться от свидания с Бобби Дюпре, который собирается повести ее на новый фильм «Колокола святой Марии» с Бингом Кросби в главной роли. А, плевать на Бобби!

— Как замечательно, Гидеон. Вы так добры.

— Я хочу, чтобы и ваш отец пришел вместе с вами, Кристал.

— Конечно, Гидеон, он непременно придет.

— Моя машина заберет вас в семь. — Гидеон повесил трубку.

Продолжая держать трубку в руке, Кристал обратилась к сестрам:

— Никогда не догадаетесь, кто сейчас звонил.

— Как бы не так! — Джоселин подняла голову от учебника геометрии. — У дяди Гидеона слишком громкий голос.

— Так это был Гидеон? — чашка чуть не выскользнула из рук Гоноры.

— Он нас всех приглашает на обед.

— На обед? Но почему?

— Перестань связывать все со своим вчерашним свиданием! — оборвала ее Кристал.

— Чему обязаны такой чести? — встряла Джоселин.

Кристал не удостоила ее ответом.

— Наконец-то он повел себя как настоящий родственник. Держу пари, что теперь он раскошелится. Просто раньше он был в глубоком трауре…

— Что-то я этого не заметила, — опять ввернула Джоселин.

— …Я уверена, что он будет устраивать приемы, чтобы мы могли познакомиться с порядочными молодыми людьми. Гонора, ты немного опоздала, но для меня он мог бы устроить выход в свет. Имоджин рассказывала мне, что миссис Бурдеттс устроила для нее большой прием. Там было около трехсот гостей, в том числе Харты и Ноуленды. После этого ее стали приглашать на все вечера, «такие божественные, с дикими оргиями, где все на французский манер — каждый делает, что хочет», — подражая голосу Имоджин, процитировала Кристал.

Лицо Джоселин вытянулось и помрачнело. Если Гидеон решит организовать выходы в свет Гоноры и Кристал, то почему бы ему не сделать этого и для нее. Но в чем она пойдет? Ни одного подходящего наряда! Единственное крепдешиновое платье уже мало ей, да к тому же оно все в пятнах. Вот если бы Кристал одолжила ей одно из своих! Конечно, красоты оно ей не прибавит, но зато уверенности — пожалуй.

— Что-то я не слышала, чтобы он приглашал папу, — язвительно заметила Джоселин.

— В таком случае иди и промой уши, — отпарировала Кристал.

— Кристал! Джосс! — взмолилась Гонора.

— Папа не пойдет, — заключила Джоселин.

— Еще как пойдет. Гидеон сказал, чтобы он непременно был.

— Оказывается, ты большая кретинка, чем я думала. Или совсем слепая. Неужели ты не заметила, что он находит любой предлог, чтобы не ходить туда по субботам? Держу пари, что он не пойдет.

Кристал потуже затянула полотенце.

— Он пойдет, — решительно заявила она и ушла в ванную, с силой хлопнув дверью. Кристал любила свою семью и хотела счастья каждому из них.

— О, Джосс, — вздохнула Гонора, — почему тебе обязательно надо испортить всем настроение?

— Ты моешь эту чашку уже час, — сверкнула очками Джоселин в сторону сестры. Она ревновала Гонору к Кристал и всякий раз, когда Гонора защищала ее, обижалась.

— Так ты считаешь, что это Курт Айвари заставил Гидеона пригласить нас? — спросила Джоселин, проглотив обиду.

Гонора покраснела.

Курт вызвался подбросить семью Силвандер домой. Ленглей тяжело опустился на заднее сиденье и всю дорогу молчал. Когда они подъехали к дому, он, игнорируя протянутую руку Курта, с трудом вылез из машины.

Попрощавшись с Куртом, Кристал и Джоселин быстро побежали к подъезду. Гонора взяла отца под руку.

— Ты, — начал он заплетающимся языком, — дочь Силвандера, работаешь за гроши в кафе.

— Папа, пожалуйста.

— Как ты могла? — Он с трудом выговаривал слова.

— Папа, эта работа не такая уж плохая… и это единственное, что мне удалось найти.

— Ты вульгарна! — Ленглея зациклило на этом слове, и он снова и снова повторял: — Вульгарна… вульгарна… и лжива…

Выдернув руку, он, спотыкаясь, направился к дому. Гонора последовала за ним, но Курт задержал ее.

— Гонора, постой! Мне нужно поговорить с тобой.

— О чем? — спросила она ледяным тоном.

— Давай сядем в машину, на улице холодно, — предложил Курт.

Гонора неохотно села, оставив дверцу открытой.

Курт закурил сигарету.

— Ты готова растерзать меня на куски, — сказал он.

— Ты же обещал никому не рассказывать о моей работе.

— Послушай, мистер Талботт давно собирался помочь вам, но просто не знал, как это лучше сделать.

— Он обидел папу.

— Он не хотел этого, — ответил Курт и тихо добавил: — Спроси любого, и тебе скажут, что он добрейшей души человек.

— Возможно, — сухо ответила Гонора.

— Еще до вашего приезда он мне говорил, что вы внесете разнообразие в его скучную жизнь. Он мечтал поселить вас в своем доме.

Гонора прижалась лбом к стеклу.

— До тех пор, пока вы не переехали в Америку, Гидеон не догадывался, как вы бедствуете. Он все время думал, как помочь вам. Даже хотел повысить зарплату вашему отцу, но решил, что тот все равно все пропьет.

— Какое это имеет отношение к тому, что вы нарушили данное мне слово! — закричала Гонора.

— Ну вот, теперь вы злитесь.

— Конечно. Неужели вы не понимаете, что почувствовал папа, узнав о моей работе! Или вам нет до этого дела?

— Гонора, я едва сдерживался, чтобы не придушить его. Что он из себя изображает? Кто он такой? Король Георг? Он не может содержать свою семью и оскорбляет тебя, потому что ты делаешь это за него.

— Я не содержу семью, — ответила Гонора, — я просто стараюсь немножко ему помочь, вот и все.

— Черт возьми! Я же знаю, какие деньги он приносит домой! Он все просаживает в барах, и уж поверь мне, я знаю, сколько это стоит.

— Мы же как-то жили, пока я не устроилась на работу.

— Представляю. Он что, слепой? Неужели он не видит, что вам нечего есть, что на вас старая одежда, что вам нужно ходить к врачу?

Голос Курта был злым.

— Нельзя было рассказывать ему о моей работе, — прошептала Гонора, — он такой чувствительный.

— Я давно заметил, что такие чувствительные люди думают только о себе. Посмотри, как он набросился на тебя!

— Он просто выпил лишнего…

— Лишнего… Он уже был пьян, когда пришел на обед. — Курт выдвинул пепельницу и затушил недокуренную сигарету. — Гонора, — начал он более спокойно, — ты не поверишь мне, но когда твой отец трезв и не слоняется без дела, он вполне приличный мужик. Пойми, что мне очень тяжело далось нарушение данного тебе слова. Мне было гораздо тяжелее, чем твоему отцу. Я не мог вынести твоего взгляда, и мне было так жаль тебя.

Все еще пытаясь защитить отца, Гонора сказала:

— Папе, с его гордостью, нелегко было пойти на такую работу…

Курт приложил к ее губам палец.

— Давай сменим тему. Ты слишком хороша для этого мира, и мне больно видеть, как человек, которого ты любишь, незаслуженно обижает тебя.

Он провел пальцем по ее пухлому рту, и сердце Гоноры дрогнуло. Ее аргументы в защиту отца иссякли. Курт включил радио, и тесное пространство машины наполнилось звуками чудесной музыки.

— Пятая симфония Чайковского, — прошептала Гонора.

— Ты околдовала меня. — Курт притянул ее к себе и зашептал в ухо: — Я ничего не могу поделать с собой.

Он поцеловал ее.

— Курт…

— Что, милая?

— Курт… мне просто нравится повторять твое имя.

— А мне нравится, как ты произносишь его. Твой дядя не одобрил бы нас.

— Почему?

— Потому что я не такой порядочный, как он.

— Ты спал с девушками?

— И не только.

— Я ненавижу их всех.

Курт крепко поцеловал ее. Тело Гоноры обмякло. Она чувствовала, что погружается в пучину страсти, как в омут, и эта пучина сомкнулась над ее головой. Она с жадностью втянула в себя его язык. Курт расстегнул ее пальто и осторожно дотронулся до груди. Соски ее напряглись, внизу живота приятно заныло.

— Курт… я люблю тебя.

— Это называется желанием.

— Вовсе нет.

— До чего же они хороши, — прошептал Курт, лаская ее груди.

Гонора обвила руками его сильные плечи, гладила спину.

— Я люблю тебя… люблю.

— Чудесно. Мне кажется, что и у меня это не просто желание.

— Курт…

Никто из них не заметил, как к машине подошел Ленглей. Он заглянул в окно и увидел свою дочь в объятиях этого самодовольного негодяя Айвари, который имел стойкую репутацию донжуана и переспал почти со всеми женщинами компании. Его Гонора, его сказочная португалочка, свет его очей, обнималась и целовалась с этим подонком! Отчаянию Ленглея не было предела.

Он отскочил от машины и побежал вниз по улице.

— Гонора, проснись! — Кристал потрясла сестру за плечо.

Гонора, которая всю ночь грезила о Курте, с трудом открыла глаза и посмотрела на сестру.

— Папа не ночевал дома, — волнуясь, сообщила Кристал.

— А сейчас уже половина десятого, — добавила Джоселин.

Гонора приподнялась на локте.

— Он отсутствовал всю ночь? — Случай был беспрецедентным.

— Именно это мы и пытаемся втолковать тебе, — Джоселин села на кровать сестры, уткнувшись ей в плечо. — С ним случилось что-то ужасное.

— Джосс, дай мне одеться, — попросила Гонора, — мы должны заявить в полицию.

Взявшись за руки, сестры побежали в полицейский участок, расположенный недалеко от рыбацкого причала. За столом сидел длинноносый сержант лет тридцати. Выслушав сестер, он усмехнулся.

— Послушайте, девочки, во время войны я был в вашей стране и могу с уверенностью сказать, что там тоже случаются подобные вещи. Если мы будем заниматься каждым человеком, который не ночевал дома, нам некогда будет ловить преступников. — Он подмигнул Кристал.

— Но папа никогда прежде не делал этого, — сказала Гонора.

— Возможно, вы, девочки, еще не знаете, но такое часто случается с нами, мужчинами. Почти у каждого из нас есть красотка, с которой мы не прочь провести ночь.

— Это совсем непохоже на нашего папу, и, кроме того, он никогда не уходил из дому, не предупредив нас, — волновалась Гонора.

— Рано или поздно такой момент наступает.

— Мы живем рядом с китайским кварталом. Почему вы думаете, что он не мог попасть в беду? — закричала Джоселин.

Полицейский пожал плечами.

— Если он не вернется через два дня, мы займемся его поисками.

Обычно по воскресеньям сестры ходили в церковь, но сегодня они бросились на поиски отца, заглядывая во все возможные места. Ленглей не вернулся, и они, усталые, легли спать, но их чуткие уши ловили каждый звук во дворе в надежде услышать знакомые шаги.

Всю ночь Гонора мучилась чувством вины и страхом за отца, и утром, невыспавшаяся, пошла на работу. Увидев синяки у нее под глазами, добрый Эл отправил девушку домой.

— Ты все еще нездорова, Гонора.

Джоселин бродила по квартире, решая, идти ей в школу или нет. В конце концов здравый смысл возобладал, и она решила, что не может нарушать дисциплину. Кристал позвонила к отцу на работу и сообщила, что он внезапно заболел. Они с Гонорой остались дома одни.

— Надо было мне все ему рассказать, — в сотый раз повторила Гонора. — Я одна виновата.

— Что толку винить себя, Гонора?

— Мне надо было пойти домой вместе с ним, а не сидеть с Куртом в машине!

— Ну и как тебе Курт?

— О, ради Бога, Кристал!

— Знаю, знаю, благородная Гонора не обсуждает с посторонними достоинства своих ухажеров. — Кристал принялась ходить взад-вперед по кухне. Ее острые каблучки впивались в мягкий линолеум, оставляя на нем вмятины.

— Сядь, Крис.

— Мне так хотелось, чтобы нам всем повезло! Я и представить себе не могла, что дело примет такой оборот!

— Теперь ты начинаешь винить себя.

— Это так непохоже на меня, не так ли?

Гонора тяжело вздохнула.

— Ты не знаешь, где в Сан-Франциско находится морг?

— Замолчи, замолчи! — Кристал опять заходила по кухне.

Когда стрелка на циферблате кухонных часов с треснувшим стеклом приблизилась к двум, Кристал сказала:

— Скоро откроется кафе «Корона». Пойду порасспрашиваю завсегдатаев, может, кто его видел.

Гонора сидела за кухонным столом, уронив голову на руки, когда послышался звук открываемой двери. Вскочив из-за стола, она бросилась к входной двери. Это был отец — без котелка и без галстука. Его рубашка была расстегнута, мятые брюки покрыты подозрительными пятнами. Но больше всего поразило Гонору его заросшее седой щетиной лицо — раньше она никогда не видела его небритым.

— Привет, — Ленглей жалко улыбнулся и прошел прямо на кухню.

— О, папа, благодарение Господу, ты жив. — Гонора помогла ему сесть. От него дурно пахло. — Мы чуть с ума не сошли.

— Мне следовало бы позвонить вам, — тихо сказал Ленглей, вынимая серебряные запонки из грязных манжет. — Этот парень, ну, помнишь, я рассказывал вам о нем, тот, что собирается основать издательство, продержал меня всю ночь. Я просто потерял счет времени.

Потерял счет дням и ночам.

Кумир Гоноры упал с пьедестала, и из-под обломков выглянул слабый, безвольный, стареющий человек, которого она любила и обязана была защищать.

— Должно быть, он очень богат, — поддержала Гонора ложь отца, боясь ущемить его гордость.

— Ты даже представить себе не можешь как! — воскликнул патетически Ленглей. — Это издательство будет единственным в своем роде во всем Сан-Франциско.

Отец говорил без остановки, но Гоноре, которая не верила ни одному его слову, удалось воскликнуть:

— Папа, как чудесно! Ты опять будешь работать по своей специальности.

— Более того, я буду главным редактором.

— Прямо как в сказке. Папа, почему бы тебе не принять ванну, а я пока вскипячу чайник? Хорошим чаем мы отпразднуем твою удачу.

Вымытый и выбритый, одетый в чистую рубашку, Ленглей сидел за столом и жадно ел бутерброды с рыбным паштетом, запивая их крепким чаем. Не переставая жевать, он увлеченно рассказывал дочери, как новый издатель ценит его, однако старался не говорить, в чем будет заключаться его работа и где она находится.

Джоселин и Кристал пришли домой вместе: они столкнулись на улице.

Не дав им раскрыть рта, Гонора радостно закричала:

— У папы хорошие новости! Он опять будет работать в издательстве!

Целуя дочерей и не давая им вставить ни слова, Ленглей скороговоркой говорил о своей новой работе.

Все были счастливы.

— Кристал, Гонора, садитесь поближе ко мне. Джосс, иди сюда, — Ленглей похлопал себя по колену. Когда худенькая девочка угнездилась у него на коленях, Ленглей произнес:

— Нам надо серьезно поговорить.

— Все хорошо, папа, — сказала Кристал, — теперь мы знаем, почему ты так задержался. Тебе надо отдохнуть.

— Да, — подтвердила Джоселин, протирая очки рубашкой отца, — не беспокойся о нас, папа.

— Я хочу поговорить с вами о предложении вашего дяди. — Ленглей был полон решимости. — Я хорошо все обдумал.

— Ты решил, что мы все переедем в его мавзолей? — спросила Джоселин.

— Нет, детка. Вашему отцу необходимо сосредоточить всю свою энергию на новой работе. Начинать новое дело — очень тяжелая задача. У меня совсем не будет свободного времени, поэтому вам пока лучше пожить у дяди.

— Без тебя? — захныкала Джоселин.

— Я буду очень занят, — повторил Ленглей.

— Папа, мы не будем тебе обузой, — заметила Гонора. — Я по-прежнему буду работать.

Ленглей вздрогнул, как от удара.

— Ты должна поступить в университет.

— Но мы не можем жить без тебя, — начала плакать Джоселин.

— Я помню, как мне было плохо без тебя во время войны, — закричала Кристал. — Пожалуйста, папа, не разбивай семью. Я этого не вынесу.

— О чем вы, девочки, беспокоитесь? Я ведь буду не в Рейкьявике. Я буду навещать вас по воскресеньям, мои зверушки. Я должен быть уверен, что у вас все в порядке, иначе я не смогу сосредоточиться на новой работе. — Ленглей старался казаться веселым, но его худое лицо было бледным и несчастным.

— Папа, мы не поедем к Гидеону без тебя, — в глазах Кристал появились слезы, — и давай больше не будем говорить об этом. — Ей так хотелось, чтобы Гидеон осчастливил их всех без исключения, и сейчас она чувствовала себя виноватой и подавленной.

— На этот раз Кристал совершенно права, — заметила Джоселин. — Мы должны стоять друг за друга.

— Перестаньте со мной спорить, цыплятки. Я принял твердое решение, — голос Ленглея сорвался.

Наступила тишина, затем Кристал спросила:

— А сколько времени тебе понадобится, чтобы наладить издательское дело?

— Да, папа, скажи нам хотя бы примерно, сколько времени мы будем жить у Гидеона? — Джоселин спрятала худенькое личико у отца на груди.

— Самое большее несколько месяцев, — последовал ответ.

— Тогда о чем мы спорим? — спросила Кристал. — Время пролетит незаметно, и к осени мы опять будем вместе.

— Совершенно верно. Рассматривайте нашу разлуку как долгие летние каникулы. А теперь идите сюда.

Последовал семейный ритуал: обняв друг друга за плечи, они прижались головами — седые, черные, золотые и пепельные волосы слились, образуя причудливое цветовое пятно.

Жизнь в большом некрасивом доме на Клей-стрит не оправдала радужных надежд Кристал.

Она мечтала, что в доме Гидеона будет собираться вся золотая молодежь Сан-Франциско, но этого не случилось. Ленглей, стараясь воспитывать дочерей в строгости, все же давал им некоторую свободу. Гидеон придерживался более суровых правил поведения для своих подопечных. Он самолично изложил их на бумаге и вручил миссис Экберг. Эта маленькая нервная особа, постоянно глотающая какие-то таблетки, как выяснилось позже, вовсе не устраивала первый выход в свет Имоджин, а была просто-напросто секретарем миссис Бурдеттс по связям с общественностью. Боясь потерять работу, она пунктуально выполняла все предписания своего нового хозяина. Рухнули надежды Кристал и относительно знакомства с богатым молодым человеком. Гидеон никого не приглашал к себе в дом. Если ему случалось взять трубку, когда звонили Кристал, он начинал подробно выяснять, кто звонит и зачем. Городские мальчишки из бедных семей, которые раньше бегали за Кристал, теперь не осмеливались подойти к ней — она жила в большом доме и была слишком хороша для них. Телефон звонил все реже и реже.

Но с другой стороны, Гидеон был безгранично щедр. Он дал Кристал carte blanch в переоборудовании ее комнаты, бывшей спальни тети Матильды, и она с помощью местного дизайнера отделала ее заново: стены выше панелей орехового дерева были покрашены в голубой цвет, старый паркет ручной работы застлан мягким, пушистым голубым ковром, огромная кровать заменена на более современную, с полосатым муслиновым пологом, тяжелые кресла выброшены, и их заменили другие, более легкие и изящные, обтянутые голубым бархатом.

Гидеон разрешил сестрам пользоваться его счетом при покупке одежды, приобрел для них машину, установил в музыкальной комнате телевизор новой модели.

Через две недели после их переезда в дом Гидеона, когда Кристал, лишенная возможности бегать на свидания, бесцельно бродила по дому, Гидеон пригласил ее в свой кабинет и преподнес ожерелье из натурального жемчуга. Полная благодарности, Кристал стояла перед зеркалом, рассматривая сверкающее чудо, обвивавшее ее тонкую белую шейку. В голове девушки мелькнула мысль: что это, плата за ограничение ее свободы, нежные отцовские чувства или здесь таится что-то другое?

Другое? Как глупо!

Гидеон так же относился и к Гоноре.

Курт въехал на стоянку, расположенную рядом с высоким жилым домом. Открыв дверцу, он заглянул ей в глаза.

— Когда я вижу твои глаза, у меня становится спокойно на душе. Значит, в этом мире не так уж все плохо. Я когда-нибудь говорил тебе, что твои глаза великолепны?

— Много раз, — ответила Гонора.

— Я никогда не видел, чтобы радужная оболочка была такой темной, а белки такими белыми и чистыми, как у младенца.

Разговаривая, они не заметили, как мимо проехал «кадиллак» Талботта, в котором сидели миссис Экберг и Джуан. Оба видели, как они входили в дом Курта.

Гонора была здесь уже третий раз, и каждый раз краснела и опускала глаза, когда швейцар, улыбаясь, открывал им дверь.

Квартира Курта располагалась на десятом этаже. Обстановка была дорогой и подобрана с большим вкусом. Длинная, обитая серым твидом кушетка занимала все пространство перед окном, через которое открывался прекрасный вид на залив. Старинный, сделанный из березы чертежный стол был завален листами ватмана, циркулями, линейками, бутылочками с тушью. На встроенных в стену полках стояли учебники, книги по строительству, справочники по всем отраслям инженерной науки, но там не было ни одной художественной книги, что поначалу неприятно поразило Гонору.

Закрыв дверь, Курт протянул к ней руки, и она оказалась в его объятиях. Они молча стояли, прижавшись щека к щеке.

Гонора закрыла глаза и крепче прижалась к нему. Неописуемое блаженство охватило ее, сердце забилось чаще, внизу живота приятно заныло, желание волной поднялось из глубин ее тела. Ее губы блуждали по его мокрому от пота лицу.

— Милая, посмотри на меня, — шепнул он на ухо.

Гонора откинула голову и посмотрела ему в глаза, которые своим цветом и выражением напоминали ей глаза льва. Сейчас они были влажными и беззащитными.

— Что, дорогой?

Курт покачал головой, не отрывая глаз от ее лица. У Гоноры мелькнула мысль, что взглядом он просит ее пойти с ним в спальню. Но зачем просить об этом? Разве она уже не спала с ним?

— Я люблю тебя, — прошептала она тихо.

— Ты сама любовь, — ответил он и, не выпуская ее из объятий, повел в глубь квартиры, где располагалась спальня, центр которой занимала большая, застеленная покрывалом кровать.

Курт снял покрывало и откинул одеяло. Гонора быстро сбросила с себя платье и белье. Курт разделся и лег рядом. Он нежно целовал ее чувственные груди, его руки жадно блуждали по ее телу, спускаясь все ниже и ниже, пока не достигли заветной ложбинки. Тело ее затрепетало, словно по нему прошел ток, и Гонора, забыв обо всем на свете, хотела лишь одного — чтобы он вошел в нее, и, когда это произошло, на мгновение затихла, затем изогнулась в ответном порыве, и из ее груди вырвался стон. Теперь, когда первый оргазм прошел, она будет помогать ему, ласкать его, пока он не достигнет вершин блаженства и, усталый, не упадет рядом с ней.

Они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Курт натянул одеяло, поставил на грудь пепельницу и закурил. После очередной глубокой затяжки он неожиданно произнес:

— Я родился в Австрии.

Гонора оторвала от подушки голову и посмотрела на него.

— Ты стопроцентный американец, — сказала она тихо.

— Да, но рожденный в другой стране. Я, как и ты, иммигрант.

— Из Австрии? — спросила она.

— Возможно, но я даже и в этом не вполне уверен. Может быть, я родился в Германии. Странная вещь, я так мало знаю о себе… — Курт вздохнул.

Гонора нежно поцеловала его в плечо, вдыхая слабый запах пота.

— Самое раннее мое воспоминание связано с женщиной со светлыми волосами и добрыми руками. Она кормила меня чем-то сладким. Я не знаю, кто эта женщина, но мне приятно думать, что она моя мать. Затем я жил со старухой. Она не раз говорила мне, что мы не родственники, и я не жалел об этом, потому что она была отвратительной старой каргой. Мне кажется, она была прислугой в нашем доме, но я в этом не уверен. Мы жили в хижине, грязной и убогой. У старухи были цепкие пальцы. Она кашляла так натужно и громко, что могла бы разбудить и мертвого. Эта страшная старуха была единственным родным мне существом, и, когда мне удавалось раздобыть съестное, я делился с ней. Я рылся в мусорных баках на задворках ресторанов, которые посещали богачи. Иногда мне удавалось найти что-нибудь вкусное — кусок торта или конфеты. Я был ловким и проворным. Мне необходимо было опережать других. В нашем деле была старая конкуренция. После крушения Австро-Венгерской империи многие находили себе пропитание в мусорных баках.

По спине Гоноры побежали мурашки, на глаза навернулись слезы. Она наклонилась поцеловать Курта, стремясь своим поцелуем остановить поток воспоминаний. За окном стемнело, и они лежали, не зажигая света. В темноте светился огонек его сигареты. Курт продолжал рассказывать. Внутренним взором он видел худенькую девочку, сосущую член толстого старика, маленьких мальчиков, занимающихся тем же, одиннадцатилетних проституток.

— Сам я никогда не делал этого и не торговал своим телом, — сказал Курт, заметив встревоженный взгляд Гоноры. — Не знаю почему, но не делал. Я подбирал пищевые отходы.

Вскоре старуха стала харкать кровью. Однажды ночью он проснулся от холода — мертвая старуха сжимала его в объятиях. После ее смерти Курт покинул лачугу и поселился под мостом.

— Разве там не было приюта для сирот? — спросила Гонора.

— Целых два, и оба переполненные. Но не думай, что о нас совсем забыли. Каждое утро приезжала санитарная машина и собирала мертвых. Старуха говорила мне, что я родился в двадцать первом году, а тогда шел двадцать седьмой. Прошло уже девять лет после окончания войны, а люди все умирали.

Как-то зимой, — продолжал рассказывать Курт, — пронесся слух, что квакеры раздают хлеб голодным. Я со всех ног бросился к тому месту и налетел на солидного, хорошо одетого американца.

— Гидеон? — догадалась Гонора.

— Да, мистер Талботт. Он спросил меня, куда это я так лечу, и, когда узнал, повел меня в кондитерскую. Потом он отмыл меня до цвета, как он выразился, слоновой кости. Позже он присоединил к моему имени эту фамилию — Айвари, так как я не знал своей. Так я стал Куртом Айвари. Мистер Талботт привез меня в Калифорнию и отдал на воспитание в семью Хоуэлз. Это были чопорные, но весьма уважаемые люди. Я был в то время маленьким зверенышем. Они стали учить меня хорошим манерам, но меня интересовала только еда в холодильнике. Только спустя многие месяцы я стал выходить из-за стола с пустыми карманами — я засовывал туда еду про запас. Я жил в ожидании визитов мистера Талботта, который изредка навещал меня. Он посоветовал мне стать инженером и заплатил за мое обучение. Гонора, я знаю, у него есть недостатки. Он самодовольный, педантичный диктатор, но в то же время он очень добрый, щедрый и порядочный человек. И если тебе покажется, что я слишком стелюсь перед ним, вспомни, что именно он спас меня, дал мне новое имя и новую родину. Благодаря ему для меня началась новая жизнь.

— Курт, дорогой, я боготворю его.

— Всякий раз, когда я гляжу в твои глаза, я забываю свое детство. За твои глаза я и люблю тебя.

— Детство кончилось, — сказала Гонора, тряся его за плечо.

— Ничто не исчезает бесследно. — Курт зажег свет. — Гонора, ты должна помнить, что голодный мальчик все еще живет во мне. Этот крест я буду нести всю жизнь. Голодный мальчик всегда будет стремиться получить то, что имеют богатые ублюдки. Он будет все сметать на своем пути.

— Ты совсем не жестокий.

— Просто ты не хочешь этого видеть, Гонора. У меня большие амбиции. Я хочу пролезть наверх. — Курт улыбнулся. — Разговоры о еде возбудили мой аппетит. Давай приготовим яичницу.

Гонора смотрела, как он шел на кухню. Его крепкое тело было прекрасным.

Джоселин лежала на большой мягкой кровати, притворяясь спящей, однако ее глаза были широко открыты, уши ловили каждый шорох. Она волновалась всякий раз, когда кого-нибудь из сестер не было дома, а если это была Гонора, ее охватывала настоящая паника. Сегодня, когда и Гидеона не было дома, она дрожала от страха. Джоселин была умной девочкой и достаточно взрослой, чтобы понимать, что страхи ее напрасны, однако разве в дом не мог забраться вор или насильник? Разве в этом старом доме не могли водиться привидения?

Миссис Экберг полагала, что Гонора проводит время со своей подругой Ви, официанткой из кафе, но она-то отлично знала, что ее сестра сейчас с Куртом. Джоселин видела, что Гонора влюблена в него по уши.

При виде Курта маленькое сердечко Джоселин тоже трепетало: умный, сильный, всегда тщательно одетый, с саркастической улыбкой на губах — образец идеального мужчины. Она не могла понять, почему Гидеон, которым она так восхищалась, не хотел видеть Курта рядом с Гонорой.

Послышался шум подъезжающей машины, и Джоселин, положив руку на сердце, взмолилась: «Господи, пусть это будет Гонора. Если это она, то, клянусь, я буду завтра хорошо себя вести!»

Свет фар осветил занавески, и машина остановилась.

Входная дверь открылась и закрылась. По лестнице раздались легкие шаги.

— Гонора, — позвала Джоселин, — это ты?

Гонора вошла в комнату и зажгла свет.

— Почему ты не спишь, Джосс?

— Я только что проснулась.

— Я старалась не шуметь, чтобы не разбудить тебя. — Гонора прислонилась щекой к потному лбу сестры.

От худенького тела Джоселин исходил приятный запах детской кожи, смешанный с запахом мыла, — по всей видимости, сестра принимала на ночь ванну. Она почему-то вбила себе в голову, что от нее пахнет потными ногами.

— Теперь я не засну, — прошептала она.

— Может, ты сумеешь заснуть в моей постели?

В голосе Гоноры звучала неуверенность. Джоселин слегка покраснела. Гонора наверняка вспомнила о ее позорном поведении, когда они только поселились в этом доме и спали в одной постели. Как-то, проснувшись, Гонора увидела у своей младшей сестры круги под глазами. На вопрос, что с ней, Джоселин ответила, что она не сомкнула глаз, потому что Гонора храпела.

— Я храпела? — удивилась Гонора.

Джоселин стало стыдно, и она прошептала:

— Так, немного посапывала.

Вспомнив эту сцену, Джоселин поспешно сказала:

— Ну, если не возражаешь…

Каждое воскресенье семья Силвандер проводила вместе. Это стало законом, Гидеон купил для них роскошный «крайслер» с откидным верхом, специально приурочив покупку к дню рождения Кристал. Он настоял, чтобы старшие девочки поступили на курсы вождения. Машина с шиком подкатила к дому, где их уже ждал отец. Ленглей переехал с Ломбард-стрит на Стоктон-стрит, где, по его утверждению, квартира была намного лучше. Однако дом был еще более обшарпанным и грязным. Дочери ни разу не поднимались к нему, так как он всегда ждал их на улице.

Всю неделю стояла жара, и Гонора предупредила отца, что они поедут на пикник, поэтому лучше одеться полегче. Отец ждал дочерей на теневой стороне улицы, затянутый в черный костюм-тройку. Его белый фланелевый костюм, купленный еще перед свадьбой, давно износился, а другой одежды у него не было. Проехав по мосту, они оказались в сосновом лесу. Жара была нестерпимой, но Ленглей, как джентльмен, отказался снять даже пиджак. Промокая пот на лбу, он отпускал едкие замечания, от которых дочери чуть ли не корчились от смеха. Всем было очень весело.

Пожалуй, единственным, что огорчило Ленглея, была реакция Гоноры на его тост. Поднося стакан с лимонадом к губам, он предложил:

— Выпьем за то, чтобы следующее лето мы провели в более привычном для нас климате.

Гонора моментально отреагировала:

— Я останусь здесь, папа.

— Что такое? — удивился Ленглей, не смея поверить своим ушам. Неужели это говорит его самая любимая, послушная дочь? Смуглая кожа Гоноры была влажной и казалась прозрачной.

— Мне нравится Калифорния, — добавила она, смутившись.

— Пойми, папа, — сказала Кристал, обмахиваясь большой соломенной шляпой, — мы уже стали американками.

— Для этого необходимо прожить здесь пять лет, — язвительно перебила ее Джоселин, однако по всему было видно, что она разделяет мнение сестер.

Ленглей молча выпил лимонад. Через минуту он вскочил с места и, расставив чуть согнутые в коленях ноги, заковылял по траве.

— Отгадайте, на кого я похож? — весело закричал он.

Девочки схватились за животы, не в силах произнести вслух имя человека, которого изображал их отец.

Пятнадцать минут восьмого Гонора сидела на кровати Курта и, зажав плечом трубку, снова и снова набирала его рабочий телефон. Жаркое утреннее солнце заливало комнату.

Вчера вечером, когда они подъехали к его дому, Курт протянул ей ключ от квартиры.

— Поднимайся ко мне, — сказал он, — я скоро вернусь. Думаю, мне понадобится не больше часа, чтобы забрать свои вещи. — И вот теперь она звонила в «Талботт», чтобы узнать, что случилось. Никто не брал трубку. Если бы Курт был в здании, он наверняка поинтересовался бы, кто так упорно названивает в пустой офис. Значит, с ним что-то случилось. Сейчас уже девять часов, а его все нет.

Воображение рисовало Гоноре страшные картины: его машина столкнулась с бензовозом, и он погиб в адском пламени; в темноте на него напали грабители и застрелили; его сбросили с моста в холодную темную воду, которая плотно сомкнулась над его головой. Гонора видела все эти ужасы так ясно и четко, что у нее заболело сердце.

В дверь позвонили. Отшвырнув телефонную трубку, Гонора помчалась в прихожую и открыла дверь. На пороге стоял Курт. В его руках была большая, наполненная чертежами коробка. Лицо его было бледным, однако брови изогнуты в привычной саркастической гримасе. Гонора с облегчением вздохнула.

— Где ты пропадал все это время?

— Собирал вещи. В машине еще три такие коробки, — ответил он, бросая коробку на пол.

— Ты мог бы позвонить мне, — сказала она сварливым голосом и сама на себя удивилась: неужели эта брюзга не кто иной, как она?

— В этой квартире часов не наблюдают, и тебе это хорошо известно, — заметил он с усмешкой.

Размахнувшись, Гонора что есть сил ударила его по щеке.

Пощечина отрезвила ее. Прижавшись губами к его покрасневшей щеке, она прошептала:

— Дорогой, прости меня. Я сошла с ума. Но разве ты не слышал телефонного звонка?

— Телефон часто звонит по ночам. — Курт привлек ее к себе, и Гонора почувствовала, как по ее телу пробежал ток. — Когда я приехал в офис, то долго не мог ничего делать. На меня нахлынули воспоминания. Как он мог так поступить со мной! Господи, ведь я же его боготворил!

— О, Курт… — Гонора нежно перебирала пальцами его волосы.

— Мне ясно одно — мы не можем жить в одном городе с моим бывшим боссом. Как тебе нравится Лос-Анджелес?

— Я всегда мечтала увидеть Голливуд, — прошептала Гонора. Ее руки, лаская, блуждали по его телу. Ей хотелось защитить его от всех неприятностей на свете, укрыть на своей груди, согреть его раненую душу, и в то же время она страстно желала его.

Сгорая от желания, Гонора повела Курта в спальню, к мятой постели, в которой она провела тревожную ночь. В первый раз она сама требовала секса. Груди ее болели, соски набухли. Скинув блузку и бюстгальтер, Гонора прижала голову Курта к своей груди. Ее пальцы быстро работали, стараясь поскорее возбудить его.

— До чего же ты хороша, — шептал Курт, лаская ее.

Гонора извивалась в его руках, целовала его грудь, живот и самые интимные части его тела. С ее губ срывались продолжительные стоны.

Он обладал ею долго и нежно, пока сон не свалил его. Курт лежал на спине, широко раскинув руки, и Гонора любовалась его сильным телом. Посторонний звук привлек ее внимание. Осмотревшись, Гонора увидела брошенную телефонную трубку. Как только она положила ее на место, телефон зазвонил. Боясь, что звонок разбудит Курта, Гонора подняла трубку.

— Алло?

— Гонора? — услышала она удивленный голос Гидеона. — Это ты?

«Что за идиотский вопрос», — подумала Гонора, натягивая на голые плечи пижаму Курта.

— Да, это я. Курт спит. — Голос ее звучал виновато. — Я скажу ему, что вы звонили. Он перезвонит вам.

— В этом нет необходимости. Просто передай ему мою просьбу. Она касается и тебя. Я хочу, чтобы с этого момента вы прекратили всякую связь с моим домом. Вы не должны ни с кем общаться, включая и твоих сестер.

Смысл сказанного не сразу дошел до Гоноры. Это невозможно! Как она может бросить Джосс, которую нянчила с пеленок? А Кристал? Как она может расстаться с Кристал?

— Ты слышишь меня?

— А что думают об этом Джосс и Кристал?

— Я не хочу обсуждать с ними свое решение. Ты не должна пытаться встретиться с ними.

— Это очень жестоко, Гидеон.

— Я так не считаю. — Громкий голос Гидеона дребезжал в телефонной трубке. — У меня много знакомых в инженерных кругах. Если ты посмеешь ослушаться меня, Айвари никогда не найдет работу. Ни одна компания не возьмет его.

Гонора зябко повела плечами.

— Ты слышишь меня? — спросил Гидеон.

— Слышу.

— И не помышляй встретиться с ними, когда они придут навещать отца! Никаких встреч! Никаких писем! Ничего.

— Я не побеспокою их, — спокойно ответила Гонора.

— Прекрасно. Значит, мы поняли друг друга.

Гонора прошла на кухню, поставила чайник и, глядя на свое искривленное отражение в его рифленых никелированных боках, стала думать о дальнейшей карьере Курта.

Потягиваясь, в кухню вошел Курт.

— Кто звонил? — спросил он.

— Гидеон.

Курт застыл с открытым в зевке ртом, в его глазах мелькнуло любопытство.

— Что ему надо?

— Он звонил сообщить, что мы персоны нон грата на Клей-стрит. — Не в силах продолжать, Гонора горько заплакала.

Курт обнял ее за плечи.

— Ну, ну…

— Он был тебе самым близким человеком… я разлучила вас…

— Давай не будем вспоминать об этом. — Курт легонько похлопал Гонору по спине.

— Из-за меня ты потерял работу.

— Да пошел он к такой-то матери! Я найду себе новую.

Гонора посмотрела на него.

— Тебе не обязательно на мне жениться только потому, что ты со мной спишь. Я знаю, Гидеон обвиняет тебя именно в этом…

— Гонора, — прервал ее Курт, — ты плохо меня знаешь, если думаешь, что меня можно заставить делать что-то против моего желания. Я спал и с другими женщинами, однако не женился на них.

— И с Имоджин?

— Конечно. А почему нет? Она сама этого хотела. Но отныне я буду тебе верным мужем.

— Я приношу только несчастья.

— Наоборот. Разве я не говорил тебе вчера, что мне надоело зависеть от Гидеона и давно пора идти своим путем? Я даже рад, что все так обернулось. Теперь я свободен в свои действиях.

— Возможно, он простил бы тебя, если бы мы расстались.

— Прекрати, Гонора, прекрати немедленно. — Он сжал ее пальцы так, что хрустнули суставы. Гонора вскрикнула от боли, но Курт продолжал сжимать ее ладонь. — Забудем о прошлом. Перед нами прекрасное будущее. Я обязательно добьюсь успеха. Построю хорошие дороги, плотины, мосты, города. Я буду классным специалистом, одним из лучших в мире, и ты всегда будешь рядом со мной. Возможно, ты даже устанешь от меня, потому что я всегда буду хотеть тебя. Я люблю твою гладкую кожу, твое податливое тело. Мне нравится, как ты занимаешься со мной любовью. Нам придется бороться, спорить, но мы будем чертовски счастливы. У нас будет много детей… по крайней мере трое.

Гонора улыбнулась.

— Может, лучше четверо?

— Трое — это минимум.

— Гонора Айвари… Полон рот гласных.

— Звучит прекрасно. А сейчас высморкай нос и приготовь нам завтрак. Сегодня день нашей помолвки.

События последних дней не повлияли на аппетит Курта. Он съел яичницу с беконом из двенадцати яиц, несколько тостов с клубничным джемом и, не переставая жевать, строил планы на будущее.

— Сейчас мы поедем к твоему отцу. Возможно, он захочет поехать вместе с нами. Мы поженимся в Неваде. Там это можно сделать сразу, не ожидая анализа крови. — Было решено, что они проведут медовый месяц на озере Тахо, а затем поедут в Лос-Анджелес. — У меня там много знакомых в самых разных компаниях. Они давно намекали мне, что с удовольствием возьмут меня на работу, если я решусь уйти от Талботта.

Курт предложил Гоноре собрать вещи, а сам отправился к домовладельцу, чтобы решить вопрос с квартирой. Вскоре он вернулся с большими коробками, куда упаковал книги и чертежи, и отнес их на хранение в подвал.

В половине двенадцатого вещи были упакованы. Курт принимал душ, когда зазвонил телефон.

— Квартира Айвари, — сказала Гонора, удивляясь, кто бы мог им звонить.

— Так ты у него.

— Папа, — воскликнула Гонора, — мы как раз собирались к тебе.

— А я не поверил Талботту.

— Он тебе звонил?

— Слуга привез твои вещи и без всяких объяснений вручил их мне. Я посчитал ниже своего достоинства задавать ему вопросы и тем более не хотел ничего выяснять у твоих сестер, вот почему я сам позвонил ему. Он дал мне телефон Айвари. — Язык у Ленглея заплетался: перед тем как звонить Талботту, он воодушевил себя целой бутылкой виски.

— Папа, мы собираемся пожениться.

На другом конце провода наступила полная тишина.

— Папа, я знаю, что ты расстроен, но мы хотим приехать к тебе и все объяснить.

— В этом нет необходимости. Ты сама приняла решение, и мне нечего сказать тебе.

Дверь ванной открылась, и из нее вышел Курт, замотанный в полотенце. С его волос стекала вода, ступни оставляли мокрые следы на мягком бархатном ванном коврике — чуде, которое Гоноре раньше видеть не приходилось.

Увидев расстроенное лицо Гоноры, Курт спросил:

— Кто звонит?

Прикрыв трубку ладонью, она ответила:

— Папа. Гидеон все рассказал ему.

Курт прошел в спальню и взял трубку.

— Алло, Ленглей, — весело сказал он, — Гонора уже рассказала вам о наших планах? Мы хотели бы, чтобы вы поехали с нами как отец невесты.

Гонора не могла слышать ответа отца, так как Курт плотно прижал трубку к уху.

— Ленглей, вам все преподнесли в неправильном свете, и я понимаю, как вы расстроены, но, поверьте, для Гоноры очень важно, чтобы ее отец присутствовал на свадьбе. Да и для меня тоже. Нам бы очень хотелось, чтобы вы поехали с нами.

Последовала пауза — Курт слушал, что говорит отец.

— Мне очень жаль. Нет, не беспокойтесь о ее одежде, мы купим все необходимое в Лос-Анджелесе. Да, мы выезжаем прямо сейчас.

Курт повесил трубку и подошел к Гоноре.

— Давай забудем обо всем, любимая. — Он крепко прижал ее к своему мокрому телу и погладил по голове. Его ласка всегда действовала на Гонору успокаивающе, и она часто спрашивала себя, откуда берется столько нежности в этом гордом, независимом человеке.

В тот же самый день, примерно в половине двенадцатого, Кристал вертелась перед зеркалом, критически оценивая платье из бледно-голубого фая, которое она накануне взяла в магазине Ренсхоффа для примерки. Бессонная ночь, проведенная в мыслях о Гоноре, нисколько не убавила ее прагматизма. Конечно, она чувствует себя отвратительно из-за того, что Гидеон выгнал Гонору, и сделает все возможное, чтобы вернуть сестру. Она будет взывать к христианскому милосердию и убедит Гидеона, но как можно отказаться от всех благ, которые ей предоставлял его открытый счет.

— Кристал, — в дверь гардеробной просунулась голова миссис Экберг, — мистер Талботт хочет поговорить с вами. Он ждет вас в турецкой комнате.

— Гидеон? Разве он дома? В понедельник?

— Странно, не правда ли? Но сегодня в доме дым коромыслом. Гонору отослали к отцу. Джосс отказывается идти в школу. — Миссис Экберг нервно теребила бант на шее. Она выполнила свой долг и теперь надеялась, что долго прослужит у Талботта. — Бедняжка Джосс, она так расстроена, — добавила пожилая дама, продолжая теребить бант.

— Передайте Гидеону, что я скоро спущусь.

Кристал сложила платье и положила его в коробку. Взглянув на себя в зеркало, она пришла в ужас. Вчера, расстроенная, она забыла накрутить волосы на бигуди, и сейчас они торчали в разные стороны. Кристал стала себя приводить в порядок.

Прошло полчаса, прежде чем она вошла в маленькую круглую комнату. Вчерашние события никак не отразились на лице Гидеона. Плотно сжав рот, он просматривал журнал «Уолл-стрит».

Кристал никогда не считала нужным извиняться за свои опоздания, но сейчас какой-то внутренний голос подсказал ей, что лучше это сделать.

— Извините, что заставила вас ждать, — сказала она с очаровательной улыбкой. — Когда мне сказали, что вы хотите меня видеть, я принимала ванну. Но почему вы не на работе? Сегодня какой-нибудь национальный праздник?

Поймав восхищенный взгляд Гидеона, Кристал немного успокоилась.

— Ты уже забыла, что произошло вчера? — спросил Гидеон. — Мы договорились все сегодня обсудить.

— Гидеон, вы такой милый. Я просто не сомневаюсь, что вы уже простили Гонору. Я права? — Кристал всегда предпочитала начинать разговор первой, а не отражать атаки своего оппонента.

Гидеон снова крепко сжал губы.

— Я последовал твоему совету, — сказал он после непродолжительного молчания, — и утром позвонил Айвари, чтобы дать ему возможность объясниться. Трубку взяла твоя сестра.

Кристал одновременно почувствовала и жалость к сестре, и раздражение. Вечно она приносит себя в жертву! Почему бы ей не оставить Курта и не заняться своими собственными проблемами. Уж Курт как-нибудь сумел бы выбраться из всей этой истории. А сейчас она только нажила себе врага в лице Гидеона.

— Мне не следовало звонить ему, — продолжал Гидеон.

— Гидеон, я хорошо знаю свою сестру и уверена, что она действовала из лучших побуждений. Она не могла бросить Курта на произвол судьбы теперь, когда он остался без вас и без работы…

Взгляд маленьких темных глаз Гидеона сказал ей, что она не поможет своей сестре, а только переполнит чашу его гнева.

— Я высказала свое мнение… — пролепетала она.

— У тебя очень доброе сердечко.

— Гидеон, что бы Гонора ни сделала, она моя сестра.

— Другого я от тебя и не ожидал. Ты слишком порядочная девушка, и поэтому я считаю, что ваша сестра не должна общаться с тобой и Джосс. Она плохо на вас влияет.

— Но, возможно, Курт женится на ней.

— Он? — Гидеон презрительно фыркнул. — Кристал, я дал ей ясно понять, чтобы она больше не встречалась с вами, но для большей уверенности я нанял детектива.

— Детектива? — закричала Кристал, не в силах больше сдерживать себя. — Какая низость!

Гидеон напрягся.

— Она одурачила меня.

— Вы были так добры к нам, Гидеон, и я понимаю, что мы не оправдали ваших надежд. Но, по-моему, вы зашли слишком далеко. Нанять детектива — это выше моего понимания.

— Меньше всего на свете мне хотелось бы причинить тебе боль, — ответил Гидеон. — Я хочу, чтобы ты жила в сказочном царстве. Неужели, Кристал, ты еще не поняла этого?

Грубое лицо Гидеона озарилось мальчишеской улыбкой.

Кристал была потрясена. Казалось, небеса опустились ей на голову и придавили к земле. «Невероятно, — подумала она, — он, кажется, возжелал меня».

Поразмыслив немного, Кристал пришла к заключению: он хочет жениться на ней. Боже мой — жениться!

До нее донесся смущенный смех Гидеона.

— Несмотря на свою молодость, ты очень проницательна. Я думаю, ты давно догадалась о моих чувствах.

— Гидеон, как я могла предположить, — неудержимый смех разбирал Кристал, — вы ведь мой дядя.

— Я был женат на твоей тете. Мы вовсе не кровная родня. Конечно, я понимаю, отлично понимаю, что между нами большая разница в возрасте, но ничего не могу с собой поделать. Ты самая красивая, умная и элегантная девушка на свете, и ты можешь выйти замуж за любого молодого человека, но никто не будет любить тебя так, как я. Я буду тебе предан до гроба.

Гидеон говорил с Кристал грубовато-добродушным тоном, скрывая за ним свою страсть. Руки девушки дрожали, и она прижала их к груди.

— Я знаю, что тебя совсем не интересует материальная сторона, но она будет обязательным пунктом нашего брачного контракта. Возможно, ты обратила внимание на фотографию моего отца в кабинете?

Кристал кивнула. У Гидеона Талботта-старшего были шишковатый нос и большая белая борода, такую Кристал видела у пророков на рисунках в Ветхом завете.

— Отец приехал в Калифорнию с десятком мулов и нанялся землекопом в Южно-Тихоокеанскую компанию. У него не было инженерного образования, однако через год он получил субподряд на строительство железнодорожного туннеля. Он пользовался большим уважением в штате. Я был его единственным сыном, но мне пришлось начинать с самого низа. Все летние каникулы я проводил на стройках. После окончания строительного факультета я был назначен руководителем ирригационных работ в Орегоне. В это время отец умер. Мне было двадцать два года, когда я унаследовал все его состояние. На мои плечи легла огромная ответственность, но я сумел преуспеть в нашем деле и увеличил состояние отца. Компания «Талботт» вошла в шестерку самых могущественных компаний страны. Мы принимали участие в строительстве плотины Гувер — Боулдер, и я очень горжусь этим. Наша компания участвовала и в строительстве двух мостов через залив Сан-Франциско.

Стремясь завоевать любовь девушки-подростка, Гидеон, как восточный купец, раскладывал перед ней свои товары — власть, репутацию, богатство.

— После окончания войны наше положение еще больше укрепилось. Моя компания продолжает процветать. — Гидеон помолчал. По горьким складкам вокруг его рта Кристал догадалась, что он вспомнил о Курте, который немало способствовал процветанию его компании. — Мой годовой доход превышает десять миллионов долларов, — продолжал Гидеон.

Кристал не смогла удержаться от возгласа:

— Десять миллионов!

— Матильда, еще до своей болезни, предпочитала вести скромный образ жизни, поэтому я никогда не мог насладиться теми благами, которые дают деньги. Но у тебя, дорогая моя девочка, есть вкус к жизни, ты сумеешь ими распорядиться. Мы могли бы прожить вместе много счастливых лет.

Гидеон обнял Кристал за плечи. От его прикосновения ей стало нехорошо, к горлу подкатила тошнота.

С омерзением она отскочила от него.

— Зачем вы пригласили нас жить в своем доме? — закричала Кристал.

— Мне казалось, что тебе не хочется быть официанткой.

— Я верила вам, как своему отцу!

— Послушай, Кристал…

— Вы старик, старик, старик!

Кристал выскочила из комнаты, оставив широкоплечего коротышку наедине с его горем.

Она заперла дверь и бросилась на постель, не боясь испачкать косметикой тонкое белье голландского полотна.

— Старик, старик, — повторяла она.

Теперь все становилось на свои места. Он запретил ей встречаться с мальчиками-одногодками, вдруг подарил ожерелье, когда звонки прекратились, потом — роскошный автомобиль в день ее рождения, оплачивал все ее счета.

В их первый визит в этот дом она говорила Гоноре, что Гидеону нужна хозяйка, но, узнав его получше, пришла к выводу, что он скорее будет вести пуританский образ жизни. Кристал никогда не видела в Гидеоне мужчину, а воспринимала его как источник своего благосостояния.

Кристал услышала, как от дома отъехала машина: значит, Гидеон уехал на работу.

В дверь осторожно постучали.

— Кристал, дорогая, завтрак на столе, — раздался голос миссис Экберг. — Я приготовила ваш любимый салат с цыпленком.

— Я не голодна, — успокаиваясь, ответила Кристал.

— Я понимаю. На улице очень жарко.

— Завтракайте без меня.

Миссис Экберг осторожно кашлянула.

— Здесь для вас пакет.

Кристал вытерла заплаканное лицо. Возможно, Гидеон опомнился и в знак примирения прислал ей букет роз? Кристал открыла дверь.

Миссис Экберг протянула ей коричневую в бежевую полоску коробку от Магниса. Кристал вспомнила, что в ней черная бархатная накидка, которую она заказала к голубому платью.

Взглянув на обе коробки, Кристал вернулась к действительности.

Одно то, что Гидеон нанял детектива следить за Гонорой, ясно доказывало его холодный расчет, который он старался прикрыть щедростью. Если она покинет этот дом, то придет конец всему — дорогим платьям, роскошным блюдам, и ей останется только выйти замуж за какого-нибудь мальчишку и прозябать в вечной нищете.

Ее счастье — это десять миллионов.

Двенадцатого декабря, в день бракосочетания Гидеона и Кристал, Джоселин проснулась очень рано. Часы показывали пять минут пятого. За окном шел сильный дождь.

Горящий ночник, который помогал ей справиться с ночными страхами, бросал тусклый свет на висящее на шкафу платье подружки невесты. Джоселин с отвращением посмотрела на него. Она была уверена, что все люди, собравшиеся в Кафедральном соборе, будут открыто смеяться, сравнивая красавицу-невесту Кристал и ее безобразную сестру, окутанную облаком голубого тюля.

Даже сейчас, спустя три месяца после помолвки, при мысли о том, что ее сестра выходит замуж, Джоселин начинала волноваться и плакать. Сознание, что Кристал будет заниматься «этим» с человеком, который годится ей в отцы, вызывало у нее чувство тошноты. Гидеон, сменив свой обычный деловой костюм на смокинг, который делал его похожим на неуклюжего пингвина, добросовестно играл роль жениха, сопровождая Кристал на все приемы, устраиваемые в их честь.

Чтобы избежать лишних разговоров, он переехал жить в клуб, а его кабинет заняла высокая, нещадно поливавшаяся духами француженка с противным именем мадам Мак-Клоски. Весь стол был завален пригласительными билетами, образчиками тканей, вырезками из газет и журналов. Мадам Мак-Клоски часами совещалась с флористами и поставщиками провизии, поток которых увеличивался с каждым днем. Она повесила на стену большой календарь, где отмечала дни, оставшиеся до свадьбы. В доме царили суматоха и нервозность. Создавалось впечатление, что идет не подготовка к свадьбе, а репетиция новой пьесы театра «Комеди Франсез».

Кристал по привычке иногда пререкалась с Джоселин, но новая жизнь уже затягивала ее: она спала до одиннадцати, завтракала в постели и надолго исчезала из дому, оставляя за собой шлейф из запаха дорогих духов и беззаботного смеха. Она разрывалась между завтраками, чаепитиями, коктейлями, представлениями и совместными с Имоджин походами по магазинам. Одна из гостевых комнат была завалена ее покупками, среди которых находилось и серебристое норковое манто.

Дождь усилился, и Джоселин начала волноваться, что лужи на улицах помешают церемонии. Что, если она поскользнется и упадет? Или заляпает грязью юбку? Или машина попадет в аварию?

Страхи Джоселин все усиливались, и она не могла больше спать.

Надев очки, она на цыпочках подошла к двери и осторожно выглянула. В коридоре было темно и страшно. Тихо закрыв дверь, она зажгла свет и подошла к комоду. Там, под стопкой белья, лежала сафьяновая шкатулка для драгоценностей. Достав ее, Джоселин вернулась в постель и открыла шкатулку. Внутри лежал мятый конверт с адресом: Мистеру Л. Силвандеру, эсквайру, для передачи мисс Джоселин. Обратный адрес гласил: Миссис Курт Айвари, дом 12, 1415, Чероки-авеню, Голливуд, Калифорния.

Джоселин вынула Из конверта три потертых листа дешевой бумаги, исписанных почерком Гоноры. Джоселин нежно погладила их, как гладят пушистую шкурку кролика. Она помнила содержание письма наизусть.

10 сентября

Милая Джосс!

Я отдала бы все на свете, чтобы лично сказать тебе эти слова, но Гидеон запретил мне общаться с тобой и Кристал. (Мне жаль, что я начинаю письмо с этой неприятной новости.)

Мы с Куртом поженились.

На следующий день после того, как меня выгнали с Клей-стрит, мы уехали на озеро Тахо, город Стейтлайн, штат Невада. Фронтон мэрии, где был зарегистрирован наш брак, украшала забавная роспись, совсем как в парке аттракционов. Джосс, мне так хотелось, чтобы ты, Кристал и папа были со мной, тогда бы мой отъезд не выглядел как бегство. Мы живем в Голливуде. Здесь очень тепло. Перед нашим окном растет грейпфрутовое дерево. Запах грейпфрута — это запах Калифорнии. У нас в доме встроенная в стену кровать, и каждый вечер мы выдвигаем ее.

Говорил ли когда-нибудь Гидеон, что в строительной индустрии начался кризис? Никто не создает новых проектов, и ведущие фирмы сокращают своих рабочих, поэтому у Курта большие трудности с работой. Как только он найдет что-нибудь подходящее, мы заберем тебя к себе. Джосс, как же я соскучилась по тебе!

Уверена, что ты полюбишь Голливуд. Во время премьер новых фильмов в Голливуде устраивается парад звезд, и мы все можем видеть их. Я уже видела Джоан Фонтейн, Кларка Гейбла и Рейн Ферберн. Вчера я ходила в китайский театр Граумена и, как дура, сравнивала размеры своих рук и ног с отпечатками рук и ног известных звезд — мои ноги того же размера, что и у Бетт Дэвис, а руки, как у Нормы Шеарер.

Я живу как в сказке. Как я тебе уже говорила, погода здесь чудесная, и я провожу все свое свободное время на улице. Сижу под грейпфрутовым деревом и читаю, но чаще всего просто мечтаю.

Курт шлет тебе большой привет.

Джосс, Гидеон строго предупредил меня, чтобы я не смела общаться с вами, поэтому, пожалуйста, не говори никому об этом письме. Пожалуйста!

Второе «пожалуйста» было дважды подчеркнуто. Письмо заканчивалось многочисленными поцелуями.

Джоселин тяжело вздохнула, желая всем сердцем тоже оказаться под грейпфрутовым деревом или вместе с Гонорой и Куртом глазеть на голливудских кинозвезд.

Джоселин спрятала шкатулку и ключик от нее в разные места.

За окном занимался рассвет. К шуму дождя примешивался шум работающего пылесоса.

Джоселин крепко заснула.

Четверть четвертого Кристал, несмотря на совместные неоднократные напоминания миссис Экберг и мадам Мак-Клоски, что им пора в церковь, еще не выходила из своей комнаты. Кроме того, все ждали Ленглея. Джоселин примостилась на подоконнике лестничного окна и смотрела на мокрую улицу. Дождь шел все сильнее. Из-за холма выехала желтая машина, и Джоселин, подобрав юбку, бросилась вниз по лестнице, чуть не сбив с ног зеленщика.

— Папа! Наконец-то!

Ленглей приподнял котелок и поклонился ей.

— Ты выглядишь, как принцесса.

И хотя Джоселин была уверена, что она безобразна, комплимент отца был ей приятен.

— Как я могу хорошо выглядеть в такое позднее время! — воскликнула Джоселин.

— Я говорю от чистого сердца. — Ленглей приложил руку к груди. — А где же невеста? — спросил он.

Джоселин закатила глаза, выражая удивление.

— Когда это Кристал была готова вовремя?

— Ужасная погода для такого дня, — сказал отец, снимая плащ. Визитка и серые в полоску брюки сидели на нем безукоризненно. Ленглей всегда умел носить одежду.

— Как тебе идет костюм! — воскликнула в восхищении Джоселин.

Лицо Ленглея погрустнело.

— Все идет к чертям собачьим, — заметил он грустно. — Мою бедную португалочку выгнали, как нерадивую служанку. — Ленглей уже давно простил свою старшую дочь, и письма летали между Сан-Франциско и Лос-Анджелесом почти ежедневно. — Кристал выходит замуж за человека, который годится ей в отцы. Как я жалею, что мы уехали из Англии!

— Многие принцессы выходили замуж за старых королей, — напомнила Джоселин.

Ленглей поцеловал дочь в щеку, обдав ее запахом мятных лепешек. Значит, он и сегодня пил. Угадав ее мысли, Ленглей попросил:

— Мне необходимо чего-нибудь выпить, чтобы взбодриться.

— На кухне есть кофе, — ответила Джоселин.

— Кофе? — Ленглей презрительно скривил губы. — Сегодня, когда я похоронил все свои мечты?

Джоселин повела отца в буфетную, где в ведерках с колотым льдом стояли бутылки шампанского.

Ленглей приканчивал второй бокал шампанского, когда в буфетную ворвалась мадам Мак-Клоски. Лицо ее было перекошено от страха.

— Все пропало! — закричала она. — Мы должны были быть в церкви еще час назад, а Кристал все еще вертится перед зеркалом.

Кристал сидела, уставившись невидящим взглядом в красивый, затканный цветами ковер, и прислушивалась к звукам в коридоре, где Гидеон давал чаевые мальчику-посыльному. Она явно нервничала. Это были уже не те страхи, которые она испытывала днем, но все же она чего-то боялась. Что же произойдет с ней сегодня ночью? Она сжала кулаки, пытаясь убедить себя, что Гидеон имеет опыт общения с женщинами и будет предельно осторожен и нежен с ней.

Входная дверь хлопнула, и Гидеон вошел в гостиную. Помогая Кристал снять норковую шубку, он сказал:

— Я заказал в номер легкий ужин.

— Чудесно, — ответила Кристал. — Все прошло очень хорошо, как ты полагаешь?

— Если не считать твоего опоздания. Мне нужно научиться терпению, не так ли, миссис Талботт?

Теплая улыбка Гидеона успокоила Кристал, девушка немного расслабилась. Она прошла в спальню и принялась распаковывать чемодан, на котором уже висела бирка пароходной компании. Гидеон молча наблюдал, как она раскладывает по ящикам тонкое шелковое белье. На его губах блуждала загадочная улыбка. Кристал взяла косметичку и отправилась в ванную.

Прошла вечность, прежде чем невысокий молодой официант вкатил в номер тележку с жареным филеем и дымящейся вареной картошкой на большом серебряном блюде. Он открыл бутылку шампанского.

— Это подарок нашего отеля.

Дождь на улице прекратился, и тишину гостиничного номера нарушали лишь звон серебряных приборов и громкое чавканье Гидеона. Кристал выпила шампанского и сейчас нехотя ковыряла в тарелке.

— Нет аппетита, дорогая? — спросил Гидеон ласковым голосом.

— Я слишком много съела дома, — соврала Кристал. — Знаешь, Гидеон, я никогда еще не останавливалась в настоящем отеле, но во время путешествия мы будем снимать дома. Сначала в Богноре — это курортное местечко, затем виллу в Грейт-Миссиндене. А в Сан-Франциско мы могли бы пожить пару дней в пансионе… — Голос Кристал сорвался.

Гидеон швырнул салфетку на стол и сжал кулаки. Редкие волосы на его голове встали дыбом, словно маленькие антенны.

— Пора, — пробурчал он, — пора, — и направился в спальню.

Кристал ушла в ванную. Она приняла душ, сбрызнула себя дорогими духами и надела тончайшее шелковое белье. Руки ее дрожали. Что же будет? Справившись с волнением, она решительно вошла в спальню и прислонилась к дверному косяку, позой и улыбкой напоминая героиню фильмов тридцатых годов.

Заложив руки за голову, Гидеон лежал на кровати поверх одеяла.

Расстегнутая на груди пижама позволяла видеть его заросшую волосами грудь. Сдвинув брови, Гидеон смотрел на нее. Пуговицы на его ширинке были расстегнуты, и оттуда вылезло что-то твердое. Кристал хотела убежать, сославшись на болезнь, но ее благородное сердце не позволило сделать этого. Пришел час расплаты за норковую шубу, бриллианты, дорогую одежду, приемы, за все то, что ей сулило будущее всеми уважаемой миссис Гидеон Талботт.

— Я погашу свет? — спросила Кристал.

— Нет. Разденься.

— Прямо сейчас? Ты хочешь, чтобы я сняла пеньюар?

— Да, и рубашку тоже.

— Может, ты лучше разденешь меня в постели?

— Я приказываю тебе снять все. — В его голосе не было ни капли нежности.

Кристал медленно развязала ленточки, и пеньюар снежным облаком упал к ее ногам.

— Быстрее, — закричал он. Голос Гидеона был хриплым.

Пальцы Кристал дрожали: она никак не могла развязать бант на рубашке.

— Быстрее снимай рубашку, Кристал! — снова закричал Гидеон.

Кристал дернула бант и спустила рубашку, обнажив маленькие крепкие груди, красивый изгиб бедер и светлый треугольник пушистых волос.

Кристал сознавала силу своего прекрасного маленького тела, но сейчас ей было страшно.

«Хватит трусить», — приказала она себе и сделала шаг к кровати.

И здесь, на этой большой гостиничной кровати, началась ее пытка. Гидеон не целовал ее, не ласкал ей грудь. Спустив пижамные брюки, он навалился на Кристал всей тяжестью своего тела и вошел в нее, совсем сухую. Разорвав то, что служило неоспоримым доказательством ее девственности, он погрузился еще глубже. Кристал закричала. Боль была нестерпимой. Так она кричала от боли только в десять лет, когда, катаясь на роликовых коньках, упала и расшибла себе локти и колени.

— Гидеон, ты делаешь мне больно, — взмолилась она.

Он даже не отреагировал на ее жалобу. Мускульная машина продолжала работать, всем своим весом вдавливая Кристал в жесткие пружины. Хриплое дыхание Гидеона сопровождалось громким скрипом кровати и завываниями Кристал, которые напоминали звук полицейской сирены. Ее пот смешался с потом Гидеона, и вся она была окутана парами тяжелого винного перегара.

Спустя пятнадцать минут, показавшихся Кристал вечностью, Гидеон испустил крик, который можно было услышать в соседних номерах, дернулся, снова закричал и упал на нее всей тяжестью своего тела.

Вся постель была в пятнах крови. Кристал поднялась и, пошатываясь, побрела в ванную. Внутри ее все болело.

— Моя бедная маленькая девочка, — прошептал Гидеон, поддерживая ее. Он усадил Кристал на обшитый бархатом табурет, смочил полотенце и вытер ей между ног. Налив в стакан воды, он дал ей две таблетки аспирина. Его голос и руки были нежными.

Однако минуту спустя он снова навалился на нее, насилуя долго и жестоко.

В течение пяти дней пассажиры парохода наблюдали такую картину: пожилой, беспредельно влюбленный в свою красавицу-жену мужчина волчком носился по палубе, доставляя в номер бульон, крепкий чай, чтобы подкрепить ее, и дорогие подарки, чтобы ее умаслить. При виде молодой красивой женщины, благодарно улыбающейся своему мужу, все пассажиры, включая и команду, тоже улыбались. Все они были свидетелями дневной, блестящей стороны их брака.

За закрытыми дверями каюты, а позже под тростниковой крышей отдельного бунгало на Гавайях, продолжался все тот же неравный бой. Никакими словами нельзя описать это спаривание — другого слова и не найти — старого злобного козла с маленькой хрупкой девочкой, неподвижно лежавшей под ним.

Кристал, не имевшая склонности к пустым размышлениям, часто спрашивала себя, откуда у Гидеона такая ненасытность. Не явилась ли его неудержимая страсть причиной болезни тети Матильды? А что, если эта схватка, ареной которой является кровать, — страшный секрет всех замужних женщин?

Непостижимым оставался тот факт, что вне постели Гидеон был добрым и нежным человеком, щедрым на подарки и комплименты, и Кристал за это уважала и по-своему любила его.

Ко времени их возвращения на материк Кристал уже была сыта по горло. Она навсегда утратила интерес к сексу.

Второго января в четыре часа дня Гонора выходила из высокого служебного здания, расположенного недалеко от Голливуда. На последней ступеньке она остановилась. Нестерпимая жара, раскаленный асфальт, шум машин, снующие прохожие — все проходило мимо ее сознания.

«Ребенок!» Эта мысль пронзила ее как током. «Ребенок!» Она посмотрела на украшенную лампочками алюминиевую елку и понемногу начала осознавать действительность: она в Голливуде, этом магните для хорошеньких девушек и юношей, вокруг нее толпа нарядных прохожих.

«Ребенок!» В это трудно поверить.

— Вы на третьем месяце беременности, — с профессиональной уверенностью сказал ей доктор Кепвелл.

Гонора с сомнением посмотрела на него. Ее месячные не прекращались. На прошлой неделе Курт, удивленный ее постоянной сонливостью, настоял, чтобы она сходила к врачу. Домоправительница посоветовала Гоноре обратиться к доктору Кепвеллу, который взял у нее анализ мочи и крови.

— Но как же месячные? — спросила она, покраснев.

Обвислые щеки доктора задрожали от негодования.

— Дорогая юная леди, оплодотворение возможно и при менструации. — Выдвинув ящик стола, он вынул оттуда мятую брошюру. На обложке был изображен профиль тела беременной женщины — желтые пунктирные линии показывали разные месяцы беременности. — Здесь вы найдете ответы на все ваши вопросы. А вот вам мой счет.

Едва не натолкнувшись на фонарный столб, Гонора быстро зашагала по бульвару Голливуд. Зайдя в супермаркет, она купила пакет дорогих овощей для салата, четыре сморщенных апельсина для сока, четверть фунта нарезанной ветчины и бутылку молока. Заскочив в кондитерскую, она купила торт с кремовой начинкой. Такое событие необходимо торжественно отметить. Укладывая кошелек в сумочку, Гонора вспомнила о счете, который ей дал доктор Кепвелл. Триста долларов! Почему так много? Сколько же с них возьмут за врачебные консультации и за роды? Или, может, ей просто кажется, что много, потому что она знает, сколько денег осталось у Курта на счете?

По сравнению с зарплатой, которую он получал в компании «Талботт», его сегодняшний заработок был очень незначительным. Совсем недавно он получил чек на двести долларов от субарендаторов за декорирование офиса.

В Лос-Анджелесе у Курта было много друзей, и он часто встречался с ними. За бокалом шампанского или рюмкой портера они рассказывали ему о сложившейся ситуации: заказов нет, ни государственных, ни частных, компании закрываются, инженеров увольняют сотнями.

Гонора часто ловила себя на мысли, что неудачи Курта с работой лежат на ее совести: Гидеон перехватил ее письмо к Джоселин и занес Курта в «черный список».

Курт относился к своим неудачам спокойно. Он продолжал обзванивать все строительные компании в округе. В свободные дни они вместе бродили по городу, загорали на пляже или играли в теннис в парке Лонгпре. В начале декабря Курт продал свой желтый «бьюик» и купил квадратный, безобразный, еще довоенный «форд», выиграв на этой сделке триста долларов. Он любил все экстравагантное: редкие машины, дорогие рестораны, частные клубы. Гонора, ослепленная любовью, считала Южную Калифорнию чуть ли не небесами обетованными. Только одно омрачало ее счастье — разлука с семьей. Она часто думала о них, видела их во сне, плакала по ним украдкой. За будущее Курта она не беспокоилась. Когда две недели назад подрядчик предложил ему поработать на вырубке старых лимонных деревьев, Гонора посоветовала ему отказаться и поберечь силы для более стоящей работы, которая могла подвернуться в любой момент. «Ты только вымотаешься», — говорила она.

Сегодня утром Курт уехал на какие-то переговоры.

Гонора остановилась, чтобы поудобнее разместить коробку с тортом в большой хозяйственной сумке, затем быстро зашагала к дому.

Семья Айвари жила в одноэтажном доме под красной черепицей, часть которой вывалилась, образуя зияющие пустоты. В длинном коридоре было холодно и темно, чем-то неприятно пахло.

У двери квартиры Гонора остановилась и тихо позвала:

— Курт!

Муж вышел ей навстречу.

— Что вы сегодня купили, леди? — спросил он.

— Вот, — Гонора протянула ему сумку и поцеловала в щеку.

— Так что же все-таки? Что-нибудь особенное?

— Молоко и торт.

— Они могут подождать. Идем в постель.

При посещении доктора Кепвелла Гонора почти не понимала смысла его советов, так как он использовал специальные медицинские термины и речь его была быстрой и небрежной. Она внимательно прочитала брошюру, которую он дал ей в день первого посещения, и приняла ее как руководство к действию. Ежедневно она проходила не менее двух миль, пила молоко, ела хлеб грубого помола и заменила ванны душем.

Сейчас она была рада, что Курт уехал, так как руководство гласило: по возможности ограничить половые сношения.

Гонора старалась почаще бывать на воздухе и все свободное время проводила в тени распустившихся апельсиновых деревьев, слушая щебет птиц и греясь на солнышке. Она часто писала Курту, однако ни словом не обмолвилась о предстоящих родах. Зачем беспокоить его, когда он так далеко. Она представляла выражение его лица, когда, приехав, он найдет ее в интересном положении. Ведь он так хотел иметь детей, и как минимум троих.

Почтовая служба маленькой арабской страны работала плохо: письма шли долго и часто терялись. Когда задержки были особенно длительными, Гонора начинала волноваться: воображение рисовало ей самые ужасные картины.

Она часто писала отцу, но так и не сообщила ему о своей беременности — просто рука не поднималась.

Гонора часто плакала. Это были легкие слезы беременной женщины, но она приписывала их своему одиночеству.

Груди ее налились и стали такими же, как у Кристал, чем она очень гордилась, однако живот пока рос медленно, и просторные кофты, которые она носила, скрывали беременность. Однако в конце января Гонора решила, что ей все же следует купить специальную одежду, и, отправившись в магазин, приобрела широкую габардиновую юбку с рядом пуговиц, позволяющих регулировать ее ширину по мере роста живота, и две просторные блузки.

Как-то морозным февральским вечером, когда Гонора лежала на диване, слушая по радио вечерний концерт и одновременно читая новый роман «Дом радости», в дверь постучали. Заложив страницу, Гонора направилась к двери, недоумевая, кто бы это мог быть.

На пороге стоял Ленглей, держа в руках до боли знакомый потертый чемодан.

— Папа, — выдохнула Гонора.

— Похоже, я скоро стану дедушкой.

Родной капризный голос напомнил ей детство, и, выронив книгу из рук, она бросилась ему на шею.

Ленглей сознался, что голоден, и Гонора помчалась готовить обед. Отец удобно устроился за кухонным алюминиевым столиком и, потягивая виски, оставшееся от Курта, рассказывал ей семейные новости. Джоселин перешла в новую школу и отлично учится, Кристал блистает на Клей-стрит.

— Сейчас с помощью известной американской фирмы она заново отделывает особняк, — добавил Ленглей.

Он с аппетитом съел баранью отбивную, которую Гонора приберегла себе на завтра, кусочками хлеба вычистил тарелку и явно остался доволен.

— Как твои издательские дела? — спросила Гонора, чистя картофель.

— Мои дела подождут. Сейчас я в отпуске. Расскажи мне о работе Курта.

Гонора начала рассказывать о пустынной земле, покрытой песками, которые надо закрепить, о строительстве асфальтовой дороги через эти зыбучие пески, о трудностях, с которыми придется столкнуться Курту.

— Аравийские пески! — воскликнул Ленглей. — Мне всегда хотелось побывать в тех краях! Но скажи, как Курт мог оставить тебя в твоем положении?

— Я ему не сказала о ребенке.

Ленглей вылил в стакан остатки виски и поставил пустую бутылку на подоконник.

— Черт возьми, Гонора, — воскликнул он, — как ты могла скрыть такое от своего мужа?

— Он бы тогда остался дома, а эта работа очень важна для его дальнейшей карьеры.

— И все же… ты обязана поставить его в известность. — Глаза Ленглея увлажнились, и Гонора поняла, что он вспомнил о матери, умершей при родах.

Вздохнув, Гонора помешала картофельные чипсы.

— Я напишу ему в самое ближайшее время. Папа, ты погостишь у меня?

— Здесь так тесно.

— Я буду спать на раскладушке, а ты займешь мою кровать.

— Может, мне лучше остановиться в гостинице? — спросил нерешительно Ленглей.

Гонора посмотрела на отца — старая вытертая рубашка, плохо отглаженный воротничок. Жалость сжала ей сердце.

— Папа, ты проехал сотни миль, чтобы повидаться со мной! О какой гостинице ты говоришь? Об этом не может быть и речи.

Проезжая место аварии, Гонора крепче сжала руль. Большой трейлер, один из тех, что осуществляют перевозки между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско, перевернулся и съехал в кювет. Картина была ужасной. Курт неоднократно говорил ей, что на крутом подъеме надо сбрасывать скорость, иначе могут отказать тормоза. Механик заверил, что починил тормоза ее машины. А что, если они снова сломались?

От напряжения у Гоноры заболела шея.

Прошло два дня, как она получила от Курта письмо. Два напряженных дня, полных тяжких раздумий и забот. Скопилось много неоплаченных счетов — за газ, за квартиру, за лекарства — и самые большие из супермаркета. А ответ на ее телеграмму все еще не пришел.

Вчера вечером в ее дверь просунулась голова домоправительницы, украшенная огромными металлическими бигуди.

— Пошел четвертый день, дорогая, — напомнила она, — хозяин будет недоволен.

— Я очень сожалею, — стараясь казаться безмятежной, ответила Гонора, — но банку требуется время, чтобы конвертировать деньги, которые прислал мне мистер Айвари. — Гонора вспомнила последние месяцы пребывания семьи Силвандер в Англии, когда им приходилось врать, чтобы отделаться от кредиторов.

— Я не могу вас выгнать в вашем положении, но пройдет еще несколько дней, и хозяин вышвырнет меня с работы. Что мне прикажете с вами делать? Придется все-таки вручить вам уведомление о выселении.

Гонора легла на диван и попыталась заснуть, но тяжелые мысли не давали ей покоя. Скоро ее выселят. Куда она пойдет? Кто приютит ее? Если бы у нее была хотя бы сотня долларов, она смогла бы продержаться еще месяц. Дрожащей рукой Гонора провела по холодному, мокрому лбу. Кто бы мог одолжить ей эти деньги? Может быть, Кристал? Она вспомнила угрозы Гидеона и постаралась прогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова.

А что, если попросить денег у самого Гидеона? Но как она может обратиться с такой просьбой к их врагу? Это оскорбит Курта, к тому же придется проехать пятьсот миль туда и обратно, чтобы добраться до него. А как путешествие отразится на ребенке? В брошюре сказано, что беременным женщинам следует избегать дальних поездок.

А разве у нее есть выбор? Гонора поднялась и стала искать в бумагах Курта карту Калифорнии.

Кафе «Пиг-Визл», где работала Гонора, обслуживало посетителей с завтрака и до обеда, то есть до двух часов дня, когда, согласно закону Калифорнии, закрывались все кафе.

Рабочий день Гоноры длился пять часов с разбивкой на два периода: она являлась в кафе к семи часам утра, когда посетители приходили завтракать, и уходила в девять, затем возвращалась к одиннадцати тридцати — время ленча — и в половине третьего ее рабочий день заканчивался.

Во время перерыва Гонора приходила домой, ложилась на диван, поднимала повыше распухшие ноги и размышляла о том, что ждет ее впереди, стараясь не думать о плохом. Но тревожные мысли не покидали ее. Что будет с ребенком? Не повредит ли ему ее тяжелая работа? Сколько она еще выдержит? Где Курт, что с ним? А вдруг он попал в аварию? Гонора была рада, когда перерыв заканчивался, и она опять бежала на работу, где ей некогда было думать.

У Гоноры всегда был прекрасный цвет лица, но сейчас кожа потемнела и покрылась пятнами, которые она замазывала жидкой пудрой, боясь, что хозяин кафе догадается о ее беременности. Но больше всего ее беспокоили распухшие колени, которые так любил целовать Курт. Придя в очередной раз на прием к доктору Кепвеллу, она поделилась с ним своим беспокойством.

— Скажите, доктор, распухшие колени — участь все беременных женщин?

Не отрывая взгляда от регистрационной карточки, в которой он записывал результаты осмотра, доктор ответил:

— Беременность не украшает женщин. Сейчас главное, что ваш ребенок развивается нормально. Его сердце бьется сильно и ровно. — Вопрос Гоноры остался без ответа, и беспокойство не покидало ее.

Выходя из кабинета доктора Кепвелла, Гонора увидела рыжеволосую женщину на последнем месяце беременности. Она направлялась в дальний конец коридора, и Гонора вспомнила, что там находится предродовое отделение. Возможно, она сможет задать свой вопрос кому-нибудь из женщин или акушерок. Гонора последовала за рыжеволосой. В просторном кабинете, куда она вошла вслед за женщиной, было много беременных, и все на последнем месяце. Гонора в нерешительности остановилась на пороге. Что она скажет? Привет, я пациентка доктора Кепвелла, и меня беспокоят распухшие колени? У вас они тоже опухают?

Дежурная няня, которой рыжеволосая передала большой пакет с одеждой, вопросительно посмотрела на Гонору, но она так и не решилась задать свой вопрос. Гонора повернулась и направилась к выходу. «Мне нужно экономить каждый пенни, чтобы иметь деньги, когда придет время родов», — мелькнуло у нее в голове.

— Скажи мне, пожалуйста, что я должна чувствовать, — спрашивала Ви Гонору, — зная, что ты проехала тысячи миль, чтобы попросить сотню баксов у этого подонка Гидеона, и не хочешь одолжить их у меня? Зачем ты нос дерешь? Будь попроще.

— Это разные вещи, — вздохнула Гонора. Она лежала на диване, закутанная в халат Курта. Ви предлагала ей триста долларов, но она отказывалась.

— Ты знаешь меня. Я не отстану, пока не пойму причину. Объясни мне, пожалуйста.

— Гидеон — часть семьи.

— Ты называешь семьей типа, который выставил тебя вон? А кто же тогда я?

— Ты моя подруга, а у друзей денег не занимают.

— Ну ладно, хватит валять дурака, — Ви села рядом с Гонорой, — вопрос решен.

Кристал всегда спала после обеда, и сейчас, проснувшись, она лениво потянулась и оглядела комнату. Она осталась довольна. С помощью Бани Мак-Хью ей удалось достичь желаемого результата. Неустойчивые, на изогнутых ножках кресла были заменены новыми, большими и низкими. Их шелковая бежевая обивка хорошо сочеталась с красивым ворсистым ковром; безвкусные панели мореного дуба уступили место изящным и светлым, толстые оконные стекла, почти не пропускавшие света, были заменены на тонкие и прозрачные, через которые открывалась величественная панорама залива.

«Восхитительно», — подумала Кристал. Но самым восхитительным было то, что теперь она спала одна в своей собственной комнате.

Шутки о старом муже-импотенте и молодой жене, которая нуждалась в утешении, не соответствовали действительности. Каждую ночь, а иногда даже дважды за ночь, Гидеон занимался с ней любовью. Кристал не отвечала ему взаимностью, а молча лежала под ним, ожидая, когда его страсть иссякнет. Что же делать? За все надо платить.

Гидеон не понимал, что она просто терпит его, считая минуты, когда придет конец ее мучениям, и очень гордился своей способностью удовлетворить молодую жену. Измученная его постоянным сексуальным голодом, Кристал испытывала к мужу только чувство отвращения, однако никогда не показывала этого. Когда по утрам, уходя на работу, он целовал ее, она отвечала ему легким поцелуем. Сегодня Гидеон был дома. Прежде чем уйти к себе в кабинет, он, потягивая виски десятилетней выдержки, рассказал ей о крупном заказе, предложенном его компании. Кристал молча его выслушала и выпила с ним кока-колы — она была беременна и не выносила спиртного. Беременность была одной из причин, почему они теперь спали в разных комнатах. Когда Кристал сообщила мужу приятную новость, Гидеон, гордый и счастливый, сразу же перебрался к себе в спальню.

Кристал все еще лежала в постели, потягиваясь, как хорошенькая персидская кошечка, когда в дверь позвонили. Хозяева обычно пользовались боковым входом, слуги и поставщики — задним, но сейчас звонили в парадную дверь, а это означало, что пришел гость.

«Скорее всего это Имоджин», — подумала Кристал. Потеряв Гонору, Кристал очень привязалась к этой взбалмошной богатой наследнице. Измена Курта превратила Имоджин в настоящую пиранью, но Кристал было приятно ее общество.

Разозлившись, что никто из слуг не слышит звонка, Кристал вылезла из постели и спустилась по лестнице в заново декорированный большой темный холл. Из музыкальной комнаты доносились звуки пианино — Джоселин стучала по клавишам с такой силой, будто инструмент был ее личным врагом.

Дверь в кабинет Гидеона была приоткрыта, и Кристал услышала его сердитый голос:

— Если ты сейчас же не покинешь мой дом, я вызову полицию!

— Созови хоть всю полицию штата, я не уйду отсюда, пока не выясню все до конца. Она просила тебя одолжить ей денег?

Из-за музыки Кристал не сразу узнала голос, но сейчас она поняла, что он принадлежит Курту Айвари. Только у него был такой низкий тембр с насмешливыми модуляциями.

Кристал сжала кулаки — длинные ногти впились ей в ладони. Как он посмел явиться сюда!

Кристал чувствовала себя несчастной всякий раз, как вспоминала, что Гонора ушла, не сказав ей ни слова. Ни записки, ни телефонного звонка. Вот тебе и одно целое, как они считали в детстве! Сначала она не могла простить сестру за то, что та покрыла себя позором, живя с мужчиной вне брака, — это так не вязалось с благородным характером Гоноры. Когда первая рана затянулась, на смену ей пришла другая, более глубокая — обида на сестру за то, что она написала не ей, а Джоселин. И все же, положа руку на сердце, Кристал сознавала, что любит Гонору, и она возненавидела Курта, этого самоуверенного самца, распущенного негодяя, который разлучил ее с сестрой. Кристал была ошеломлена, когда встретила Гонору в офисе мужа. Она просто онемела от потрясения. Дешевое платье из искусственного шелка, темные круги под нежными, прекрасными глазами, протянутая к ней рука, и, что хуже всего, Гонора пыталась оправдать свою беременность, показывая ей свое обручальное кольцо. Вне всякого сомнения, она носила под сердцем внебрачного ребенка.

— Я в третий раз задаю один и тот же вопрос и хочу получить на него прямой ответ, — продолжал Курт. — Гонора приезжала сюда, чтобы одолжить несколько баксов?

— Да, — ответил наконец Гидеон, — в феврале или марте, и я выгнал ее вон. Я преподал ей хороший урок за ее плохое поведение.

— Для большей наглядности вам стоило бы спустить ее с лестницы.

— Какое право ты имеешь обвинять меня? Ты сам заманил глупую девчонку в свои сети. Как только я узнал, что вы встречаетесь у тебя на квартире, я предупредил ее, что умываю руки.

— Да, она рассказывала мне об этом.

Дыхание Гидеона было хриплым.

— Так-то ты отплатил мне за все, что я для тебя сделал. Увел девушку у меня из-под носа. — Голос Гидеона сорвался на крик. — И если уж речь зашла о долге, то давай поговорим о тебе. Это твой ребенок, не так ли?

Кристал вошла в кабинет, но мужчины не заметили ее. Оба походили на борцов в исходной стойке. Гидеон, коротконогий, тяжеловесный, с выдвинутой вперед челюстью, и Курт, крепкий, с копной рыжих волос, руки согнуты в локтях.

«До чего он противный», — подумала Кристал о Курте. Если бы у нее была сейчас под рукой бутылка с серной кислотой, она плеснула бы ею прямо в эту ненавистную рожу, чтобы навсегда стереть с нее наглую ухмылку. Как он мог поступить так с ее доверчивой сестрой?

Кристал вышла на середину комнаты.

— Что случилось с Гонорой? — спросила она Курта. Мужчины вздрогнули.

— Иди к себе, дорогая, — с нежностью в голосе попросил Гидеон. — Это касается только меня и Айвари.

— Я хочу знать, что с Гонорой, — настаивала Кристал. — Как она себя чувствует? — спросила она Курта.

— Великолепно, — последовал ответ, — вам, конечно, хотелось бы услышать, что ужасно.

— Она моя сестра.

— Тогда где же вы были несколько месяцев назад? Крис, когда я вспоминаю, что она пошла работать официанткой, чтобы купить вам новую одежду, у меня сжимаются кулаки. Почему вы не помогли ей, когда она была в безвыходном положении и пришла к вам одолжить несколько баксов?

— Как она сейчас?

— Она жива, а ребенок погиб.

Сердце Кристал сжалось, но она взяла себя в руки — враг не должен увидеть ее слез.

— Я никогда не прощу вас, — сказала она Курту.

Курт рассмеялся.

— То же самое я могу сказать и о себе.

— Почему же вы сами не оставили ей достаточно денег? — потребовала ответа Кристал.

— Именно это я и сделал, но, к сожалению, к ней приехал ваш папочка. Ничуть не сомневаюсь, что сначала он посетил вас. Я прав?

— Да, Ленглей забегал ко мне, чтобы одолжить небольшую сумму. Под проценты, конечно. Он хотел вернуться в Лондон, но Гидеон решил, что ему лучше остаться здесь, под присмотром семьи.

— Итак, вы ему отказали, — заметил Курт. — Очень похоже на вас. А ваша сестра отдала ему все до последнего цента и осталась без денег. Она пыталась связаться со мной, но безуспешно. — Руки Курта непроизвольно сжались в кулаки. Он подошел к окну и молча стоял, глядя на темный залив. — Бедная девочка, она считала, что в семье все должны помогать друг другу, как она всегда помогала вам, — произнес он тихо.

«Она опять не пришла ко мне», — мелькнула мысль в голове Кристал.

— Навряд ли вы можете во всем винить Гидеона, — сказала она.

— Конечно, конечно, я понимаю, что у Гидеона не было возможности помочь вашей бедной сестре, одолжив ей такую крупную сумму, как сто баксов, ведь ему самому предстояли большие расходы. — Курт оглядел кабинет, который, как и весь дом, был заново отделан. — Ей пришлось самой бороться за свое существование: она стянула живот корсетом и пошла работать официанткой. И вот результат: скорее всего она уже не сможет иметь детей. Слава Богу, она еще не знает этого. Если на земле существует справедливость, я хочу, чтобы с вами произошло то же самое.

Последние слова Курта прозвучали как проклятие, и Гидеон в испуге подошел к Кристал и обнял ее за плечи.

— Хорошо, Айвари, — сказал он, — с меня достаточно твоих угроз. Убирайся!

Курт посмотрел на Кристал.

— Вы поступили со своей сестрой как последняя сука.

Прекрасное лицо Кристал осталось непроницаемым, но внутри ее все сжалось от страха.

— Оставь в покое мою жену, — рявкнул Гидеон. — Я предупреждаю тебя, Айвари, что отныне ты мой заклятый враг и я сделаю все, что в моих силах, чтобы погубить тебя.

Курт засмеялся.

— Посмотрим, как вам это удастся.

— Как вы смеете обвинять нас, когда вы первый бросили ее в беде! — закричала Кристал.

— Неужели? Я не дам вам такого козыря. Мы поженились на следующий день после того, как ее вышвырнули из этого дома.

Толстые пальцы Гидеона впились в плечо Кристал.

— Ни одна газета не сообщала о вашем браке, — сказал он, — ни в Калифорнии, ни в Неваде, ни в Аризоне.

Курт сжал кулаки. Еще мгновение, и он ударит своего бывшего патрона, человека, которого он когда-то любил и которому стольким обязан.

— Вы мерзавец! — Курт впервые повысил голос. — Святоша и ханжа!

Казалось, Курт вложил все оставшиеся у него силы в этот крик. Что-то надломилось в нем, оборвалась последняя нить, связывающая его с этим миром: он сразу как-то сник, спина ссутулилась, руки опустились, взгляд бесцельно блуждал по комнате, словно Курт пытался понять, где он. Нетвердой походкой он молча направился к двери. Спустя несколько минут раздался стук входной двери.

Кристал заплакала. Гидеон, который всегда чутко реагировал на ее настроение — за исключением постели, — на этот раз не бросился утешать ее. Он тяжело опустился в кресло и закрыл глаза. Его лицо выражало недоумение и боль.

Над городом стоял густой туман, и самолеты не летали. Курту и Джоселин пришлось ждать до утра. Из аэропорта они поехали прямо к Гоноре в больницу, но Джоселин не пропустили к сестре. Согласно больничным правилам, дети до двенадцати к больным не допускались, поэтому ей ничего не оставалось делать, как ждать, когда Гонору выпишут домой. Предполагалось, что она пробудет в больнице еще десять дней.

Дом, который арендовал Курт, представлял собой бунгало в псевдоиспанском стиле и располагался на тихой, малолюдной улочке южнее бульвара Вилшир. После особняка на Клей-стрит дом показался Джоселин маленьким и тесным. Он явно предназначался для людей среднего достатка, и Джоселин была разочарована. Зато она пришла в полный восторг от кухарки, пожилой неразговорчивой женщины, которая каждое утро приезжала к ним на стареньком «кадиллаке». Боже, как она готовила! Какие вкусные блюда, слоеные пирожные, разнообразное печенье и даже мороженое! Сладкоежка Джоселин была довольна.

В четверть девятого Курт уходил на работу. Он работал в компании «Мак-Ни», основном конкуренте Талботта в строительном бизнесе. В шесть он возвращался домой, обедал и бежал в больницу. Вернувшись из больницы, Курт раскладывал на обеденном столе чертежи и снова работал.

Джоселин была счастлива. Никто не давил на нее. Она много гуляла, исследуя окрестности, затем возвращалась домой и читала. Читала все, что попадалось под руку, будь то романы, справочники, книги Курта по строительству. За обедом она просила Курта объяснить ей, что такое боковое и горизонтальное давление почвы, как защитить ее от коррозии, каково устройство гидравлических насосов. Курт смотрел на нее с удивлением, однако пояснения давал охотно. На бумажной салфетке он чертил для нее диаграммы и схемы, и девочка была счастлива. Обеденные часы были для нее самыми замечательными, и она с нетерпением ждала прихода Курта с работы.

У Гидеона вошло в привычку навещать своего маленького сына, перед тем как вечером выйти из дома. Он на цыпочках подходил к кроватке, подолгу смотрел на него. В этот холодный августовский вечер такие меры предосторожности не потребовались: Гид не спал.

Ребенок стоял на коленях и, вцепившись руками в кроватку, раскачивал ее. Из носа у него текло. Отец взял его на руки, Гид улыбнулся, обнажив голые розовые десны.

— У него режутся зубки, — заметила Кристал, стоя на пороге детской. На ней было вечернее платье из черного шифона, подчеркивающее белизну ее безупречной кожи. По детской плыл запах духов «Шанель № 5», которыми Кристал пользовалась в особо торжественных случаях.

Будучи намного моложе Гидеона, Кристал гораздо спокойнее относилась к легким недомоганиям сына, мальчик хорошо развивался, рос здоровым и крепким. Сейчас ему было шесть месяцев. Кристал любила сына и гордилась им, хотя ей было жаль, что он был точной копией Гидеона — широкоплечий, с короткими ногами и маленькими темными глазками-бусинками.

— Зубы? — Гидеон с сомнением покачал головой. — При таком-то насморке?

— Пьерс сказала, что это зубки, и я ей верю: через ее руки прошло столько детей.

Пьерс была няней, приглашенной на работу через агентство в Лондоне. Она воспитала не одно поколение джентльменов и имела самые отличные рекомендации. Сегодня у нее был выходной.

— Просто он капризничает. — Кристал вошла в детскую и, вынув из стопки чистых, хорошо проглаженных пеленок одну, подложила ее под сына, сидящего на руках у Гидеона.

— А вдруг он подхватил грипп, — предположил Гидеон.

— Гид? — Кристал вытерла сыну нос. — У него никогда не было простудных заболеваний.

— Я не могу его оставить.

— Гидеон, ты хотя бы представляешь, как мне было трудно добиться этого приглашения? — спросила Кристал с очаровательной улыбкой. Томас Вей, самый богатый американец китайского происхождения, устраивал этот прием на своей вилле «Сан-Рафаэль» в честь делегации из Тайваня. Китайцы приехали в Соединенные Штаты, чтобы выбрать компанию для строительства самой большой в мире дамбы. Это был грандиозный инженерный проект!

Кристал немало потрудилась, чтобы получить приглашение на прием, где Гидеон смог бы лично встретиться с китайской делегацией.

С первых дней замужества Кристал стала деловым партнером мужа и владелицей части акций компании «Талботт». Бизнес стал ей компенсацией за ужасные ночи, да и, кроме того, она находила, что он стимулирует ее жажду жизни. Кризис в строительной индустрии пошел на убыль, и компании вели острую конкурентную борьбу за выгодные заказы. Вся деятельность Кристал была направлена на создание компании «Талботт» репутации самой солидной и прочной. Гидеон, человек старых правил, скептически относился к деятельности своей жены, которая в основном сводилась к светским приемам, приглашениям гостей на гольф в их загородный дом в Монтеррее и к частой замене старых машин новыми. Кристал не переставала твердить мужу, что все это общепринято и нужно для дела.

Продолжая баюкать сына, Гидеон хмуро посмотрел на жену.

— Ты же прекрасно знаешь, что я не люблю бывать в чужих домах. — Лицо стало жестким.

— Гидеон, тебе просто необходимо там быть.

Кристал допустила ошибку — Талботт на терпел, когда ему указывали, что надо делать.

— Я не хочу встречаться с представителями страны, которая поставляет на мировой рынок дешевых певичек, — сказал он сурово.

Кристал перевела дыхание.

— Гидеон, я должна напомнить тебе, что в этом проекте заинтересована компания «Бетчель и Флер», не говоря уже о компании «Мак-Ни — Айвари». Ты хочешь, чтобы заказ такого масштаба попал к ним в руки?

Блестящий проект Курта по строительству дорожной сети в Лалархейне принес славу компании «Мак-Ни», и она получила крупные заказы на Среднем Востоке. Джордж Мак-Ни, человек преклонных лет, сделал Курта своим компаньоном. К большому неудовольствию Гидеона, Курт занял прежние позиции в строительном бизнесе.

При упоминании имени Курта Гидеон сердито засопел и положил сына в кроватку. Мальчик громко заплакал и засучил ножками. Гидеон поспешно взял Гида обратно на руки.

— Не плачь, Гид, папа с тобой.

Кристал повела плечами, на ее шее сверкнули бриллианты.

— Гидеон, дорогой, — продолжала она упрашивать мужа, — мы не должны опаздывать. Эти китайцы очень обидчивы.

Гидеон фыркнул. Он вытер сыну нос и посмотрел на жену. Выражение его лица было непреклонным.

— Я не пойду, иди одна, — сказал он тоном, не допускающим возражений. Кристал знала, что теперь спорить бессмысленно. Никакие доводы не пробьются сквозь этот крепкий лоб. Накинув на плечи горжетку из меха полярной лисицы, она вышла на улицу и села в поджидавший ее «кадиллак».

Наступил март. Стояло прекрасное весеннее утро. Джоселин открыла глаза и посмотрела на часы. Стрелки приближались к семи. Она вскочила с кровати и выбежала на террасу. На улице было еще прохладно, и она поежилась. Трава и первые весенние цветы были покрыты росой. С ветки на ветку тяжело порхали красивые бабочки с хохолками на головках.

Огромный сад, гордость и забота Гоноры, был чудо как хорош в это тихое весеннее утро.

Полюбовавшись пробуждающейся природой, Джоселин вытянула вперед левую руку и стала рассматривать золотое кольцо с аккуратным бриллиантом, в котором преломлялись лучи восходящего солнца, рассыпаясь разноцветными огоньками. Джоселин улыбнулась, и ее умное, всегда напряженное личико преобразилось.

В этой молодой женщине трудно было узнать прежнюю худенькую, неуклюжую девочку в очках с толстыми стеклами. Годы хорошо поработали над ней, превратив в очаровательную женщину. Очки уступили место контактным линзам, которые усиливали голубизну ее глаз. Красивые волосы были коротко подстрижены. Она была высокой и, как все Силвандеры, тонкокостной.

Гадкий утенок превратился в прекрасного лебедя, но внутри Джоселин осталась все той же неуверенной в себе девочкой. Она критически рассматривала себя в зеркало и не находила там ничего хорошего — худая высокая женщина с плоской грудью. Правда, ей грех было жаловаться на ноги, длинные и стройные, они привлекали к себе внимание и были как раз под стать вошедшим в моду мини-юбкам.

Выросшая без матери, под присмотром непрерывно меняющихся пожилых нянечек с деспотическими характерами, Джоселин и сама постепенно стала грубой. Кроме того, на фоне своих красавиц-сестер она всегда была гадким утенком и поэтому привыкла относиться к своей внешности очень критически. Но вот настал момент, когда Джоселин решила утвердить себя в этой жизни. Она блестяще окончила машиностроительный факультет Колумбийского университета и стала работать в компании Курта, став через год лучшим специалистом. Работа доставляла ей огромное удовольствие и целиком захватила ее. Математический склад ума позволял Джоселин решать самые сложные проблемы, которые требовали не только инженерного, но и психологического подхода. Ей нравилось воплощать замыслы в реальность. Она настолько выкладывалась, что после завершения каждого проекта впадала в глубокую депрессию, равносильную смерти. Джоселин очень гордилась, что заняла ведущее положение в бизнесе, где преобладали мужчины, но часто задавалась вопросом, не помешает ли ей ее ум и организованность оставаться женщиной.

Джоселин погладила обручальное кольцо и улыбнулась. «Ты моя женщина», — сказал ей Малькольм, протягивая конусообразную бархатную коробочку.

Семья Айвари приобрела землю, расположенную в глубоком каньоне, и построила там дом, вернее, ряд домов — коттедж для Джоселин, гостевой домик, домики для прислуги, гараж на семь машин и большой особняк для себя. Все постройки были связаны между собой извилистым переходом. Построенные из золотистого камня и дерева, они походили на сказочные домики альпийской деревушки. Заняв значительную сумму у престарелого Джорджа Мак-Ни, Курт купил каньон Бель-Эа еще в 1953 году и сам разработал проект его застройки. Он купил его специально для Гоноры, заметив ее тягу к земле и желание иметь сад. Джоселин не переставала восхищаться его щедростью и уверенностью в себе.

Джоселин вошла в столовую, где Курт в одиночестве сидел за длинным столом и ел яичницу с беконом. С годами Курт стал еще красивее, хотя в его густых волосах появилась первая седина, а на лбу и вокруг глаз — небольшие морщины, однако в его лице были зрелая мужественность и уверенность в себе.

Оторвавшись от «Лос-Анджелес таймс», Курт молча кивнул Джоселин. Зная, что по утрам Курт не любит говорить о делах, она села за стол и налила себе кофе.

Джоселин допивала вторую чашку, когда Курт молча протянул ей страницу газеты с финансовыми новостями. Она взглянула на заголовок: «Талботт» — первая строительная компания, начинающая строить дороги в Афганистане».

— А как же насчет дороги, которую мы построили в прошлом году недалеко от Кабула? Все это проделки Кристал.

С того туманного вечера, когда Джоселин тайком убежала из особняка на Клей-стрит, она ни разу не видела ни Гидеона, ни сестру, ни двух их маленьких сыновей.

Семьи Талботт и Айвари совершенно не общались между собой, они как бы жили в разных галактиках, и только Ленглей, как космический корабль, связывал их друг с другом. Во время своих частых наездов в Штаты он останавливался и в Сан-Франциско, и в Лос-Анджелесе. Каждый месяц он получал от своих враждующих зятьев значительные денежные суммы, что позволяло ему снять просторную квартиру в престижном районе и даже открыть небольшое издательство «Силвандер Пресс», которое издало несколько тоненьких сборников поэтов-авангардистов, потеряв при этом кучу денег, что не мешало Ленглею каждый раз с гордостью заявлять: «Вы знаете, я первым издал книгу Руперта Джекса». Он также любил говорить, что деньги, которые он получил от зятьев, не что иное, как хорошее вложение капитала.

Джоселин быстро пробежала глазами длинную статью о новом проекте Талботта и заметила:

— Кристал тут хорошо поработала.

Курт пожал плечами, показывая, что ему нет дела до чужих забот, и спросил Джоселин:

— Кажется, сегодня вечером мы встречаемся с Малькольмом?

Малькольм должен был прийти вечером, и все четверо собирались поговорить о предстоящей свадьбе.

— Да, сегодня, — подтвердила Джоселин со счастливой улыбкой.

Курт вышел из дому, оставляя следы на мокрой траве, и направился в сад, где работала Гонора.

Одетая в сапоги, джинсы и просторный свитер, Гонора возилась с глициниями, Курт протянул к ней руки, и она упала в его объятия. У Джоселин перехватило дыхание, как его перехватывает на высоте. Она потрогала свой бриллиантовый талисман и понемногу успокоилась.

Каминные часы пробили семь, когда раздался звонок Малькольма. Джоселин побежала встречать его к кованым железным воротам, расположенным в горловине каньона в миле от основного дома. Наблюдая, как он вылезает из своего старенького, видавшего виды «фольксвагена», Джоселин опять усомнилась в своем счастье. Кто бы мог подумать, что Джоселин Силвандер отхватит такого красавца. Своей изящной фигурой и красивым лицом он смахивал на изнеженного мужчину-манекенщика, но Бог распорядился так, что это впечатление быстро исчезало. Густые темные волосы непокорной волной набегали на его чистый лоб, едва заметный шрам рассекал нижнюю губу, на носу выделялась горбинка — результат случайной травмы во время футбольного матча, как думала Джоселин, темно-серые глаза были глубоко посажены, совсем как у Курта, с гордостью отмечала про себя Джоселин. Малькольм был среднего роста, но широкие плечи, узкие бедра и тонкая талия создавали впечатление, что он гораздо выше.

Убедившись, что Малькольм искренне любит ее, Джоселин перестала волноваться из-за разницы в возрасте: сейчас ей было двадцать четыре, а он на два года моложе, а если точнее, то на год и одиннадцать месяцев. После окончания университета он пришел работать к Айвари и стал одним из множества инженеров, вечно толпящихся в бюро, где работала Джоселин. К этому времени Курт разбил компанию «Мак-Ни — Айвари» на несколько отдельных конструкторских бюро. Они встретились осенью. Печальное событие в Далласе сблизило их. Джоселин громко рыдала, переживая из-за смерти президента Кеннеди, а Малькольм пытался утешить ее.

Малькольм заключил Джоселин в объятия. Он любил ее так же сильно, как она его, и не скрывал этого. Он часто звонил ей, приносил бутерброды, когда она не могла оторваться от работы, проводил с ней все вечера и уик-энды.

— Моя гейша уже поджидает меня, — заметил он, крепко целуя Джосс.

— Не думай, что так будет всегда, — смутившись, ответила Джоселин.

Малькольм потрепал ее по щеке.

— Давай скажем им, что мы хотим пожениться как можно скорее и нам не нужна пышная свадьба.

— Я с тобой абсолютно согласна.

— Чем скорее, тем лучше, иначе я просто не выдержу. — Малькольм придерживался строгой морали и хотел, чтобы его будущая жена оставалась девственницей до первой брачной ночи, а Джоселин в свои двадцать четыре все еще была ею. Наглядный пример сестры был памятен ей, и она не позволяла ни одному воздыхателю затащить себя в постель до свадьбы.

— И как скоро это произойдет? — спросила Джоселин, нежно кусая жениха за мочку уха.

— Как только будут готовы анализы крови.

Во время обеда все непринужденно беседовали, перескакивая с одной темы на другую. Они обсуждали планы Айвари по строительству дорог в странах «третьего мира», таких, как Замбия и Танзания, вторжение американских войск во Вьетнам, новый роман «Герцог», лауреатов премии «Оскар».

Когда Малькольм впервые появился в доме Айвари, на нем был темный деловой костюм, белая рубашка и черный галстук — униформа всех служащих компании, сейчас он, как и Курт, был в джинсах, клетчатой рубашке и пуловере. Тогда он говорил очень мало, но внимательно следил за ходом беседы, временами вставляя незначительные замечания. С тех пор он вполне освоился в этом доме и теперь принимал активное участие в разговоре, громко смеялся и позволял себе перебивать собеседников.

После кофе все перешли в гостиную и сели у камина, в котором горели эвкалиптовые поленья, наполняя комнату чудесным ароматом.

— Ну а теперь приступим к делу, — сказал Курт, закуривая.

— Да, пора, — ответила Гонора — ее глаза светились счастьем. — Вы уже назначили дату?

Малькольм покачал головой, а Джоселин нерешительно сказала, что скорее всего это произойдет в самое ближайшее время.

— Минуточку, — Гонора погрозила ей пальцем и, подбежав к бюро, достала календарь и заглянула в него. — Давайте назначим свадьбу на последнюю субботу мая. Подходит?

— Конец мая? — закричала Джоселин.

— Не горячись, — прервал ее Малькольм, — нам вовсе не стоит пороть горячку.

Джоселин покраснела. Гонора тоже смутилась.

— Я не хотела бы вмешиваться в ваши дела, — сказала она, — но нам с Куртом нужно время, чтобы все подготовить.

— Спасибо, конечно, — ответила Джоселин, — но нам ничего не нужно. У нас все будет очень скромно. Из членов семьи только вы двое и папа, если он найдет время сюда приехать.

— А как ты думаешь, Малькольм? — спросила Гонора. От Джоселин она знала, что его родители погибли в автодорожной катастрофе два года назад. Мистер Пек был губернатором штата Техас, а миссис Пек происходила из знатной семьи. Оба они вели светский образ жизни, были членами известного гольф-клуба «Ананндель» и одевались у лучших модельеров. Они были настолько беспечны, что не застраховали ни свои жизни, ни свое имущество. Их дом был трижды перезаложен, и после выплаты всех долгов Малькольму едва хватило денег на похороны. Чтобы заплатить за учебу, он работал мойщиком машин и официантом в ресторане на Лейк-стрит. — У тебя остались какие-нибудь родственники?

— Нет, если не считать родню в Провиденсе, которую я едва помню.

Гонора понимающе кивнула головой.

— Мы, конечно, ценим вашу помощь, — встряла Джоселин, — но мы уже все решили.

Малькольм откинулся в кресле и посмотрел на свою невесту.

— Джоселин, возможно, это звучит смешно в устах мужчины, но я всегда мечтал о настоящей свадьбе — церковь, цветы, подружки невесты и огромный свадебный торт. Он развел руками, показывая размеры торта.

«Предатель», — подумала Джоселин, и сердце ее упало.

— Я хочу пригласить приятелей, — продолжал Малькольм, — и мечтаю увидеть, как ты идешь к алтарю в белом платье. Да к тому же мне надо заработать побольше денег.

— Значит, ты проведешь всю оставшуюся жизнь за чертежной доской, — бросила Джоселин.

— Не преувеличивай, — спокойно заметил Малькольм, — но нам действительно предстоят большие расходы.

— Нечего валять дурака, — вмешался Курт, — все расходы мы берем на себя.

— Нам это доставит огромное удовольствие, — сказала Гонора. — У нас ведь не было свадьбы.

— Вот именно, — вставил Курт. — Вы должны повеселиться и за нас.

Гонора снова заглянула в календарь.

— Давайте назначим свадьбу на пятнадцатое число. Это как раз суббота. Подходит?

— Прекрасно! — воскликнул Малькольм и посмотрел на Джоселин. — Согласна, дорогая?

Джоселин долго молчала, вертя на пальце обручальное кольцо, потом тихо ответила:

— Ну что ж, пусть будет пятнадцатое мая.

— Ну вот и умница, — сказал Малькольм, целуя ее.

— Теперь я вижу, что правы те, кто считает мужчин более сентиментальными, чем женщины, — сказала Джоселин, глубоко вдыхая холодный ночной воздух.

Малькольм промолчал и, засунув руки в карманы, стал взбираться по крутому склону каньона. Они направлялись к бельведеру, чтобы полюбоваться панорамой города. Тропа, ведущая вверх, освещалась электрическими фонарями. Рассеянный свет падал на растущие по бокам дорожки тюльпаны, бледно-желтые нарциссы и ирисы, делая их похожими на фосфоресцирующие сказочные цветы.

— Почему ты не предупредил меня заранее? — продолжала Джоселин. — К чему тогда все эти разговоры о незамедлительной и скромной свадьбе?

— Я уже объяснил тебе, что не имею привычки жить на чужие деньги, да и мне просто хотелось угодить Гоноре.

Малькольм всегда стремился расположить к себе окружающих, будь то продавец супермаркета, билетер в кинотеатре или кто-то другой. Он старался вызвать ответную улыбку у всех и ужасно расстраивался, если ему это не удавалось. Джоселин, обожавшая его, не замечала, сколько усилий прилагает ее жених к тому, чтобы нравиться всем без исключения.

— А ты подумал обо мне? Как-никак я твоя невеста.

— Похоже, природа не доставляет тебе удовольствия? — Малькольм развел руками, привлекая ее внимание к окружающей их красоте. — Забудь обо всем и наслаждайся прогулкой.

Зарплата молодых специалистов не позволяла им ходить по дорогим ресторанам, поэтому перед походом в кино они обедали либо дома, либо в дешевом мексиканском ресторане. Обида клокотала в душе Джоселин, и поэтому ее тон был особенно резким.

— Позволь мне сказать тебе правду: ты женишься не на мне, а на тех удовольствиях, которые получаешь, приходя в дом своего босса.

— На твоем месте я бы помолчал, Джоселин. Не выводи меня из терпения.

— Подумаешь, как страшно! — воскликнула Джоселин, на самом деле не на шутку испугавшись, что сделало ее тон еще более язвительным.

— Позволь мне высказать все, что я о тебе думаю. Ты без конца повторяешь, как тебе всегда хотелось иметь брата или сестру и как ты рад, что наконец приобретешь новую семью. Еще бы! Разве плохо быть членом семьи владельца большой международной компании? А ты не допускаешь мысли, что они не захотят принять тебя. Надо быть уж совсем дураком, чтобы пойти на такой шаг.

— Какая же ты дрянь!

— Если я дрянь, то зачем ты женишься на мне? — Сердце Джоселин содрогнулось от ужаса, но она уже не могла остановиться. — Хотя и так все ясно: ты женишься на этом доме, этом саде, на своем боссе и его жене.

Свет фонаря упал на лицо Малькольма, и Джоселин увидела, что его лоб покрылся холодным потом, в глазах горела ярость, руки сжались в кулаки. Вдруг рука его поднялась, и он нанес ей сильный удар в живот. В глазах Джоселин потемнело, и она упала на грядку с ирисами. Хватаясь за землю руками, она медленно поднялась.

Сильная боль пронзила ее, и, согнувшись пополам, она схватилась за живот. Из глаз хлынули слезы.

Из фильмов и книг Джоселин знала, что, когда мужчина, разозлившись, бьет женщину, он дает ей пощечину открытой ладонью. Малькольм нанес ей такой удар, словно она была его заклятым врагом. «Почему я не заткнулась? — спрашивала она себя. — Узнаю прежнюю Джоселин Силвандер. Теперь он возненавидит меня. К тому же он моложе… Все кончено…»

Держась за живот, Джоселин побрела к дому, чтобы укрыться в нем, как раненое животное укрывается в своей норе.

— Тебе очень больно? — спросил Малькольм. В его голосе звучали тревога и нежность.

Вытирая слезы, Джоселин спросила:

— Почему ты не сказал мне, что являешься чемпионом по боксу?

— Господи, Господи! — повторял Малькольм, забегая вперед и стараясь заглянуть ей в глаза. — Что я наделал! Скажи мне, как ты?

— Пока жива, — ответила Джоселин, распрямляясь, — но ты победил в неравном бою.

Малькольм привлек ее к себе, и Джоселин уткнулась ему в плечо, орошая слезами его синий пуловер — ее подарок к Рождеству.

— Господи, меня убить мало.

— Это будет стоить тебе двух лишних танго.

— Так ты простила меня? — прошептал он.

— Зачем ты спрашиваешь? Во всем виновата я сама. Я вела себя как последняя дрянь.

Они стояли, прижавшись лицом друг к другу. Внутри у Джоселин все болело.

— Нам лучше вернуться домой, — сказал он.

Она сделала шаг, и боль внутри дала о себе знать с новой силой.

— Дай мне хотя бы отдышаться. — До дому оставалось четверть мили по извилистой крутой тропе.

Морщась от боли, Джоселин опустилась на распиленный надвое ствол секвойи, служивший скамейкой. В темноте светились белые стволы берез. Малькольм обнял ее за плечи.

— Дело в том, что отец временами поколачивал меня и мать, и я привык к самообороне.

Джоселин удивленно посмотрела на него, но темнота скрывала выражение его лица.

Малькольм всегда с нежностью вспоминал свою покойную мать, а отца он просто боготворил. Мистер Пек научил сына играть в гольф, править яхтой, кататься на водных лыжах, быть предупредительным с женщинами. Малькольм часто с гордостью рассказывал, с каким вниманием слушали лекции отца по воспитанию молодежи в клубе бойскаутов, куда мальчики приходили вместе со своими родителями. Мистер Пек был лейтенантом военно-морских сил США. За личное мужество он не раз награждался орденами и медалями, которые в детстве так любил рассматривать его сын. За героизм, проявленный в битве за остров Мидуэй, мистер Пек был награжден Морским крестом.

— Я могу понять, что он бил сына, но как он мог бить свою жену? — спросила Джоселин.

— Это случалось нечасто, и на то были свои причины.

— Что за причины?

— Он очень уставал на работе. Течерсан, его начальник, воспользовавшись войной, выдвинул свою кандидатуру на пост вице-президента, а отец сделал все возможное, чтобы он провалился, и тогда этот сукин сын стал мстить ему.

Джоселин понимающе кивала головой, но здравый смысл подсказывал ей, что здесь что-то не так.

— Ты хочешь сказать, что, когда у твоего отца были неприятности на работе, он отыгрывался дома?

— Я не обвиняю его, но иногда бывало.

Она дотронулась до шрама на его губе и спросила:

— Это его работа?

Малькольм пожал плечами. Джоселин снова поцеловала бледный рубец.

— Как это случилось?

— Я не помню. Не береди мои раны. В то время отец был вне себя от злости, так как его штат был сокращен вдвое.

— Тебе накладывали швы?

— Целых восемь.

— О Боже! Тебя отвезли в больницу?

— Да.

— Неужели тебе не задавали вопросов, как это случилось?

— Я сказал, что упал и ушибся.

— А это откуда? — Джоселин дотронулась до горбинки на его носу.

— Кто-то оклеветал отца, и Течерсан уволил его с работы. В тот день я потерял новый велосипед, подарок отца на мое шестилетие. Когда с носа сняли повязку, отец отправился со мной на загородную прогулку. Это было самое счастливое время моего детства.

— Он пил? — Джоселин не могла припомнить, чтобы ее отец хоть раз поднял руку на своих дочерей, как бы пьян он ни был. Отец просто становился многословным и заносчивым.

— Боюсь, что у тебя сложилось неправильное представление о моем отце, дорогая. Он был отличным парнем, правда, несколько вспыльчивым. Мы знали, что, когда у него нелады на работе, ему лучше не попадаться под руку.

— Но ведь тебе было только шесть лет…

— Мне нет нужды оправдывать его. Он был исключительным человеком — храбрым, отзывчивым, с большим чувством юмора. Мама очень любила его, а друзья души в нем не чаяли и готовы были идти за ним в огонь и воду. Мне жаль, что я сослался на него — теперь ты будешь думать Бог знает что. В девяноста девяти случаях из ста он был самым лучшим отцом на свете.

«Самый лучший отец на свете избивает своего шестилетнего сына за то, что тот где-то оставил велосипед», — с содроганием подумала Джоселин. Боль внутри живота постепенно утихала и сейчас была похожа на небольшую боль перед месячными.

— Давай пойдем, — сказала Джоселин.

— Тебе уже лучше?

— Прекрасно. — Джоселин встала и поморщилась от боли.

Обнявшись, они медленно пошли к сверкающему огнями дому. Малькольм шептал ей на ухо слова любви, и Джоселин решила больше не расспрашивать его об отце, хотя и не могла понять, за что он так любил его. Удивила ее и та быстрота, с которой спокойное расположение духа ее будущего мужа перешло в безудержный гнев.

— Джоселин, послушай, я ударил тебя…

— Хватит. Все уже забыто, — сказала она не допускающим возражений тоном.

— Ты самое лучшее, что есть в моей жизни, и я хочу, чтобы у нас с тобой все было хорошо.

— Так и будет, — ответила Джоселин, еще крепче прижимаясь к нему.

Венчание Джоселин и Малькольма состоялось в простой, из серого камня церкви Сант-Албанс. Невесту вел к алтарю отец. На ней было белое шелковое платье с короткими рукавами.

Большинство из собравшихся в церкви людей так или иначе были связаны с семьей Айвари — старые и новые клиенты компании, политики, члены совета директоров фирм, образующих консорциум с фирмой Айвари. Солидные мужчины, одетые в темные деловые костюмы, с выражением значимости на лицах, мужчины помоложе из числа тех, кто работал с Малькольмом и Джоселин. Среди гостей были и хорошо знакомые лица: Фуад, специально прилетевший из Лалархейна, и Ви со своим новым мужем, подрядчиком из Сан-Диего, которым она очень гордилась, так же как и новой норковой шубкой — единственной среди других нарядов.

Гонора под руку с Куртом стояла в первом ряду. Она была рада, что отец прилетел из Лондона, но считала, что было бы более справедливо, если бы невесту вел к алтарю не он, а ее муж. Кто, как не он, избавил Джосс от вечных страхов, приютил ее в своем доме, оплатил ее учебу, взял на работу и вселил уверенность в себе.

Проходя мимо сестры, Джоселин улыбнулась ей, и эта улыбка уже была не улыбкой вечно испуганной девочки, а улыбкой женщины, знающей себе цену. «Если бы только Кристал была здесь», — подумала Гонора. Почему судьба распорядилась так, что сестры Силвандер не могли быть вместе, поддерживая друг друга и в горе, и в радости?

Длинная вереница машин направлялась к дому Айвари, где гостей ждали накрытые в саду столы под желтыми и белыми зонтиками. Официанты обносили гостей шампанским. На специально сооруженном помосте играл оркестр Менни Хармона.

Под звуки мелодии «Лунная река» Ленглей закружил дочь в вальсе. На нем был добротный костюм, скрывавший небольшой животик, появившийся в последние годы, седые волосы, подстриженные по английской моде, были слегка взъерошены, лицо сияло. Многие из гостей полагали, что выход Курта на международную арену стал возможен лишь благодаря поддержке его английского тестя.

Ленглей, раскрасневшийся от большого количества выпитого шампанского, кружил свою дочь в таком бешеном темпе, что платье Джоселин надувалось, как парус на ветру.

— Послушай, Джосс, — сказал он дочери, — ты помнишь, какой сильный дождь лил в день свадьбы Кристал и Гидеона?

Слабая улыбка скользнула по губам Джоселин, и она посмотрела вокруг, отыскивая в толпе гостей свою сестру и ее мужа. Она так и не простила Гидеона за то, что он оставил в беде ее старшую сестру, разлучил их всех с Кристал и стал врагом Курта.

— Да, сегодня погода намного лучше, — ответила она.

Ленглей громко рассмеялся.

— Да и твой муж намного лучше. Он настоящий красавец!

Заиграли «Ты называешь меня безответственным», и Джоселин пошла танцевать с Малькольмом.

— Ты счастлив? — спросила она.

— Очень, — последовал ответ. — Это самый лучший день в моей жизни.

— С этого дня я перестаю делать три вещи: вставать на колени, когда подаю тебе обед, говорить только тогда, когда меня спрашивают, мыть твои ноги и воду пить.

— Неужели это говорит моя жена? — удивился Малькольм, но его улыбка сияла счастьем.

Забыв, что они не одни на танцевальной площадке и что гости наблюдают за ними, Джоселин поцеловала его в губы. Раздались аплодисменты.

Еще перед свадьбой Джоселин и Малькольм сняли квартиру во вновь отстроенном доме в районе Вилшир. Им отвели две секции в охраняемом подземном гараже и вручили ключ от ворот высокого забора, сделанного из металлической сетки. Район был не из лучших и изобиловал криминальными элементами, но зато находился в десяти минутах ходьбы от их работы. Джоселин вступала в новую жизнь и была рада, что теперь она ни от кого не зависела.

Не отличаясь особой аккуратностью, Малькольм тем не менее требовал, чтобы дом содержался в чистоте. Джоселин подчинила всю свою жизнь мужу и всячески старалась угодить ему, хотя его требования временами казались ей чрезмерными. Иногда ее раздражало, что по всей квартире разбросана его одежда, мокрые полотенца, не говоря уже о бутылках из-под колы, грязных чашках, мятых газетах.

Малькольм любил поесть. Он купил Джоселин две поваренные книги «Современная французская кухня» и «Блюда итальянской кухни» и требовал, чтобы она готовила по ним. Для Джоселин, которой никогда раньше не приходилось готовить, работа на кухне была мукой. У нее вечно что-нибудь подгорало, пальцы были порезаны, руки потемнели от бесконечной чистки овощей. Она старалась тщательно продумать все покупки, перед тем как в субботу отправиться по магазинам, но вечно забывала то одно, то другое, и каждый вечер, возвращаясь с работы, была вынуждена забегать в магазин, чтобы докупить недостающие ингредиенты — соль, перец, лук и тому подобное.

По характеру Малькольм был очень общительным, любил компании, но сейчас ему хотелось насладиться семейной жизнью, и они совсем не встречались с друзьями. Одним словом, Малькольм был доволен своей жизнью, и единственным, что ее омрачало, была работа.

Он работал в управлении по разработкам нефтедобычи, и его группе было поручено сделать проект буровой платформы в открытом океане. Заказ стоил десять миллионов долларов. Заказчик отвергал их проекты один за другим, и компания несла большие убытки. Сотрудники управления, возглавляемого Малькольмом, теряли интерес к работе и высказыванию новых идей. Все это заставляло Малькольма нервничать и злиться.

В отличие от мужа дела Джоселин шли на редкость удачно. На фирму поступил заказ на переделку старого мотора, чтобы увеличить скорость его вращения, и Джоселин была назначена ответственной за его исполнение.

Она лично поехала на машиностроительный завод, чтобы ознакомиться с проблемой на месте. Единственная женщина, она помогла рабочим снять это старое ржавое чудовище и миллиметр за миллиметром исследовала его. Джоселин пообещала хозяину завода, венгру по национальности, что мотор будет готов через неделю, и лично следила за ходом работ. Вскоре статор и ротор были перемотаны, и мотор мощностью в полторы тысячи лошадиных сил заработал на новых оборотах. Хозяин был ей очень признателен и устроил в ее честь банкет. Счастливая и гордая, Джоселин бежала по темной улице в объятия мужа, к его безудержным фантазиям.

Джоселин смотрела на свое отражение в зеркале платяного шкафа. В одной рубашке она лежала на кровати, привязанная к ней за ноги и за руки. Перед ней стоял Малькольм и смотрел властным взглядом. На нем были только полосатые пижамные брюки, заправленные в высокие сапоги для верховой езды. Сегодня они играли в пирата и его пленницу, а вчера — в хозяина и его рабыню. Джоселин считала эти игры бесконечно глупыми, а себя полной идиоткой, однако они очень возбуждали ее, и вот сейчас она была уже готова.

— Малькольм, дорогой, возьми меня скорее.

— Что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал? — спросил он грозно.

— Вошел в меня.

— Ты должна хорошенько попросить меня об этом.

— Умоляю!

— Только после того, как я покончу с этой целкой на моем корабле.

Джоселин стала изображать, что она ненавидит воображаемую девственницу.

— Нет, сначала меня! — закричала она, извиваясь от страсти с такой силой, что скрипела кровать. — Возьми меня, я тоже целка.

— Но если ты мне соврала, сука… если соврала…

— А как ты узнаешь об этом?

— У меня есть специальная машинка.

Джоселин начала хихикать.

— Где ты раздобыл ее? На помойке?

Малькольм молча ждал, пока она перестанет веселиться, затем направился к комоду и стал копаться в ящиках.

— Что ты там ищешь? — спросила Джоселин. Малькольм не ответил.

— Дорогой, мы же условились — никаких плетей.

Джоселин скосила глаза и увидела, что Малькольм достал из коробки длинный искусственный член с мягкой пластиковой головкой.

— Боже, что это? — закричала она. — Малькольм, это же вибратор! Не смей этого делать! Развяжи меня! Не смей, это опасно!

Малькольм молча воткнул вибратор в розетку и сорвал с нее рубашку.

— Нет, Малькольм, нет!

Он склонился над ней, на лице застыло блаженное выражение.

«Неужели это Малькольм, — подумала Джоселин, — или мне просто снится кошмарный сон?» Сейчас она уже не считала их игры забавными, ее охватил ужас и, как ни странно, сильное возбуждение.

Малькольм включил вибратор и с наслаждением вставил его.

— О, Малькольм, дорогой, остановись… Нет, нет, не останавливайся! Как хорошо! Еще! Еще! Джоселин извивалась, ее тело подчинялось ритму вибратора, она отдавалась ему, стонала от наслаждения и с наступлением оргазма испустила такой истошный крик, что соседи застучали в стену.

Не снимая своих дурацких сапог, Малькольм всем телом навалился на нее и почти сразу же кончил. Затем он развязал ее, и, счастливые, они уснули в объятиях друг друга. «Чудо, — подумала Джоселин, засыпая, — так чудовищно и так чудесно».

— У тебя на свитере оторвался лейбл, — заметил Малькольм.

— Какое это имеет значение, — ответила Джоселин, расправляя складки темно-синей кашемировой юбки. — Мы будем в своей семье.

Им давно уже пора было быть у Курта и Гоноры, пригласивших их на барбекю, но Малькольм только что вернулся с работы, где его задержал представитель заказчика, указав на несоответствие конструкции буровой вышки нижней части ее основания; затем на бульваре Вилшир он попал в пробку и просидел битых полчаса в душной машине на августовской жаре. Даже сейчас, после душа и смены делового костюма на бермуды и белую рубашку, он был потным и красным.

— Ну да, ты, я, большой начальник и его жена, — ответил Малькольм, протягивая ей свитер.

— Я сделаю это позже, когда у меня будет время, — сказала Джосс.

— У тебя нет времени ни на что, кроме твоей проклятой работы!

У Джоселин задергалось веко. Настроение Малькольма часто менялось, особенно в последнюю неделю, когда у него не ладилось с работой, и это было опасно. Эти внезапные вспышки гнева пугали Джоселин, и она начинала искать их причину — ее возраст, ум, общий банковский счет, который пополнялся в основном благодаря ее высокой зарплате. Она знала, что должна сдерживать себя, но не всегда могла сделать это.

— Неужели ты будешь устраивать скандал из-за пары стежков? — спросила она.

Малькольм недобрым взглядом обвел комнату: на кровати валялось ее платье, которое она сегодня надевала на работу, через спинку стула был перекинут его деловой костюм, желтая пластмассовая корзина в углу комнаты была заполнена невыглаженным бельем.

— По-моему, ты плохо знаешь свои обязанности хозяйки и жены, — рявкнул он.

— Хорошо, я пришью его, — ответила Джоселин, беря иголку, — хотя и не собираюсь надевать свитер в такую жару.

В машине Джоселин был кондиционер, и они решили ехать на ней. Малькольм сидел за рулем. Он ловко лавировал в потоке машин, проскакивая светофоры. Джоселин молчала, стараясь не вспоминать прошлую ночь.

Вскоре они приехали в дом Айвари, и тут выяснилось, что они не единственные их гости.

Барбекю готовилось на крытой террасе, расположенной на склоне выше жилого дома. Курт, вооружившись длинной вилкой с деревянной ручкой, переворачивал жарящихся цыплят. Гоноры пока не было. В плетеном кресле сидел темнокожий человек с большим носом и пышными черными усами.

— Фуад! — радостно закричала Джоселин. — Я и не знала, что ты в Лос-Анджелесе! Когда ты прилетел?

— Вчера вечером, — ответил он, поднимаясь с кресла и заключая Джоселин в объятия. — Я прилетел специально, чтобы повидаться с моей маленькой девочкой.

С тех самых пор, как Джоселин впервые появилась в Лос-Анджелесе десятилетней некрасивой и неуклюжей девочкой и Фуад, часто приезжавший к ним в гости, поклялся ей, что со временем она станет жемчужиной его гарема, он усвоил манеру говорить с ней в шутливом, дружеском тоне. У них в доме Фуад обычно носил американскую спортивную одежду кричащих тонов — красные брюки, розовые и темно-красные рубашки. Джоселин никак не могла представить, что у себя на родине он носит черный халат и белую чалму. Джоселин любила Фуада за его здоровый оптимизм, громкий смех и искрометный юмор.

— Старый обманщик, — закричала она, повиснув у него на шее.

Малькольм, который видел Фуада только раз, у себя на свадьбе, уважительно протянул ему руку.

— Рад снова встретиться с вами, ваше высочество, — сказал он.

— Для друзей я просто Фуад, — последовал ответ.

— До тех пор, пока дело не касается бизнеса, — Курт подмигнул своему арабскому другу, — тогда мы должны преклонять колена и целовать кольцо.

— Ты ведь получил свой заказ? — смеялся Фуад. — Чем ты теперь недоволен?

В начале шестидесятых в самом сердце бескрайней пустыни были обнаружены запасы нефти. Лалархейн пригласил четыре американские компании, включая и компанию «Талботт», принять участие в строительстве нефтепровода и пяти насосных станций, чтобы подвести нефть к Персидском заливу, а это составляло примерно двести тридцать миль. Компания «Айвари» получила эксклюзивное право контролировать все работы от самого начала до того момента, когда заработает вся система.

— Малькольм, Джосс, — на террасе появилась Гонора, — а я ходила звонить вам.

— Прости, мы немного опоздали, — ответила Джоселин, — сегодня на дорогах очень интенсивное движение.

— Тысяча извинений, — вмешался Малькольм, широко улыбаясь. — Надо знать мою жену! Она ужасная копуша. Видели бы вы, как она вертелась перед зеркалом! Никак не могла выбрать, какой свитер надеть, и в результате решила, что для свитера слишком жаркая погода.

Джоселин постаралась изобразить веселую улыбку.

За обедом разговор шел в основном о нефтепроводе.

Джоселин не была посвящена в дела Малькольма и не могла поддержать разговор, но она всех внимательно слушала и попыталась кое-что себе уяснить.

— Как вы собираетесь переправлять и сваривать огромные трубы? — начала она расспрашивать Курта. — Где будут жить строители, и вообще, удастся ли тебе нанять столько рабочих?

— Строителям, работающим за границей, выплачивается двойная зарплата, — ответил Курт, — а правительство освобождает их от уплаты налогов.

— Что касается моего управления, — сказал Малькольм, — то для нас это не вопрос денег. Мои ребята сгорают от нетерпения.

— От нетерпения? — Фуад пригладил усы. — В моей стране сгорают от нетерпения, когда очень хочется помочиться.

— Если бы мне представилась такая возможность, я бы, ни минуты не задумываясь, поехал туда, — сказал Малькольм, пропуская шутку Фуада мимо ушей. — Я считаю, что в проекте должны принимать участие самые лучшие инженеры и разработчики.

— Но там ужасные условия, Малькольм, — заметила Гонора, посмотрев на Фуада со смущенной улыбкой.

— На что это похоже? — спросила Джоселин. — Все сравнивают страну с Французской Ривьерой.

— На Ривьере нет нефти, — сказал Малькольм.

Обед закончился, и Гонора отправилась на кухню, расположенную здесь же, мыть тарелки.

Потом все пили кофе, любуясь заходом солнца.

— Ну, Джоселин, расскажи, как тебе живется замужем? — попросил Фуад.

— Кажется, я выдержала экзамен на жену, — ответила Джоселин.

— И это все, что ты можешь сказать? — спросил Фуад.

— Живется, как в раю, — добавила Джосс.

— В раю? — переспросил Малькольм. — Тогда почему ты проводишь там так мало времени?

— Я была занята работой по переборке старого мотора для местной электрокомпании, — пояснила Фуаду Джоселин.

— Джосс очень умна, — сказал Курт, — она схватывает все на лету. — Малькольм молча уставился на скатерть, которую лучи заходящего солнца окрашивали в оранжевый цвет.

Следующий день недели был рабочим, и семья Пек уехала домой в десять часов вечера. Малькольм молча вел машину, не считаясь с другими водителями и правилами уличного движения. Джоселин вертела в руках бумажную салфетку, прихваченную со стола, и смотрела в окно на вспыхивающие огни реклам и светящиеся названия увеселительных заведений.

Когда они приехали в гараж, Джоселин, не в силах больше выносить затянувшееся молчание, сказала:

— Фуад просто невыносим, ты не находишь?

Малькольм промолчал, и только когда они достигли дверей квартиры, бросил ей через плечо:

— Меня от тебя просто тошнит.

Войдя в квартиру, Малькольм достал бутылку виски и, включив телевизор, сделал большой глоток прямо из бутылки. Он иногда выпивал с друзьями, но совсем немного, а за обедом мог осилить бутылку «Хейнекена», но чтобы пить вот так, прямо из бутылки, как настоящий алкоголик, это было уж слишком. Джоселин стало неприятно смотреть на него, и она ушла в свою спальню.

— Закрой за собой дверь, ты не в конюшне! — заорал он ей вслед.

Джоселин вернулась и закрыла дверь. Ее охватила тревога. Стараясь успокоиться, она поправила смятую постель, развесила по шкафам одежду, разложила по ящикам белье мужа, пастой «Аякс» вымыла ванну и туалет. Время от времени она подходила к двери и прислушивалась. До нее доносились взрывы смеха, звучащие с экрана телевизора, — Джонни Карлсон смешил публику своим репликами.

Перед тем как лечь спать, она осмелилась заглянуть в гостиную. Малькольм сидел, развалившись на большом бархатном диване — свадебном подарке одного из компаньонов Курта.

— Малькольм, уже первый час, — сказала она тихо.

Малькольм вскочил на ноги, злая усмешка исказила его лицо, рука сжалась в кулак. Размахнувшись, он ударил ее по левой щеке. Удар был такой силы, что, если бы Джоселин не схватилась за дверной косяк, то наверняка не устояла бы на ногах.

— Будешь знать, как приставать ко мне! — заорал он.

Схватившись за щеку, Джоселин бросилась в постель и закуталась с головой в одеяло.

Дверь с шумом захлопнулась. Щека у нее горела, в ухе звенело. Джоселин заплакала. Что, если он повредил ей ухо? Может, следует позвонить в больницу, которая обслуживает сотрудников компании «Айвари»? Но что она скажет? Что ее ударил муж за то, что она не хотела пришивать к свитеру ярлык фирмы «Баллантайн»? Джоселин уже винила во всем себя. Если бы я не вела себя как последняя сука, ничего бы не случилось. Малькольм очень нервничал за рулем. Еще бы, такое движение! Да еще эти неудачи на работе! Джоселин плотнее прижалась к подушке и неожиданно для себя скоро уснула.

Среди ночи она проснулась. Тишину квартиры разрывали какие-то протяжные стоны, похожие на завывание ветра в трубе. Она вскочила с постели, острая боль пронзила ей ухо. Джоселин вбежала в гостиную. На экране телевизора мелькали какие-то черно-белые кадры. Малькольм спал, уронив подбородок на грудь, откуда вырывались протяжные стоны. Он стонал во сне.

Опустившись на колени, Джоселин легко коснулась его руки.

— Дорогой, проснись.

Глаза Малькольма открылись, и он уставился на нее отсутствующим взглядом.

— Джоселин? — взгляд постепенно становился осмысленным.

— Тебе что-то приснилось?

— Кошмар. Мне снилось, что я ребенок и… — Он вздрогнул.

— Все хорошо, дорогой, — она взяла его лицо в свои ладони и стала покрывать его поцелуями. — Я с тобой. Успокойся.

Обняв Малькольма за талию, Джоселин повела его в спальню. Не снимая бермуд, он лег на кровать. Джоселин привалилась к нему. Она гладила его голову и плечи, утешая, как маленького мальчика. Он повернулся к ней лицом.

— Ты не уйдешь от меня? — спросил он.

— Не надейся, от меня не так легко отделаться.

— Мне никогда не было так плохо. Этот ублюдок из «Паловерде ойл» отклоняет все мои проекты.

— Это не только твои проекты, но и всей группы.

— Основные идеи мои.

— Ты принимаешь все слишком близко к сердцу.

— Хорошо тебе говорить, ты ведь очень умная.

— И ты тоже.

— Я не должен был становиться проектировщиком.

— Напрасно ты так думаешь, пройдет время, и все станет на свои места.

— Господи, чего бы я не отдал, чтобы попасть в Лалархейн. Вот где можно проявить себя. — Его голос был сонным.

— Тсс… спи.

— Отдал бы все, чтобы попасть туда…

Сквозь шум работающего на всю мощность кондиционера Джоселин услышала легкий стук в дверь. Сон сморил ее, когда она писала письмо. Она быстро вскочила с кушетки и направилась к двери.

— Ах, это ты, Юсуф, — Джоселин с облегчением вздохнула. Хотя кто еще мог здесь быть? Джоселин была одна в маленьком домике, и только египетский мальчик Юсуф прислуживал ей. Религия запрещала женщинам работать вне дома, поэтому все слуги в частных домах были мужчины.

Низко кланяясь, Юсуф сделал несколько осторожных шажков внутрь комнаты. Его босые ноги были грязными, лицо, со спадающими на него спутанными волосами, темным, напоминающим кору дерева, а все его тело, худое и маленькое, было похоже на виноградную лозу.

— Чио мне готовить? — спросил он на ломаном английском языке. — Вечерний пища?

— Я все сама сделаю, — ответила Джоселин.

Сегодня был четверг, канун исламского саббата, и Юсуф должен был уехать домой, но зато вечером с трассы нефтепровода возвращается Малькольм. Джоселин припасла ему на ужин банку консервированной ветчины, присланную Гонорой. Уважая религиозные чувства Юсуфа, Джоселин никогда не заставляла мальчика прикасаться к пище, запрещенной шариатом, и даже не позволяла ему разливать вино и прислуживать гостям, чем отличалась от других жен инженеров, работавших в этой стране.

— Мне есть время, — ответил слуга.

— Ты можешь уйти прямо сейчас.

— Спасибо, мадам, — слуга поклонился. — В холодильнике есть свежий морковь и пирог.

В обязанности Юсуфа входило снабжать их продуктами. В первый день после приезда в Лалархейн Джоселин сама отправилась по магазинам. Одевшись в просторную кофту и длинную юбку, скрывающую ноги, она подрулила к главной площади Даралама и, сопровождаемая удивленными взглядами мужчин и многочисленных мальчишек, вылезла из своего красного «пинто», переправленного Куртом сюда вместе с другими вещами. Джоселин вошла в крытый лабиринт маленьких лавчонок с самыми разнообразными восточными товарами. Повсюду сновали нищие, бродяги, мужчины в черных халатах, как тени, мелькали закутанные с головы до пят местные женщины. Смесь самых невероятных запахов затрудняла дыхание. Крики уличных торговцев и зазывал слились в один оглушительный вой. Из лавок выглядывали бородатые торговцы и весело ей подмигивали. И вдруг кто-то невидимый ущипнул ее. Сначала один раз, потом второй. Щипки сыпались со всех сторон. Щипали все тело — грудь, ягодицы, руки, ноги, и когда она вернулась домой, на ней не было живого места. Как ей впоследствии объяснили, эти щипки выпадали на долю всех женщин, чье лицо было открыто. Малькольм, который не бил ее с того самого вечера после барбекю, пришел в ужас и запретил ей ходить по магазинам. С тех пор за провизией ходил только Юсуф.

— Спасибо, Юсуф, — ответила Джоселин, — ты свободен. Увидимся в субботу.

— Если Аллах позволит, в субботу. — Юсуф сложил ладони и поклонился.

Джоселин слышала, как хлопнула дверь, мальчик сел на велосипед и уехал. Джоселин подняла жалюзи и посмотрела в окно. Мимо проезжала телега с клеткой, в которой сидела обезьяна. Асфальтированная дорога шириной в двадцать три фута была началом дорожной сети, постройка которой когда-то разлучила Курта с Гонорой в первый месяц их совместной жизни. Здесь, в трех милях от города, первые строители компании «Айвари» поставили стандартные блочные дома, по десять с каждой стороны дороги. Из-за отсутствия воды зелени почти не было, только чахлая, пыльная трава да несколько жалких кустиков.

Перед домом Урсулы Уркухарт, или просто У, как все ее называли, стояли велосипеды всех мастей, в том числе и маленький трехколесный. У ждала ее в гости. Обычно женщины, уложив детей спать, собирались у кого-нибудь дома, курили, как паровозы, и пили холодный кофе с хорошей порцией рома — хотя алкоголь и был запрещен в стране, строители нелегально привозили его. Малькольм будет доволен, если найдет ее в компании У, — он требовал, чтобы она общалась с женами его коллег.

Правилом жизни Малькольма было нравиться всем без исключения, и он требовал того же от своей жены. Любя его всем сердцем, Джоселин старалась выполнять его желания, хотя компания жен инженеров не доставляла ей удовольствия. С самого детства терзаемая неуверенностью в себе, она и сейчас испытывала то же чувство: ей все время казалось, что женщины шепчутся за ее спиной, высмеивают ее, завидуя, что она родственница босса их мужей. В подозрениях Джоселин была доля правды — ее не любили из-за острого языка и привычки говорить все прямо в глаза.

Взгляд Джоселин скользнул по коричневым холмам, на которых были разбросаны многочисленные виллы, построенные английскими колонистами в начале века, когда страна была протекторатом Англии. Сейчас все они принадлежали членам королевской фамилии. В стране правила монархическая династия, и власть переходила от отца к сыну. Сейчас трон занимал старший брат Фуада Мохаммед Абдурахман, который одновременно был и премьер-министром.

Джоселин снова посмотрела на дом Урсулы и вдруг почувствовала сильное раздражение. «Если я пойду туда, — подумала Джоселин, — то мне придется поддерживать их глупые разговоры и весело улыбаться, когда они начнут перемывать косточки Айвари, делая вид, что я разделяю их мнение. Да пошли они все к черту», — решила Джоселин и вернулась к недописанному письму отцу.

Как только они переступили порог дома, Малькольм ударил ее. Удар был не сильным, но он нанес его с такой злобой, что Джоселин стало страшно.

— Сука! — закричал он.

— Ты считаешь, что я должна молчать в доме моего друга? — спросила она.

— Нечего показывать свою образованность, — кричал он. — Ты что, не знаешь, в какой стране мы находимся?

— А ты не забывай, что у нас тонкие стены, и если ты будешь так орать, то сюда сбежится весь квартал.

— Ты на Среднем Востоке, — продолжал Малькольм, понизив голос, но все с такой же злобой. Он снова ударил Джоселин. — Если уж ты такая образованная, то должна знать, что женщины здесь молчат.

— Тебе не понравилось, что я заговорила о религиозном фанатизме?

— Меня взбесило, что ты называла члена королевской фамилии по имени и сказала, что его религия граничит с варварством!

— Ничего подобного я не говорила. Для этого я слишком уважаю Фуада, но если хочешь знать, закон шариата допускает публичное наказание плетьми, обезглавливание и отсечение рук.

Последовал удар.

— Халид для тебя — его высочество. Неужели ты не поняла, что он очень заинтересован в строительстве аэропорта и уже поручил компании «Талботт» сделать предварительные расчеты?

— Это ни для кого не секрет, но я не понимаю, почему ты связываешь строительство аэропорта с его высочеством?

— Я хочу получить этот заказ для нашей компании!

— Через него? — Джоселин рассмеялась. — Он только-только окончил колледж, и я сомневаюсь, что он обладает здесь реальной властью.

— Он Абдурахман.

— Железная логика. Хотя что можно ждать от человека, который никак не может решить, вести ему нефтепровод под землей или поверх земли.

Малькольм растерянно захлопал ресницами, губы его надулись, и он стал похож на незаслуженно обиженного ребенка. Джоселин пожалела о своих словах и хотела приласкать его, но вдруг обиженное выражение исчезло, и его покрасневшее до корней волос лицо исказила злоба. Он нанес ей сокрушительный удар в живот. Как подкошенная, Джоселин упала на пол. Она не почувствовала боли — все ее существо переполняла ненависть к Малькольму.

Он направился в кухню и через минуту вернулся с большой бутылкой виски. Перешагнув через Джоселин, Малькольм пошел к двери.

— Малькольм, пожалуйста, не уходи, — заплакала она, — помоги мне подняться.

Малькольм даже не взглянул на жену. От стука закрывшейся за ним двери застонали стены. Джоселин знала, что он сейчас присоединится к теплой компании и напьется по-черному. Она уже не помнила, когда это случилось в первый раз.

С трудом поднявшись на ноги, Джоселин дошла до спальни и легла на кровать и, превозмогая боль, стала ждать мужа. Светящиеся стрелки часов показывали десять минут третьего, когда Малькольм вернулся. Джоселин слышала, как он прошел в ванную, а затем лег на диван в гостиной. Успокоившись, она уснула.

Малькольм совершено переменился с тех пор, как узнал, что скоро станет отцом. Он звонил Джоселин по нескольку раз в день, чтобы справиться о ее самочувствии. Он был очень осторожен, когда они занимались любовью. Когда ребенок впервые зашевелился, Малькольм непрерывно прикладывал руку к животу жены в ожидании следующего толчка. Он старался ничем не расстраивать Джоселин и требовал, чтобы она почаще отдыхала. Он выписал множество книг по уходу за ребенком и читал их вслух, стараясь ничего не упустить из виду. Было интересно наблюдать, как два молодых инженера готовились к вступлению в жизнь нового члена их семьи.

Радостное настроение Малькольма сказалось и на его работе: он перестал нервничать по пустякам, уже не боялся мнения вышестоящих начальников и научился принимать правильные решения. Июльская жара была похожа на адское пекло, и многие работники были вынуждены вернуться в Штаты. Образовались вакантные места. Гейнричман, оценив хорошую работу Малькольма, назначил его руководителем пятой насосной станции. Малькольм был счастлив и горд, но чувствовал, что ему не хватает знаний. Видя тревогу мужа, Джоселин списалась с Куртом, и он прислал ей всю имеющуюся литературу по насосам, предназначенным для откачки нефти из нефтяных скважин. Длинными душными днями Джоселин изучала присланные книги и в выходные дни тактично делилась своими познаниями с мужем, подбадривая и направляя его. К концу октября Малькольм уже полностью справлялся с новой работой, и пятая насосная станция стала одной из лучших.

Срок родов приближался. Живот Джоселин стал огромным, и она с трудом носила его. В маленькой больнице компании в Дараламе не было родильного отделения, и жены строителей улетали рожать в Штаты. Гонора предложила сестре поселиться в их лондонской квартире на Брук-стрит и рожать в Англии. «Там будет папа, — писала Гонора, — и я тоже прилечу, как только наступит срок».

— Доброе утро, миссис и мистер Айвари! — В дверях стоял доктор Гарольд. Его зеленый халат был забрызган кровью, маска спущена на шею.

Поднимаясь, Гонора посмотрела на настенные часы — двадцать пять минут седьмого. Итак, уже утро. Она дотронулась до плеча спящего в кресле Курта, и он мгновенно открыл глаза.

— Разрешите поздравить вас с племянницей, — сказал, улыбаясь, доктор. — Прекрасный здоровый ребенок.

— А как моя сестра… — от волнения у Гоноры пересохло в горле.

— С ней все в порядке. Она выходит из наркоза. Вы можете заглянуть к ней на минуту. Еще раз поздравляю.

— Маленькая девочка! — закричала Гонора, бросаясь в объятия Курта. — Как это чудесно!

— Да, девочка — это прекрасно! — ответил Курт, целуя жену. — Где же этот проклятый звонок?

Крепкая, невысокого роста сестра проводила их в палату Джоселин. Она лежала на кровати, укрытая зеленым одеялом. Лицо ее было неподвижным.

— Джосс, — позвала Гонора.

Джоселин медленно открыла глаза и улыбнулась.

— Девочка! — сказала она с гордостью.

— Да, нам уже сказали, — ответила Гонора, вытирая слезы.

— Подождите, вот вы увидите ее — она потрясающая!

На прикроватной тумбочке зазвонил телефон. Курт взял трубку.

— Алло, Малькольм! Да, мы все здесь. Передаю трубку твоей жене, она сама все тебе расскажет.

— Малькольм, у нас девочка, семь фунтов и две унции, рост двадцать один дюйм. Отличный ребенок. Так говорят доктор и все сестры. А уж кому знать, как не им. Она просто сказочная! — Джоселин замолчала, слушая Малькольма. — Ты действительно рад, что девочка? Да, я тоже рада. У нее такие тонкие черты лица, такие маленькие ножки и ручки! — Пауза. — Нет, волосики у нее темные, как у тебя. Я собираюсь ее назвать Розалинд Джоанна, как мы договорились. Мы зарегистрируем ее в посольстве США, и…

— Миссис Пек, — прервала Джоселин дежурная сестра, — вы сможете поговорить с вашим мужем позже, а сейчас вам надо спать.

Попрощавшись с мужем, Джоселин закрыла глаза и моментально заснула. Гонора поцеловала сестру в лоб и прошептала:

— Я приду днем, Джосс. Мы очень рады за тебя.

Когда они подходили к лифту, Курт сказал:

— Розалинд Джоанна — букв полон рот.

— Так захотел Малькольм. Это их семейное имя. Тебе не показалось, что она немножко разочарована? Наверное, ей больше хотелось мальчика.

— Не думаю, по-моему, она очень гордится девочкой.

Они поднялись на верхний этаж. Курт постучал в стеклянную перегородку. Медицинская сестра с маской на лице кивнула и, подойдя к ближайшей закрытой марлей детской кроватке, вытащила маленький розовый сверточек и поднесла его к стеклу.

Головка Розалинд Джоанны Пек была кругленькой, а не тыковкой, как у большинства новорожденных, личико розовенькое, носик маленький и прямой, глазки, опушенные длинными ресничками, были закрыты. Девочка открыла беззубый ротик и зевнула. Реснички дрогнули, и веки поднялись, открыв ярко-голубые глаза.

— Джосс была права, — сказал Курт, — она действительно красавица.

— За исключением темных волос, она копия Кристал, — сказала Гонора.

— Не нахожу, — сухо ответил Курт.

— Поразительное сходство. У нее даже такая же ямочка на подбородке, как у Кристал.

Лицо Гоноры было мокро от слез, и она не вытирала их. Это были слезы радости за сестру, слезы, оплакивающие потерю Кристал и, самое главное, потерю собственного ребенка.

Прошло пятнадцать часов, прежде чем Гонору соединили с Лос-Анджелесом и она услышала голос Курта. Машина заработала, на спасение девочки были брошены все силы. Через два часа они были в аэропорту Даралама, где их ждали два билета первого класса до Нью-Йорка. Апартаменты Айвари в «Уолдорф-тауэрс» к моменту их прилета были освобождены, пришлось переселить двух вице-президентов компании.

На следующий день Гонора, Джоселин и Лиззи уже сидели в просторном, обшитом деревянными панелями кабинете доктора Веллера, главного специалиста по лечению дефектов слуха у детей. Джоселин с любопытством оглядела кабинет: два высоких окна, выходящих на противоположные стороны, заставленные книгами полки, широкий стол, аппаратура.

Задав несколько вопросов относительно здоровья девочки, доктор Веллер повесил на стену большой плакат, на котором были изображены человеческое ухо в разрезе и схема проникновения в него звуковых волн. Доктор взял указку и начал объяснять:

— Звук попадает в ушную раковину в наружный слуховой проход, вот здесь, — показал он на схеме, — затем звуковые волны идут в среднее ухо, включающее барабанную перепонку, барабанную полость со слуховыми косточками и евстахиеву трубу, — указка доктора двигалась по схеме, — из среднего уха звуковые волны идут во внутреннее ухо, где расположены воспринимающие части органов слуха и равновесия — улитка и вестибулярный аппарат. Внутренне ухо выполняет функцию восприятия звуковых колебаний.

Доктор Веллер был плотный, невысокого роста мужчина с хорошо поставленным голосом. Его слова эхом отдавались в голове Джоселин, не проникая в ее сознание. «Интересно, — думала она, — у него от природы такой четкий голос или он специально учился ораторскому искусству?» Она неподвижно сидела в мягком бархатном кресле, боясь потревожить Лиззи, спавшую у нее на коленях. Джоселин попыталась сосредоточиться.

— А это слуховой нерв, — продолжал доктор, водя указкой по схеме, — слуховой нерв преобразует механическую энергию в импульсы, которые по проводящим путям мозга передаются в кору больших полушарий.

При слове «мозг» Джоселин вздрогнула и широко открыла глаза. «Неужели у Лиззи поврежден мозг? Но это невозможно! Малькольм говорил, что у Лиззи хорошая реакция».

— Хватит с нас теории, — прервала Джоселин доктора, — давайте перейдем к делу.

Гонора укоризненно посмотрела на сестру, которая даже не удостоила ее взглядом. «Тебе легко оставаться хладнокровной, — со злостью подумала Джоселин, — это не твой ребенок».

— Короче говоря, миссис Пек, существует два вида глухоты — полная и неполная. Оба вида могут быть врожденными или приобретенными.

— Объясните подробней, — попросила Джоселин, чувствуя, как страх сжимает ей сердце.

— При частичной глухоте звуковые волны свободно проходят через наружное и среднее ухо, но не попадают во внутреннее. Частичная глухота лечится простейшим хирургическим вмешательством.

— А что такое полная глухота? — спросила Джоселин.

— При полной глухоте поврежден слуховой нерв, и здесь, как вы понимаете, мы бессильны.

— Вы хотите сказать, что современная медицина не знает еще способов лечения этого вида глухоты? — в ужасе спросила Гонора.

— К сожалению, но существуют специальные школы, где глухие дети учатся понимать речь по губам говорящего.

Лиззи проснулась и принялась сосать палец.

— Ее пора кормить, — сказала Джоселин. Доктор молча указал на соседнюю дверь.

Джоселин уже заканчивала кормить Лиззи, когда раздался легкий стук в дверь и в комнату вошла симпатичная рыжеволосая молодая женщина.

— Какая красивая девочка! — воскликнула она, склоняясь над Лиззи. — Я доктор Кароль Донован. Сейчас мы с вами пройдем в кабинет диагностики.

Джоселин крепко прижала дочку к груди.

— Вы забираете ее?

— Нет, нет, миссис Пек, — заверила ее Кароль, — вы и миссис Айвари пойдете вместе с нами.

Джоселин осторожно несла дочь по узкому коридору. Они вошли в кабинет, где их уже ждал доктор Веллер, сидевший на высоком стуле перед стеклянной перегородкой, через которую была видна соседняя маленькая комната.

— Вот мы и пришли, — сказала Кароль, открывая дверь маленькой комнаты, в углах которой стояли треугольные громкоговорители. Еще один громкоговоритель свисал с потолка. Повсюду были разложены игрушки. Лиззи сразу потянулась к заводной обезьянке с большим барабаном и деревянными палочками.

— Чуть позже, дорогая, — сказала Кароль, наклоняясь к уху девочки. Она взяла в руки большого желтого резинового кита и нажала на него. Игрушка запищала. — Здесь все игрушки издают звуки разной громкости, — сказала она.

Лиззи попыталась засунуть хвост кита в рот.

— Сейчас доктор Веллер будет подавать разной силы звуки на громкоговорители, а мы понаблюдаем за реакцией Лиззи. Как только она отреагирует на какой-либо звук, мы дадим ей обезьянку, играющую на барабане.

Из первого громкоговорителя донесся высокий протяжный вой, и вскоре все они кричали, завывали, стучали — Лиззи ни на что не реагировала. Спина и руки Джоселин устали, и она передала девочку Гоноре. Какофония звуков продолжалась. Лицо Гоноры стало напряженным. Лиззи по-прежнему не реагировала ни на один из звуков.

Наконец наступила тишина.

— Мы достигли высшего порога чувствительности слуха, — сказала Кароль. Лицо ее было очень серьезным. — Сейчас последнее испытание. Оглушительный звук канонады разорвал тишину комнаты. Джоселин закрыла уши. Она наблюдала за дочерью. Продолжая сосать хвост резинового кита, Лиззи слегка вскинула голову.

Опять наступила тишина. В комнату вошел доктор Веллер. Его лицо было мрачным.

— Так что? — резко спросила Джоселин. — Что показали ваши испытания?

— Поговорим об этом позже, миссис Пек, — ответил доктор. — Следующий тест будет проводиться под наркозом.

— Что вы собираетесь с ней делать?

— Ничего, что бы могло ей повредить. Тест будет на мозг, и нам нужно, чтобы ребенок вел себя тихо.

— На мозг? — Джоселин выхватила девочку из рук Гоноры и прижала ее к груди.

— Ничего страшного, — успокоил ее доктор. — Мы закрепим на ее голове три электрода, а сюда поставим осциллятор. — Доктор Веллер провел пальцем за ухом Лиззи, и она подарила ему очаровательную беззубую улыбку. — Этот тест позволит нам определить состояние среднего уха.

— Так вы сумеете выявить причину ее глухоты? — спросила Джоселин. Доктор Веллер начал раздражать ее.

— Успокойтесь, миссис Пек. Почему бы вам и миссис Айвари не спуститься в буфет и немного отдохнуть? Через пару часиков вы вернетесь, и мы обо всем поговорим.

— У нас делают прекрасные сандвичи, — добавила Кароль.

Сестры спустились в буфет и заказали сандвичи, но кусок не шел им в горло, и через пятнадцать минут они вернулись в комнату ожидания, в которой было полно народу: хорошенькая девочка-подросток что-то писала в тетради, мальчики постарше читали книги, совсем маленький мальчик возился в корзине с игрушками, другой малыш пытался надуть воздушный шарик, мама поощряла его:

— Дуй сильнее, Билли, у тебя будет большой красный шар.

Джоселин вышла в туалет. Гонора, бледная, с расширенными от страха глазами, смотрела через окно на соседнее здание. Вернулась Джоселин и попыталась читать газету, но строчки прыгали у нее перед глазами. Болели спина и шея.

Прошло два долгих часа, и их пригласили в кабинет доктора Веллера. Около письменного стола стояла детская кроватка на колесиках, в которой спала Лиззи. Ангельское личико девочки было безмятежным. Навстречу им поднялась пожилая женщина в белом халате.

— Это доктор Бернштейн, заведующая нашим отделением, — представил ее доктор Веллер.

— Миссис Пек, — начал доктор Веллер с серьезным выражением лица. — В настоящее время мы не можем подвергать вашу дочь дальнейшим испытаниям, для этого она еще слишком мала. Но как вы, несомненно, сами заметили, она почти не реагирует на самый мощный звук. Я и доктор Бернштейн пришли к заключению, что у нее врожденная глухота вследствие повреждения слухового нерва.

— Значит, вы ничего не можете сделать? — в ужасе спросила Гонора.

— К сожалению, — доктор Веллер развел руками.

В глазах Джоселин потемнело, комната закружилась, земля ушла из-под ног, к горлу подступила тошнота. Что это? Землетрясение? Но тогда надо бежать, надо встать между окнами, надо спасаться. Но почему никто не двигается? Почему они сидят и разговаривают? Что там шепчет Гонора?

— Что мы должны делать? — спросила Гонора, плача.

— Она еще слишком мала, чтобы предпринимать какие-то шаги, — ответил доктор Веллер.

— Почти во всех больницах имеются специальные отделения по восстановлению слуха и обучению глухих детей специальной азбуке. В них проводятся также занятия с родителями, помогающие тем заниматься со своими глухими детьми, — разъяснила доктор Бернштейн.

Комната продолжала кружиться. Джоселин схватилась за горло, стараясь сдержать тошноту.

— Почему вы решили, что она глухая? — услышала Джоселин чей-то чужой голос.

— Мне очень жаль, миссис Пек, но новости, подобные этой, ошеломляют родителей, и им трудно поверить, что с их ребенком случилось такое несчастье, — доктор Веллер посмотрел на бледное лицо Джоселин. — Ваша дочь родилась очень красивой и, несомненно, умной. При должном уходе, любви и терпении из нее вырастет прекрасная, умная женщина.

— Она не глухая, — продолжал утверждать голос.

— Я очень сочувствую вам, — раздался голос доктора Веллера.

— Послушай, Джосс, тебе лучше прилечь, — сказали голосом Гоноры.

— Она не… — Джоселин потеряла сознание.

Последняя неделя декабря 1966 года была в Италии по-летнему теплой. Кристал, одетая в белое бикини, лежала на спине у бассейна. Ее глаза были прикрыты темными матерчатыми очками, одна нога согнута, руки широко раскинуты. Тело блестело от крема, изготовленного специально для нее известным дерматологом из Цюриха. Он также составил ей график приема солнечных ванн с учетом интенсивности солнечного излучения в этом месте Италии: ей требовался легкий янтарный загар, который бы оттенял золото ее волос и голубизну глаз.

Бассейн располагался у подножия утеса, на котором стояла крытая черепицей просторная вилла. Высокие ступени, вырубленные в скале еще римлянами, соединяли бассейн с домом, но последнее время все пользовались недавно построенным стеклянным лифтом.

Загудел таймер. Кристал накинула пляжный халат и ушла под навес, откуда открывался самый прекрасный вид во всей Италии, а может, даже и во всей Европе или во всем мире: город Таормина тянулся до самого Ионического моря, сбегая по уступам высокого холма как пестрая, сияющая на солнце река. Красочное сочетание розовых домов под красными черепичными крышами, коричневого цвета обнаженной породы, серого камня замков крестоносцев, серебряных шпилей соборов походило на шедевр кисти великого мастера. Город Таормина был знаменит древними руинами греко-романского амфитеатра. Кристал посмотрела направо и увидела заснеженную вершину вулкана Этна, над которой вился легкий дымок.

«Только бы простояла хорошая погода до приезда арабов», — подумала Кристал. Талботты пригласили представителей одной из компаний Саудовской Аравии, с которой у них намечался совместный бизнес, провести с ними уик-энд в начале января.

Вилла на острове Сицилия была гордостью Кристал. Благодаря своей красоте и обходительности Кристал легко привлекала на свою сторону нужных людей, что давало компании «Талботт» неоспоримые преимущества перед конкурентами. Год назад Кристал решила, что два их дома в Америке слишком мрачны и официальны, чтобы принимать в них представителей иностранных компаний, поэтому, когда она узнала от Имоджин, что в городе Таормина на Сицилии продается прекрасная вилла, она немедленно вылетела туда, чтобы посмотреть ее. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — это именно то, что им нужно. Вилла восемнадцатого века, оснащенная всеми современными удобствами, красота пейзажа и особенно вид, открывающийся с вершины утеса, несомненно, привлекут самых перспективных клиентов. Гидеон, как всегда, сначала возражал против приобретения дома в таком отдаленном от Америки месте, но затем поддался доводам жены, благодаря которой его компания имела заказы даже в самые трудные времена, и согласился на покупку. Пустив в ход все свое очарование, Кристал сумела снизить цену, и за десять месяцев владения виллой их затраты на нее окупились вдвойне: гостившие на вилле представители египетской компании поручили Талботту строительство новой дамбы. Три дня назад Гидеон прилетел из Египта, где он знакомился с местом будущей стройки.

Кристал услышала громкий смех своих сыновей, и вскоре на террасе появились Александр и Гид. Их мокрые загорелые тела блестели на солнце, в руках они несли ласты, подводные ружья и маски.

С возрастом Гид стал еще больше похож на своего отца: тот же короткий сильный торс и крепкие ноги, вьющиеся каштановые волосы, круглые карие глаза и тяжелая нижняя челюсть. Однако сходство с отцом было чисто внешним. В мальчике не было самоуверенности и твердости Гидеона. Добродушный от природы, он обладал хорошим чувством юмора. Его плечи были слегка ссутулены, как будто на них лежала вся тяжесть мировых проблем. Сейчас он шел к Кристал, сияя ослепительной улыбкой, обнажавшей крепкие белые зубы, — единственное, что он унаследовал от матери.

Александр был на пятнадцать месяцев младше брата и на голову его выше. Он пошел в породу Силвандер — стройный, легкий и в то же время физически сильный. Александр уверенной походкой шел рядом с братом. У Кристал перехватило дыхание. Ее младший сын был красив, и от этого сердце ее трепетало.

Потемневшие от воды волосы Александра, подстриженные под «битлов», были того же золотистого цвета, что и у нее. Изящный нос, гордая посадка головы, насмешливый взгляд и иронично изогнутые брови — вылитый Курт Айвари, которого она безуспешно пыталась выбросить из головы.

Мальчики были полной противоположностью друг другу не только по внешности, но и по складу характера. Еще в подготовительной школе Менло Гид был членом всех спортивных команд и в зависимости от сезона играл в футбол, волейбол, баскетбол и хоккей. Несмотря на занятия спортом, Гида никогда не оставляли после уроков из-за невыполненного задания, что постоянно происходило с Александром — участником всех уличных драк. Но самым ужасным было то, что мальчик, кажется, уже пробовал наркотики. Гидеон постоянно ругал Александра и часто лишал его карманных денег.

— Мама, — позвал Гид, протягивая Кристал большую, сжатую в кулак ладонь, — отгадай, что я нашел в море? Это для тебя.

— Спасибо, дорогой, — ответила Кристал, приподнявшись на локте. Подарки были ее слабостью, и Гид знал это.

— Ну-ка покажи?

Гид разжал кулак, и Кристал увидела маленький, слегка деформированный диск, покрытый толстым слоем ржавчины.

— Это древнеримский динарий, — сообщил Александр.

— А мне ты сказал, что это просто шиллинг, — возмутился Гид.

— И ты поверил? С такой-то формой и ржавчиной? — Александр ударил брата мокрым полотенцем. — Разуй глаза и посмотри как следует. На монете можно разглядеть даже письмена.

— Древнеримская монета? — недоверчиво переспросил Гид. — Врешь, дурак.

— Гид, — автоматически одернула его Кристал.

— Извини, мама, — Гид покраснел.

— Вовсе не вру, — ответил Александр.

— Тогда почему ты уговаривал меня выбросить ее обратно в море?

— Может, я хотел потом вытащить ее. Тебе это не приходило в голову? — Александр шлепнул брата.

Добродушно улыбаясь, Гид принял боксерскую стойку. Братья начали бороться, с их мокрых тел летели брызги.

— Не могли бы вы это делать в каком-нибудь другом месте? — попросила Кристал.

Гид остановился первым. Взял полотенце и стал тереть монету.

— Я вычищу ее для тебя, мама, — сказал он, улыбаясь.

— Если бы мне разрешили поехать к Монтани, — сказал Александр, — я бы узнал цену этой монеты.

Монтани, известный в Италии нумизмат, часто показывал Александру коллекцию своих монет. Он любил мальчика за то, что тот бегло говорил по-итальянски. Александр вообще легко сходился с людьми.

Углом махровой простыни Гид очистил монету и увидел какую-то надпись.

— Что это? — спросил он брата.

Александр взял монету в руки.

— Цезарь Август, — ответил он.

— Нет, ты представляешь, Александр, какой-то бедный моряк тысячу лет назад потерял в море монету, которую он мог бы на что-нибудь потратить.

— Этой монете гораздо больше лет.

— Сколько?

— Август правил в то время, когда родился Христос.

— Хватит врать, — ответил Гид, хлопнув брата по спине.

— Гид, успокойся, — сказала Кристал, — вам обоим пора одеваться к обеду. — Кристал проводила мальчиков взглядом. «Мои сыновья», — подумала она с гордостью.

Кристал любила обоих сыновей, но любовь эта была разной. К Гиду она относилась с простой материнской нежностью, но с Александром ее связывало нечто большее — он был своего рода мостиком между прошлым, когда она была привязана к Гоноре, и настоящим. Глядя на него, она вспоминала свое прошлое. Комплименты, которые окружающие расточали Александру, согревали ей сердце, и она воспринимала их как комплименты себе. Она ругалась с Гидеоном, защищая мальчика, и тайком от него давала Александру деньги на мелкие расходы. Гидеон души не чаял в своих сыновьях, но в целях дисциплины не баловал их деньгами.

Кристал закрыла глаза и стала обдумывать план приема арабов. К сожалению, среди них будет старейший друг Курта Айвари Фуад Абдурахман. Но, может, это даже к лучшему — он станет свидетелем триумфа компании «Талботт».

С опозданием на четыре часа самолет Гидеона приземлился в аэропорту Катании, где его уже ждала машина с шофером-итальянцем. Дорога от аэропорта до Таормины кружила среди гор, и «мерседес» не мог набрать хорошую скорость, поэтому, когда они подъехали к воротам виллы, было уже около двенадцати часов. Кристал, одетая в восточный шелковый халат, встречала мужа на ведущей к дому террасе. Улыбаясь, она наблюдала, как слуги-итальянцы суетятся возле машины, вынимая из нее багаж, и что-то быстро говорят на своем певучем языке.

Гидеон подошел к жене.

— Сколько раз повторять им, что американцев раздражает их пустая болтовня. Если уж им так хочется угодить мне, почему они не делают свою работу молча?

Время, которое остановилось для Кристал, не пощадило Гидеона: он стал еще толще, подбородок свисал на ворот рубашки, модные когда-то бачки побелели.

— В этом отличительная особенность сицилийцев, Гидеон, — заметила Кристал, — много суетни и мало дела. — Она подставила щеку для поцелуя. — Как прошел полет?

— Ох уж эти египтяне! Они даже не могут вовремя от править самолет. Трудно поверить, что именно этот народ построил пирамиды. — Кристал взяла мужа под руку, и они стали медленно подниматься по лестнице.

— Привет, па! — Александр вышел из своей комнаты. Вслед ему неслись звуки рока. Кристал уловила слабый сигаретный запах. Или, может быть, это был запах чего-то другого, более запретного? В целях безопасности она закрыла дверь в комнату сына.

— Привет, сын! Чем занимаешься?

— Зубрю тригонометрию.

На Рождественские каникулы мальчики получили задания на дом: Александр — подтянуться по тригонометрии, а Гид — написать сочинение о гражданской войне.

— Зубришь под этот сумасшедший джаз?

— Мода на джаз уже прошла, па. Это рок.

Из комнаты вышел Гид. Сняв с носа очки, он протер их и, поколебавшись, обнял отца.

— С приездом, па.

Стараясь спрятать свою радость от встречи с сыновьями под напускной строгостью, Гидеон спросил Гида:

— Как твое сочинение, Гид?

— Я трудился над ним всю неделю и завтра закончу.

Гидеон повернулся к Александру.

— Мне кажется, из твоей комнаты пахнет сигаретным дымом. Ты что, курил?

— Курил? — удивился Александр. — Это, должно быть, Мариула, она недавно заправляла постель. Ты же знаешь, что она дымит, как паровозная труба. — Александр улыбнулся. — Па, мама сказала тебе, что старина Гид подарил ей настоящий августинский динарий?

— Монету? Где ты раздобыл ее, Гид? Купил?

— Этому паршивцу повезло, — ответил за брата Александр. — Он нашел ее в море.

— Значит, вы опять ныряли? — Седые брови Гидеона сошлись у переносицы. Он посмотрел на Гида. — Я же запретил вам купаться, пока не выполните домашние задания!

Гид виновато опустил голову.

— Прости, па.

Насупившись, Гидеон прошел к себе в комнату.

Через полчаса семья собралась за столом. Обед Кристал заключался в маленькой чашечке кофе, Гидеон же с аппетитом съел паштет, жареную телятину и салат. Не переставая жевать, он рассказывал жене о египетском проекте. Кристал внимательно слушала, время от времени задавая вопросы. За столом царила приятная семейная атмосфера.

Гидеон насытился и вытер губы салфеткой.

— Отличная еда, — заметил он, — просто отличная. Как раз то, что мне нужно.

— Кофе, дорогой?

— Попозже. — Супруги перешли в гостиную.

— Александр не ябедничал тебе на брата? — спросил Гидеон.

— Гидеон, он никогда этого не делает, и потом, почему ты ограничиваешь их свободу? У них каникулы. Им надо хорошенько познакомиться с Сицилией, тем более что Гид собирается изучать историю.

— В этом плане ты очень похожа на Александра.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Кристал.

— Просто когда я спрашиваю Александра о его делах, он сразу же переводит разговор на Гида.

— Никогда не замечала.

— Да вот хотя бы час назад.

— Александр не отличается хитростью, просто он хотел порадовать тебя, рассказав, что Гиду повезло найти старинную монету.

— Это не первый случай. — Гидеон нахмурился. — Кристал, я их отец, и я люблю мальчиков не меньше тебя, но я должен воспитывать их. А ты их только портишь, особенно Александра.

— Я не порчу его. Я его люблю, и давай не начинать все с начала.

— Я это делаю для пользы Александра, Кристал. Я не хочу, чтобы ты всякий раз выгораживала его. — Гидеон поднялся. В его глазах появилась решимость.

«Он рассердился», — подумала Кристал. Не питая к мужу ни сердечной, ни физической привязанности, Кристал с первых дней их супружества боялась его гнева. Она улыбнулась.

— Давай не будем ссориться. Для этого я слишком устала. — Она плотнее запахнулась в халат, обтянувший ее полные бедра и груди.

Гидеон с жадностью посмотрел на жену. Глаза его засветились.

— Кристал, — хрипло позвал он.

Она сразу поняла, чего он хочет.

— Может, мы отложим это на завтра? Неужели ты не устал?

— Я соскучился по тебе. — Гидеон не спускал глаз с ее груди.

Спальня Кристал, которая когда-то была спальней известной кинозвезды, благодаря наклонному зеркальному потолку производила потрясающее впечатление. Кристал легла на огромную полукруглую кровать, на которой занималось любовью не одно поколение, и Гидеон накинулся на нее. В зеркале на потолке Кристал видела дряблые ягодицы Гидеона и надеялась, что у него и на этот раз ничего не получится, как это бывало уже не однажды в последние два года. Он усиленно пыхтел, мял ее тело, умоляя возбудить его вялый член, но все напрасно. Их общие усилия не привели ни к какому результату. Гидеон, обвинив жену в неумении возбудить его, мрачно удалился в свою спальню.

Пока Гидеон пыхтел на ней, Кристал смотрела в потолок и думала: «Почему он так цепляется к Александру? Неужели он что-то заподозрил?»

Кристал не любила заниматься самоанализом, а также вспоминать неприятные эпизоды своей жизни, приносившие ей беспокойство. Но когда, проснувшись на следующее утро, она услышала доносившийся из соседней комнаты голос Гидеона, что-то диктовавшего своей верной секретарше Мишель, прежние тревоги вернулись к ней. Гидеон часто говорил ей, что она портит Александра, но никогда еще он не был так решительно настроен против нее, как вчера. Неужели он догадался? Эта ужасная мысль болью отдавалась в голове, и она сжала виски руками.

Гидеон становился непреклонным, когда дело касалось плотского греха. Свидетельством тому могли служить Курт, которого он когда-то любил, и Гонора, которой он отказал в нескольких долларах, поскольку был уверен, что она зачала в грехе. «Если он все узнает — мне конец». Тяжело вздохнув, Кристал нажала кнопку звонка, вмонтированного в изголовье кровати.

Анина, верная служанка Кристал, принесла ей завтрак и помогла одеться. В соседней комнате наступила тишина — Гидеон кончил диктовать.

Кристал вошла в кабинет мужа. Гидеон в старом махровом халате стоял посреди комнаты и читал какие-то бумаги. Взглянув на Кристал, он тяжело опустился на кожаное кресло. Его лицо было очень бледным. Встревоженная его бледностью, Кристал сказала:

— Гидеон, почему бы тебе не вернуться в постель?

— Я не устал, — отмахнулся он, — и к тому же, пока я отсутствовал, скопилось много срочных бумаг. — Тон его был резким.

Занятая своими мыслями, Кристал забыла, что Гидеон всегда грубил, когда ему намекали на его пошатнувшееся за последнее время здоровье, и приняла резкость на свой счет.

— Не хочешь ли кофе, дорогой?

— Я хочу, чтобы мне не мешали работать, — ответил Гидеон с раздражением и уткнулся в свои бумаги. Кристал молча вышла из кабинета и, перейдя холл, постучала в комнату Александра. Ответа не последовало, и она открыла дверь. Удобная кровать с бронзовыми спинками была тщательно застелена, через открытую дверь ванной можно было видеть сухие полотенца — служанка уже прибрала комнату и ванную. Кристал посмотрела на часы. Было десять, а Александр никогда не вставал раньше одиннадцати.

Кристал вышла и постучала в соседнюю дверь.

— Войдите! — услышала она голос Гида. Старший сын, непричесанный, в расстегнутой полосатой пижаме, сидел за электрической портативной машинкой.

— Доброе утро, мама, — сказал он и, указав на разбросанные по столу листы, добавил: — Битва была трудной, но, кажется, я одержал победу.

— Это чудесно, дорогой, — ответила мать и спросила: — Ты не видел Александра? Его нет в комнате.

Улыбка постепенно сошла с добродушного лица Гида. Помолчав немного, он ответил:

— Александр встал полчаса назад и вышел прогуляться.

Кристал направилась к бассейну. Александр лежал на большой махровой простыне и курил. Увидев мать, выходящую из стеклянной кабины лифта, он быстро затушил сигарету и забросил ее в кусты.

«Он ведет себя неразумно, — подумала Кристал, — и это может плохо кончиться для него и для меня». Она опустилась в кресло и сказала:

— Тебе не следовало бы курить, Александр.

— А что мне остается делать в этой итальянской тюрьме?

Солнцезащитные очки Александра отражали солнце и слепили Кристал. Ей хотелось сказать сыну, что она не одобряет поведения отца, который многое запрещает своим сыновьям, но возникшее у нее в душе беспокойство подсказывало ей, что она должна предупредить сына, защитить его.

— Александр, — начала Кристал, — что касается меня, то я не возражаю против твоего курения. Я сама, когда мне было четырнадцать, не раз держала в руках сигарету, но твой отец…

— Мне плевать на его наказания, — красивые губы Александра изогнулись в усмешке.

— Неужели у тебя мало неприятностей за последнее время?

— Что еще Гидеон Грозный может сделать Александру Великому? Вздернуть на дыбе, подвесить вниз головой или убить без отпущения грехов?

— Зачем ты лезешь на рожон?

— Меня то-шнит от его веч-ных нас-тав-лений, — растягивая слова, ответил Александр. Лицо его помрачнело.

— Он уже не молод, и ему трудно понять мальчика твоего возраста, но он желает тебе только добра.

— Плевал я на него.

— Почему ты так говоришь, Александр?

— Как? Я по-ль-зу-юсь обы-чным юно-ше-ским сло-вар-ным за-па-сом.

— Я хочу сказать, зачем ты растягиваешь слова?

Александр сел и вплотную приблизил лицо к матери, в его дыхании ощущался слабый запах табака с примесью чего-то сладкого.

— А ты сама никогда не пробовала травку, мама? — спросил вдруг Александр.

Кристал почувствовала, как ее сердце екнуло и опустилось.

— О, Александр… — только и могла вымолвить она. Имоджин часто предлагала ей попробовать то гашиш, то кокаин, но она была уже достаточно взрослой, чтобы понимать пагубное действие наркотиков, и слишком дорожила своей красотой, чтобы вот так запросто погубить ее. Неужели ее сын пристрастился к наркотикам? Кристал стало страшно.

Александр легко вскочил на ноги и побежал к бассейну.

— Александр! — закричала Кристал. — Вернись! — Но сын уже поднялся на вышку плавательного бассейна, взмахнул руками и, как нож в масло, вошел в воду без единого всплеска. Стилем баттерфляй он проплыл его из конца в конец и вылез.

— Хорошо проясняет голову, — сказал он матери, кивком головы откидывая назад длинные волосы. — Я не хотел огорчать тебя, ма, но попробовать немного травки — это еще не конец света. — Александр надел темные очки и лег на простыню.

— Ты должен мне пообещать никогда больше этого не делать.

— Да почти все вокруг балуются травкой. Скажу тебе по секрету, что даже наш добродетельный Гид не раз пробовал ее.

— Гид? Не может быть? — Кристал была удивлена. — Но даже если это правда, между вами большая разница.

— Престолонаследник вне подозрений?

— Александр, я говорю с тобой серьезно, — голос Кристал срывался. — Между вами большая разница.

— Неужели ты только сейчас это заметила? — спросил Александр с иронией. Темные очки мешали Кристал увидеть выражение глаз сына. Помолчав, он спросил: — Ты чем-то встревожена?

— Да.

— Чем?

«Что делать? — подумала Кристал. — Как высказать сыну свои опасения, не раскрывая правды?» Рассказав ему все, она не облегчит себе душу, зато внесет смятение в его еще по-юношески доверчивое сердце. Она может сломать ему жизнь.

Зеркальные очки слепили ей глаза.

— Ну, — спросил сын, — в чем дело? Я плод греховной любви твоей молодости?

Кристал опешила. Во рту пересохло.

— Не говори глупостей, — еле слышно сказала она.

— Тогда чем ты объяснишь, что мы с Гидом такие разные? И почему ему можно делать одно, а мне другое?

Все возможные объяснения, которые приходили в голову Кристал, были явно нелепыми, и она молча глядела в сторону моря.

— Я всегда подозревал, что есть какая-то причина полной несхожести характеров моего и Талботтов, — продолжал Александр. — Он снял очки и посмотрел матери в глаза. Его взгляд, холодный и властный, был взглядом Курта Айвари. Если даже в душе Александра и было смятение, он не выдал себя ни словом, ни взглядом.

Поразмыслив, Кристал сказала:

— Просто я не хочу, чтобы у него были причины…

— Отречься от меня?

— Да.

— Мама, успокойся. Он ничего не подозревает. Его гнев и недовольство одинаково распространяются и на меня, и на Гида. Ты умная женщина. Понаблюдай за ним и увидишь, что я прав.

У Кристал отлегло от сердца. Ей стало легко, как будто с плеч свалился камень.

— Он, кажется, и вправду рассердился на бедного Гида за то, что тот не написал сочинение, как ты считаешь?

— Он был очень зол, — ответил Александр и, подражая отцу, нахмурил брови.

Кристал засмеялась веселым, беспечным смехом.

— А теперь скажи мне, — продолжал Александр, — чей я мальчик?

Кристал мысленно перенеслась в тот злополучный вечер, когда они с Куртом катались по траве в жестокой схватке, в то время как за стеклянной дверью их ждала китайская делегация.

— Ты его не знаешь, — ответила она.

Александр надел очки.

— Хорошо, в один прекрасный день ты мне обо всем расскажешь. А пока будем хранить наш общий секрет. Я обещаю тебе, что с сегодняшнего дня буду самым послушным мальчиком на свете. — Александр поцеловал мать в лоб.

Гидеон работал в кабинете до самого вечера. Было двадцать минут девятого, когда Кристал, переодевшись к обеду, постучалась к нему.

— Мне надо закончить работу, — тоном, не допускающим возражений, ответил Гидеон на ее просьбу спуститься вниз. Мягкий свет канделябра падал на его уставшее лицо. «Он выглядит больным», — подумала Кристал, и хотя ее беспокойство относительно подозрений Гидеона понемногу улеглось, его вид снова встревожил ее. Гидеон был ее хозяином, ее путеводной звездой; он обожал ее, дарил дорогие подарки, не давал ни одному волоску упасть с ее золотистой головки. И пусть она не любила его, но была ему многим обязана и с ужасом думала, что настанет день, когда смерть разлучит их.

— Тебе принести что-нибудь? — спросила Кристал.

— Я сам могу позаботиться о себе и прошу только, чтобы мне не мешали.

Спустившись вниз, Кристал вышла на террасу, где обычно перед обедом собиралась вся семья.

Навстречу Кристал поднялся Падрик Митчел, высокий молодой человек с мертвенно-бледным лицом и выступающими вперед верхними зубами. Митчел был странным человеком, но необыкновенно преданным служащим. В свои тридцать пять он не имел ни жены, ни детей и служил Гидеону верой и правдой. Умный, но лишенный амбиций, он, где мог, отстаивал интересы Талботта. Он отвечал на самые важные письма и телефонные звонки, сопровождал Гидеона в деловых поездках и вообще был его правой рукой. Митчел получал самую высокую зарплату, и под его началом были еще три помощника Талботта. Но дело было даже не в зарплате и не в его положении, просто с тех пор, как ушел Курт Айвари, Митчел стал первым человеком, который знал все не только о делах, но и о самом хозяине.

Митчел наливал Кристал ее обычное компари, и она небрежно ему улыбнулась. Он был ее рабом, и она это знала. Однако она не знала, что служила для него возбуждающим фактором — он часто подсматривал за ней через открытую дверь ее спальни в Сан-Франциско и мастурбировал.

Потягивая аперитив, Кристал как бы между прочим заметила:

— Гидеон не выйдет к столу. Он работает. Вы работали с ним сегодня, Митчел?

— Только рано утром, миссис Талботт. Я ушел от него в десять пятнадцать. Больше он меня не звал.

— Я тоже видела его утром, и он показался мне немного усталым. Как он чувствовал себя в Египте?

— Однажды ночью у него был ужасный приступ боли в желудке. Как потом объяснил египетский врач — несварение желудка, но на следующий день он чувствовал себя хорошо. Мистер Талботт действительно плохо выглядит, но я считаю, что он просто устал. У нас было много встреч и переговоров. Сам президент Насер и его супруга устроили прием в его честь.

— Эти поездки его очень утомляют, — вздохнула Кристал.

На террасе появились Александр и Гид — оба в синих блейзерах и бледно-серых слаксах. На первом костюм сидел элегантно, на втором — как мешок.

— Победа! — закричал Гид, поднимая сжатую в кулак руку. — Мой шедевр закончен! А где папа?

— Он работает, — ответила Кристал.

— Но уже половина девятого, — заметил Александр, — да к тому же нам надо отпраздновать победу Гида.

— Пойду позову его хотя бы на пять минут, — сказал Гид, направляясь к двери.

Александр принес бокалы и три из них наполнил шабли, затем, посмотрев на мать, открыл бутылку виски.

Вернулся Гид. Лицо его было встревоженным.

— Мам, отец ведет себя как-то непонятно. Он не впустил меня в кабинет и закричал, чтобы я не мешал ему работать. Но в его кабинете нет света, да и голос у него очень странный. Такое впечатление, что он задыхается.

Волнение Гида передалось Кристал.

— Пойду посмотрю, что с ним, — сказала она, поднимаясь.

Не постучав, она вошла в кабинет. Кислый запах ударил ей в ноздри.

— Мне все надо закончить к завтрашнему утру, — она с трудом узнала голос Гидеона.

Кристал зажгла свет, и из ее груди вырвался крик. Гидеон лежал, распластавшись на кресле. По его лицу тек холодный пот, рубашка была мокрой, галстук сдвинут в сторону. Правой рукой он держался за сердце.

— Несварение… — чуть слышно прошептал он, — вчерашний обед, слишком много специй…

Кристал подошла к столу и набрала номер местного врача, услугами которого пользовалась их семья.

Всю ночь Митчел сидел у телефона, ожидая, когда его соединят с Римом, Джиддой, Сан-Франциско. Все переговоры были отменены. В шесть часов утра вертолет доставил больного и его семью в аэропорт Катании, где их уже ждал частный самолет с необходимой аппаратурой и кардиологом.

Когда они приземлились в Сан-Франциско, Гидеону стало немного лучше и он наотрез отказался ехать в больницу.

— Это врачам там хорошо, — сказал он, — а мне будет лучше дома.

Услышав знакомые твердые нотки в голосе мужа, Кристал успокоилась.

— Ты совершенно прав, дорогой, — она пожала его вялую руку.

— Скоро Новый год. Только идиоты могут проводить его в больнице, в обществе врачей. Пусть уж лучше они приезжают к тебе на дом.

Одна из комнат в доме была переоборудована под больничную палату, в которой разместили специальную медицинскую аппаратуру. По холлу сновали сестры и техники, в комнатах совещались врачи.

Не успели завять цветы, присланные со всех концов света, как Гидеон снова приступил к работе. Преодолев сопротивление врачей, он распорядился, чтобы Митчел и его штат переселились в гостевые комнаты дома, и работа началась. Полулежа на специальной кровати, Гидеон Талботт снова управлял своей империей.

Он принял предложение Кристал быть его глазами, ушами и даже ногами. Она слетала с неофициальным визитом в Колорадо, где планировалась разработка рудников для медедобывающей компании «Анаконда»; зачитала речь мужа на совете директоров, присутствовала на заседании консорциума, занимающегося исследованием Аляски.

Сумасшедшая гонка из аэропорта на очередное совещание, грубые голоса мужчин, в чьих руках находятся судьбы многих тысяч служащих и их семей, грандиозность проектов — все это сделало жизнь Кристал увлекательной и интересной. Она наслаждалась каждой ее минутой.

Но как бы Кристал ни была занята в эти дни, она всегда находила время, если Гидеону требовался ее совет. Сидя у мужа на кровати, Кристал изучала вместе с ним чертежи будущего аэропорта.

— Как ты думаешь, где нам лучше расположить магазины? — спросил Гидеон.

— Сразу за паспортным контролем, — ответила Кристал и провела длинным, накрашенным модным серебряным лаком ногтем по чертежу. — Вот здесь. Видишь? И еще вот здесь, у коридоров, ведущих на летное поле. Ну и, конечно, надо найти место для магазинов, свободных от уплаты пошлины.

— Я просил тебя посоветовать, где лучше всего расположить торговый зал, — нетерпеливо прервал ее Гидеон.

— Во всех трех местах, что я назвала, дорогой.

— У нас только одна свободная площадь.

— Гидеон, ты забываешь, что это международный аэропорт. Иногда люди томятся там часами, и они охотно потратят свою валюту. Как правило, все откладывают на последнюю минуту покупку подарков и сувениров. Ты сам мне не раз говорил, как это удобно, что все можно купить в аэропорту.

Гидеон беззвучно жевал губами. Ноготь Кристал продолжал двигаться по карте.

— Ты можешь сократить площадь залов ожидания и расположить вокруг них множество маленьких магазинчиков. Гидеон, неужели ты не понимаешь, что твои доходы возрастут за счет комиссионного сбора?

На лице Гидеона появилось подобие улыбки.

— Если бы у моих высокооплачиваемых служащих были такие мозги, как у тебя.

Друзья Кристал очень жалели ее: нельзя же так изматывать себя работой и проводить все время у постели больного. Представляете, Гидеон заставляет ее работать! — говорили они и наперебой приглашали Кристал на приемы, обеды, коктейли, но она неизменно отказывалась.

На уик-энд из Менло приезжали мальчики. Александр, который заметно изменился после болезни отца, часами сидел у его постели, читая или наблюдая за его работой.

В феврале Гидеон настолько окреп, что уже мог проводить по нескольку часов в день в своем офисе на Мейден-стрит, который, по настоянию Кристал, был заново отделан.

Гидеон купил для Кристал бриллиантовое с сапфирами колье, принадлежавшее когда-то императрице Юджин.

— Оно достойно тебя, — сказал Гидеон, надевая колье на ее белую шейку. Колье было необыкновенно красиво, и Кристал чувствовала себя счастливейшей из женщин.

Гидеон выздоровел, и Кристал вернулась к своим прежним занятиям: играла в гольф, ездила по магазинам, принимала приглашения друзей на бесчисленные завтраки, обеды, коктейли, много и часто говорила по телефону.

Гид часто оставался в школе, так как был голкипером хоккейной команды. Александр приезжал домой на каждый уик-энд. Александр очень вырос за последнее время. Мать и сын проводили вместе все свободное время: ходили в кино, катались верхом в парке «Золотые Ворота». Как-то вечером, перед началом спектакля «Лисички», они обедали в Красной комнате Клифт-клуба.

— Ты вышла замуж за деньги Талботта, не так ли? — неожиданно спросил Александр.

— Дело не в деньгах, — ответила Кристал, которая уже сожалела, что открыла сыну правду, — твой отец — один из самых могущественных людей на земле.

— Я ничего не имею против отца. Я тоже Талботт и когда-нибудь буду заниматься его бизнесом. — Александр помолчал, помешивая коктейль из креветок. — Мне не совсем понятна одна вещь, ма. Со многими своими бывшими конкурентами отец создал консорциум. Но почему туда не вошла компания Курта Айвари?

Рука Кристал застыла на полпути ко рту.

— Видишь ли, — начала она медленно, — когда-то твой отец был очень привязан к Курту Айвари. Он приютил его, дал образование, работу; его дом был всегда открыт для Курта и его друзей. Но Курт отплатил ему черной неблагодарностью. Тогда все мы жили под крышей Гидеона — я и две мои сестры. Курт соблазнил одну из них, твою тетю Гонору, и впоследствии поступил с ней ужасно. Наша семья всегда жила дружно, и мы очень любили друг друга. Курт разлучил нас. Твой отец вправе избегать всяческих контактов с ним, Александр. Этот человек поступил бесчестно. Но давай прекратим этот разговор. Давай лучше поговорим о спектакле. Я прочитала в «Кроникл», что постановка превзошла все ожидания.

Спектакль действительно был прекрасным, и за обедом они делились своими впечатлениями с Гидеоном. После обеда отец отправился спать, а мать с сыном ушли в музыкальную комнату. Мальчик обладал хорошим слухом и неплохо разбирался в музыке. В его фонотеке были пластинки с классикой, которую Кристал находила очень скучной, много церковной музыки и особенно рока, вошедшего в моду в последние годы. Александр поставил на проигрыватель один из последних дисков «Битлз» «Rubber soul» и пригласил мать танцевать. Кристал быстро попала в такт музыки и, подражая сыну, завертелась в быстром роке.

— Послушай, ма, да ты просто гигант! — воскликнул Александр.

— Когда-то я неплохо танцевала, — ответила Кристал, переводя дыхание.

— Что значит когда-то? Тебе что, сто лет? Никто не принимает тебя за мою мать.

— Рассказывай, рассказывай!

— Точно тебе говорю. Ты очень молода.

— Может, тебе надо носить очки, как Гиду? — спросила Кристал, довольная комплиментом.

— Ма, послушай! В следующую субботу у Венгена будет вечеринка. Почему бы тебе не пойти со мной?

— Я испорчу вам весь вечер. Насколько я знаю, ребята не любят, когда присутствует кто-нибудь из родителей.

— Ты пойдешь туда в качестве моей девушки.

— Не говори глупостей, Александр, — ответила, улыбаясь, Кристал.

— Если на тебе не будет косметики и ты наденешь коротенькое платье или майку, то вполне сойдешь за мою девушку. Держу пари на десять долларов.

— Ты проспоришь свои деньги.

— Ма, я говорю вполне серьезно. — Александр явно увлекся идеей.

— Ты хочешь, чтобы твоего отца хватил удар?

— Отец ничего не узнает, ведь он рано ложится спать.

— Хватит, Александр, — ответила Кристал, вспомнив, что она мать.

Однако когда в четверг Кристал встретилась с Имоджин, она не сдержалась и рассказала ей о затее Александра.

— Как тебе это нравится, Имоджин? Пойти на вечеринку тинейджеров.

Имоджин посмотрела на Кристал оценивающим взглядом.

— Ну, может, не за четырнадцатилетнюю, дорогая, но за семнадцатилетнюю ты вполне сойдешь. Сними косметику, распусти волосы и… конечно, не в дневное время, но вечером — вполне. Имоджин подала знак официанту и стала укладывать в сумочку золотой портсигар, очки и другие разбросанные по столу вещи.

— Куда ты так спешишь? — спросила Кристал. — Мы еще не выпили кофе.

— По магазинам. Тебе действительно надо развлечься. За последнее время ты слишком много работала да еще сидела у постели больного.

— Имоджин, ты просто сумасшедшая.

— Ничуть. Доверься мне. На прошлой неделе Милисса, моя племянница, водила меня в магазин юношеской одежды на Тендер-лейн.

Входя в особняк, расположенный на Сант-Френсис-вуд, Кристал предвкушала, как повеселится в компании молодежи. Родители Венгена путешествовали по Японии, и особняк был в полном распоряжении подростков.

Кристал огляделась. Куда она попала? Собравшиеся подростки скорее походили на хиппи, чем на отпрысков лучших семей Сан-Франциско и приятелей Александра по частной школе. Кристал помнила, что, когда школьницей она приехала в Америку, у нее тоже было много друзей и они собирались в компании, ходили в бары, но чтобы такое?

С десяток подростков обоего пола, одетых в обтягивающие джинсы и различного цвета майки, сидели на корточках перед камином в расположенной на цокольном этаже игровой комнате и с жадностью смотрели, как хозяин дома сворачивает в трубочки кусочки бумаги и набивает их марихуаной. Вскоре самокрутки с отравой пошли по кругу. Подростки, закрыв глаза, глубоко затягивались, на лицах их было написано блаженство.

— Моя мать мне уже осточертела, — сказала маленькая девчушка с грязными босыми ногами. — Она мне все уши прожужжала о вреде наркотиков. Лицемерка! Я-то знаю, что в свое время она тоже «сидела на игле».

Сидящий рядом с девочкой мальчик кивнул кудлатой головой в знак согласия.

— Что они понимают в кайфе? Да и к тому же травка совершенно не вредит человеческому организму. Гораздо вреднее то, что они едят, это же сплошная химия. А спиртное, которое они пьют? Сами отравляют свой организм, а потом нам твердят о вреде наркотиков.

Кристал с содроганием смотрела, как они передают друг другу обслюнявленные самокрутки с марихуаной, и не могла понять их блаженства. Она попробовала пропустить свою очередь, но Александр посмотрел на нее и спросил:

— В чем дело, Крисси? Ты что, ребенок?

Его голос дрожал. Что это? Просьба? Мольба? Возможно, она выставляет его в невыгодном свете и это в дальнейшем повредит ему?

Кристал затянулась и изобразила на лице удовольствие. Слава Богу, она ничего не почувствовала. С самого раннего детства она всегда боялась потерять контроль над собой, да и тот случай с Куртом Айвари многому ее научил.

Кто-то поставил пластинку. Музыка напоминала вой ветра, скрежет металла. Рыжеволосая девушка с лицом десятилетнего ребенка быстро сняла с себя видавшую виды майку, обнажив полные, слегка обвислые груди. Она закинула руки за голову, открыв для всеобщего обозрения пучки волос под мышками, и завертелась в бешеном ритме, изгибая туловище так, что, казалось, оно вот-вот оторвется от ног. Ее большие груди болтались из стороны в сторону, а соски походили на вращающиеся глаза какого-то чудовища.

Кристал забилась в уголок пропахшей пылью кушетки. До сего момента разговоры сыновей о сексе казались ей простым ребячеством. Они тоже в юности бравировали своими познаниями. Но этот бесстыдный, вызывающий танец вывел ее из равновесия. Пластинка кончилась, заиграла другая, и эта маленькая полуголая шлюха подошла к ее сыну. Через минуту она и ее сын Александр занялись любовью прямо у нее на глазах.

— Эта травка очень способствует сексу, как ты считаешь, Александр? — спросил глуповатый на вид подросток. — Откуда она? Из Акапулько?

— Из Турции, — ответил Александр, тяжело дыша.

— Из Турции? — удивился хозяин вечеринки. — Просто потрясающе! Ну до чего хороша! Правда, Крисси?

Кристал согласилась. Она явно была здесь белой вороной, но компания приняла ее как подружку Александра Крисси Саундерсон.

Молодежь продолжала веселиться. Гремела музыка, тела извивались в диком роке. Принесли большой поднос с бутербродами, и Кристал из вежливости съела один, сию же минуту пожалев об этом — бутерброд с салями содержал большое количество калорий.

К Кристал подошел Венген и крепко прижал к себе. Она стала отбиваться, но его слюнявые губы прижались к ер губам и пахнущий колбасой и марихуаной язык коснулся ее неба. Кристал размахнулась и ударила его. Вокруг засмеялись.

— Сука! — закричал Венген. — Тебя следует проучить!

— Полегче, Венген, — остановил его Александр.

Венген переключился на полуголую шлюшку, а Кристал опять забилась в угол кушетки и стала наблюдать за извивающимися в танце полуголыми телами.

Вскоре к ней подошел Александр.

— Без двадцати двенадцать, Крисси, пора домой.

Трехэтажный особняк Венгенов был построен на склоне холма, и цокольный этаж выходил прямо в сад. На улице было прохладно, в саду квакали лягушки. Кристал глубоко вздохнула холодный ночной воздух. Ветерок приятно обдувал ее разгоряченное лицо.

— Нам сюда, — сказал Александр, подавая ей руку. Они медленно спускались по круглым каменным ступеням. — Ну? — спросил Александр. — Кто оказался прав? С тебя десять долларов. Никто не догадался, что ты моя мать.

— Александр… Мне совсем не понравилась эта компания.

— Брось. Принимай вещи такими, какие они есть. Главное, они признали тебя. Не забудь про десять долларов.

— Что ты все о своем! — закричала Кристал. Она оступилась, старинный ридикюль тети Матильды выпал из ее рук, и содержимое — зеркальце, носовой платок, кошелек — рассыпалось по земле. Александр бросился подбирать вещи.

— Вылитый Курт, — неожиданно сказала Кристал вслух.

Сын разогнулся и приблизил лицо к лицу матери. Кристал увидела его глаза цвета топаза, похожие на глаза льва.

— Курт Айвари? — спросил Александр. — Так, значит, он мой отец?

Та ночь была такой же сырой и туманной, как и эта. Кристал вновь почувствовала ее холод, ее запахи, вспомнила мокрую траву под своим голым телом, их дикую схватку с Куртом, блаженство, впервые испытанное от близости с мужчиной. Неужели это было то, что называют оргазмом, и она испытала его только раз в жизни.

— Значит, я прав, — спокойно сказал Александр. — Осторожней, мама, здесь крутые ступени.

На улице их поджидал лимузин — Имоджин, как и обещала, приехала встречать их вместе со своим новым любовником Максом.

Александр открыл для матери дверцу машины.

— Я выиграл десять баксов! — весело сообщил он. Двое парней попросили у меня телефон Крисси, да и Венген будет приставать, чтобы я их познакомил. Мама была молодцом. Правда, когда она ударила Венгена, я испугался, но она быстро справилась с ситуацией.

Кристал проснулась с сильно бьющимся сердцем. Мысли в голове путались, в висках стучало. Она подняла повыше подушку и закрыла глаза. Как отличить, что сон, а что явь? Неужели Александр спросил ее: «Курт Айвари мой отец?» Или ей это только почудилось?

Анина принесла поднос с завтраком, но Кристал, сославшись на головную боль, отослала ее. Чуть позже снова раздался стук в дверь.

— Мам, это я, — услышала она голос Александра, и сын вошел в комнату. В темном костюме и белой рубашке он был похож на Кристофера Робина.

— Анина сказала мне, что ты заболела. Надеюсь, это не последствие прошлого вечера? — Александр приблизился к кровати.

— Нет, я, должно быть, немного простудилась.

— Слава Богу. А то я боялся, что ты отравилась травкой. Она была высшего качества, правда, немного сильная. Венгену всегда удается раздобыть качественный товар.

Кристал наморщила лоб, припоминая, что слышала, как Венген обещал Александру отсыпать немного марихуаны, но, может, ей это только показалось. Невинный взгляд Александра успокоил ее. Наверное, она ошиблась.

— Если бы я знал, что ты заболеешь, не позволил бы тебе курить ее.

— Со мной все в порядке, Александр.

— Ты уверена?

— Вполне. Все было чудесно. Я уже давно так не веселилась. Конечно, мне бы хотелось, чтобы вы не курили марихуану и не выражались так нецензурно…

— Что еще? — Александр усмехнулся. Лицо его выражало иронию.

— Нет, нет, все хорошо. Прекрасные ребята. — Кристал посмотрела в открытое лицо сына, и ей стало казаться, что она действительно хорошо повеселилась и что этот вечер был не сплошным кошмаром, а одним из лучших вечеров в ее жизни.

Кристал зябко повела плечами.

Через залитое дождем окно она смотрела на мокрый сад, площадку для гольфа, темные деревья. По видневшемуся вдали Тихому океану ползли огромные серые валы. Они разбивались об одинокую скалу и, подобно тюленям, уползали обратно в темную холодную даль.

— Мне очень жаль, что идет дождь, папа, — сказала Кристал. — Обещали, что хорошая погода продержится еще несколько дней.

— Кристал, ты же англичанка, — заметил, улыбаясь, Ленглей. — Нам же не привыкать мокнуть под дождем.

— Дед, мама морочит тебе голову, — сказал Гид. — Она специально заказала дождливую погоду, чтобы ты чувствовал себя как дома.

На пасхальные праздники вся семья перебралась в свой загородный дом в Кармеле. В честь приезда Ленглея завтрак был сервирован в столовой. Место Гидеона во главе стола пустовало. Тарелка с недоеденной овсянкой и остатки молока в стакане — Гидеон давно отказался от яичницы с поджаренным беконом, ростбифа и прочих закусок, им подобным, — свидетельствовали о том, что хозяин уже позавтракал и приступил к работе в своем кабинете.

— Похоже, что мы проведем весь день в доме, — заметил Александр. — Дед, предлагаю новую партию в скреббл.

— Хорошая идея, — ответил Ленглей, поднося ко рту стакан с «Кровавой Мери». Закончу завтракать, и сыграем.

Перед приездом к Кристал Ленглей негласно провел две недели в Лос-Анджелесе с Гонорой, Джоселин и маленькой Лиззи. «Три моих леди», — ласково называл он их. Курт в это время был в Сингапуре, а Малькольм все еще работал в Лалархейне.

— На этот раз возьмите и меня, — заявил Гид, допивая молоко.

— Обязательно, — ответил Александр. — Нам нужен такой спокойный человек, как ты, а то мы стали путаться в словах.

Однако Гид не присоединился к игрокам в скреббл. Пока Кристал обзванивала жен конгрессменов, приглашая их на пасхальный завтрак, она слышала удары шарика об стол — Гид играл в пинг-понг.

Дождь усиливался. Кристал вошла в гостиную, где играли дед и внук. Она была очень благодарна Александру за то, что он развлекает отца.

Склонившись над столом, Александр и Ленглей тихо беседовали. При появлении Кристал оба замолчали.

— Не обращайте на меня внимания, — сказала Кристал, опускаясь в кресло.

— Мой внук разгромил меня в пух и прах, — сказал Ленглей.

— О чем вы сейчас говорили? — спросила Кристал. — У вас был вид заговорщиков. Может, вы планируете третью мировую войну?

— Мы говорили о более важных вещах. — Александр подмигнул деду. — Мы думали, не пойти ли нам в кино после ленча.

— Ну что ж, чудесно. С удовольствием пойду с вами.

— Дед хочет посмотреть «Доктора Живаго», а ты уже видела этот фильм.

— Ты тоже.

— Да, но я хочу еще раз посмотреть на Джулию Кристи.

— Как я понимаю, мое присутствие нежелательно, — заметила Кристал. Отказ сына взять ее с собой задел Кристал за живое.

Океан штормил три дня. Не переставая лил дождь. Однако в четверг распогодилось и выглянуло солнце. От просыхавших, крыш шел пар. Деревья, покрытые каплями дождя, блестели на солнце. Океан из серого превратился в голубой, а на горизонте — в зеленый. Загородная жизнь налаживалась. Александр и Гидеон играли в гольф. Оба были неплохими игроками, однако Александр был призером золотого кубка среди юношеских команд. Играли на деньги.

Когда Гидеон вернулся в дом, лицо его было багровым. Кристал уложила мужа в постель.

— Почему ты не попросил довезти тебя на тележке? — спросила Кристал.

— Их еще не выпустили на поле из-за мокрых дорожек.

— Девять лунок для тебя совсем неплохо.

— Мне нужно больше тренироваться. Александр слишком сильный игрок для меня.

— И сколько же он выиграл?

— Семь долларов тридцать пять центов. — Гидеон почесал за ухом. — Кристал, мне кажется, у пятой лунки он сжульничал и поправил мяч.

Кристал рассмеялась.

— Надо уметь проигрывать, Гидеон.

— Ладно, я рад, что меня обыграл мой собственный сын, а не кто-нибудь другой. Мне надо играть с Гидом.

— Тебе недостаточно Александра?

— Гид не будет жульничать.

— Не будь идиотом! — закричала Кристал. — Александр любит тебя и ревнует к Гиду.

Позже Кристал предупредила Александра:

— Твой папа нездоров. В следующий раз уступай ему на поле.

Брови Александра поползли вверх, на лице его появилось недоуменное выражение.

— Каким образом?

— Ну, я не знаю, пропускай ходы, что ли…

— Тогда играй с ним сама, и он легко выиграет.

В пятницу столбик термометра поднялся до семидесяти градусов по Фаренгейту. Небо было безоблачным и голубым, как глаза Кристал. Напевая, она сбежала вниз по лестнице. Гид сидел у телевизора и наблюдал за игрой бейсбольных команд.

— Смотреть телевизор в такой день?

— Я жду деда, ма. Мы собираемся в Кармел.

— Александр тоже едет с вами?

— Нет. Они с папой ушли в клуб поиграть в гольф.

Кристал забеспокоилась. Надо во что бы то ни стало не допустить, чтобы Гидеон снова играл с Александром. Она поспешила в клуб. С веранды ей хорошо были видны площадки для гольфа.

На одной, она заметила две фигуры. Заслонившись рукой от солнца, она вгляделась в них — вне всякого сомнения, это были Гидеон и Александр. Кристал подбежала к диспетчеру.

— Я хотела бы пройти на поле. Там мой муж и сын.

— Конечно, мадам, проходите.

Отец и сын шли к дальнему полю. Кристал окликнула их, но они были слишком далеко, чтобы услышать ее. Над полем летали чайки. Трава была мокрой и затрудняла движение. Кристал снова позвала их, но они по-прежнему не слышали ее голоса. Отец и сын шли, склонив друг к другу головы, и явно о чем-то беседовали. Кристал охватила паника. Она ускорила шаг. Сидевшие на трибунах женщины наблюдали, как она, спотыкаясь, бежала по полю.

Александр схватил Гидеона за руку. Гидеон, взмахнув клюшкой, отпрянул назад. Вдруг он остановился, потоптался на месте и сделал два неуверенных шага в ее сторону. Лицо его было бледным, на лбу выступил пот. Невидящим взглядом он смотрел в сторону Кристал, затем, взмахнув руками, словно пытаясь ухватиться за воздух, Гидеон упал на мокрую траву.

— Гидеон! Гидеон! — закричала Кристал, подбегая к нему.

Александр словно прирос к месту. Только когда мать оказалась рядом с ним, он, как бы опомнившись, с удивлением спросил:

— Мам, а ты как появилась тут? — Голос его был спокойным.

Кристал упала на колени радом с Гидеоном. Лицо Гидеона было перекошенным, глаза закрыты.

— Что случилось? — спросила Кристал, склоняясь над мужем. — Сердце?

Левый глаз Гидеона открылся и уставился на нее. В нем застыл ужас. Александр медленно опустился на колени рядом с отцом.

— Скорее доктора! — закричала Кристал. Но доктор уже бежал к ним.

Просторная гостиная, окна которой выходили на спортивные площадки и дальше, на океан, была заполнена врачами. Здесь же собралась вся семья Талботт. Гостиная, богато декорированная и обставленная изящной мебелью, предназначалась для больших приемов и никак не вязалась с тяжелым состоянием больного и волнением окружавших его людей.

Кристал комкала в руке мокрый от слез платок. С покрасневшими глазами, размазанной по лицу помадой, в короткой спортивной юбочке, она была похожа на маленькую испуганную девочку, ожидавшую наказания за свои шалости. Рядом с ней сидел Гид. Зажав руки между коленями, он весь напрягся и испуганно хлопал ресницами. Александр стоял у окна. Солнце освещало его бледное лицо. В напряженном теле чувствовалась готовность к прыжку. Так обычно замирает лев, прежде чем броситься на свою жертву. В этот момент он, как никогда, походил на Курта. Ленглей потягивал виски, раздобытое им здесь же, в гостиной. На лице его было довольное выражение — вот он, Ленглей, чувствует себя вполне здоровым, а на его ненавистного зятя, которого интересуют только деньги, обрушивается удар за ударом.

Врачи ушли посовещаться в кабинет Гидеона. Митчел позвонил в Лондон, Хьюстон и Нью-Йорк, и назавтра ожидали новую команду врачей, и среди них одного из известнейших хирургов.

Врачи пришли к заключению, что состояние Гидеона крайне тяжелое. Как говорят в народе, его хватил удар.

Гид поднялся и выбросил в корзину для мусора использованные бумажные салфетки. Его лицо было мокрым от слез.

— Не могу понять, — сказал он, — что явилось причиной удара.

— Мы подошли к его мячу. Он наклонился, — ответил Александр, — сколько мне еще повторять одно и то же? Может, вы не понимаете по-английски?

Гид вернулся на свое место. Лицо его было хмурым, в глазах читалось недоверие.

— Александр, хватит, — сказала Кристал, стараясь предотвратить ссору, — у нас и без тебя полно неприятностей.

— Я уже все рассказал. Почему мне никто не верит? Вы что, думаете, это я во всем виноват?

— Никто тебя не обвиняет, внучек, — ответил Ленглей, — просто мы все обеспокоены.

— Никому нет дела, как себя чувствую я, — огрызнулся Александр.

— Мы прекрасно понимаем твое состояние, — ответила Кристал.

— Хотел бы посмотреть на вас, если бы вы оказались на моем месте. — Александр направился к выходу. Дверь с грохотом захлопнулась — все вздрогнули.

Ленглей налил себе еще порцию виски и добавил лед.

— Мне кажется, Александру очень тяжело сейчас, — сказал он, — вы не представляете, как он любит отца. Он планировал помогать ему в делах.

— Мы все любим отца, — заметил Гид. — Речь сейчас не об этом.

— Но Александр уже готовил себя к этому. Кристал, он просил не говорить тебе, но он подробно расспрашивал меня о нефтяном бизнесе и различных компаниях.

Кристал резко встала. Так вот о чем они шептались! О Курте Айвари. Как она сразу не догадалась?

На лестнице послышались шаги. Все застыли и стали смотреть на дверь. В комнату вошел Митчел. Он постарел лет на десять, плечи опущены, руки бессильно висят вдоль тела. За ним вошел Александр. Все замерли. Митчел подошел к Кристал.

— Миссис Талботт… — губы его дрожали.

— Что с ним? Он… он… — Кристал не могла произнести это страшное слово «умер».

— Нет. Но врачи считают, что вам лучше быть с ним рядом.

— А мальчикам? — спросила Кристал.

Митчел покачал головой.

— Только вы.

— Мы его сыновья… — начал Александр.

— Александр, — перебил брата Гид, — он хочет видеть только маму. — Мальчик зарыдал.

Кристал с трудом сделала шаг и зашаталась. Митчел взял ее под руку и повел по лестнице. Ей пришла в голову странная мысль: когда-то отец вел ее под руку к алтарю, сейчас Митчел ведет ее к вдовству.

Кристал ожидала, что в комнате будет темно, однако шторы были раздвинуты, и из окна лился солнечный свет. Кровать Гидеона стояла за ширмой. Не обращая внимания на врачей, пытавшихся ей что-то сказать, она прошла за ширму.

Большие, с набухшими венами руки Гидеона лежали поверх шелкового одеяла. Вид его был ужасен: нос заострился, вокруг плотно сжатого рта лежали тени, глаза были закрыты. «Он умер, — подумала Кристал. — Он умер, и никто не заметил».

— Гидеон, — тихо позвала она, — Гидеон.

Правая сторона Гидеона оставалась неподвижной, а левая слегка дрогнула. Левый глаз медленно открылся и уставился на нее. Он сверкал, жег ее как огнем.

«Он умирает, умирает…» — пронеслось в мозгу Кристал. Ей стало страшно. Склонившись над кроватью, она прошептала:

— Я же просила тебя не играть так много.

Глаз заморгал, и из него скатилась слеза. Неужели Гидеон плачет? Сердце Кристал сжалось. Опустившись на стул, она склонилась еще ниже. Его тяжелое дыхание коснулось ее лица.

— Теперь ты будешь играть только со мной, дорогой. Я буду следить, чтобы ты не утомлялся.

Левая часть рта дернулась, и из нее вырвался какой-то звук.

— Тсс… — Кристал приложила палец к губам. — У нас еще будет время поговорить.

Новый звук слетел с губ Гидеона, и на сей раз Кристал ясно расслышала:

— Александр…

— Они с Гидом хотели подняться к тебе, но лучше сделать это завтра, когда тебе станет лучше. — Кристал поправила Гидеону свисавшую на лоб прядь волос.

Левая сторона лица Гидеона напряглась, из горла вырвался новый звук:

— А…вари?

Горячая волна захлестнула Кристал — она густо покраснела. Он все знает! В такой момент, у одра умирающего человека, с которым связана вся жизнь, она не может лгать. Приблизив лицо к ужасному лицу мужа, Кристал быстро сказала:

— Только один раз, дорогой, всего один раз. На приеме с китайцами в «Сан-Рафаэле». С тех пор я возненавидела его еще больше. С тех пор я его больше не видела. Всего один раз. Я была очень, очень счастлива с тобой.

Его губы шевелились. Кристал напряглась. Ей было необходимо, чтобы Гидеон простил ее. Сможет ли он это сделать? Ведь он никому не прощал плотского греха. С замиранием сердца она ждала его прощения.

Губы Гидеона зашевелились опять, и она услышала:

— Любила… меня?

«Да, — решила она, — да, я любила его».

Ее любовь включала в себя все: уважение и восхищение им, его знания и умение вести дела, его дорогие подарки, роскошь и богатство, которыми он окружил ее, круг высокопоставленных людей, среди которых она вращалась. Что же касается физической стороны их совместной жизни, то она достаточно умна, чтобы понимать, что романтическая любовь — участь немногих.

Кристал сжала холодную руку мужа.

— Да, дорогой. Я люблю тебя.

— Я… тебя…

Простил.

Левый глаз закрылся. Положив голову на подушку, Кристал прижалась к щеке мужа. В комнате стояла тишина. За окном слышался рокот океана. Кто-то пытался поднять ее. Кристал отбивалась. Она крепко прижалась губами к сухим губам Гидеона.

— Я всегда любила тебя и буду любить вечно, — шептала она, и это было правдой.

Чьи-то руки нежно, но властно подняли ее и оттащили от кровати. Она видела, что губы врачей ей что-то говорят, но не слышала слов. Зачем слова, когда и так все ясно.

— Нет! — закричала Кристал. — Нет! — И, рыдая, бросилась к себе в комнату. Прижавшись лбом к двери, она замерла. Тяжесть потери, невосполнимой и горькой, сжимала ей сердце. Неужели он умрет? Как ей жить без него?

Когда физическая боль немного утихла, Кристал огляделась вокруг, пытаясь понять, где она находится: гардеробная, разделявшая их с мужем спальни. Ее взгляд привлек кашемировый шарф мужа, который он носил поверх домашней куртки. Кристал схватила его и прижала к лицу, как будто он мог принести ей утешение и избавление от душевной боли. Этот шарф она сама купила Гидеону. Казалось, с того дня прошла целая вечность.

Достав из ящика носовые платки и не выпуская из рук шарфа, Кристал прошла к себе в спальню. Не в силах сдержать рыдания, она упала на кровать и уткнулась носом в шарф, от которого исходил слабый запах Гидеона.

Наступили сумерки, в комнате похолодало. Кристал замерзла в своей коротенькой спортивной юбочке, но у нее не было сил встать и переодеться.

Дверь открылась, и кто-то вошел в комнату. Включил свет. Александр. Теперь она точно знала, о чем они говорили на поле для гольфа. Отчаяние, злоба и ненависть охватили ее. Не помня себя от обиды и забыв, что в соседней комнате могут находиться люди, Кристал закричала:

— Пошел вон! — Она еще никогда не кричала на сына с такой злостью.

Лицо Александра застыло.

— Мам, что с тобой?

— Меня тошнит от тебя!

Александр подошел поближе и в изумлении уставился на мать.

— Ты подонок! — Кристал вскочила с постели и, размахнувшись, ударила сына шарфом по лицу. — Ты все рассказал ему! Все, что вытянул из меня! Я ненавижу тебя! Я презираю тебя! Ты мне больше не сын! — Крики Кристал смешались с рыданиями.

— Господи…

— Ты специально повел меня на ту вечеринку и накачал наркотиками, чтобы все выведать!

— Мам…

— Он бы никогда не догадался. Отец был совершенно прав, когда говорил, что ты порочен до мозга костей! Ты змея! Грязный обманщик! Отец предупреждал меня, но я отказывалась верить!

Бросив шарф на пол, Кристал стала бить сына по щекам. Александр не старался увернуться от ударов. Он стоял неподвижно, руки по швам и только судорожно дергал головой. От ударов его щеки покраснели, он весь внутренне сжался, но на лице застыло неприступное выражение. Гидеон всегда говорил, что сердце Александра сделано из камня.

— Моя слепая любовь к тебе мешала мне понять, кто ты есть на самом деле, — продолжала кричать Кристал.

— Неужели ты не понимаешь, что я тоже травмирован?

— Травмирован? И это все, что ты можешь сказать мне? — Кристал чувствовала, что ноги у нее подкашиваются, и села на кровать. — Как ты можешь так вести себя? Что плохого мы тебе сделали?

— Плохого? — переспросил Александр. Равнодушное выражение и самодовольная улыбка исчезли с его лица, в глазах вспыхнула решимость.

— Мам, я не понимаю, что ужасного в том, что я пытался узнать, кто мой отец?

— Мне не нравится, как ты действовал.

— И поэтому ты называешь меня подонком? Почему все так относятся ко мне? Почему мне, прежде чем попросить о чем-нибудь, надо тысячу раз подумать? Я всегда рассчитываю все свои действия.

По спине Кристал поползли мурашки.

— Уж не специально ли ты сказал все отцу? Может, ты хотел, чтобы его хватил удар?

— Начнем с того, что он мне вовсе не отец. — Лицо Александра снова приняло безразличное выражение. Сдвинув брови, он продолжал: — Я действительно не знаю, зачем все ему рассказал. Может, я просто хотел вывести его из себя. Может, надеялся, что эта новость убьет его. Может, сказал просто так, без всякой причины. Неужели на все должна быть причина?

— Ох, Александр, у тебя совсем нет совести. Если бы она у тебя была, ты бы никогда не сказал ему.

— Совести? А что это такое?

Лицо Александра было серьезным, и Кристал поняла, что он действительно не знает, что такое совесть.

— Совесть — это внутренний голос. Он подсказывает человеку, что хорошо, а что плохо. Что следует делать, а что не следует.

Александр пожал плечами.

— Для меня это пустой звук.

— Так вот, если бы это не было для тебя пустым звуком, ты бы сейчас раскаивался в том, что натворил.

— Возможно, но я не понимаю, почему ты так убиваешься по нему. Он был старым и страшным, а ты молода и красива. Ты не похожа ни на какую другую мать. Ты просто девочка по сравнению с ними.

— Я любила его, — ответила Кристал. Сердце ее сильно билось. — Он многое значил для меня. Я любила его.

Александр присел на кровать рядом с матерью. Помолчав, он тихо произнес:

— Прости.

Кристал никогда раньше не слышала, чтобы ее младший сын просил прощения. Удивленная, она спросила:

— За что простить? За то, что ты довел отца до удара?

Александр посмотрел на мать. Ночник освещал его покрытое красными пятнами лицо, взгляд был решительным.

— Я просил прощения не за него. Мне его ничуть не жаль. Он был старым и безобразным и все равно бы скоро умер. Я прошу прощения у тебя. Мне не хотелось заставлять тебя страдать. Мам, но ты должна знать, что отныне ты для меня все. Ты единственный человек в мире, которого я люблю.

Злость ушла, на сердце Кристал стало легче. Не всякая мать может услышать такие слова от сына. Почему она обвиняет его в убийстве? Как может мальчишка, которому нет еще и пятнадцати, намеренно убить своего отца?

— Ты все, что у меня осталось, — ответила Кристал, обнимая сына.

Мать и сын сидели на широкой кровати, служившей не одному поколению, и утешали друг друга.

За несколько минут до полуночи Гидеон скончался.

Кристал, всегда считавшая, что разум у нее преобладает над чувствами, сейчас не способна была осознать постигшее ее горе.

Митчел, потрясенный смертью своего хозяина, организовал пышные похороны. Во время церемонии Кристал двигалась, как сомнамбула. Она глядела на лица людей, собравшихся проводить Гидеона в последний путь, и не узнавала их. Ее желудок не принимал пищи. Слезы непрестанно текли из глаз, и она не могла их сдерживать.

Кристал стала спать по двенадцать — четырнадцать часов в сутки и каждый раз, просыпаясь, слушала, не раздадутся ли тяжелые шаги мужа в соседней спальне. Проходя мимо кабинета Гидеона, она останавливалась и прислушивалась: ей казалось, что вот-вот донесется его твердый голос. Но хуже всего для нее было видеть его пустующее место за обеденным столом. Простое решение — выпить чай или кофе, какое надеть платье — давалось ей с трудом. Сто раз на дню она ловила себя на мысли, что надо пойти посоветоваться с Гидеоном.

Кристал никак не могла освоиться с мыслью, что она стала вдовой.

Несколько раз ей звонила Гонора. Кристал слушала знакомый милый голос сестры, но ничего не могла сказать в ответ. Миссис Малькольм Пек прислала письмо, полное сочувствия ее горю. Джоселин тепло вспоминала Гидеона и время, когда все Силвандеры жили в его доме. Кристал читала письмо, заливая его слезами, — буквы расплылись и превратились в сплошное чернильное пятно. У нее не было сил ответить Джоселин, и совесть не позволяла поручить это секретарю, поэтому она выбросила письмо в корзину.

Мальчики приезжали домой каждый уик-энд. Кристал молча слушала рассказы сыновей, но не понимала их смысла. Отпраздновали день рождения Александра, но и это событие оставило ее равнодушной.

Каждый вечер приезжал Митчел с пачкой документов, требующих ее подписи. Кристал молча их подписывала. Его объяснения не доходили до нее. Она смотрела на Митчела, как на призрак, посланный мужем с того света, чтобы направлять ее в делах.

Однажды в мае они сидели с Митчелом в чертежном кабинете Гидеона. Он говорил, она смотрела в окно, за которым виднелось пасмурное небо, серые воды залива, раскачивающиеся на ветру деревья. Рука ее водила карандашом по бумаге. «Кристал Силвандер Талботт», — писала она машинально.

— Миссис Талботт?

— Да, Митчел?

Митчел откашлялся и, убирая бумаги в кейс, сказал:

— Мне бы хотелось обсудить с вами одно очень важное дело.

— Делайте так, как считаете нужным. Я полностью доверяю вам. — На губах Кристал появилось подобие улыбки.

По-собачьи преданные глаза Митчела остановились на ее лице.

— Я не решился бы вас беспокоить, — сказал он с нежностью, — но мне это кажется важным. В воскресенье собирается совет директоров.

Совет директоров, состоящий из восьми человек, собирался вместе с руководителями пяти отделений и президентами дочерних компаний — «Талботт констракшен инк», «Талботт — Арабиан компани» и «Талботт инжениринг» четыре раза в год. В январе, когда Кристал должна была присутствовать на совете директоров вместо мужа, Гидеон напутствовал ее словами: «Ничего не бойся, дорогая. Мои медведи вполне ручные. Они будут плясать под твою дудку». С того самого момента Кристал относилась к членам совета как к послушным, легко управляемым людям. Каждый из этих «медведей» выразил ей свое соболезнование и заверил, что они приложат все усилия, чтобы дела шли, как при Талботте.

— По-моему, сейчас не время для совета. И почему в воскресенье, когда все должны отдыхать?

— Вот именно, и к тому же меня не поставили в известность. — Митчел работал в компании как доверенное лицо Кристал. — До меня дошли слухи, что компанию хотят купить.

Кристал резко выпрямилась в кресле.

— Ничего не понимаю. Купить компанию «Талботт»?

— Да, нашлись такие.

— Кто? — потребовала ответа Кристал. — Бехтель? Фоер? Или, может быть, Айвари?

— Нет, ни первый, ни второй, ни третий. Это Вудхем.

— Вудхем! — «Вудхем» была большой строительной компанией, с которой часто сотрудничала компания «Талботт». — Почему Генри Вудхем не обратился ко мне? Неужели ему не известно, что компания принадлежит моим сыновьям, а я являюсь их опекуном?

— Я считаю, что воля мистера Талботта хорошо известна всем.

— Тогда почему же Генри Вудхем обратился в совет, а не ко мне?

— Я полагаю, мистер Вудхем решил, что совет директоров примет его предложение, а потом доведет его до вашего сведения.

— Вот как! — Глаза Кристал сузились. Впервые со дня смерти Гидеона ее голова заработала четко и ясно. — И как же отреагировал совет на это предложение?

— С большим энтузиазмом.

— Они что, ненормальные? Они же прекрасно знают, что Александр и Гид собираются продолжить дело отца.

— Им обещали хорошо заплатить, — ответил Митчел. — Мальчики тоже получат свою долю.

— Заплатят наличными?

— Нет, они получат пакет акций на фондовой бирже.

— Сколько примерно?

— Я точно не знаю, но думаю, что каждый получит разное количество акций, но все вместе они будут реальной силой. Мне кажется, что они собираются в воскресенье, чтобы обсудить, как представить вам предложение Вудхема в более выгодном свете.

— Скорее, как лучше обвести меня вокруг пальца, — с горечью заметила Кристал.

— Миссис Талботт, они понятия не имеют, как много вы сделали для компании. Они смотрят на вас просто как на красивую беззаботную женщину.

Лицо Кристал приняло жесткое выражение. Она молча смотрела в окно.

— А что, если я не соглашусь с их предложением? Что они предпримут тогда?

Митчел пожал плечами.

— Возможно, они начнут давить на вас или угрожать.

— И вышвырнут меня из бизнеса?

— Они могут поставить вас в такое положение, что вам ничего не останется, как уйти самой. Бизнес всегда риск. Несколько провалов в работе, и никто не будет давать вам заказы.

Перед мысленным взором Кристал проплыли лица членов совета директоров. Помолчав, она сказала:

— Ределинг, Клайн, О’Шеа, Мастерс не пойдут на такую глупость.

— Возможно, вы и правы, миссис Талботт, но я бы ни за кого не поручился.

— Допустим, им наплевать на меня, но не на компанию «Талботт». Им всем далеко за шестьдесят, и навряд ли они найдут другую такую высокооплачиваемую работу в своем возрасте.

Митчел с уважением посмотрел на Кристал.

— Пожалуй, вы правы, миссис Талботт. Это очень веская причина.

Внезапно Кристал успокоилась и бессильно откинулась в кресле. Маленькая, одетая во все черное, она была похожа на обиженную девочку.

— О, Митчел, — Кристал глубоко вздохнула, — кто послушает меня? Мне будет трудно бороться с ними.

Митчел приблизился к ней.

— Миссис Талботт, вы недооцениваете себя.

— Должны пройти годы, прежде чем мальчики смогут заняться бизнесом отца.

— Мистер Талботт часто говорил мне, что ему повезло — у него такая умная жена. А когда он болел? Вы же полностью заменили его. И чрезвычайно ему помогли.

— Помогла, да. Я выполняла его поручения. Бизнес не место для женщины, но вы правильно поступили, что все мне рассказали. Я подумаю, что можно сделать. Вы преданный нам человек. Мне жаль, что я не помню вашего имени… но…

— Падрик, — сказал Митчел, покраснев от удовольствия.

— Вы ирландец?

— Да, моя мать ирландка. Я был бы вам очень признателен, если бы вы называли меня просто Падрик.

— А вы можете звать меня Кристал, когда мы одни.

— Кристал…

Вечером Кристал бесцельно бродила по дому. Ее ум лихорадочно работал. Она вдруг понимала, что находится в музыкальной комнате, но зачем? То внезапно перемещалась в кабинет, но с какой целью? «Что мне делать? — думала она. — Эти «медведи» легко вышибут меня из бизнеса».

В половине одиннадцатого она сняла телефонную трубку и попросила срочно позвать к телефону Александра, но когда сын оказался на проводе, Кристал растерялась и не знала, что сказать.

— Александр, — наконец произнесла она, — ты твердо решил, что будешь заниматься бизнесом отца?

— Неужели ты разбудила меня только для того, чтобы спросить это, ма? Что с тобой?

— Мне нужно точно знать.

— Да, бизнес будет моим, — ответил сын.

— И Гида.

— Не волнуйся, и Гида тоже.

— Вудхем хочет купить нашу компанию.

— Пошли его к черту.

— О, Александр, я говорю серьезно.

— Успокойся, мам, это обычная вещь. Откажи ему, и все.

— Предполагается, что это будет сделано за моей спиной.

— Тогда как ты узнала?

— Митчел рассказал мне.

— Значит, это секретная информация? Молодец Митчел.

Кристал вкратце пересказала сыну все, что узнала от Митчела.

— Митчел говорит, что совет директоров может заставить меня продать компанию.

— Вполне возможно, но ты должна бороться.

— Как? Они легко могут загнать меня в угол, и мне все равно придется продать компанию, да к тому же на менее выгодных условиях.

— Мне нужна компания «Талботт», — решительно сказал Александр.

— Я просто не знаю, что предпринять.

— Дай мне подумать.

Кристал прижала трубку к уху и стала ждать. «Ну что за идиотизм просить совета у пятнадцатилетнего ребенка», — подумала она.

— Тебе надо раздобыть компромат на каждого из них, — услышала Кристал голос сына.

— Не понимаю.

— Найти что-нибудь грязное, темное в их биографиях.

— Александр, я сомневаюсь, что отец, — Кристал осторожно произнесла это слово, вспомнив, что младший сын был кукушкиным птенцом в гнезде Талботта, — стал бы держать их, если бы знал, что они замешаны в чем-то плохом.

— Хорошо, достаточно и того, что они сговорились за твоей спиной, когда ты еще не успела оправиться от горя. Это говорит не в их пользу.

— Александр, твои слова звучат жестоко.

— А как еще обращаться с этими ублюдками? Я бы задушил их собственными руками.

— Я тоже.

— Молодец, мам. Мы с Гидом гордимся тобой.

Кристал повесила трубку и почувствовала себя намного лучше. Разговор с Александром не уменьшил ее сомнения и тревоги, но настроил на решительные действия. Кристал стала обдумывать дальнейшие шаги.

Кристал договорилась встретиться с Митчелом в штаб-квартире своего покойного супруга в десять утра, однако в восемь — немыслимо ранний для нее час — она уже была на месте. Приказав шоферу возвращаться домой, она медленно поднималась по ступеням к месту предстоящей битвы. Когда-то очень давно Талботт купил под свою компанию два примыкающих друг к другу старинных особняка в духе викторианской эпохи. Впоследствии Кристал присоединила к ним еще один особняк и приказала отделать все три в современном стиле.

Кристал открыла массивную дверь красного дерева и вошла в холл. Ее решимость уменьшалась с каждой минутой. Свет, проникающий в холл через два узких окна, рождал причудливые тени. На верхней площадке лестницы висел портрет Гидеона в полный рост. Игра светотени делала его тяжелое лицо еще безобразнее. Оно как бы нависало над Кристал, заглядывало ей в душу. Она вошла в его мир — мир сильных мужчин, мир жестокой конкурентной борьбы. В черном деловом костюме с мини-юбкой от Шанель, Кристал чувствовала себя куклой, попавшей в незнакомую страну, — глупой, легкомысленной, ничтожной куклой. Если бы она не отпустила шофера, она немедленно уехала бы домой.

Боясь замкнутого пространства пустого лифта, Кристал решила подняться по лестнице. Ее шаги гулко отдавались в пустом здании. На втором и третьем этажах все три здания соединялись, образуя широкие длинные рабочие помещения, где стояли чертежные столы с рейсшинами и настольными лампами на кронштейнах. Кристал подошла к ближайшему столу и посмотрела на незаконченный чертеж.

— Гидеон купил это оборудование и конструкторов, работающих на нем, — сказала она вслух. — Я тоже могу купить их всех. — Произнесенные вслух слова прибавили ей мужества.

Кабинеты исполнительных директоров находились на последнем, четвертом этаже. Кристал поднялась на верхний этаж и остановилась, глядя по сторонам. Метнувшаяся по стене тень заставила ее громко вскрикнуть. Она подняла голову и увидела, что над стеклянным потолком летают птицы, отбрасывая скользящие тени на стены. Переведя дыхание, Кристал направилась к ближайшей двери. Медная табличка гласила: «А. Дональд Мастерс».

Кристал достала из сумочки тяжелую связку ключей. «Это здание принадлежит мне как наследнице, — думала она, — и я имею полное право заходить в любое помещение. Конечно, я бы чувствовала себя уверенней, если б точно знала, что «медведи» не совсем чисты на руку, но сомнительно, чтобы Гидеон держал таких людей в своей компании».

Найдя в связке ключ с пометкой «Мастерс», Кристал открыла дверь и, минуя секретарское помещение, вошла в кабинет одного из старейших Директоров компании.

А.Д. Мастерс, веселый шестидесятидвухлетний человек с красным, в склеротических прожилках лицом, поднялся до этого огромного роскошно обставленного кабинета с должности простого копировальщика. Окончив высшие конструкторские курсы, он некоторое время работал в профсоюзах. Мастерс носил старомодные, с высокими плечами костюмы, всегда мятые и покрытые пятнами; его дешевые галстуки вечно были сдвинуты на сторону, волосы растрепаны, плечи покрыты перхотью. Кабинет был очень похож на своего хозяина — такой же беспорядок и грязь.

По улице с грохотом проехал грузовик, и Кристал, вздрогнув, застыла на месте. Немного успокоившись, она подошла к столу. Ее взгляд привлекла финансовая страница «Сан-Франциско кроникл» с обведенной синим карандашом строчкой «В. К.», что означало «Вудхем корпорейшн».

Рядом рукой Мастерса была написана цифра 50 1/2. Кристал догадалась, что это не что иное, как его доля от сделки. Ну что ж, неплохо, ради этого стоит побороться. Она опустилась в глубокое кожаное кресло и выдвинула верхний ящик стола. Под чертежами лежала толстая пачка счетов. Кристал вынула их и внимательно просмотрела. Ей показалось странным, что счета были направлены в офис мистера Мастерса. В чем дело? Так, теперь понятно — все счета были из дорогих ювелирных магазинов и магазинов люкс, торгующих тончайшим женским бельем. Похоже, Мастерс оплачивал деньгами компании счета своей костистой супруги.

С ироничной улыбкой Кристал продолжала рыться в ящиках стола. В одном из них она нашла фотографию весьма сексуальной красотки в откровенном бикини. Красотка стояла, уперев руки в бока. Поперек ее пышной груди была надпись «Обожаемому Энди от любящей Люси».

— «Энди, Денди, шалунишка», — пропела Кристал. — Александр, ты просто гений, — прошептала она и громко рассмеялась.

Кабинет О’Шеа казался гораздо просторнее, так как содержался в порядке и чистоте. В верхнем ящике стола Кристал увидела конверт с надписью «Личное». В конверте лежали счет на восемь тысяч долларов, выписанный казино «Лумпен» в Рино, и билет в оба конца в тот же город с сегодняшней датой — седьмое мая. Кристал уже не чувствовала угрызений совести из-за того, что вмешивается в дела этих облеченных властью мужчин.

В кабинете Клайна не было ничего его компрометирующего.

Кристал вошла в кабинет Роули. Похоже, директор нефтеперерабатывающего отдела в пятницу не был на работе — весь стол был завален почтой. Кристал просмотрела ее и обнаружила толстый конверт без обратного адреса. Немного поколебавшись, она осторожно вскрыла его. В нем лежал чек на сто долларов, завернутый в плотную бумагу. Чек на предъявителя, догадалась Кристал.

Следующим был кабинет Ле-Барона, самого молодого из директоров. В одном из ящиков Кристал обнаружила несколько счетов из бара, больше ничего интересного не было. Оглядев кабинет, она заметила на подоконнике численник, открытый на сегодняшней дате. Почерк был четкий, и она легко прочитала: «Заседание в 10.30. Повестка дня — обсуждение К.Т. Роскошная блондинка, тщеславная и жадная. Боится потерять состояние. Вполне соответствует моим сексуальным вкусам. Мне поручено обработать ее и склонить к нужному решению».

Ярость охватила Кристал. Ей захотелось разгромить кабинет этого хама, но, вспомнив о сыновьях, она взяла себя в руки и посмотрела на часы. Стрелки неумолимо отсчитывали время. Было уже девять часов восемнадцать минут.

В других кабинетах ей удалось найти только пустые бутылки из-под виски, карточки с результатами анализов крови да множество порнографических открыток.

Убедившись, что она заперла двери всех кабинетов, Кристал направилась во владения Гидеона. Часы показывали без четверти десять.

Просторный кабинет Гидеона был обставлен старинной викторианской мебелью, перевезенной сюда из особняка на Клей-стрит. На стенах старые фотографии, и самая большая среди них фотография Гидеона Талботта I, того самого, который приехал в Сан-Франциско с десятком мулов. На стене, перед которой стоял массивный письменный стол, висело красно-голубое знамя с начертанным на нем девизом: «Талботт будет строить все, везде, всегда».

Раскрыв секреты, которые «медведям» удалось скрыть от Гидеона, Кристал почувствовала себя увереннее. Может, она и не достигнет желаемого результата, но побороться с ними стоит. Кристал села на жесткий кожаный диван и задумалась.

Зазвонил колокольчик входной двери. Раздался шум поднимающегося лифта. Кристал вскочила с дивана. В дверь постучали.

— Это я, Падрик, — услышала она голос Митчела.

Когда Кристал открывала дверь, часы пробили половину одиннадцатого.

— Пора, — решила она.

Митчел начал оправдываться:

— Я хотел прийти пораньше, но потом решил, что лучше мне оставить машину на другой улице.

— Настоящий Джеймс Бонд, — сказала Кристал, улыбаясь. — Не стоит так волноваться, я сама только что пришла. — Она полностью доверяла Митчелу, но, зная его честность, не хотела выставлять себя в невыгодном свете.

К подъезду подъехала первая машина. Они замолчали и прислушались. Дверь в зал заседаний открылась и с шумом закрылась. Несколько минут спустя холл наполнился звуками мужских голосов, открывающихся дверей, запахом сигар.

Сердце Кристал сильно забилось. Похоже, она сошла с ума. Женщина, не работавшая ни дня за всю свою жизнь, вздумала бороться с сильными мужчинами, у которых за плечами был большой опыт. Да, но они собираются продать компанию «Талботт» и, как подсказывал ей здравый смысл, скрыться с ее деньгами. Кристал посмотрела на стоящую на столе фотографию Гидеона в обнимку с Александром и вновь услышала далекий, искаженный плохой связью голос сына: «Мне нужна компания «Талботт».

Кристал решительным шагом направилась к залу заседаний совета. Митчел распахнул перед ней дверь.

Кристал остановилась на пороге. Солнечный свет падал на ее маленькую фигурку. Она была похожа на фарфоровую статуэтку — золотистые волосы, розовые щеки, синие глаза.

Следующая сцена напоминала пантомиму — головы сидящих за длинным овальным столом мужчин повернулись в ее сторону, глаза их открылись от удивления, челюсти отвалились.

Первым пришел в себя Ределинг. Он медленно поднялся из-за стола. Остальные последовали его примеру. Кристал привыкла видеть этих мужчин подтянутыми, одетыми в темные деловые костюмы, белые рубашки и черные галстуки — форма, обязательная для всех служащих компании «Талботт». Сейчас же они являли собой весьма пеструю картину. Большинство оделись по-спортивному.

На голове Клайна дурацкая шапочка-яхтсменка. Ле-Барон был одет в рубашку с короткими рукавами, из-под которой выпирали накачанные штангой мышцы.

Мастерс в мятом бежевом костюме, обтягивающем его толстый живот, выступал в роли председателя и сидел во главе стола. Кристал направилась к нему.

— Мастерс, — сказала она очаровательным голосом, — мне кажется, что вы заняли мое место.

Толстое обветренное лицо Мастерса приняло радушное выражение.

— Какими судьбами, миссис Талботт? У вас такое горе, и мы решили…

— Освободите место моего мужа, — решительно прервала его Кристал.

Мастерс продолжал сидеть и смотреть на нее, как на неразумного ребенка.

— Мы собрались обсудить кое-какие технические вопросы.

— Да, — подтвердил кто-то, — скучный деловой разговор.

— С сегодняшнего дня это место будет моим.

— Миссис Талботт, наш разговор будет для вас неинтересным. Такая молодая и красивая женщина, как вы, могла бы найти себе более веселое занятие.

Отказ Мастерса уступить ей место председателя вызвал на лицах сидящих за столом мужчин наглые усмешки.

— Я предпочитаю быть на совещании совета директоров. Отныне и впредь я буду занимать место мистера Талботта. — Кристал немного помолчала и добавила: — Энди…

Услышав фамильярное «Энди», имя, которым его называли только самые близкие люди, Мастерс покраснел и обиженно надул щеки.

— Займите место рядом с мистером Роули, Энди, — продолжала Кристал.

— Да, миссис Талботт, — покорно ответил Мастерс. — Вы абсолютно правы, миссис Талботт. Конечно же, вы должны присутствовать на совете, миссис Талботт. — Мастерс поднялся и тяжелой походкой направился на свое место.

Заговорил О’Шеа:

— Миссис Талботт, мы бы непременно известили вас о нашем заседании, но вопрос действительно чисто технический, и вам не следует утруждать себя в такой прекрасный воскресный день.

— Не ожидала вас увидеть здесь, мистер О’Шеа. Мне показалось, что вы собирались в Рино.

О’Шеа побледнел и дрожащей рукой вынул изо рта сигарету.

Усевшись на место председателя, Кристал посмотрела на лежавшую перед ней бумагу и прочитала:

— Повестка дня — обсуждение предложения Вудхема. Итак, мистер Мастерс, — продолжала Кристал, — слово предоставляется вам.

— Спасибо, миссис Талботт, большое спасибо.

Мастерс стал рыться в бумагах. Кристал оглядела сидящих за столом мужчин. Их лица были напряжены. Риттер, любитель виски, нервно постукивал по столу пальцами, и только Ле-Барон нагло улыбался, откинувшись в кресле. Этот дурак был уверен, что он неотразим.

— Прежде чем мы перейдем к повестке дня, я хотела бы сказать несколько слов, — продолжала Кристал. Во-первых, я благодарю вас за проделанную работу. Мистер Митчел докладывал мне, что вы приложили все силы для того, чтобы в эти трудные дни наши дела не пошатнулись.

— Нам за это платят, — ответил Ле-Барон все с той же наглой усмешкой.

Кристал внимательно посмотрела на него.

— Я хочу сказать, что мы очень старались, миссис Талботт, — начал оправдываться он. Усмешка исчезла с его наглой рожи.

— Конечно, мистер Ле-Барон, — ответила Кристал, — но позвольте выразить благодарность и другим джентльменам за то, что они не бросили меня в это тяжелое время. — Джентльмены облегченно вздохнули и заулыбались. Кристал продолжала пристально глядеть на Ле-Барона. Он смутился и забормотал:

— Конечно, конечно, миссис Талботт.

— Возможно, многие из вас не знают, что я в курсе всех дел компании. Мистер Талботт очень считался с моим мнением.

Все уважительно закивали. Дела шли намного лучше, чем думала Кристал, когда сегодня утром репетировала свою речь перед зеркалом.

— Я искренне надеюсь, — продолжила она, — что вы будете так же честно служить мне, как служили моему мужу.

— Можете не сомневаться, — заверил Кристал Мастерс. Все дружно поддержали его.

— До меня дошли слухи, что некоторые из наших конкурентов, воспользовавшись ситуацией, решили завладеть нашей компанией. Вы хорошо знаете, что этот бизнес начинал еще отец моего мужа. С тех пор прошло восемьдесят лет. Мистер Талботт расширил дело и вывел компанию на международную арену. Наша компания стала всемирно известной. Сыновья мистера Талботта хотят продолжить дело отца. — Все дружно закивали. — А пока, — продолжала Кристал, — я, как их опекун, займусь делами компании. Я отлично понимаю, что многие не считают женщину способной к такого рода деятельности, но надеюсь с вашей помощью преодолеть все трудности и поднять наш бизнес на качественно новую ступень. Я верю, что вы оправдаете мое доверие.

— Оправдаем, оправдаем! — закричал Мастерс. Все дружно зааплодировали.

Кристал одарила всех лучезарной улыбкой.

— Благодарю, джентльмены, что выслушали меня. — Она взяла в руки серебряный молоточек и впервые за все это время взглянула на Митчела. Его восхищенный взгляд сказал ей многое. Она кивнула ему, и Митчел занял свое место за столом.

Ударив два раза молоточком по столу, Кристал сказала:

— Считаю заседание открытым.

— Это салфетка, Лиззи, — говорила, улыбаясь, Джоселин. Она передала дочери пластиковую салфетку с нарисованным на ней красным паровозом. Мать и дочь накрывали стол для завтрака. — Сегодня у Лиззи салфетка с паровозиком. Какая красивая салфетка.

Девочка, с серьезным видом наблюдавшая за движением губ матери, взяла салфетку и положила ее на стол. Она снова посмотрела на губы Джоселин.

— А это салфетка папы, — продолжала Джоселин. — Видишь? Салфетка папы непохожа на твою — она голубая. — Лиззи взяла салфетку и положила ее на другой конец стола.

— А это салфетка мамы, она тоже голубая. — Девочка положила салфетку на место Джоселин.

— Теперь возьми вилку. Вилка Лиззи серебряная.

— Вок, — сказала девочка, беря вилку. Джоселин нежно погладила дочь по голове. — Молодец, Лиззи. Ты хорошо говоришь. Вилка.

— Вок, — повторила довольная Лиззи. Она носила слуховой аппарат, который, по мнению врачей, позволял ей улавливать слабые звуки.

Таким же образом они разложили и остальные приборы. Все дети учатся говорить, повторяя слова за родителями, но в данном случае девочка училась читать по губам. Джоселин, с детства не отличавшаяся особым терпением, сейчас была упорна в своем стремлении научить дочь говорить и читать по губам.

Вернувшись из Лалархейна, Джоселин с Лиззи остановились в доме Айвари. Разговаривая между собой, Джоселин и Гонора старались, чтобы Лиззи видела их губы. Чем бы Джоселин ни занималась, она всегда разговаривала с дочерью, повторяя каждое слово по многу раз в день. Раньше ей казалось, что люди, живущие бок о бок с глухими, сами становятся молчаливыми и замкнутыми. Но, стремясь помочь дочери, она говорила весь день напролет. От этого непрестанного говорения у нее стало болеть горло, и она принимала смягчающую микстуру.

— Лиззи, скажи «нож», — попросила Джоселин, но девочка, не обратив внимания на мать, подбежала к окну. Джоселин поняла, что она устала. В конце концов ей было только три с половиной года и, как всякому ребенку, ей нужна была смена обстановки.

— Пу, — сказала девочка, указывая в окно.

Джоселин посмотрела туда же. По недавно скошенной траве прыгала голубая сойка.

— Пу, — повторила Лиззи, глядя в лицо матери и ожидая, что та ее похвалит.

Джоселин захлопала в ладоши. Лиззи знала, что такое птица.

— Очень хорошо, Лиззи, прекрасно говоришь. Ты у меня молодец. — Она погладила малышку по головке. — Видишь, какие у нее голубые перышки? Они такие же голубые, как салфетки мамы и папы.

Джоселин притянула дочь к себе.

— Саф…саф, — сказала та, очевидно, имея в виду салфетки. «Какое счастье, — подумала Джоселин, — целых три слова за одно утро — вок, пу и саф. Но Боже мой, ведь их понимаю только я одна!»

Но даже сейчас, радуясь за дочь, глубоко в душе Джоселин чувствовала себя несчастной. Кто бы мог подумать, что она не сможет произвести на свет нормального ребенка? Лиззи смотрела на мать огромными голубыми глазами, в которых была тревога. Девочка как бы читала мысли Джоселин. Мать улыбнулась и погладила мягкие черные волосы дочери. Лиззи, на мгновение замерев, бросилась в холл. Она уловила вибрацию от шагов Малькольма.

Он шел в столовую, одетый в светло-серый рабочий костюм, с гладко зачесанными назад волосами. Увидев дочь, Малькольм нагнулся и подхватил ее на руки.

— Какой красивый халатик, — сказал он, глядя ей в лицо. «Лиззи должна видеть твои губы, — постоянно твердила ему Джоселин, — иначе она никогда не научится понимать тебя». Малькольм часто игнорировал слова жены и относился к дочери, как к нормальному ребенку. Сегодня он вспомнил ее инструкции.

«Какой счастливый день», — подумала Джоселин, улыбаясь.

Лиззи взобралась на свой высокий стульчик и, положив руку рядом со стаканом сока, ждала, когда мать сядет за стол, — Малькольм требовал, чтобы все начинали есть одновременно. Девочка смотрела на отца, стараясь привлечь его внимание, но Малькольм с головой ушел в газету. Отношение Малькольма к дочери было изменчивым: то он души в ней не чаял, то вдруг полностью игнорировал ее. Бывали дни, когда он даже стыдился дочери и злился, что Джоселин уделяет ей столько внимания.

Джоселин положила на тарелку мужа яичницу с беконом и дала два кусочка Лиззи. Девочка, держа обеими руками кувшинчик с молоком, осторожно наливала его в свою тарелку с овсяными хлопьями.

— Молодец, Лиззи, — похвалила дочь Джоселин, — ты делаешь все правильно. — Если бы они были одни, она бы еще поговорила с ней, но муж требовал соблюдать за столом тишину.

Джоселин с удовольствием ела бекон, вспоминая, что в Лалархейне эта еда была для них роскошью, и одновременно принюхиваясь к запахам из кухни. Малькольм не терпел, когда что-нибудь подгорало. Ее беспокойство передалось и Лиззи. Будучи глухой, она тем не менее чутко реагировала на настроение родителей.

В жизни семьи Пек были свои подводные камни.

Вернувшись в Штаты, Малькольм продолжил работу в компании «Айвари». С тех пор его уже дважды повысили в должности, за его спиной стали шептаться, что он пользуется своими семейными связями. Чтобы не давать пищи для подобных сплетен, Малькольм полностью ушел в работу, стараясь не допускать ошибок. Того же он требовал и от своих подчиненных, штат которых составлял более тридцати человек. С марта, а сейчас был май, они разрабатывали проект завода по переработке нефти. У них там что-то не ладилось, и Малькольм срывал всю злость на Джоселин. Он заглядывал в кухонные шкафы, ящики комода и впадал в ярость, если находил беспорядок. И не дай Бог Джоселин плохо прогладить воротнички его рубашек, он легко мог наброситься на нее с кулаками.

Джоселин знала, что может вывести его из себя, и старалась избегать ошибок, когда же ей это не удавалось, она опускала голову и молчала. Правда, бывали моменты, когда и она взрывалась. С начала марта она не раз обращалась к врачу то из-за сломанного ребра, то из-за раны на руке — Малькольм в гневе ударил ее консервным ножом. Когда она последний раз сдавала анализы, врачи обнаружили у нее кровь в моче.

После вспышек ярости Малькольм становился тихим и послушным, как овечка, и тогда Джоселин начинала во всем винить себя. Зачем она провоцирует его? Она старше и должна отвечать за свои слова и поступки. Джоселин в очередной раз клялась себе быть кроткой и покорной женой, во всем угождать своему мужу, как это делают японские женщины.

Лиззи кончила есть и вытерла салфеткой губы. Джоселин дотронулась до маленькой ручки дочери, привлекая к себе ее внимание. Лиззи вопросительно посмотрела на мать.

— Хочешь еще бекона? — спросила Джоселин и указала на свою тарелку, чтобы дочь поняла, о чем идет речь. — Положить тебе еще кусочек? — Лиззи покачала головой.

Малькольм тоже кончил завтракать и посмотрел на дочь, склонив к ней голову.

— Увидимся позже, Лиззи. — Он нежно потрепал ее за щеку. Девочка была довольна.

Джоселин просияла. Она увидела настоящего Малькольма, доброго и нежного, каким он был от природы. Она обняла его и прошептала:

— Я люблю тебя.

— Ну что ж, займемся любовью сегодня ночью.

Их секс уже не был таким диким, эксцентричным и импровизированным, но он связывал их, был им нужен, укреплял их любовь.

— Да, ночью, — ответила Джоселин и подумала: «Определенно удачный день».

Джоселин слышала, как Малькольм вывел машину из гаража и уехал на работу. Убирая со стола, она продолжала разговаривать с Лиззи, по нескольку раз называя одни и те же предметы. Девочка помогла ей вымыть ложки, ножи и вилки, а затем ушла играть к себе в комнату. Джоселин принялась убирать и пылесосить комнаты. Стоя на коленях, она чистила пол в ванной, выложенный розовым мрамором — гордостью Малькольма. Каждый раз, когда к ним приходили гости, он принимался рассказывать, с каким трудом нашел его в Италии и как потом долго подбирал к нему все остальное оборудование ванной. Он заплатил огромные деньги за стоящую на туалетном столике розовую вазу венецианского стекла, и только потому, что она гармонировала с розовым мрамором.

В половине девятого Джоселин посадила девочку в машину, закрепила ее ремнями безопасности и повезла в клинику Джона Трейси, расположенную на Вест-Адамс-бульвар.

Машина Джоселин медленно продвигалась вперед — был час пик. Она чувствовала, как из глубин ее души поднимается раздражение против мужа. Малькольм вложил в их дом все заработанные в Лалархейне деньги. Джоселин предполагала купить дом в районе Ненкон-парк, расположенном где-то посередине между комплексом компании «Айвари» и клиникой Джона Трейси. Это был спокойный район, в котором жили состоятельные люди. Но Малькольм из снобистских побуждений настаивал исключительно на Беверли-Хиллс, фешенебельном, но изолированном от всего и всех районе.

Лиззи вскоре сморило, и она проспала все сорок минут езды.

Когда они приехали на Вест-Адамс-бульвар, навстречу им выбежал дружок Лиззи Карлос. Клиника располагалась в нескольких бунгало, стоящих в тени огромной смоковницы. Семья Пек не платила за обучение дочери, так как Курт Айвари был спонсором клиники.

Обычно родители по очереди дежурили в находящейся при клинике школе для глухих детей. Джоселин в этот день была свободна от дежурства, но решила остаться и понаблюдать за дочерью. Она села на стул в узком коридорчике и заглянула в окошко, через которое был виден класс.

Миссис Кемп, специалист по работе с глухими детьми, усадила пятерых малышей на низенькие стульчики и начала занятие. Она взяла в руки большой бумажный пакет и, как поняла по ее губам Джоселин, спросила:

— Дети, кто отгадает, что у меня в пакете?

Маленькая девочка подняла руку, и все дети посмотрели на нее.

— Нет, Челла, — читала по губам учительницы Джоселин, — это не шар, но «шар» тоже хорошее слово. Давайте все дружно скажем — «шар». Ротики детей открылись. При этом они все смотрели друг на друга.

Лиззи подняла руку, и учительница посмотрела на нее. Лицо Лиззи напряглось, и она открыла рот.

— Правильно, Лиззи, это кукла. Подойди ко мне и возьми ее.

Радостно улыбаясь, Лиззи вынула из пакета куклу.

— Кукла, — сказала миссис Кемп, и дети повторили за ней: «Кукла».

К Джоселин подошла миссис Джекил, невысокая блондинка с хорошеньким усталым лицом. Ее маленький сын присоединился к группе месяц назад и еще не говорил ни слова.

— Моему мальчику очень трудно, — вздохнула она.

— Не отчаивайтесь, — успокоила ее Джоселин со знанием дела, — все постепенно наладится.

— Вы придете сюда вечером?

— Обязательно, — ответила Джоселин. — Я стараюсь не пропускать занятий. — Каждый вторник в клинике проводились занятия для родителей, на которых они вместе с психоаналитиком обсуждали проблемы, связанные с воспитанием глухих детей.

— Сегодня очередь моего мужа, — опять вздохнула миссис Джекил, — так трудно найти приходящую няню, вот мы и ходим по очереди.

К счастью, у Джоселин такой проблемы не было. Гонора и Курт с удовольствием забирали девочку к себе. Малькольм находил любой предлог, чтобы не сидеть с дочкой. Не ходил он и на занятия для родителей. Он вел себя так, будто его дочь совсем здорова и проблемы не существует.

После ленча Лиззи уснула, а Джоселин принялась гладить белье. Раздался телефонный звонок. Джоселин сняла трубку.

— Это я, дорогая, — услышала она голос мужа. — Сегодня вечером я пригласил к нам Бинчоусов.

Кен Бинчоус был непосредственным начальником Малькольма. Джоселин знала его еще с тех времен, когда работала в компании «Айвари». Сейчас ему было около пятидесяти лет. Джоселин симпатизировала этому добродушному человеку и очень не любила его жену Сандру, большую сплетницу.

— Сегодня? — переспросила Джоселин. — Но, Малькольм, сегодня же вторник.

— У меня нет времени с тобой объясняться, — оборвал ее Малькольм. — Они приедут к половине восьмого. Приготовь мясо по-веллингтонски и торт «Святая Гонора».

— Слушаюсь. Спасибо, что дал мне время съездить в магазины и привести в порядок дом.

— Вот так ты всегда, вместо того, чтобы помочь мужу, начинаешь язвить, — ответил Малькольм и повесил трубку.

Джоселин сложила гладильную доску и отправилась будить Лиззи.

Надо было срочно готовить мясо и торт.

Малькольм пришел домой в начале седьмого. В это время Джоселин на кухне готовила торт, заглядывая в лежащую перед ней книгу с рецептами блюд французской кухни. Она всегда точно следовала рецепту, когда готовила, как того требовал Малькольм.

Лиззи стояла на стуле и наблюдала за действиями матери. Ее халатик был забрызган молоком и испачкан мукой.

— Забрать ее? — спросил Малькольм и, не дожидаясь ответа, взял девочку на руки.

Нахмурившись, Джоселин стала поливать торт глазурью. Еще одна причуда Малькольма. Когда приходили гости, он укладывал девочку спать и только спящую показывал ее им. Красивая девочка с разметавшимися по подушке волосами неизменно вызывала восхищение гостей.

Джоселин поставила торт в холодильник и прислушалась. Ей показалось, что Лиззи плачет. Она побежала в комнату дочки.

Малькольм, зажав коленями девочку, пытался надеть на нее ночную рубашку. Лиззи всхлипывала, по ее лицу текли слезы. Почему она плачет? Не хочет спать? Малькольм слишком сильно зажал ее? У Лиззи свое восприятие мира, и понять, что с ней случилось, очень трудно.

— Я уложу ее сама, — сказала Джоселин.

— Бинчоусы будут здесь с минуты на минуту, — ответил Малькольм, силой укладывая дочку в кроватку. Лиззи плакала и вырывалась из его рук.

— Мах… Мах! — кричала она.

— Ей же больно, — сказала Джоселин.

— Ты ошибаешься, дорогая. Я не делаю ей больно, просто приучаю к дисциплине для ее же пользы и тебе советую быть с ней построже. А почему ты до сих пор не одета?

Сорвав гнев на жене, Малькольм склонился над кроваткой и поцеловал дочку.

Джоселин поспешила в спальню, наложила косметику, сменила платье. Может, она действительно балует девочку? Малькольм ведь тоже любит Лиззи. Просто когда он нервничает, то становится более придирчивым. «Если он когда-нибудь тронет ее хоть пальцем, — думала Джоселин, — если только…» Она часто повторяла про себя эту фразу, но еще никогда не заканчивала ее.

В последнее воскресенье июля Гонора и Курт пригласили к себе в гости семью Пек. Другим гостем был сенатор Джордж Мурфи. Малькольм впервые в жизни общался с человеком такого ранга и потому старался показать себя в самом выгодном свете — был разговорчив, беспрестанно улыбался, расточал комплименты.

Лиззи сидела у матери на коленях и с интересом разглядывала незнакомца. Сенатор, в прошлом известный актер, был очень добрым человеком. Заметив взгляд девочки, он поманил ее пальцем.

— Иди ко мне, крошка. Ты такая хорошенькая.

В прежние времена Лиззи непременно бы подбежала к нему, но сейчас, по привычке засунув в рот большой палец, она еще теснее прижалась к матери.

Гонора, которая суетилась вокруг стола, заметила:

— Лиззи плохо слышит, но хорошо читает по губам.

Сенатор подошел к Лиззи и присел на корточки. Лиззи вытащила изо рта палец и, потупившись, смотрела на него. Сенатор улыбнулся и опять поманил ее пальцем. Лиззи протянула к нему ручонки, и он сел в свое кресло, держа девочку на коленях.

— Сейчас я расскажу тебе сказку, а ты сама следи за моими губами и запоминай.

Сенатор начал рассказывать Лиззи сказку о трех непослушных медвежатах, изображая в лицах все персонажи, и вскоре девочка громко смеялась, дотрагивалась пальчиками до его носа, рта, ушей. Глядя на них, Курт, Гонора и Джоселин не могли удержать смеха. Малькольм смеялся вместе со всеми, но что-то в его смехе показалось Джоселин неестественным.

«Надо быть поосторожнее с ним сегодня вечером, — подумала Джоселин, — иначе я нарвусь на очередной скандал».

Как только они сели в машину, вся веселость Малькольма мгновенно исчезла.

— Можем мы хоть раз пойти в гости одни? — мрачно спросил он.

— Мы вчера были одни у Бинчоусов, — ответила Джоселин, оглядываясь назад, где в специальном манеже сидела Лиззи и наблюдала за ними. — Но к Курту и Гоноре мы не можем пойти без Лиззи. Она их племянница, и они всегда рады видеть ее.

— Я хочу тебе кое-что сказать, Джоселин. Мне кажется, наш брак исчерпал себя.

Спокойный голос мужа напугал Джоселин. Где она неправильно повела себя? Возможно, она ошибалась, приписывая его плохое настроение неудачам в работе? Может, у него появилась девятнадцатилетняя красотка с пышной, как у Кристал, грудью? Почему он пришел к такому выводу?

— Я знаю, что наш совместный путь не был усеян розами, — сказала она, — но зачем такое поспешное решение?

— Ты лучше пораскинь мозгами, как нам освободиться друг от друга.

Джоселин не отказала себе в удовольствии лягнуть мужа:

— Я отлично понимаю, почему ты так расстроен. Сенатор, вместо того, чтобы восхищаться тобой, стал рассказывать Лиззи сказку. Знаешь, что мы сделаем в следующий раз? Мы купим заводную машинку, которую сейчас вставляют в говорящих кукол, и каждый раз, встречая кого-нибудь из сильных мира сего, ты будешь заводить ее, и никто не догадается, что твоя дочь глухая.

Малькольм, одной рукой продолжая вести машину, другой схватил ее за волосы и потащил вниз. Джоселин вскрикнула от боли.

Свет встречных фар ослепил Малькольма, и он, стараясь удержать машину, схватился за руль обеими руками.

— Если ты не заткнешься, сука, я проучу тебя.

Супруги Айвари, обнявшись, стояли на пороге дома и смотрели, как машина сенатора, мигнув красными огнями, рванула вперед и скрылась за поворотом. В доме зазвонил телефон. Они переглянулись. Было уже одиннадцать — поздновато для светских звонков. Курт побежал снимать трубку.

Гонора слышала, как он сказал: «Джосс, помедленнее. Я ничего не понял». В его голосе звучало сострадание, так разговаривают только с больными. Гонора забеспокоилась.

Она вошла в библиотеку. Курт кружил вокруг стола, на котором стоял телефон. Его лицо было искажено гримасой боли.

— Слушай меня, Джосс. Никуда пока не звони. Мы скоро будем. Ты меня поняла?

Курт положил трубку и бросился к двери.

— Скорее! — выкрикнул он на ходу. Гонора побежала за ним.

— Что случилось? Авария?

— Нет, они дома, но случилось что-то ужасное. Что точно, я не понял. Джосс в истерике.

Выжимая максимальную скорость, они вскоре добрались до дома Малькольма. Дверь открылась, и они увидели Джоселин. Свет из холла освещал ее тоненькую фигурку. На ней была только полотняная юбка, в которой она приходила к ним в гости, по ногам струилась кровь.

Гонора первой выскочила из машины и бросилась к сестре. Ей в ноздри ударил странный запах, и моментально перед глазами всплыла картина: она, двенадцатилетняя девочка, пыталась забраться в прилегающую к дому конюшню, чтобы почитать там запретный роман, но когда открыла дверь, увидела там конюха, здоровенного парня, убивающего старую клячу. Тогда она ощутила такой же точно запах — запах крови и страха.

Лиззи, скорчившись, сидела под столом и испуганно хлопала глазами. Ее разорванная ночная рубашка была покрыта пятнами крови. Такими же пятнами был заляпан пол в холле и коридоре, ведущем в ванную комнату.

В дом вошел Курт и закрыл за собой дверь. Джоселин бросилась к нему. Ее лицо было искажено от страха. В ней трудно было узнать прежнюю Джоселин, интеллигентную женщину с умным, слегка ироничным лицом.

— Я сделала все, как ты сказал. Я никуда не звонила.

— Молодец.

— Помоги Малькольму. Пожалуйста, помоги ему. — Губы Джоселин дрожали, по лицу текли слезы.

— Джосс, — прошептала Гонора, протягивая к ней руки, но Джоселин отпрянула назад, как будто объятия сестры были ей неприятны.

— Он в ванной, ему очень плохо.

Курт подошел к двери ванной комнаты и заглянул в нее. Отведенной назад рукой он сдерживал Джоселин и Гонору, напирающих на него сзади. Через минуту он плотно прикрыл дверь и прошел в спальню.

Гонора, стоя на коленях, пыталась достать Лиззи из-под стола, но ребенок забился еще дальше в угол. Гонора заговорщически поманила ее пальцем, показывая, что у нее есть для Лиззи секрет, — игра, к которой она часто прибегала. Лиззи, не меняя испуганного выражения лица, долго наблюдала за движением ее пальца и наконец выползла из-под стола. Гонора прижала ее к себе.

— Джосс, иди сюда, — позвала Гонора, увлекая сестру в гостиную. Джоселин стала бесцельно кружить по комнате: поправила диванные подушки, включила и погасила настольную лампу, подняла с пола бутылку виски и поставила ее на место. Она двигалась как сомнамбула. По ее ногам по-прежнему струилась кровь, оставляя на ковре рыжие пятна.

Гонора прислушивалась к голосу мужа, доносившемуся из спальни.

— Прошу прощения за поздний звонок, — говорил он кому-то по телефону, — но мне срочно нужна твоя помощь. Дело неотложное, Сидней. Приезжай как можно быстрее. — Сидней Сутерленд был их другом и семейным адвокатом.

«Малькольм мертв, — промелькнуло в голове у Гоноры. — Должно быть, Джоселин не выдержала его издевательств».

Несмотря на то, что Джоселин никогда не жаловалась, а Малькольм при посторонних вел себя как идеальный муж, интуиция подсказывала Гоноре, что между ними не все так гладко, как казалось на первый взгляд. И потом эти постоянные синяки, которые Джоселин объясняла своей неуклюжестью. Возможно, она и не отличалась особой грацией, однако не могла постоянно падать, ударяться и цепляться за различные предметы.

Лиззи теснее прижалась к Гоноре, и она стала гладить ее худенькие голые плечики. В глаза ей бросился огромный кровоподтек на руке девочки. От неожиданности Гонора вскрикнула. Неужели Малькольм ударил ее! Гонора знала, что Малькольм не стремится возить девочку в школу для глухих и предпочитает делать вид, что Лиззи вполне нормальный ребенок, но она была уверена в его любви к дочери. Страшно подумать, что он мог ударить ребенка. Если это так, то неудивительно, что Джоселин убила его.

— Джосс, скоро сюда приедут люди. Тебе надо одеться и смыть кровь с ног.

— Люди? Какие люди? — Джоселин продолжала кружить по комнате.

Не выпуская из рук Лиззи, Гонора прошла в спальню, где на кровати сидел Курт и разговаривал по телефону. Увидев жену, он покачал головой, показывая всем видом, что случилось самое страшное. Гонора вынула из шкафа платье Джоселин и, вернувшись в гостиную, помогла ей одеться. Только сейчас она заметила огромный синяк на груди сестры. С улицы донесся звук полицейской сирены. Джоселин, как была, в окровавленной юбке под надетым Гонорой платьем, бросилась к двери.

— Вы должны помочь моему мужу! — закричала она входящим полицейским.

— Джоселин, иди в гостиную, — позвала ее Гонора.

— Моему мужу нужно оказать медицинскую помощь! — кричала Джоселин, хватая за руку одного из полицейских. — Почему с вами нет врача!

— Насколько серьезно ранен ваш муж, мэм? — спросил полицейский.

— Его надо немедленно отвезти в больницу.

Полицейские переглянулись, и один из них вернулся к машине. Джоселин потащила второго полицейского к ванной комнате, повторяя на ходу:

— Я не хотела убивать его.

— Джосс! — закричал Курт, выбегая из спальни и хватая ее за руку. — Замолчи!

Полицейский открыл дверь ванной. Весь пол был залит кровью. Джоселин попыталась войти в ванную вслед за полицейским, но Курт удержал ее. Схватившись за голову, Джоселин кричала, что во всем виновата она. Курт втолкнул ее в гостиную, где она продолжала выкрикивать, что одна виновата в случившемся.

Полицейский напомнил Джоселин о ее правах, но она упорно обвиняла себя и что-то несвязно бормотала о вазе, которая попалась ей на глаза.

Прибыла машина «скорой помощи» с бригадой врачей. Весь двор перед домом был заставлен полицейскими машинами. На улицу высыпали соседи. Вскоре появились журналисты и телевизионщики.

Двое полицейских вывели Джоселин из дома и усадили в машину, где она продолжала твердить о своей вине. Курт и его адвокат Сидней Сутерленд поехали за ней в полицейский участок.

Джоселин поместили в камеру. Сидней обещал, что завтра ее освободят под залог. Джоселин села на койку, не переставая обвинять себя, но вскоре рыдания стали душить ее, и она упала лицом на тюремную подушку.

Теплым сентябрьским днем Гонора работала в саду, подрезая кусты алых роз. Рядом с ней Лиззи собирала цветы и складывала их головка к головке в маленький букетик.

Со дня смерти Малькольма прошло полтора месяца. Теперь у их дома постоянно находилась охрана. Это была вынужденная мера — репортеры не давали им покоя. На улице до сих пор торчали зеваки, машины телевидения и журналисты. Их интересовали причины убийства: секс, любовь, ревность или деньги?

Гонора помогла сестре пройти через тяжелую процедуру судебного расследования, поддержала ее во время похорон мужа и сейчас взяла на себя заботу о ребенке. Они старались не покидать пределов своих владений. Одному из независимых фоторепортеров удалось проникнуть к ним в сад, перебравшись через высокий забор с колючей проволокой, и сфотографировать несчастную маленькую девочку. Эту фотографию быстро раскупили многие газеты, ее часто показывали по каналу Си-би-эс с комментарием: «Несчастный ребенок — жертва трагедии, разыгравшейся в семье миллионера». С тех пор Курт усилил охрану и запретил Гоноре выходить на улицу.

Лиззи протянула Гоноре букет.

— Мах… Мах… — сказала она.

— Ты хочешь подарить букет маме? — спросила Гонора, наклоняясь к девочке.

Лиззи больше не ходила в школу для глухих, там их поджидали журналисты, поэтому для ее обучения Гонора пригласила молодого актера, умевшего обращаться с такими детьми, как Лиззи, поскольку его родители были глухими.

Лиззи кивнула и взяла Гонору за руку. Она нуждалась в постоянных физических контактах и почти не слезала с колен Гоноры и Курта. Она не могла есть, если кто-нибудь из них не сидел рядом. Сон тоже был большой проблемой. Гонора укладывала Лиззи в постель и долго сидела рядом, пока она не засыпала, но стоило ей выйти из комнаты, девочка моментально просыпалась, начинала плакать, и ее приходилось забирать в их с Куртом постель. Джоселин, не переставая защищать мужа, из которого она сделала святого, как-то случайно проговорилась, что причиной их ссоры явилось желание Малькольма приучить девочку спать в темноте.

Лиззи, несмотря на то, что непрерывно повторяла свое «мах-мах», избегала Джоселин. Когда Гонора предлагала ей пойти к маме, живущей в соседнем коттедже, девочка начинала отчаянно мотать головой, показывая, что не хочет. Ее глаза округлялись от страха, рот кривился, и она начинала плакать.

Лиззи никогда не произносила слово «папа». Детский психоаналитик, который наблюдал девочку, утверждал, что она помнит все, что произошло в тот злополучный вечер.

Держась за руки, Гонора и Лиззи направились к дому. Возле террасы им под ноги выкатился пушистый рыжий комочек — щенок, которого Курт подарил девочке на прошлой неделе и которого они назвали Кимми.

Кимми вцепился зубами в туфельку Лиззи и потянул ее. Она упала, рассыпав цветы, и громко засмеялась. Они катались по траве, рыжий комочек и маленькая девочка, и оба были очень довольны. Глядя на них, смеялась и Гонора. Она собрала рассыпанные по земле цветы и взяла Лиззи на руки.

Кристал положила телефонную трубку и посмотрела на часы. Стрелки приближались к двенадцати. Она устало откинулась в кресле: с семи утра — цепь непрерывных совещаний и телефонных переговоров.

Компания «Талботт» строила овощеперерабатывающий завод в Ричмонде по заказу фирмы «Оникс». Президент фирмы Бен Хачинсон буквально не слезал с нее и выдвигал все новые требования.

Используя все свое обаяние — но отнюдь не вдовью постель, — Кристал успешно продвигалась в бизнесе. Ее красота привлекала не только бизнесменов, но и художников — все стены дома на Клей-стрит были увешаны ее портретами.

В животе неприятно забурчало, и Кристал вспомнила, что не ела с самого утра. Она нажала кнопку звонка и услышала голос секретарши:

— Да, миссис Талботт?

— Принесите мне кофе и попросите мистера Митчела зайти ко мне с бумагами по «Ониксу».

Падрик незамедлительно появился в дверях. Бросив на Кристал восхищенный взгляд, он заметил:

— Вы хорошеете с каждым днем, Кристал.

— Спасибо, Падрик.

Кристал, как и ее покойный муж, бесконечно доверяла Падрику Митчелу, а он, в свою очередь, обожал ее.

Оставшись одна, Кристал стала просматривать бумаги, принесенные Митчелом.

В кабинете Талботта все осталось без изменений — тяжелая старинная мебель викторианской эпохи, массивный, с кожаной столешницей письменный стол. Не уволила Кристал и «медведей», лишь слегка поприжала их. Обаяние обаянием, но в таком бизнесе, как строительный, нужна крепкая мужская рука.

Дверь без стука открылась, и в кабинет вошел Александр. Кристал с гордостью посмотрела на сына. Черный деловой костюм — еще одна сохранившаяся традиция — ладно сидел на нем.

Стройный, с красивыми чертами лица и гладко зачесанными назад светлыми волосами, Александр выглядел белой вороной в этом мрачном кабинете своего отца. Кристал, фанатично любившая младшего сына, не знала или не хотела знать о ходившей о нем дурной славе. После того как Александр порвал с влюбленной в него богатой наследницей владельца одного из крупнейших супермаркетов, девушка пыталась покончить с собой, врезавшись на машине в дерево.

Она осталась жива, но, несмотря на многочисленные операции, врачам так окончательно и не удалось поставить девушку на ноги, и она на всю жизнь осталась инвалидом.

Оба мальчика учились в Стенфорде. Гид — на инженера, а Александр помышлял о политической карьере. Своей железной логикой он доводил профессоров до исступления.

На квартире Александра, которую он делил с Гидом, часто устраивались дикие и продолжительные оргии.

Во время летних каникул Александр, как и его брат, работал в компании «Талботт» — или непосредственно в офисе, или на одной из строек.

На следующей неделе он должен был ехать в Колорадо, где строился завод по переработке урана.

— Мир перевернулся, — мрачно сказал Александр. — Айвари получил контракт на строительство электростанции в Юте.

— Этого не может быть! — воскликнула Кристал. Ее секретная служба была в курсе всех дел конкурирующих компаний, и особенно компании «Айвари».

— Я и сам узнал об этом минуту назад, — ответил Александр с огорчением, однако глаза его цвета топаза были полны лукавства.

Кристал считала, что хорошо знает своего сына, и, пожалуй, так оно и было на самом деле, но не всегда. К этому времени она совершенно забыла, кто явился причиной смерти Гидеона. Кристал ненавидела Курта и, желая краха его компании, была уверена, что Александр на ее стороне.

— Этот контракт сильно бы поднял престиж нашей компании, — вздохнула Кристал.

— Должно быть, Айвари подкупил нужных людей, чтобы получить его, — заметил Александр.

— Трудно сказать. Во всяком случае, мне ничего об этом не известно. Возможно, ему удалось доказать, что их компания более надежная.

— Остается сожалеть, что тетя, как ее там, в порыве ярости не прикончила и его.

Кристал повертела в руке кофейную чашечку. Она была рада, если уместно употребить это слово, что ее умненькая, язвительная младшая сестра Джоселин была приговорена к двухмесячному испытательному сроку, а Курт и Гонора забрали к себе ее бедного дефективного ребенка, но в ней текла кровь Силвандеров, и Кристал не могла позволить, чтобы кто-нибудь, пусть даже собственный сын, оскорблял ее родных.

— Ну, раз уже он получил этот контракт, ничего не поделаешь, — ответила Кристал сухо.

Александр сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладонь.

— Хорошо, мама, — сказал он спокойно и спросил:

— Нельзя ли мне взять недельку отпуска перед поездкой в Колорадо?

— А что думает Гид?

— Ему не терпится приступить к работе, а я бы с удовольствием пожил несколько дней в «Мамонии». Семья Талботт снимала апартаменты в этом всемирно известном отеле.

— Ты хочешь поехать в Марракеш? И это в конце июня?

— Пребывание там поможет мне быстрее акклиматизироваться в пустыне Колорадо.

— Почему бы тебе не поехать в Канны?

— В это время в Марракеше будет проходить большая панарабская конференция. Пора показать арабам, что в компании «Талботт» есть и мужчины. Как ты считаешь?

Кристал подошла к сыну и поцеловала его в щеку.

— Спасибо, Александр. Что бы я без тебя делала?

Сын улыбнулся.

На следующий день Лиззи, все еще находившаяся под впечатлением от встречи с коброй, предложила остаться в отеле и искупаться в бассейне.

Они вышли из крытой стеклянной галереи, и жара навалилась на них. Она всасывалась в тело, точно тысячи пиявок, и Гонора почувствовала, что задыхается. Лиззи, обутая в сабо, весело бежала по дорожке, оставляя следы на ее песчаной поверхности.

Вокруг гостиницы простирался огромный сад, заложенный еще в семнадцатом столетии. Опытный глаз Гоноры подмечал все — оливковые рощи, огромные пальмы, кусты роз и множество разнообразных цветов самых различных оттенков.

В бассейне и вокруг него было много народу, в основном теплолюбивые французы, чьи веселые голоса звенели в воздухе. Среди разноцветной толпы сновали официанты в белых куртках, разнося прохладительные напитки в высоких запотевших стаканах. Лиззи, оттолкнувшись от мостков, нырнула в воду и поплыла. Гонора, изнывая от жары, уселась под большим полосатым зонтом и принялась писать письма: Джоселин, жившей в Джорджтауне, Ленглею в Лондон и миссис Мел-Акер — фамилия Ви по третьему, уже умершему, мужу, который оставил ей значительный счет в банке и хорошо обставленный дом с видом на залив Сан-Диего.

— Привет, — услышала Гонора мужской голос. Перед ней стоял Александр. Длинноногий и загорелый, он держал в руках полосатое полотенце, тогда как у всех постояльцев «Мамонии» полотенца были голубые.

— Доброе утро, — поздоровалась Гонора и вопросительно посмотрела на его полотенце.

— У нас здесь апартаменты, рядом с апартаментами Черчилля, — ответил Александр на ее немой вопрос. — Как себя чувствует Лиззи? Я вижу, она совсем оправилась от испуга.

— Не совсем. Сегодня она отказалась от прогулки по Марракешу.

— Очень красивая девочка. Я не помешал вам?

— Нет, я уже закончила писать письма.

Александр сел рядом с Гонорой, и они стали болтать о всяких пустяках. К этому времени Лиззи выбралась из бассейна и подошла к ним. Александр спросил ее, как на языке глухонемых сказать «ужасная жара», и девочка после некоторого колебания принялась обучать его различным словам. Вскоре все трое отправились в бассейн и долго плавали.

— Хватит с тебя солнца на сегодня, — сказала Гонора Лиззи, — нам пора идти домой.

— Нет! — закричала девочка. — Я хочу остаться с Александром.

— Ты хочешь остаться со мной? — спросил Александр на пальцах.

— У меня такое впечатление, что вы давно знаете язык жестов, — заметила Гонора.

— Просто я быстро все усваиваю, — ответил Александр и добавил: — Завтра утром я еду осматривать город. Хочешь поехать со мной, Лиззи?

Девочка закивала головой.

— А вы, Гонора?

— Я думаю, вы прекрасно обойдетесь и без меня.

Когда на следующее утро Александр и Лиззи вернулись с прогулки, Гонора пригласила его позавтракать с ними на открытой террасе гостиничного кафе. Александр с радостью принял приглашение. Помня недоумение Курта по поводу пребывания Александра в жаркой, переполненной туристами и участниками конференции стране, Гонора искала подходящего момента, чтобы спросить его об этом, но так и не решилась задать свой вопрос.

После завтрака Лиззи поднялась в номер, а Гонора и Александр, расположившись в холле гостиницы у фонтана, вели неторопливый разговор. К удивлению Гоноры, юноша был хорошо начитан, знал итальянскую оперу, которую она тоже очень любила. В холле царил полумрак, но Александр по-прежнему не снимал темных очков, и это удивляло Гонору. «Возможно, у него просто такая привычка, — думала она, — или под очками он хочет скрыть смущение».

Последующие два дня Александр провел вместе с ними. Они купались в бассейне, ездили на экскурсии, много разговаривали. Гонора очень радовалась этому. Она считала, что завязавшаяся дружба с Александром — верный знак того, что родственные связи всей семьи Силвандер скоро восстановятся.

В одиннадцать часов утра, вскоре после того, как Курт уехал на очередное совещание, а Лиззи ушла завтракать с внучкой Фуада, Гоноре в номер принесли письмо. Она вскрыла конверт и прочитала: «Гонора, не сочтите за дерзость, но мне хотелось бы пригласить вас на ленч к себе в номер. Одну. В половине второго. Подходит? Александр».

Гонора бросилась к телефону, но номер Александра не отвечал. Тогда она спустилась вниз и оставила записку у портье. Она с радостью принимала предложение Александра.

Гонора всегда добавляла что-нибудь свое к однообразной обстановке гостиничных номеров — расставляла вазы с цветами, ставила на полку небольшую библиотечку современного романа, застилала диваны яркими покрывалами. Вбежав в номер и оглядевшись вокруг, она вдруг подумала о тщетности всех своих стараний быть хорошей женой — ведь Курт обманул ее.

Она прошла в спальню и упала на кровать. В животе у нее противно заныло, к горлу подступила тошнота.

Гонора побежала в туалет и, склонившись над унитазом, извергла из себя съеденный пирог. Держась от слабости за стенку, она прошла в ванную комнату и прополоскала рот водой, не обратив внимания на надпись «пить нельзя». Почистив зубы, она разделась и легла в постель. Желудок болел, и она положила на него руку, стараясь унять боль. Взгляд ее блуждал по потолку. У Курта есть сын!

Основой всей ее жизни была любовь Курта, и вот эта основа дала трещину.

«Не будь смешной, — уговаривала она себя, — ты вышла замуж за человека, который всегда любил женщин и был близок со многими из них. Почему ты так уверена, что и после женитьбы он не изменял тебе? Наверняка он ходил на сторону, и поэтому что удивительного в том, что у него есть ребенок, и, может быть, не один.

Но почему именно Кристал? — снова промелькнула мысль. — Почему моя собственная сестра?»

Мучительное видение всплыло перед глазами: Курт, обнаженный, лежит на спине, на нем лежит Кристал — любимая поза Курта. Он гладит ее грудь, бедра. Они улыбаются друг другу, шепчут ласковые слова.

Гонора застонала. «Интересно, бросил бы меня Курт, если бы знал об Александре? — подумала она. — Вне всякого сомнения, мое бесплодие толкнуло его в объятия Кристал, — продолжала думать Гонора, ловя ртом воздух. — А что, если их роман продолжается до сих пор?»

Мысли одна тяжелее другой приходили Гоноре в голову. Она потеряла чувство времени. За дверью раздались шаги.

— Мама, ты дома? — услышала она голос Лиззи.

Вытерев слезы, Гонора закричала:

— Мисс Мак-Иван, скажите Лиззи, что я плохо себя чувствую!

— И не удивительно, — услышала она голос гувернантки, — такая жуткая жара! Отдыхайте, миссис Айвари, и ни о чем не беспокойтесь!

Гонора слышала, как открылась и закрылась дверь комнаты дочери: Лиззи обычно спала в это жаркое время дня. Раздался голос муэдзина, сзывающего верующих на молитву, в саду послышался звук мужских голосов, шумел кондиционер — все эти звуки проходили через сознание Гоноры, не прерывая ход ее тяжелых мыслей.

В комнате сгущались тени. Голос мисс Мак-Иван за дверью спросил, не хочет ли она чего-нибудь, но Гонора промолчала, и они с Лиззи покинули номер. Гонора зарыдала.

— Гонора!

Освещенный включенным в гостиной светом, в дверях стоял Курт. Застигнутая врасплох, Гонора быстро вытерла слезы.

Курт включил лампу и сел на кровать.

— Что случилось, дорогая? Почему ты плачешь?

Курт дотронулся до ее плеча. Гонора вскочила и убежала в ванную, чтобы надеть халат. Курт последовал за ней.

— Лиззи сказала мне, что жара сморила тебя.

— Это не жара, — решительно сказала Гонора, — я кое-что узнала об Александре.

— Об Александре? Я знаю, что он проводит с вами все свободное время, но…

— Тебе больше незачем притворяться.

— Почему я должен притворяться? Я высказал тебе свое мнение о нем.

— Я знаю, чей он сын.

— Что здесь происходит? — Курт подошел к жене и резко повернул ее к себе. — О чем ты говоришь?

Гонора вырвалась из его рук.

— Курт, не принимай меня за идиотку! Я все знаю!

— Уж не хочешь ли ты сказать, что он мой?

— Вот именно.

— Майн Гот! — воскликнул Курт, вспомнив язык детства. Он прошел через всю комнату и встал у окна. — Гонора, я не хотел говорить тебе, вы с Лиззи так привязались к этому человеку, и к тому же он твой племянник, но все в один голос говорят, что он отъявленный подонок.

— Курт, хватит лжи.

— Неужели ты не понимаешь, что он дурачит тебя?

— Замолчи! — закричала Гонора.

Курт подошел к жене и заглянул ей в глаза.

— Ты больше веришь ему, чем мне?

— У него твои глаза.

— Мои глаза?

— Да. Тот же разрез, цвет — все.

— Какая чепуха. — Курт выглядел растерянным.

Дыхание его стало прерывистым. Он подошел к креслу и тяжело опустился в него.

Гонора забеспокоилась. А что, если его хватит удар?

— Курт, — ласково окликнула она, — с тобой все в порядке?

Помолчав, Курт посмотрел на жену и сказал:

— Это вполне возможно. Все совпадает.

Гонора побледнела и беспомощно захлопала ресницами.

— Возможно, — прошептал Курт, — но невероятно.

— Ваш роман продолжается? — спросила Гонора.

— Ради Бога, Гонора!

— Так ты все-таки спал с ней?

— Чисто случайно. Все получилось так глупо. Если я расскажу тебе, ты мне просто не поверишь. У меня не было женщин, кроме тебя, все это время.

— Ты прав, я не верю тебе.

Курт прикрыл рукой глаза и быстро заговорил:

— Помнишь, я ездил в Сан-Франциско, чтобы получить контракт на строительство дамбы на Тайване? В честь делегации был устроен большой прием, и она была там одна, без Гидеона. Я не знаю, почему она была одна. Я сильно напился. Напилась и твоя сестра. Мы вышли в сад. Шел дождь. Мы дрались, катаясь по мокрой земле. Оглядываясь назад, я не могу понять, как это произошло. Она меня ударила, я ответил ей тем же. Она была, как тигрица. Я не понимаю, как это случилось. Меня никогда не тянуло к ней. Я был пьян, зол на всех на свете, и особенно на Гидеона, который так круто изменил мою жизнь. Обида, злоба переполняли меня. Я сейчас не могу вспомнить, что заставило меня это сделать. Я был очень пьян.

Гонора схватилась за горло.

— Придумай что-нибудь получше. Я не верю ни одному твоему слову.

— Я сам пытаюсь разобраться в том, что случилось. Не знаю, что наговорил тебе этот негодяй. Почему он не пришел ко мне?

— Он хотел, чтобы я все знала.

— Он просто хотел причинить тебе боль. Или ему хотелось унизить меня? Ну ладно, я был пьян и переспал с его матерью, но это еще ни о чем не говорит.

— У него твои глаза! — закричала Гонора и в испуге прикрыла рот рукой.

Курт тяжело поднялся и зашагал по комнате. Каждый его шаг отдавался болью в сердце Гоноры. Она почувствовала отвращение к мужу. Гонора открыла дверь и вышла на балкон, в жаркую духоту. Курт последовал за ней.

— Дорогая, мы уедем завтра же. Если хочешь, можем уехать сегодня. Я найму само…

— Я уеду одна, — прервала его Гонора. — Я и Лиззи.

— Я не отпущу тебя одну.

— Мне кажется, тебе лучше остаться и уладить свои дела… с Кристал… и твоим сыном.

— Прекрати нести эту чушь! — закричал Курт.

— Неужели ты не понимаешь, — Гонора задыхалась, — как мне тяжело сейчас?

— Гонора, любимая, давай отнесемся к случившемуся, как к простому биологическому акту. Для меня этот длинноволосый подонок не более чем случайный прохожий. Я его больше никогда не увижу. У меня нет никакого сына.

Гонора мысленно перенеслась в послеродовую палату: она чувствовала холод простыней, видела тень ветвей на стене дома напротив, ощущала запах увядших роз, подаренных ей Ви, и, самое главное, боль в животе, где еще совсем недавно лежал ребенок Курта.

Курт наблюдал за сменой выражений ее лица.

— Гонора, — тихо произнес он, — давай расценим это как печальный инцидент в нашей жизни и забудем обо всем.

Гонора покачала головой.

— Нет, для меня все это слишком серьезно.

— Я… никуда… тебя… не… отпущу, — произнес Курт с расстановкой и крепко сжал ей руку.

Гонора взвизгнула от боли, но Курт продолжал держать ее. Он привлек ее к себе и крепко поцеловал в губы.

Поцелуй Курта не вызвал ответной реакции. Наоборот, Гонора почувствовала отвращение. Курт еще крепче прижал ее к себе, пытаясь коленом раздвинуть ей ноги. Гонора закричала и стала вырываться, но силы были неравными.

Курт поднял ее на руки и бросил на кровать, навалившись сверху всей тяжестью своего тела. Гонора попыталась вырваться, но Курт кулаком вдавил ее в постель. «Совсем как у бедной Джосс», — промелькнуло у нее в голове. Курт пытался сорвать с нее трусики, его золотой перстень больно впился ей в тело. Коленом раздвинув ей ноги, Курт вошел в нее. Раньше Гонора моментально испытывала оргазм, сейчас же ничего, кроме боли.

Курт ласкал ее, шептал нежные слова: дорогая, любимая, ненаглядная… Гонора молчала.

Через две минуты он отпустил ее. Гонора забилась в дальний конец кровати и сжалась в комочек. За спиной она слышала тяжелое дыхание мужа.

— Совсем неплохая идея, не так ли? — спросил он. Гонора промолчала.

— Хорошо, Гонора, пусть будет по-твоему. Я куплю билеты. Куда ты хочешь лететь?

— В Лондон, — ответила Гонора и подумала: «Я, как раненое животное, уползаю в свою нору».

— Хорошо, пусть будет в Лондон. Три билета на первый же рейс.

— Спасибо.

— Полагаю, ты не хочешь, чтобы я спал в этой комнате?

Гонора не ответила.

— Хорошо, я перейду в другой номер.

— Спасибо.

Курт открыл дверь и вышел. Гонора заметила, что он плачет.

На другой день, в начале второго, Гонора поднималась по трапу самолета, следующего из Касабланки в Лондон и Париж.

На руках она держала Лиззи. Мисс Мак-Иван несла дорожные сумки. На летном поле стояла группа мужчин в черных одеждах и, заслонившись руками от солнца, смотрела в небо — встречали какого-то важного гостя.

Гонора опустилась в кресло и закрыла глаза. Теперь только время и расстояние могут залечить ее раны.

Курт договорился, что машина лондонского филиала его компании встретит их в аэропорту Хитроу. Увидев лицо знакомого шофера, Гонора вновь испытала прилив отвращения к мужу и, внезапно передумав, отпустила машину и стала ловить такси. Мисс Мак-Иван и Лиззи, удивленные ее странным поведением, молчали.

— Гостиница «Чамберленд», — сказала она водителю такси. Название этой большой старинной гостиницы всплыло откуда-то из глубин памяти. Гонора никогда раньше не останавливалась в ней и не помнила, чтобы кто-нибудь из ее знакомых жил там, но назвала она именно эту гостиницу. «Почему?» — спрашивала она себя. Ответ на вопрос всплыл, когда такси остановилось у входа в гостиницу, — она не хочет, чтобы Курт разыскал ее. Он наверняка уже пустился на поиски.

Утро следующего дня было дождливым. В Лондоне стояла холодная погода, часто шли дожди. Поменяв дорожные чеки, Гонора отправила мисс Мак-Иван по магазинам купить что-нибудь подходящее из одежды. Внезапно подумалось, что скоро ей придется отказаться от услуг высокооплачиваемой гувернантки, так как денег у нее немного, а вновь зависеть от Курта она не хотела. Но сейчас главная задача — найти подходящее жилье.

Купив в гостиничном киоске дешевый пластиковый зонтик, Гонора, как была, в легком платье, отправилась в контору по найму квартир, расположенную здесь же, за углом. Каждый шаг отдавался болью во всем теле, на душе было холодно и тоскливо.

К великому разочарованию агента по недвижимости, принявшего ее за богатую клиентку, Гонора попросила подобрать ей удобную, но недорогую квартиру, где можно жить с ребенком.

Порывшись в картотеке, агент сказал:

— Вот то, что вам нужно, и совсем недорого. Всего пятьдесят фунтов в неделю. Хороший дом в Западном Кенсингтоне. — Уверенный, что американка не знает Лондона, агент добавил: — Это один из лучших кварталов, где живут только состоятельные люди.

«Никому не придет в голову искать нас в этом районе», — подумала Гонора.

— Ну что ж, я согласна, — ответила она.

Агент повез Гонору на такси смотреть квартиру.

Район Грейт-Каррингтон-плейс в Западном Кенсингтоне, несмотря на свое пышное название, был простой трущобой. Три тесно прижавшихся друг к другу строения и составляли дом, в котором Гоноре предлагалась квартира на втором этаже. Думая о Курте и Александре, Гонора не заметила ни тесноты маленьких комнат, ни старой, полуразвалившейся мебели, ни спертого воздуха.

Сказав, что квартира ей подходит, Гонора попросила агента проследить, чтобы хозяева записали ее под девичьей фамилией Велдон — так звали ее соседку в Эдинторпе.

— Не сомневайтесь, миссис Велдон, — ответил агент. — Порядок требует, чтобы вы заплатили за неделю вперед.

Мисс Мак-Иван, привыкшая к богатым домам и роскошным отелям, осмотрев квартиру, побледнела, но ничего не сказала. Лиззи беззаботно пробежалась по крошечным комнатам и громко рассмеялась: ей было все равно, где жить.

Дождь прекратился, но небо было затянуто серыми тучами. Гувернантка и Лиззи надели новую теплую одежду, взяли зонтики и отправились гулять.

Помахав им вслед, Гонора попыталась включить отопление, батареи оставались холодными. Вспомнив, что отопление летом не работает, Гонора прошла к себе в комнату и достала из сумки расшитую бисером накидку, единственную теплую вещь, которую она взяла с собой в Марокко. Вернувшись в гостиную, она села в кресло и задумалась.

Гоноре было жаль Курта, но она чувствовала, что не сможет больше жить с ним. Что же ей теперь делать? В кошельке оставалось меньше тысячи долларов в дорожных чеках. Гонора никогда не была сильна в арифметике и сейчас пыталась сообразить, во что ей обойдется квартира и питание. Придется жить очень экономно, но Лиззи должна ходить в лучшую школу и обучаться у лучших учителей.

Гонора вспомнила, что Курт начинал свой бизнес с нуля и что, согласно калифорнийским законам, часть его состояния принадлежит ей. Но как это будет выглядеть с точки зрения морали, если она потребует у него деньги? Нет, она не может ничего просить у него, и ей остается одно — работать.

Работать, но где и кем? Она умеет только обслуживать столики. Гонора закрыла глаза и поудобнее устроилась в кресле. Вскоре сон сморил ее, и, как всегда, ей начали сниться кошмары.

Обнаженная, она идет по заснеженной улице и вдруг видит Курта. Она застывает на месте, и снег окутывает ее, превращая в снежную бабу. Курт смеется и бросает в нее снежки, стараясь попасть в грудь. По его щекам текут кровавые слезы. Вдруг откуда-то появляется Александр. Он громко хохочет и смотрит на нее холодными глазами кобры.

Звук хлопнувшей двери разбудил Гонору. Она открыла глаза и увидела Лиззи.

— Мама, это я, — ответила девочка, встретив встревоженный взгляд матери.

— Вы так кричали, бедная миссис Айвари, — заметила гувернантка, — и вид у вас такой, будто вы видели собственную смерть.

Мисс Мак-Иван открыла одну из купленных ею банок и приготовила суп из сельдерея. Гонора вспомнила, что последней ее пищей был арабский пирог, да и тот весь пошел в унитаз. Значит, у нее совсем пустой желудок. Надо попытаться проглотить хоть что-нибудь. Гонора поднесла ложку ко рту, но рука задрожала, и суп вылился на скатерть.

Мисс Мак-Иван побежала за термометром. Ртутный столбик показывал больше ста градусов по Фаренгейту.

— Бедная миссис Айвари, — встревожилась гувернантка. — Надо немедленно позвонить мистеру Айвари.

— Нет! — закричала Гонора.

— Но дорогая миссис Айвари, в Марроко так много всяких болезней, что я просто боюсь за вас.

— Тогда позовите врача, — голос Гоноры был слабым.

Врач, жившая по соседству миловидная молодая женщина, не смогла поставить диагноз, но посоветовала побольше пить и не вставать с постели. Каждое утро она забегала проведать Гонору.

Через неделю температура понизилась, тело перестало ломить, в голове прояснилось, и Гонора принялась обдумывать их с Лиззи будущее.

Оставив Лиззи с мисс Мак-Иван, сестры отправились в рыбный ресторан, который размещался в старинном здании времен Диккенса.

Они расположились на третьем этаже, где из-за раннего часа пока еще не было посетителей.

Как только они сели за столик, Гонора спросила:

— Как ты узнала, что мы в Лондоне? Кто дал тебе адрес?

Еще в самолете Джоселин обдумала ответ на этот вопрос: она беспокоится о Лиззи и хочет, чтобы у ребенка были отец и мать. Надо было подойти к этому разговору тактично — нажимом тут ничего не добьешься. И, чтобы выиграть время, она ответила:

— Давай сначала что-нибудь закажем. Я ужасно проголодалась. Может быть, мы закажем бутылочку вина?

Гонора молча кивнула, и Джоселин, подозвав официанта, заказала бутылочку «Либфраумильх».

Как только официант, разлив вино по бокалам, отошел, Гонора повторила свой вопрос:

— Как ты нашла нас?

Джоселин отпила из бокала и ответила:

— Курт сказал мне.

— Так он знает?

— Не будь дурой, Гонора. Он богатый и всесильный человек и может узнать все, что угодно.

— Но как? Через мисс Мак-Иван?

— Я не знаю, но могу сказать тебе только одно — ты сошла с ума. Что заставило тебя уйти от него и жить в такой трущобе?

— Я не хочу больше жить с ним.

— Но почему, Гонора? Почему?

Гонора опустила глаза. Голодную и уставшую Джоселин разозлило упорное молчание сестры.

— Ну хорошо, — сказала она резко, — не хочешь, не говори, но при чем здесь я? Почему ты не написала мне? Что я сделала тебе плохого?

— Я боялась, что ты расскажешь Курту.

— Зачем мне это? И кроме того, он не отвечал на мои телефонные звонки.

Гонора выглядела удивленной.

— Ради Бога, Гонора! — Джоселин залпом выпила вино. — Он умирает.

— Умирает? Что ты хочешь этим сказать?

— Ты что, не понимаешь значения этого слова? На него просто страшно смотреть.

Гонора опустила голову, и упавшие волосы скрыли выражение ее лица. Помолчав, она спросила:

— Это он прислал тебя сюда?

Заметив, что Джоселин колеблется, Гонора снова повторила вопрос:

— Так это он прислал тебя?

— В общем-то, да.

— И что ты собираешься делать? Уговаривать меня вернуться домой?

— Курт очень беспокоится о тебе.

— Я вполне здорова, и ему нечего беспокоиться.

— Тогда почему ты так меня встретила? — спросила Джоселин с раздражением. — И почему Курт не должен беспокоиться о тебе и Лиззи? Может, ты забыла, что она и его дочь? Я только потому и отдала ее вам, чтобы Курт был ей отцом!

Гонора нервно рассмеялась.

— Не вижу здесь ничего смешного. Что с тобой, Гонора? Я всегда была ведьмой, но ты…

Подошел официант и поставил перед каждой тарелку португальских устриц. Джоселин ела их с хреном и маленькими кусочками намазанного маслом хлеба. Гонора даже не притронулась к устрицам. Она молча сидела, барабаня пальцами по бокалу, ее бриллиантовое кольцо лучилось и играло.

Джоселин стало жаль сестру.

— Гонора, попробуй устрицы — они великолепны.

— Мне следовало написать тебе, Джосс.

— Не терзай себя. Я прекрасно понимаю, как тебе плохо.

— Да, мне очень тяжело.

— Тогда почему бы тебе не выговориться. Ты можешь рассказать мне все без утайки. Нет такой вещи, которую я не могла бы понять. Одному Богу известно, через что я прошла с Малькольмом!

— Ты все еще вспоминаешь его?

— Постоянно. Послушай, Курт — потрясающий мужчина. Что страшного в том, что он погулял на стороне?

Гонора внимательно посмотрела на сестру.

— Почему ты это говоришь? Ты что-нибудь знаешь?

— Что я должна знать? Просто не вижу никакой другой причины.

— У него есть сын, — сказала Гонора вдруг охрипшим голосом.

Джоселин выронила вилку.

— Что?

— В Марракеше я встретилась с младшим сыном Кристал…

— Ты познакомилась с сыном нашей сестры?

— Да. Его зовут Александр Талботт. Мы случайно столкнулись в старом городе. Нас с Лиззи напугал укротитель змей, и Александр выручил нас. Мы очень подружились с ним. Потом он мне кое-что рассказал.

— Не хочешь ли ты сказать… — Джоселин боялась закончить фразу.

Гонора вздохнула и кивнула головой.

— Александр Талботт — сын Курта.

— Курт и Кристал! — Джоселин подавилась и закашлялась. Официант подбежал к ней со стаканом воды. Джоселин продолжала кашлять, из ее глаз текли слезы.

— Курт подтвердил это? — спросила она наконец.

— Не сразу. Сначала он очень разозлился, обзывал Александра лжецом и негодяем, но затем, поразмыслив, согласился, что это возможно. — Гонора прикрыла рукой глаза. — У Александра его глаза. Точная копия.

— Но как он мог?

— Джосс, мне трудно говорить об этом. Мне становится плохо каждый раз, когда я представляю их вместе.

— Кристал ничуть не меняется, — с горечью заметила Джоселин. — Она всегда думает только о себе. — Она дотронулась до руки сестры. — Гонора, их роман еще продолжается?

— Он сказал, что все произошло случайно. — Гонора передернула плечами. — Послушай, это было бы смешно, если бы не было так печально. Меня тошнит, когда я представляю их вместе. Я бы могла простить ему кого угодно, но Кристал… Я знаю, что он спал с Имоджин, и это меня совсем не трогало.

— С Имоджин?

— Джосс, ты тогда была совсем маленькой и ничего не понимала. Курт был страшным повесой. Теперь я начинаю понимать Гидеона.

— Очевидно, Гидеон ни о чем не догадывался, иначе бы он выгнал Кристал.

— Я всегда испытывала к ней противоречивые чувства: любила и ненавидела ее. Снова любила и снова ненавидела. Мы как бы соревновались — если выигрывала она, то я теряла, и так было всегда.

Джоселин улыбнулась.

— Хорошо сказано.

— Слава Богу, мы перестали поддерживать отношения, и я решила, что моя зависимость от Кристал исчезла.

— Как все-таки странно: вы всегда были так привязаны друг к другу и так друг о друге заботились.

— Кристал никогда не заботилась обо мне.

— Неужели ты пришла к выводу, что между нами не существовало ничего, кроме соперничества?

— Это не относится к тебе, Джосс. Тебя я всегда искренне любила. Никогда не питала к тебе ни чувства ненависти, ни ревности.

— Как только Кристал могла?

— Джосс, у меня больше нет сил… Теперь ты понимаешь, почему я не могла оставаться с Куртом?

— Пожалуй, да.

— Если он хочет получить развод, я согласна. Скажи ему об этом. Сама я не в состоянии.

Официант посмотрел на нетронутую тарелку Гоноры, и она покачала головой, показывая, что не хочет есть.

Подали клубнику. Джоселин попробовала и закатила глаза от удовольствия.

— Каковы твои дальнейшие планы? — спросила она.

Гонора покраснела.

— Я ходила в агентство по найму. Они предложили мне работу по озеленению города. Я работаю с очень талантливой женщиной. Ты даже не представляешь, какие чудеса она делает!

— А как обстоят дела с деньгами? Сможешь ли ты обеспечить себя?

— Да.

— Тебе предстоят большие расходы, — заметила Джоселин, вспомнив о непрактичности сестры.

— Мне придется отказаться от услуг мисс Мак-Иван. Я уже сказала ей об этом.

— Хорошо, но ведь ты работаешь, и кто-то должен помогать тебе.

— Ко мне приедет Ви. Помнишь ее? Она потеряла мужа и очень скучает. Она с радостью приедет в Лондон. Муж оставил ей состояние, и она может позволить себе не работать. Ви будет присматривать за Лиззи.

— А как же школа?

— Я уже устроила ее в очень хорошую школу. Учителя там носят специальные микрофоны, а дети наушники. Я наблюдала за ними. Лиззи уже различает некоторые слова.

— Не может быть! Это же просто чудо! Но школа с таким оборудованием должна быть очень дорогой.

— Я сумею оплатить ее. К тому же Ви возьмет на себя часть расходов по дому.

— Зачем такие трудности? Я уверена, что Курт даст тебе все необходимое. К тому же ты имеешь право на часть его состояния.

— Я ничего не возьму от него.

Джоселин больше не обвиняла Гонору в том, что она ушла от Курта. Понимала она и причину, по которой сестра не хочет, чтобы Курт заботился о ней. Во всем виновата Кристал. То, что произошло, просто чудовищно. У Джоселин и самой было много претензий к Кристал, не имевшей никакого образования и ни дня не работавшей, но возглавлявшей одну из крупнейших компаний страны.

Помолчав, она сказала:

— Я буду платить за обучение Лиззи.

Гонора покачала головой.

— Спасибо, Джосс, но я не хочу.

Джоселин швырнула на стол салфетку.

— Ты забываешь, что я ей все-таки не посторонняя.

— Джосс, я все должна делать сама.

— Но я ее мать.

— Мы обе ее матери. Ну хорошо, Джосс, я подумаю.

Сестры вышли на улицу и решили немного прогуляться.

Расставаясь с Джоселин, Гонора сказала:

— Пожалуй, ты права, Джосс. Курт — отец Лиззи, и я не возражаю, чтобы они иногда встречались. Он может взять ее на школьные каникулы. Скажи ему об этом.

— Обязательно.

Сестры поцеловались, и Гонора спустилась в метро.

На следующий день Джоселин улетела в Вашингтон. Она спала, когда зазвонил телефон. Привыкшая к ночным звонкам с работы, Джоселин зажгла свет, надела очки, приготовила блокнот и сняла трубку.

— Ты вернулась? — услышала она голос Курта.

— Два часа назад, — ответила Джоселин. — Я решила, что ты в Лос-Анджелесе, и оставила там для тебя информацию.

— Разве тебе не сказали, что я все еще в Вашингтоне?

— Секретарь что-то говорила, но я ничего не поняла. Ты же знаешь, что я не сильна в испанском.

— Я скоро буду у тебя.

Джоселин встала с постели, налила воды в чайник и отправилась в ванную умываться. Она чистила зубы, когда в дверь позвонили. Джоселин не торопясь продолжала чистить зубы. В дверь забарабанили. Не вытерев лицо, она бросилась к двери. На пороге стоял Курт.

— Ты что, решил вышибить мне дверь? Я не ожидала тебя так скоро.

— Я звонил из телефонной будки рядом с домом. У нас не все в порядке с эскалатором на одной из станций метро.

— Осел грунт? — встревожилась Джоселин.

— Нет, ослаб трос. Мещерский укрепил его, но мне кажется, этого недостаточно.

У Джоселин отлегло от сердца.

— Мне необходимо выпить кофе, без этого я не могу думать.

Джоселин варила кофе, а Курт вовсю поносил Эндрю Мещерского, своего вице-президента, ответственного за строительство метро.

Джоселин сердцем чувствовала, что работа здесь ни при чем, и когда Курт замолчал, спросила:

— Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о Гоноре?

Курт безразлично пожал плечами, всем своим видом стараясь показать, что это ему неинтересно, но по его глазам Джоселин видела, что он ждет ответа.

— Как Лиззи? — небрежно спросил он.

— Радуется новым впечатлениям и сходит с ума от молочного крема. Она шлет тебе привет. — Джоселин изобразила воздушный поцелуй.

Наступила тишина. Было слышно, как заработал холодильник.

Курт молчал, но чувствовалось, что он ждет продолжения рассказа.

— Да, Гонора совершенно оправилась от той марокканской болезни, так что можешь не беспокоиться.

— Рад это слышать, — ответил Курт холодно.

— Курт, мне хотелось бы быть беспристрастной, но я не могу. Гонора не вернется к тебе, и я ее вполне понимаю.

Курт подошел к окну.

— Итак, она тебе все рассказала?

— Курт, ты очень оскорбил ее. Ты же знаешь, как Гонора хотела иметь детей. Я думаю, что в глубине души она обвиняет Кристал в случившемся с ней несчастьем. У нее есть неоспоримые доказательства…

— Да, глаза Александра. Она руководствуется чисто женской интуицией, а я предпочитаю факты.

— Ты разговаривал с Кристал?

— Кажется, теперь между нашими компаниями появилось связующее звено. — Курт неприятно засмеялся.

Итак, невозможное стало правдой. Отец Александра — Курт.

Джоселин налила себе кофе.

— Гонора просила передать, что ты можешь взять Лиззи на каникулы.

— Как-нибудь, — ответил Курт безразлично, словно речь шла не о дочери, которую он обожал.

Стоя у окна, спиной к Джоселин, он произнес:

— Но давай вернемся к нашим баранам. Миссис Айвари собирается развестись со мной?

Джоселин вспомнила, как часто Курт жаловался, что Гоноре неинтересно делать подарки: она ко всему относилась со спокойным равнодушием, будь то меха, драгоценности или машины. Одним словом, престижные вещи мало что значили для нее.

Джоселин молчала, и Курт принял ее молчание за согласие.

— Она собирается делить банковский счет? — спросил он.

Джоселин увидела перед собой бледное лицо сестры, ее дрожащие пальцы.

— У нее нет адвоката. Она сама не будет подавать на развод. Хочешь кофе?

— Нет.

Джоселин добавила в кофе сухих сливок.

— Уверен? — спросила она.

— Иди ты к черту со своим кофе! — Лицо Курта сделалось красным.

— Что она хочет получить от меня?

— Ничего.

— Ничего? — В голосе Курта слышалась полная растерянность.

На что он надеялся? Удержать Гонору деньгами?

— Ты же знаешь Гонору. Она не меркантильна.

— Она что же, решила вернуться к своей старой работе? Ты сказала ей, что сейчас невозможно прожить на чаевые?

— Она получила работу, но, откровенно говоря, я не очень поняла, что это такое. Что-то связанное с озеленением. Да, кстати, Ви собирается жить с ней.

— Решили вспомнить старые времена? — Курт опять недобро рассмеялся. — А как же Лиззи? Она что, будет ходить в обычную школу?

— Гонора определила ее в очень хорошую школу с необходимым для глухих оборудованием. Курт, кажется, Лиззи начинает слышать! Во всяком случае, она этому учится.

В глазах Курта мелькнул интерес, но голос продолжал оставаться бесстрастным.

— Ну что ж, хорошо. Я рад за них. Когда будешь писать Гоноре, передай, что я желаю им всяческих успехов.

«Мерзавец», — подумала Джоселин.

— Курт, она переживает не меньше тебя.

— А кто тебе сказал, что я переживаю? — спросил Курт с напускным равнодушием и, усевшись на стул, вернулся к разговору об эскалаторе.

На следующее утро, в воскресенье, Джоселин, стараясь избежать встречи с Куртом и Линдой, рано ушла из дома. Она позавтракала в маленьком кафе в Вествуде, бесцельно поездила по улицам, посмотрела новый фильм «Крестный отец», съела пиццу в пиццерии рядом с кинотеатром и только вечером вернулась домой. Она направлялась к себе, когда голос Курта окликнул ее.

— Добрый вечер, Джосс. — Курт сидел на террасе.

«Не могу же я вечно избегать встречи с ним», — подумала Джоселин и подошла к Курту. Ее тело ныло от напряжения.

Курт поднял бокал.

— Я купил прекрасное «Мозельское». Хочешь попробовать?

— Не откажусь.

Джоселин опустилась в плетеное кресло рядом с ним.

Курт достал из серебряного ведерка бутылку, налил вино, добавил немного льда и протянул бокал ей.

— Прошу прощения за вчерашнюю сцену. Я был уверен, что тебя нет дома. Между прочим, Линда уехала.

Джоселин сделала глоток холодного белого вина и, стараясь казаться беззаботной, ответила:

— Если бы я знала, что ты дома, я бы никогда не вошла в гостиную. Я знаю свое место.

— Не стоит расстраиваться из-за каждой Линды.

Закатное солнце окрашивало все вокруг в красный цвет. Его последние лучи падали на любимое место Гоноры — бельведер. Джоселин задумчиво смотрела в ту сторону.

— Гонора — моя сестра, — ответила она.

— Но уже не моя жена.

— Думаю, у тебя уже было много таких Линд.

— Вчера все произошло очень грубо, и я еще раз прошу меня извинить, но, Джосс, посмотри правде в глаза — теперь я одинокий мужчина, и мне нужна женщина.

Джоселин показалось, что он специально говорит ей об этом, чтобы она передала все Гоноре.

— Уж пусть лучше будет Линда или кто-то еще, чем Кристал, — сказала Джоселин и сразу пожалела о своих словах.

Улыбка исчезла с лица Курта, и оно сразу стало несчастным. Джоселин всегда ненароком обижала людей, о чем потом сожалела. Сейчас она видела, что Курт очень страдает.

— Курт, прости меня. Не знаю, как это вырвалось. Мне очень жаль, что у вас с Гонорой все так получилось. Давай не будем ссориться. Мы же всегда были друзьями.

— Спасибо, Джосс. — Курт задумчиво смотрел на темную воду плавательного бассейна. Его взгляд и поза выражали глубокую печаль.

Джоселин поставила бокал и взяла Курта за руку, слегка пожав ее. Курт не ответил на пожатие, но и не выдернул руки. Джоселин стала тихонько поглаживать его руку.

Курт всю жизнь был для Джоселин идеалом мужчины, но она никогда не позволяла себе думать о нем в сексуальном плане. Он был мужем ее сестры, которая заменила ей мать, и все, связанное с ним, стало для нее табу. Но сейчас, когда он переспал с Кристал, что-то сдвинулось в ее сознании, и ей стало казаться, что она может позволить себе быть немного раскованней с ним. Продолжая нежно гладить руку Курта, Джоселин представила себя его женой.

Из глубины ее тела поднялось желание, которого она не испытывала со дня смерти Малькольма.

— Курт, — прошептала она, опускаясь перед ним на колени. Закрыв глаза, она положила руки ему на плечи. — Ах, Курт…

Ее руки непроизвольно стали ласкать его. Курт напрягся, по его телу пробежала дрожь. Приняв это за ответное возбуждение, Джоселин вплотную приблизила к нему свое лицо. Курт схватил Джоселин за запястья и отбросил ее от себя.

— Курт, я так хочу тебя, — прошептала Джоселин.

— О Господи! — воскликнул Курт. — Неужели у меня недостаточно неприятностей, Джосс, ради всех святых, оставь меня в покое!

Джоселин резко вскочила на ноги, очки свалились и покатились по полу террасы. Кровь прилила к голове. «Так тебе и надо, — подумала она. — Ты, убийца собственного мужа, самая некрасивая из сестер Силвандер, пыталась соблазнить Курта!»

Курт с трудом выдавил улыбку.

— Теперь ты по крайней мере знаешь, почему ко мне пристают женщины.

Только позже Джоселин поняла, что Курт пытался обратить все в шутку, но в тот момент ей хотелось провалиться сквозь землю.

— У меня встреча… — пробормотала Джоселин и бросилась в дом.

Она не помнила, как добежала до гаража, села в свой «порш» и выехала за ворота. Здесь она остановилась. Перед ее глазами стояло полное ужаса лицо Курта. Соображая, куда поехать, Джоселин вдруг вспомнила о маленьком баре, который ей давно хотелось посетить.

Бар был заполнен молодежью, преимущественно цветной. Джоселин села за угловой столик и заказала сразу несколько порций виски. Ей хотелось поскорее забыться, не видеть ужас, застывший в глазах Курта.

— Привет, — услышала она мужской голос.

Джоселин подняла глаза на незнакомца. Перед ней стоял мужчина, одетый в темный деловой костюм и белую рубашку, невысокого роста, с круглым брюшком и морщинистым лицом. Он еще больше не вязался с этим баром, чем она.

Мужчина улыбнулся. Джоселин улыбнулась в ответ.

— Не хотите присоединиться ко мне? — спросила она.

— Только не в этом месте, — ответил он. — Может, мы найдем что-нибудь поспокойнее?

— Что ж, идея неплохая, — ответила Джоселин, вынимая из сумочки кредитную карточку «Америкэн экспресс».

Незнакомец настоял на том, чтобы оплатить ее счет. Обняв шатающуюся Джоселин, он подвел ее к своему «форду», объяснив, что арендовал машину на время.

— Я здесь по делам и остановился в гостинице «Рамада». Может, поедем ко мне?

— Прекрасная идея, — снова повторила Джоселин. «Боже, как я пьяна, — думала она. — Что я делаю? Нет, пусть уж лучше этот толстяк, который хочет меня, чем думать о красавце, который меня не хочет».

— Как тебя зовут? — спросила Джоселин, входя в номер.

— Тед. А тебя?

— Джоселин.

Покачиваясь, Джоселин сняла юбку и посмотрела на Теда. Он быстро разделся.

Его тело было толстым и дряблым, покрытым густыми волосами. Полное отсутствие мускулов даже понравилось Джоселин. Такой человек не отвергнет ее. Они подошли к кровати, и Джоселин, охваченная вызванным вином желанием, плюхнулась на нее. Она представила себе, что играет в одну из игр, придуманных Малькольмом, — любовь с незнакомцем, чье имя Тед, а может, и совсем другое. Они долго занимались любовью. Их тела покрылись потом.

Джоселин сразу заснула и проснулась с сильной головной болью, неприятным вкусом во рту, с воспоминаниями об убитом муже и Курте, который отверг ее.

Джоселин прошла в ванную и стала быстро одеваться. На пороге появился Тед и обнял ее, положив руки ей на грудь.

— Сухие дрова жарче горят, — сказал он. — Как только я увидел тебя в баре, такую тощую, я сразу сказал себе: вот, что тебе надо, Тед. Она даст сто очков вперед всем этим молоденьким шлюхам.

Джоселин выдавила из себя улыбку.

Она вернулась в Бель-Эа, постаравшись не столкнуться с Куртом.

Джоселин вошла в комнату, села за письменный стол, достала из ящика бумагу и принялась обдумывать письмо к Курту. Ей пришлось разорвать четыре листа, прежде чем она нашла правильный тон — не обвиняющий, не самоуничижительный, а просто деловой. Отпечатав письмо на машинке, Джоселин вложила его в конверт и подошла к окну.

При свете утра вода в бассейне была прозрачной, и она ясно увидела плывущего Курта. Он продвигался вперед широкими гребками, как бы стремясь убежать от кого-то или от чего-то, Джоселин, побледнев, следила за ним.

«Он не оставил меня в беде, когда я убила Малькольма», — подумала она.

Вздохнув, она порвала письмо на мелкие кусочки и выбросила его в корзину.

Джоселин вошла в столовую и молча села за стол. Курт, как всегда по утрам, был немногословен и просто спросил:

— Хорошо провела вчера время?

— Великолепно.

Они оба старались не вспоминать о вчерашнем, но каждый раз, когда мысли Джоселин возвращались к этому позорному для нее инциденту, щеки ее заливала краска стыда.

По дороге на работу Джоселин заехала в бюро по недвижимости и сняла для себя недорогую маленькую квартирку.

Когда она вечером вернулась домой, слуги сообщили ей, что Курт уехал из страны и не сказал, когда вернется.

Кристал осторожно шла по деревянному настилу, проложенному через вязкую темно-коричневую грязь, которая еще вчера, в день ее прилета к Гиду, была твердой почвой. Ночью прошел сильный тропический ливень, и сегодня утром, 22 марта 1974 года, повсюду была эта унылая темная жижа.

Кристал знала, что в это время года в Новой Гвинее стоит нестерпимая влажная жара, но действительность превзошла все ее ожидания. Солнце походило на раскаленную сковороду, от грязи шел пар, а в воздухе роились толпища москитов. Их жужжание смешивалось с гулом и скрежетом работающей техники. Компания «Талботт» строила здесь шахты по добыче меди и золота.

Долина Таси, где велись работы, располагалась в самом сердце Гвинеи, гористой местности, покрытой непроходимыми джунглями. Пройдет несколько лет, и этот богатый ископаемыми уголок земли превратится в индустриальный центр. Проект «Таси» был одним из крупнейших для компании «Талботт» и должен был обойтись ей в миллиард долларов. Кристал прилетела сюда, чтобы на месте ознакомиться с ходом строительства.

Молодой загорелый водитель гусеничного трактора, улыбаясь, приветствовал ее, подняв руки над головой.

Кристал улыбнулась ему в ответ. Здесь почва была совершенно раскисшая, и Кристал чуть не упала, балансируя на положенных дорожкой досках. Твердая рука Гида поддержала ее.

— Осторожнее, мама! — закричал он.

Кристал замедлила шаг и, прищурившись, посмотрела в сторону асфальтированной площадки, где стояли трейлеры, в которых жили рабочие и инженеры. На одном из трейлеров висел плакат, где красными, блестящими на солнце буквами было выведено: «Добро пожаловать в Таси, миссис Талботт!»

Кристал ступила на асфальт и с облегчением вздохнула.

Четверо голых по пояс, загорелых, пропахших потом и мазью от москитов мужчин выжидательно смотрели на нее.

— Вы хорошо поработали, — заметила Кристал, стараясь перекричать шум машин. — Я довольна.

Лица мужчин просияли.

— Сюда, мама, — сказал Гид, вскакивая на ступеньки трейлера и открывая перед ней дверь.

Мать и сын остались одни в прохладном салоне трейлера, который был для Гида и домом, и офисом. Когда сыновья закончили университет в Стенфорде, Кристал, согласно завещанию Гидеона, направила их на разные стройки компании «Талботт». Гид уже четвертый месяц работал в Таси.

Вытерев лицо носовым платком, Кристал уселась за стол, заваленный бумагами, чертежами, пустыми бутылками и банками.

— Когда здесь завтракают? — спросила она сына.

— В половине восьмого, — ответил Гид. — У тебя полчаса, чтобы привести себя в порядок. — Он открыл холодильник и достал бутылку минеральной воды. Кристал сделала несколько глотков и спросила:

— Как вы боретесь с москитами?

— Мы изобрели специальный распылитель. — Гид указал рукой куда-то в угол, и на его запястье блеснул серебряный браслет. Насколько помнила Кристал, он никогда раньше украшений не носил.

— Мам, сегодня на приеме я хочу познакомить тебя кое с кем.

Кристал, которая в это время следила за летающей под потолком маленькой птичкой, вздрогнула и расплескала воду.

— С кем? С девушкой?

— Да. Почему ты так встревожилась? Она не туземка.

— Ты же знаешь правила компании — ни ты, ни Александр не должны…

— Она не работает в компании, — прервал ее Гид, — но даже если бы работала, то я наплевал бы на все правила.

— Надеюсь, ты не высказываешься на эту тему в присутствии посторонних?

— Мам, ты же меня знаешь. — Гид улыбнулся своей обаятельной улыбкой. — Ее зовут Энни Ханникат. Она просто потрясающая.

Кристал почувствовала укол ревности. Но почему? И к кому?

Она не испытывала этого чувства даже в отношении девушек своего горячо любимого Александра. Так почему же сейчас чувство ревности и какого-то щемящего одиночества буквально переполнило ее?

— Энни — продукт нашей страны, — продолжал тем временем Гид. — Она родилась и выросла в Беркли.

— А почему она здесь?

— Энни занимается этнической антропологией.

— Она что, живет у охотников за черепами?

— Ну, здесь их не так уж и много. Всего одна или две деревушки в нескольких часах езды отсюда.

Кристал моментально представила себе крупную женщину в тропическом шлеме, решительно шагающую среди пигмеев.

— Ну что ж, я готова познакомиться с ней, — ответила она, тяжело вздохнув. — Кстати, Гид, не мог бы ты разобрать свой стол?

Принимая душ, Кристал решила во что бы то ни стало прекратить это знакомство — как мать, она имеет на это полное право. Кристал надела легкое полотняное платье, тщательно отглаженное для нее Аниной, которую она брала с собой во все поездки, и почувствовала, что к ней возвращается бодрость.

Оставшееся до приема время Кристал провела в раздумьях, каким образом отвадить эту страшную женщину от своего сына.

Митчел, сопровождаемый чиновниками паспортного контроля, прошел на борт частного самолета, на котором Кристал прилетела в Токио. После соблюдения необходимых формальностей они сели в «кадиллак» и отправились в отель «Окура».

Машина медленно ехала по улицам города, и Кристал, закрыв глаза, вспоминала разговор с Гидом. Митчел не решался нарушить молчание, и только когда они приехали в отель, спросил:

— Плохо перенесли полет, Кристал? Вы выглядите очень усталой. Как дела в Таси?

— Все хорошо, просто мне надо кое-что обдумать. — Несмотря на то, что Кристал бесконечно доверяла Митчелу, она никогда не обсуждала с ним свои семейные дела.

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

— Спасибо, Падрик, — Кристал устало улыбнулась. — После смерти мистера Талботта вы мой единственный друг.

— Мне приятно это слышать, но все же, может, я могу вам помочь?

— Нет, благодарю вас. Просто у меня неважное настроение. — Кристал тяжело вздохнула.

Митчел сел рядом и взял ее руку. Запах мужского одеколона подействовал на Кристал успокаивающе, и она положила голову на плечо Митчела. Он вздрогнул и прижал ее к себе.

— Мне больно видеть вас несчастной, — сказал Митчел внезапно охрипшим голосом. — Вы самая прекрасная и мужественная женщина на свете.

Именно любовь и обожание были сейчас нужны Кристал. Ситуация с Гидом и Энни вывела ее из равновесия, и ей захотелось опереться на крепкое мужское плечо. Ладонь Падрика легла ей на грудь, он задрожал. Кристал не шевелилась. Падрик расстегнул пуговицы ее блузки и прикоснулся к обнаженному телу. Перед мысленным взором Кристал промелькнули картины юности, когда она сидела с каким-нибудь мальчиком в машине, и он ласкал ей грудь. Дыхание Падрика стало тяжелым, он повернулся и прижался к ней. Его тело несколько раз дернулось и ослабло.

Кристал не сразу поняла, что произошло, пока не почувствовала, что ее платье стало мокрым.

Оттолкнув Падрика, Кристал заметила, что он побледнел. «Надо как-то исправить положение, — подумала она, — иначе я потеряю его». Без него, его преданности и знаний ей никогда не справиться с делами компании.

— Падрик, я действительно очень устала, — сказала она как ни в чем не бывало. Мне хотелось бы обсудить с вами ситуацию со сбором комиссионных, прежде чем начнутся переговоры. Давайте позавтракаем вместе.

— В девять тридцать? — спросил он, не глядя на Кристал.

— Лучше в десять.

Падрик тяжело поднялся и вышел из номера. Кристал бросилась в ванную, с отвращением сняла с себя платье и выбросила его в корзину для мусора. Она долго стояла под душем, пока вода не успокоила ее. К этому времени прибыла Анина с багажом, и Кристал, закутавшись в халат, стала звонить в Сан-Франциско.

К телефону подошел Александр. Услышав голос сына, Кристал взяла себя в руки и попросила его рассказать о делах, связанных с Японией. В кабинете Александра были развешаны списки имеющихся и потенциальных клиентов компании. Он напомнил матери, что сын мистера Окубо учится в Гарварде, и он поможет им с обменом иен на доллары. Мистера Курихару, который влюблен в пышнотелую итальянку, можно будет подкупить, пообещав пригласить его на их виллу в Италии или сдать ему семейные апартаменты в Нью-Йорке или Голландии.

Выслушав советы сына, Кристал, не в силах больше сдерживать себя, закричала в трубку:

— Гид влюбился в отвратительную девчонку!

— Гид? Ты, наверное, шутишь! Неужели он нашел какую-нибудь пигмейку в Новой Гвинее?

— Брось свои шуточки, Александр. Она антрополог и бедна, как церковная мышь, да к тому же калека. — Кристал зарыдала. Бросив трубку, она уткнулась в подушку и дала волю слезам. Выплакавшись, Кристал забылась крепким сном.

— Ты даже представить себе не можешь, до чего противна эта Энни, — сказала Кристал Александру. Вечером следующего дня они сидели в отдельной кабине известного японского ресторана, который обслуживал только избранных. Встревоженный рассказом матери, Александр прилетел в Токио.

— А тебе бы хотелось, чтобы Гид женился на принцессе Анне?

— Уверяю тебя, что эта девица охотится за деньгами Гида.

— Рано или поздно их все равно кто-нибудь получит. — На лице Александра появилось недоверчивое выражение. — Никогда не замечал, чтобы ты так волновалась за Гида.

— Просто раньше у меня не было для этого повода.

Подошла официантка, молодая японка, и, придерживая рукав кимоно, поставила перед ними первую клубнику. Александр посмотрел на нее и что-то сказал по-японски.

Кристал не смогла сдержать улыбки.

— Что ты сказал? — спросила она.

— Ничего особенного, просто попросил счет.

Кристал продолжала жаловаться:

— И самое худшее, что она живет рядом — в Беркли.

— Хватит, мам, — зевая, попросил Александр.

— Я хочу, чтобы ты отнесся к этому серьезно.

— Разве я не для этого прилетел?

Александр расплатился, и они вышли на улицу.

Мартовская ночь была теплой. В небе светила полная луна. По улице шли японцы в темных костюмах, женщины в кимоно и молоденькие японские девушки в модной европейской одежде. Приказав шоферу следовать за ними, Александр взял мать под руку, и они медленно пошли по улице, смешавшись с пестрой толпой.

— Почему бы тебе не сделать Гида начальником строительства в Таси?

Кристал выпустила руку сына.

— Не смеши меня. Начнем с того, что у него нет опыта, а там ведутся очень сложные работы. Благодаря Рамсею пока все идет хорошо. У него большой опыт в строительстве шахт.

— Ты же спрашиваешь моего совета?

— Александр, я отлично тебя понимаю — ты хочешь, чтобы Гид оставался там как можно дольше, и это поможет ему забыть Энни, но я не могу с тобой согласиться. Там работ лет на десять.

— Чем дольше он будет там сидеть, тем лучше для тебя.

— Я не согласна. Еще несколько лет, и вы должны будете взять компанию в свои руки.

Взмахом руки Александр подозвал машину. Шофер с низким поклоном открыл дверцу. Они сели, и Александр продолжил:

— Ты считаешь, что Гид слишком молод, чтобы управлять строительством в Таси?

— Я уже сказала тебе, что это невозможно, — ответила Кристал с раздражением. — Он должен учиться управлять компанией.

«Что у него на уме? — подумала Кристал. — Устранить Гида?» Кристал молчала, разглядывая дворец императора. «Он хочет целиком завладеть компанией», — решила она.

Кристал уже давно догадывалась о желании Александра, но нарочно гнала эти мысли. Она не могла нарушить волю Гидеона, чтобы оба сына владели его компанией, да к тому же Александр вовсе не был его сыном. Итак, он прилетел в Токио, чтобы уговорить ее оставить Гида в Новой Гвинее. Она сама дала ему в руки этот козырь. А почему бы и нет? Компания по праву принадлежит Гиду, ну и что с того? Александр справится с ней лучше. «Мне и самой хочется отдать ее Александру, — размышляла Кристал. — Какое мне дело до морали, этики, родственных связей?» Она обожает Александра. Как она разозлилась на Курта, когда два года назад, выясняя вопрос о своем отцовстве, он сказал ей все, что думает об их сыне. Тогда он назвал его «неуравновешенным психопатом». Как хорошо, что Гонора бросила его!

— Ты действительно считаешь, что это поможет Гиду забыть Энни? — спросила Кристал. Задавая этот вопрос, она понимала, что капитулирует и идет навстречу желанию сына.

— Не сомневаюсь. Время лучший лекарь. Он скоро выбросит ее из головы, да к тому же ему будет просто некогда о ней думать.

— Но справится ли он с таким проектом?

— Ты же отлично знаешь, что он прекрасный инженер, а опыт пойдет ему только на пользу.

— Может быть, ты и прав, — нерешительно произнесла Кристал.

Александр откинулся на сиденье и облегченно вздохнул. Кристал поняла, что сын не был уверен в ее согласии.

— А что делать с Рамсеем?

— Повысить его, — ответил Александр, улыбаясь.

На следующее утро Александр улетел обратно в Сан-Франциско.

Деятельность американских межнациональных компаний за рубежом. Отчет подкомитета по международной экономической политике при комитете по международным связям и палате представителей. Девяносто четвертый созыв.

Александр положил правительственный вестник на стол матери. Кристал сидела за большим столом в своем кабинете, расположенном на тридцать втором этаже нового здания, построенного в деловой части города, — штаб-квартире компании «Талботт». Над столом висел большой портрет Гидеона. Сквозь широкие окна открывалась панорама Сан-Франциско и залива.

Нахмурившись, Кристал небрежно перелистала тонкие листы дешевой бумаги. Почти четыреста страниц, и в основном перечень компаний, которые путем дачи взяток делают свой бизнес за границей.

— Мне противно это читать, — сказала она, отталкивая вестник. Всякий раз, когда Кристал сталкивалась с подобной информацией, ей становилось плохо. — Они там все с ума посходили. Это похоже на «охоту на ведьм». Конгресс прекрасно знает, как делаются дела в этих странах, и нечего им совать нос куда не следует. Достаточно и того, что мы платим огромные налоги.

— Конгрессменам надо набирать очки перед выборами, — заметил Александр.

— Лицемеры. То они говорят о необходимости развивать зарубежные связи, то начинают ловить блох. Видимо, они считают, что нам нравится платить бакшиш, дань или, лучше сказать, оброк.

— Не принимай все так близко к сердцу, мама. Политики далеки от реальной жизни.

Александр был знаком со многими политическими деятелями как у себя дома, так и за рубежом, и хорошо знал, как воздействовать на них. Два года назад ему удалось утаить от налоговой инспекции двадцать миллионов долларов и разместить их в трех различных банках Цюриха. В этом, 1974 году доход компании «Талботт» превысит сто миллионов долларов.

Кристал вдруг забеспокоилась.

— Александр, уж не хочешь ли ты сказать, что они напали на след наших счетов в Швейцарии? — Кристал указала на вестник.

— Ни в коем случае. Наши связи надежны, и конгрессменам до них не добраться.

— Тогда к чему ты клонишь? — Кристал вновь перелистала страницы вестника.

— Представляю, какая поднимется шумиха, если намекнуть прессе, как работает система «подмазывания» на Среднем Востоке.

На телефонном аппарате загорелась одна из кнопок, но звонка не последовало — очевидно, Александр, как он часто делал, предупредил секретаря, чтобы она ни с кем не соединяла его мать.

— Александр, если ты имеешь в виду Айвари, то так и скажи.

Сын вытащил из кармана конфету, развернул ее и положил в рот.

— Из-за цен на газ у нас не очень-то любят арабов, — ответил он. — Все средства массовой информации будут рады отыскать в этих странах следы коррупции.

— Не думаю, что Курт прибегает к системе подкупа, а дача мелких взяток местным чиновникам общеизвестна, но ее никогда не докажешь — никаких записей расходов, расписок, телефонных переговоров.

— Важно пустить их по следу Айвари.

— Ну и что нам это даст?

— Посмотрим. Это как игра в кости — кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Надеюсь, что проиграет Айвари. Я хочу, чтобы он ушел из бизнеса.

— Ушел? — Кристал задумчиво посмотрела в окно, мимо которого пролетал детский надувной шарик.

Александр просил у нее разрешение погубить ее заклятого врага и конкурента, своего отца. Разве не этого она хотела всю свою жизнь? Но почему так тяжело на душе, почему на глаза наворачиваются слезы?

Смятение Кристал не укрылось от Александра. Он опустился в кресло и тихо сказал:

— Забудь все, что я здесь говорил. — На лице Александра было написано разочарование.

Кристал вспомнила туманную ночь и твердую руку Александра, поддерживающую ее. Тогда она, одетая как девушка-подросток, сама того не желая, выдала тайну его рождения. Как часто она винила себя за это!

— Если журналисты займутся компанией «Айвари», то рано или поздно они доберутся до нас.

Александр вскочил на ноги. Лицо его повеселело.

— У нас они найдут только пустую мышеловку.

— А у Айвари?

— У него они обнаружат много интересного. В своих похождениях он превзошел всех плейбоев Европы.

— Курт? Ты хочешь сказать, он не знает, что делается в его компании?

— Скоро узнает, — ответил Александр, потирая руки, — скоро узнает.

Александр ушел, а Кристал, нажав невидимую кнопку в стене, вошла в небольшую потайную комнату — ее святая святых. Она легла на широкий диван и закрыла глаза.

«Почему я думаю, что план Александра не сработает? — размышляла она. — Он всегда достигает намеченной цели. Взять хотя бы Гида. Разве не он убедил меня оставить брата в Новой Гвинее». С тех пор как Энни забеременела, отношение к ней Кристал значительно улучшилось, хотя от одной мысли, что она скоро станет бабушкой, ее бросало в дрожь. Когда молодые приезжали в отпуск, она с удовольствием проводила с ними время.

«О чем я беспокоюсь, — продолжала думать Кристал. — У нас хорошие связи в конгрессе. Президент Форд и несколько членов его кабинета — наши друзья. Курта следует проучить за оскорбление Александра. Хватит ему мотаться по свету в сопровождении молоденьких скарлеток». Перед Кристал встало бледное лицо Гоноры с большими печальными глазами.

— Пусть Александр делает, что хочет, — сказала она вслух. — У него все получится, я уверена.

Теплым апрельским днем 1976 года Гонора занималась высадкой тюльпанов. Она выкапывала ямку, обильно лила в нее воду и клала луковицу. Темно-красные тюльпаны были доставлены утром из Амстердама и являлись основой будущего цветника, по краям которого другие рабочие высаживали голубые незабудки, ирисы и глицинии.

У Гоноры болела спина, но она не обращала на это внимания — работа доставляла ей удовольствие, как певцу доставляет удовольствие пение, а танцору — танец. Откровенно говоря, она выполняла чужую работу: рабочий-пакистанец заболел, запил, как метко определила Ви, а лишние деньги никогда не помешают.

Они неплохо жили все эти годы, прошедшие со дня ее разрыва с Куртом, но необходимо думать и о черном дне. Гонора хорошо помнила, как бедствовала семья Силвандер до отъезда в Америку и в первые годы жизни там. Сейчас она научилась экономить и откладывать деньги, в первую очередь на одежду Лиззи. Девочка ходила в школу, где не было специальной формы, и приходилось думать, как ее одевать. Выручали свитеры из теплой ирландской и норвежской шерсти, которые Лиззи носила с брюками. Но девочку часто приглашали в гости и на дни рождения, а это означало новое платье и хороший подарок. Гоноре приходилось также оплачивать услуги сиделки, ухаживающей за отцом. Она не могла обратиться с этой просьбой к Джоселин, которая платила за учебу Лиззи, а это выливалось в немалую сумму, так что приходилось крутиться самой.

Земля загудела и содрогнулась — в подземке прошел электропоезд. Гонора продолжала работать, а мысли ее занимал Курт.

Воспоминания были неясными и расплывчатыми. Физические и душевные страдания отошли на задний план. Прошедшие четыре года многое стерли из памяти. Она уже не помнила его ласкового голоса и нежных рук. Остались лишь смутные воспоминания о тех вечерах, когда Курт работал, а она сидела с книгой в руках и смотрела на него. Как уютно и тепло было тогда в доме.

Поначалу Гонора боялась, что Курт будет искать их, но по прошествии года появилась обида, что он не сделал ни единой попытки к примирению.

Ви, большая любительница светской хроники, часто обращала ее внимание на строчки, посвященные Курту, где неизменно говорилось, что известный промышленный магнат Курт Айвари появился там-то и там-то с восходящей звездой кинематографа… богатой наследницей… и тому подобное. Гонора делала вид, что все, связанное с Куртом, ее совершенно не трогает, но в глубине души испытывала жгучую ревность. Гонора распрямила спину и посмотрела на дело своих рук. Она осталась довольна: тюльпаны были высажены ровными рядами и в сочетании с другими цветами вскоре образуют великолепный цветник.

Один из рабочих предложил Гоноре чай, но она отказалась.

— Вы американка? — спросил он. Гонора покачала головой.

Всю жизнь ее преследовала какая-то неопределенность: в Англии — американка, в Америке — англичанка; ни мужняя жена, ни соломенная вдова; вроде бы и мать и в то же время не мать. За эти годы многие мужчины добивались ее расположения, но она отвергала их ухаживания. Наиболее настойчивым оказался преуспевающий адвокат, женатый на дочери известного психоаналитика. Гонора занималась оформлением его сада.

Он советовал ей принять предложение своего бывшего зятя, так как вопрос о разводе с его дочерью был лишь делом времени, но и здесь Гонора отказалась. Правильно ли она поступила? Гонора часто задавала себе этот вопрос, но ответа на него не находила.

Наступили ранние лондонские сумерки. Рабочие ушли, а Гонора все продолжала работать. Наконец она перестала различать цветы и решила продолжить работу утром. В подсобном помещении она вымыла лицо и руки, переоделась и сложила грязную одежду в большой целлофановый пакет.

У станции метро Гонора купила прекрасный черный виноград, заплатив за него два фунта, что было непозволительной роскошью, но чего не сделаешь для любимого больного отца.

Несколько лет назад у Ленглея стали сдавать почки и печень — результат злоупотребления алкоголем. В свои семьдесят лет он превратился в вечно жалующегося ипохондрика с желтым лицом и согнутой спиной. За ним ухаживали пожилой слуга и приходящая сиделка.

Ленглей сидел у электрокамина, закутав пледом длинные тощие ноги, — он постоянно мерз.

— Привет, папа, — сказала Гонора, целуя его седые волосы.

— Что у тебя в сумке? — спросил он в ответ.

— Просто грязная одежда, — ответила, покраснев, Гонора. — Я принесла тебе чудесный виноград.

— Я сегодня уже ел виноград, и он мне не понравился, — заметил Ленглей капризно. — Я уж думал, что ты не придешь.

— Но я же пришла. Как ты себя чувствуешь?

— Прошлой ночью у меня было сильное сердцебиение, я думал, сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Надо было позвонить тебе, но ты же знаешь, что я не люблю никого беспокоить. И кроме того, я все время мерзну.

— Ты гулял сегодня?

— По такому-то холоду? Что за погода! Но в Европе и того хуже, везде идут проливные дожди. Гонора, что у тебя с ногтями?

Гонора сжала руки в кулаки, пытаясь скрыть грязь под ногтями.

— Папа, расскажи лучше, что пишет «Таймс»?

— Ты бы и сама могла читать газеты, если б не работала садовником.

— Я специалист по ландшафту.

— Я совсем перестал понимать людей. В наше время люди не разводились. Никогда не знаешь, что ожидать от этих нуворишей.

Ленглей был убежден, что богатство испортило Курта и Гонора перестала его устраивать. Дочь уже даже и не пыталась разубеждать отца и лишь молча выслушивала его ворчание.

Дряблые губы Ленглея растянулись в улыбке.

— Бедная моя португалочка, я всегда говорил, что ты заслуживаешь лучшей участи.

Помолчав, Ленглей пустился в пространные рассуждения о событиях, происходящих в мире: слушании по делу о взяточничестве в конгрессе США, землетрясении в Гватемале, преступности в Италии и безработице в центральных графствах Англии.

Гонора не перебивала отца, но когда каминные часы пробили семь, решительно поднялась.

— Папа, мне пора идти.

— Когда ты придешь снова? — забеспокоился Ленглей.

— Завтра в это же время.

Ленглей еще долго говорил о своих анализах, о том, как он мерзнет, и о письме Джоселин, прочитанном им дважды.

Усталая и опустошенная, Гонора спустилась в метро.

По настоянию Ви они переехали в другую, более просторную квартиру в зеленой зоне Лондона — районе, который Ленглею, с его утонченным вкусом, казался недостаточно аристократичным.

Лиззи, каким-то внутренним чутьем угадавшая шаги матери, уже ждала ее у открытой двери. Даже сейчас, в переходном возрасте, когда большинство детей дурнеет, Лиззи оставалась красивой девочкой, но, к сожалению, подвижность и общительность, которыми она отличалась в детстве, уступили место скованности и застенчивости, особенно в присутствии посторонних. Она начала стесняться своей глухоты и избегала разговоров с незнакомыми людьми.

Гонора устало опустилась в кресло, и Лиззи принялась рассказывать ей о событиях дня.

Большая квадратная гостиная была красивой и уютной. Ви привезла с собой добротную мебель, а Гонора украсила комнату яркими занавесками, салфетками, картинами, повсюду расставила цветы и книги.

Ви вышла из кухни. За последнее время она заметно раздобрела.

— Привет, случайная гостья, — сказала она. — Что задержало тебя на этот раз?

— Хотелось закончить работу.

— А потом, конечно, ты заехала к своему папочке. Почему ты так изнуряешь себя? Посмотри, на кого ты стала похожа.

— Как вкусно пахнет, — сказала Гонора. — Что у нас сегодня, жареный цыпленок?

— Уж коли ты решила сменить тему, я умываю руки, — проворчала Ви. — Давай-ка поешь.

Лиззи и Ви уже поели и сейчас сидели за столом, наблюдая за Гонорой, которая уже больше не чувствовала себя одинокой.

Гонора и Лиззи спали в одной комнате, и Гонора решила лечь сегодня пораньше, вместе с дочкой, но Ви шепнула, что хочет с ней поговорить.

Уложив девочку, они остались одни.

— Сегодня я купила американский «Тайм», — сказала Ви, которая постоянно приобретала какие-нибудь журналы, чтобы скрасить однообразие своей жизни. — Так вот, — продолжала она, — там пишут про твоего бывшего.

— Он строит что-нибудь грандиозное? — спросила Гонора, стараясь казаться безразличной, хотя ее сердце сильно забилось.

— Ничего подобного, — ответила Ви. — В конгрессе проходят слушания по делу о взяточничестве, и он среди обвиняемых.

— Папа что-то говорил мне об этом, но он не называл имени Курта.

— В наших газетах печатается только краткая информация о событиях за рубежом. — Ви посмотрела на дверь комнаты, где спала Лиззи, и, порывшись в большой хозяйственной сумке, достала журнал.

— На, читай, страница пятьдесят шесть.

Гонора открыла нужную страницу и увидела заголовок «Скандалы».

В конгрессе продолжаются слушания по делу о даче взяток американскими бизнесменами своим зарубежным партнерам. 13 мая с обвинениями выступил депутат Демократической партии от штата Орегон Ясон Моррел, который рассказал о деятельности некоторых бизнесменов на Среднем Востоке.

Среди обвиняемых — глава крупной строительной компании Курт Айвари. Комитету Моррела удалось узнать о связях Айвари с принцем Фуадом Абдурахманом, который в свое время, будучи министром финансов Лалархейна, подписал с компанией «Айвари» контракт на строительство самого большого в арабских странах аэропорта, оснащенного по последнему слову техники.

Отвечая на вопросы корреспондента Ассошиэйтед Пресс, Курт Айвари сказал, что не признает себя виновным и просит провести расследование.

Мультимиллионер Айвари живет на борту яхты «Одиссей» водоизмещением в 1800 тонн и длиной 282 фута. Это одна из самых роскошных и дорогих яхт в мире.

Жена Айвари, с которой он до сих пор не развелся, проживает в Лондоне вместе с десятилетней дочерью, удочеренной ими несколько лет назад. Айвари постоянно появляется в обществе в сопровождении голливудских красоток.

— Что скажешь? — спросила Ви.

— Хорошо, что Лиззи не видела этого журнала. Можно, я вырву страницу?

— Конечно.

Гонора вырвала страницу и разорвала ее на мелкие кусочки.

— Что с ним теперь будет? — спросила Ви.

— Ничего.

— Как так ничего? — взвизгнула Ви. — Это что тебе, шуточки?

— Он никогда не ставил свой бизнес в зависимость от взяток, поэтому они ничего не обнаружат.

— Но этот арабский парень…

— Фуад и Курт — давние друзья, еще по Беркли. Ви, я так устала. Ты не возражаешь, если я лягу?

— Да, дорогая, — ответила Ви с сочувствием и выключила телевизор.

Принимая душ, Гонора думала о Курте и тех многочисленных красотках, которые его окружают.

Как он, наверное, скучал с ней теми вечерами, о которых она так часто вспоминает!

В 1975 году Курт создал независимую корпорацию по управлению совместным капиталом, назвав ее «Коммерческий банк Айвари». Во главе банка он поставил Джоселин. Совет учредителей, в который вошли девять компаний, собирался в Лос-Анджелесе раз в два месяца.

В этот день проходило заседание правления, и Джоселин, как глава банка, присутствовала на нем. Она молча слушала, как члены правления горячо обсуждают вопросы, связанные с вложением капитала, и чувствовала себя не в своей тарелке: несмотря на высокий пост, она не имела никакого влияния на этих облеченных властью людей.

Через десять дней Курт должен был предстать перед комиссией Моррела, но никто из членов правления даже не заикнулся о предстоящем слушании, что, по мнению Джоселин, свидетельствовало об осторожности сидящих перед ней людей. В самой компании «Айвари» ходили разные слухи, сотрудники обменивались шуточками и даже выпустили специальный бюллетень с карикатурой — американец засовывает свернутую в трубочку тысячедолларовую банкноту в чалму арабского шейха.

По традиции заседание правления заканчивалось обедом у «Виндзора», который славился своей безупречной высококачественной кухней и лучшими в мире винами.

Мужчины расселись по машинам, а Джоселин, демонстрируя свою независимость, решила пойти пешком.

— Не возражаешь, если я провожу тебя? — спросил Джоселин Мартин Стеррет, один из членов правления.

Джоселин безразлично пожала плечами.

— Как хочешь.

— Что ты думаешь об этой статье в «Тайм»? — спросил Мартин.

— Грязная работа.

— «Ньюсуик» пошел еще дальше. Они называют мистера Айвари «крестным отцом и манипулятором национальных правительств».

— Да, я читала. Звучит впечатляюще.

— Джоселин, такого рода информация может сослужить плохую службу компании. — Мартин нахмурился. — Говорят, что нет дыма без огня. Многие уверены, что Айвари давал огромные суммы семье Абдурахмана.

— Я не раз говорила Курту, что он должен подать в суд на «Тайм» за эту ложь. Мало того, что Курт не давал взяток, но и Фуад никогда бы не пошел на это.

Они остановились у светофора, и Мартин, вплотную приблизившись к Джоселин, продолжал:

— Джоселин, ты должна уговорить мистера Айвари дать опровержение, иначе все будут считать его виновным.

— Это ужасно!

Джоселин взглянула на Стеррета и поняла, что он не на шутку встревожен.

— Многие считают, — продолжал тем временем Мартин, — что миссис Айвари должна дать свидетельские показания.

— Гонора? — удивилась Джоселин.

Зажегся зеленый свет, и они перешли на другую сторону улицы.

— Ее присутствие на слушании может несколько улучшить его положение.

— Они не живут вместе, — сухо ответила Джоселин.

— Да, но они ведь не разведены.

— Мне кажется, личная жизнь Курта здесь ни при чем. — Джоселин слегка покраснела, вспомнив, как предлагала себя мужу своей сестры. Это до сих пор мучило ее.

— Мне неприятно говорить об этом, — продолжал Стеррет, — но пресса уже раскручивает его личную жизнь и обвиняет мистера Айвари, как бы это помягче сказать… ну, допустим, в аморальном поведении.

— Вы имеете в виду его многочисленных подружек?

— Вот именно, и поэтому присутствие миссис Айвари могло бы изменить отношение к нему.

— Господи!

— Вы же понимаете, что порядочная, честная жена всегда вызывает симпатию. Жена должна отстаивать интересы мужа. — Мартин Стеррет закашлялся, и Джоселин решила, что он специально спровоцировал кашель, вспомнив, что разговаривает с женщиной, обрушившей вазу на голову своего мужа.

Некоторое время они шли молча, и Джоселин уже решила, что разговор окончен.

— Сейчас у мистера Айвари ближе вас никого нет, — вдруг нарушил молчание Стеррет. — Не могли бы вы попробовать убедить его хотя бы переговорить с миссис Айвари? Ее присутствие существенно повлияет на ход слушания.

— Почему бы вам самому не сказать об этом Курту?

Они уже подошли к ресторану, где их ждали остальные члены правления, и вдруг Джоселин поняла, что они специально выделили Мартина Стеррета переговорить с ней. «Может, они в чем-то правы, — подумала Джоселин, — и мне нужно постараться убедить Курта?»

Гонора сидела в постели, обхватив руками колени и прижавшись спиной к электрогрелке. Перед ней на столе стоял завтрак — чашка чаю и кусочки поджаренного хлеба.

Была суббота, и Ви с Лиззи, закутавшись в плащи, ушли на дневной спектакль. Гонора осталась дома, решив дать отдых своему позвоночнику, который в последнее время нестерпимо болел.

Неделя выдалась плохой во всех отношениях. Холодный ветер с Северного моря принес моросящий дождь, перемежающийся со снегом. Гонора предложила свои услуги дизайнера по ландшафту трем заинтересованным клиентам, но ни один не дал ей заказа. Заведующая школой, в которой училась Лиззи, обратилась к родителям с просьбой помочь голодающим детям Замбии, и Гонора, пожалев черных ребятишек, выписала чек на тридцать фунтов, прежде чем обнаружила, что на ее счету в банке осталось меньше пяти фунтов, а это означало, что ей опять придется занимать у Ви. Ленглей, который совсем свихнулся от постоянного пребывания дома, предсказывал скорый конец света. Ее месячные стали обильными и сопровождались сильной болью. В общем, все одно к одному.

Гонора выпрямила ноги и, осторожно перевалившись на бок, взяла чашку с чаем.

Маленькими глотками Гонора пила горячий чай с молоком и читала. В дверь позвонили. Уверенная, что это какой-нибудь рекламный агент, Гонора не двинулась с места. Звонок продолжал звонить. Раздосадованная, Гонора сунула ноги в тапочки и, потуже затянув махровый халат, медленно направилась к двери.

На пороге стояла Джоселин.

— Я уж всякую надежду потеряла, — сказала она.

Гонора никак не могла привыкнуть к тому, что ее младшая сестра всегда сваливается как снег на голову. Она молча поцеловала холодную, мокрую щеку Джоселин.

— Что с тобой? — спросила Джоселин. — Заболела?

— Ничего особенного, немножко болит спина, — ответила Гонора. — Каким ветром занесло тебя в нашу страну незаходящего солнца?

Джоселин не ответила. Она сняла плащ и, взяв сумку, прошла в комнату.

— Ложись и не обращай на меня внимания, — сказала Джоселин.

Гонора вернулась в постель и, привалившись к грелке, смотрела, как сестра молча бродит по комнате.

— Джосс, может, ты хочешь чаю? — спросила она с беспокойством. — Мне нетрудно заварить свежий.

— А у тебя не найдется чего-нибудь покрепче? — спросила Джосс.

— Кажется, у Ви есть водка. Сделать тебе «Кровавую Мери»?

— Лежи. Где она? На кухне?

— В шкафчике под раковиной. Сок в холодильнике.

Джоселин смешала коктейль и, вернувшись в комнату, села на пуфик перед кроватью, зажав в руках стакан.

Гонора заволновалась.

— Джосс, что же все-таки случилось? — спросила она.

— Ничего. Ты считаешь, что я приезжаю только тогда, когда что-нибудь случается?

— Но я же вижу, что ты нервничаешь.

— Со мной все в порядке, — Джоселин сделала большой глоток, — а вот с Куртом…

— С Куртом? — Гонора оторвала голову от подушки. — Он заболел?

— Здоров как бык.

— Это как-то связано со слушанием?

— Да, и я не понимаю, почему ты должна беспокоиться о нем после того, что он сделал.

— Я сама ушла от него.

— А что тебе оставалось? Ведь он скрыл, что у Кристал от него ребенок? Я уж не говорю о его многочисленных потаскушках.

— Это он прислал тебя?

— Да он растерзает меня, если узнает, что я здесь.

— Значит, ты приехала по своей инициативе, чтобы попросить меня о помощи?

— Я просто не знаю, как лучше поступить.

— Джосс, я просто не понимаю, чем я могу ему помочь, ведь у меня нет никаких связей.

— Никто не просит тебя подкупать конгресс.

— Но что же ты хочешь от меня?

— Гонора, ты помнишь, когда проходило слушание по «Уотергейтскому делу», Мартин Дин сидела рядом с Джоном, давая понять, что она разделяет судьбу мужа?

— Я понимаю, куда ты клонишь, но все связи между нами разорваны. Курт даже не позвонил, когда Лиззи была больна. Я просто уверена, что он будет против моего присутствия там.

— Тогда они его просто уничтожат.

— Ты так считаешь?

— Если бы ты хоть изредка читала американские газеты и смотрела наш канал, то пришла бы к такому же выводу.

— Но почему?

— В этом году выборы, и подкомитету Моррела просто необходимо набрать побольше очков. Они должны доказать себе и всем, что в состоянии одолеть миллиардера, который живет на роскошной яхте в окружении молоденьких скарлеток.

Гонора откинулась на подушку и глубоко задумалась. Джоселин замолчала, посчитав, что в данном случае молчание более уместно, чем слова, — надо дать сестре возможность все хорошо обдумать.

— Джосс, — наконец сказала Гонора, — предположим, что я соглашусь и что мое присутствие поможет Курту, но скажи мне, как я могу сесть рядом с ним, если он этого не хочет.

— Он все еще любит тебя, я уверена.

— И поэтому окружил себя таким количеством молодых красоток?

— Поступай, как знаешь. Никто не будет винить тебя, если ты не поддержишь Курта. И, собственно, почему ты должна его защищать? Бедный Малькольм и тот бы не додумался до такого оскорбления.

— Я не злопамятна, — ответила Гонора.

Джоселин поставила стакан на пол и зевнула.

— Что-то меня сморило, — сказала она и, сбросив туфли, вытянулась на постели Лиззи. Через минуту она уже спала или притворялась спящей.

Поток воспоминаний захлестнул Гонору. Она вспомнила, как узнала и боль, пронзившую ей сердце; вспомнила, что Курт является отцом сына Кристал, вспомнила, какое наслаждение давало ей тело Курта и какое отвращение она испытала, когда он изнасиловал ее в последний день в Марракеше. Мысленно она представляла себе Курта в объятиях сменяющих друг друга красоток.

Об этом и о многом другом думала Гонора, прежде чем принять решение.

В Лос-Анджелесе стояла отличная погода. Ветер разогнал смог, и в прозрачной дали четко вырисовывались очертания гор с позолоченными солнцем вершинами. Ярко-голубое калифорнийское небо отражалось в таких же голубых прибрежных водах. Плавучий дом Курта был слишком большим, чтобы пришвартоваться к причалу, и стоял на рейде вместе с торговыми судами.

Доехав до порта, Гонора свернула налево и крепко вцепилась в руль. Она уже давно не водила машину, и от напряжения спина болела еще больше. К счастью, выехав на улицу, где не было такого сильного потока машин, Гонора смогла немного расслабиться. Ветерок, дующий с океана, приятно холодил лицо, и она получила возможность обдумать ситуацию.

Курт даже не подозревал о ее приезде. Гонора не позвонила ему, так как была совершенно уверена, что он или повесит трубку, или попросит ее не лезть не в свое дело. Сейчас Гонора с уверенностью полагала, что ей необходимо присутствовать на слушании. Оставалось только убедить в этом Курта.

«Жаль, что я так плохо выгляжу», — подумала Гонора. В последнее время она сильно уставала, и, конечно, это отразилось на ее внешности. Прошедшей ночью она никак не могла уснуть, а когда забылась на короткое время, ей приснился прекрасный сад. С ветки на ветку порхали красивые птицы, воздух был наполнен ароматом роз. Они с Куртом совсем молодые, влюбленные друг в друга. Курт берет в ладони ее лицо и крепко целует в губы. Гонора проснулась, охваченная сильным желанием. Посмотрев на часы, она удивилась, что проспала всего десять минут. До самого рассвета Гонора лежала с открытыми глазами, вспоминая этот чудесный сон.

Гонора ехала вдоль длинного ряда складских помещений, затем свернула направо, и перед ней раскинулась гладь залива. Она сразу же увидела яхту «Одиссей».

На фоне серых торговых судов яхта сияла, как волшебный фонарь: все три ее палубы, выкрашенные белой краской, сверкали на солнце.

Гонора припарковала машину и, откинувшись на сиденье, закрыла глаза. Она хорошо помнила эту вместительную яхту, где было предусмотрено все: просторные каюты для команды, кабинет Курта с системой спутниковой связи, примыкающая к кабинету ванная комната, выложенная голубым мрамором. На яхте были четыре гостевые комнаты и игровая комната для Лиззи. За двумя круглыми, обтянутыми белой кожей столами могли одновременно обедать около двадцати человек.

Гонора открыла глаза и стала вылезать из машины. Распрямившись, она посмотрела на яхту и встретилась с взглядом Курта.

Он стоял на палубе, опершись о перила, и смотрел на нее. Ветер трепал выгоревшие от солнца волосы. Лицо и руки были покрыты темным загаром.

Их отделяло друг от друга несколько футов, но это был взгляд, пронесенный сквозь годы, в нем заключалось что-то магическое. Всей кожей Гонора ощущала взгляд Курта, и ее, как в том сне, охватило желание. Невольно она положила руку на сердце.

Внезапно Курт исчез. Палуба яхты возвышалась над причалом, и было такое впечатление, что он просто провалился. Гонора моментально вспомнила особенность характера Курта — он никогда не прощал своих обидчиков. Сможет ли он простить ее, так резко оборвавшую все связи с ним?

«Нечего прятать голову в песок, — уговаривала себя Гонора, — уж если ты решилась, надо идти до конца». Она пошла к воротам охраняемого причала, где на стуле с газетой в руках сидел пожилой человек в тельняшке с эмблемой яхты. Он поднял глаза на Гонору.

— Чем могу служить?

— Я миссис Айвари, — прошептала Гонора.

Сторож посмотрел на нее оценивающим взглядом. Что подумал он в этот момент? Сравнивал ее с молодыми красавицами, окружавшими Курта? Не мог поверить, что эта женщина в белой блузке и цветастой юбке когда-то тоже была владелицей этой сверкающей яхты?

Гонора в смущении отвела глаза и уже готова была уйти, когда сторож вдруг вскочил и, распахнув ворота, сказал:

— Проходите, пожалуйста, миссис Айвари.

Гонора поднялась на палубу. Под полосатым тентом стояли большие плетеные кресла. На самом солнцепеке на надувном матрасе лежала лицом вниз полуголая девица. Заслышав шаги, она, не поднимая головы, сказала:

— Они в главном салоне.

— Кто они? — спросила Гонора.

— Разве вы не адвокат?

— Нет… я… я… Гонора Айвари.

Девушка резко села. Ее большие, слегка выпуклые глаза с недоверием смотрели на Гонору. Она не спеша натянула купальник на загорелые дынеобразные груди с большими коричневыми сосками, красиво изогнув при этом тонкую и длинную, как у Нефертити, шею. У девушки были пухлые, немного вытянутые вперед губы, на которых не видно было и следа помады. Ее можно было назвать и красивой, и безобразной одновременно. На вид ей было не более двадцати лет, но в ней чувствовалась уверенность знающей себе цену женщины. Гонора едва справилась с охватившим ее гневом. Кто эта девушка? Возможно, она заменила Курту ее, Гонору?

— Я Марва Лей, — с гордостью сообщила девушка, ожидая, какое впечатление произведет ее имя на Гонору, но так как последняя никак не отреагировала, добавила: — В этом месяце мой портрет помещен на обложке «Вог».

Девушка разговаривала с Гонорой, как со своей давней знакомой, без тени смущения. «Возможно, теперешние нравы диктуют такое фамильярное обращение с женой хозяина яхты», — подумала Гонора, стараясь подавить в себе ревность.

— Да, я видела «Вог» в киоске аэропорта, но в жизни вы выглядите совсем по-другому.

— Выглядеть каждый раз по-другому — моя профессия, — ответила Марва. — Вы, кажется, разведены?

— Нет, просто давно не живем вместе, — пояснила Гонора.

— Ах да, Курт мне что-то такое говорил. Извини, что я приняла тебя за адвоката, но они здесь крутятся днем и ночью. Я уже насчитала их около пятидесяти. Вот и сейчас у них там большое совещание. — Марва повела рукой в сторону салона, шторы на окнах которого были задернуты.

— Не откажите в любезности сообщить Курту, что я здесь, — прошептала Гонора.

— Возможно, он уже видел тебя. — Марва принялась рассматривать себя в большое зеркало. — Я обожаю греться на солнце, но сегодня оно так печет…

— Не откажите в любезности… — снова начала Гонора.

— Твой английский такой смешной… Господи, неужели это морщина! — Марва пристально вгляделась в зеркало, затем со вздохом убрала его в сумку и быстро вскочила на ноги. Она оказалась очень высокой, с широким разворотом плеч и круглыми коленями.

— Сейчас скажу ему, что ты здесь, Гонора. Мне все равно надо пойти в каюту и намазаться кремом.

Оставляя большие следы на навощенных досках палубы, Марва направилась в каюту.

Вскоре девушка вернулась. На ней был элегантный короткий халатик, лицо блестело от крема.

— Курт сказал, что он ужасно занят, — сообщила Марва тоном, по которому Гонора сразу догадалась, что она врет.

Первым порывом Гоноры было поскорее уйти, но она быстро взяла себя в руки. «Возможно, он действительно очень занят, — уговаривала она себя, — и если к нему приходит такое количество адвокатов, дела его обстоят не лучшим образом, а значит, он нуждается в моей помощи. Да и потом, что я скажу Джосс?» Так рассуждала Гонора, ясно понимая, что на самом деле ей просто хочется увидеть Курта.

— Он не сказал, как долго будет занят? — спросила она.

— Послушай, он сегодня не в лучшем настроении. На твоем месте я бы ушла и пришла попозже.

— Я подожду, — ответила Гонора, волнуясь.

— Это твое дело, но я бы не стала.

Марва посмотрела на свое отражение в оконном стекле.

— Не говори потом, что я тебя не предупреждала. — Она еще немного повертелась на палубе и ушла в каюту.

Гонора достала из сумки роман и наугад открыла страницу.

«Люсьен всегда полагался на первое впечатление… — прочитала она, — как все молодые, неопытные любовники, он приехал слишком рано. Луизы в гостиной пока не было…»

Гонора перечитала абзац снова и снова, не понимая его смысла. Она забыла надеть часы и не знала, сколько прошло времени. Старик-сторож ушел, и пост у ворот занял молодой упитанный парень.

«Люсьен всегда полагался на первое впечатление…»

Стеклянная дверь распахнулась, и на палубу вышел Курт в сопровождении нескольких мужчин. В белых парусиновых брюках и белой майке с короткими рукавами, в сандалиях на босу ногу Курт выглядел очень молодо. Гонора сразу же почувствовала себя старой и никому не нужной. Она быстро вскочила с кресла.

— Здравствуй, Курт!

— Гонора! — голос Курта был резким. Не глядя на нее, он обменялся с каждым из пяти мужчин крепким рукопожатием, затем представил их Гоноре.

— Миссис Айвари, мы с вами уже встречались, — сказал ей невысокий мужчина лет шестидесяти, с массивной лысой головой. — Я Артур Кон.

Гонора не помнила лица, но хорошо знала фамилию этого известного юриста, который начинал в министерстве юстиции, затем стал юридическим консультантом многих известных компаний, представляя их интересы в Верховном суде. Курт часто прибегал к его услугам в сделках с иностранными партнерами.

— Да, я помню вас, — соврала Гонора, — и рада видеть снова.

— Как хорошо, что вы приехали, миссис Айвари. Я надеюсь, что вы будете присутствовать на слушании дела. — Глаза Артура за толстыми стеклами старомодных очков в металлической оправе излучали тепло.

Сильный порыв ветра натянул парусину тента, взлохматил волосы стоявших на палубе людей. Все они с интересом наблюдали за Гонорой, которая собиралась с мыслями для ответа, но ее опередил Курт.

— Мои юристы считают, что твое присутствие необходимо, Гонора.

Курт облокотился на перила и задумчиво глядел вдаль.

— Я… я… для этого и приехала в Штаты, — ответила Гонора срывающимся голосом. — Я бы хотела помочь… — Она посмотрела на широкую спину Курта.

— Мы вам очень признательны за это, — произнес Артур Кон вкрадчивым голосом. — Мы все считаем, что это поможет делу.

— Да… да… но я не знаю, что от меня требуется. — Гонора не отрывала глаз от спины Курта.

— Ничего особенного, — ответил Артур, — просто присутствовать. Давайте встретимся еще раз и обсудим, как вы должны вести себя во время слушания.

— Да, конечно. Я остановилась у сестры. Запишите номер ее телефона. — Гонора все смотрела на Курта. Наступило неловкое молчание.

Внезапно Курт повернулся и, не говоря ни слова, направился к двери. Блеснув на солнце, стеклянная дверь захлопнулась за ним.

Юристы стали прощаться, поочередно пожимая Гоноре руку. Через минуту она осталась одна. Шатаясь от усталости и обиды, Гонора направилась к выходу. Почему Курт вел себя так грубо? Что послужило причиной — предстоящее слушание в конгрессе или злость на нее?

Еще несколько шагов, и она будет на земле, подальше от Курта. Легкий ветерок трепал волосы Гоноры, они падали ей на лицо, мешая смотреть, и она придерживала их рукой. Ее взгляд случайно упал на группу юристов, стоявших возле большой голубой машины. Они с любопытством наблюдали за ней, и даже сторож у ворот, отложив журнал, не сводил с нее пристального взгляда.

Гонора попятилась назад, сходни закачались, сердце ее замерло от испуга. Наконец она снова на палубе. Осторожно ступая по гладким доскам, она подошла к стеклянной двери и толкнула ее. Повеяло запахом жилого помещения. Прокричал гудок парохода, но ей казалось, что это кричит ее сердце.

Гонора вошла в салон. Повсюду в беспорядке стояли стулья, пахло мужским потом и табачным дымом — все говорило о том, что здесь недавно находились мужчины.

В одном из кресел, положив на стол голые ноги, сидел Курт и потягивал виски. Прищурив глаза, он смотрел на нее.

— Неужели это миссис Айвари? Разве не вас я видел спускающейся на берег?

— Мне хотелось бы поговорить с тобой, — едва слышно сказала Гонора.

Курт пожал плечами.

— Я бы хотела, я… я бы хотела… видишь ли…

«Господи, неужели это я, — подумала Гонора, — бормочу что-то, как маленькая девочка». Она густо покраснела.

Курт сделал большой глоток и с интересом посмотрел на нее.

— Я бы хотела…

— Ты бы хотела услышать слова благодарности. О’кей, вот они: я премного благодарен тебе и обязан по гроб жизни.

— Не будь таким, — прошептала Гонора.

— Каким?

— Саркастичным… я хочу сказать…

— Ты уже, наверное, плохо помнишь меня? Ведь ты у нас самая добрая, благородная и отзывчивая, хотя до тебя не доходят слова, идущие от чистого сердца.

— Курт, пожалуйста, не надо.

— Что не надо?

— Почему мы не можем поговорить по-человечески?

— А ты считаешь, что можем? Я уже разучился говорить с тобой.

— Курт, прошу…

— Мои ученые мужи считают, что на слушании рядом со мной должна сидеть моя верная подруга, и вот ты здесь. Великий английский садовод специально прилетел из Лондона, чтобы поддержать своего друга. Как я понимаю, слова благодарности для тебя ничего не значат. Может, мне встать перед тобой на колени?

Гонора, которая редко выходила из себя, вдруг почувствовала, что больше не может выносить его издевательств.

— Не смей так разговаривать со мной! — закричала она. — Я не одна из твоих потаскушек!

— Детка, я уже давно это понял, — с усмешкой ответил Курт. — А теперь убирайся к черту.

Когда-то давно, в больничной палате, пропахшей запахом лекарств и увядающих роз, Курт, прижавшись небритой щекой к ее щеке, пообещал ей, что убьет всякого, кто посмеет обидеть ее. Может, стоит напомнить ему об этом? Ну и что ей это даст? Он убьет себя? Конечно же, нет. На глаза Гоноры навернулись слезы. Боясь расплакаться, она повернулась к двери.

— Гонора, вернись, — позвал Курт.

Гонора остановилась, вынула платок и вытерла слезы.

— Ты права, — сказал Курт, — уж коли нам придется присутствовать вместе на этом слушании, давай на время закопаем топор войны.

Немного поколебавшись, Гонора села на высокий табурет у стойки бара и прикрыла лицо рукой.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спросил Курт.

— Аспирин.

— У меня есть кодеин. Подойдет?

— Да.

Курт подошел к аптечке, достал лекарство и налил ей воды. Гонора машинально следила за его движениями.

Она взяла две капсулы кодеина и положила в рот.

— Зачем так много? — спросил Курт. — Лекарство очень сильное.

— У меня разламывается спина.

— А у меня голова.

— Ты все еще страдаешь мигренями?

— Сейчас нет, но было время, когда я и шагу не мог сделать без лекарств. — Курт налил себе виски. — Так что ты хотела мне сказать?

— Почему ты относишься ко мне так враждебно, Курт?

— Я вовсе не хотел оскорбить тебя, но пойми, как мне больно узнавать о вас только через Джоселин.

— Это все же лучше, чем через Марву Лей, — не удержалась Гонора.

— Послушай, ведь это ты бросила меня.

— Ты же знаешь причину… Александр… — Гонора замолчала, мысленно ругая себя за то, что вернулась к этой теме, и быстро добавила: — Лиззи шлет тебе привет.

— Она приехала с тобой?

— Нет, я оставила ее с Ви. Она стала бояться незнакомых людей, и потом ей не обязательно видеть, как мы ссоримся.

— Последний раз, когда она приезжала ко мне, мы очень ладили. Она стала прекрасно говорить.

— Лиззи занимается со специальным педагогом.

— Я тоже нанимал ей здесь учителя, — заявил Курт с гордостью.

— Странно, она ничего мне об этом не рассказывала. Курт, Лиззи стала стесняться своей глухоты. Она все больше уходит в себя, и меня это очень беспокоит.

— Мне кажется, это временное явление. Она приближается к подростковому возрасту.

Как все примерные родители, они еще долго говорили о Лиззи.

Курт допил виски, и Гонора поднялась.

— Мне пора идти. Джоселин нужна машина.

Курт проводил ее на палубу. При свете дня Гонора увидела, что он постарел: на лбу и вокруг рта образовались морщины, в волосах появилась седина. Она заметила, что Курт тоже рассматривает ее, и покраснела — наверное, она выглядит очень старой.

Курт вдруг как-то сразу обмяк.

— Гонора, я действительно благодарен тебе за то, что ты приехала, — сказал он устало.

— Ты считаешь, это поможет делу?

— Мне нечего скрывать.

— Я знаю.

— Но многие этого не знают, вот почему я хочу, чтобы провели расследование.

— Как они могут подозревать тебя?

— Пошли они все к черту. Я рад, что мы перестали быть врагами.

Подойдя к машине, Гонора оглянулась. На верхней палубе стояли Курт и Марва Лей. Курт обнимал ее за талию. Заметив, что она смотрит на них, они помахали ей.

Лимузин свернул на проспект Независимости и стал медленно продвигаться в густом потоке машин в сторону Капитолия. На небе сгущались тучи, начинался дождь. Прохожие раскрыли зонтики, многочисленные туристы спешили укрыться в стенах музея.

Заседание подкомитета Моррела должно было проходить на третьем этаже Рейбурн-хаус, откуда открывался вид на Капитолий, на фоне которого гранитные и мраморные здания прилегающих домов казались игрушечными.

Гонора украдкой взглянула на Курта, сидящего между ней и Джоселин. Его руки лежали на коленях, и указательный палец левой руки нервно подергивался, выдавая его волнение. Гонора протянула было руку, чтобы успокоить его, но вовремя вспомнила, что больше не имеет на это права. Со всей ясностью она увидела, как они с Марвой Лей стояли, обнявшись, на палубе «Одиссея». Гонора отвернулась и стала смотреть в окно.

Джоселин рассматривала здание Капитолия.

— Послушайте, леди, — прервал молчание Курт, — если вы с такими лицами войдете в зал заседаний, то все сразу подумают, что я действительно пользовался подмазыванием.

— Подмазыванием? — не поняла Гонора. — Что это такое?

— Ну это что-то вроде удобрения в твоем деле, — ответил Курт.

— Если не подмажешь правительственных чиновников, дело не сдвинется с места, — пояснила Джоселин менторским тоном. — Каждая корпорация, работающая за рубежом, имеет специальный фонд для мелких подачек, и конгрессмены прекрасно об этом осведомлены. Просто раньше ради завоевания позиций на зарубежных рынках они закрывали на это глаза.

— И как же выплачиваются эти деньги, Курт?

За Курта опять ответила Джоселин.

— Это делается очень просто, через посредника. Правительство страны настаивает на том, чтобы компания взяла в свой штат местного консультанта. Вот через него и выплачиваются мелкие суммы разным чиновникам. Когда мы жили в Лалархейне, Халид приставил к нам такого консультанта, большого любителя подачек.

— Кто такой Халид? — спросил Курт.

— Племянник Фуада, — ответила Джоселин. — Халид Абдурахман.

— Ты меня озадачила, — сказал Курт. — Халид никогда не работал на мою компанию.

— Он водил дружбу с Малькольмом.

— Мне кажется, Халид проводил антизападную политику, — заметила Гонора. — В январе Халид выступал по Би-би-си. Минут десять он говорил о том, что после учебы в Оксфорде пришел к выводу о победе ислама над западным либерализмом. Его глаза горели фанатичным огнем, когда он доказывал женщине-журналистке, что женщины его страны более счастливы и ведут Тот образ жизни, который уготован им Аллахом. Они стоят гораздо выше, чем свободные женщины Запада. Его выступление было показано по другим программам, и он завоевал много симпатий в Соединенном Королевстве.

— Теперь я вспомнил. Фуад рассказывал мне о своем племяннике. Он попортил Фуаду много крови, упрекая его в том, что он дружит с американцами.

— Халид самый настоящий фанатик, — заметила Джоселин. — Я никогда не могла понять, что их сближало с Малькольмом, разве только возраст.

— Похоже, консультанту, приставленному к вам Халидом, хорошо платили, раз Малькольму удалось закончить строительство насосной станции досрочно.

— На целых три месяца, — с гордостью заметила Джоселин.

Тем временем они подъехали к Рейбурн-хаус. У лифтов толпилось множество людей. К пиджакам многих из них были прикреплены пластиковые карточки с именами. Толстый мужчина, обвешанный фотоаппаратами, изучающе посмотрел на них.

В коридоре третьего этажа стоял гул голосов. К ним подбежал Артур Кон и каждому крепко пожал руку. С ним были два помощника, которых Гонора видела на борту яхты. Артур представил их Джоселин.

Их небольшую группу моментально окружили представители средств массовой информации с блокнотами, ручками, магнитофонами, обрушив на Курта град вопросов.

— Какого результата вы ожидаете?

— Какова причина расследования?

— Правда ли, что вы давали взятки на Среднем Востоке?

Кто-то сунул Гоноре микрофон прямо в рот.

— Миссис Айвари, как вы прокомментируете тот факт, что ваш муж живет на роскошной яхте, а вы в Лондоне?

— Миссис Айвари не будет отвечать ни на какие вопросы, — сказал Курт, беря Гонору под руку.

Почувствовав прикосновение Курта, Гонора невольно отпрянула от него, но вспомнив, что ее задача во всем поддерживать мужа, взяла себя в руки, и они вошли в зал как любящая пара.

По сравнению с обшарпанными лифтами и длинными, с голыми стенами коридорами зал заседаний показался Гоноре пышным и торжественным. На стенах, обшитых деревянными панелями, висели портреты давно умерших спикеров, пол был застлан коврами с ярко-золотистым орнаментом по краям, на окнах тяжелые шелковые драпировки с золотым узором, ниспадавшие мягкими складками. Пышность убранства несколько нарушали сплетение многочисленных проводов по бокам покрытого зеленым сукном стола для свидетелей и бумажные полотенца над раковинами.

Посредине зала в пять рядов стояли стулья для участников слушания, журналисты располагались за двумя столами по обеим сторонам зала. На возвышении стоял массивный стол, предназначенный для членов подкомитета, которые еще не собрались. Невысокого роста девушка с длинными светлыми волосами расставляла на столе таблички с их именами.

Артур Кон усадил Гонору на двенадцатое место в первом ряду, как раз напротив стола для свидетелей.

В зал один за другим входили члены подкомитета: полная женщина лет шестидесяти с тщательно уложенными светлыми волосами и густым слоем косметики на лице; непрерывно кашлявший сутулый мужчина средних лет и изящный молодой человек, который дружески кивнул Курту, вселив тем самым надежду в сердце Гоноры.

Слушание было назначено на десять тридцать. Через двенадцать минут после назначенного времени в зале появился председатель Ясон Моррел, высокий седовласый мужчина, представитель Демократической партии от штата Орегон. Ясон Моррел был членом палаты представителей вот уже сорок лет и отличался завидной уверенностью в себе. Посасывая мундштук, он быстрым взглядом из-под очков в золотой оправе оглядел собравшихся.

Моррел занял председательское место, склонив голову, выслушал сообщения своих помощников и легким ударом молотка возвестил о начале слушания.

— Расследования последних месяцев показали, что многие американские компании потратили значительные суммы на подкуп должностных лиц иностранных государств, в которых они вели свой бизнес. Стало известно, что «Галф корпорейшн» истратила три миллиона долларов на поддержание политической компании в Корее. «Нортроп корпорейшн» не может представить комиссии полный отчет, на какие цели было потрачено тридцать миллионов долларов за период с 1971 по 1973 год. «Паловерде ойл компани» подтвердила, что истратила более четырех миллионов долларов на поддержание своего бизнеса в других странах.

Гонора слушала полуграмотную речь председателя, говорившего с явным восточным акцентом, и вся кипела от негодования. Как может такой человек обвинять в чем-то Курта!

Между тем председатель продолжал:

— Прежде чем начнется слушание по делу мистера Айвари, хочу сказать, что его компания представила полный отчет о своей деятельности за рубежом, и ни комиссия, ни департамент государственных сборов не имеют к нему никаких претензий. Мистер Айвари добровольно, по своей собственной инициативе попросил комитет провести расследование.

— Зачем говорить об этом, — прошептала Джоселин.

Моррел вставил в мундштук новую сигарету и продолжил:

— Должен напомнить вам, что, согласно Уголовному кодексу, статья 18, раздел 1001, за дачу ложных показаний полагается штраф десять тысяч долларов, или лишение свободы сроком на пять лет, или то и другое вместе. — Моррел с улыбкой оглядел зал. — Прошу вас, мистер Айвари.

Курт в сопровождении Артура Кона направился к столу свидетелей. Засверкали фотовспышки, телекамеры проследили каждый шаг Курта. Курт поставил на стол портфель, и со своего места Гонора уже не могла видеть его лица.

В пятницу вечером Гонора, подперев рукой голову, лежала на диване и ела клубнику. Наконец-то она была одна.

Ночью она мало спала, так как Джоселин беспрестанно говорила, обсуждая членов комиссии Моррела и их глупые, несправедливые обвинения против бедняжки Курта.

Когда Джоселин наконец угомонилась и Гонора смогла заснуть, ей приснился странный эротический сон. Даже сейчас, вспоминая его, она краснела. Главным действующим лицом ее сна был Курт, и, разговаривая с ним днем, Гонора не смела поднять глаза. К счастью, в эти два с половиной дня их общение ограничивалось лишь обменом незначительными замечаниями.

На завтраках и обедах присутствовали Артур Кон, несколько его помощников и Марвин Каллаган, руководитель отдела по связям с общественностью. Тема разговоров все время была одна и та же — они инструктировали Курта, Гонору и Джоселин, как вести себя во время слушания, что говорить, когда улыбаться и даже как входить в зал заседаний. Гонора внимательно прислушивалась к их советам, мысленно составляя свой имидж. Ее лицо часто мелькало на экране телевизора, и люди стали узнавать ее на улице. В новостях по всем каналам показывали отдельные фрагменты заседания комиссии Моррела.

Гоноре казалось, что из нее вынули душу. Как только их лимузин останавливался у Рейбурн-хаус, они сразу оказывались в центре внимания, ослепляемые фотовспышками и сопровождаемые градом вопросов многочисленных журналистов. За два дня слушания превратились в злобное разбирательство. В четверг обсуждался непосредственно вопрос дачи взяток, которые арабы считали небольшой компенсацией за услуги. Сегодня, в пятницу, Курт представил комиссии налоговые декларации за несколько прошедших лет. Член палаты представителей штата Мэриленд — демократ — потребовал, чтобы Курт объяснил, каким капиталом располагает его недавно созданный банк; женщина-конгрессмен от штата Айова — республиканка — интересовалась, в какую сумму обошлась Курту его яхта и какие оргии он там устраивает; сам Моррел задавал такие глупые вопросы, что даже Гоноре стало ясно, что он пытается поймать рыбку в мутной воде. Но слава Богу, все наконец-то кончилось, впереди выходные и перерыв в работе комиссии.

Команда юристов Курта разъехалась по домам. Курт уехал по каким-то делам — к очередной топ-модели, как решила Гонора, а Джоселин, покрутившись перед зеркалом и надев новый свитер, уехала к своим старым друзьям в Джорджтаун. Оставшись одна, Гонора поудобнее устроилась на диване и углубилась в чтение.

Послышался звук отпираемой двери. Гонора вскочила и бросилась в коридор. В холле стоял Курт и с удивлением смотрел на нее.

— Портье сказал мне, что вы ушли.

— Нет, только Джосс.

Гонора все еще держала в руке тарелку с клубникой, политой сливками и посыпанной сахаром. Несколько ягод упало ей на джинсы и на ковер. В смущении Гонора принялась оттирать джинсы.

— Гонора, остановись, — сказал Курт.

— Останется пятно.

— Ничего страшного, отдашь в чистку.

— Мне кажется, его лучше замыть, — Гонора сделала шаг к ванной.

— Ради Бога, Гонора, угомонись. Сядь на диван и успокойся. Что ты суетишься? Здесь, в Вашингтоне, ты все время находишься в каком-то нервном возбуждении.

«Он наверняка догадался, что мне снятся эротические сны», — подумала Гонора, но, руководствуясь здравым смыслом, решила, что невозможно прочитать мысли другого человека.

— Ты же знаешь, что я легко возбудима, — ответила Гонора. — Мне казалось, что ты уехал на уик-энд с Марвой Лей.

— Она сейчас в Риме, снимается для какого-то французского журнала. Я ездил в Вирджинию.

— В Вирджинию?

— Да, у меня там были дела. Я ужасно голоден. Не хочешь составить мне компанию?

— Сейчас в ресторане полно людей.

— Мы где-нибудь поедим бутербродов или бургеров.

Обняв одной рукой Гонору, Курт осторожно вел машину. Ее голова покоилась у него на плече. Они были похожи на юных влюбленных. По радио исполняли любовный дуэт из первого акта оперы «Отелло». По щекам Гоноры текли слезы. Дорога была пустынной. За окном машины мелькали таблички с названиями маленьких городков. Гонора не спрашивала, куда они едут. Курт повернул направо, и она увидела указатель «Джефферсониан».

— Я проезжал здесь днем, — сказал Курт. — Здесь находится новый гостиничный комплекс с полями для гольфа.

Чернокожий портье, которому были знакомы их лица по телевизионным новостям и из газет, приветствовал Курта и Гонору:

— Добро пожаловать в Джефферсониан, миссис и мистер Айвари. Хотите получить номер или отдельный домик?

Трехкомнатный домик был оборудован всем необходимым. Его интерьер, выдержанный в бело-голубых тонах, ласкал глаз. Гонора позвонила в вашингтонскую гостиницу и оставила сообщение для Джоселин. Она смотрела на широкую кровать и представляла, как будет спать на ней в объятиях Курта.

— По-прежнему спишь с открытыми окнами? — спросил он.

— Да. — Гонора зевнула.

— Устала?

— Очень.

Они легли на холодные простыни и, крепко обняв друг друга, уснули.

Вечером в пятницу Джоселин села в такси и отправилась на Висконсин-авеню в Джорджтауне, где, как она знала, находился ночной клуб, в котором исполняли джазовую музыку. В клубе было много народу, но никто ни к кому не приставал, так как здесь собрались истинные ценители джаза.

Около трех утра она вернулась в гостиницу, разгоряченная музыкой и графином сухого белого вина. Открыв дверь, Джоселин вошла в комнату, которую делила с Гонорой. На прикроватных тумбочках горели ночники, но сестры в комнате не было.

— Гонора, где ты, Гонора? — закричала Джоселин и прошла в ванную комнату. На краю ванной висела кофточка, которая была на Гоноре перед ее уходом, на подзеркальнике стояли открытые дезодорант и одеколон.

Дверь в комнату Курта, расположенную через холл, была приоткрыта. Джоселин на цыпочках подошла к ней и в нерешительности остановилась — вдруг Курт подумает, что она вновь домогается его?

Из комнаты не доносилось ни звука. Определенно Курта там не было. «Значит, они ушли вместе», — подумала Джоселин. Она чувствовала себя так, будто на нее вылили ушат холодной воды. «Но почему это меня так потрясло, — продолжала размышлять Джоселин, — разве не я сама способствовала тому, чтобы они были вместе? Почему мне кажется, что меня предали? И почему эти двое не могут быть вместе?» С этими мыслями Джоселин легла в постель и вскоре заснула.

Утром ее разбудил телефонный звонок. Джоселин сняла трубку.

— Джоселин Силвандер у телефона.

— Миссис Силвандер, — сказал женский голос, — я звоню по поручению мистера Кона. Могу я поговорить с мистером Айвари?

— Кажется, его нет, но я сейчас проверю. — Джоселин босиком добежала до комнаты Курта и заглянула в нее. Курта не было.

— Да, его нет, — подтвердила она неизвестной женщине.

— Когда он вернется?

— Не знаю, но я передам, чтобы он перезвонил мистеру Кону. Дайте мне его номер телефона.

Джоселин бросила трубку. Злость душила ее. «Как они смеют исчезать так надолго? Если им наплевать на меня, то подумали бы о Лиззи. А вдруг бы с ней что-то случилось!»

Внезапно Джоселин заметила мигающую красную кнопку. Это означало, что для обитателей этого номера есть информация. Джоселин позвонила портье. Он зачитал ей сообщение Гоноры.

В полдень позвонил Артур Кон. Джоселин объяснила ему, что Курт уехал на уик-энд и еще не вернулся. Адвокат был страшно удивлен.

— Что ему передать? — спросила Джоселин.

— У меня к нему приватный разговор, — ответил Кон. — Как только он появится, попросите его срочно перезвонить мне. — Было похоже, что случилось нечто серьезное.

Субботу и воскресенье Джоселин провела в дыму, куря одну сигарету за другой. От непрерывного хождения по комнате у нее разболелась спина. В воскресенье вечером опять позвонил Артур Кон. Он явно был взволнован. Теряясь в догадках, что могло случиться, Джоселин отправилась спать.

Гонора и Курт приехали в понедельник в девять утра. Джоселин уже кипела от злости, но, сдерживая себя, сообщила Курту, что звонил Кон и очень волновался.

— Где вы были? — резко спросила она сестру, по горящим глазам которой и румянцу на щеках можно было легко догадаться, что произошло между ней и Куртом.

— В Вирджинии… — начала Гонора.

— Ты же сообщила, что вернешься в воскресенье. Почему ты не оставила номер телефона?

— Не хочу тебя обидеть, Джоселин, — сказал Курт, входя в комнату, — но мы уже вышли из того возраста, когда надо перед кем-то отчитываться.

— Что-нибудь случилось с Лиззи? — взволнованно спросила Гонора.

— Если бы с Лиззи что-нибудь случилось, меня давно бы здесь не было. Я уже сказала, что несколько раз звонил Артур Кон и сильно волновался.

— Что он сказал?

— Он передал, что это сугубо личное.

Курт позвонил в контору Кона, и секретарь ответила, что его в данный момент нет на месте.

— Вы знаете, что слушание назначено на половину третьего? — спросила она.

За полчаса до начала слушания Курт, Гонора и Джоселин вошли в зал заседаний. Артур и два его помощника уже ждали их. У Кона было встревоженное выражение лица. Стараясь избежать общения с журналистами, они увели Курта в мужской туалет.

Гонора и Джоселин заняли свои места. Телевизионщики включили телекамеры, и Гонора перевела взгляд на портрет бывшего спикера — мужчины с бледным лицом и эспаньолкой. Руки у нее дрожали, и она сжала их в кулаки.

Вернулся Курт и прошептал ей на ухо:

— Артуру стало известно, что привлекли новых свидетелей, и он предупредил меня, чтобы я был осторожным, отвечая на вопросы о Лалархейне. — Гонора ободряюще улыбнулась мужу.

Члены подкомитета заняли свои места, и Моррел постучал молоточком, призывая к тишине.

— Объявляю заседание открытым. Сегодня мы выслушаем двух новых свидетелей — мистера Гарольда Фиша и генерал-лейтенанта Дональда Тардикяна. Мистер Айвари, мы надеемся, что вы будете так же честно отвечать на вопросы, как и раньше.

Полагая, что его просят занять свидетельское место, Курт поднялся, но Моррел жестом усадил его на место.

— Начнем с генерала Тардикяна, — сказал он.

Генерал зачитал письмо секретаря по обороне, в котором говорилось, что чиновники военного ведомства не имеют права разглашать сведения, наносящие ущерб безопасности Соединенных Штатов.

Моррел вызвал следующего свидетеля — мистера Гарольда Фиша.

Один из охранников постучал в дверь, и она открылась. Двое мужчин в одинаковых серых костюмах вошли в зал и подошли к столу на возвышении. Через некоторое время один из них удалился, оставив Гарольда Фиша на свидетельском месте.

Гарольд Фиш, толстый человек в сером костюме, едва сходящемся на бедрах, с дряблыми щеками и окладистой бородой, посмотрел в зал.

Джоселин оцепенела. Ей показалось, что чья-то невидимая рука перенесла ее из этого зала в Лалархейн, из 1976 года в 1965-й. Из вице-президента большой компании она снова превратилась в жену молодого инженера, работающего на краю пустыни. Неужели этот толстый человек есть не кто иной, как тощий Гарб Фаузи с револьвером, подвешенным к ремню, дважды обматывающему его тонкую талию?

Взгляд Гарольда Фиша упал на Джоселин, и она почувствовала, что задыхается. Вне всякого сомнения, это Гарб Фаузи. Дрожащей рукой Джоселин расстегнула верхние пуговицы блузки.

— Что с тобой, Джосс? — спросила Гонора.

— Я когда-то знала этого человека, — прошептала Джоселин, — но тогда он носил имя Гарб Фаузи. Он был шофером и телохранителем принца Халида. Они часто приходили в наш дом.

Гонора побледнела.

— Прежде всего, — торжественно продолжал Моррел, мы должны поблагодарить вас, мистер Фиш, за любезное согласие прийти сюда. Как вы знаете, наш комитет действует во имя интересов Соединенных Штатов. Мы расследуем, как наши отечественные бизнесмены ведут дела в других странах. В своем расследовании мы руководствуемся только законом и хотим, чтобы справедливость восторжествовала.

Мистер Айвари предоставил нам сведения о деятельности своей компании за рубежом, но, как нам кажется, они были неполными. И это вполне понятно — кто же захочет ставить под угрозу свой бизнес.

Курт нахмурился, и все телекамеры показали его сердитое лицо крупным планом.

— Мистер Фиш, пожалуйста, объясните нам, — продолжал Моррел, — в чем заключалась ваша работа в Лалархейне?

— Уважаемые дамы и господа, — начал Фиш, — я собираюсь стать гражданином Соединенных Штатов Америки. На своей бывшей родине я работал телохранителем. Фиш-Фаузи говорил хриплым голосом, с сильным акцентом. Каждое слово давалось ему с огромным трудом.

Джоселин пыталась вспомнить, слышала ли она его голос раньше. Пожалуй, нет. Он молча входил в дом, тщательно осматривал его и садился у двери, не спуская глаз с хозяина.

— Назовите, пожалуйста, имя вашего прежнего хозяина, — попросил Моррел.

— Как я уже говорил вам, уважаемый председатель, давая информацию, я подвергаю свою жизнь большой опасности, и только гражданский долг перед моей новой родиной заставляет меня делать это.

— Мы вполне понимаем вас, мистер Фиш. — Моррел ободряюще улыбнулся и, вынув сигарету изо рта, стряхнул пепел. — Скажите нам, какую работу вы выполняли для компании «Айвари»? Точнее сказать, ваш хозяин.

— Он был связующим звеном между компанией «Айвари» и местным правительством. Он консультировал мистера Айвари и разъяснял цель его деятельности членам правительства.

— Расскажите поподробнее, в чем заключались эти связи, — попросила женщина-конгрессмен.

— С удовольствием, уважаемая леди. Трудно построить современный аэропорт, оснащенный по последнему слову техники, стоимостью в триста миллионов долларов без знания местных условий, особенно когда речь идет о сложных современных самолетах. Здесь должны быть задействованы все министерства.

— Что вы подразумеваете под сложными современными самолетами? Бомбардировщики?

— Да, а также ракеты и противовоздушные установки.

— И все они американского производства?

— Совершенно верно. Кроме того, часть денег, вложенных в строительство аэропорта, шла на оказание финансовой помощи нашей стране и использовалась для военных нужд.

— Платила ли компания «Айвари» какие-то дополнительные суммы вашим чиновникам сверх тех, что установлены контрактом? — спросил Моррел.

— Да, уважаемый сэр. Мой хозяин получал значительные суммы, которые он затем распределял между правительственными чиновниками.

Оттолкнув руку Артура Кона, пытавшегося удержать его, Курт вскочил с места.

— Это ложь! — закричал он. — Единственным представителем моей компании в Лалархейне был Фуад Абдурахман, получивший инженерное образование в Соединенных Штатах. Ему платили предусмотренную контрактом зарплату и ничего сверх того!

— Мистер Айвари… — прервал Курта Моррел.

— Могу я задать вопрос свидетелю? — спросил Курт.

— Мистер Айвари, хочу напомнить вам, что здесь не суд, — заметил Моррел.

— Я это прекрасно знаю, но я не допущу лжесвидетельства против меня или моих друзей.

— Мистер Айвари, лжесвидетельство — слишком тяжкое обвинение.

— Я так не считаю. Генерал сказал вам, что представители министерства обороны не имеют права давать показания, и поэтому вы пытаетесь взвалить всю вину на меня!

— Наша цель — проанализировать факты, — ответил Моррел. — Мистер Фиш, вы выдвинули очень серьезное обвинение. Надеюсь, вы располагаете необходимыми документами, доказывающими правоту ваших слов?

— Да, они хранятся в одной из ячеек камеры хранения в аэропорту.

Фиш открыл портфель и извлек оттуда какие-то бумаги.

— Вот ксерокопии этих документов. Они подтвердят, что я сказал правду. Могу ли я зачитать их?

— Да, пожалуйста, — ответила женщина-конгрессмен.

— Это копии расписок моего бывшего хозяина. Читаю: «Получил сто тысяч коробок орехов…»

— Коробок орехов?..

— Это условное название долларов, — разъяснил Фиш.

— Пожалуйста, продолжайте.

— «… и картину французского живописца Сислея».

У Джоселин перехватило дыхание. Она вспомнила морозное утро в Париже и их с Малькольмом игру в начинающих коллекционеров картин. Неужели он обманул ее, обвел вокруг пальца? Не может быть, чтобы Малькольм был замешан в грязных махинациях, связанных со строительством аэропорта. Ведь она всегда считала, что ее муж просто хочет доказать свою значимость, принимала все его действия за мальчишеское желание выделиться. Неужели он так подвел Курта?

— Здесь есть и другие расписки на сумму более пятисот тысяч долларов, и все они датированы апрелем тысяча девятьсот шестьдесят пятого года, когда проект аэропорта был одобрен правительством страны.

— Мистер Фиш, — в голосе Моррела чувствовалась доброжелательность, — вы можете подтвердить подлинность этих документов?

— Да, у меня есть письмо, написанное мистером Малькольмом Пеком, свояком мистера Айвари, в котором он предлагает моему хозяину преподнести картину Сислея в качестве подарка одному из министров.

Джоселин побледнела. Откуда Малькольм взял такие деньги? Внезапно же ее осенила догадка — фонд заработной платы для иностранных рабочих. Наверняка Халид, которого феллахи считали чуть ли не Пророком, выплачивал им меньшую, чем полагалось, зарплату, оставляя часть денег Малькольму для его собственных нужд.

— Здесь присутствует вдова мистера Пека, — сказал Фиш, — она может удостоверить подлинность подписи своего покойного мужа.

— Оставьте миссис Пек в покое! — закричал Курт, вскакивая с места.

— Мистер Айвари, своим поведением вы выказываете нам свое неуважение. Миссис Пек?

— Я вернула себе девичью фамилию, — сказала, вставая, Джоселин. — Теперь я миссис Силвандер.

Все фотоаппараты и телекамеры нацелились на Джоселин, которая не знала, что отвечать, и выглядела беспомощной и растерянной.

— Миссис Силвандер, можете ли вы удостоверить подлинность данного письма? — спросила женщина-конгрессмен.

Джоселин взяла пожелтевший от времени листок и прочитала: «Выясни, подойдет ли Х-5 картина Сислея? Если нет, я продолжу поиски». Джоселин почувствовала, что рука Малькольма как бы протянулась из далекого прошлого.

— Можете ли вы подтвердить, что это почерк вашего мужа? — услышала она вопрос.

— Я инженер, а не эксперт по почеркам.

— Мы понимаем это, миссис Пек…

— Миссис Силвандер, — поправила Джоселин.

— Простите, миссис Силвандер. Так это почерк вашего покойного мужа?

— Прошло столько лет. Я затрудняюсь ответить.

— Спасибо, миссис Силвандер.

Джоселин вернулась на свое место. Она не могла слышать, как Гарольд Фиш говорил председательствующему, что он хорошо знаком с миссис Силвандер по Лалархейну и не раз бывал в ее доме.

Во вторник по всем каналам телевидения шел прямой репортаж из зала заседаний, где подкомиссия Моррела проводила слушания по делу о взяточничестве. Ай-би-си в своем воскресном обзоре дала полную характеристику деятельности американских компаний, таких, как «Нортроп», «Локхид», «Паловерде ойл» и «Айвари», за рубежом. Маленькая арабская страна, расположенная на берегу Персидского залива, стала известна всему миру. Газета «Тайм» рассказала своим читателям историю династии Абдурахманов. «Два ныне здравствующих принца, — писала газета, — ведут между собой непримиримую войну. Принц Фуад представляет в стране интересы компании «Айвари». Он получил диплом инженера в США, настроен проамерикански и, желая процветания своей стране и своему народу, поддерживает деятельность американских компаний. Его племянник принц Халид — ярый сторонник исламского фундаментализма и выступает против вмешательства других стран во внутренние дела своей страны».

В среду слушания продолжились. Были задействованы все средства безопасности. Полиция буквально оцепила здание. Всех участников слушаний прощупывали специальными детекторами на предмет обнаружения оружия. Перед входом в зал заседаний стояла вооруженная охрана.

Свидетельские показания опять давал мистер Фиш. Размахивая ксерокопиями документов, он сообщил присутствующим, что Малькольм Пек имел специальный сейф в банке Лалархейна, где хранилась так называемая «черная касса».

— Вы хотите сказать, что там находились деньги, предназначенные для подкупа местных чиновников? — спросил один из конгрессменов.

— Именно так, достопочтенный сэр.

— В таком случае мистер Айвари должен был знать о существовании этого сейфа?

— Не могу с уверенностью сказать, достопочтенный сэр, но полагаю, что он знал об этом.

— Не могли бы вы назвать нам сумму, которая обычно составляла эту «черную кассу»?

— От пятидесяти до ста тысяч долларов. Я слышал, как мистер Малькольм Пек говорил моему хозяину, что суммы свыше ста тысяч подлежат декларированию.

— Мистер Айвари, — обратился Моррел к Курту, — займите, пожалуйста, свидетельское место.

Артур Кон что-то быстро зашептал на ухо Курту, но тот решительно покачал головой и прошел к столу.

— Расскажите поподробнее об этой «черной кассе», — попросила женщина-конгрессмен.

— Я ничего не знал о ней, — твердо ответил Курт.

— Но вы говорили нам о существовании мелких сумм для дачи взяток, — настаивала женщина.

— Боюсь, что эти суммы были сильно увеличены, — ответил Курт.

— Вы вынуждаете нас заняться дальнейшими расследованиями.

У Джоселин задергалось левое веко. Пытаясь справиться с нервным тиком, она стала дергать щекой, и ее искаженное гримасой лицо увидели миллионы телезрителей. Происшедшая метаморфоза потрясла Джоселин. Из сестры миссис Айвари Джоселин Силвандер она по воле случая превратилась в свидетельницу — миссис Джоселин Пек, вдову человека, который был непосредственно замешан в истории со взятками. Все телекамеры показали ее перекошенное от страха лицо с дергающимся левым веком. Ее невнятные ответы на вопросы дополняли картину. Многие газеты вынесли на первые полосы историю убийства Малькольма Пека.

В тридцать пять минут двенадцатого был объявлен перерыв.

— Слушания возобновятся в половине третьего, — провозгласил Моррел, стукнув молоточком по столу.

Семейству Айвари для ленча была отведена специальная комната, куда не могли проникнуть журналисты. Артур Кон и его помощники ушли на деловую встречу.

Прежде чем приступить к бутербродам, доставленным им из кафетерия, Курт принял несколько капсул кодеина.

Гонора молча стояла у окна. Показания Фиша, вопросы конгрессменов, прокуренный зал заседаний лишили ее аппетита. Гонору мучили противоречивые чувства: с одной стороны, она была счастлива, что судьба снова свела ее с Куртом, с другой — страх перед будущим не давал ей покоя. Артур Кон сказал, что Курта могут привлечь к суду за дачу ложных показаний.

Гонора смотрела на здание Капитолия, четко вырисовывающееся на фоне голубого безоблачного неба. По склонам холма росли бук, ясень, столетние дубы и клены, раскидистые ивы.

— Как хороши все эти деревья, — задумчиво произнесла Гонора.

Подошел Курт и положил ей руку на плечо.

— Пойдем погуляем, — предложил он.

— Было бы прекрасно, но как же журналисты?

— Бьюсь об заклад, они все разбежались по барам.

— Я бы тоже не отказалась от прогулки, — заявила Джоселин, выбрасывая недоеденный бутерброд в корзину.

Гонора не решилась сказать сестре, что предпочла бы остаться наедине с Куртом, и они втроем крадучись покинули здание.

Как только они вышли на проспект Независимости, к ним бросилась журналистка из «Денвер пост», но в последний момент передумала и махнула рукой, как бы говоря — ну что ж, отдыхайте.

Встреча с Кристал потрясла Гонору и Джоселин. Весь обратный путь они обменивались впечатлениями. Гонора находила, что Энни очень милое, застенчивое существо, Джоселин соглашалась с ней, обратив, однако, внимание сестры на легкую хромоту молодой женщины, но Гонора отнесла это за счет беременности. Обеим сестрам понравился Гид — умный и воспитанный молодой человек. Джоселин не могла удержаться и заметила, что красота Кристал несколько поблекла, высказав уверенность в имевшей место пластической операции. Ни одна из них ни слова не сказала об Александре.

Курт молча шел впереди. Гонора видела, что он напряжен, и, догнав мужа, сжала его руку. Их пальцы слились, и они нежно улыбнулись друг другу.

— Что они здесь делают? — спросил Курт.

— Говорят, что получили приглашение из Белого дома.

— Я не удивился, увидев его, — заметил Курт.

— Кого? Александра? Почему?

— У меня такое впечатление, что за всем этим делом стоит он.

— По-моему, у тебя начинают сдавать нервы. В чем ты можешь обвинить Александра?

— Тебе не приходило в голову, как Моррел разыскал этого Фиша?

— Моррел сообщил журналистам, что Фиш явился на слушание по своей инициативе.

— Он захотел выслужиться перед своей новой родиной, — добавила Джоселин.

— Девочки, неужели вы верите в эту сказку? — спросил Курт.

— Может, ему просто захотелось, чтобы его показали по телевизору, — рассмеялась Джоселин, — некоторые люди обожают видеть себя на экране.

— Тогда как связать это с Халидом? В Лалархейне прекрасно известно, что Фиш есть не кто иной, как Фаузи, и что он работал на Халида.

— В этом ты прав, — заметила Джоселин, — Халиду вряд ли понравится, что его бывший телохранитель на весь мир вещает о строительстве военного аэродрома.

— То-то и оно. Фуад не раз говорил мне, что последователи Халида — яростные фанатики. Они должны убить не только телохранителя, но и самого Халида.

— Значит, у этого Фиша-Фаузи должна быть веская причина, чтобы решиться выступить перед комитетом, — вмешалась Гонора.

— Да, — ответил Курт, — я просто уверен, что ему хорошо заплатили, и теперь я знаю, кто это сделал.

— Ты думаешь, Александр? — Голос Гоноры задрожал от волнения. — Но как Александр узнал о его существовании?

— Компания «Талботт» содержит целый штат шпионов. Думаю, что Александру нетрудно было узнать, что бывший Гарб Фаузи, а теперешний Гарольд Фиш, живет в Штатах. Он разыскал его и уговорил войти в контакт с подкомитетом Моррела, пообещав значительную сумму денег, а может, даже и пожизненное обеспечение. Чем дольше я размышляю над всем этим, тем крепче моя уверенность, что именно Александр спровоцировал эти слушания. Другой причины я просто не вижу. И конечно, только большие деньги могли заставить Фиша выдать своего хозяина.

Гоноре стало страшно. Она побледнела. Курт молча взял ее за руку и ввел в зал заседаний.

Во второй половине дня подкомитет должен был заслушать сообщение Маттиаса Хаугена, чиновника налогового департамента. Гонора недоумевала, зачем его вызвали и что важного он может сообщить. По залу пронесся шепот. Стараясь сохранить спокойствие, Гонора не обернулась. Самое лучшее не вертеть головой, чтобы не попасть в объектив телекамеры. Однако головы всех сидящих на возвышении повернулись в сторону двери, а лицо Моррела просто расцвело в улыбке.

— Господи, — прошептал Курт, — не может быть.

Гонора резко обернулась. В дверях стояла Кристал. За ее спиной находились Александр, Гид и Энни.

Взгляды Гоноры и Кристал встретились. Рот Кристал был крепко сжат, на лице застыло хорошо знакомое с детства выражение — попробуй останови меня.

Моррел постучал молоточком по столу, призывая к тишине.

— Я уверен, что мистер Хауген уступит свою очередь нашему новому свидетелю — мистеру Александру Талботту.

Александр уверенным шагом подошел к свидетельскому месту. Трое крепких молодых мужчин взяли его в полукольцо, внимательно вглядываясь в зал.

Кристал то и дело смотрела на часы. Старый механизм работал исправно, но ей казалось, что стрелки остановились. Вот и сейчас минутная стрелка застыла на тридцати семи минутах двенадцатого, никак не желая сдвинуться с места.

Александра до сих пор не было дома.

Закончив свое выступление, он подошел к семье, поцеловал мать и Энни, после чего сразу исчез. На обед он не явился. Кристал едва дождалась окончания обеда и сразу же после кофе отправила Митчела на поиски Александра, у которого было три близких друга в высших структурах власти. Гид попытался вывести мать из тревожного состояния, обратив внимание на ее фотографию в вечернем выпуске газет, но Кристал лишь раздраженно отмахнулась. После обеда Энни начало клонить в сон, и вскоре они с Гидом ушли. Как только их шаги стихли на лестнице, Кристал отбросила журнал и задумалась. К ней вернулись прежние страхи, что в ходе слушания всплывут темные дела их компании. «Почему Александр не предупредил меня, что собирается и дальше давать показания? — размышляла она. — Что они там задумали с Моррелом? Где он может сейчас быть?» Ответ на последний вопрос пришел сам собой — с очередной девицей.

Александр уже давно жил отдельно, но часто навещал мать. Кристал знала, что многочисленные любовные похождения сына ни в коей мере не повлияют на их близость. С тех пор как Александр вырос, Кристал не беспокоилась о его безопасности — сын умел постоять за себя. Сегодня же картины одна ужаснее другой рождались в ее воображении: вот ревнивец-муж целится в ее сына из охотничьего ружья; бродяга вонзает нож ему в сердце; латиноамериканец, зажав в руке разбитую бутылку, наступает на него. Сердце Кристал уже готово было разорваться от боли, когда послышался шум подъезжающей машины. Она бросилась в холл и открыла дверь. На пороге стоял Митчел.

— Простите, что задержался, — сказал он, — пришлось долго ждать, когда освободится сенатор Эдмундо. — Закрыв за собой дверь, Митчел с присущим ему тактом разъяснил: — У Эдмундов был небольшой прием, и они пригласили Александра, но он не пришел и даже не позвонил. Два других его друга тоже его не видели.

— Неужели так трудно позвонить! — с тревогой воскликнула Кристал. — Уже полночь, а его все нет.

— Для Александра это детское время, — с ободряющей улыбкой сказал Митчел.

— Да, да, я знаю, но ведь телефон всегда у него под рукой.

— Не волнуйтесь. Вы просто устали. Сегодня у вас был трудный день.

— Просто ужасный! Слава Богу, что вы уже дома и мне есть с кем поговорить. — Кристал прошла в гостиную, бросив на Митчела многозначительный взгляд.

Митчел сел на диван рядом с Кристал, и она положила голову ему на плечо. От пиджака Митчела веяло холодом ночи, изо рта шел запах ментоловых пастилок. Его руки обняли Кристал и скользнули по ее груди. Сквозь шелк блузки она почувствовала холод его пальцев. С того самого случая в Токио Кристал часто принимала нежные объятия Митчела, которые нисколько не возбуждали ее, но давали чувство уверенности в себе — рядом с ней был мужчина, который боготворил и хотел ее.

Митчел расстегнул верхнюю пуговицу блузки, но Кристал, ожидая прихода Александра, оттолкнула его руку. Однако он продолжал гладить ей грудь, и вскоре его тело задрожало от возбуждения. Резко запахло мужским потом, Митчел вскочил, пробормотал «спокойной ночи» и бросился вон из комнаты.

Кристал умылась и нанесла на лицо крем. Закутавшись в шелковый халат, она спустилась в холл, села в кресло и стала ждать.

В час ночи к дому подъехала машина. Кристал быстро открыла дверь. Это был Александр. Заметив мать, он весело рассмеялся.

— Владелица этого и многих других замков встречает на пороге своего рыцаря, который вернулся живым и невредимым.

Кристал сразу поняла, что сын находится под действием наркотика. Но какого? Это могла быть марихуана, или кокаин, или что-то новое, более сильное. Какой дряни он наглотался? Когда в детстве отец приходил домой пьяным, они точно знали, что именно он пил.

— Ты обещал, что мы появимся на слушании только один раз! — не выдержав, закричала Кристал.

— Я же не мог отказать достопочтенному Моррелу, которому так понравилось мое патриотическое выступление.

— Чего ты наглотался?

— У меня всегда один и тот же ассортимент.

— Если ты будешь и дальше принимать «колеса», — Кристал выбрала слова из лексикона сына, — то хотя бы не садись за руль!

Александр уселся на верхнюю ступеньку лестницы и, обхватив голову руками, принялся раскачиваться из стороны в сторону.

— Как же я ненавижу его, — процедил он сквозь зубы.

Кристал сразу поняла, о ком идет речь. Она присела рядом с сыном.

— Александр, нам не надо было прилетать в Вашингтон. Мне кажется, мы допустили ошибку. Давай завтра не пойдем на слушание. Пусть пойдет Митчел и извинится за нас. Он даже может зачитать наше заявление.

— Неужели ты совсем не понимаешь меня?

— Я пытаюсь понять, — смиренно ответила Кристал, — но зачем этот крестовый поход? Какой в нем смысл?

— Смысл? — Александр покачал головой. — Бедная мама, такая красивая, мужественная и практичная леди!

— Я понимаю, что репутация компании «Айвари» будет запятнана, но ведь, кроме нее, есть и другие компании. Конкуренция в нашем бизнесе никогда не исчезнет.

— Мне нет дела до других компаний! — воскликнул Александр.

— Тогда я ничего не понимаю. Что мы выиграем от этого слушания?

— Все ясно как дважды два. Почему бы тебе не пораскинуть мозгами?

— Александр, тебе лучше лечь спать.

— Спать!

— Я понимаю, дорогой, я все понимаю. Я не хотела обидеть тебя, просто я боюсь, что дело выйдет из-под нашего контроля.

— Я не просто хочу уничтожить его, — бормотал Александр, — я хочу насладиться его муками. Хочу перемолоть ему все кости. Хочу видеть, как он страдает.

— Боже, Александр…

Александр снял темные очки и положил их в карман. Его глаза были полны слез.

— У него нет другого сына. У него вообще нет детей, и он ни разу даже не попытался связаться со мной!

Кристал погладила сына по голове.

— Успокойся, Александр. Он не стоит твоих слез.

— Не хочу обижать тебя, мама, но я не жалею о том, что сделал и еще собираюсь сделать.

— Ради Бога, Александр, скажи мне, что ты еще придумал?

— У меня есть документ, доказывающий причастность Айвари к даче взяток. Он выглядит вполне правдоподобно, и даже его любящая жена не заподозрит подлога.

— Фальшивка! Как ты мог!

— Не беспокойся, все сделано чисто. Комар носа не подточит.

— Александр, сразу же после ленча у Фордов мы уезжаем из Вашингтона, — решительно заявила Кристал.

— Ни в коем случае.

— Александр, это вовсе не игра. Этим делом занимается конгресс.

— Я все прекрасно понимаю, но не остановлюсь ни перед чем. Вдвоем нам не жить на этой земле.

— Это бред сумасшедшего, — Кристал зябко повела плечами.

— Пусть так, но я хочу вышибить его из бизнеса. Хочу его уничтожить. Хочу, чтобы он умер в страшных мучениях.

Кристал молча смотрела на сына. Он встал, обнял ее за плечи и жадным поцелуем впился ей в губы. Кристал почувствовала, как ее захлестнула волна страсти.

Так же внезапно Александр разжал объятия и выпустил мать.

— Несбыточная мечта, — прошептал он, направляясь к своей комнате.

Когда за сыном закрылась дверь, Кристал начал бить озноб. Она прошла в спальню и укрылась с головой одеялом. Ее колотило. Губы горели от поцелуя сына.

В это время Джоселин ничком лежала на кровати и рыдала. Ее лицо распухло от слез, перед глазами стоял туман. Даже в худшие дни своего несчастного замужества и горькие месяцы после смерти Малькольма она не рыдала так отчаянно, как сейчас. Слезы лились потоком, и она не могла остановить их. «Поцелуй смерти, — всплыло из глубин ее памяти, — это я. Все, к чему я ни прикасаюсь, обречено на гибель». Теперь ей было совершенно ясно, что лежало в основе свидетельских показаний Фиша и какую роль она в этом сыграла. Ведь это она, и никто другой, уговорила Гонору повлиять на мужа, чтобы он отправил Малькольма в эту маленькую арабскую страну. Только благодаря ее дружбе с Фуадом состоялось знакомство Малькольма и Халида. Это она привела в движение силы зла, которые сейчас обрушились на голову Курта Айвари. Во всем виновата она одна. Как жить с таким грузом на душе?

Размазывая по щекам слезы, Джоселин медленно подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Улица внизу была пустынна. Всего восемь этажей отделяло от нее Джоселин. Как просто — один шаг, и тебя нет. Нет этой жгучей боли внутри, нет терзающих душу мыслей. Всего один шаг.

Никогда раньше, даже в самые трудные минуты жизни, мысль о самоубийстве не приходила Джоселин в голову. Смерть представлялась ей чем-то далеким, связанным с глубокой старостью или тяжелой болезнью, когда уход желанен, так как несет с собой избавление от мук.

Джоселин смотрела на блестящий асфальт, и мысли о самоубийстве вихрем проносились у нее в голове, как носятся облака по грозовому небу. Открыть окно, сделать шаг — и конец.

Неведомая сила заставила Джоселин отступить в глубину комнаты. Она закрыла лицо руками и зарыдала еще горше.

Гонора не сразу поняла, что произошло.

Пальцы Курта вцепились ей в плечо, разрывая ткань блузки. Она не успела ни удивиться, ни испугаться. Мгновенный рывок, и Курт закрывает собой Александра. Хлопок — Курт качается и падает на пол. Все еще ничего не понимая, Гонора опустилась на колени и попыталась поднять мужа. На левой стороне его груди — маленькая круглая дырочка, и из нее течет кровь. Инстинктивно Гонора закрыла ее пальцем. Она хорошо помнит, как их учили во время войны, — прежде всего надо остановить кровь, иначе раненый человек может умереть от ее потери. Перед ее внутренним взором возникает картина — школьный класс, сестры Красного Креста, показывающие им, маленьким девочкам, как перевязывать раны. Очень давно это было.

«Вот жница, чье имя — смерть…» — всплывают в ее памяти начальные строки какой-то поэмы.

— Гонора, — слышит она шепот мужа.

Гонора смотрит на его лицо, и страх сжимает ей сердце. Почему оно такое бледное? Куда исчез его великолепный загар?

— Гонора, — Курт медленно открывает глаза.

Какие у него красивые глаза, с темными зрачками и светло-коричневой, цвета топаза, радужной оболочкой. Почему она не замечала этого раньше?

— Гонора, — снова шепчет Курт, стараясь привлечь ее внимание.

Гонора пристально смотрит мужу в глаза. Их взгляды сливаются, превращая двух любящих людей в единое целое. Не замечая ничего вокруг, не слыша криков толпы, не ощущая запахов, Гонора продолжает смотреть Курту в глаза, стремясь силой своего взгляда вывести его из того далека, куда он пытается ускользнуть.

Много позже она узнает, что благодаря стараниям трех крепких мужчин из Эн-би-си, которые, взявшись за руки, сдерживали натиск толпы, их не растоптали.

Врачи больницы при университете имени Джорджа Вашингтона боролись за жизнь Курта. Джоселин и Гонора ждали результатов операции. Им отвели большую палату, где они могли отдохнуть и привести себя в порядок. Операция длилась уже семь часов.

Они получили эту палату исключительно благодаря стараниям Джоселин. По ее настоянию возле операционной и поста дежурной сестры была выставлена вооруженная охрана. В зале ожидания на первом этаже больницы дежурили три вице-президента компании «Айвари». Они отвечали на многочисленные звонки журналистов, интересовавшихся ходом операции. Время от времени один из них поднимался наверх, чтобы подбодрить Гонору.

Возбужденная до крайности, Джоселин никак не могла взять себя в руки: она кружила по палате, перекладывала вещи, ерошила себе волосы, одергивала юбку и без конца говорила.

Гонора тихо сидела на стуле, зажав ладони между колен, и раскачивалась из стороны в сторону.

— Гонора, — в очередной раз позвала сестру Джоселин.

Гонора вскинула безучастный взгляд.

— Говорят, что подонок, который стрелял в Курта, был арабом.

— М-м-м.

— Я просто уверена, что он связан с Халидом. Халид и его банда боялись, что Александр расскажет что-то важное, что он посягнет на их веру.

Гонора взглядом умоляла сестру замолчать, но та никак не могла остановиться:

— Похоже, все было хорошо спланировано — обычная одежда террориста, отсутствие охраны. Он должен был сначала убить Александра, а затем покончить с собой.

Джоселин включила телевизор.

«Полиция пока не знает имени убийцы и с какой целью он действовал. При нем не обнаружено никаких документов. Загадочный Гарольд Фиш бесследно исчез. Врачи университетской больницы борются за жизнь Курта Айвари, пытаясь извлечь пулю из его сердца».

Гонора посмотрела на часы.

— Уже без пяти десять, а они все еще не закончили.

— Гонора, дорогая, это же сердце.

— Я все понимаю… — Гонора закрыла глаза. Джоселин бесцельно кружила по комнате.

В дверь постучали.

— Кто там? — прошептала Гонора.

— Входите! — закричала Джоселин.

В палату вошел Гид.

— Простите, что побеспокоил вас, — сказал он.

— Ничего страшного, Гид, — тихо ответила Гонора. — Проходи.

Глаза Гида были красными, лицо опухло от слез.

— Гид, — позвала Гонора, — мне очень жаль Александра.

Лицо Гида задергалось.

— Мы с ним были очень близки с самого детства. Проводили вместе большую часть времени… — Голос Гида сорвался.

Гонора протянула к Гиду руки, как бы пытаясь обнять его, но они безвольно упали.

— Я понимаю тебя, — сказала она. — Мы с Кристал тоже были очень близки в детстве. Как она?

— Врачи дали ей успокоительное, но она очень плоха.

— Бедная Кристал…

— Спасибо, что зашли навестить нас, — сухо сказала Джоселин.

— Я бесконечно признателен мистеру Айвари за то, что он пытался защитить Александра. Как он?

— Все еще в операционной, — ответила Гонора.

— До сих пор? Мы с Энни очень волнуемся за него. — Лицо Гида озарилось счастливой улыбкой. — Энни сейчас рожает.

— Как, уже?

— На несколько недель раньше срока, но врачи говорят, что это не страшно. Я даже рад, что это произошло в Вашингтоне, а не в Новой Гвинее.

— Я уверена, что роды пройдут нормально, — заметила Гонора, — но тебе лучше быть рядом с ней.

— Она сама отправила меня к вам, чтобы узнать, как себя чувствует мистер Айвари.

Гонора тяжело вздохнула.

— Пока нам ничего не известно.

— Мы с мамой никогда не забудем, что он хотел спасти Александра.

— Он первым увидел пистолет.

— Все говорят, что он вел себя как герой. Я одного не могу понять, почему этот человек хотел убить Александра? Мы с Энни считаем, что он просто был сумасшедшим. Сейчас развелось много психопатов, и никогда не знаешь, чего от них ждать.

— Гид, — Гонора резко вскинула голову, — мы очень признательны вам за беспокойство о Курте, но мне кажется, тебе лучше быть сейчас рядом с женой.

— Да, вы правы, — ответил Гид. — Я зайду позже.

Как только шаги Гида стихли в коридоре, Джоселин засыпала Гонору вопросами. Что заставило Курта рисковать жизнью, защищая человека, который причинил ему столько горя? Как он мог спасать этого проходимца?

Гонора, сжав руки в кулаки, молчала. Лицо ее было очень бледным.

Выйдя из палаты Курта, Гонора увидела Гида и Джоселин. Они стояли у окна и тихо разговаривали. Общаться не хотелось, и Гонора, стараясь остаться незамеченной, быстро прошла по коридору и уже взялась за ручку двери, когда Джоселин окликнула ее. Пришлось вернуться.

— Как Курт? — спросила Джоселин.

— Он узнал меня. — Гонора не могла сдержать слез. — Простите, — она достала носовой платок и вытерла глаза.

— Гид, как себя чувствует Энни? Она уже родила?

— Вот уже двадцать девять минут, как мы стали родителями. У нас сын. Такой же крепкий, как и я. Энни чувствует себя хорошо.

Гонора вытерла слезы.

— Тетя Гонора, — Гид тронул ее за плечо. — Здесь сказано, — Гид кивнул на светящееся табло, — что вы можете посещать мистера Айвари только пять минут в час.

Гонора взглянула на табло.

«Посещение разрешается только близким родственникам, не более двух человек одновременно, по пять минут каждый час».

— Я понимаю, — продолжал Гид, — что вам сейчас очень тяжело, но очень прошу вас поехать к маме. Это займет не более часа.

— Сейчас? — Гонора не могла понять, как можно просить ее о чем-то, когда рядом в палате умирает самый дорогой ей человек.

— Это невозможно, — ответила за нее Джоселин.

— Наш дом находится в пяти минутах езды отсюда, — настаивал Гид.

— Неужели вы не понимаете, что это невозможно? — Джоселин начала злиться.

— Прошу вас, тетя Гонора.

— Нет, Гид, я не могу. — Гонора посмотрела на несчастное лицо Гида и добавила: — Может быть, завтра…

— Тетя Гонора, ей так плохо. Я ничем не могу ей помочь. Она просто не желает меня видеть. Похоже, я раздражаю ее. Ведь когда-то вы были очень близки, и только вы можете помочь ей сейчас.

— Мы не видели ее целую вечность, — опять встряла Джоселин.

— Последний раз мы виделись с ней позавчера, — поправила Гонора, — но до этого — никогда.

— Я бы не просил вас, но мама бьется головой о стену. Мы очень боимся за нее.

«Кристал, такая красивая, такая твердая и мужественная, бьется головой о стену? — с жалостью подумала Гонора. — Это невозможно представить». Но жалость тотчас же уступила место злости: как ее смеют просить помочь Кристал сейчас, когда каждая клеточка ее существа, каждая молекула живет только Куртом.

— Гид, неужели тебе не жалко тетю Гонору? Ты что, решил окончательно доконать ее? — спросила Джоселин.

Гид густо покраснел, но продолжал умолять:

— Клянусь вам, что все это не займет больше часа. Ну, если хотите, даже меньше.

— Гонора, скажи ему, чтобы он оставил тебя в покое, — потребовала Джоселин.

— Гид, неужели ты не понимаешь, что он может… — Гонора замолчала, не в силах произнести слово «умереть».

Гид опустился на стул рядом с Гонорой.

— Я все понимаю и знаю, что вы сейчас чувствуете, но поймите: в Александре была вся ее жизнь.

Гонора посмотрела на большие ладони Гида, беспомощно лежащие на крепких коленях, вздохнула и встала.

— Давайте найдем выход, где нас не будут поджидать репортеры.

Гонора лежала в постели, положив на поясницу грелку. Несмотря на то, что в Вашингтоне стояла июльская жара, в доме Кристал было прохладно, и Гонору немного знобило. Она пыталась читать газету, но все ее мысли занимал Курт. Постель была уютной, грелка приятно согревала тело, и Гонора радовалась, что приняла приглашение Гида остановиться в их вашингтонском доме с хорошо налаженным хозяйством. Кристал, улетая в Сан-Франциско с телом сына, была на грани помешательства, и сестры больше не виделись.

Чтобы избавиться от тошноты, Гонора положила в рот крекер. Она была беременна. «Неужели у меня, в моем возрасте, будет ребенок?» — подумала она. Теперь в этом не было никаких сомнений.

Десять дней назад Гонора пошла на прием к урологу, жалуясь на боли в пояснице и легкое поташнивание. К ее удивлению, уролог посоветовал ей обратиться к гинекологу, который после проведенных анализов подтвердил свой первоначальный диагноз — беременность — и посоветовал побольше лежать, чтобы уберечься от преждевременных родов.

«Неужели Господь дал мне еще один шанс, — с улыбкой подумала Гонора. — Все было бы прекрасно, если бы не состояние Курта».

У Курта в очередной раз поднялась температура.

Хороший медицинский уход, крепкое здоровье, желание жить принесли свои плоды — Курт стал быстро поправляться после операции. Уже через три недели он мог ходить по палате, быстро набирал силы, и вдруг ни с того ни с сего высокая температура. Врачи снова уложили его в постель, делали уколы, обматывали мокрыми холодными простынями. Температура спадала, но через какое-то время поднималась снова. Врачи успокаивали Гонору, объясняя состояние Курта тяжелой операцией на сердце, после которой человек долго восстанавливает силы, но она чувствовала, что они не могут понять причину и сами волнуются. К тому же за состоянием здоровья богатого бизнесмена следила вся страна, и Ассошиэйтед Пресс даже выпускало специальный бюллетень.

Гонора отложила газету и тяжело вздохнула. «Возможно, рецидивы связаны с тем, что дела компании «Айвари» идут все хуже и хуже», — подумала она. Несмотря на то, что все восхищались героическим поступком Курта, а его имя не сходило со страниц газет, престиж компании падал, новых предложений не поступало, и даже старые клиенты под разными предлогами старались аннулировать свои контракты. Вице-президенты компании, включая Джоселин, колесили по всему миру, пытаясь установить новые и закрепить старые связи, но результат был нулевым. Возможно, такое положение вещей косвенным образом влияло на состояние Курта?

В комнату вошла Лиззи. Ви привезла ее в Вашингтон на следующий день после ранения Курта.

— Мама, с тобой хочет поговорить красивая леди.

— Скажи Ви, чтобы она приняла ее.

— Ви ушла в парикмахерскую. Леди говорит, что она моя тетя. Эта леди очень красивая…

— Гонора! — послышался голос Кристал, и спустя минуту она вошла в комнату.

Сестры не виделись с того ужасного утра, когда Кристал, разгромив свою спальню, нашла утешение в объятиях Гоноры. Сейчас Кристал выглядела вполне респектабельно: тщательно уложенные волосы, модная шелковая блузка, узкая юбка. Она явно похудела, щеки ввалились, под глазами легкая синева. Кристал рассеянно оглядела комнату, как бы пытаясь понять, где она находится. Этот отсутствующий взгляд больше всего поразил Гонору. Где прежняя самоуверенность Кристал с дерзким взглядом голубых глаз?

Кристал улыбнулась сестре.

— Неужели это правда? — спросила она. — Когда Джоселин сказала мне о твоей беременности, я ушам своим не поверила. Это просто чудо какое-то.

— Не такое уж это и чудо. Мой врач сказал, что у него были пациентки и постарше меня. Лиззи, дорогая, это твоя тетя Кристал.

— Мама Александра?

Гонора кивнула. Лиззи прижала кулачки к груди и посмотрела на Кристал.

— Тетя Кристал, мне очень жаль Александра. Он такой веселый. Мне так хорошо было с ним в Марокко.

Девочка резко говорила, больше пользовалась языком глухонемых, и Кристал не сразу поняла ее странноватую речь. Гонора забеспокоилась, что воспоминания об Александре расстроят ее, но Кристал улыбнулась Лиззи и медленно сказала:

— Спасибо, дорогая. Мне тоже было с ним очень хорошо.

— Ты приехала по делам? — спросила сестру Гонора.

— Нет, я почти не занимаюсь делами. Гид взял бизнес в свои руки.

— Я очень рада, что ты приехала навестить меня, Крис. Но почему ты ведешь себя как гостья? Это же твой дом. Проходи. Садись.

Кристал подошла к кровати.

— Гонора, у меня к тебе деликатное дело. — Кристал в нерешительности замолчала.

— Что случилось? — спросила Гонора.

— Мне хотелось бы повидать Курта.

— Курта? Он сейчас хуже себя чувствует.

— Он пытался спасти Александра. Я хочу поблагодарить его. Я понимаю, что тебе это неприятно, но, если позволишь…

Кристал была явно смущена, и Гонора поняла, что сестра говорит о Курте как об отце Александра и пришла к ней за разрешением лишь для проформы. Прежнее чувство ревности вспыхнуло с новой силой.

Лиззи внимательно следила за губами взрослых, пытаясь понять, о чем они говорят.

— Лиззи, пожалуйста, пойди на кухню, — сказала Гонора, — и попроси принести нам всем холодного чая с пирожными.

— Девочка удивительно красива, — заметила Кристал, когда Лиззи вышла.

— Неужели ты не заметила, как она похожа на тебя? Если бы не темные, как у отца, волосы, она была бы твоей точной копией.

— Разве?

— Рассмотри ее хорошенько. Те же нос, рот, подбородок, разрез и цвет глаз.

— Возможно, — безразлично ответила Кристал. Она стояла у кровати, держась за металлическую спинку, как за спасительную соломинку, и взгляд ее печальных глаз был устремлен в какую-то ей одной ведомую даль. Гонора смотрела на сестру, и у нее ныло сердце, словно чья-то холодная рука сжимала его.

— Крис! — позвала она, чувствуя, что сейчас заплачет. — Конечно же, я не возражаю, чтобы ты навестила Курта, но у него сейчас высокая температура. Он никак не может поправиться.

— Почему?

— Я не знаю. Он никогда раньше не болел.

— Будь проклят этот убийца! — вдруг закричала Кристал. — Будь он проклят вместе с этим Лалархейном!

Дело о «капитолийском убийстве», как называли его газеты, так и осталось нераскрытым, однако никто не сомневался, что неизвестный убийца пожертвовал своей жизнью, защищая репутацию принца Лалархейна Халида. К тому же Гарольд Фиш бесследно исчез в день убийства, и сейчас трудно было доказать, что он не кто иной, как телохранитель Халида Фаузи.

— Крис, я позвоню в больницу и выясню, сможет ли Курт принять тебя. — Гонора сняла телефонную трубку и набрала номер больницы, где ей сказали, что мистер Айвари чувствует себя хорошо, температура спала, и он ждет в гости Ви и Лиззи.

— Я зайду к нему только на минуточку, — прошептала Кристал.

— Передайте, пожалуйста, мистеру Айвари, что сейчас к нему приедет моя сестра Кристал, — сказала в трубку Гонора.

Кристал шла по больничному коридору, мысленно спрашивая у Александра совета, как ей вести себя с Куртом, какими словами выразить ему свою благодарность. Тот факт, что сын ненавидел Курта и сделал бы все возможное, чтобы отговорить ее от этого поступка, не доходил до сознания Кристал. Со смертью Александра в ней что-то надломилось, сломался какой-то внутренний компас, помогавший ей правильно ориентироваться в жизни. Кристал вообще утратила вкус к жизни, потеряла внутреннее чутье и временами находилась в полной прострации: она не видела, что ела, не понимала, что ей говорят, и часто в разговоре с людьми внезапно замолкала, уходя в себя, в свои мысли.

Кристал подошла к палате 407 и в нерешительности остановилась. Кажется, Гонора называла этот номер. Кристал вынула из сумки бумажку и сверилась с ней. Да, действительно 407.

Кристал толкнула тяжелую дверь и вошла. Она ожидала увидеть Курта, распростертого на кровати, окруженного врачами и сестрами, борющимися за его жизнь, но перед ней был вполне здоровый, чисто выбритый человек, который сидел на кровати и что-то быстро писал.

Неужели это Курт Айвари, ее извечный враг? Он жив, здоров и может работать, в то время как ее молодой красивый сын лежит в холодной земле Сан-Франциско. Волна прежней ненависти захлестнула Кристал, и она сразу забыла, с какой целью пришла.

— Кристал! — позвал Курт.

Опять этот насмешливый голос, который она так хорошо помнила. Красная пелена застилала глаза, ярость наполнила сердце, руки задрожали и сжались в кулаки. Еще минута, и она разнесет эту палату ко всем чертям, все эти книги на полках, цветы на подоконнике, многочисленные телеграммы и газетные вырезки, развешанные по стенам.

— Кристал! — опять позвал Курт.

Кристал собрала в комок всю свою волю.

— А Гонора сказала, что у тебя высокая температура и ты очень плох, — язвительно заметила она.

— Чем медленнее поправляешься, тем здоровее будешь, — ответил Курт. — Как там моя жена? — Курт снял очки и положил их на столик. — Представляешь, у нас будет ребенок! — В голосе Курта чувствовался молодой восторг. — Так как она там?

— Прекрасно.

— Ты уверена, что она ничего не скрывает от меня? — с тревогой спросил Курт.

— Лично я считаю, что в ее возрасте рожать очень опасно. Наша мать была гораздо моложе, когда умерла, рожая Джоселин.

— Послушай, Кристал, если ты пришла сюда продолжать войну, то оставляю победу за тобой. Я давно сложил оружие.

— Гонора моя сестра, — холодно ответила Кристал, — и я беспокоюсь за нее.

— Я знаю, что опасность существует, но Гонора вполне здоровая женщина и может родить нормального ребенка.

Курт откинулся на подушки. Сейчас он выглядел больным и уставшим, однако Кристал не чувствовала к нему жалости.

Кристал тяжело дышала, пытаясь сосредоточиться. Зачем она сюда пришла? Она ведь что-то хотела сказать. Ах да.

— Я прилетела в Вашингтон, чтобы поблагодарить тебя за попытку спасти Александра, — процедила Кристал сквозь зубы.

— Ценю твою благодарность, я действовал чисто инстинктивно. Увидел оружие, а дальше все произошло само собой.

— Ты хочешь сказать, что поступил бы так же, будь на месте Александра любой другой человек?

Курт молча смотрел на Кристал. Что он вспоминал в этот момент? Ту дождливую ночь в «Сан-Рафаэле» или оскорбления, которые обрушил на ее голову, когда позвонил ей и потребовал ответа?

— Я сказал тебе правду, — произнес он наконец. — Это была естественная реакция на человека с оружием в руках.

— Значит, ты заслонил бы и уличного грабителя? — продолжала настаивать Кристал, толком не понимая, зачем делает это, почему пытается пробудить в Курте Айвари отцовские чувства, о которых так долго мечтал ее сын Александр.

— Кристал, я неоднократно пытался понять, что представляет собой Александр и какие чувства он во мне вызывает.

— Как ты можешь так говорить! Александр был самым лучшим сыном на свете!

— Кристал, я устал. Давай поговорим о нем как-нибудь в другой раз.

Но Кристал уже не могла остановиться.

— Ты много потерял из-за нежелания познакомиться со своим сыном, своим единственным ребенком! Еще неизвестно, сможет ли родить Гонора. Возможно, у тебя никогда больше не будет детей!

— У меня есть дочь — Лиззи, — тихо ответил Курт. — Кристал, прошу тебя, в коридоре сидит парень. Он ухаживает за мной. Позови его.

— Александр специально приехал в Марокко, чтобы познакомиться с тобой, но ты отверг его! — кричала Кристал, срываясь на визг. — Как можно было поступить так с собственным сыном! Ты мерзавец! Боже, какой же ты мерзавец!

Сердце Кристал бешено колотилось, каждая жилка в ее теле была напряжена, каждый нерв болел, в голове все перемешалось. Ей опять хотелось все бить и крушить, чтобы дать выход слепой ярости, душившей ее. Она подбежала к стене и стала срывать прикрепленные к ней визитные карточки. Внезапно ярость утихла. Кристал подошла к креслу и бессильно опустилась в него. Одна, в целом мире одна. Как человек, погружающийся в глубины пустынного океана, и нет никого, чтобы помочь ей. Закрыв лицо руками, Кристал зарыдала.

— Не плачь, Кристал, не плачь, дорогая. — Курт сел рядом и погладил ее по голове.

— Как я могла допустить, чтобы он устроил эти слушания… — говорила, рыдая, Кристал. — Я предупреждала его… но он хотел… хотел отомстить тебе… за то, что ты… не признал его своим сыном…

— Я не мог понять, зачем ему это нужно, — в голосе Курта была глубокая печаль.

— Как мне теперь жить без него, Курт? Как мне жить?

— Ты справишься с этим. Я уверен. Вы, сестры Силвандер, очень сильные. — Курт продолжал гладить волосы Кристал.

— У меня больше никого нет в этой жизни.

— У тебя есть другой сын… внук…

— Они не заменят мне Александра…

— Кристал, Крис, мне жаль нас обоих.

Кристал подняла на Курта полные слез глаза.

— Знаешь что, Крис, только сейчас я осознал, как мне хотелось, чтобы он остался жив. Я так хотел спасти его.

— Но ты говорил…

— Это была неправда.

— Тогда почему ты пытался спасти его?

— У меня не было прошлого, а в нем… моем сыне… я видел свое будущее. Мой сын… — По щекам Курта потекли слезы.

Кристал прижалась к нему щекой, и Курт обнял ее за плечи. Так они сидели довольно долго, объединенные общим горем.

— Я пытался убежать от правды, но она преследовала меня, — шептал Курт. — Я всегда помнил, что у меня есть сын, и именно сыну я спасал жизнь. Поверь, я хотел бы умереть вместо него.

— Я верю, потому что чувствую то же самое.

— Ты сказала, что пришла поблагодарить меня, но зачем? Ведь я его отец, а каждый отец защищает своего сына.

Кристал встала и вышла в коридор, чтобы позвать медбрата.

Господи, если бы только Александр знал, что Курт признал в нем сына! Если бы только знал!