Когда я впервые услышал о Биг Суре, я понятия не имел, что он входил в Конфедеративные Штаты Америки. Я всегда думал, что Конфедерацию составляли Джоржия, Арканзас, Миссиссиппи, Флорида, Алабама, Луизиана, Южная Каролина, Вирджиния, Теннесси, Северная Каролина, Техас — и все. Я понятия не имел, что Биг Сур тоже был ее участником.

Биг Сур — двенадцатый член Конфедеративных Штатов Америки? Очень трудно поверить в то, что скалистые горы и пустынные берега Калифорнии могли вдруг взбунтоваться, что на узкой полосе земли, растянутой на сотню миль между Монтереем и Сан-Луис-Обиспо, секвойи, клещи и бакланы вдруг подняли флаг восстания.

Горы Санта-Лючия, тысячу лет служившие ночлежкой кустам сирени и пумам, — рассадник сепаратизма? Бездушный Тихий океан, миллион лет выстилавший себе дно скользкими слоями моллюсков и водорослей, посылает своих представителей на Конгресс Конфедерации в Ричмонд, Вирджиния?

Говорят, во времена Гражданской Войны большинство населения Биг Сура составляли индейцы-диггеры (1). Говорят, индейцы-диггеры не носили одежды. У них не было огня, жилищ и культуры. Они не выращивали злаков. Не охотились и не ловили рыбу. Не хоронили мертвых и не рожали детей. Они питались корнями, пиявками и обожали мокнуть под дождем.

Могу себе представить выражение лица генерала Роберта Ли, когда эта банда явилась к нему со своими странными тихоокеанскими подарками.

Это было на второй день битвы за Уилдернесс (2). Храбрые, но изнуренные в боях войска Конфедерации под командованием А.П. Хилла были атакованы на рассвете вторым корпусом генерала Хэнкока в количестве 30000 человек. Части А.П. Хилла были разгромлены и в беспорядке отступали по Апельсиновой дороге.

Двадцативосьмилетний полковник Уильям Поуг, лучший артиллерист Юга, засел с шестнадцатью пушками в одном из покинутых домов Уилдернесс — на ферме вдовы Тэпп. Полковник Поуг зарядил стволы противопехотными зарядами и, как только люди А. П. Хилла исчезли с Апельсиновой дороги, открыл огонь.

Глазам атакующих федералов предстало вдруг зрелище лепного артиллерийского огня; солдаты Севера увидели летящие в них куски скульптурного мрамора, которые ломали их центр, ломали фланги. В момент попадания история превращала их тела в памятники. Им это не понравилось, и атака, захлебнувшись, стала пятиться по Апельсиновой дороге. Какое красивое название.

Полковник Поуг со своими людьми отбивался сам, без поддержки пехоты, и не двигался с места, как бы ни называлась дорога. Артиллеристы Юга оставались на ней там навсегда, а за ними в клубящейся мраморной пыли орудий — генерал Ли. Он ждал подкрепления от генерала Лонгстрита. Люди Лонгстрита опаздывали уже на два часа.

Наконец, показался передовой отряд. Бывшая техасская бригада Худа, ведомая Джоном Греггом, прорвалась сквозь разрозненные отряды А. П. Хилла, и с изумлением обнаружила, что люди А. П. Хилла представляют собой осколки армии Конфедерации, и что они полностью разгромлены.

— Из каких вы частей, орлы? — спросил Ли.

— Мы техасцы! — проорали солдаты и немедленно выстроились в боевые порядки. Их было меньше тысячи, но они храбро бросились в гущу федеральных войск.

Ли был впереди, влекомый общим порывом, на сером коне по кличке Странник. Но криками «Ли назад! Ли назад!» солдаты остановили отважного генерала.

Они отправили его в тыл, где он смог спокойно встретить старость президентом колледжа имени Вашингтона, который впоследствии был назван колледжем имени Вашингтона и Ли.

Солдаты рвались вперед, подстрекаемые одной лишь животной яростью, и не заботясь более о своих человеческих тенях. Поздно думать о такой ерунде. В первые десять минут техасцы потеряли 50 процентов своего состава, но смогли сдержать федералов. Все равно, что сунуть палец в океан и попытаться его остановить — удалось, но лишь на короткое время, потому что до судебной палаты в Аппоматтоксе (3) оставался еще почти год, и палата пребывала пока в счастливой безвестности.

Когда Ли добрался до последних рядов подкрепления, он обнаружил там Восьмое Добровольческое Подразделение Тяжелых Корнеедов Биг Сура, уже докладывающих о своем прибытии. Вокруг солдат распространялся запах корней и пиявок. Восьмое Добровольческое Подразделение Тяжелых Корнеедов Биг Сура рапортовало о себе, как о части армии Северной Вирджинии.

Они сгрудились вокруг коня Ли и в изумлении на него уставились, поскольку впервые в жизни видели лошадь. Один из индейцев-диггеров протянул Страннику пиявку.

Когда я впервые услышал о Биг Суре, я не знал, что он был в составе несуществующей Конфедерации Штатов Америки — страны, чьей главной особенностью стало исчезновение; так исчезают идеи, абажуры с ламп, или блюда, когда-то любимые в тысячах домав, но совершенно сейчас забытые.

От совсем другого Ли, Ли Меллона, только и смог я узнать правду о Биг Суре. Ли Меллон — вот кому надлежит стать флагом и барабаном этой книги. Ли Меллон — побежденный генерал Конфедерации.

Прежде, чем мы двинемся дальше по дорогам этой военной истории, очень важно поговорить о зубах Ли Меллона. Они достойны упоминания. За те пять лет, что я знаком с Ли Меллоном, у него во рту побывало 175 зубов.

Виной тому его поразительная способность от них избавляться. Я бы даже назвал ее гениальностью. Говорят, что Джон Стюарт Милл (4) в пять лет читал по-гречески, а в шесть с половиной написал историю Рима.

Но поразительнее всего в зубах Ли Меллона их беспорядочные перемещения во многочисленных и разноообразных зубных протезах, которые этим несчастным приходилось называть своим домом. Я встретил его однажды на Маркет-стрит с единственным передним левым зубом во рту, а месяц спустя на Грант-авеню у него было три нижних правых и один верхний правый зуб.

Когда он только приехал из Биг Сура, у него было четыре верхних передних и два нижних левых зуба, а после двух недель жизни в Сан-Франциско он носил на верхней челюсти пластинку вообще без единого зуба — пластинка нужна была для того, чтобы не болели десны, и чтобы щеки не провалились в рот.

Я быстро научился разбираться в этих зубных перемещениях, и теперь всякий раз, когда вижу Ли Меллона, я с интересом заглядываю ему в рот и узнаю, как идут дела, работает ли он, какую книгу сейчас читает, будь то Сара Тисдэйл (5) или «Майн Кампф», и с кем спит — с блондинкой или брюнеткой.

Ли Меллон рассказывал, что однажды, уже в Новейшее Время, все зубы пробыли у него во рту в течение целого дня. Он водил в Канзасе трактор — взад-вперед по пшеничному полю, — и его новая нижняя челюсть сидела во рту немного косо, так что он ее вытащил и положил в карман рубашки. Зубы вывалились, и он проехался по ним трактором.

С неподдельной грустью Ли Меллон рассказывал мне, как, не обнаружив в кармане зубов, он проискал их целый час, а когда, наконец, нашел, то лучше бы он их не видел вообще.

Я познакомился с Ли Меллоном пять лет назад в Сан-Франциско. Была весна. Ли Меллон только что приехал автостопом из Биг Сура. По дороге его посадил в свою спортивную машину один богатый пидор. Богатый пидор предложил Ли Меллону десять долларов за акт орального насилия.

Ли Меллон сказал «хорошо», и они остановились в уединенном месте, где деревья карабкались в гору сначала поодиночке, потом превращались в лес, и уже настояшим лесом заползали на вершину.

— После вас, — сказал Ли Меллон, и они пошли в лес. Богатый пидор впереди. Ли Меллон подобрал камень и долбанул им богатого пидора по голове.

— Ой! — сказал богатый пидор и упал на землю. Ему было больно, и богатый пидор запросил пощады.

— Пошади меня! Пощади меня! Я маленький одинокий богатый пидор, я только хотел немножко развлечься. Я не сделал ничего плохого.

— А ну прекрати, — сказал Ли Меллон, — и давай сюда деньги и ключи от машины. Мне больше ничего не надо, ты понял, богатый пидор?

Богатый пидор отдал Ли Мелону 235 долларов, ключи от машины и часы.

Ли Меллон ничего не говорил богатому пидору насчет часов, но вспомнил, что скоро день его рождения, двадцать три года, так что взял часы и сунул их в карман.

Это был лучший день в жизни богатого пидора. Молодой, высокий, красивый, решительный, беззубый хич-хайкер забирает у него деньги, машину и часы.

Эту историю богатый пидор сможет рассказать всем своим друзьям. Он покажет им шишку на голове и след от часов на руке.

Богатый пидор потрогал левой рукой шишку. Она росла, как на дрожжах. Богатый пидор надеялся, что шишка не рассосется еще очень долго.

— Я ухожу, — сказал Ли Меллон. — А ты сидишь здесь до утра. Если сдвинешься хоть на дюйм, я вернусь и два раза перееду тебя машиной. Я очень крутой, и больше всего на свете люблю давить богатых пидоров.

— Я не сдвинусь с места, — сказал богатый пидор. Мудрое решение. При всей своей замечательной внешности Ли Меллон казался вполне вменяемым — Я не сдвинусь ни на дюйм, — пообещал богатый пидор.

— Какой хороший богатый пидор, — сказал Ли Меллон, бросил машину в Монтерее и сел на автобус до Сан-Франциско.

Когда я впервые встретил молодого хич-хайкера, он уже четвертый день подряд пропивал конфискованные средства. Он купил бутылку виски, и мы отправились пить в парк. В Сан-Франциско так принято.

Мы с Ли Меллоном мокли под дождем, хохотали во все горло — и немедленно подружились. Он сказал, что ищет жилье. У него еще оставались деньги богатого пидора.

Я сказал, что в доме на Ливенуорт-стрит, где я живу, прямо под моим чердаком есть свободная комната, и Ли Меллон сказал: здорово, сосед.

Ли Меллон был уверен, что богатый пидор не пойдет жаловаться в полицию.

— Богатый пидор сидит, наверное, сейчас в Биг Суре. Ничего, с голоду не помрет.

Ночь, когда я познакомился с Ли Меллоном, утекала каплями из нашего тотема — бутылки виски. Наступил рассвет, шел дождь, и мы оказались на Эмбаркадеро. Начали рассвет чайки — их серые крики, словно флаги, поднимались вместе с солнцем. Где-то плыл корабль. Норвежский корабль.

Наверное, шел к себе в Норвегию и в исполнение коммерческого договора вез шкуры 163-х трамваев. Ах, торговля: страны меняются своим добром, словно школьники на переменках. Меняют дождливое весеннее утро Осло на 163 трамвайных шкуры из Сан-Франциско.

Ли Меллон смотрел в небо. Иногда такое случается: знакомитесь с человеком, а он смотрит в небо. Он смотрел очень долго.

— Что там? — спросил я, потому что хотел стать ему другом.

— Просто чайки, — сказал он. — Посмотри вон на ту. — Он указал рукой на чайку. Но я не понял, на какую именно — их было слишком много, птиц, зовущих рассвет. Больше он ничего не говорил.

Да, можно подумать и о чайках. Мы жутко устали, были мокрыми и пьяными. Можно подумать и о чайках. Это ведь так просто… чайки: прошлое, настоящее и будущее проходит под небом, как барабанная дробь.

Мы зашли в небольшое кафе и взяли по чашке кофе. Его нам принесла самая страшная официантка в мире. Я дал ей выразительное имя Тельма. Мне нравится придумывать имена.

Меня зовут Джесси. Любые попытки описать ее внешность заранее обречены на провал, но по-своему она очень подходила этому кафе, где струйки пара поднимались над нашими чашками, словно свет.

Елена Троянская здесь была бы неуместна. «Как сюда попала Елена Троянская?» — спросил бы какой-нибудь портовый грузчик. Он бы ничего не понял. Так что Тельма вполне всех устраивала.

Ли Меллон рассказывал, что родился в Меридиане, Миссиссиппи, а вырос во Флориде, Вирджинии и Северной Каролине.

— Около Эшвила, — сказал он. — Страна Томаса Вулфа (6).

— Ага, — сказал я.

У Ли Меллона не было южного акцента.

— У тебя нет южного акцента, — сказал я.

— Правильно, Джесси. Когда я был маленький, я читал Ницше, Шопенгауэра и Канта, — сказал Ли Меллон.

Очень странный способ избавления от южного акцента. Ли Меллон, однако, считал его нормальным. Я не стал спорить, потому что никогда не пытался бороться с южным акцентом с помощью немецких философов.

— Когда мне было шестнадцать лет, я влез в Чикагский университет и жил там с двумя очень культурными первокурницами-негритянками, — сказал Ли Меллон. — Мы спали втроем на одной кровати. Это тоже помогло избавиться от южного акцента.

— Хороший трюк, — ответил я, не зная толком, что сказать.

Подошла Тельма, самая страшная официантка в мире, и спросила, не хотим ли мы чего-нибудь на завтрак. У них вкусные пирожки; бекон и яичница тоже вкусные — хватит, чтобы набить живот.

— Вам сейчас в самый раз, — сказала Тельма.

Я съел пирожки, Ли Мелон тоже съел пирожки, потом бекон, яичницу, потом опять пирожки. Он не обращал внимания на Тельму и продолжал говорить о юге.

Он рассказал, что жил на ферме около Спотсильвании, Вирджиния, и ребенком облазил все те места, где проходила битва за Уилдернесс.

— Там сражался мой замечательный прадед, — сказал он. — Он был генералом. Генералом Конфедерации и, черт побери, очень хорошим. Я вырос на историях о генерале Августасе Меллоне, КША. Он умер в 1910 году. В том же году, когда умер Марк Твен. Это был год кометы Галлея. Он был генералом. Ты слышал когда-нибудь о генерале Августасе Меллоне?

— Нет, но это здорово, — сказал я. — Генерал Конфедерации… Бог ты мой.

— Да, все Меллоны очень гордятся генералом Августасом Меллоном. Ему где-то стоит памятник, но никто не знает где. — Дядя Бенджамин искал его два года. Он объехал на грузовике весь Юг, спал в кузове. Статуя спрятана в каком-то парке под виноградной лозой. Никакого уважения к нашему замечательному предку. К нашему герою.

Тарелки перед нами были пусты, как бланки приказов к началу несуществующих сражений необъявленной войны. Я позвал самую страшную в мире официантку, но Ли Меллон сказал, что заплатит сам. Он приветливо посмотрел на Тельму.

Вполне возможно, он только сейчас ее разглядел — насколько я помню, он ни слова о ней не сказал, пока она носила нам кофе и завтрак.

— Доллар за поцелуй, — сказал Ли Меллон, когда она начала отсчитывать сдачу с десятки, некогда принадлежавшей стукнутому камнем по башке богатому пидору.

— Ладно, — ответила она, не улыбнувшись, не оскорбившись и не высказав ничего похожего на удивление. Так, словно целоваться за доллар с Ли Меллоном входило в ее обязанности.

Ли Меллон крепко поцеловал ее. Ни он, ни она не стали ломаться или прятаться за улыбку. Он ничем не выдал, что это была шутка. Мы вышли на улицу. Мы не стали обсуждать этот случай, и он, можно сказать, остался за дверью.

Пока мы шли по Эмбаркадеро, солнце превратилось в воспоминание, а небо опять вызвало из памяти дождь, Ли Меллон сказал:

— Я знаю место, гда можно за полтора доллара достать четыре фунта муската.

Туда мы и отправились. Это был старый итальянский магазинчик на Пауэр-стрит, и он только что открылся. У стены стоял ряд винных бочек. Середина магазина тонула в темноте. Казалось, что темнота исходит от самих бочек, пахнущих кьянти, зинфанделем и бургундским.

— Полгаллона муската, — сказал Ли Меллон.

Старик, хозяйничавший в магазине, достал с задней полки вино. Он вытер с бутылки воображаемую пыль. Он был похож на водопроводчика, который продает вино.

Мы взяли бутылку и пошли к парку Ины Кульбрит, что на Валлехо-стрит. Ина Кульбрит была поэтессой, современницей Марка Твена, Бретта Гарта (7) и великого сан-францисского ренессанса 1860-х годов.

Потом Ина Кульбрит работала библиотекарем в Окленде и через тридцать два года вложила первую в жизни книгу в руки юному Джеку Лондону. Она родилась в 1841-м и умерла в 1928-м году: «Любимейшая, увенчанная лаврами поэтесса Калифорнии» (8) и еще та самая женщина, муж которой в 1861-м году стрелял в нее из пистолета. Он промахнулся.

— За Генерала Августаса Меллона — льва на поле боя и воплощение южного рыцарства! — сказал Ли Меллон, разливая по кружкам четыре фунта муската.

Четыре фунта муската мы выпили, сидя в парке Ины Кульбрит, глядя на Валлехо-стрит, сан-францисскую бухту, и как солнце поднимается над всем этим и еще над баржей, нагруженной железнодорожными вагонами и направляющейся в сторону округа Марин.

— Какой был боец, — сказал Ли Меллон, высосав из кружки последнюю, приставшую ко дну, унцию муската.

Я никогда особенно не интересовался гражданской войной, но сейчас, заразившись энтузиазмом нового приятеля, сказал:

— Я знаю книжку, в которой перечислены все генералы Конфедерации. Все 425, - сказал я. — Она есть в библиотеке. Можно узнать, чем прославился во время войны генерал Августас Меллон.

— Грандиозная идея, Джесси. — сказал Ли Меллон. — Это мой самый знаменитый прадед. Я хочу знать о нем все. На поле боя он был львом. Генерал Августас Меллон! Быстрее, я хочу знать о его подвигах на войне между штатами! Ура! Ура! Ура! УРА!

Не забывайте о двух фунтах муската на нос по двадцать процентов алкоголя в каждом — итого сорок. И мы еще шатались после ночного виски. Таким образом, два фунта муската умножались, возводились в квадрат и выводились на чистую воду. Можно посчитать на компьютере.

Когда мы ввалились в библиотеку и разыскали на полке том под названием «Генералы в сером» Эзры Дж. Уорнера, библиотекарша с интересом на нас посмотрела. Биографии всех 425-ти генералов были расположены по алфавиту и мы легко нашли то место, где должен был находиться генерал Августас Меллон. Библиотекарша раздумывала, не вызвать ли ей полицию.

На левом фланге мы нашли Генерала Самюэля Белла Макси, история его была такой: Самюэл Белл Макси родился в Томпкинсвилле, Кентукки, 30 марта 1825 года. В 1846 году он закончил академию Вест-Пойнт и за проявленную доблесть во время войны с Мексикой был представлен ко внеочередному воинскому званию. В 1849 году оставил службу, чтобы изучать право. В 1857 году вместе с отцом, тоже юристом, переезжает в Техас, где они занимаются совместной практикой, пока не начинается Гражданская война. Отказавшись от должности в сенате штата Техас, молодой Макси собирает 9-й Техасский пехотный полк и в звании полковника присоединяется к силам генерала Альберта Сиднея Джонсона в Кентукки. 4 марта 1862 года получает звание бригадного генерала. Он служил в восточной части Теннесси, в порту Хадсон, участвовал в Виксбургской кампании под началом генерала Дж. Э. Джонсона. В декабре 1863 года Макси был назначен управляющим индейскими территориями: в его обязанности входила организация эффективного перемещения войск по территориям; в этом качестве он участвовал в кампании на Красной реке, и в апреле 1864 года приказом генерала Кирби Смита ему было присвоено звание генерал-майора. Впоследствии, однако, Президент отказался утвердить его в этом звании. После войны генерал Макси вновь вернулся к юридической практике в Париже, Техас, и в 1873 году отклонил предложение стать членом Верховного Суда штата. Два года спустя он был избран в Сенат Соединенных Штатов, где прослужил два срока, с переизбранием в 1887 году. Он умер в Эврика-Спрингс, Арканзас, 16 августа 1887 года и похоронен в Париже, Техас.

На правом фланге мы нашли Генерала Хью Уидона Мерсера, история его была такой: Хью Уидон Мерсер, внук революционного генерала Хью Мерсера, родился в «Караульной Будке» — Фредериксбург, Вирджиния, 27 ноября 1808 года. В 1828 году третим в классе окончил академию Вест- Пойнт и был направлен на службу в Саванну, Джоржия, где женился на девушке из семьи местных жителей. 30 апреля 1835 года он оставляет службу и остается жить в Саванне. С 1841 года и до начала Гражданской войны служит кассиром в банке Плантер. Сразу после сессии в Джоржии Мерсер в звании полковника 1-й Добровольческой Армии Джоржии поступает на службу Конфедерации. 29 октября 1861 года был произведен в бригадные генералы. С бригадой, состоявшей из трех полков штата Джорджия, генерал Мерсер большую часть войны провел в Саванне, но он и его бригада принимали участие в Атлантской кампании 1864 года — сначала в составе дивизии У. Х. Т. Уокера, а затем Клебурна. Из-за слабого здоровья после битвы при Джонсборо он был отправлен в Саванну сопровождать генерала Харди, после чего не видел больше для себя поля деятельности. Дав обещание не участвовать в военных действиях, генерал Мерсер 13 мая 1865 года возвращается к службе в банке Саванны в Мэйконе, Джорджия, и год работает там. В 1869 году переезжает в Балтимор, где в течение трех лет занимается торговлей. Здоровье его ухудшается, и последние пять лет своей жизни он проводит в Баден-Бадене, Германия. Он умер там же 9 июня 1877 года. Останки были перевезены в Саванну и захоронены на кладбище Бонавенте.

В центре, между флангами, генерала Августаса Меллона не было. Очевидно, ночью ему пришлось отступить. Ли Меллон был разбит. Библиотекарша, не отрываясь, смотрела на нас. На глазах у нее выросли очки.

— Не может быть, — говорил Ли Меллон. — Этого просто не может быть.

— Может, он был полковником, — сказал я. — У южан было много полковников. Полковник — тоже хорошо. Ну, южный полковник и все такое. Полковник, как там его, жареных цыплят (9). — Я пытался его успокоить. Ничего в этом страшного нет — потерять генерала и найти вместо него полковника.

Даже майора или лейтенанта. Разумеется, я ничего не сказал ему о майоре и лейтенанте. А то бы он заплакал. Библиотекарша смотрела на нас.

— Он сражался в битве за Уилдернесс. Он был великий человек, — сказал Ли Меллон. — Он одним ударом снес голову капитану янки.

— Это недоразумение, — сказал я. — Они его просто пропустили. Произошла ошибка. Сгорели какие-нибудь бумаги или что-нибудь в этом роде. Тогда было много путаницы. Наверное, так и вышло.

— Именно. — сказал Ли Меллон. — Я знаю, что в моей семье был генерал Конфедерации. Не могло не быть генерала Меллона, сражавшегося за свою страну… за прекрасный Юг.

— Именно, — сказал я.

Библиотекарша потянулась к телефону.

— Пойдем, — сказал я.

— Сейчас, — сказал Ли Меллон. — Ты веришь, что в моей семье был генерал Конфедерации? Поклянись, что веришь. В моей семье был генерал Конфедерации!

— Клянусь, — сказал я.

Я читал у библиотекарши по губам. Она говорила: «Алло, полиция? Тут у нас водевиль.»

Мы выскочили из библиотеки и побежали по городу, прячась среди улиц и домов Сан-Франциско.

— Поклянись, что до конца своих дней ты будешь верить, что Меллон был генералом Конфедерации. Это правда. Чертова книжка лжет! В моей семье был генерал Конфедерации!

— Клянусь, — сказал я; и эту клятву я сдержал.

Старый дом, куда я поселил Ли Меллона, был вполне пристойной резиденцией для Генерала Конфедерации из Биг Сура — генерала, который только что с успехом провел небольшое сражение в кустах у тихоокеанского побережья.

Дом принадлежал обаятельному дантисту-китайцу, но в прихожей часто шел дождь. Дождь проникал внутрь сквозь разбитые окна на крыше, затапливал прихожую и коробил паркет.

Появляясь в доме, дантист первым делом надевал поверх костюма фартук с нагрудником. Он держал его в каморке, которую мы называли «инструментарием», хотя в ней не было никаких инструментов, кроме висевшего на крюке фартука.

Дантист-китаец надевал фартук для того, чтобы собрать плату. Это был его мундир. Наверное, в другие времена он был солдатом.

Мы показывали ему дыры в крыше, из которых шел дождь, лужи и длинные подтеки по всей прихожей и кухне, но в ответ на это он отказывался совершать какие бы то ни было телодвижения.

— Поди ж ты, — философски говорил он, после чего спокойно направлялся в «инструментарий», снимал фартук и вешал его на крюк.

В конце концов, это был его дом. Чтобы купить этот дом, дантисту-кииайцу пришлось выдернуть тысячи зубов. Очевидно, ему нравились лужи, а мы не возражали против низкой платы.

Это было несколько лет назад — до то, как Ли Меллон устроил себе в Сан-Франциско штаб-квартиру, в старом доме уже обитала очень интересная группа поселенцев. Я жил на чердаке в одиночестве.

Комнату прямо под чердаком занимал бывший учитель музыки шестидесяти одного года от роду. Он был испанец, и вокруг него, словно флюгер вокруг железного прута, вращались традиции и устои Старого Мира.

Он был кем-то вроде управляющего. Он взял на себя ответственность так, как кто-нибудь другой подобрал бы на улице мокнущий под дождем пиджак, решив, что он вполне подходящего размера, и если его высушить, пиджак будет смотреться вполне по моде.

На следующий день после того, как я поселился на чердаке, старик явился ко мне и сказал, что сходит с ума от шума. Он сказал, чтобы я немедленно собирал вещи и проваливал. Он сказал, что когда сдавал мне чердак, то понятия не имел, что у меня окажутся такие тяжелые ноги. Он посмотрел на мои ноги и сказал:

— Они слишком тяжелые. Им здесь не место.

Когда я снимал у старого пердуна чердак, я сам об этом не подозревал. Чердак, по всей видимости, пустовал уже несколько лет. Все эти годы там стояла тишина, и старик, наверное, думал, что над ним находится пасторальный луг, где ветерок нежно обдувает головки полевых цветов, у ручья растут деревья и порхают птички.

Пришлось подкупить его слух фонограммой Моцарта — что-то с пастушьим рожком — и это подействовало.

— Я люблю Моцарта, — сказал он, мгновенно облегчив мне жизнь.

Он улыбался под музыку, а я чувствовал, как мои ноги становятся все легче и легче. Я тоже улыбался. Я теперь весил чуть больше семнадцати фунтов и танцевал, словно гигантский одуванчик у него на лугу.

Через неделю после Моцарта старик отправился в Испанию в отпуск. Он сказал, что уезжает всего на три месяца, но мои ноги не должны прекращать свое движение к тишине. Он сказал, что у него есть способ все узнать, и что физическое отсутствие тому не помеха. Это прозвучало весьма загадочно.

Но отпуск оказался дольше, чем он планировал, потому что, возвращаясь в Нью-Йорк, он умер. Он умер на площадке трапа, в двух шагах от Америки. Он не смог до нее добраться. Смогла шляпа. Она слетела с его головы, покатилась по трапу и плюхнулась в Америку.

Ли Меллон жил на Ливенуорт-стрит уже почти две недели, когда однажды утром я проснулся и посмотрел вокруг. Пасторальный луг исчезал на глазах. Трава пожухла. Ручей пересох. Цветы завяли. Деревья упали. И с тех пор, как умер старик, не стало больше ни птиц, ни зверей. Все исчезли.

Я решил спуститься вниз и разбудить Ли Меллона. Встал с кровати и оделся. Спустился по лестнице и постучал в дверь. Подумал, что неплохо бы выпить кофе.

— Заходи, — сказал Ли Меллон.

Я открыл дверь и обнаружил в койке у Ли Меллона девчонку. Их ноги сплетались на одном конце кровати. Головы прижимались друг к другу на противоположном. Я сперва подумал, что они трахаются, но потом разглядел, что нет. Но ошибся я ненамного. В комнате пахло, как в раздевалке купидонов.

Некоторое время я постоял просто так, потом закрыл дверь.

— Это Сюзан, — сказал Ли Меллон. — А это мой кореш.

— Привет, — сказала она.

Комната отливала желтым цветом, потому что шторы были опущены, а за окном светило яркое солнце. В тщательно выверенном беспорядке по комнате были разбросаны вещи: книги, одежда, бутылки. Они расстелились картой предстоящего большого сражения.

Пару минут мы поговорили. Потом решили спуститься на общую кухню и позавтракать.

Я подождал в коридоре, пока они оденутся, и все вместе мы двинулись вниз. Девчонка теперь была спрятана под блузкой. Ли Меллон поленился завязать шнурки на ботинках. И пока он спускался по лестнице, они тащились за ним, как дождевые черви.

Девчонка приготовила завтрак. Забавно, но я хорошо помню, что мы в тот день ели — омлет с зеленым луком и плавленым сыром. Еще она пожарила тосты из ржаного хлеба и сварила крепкий кофе. Девчонка была очень молодая и веселая. У нее была симпатичная мордашка, фигурка тоже ничего, но толстоватая. Пышка — вот точное слово, но пухлость ее была детской.

Она с воодушевлением болтала о книжке Джона Стейнбека «И проиграли бой».

— Несчастные сборщики фруктов, — сказала она. Ли Меллон согласился. После завтрака они пошли наверх обсуждать свое будущее.

Я отправился в киношку на Маркет-стрит с намерением посмотреть три фильма подряд. Есть у меня такая дурная привычка. Время от времени возникает желание взъерошить свои чувства зрелицем больших плоских людей, которые копошатся в огромном куске света, словно глисты в кишках у торнадо.

Я попадал в компанию моряков, которым не с кем спать, стариков, превращающих кинозалы в веранды, ленивых мечтателей и несчастных больных, которые получали здесь амбулаторное лечение, заключавшееся в демонстрации пары лузитанских грудных желез, целуемых двойным рядом полуприкрытых титанических зубов.

Я обнаружил в кинотеатре три вполне приятных на вкус картины — ужастик помогитеубивают, вестерн трахтарарахбабах и дешевую мелодраму ахкакятебялюблю; мужик рядом со мной все время пялился в потолок.

Девчонка прожила с Ли Меллоном три дня. Ей было шестнадцать лет, и она приехала из Лос-Анжелеса. Она была еврейка, ее отец торговал в Лос-Анжелесе бытовыми приборами и был известен на бульваре Сепульведа как король холодильников.

Он появился вечером третьего дня. Оказывается, девчонка сбежала из дома, а, потратив все деньги, позвонила папочке и сообщила, что живет с одним человеком, что им нужны деньги, и что не может ли папочка выслать их ей по такому-то адресу.

Перед тем, как увезти девчонку домой, отец мило побеседовал с Ли Меллоном. Он сказал, что не хочет, чтобы у кого-то были неприятности, и взял с Ли Меллона обещание никогда с нею не видеться. Дал Ли Меллону двадцать долларов, и тот сказал спасибо.

Король холодильников сказал, что если бы захотел, то зажарил бы Ли Меллона на костре, но он не любит скандалов.

— Держись от нее подальше, и все будет в порядке.

— Хорошо, — сказал Ли Меллон. — Я вас понял.

— Мне не нужны проблемы, но и тебе не нужны проблемы. Так что давай оставим все, как есть, — сказал отец девчонки.

— Ага, — сказал Ли Меллон.

Король холодильников увез дочку в Лос-Анжелес. Смешное приключение, несмотря на то, что отец закатил ей в машине оплеуху и назвал блядью.

Через некоторое время Ли Меллону стало нечем платить за комнату, он уехал из дома, и держал теперь осаду в Окленде. Изнурительная осада продолжалась несколько месяцев и была отмечена лишь одним наступательным маневром — дерзкой кавалерийской атакой на компанию «Газ и Электричество Тихоокеанского Побережья».

Ли Меллон жил в пустом доме своего друга, который в то время пребывал в звании чемпиона по пинг-понгу класса С психиатрической больницы Северной Калифорнии. Классификация А, В и С устанавливалась в зависимости от числа сеансов шоковой терапии, назначенных пациенту. Газ и электричество отключили в 1937 году, когда мать друга упекли за то, что она держала в доме кур.

Естественно, у Ли Меллона не было денег, чтобы включить все это обратно, поэтому он прорыл туннель к магистральному газопроводу и подключился к нему сам. Теперь он мог готовить еду и обогревать дом, но у него не хватило энергии довести дело до конца. В результате всякий раз, когда он поворачивал свой кое-как приляпанный импровизированный вентиль и подносил к газу спичку, вспыхивало шестифутовое голубое пламя.

Он нашел где-то старую керосиновую лампу, и она давала ему свет. У него была карточка в оклендскую публичную библиотеку, и она давала ему пищу для ума. Он читал русских, как это было заведено тогда у серьезного народа — понизив голос, сообщать: «Я читаю русских».

Провианта у него было немного, поскольку не было денег. Ли Меллон не хотел искать работу. Но без работы выдерживать осаду в Окленде было очень тяжело. Почти все время он ходил голодный, но не сдавал отвоеванных у ГЭТП позиций. За пропитание приходилось бороться: попрошайничать на улицах, болтаться у задних дверей ресторанов и подбирать на тротуаре монеты.

За время осады он отвык от выпивки и перестал интересоваться женщинами. Однажды он сказал:

— Я не трахался уже пять месяцев. — Он сказал это, просто констатируя факт — так, словно говорил о погоде.

— Как вы думаете, пойдет дождь?

— Да нет, с чего бы?

Как-то утром на Ливенуорт-стрит появилась Сюзан:

— Мне нужно видеть Ли Меллона. Это очень важно.

Я понимал, насколько это важно. По ней было видно, насколько это важно. У нее на талии скопились все ее месяцы.

— Я не знаю, где он живет, — врал я. — Он уехал, ничего не сказал и не оставил адреса, — врал я. — Я сам беспокоюсь, — врал я.

— И ты не видел его в городе?

— Нет, — врал я. — Он как будто испарился, — врал я.

Не мог же я ей сказать, что он живет в Окленде в ужасной нищете. Что единственным его удобством является туннель, прорытый к магистральному газопроводу, и что в данный момент он, скорее всего, наслаждается сомнительным плодом своего труда — шестифутовым газовым пламенем. И что он выжег себе все брови.

— Он как будто испарился, — врал я. — Его все ищут, — врал я.

— Ладно, если ты его вдруг увидишь, скажи, что я его ищу. Это очень важно. Я остановилась в отеле «Сан-Джеронимо» на Коламбус-авеню, комната 34.

Она написала адрес на листке бумаги и протянула мне. Я сунул его в карман. Она внимательно наблюдала, как я сую его в карман. Даже когда я вытащил руку из кармана, она продолжала смотреть на бумажку, хотя бумажка была теперь у меня в кармане рядом с расческой и мятой конфетной оберткой. Готов спорить, она видела, от какой конфеты была та обертка.

Я встретил Ли Меллона на следующий день. Он появился в городе. Он потратил девять часов, добираясь автостопом от Окленда до Сан-Франциско. Вид у него был помятый.

Я рассказал ему о Сюзан и о том, как ей важно с ним встретиться. Я сказал, что, похоже, она беременна. Так мне показалось.

— Бывает, — сказал Ли Меллон без всяких эмоций. — А что я могу сделать. Я хочу жрать. Есть у тебя что-нибудь поесть? Сэндвич, яйцо, макароны, что угодно?

Ли Меллон никогда больше при мне не вспоминал о Сюзан, я, естественно, тоже. Еще несколько месяцев он оставался в Окленде.

Однажды он попробовал заложить стыренный у кого-то утюг. Целый день он бродил от одного ломбарда к другому. Утюг никому не был нужен. Ли Меллон с грустью смотрел, как утюг медленно превращается в одноногого заплесневелого альбатроса. Он оставил его на скамейке около автобусной остановки. Утюг был завернут в газету и походил на простой мусор.

Крушение иллюзий и невозможность сдать утюг в ломбард положили конец оклендской осаде. На следующий день он свернул свой лагерь и отправился маршем в Биг Сур.

Девчонка так и жила в отеле «Сан-Джеронимо». Она очень переживала, и от переживаний росла все больше и больше, как помесь гриба с зобом.

Всякий раз, когда мы встречались, она взволнованно спрашивала, не видал ли я Ли Меллона, и я всегда врал, что нет. Все вокруг удивляются его исчезновению. А что еще я мог сказать? Бедная девочка. Так я и врал, затаив дыхание… нет.

Я врал опять нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет опять нет. И опять нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет никакого Ли Меллона. Он просто-напросто испарился с поверхности земли.

Отец, король холодильников с бульвара Сепульведа, от нее отказался. Сначала он предложил ей сделать аборт в Тихуане (12), в одной из этих клиник с шикарными офисами и сверкающими, как станция «Шеврон», операционными. Она сказала нет, она хочет ребенка. Тогда отец сказал, чтобы она проваливала, и что он будет платить ей раз в месяц стипендию, только чтобы она никогда больше не показывалась в Лос-Анжелесе. Когда родился ребенок, она отдала его на усыновление.

К семнадцати годам она превратилась в главную достопримечательность Норт-Бич. Она быстро растолстела — больше, чем на сто фунтов. Она была теперь огромной, нелепой и копила свой жир слоями, как геологическую породу.

Она решила, что она художник, и, поскольку была сообразительной девушкой, быстро поняла, что гораздо легче говорить о картинах, чем их писать. Она ходила по барам и рассуждала о гениальных художниках, типа Ван-Гога. Однажды она говорила еще о каком-то художнике, но я забыл, как его звали.

Еще она стала курить сигары и превратилась в убежденную германофобку. Она курила сигары и говорила о том, что всех немецких мужчин надо медленно кастрировать, детей закопать в снег, а женщин сослать к чертовой матери на соляные рудники, чтобы они вымывали там соль слезами.

Несколько раз, уже после родов, она подходила ко мне на улицах — подковыливала ко мне, так будет точнее, — и спрашивала, не встречал ли я Ли Меллона. Я всегда говорил нет, и постепенно это стало нашей игрой, потому что к тому времени она уже сама нашла Ли Меллона, разобралась, что к чему, и он ей нафиг был не нужен — но она все равно спрашивала:

— Ты видел Ли Меллона? — теперь врала она, а не я. Мы поменялись ролями.

— Нет, не видел, — говорил я чистую правду.

Несколько лет подряд она рожала. Она превратилась в натуральную фабрику младенцев. Любители поваляться с жирной телкой находились всегда. Родив, она тут же отдавала детей на усыновление. Неплохой способ убить время, но постепенно ей все это надоедало.

Сейчас ей, кажется, двадцать один год, и ее популярность на Норт-Бич, конечно же, прошла. Она перестала ходить по барам, рассуждать о гениальных художниках и этих ужасных немцах. Она даже бросила курить сигары. Теперь она все время торчит в кино.

Каждый день она приволакивает свои уютные слои жира в кинотеатр, никогда не забывая захватить четыре или пять фунтов еды на случай, если вдруг по какому-то капризу погоды в кинотеатре пойдет снег, и зал станет ледяным и жестким, как Антарктида.

Как-то она появилась из-за угла, когда я разговаривал на улице с Ли Меллоном.

— Ты не видел Ли Меллона? — врала она, улыбаясь во весь рот.

— Нет, — говорил я чистую правду.

Ли Меллон не высказал к нашей игре никакого интереса. Он сказал:

— Зеленый свет. — Мы шли через дорогу, на нем был серый мундир, и по щиколотке стучала сабля.

Обед этим вечером был так себе. А каким он мог быть, если мы докатились до пищи, от которой отворачивались даже коты. Ни на что другое у нас не было ни денег, ни перспективы их добыть. Но мы держались.

Четыре или пять дней мы ждали, когда кто-нибудь появится и принесет поесть: бродяги, друзья — неважно. Но странная неодолимая сила, затаскивавшая людей в Биг Сур, в эти дни отдыхала.

Щелкнул выключатель, и свет Биг Сура погас. Печально. Хилое движение по Первой трассе никуда, конечно, не делось, но у нас никто не останавливался. Их или тормозило раньше, или проносило мимо.

Я знал, что умру, если съем еще хоть одного моллюска. Если моллюск вдруг случайно окажется у меня во рту, моя душа выдавится из тела, как зубная паста из тюбика, и размажется по вселенной.

Утром у нас еще была слабая надежда, но она быстро растаяла. И тогда Ли Меллон отправился на охоту — на плато, где стоял старый дом. Нельзя сказать, чтобы он был плохим стрелком — нет, он просто слишком увлекался. К старому дому иногда слетались голуби, а у родника, где несколько лет назад умер старик, попадались куропатки. Ли Меллон взял с собой последние пять патронов 22-го калибра. Я принялся убеждать его, что хватит трех. Дискуссия на эту тему оказалась короткой.

— Оставь две штуки, — сказал я.

— Я хочу жрать, — сказал он.

— Войдешь в раж и все расстреляешь, — сказал я.

— Я буду есть сегодня куропатку, — сказал Ли Меллон, — голубя, зайца, оленя или свиную отбивную. Я хочу жрать.

Патроны для 30:30 кончились две недели назад, и с тех пор каждый вечер к нам с гор спускались олени. Иногда их было двадцать или тридцать штук: жирных и наглых, но для винчестера у нас не осталось ни одного патрона.

Ли Меллону так и не удалось приблизиться к ним настолько, чтобы можно было стрелять из 22-го калибра. Однажды он попал оленихе в задницу, но та прыгнула в кусты сирени и убежала.

Так или иначе, я пытался уговорить его сохранить на всякий случай два 22-х патрона.

— Вдруг олень забредет завтра прямо в огород, — сказал я. Ли Меллона это не трогало. С таким же успехом я мог говорить о поэзии Сафо.

Он двинулся к плато. Вверх вела узкая пыльная дорожка. Ли Меллон поднимался по ней, становясь все меньше и меньше, и вместе с ним пять наших 22-х патронов тоже становились все меньше и меньше. Теперь они виделись мне размером с недокормленных амеб. Дорожка свернула в секвойи, Ли Меллон исчез, и вместе с ним все патроны, которые были у нас на этом свете.

Не найдя себе лучшего занятия, да и вообще не найдя занятия, я сел на камень у обочины дороги и стал ждать Ли Меллона. У меня была книга — что-то про душу. Книга утверждала, что если я еще не умер, если я читаю эту книгу, и в пальцах у меня достаточно жизни, чтобы переворачивать страницы, то все будет хорошо. Я решил, что это фантастический роман.

Мимо проехали две машины. В одной сидели молодые ребята. Девчонка была симпатичная. Я представил, как они уезжают из Монтерея на целый день, а перед этим долго завтракают на автовокзале «грейхаундов». Смысла в этом было немного.

Зачем им понадобилось завтракать именно на автовокзале «грейхаундов»? Чем больше я об этом думал, тем меньше это казалось мне правдоподобным. В Монтерее куча других забегаловок. В некоторых даже лучше кормят. То что я однажды завтракал в Монтерее на автовокзале «грейхаундов», еще не значит, что все должны есть именно там.

Вторая машина оказалась «роллс-ройсом» с шофером и пожилой женщиной на заднем сиденье. Женщину насквозь пропитали меха и бриллианты, словно случайный весенний дождь вместо воды вылил на нее все это добро. Так ей повезло.

Она слегка удивилась, увидев, как я, словно суслик, сижу на камне. Потом что-то сказала шоферу, и стекло его дверцы плавно и без усилий поползло вниз.

— Сколько отсюда до Лос-Анжелеса? — спросил шофер. У него был превосходный голос.

Затем стекло ее дверцы плавно и без усилий поползло вниз, словно шея прозрачного лебедя.

— Мы опаздываем на несколько часов, — сказала она. — Но я так мечтала взглянуть на Биг Сур. Далеко ли отсюда до Лос-Анжелеса, молодой человек?

— Дорога петляет, — сказал я. — Миль двести. Придется ехать медленно, пока не доберетесь до Сан-Луис-Обиспо. Надо было сворачивать на 99-ю или на 101-ю, если торопитесь.

— Уже поздно, — сказала она. — Я им просто объясню, что так вышло. Поймут. У вас есть телефон?

— Нет, к сожалению, — сказал я. — Здесь нет даже электричества.

— Ну что ж, — сказала она, — Пусть немножко поволнуются за свою бабушку, это полезно. Десять лет они держали меня за мебель. Теперь будет повод вспомнить. Жаль, что я не сделала этого раньше.

Мне понравилось, как она произнесла слово «бабушка», потому что меньше всего на свете она походила на чью-то бабушку.

Затем она очень любезно сказала «спасибо», стекло плавно и без усилий поползло вверх, и лебеди продолжили свое движение на юг. Женщина помахала на прощанье рукой, и машина скрылась за поворотом, став чуть-чуть ближе к тем, кто дожидался ее в Лос-Анжелесе — тем, кто с каждой утекающей минутой нервничал все больше и больше. Им пойдет на пользу, если они немного за нее поволнуются.

Ну где же она? Где? Может позвонить в полицию? Нет, подождем еще пять минут.

Через пять минут раздался далекий хлопок 22-го калибра, затем второй и третий. Самое безнадежное — эти повторяющиеся выстрелы, снова, и снова, а потом тишина.

Через некоторое время Ли Меллон спустился с горы. Он шел по пыльной дорожке, потом пересек шоссе. Пистолет он нес небрежно — так, будто от него теперь было не больше пользы, чем от простой палки.

— Ну? — спросил я.

И вот был вечер, и Ли Меллон стоял рядом со мной на узкой балке.

— Скоро стемнеет, — сказал он. Он смотрел на пруд. Пруд казался зеленым и безобидным. — Был бы динамит, — сказал Ли Меллон. Потом он пошел в огород и сорвал там несколько листьев салата. Когда он возвращался, в глазах его была тоска. — Я видел в огороде кролика, — сказал он.

Собрав все свое самообладание, я прогнал слово «Алиса» сперва с языка, а потом и из головы. Мне очень хотелось сказать: «Чего же ты, Алиса, так испугалась?», но вместо этого я заставил себя смириться с тем, что от пяти наших патронов остались только воспоминания.

Ужин этим вечером был так себе. Немного зелени и банка скумбрии. Человек (15), хозяин земли, где мы жили, принес эту скумбрию для котов, которых полно в округе — но коты не стали ее есть. Рыба была мерзкой настолько, что они предпочли остаться голодными. Что и сделали.

Скумбрия способна разорвать организм на части. Стоит ей попасть в живот, как в нем поднимаются гул, верещание и хлопки. Желудок закручивается вокруг собственной горизонтальной оси, издавая звуки, которые пронеслись бы по дому с привидениями вслед за подземным толчком.

После чего происходит громкий пердеж и отрыжка. Через все доступные отверстия скумбрия рвется наружу.

После подобного ужина список тем для разговора резко сужается. Я не представляю, как можно после поедания скумбрии говорить о поэзии, эстетике и мире во всем мире.

И чтобы уж окончательно превратить наш обед в гастрономическую Хиросиму, мы съели на десерт по куску хлеба от Ли Меллона. Хлеб Ли Меллона точно соответствовал описаниям сухарей, которыми кормили солдат Гражданской войны. В этом, разумеется, не было ничего неожиданного.

Я уже научился вставать по стойке смирно и салютовать глазами невидимому флагу — флагу того, кто соглашается заниматься стряпней, — когда раз в два-три дня Ли Меллон провозглашал:

— Кажется, пришло время печь хлеб.

Это потребовало времени и усилий, но я добился своего, и могу теперь его есть: твердый, как камень, в дюйм толщиной, безвкусный, похожий на Бетти Крокер (16), отправляющуюся в ад, или на тысячу солдат, марширующих по дорогам Вирджинии — миля за милей по диким просторам.

Сразу после ужина я решил, что не буду слушать кваканье лягушек, уже собравшихся перед закатом в пруду, а, забрав пердеж и отрыжку, посижу в одиночестве у себя в будке и почитаю Экклезиаста.

— А я посижу здесь и почитаю лягушек, — перднул Ли Меллон.

— Что ты сказал, Ли? Я не слышу. Эти лягушки. Говори громче, — перднул я.

Ли Меллон встал, бросил в пруд здоровенный камень и проорал:

— Кэмпбельский суп!

Лягушки умолкли. Камня и крика им хватало на несколько секунд, после чего все начиналось снова. Ли Меллон держал в будке целую груду камней. Лягушки начинались с одного квака, за первым следовал второй — и так до тех пор, пока к хору не присоединялась 7452-ая лягушка.

Самое смешное, что, посылая в пруд метательный снаряд, Ли Меллон должен был кричать именно «Кэмпбельский суп!». Чтобы понять, какой именно крик в комплекте с прицельным камнеметанием, лучше всего действует на лягушек, Ли Меллон экспериментировал сначала с известными ему ругательствами, потом с бессмысленными наборами звуков.

Он оказался хорошим исследователем, и методом проб и ошибок выяснил, что самый сильный страх нагоняет на лягушек фраза «Кэмпбельский суп!». Так что теперь вместо того, чтобы выкрикивать скучную бессмыслицу, он орал на весь Биг Сур «Кэмпбельский суп!»

— Так что ты хотел сказать? — пернул я.

— Я посижу здесь и почитаю лягушек. Ты что — не любишь лягушек? — перднул Ли Меллон. — Именно это я и хотел сказать. Где твой патриотизм? Между прочим, на американском флаге тоже есть лягушка. (17)

— Я пойду к себе в будку, — перднул я, — читать Экклезиаста.

— В последнее время ты слишком часто читаешь Экклезиаста, — перднул Ли Меллон. — Насколько я помню, там читать-то особенно нечего. Последи за собой, сынок.

— Всему свое время, — сказал я.

— Нет, динамит для этих лягушек слишком хорош, — сказал Ли Меллон. — Надо придумать что-нибудь поинтереснее. Динамит слишком быстро действует. У меня появилась идея.

Я шел к себе будку. По пути слушал, как где-то внизу бьет по камням океан. Я прошел через огород. Чтобы его не клевали птицы, огород накрыли рыболовной сетью.

И, как обычно, я налетел на мотоцикл, разложенный вокруг моей постели. Мотоцикл был любимым животным Ли Меллона. Он лежал на полу в количестве сорока пяти частей.

Не реже двух раз в неделю Ли Меллон говорил:

— Надо собрать мотоцикл. Он стоит четыреста долларов. — Он никогда не забывал добавить, что мотоцикл стоит четыреста долларов, но за этими разговорами ничего не следовало.

Я зажег лампу и спрятался за стеклянными стенами будки. Мое жилище было меблировано так же, как и все остальные будки. У меня не было стола, стульев и кровати.

Я спал на полу в спальном мешке, а два камня служили мне тумбочками. Лампа стояла на мотоциклетном двигателе, и это было удобно, потому что я мог направлять свет так, как мне нужно.

В будке имелась грубо сколоченная дровяная печка — произведение Ли Меллона; холодными ночами она давала кое-какое тепло, но стоило прозевать момент, когда ей требовалась новая порция дров, и будка вновь погружалась в холод.

И, конечно, именно здесь я читал ночами Экклезиаста — по очень старой Библии с тяжелыми толстыми страницами. Сначала я каждую ночь читал его целиком, потом стал каждую ночь начинать сначала, затем по одному версе за ночь, теперь же меня интересовали знаки препинания.

Фактически, я их считал — каждую ночь по одной главе. Я завел себе специальный блокнот и заносил их туда аккуратными колонками. Блокнот назывался «Пунктуация в Экклезиасте». Мне нравилось это имя. Напоминало конспект по инженерному делу.

Перед тем, как строить корабль, всегда считают, сколько понадобится заклепок и каких размеров. Мне было интересно, какие заклепки скрепляют Экклезиаст — прекрасный сумрачный корабль, плывущий по нашим водам.

В конце концов, мои колонки расположились следующим образом: первая глава Экклезиаста содержит 57 знаков препинания — из них 22 запятые, 8 точек с запятыми, 8 двоеточий, 2 вопросительных знака и 17 тире.

Вторая глава Экклезиаста содержит 103 знака препинания — из них 45 запятых, 12 точек с запятыми, 15 двоеточий, 6 вопросительных знаков и 25 тире.

Третья глава Экклезиаста содержит 77 знаков препинания — из них 33 запятых, 21 точка с запятой, 8 двоеточий, 3 вопросительных знака и 12 тире.

Четвертая глава Экклезиаста содержит 58 знаков препинания — из них 25 запятых, 9 точек с запятыми, 2 вопросительных знака и 17 тире.

Пятая глава Экклезиаста содержит 67 знаков препинания — из них 25 запятых, 7 точек с запятыми, 15 двоеточий, 3 вопросительных знака и 17 тире.

Примерно в двенадцать или в час ночи — можно было только догадываться, поскольку часов в Биг Суре не существовало — я услышал сквозь сон какой-то шум. Он доносился от старого грузовика, оставленного неподалеку от дороги. Через некоторое время шум возобновился, и я понял, что слышу человеческие голоса, но очень неразборчивые и странные — и наконец раздался крик:

— Пожалуйста, ради Бога, не убивайте!

Я вылез из спальника и быстро натянул штаны. Не разбираясь, что там, черт подери, происходит, я взял с собой на всякий случай топор. Шума было много, а приятного мало. Стараясь держаться в тени, я вышел из будки и осторожно двинулся на шум — что бы там ни происходило, мне меньше всего хотелось получить пиздюлей. Я шел красиво и тихо, как в настоящем вестерне.

Внимательно прислушиваясь, я приближался к голосам. Самый спокойный принадлежал Ли Меллону. Вскоре я увидел стоявшую на земле керосиновую лампу и разглядел, что происходит. Я остановился в тени.

Перед Ли Меллоном стояли на коленях два пацана. Это были совсем еще дети — наверное, школьники. Ли Меллон наводил на них винчестер. Вид у него при этом был чрезвычайно деловой.

— Пожалуйста, ради всего святого… пожалуйста, пожалуйста, мы не знали, пожалуйста, — повторял один из пацанов. Оба были хорошо одеты. Ли Меллон стоял над ними в лохмотьях.

Ли Меллон говорил тихо и бесстрастно; наверное, Джон Донн в елизаветинские времена читал таким голосом свои проповеди.

— Я пристрелю вас, парни, как собак, скину тела акулам, а машину отгоню в Камбрию. Сотру пальчики. Брошу машину — и никто никогда не узнает, что с вами стряслось. Шериф пару дней поездит по дороге. Будет задавать глупые вопросы. Я буду отвечать: «Нет, шериф, не было их здесь никогда». Потом дело закроют, и вы так и останетесь в розыске. Надеюсь, парни, у вас нет мамаш, подружек и любимых собачек, потому что теперь они очень-очень долго вас не увидят.

Первый ревел в три ручья. Он уже потерял дар речи. Второй тоже ревел, но еще владел голосом.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — повторял он, словно детский стишок.

В эту самую минуту из тени появился я с топором в руке. Они были готовы превратиться в дерьмо и протечь в Китай.

— О-па, Джесси, — сказал Ли Меллон. — Смотри, кого я поймал. Два недоебка чуть не высосали весь наш бензин. Представляешь, Джесси?

— И что теперь, Ли? — спросил я.

Видите, какие отличные оказались у нас имена, как они подходили к таким делам? Имена сотворили для нас в прошлом веке (18).

— Наверное, я их пристрелю, Джесси, — бесстрастно сказал Ли Меллон. — С кого-то надо начать. Третий раз за последний месяц у нас воруют бензин. С кого-то надо начать. Так больше продолжаться не может, Джесси. Этих долбоебов придется пристрелить, чтоб неповадно было.

Ли Меллон приставил дуло пустого винчестера ко лбу того, кто еще мог говорить, после чего он говорить уже не мог. Дар речи больше не обременял его рта. Он двигал губами, словно хотел что-то сказать, но не издавал ни звука.

— Подожди минуту, Ли, — сказал я. — Конечно, их нужно пристрелить. Забрать у человека последний бензин, оставить его посреди этого дерьма даже без пары роликовых коньков. Они заслужили пулю, но посмотри: они же совсем дети. Наверное, еще ходят в школу. Взгляни на этот персиковый пух.

Ли Меллон наклонился и стал с интересом разглядывать их подбородки.

— Да, Джесси, — сказал он. — Я понимаю. Но ведь с нами беременная женщина. Моя жена, она моя жена, и я ее люблю. Она может родить в любой момент. Она переносила уже две недели. Мы хотели отвезти ее в Монтерей, чтобы она рожала в чистой больнице и под присмотром докторов — но если в грузовике не будет бензина, мой ребенок умрет.

— Нет, Джесси, нет, нет и нет, — сказал Ли Меллон. — За убийство своего новорожденного сына я просто обязан пристрелить их на месте. Черт, можно соединить их головы, и тогда хватит одной пули. У меня есть одна, очень медленная. Будет идти сквозь черепа минут пять. Настоящий ад.

Потервший дар речи — в тот самый момент, когда Ли Меллон появился перед ними с керосиновой лампой в одной руке, ружьем в другой, и сказал, что застрелит, если они сдвинутся хоть на дюйм, впрочем, если хотят, могут двигаться, потому что он все равно их застрелит, ему даже нравится стрелять по движущимся мишеням, это хорошая тренировка для глаз, — наконец, заговорил:

— Мне девятнадцать лет. Мы не нашли бензобак. У меня сестра в Санта-Барбаре. — Больше он ничего не сказал — язык отнялся снова. Оба ревели. Слезы текли по щекам, носы хлюпали.

— Да, — сказал Ли Меллон. — Они еще молоды, Джесси. Пожалуй, им нужно дать шанс исправиться, прежде чем их ебаные мозги полетят во все стороны — в наказание за кражу бензина у неродившегоя ребенка. — После этих слов они заревели еще сильнее, хотя казалось бы, это невозможно.

— Что ж, Ли, — сказал я. — Ничего ужасного пока не произошло. Всего лишь попытка украсть у нас последние пять галлонов бензина.

— Ладно, Джесси. — философски сказал Ли Меллон, переступая с ноги на ногу. — Если они заплатят мне за весь бензин, который у нас украли за месяц, я, так и быть, возможно, сохраню им жизнь. Возможно. Я как-то обещал матушке, Господи, спаси на небесах ее душу, что если мне выпадет шанс протянуть руку помощи сбившимся с пути, я это сделаю. Сколько у вас с собой денег, ребята?

Оба мгновенно, не говоря ни слова, словно пара глухонемых сиамских близнецов, вытащили из карманов кошельки и отдали Ли Меллону все, что там было. Получилось $6.72.

Ли Меллон взял деньги и спрятал в карман.

— Вы доказали свою преданность, ребята, — сказал он. — Живите. — Один из них прополз вперед и поцеловал Ли Меллону ботинок.

— Ну-ну, — сказал Ли Меллон. — Не распускать нюни. Покажите, на что вы способны. — И он строем повел их к машине. Теперь это были самые счастливые пацаны в мире. У них был форд 1941 года со всеми этими штучками, которыми мальчишки разукрашивают машины.

Скорее всего, ребята попали не на ту дорогу и сожгли весь бензин. Им нужно было на 101-ю. Здесь на много миль нет ни одной автозаправки, и они решили, что мы не обеднеем из-за нескольких галлонов бензина. Если бы у нас горел свет, они, наверное, просто попросили бы.

Ли Меллон помахал на прощанье винчестером, и они очень медленно поехали в сторону Сан-Луис-Обиспо и Санта-Барбары, где их ждала сестра. Да, скорее всего, это была ошибка навигации. Им следовало оставаться на 101-й.

Ли Меллон помахал на прощанье винчестером и нажал на курок. Конечно, они были слишком далеко и ничего не услышали. Они были примерно в пятидесяти ярдах от нас, машина набирала скорость, и они не могли услышать характерный звук, с которым боек шелкает в пустом стволе.

На завтрак мы ели пшеничные хлопья. Этих хлопьев у нас был пятифунтовый мешок, купленный в Сан-Франциско на старом рынке у Хрустального дворца. Ровно за день до того, как это прекрасное здание снесли, и на его месте построили мотель.

Пшеничные хлопья становились нашим тоскливым завтраком всякий раз, когда заканчивалась другая еда. Еще у нас было сухое молоко, чтобы заливать им хлопья, немного сахара и сухари от Ли Меллона. Кофе не было, только зеленый чай.

— Мы теперь богатые, — сказал Ли Меллон, доставая из кармана $6.72. Он положил деньги перед собой на пол и стал похож на нумизмата, разглядывающего редкую монету.

— Можно купить еды, — наивно предложил я. — Или патроны.

— Эти парни, наверное, до сих пор не могут отклеиться от штанов, — засмеялся Ли Меллон, — В химчистку они их точно не понесут.

— Ха-ха, — засмеялся я.

С крыши спрыгнул кот. У нас было полдюжины котов. Они вечно хотели есть. Кот подошел поближе и попытался проглотить кусочек сухаря от Ли Меллона. Поскребясь об него зубом, он решил, что сухарь не стоит таких усилий.

Кот ушел на веранду и, усевшись на бледном солнышке, стал смотреть, как по дну пруда лениво скользит змея с полупереваренной лягушкой в животе.

— Возьмем деньги и поедем трахаться, — сказал Ли Меллон. — Это важнее, чем еда и патроны. Давно надо было поставить грузовик поближе к дороге. Жизнь сразу стала бы легче.

— Ты собираешься трахаться за $6.72? — спросил я.

— Поедем к Элизабет.

— Она же работает только в Лос-Анжелесе, — сказал я.

— Вообще-то да, но иногда дает. Для разнообразия. Нужно застать ее в подходящем настроении. То, что она творит в Лос-Анжелесе — вообще фантастика.

— Коробка патронов 22 калибра — было бы здорово, — сказал я. — Фунт кофе… на двоих? Стодолларовая девушка из Лос-Анжелеса за $6.72? Может ты еще спишь, дружище?

— Нет, не сплю, — сказал он. — Все будет нормально. В любом случае, мы ничего не теряем. Может, она пригласит нас на завтрак. Доедай батон и поехали.

Ли Меллон обладал уникальным чувством искажения. Доедай батон. Предмет, который я держал в руке, никогда не имел ничего общего с батоном. Я отложил молоток с зубилом, и мы пошли к грузовику.

Грузовик был похож на машину времен Гражданской войны, если бы тогда были машины. Но он ездил, несмотря на отсутствие бензобака.

К раме грузовика была приделана пятидесятигаллоновая бензиновая канистра со специальным цилиндром на крышке, который с помощью насоса соединялся с карбюратором.

Работало это так. Ли Меллон крутил руль, а я стоял в кузове и следил, чтобы с насосом все было в порядке, чтобы он не отлетел на ухабах.

Когда мы выезжали на шоссе, вид у нас был весьма забавный. У меня так и не хватило духу спросить Ли Меллона, что случилось с бензобаком. Я предпочел не знать.

Я видел Элизабет всего два раза, но запомнил надолго. Она была прекрасна, и три месяца в году работала в Лос-Анжелесе. Каждый год она нанимала какую-нибудь женщину, обычно мексиканку, чтобы та жила в Биг Суре и смотрела за детьми в ее отсутствие. После чего производила над собой совершенно фантастические манипуляции, причем делала это очень профессионально.

В Биг Суре она жила в грубо сколоченном терехкомнатном домике с четырьмя детьми, каждый из которых был похож на нее, как отражение в зеркале. Она носила распущенные по плечам волосы, простые платья из грубой ткани, на ногах сандалии, и жила жизнью физичекого и духовного созерцания.

Она разводила огород, консервировала овощи, колола дрова, шила одежду — короче, делала все, что делает женщина, когда ей приходится жить без мужчины, одной, вдали от мира, и растить детей, отдавая им лучшее, что у нее есть. Она была очень спокойной и много читала.

Такую жизнь она вынашивала девять месяцев в году — как особого рода беременность, — после чего нанимала мексиканку, чтобы та смотрела за детьми, и уезжала в Лос-Анжелес, где, произведя с собой физическую и духовную трансформацию, превращалась в очень дорогую девушку по вызову, специализирующуюся на экзотических удовольствиях для тех мужчин, которым для исполнения изощренных фантазий нужны красивые женщины.

Она делала все, чего хотели мужчины. Они платили ей сто долларов, а иногда и больше, за то, что она давала им возможность чувствовать себя комфортно и не стыдиться своих желаний — если же мужчины хотели, наоборот, почувствовать дискомфорт, она и это делала, и иногда ей платили дополнительно именно за то, что она позволяла им почувствовать себя дискомфортно.

Элизабет была высококвалифицированным специалистом, работала три месяца в году и делала на этом деньги. Потом возвращалась в Биг Сур, распускала по плечам длинные волосы, вела жизнь, наполненную физическим и духовным созерцанием, и не переносила, когда убивают живых существ.

Она была вегетарианкой и позволяла себе единственную слабость — яйца. Во двор, где играли ее дети, часто заползали гремучие змеи, но она их не трогала.

Старшему сыну было одиннадцать лет, младшему шесть, и змеи вокруг водились в изобилии. Они приползали и уползали, словно мыши, но никогда не прикасались к детям.

Ее муж погиб в Корее. Больше о нем ничего не известно. Она переехала в Биг Сур после его смерти. Она избегала о нем говорить.

Мы ехали к ее дому. До дома было двенадцать миль по хайвею и потом еще несколько миль вдоль темного каньона. Приходилось внимательно следить за дорогой. Здесь очень легко пропустить нужный поворот. Наша максимальная скорость по хайвею составляла не больше двадцати миль в час. Мы доехали до ее дома, остановили машину, Ли Меллон вылез, а я слез. Мы были слаженной командой.

Между деревьев мы увидели длинную веревку с бельем. Ветра не было, и белье висело неподвижно. Во дворе были разбросаны игрушки, и стояли дкорации из песка, которые дети соорудили для какой-то игры — среди декораций валялись оленьи рога и ракушки, но игра выглядела настолько странно, что никто, кроме самих детей, не мог бы объяснить, что это такое. Возможно, это вообще была не игра, а кладбище игр.

Машины Элизабет не было. Стояла тишина, нарушаемая лишь кудахтаньем кур за загородкой. Там с важным видом и производя много шума, расхаживал петух. Дома никого не было.

Ли Меллон смотрел на петуха. Сначала он решил его украсть, потом решил оставить ей на кухонном столе деньги и записку, в которой сообщалось бы, что он покупает петуха за такую-то сумму, потом он решил, что ну его к черту. Пусть петух остается там, где был. Он слишком велик для Ли Меллона. При этом все происшедшее и описанное происходило только у него в голове, поскольку Ли Меллон не произнес ни слова.

Наконец он воспользовался своим даром речи и вымолвил:

— Никого нет дома, — это и спасло петуха, которому предстояло теперь жить долго, умереть своей смертью и быть похороненным на детском кладбище игр.

Когда мы вернулись к себе, и Ли Меллон вылез из грузовика, а я слез, стало заметно, что в глотке Ли Меллона выстроило себе гнездо желание выпить. Мысли о хорошей выпивке птицами летали у него в глазах.

— Жаль, что ее не было дома, — сказал Ли Меллон, подбирая с земли камень и швыряя его в Тихий океан. Камень не достиг океана. Он приземлился на кучу из семи миллиардов других камней.

— Да-а, — сказал я.

— Может, что-то и получилось бы, — сказал Ли Меллон.

Я точно знал, что ничего бы не получилось, но все же сказал:

— Да-а, если бы она была дома…

Птицы по-прежнему летали у него в глазах стаями пьяных искр и прятали под крыльями стаканы. Над океаном строился туман. Строился не как жалкая лачуга, а как шикарный отель. Гранд-Отель Биг Сура. Скоро закончат отделочные работы, отель поднимется над стеной ущелья, и все исчезнет, заполненное стаями дымчатых коридорных.

Ли Меллон явно нервничал.

— Давай поймаем машину и поедем в Монтерей, — сказал он.

— Только с одним условием: сначала мы набьем карманы рисом, а перед тем, как начать пить, я суну себе в мошну фунт гамбургеров, — сказал я. Слово «мошна» я употребил в том смысле, в каком обычно говорят «утроба».

— Ладно, — ответил он.

Восемь часов спустя я сидел в маленьком баре Монтерея с девушкой. Перед нею стоял бокал вина, передо мной — мартини. Иногда такое случается. Никаких разговоров о будущем и лишь смутное понимание того, что происходило прежде. Ли Меллон лежал в отключке под стойкой. Я смыл с него блевотину и закрыл большой картонной коробкой, чтобы не увидела полиция.

В баре было много народу. Оказавшись в окружении такого количества людей, я сперва с трудом сдерживал изумление. Я изо всех сил притворялся человеком и таким образом оказался напротив девушки.

Мы познакомились час назад, когда Ли Меллон повалился прямо на нее. В процессе оттаскивания Ли Меллона от девушки — а это, между прочим, не проходят в школе по арифметике — мы с нею перекинулись несколькими словами, за чем последовало сидение друг напротив друга и два бокала.

Я держал во рту глоток холодного мартини до тех пор, пока его температура не становилась равной температуре моего тела. Старые добрые 98.6 по Фаренгейту — наша единственная связь с реальностью. Так происходит, если считать полный рот мартини имеющим какое-то отношение к реальности.

Девушку звали Элайн, и чем дольше я на нее смотрел, тем красивее она становилась, что само по себе здорово, только мало у кого получается. Это очень трудно. У нее получалось. Эта странная накрутка чувствовалась во всем и ужасно мне нравилась.

— Чем ты занимаешься? — спросила она.

Это нужно было обдумать. Можно было сказать: «Я живу с Ли Меллоном, и злой, как собака.» Нет, только не это. Лучше «Ты любишь яблоки?», а когда она ответит «да», я скажу: «Пошли в кровать.» Нет, еще рано. Наконец, я придумал, что сказать. Я произнес тихо, но с мягким нажимом:

— Я живу в Биг Суре.

— Это замечательно, — сказала она. — Я живу в Пасифик-Гроув. А чем ты занимаешься?

Неплохо, подумал я. Попробуем еще.

— Я безработный, — сказал я.

— Я тоже безработная, — сказала она. — А чем ты занимаешься?

Приходилось иметь дело с некой новой стороной ее натуры, и я уже готов был бежать. Отпустите меня! Я смотрел на нее робко и с какой-то религиозной заторможенностью, опутавшей меня, точно пальмовые ветви.

— Я священник, — сказал я.

Она посмотрела на меня так же робко, и сказала так же заторможенно:

— Я монахиня. А чем ты занимаешься?

Это уже упорство. Начиналась борьба. Она все больше мне нравилась. Я всегда был неравнодушен к умным женщинам. Это моя слабость, с которой бесполезно бороться.

Через некоторое время мы гуляли по берегу. Моя рука располагалась у нее на талии под свитером, ползла наверх к груди, а пальцы делали что-то свое, сравнявшись по разумности с мелкими растениями, независимыми и безответственными.

У Джесси есть девушка, и их познакомил Ли Меллон.

— Когда ты решила уйти в монастырь? — спросил я.

— Когда мне исполнилось шесть лет, — сказала она.

— Я решил стать священником в пять лет, — сказал я.

— Я решила стать монахиней в четыре года.

— Я решил стать священником в три года.

— Это хорошо. Я решила стать монахиней в два года.

— Я решил стать священником в год.

— Я решила стать монахиней, как только родилась. В первый же день. Очень важно начать жизнь с верного шага, — гордо сказала она.

— Что ж, когда я родился, меня здесь не было, так что я не смог принять решение. Моя мать была в Бомбее. Я в Салинасе. Думаю, ты была неправа, — скромно сказал я.

Это ее расстроило. А я был рад узнать, что такая глупость смогла довести нас до ее дома. Она закрыла дверь, а я бросил взгляд на книги — есть у меня такая дурная привычка. Привет, Дилан Томас (19). Я озирался, точно енот — еще одна моя привычка, хоть и не такая плохая.

Жилища, в которых обитают юные леди, вызывают у меня огромное любопытство. Мне нравится изучать запахи, среди которых живут юные леди, разные безделушки и то, как свет падает на вещи и особенно на запахи.

Она сделала мне сэндвич. Я не стал его есть. Не знаю, зачем она его делала. Мы легли на кровать. Я положил руку ей между ног. На одеяле под нами было нарисовано родео. Ковбои, лошади и повозки. Она прижалась к моей руке.

За миг до того, как мы прильнули друг к другу, словно малые республики, вступающие в Объединенные Нации, у меня в голове промелькнуло кинематографическое видение, на котором двенадцать вставленных в рамки Ли Меллонов лежали, укрытые картонными коробками, под стойками баров.

Через некоторое прекрасное время я поднялся и сел на край кровати. В комнате горела неяркая лампа, и свет от нее рисовал на потолке абстрактную картину. У Элайн была лампа с абстрактным узором на абажуре. Ну и ладно…

Был в комнате и старый знакомый, преданный слуга стен — плакат с фотографией борющегося с быком Маноле (21), которого вновь и вновь встречаешь на стенах комнат юных леди. Как же они любят этот плакат, и как он любит их. Они нежно заботятся друг о друге.

Была еще гитара со словом ЛЮБОВЬ на тыльной стороне деки, она висела, повернувшись струнами к стене — так, словно стена могла вдруг наиграть какую-нибудь простенькую мелодию, например, отрывок из «Зеленых Рукавов» или «Полночного Курьерского» (22).

— Что ты делаешь? — спросила Элайн, мягко глядя на меня. Радость секса светилась у нее на лице. Она была похожа на ребенка, который только что проснулся после короткого дневного сна, хотя, конечно же, она не спала.

Я радовался, что это продолжалось так долго, или казалось таким долгим, радовался опять и опять радовался, что радуюсь.

— Нужно вытащить Ли Меллона из-под стойки, — сказал я. — Иначе его найдет полиция. Этого нельзя допустить. Он ненавидит тюрьмы. Он их всегда ненавидел. Он уже в раннем детстве испытал все ужасы тюрьмы.

— Что? — спросила она.

— Да-да, — сказал я. — Он получил десять лет за убийство родителей.

Она натянула на себя одеяло и лежала теперь улыбаясь, и я тоже улыбался ей в ответ. Потом она стала медленно двигать одеяло вниз — туда, где начиналась грудь, потом ниже, «необычайно мягкий» материал двигался… вниз.

— Ли Меллон попадет в полицию, — сказал я. Это прозвучало как лозунг социалистического государства. ЭКОНОМЬТЕ ЭЛЕКТРОЭНЕРГИЮ. УХОДЯ, ГАСИТЕ СВЕТ. ЛИ МЕЛЛОН ПОПАДЕТ В ПОЛИЦИЮ. Никакой разницы. — Ли Меллон попадет в полицию, — повторил я.

Элайн улыбнулась и сказала: хорошо. Это было хорошо. Странная штука жизнь. Вчера ночью двое мальчишек ползали на коленях перед незаряженным ружьем Ли Меллона и воображали, что умоляют сохранить им жизнь, хотя на самом деле финансировали все, что происходит сейчас: меня в кровати с девушкой и укрытого картонной коробкой Ли Меллона под стройкой бара.

Элайн спрыгнула с кровати.

— Я пойду с тобой. Мы приведем его в чувство.

Она натянула свитер, потом влезла в брюки. Я превратился в благодарную аудиторию Олимпийских Игр, наблюдающую, как все исчезает и появляется вновь, укрытое одеждой. Ноги она сунула в кеды.

— Кто ты? — спросил я — Горацио Элджер для любого Казановы (23).

— Мои родители живут в Кармеле, — сказала она.

Потом подошла ко мне, обвила руками и поцеловала в губы. Как это было хорошо.

Мы нашли Ли Меллона на точно том же месте, где оставили; картон тоже был в сохранности. Ли Меллон походил на коробку с запакованным в ней чем-то — явно не мылом. Огромная коробка, полная Ли Меллона, внезапно и безо всякой рекламы прибыла в Америку.

— Вставай, Ли Меллон, — сказал я и запел:

На следующее утро мы ехали в Биг Сур на машине Элайн. На заднем сиденье громоздились мешки с продуктами из монтереевского супермаркета. В багажнике лежали два аллигатора. Идея принадлежала Элайн.

Когда Ли Меллон пьяным заплетающимся языком пожаловался на то, как нас замучили лягушки, Элайн быстро и четко сказала:

— Я принесу аллигатора, — и принесла.

Она отправилась в зоологический магазин и вернулась с двумя аллигаторами. Мы спросили, зачем ей сразу два аллигатора, и она ответила, что в магазине сегодня распродажа. Покупаешь первого аллигатора за обычную цену, и платишь пенни за второго. Целый аллигатор за один цент. Это имело смысл.

Ли Меллон вел машину, из его воспаленных глаз струилось счастье, а мы с Элайн сидели вдвоем на переднем сиденье. Я обнимал ее за плечи. Мы проезжали мимо почтового ящика Генри Миллера. Он сидел в своем старом кадиллаке и ждал, когда привезут почту.

— Это Генри Миллер, — сказал я.

— Ой, — сказала Элайн.

С каждой минутой моя любовь к ней расцветала все сильнее. Я ничего не имел против Генри Миллера, но, словно цветочная буря, о которой всегда вспоминают во время революций, я все больше и больше любил Элайн.

Ли Меллону она тоже понравилась. Она накупила продуктов на пятьдесят долларов, не считая аллигаторов. Свернув в трубочку язык, Ли Меллон с отсутствующим видом пересчитывал во рту зубы. Получилось шесть штук; он разделил число мешков с продуктами на эти шесть зубов, и результат его, кажется, удовлетворил, судя по тому, что на губах у него появилась улыбка, похожая на руины Парфенона.

— Отличный день! — сказал Ли Меллон. Впервые я слышал, чтобы он говорил «отличный день». Он мог сказать все, что угодно, но только не «отличный день». Наверное, он сделал это специально, чтобы сбить меня с толку.

— Я ни разу не была в Биг Суре, — сказала Элайн, глядя через окно на проносившиеся мимо пейзажи. — Родители переехали в Кармель, когда я жила на востоке в кампусе.

— Студентка? — воскликнул Ли Меллон, резко поворачиваясь назад, словно она вдруг объявила, что вся сложенная на заднем сиденье еда — на самом деле не еда, а муляжи из воска.

— А вот и нет! — победно провозгласила Элайн. — Я провалила экзамены, и они сказали, что это не я такая дура, а во всем виноват колледж. И что ноги моей там больше не будет.

— Это хорошо, — сказал Ли Меллон, восстанавливая контроль над машиной.

В небе парила большая птица. Она подлетела к океану и осталась над ним.

— Как красиво, — сказала Элайн.

— Отличный день! — к моему ужасу вновь повторил Ли Меллон.

Мы добрались до места только к вечеру. За полмили до Биг Сура мы проехали по деревянному мостику, под которым плескался ручей. Я держал Элайн за руку. В небесной дымке похожее на бутылку пива солнце совершало древнеегипетскую торговлю, меняя край неба на край Тихого океана. Ли Меллон держался за руль. Все были довольны.

Ли Меллон свернул с трассы, подъехал к старому грузовику и остановился.

— Что это? — спросила Элайн.

— Грузовик, — сказал я.

— Откуда он взялся? — спросила она.

— Я собрал его собственными руками, — сказал Ли Меллон.

— Тогда понятно, — сказала Элайн. За поразительно короткое время она научилась разбираться, что происходит под оболочкой Ли Меллона. Это меня радовало.

— Вот мы и дома, — сказал Ли Меллон. — Земля. Дедушка застолбил здесь когда-то участок. Войны с индейцами, засухи, наводнения, скотогоны, койоты, Западное побережье, Фрэнк Норрис (25) и крепкая выпивка. Но знаешь, что было ужаснее всего — с чем приходилось бороться Меллонам, и что их в конце концов доконало?

— Нет, — сказала Элайн.

— Бич Меллонов. Каждые десять лет он воплощается в громадную собаку. Ну, ты знаешь: «То были следы не зверя и не человека, но великого и ужасного Бича Меллонов»

— Серьезная причина, — сказала она.

Мы забрали мешки с продуктами и сквозь дыру в кухонной стене втащили их в будку. Коты сцепились друг с другом, как книги в библиотеке. Пройдет несколько минут, и голод расставит их по местам, как прилежных классиков: «Гамлет», «Уайнзбург, Огайо» (26).

— Что делать с аллигаторами? — спросила Элайн.

— Оставим до вечера. Пусть побудут в машине, — сказал Ли Меллон так, словно багажник был самым подходящим для аллигаторов местом. — Я столько лет мечтал об этой минуте. Лягушки увидят, что человек и только человек — вершина творения на этой куче дерьма, и они смирятся.

Элайн оглядывалась по сторонам; свет Биг Сура играл в ее волосах, и они превращались в красивую калифорнийскую мелодию.

— Очень интересно, — сказала она и тут же стукнулась головой о потолок. Я бросился ее утешать, но в этом не было необходимости. Она ударилась несильно. По сравнению с череподробильными катастрофами, которые происходили под этими перекрытиями, ее столкновение было лишь любовной лаской.

— Кто это строил? — спросила она. — Фрэнк Ллойд Райт (27)?

— Нет, — сказал я, — Фрэнк Ллойд Меллон.

— Он что, тоже архитектор?

Ли Меллон подвинулся ближе и, нелепо ссутулившись, стал осматривать потолок. Он был похож на врача, который проверяет пульс у мертвого пациента. Я обратил внимание, что стою так так же ссутулившись, как и Элайн. Нас согнуло знаменитой Потолочной Дугой Ли Меллона, на которую во времена инквизиции следовало бы получить патент.

— Немного низковато, — сказал он Элайн.

— Да, пожалуй, — сказал я.

— Ты скоро привыкнешь, — сказал Ли Меллон Элайн.

— Я в этом уверен, — сказал я.

— Я тоже, — сказала она.

Ли Меллон достал из мешка бутылку вина, мы вышли на веранду и выпили за закат солнца. Солнце переломилось, как бутылка пива в воде. Мы отражались в мелководье, словно в обломке египетского стекла. Каждый из двух кусков бога Ра утаскивало привязанным к нему лодочным мотором в 60 лошадиных сил.

Вино оказалось темным ризлингом под названием «Братья Вент», и оно быстро кончилось.

— Где мы будем спать? — спросила Элайн. Я повел ее к машине, забрал оттуда сумку, и мы пошли к стеклянному дому мимо огорода, укрытого рыболовной сетью.

— Что это? — спросила она.

— Огород, укрытый рыболовной сетью.

Мы вошли в стеклянный дом, и она посмотрела на пол.

— Мотоцикл? — спросила она.

— Некоторым образом, — сказал я.

— Ли Меллона? — спросила она.

— Да.

— Ах-хха, — она кивнула головой.

— А здесь уютно, — сказала она, опуская руки. Потом она увидела библию. — Священник!

— Именно. Я посещаю Нудный Институт Библии, и учусь на церковного привратника. Сейчас я на преддипломной практике в напской городской больнице. Скоро у меня будет своя церковь. Я в отпуске. Каждое лето езжу на воды.

— Ах-хха, — она кивнула головой.

Элайн села туда, где я сплю, посмотрела на меня снизу вверх, потом медленно опустилась спиной на спальный мешок.

— Это твоя кровать, — сказала она, не спрашивая.

На моей постели не было родео. Ни лошадей, ни ковбоев, ни повозок. Ничего, кроме спального мешка. Это казалось диковатым, точно на всех постелях мира обязательно должны были быть родео.

Я выглянул в окно и увидел, как по тропинке к дому идет Ли Меллон. Я помахал ему рукой. Он остановился, бросил на меня взгляд, дернул подбородком, как полагается генералу Конфедерации, и ушел обратно сквозь дыру в кухонной стене.

— Что это под лампой? — спросила Элайн.

— Мотоцикл, — сказал я.

Ужин этим вечером готовила Элайн. Какое счастье, когда у плиты стоит женщина. Она жарила свиные отбивные и превращалась в нашу прекрасную королеву жратвы. Только теперь я стал понимать, какую глубокую рану нанесла моей душе стряпня Ли Меллона.

Я так и не смог полностью восстановить душевное здоровье, подорванное его кулинарией. Чтобы отгородиться от трагических воспоминаний, я выработал в себе защитный механизм, но боль затаилась внутри. Если я хоть на минуту ослаблю защиту, раздвоенное копыто его стряпни тут же материализуется во всей своей сомнительной красе и безжалостно лягнет меня в беззащитное нёбо.

Ли Меллон развел грандиозный огонь, и мы сидели у этого огня, держа в руках чашки крепкого черного кофе. Элайн купила еды даже для котов. Они собрались вокруг нас и вытягивались у огня, точно мохнатый папоротник. Все были добры и благодушны. Пока коты вымурлыкивали из глубины своей доисторической памяти проржавевшее или полупроросшее урчание — у них не было времени привыкнуть к радостям жизни, — мы вели диалог.

— Что делают твои родители? — покровительственно спросил Ли Меллон. Я подавился кофе.

— Я их дочь, — ответила Элайн.

Несколько секунд Ли Меллон смотрел на нее, не моргая.

— Что-то это мне напоминает. Кажется, Конан Дойля. «Дело хитрожопой дочери», — сказал Ли Меллон.

Он встал и принес из кухни одно из только что купленных яблок. И всеми своими шестью зубами принялся за работу. Я знал, что яблоко было свежим и хрустящим, но из его рта не доносилось ни звука, что указывало на присутствие в яблоке этих качеств.

— Мой отец — адвокат, — сказала Элайн.

Ли Меллон кивнул. Вокруг его рта были теперь разбросаны гранатные осколки яблока.

Элайн пододвинулась ближе и положила руку мне на колено. Я обнял ее за талию и прислонился спиной к деревянной стене. Ли Меллон восседал на своем задрипанном оленьем сокровище.

Наступала ночь, растрачивая остатки дневного света. Все началось с того, что она потратила несколько центов света, но сейчас счет шел уже на тысячи долларов, и они таяли с каждой секундой. Скоро свет кончится, банк закроется, кассиров уволят, а президент пустит себе пулю в лоб.

Мы сидели и молча смотрели, как Ли Меллон геройски сражается с самым долгим в мире яблоком, потом придвинулись ближе друг к другу, потом вернулись к тишине Ли Меллона и яблока, потом опять занялись друг другом, и, наконец, совсем перестали обращать внимание на яблочный маскарад, слишком увлеченные своими перемещениями.

Покончив, наконец, с яблоком, Ли Меллон чмокнул губами, словно литаврами, и тут зазвучала первая лягушка.

— Вот оно, — сказал Ли Меллон, готовый вести храбрую кавалерию в атаку по пыльной долине: наступало время знамен, время барабанов.

Прозвучала вторая лягушка, потом снова первая. К ним присоединилась еще одна, втроем они взяли длинную ноту, следом вступила четвертая, три первых застрекотали, как щелкунчики, и Ли Меллон сказал:

— Я пошел за аллигаторами. — Он зажег лампу, вылез сквозь дыру в кухонной стене и зашагал к машине.

Элайн, кажется, задремала. Она лежала на полу, устроив голову у меня на коленях. Она немножко испугалась.

— Где Ли Меллон? — спросила она. Я ее почти не слышал.

— Он пошел за аллигаторами, — громко сказал я.

— Это лягушки? — громко спросила она и показала рукой в сторону шума, от которого уже закипала вода в пруду.

— Да, — громко сказал я.

— Понятно, — громко сказала она.

Вернулся Ли Меллон с аллигаторами. На лице у него сияла довольная шестизубая улыбка. Он опустил ящик на пол и вытащил оттуда первого. Аллигатор изумился: никак не мог сообразить, что он не в магазине. Он оглядывался по сторонам в поисках проволочной клетки со щенками, которая всегда стояла рядом с его аквариумом. Щенков не было. Аллигатор не понимал, куда они подевались. Ли Меллон держал аллигатора на руках.

— Привет, Аллигатор! — прокричал Ли Меллон. Аллигатор продолжал высматривать щенков. Ну, где же они?

— Ты любишь лягушачьи лапки? — прокричал Ли Меллон и аккуратно выпустил аллигатора в пруд. Аллигатор улегся стационарно, как детский пароходик. Ли Меллон дал ему хорошего пинка, и аллигатор нырнул.

В пруду неожиданно стало тихо — так, словно его вдруг перенесли в центр кладбища. Ли Меллон достал из ящика второго аллигатора.

Теперь второй аллигатор принялся искать щенков. И тоже не смог их найти. Куда же они подевались?

Ли Меллон шлепнул аллигатора по спине, опустил в пруд, толкнул под воду, и тишина удвоилась. Молчание ночным туманом висело над водой.

— Что ж, теперь есть кому позаботиться о лягушках, — прошептала, наконец, Элайн. Тишина гипнотизировала.

Ли Меллон стоял у пруда, ошеломленно таращась на темное молчание воды.

— Их больше нет, — сказал он.

— Ага, — сказал я. — Там теперь никого нет, кроме аллигаторов.

Ночь, и как хорошо лежать в постели с Элайн, виноградной лозой свернувшейся под моей тенью. Она зашла в тыл этой саранче памяти — безжалостной чуме, насылаемой на меня не менее безжалостной Цинтией.

Теперь я желал Цинтии единственного: чтобы в Кетчикане на нее свалился огромный лосось. Я почти видел заголовки кетчиканских газет: ЛОСОСЬ ПАДАЕТ НА ДЕВУШКУ, и подзаголовок курсивом: «Расплющило, как блин».

Я дотянулся рукой до лица Элайн и коснулся губ. Они были приоткрыты, я осторожно провел пальцами по зубам, тронул спящий кончик языка. Словно музыкант, касающийся клавиш темного пианино.

Но уснуть я не мог — в голове стройными рядами с барабанами и знаменами шли мысли о Ли Меллоне. Я думал о том доисторическим периоде, который назывался ТРИ ДНЯ НАЗАД. Я думал о табачном обряде Ли Меллона.

Когда у него кончался табак, а желание курить становилось нестерпимым, неизбежно наступала пора похода на Горду. Табачный солнечный вояж. За все время, что я был здесь, он совершал его пять или шесть раз.

Табачный обряд Ли Меллона выглядел так: когда у него не оставалось больше ни табака, ни надежды добраться до него через любой из доступных каналов табачной реальности, Ли Меллон отправлялся пешком в Горду. Естественно, денег, чтобы купить табак в магазине, у него не было, и он шел по обочине шоссе. Предположим, сначала он двигался со стороны гор Санта-Лючия, выискивая по краю дороги окурки и складывая их в бумажный мешок.

Иногда он находил целую россыпь бычков, похожую на грибную поляну в заповедном лесу, иногда от одного чинарика до другого приходилось идти целую милю. В этом случае, когда он находил, наконец, окурок, на его лице вспыхивало радостное шестизубое изумление. В других краях это называлось бы улыбкой.

Иногда, пройдя полмили и не найдя ни единого сигаретного бычка, он впадал в депрессию, и тогда ему представлялось, что он никогда больше не найдет ни одного окурка, а так и будет идти и идти до самого Сиэттла, ни один бычок не попадется ему на обочине шоссе, потом он повернет на восток и дойдет до Нью-Йорка, будет искать на дороге окурки, но так ничего и не найдет. Ни одного распроклятого бычка до самого края американской мечты.

До Горды было пять миль. Добравшись до места, Ли Меллон поворачивал обратно и шел по тихоокеанской стороне дороги. Океан сыпал свой пепел на песок и скалы. Бакланы толкали крыльями воздух. Киты и пеликаны творили то же самое с Тихим океаном.

Как неистовый Бальбоа (28), шел Ли Меллон по самому краю западного мира — пять миль до наших будок — находя то там, то здесь изгнанников табачного королевства.

Вернувшись домой, он садился у огня, доставал собранные сигаретные бычки и вытряхивал их на газету маленькими кучками. Затем смешивал весь табак, делил, смешивалделилсмешивалделилсмешивалделил и высыпал то, что получилось, в пустую жестянку.

Табачный обряд Ли Меллона выполнялся регулярно, по увлекательности его можно было сравнить с высоким искусством, а курение становилось висящей в легких прекрасной картиной.

Ли Меллон был последней мыслью, с которой я уснул, размазавшись ласковой нежной тенью вокруг Элайн. Ли Меллон рассыпался, как табачная крошка.

Утром я проснулся, солнце светило в стекло, но Элайн в спальном мешке не было. Я стал оглядываться… где? И сразу увидел, как она склоняется над кусками мотоцикла. Одежды на ней не было, и вид круглой попы вернул мне веру в прогресс.

— Это мотоцикл, — сказала она себе. Она походила на наседку, уговаривающую цыпленка не разваливаться на части.

— Это мотоцикл, — повторила она. Негодный цыпленок! Куда ты подевал свою голову!

— Привет, — сказал я. — Хорошо смотришься.

Она повернулась ко мне и улыбнулась.

— Я просто решила взглянуть на мотоцикл. Ему чего-то не хватает, — сказала она.

— Ага, похорон, — сказал я. — Мотоциклетного гроба, прощальных слов и траурной процессии на дороге в Марблтон (29). У тебя красивые грудки, — сказал я.

Солнце заглядывало в окно, и комната наполнялась запахом горячего мотоцикла — так, словно мотоцикл был чем-то вроде бифштекса.

Порцию мотоцикла с черным хлебом, пожалуйста.

Что вы будете пить, сэр — бензин?

Нет. Нет. Пожалуй, не стоит.

Когда мы отправились завтракать, начался дождь. Свет прятался в туче, словно артиллерийский огонь, а теплый дождь шел прямо из света. Тридцать градусов неба над Тихим океаном превратились в огромную армию — Потомакскую армию под командованием генерала Улисса С. Гранта. Ли Меллон кормил свининой аллигатора. С ним была Элизабет.

— Симпатичные аллигаторы, — улыбнулась она; зубы ее были рождены из лунного света, а темнота ноздрей казалась выточенной из агата.

— Кушай свинину, — сказал Ли Меллон, проталкивая кусок мяса аллигатору в горло. Аллигатор сидел у него на коленях. Аллигатор сказал:

— ГРОЛ! — опп/опп/опп/опп/опп/опп/опп/опп! — При этом кусок свинины торчал у него из пасти.

Элизабет держала на коленях второго аллигатора. Ее аллигитор ничего не говорил. И из пасти у него ничего не торчало.

Она излучала нежность так, словно ее кожа светилась изнутри. Ее красота приводила меня в отчаяние.

— Привет, — сказал я.

— Привет, Джесси.

Она меня помнила.

— Это Элайн, — сказал я.

— Привет, Элайн.

— ГРОЛ! — опп/опп/опп/опп/опп/опп/опп/опп! — сказал аллигатор с торчащим из пасти куском свинины.

Ничего не сказал мудрый аллигатор Элизабет, ибо знал, что кроткие аллигаторы унаследуют царствие земное.

— Есть хочу, — сказал я.

— Еще бы, — сказал Ли Меллон.

На Элизабет было простое белое платье.

— Что у нас на завтрак? — спросила Элайн.

— Картинная галерея. — ответил Ли Меллон.

— Я раньше не видела здесь аллигаторов, — сказала Элизабет. — Они симпатичные. Для чего они вам?

— Купать лягушек, — сказала Элайн.

— Для компании, — сказал Ли Меллон. — А то мне скучно. Аллигаторы — это музыка.

Его аллигатор сказал:

— ГРОЛ! — опп/опп/опп/опп/опп/опп/опп/опп!

— Твой аллигатор похож на арфу, — сказала Элизабет, и стало ясно, что это действительно так — из ее слов вырастали струны.

— А твой аллигатор похож на чемодан с губными гармошками, — сказал Ли Меллон по-собачьи льстиво — из его слов вырастал свист, которым подзывают псов.

— Хватит аллигаторов! — сказал я. — Кофе у вас есть?

Они засмеялись. В голосе Элизабет была потайная дверь. За этой дверью пряталась другая, а за ней еще одна. Все двери были очень красивыми и вели из нее наружу.

Элайн посмотрела на меня.

— Пошли варить кофе, — сказал я.

— У нас есть кофе, — сказал Ли Меллон. — Вы меня не слушаете.

— Я принесу, — сказала Элайн.

— Я с тобой.

— Хорошо, — сказала она.

Огромная темная туча повернулась по часовой стрелке еще на несколько градусов, и сильный порыв ветра стал трепать будку. Ветер напомнил мне битву при Азенкуре (30) — он летел в нас, точно стрелы из воздуха. Ах, Азенкур: красота, и этим все сказано.

— Я положу в огонь полено, — сказал я. БУМ! Я стукнулся головой. Кофе превратился в две белых чашки, черные внутри и снаружи, как ночь.

— Если хватит, я тоже выпью кофе, — сказала Элизабет. К двум другим добавилась третья белая чашка, черная внутри и снаружи.

— Давай завтракать, — сказал кто-то. Предположительно, я. Я вполне мог сказать что-либо подобное, потому что очень хотел есть.

Свинина и яйца были вкусными, как и жареная картошка, как и очень вкусный клубничный джем. Ли Меллон завтракал с нами во второй раз.

Он вытащил кусок мяса из аллигаторовой пасти, и теперь аллигатор превратился у него в обеденный стол, на который он поставил тарелку.

— Пожарь мне этот кусок, — сказал Ли Меллон. — Его уже как следует отбили.

Аллигатор больше не говорил «ГРОЛ! — опп/опп/опп/опп/опп/опп/опп/опп!». Обеденные столы не говорят таких слов.

Шел сильный дождь, и ветер гудел в дыре кухонной стены, как армия Конфедерации: Уилдернесс — тысячи солдат, марширующих милю за милей по диким просторам — Уилдернесс!

Элизабет с Ли Меллоном ушли в другую будку. Им нужно было о чем-то поговорить. Мы с Элайн остались держать аллигаторов. Мы не возражали.

6 мая 1864 года. Смертельно раненый лейтенант падает на землю. Проваливаясь сквозь черный ход в память, из отпечатков его пальцев вырастает мраморная глыба. И пока он лежит здесь, величественный, словно сама история, в тело вонзается новая пуля, заставляя его дернуться, как тень на движущейся картине. Возможно, это «Рождение Нации» (31).

— Ой-й! — сказала Элизабет. — Потолок. — «Это же ужас просто», и сразу села.

Мы выпустили аллигаторов в пруд. Они медленно уплыли на дно. Дождь лил такой, что невозможно было разглядеть дно пруда, да и не хотелось разглядывать.

Элизабет сидела над водой. Белое платье превращало ее в лебедя. Когда она говорила, озеро стекало с лебедя, отвечая тем самым на вечный вопрос: что было раньше, озеро или лебедь?

— Я вчера видела привидение, — сказала она. — Около курятника. Не знаю, что оно там делало. Обычно оно сидит в огороде. В кукурузе.

— Привидение? — переспросила Элайн.

— Да, у нас тут живет привидение, — сказала Элизабет. — Душа старика. Там, на плато его дом. Когда старик стал совсем дряхлым, он переехал в Салинас; говорят, он умер от разрыва сердца, а душа вернулась в Биг Сур, и теперь иногда бродит по ночам. Я не знаю, что он делает днем.

— Вчера ночью он приходил к нам. Не знаю, что ему понадобилось в курятнике. Я открыла окно и сказала: «Привет, дух. Что ты делаешь в курятнике? Ты же обычно в огороде. Что случилось?»

— Дух крикнул «В атаку!», махнул флагом и убежал в лес.

— Флагом? — переспросила Элайн.

— Точно так, — сказала Элизабет. — Старик был ветеран испано-американской войны.

— Ух, ты. А дети его не боятся?

— Нет, — сказала Элизабет. — Они рады новому приятелю. В этих краях детям скучновато. Им нравится привидение. И потом, оно обычно сидит в огороде. — Теперь Элизабет улыбалась.

Аллигаторы качались на поверхности пруда. Дождь кончился. На Элизабет было белое платье. Ли Меллон чесал голову. Наступала ночь. Я что-то сказал Элайн. Пруд был тих, как Мона Лиза.

— Где рядовой Августас Меллон? — спросил капитан.

— Не могу знать. Минуту назад был здесь, — ответил сержант. Под носом у него росли длинные рыжие усы.

— Он всегда здесь минуту назад. И никогда не сейчас. Наверное, как всегда, что-то у кого-то тырит, — сказал капитан.

Мы ушли в будку спать. У Элизабет были какие-то дела с Ли Меллоном. Ее дети гостили сейчас в Кинг-Сити. Элайн разделась. Мне очень хотелось спать. Я ничего не помнил. Я просто закрыл глаза, или они сами закрылись.

Потом что-то стало меня трясти. Не землетрясение, слишком мягкое, но настойчивое — словно море стало чем-то маленьким, теплым, человеческим и улеглось рядом со мной. И море обрело голос.

— Проснись, Джесси, проснись. — Голос Элайн. — Проснись, Джесси. Слышишь, что-то стучит.

— Что это, Элайн? — спросил я, протирая темноту, потому что темнотой теперь были мои глаза.

— Что-то стучит, Джесси.

— Что? Ничего не слышу.

— Что-то стучит. Что-то стучит.

— Хорошо, — сказал я и перестал тереть темноту. «Ну и пусть себе стучит. Очень красиво стучит,» — и стал опять проваливаться в сон.

— Проснись, Джесси! — сказала она. — Там что-то стучит.

Ладно! Я проснулся и услышал стук, словно кто-то рубил в лесу деревья. Может, их там целая бригада.

— Действительно, что-то стучит, — сказал я. — Надо пойти посмотреть.

— Что я и пытаюсь тебе втолковать, — сказала она.

Я зажег лампу: все повторяется. Прошлый раз это привело меня к тебе.

— Сколько времени? — спросил я. Я перевернулся и взглянул на Элайн. Она была красивая.

— Я не часы, — ответила она.

Я оделся.

— Я подожду здесь, — сказала Элайн. — Нет, я пойду с тобой.

— Как хочешь, — сказал я. — Это наверное беспокойный Пол Баньян (32), а может, кто-то топором выкачивает у нас бензин.

— Топором?

— Ага, они всегда так делают. Плугом, рожком для обуви, кенгуриными сумками и так далее.

— Что особенного в вашем бензине? — спросила Элайн.

— Просто он там есть.

Я сунул себе за пояс нож.

— А это еще зачем? Что ты собираешься делать? Изображать Уильяма Бонни (33)?

— Нет.

— Как хочешь, — сказала она. — Если тебе нравится разгуливать в таком виде.

— Там может оказаться какой-нибудь псих. И потом, мы с Ли Меллоном иногда разыгрываем водевили. Я режу. Он стреляет. Проклятая работа, — сказал я, осторожно касаясь ее волос. О, прекрасная оруженосица моего сердца!

Ночь была холодной, а звезды ясными и чистыми, как питье: Ты мигай, ночная звезда мартини (34), та самая звезда, что привела меня к тебе. Кто там выкачивает топором наш бензин?

163 топора, полных бензина.

Мы всё узнаем, ночная звезда. У нас нет выбора, мы — вершина творения на этой куче дерьма. И мы должны знать, что в ней творится.

Пробивясь сквоз дорожный гул, стук доносился с противоположной стороны шоссе. Звук был громкий, и в нем чувствовался определенный ритм: хакети/вакети-УХ!

Темнота служила нам светом, Элайн крепко прижималась ко мне, а я осторожно нащупывал дорогу, словно ложка, зажатая в руке слепца и выискивающая в супе макаронные буквы.

— Почему ты не взял лампу? — спросила Элайн.

— Не хочу, чтобы нас заметили.

— Понятно, — сказала она.

Впереди мы увидели странный свет, выходивший прямо из центра стука.

— Что это, — прошептала Элайн.

— Явно не петля времени, — сказал я, мы подошли ближе и рассмотрели пару автомобильных фар, вывернутых, словно фантастические альпинистские крюки, и маленького человека с большим топором, которым он рубил деревья, сваливая их на крышу машины.

Машина была похожа на лес, свет выходил из нее так, словно где-то в чаще спрятали луну или фейерверк.

— Доброе утро, — сказал я.

Человек остановился и вытаращился на меня.

— Это ты, Амиго Меллон? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Да, — ответил Ли Меллон и неожиданно оказался рядом с нами. Элайн дернулась у моей руки, как рыба.

— Доброе утро, Амиго Меллон, — сказал человек. С топором в руке, рядом с лесом, в который превратилась его машина, вид у него был слегка безумный.

— Чем занимаешься, приятель? — спросил Ли Меллон; теперь он стоял напротив меня и сосредоточенно его разглядывал.

— Прячу машину, чтобы они меня не нашли. Меня ищут. Фараоны. Я в бегах. Я только что заплатил две сотни штрафа за скорость. Можно я здесь спрячусь, Амиго Меллон?

— Конечно, только оставь в покое деревья.

— Кто это с тобой? Они не фараоны? Эта женщина не детектив?

— Нет, это мой кореш и его леди.

— Они женаты?

— Да.

— Это хорошо. Ненавижу законников.

Он принялся рубить новое дерево. То была секвойя примерно четырех футов диаметром.

— Погоди, приятель, — сказал Ли Меллон.

— В чем дело, Амиго Меллон?

— Ты, кажется, нарубил уже достаточно дров.

— Я не хочу, чтобы они нашли машину.

— У тебя тут целый лес, — сказал Ли Меллон. — Что за машина, кстати?

Она была похожа на спортивную марку, заваленную лесом, и на больших гонках явно выглядела бы иначе.

— Это моя «бентли-бомба», Амиго Меллон.

— Что ж, думаю, уже хватит. Может, стоит выключить фары? Если их погасить, полиция точно ничего не найдет.

— Это идея, — сказал человек.

Он стащил с машины несколько деревьев, добрался до дверцы, открыл ее и потушил свет. Затем закрыл дверь и снова навалил деревья на крышу.

Он достал из кустов бумажный пакет. Каким-то инстинктом он нашел его в наступившей тьме. Судя по виду, в пакете были бутылки.

— Спрячь меня, Амиго Меллон, — сказал он. Этот человек походил на Хамфри Богарта в фильме «Высокая Сьерра» (35), если не обращать внимание на то, что был маленьким, толстым, лысым и напоминал провинившегося бизнесмена, поскольку выудил из-под тех же кустов портфель и теперь зажимал его подмышкой.

— Пошли, Рой Эрл, — сказал Ли Меллон, вспомнив то же самое, о чем только что думал я: героя Хамфри Богарта из «Высокой Сьерры».

И мы двинулись вниз с Высокого Сура — четверо, сведенные вместе судьбой; Рой Эрл и Ли Меллон постепенно выходили вперед.

Осколок пушечного ядра срубил с дерева ветку, и она упала в ручей. Удар ветки о воду был похож на газетный заголовок: ГДЕ АВГУСТАС МЕЛЛОН? — со дна ручья поднималась мутная черная грязь.

В кустах лежала задыхавшаяся от дыма лошадь. Нестерпимый ружейный грохот вжимал ее в пламя — неотвратимое, как 1864 год.

Когда мы пролезли через дыру в кухонной стене, Элизабет сидела у камина. На ней не было сейчас белого платья. Серое одеяло оборачивало ее плечи, как потертый мундир Конфедерации. Она смотрела на огонь, и, когда мы появились, лишь на секунду подняла взгляд.

— Она детектив? — спросил Рой Эрл, прыгая на месте и теребя бумажный пакет. — Она похожа на детектива. На такую подсадную дамочку. У них в сумках ручки со слезоточивым газом.

Естественно, Элизабет не смотрела больше на огонь, она с изумлением разглядывала Роя Эрла, который устроил теперь вокруг нее самый настоящий танец.

— Ты кто? — спросила она так, словно обращалась к древесному жучку.

— Джонсон Уэйд, — сказал он. — Я хозяин страховой компании «Джонсон Уэйд». Что значит, кто я? Я большая шишка. У меня 100,000 в чемодане, и две бутылки «Джима Бима» в пакете, сыр и гранат.

— Это Рой Эрл, — сказал Ли Меллон, представляя незнакомца Элизабет. Он сумасшедший и прячется от полиции.

— Вы не верите, что у меня есть 100,000? — воскликнул Рой Эрл, вытаскивая из портфеля 100,000 аккуратными пачками 100-долларовых банкнот.

Затем он упал перед Элизабет на колени. Он заглянул в самую глубину ее глаз и проговорил:

— Ты мне подходишь. Дам $3,500, если будешь со мной спать. Деньги на дне бутылки.

Элизабет лишь плотнее обернула вокруг плеч серый мундир. Она отвернулась и стала снова смотреть в огонь. Там догорало полено, но не было жучков, которые смотрели бы на нее сквозь огонь, никаких bon voyage, никакого счастливого пути.

— Я не желаю больше слушать ничего подобного, — сказал Ли Меллон, галантный генерал Конфедерации.

Рой Эрл посмотрел на Элайн. Безумие пузырилось в нем так, словно мыльная вода затопила Карлсбадские пещеры, и теперь с ревом вырывалась наружу.

— Тебе $2,000, - сказал он.

— Давай уберем его отсюда, — сказал я.

— Я с ним разберусь, Джесси. Эта птичка мне знакома. — Ли Меллон обернулся и очень внимательно посмотрел на Роя Эрла. — Заткнись, приятель, — сказал он. — Сядь и сделай так, чтобы твой рот больше не открывался.

Рой Эрл огляделся и сел к деревянной стене. $100,000 он сунул обратно в портфель. Портфель положил на пол, а сверху поставил ноги. Так он и сидел с ногами на дипломате — потом достал из бумажного пакета бутылку «Джима Бима».

Он сорвал печать, вытащил пробку и вылил солидную порцию виски себе в рот. Проглотил, дернув уродливым мохнатым горлом. Странно, потому что, как я уже говорил раньше, он был лысый.

Он пробурчал «ГМММ-хорошо», почмокал губами и принялся вращать глазами, словно осьминог-наездник на карнавале для бедных. Он сунул бутылку обратно в пакет, и принял невинный, как у новорожденного младенца, вид.

Ли Меллона это вывело из себя.

— Притормози, приятель.

— В чем дело, Амиго Меллон?

— Ты перебираешь, приятель.

— Перебираю?

— Ага. У тебя в мешке Библия короля Джеймса, приятель.

— А, ты хочешь выпить?

— Нет, я хочу спасательный жилет.

— Ужасно смешно, — Рой Эрл захохотал, как ненормальный, снял ноги с денег, перекатился по полу, и принялся месить ими в воздухе, словно это было картофельное пюре. Затем опять сел и поставил ноги на деньги.

Он уставился в одну точку так, что неожиданно показалось, будто он вообще не здесь. Просто сидел и улыбался, и это было ужасно. Свет качался на его фальшивых зубах, словно это были не зубы, а их освещенные могилы. Он был явно не в себе и почти не человек.

Нас оглушило. Ли Меллон увел его из будки. Он был в полном раздрае. Все молчали. Мы не могли говорить, а звезды над морем безмолвны всегда. Им так положено.

Элизабет опять смотрела на огонь. Элайн сидела. Мы ждали Ли Меллона. Ждали звезды. Ждала Элизабет. Ждала Элайн. Я и само ожидание тоже ждали вместе со звездами, только они к этому привыкли за долгое, долгое время.

— АМИГО МЕЛЛОНУ — УРА! — кричал из соседней будки Рой Эрл.

— ЗАТКНИСЬ, ПСИХ!

— АМИГО МЕЛЛОНУ — УРА!

— ПСИХ!

Снова тишина и звезды над нами… Элизабет молчит.

— Кофе? — спросила Элайн, пытаясь извлечь из окружащего мира хоть каплю реальности. Это напомнило мне французского повара, который собрался что-то варить из двуглавого драконьего лука.

— Хорошо бы, — сказал я, стараясь ей немного помочь, потому что сам хотел реальности. То, что есть у нас сейчас, не самое худшее. Но реальность лучше.

Элайн сварила кофе. Я ей не помогал.

Я представлял себе Ли Меллона — единственного в мире психиатра Конфедерации: обученного в Цюрихе, завернутого в полковое знамя, «Мэрилэнд! — мой-Мэрилэнд!» — психиатра из Биг Сура со всеми его снами и этой странной реальностью.

Элизабет смотрела на огонь, а у кофе Элайн появились нервозные черты. Напиток ее раздражал.

— ТЫ ПСИХ! — прорезал темноту голос Амиго Меллона. Да, психиатрия в действиии — галантный, снискавший лавры и увенчанный лаврами психиатр выводит на тропу света очередной больной мозг.

— Кажется, там что-то не так, — сказала Элизабет.

Звезды ничего не говорили. Они ждали. Мой кофе превратился в полярного медведя-альбиноса — стал холодным и черным. Я вылил его в пруд.

Потом появился Ли Меллон. Вид у него был усталый. В руках он держал виски, по бутылке в каждой. Он предложил нам выпить, и виски разнеслось вокруг, как звуки военного марша.

— С таким же успехом можно было оставить ему заряженный пистолет, — сказал Ли Меллон. Парень совершенно не в себе. С ним можно обращаться только как с психом. Тогда он реагирует, потому что на самом деле псих.

— Его несет, — сказал я.

— Да, — сказали женщины.

Виски подействовало. Жаль, что нельзя предложить выпить звездам. Глядя сверху на смертных, они наверняка время от времени нуждаются в выпивке, особенно такими ночами, как эта. Мы пьянели.

— Кто он такой? — спросил я.

— Он появился здесь полгода назад, — сказал Ли Меллон. — Та же история. Прожил три дня. Бешеный, как гремучая змея в жару, настоящий динго. Я поехал с ним в Сан-Хосе. По пути мы застряли на два дня в непентском кабаке. Он оставил там $2,000, и только после этого мы добрались до Сан-Хосе.

— Семейство, когда увидело меня, чуть не усралось. Они точно такие, как он говорит. Плохо.

— Он собирался отдать мне грузовик, который стоял у него в гараже. Конура что надо: три этажа, газон, цветочки. Япошка-садовник. Знаете эти фешенебельные горки за Сан-Хосе, где крутятся большие деньги.

— Я прожил у него месяц. И будь я проклят, если от меня был какой-то толк ему и его ебнутой семейке. Мне нужен был только этот чертов грузовик.

— Я торчал у него месяц, пил вино, которое он таскал ящиками, и слушал пластинки. Он водил меня по ресторанам. Кормил, поил. Он не приставал и не пытался клеиться.

— Я выпил, наверное, десять ящиков очень хорошего вина. Я остопиздел всему семейству. У него была сотня колонок. Я врубал их на полную мощность, так что дом рыдал. Мне нужен был только распроклятый ебаный грузовик.

— Рой выложил две тысячи на разные модные штучки, вино, консервированных раков и прочее говно. Я получал все, что угодно, кроме ебаных ключей от машины.

— Я ходил в гараж и разглядывал грузовик. Смотрелся он клево. Парень был совсем не в себе. Натуральный псих. Почти такой же, как сейчас. Обращаться с ним можно было только как с психом: заткнись, сядь, иди поссы, и так далее.

— Дочка бесилась, когда я кричал ее отцу «ЗАТКНИСЬ, ПСИХ!» Однажды утром я отсыпался после вина, когда меня вдруг разбудила его жена. Она сказала: «Пора уходить. Я только что позвонила в полицию. У тебя есть ровно одна минута, забулдыга».

— Я стал искать Роя. Естественно, его не было. Наверное, за ним кто-то присматривал, так что я остался на бобах: ни грузовика, ничего.

— Я был так пьян, что забыл штиблеты. Перся обратно босиком. Еле поймал машину. В конце концов, ехал в кузове на навозе, весь в дерьме.

— С тех пор я ничего о нем не слышал. Думал, они заперли его в дурдоме. Там ему и место, но он действительно большая шишка. И неплохо соображает.

— Пока я сейчас разбирался в будке, он успел сбежать и зарыть где-то свой чемодан с деньгами. Явился весь в грязи, будто его изнасиловал могильщик.

ГДЕ АВГУСТАС МЕЛЛОН? — на первой странице «Уилдернесс Трибюн». Переверните 17-ю страницу, и вы найдете материал о Роберте Э. Ли. Переверните 100-ю страницу, там вас ждет интересная история об аллигаторах.

Все пошли спать. Мы с Элайн — в стеклянный домик. В углу огорода сидело несколько куропаток, потом они улетели наверх в горы.

Ли Меллон что-то сделал с Роем Эрлом. Не знаю что, но он сказал, что Рой Эрл не будет устраивать пожаров, пока они спят: генерал Конфедерации и его леди.

— Я очень устала, — сказала Элайн, когда мы ложились.

— Знаешь, что? — сказал я.

— Что?

— Когда в следующий раз услышишь, как что-то стучит, сделай милость, не обращай внимания.

— Хорошо. — И нас стало укачивать. Опять собрались облака, горячее солнце не светило в окна и не мешало нам спать.

Проснулись мы уже к вечеру.

— Я хочу трахаться, — сказала Элайн.

Хорошо. Я трахал ее, но мысли мои были далеко. Понятия не имею, где они были.

Когда мы подошли к будке, там нас ждала Элизабет. Она была очень красивая.

— Доброе утро, — сказала она.

— Где Ли? — спросил я.

— Пошел за Роем.

— Куда?

— Не знаю. Он его куда-то положил.

— Где он мог его положить? — спросила Элайн.

— Не знаю, но Ли сказал, что он больше не будет устраивать пожаров. Рой там когда-то уже был, он говорил: «Я не хочу туда идти». Но Ли сказал, что сейчас будет не так плохо, как в прошлый раз. Ли сказал, что можно взять одеяло. Вы что-нибудь понимаете? — спросила Элизабет.

— Интересно, где это? — сказал я. — Здесь не так много мест, где можно положить кого-то спать.

— Я не знаю, — сказала она. — Вон они идут.

Ли Меллон и Рой Эрл поднимались по тропинке, ведущей от нижней будки, и о чем-то говорили.

— Ты был прав, Амиго Меллон, — сказал Рой Эрл. — Не так плохо, как в прошлый раз. С одеялом действительно лучше.

— А что я говорил? — сказал Ли Меллон.

— Да, но я не верил.

— Нужно доверять людям, — сказал Ли Меллон.

— Очень тяжело доверять людям, если они хотят упрятать тебя в дурку, — сказал Рой Эрл.

Они подошли ближе.

— Доброе утро, — бодро сказал Рой Эрл. Он двигался так, словно все его мышцы были напряжены, но голова сегодня, похоже, пребывала в неплохой форме.

— Привет, — сказал Ли Меллон. Он поцеловал Элизабет в губы. Они обнялись.

Я смотрел в пруд на аллигаторов. 75 процентов их глаз таращились на меня.

Мы стали завтракать.

Рой съел вместе с нами обильный завтрак и стал снова сходить с ума. Будто пища провоцировала его безумие.

— Никто не найдет мои деньги, — сказал Рой Эрл. — Я их закопал.

— Иди ты на хуй со своими деньгами, — сказал кто-то: я.

Рой начал рыться среди уложенных вокруг очага камней и под одним что-то нашел. Это что-то было завернуто в полиэтилен.

Рой развернул пакет, внимательно рассмотрел, улыбнулся и сказал:

— Похоже на марихуану.

Ли Меллон подошел поближе.

— Дай посмотреть. — Он тоже стал разглядывать. — Это орегано (39), — сказал он Рою Эрлу.

— А по-моему, марихуана.

— Это орегано.

— Готов спорить на $1,000, что это смалка, — сказал Рой Эрл.

— Нет, орегано. Очень вкусно со спагетти, — сказал Ли Меллон. — Я отнесу его на кухню. Пригодится, когда будем варить спагетти.

Ли Меллон унес смалку на кухню. Рой Эрл пожал плечами. Остаток дня прошел спокойно. Элизабет была прекрасна. Элайн нервничала. Рой Эрл все глубже погружался в наблюдение за аллигаторами.

Весь день до самого заката он смотрел на них и изумленно улыбался. ВДРУГ он выпучил глаза и произнес голосом, в котором были землетрясение, чума и апокалипсис:

— БОЖЕ МОЙ, ТАМ АЛЛИГАТОРЫ!

Ли Меллон повел его прочь. Рой Эрл был не в себе.

— Там аллигаторы. Там аллигаторы. Там аллигаторы, — повторял он снова и снова, пока мы не перестали вообще слышать его голос.

Ли Меллон увел его туда, где держал раньше. Я не знал, куда. Я не хотел даже думать об этом: флаг Конфедерации над Цюрихом.

Он заметил продирающихся через бурелом федералов. Он бросился на землю и притворился мертвым, хотя с таким же успехом он мог быть мертвым и притворяться живым. Федералы были так перепуганы, что никого вокруг не видели. Тем более, что ни у одного из них не было оружия. Они выкинули свои ружья и теперь искали конфедератов, чтобы сдаться. Но Августас Меллон об этом не знал и лежал, делая вид, что глаза его закрыты навсегда, а дыхание остановилось до конца времен.

Ли Меллон вернулся без Роя Эрла.

— Тихий, как постельный клоп.

— Где ты его оставил? — спросил я.

— Не волнуйся. С ним все в порядке, от там любуется морем. Кроме всего прочего, он псих. Спалит весь Биг Сур. С ним все в порядке. Не волнуйся.

— Аналитическая психология а-ля доктор Юнг, — сказал я.

— Ничего смешного, — сказал Ли Меллон. — С ним все в порядке. Я о нем позаботился.

— Ладно, — сказал я. — Ты здесь начальник.

— Тогда не позволите ли мне принести немного травки? Не знаю, как вы, а я бы с удовольствием покурил. Немного смалки. А?

— Да, хорошо бы.

Ли Меллон ушел на кухню и полез туда, где лежали специи.

— Значит то, что нашел Рой — действительно марихуана? — прошептала Элайн.

— Ага, — сказал я.

— Ли Меллон знает, что делать, правда?

— Еще бы. Ты когда-нибудь курила?

— Нет, — сказала она.

— Ах, травка, — сказал Ли Меллон, появляясь из кухни с целлофановым пакетом в руках.

— Ах, страшный наркотик. Порождение дьявола. Как нехорошо, — сказал он. — Я был добропорядочным прихожанином, пока не связался с этим дерьмом. Давайте покурим.

— Я ни разу не пробовала, — сказала Элайн. — На что это похоже?

— Сюда! Сюда! — кричал Ли Меллон, словно ярмарочный зазывала. — Тур на травы! Тур на травы! Свежие туры на травы! Читайте! Знаменитый девяностолетний философ арестован в наркотическом притоне! Утверждает, что считал это треской! Читайте! Танжер! Танжер! Албания!

Элайн хохотала. Элизабет улыбалась. Я что-то с трудом припоминал, а Ли Меллон достал газету, высыпал на нее траву и превратился в ювелира: он выуживал из травы стебли и семена до тех пор, пока она не стала мягкой и однородной.

— Ах, травка, — снова и снова повторял Ли Меллон. — Травка. Травка. Мамочка меня предупреждала. Духовник говорил, что от нее гниют кости в мозговых клетках. Папочка поставил меня как-то на колени и сказал: перестань рыться на сеновале, сынок; наша корова снесла сегодня утром яйцо, а кролик нацепил на себя седло. Ах, травка. Травка.

Я никогда раньше не курил с Ли Меллоном, и это обещало быть интересным. Травяной дьявол, похоже, знал, что к чему.

С аптечной точностью он свернул косяк, поджег его и протянул юной леди Конфедерации; она глубоко затянулась и передала косяк Элайн. Элайн явно не знала, что с ним делать.

— Втягивай дым в легкие, — сказал я. — И держи сколько можешь.

— Понятно, — сказала она.

Она сделала, как я сказал. Послушная девочка — и протянула мне. Я заполнил легкие дымом и отдал обратно Ли Меллону, косяк пошел по кругу, по кругу, по кругу, по кругу, по кругу, пока мы не оказались там — выше воздушных змеев.

После пятого косяка Ли Меллон начал смеяться, он смеялся и ничего не говорил.

— Это очень здорово, — сказала Элайн. — Но я ничего особенного не чувствую. Ничего революционного. — Пока она все это говорила, взгляд ее не отрывался от огня.

Элизабет стала похожа на бесконечного лебедя. Я хочу сказать, что лебединость не ограничивалась пределами ее тела, а заполняла всю комнату.

— Как хорошо, — сказала она.

Ли Меллон хохотал, как дьявол, он собрал и порвал пустые трубочки косяков, потом стал жевать обугленные обрывки бумаги, очень тщательно, потом перетасовал, словно колоду карт, уцелевшие обрывки, слепил из них бомбардировщик В-17, потом поджег его, как в воздушном бою над Берлином, и всех нас унесло на небеса.

Элайн, не отрываясь, смотрела на огонь. Элизабет перебирала волосы и разглядывала Ли Меллона, который смеялся, как дьявол.

Кажется, он лишился дара речи, а я стал ходить взад-вперед, повторяя что-то вроде:

— Гммм, гммм, ты, кажется, лишился дара речи. — В ответ на это Ли Меллон смеялся еще громче.

— Говорить не можешь, ага?

Ли Меллон потряс головой — нет.

— А слушать?

Ли Меллон поднял два пальца.

— Хорошо, — сказал я. — Дар речи явно утрачен, но человек способен слушать. Это хорошо.

Ли Меллон махнул пальцами так, словно стряхивал на город бомбы.

— Хорошо. Хорошо. Коммуникация, — сказал я. — Старые добрые «да и нет». Контакт с планетой людей. Трудно вести беседу о политике, когда не умеешь говорить, но всегда можно махнуть пальцами «да» и потрясти головой «нет». Попробуем еще раз. Махни пальцами «да» и потряси головой «нет».

Он хохотал, как гиена, которую вывернули наизнанку и обваляли в перьях.

— Да. Да, все хорошо. После внимательного обследования, я готов утверждать, что этот человек находится под воздействием наркотиков.

Ли Меллон махнул пальцами победным жестом Уинстона Черчилля — V.

— Да, да, этот человек напоминает мне Дэвида Копперфильда, а также омерзительные приключения мистера Елда и его эротическо-невротических бубоновых воздушных змеев.

— Этот человек явно неблагонадежен. Возможно, он не платит за квартиру, крадет в магазинах дурковатые ботинки, ставит на уши города и носит в чемодане тюленьи ласты.

— Да, этот человек определенно находится под воздействием наркотиков. Возможно, в его чемодане есть не только тюленьи ласты, но и костюм Томаса де Куинси (40).

Ли Меллон молотил руками по полу, как тюлень ластами, и ревел тоже по-тюленьи. Подумать только, меньше часа назад он нянчился с Роем Эрлом, а сейчас ему самому нужна нянька.

Элизабет очень веселила вся эта сцена, но она ничего не говорила, кроме:

— Ли улетел.

Элайн привязало к огню. Она не отрывала от огня глаз. Так, словно впервые в жизни видела огонь. Огонь горел только для нее.

— Хватит, Меллон, — сказал я. — Джек Лондон выкинул этот сюжет на помойку, потому что посчитал его слишком банальным для себя. Придумай что-нибудь пооригинальнее.

Ли Меллон продолжал лупить руками по полу, как тюлень ластами. Видимо, он считал этот сюжет вполне для себя подходящим. Тогда я повис на волосах Элизабет. Они приближались к лучам света. Я был очень далеко. Там, где совершаются браки.

— Трава — это хорошо, — сказала, наконец, Элайн.

Ли Меллон поднял два пальца, и волосы Элизабет согласились.

После того, как федералы в панике разбежались, Августас Меллон попробовал ожить. По его руке полз муравей. Он двигался так, словно тащил за собой справку о ревматизме. Августаса Меллона окружало тихое проклятие колокольного звона — не как смерть, другое.

После примерно двух часов бессловесного хохота Ли Меллон встал на ноги, прыгнул в пруд и принялся ловить в темной воде аллигаторов.

— ГРОУЛ! — опп/опп/опп/опп/опп/опп/опп! — Они появлялись и исчезали в его руках, словно мокрые рептильные фокусники, разыгрывающие загадочное аллигаторное представление.

Прошло не меньше четверти часа, пока он не поймал, наконец, одного. Говорить он не мог по-прежнему и все время смеялся. Ну и зрелище!

Жестом генерала великой Конфедерации он протянул аллигатора Элизабет. Та приняла подарок с блистательной серьезностью. Она заплатила за него поцелуем. Это было очень трогательно.

Ли Меллон прыгнул обратно в пруд — точнее, упал в него. Он упал лицом в пруд, подняв грандиозные брызги.

В это мгновение у края очага появился Рой Эрл. Он был привязан к бревну, которое тащил за собой Бог знает откуда. Просто ужас.

— В чем дело, Амиго Меллон? — спросил он, обращаясь к психиатру Конфедерации, плюхающемуся в пруд так, что из-под воды не доносилось ничего, кроме смеха.

— Аллигаторы, — сказал я.

— О, БОЖЕ, НЕТ! НЕТ! НЕТ! — прокричал Рой Эрл, подхватил бревно и утащил его обратно в ночь. Он пришел, как призрак, и ушел, как призрак. В его приходе и уходе ничего для нас не было. Он был просто одним из призраков Биг Сура — привязанным к бревну и спасающимся от аллигаторов.

Ли Меллон появился из воды, за воротник его рубахи цеплялся зубали аллигатор. Ли Меллон выбрался из воды и вернулся в комнату, а аллигатор так и висел у него на шее, словно медальон.

Он остановился над капитаном Федерации, лежавшим без головы среди цветов. Без глаз и рта — только цветы росли у края шеи — капитан был похож на вазу. Но это не отвлекло глаз Августаса Меллона от точки, в которой он мог созерцать капитанские башмаки. Несмотря на то, что голова капитана отсутствовала в этом мире, башмаки были на месте и тут же раскрыли свои объятия босым фантазиям августасмеллоновских ступней, а затем и заменили эти фантазии натуральной кожей. Рядовой Августас Меллон оставил капитана еще более ущербным, еще менее совместимым с реальностью, чем прежде.

Прежде, чем мы пошли спать, выяснилось, что Элайн очень понравилась трава. Я не знал, что стало с Элизабет. Они с Ли Меллоном куда-то уехали.

Они забрали с собой аллигаторов. Я так и не понял, заговорил Ли Меллон или нет. Элизабет сказала, что поведет машину.

Я пошел искать Роя Эрла. Не хотелось, чтобы он выполз на шоссе, привязанный к бревну. Это могло привлечь ненужное внимание. Хотя непонятно, какое внимание в данном случае было бы нужным. Все было очень странно.

Где ты, Рой Эрл? Я бродил по округе, размахивая керосиновой лампой. Я оставил Элайн сидеть у огня. Она всерьез к нему привязалась. Она сказала, что в огне есть что-то от всех нас, а я сказал, чтобы она была осторожна.

— Рой Эрл! Мальчик Рой! — Я бродил кругами и перемещался к дальней будке. — Рой, все в порядке. Аллигаторов больше нет. Все хорошо. Джонсон Уэйд! Мистер Уэйд! «Страховая компания Уэйд»!

— Я здесь, — произнес более чем спокойный голос. — «Страховая компания Уэйд» здесь. В будке. — Голос не был похож на голос Роя Эрла, но кто еще это мог быть?

Я открыл дверь, посветил фонарем и увидел мистера Джонсона Уэйда в двойном спальном мешке. В мешке с ним был кто-то еще. На секунду мне показалось, что это Элизабет, но это, конечно, было невозможно. Почему, интересно, я об этом подумал?

— Кто это с тобой? — спросил я.

— Бревно, — сказал Джонсон Уэйд. — Я не смог отвязаться, пришлось лезть вместе с ним в мешок.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Хорошо, — сказал он. — Но я сумасшедший. Я не знаю, что говорю, и где нахожусь. Где я, и кто вы?

— В Биг Суре. Я Джесси.

— Привет, Джесси.

Я отвел фонарь в сторону, на секунду наступила тишина, и он сказал из тишины:

— Простите. Пожалуйста, уходите. Я очень устал.

— Хотите, я отвяжу вас от бревна? — спросил я.

— Нет, — сказал он. — Не нужно. Правда, мне так даже нравится. Напоминает мою жену. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал я. Я вернулся и освободил Элайн от огня. Это может показаться странным, но я чувствовал себя псом-сенбернаром, спасающим заблудившегося в огне лыжника.

— Он в самом деле красивый, — сказала она. — Понимаешь, мы все там.

— Ага, — сказал я, — Пошли спать.

Мы с легкостью пролезли сквозь дыру в кухонной стене.

— А где Ли и Элизабет? — спросила она.

— Уехали куда-то на машине. И забрали с собой аллигаторов. Я не знаю, куда.

— Я видела их в огне, — сказала она.

Рядовой Августас Меллон встал и пошел. Все, что происходило вокруг, становилось звуками войны, словно бы помещенными под увеличительное стекло. В самом центре ружейной канонады он слышал грохот артиллерийской подготовки — Уилдернесс напрягала новые мускулы.

Не знаю, сколько мы проспали — мне снился Альфред Хичкок; он говорил, что Гражданская война была славным временем — пока Элайн вновь не принялась меня трясти: О, нет.

На этот раз я не возражал. Сопротивление не имело смысла. Я открыл глаза. Стояло раннее утро, и оно показалось мне таким же нелепым, как и все предыдущие события. Было холодно и пасмурно, а воздух сквозь стекло казался мертвым.

— Что такое? — спросил я.

— Барабаны, — сказала она. У нее был усталый голос. — Слышишь?

Да, я их слышал. Барабаны. Вполне нормальные барабаны — не столь неистовые, как барабаны Уолта Уитмена, но это были несомненно они.

Возможно, армия Конфедерации готовилась к новому походу на Север. Кто знает? Я не знаю. Барабаны.

— Сиди тут.

Я оделся и пошел смотреть, в чем дело. Я думал, что увижу на трассе № 1 пропыленное многотысячное войско Конфедерации: ряды бьющей копытами кавалерии, сотни повозок с амуницией и боеприпасами, артиллерию, гордую поступь лошадей.

Я думал, что увижу вторжение Конфеденации в Монтерей, Калифорния, знамена и барабаны на трассе № 1, но увидел лишь Роя Эрла — свободного от жены, сидящего у дыры в кухонной стене и бьющего в перевернутое корыто.

— Что случилось? — спросил я.

— Ничего. Я просто хотел кого-нибудь разбудить, — вполне резонно сказал он. — Я не понял, куда все подевались.

— Уже разбудил, — сказал я.

Августас Меллон вышел к полю, на краю которого стояли роскошные мощные артиллерийские орудия — потом была дерзкая атака техасского войска, храбрых парней Худа; рвался в бой генерал Роберт Э. Ли, но техассцы не позволили; потом появилось Восьмое Добровольческое Подразделение Тяжелых Корнеедов Биг Сура, солдат стал кормить Странника пиявкой, а у рядового Августаса Меллона была теперь новая пара башмаков; потом Восьмое Добровольческое Подразделение Тяжелых Корнеедов Биг Сура, взявшись за руки, танцевало вокруг генерала и его лошади, и над всем этим громыхала американская Гражданская война — последнее славное время в истории этой страны.

Когда приехали Ли Меллон и Элизабет, Рой Эрл пребывал во вполне приличной форме.

— Это Ли Меллон, — сказал Рой Эрл. — Это мой амиго, Амиго Меллон.

— Ага, — сказал я. — Амиго Меллон.

— Как он выбрался? — спросил Ли Меллон; слова летали у его рта, как птицы в небе.

— Не знаю, — сказал я. — Зачем ты привязал его к бревну? У вас случайно нет других методов, доктор Юнг?

— Я знаю, как с ним обращаться, — сказал Ли Меллон.

— Ага, — сказал я. — То-то он всю ночь бегал с бревном по округе. Когда ты изображал тут Гамлета, ты его случайно не заметил?

— Не волнуйся, — сказал Ли Меллон, — Все под контролем.

— Ладно, — сказал я, чувствуя, как по всему моему телу расходится волна освобождения, словно в отеле, из которого по вполне нормальным причинам уезжают постояльцы.

Пока мы завтракали, Рой Эрл сидел непривычно тихо, черты его лица точно пересчитывали сами себя, и к концу завтрака он стал таким, каким был ночью, когда я нашел его в спальном мешке с бревном в обнимку — он тогда походил на человека, которого посреди зеленого луга привязали к колышку.

Покончив с завтраком, он сказал:

— Мне пора уезжать. Сегодня среда, верно?

— Верно, — сказала Элизабет.

— Мне нужно встретиться в Комптоне с клиентом, — сказал он. — Надеюсь успеть. Приятно было провести с вами время, друзья. Непременно приезжайте ко мне в Сан-Хосе.

— Хорошо, — ответил Ли Меллон.

Мистер Джонсон Уэйд выглядел вполне здравомыслящим человеком, не считая, разумеется, того, что вся его одежда и он сам были вываляны в грязи Биг Сура.

— Да, у меня назначена встреча, и я должен ехать прямо сейчас.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила Элайн.

— Да, моя юная леди. — сказал он. — Машина у дороги под деревьями, если не ошибаюсь.

— Деньги у вас? — спросила Элайн мистера Джонсона Уэйда, бросая испытывающий взгляд на Ли Меллона, нотариуса его мыслей и дел.

— Портфель со мной, — сказал мистер Джонсон Уэйд, и отвернул край этого жуткого оленьего коврика, похожего на парик Франкенштейна. — Вот, — сказал он, — я забрал его, когда проснулся.

— Понятно, — сказал я.

Ли Меллон смотрел в пруд. Без лягушек и аллигаторов он казался другим. Я собрался было спросить, куда подевались аллигаторы, но потом решил подождать, пока мистер Джонсон Уэйд уедет на свою страховую встречу в Комптоне.

Он раскидал наваленные на машину деревья, и мы стали прощаться.

— Приезжайте ко мне в Сан-Хосе, — прокричал он через окно, выезжая на дорогу.

— Приедем, — сказал Ли Меллон.

Bon voyage, Рой. Счастливого пути. Прощай, Рой Эрл, береги себя, но мне было совсем не весело. Еще несколько пустых комнат. Лифт забит чемоданами.

Мы пошли к будке. Выглянуло солнце, и пока мы двигались вниз к громадному свету океана, мягкий розовый запах, словно стая невидимых птиц, поднимался из полыни и кружил в воздухе.

— Что ж, мы позаботились о Рое Эрле, — сказал Ли Меллон. — Будете в Сан-Хосе, заходите к нему в гости, только возьмите лишнюю пару штиблет и держите наготове машину, чтобы в случае чего побыстрее удрать. Будет весело.

— Рекомендую хорошее вино. Кстати о хорошем вине: давайте спустимся к волнам и покурим. Волны хорошо идут под траву.

— Мне нравится, когда они бьются, словно яйца о дно Великой Сковородки Северной Америки. А вам? Как вы относитесь к поэзии?

— На хуй поэзию. Где аллигаторы?

— А я бы покурила, — сказала Элайн.

— В Херствилле, — сказал Ли Меллон.

— В Херсвилле (41)?

— Да нет, в Херствиле, Сан-Симеон.

— О Боже, что они там делают?

— Мы выпустили их в пруд. Знаешь, там где набережная Кэйна. Они сделали свое дело, — сказал Ли Меллон. — Лягушек больше нет. И никогда не будет.

— Лягушки, наверное, предали себя заботам какого-нибудь заведения, типа Норфолка. У них психо-бля-аллигаторный шок. Тяжелое лекарство.

— Мы решили, что аллигаторы должны провести остаток дней в тихом обеспеченном болоте. Под сенью греческих храмов — спокойная жизнь. Не как у государственных пенсионеров.

— Ладно, — сказал я. — Это резонно.

Я очень устал. Мое сознание хотело отдохнуть от моих же чувств. И все то время, что Ли Меллон возился с травой, это желание становилось сильнее и сильнее.

Элизабет была такой, как всегда. Она раздобыла где-то алый пояс, и Ли Меллон повязал его ей вокруг талии. По узкой каменистой тропке мы спускались к Тихому океану. Пояс был похож на флаг Конфедерации.

Мы двигались за ней, словно рыбы в неводе. Появились три кита, и выпустили над собой высокие чистые фонтаны. Я перевел взгляд с пояса Элизабет на китов. Я думал, что увижу над фонтанами флаги Конфедерации.

Тихий океан плыл тем же курсом — к берегу, к нам и к скручивающему косяк Ли Меллону. Он протянул косяк Элайн. Та затянулась и передала мне. Я отдал его Элизабет, которая сейчас походила на забытый в Новейшее Время греческий танец.

Мы выкурили пять или шесть косяков, и океан изменился: он стал медленным и светлым.

Я смотрел на Элизабет. Она сидела на белом камне, и ветер трепал край ее красного флага. Подперев руками голову, она, не отрываясь, смотрела на океан. Ли Меллон лежал на спине, вытянувшись на жестком песке.

Элайн смотрела на волны — они разбивались, словно кубики льда о зубы монаха, или что-то в этом роде. Кто знает? Я не знаю.

Я смотрел на них и видел, как высоко они сейчас для присутствия на земле и для моих отношений с этим присутствием. Я чувствовал себя странно и неловко.

Событий последней недели стало слишком для меня много. Слишком много жизни пронеслось сквозь меня, я не смог собрать ее вместе. Я смотрел на Элизабет.

Она была прекрасна, над океаном летали чайки, привязанные к воде струнами арфы: Бах и Моцарт разбивались о морскую пену. Мы были здесь. Четверо, сраженные марихуаной.

Элизабет была прекрасна, ветер трепал ее волосы и подол белого платья, знамя Конфедерации размахивало красными волосами. Элайн сидела одна.

Потом она подошла ко мне и сказала:

— Пойдем погуляем.

— Пошли, — сказал я. Неужели это мой голос? Да, мой. Мы шли вниз, может быть, пятьдесят лет, и вдруг Элайн обвила меня руками, стала целовать в губы и положила руку мне между ног.

Ничего девчоночьего не было в ее жесте. Она это понимала. Господи, как у нее это получается.

— Я хочу, — сказала она, словно ребенок.

Ее губы прижимались к моим. Но я чувствовал себя очень странно. Слишком длинная и трудная неделя. Все плыло у меня в голове.

— Я тебя раздену, — сказала Элайн.

Я сел на землю, вокруг был жесткий песок, мелкая белая галька и много мух в воздухе. Мухи садились на меня, Элайн стащила с моих ног ботинки, потом штаны и только тогда заметила, что у меня нет эрекции.

— Мы что-нибудь сделаем, — сказала она. — Сейчас. — Она стянула с меня трусы. Наверное, я надел их, когда проснулся, но я этого не помнил. Конечно, это было совсем неважно, но я удивился. Таким вещам обычно не удивляются.

— Сними рубашку, — сказала она. — А теперь посмотри на себя. Ты совсем голый. — Она искренне радовалась, но казалась мне неприятно чужой, словно превратилась в совсем другого человека.

Я подумал о том, что сейчас делает Элизабет, и все поплыло в моей голове. Я хлопнул по ноге, на которой сидела муха. Мухи вылетали из кучи водорослей, которые вынесло на берег штормом. Неужели это было всего два дня назад? Пожалуй, да.

— А я еще одета, — сказала Элайн и скинула кеды. Эротичной она была штучкой. А я мог только смотреть, как смотрят на китайский бильярд.

Она стянула джемпер, океан стал трепать его ветром, а прибой вздымался за спиной Элайн, как белый мраморный собор над бокалом рейнского вина.

Она разыгрывала свое раздевание с неимоверным драматизмом. Я подумал о «Гамлете», каком-то диком «Гамлете», в котором Офелия могла бы раздеваться так, как это делала сейчас Элайн.

Груди напряглись от холода. Соски стали твердыми, как несуществующие камни. Вся ее кожа отзывалась на холод очень кинематографично.

На ней были джинсы. Странно, что целый день я этого не замечал. Она снимала их очень медленно, они стекали с бедер, словно она была статуей, плывущей на плоту по реке.

Зачем люди это делают? У меня не было эрекции.

Я не чувствовал желания. Я посмотрел себе между ног и увидел там белые камешки, чуть крупнее, песка. Пока я их разглядывал, на плечо села муха. Я дернулся и прогнал ее.

Элайн остановила джинсы точно на середине лобка. Это показалось мне странным. Я не знал, что думать.

У меня не было эрекции. Может, появится потом. Может, она что нибудь сделает. Чувство было тяжелым.

Конечно, она мне поможет. Это же такая ерунда.

Она вышла из джинсов и повернулась ко мне, словно в танце. Она опустилась передо мной на колени. Я смотрел на белые камешки под моим пенисом, и тень от ее головы закрыла сначала их край, потом все целиком.

Ничего не помогало, по нашим телам ползали мухи. Я лег на нее, надеясь, что это подействует, но мухи продолжали ползать, и ничего не происходило. Очень долго ничего не происходило.

Кто сказал, что мы вершина творения на этой куче дерьма? Мухи ползали в щели моей жопы и читали нам развернутую философскую лекцию.

Наконец все стало ясно: небо — это Элайн, Тихий океан — Элайн, солнце — Элайн, Элайн, Элайн, Элайн…

— Все хорошо, — сказала она. — Все хорошо. — Какие приятные звуки. Наверное, должна быть особая птица, которая их поет — песни для импотентов.

— Бедный милый, — сказала она. — Ты улетел так высоко, что уже не можешь. — Она нежно поцеловала меня в губы. — Так вот в чем твоя беда, ты просто наркоман.

Так мы и лежали, не шевелясь и прижимаясь друг к другу. Постепенно я забыл, какой может быть Элайн. Я был разбит, но в этом для меня не было ничего необычного.

— Ты переживаешь? Не переживай. — сказала она.

Над нами летала чайка. Мы оделись и пошли обратно к Ли Меллону и Элизабет. Они что-то искали, и вместе с ними что-то искал Рой Эрл. Хорошо, что я не удивился.

— Что-то потеряли? — спросила Элайн.

— Да, — сказал Рой Эрл. — Я забыл свой гранат. Наверняка, оставил его где-то здесь. Точно на этом месте.

— Кажется, его здесь нет, — сказал Элизабет.

Ли Меллон заглядывал под камень.

— Я заплатил гривеник за этот гранат, — сказал Рой Эрл. — Он слишком много для меня значит. Я купил его в Уотсонвилле.

— Сейчас найдем, — сказал я. Делать было нечего — после всего, что произошло, это была наша судьба. Когда-то давно так выглядело наше будущее — поиски граната в Биг Суре.

— Что ты собираешься с ним делать? — спросил Ли Меллон.

— Возьму с собой в Лос-Анжелес. У меня там важное дело.

Элизабет подняла голову и улыбнулась. Ли Меллон опустил камень так, что никто бы не подумал, будто его когда-то двигали.