Sophie van der Stap

The Girl with Nine Wigs

Всего лишь очередной четверг очередного января – день, похожий на все остальные, если говорить о последних двух месяцах. Еще совсем недавно мое утро начиналось с того, что я вставала раньше девяти, отправлялась на долгую пробежку в парк, выпивала кофе, принимала душ и мчала на учебу Сейчас я просыпаюсь от кашля, и здорово, если смогу пробежать половину своей дистанции за вдвое большее время. Потом мне нужно выпить три чашки кофе, чтобы хоть как-то начать шевелиться, и все равно я каждый день опаздываю к началу занятий.

Больницы – еще одна захватывающая часть моей новой жизни. После многочисленных встреч с несколькими врачами в разных больницах и двух визитов в неотложку я снова сижу в стерильной приемной со старыми журналами и жду, когда увижу нового врача, услышу новый диагноз и получу новую историю болезни. Предыдущие быстро устаревают.

В связи с этим больницу я знаю как свои пять пальцев. Я потратила последние два месяца на то, что ходила от отделения к отделению, с последнего этажа на первый, от главного входа к черному. Снова и снова. Я познакомилась с восемью интернами, двумя гинекологами – и почему доктора вечно подозревают у тебя беременность, когда не могут понять, что с тобой не так? – пульмонологом и двумя бригадами скорой помощи, и мне прописали три курса антибиотиков. Безрезультатно. Все, что эти доктора нашли, оказалось забытым тампоном. Бе. Понятия не имею, как долго он там пробыл. Докторов он насмешил, а я была унижена. Особенно потому, что тампон не мог вызвать ни один из моих симптомов.

И вот я снова здесь: без диагноза, зато с кучей болячек – странные покалывания здесь и там, одышка, потеря нескольких килограммов (на что я совершенно точно не жалуюсь) и бледность, которую не способны скрыть даже самые жирные румяна.

И тут я вижу его – сотый по счету белый халат, собирающийся исследовать меня и выяснить, что же стало причиной всех этих вроде не связанных друг с другом симптомов. Он подходит к регистратуре, берет мою карточку и произносит: “Мисс ван дер Стап”, рассеянно сканируя приемную, чтобы увидеть, который из помятых соискателей только что выиграл назначение в его кабинет. Он хладнокровно изучает меня, когда я встаю. Ребенок. Я практически вижу, какие мысли бродят в его голове, пока он на меня смотрит. Но мне кажется, что это сон: красивое лицо, руки, сорок с чем-то. Наконец-то мои фантазии в стиле “Анатомии Грей”[2] воплотились в жизнь. Кто же знал, что одинокой девушке вроде меня больница покажется раем? Я оставляю маму в приемной и робко иду за ним по коридору.

Поскольку подробности моего дела вносятся в карточку уже в сотый раз – окруженные технологически продвинутыми супермашинами доктора все еще не научились хранить мои истории болезни, – я решаю воспользоваться свободным временем и изучить Доктора Красавчика поближе. Его бейджик гласит: “Доктор К., пульмонолог”. Думаю, ему немного за сорок. Обаятельный, красивый и умный: плейбой или счастливый женатик из пригорода? А может, и то и другое? Лучше погуглю его позже. Белый халат может вводить в заблуждение, а вот обувь никогда не соврет. Броги, черная кожа. Хм-м… неплохо, но и не блеск. Недостаточно, чтобы пойти дальше, но, учитывая возраст, я решаю предоставить ему кредит доверия.

Он предлагает мне сесть и просит задрать майку. Лифчик мне разрешают оставить. Он прикладывает холодный стетоскоп к моей груди, а потом к спине.

Он слушает, я вздыхаю.

Я вздыхаю, он слушает.

Я слушаю, он вздыхает.

“Что-то там есть не то”, – говорит он. Его слова меня не пугают. На самом деле я даже немного успокаиваюсь. Вот уже кучу времени совершенно очевидно, что со мной что-то не то, и наконец кто-то еще за это уцепился. Красивый и умный. Доктор К. может стать ответом на мои молитвы, а также главным героем моих будущих снов. Наконец-то мне поставят правильный диагноз, выпишут таблетки, которые меня вылечат, а я вернусь к жизни. И не буду возражать против повторных визитов к доктору К, пока они проходят с глазу на глаз.

Он закончил осмотр, но хочет, чтобы я сделала рентген легких на первом этаже и вновь вернулась в его кабинет. Позже, когда я возвращаюсь к доктору К. со снимками своих легких в руке, он отводит меня в другой кабинет и усаживает на кушетку, слова ЭНДОСКОПИЯ и ИССЛЕДОВАНИЕ ЛЕГКИХ повисают над моей головой.

– Мне не нравятся снимки, – говорит он. – В ваших легких есть жидкость, которую мы должны откачать.

– Откачать?

– Да. Через трубку в спине.

Я сглатываю. Не знаю ничего про трубку, но мне не хочется, чтобы ее втыкали мне в спину.

На сей раз я должна раздеться полностью. Я сижу у всех на виду, и даже мой дурацкий кружевной лифчик меня не прикрывает. Мне ужасно некомфортно, но, что более важно, я начинаю чувствовать страх. Да что же все эти люди так надо мной суетятся? Мне одиноко, и я жалею, что сказала маме подождать снаружи, но я слишком горда, чтобы изменить решение и попросить кого-нибудь ее привести. Так что я, дрожа, сижу здесь, а доктор К, его ассистентка (она мне не конкурент – выбор обуви четко указывает на то, что ее больше интересуют женщины, чем мужчины) и чисто выбритый интерн по имени Флорис готовят монструозную иглу. На одну пару моих маленьких бугорков устремлены три пары глаз. Или же они слишком заняты рассматриванием чудовищной иглы, которая вот-вот пронзит мне спину и направится прямо к легкому? Кажется, Флорису так же неудобно, как и мне, поскольку он избегает прямо смотреть на меня, и неловкость, которую я чувствую, становится еще более заметной в этой маленькой комнате.

Ассистентка доктора К. начинает объяснять, что именно они собираются сделать и почему считают, что необходимо сделать дырку в моих внутренностях: “Рентгеновские лучи выявили порядка трех четвертей литра жидкости между легким и плеврой – “сумкой”, в которой находятся ваши легкие”.

– Ох.

– Если это желтый гной, то все плохо, – продолжает она, – это означает, что там инфекция.

– Ох.

– Гораздо лучше, если жидкость прозрачная.

– Ох.

Она делает мне анестезию, чтобы обезболить место укола, но мне жаль, что укол всего один. Я чувствую каждый мучительный сантиметр этой трубки, которую проталкивают в мою спину. Доктор К., видя, как я корчусь от боли, тут же приходит мне на помощь со вторым уколом. Трубка довольно длинная, чтобы я могла видеть, как из моей спины струится жидкость. Она не желтая, но, как выясняется, это не так уж и хорошо.

Доктор К. просит у меня номер мобильного. Я польщена: мобильные нужны, чтобы назначать свидания, а не приемы у врачей. На следующий вечер, когда я ужинаю с родителями, он звонит мне, но не для того, чтобы пригласить на чашечку кофе.

– Точно не могу понять, в чем дело. Я хочу положить вас на неделю, чтобы мы смогли провести ряд анализов. Начнем с эндоскопии.

– Эндоско… что?

– Мы сделаем на вашей спине небольшой разрез около двух сантиметров в длину и введем внутрь крошечную камеру, чтобы получше рассмотреть ваши легкие. Во время процедуры мы также сможем взять образец тканей для анализа.

– Ох… конечно, если вы считаете это необходимым. – Я вешаю трубку и впервые плачу. Внезапно меня осеняет, что это может быть началом длительных отношений с доктором К., только вовсе не тех, на которые я надеялась. Прежде чем вернуться к столу, я вытираю слезы. “Врачу просто нравится быть рядом со мной”, – шучу я с родителями, которые смеются довольно сухо. Остаток ужина проходит в напряженном молчании.

Доктор К. времени зря не теряет. Дальше вместо того, чтобы пялиться на гобелены на стенах моей спальни или на сувениры из путешествий, которыми она забита, я пялюсь на стерильные больничные стены.

Я неделю лежу в своей белой палате, в белой постели, в белой ночной рубашке, окруженная одним только белым, белым, белым. Куда бы я ни посмотрела – везде белая униформа медсестер, белые марлевые повязки и белые лампы, светящие вниз и придающие каждому меловую бледность. Даже доктора и сестры выглядят больными. У меня трубка в носу, спавшееся из-за эндоскопии легкое, а над головой болтается респиратор. Происходит много всякого, и ничего хорошего в этом нет; кажется, мне уже ничто не поможет. Единственная радость в том, что я наконец-то начала запойно читать. Ну, знаете, те самые книги, которые вы клянетесь прочесть, но что-то все времени не находите. Доктор К., которому я отвела главную роль в своих фантазиях, каждый день приходит проверить, как мы тут с Анной Карениной. Ну, мне-то по крайней мере лучше, чем ей.

В пятницу вечером, через неделю больничных анализов и сканирований, они меня выписывают – как раз вовремя, ведь начинается новый университетский семестр.

Вместо того чтобы вернуться в университет, в понедельник мы с отцом снова сидим в кабинете теперь уже знакомой больницы, только на сей раз напротив гораздо менее симпатичное лицо. Я стараюсь скрыть свое разочарование, когда оно сообщает нам, что доктор К. на неделю уехал на конференцию. Ну и ладно, по крайней мере кто-то наконец поставит мне диагноз. Втайне друг от друга мы все переживали, но вслух об этом никто не говорил. Думаю, моя семья боится, что, поделившись своими опасениями, мы сделаем их реальными; мы и так достаточно много боялись в последнее время. Дома на льду остывает шампанское. Скоро мы вернемся с диагнозом в руках, что для нас, учитывая, через что мы прошли, будет равнозначно лекарству.

“Из лаборатории пришли результаты. У вас рак”. Я мгновенно и всей душой возненавидела этого человека. Где, вашу мать, доктор К.? Мало того что за столом моего обожаемого врача скрестив руки сидит это существо, так теперь оно еще и говорит, что у меня рак!

Какое-то время я сижу там с раскрытым ртом. Затем глаза наполняются слезами, силы меня покидают, и я падаю на пол. Я ползу под стол, чтобы укрыться там, будто бы под столом не бывает рака. Этот момент одновременно и сюрреалистичен, и ужасающе реален.

Внезапно я понимаю, что здесь мой папа. Я поднимаю на него глаза, а он просто смотрит куда-то вдаль. Мое первое побуждение – утешить его, но мне не хватает слов. Я вижу, как слезы отражаются в его очках. Я знаю, что он отчаянно с ними борется. Видимо, он думает то же, что и я: моя мама только что выиграла собственную битву с раком молочной железы. Ее химиотерапия проходила всего в двух дверях от кабинета, где мы сейчас сидим. Это не может случиться снова. Не со мной. Не когда мне двадцать один год.

В конце концов мои ноги снова начинают работать. Я вылезаю из-под стола и заворачиваюсь в свой толстый пуховик, ища хоть какого-то физического утешения. Но становится только холоднее. Мне хочется лишь одного – уйти отсюда. Никто, кроме меня и папы, не знает, что начался этот кошмар. Это еще не вошло в жизни наших близких, и, если я сейчас быстро побегу к ним, возможно, оно не войдет и в мою жизнь тоже. Я поворачиваюсь к двери. Доктор спрашивает, куда я иду. Да кто же, блин, знает? Единственное, что знаю я, – это что мне надо убираться отсюда.

Я не должна быть здесь, в больнице. Я должна быть на первом занятии семестра. За этими стенами студенты бегут на лекции со стаканчиком кофе в одной руке и газетой в другой. Они незнакомы с этим миром. За пределами этих стен мама с сестрой ждут повода, чтобы открыть шампанское.

Но внутри этих стен у меня рак. Нас отправляют в онкологию – штаб-квартиру рака. Там кошмар подтверждают, и от правды уже не спрятаться.

Я больше не в ведении пульмонологического отделения, не под охраной доктора К. Я сижу в коматозе, пока мой новый врач – доктор Л. – обсуждает неисправности в моем теле так, будто он автомеханик. Мерзость. Его первые слова доносятся как сквозь вату: все, что я слышу, это “агрессивный”, “распространившийся”, “редкий”. “Рабдомиосаркома” – так он это называет.

“Рак захватил легкие и печень, – говорит доктор Л. С тем же успехом он мог бы сказать, что мне надо из больницы прямиком в морг. – Судя по всему, основная опухоль у вас в печени, и она распространяется на плевру, – я ужасно хочу остановить его, но за одним ударом следует другой: – Избавиться от него само по себе проблема, но гораздо сложнее не дать ему распространиться, – он делает паузу. – Если есть что-то, что мы можем сделать… ”

Я так и знала. Если. Он сказал “если”! “Если” означает, что я умру. Неужели я умру? Так вот, значит, как чувствует себя умирающий? Я смотрю в одну точку, туда, где стена встречается с полом. Я стараюсь смотреть туда, пытаясь удержать в себе то, чего больше нет. Я выхожу в коридор. Мой отец остается, чтобы дослушать доктора.

Следующая остановка – радиология, где мне вводят радиоактивный контраст, чтобы провести сканирование костей. Мой отец выходит из помещения. Ну здорово, если даже он не может с этим справиться, то что же, вашу мать, должна делать я? Возвращается он с затуманенным взглядом, который безуспешно пытается скрыть. Позже я выясню, что он ходил звонить маме и сестре. То, какое воздействие эта новость оказывает на мою семью, становится худшей частью кошмара: отец падает на колени, когда думает, что я этого не вижу; мать, сгорбившись на лестнице посреди ночи, плачет в телефон; сестра не может прикоснуться ко мне без слез.

Чтобы укол подействовал, нужно два часа, а значит, я могу сходить на час домой. Ни секунды не могу потерять в этом месте.

– Это нехорошо, папа, – говорю я, – совсем нехорошо.

– Софи, так же грубо они вели себя с твоей мамой. Это будет ужасный год, но в следующем все вернется к норме.

– Да брехня это, папа. Мы оба знаем, что говорим сейчас не о раке груди!

– Таковы все врачи, – заявляет он твердо.

– И таковы все отцы, – отвечаю я.

Свернув на нашу улицу, я вижу в окне силуэт сестры. Ее зовут Саскиа, но для меня она просто Сне. Временами мы ужасно похожи, а иногда совсем нет. У нас одинаково темные брови и полные губы, но по характеру сложно найти более разных девушек. Сне – непревзойденная старшая сестра: собранная, уверенная, ответственная. Я же классический младший ребенок – беззаботная авантюристка. Единственное, что нас объединяет, – мы не ладим. После семи лет постоянных ссор разрыв между нами кажется слишком большим, чтобы мы смогли сблизиться.

Но странное дело – Саскиа сейчас та, кого я больше всего хочу видеть. Я рыдаю в ее объятиях. “Сне, мне всего двадцать один, – икаю я, – а у меня рак. Я могу умереть”. Она обнимает меня еще крепче. Я чувствую, как она дрожит. Мы, плача, заходим в дом. Мы обнялись впервые за годы. И это здорово.

Дома я поднимаюсь к себе и сажусь перед зеркалом. Я смотрю на свое отражение, выискивая что-нибудь странное, мне несвойственное, то, что не принадлежит мне. Маленького ракового уродца. Но вижу только бледную испуганную девочку. Это я? Я – та самая девочка, у которой рак? Так они выглядят?

Я думаю о маме – о том, как она едет домой на трамвае. Уверена, она нашла какую-то точку и смотрит на нее сквозь окно. А может, в трамвае биток и она должна стоять, сжатая со всех сторон этими мокрыми плащами. Или дождь уже закончился? Не помню. Я слишком занята слезами, проливая их все больше над этим долбаным раком. Почему она не взяла такси до дома, именно сегодня? Может, ей нужно время, чтобы переварить новости или чтобы притвориться на мгновение, что сегодня такой же день, как и все остальные. Сначала ее рак, потом мой. Мне хочется быть рядом с ней в трамвае, чтобы поддержать ее, хотя сама я едва ли могу стоять.

Когда она приходит домой, я в туалете. Я быстро застегиваю ширинку и смываю свою истерическую мочу. Джинсы висят на заднице совсем свободно – теперь я знаю, что могу поблагодарить за это рак. Мама взлетает по лестнице и хватает меня за руку. Ее глаза влажные, но, глядя на меня, она не плачет. “Мы с этим справимся”, – снова и снова повторяет она.

Я просто киваю.

“Повторяй за мной, Софи. Мы с этим справимся. Мы с этим справимся”. Она заставляет меня повторять это бесконечно. Я цепляюсь за слова с той же силой, с какой мама цепляется за меня. Я повторяю мантру без остановок, даже когда мы возвращаемся в больницу на сканирование костей. Остеосцинтиграфия. Как зловеще это звучит.

К отряду присоединяется моя бабушка – она, папа и сестра ждут внизу, в депрессивном больничном кафе, пока моя мама, сама не так давно прошедшая через ту же машину, берет меня за руку и показывает дорогу. Я должна снять с себя все металлическое, но раздеваться не надо. Помещение, в котором мы находимся, огромное, хотя сам сканер выглядит еще больше.

Когда я отдаю маме украшения, она вкладывает мне в руку свой счастливый каштан. Собирать каштаны – семейная традиция, начало которой положила еще бабушка – моя бабуля. По осени каждый из нас собирает самые красивые каштаны, какие только можно найти, и весь оставшийся год мы носим их в карманах на удачу. Всякий раз, когда во время совместных прогулок я просовывала руку в мамин карман, чтобы погреться, я знала, что найду каштан. Тот, который она дала мне, был с ней во время всех ее процедур. Она не отпускала меня, пока не убедилась, что я выучила ее вторую мантру, которую должна повторять во время сканирования: “В моих костях этого нет. В моих костях этого нет. В моих костях этого нет”. Если рака в костях нет, значит, у меня есть шанс. Я повторяю эти слова, стиснув каштан так, что, боюсь, он может треснуть.

Сканирование занимает около двадцати минут. На это время все выходят из помещения из-за радиации. Я наслаждаюсь внезапно наступившими тишиной и покоем и в конечном итоге даже засыпаю, что очень приятно – до тех пор пока я не просыпаюсь и не вспоминаю, где нахожусь и почему.

Все закончилось, мы с мамой сидим в креслах, рядком стоящих в коридоре. Не знаю, зачем мы это делаем, ведь результаты сканирования будут готовы только на следующей неделе. Возможно, нам надо прийти в себя.

Лаборант, отвечающий за сканирование, выходит к нам и говорит, что снимки выглядят хорошо. Я не понимаю. Разве это решает не врач? Подозреваю, он имеет в виду, что сами снимки получились хорошо. Ну, знаете, типа “хорошее расположение” или, там, “резкие”. К счастью, моя мама более бдительна, чем я. Напряжение, должно быть, так отпечаталось на наших лицах, что лаборант решил неофициально принести нам благую весть сразу. Он должен повторить трижды, пока новость в нас не проникает. Мама подскакивает и начинает обнимать и целовать его. Я следую ее примеру. Две женщины, две пары губ на двух щеках. Он едва знает, куда себя девать.

Мы бежим на поиски нашей семьи. Отец только что завернул в длинный пустой коридор. Я бегу к нему, крича: “Папа! Папа, в моих костях этого нет! В моих костях все чисто! Я поправлюсь!” Я бросаюсь в его объятия. Потом он скажет мне, что этот момент был самым ярким за все те чудовищные первые дни.

Но это едва ли последний анализ. На следующий день запланирована сдача образца костного мозга. Последнее, чего я хочу, – это вернуться назад в ту ужасную больницу. Я ненавижу своего нового врача и все, что с ним связано. Он достает длинную иглу, напоминающую отвертку, и принимается за работу в районе моего бедра. Он предупреждает о том, что будет больно, но в данный момент боль – последнее, что меня волнует. Страх заставил меня так оцепенеть, что я едва замечаю, как врач сверлит мою кость.

Мама держит меня за обе руки и смотрит прямо в глаза. Мне двадцать один, я взрослая, но трясусь как ребенок. Я так боюсь, что не могу перестать плакать. Я боюсь докторов и того, что они скажут, их жаргона, который мне непонятен. Боюсь рака. И больше всего – того, что мне еще предстоит.

Я ухожу с маленькой дырочкой в боку, которую медсестра заклеивает большим куском белого пластыря. “Вот и все, все закончилось. Ты была молодцом”. Она милая, с короткой модной стрижкой и в блестящих сережках. Мы тут же ощутили связь друг с другом. Несколько раз она ухаживала за моей мамой во время химии и помнит нашу семью. Но от ее слов легче мне не становится.

Я смотрю прямо в камеру, подняв оба средних пальца. Поза, кричащая: “Иди ты в жопу, рак!” Если бы все было так просто. Сейчас суббота, и все уже совсем по-другому Не так, как вчера, как на прошлой неделе, как год назад. Нет, этим утром я не пошла на рынок или выпить кофе на Вестерстраат. В понедельник, вместо того чтобы идти на лекции, как это сделают многие мои друзья, я буду в больнице записываться на первую неделю химии. Ближайшие два месяца я стану еженедельно получать дозу винкристина, этопозида и ифосфамида. Бог знает, чем еще они собираются меня накачивать.

Но сегодня я решила, что рака у меня нет. Я в студии своего друга Мартейна, a The Rolling Stones ревут в динамиках. Я люблю грубый голос Мика Джаггера и рвущие душу гитарные риффы Кита Ричардса. И я люблю камеру. Я позировала с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать, и всегда хорошо себя чувствовала в центре внимания. Однако сегодня не просто фотосессия. Сегодня я попросила Мартейна сфотографировать Софи, у которой нет никакого рака. Потому что с понедельника Софи изменится: другой взгляд, другие мысли. Кто знает, что со мной сделает рак? Смогу ли я узнать себя после того, как все будет сказано и сделано?

Я чувствую, что улыбаюсь, строю перед камерой рожи. Как далека я сейчас от тех слез, которые проливала, узнав новости. Впервые с прошлой недели никто не утешает меня – и я никого не утешаю. Перед объективом я чувствую себя больше и сильнее. Я не ощущаю грусти или слабости. Я справлюсь со всем этим. Я расту с каждым щелчком фотоаппарата. Я полностью расслабилась и чувствую себя превосходно. Мои глаза блестят от волнения. Я по-прежнему напугана, но здесь, перед камерой, мой страх вытесняется силой.

Иди ты в жопу, рак! Иди ты в жопу, больница! И идите в жопу вы, белые халаты! Я справлюсь с этим.

Vita brévis, высечено на фронтоне здания через канал от нашего дома. Я видела эти слова из окна своей комнаты всю жизнь. Это здание – самое высокое и широкое в квартале, выше всех наших домов. Трудно не заметить, но сегодня эти слова говорят со мной так, как никогда не говорили раньше. Vita brevis: жизнь коротка.

Я собираю вещи и выхожу, готовая к моей первой больничной неделе химиотерапии. Мы с мамой и сестрой наблюдаем, как папа укладывает сумки в машину. Столько всего – будто я еду в отпуск. Я понимаю, что сейчас мы вместе и что это приключение им кажется пугающим и странным так же, как и мне. Разница лишь в том, что рак поселился в моем теле, а не в их. Лишь в больнице, где только одна кровать, мне станет ясно, что больна одна я. Но прямо сейчас мне кажется, что мы все больны.

В моем отделении, С6, меня кладут в общую палату. Рядом с моей койкой по полу ползает пожилая женщина, издавая странные визгливые звуки. Кажется, ей больше подойдет психиатрическое отделение. Две другие кровати заняты мужчинами – таким старыми, что они годятся мне в дедушки. Мое сердце ухает вниз – не хочу быть в компании троих старых пердунов, которые и безо всякого рака уже одной ногой в могиле. Глядя на них, я вижу одну лишь смерть. Если б я была в собственной палате, видела бы собственные белые стены, я бы, возможно, смогла обдурить себя, что со всем справлюсь. Со слезами на глазах я умоляю доктора Л., он же доктор Лузер, выделить мне отдельную палату – только для меня и моего несчастья, но он не поддается. К счастью, дежурный медбрат Бас жалеет меня. Он тут же бежит за постельным бельем, поскольку отдельная палата для меня находится. Чувствую, мы подружимся.

Бас не похож на обычного медбрата. Он обрит наголо, а руки покрыты татуировками. На шее – тонкая серебряная цепочка. Поначалу мне кажется, что он из тех парней, с которыми я не хотела бы повстречаться в темном переулке, но выясняется, что он больше похож на огромного плюшевого медведя. По пути в мою новую палату мы проходим через ординаторскую, по которой слоняются врачи и сестры. Они поднимают глаза и замечают новенькую. Мы обмениваемся улыбками.

О новой палате и сказать-то нечего, но она целиком и полностью моя, за что я благодарна. Бас не теряет времени и приводит сестру, которая будет заботиться обо мне ближайшие несколько дней. У нее рыжие волосы и ямочки на щеках. Она говорит, что ее зовут Ханнеке, и тут же рассказывает, что у меня есть своя ванная и что через три недели я потеряю волосы.

– Все?

– Да.

– Даже брови и ресницы?

– Да.

– Даже лобковые волосы?

– И их тоже.

– Класс. Детская писька.

Я тереблю волосы и раздумываю о том, как выглядит голова под ними. Они никогда не были густыми, но сегодня я страшно довольна тем, что имею.

Бас рассказывает о том, как все будет происходить. На деле химиотерапия не такая волнующая, как на слух. Меня прикуют к постели на двадцать четыре часа в сутки. В течение восьми часов мне будут внутривенно вливать препараты. А оставшиеся шестнадцать так же внутривенно капать физраствор, чтобы смыть остатки лекарств. Захватывающе.

Бас насвистывает, подсоединяя пакеты к капельнице, воткнутой мне в руку. Выглядит достаточно безобидно – мешок с чем-то желтым рядом с двумя пакетами с прозрачной жидкостью. Бас скрипит трубкой, пока Ханнеке делает пометки в моей карточке. Я наблюдаю, как трубка, воткнутая в мою руку, постепенно наполняется желтой жидкостью. Я внимательно слежу за тем, как что-то желтое все ближе и ближе подползает к моей руке.

– Это химия?

– Да.

Часть меня хочет отдернуть руку от этой желтой дряни, но я пытаюсь убедить себя, что это мое спасение.

– Меня будет тошнить?

– Может, – говорит Ханнеке. – Но не обязательно. Видишь этот пакет? – она указывает на один из прозрачных мешков. – Это препарат против тошноты.

Я читаю на пакете название волшебного средства – дексаметазон. Правда, у него есть один неудачный побочный эффект: задержка жидкости. Уже через час я выгляжу и чувствую себя как рыба фугу, надутая всеми удерживаемыми телом жидкостями. У меня красные щеки, а лицо и руки до ужаса распухли. Меня не рвет, но такое чувство, что именно это и происходит, что гораздо хуже самой рвоты. Наконец мой желудок не выдерживает, и волна желчи извергается наружу. Я могу уловить запах последнего, что ела, – сэндвича с салатом из тунца. Никаких больше салатов с тунцом. Никогда. Тошнило меня весь оставшийся день, но, к счастью, вырвало лишь однажды. Мой первый бонус.

Моя семья превратила палату в командный центр. Мама проводит со мной круглые сутки, чтобы мы вместе прошли через этот кошмар. По ночам она спит на раскладушке рядом с моей кроватью. Но сон не входит в спецпакет. Каждое утро в семь нас будит утренняя смена: сестры, иглы и пронзительная дама, катящая тележку с кофе. Рак снова заставляет меня почувствовать себя маленькой девочкой. И я отчаянно нуждаюсь в маме. Каждый раз, когда мне надо в туалет, она отсоединяет капельницу, а когда мне слишком тяжело, чтобы подняться, она одной рукой чистит мне зубы, а другой держит у меня под подбородком плевательницу. Она помогает сестрам приглядывать за мной и охраняет мой сон.

Отец занимается деловой стороной вопроса, проверяя моего врача с помощью всех своих друзей-медиков и изучая заболевание. Он профессиональный пользователь Сети, и, насколько я знаю, именно там он проводит все время с девяти утра до девяти вечера. Он переговорил со всеми в больнице и, услышав о Mayo Clinic в Америке, сделал ее своей новой целью. За последние несколько дней он установил более серьезные отношения с моим врачом, чем я. Стоит мне отвернуться, папа гонит доктора Л. проверить свои последние рекомендации по моему лечению. Сама я не так увлечена общением с доктором Л. Мне он так же противен, как и моя болезнь.

Своя роль есть даже у Сис. Пока рак сделал одно хорошее дело: он вернул мне сестру Наши ссоры определенно канули в лету Она полностью взяла на себя домашние хлопоты, а это гораздо больше, нежели кормление нашей слепой кошки-маразматички и вынос мусора. Она следит за тем, чтобы мой отец правильно питался, и удивляет маму телефонными звонками, бутербродами и глянцевыми журналами. Понятия не имею, где она находит время на то, чтобы делать все это, заканчивать диссертацию и навещать меня, но она каждый день появляется в больнице, вооруженная свежей пастой, органическим супом, кремом для тела и сияющей улыбкой.

Когда мне только поставили диагноз, я пыталась провести собственное исследование, но с треском провалилась. Набрав в интернет-поисковике “рабдомиосаркома”, я получила в ответ 846 тысяч ссылок. Чересчур мною для редкого вида рака. Я захлопнула крышку ноутбука. Я чувствовала себя так, будто каждая из этих ссылок убивала мои мечты. В общем, я счастлива, что предоставила своей семье делать эту работу. У меня же работа только одна: химия. Чтобы мне стало плохо, а потом хорошо. Этим я и занимаюсь. Единственный пункт в моем списке дел – выжить. Я лежу в постели, решив оставить весь этот бардак за скобками. Меня ничто не трогает, даже боль при введении капельницы или когда меня тошнит в ведро, которое мама держит в руках. Я никогда еще не чувствовала такую пустоту в своей жизни.

«Только посмотрите, как она выглядит! Это же совершенно неприемлемо. Если вы немедленно что-нибудь не сделаете, я лично заберу бедняжку отсюда!”

Из своей палаты я могу слышать, как Ян и еще один наш близкий друг, Йохем, распекают доктора Л. в коридоре. Яну все сходит с рук, ведет ли он собственное ток-шоу по телевизору или травит моего врача. Я понимаю, что доктору Л. неудобно находиться рядом с Яном, и это заставляет меня улыбнуться.

Моя голова из рыбы фугу превратилась в футбольный мяч цвета спелого помидора, а руки даже отдаленно не напоминают свои прежние формы. Тот факт, что я стала на три кило больше, чем вчера, не укрылся от глаз Яна и Йохима.

“Эй, солнышко! Да ты прям светишься сегодня. Этот оттенок малинового очень тебе идет, – Ян достает из своей сумки картонную коробку со свежевыжатым черничным соком. – Антиоксидант или что-то в этом роде”.

Йохем преподносит мне еще две бутылки темно-красной жидкости. Этикетка гласит: “БУЗИНА”. “Я попросил чего-нибудь с большим количеством витаминов, – говорит он тихо. – Продавщица сказала, что это как раз для тебя”. Он наклоняется и целует меня в щеку.

Помимо членов моей семьи Ян, Йохем и моя лучшая подруга Аннабель – единственные люди, которых я в эти дни хочу видеть.

Ян и Йохем замечательные, но именно Аннабель ходит ко мне почти ежедневно. Мы знакомы еще с тех пор, когда учились читать и писать в детском саду. С тех самых пор и дня не прошло, чтобы мы не знали, что поделывает другая и в чьей компании.

Мы обе Близнецы по гороскопу. Чтобы оправдать наши совершенно разные характеры (равно как и ее веру в астрологию), Аннабель поясняет, что есть два типа Близнецов: те, в ком больше от Тельца, и те, в ком больше от Рака. По ее словам, в ней больше Тельца, а во мне – Рака. По-видимому, теперь уже буквально. Я никогда этим по-настоящему не интересовалась, но уверена, что у нее есть астрологическое объяснение тому, что она пошла в университет изучать маркетинг, тогда как я выбрала политологию. Если бы Аннабель была мужчиной, думаю, я бы до безумия в нее влюбилась. Жаль, что ни одна из нас не интересуется женщинами. Аннабель – мой проводник в мире моды, но каким-то образом между обсуждением топиков от Missoni и сумок Balenciaga мы находим время на разговоры о солнечной энергии, инфляции и геноциде в развивающихся странах.

Мы вместе познавали мир. Будучи совсем девчонками, потом подростками, потом (предположительно) уже взрослыми. Мы ели улиток в Дордони и сладости в гавани Копенгагена. Мы стояли с раскрытыми ртами под люстрой Жозефины Бейкер в ее французском шато, набитом летучими мышами. Мы плавали, визжа, среди водорослей в Дании и покупали наши первые взрослые туфли в лондонском бутике.

Расставались мы лишь дважды. В первый раз, когда я уехала в Гималаи, и потом – когда Аннабель отправилась на стажировку в Нью-Йорк, где работала в небольшом модном доме, специализировавшемся на свадебных нарядах. Она только-только вернулась, когда в нашу жизнь вошел рак, хотя, оглядываясь назад, мы обе еще раньше видели признаки того, что что-то не так. Я приезжала навестить ее в декабре, чтобы мы смогли отпраздновать Рождество и Новый год вместе. Она была в трех кварталах и двух “Старбаксах” от меня, когда я, задыхаясь, преодолевала бесконечные ступеньки городского метро. И было определенно на меня не похоже уйти с новогодней вечеринки в районе часа ночи, несмотря на симпатичного ньюйоркца прямо передо мной. Конечно же, я взяла его визитку, что привело к субботнему утру в Музее современного искусства, а это, в свою очередь, к кофе в Pastis, а закончилось романтическим ужином с большим количеством красного вина. На следующее утро я проснулась в кашле и поту где-то в Нижнем Ист-Сайде. Когда я тихо притворила за собой дверь, на улице все еще было темно. В восемь утра я уже стояла на пороге квартиры Аннабель.

Парни навещают меня уже во второй раз. В прошлый визит Ян принес мне леденец в форме сердца, а Йохем – букет цветов. И конечно же, Ян всегда является с кипой модных журналов. Они суетятся, пока сестры меняют иглы, и требуют держаться от меня подальше.

Сегодня сменить капельницу приходит медбрат Бас. Только он достает иглу, как настроение Яна и Иохема меняется. Они замолкают и осторожно отходят назад. На сей раз никто из них не шутит. Я больше не одна из них. Я больная рыба фугу, подвешенная на крючок капельницы.

Стук в дверь. Тот самый грубый хрен из пульмонологии, который сказал, что у меня рак. Бедняга, его вины в этом нет, просто так случилось, что он подменял моего обожаемого доктора К. в тот конкретный день. Я подскакиваю, когда его голова появляется из-за занавески, которой моя кровать отгорожена от всей больницы (и всего слоняющегося, блюющего и визжащего в ней). Он хочет узнать, как у меня дела.

Если не считать тошноты и раздутой от всех этих вливаемых в меня препаратов головы? Я говорю ему, что все в порядке. Не знаю почему, но всем, кто спрашивает, я отвечаю, что все хорошо.

Он уходит, и появляется высокая фигура доктора Л., а за ним – рой студентов. Они входят без предупреждения и обступают мою кровать, в меня впиваются шесть пар глаз. Ненавижу, когда он их с собой приводит. Унизительно и неловко выступать в качестве подопытной. Они просто входят, занимают свои места и таращатся.

– Доброе утро. Мы пришли взглянуть на вас, – говорит доктор Л.

Да уж вижу, блин. Я исследую эту коллекцию странных врачей из онкологического и гематологического отделений, ища доктора Красавчика, который был столь любезен, что помог мне задрать кофточку на моей дрожащей спине в день, когда должен был выкачать из меня жидкость и когда еще не было ясно, что к моему легкому присосалась целая семейка опухолей. Поправка: к капсуле, окружающей мое легкое, также называемой плевральной полостью. Тот, кто приходил ко мне каждый день и спрашивал, как поживает Анна Каренина. Но доктора К. среди них нет.

Зато в докторе Л. что-то изменилось: он улыбается. Поначалу я вообще не думала, что он на это способен.

“У меня две хорошие новости. Первая: мы получили окончательные результаты анализов, и в ваших костях действительно чисто. Вторая: мы еще раз изучили ваши снимки и пришли к выводу, что рак только в плевре. Это значит, что опухоли ограничены грудной клеткой и пока не проникли в правую часть живота. Жжение, которое вы ощущаете в районе печени, – просто стреляющая боль. Это значит, что возможность распространения есть, но не от органа к органу, что делает прогноз гораздо более оптимистичным”.

Молчание. Я не очень понимаю, что именно он только что сказал. Кости, от органа к органу, грудная клетка? Но мама издает пронзительный визг и принимается рыдать. До меня медленно доходит, что плачет она от радости. Это хорошие новости. В самом деле хорошие! Доктор Л. говорит, что моя печень не задета, и теперь-то я поняла, что рак в печени обычно заканчивается выбором места на кладбище.

Я не могу сдержать улыбку. Мама стискивает мою руку.

“Лечение все равно будет долгим, – говорит доктор Л. – Мы назначим вам пятьдесят четыре недели химии. Пока вы проходите лечение каждую неделю. Потом мы будем проводить его каждые три недели. Как только закончится эта капельница, вы можете поехать домой на выходные. Я жду вас в понедельник”.

Когда он уходит, мама все еще рыдает от счастья.

Я сижу в кресле и вижу в зеркале женщину за моей спиной. Чужие руки собирают то, что осталось от моих волос. Целые пряди падают мне на колени.

Магазин париков для меня не в новинку, но я никогда не думала, что буду выбирать парик для себя. В прошлом году моя мама проходила через тот же ад с раком груди. У меня остались лишь ужасные воспоминания от страшных лиц манекенов, от электробритв и продавщиц, полностью находящихся в ином мире. Моя мама всегда носила забранные кверху волосы. Сейчас они у нее темные и короткие, едва начавшие отрастать.

Она купила парик мягкого орехового оттенка, похожий на ее собственные волосы, с которыми она распрощалась. Она редко носила его, предпочитая обматывать голову шарфом. Я никогда ей этого не говорила, но мне все время казалось, что парик на ней смотрится неестественно. Она прошла через две операции, чтобы отрезать как можно больше рака, за ними последовали две недели облучений, а потом химиотерапия в той же самой больнице, где теперь лечусь я. Для всех нас это было жуткое время. По мере продвижения от операций к облучению и химии слова врача пугали нас все больше. Последний этап был худшим. Химия и смерть казались такими близкими друг другу.

Тем утром, когда я проснулась, на моей подушке были волосы. Пряди волос на щетке. Отчаяние в раковине. Старушка Ханнеке была права. Три недели – ни больше ни меньше. Я видела, что лысею, хотя в глазах всех остальных мои волосы выглядели как обычно. Вчера я даже подумала, что они красивые и блестящие, хотя по-настоящему никогда их не любила. Я осторожно запускаю в них пальцы и вытаскиваю целую прядь. Я смотрю на щетку, лежащую у раковины, как на средоточие зла. Но средоточие зла не щетка, а зеркало. Мои волосы выпадут вне зависимости от того, буду я расчесываться или нет. Сотни тонких нитей одновременно. Я могу заметить первые проплешины, рассматривая себя вблизи. На то, чтобы понять, что вчерашний день принадлежит далекому прошлому, много времени не требуется. Пришло время парика.

Забавно, но я не могу вспомнить медсестру, которая хоть что-нибудь сказала о том, сколько боли могут причинить выпадающие волосы.

Магазин париков расположен в центральном вестибюле больницы. Удобно для онкологических пациентов, которые могут зайти сюда сразу же после того, как их снимут с капельницы. Сзади сидят моя мама, сестра и Аннабель. Все мы молчим и чувствуем себя неуютно до тех пор, пока Аннабель не снимает напряжение, примеряя один из париков. Это смешно. Мы хохочем.

Я вижу продавщицу, достающую парик из коробки. Будь позитивной, Софи. Но что-то не получается. “Я каждый день теряю их тоннами”, – говорю я женщине, укладывающей мои волосы.

Она смотрит на меня в зеркало. Я принесла с собой фотографии, где моя прическа мне нравится. Это те, которые Мартейн сделал три недели назад, когда волос у меня еще было полно. Я все меньше и меньше похожу на девушку с фотографий, потому что мои волосяные фолликулы не могут противостоять химии. Снимки лежат на столе рядом с брошюрой о париках и моделью из желто-белых волос, которую только что достали из коробки. Может быть, что-то вроде этого? Даже не близко. Все эти прически превращают меня в трансвестита, и, когда продавщица знакомит меня с копной длинных темных волос, я могу думать только о гитаристе из Guns'n’Roses. Для MTV это, может, и сойдет, но только не для моей головы. Что за долбаная катастрофа.

Я смотрю на сестру – ее темные волосы собраны в пучок. Она красивая. Как и я, Сис предпочитает убирать волосы вверх и назад, устроив на голове легкий беспорядок. Я смотрю на тонкие черные волосы Аннабель, снова на замечательную прическу сестры, потом на короткую мамину стрижку и опять на редкие жалкие клочки волос на моей голове. Последние три недели пронеслись мимо меня со свистом, но я все еще не могу до конца понять, как здесь оказалась.

Я хочу сбежать, спрятаться в безопасных стенах моего дома. Не только от болезни, но еще и от реакции окружающих, напоминающей мне обо всем том, что я хочу забыть. Соседи с жалостью в глазах. Человек в продуктовом магазине, тайком кладущий лишнюю банку с витаминами в мою корзинку. Друзья, крепко меня обнимающие. Семья, плачущая вместе со мной. Я смотрю в зеркало блестящими от слез глазами и позволяю той даме возиться с моими волосами. От моих полных губ остается одно воспоминание. Чем больше она тянет меня за волосы, тем у́же становятся мои губы и тем сильнее я ощущаю потерю. Я похожа на кусок дерьма.

В конце примерки мне все так же ничего не нравится, и я выбираю вычурную прическу, не имеющую со мной ничего общего. Парик уродливый, а голова под ним ужасно чешется.

Женщина пытается меня приободрить: “Это займет некоторое время – почувствовать себя собой. В первый день парик всегда кажется чужеродным, но попримеряй его, поиграй с ним, и через пару недель он станет абсолютно твоим, – она говорит, что проработала в этом бизнесе уже двадцать лет, и утверждает, что является одной из немногих, кто покупает модные, молодежные парики в Японии: – Оттуда идет все веселье, свежие образы. Идеально для такой девушки, как ты”.

Модные? Молодежные? Да это же практически хала! Пышная и устаревшая. Да я в нем похожа на какую-нибудь желчную Стеллу, пьющую разбавленное белое вино и играющую по выходным в гольф. Это не я. Это чванливый сноб. В попытке найти что-то, что подходит мне больше, я в итоге заканчиваю на том, что совсем мне не идет. Как это могло произойти?

Я поворачиваюсь к маме и вижу, что она тоже вот-вот заплачет. В лифте я смотрюсь в зеркало, но по-прежнему вижу только незнакомку.

«Ты ужасно похожа на вермееровскую девушку – ту, что с жемчужной сережкой”. Это уж получше того, что приходит мне на ум всякий раз, как я вижу свое отражение в зеркале. После долгих экспериментов с лентами для волос Аннабель и лаком из причудливой белой бутылки, который продавался вместе с париком, я спускаюсь в кухню около полудня. Мама и ее подруга Мод пьют кофе. Я улыбаюсь, целую Мод в щеку и ставлю чайник.

“Клянусь, просто вылитая”, – слышу я продолжение разговора. Мама улыбается подруге. Я яростно чешу затылок, безнадежно пытаясь побороть вечный зуд. Мне нужно избавиться от последних волос, с ними моя голова выглядит даже хуже.

Я вновь возвращаюсь наверх, к зеркалу. Передо мной на комоде лежит большой календарь, этакий профессиональный ежедневник. Он посвящен следующим пятидесяти четырем неделям химии и облучения. Моя жизнь в пятидесяти четырех неделях. Первая триумфально перечеркнута.

На девятую неделю запланирована первая контрольная оценка. Мне сделают сканирование, чтобы проверить, пошла ли мучительная тошнота мне на пользу. Я боюсь до смерти. Я не позволяю себе думать о том, что предстоящее сканирование может обернуться чем-то хорошим. Станет только тяжелее, если получится наоборот. Я пытаюсь размышлять над худшим сценарием: опухоли разрослись, рак неизлечим, я в конце пути. Я беру нашу кошку, Саарти, и прижимаю ее к себе, раздумывая над тем, кто из нас кого переживет. За последние недели я впервые в жизни осознала, что смертна. Осознала, что я человек, являющийся частью общего гигантского цикла, естественного процесса жизни и смерти. Как будто я больше не отдельная личность, а деталька вселенского бытия. Странным образом осознание этого успокаивает, но лишь на время.

Сегодня я, накрасив ресницы, впервые достаю парик. По крайней мере, у меня все еще есть ресницы. Когда же и их не станет? Я шаркаю по дому в маминых тапочках и пушистом белом халате, подаренном лучшим бойфрендом в мире. В эти дни я только и делаю, что получаю, получаю и снова получаю. Будь то цветы, подарки или тонны любви. И мне это нужно – я впитываю все как губка. Но мне нечего дать взамен.

К сожалению, бойфренд с халатом не мой, а сестры. Но я по крайней мере хоть что-то имею с этих отношений. Должна признаться, что я сейчас не прочь обзавестись собственным парнем. Мои ночи стали бы чуть менее одинокими. Но у меня хотя бы снова есть сестра. Мне нравится, когда она рассказывает о своей повседневной жизни, но слушать ее рассуждения о будущем – больно. Конечно же, я желаю ей счастья, но это так несправедливо. Я не могу вести разговоры о будущем. Перед глазами сплошной туман.

Я чувствую тяжесть и онемение, хотя мое тело, кажется, исчезает на глазах. Весы показывают, что я потеряла еще один килограмм. Как и во все предыдущие дни на этой неделе. Я открыла новую диету: страх, стресс и опухоль. Все, что вам нужно, – это рак. Ночной пот появился несколько месяцев назад как еще один из необъяснимых тогда симптомов, но он никогда не был таким интенсивным, как сейчас. Я просыпалась по нескольку раз за ночь от того, что плаваю в собственном поту. Впалый живот, вздымающаяся грудь. Все просто сочится потом или слезами. “Раковая лихорадка” – так они это называют. В моем случае она начинается каждый вечер в девять часов. Сегодня в четыре утра я стянула с себя очередную футболку, залитую раковым потом. Рядом с кроватью еще четыре – две грязные и две чистые. Мама развернула свежую футболку и помогла мне ее надеть. Мое тело живет собственной жизнью, реагируя на что-то, чего я не вижу, что с некоторых пор контролирует во мне все. В такие дни, как сегодня, дыхание болезни чувствуется как никогда близко.

Я ночую в спальне своих родителей. Не особый повод для хвастовства в двадцать один год, но так уж есть. Я снова стала маленькой девочкой, которой когда-то была.

“Как мне страшно”, – шептала я прошлой ночью в подушку.

Папа обнял меня: “Софи, ты для меня все”.

Я разрешаю ему обнять меня. Мое тело на ощупь влажное. Чуть позже к нам присоединяется мама.

– А что если я умру? – Я крепко их обнимаю и смотрю в щель между занавесками за папиной спиной. Просвет достаточно широкий, чтобы можно было видеть ночь. Облетевшее дерево, лунный свет, темный фон.

– Ты не умираешь, – это голос моей матери.

– Но что если да? Что если мои опухоли никуда не денутся? Я так боюсь этого сканирования, – мне кажется, будто я плачу всем телом.

– И мы тоже, Софи, – папа смотрит на меня как на обреченную. Я чувствую облегчение от того, что он позволяет мне говорить о моем самом большом страхе и не пытается принизить его. Ужасно утомительно все время делать отважное лицо.

Я все еще стою перед зеркалом и пытаюсь добраться до затылка, чтобы почесать. Несколько прядей по-прежнему цепляются за череп, который чешется как безумный и выглядит нелепо. Я решаю больше не ждать и звоню своей тете Кристин, чтобы узнать, не сможет ли она зайти к нам с электробритвой. Часом позже она уже в нашей прихожей. Мод встает и оставляет нас наедине.

“Это действительно хорошая штука, я взяла ее у друга, который работал парикмахером”, – говорит Кристин.

Они с мамой придерживают зеркало, а я включаю бритву. Мы сидим за кухонным столом. Три пары глаз сосредоточены на руках, бережно, но решительно держащих машинку над моей головой. Хотя брить осталось не так уж и много, я чувствую прилив сил: у меня есть шанс побриться наголо самой, прежде чем меня “побреет” рак.

Через несколько минут все кончено. Во время бритья я старалась смотреть только на свои волосы, а не на лицо. Но теперь все кончено, и моя голова такая же гладкая, как шар для боулинга. Я выгляжу отвратительно. Я говорю себе, что солдат Джейн сделала то же самое, а ведь она была той еще штучкой, но лучше от этого я не выгляжу. Следующие несколько недель я стараюсь обходить стороной все зеркала в округе. Я ненавижу свою новую голову, в парике она или без.

С моего первого посещения С6 прошло семь недель. Сегодня я снова еду в больничном лифте наверх, чтобы записаться на второй курс. За девять недель я должна пройти через химию дважды – в первую и в седьмую неделю. В промежутке я должна ходить на уколы и капельницы в дневной стационар, что отнимает по нескольку часов в день. И эти первые девять недель – только начало. Потом мне назначат еще больше процедур.

Мое расписание столь запутанное, что я с трудом в нем ориентируюсь. Такое ощущение, что докторам нравится все усложнять. Когда у меня нет химии, большую часть времени я отдыхаю или же по пятницам прихожу в больницу на анализ крови. Короче говоря, моя жизнь пациента почти такая же напряженная, как если бы я была обычной студенткой дневного отделения, разрывающейся между лекциями, свиданиями и посменной работой. И все же, когда я не в больнице, я радуюсь повседневным вещам все больше: чистка зубов, поход в магазин, одевание, просмотр телевизора. В сравнении с прозябанием в С6, со всеми этими трубками, торчащими из моей руки, это все равно что грандиозная вечеринка.

Сегодня – день рождения Сне, ей исполняется двадцать пять лет. Четверть века. Я всегда знала, что люблю ее, но знать и чувствовать – разные вещи. Сейчас я ощущаю любовь к ней постоянно – сильнее всего, когда она гладит меня по спине, но также и когда она просто сидит рядом со мной за кухонным столом, погрузившись в свои учебники.

Доктор Л. заходит, чтобы посмотреть, как я справляюсь с побочными эффектами химиотерапии, и оценить цвет лица. Он что-то бормочет; кажется, будто ему неудобно и он хочет поскорее уйти.

“Есть ли у вас покалывания в пальцах рук или ног? – спрашивает он. – Нам нужно внимательно следить за побочными эффектами от винкристина, поскольку вы получаете его очень много”.

Я мотаю головой. Покалываний нет, но с первого дня химиотерапии я постоянно чувствую колющую боль. Как будто борьба с болезнью действительно началась и теперь бушует во всем теле. Интересно, почему мы не говорим “химиопациенты” вместо “раковые пациенты”? Разница между последствиями от химии и от рака едва уловима. Иногда у меня бывает мрачное предчувствие, что рак распространился уже повсюду, но ассистенты доктора Л. усердно стараются убедить меня, что это почти невозможно. Как же обидно, что сам доктор Л. этим даром обделен.

– Ваш гемоглобин – показатель красных кровяных телец – немного понижен, – врачебная интерпретация выражения “а выглядишь ты бледновато”. – Так что в конце недели сделаем вам переливание. С переливанием всегда есть небольшой риск. – Ага, типа один процент на миллион. – Но я предпочитаю сделать переливание вместо ЭПО[3].

– ЭПО?

– Укол гормонов, стимулирующий производство красных кровяных телец в вашем костном мозге. Но вместе с этим он может стимулировать и рост ваших опухолей.

– Ох. Как у велосипедистов “Тур де Франс”?

– Что-то вроде того. А как ваш ночной пот?

Доктор Л. всегда в точности знает, как поддержать разговор. Раковый пот сочится из моего тела все последние недели, заставляя моих родителей цепенеть от ужаса. В худшие ночи моя кровать перестилается трижды, а футболки меняются по пять раз. Я становлюсь все слабее и вместе со всеми жидкостями, покидающими мое тело, теряю все больше веса. “Вроде получше, но прошлая ночь была ужасно влажной”.

– Это не очень хороший знак, – мое упоминание про “вроде получше” осталось незамеченным. – Мы будем следить за этим.

Прошло уже почти два месяца, но, насколько я могу судить, доктор Л. по-прежнему остается страшным, противным человеком, перевернувшим мою жизнь вверх тормашками. Как будто он один виноват в том, что в моем теле рак. Но, в конце концов, он именно тот, кто дал моей болезни имя. На его беджике написано: “Доктор Л.”, но сестры зовут его по имени. Как и я. Звать его в лицо Лузером, наверное, не лучшая мысль. Он заходит практически ежедневно, чтобы посмотреть, как поживает его садик, засаженный раковыми пациентами. Его умение обращаться с больными колеблется между грубым, жестким и неловким. То есть это направлено только на пациентов: я часто слышу, как он смеется и шутит с коллегами. Он точно из тех эскулапов, которые любят прятаться за своим медицинским жаргоном, не давая пациентам даже тени надежды. Он не хочет врачевать душу или взращивать оптимизм; в конце концов, это не то, что можно измерить и просчитать.

Но он также и мой врач, моя надежда, мой целитель. Мой волшебник от медицины. Я имею в виду не волшебную палочку или исчезающих кроликов. Нет, он воплощение медицинской науки: честный и настойчивый, помогающий всем своим пациентам избавиться от ракового кошмара. Ели уж говорить о моем спасителе, то никто и рядом с доктором Л. не стоял. Даже доктор К.

Это первая неделя, когда я, уже лысая, шляюсь по больнице. Не могу понять, кто уродливее, Софи с халой на голове или Софи-скинхед. Так что я наматываю вокруг головы шарф, и вы не смогли бы отличить меня от уборщицы, ежедневно являющейся с ведром хлорки и шваброй. Медбрат Бас теперь зовет меня Болди[4]. Когда он так говорит, я смеюсь. Я начинаю звать его сестричкой Бетти[5] – он единственный медбрат в отделении и, мне кажется, заслуживает специального обращения. И подтачиваний. В восемь часов он будит меня словами “Доброе утро, Болди”, будто на его этаже я такая одна, и помогает мне сменить футболку. Это бывает нелегко из-за трубок, торчащих из моих запястий. А потом он присаживается поболтать, заодно меняя пластырь, которым трубка крепится к руке.

– У меня тут опять все запуталось.

– Ты пытаешься ходить с торчащими из тебя трубками!

Мне вливают два пакета крови, чтобы поднять показатели и превратить вялую Софи в активную. Странная идея – использовать чужую кровь как своего рода лекарство, которое помогает мне поправиться. Может, поэтому в последнее время я чувствую себя иначе – почему я больше не похожа на липкую сладкую булочку или лакрицу? И почему я внезапно полюбила писать? Это одно из изменений, пришедших вместе с раком, – раньше я писать ненавидела. Я даже платила своей сестре, чтобы она вела за меня конспекты. Но на этой неделе я пришла в больницу с ноутбуком. Не чтобы ползать по Сети, а чтобы исследовать собственные мысли. Несколько ночей назад, в очередной раз валяясь без сна, я вылезла из кровати, взяла карандаш и листок бумаги. Не из предусмотрительности, а из острого желания записать кое-какие мысли. К утру я исписала десять страниц. И с тех пор не могу остановиться. Я записываю все, что со мной происходит, цепляясь за правду как за жизнь.

В районе 10:30 я обычно принимаю душ. Я очень долго намыливаюсь, мажу себя кремом для тела и всеми имеющимися в запасе лосьонами, только чтобы убить время. Затем я одеваюсь. Начинаю снизу, иначе мешает капельница. Я все еще тщеславна; в больницу я взяла все самые красивые кофточки на случай, если зайдет доктор К. или еще какой-нибудь секси-доктор. В любой день меня могут отправить из онкологии куда-нибудь еще на анализы. Каждый раз, когда это происходит, я чувствую всеобщее внимание: раковый больной неуклюже плетется, толкая перед собой стойку с капельницей, пакеты с химией раскачиваются туда-сюда. Сдав анализы, я нахожу убежище в своей больничной койке и пытаюсь забыть о том, кто я такая. Пытаюсь забыть все, поскольку, просыпаясь каждое утро, снова и снова выясняю, что на моей голове больше не растет ни одного волоска.

– Привет, солнышко, как ты себя чувствуешь?

Я поворачиваюсь на знакомый голос. Я вижу вплывающую в мою палату фиолетовую орхидею в сопровождении Аннабель.

– Любимая! – взвываю я радостно. – У меня парик не криво сидит?

Без Аннабель я не знала бы, каково это – иметь настоящего друга типа того, с кем можно поваляться на его кровати в Амстердаме и который знает, как одиноко мне в Индии. Того друга, которому достаточно одного взгляда, чтобы понять, что за бардак творится у меня на голове. Того, кто, еще не услышав диагноза, понимал, что со мной что-то не так. Друга, который смело штурмует трамвай в час пик с большой фиолетовой орхидеей в руках, чтобы сделать мою депрессивно-белую палату чуточку более похожей на дом.

Аннабель осматривает меня с ног до головы и улыбается. Она поправляет халу Стеллы как надо.

– Ты когда-нибудь думала о том, что будет, если я умру? – спрашиваю я.

– Ну разве ты сегодня не само очарование? – Она садится в кресло рядом с моей кроватью и достает маникюрный набор.

– Хочу знать, думаешь ли ты об этом, – Аннабель мастерски умеет скрывать свою боль, даже передо мной.

– Да. Я думаю об этом. Может, я и выгляжу сильной, но каждую ночь плачу у Барта на плече. Но, пока еще есть надежда, я стараюсь не думать о худшем.

– Ох, – во мне растет признательность, но, если честно, я очень рада ее словам. Чем больше она плачет, тем больше любит меня. – Мы всегда были вместе, – говорю я.

– И всегда будем.

– Еще две недели. Страшновато, да?

– До сканирования?

– Ага.

– Значит, сегодня нет никаких причин задаваться дурацкими вопросами, правда же? – она наклоняется и продолжает делать маникюр.

Мы с Аннабель охотимся за париком, в котором я не буду напоминать чванливую Стеллу Я хочу найти такие волосы, с которыми буду похожа на себя хотя бы отдаленно. Я устала прятаться под париком, в котором похожу на кого угодно, только не на молодую женщину, или под шляпой, которая бьется в лицо всякого, с кем я целуюсь при встрече. Может, у меня и рак, но я отказываюсь не быть собой. Возможно, хороший парик вновь заставит меня почувствовать себя девушкой.

Кое-кто из друзей подарил мне набор DVD с “Сексом в большом городе”. В последних просмотренных сериях Саманта каждый вечер носит разные парики, один лучше другого. Если она способна так здорово выглядеть, болея раком, может, и я смогу. Мы отправляемся в театральный магазин на другом конце города. Это место буквально набито париками от пола до потолка. Аннабель внимательно их изучает, пока продавщица, в ужасе от Стеллы, стоит позади меня. Это напоминает мне о днях, когда мы были девчонками и в продуктовом магазине вовсю таращились на чернику, малину и голубику, прежде чем набить ими наши корзинки.

Аннабель впервые увидит мой лысый череп. Я боюсь, что это ее напугает. Я нервно сглатываю и медленно стягиваю парик. Аннабель улыбается, а затем несколько раз проводит рукой по розовой коже. “Мягкая и нежная”, – говорит она. Я захлебываюсь слезами.

Продавщица примеряет на меня кучу разных париков, и вдруг появляется она – Дейзи. Мы втроем замечаем ее сразу; Дейзи – спасительница. Я смотрю в зеркало на странную девчонку с длинными светлыми кудрями, спадающими на плечи. Как здорово пробежаться пальцами по густым вьющимся волосам, о которых раньше я могла только мечтать. Мое лицо выглядит совсем по-другому, внезапно из старой зануды я превращаюсь в озорную хохотушку. Я чувствую себя так, будто это кто-то другой носит Дейзи. Кто-то, кто больше озабочен жизнью, нежели смертью.

Аннабель повязывает розовый шарф на моей новой прическе и принимается изучать остальные парики. Она возвращается с коротким ярко-рыжим экземпляром. Он тоже выглядит великолепно. Рыжие локоны оживляют мое бледное лицо. А дерзкая линия стрижки вдруг пробуждает во мне смелость. Мы тут же решаем назвать ее Сью. Не знаю почему – имя просто само пришло мне в голову. Может, потому что оно такое короткое: Сью. Сильная и решительная.

Я ухожу из магазина с двумя новыми париками, двумя новыми персонажами. Что как нельзя лучше подтверждает теорию Аннабель о Близнецах: они вечно не могут решиться на что-то одно. Я начинаю радоваться этой игре в перевоплощения. Поход в театральный магазин не так уж сильно отличается от похода в Н&М.

В скором времени я прихожу домой с Блонди – короткой и сексуальной стрижкой. Это мой единственный парик, сделанный из настоящих волос. Это значит, что он еще и самый дорогой: 800 евро. Убийственно. Но, когда я надеваю его и провожу рукой по голове, мне кажется, что я глажу собственные волосы, обработанные тоннами кондиционера. И вновь парик заставляет меня чувствовать себя по-другому. Дейзи во многом похожа на Барби, Сью упрямая, Блонди же кажется независимой женщиной, даже если на деле это совсем не так.

Я называю свои парики по именам, потому что все они принадлежат разным персонажам. Разным женщинам. Я больше не Софи, но Стелла, Дейзи, Сью или Блонди. Блондинки в моей коллекции преобладают, поскольку они более веселые. Интересно, думала бы я так же, если б у меня по-прежнему были собственные светлые волосы. Теперь-то я все об этом знаю. Блондинки привлекают больше внимания, им достается больше бесплатной выпивки, они чаще добиваются своего. Ну а если говорить о мужчинах, то вокруг блондинок их полно.

Снаружи все еще зима. На часах половина пятого вечера, но, когда я выглядываю в окно, там уже темнотища. После долгой недели на крючке у больничной капельницы я устроилась дома на диване, обхватив колени руками и с выражением “не думаю, что надо принимать душ, поскольку все равно скоро спать”.

С компьютером на коленях, в платье и со свежим красным педикюром я одним глазом смотрю по телевизору “Дневник Бриджет Джонс”, другим в компьютер, на котором печатаю. Классическая история для девушки двадцати одного года. Такие вот развлечения лучше всего отвлекают от мыслей, которые заезженной пластинкой вертятся в голове: сканирование, осталось всего четыре дня. Я встаю и снимаю Дейзи. Глазами ищу Сью – с ней я чувствую себя сильнее, – правой рукой поглаживая череп. Может, выглядит он ужасно, зато на ощупь кажется странно приятным и нежным. Мельком вижу свое отражение в зеркале. К счастью, мои щеки вернулись к своим обычным пропорциям, рыбу фугу временно сдули. Силюсь разглядеть симпатичную девушку, которой когда-то была, но не могу. Пытаюсь увидеть, что я – это я, но тоже тщетно. Я быстро надеваю Сью и запрыгиваю обратно на диван.

Парик – это не просто копна волос. Каждый из париков что-то дает мне. Они отвечают не только за то, как я выгляжу. Они влияют на мое самоощущение. Неважно, Стелла я, Дейзи, Сью или Блонди.

Когда я надеваю Дейзи, я полностью преображаюсь. Длинные кудри каскадом спадают на плечи. Вместо итальянских сандалий – сексуальные шпильки, вместо джинсов – обтягивающая мини-юбка, а некогда скромное декольте теперь приковывает взгляды. Лучший выход Дейзи – это когда она опаздывает, а на ее голове переполох. Каждый хочет знать, кто скрывается под этими сказочно-золотистыми локонами.

Как Дейзи мне нравится привлекать к себе всеобщее внимание: встряхивать волосами, легкомысленно смеяться над каждой шуткой, пить молочные коктейли вместо томатного сока и обильно красить губы. Я предпочитаю просмотр “Отчаянных домохозяек” чтению Вергилия, а педикюр совершенно точно должен быть красным. Я мечтаю о романтическом свидании с доктором К., хотя именно эта фантазия вообще не зависит от того, какой на мне парик.

Когда я Сью, у меня есть то, чего нет у большинства женщин, – невероятно рыжие волосы. С ними легко производить впечатление; не нужно смеяться над глупыми шутками и встряхивать головой.

Стелла заставляет меня понять, кем я не являюсь и как здорово твой образ отражает то, кто ты есть на самом деле. Она не тот человек, который поедет в Тибет или Иран. Она не засиживается с друзьями в баре до закрытия. Она ужасно непорочная и чистая, а ее волосы всегда в идеальном порядке. Я предпочитаю быть немного более неряшливой.

А вот Блонди делает меня незаметной – в хорошем смысле. С такой прической не выделяются. Она идеально подходит для тех дней, когда я не хочу быть в центре внимания. Если хочется пофлиртовать или чтобы меня заметили, я ношу Дейзи или Сью.

У этих четырех барышень есть кое-что общее. В каждой из них есть чуть-чуть Софи. Софи, которая растет, понемногу вдохновляясь каждой из них. И Софи, которая может увидеть перемены в себе, наблюдая за тем, как эти дамы справляются со своей жизнью. Вместе Дейзи, Блонди, Сью и Стелла образуют новую Софи.

Дышите глубоко, но, самое главное, лежите неподвижно. Как и в первый раз, я должна снять все украшения, а также лифчик, но могу надеть свитер, поскольку тут холодно. Я лежу на узкой кушетке, которая медленно въезжает в туннель на всю длину моего тела. Машина направлена на мою грудную клетку и брюшную полость, на грудь и живот.

Я думаю про два последних месяца и про то, что воспринимаю их как веху. Сегодня дораковая жизнь кажется мне такой далекой; я даже не помню, каково это – быть студенткой, которая днем подыскивает для себя подходящую стажировку, а вечерами встречается в кафе с мужчинами. Так много всего изменилось. Конечно, это относится и к моей повседневной жизни, но куда больше к будущему, которое сейчас кажется большим белым листом. Странно жить, не зная, что будет завтра, когда предыдущие двадцать лет только об этом и думала. Может, поэтому последние два месяца тянулись так долго. Все, что есть, – это сейчас, сегодня, а вот завтра под большим вопросом.

Я тихо сглатываю, стараясь не мешать работе томографа. Это длится недолго, может, минут десять. Но в моем случае это отнимает более получаса, потому что радиологи не могут поставить мне капельницу с контрастом, который надо закачать в меня до сканирования. Они говорят, что у меня очень тонкие вены и что они очень глубоко. Я закатываю глаза. Они уже рассказали об этом всем вокруг. Может, им нужно больше практиковаться? Наделали бы дырок друг в друге, прежде чем отправить меня домой с пятью новыми синяками.

Доктор Л. говорит, что постарается сообщить мне новости до выходных, чтобы я не томилась в ожидании. Не уверена, что я этому рада. Лучше уж иметь в запасе выходные, проведенные с надеждой, чем знать, что мне осталось жить на два выходных меньше.

В шесть вечера звонит телефон. Я перестала подходить к нему: душеспасительные звонки от друзей и родственников – это для меня слишком, но я стою рядом с телефоном и, прежде чем успеваю это понять, беру трубку. На том конце провода я слышу голос, из-за которого все мое тело покрывается холодным потом, а сердце начинает учащенно биться. Это доктор Л. Мой мир сжимается до размеров угла кухни, где я только что ответила на телефонный звонок. Все вокруг замирает: разговор между мамой и соседкой, заглянувшей несколько минут назад с букетом свежих цветов, и даже звуки улицы. Остаются только мое дыхание и голос доктора Л.

– Ну, Софи, я только что посмотрел снимки. Будет и официальное заключение, но… – далее следует длинный и запутанный рассказ, за которым я не могу уследить. Он, кажется, забыл, что я нетерпеливый пациент и не разделяю его страсть к науке. Он замолкает.

– Это хорошо? – спрашиваю я напряженно.

– Да, Софи, это хорошо.

Длинный, глубокий вздох. “Вы довольны?”

– Да, Софи, я доволен, но впереди еще немало трудностей. Нам предстоит еще очень долгий путь.

Крик сотрясает стены кухни семьи ван дер Стап.

На Ноодермаркт сегодня оживленно. Покупатели, продавцы, хлеб, грибы, цветы, многолюдные террасы, яблочные пироги. Уйма солнца и голубого неба. Я прихожу к кафе Winkel около часа дня. Сегодня я Дейзи. Очки от солнца, черная лента в волосах и копна длинных светлых кудрей. Я изучаю террасу в поисках парня по имени Юрриаан. Ему, как и мне, в двадцать один год диагностировали рак. Сейчас ему двадцать шесть, и он полон энергии.

Под одним из зонтов на террасе сидит и читает газету молодой человек.

– Ты Юрриаан? – Молодой человек поднимает глаза.

– Нет.

– О, прости, – я отхожу и сажусь в глубине террасы.

– Софи? – на меня смотрит пара темных глаз. – Привет, я Юрриаан. Мы раньше не встречались? Ты мне кажешься знакомой, – интересно, Софи ли он узнал под этими очками и париком. Он садится рядом со мной. Три поцелуя в обе щеки. На Юрриаане голубая футболка, не слишком мешковатая. Идеальный фасон, подчеркивающий великолепное тело. На ногах – пара “найков”, а в рюкзаке – куча дисков. Волосы беспорядочно свисают вокруг красивого лица. Сложно поверить в то, что когда-то он рассекал по улице совершенно лысый и без бровей. Я просто теряю голову.

Снова смотрю на его густые брови и длинные кудрявые локоны. Выглядит многообещающе.

Мы заказываем минералку и решаем разделить друг с другом кусок яблочного пирога со взбитыми сливками. В любой диете для раковых больных говорится, что рак питается сахаром, так что я по возможности избегаю сладостей. Но сегодня я праздную результаты своего сканирования. Сразу после заказа мы переходим к главному.

– Юрриаан…

– Пожалуйста, зови меня Юр, – должно быть, привилегия собрата по раку.

– Это было тяжело?

– Да, можно сказать и так. Химия не работала, так же как и радиация. В конечном итоге им удалось его сдержать.

– Сдержать?

– Ага. Врачи сами не могут все до конца объяснить… Он просто перестал распространяться.

– Ох. Но он ушел?

– Нет, он все еще в моем теле. Как я и сказал, они сами ничего не понимают.

Я рассказываю ему о своем диагнозе и о том, что доктора думают о моих шансах. “Я пытаюсь день за днем с этим смириться, но…”

– Софи, это трудно, и потребуется много времени, чтобы тебе стало лучше. Мы же оба знаем, что одно хорошее сканирование не означает, что ты исцелилась. Лучшее, что ты можешь сделать, – это постараться смириться.

– Возможно, но я до сих пор в ужасе. Иногда я не могу побороть страх. Это так подавляет.

– Не позволяй страху добраться до тебя. Ты не можешь сразу все переварить. Попробуй раздробить свой страх на части. Страх одиночества, смерти, страх перед болью и всем тем, что ты можешь потерять. Именно так ты будешь принимать свою болезнь день за днем и смотреть в лицо своим страхам. Если ты отделишь их один от другого и посмотришь в лицо каждому, ты сможешь их побороть.

– Так было с тобой?

– Да, и с тобой так будет тоже. Ты сильная – это любому заметно. Уверен, ты с этим справишься, – в устах Юра это звучит очень просто. Его темные глаза смотрят на меня в упор. Так пристально, что я забываю обо всем и, кроме него, для меня больше никого не существует.

Через два часа Юр встает первым, чтобы уйти. Я могла бы просидеть и подольше, но держу это в секрете. Я смотрю, как он пересекает теперь уже пустынную площадь. Мое сердце после нашего разговора все еще колотится. За эти два часа он лишил меня одиночества последних двух месяцев. И я бы никогда не подумала, что собрат по раку явится мне в столь симпатичной упаковке. С таким парнем я могу есть яблочный пирог хоть каждый день.

Некоторые цвета друг с другом не сочетаются, но мой отец просто не в состоянии это увидеть. Его всегда одевали три его девочки, потому что папу нельзя было предоставлять самому себе. Например, сегодня утром он напялил рубашку цвета зеленого яблока с оливкового цвета пиджаком. Фу.

“По особому случаю”, – говорит он. Тьфу на него. Особый случай – это моя очередная поездка в больницу.

Сейчас он ненавидит ходить по магазинам; его нельзя волновать. Но, когда он был молодым, все было по-другому. В те времена он носил усы – минимум двенадцать сантиметров в длину, – и они вздымались вверх, как у Дали. Вечерами перед сном папа закручивал усы на папильотку, чтобы они завивались. А отправляясь на вечеринки, он брал с собой своего “питомца” – плюшевого крокодила на роликах и поводке. Мой отец таскал его с собой ночь напролет, одетый в тельняшку и с шелковым итальянским платком на шее. Ни усов, ни крокодила уж нет, но свободолюбия папа не утратил.

То же я могу сказать и про маму. Когда она познакомилась с отцом, у нее был собственный антикварный магазинчик, а вечерами она подрабатывала портнихой и шила костюмы и вечерние платья. К моменту, когда родились мы с сестрой, она сменила ажурные чулки и ковбойские сапоги на юбку-карандаш и высокие каблуки. Но она какая угодно, только не скучная. Не знаю, влияние ли это Амстердама или они просто сами по себе такие, но я давно уверена, что мои родители крутые. Даже подростком я могла делиться с ними всем без исключения – в нашем доме не было никаких запретов. Мы с отцом один раз долго смеялись, когда я впервые обнаружила лобковые волосы на туалетной бумаге, после того как пописала.

– Интересно, продаются ли в магазинах париков накладки из лобковых волос? – пошутил он.

– А может, их дарят тем, кто уже купил парик? – спросила я.

В семидесятые годы мой отец потратил свое наследство на покупку заброшенного дома XVII века на одном из амстердамских каналов. Вскоре выяснилось, что это было удачное приобретение. Папа с пятью друзьями переехал в дом и сделал ремонт; сейчас у каждого из них есть именная плитка в прихожей: Тон (мой папа), Реймонд, Хэнк, Марк, Геерт-Ян и еще один Тон. Лоэс, моя мама, получила свою плитку последней. Мои родители встретились и влюбились друг в друга всего в паре кварталов от нашего теперешнего дома – мама жила в подвальной квартирке, прежде чем отец вытащил ее оттуда.

Мне нравится слушать об их романе. Из-за множества лестниц и неожиданных углов многие гости сравнивают наш дом с домом, где пряталась Анна Франк, но, когда родители полюбили друг друга, здесь была всего лишь стройплощадка. Лестниц еще не построили, а дом был забит строительным мусором. Каждый вечер родители карабкались на третий этаж по строительным лесам и засыпали на мешках с цементом.

Сис, а спустя три года и я, родились там, где до сих пор находится родительская спальня. Мне нравится рассказывать, что я появилась на свет дома, но иностранцы иногда на меня странно смотрят: домашние роды – это такая типично голландская фишка. За нами с Сис вскорости последовали три кошки – Кееси, Тайгер и Саарти. Кееси довольно быстро переехала в “детский зоопарк”: родители не нашли в себе сил сказать маленьким дочкам правду, несмотря на то что Кееси была злее самого зла. Тайгер умер, когда ему было всего три года. Причина смерти – коллапс кошачьих легких. Пятнадцатилетняя Саар – долгожительница. Ее глаза уже не такие ясные, как раньше, и, к сожалению, у нее слабоумие, что объясняет ее плохо продуманные атаки на гостей и проходящих мимо ротвейлеров.

По тем же особым причинам, по которым мой отец надел свой зеленый ансамбль, я напялила Сью, а с собой взяла Блонди – в больнице я предпочитаю сливаться с окружающей действительностью, а не выделяться. Дейзи я оставила дома вместе со Стеллой, которую не носила несколько месяцев. По пути в больницу в машине всегда немного тихо, поскольку все мы готовимся к встрече с доктором Л., рабдомиосаркоме, страху и всем тем несчастьям, какие только может предложить больница.

Но в ту минуту, когда я вхожу в здание, я переключаюсь, и единственное, что остается в моем списке дел, – это выживание. Несмотря на то что в отделении пахнет химией и смертью, я чувствую себя в безопасности и знаю, что в больнице меня любят. Это маленький и одинокий мирок, но еще он уютный и теплый. Способность переключаться в больничные дни придает мне сил, но зато и дистанция между двумя моими мирами ощущается явственнее. В одном из них больная девушка лежит в постели, в другом – родительский дом, где на плите всегда пыхтит кастрюля с супом.

Сегодня я получаю снимки со своего сканирования. Передо мной серия маленьких и тусклых изображений, которые доктор Л. развесил на проекционном экране.

Когда я вхожу в его кабинет в образе злюки Сью, доктор Л. смеется, а затем обращается к насущному вопросу – моим легким. Я могу увидеть это собственными глазами – опухоли стали меньше. В контуре правого легкого гораздо меньше отклонений, чем это было два месяца назад, когда битва только началась. Плевра вокруг левого легкого проходит по кривой так красиво и гладко, что я могу прочертить ее, ориентируясь по одному лишь компасу. Однако покров моего легкого даже отдаленно не напоминает геометрическую форму. Он выглядит как спагетти вперемешку с равиолями. Самая крупная “равиолина” – глубоко внизу, рядом с печенью. Троицу, висящую посредине легкого, я называю Хьюи, Дьюи и Луи. Сверху есть одиночка, скрытый под правой грудью. Его зовут Непослушный Норберт. Они кажутся менее пугающими, если называть их не рабдомиосаркомой, а как-то иначе. “Рабдо” значит “агрессивный”, “мио” – “мышечная ткань”, а “саркома” указывает на злокачественность. При миосаркоме клетки опухоли присасываются к нежным тканям тела. Это может быть соединительная ткань, мышечная или любой другой тип. Такой вид рака обычно возникает в руках и ногах на диагональной ткани, поддерживающей эти мышцы, и часто приводит к ампутации. Я считаю, что мне еще повезло, что раковые клетки прилипли к легким.

Аномалии на снимках немногим больше булавочной головки. При первом сканировании самая крупная опухоль была размером с мяч для пинг-понга. Сейчас она вполовину меньше. Тот факт, что опухоли прицепились к органу и этот орган – легкое, очень сильно влияет на операцию. Она возможна разве что на последней стадии, когда я уже буду в отчаянном положении. Это лишает меня еще одного оружия в битве, но, если химия не подействует, всегда есть облучение.

У моей болезни есть три четкие стадии, и доктор Л. говорит, что я попала в среднюю категорию. Не самая тяжелая группа, но и не самая легкая. К сожалению, из-за того что мое заболевание такое редкое, ученые не в состоянии собрать достаточно информации о его причинах или способах лечения.

Большинство из них считают, что оно было вызвано патологией, сформировавшейся, когда я была еще эмбрионом, но ни один из них не может сказать, почему патология пытается убить меня именно сейчас, в двадцать один год. В любом случае все это приводит к бурным дискуссиям между патоморфологами, прозекторами и онкологами во время еженедельных обсуждений моего диагноза. Видимо, члены этой звездной команды не всегда друг с другом соглашаются, но доктор Л. говорит, что я не должна об этом беспокоиться, пока лечение работает. Хотелось бы верить.

Возраст тоже добавляет моему случаю таинственности. Хотя я еще молода, тот факт, что я уже не ребенок, не очень-то помогает прогнозам[6]. Детский организм восстанавливается быстрее и лучше, чем взрослый. Реагировать на лечение будет так же тяжело, как и бороться с болезнью. Поэтому врачи так внимательно следят за моими анализами. Переливания крови делаются из-за низкого уровня эритроцитов, инъекции лейкоцитов – из-за низкого уровня белых кровяных телец, а переливания тромбоцитов повышают мои показатели еще сильнее. Плохие анализы крови означают, что химии не будет. В обычной жизни я могу судить об этом по бледности своей кожи и нехватке энергии, моей слабой иммунной системе и вечных синяках по всему телу.

После того как доктор Л. закончил, я выхожу из его кабинета – подальше от того напряжения, которое испытывала еще несколько минут назад. Даже несмотря на хорошие новости, кабинет доктора Л. никогда не станет тем местом, где я смогу расслабиться.

И все же я знаю, что лечение помогает, даже и без результатов сканирования. Мое тело получает новые лекарства и быстрее восстанавливается после каждого этапа химии. Я медленно возвращаю утраченный вес, и, пока я принимаю специальные препараты, меня больше не тошнит. Хотя химия убивает слишком много полезного, я стараюсь относиться к ней не как к врагу, который травит меня, а скорее как к подруге с причудами – той, которая заставляет меня бороться за выздоровление. Это моя болезнь и моя борьба.

В эти дни я больше учусь в медицинской библиотеке больницы, чем в университете. Здесь я могу наконец столкнуться с самыми серьезными своими страхами. Копию истории болезни я таскаю повсюду. Ее изучает каждый доктор, которому доведется встретиться на моем пути. Медсестры во время перерывов на обед снимают для меня копии с медицинских журналов. Некогда чуждые мне понятия в карте лабораторных анализов сейчас уже хорошо знакомы и даже могут меня утешить. Я хочу знать, понимать и изучить все, включая мои шансы на выживание; однако какой же грубой может показаться твоя собственная смерть, переведенная на язык статистики. В день, когда стало известно, что опухоли крепятся только к легким, но не к печени, шансы подскочили с пятнадцати процентов до семидесяти. Мое первое сканирование уже в прошлом, а количество влажных футболок у моей кровати сведено к нулю. Я даже переехала обратно в свою комнату Подальше от грудью вставших на мою защиту родителей, но все еще на расстоянии вытянутой руки от них.

Мой отец не единственный, у кого проблемы с комбинированием цветов. Больничные декораторы, судя по всему, вообще дальтоники. По-видимому, основные цвета разделенных на квадратные заплатки стен пульмонологического отделения несут какую-то психологическую нагрузку. Желтые оконные рамы и синие стены, наверное, должны были принести мне мир и покой. Да уж – беспокойство, которое я чувствовала здесь в эпоху доктора К., было в большей степени вызвано этим чудовищным сочетанием, чем огромными иглами. В отделении С6 тоже придерживаются экспериментального дизайнерского подхода, и потому все окрашено в сиреневый с голубым, напоминая мне о начальной школе. Возможно, подобный интерьер также призван успокаивать его обитателей.

Я называю С6 моим спа-центром, что не так уж далеко от истины. Мне здесь предлагают все то же, что и в спа: мир и покой, процедуры, которые (как все надеются) сделают меня здоровее, чем в первый день, и сестер, ухаживающих за моими руками и ногами.

Сегодня я получаю последний из моих еженедельных химических коктейлей. После этого за следующими дозами я должна буду приходить лишь раз в три недели.

Бас уже собирается выкрикнуть привычное “Эй, Болди!”, когда видит на моей голове Сью.

– Сюрприз! – кричу я. Сестре Поук, еще одной в отделении С6, не смешно, и она тут же берется за дело.

– Сердце, мочевой пузырь и почки – за этими органами мы должны следить особо. У тебя есть жалобы? – Мне нравится, что она не сюсюкает.

– Мое сердце? Ну, мне не помешало бы чуть больше любви, но это, вероятно, не то, что вы имеете в виду, – отвечаю я шутливо. – Если серьезно, то я уже не так долго могу терпеть до туалета, как привыкла. Иногда подтекаю, – я замолкаю. Бас шутит о том, что найдет мне подгузники, как для старушки, и ведет меня в палату.

Меня понизили до койки в одной из общих палат. До сих пор от подобной участи меня оберегали. Четыре отдельные палаты на отделении зарезервированы для умирающих, нуждающихся в абсолютном покое, и других исключительных случаев. Собственно, раньше я попадала в последнюю категорию, поскольку была слишком молодой и с недавно обретенным диагнозом, но, к сожалению, под первые две категории подпадает еще больше больных. В общем, мое состояние улучшилось, и я осуждена на палату, полную рака.

Стиснутая тетушкой Агонией и тетушкой Депрессией, я случайно обмениваюсь понимающими взглядами с еще одной пожилой пациенткой, которая несколько дней была невольной участницей фестиваля сплетен. Средний возраст этой палаты – семьдесят один год, но мое появление снизило его до пятидесяти восьми с половиной.

– Доброе утро. Кто-нибудь хочет пить? – Вечно улыбчивая кофейная дама делает свой обход.

Ни шороха, ни звука.

– Не все сразу, – шутит она. По-прежнему нет ответа; мы, овощи, заняты своим овощным образом жизни. Она все равно наполняет наши кружки чаем и кофе. Меня подключили к капельнице, и ужасная новая сестра предпринимает множество тщетных попыток взять у меня кровь на анализ.

Следующей заходит уборщица, чтобы простерилизовать палату от летающих по ней раковых клеток.

Мама сидит в кресле рядом с моей кроватью. Дорогая, верная мама. Ни дня не было, чтобы она не красила губы неизменной красной помадой, даже когда сама проходила через химию. Она энергична и напориста, особенно в том, что касается здоровья ее дочери. Она едва дает передохнуть интернам, и даже ординаторам время от времени приходится нелегко.

“Вы в этом уверены? А доктор Л. об этом знает?” – вот ее любимая тема. “Только в том случае, если вы можете сделать это с закрытыми глазами. Иначе можете отправляться за своим заведующим”, – говорит она во время смены капельницы. Мою постель она охраняет, как рыцарь – свой замок. Мы многое делим в этой неловкой ситуации. Она видит, как на моих губах замирают слова, когда вставляют иглу капельницы, и как улыбка сходит с лица, когда у меня болит живот. Когда все кругом – отстой. Она поддерживает меня, когда беспокойство и стресс почти невозможно сносить в одиночестве. В те дни, когда вся больница кажется полным дерьмом, а люди в ней – уродами. Так все и происходит. И она это знает. В больнице она гораздо больше, чем просто мама. Она как никто другой понимает, через что я прохожу.

В моей семье все постоянно беспокоятся о моем моральном и физическом состоянии. Вечная усталость превратила меня в старую перечницу. Кто бы ни подходил ко мне, он задерживает дыхание, опасаясь гнева принцессы на горошине. У меня едва хватает места для своих собственных эмоций. Видеть родных, замерших в страхе или скорчившихся от горя, выше моих сил.

Доктор Л. останавливается рядом. Как обычно, он в сопровождении своих уважаемых интернов, чтобы потом, за обедом, они могли обсудить последние медицинские открытия на моем примере – поболтать о раке за чизбургерами. Доктор К. появляется в моих снах, но еще чаще – в больничных коридорах, когда я иду к доктору Л. Несправедливо, что из всех врачей этой больницы именно мой придерживается столь ужасающей врачебной этики. Но и в нем что-то меняется. Думаю, нам становится комфортнее рядом друг с другом. Теперь он даже шутит:

– Вот вы где. Всегда немного сложно вас отыскать. Это ваша последняя любовь?

Я с гордостью киваю:

– Ее зовут Блонди.

Я водрузила Сью на стойку капельницы, которую использую как вешалку На ней также висят халат и сумочка. Интерны дружно хихикают. Мои знаменитые перевоплощения неизменно вызывают смех. Даже доктор Л. одаряет меня еле заметной усмешкой.

Хотя в основе нашего общения лежит голая медицина, наши отношения воспринимаются как глубоко личные. По крайней мере мной. Он мне даже не нравится, но часы, проведенные в обществе доктора Л., стали самыми искренними в моей жизни. А также самыми болезненными. Он видит меня совсем незащищенной. Страх, который я ощущаю, если врач кажется обеспокоенным, и радость, которую я испытываю, когда он приносит хорошие новости, одинаково сильны. Я не могу воевать без него. И не имеет значения, какой сукой я с ним бываю, – он всегда возвращается.

Я размышляю о том, что он кладет на бутерброд. И в каком доме просыпается. И как добирается оттуда до больницы. Потом я выясню, что живет он в городке, чье название начинается на О, и что на работу и домой ездит на поезде. Мне это кажется странным. Этот человек значит для меня так много, что я представляла, как он ездит на работу в тонированном лимузине с шофером и личным дворецким. Никаких суетливых утренних ритуалов, приготовления сэндвичей детям, лихорадочного сбора документов и стремительного бега в больницу, чтобы спасать жизни.

Все утро я провожу в постели, а вокруг меня – напряженный трафик. Это лишь первый день, а я уже сыта по горло. Я воняю, у меня кружится голова, и мне горько думать о планах, которые я строю.

Строила.

Строю.

Строила.

Не знаю, как сказать, в настоящем или прошедшем времени. Я делаю упрямое лицо. И, чтобы добавить драматизма, закидываю назад руку и отворачиваюсь.

Никакие духи и лосьоны в мире не способны противостоять неизбежной вони, вызванной химией. Воняет даже моя моча. Поук называет ее “химической мочой”. О запахе я помню весь день, учитывая, что должна использовать подкладное судно, вместо того чтобы сходить в нормальный взрослый туалет. Сначала я пыталась избавиться от вони с помощью всего содержимого своей сумочки, но мне пришлось уяснить, что нет ни единого шанса эту вонь побороть.

Поук, которая носит “биркенстоки”[7] так, будто они были созданы для нее, только что остановилась рядом, чтобы взвесить меня, измерить температуру и давление. Она отличается от других сестер – она не диджей, не коммивояжер и не модная молодая тусовщица. Она принадлежит к старой школе, и ей нравится, когда все в порядке. Я люблю ее до чертиков. Она такая высокая, что, когда снует от койки к койке, напоминает мне мисс Клавель из книжек про Мадлен[8], которые я обожала в детстве. Поук добивается того, чтобы было сделано все что нужно, не теряя приветливой улыбки, даже когда ее игла время от времени промахивается мимо цели, но это случается только по выходным, которые, наверное, есть даже у нее.

Сегодня у меня слишком фиговое настроение, чтобы болтаться по коридорам отделения. Через несколько часов химии медленно начинает расти тошнота. Этого мало, чтобы меня вырвало, но более чем достаточно, чтобы меня передергивало при мысли о еде. Поук уговаривает меня вылезти из постели, чтобы она могла хотя бы сменить простыни. Она делает это ежедневно, если я не сражаю ее наповал особо трагическим лицом. Мне удалось это лишь однажды: я так идеально рассчитала время, что меня вырвало именно тогда, когда Поук вошла в комнату.

Я спрашиваю ее, думает ли она обо мне, когда растворяется в собственном мире, уходя после смены из больницы.

“Да, – говорит она. – Но, когда я думаю о тебе, я думаю об инжире и финиках, а не о капельницах и стерильных иголках”. Она думает о вкусных сладких фигах и восхитительных сливочных финиках. И все потому, что однажды я довольно громко читала о полезных свойствах этих фруктов, пока она мерила мне давление. Поук всегда думает, что стакан полон, и мне начинает казаться, что это и есть путь к спасению.

Когда я думаю о Поук за пределами больницы, я думаю о трех ее детях-подростках, которые дома ждут, когда она вернется с работы, а еще о Кап-Ферра, потому что у нее есть столько чудесных историй об этом месте, и о мисс Клавель.

Утром меня разбудила мерзкая тетка с еще более мерзкой иголкой в руке. Она тащит за собой пластиковый контейнер со всем оборудованием. Еще даже нет восьми часов, мое лицо не отлипло от подушки, и я отказываюсь открывать глаза. Меня ужасно тошнит. Сопротивление бесполезно, поэтому я смиренно протягиваю руку. Один мой глаз открыт и злобно смотрит на иглу в надежде, что тетка справится с первого раза. Не тут-то было. Сволочь.

Она отодвигает занавеску, и я получаю свой завтрак.

“Доброе утро!” – кофейная дама кричит так, чтобы и тот, кто еще видит сны, наверняка проснулся. Как и в любое другое утро, она приносит мне термос с кипятком, чтобы я сама могла заваривать себе чай. Когда я вижу новый пакет с физраствором, подвешенный к стойке капельницы, я вспоминаю, что нужно пописать. Но это значит, что я запутаюсь в трубках. Хотела бы я просто вернуться в постель, но непрерывный поток буфетчиц, иголок, медсестер и докторов не дает даже просто закрыть глаза и притвориться, будто все это сон.

Я встаю и готовлюсь идти вниз, к гигиенисту. Я должна видеться с ним регулярно, чтобы мои зубы не выпали из-за лекарств, которые в меня вливают. Пока что они держатся вполне прилично. По словам врача, у меня крепкие зубы.

“Как и у вашей мамы”.

Да, как и у мамы. Ее он тоже помнит.

Чтобы добраться до его кабинета, я должна набраться духу и спуститься туда, где обитают нормальные люди. Нормальные люди, у которых могут быть легкие недомогания, но которые не гниют там, наверху. Нормальные люди, которые просто пришли на прием к врачу, а не затем, чтобы остаться. Внизу все такое доброкачественное.

Прикованная к стерегущей меня стойке капельницы, я еду в лифте на первый этаж. В попытке смешаться с остальными я надела свою обычную, повседневную одежду: джинсы и черную водолазку. Жаль, я не могу скрыть красные, опухшие щеки. Такое ощущение, что все на меня смотрят. Их взгляды говорят мне, что они знают: я явилась сюда не из какого-то другого отделения, а именно из онкологии, где заботятся о людях, болеющих раком. Такие встречи, возможно, худшее, что есть во всей болезни. То, что для этих людей нереально, для меня – моя жизнь. Когда прием у дантиста заканчивается, я возвращаюсь наверх так быстро, как только могу.

Моя капельница словно телохранитель – всегда рядом: когда гаснет свет, когда я умываюсь, чищу зубы, засыпаю и мечтаю о докторе К. А еще – когда свет зажигается, я просыпаюсь, умываюсь, чищу зубы и завтракаю. Мы соединены тонкой и гибкой пульсирующей трубкой, которая поддерживает течение потока жидкости между нами. Капельница не оставляет меня ни на время сна, ни на время еды, и ей не нужен отдых от лекарств. Большую часть времени мы не разговариваем, но в преддверии опасности она заставляет услышать себя, пища и призывая сестру к моей кровати.

Хотя по вечерам я не могу избавиться от ощущения одиночества, это самые драгоценные минуты за весь день. Наконец-то меня оставили в покое, разрешив обдумать собственные мысли, попялить-ся в окно или посмотреть “Отчаянных домохозяек”, ненароком привлекая внимание медсестры, остановившейся ради минуты легкого развлечения. Каждый вечер, прежде чем закрыть глаза, я смотрю на часовую башню напротив больницы. Эти часы я видела из кабинета доктора К. в отделении пульмонологии. Странный же путь я проделала из того отделения сюда. Сейчас я не знаю, что такое время, но часы тикают все так же.

Ох, доктор К., я все еще надеюсь на неожиданный визит, или поцелуй, или открытку. Ночью мое одиночество достигает пика, и больше всего я тоскую по сильным рукам. Я правда уверена, что скучаю именно по рукам доктора К., а не по рукам смазливых двадцатилетних. Я ненавижу саму мысль о том, что умру, не познав настоящей любви. Если я умру завтра, в церкви будет полно брошенных бывших, но сейчас рядом со мной никого нет.

Дальше по коридору кто-то умирает и напоминает мне носорога с зубной болью. Они должны были предупредить меня, чтобы я заказала беруши. Буду ли я кричать так же? Или так же пахнуть? Ну что за кошмар. Пожалуйста, пусть это буду не я. Я нажимаю красную кнопку, и вскоре появляется Бас с берушами. Даже в три утра приятно видеть его у своей постели. Затычки розовые и мягкие. Согревая их в руках, я слышу угрожающий шепот из темноты: “Закрой варежку!” Один из моих соседей по отделению С6, кажется, тоже достиг предела. Иногда это место и в самом деле напоминает психушку.

Я засыпаю с мокрым лицом. Хорошо хоть, что завтра я еду домой.

Если верить моему календарю, это одиннадцатая неделя химиотерапии и первая неделя второго семестра в университете. Технически меня внесли в список студентов на все время болезни – деньги на ветер, но слово “отчисление” тысячу раз вгоняло меня в слезы.

Летом, сразу после выпускного в школе, я купила билет до Тибета. Мой интерес к этой стране появился где-то между чтением романов Германа Гессе и сильным увлечением парнем по имени Ральф, чей дом был увешан тибетскими молитвенными флагами. С четырнадцати лет я страстно хотела увидеть Гималаи, но единственным способом добраться туда и благополучно поездить по стране был тур в составе организованной группы. Когда я приехала в аэропорт, готовая начать свое грандиозное путешествие, я увидела, что мои попутчики – кучка пенсионеров. Тогда мой энтузиазм несколько поубавился, но чем больше я путешествовала с ними, тем сильнее влюблялась в их рассказы. Нас объединял дух авантюризма. Не так уж много дедушек решаются поехать в отпуск в Тибет, так же как и далеко не все восемнадцатилетние девушки готовы променять Ибицу на Гималаи.

Поездка началась в Пекине и через месяц закончилась в Катманду, где я решила задержаться подольше. Я обожала быть сама по себе, но в Катманду недолго пробыла в одиночестве. Вскоре я нашла себе попутчиков. Одним из них была немка по имени Сильви. Мы с Сильви взобрались на Аннапурну и провели три гималайские недели в болтовне, мечтах и раздумьях. Мы вскарабкались вверх на 5,4 тысячи метров и спали в крошечных гестхаусах, которые едва могли согреть нас. Ледяные ветра продували деревянные стены насквозь. Ночами было так холодно, что мы спали, не снимая перчаток и шапок. Как две девушки, путешествующие без сопровождения, мы завели одно правило: если одной из нас ночью захочется пописать, вторая должна встать и идти с ней. Помню, как мы обнаружили, что снаружи так же холодно, как и внутри, и посреди ночи сидели, обнявшись, на корточках в восторге от окружающих нас заснеженных вершин и старались не обмочить ноги.

После двух месяцев в Непале я распрощалась с Сильви и двинула в Индию. Эта была та Индия, которая дважды разбила мне сердце. Это страна, где живет мужчина по имени Санджай. Мы вместе бродили по улицам, и я по уши увязла в красоте и грязи, поражаясь цветам и контрастам. Это в Индии я решила, что буду заниматься политологией и развивающимися странами. Я повидала мир, но никогда его не понимала – не знала, например, что индийцы такие болезненно худые, потому что им нечего есть, тогда как на родине я знакома с девчонками моего возраста, которые болезненно худые, потому что выбрасывают свой обед.

Прошлой осенью я прошла два курса политологии, начав заниматься международной экономикой, которая мне была нужна, чтобы закончить обучение и получить степень по экономике развивающихся стран. По понятным причинам я откатилась назад, но сейчас почувствовала себя сильнее и решила закончить обучение, так что пришлось снова взять в руки учебники. Все во имя движения вперед. Насколько мне позволяет заниматься этим развивающийся рынок, образовавшийся в моем собственном теле.

В университете мы обсуждаем расписание на грядущий семестр. Мне тут же назначают дату представления курсовой – как раз на той неделе я должна быть в больнице ради следующего этапа химии. Я тереблю волосы – сегодня я Блонди – и слушаю профессора, рассуждающего о программе. Странно находиться здесь. Не только потому, что я не понимаю всех терминов, которыми исписана доска прямо передо мной, но и потому, что, глядя на студентов вокруг себя, я понимаю, что они мне больше не нравятся. У меня нет того будущего, к которому они стремятся. У меня есть только сегодняшний день, что превращает наше совместное обучение в издевательскую шутку.

Я больше не хочу спешить, как бы парадоксально это ни звучало. Я больше не хочу обзаводиться вещами. Не хочу изнурять себя попытками выучить английский, французский, хинди, или китайский, или что там еще я обещала себе выучить. Больше никаких списков дел. Сейчас у меня есть только один приоритет – выживание. Последнее, чем я хочу заниматься, – это, сидя в парике, размышлять о собственной смерти во время лекций по экономике развивающихся стран.

Когда пара заканчивается, я собираю учебники, планируя как можно дольше не доставать их из сумки. Зачем учиться ради будущего, которого у меня нет? Лучше сосредоточиться на настоящем, ведь оно и есть моя реальность. Это время для раздумий. Время заняться чем-то более личным. Начиная с моей собственной головы. Я все еще ее прячу.

Хотя многое изменилось, и это видно не только по моей жизненной философии, но и по забитой париками коробке, что-то, слава богу, осталось прежним. Например, пи́сать в душе. Люблю встать утром под горячую воду и расслабиться. Однако, за исключением этого, у меня никогда не было утренних ритуалов. Формулы и правильные техники нанесения макияжа всегда оставались для меня загадкой. Я и с тушью-то едва справляюсь. Мне нравится проводить свои утра в кафе за газетой и кофе. Но так было раньше.

Сейчас я стала одной из тех женщин, которые сменили естественность на пудру и румяна. Я начинаю с бровей. Специальной кисточкой – которая обошлась мне в сорок два евро! – я аккуратно рисую их там, где, как мне кажется, им самое место. Родилась я с нормальными густыми бровями, но теперь от них осталось всего несколько волосков. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем я окончательно превращусь в Вупи Голдберг? Затем подводка. У меня нет ресниц, которые можно было бы удлинить с помощью туши, но подводка спасает, создавая иллюзию, будто они есть.

Я выбираю Сью, поскольку Дейзи выгуливалась вчера. Люблю их чередовать. На Гравенстраат, одной из главных улиц Амстердама, я встречаюсь за обедом с мальчиками, Яном, Йохемом и Робом. Для нас с Яном это вошло в привычку, с тех пор как я заболела. Хотя он встает гораздо раньше меня, мы всегда едим вместе. Пока у него обед, у меня – поздний завтрак. Погуляв по фермерскому рынку и купив свежей спаржи, мы расстаемся. Будучи успешным телевизионным ведущим, а в оставшееся время – геем, который получает больше удовольствия от общения с самим собой, Ян ускользает к своему письменному столу. Я делаю то же самое. Слова все прибывают, мой дневник становится тяжелее. Я записываю все подряд.

Роб – оператор-фрилансер – имеет такой же свободный график, как и мы с Яном, пока его в последнюю минуту не вызовут на съемку. Наименее успешный во всей копании – Иохем, который, ничего не делая, кажется таким страшно занятым, что его жизнь представляется мне гораздо более напряженной, чем у моего врача. Он постоянно зациклен больше на том, где его нет, нежели на том, где он есть, и переживает, что что-то пропустит. Иохема я знаю дольше всех. До прошлого года мы виделись каждый день, а сейчас лишь раз в неделю, хотя обниматься мы любим так же, как раньше.

Я встречаюсь с парнями каждый день. Сейчас, за вином, картошкой фри и сигаретами (для них), ко мне начинает возвращаться хорошее настроение. И, когда Ян рассказывает о том, как Роб занимается в спортзале, я так хохочу, что мои слезы могут наполнить еще один канал на ветреных городских улицах. Пока я больна, парни помогают мне больше радоваться жизни.

Ян рассказывает о том, что писал в первые дни после того, как мне поставили диагноз, – как мы в замешательстве гуляли по городу. Как и все участники нашей банды, Ян и Роб на несколько дней отказались от других своих обязательств. Это помогает узнать, что все мы были в смятении – что я не была одна, даже когда порой так думала. Возможно, поэтому нам так хорошо вместе. Мы ощущаем одинаковые эмоции и бессилие и так же плачем. Теперь я это понимаю.

Эти мгновения, проведенные вместе, сделали меня другим человеком. Кем-то, кто думает о том, где он есть, а не о том, где его нет. Мне странно не хотеть увидеть как можно больше и сохранять при этом способность открывать для себя новое даже в мелочах. Я больше не позволяю себе заглядывать далеко в будущее, думать о вариантах стажировки для впечатляющего резюме, о путешествиях, в которые хочу отправиться, и книгах, которые должна прочесть. Я цепляюсь за все подряд. Не только за каждый день, но и за завтраки, чашки с кофе, вечера, которые в хорошую погоду я провожу на улице, а в дождь – сидя дома. Я хватаюсь за вечернее солнце и грозы, хватаюсь все сильнее и сильнее. Страницы моего увесистого ежедневника заполняются всеми этими пойманными моментами. Сегодняшний день для меня как подарок. Я обрела мир, который теперь не хочу терять.

Роб врывается в мои мысли: “Эй, секси, эта прическа идеально тебе подходит. Выглядишь потрясающе. Честно”. Улыбка расплывается на моем лице. Мы с Робом просто друзья, но сходим друг по другу с ума с первого дня знакомства. Когда мы вместе гуляем по городу, я всегда держу его за руку. Мы вечно смеемся – в компании Яна или без него. И мы оба слегка ревнуем, когда один из нас флиртует с кем-то за соседним столиком на террасе. Думаю, мы чуточку друг в друга влюблены.

Расставшись с ними, остаток дня я пишу и пью мятный чай в кафе. Во всех своих париках я больше чувствую себя женщиной, нежели маленькой девочкой. Может, поэтому я так люблю их. Сегодня, будучи Сью, я ощущаю себя иначе, чем вчера, когда была Дейзи. Сью привлекает внимание, но еще я чувствую себя более упрямой, даже более уверенной в себе. Ее рыжие волосы обладают собственным характером. Когда я вхожу в помещение, люди думают, что я нахальная. И это меняет мое поведение. Больше нет неуклюжести переходного периода от девушки к женщине. Как Софи я все еще чувствую неуверенность, но вот Сью сам черт не брат.

А еще она наслаждается вниманием старых унылых завсегдатаев кафе.

“Ну, моя дорогая, я смотрю, вы все такая же непокорная”, – говорит один из них.

Я дерзко включаюсь в игру и тереблю волосы. Ян улыбается мне, внимательно наблюдая за этой сценой. Хотя я чувствую себя более сексуальной и привлекаю больше внимания, когда я блондинка, так приятно видеть, какое впечатление производят на людей рыжие волосы. Но это всего лишь сценка, небольшая передышка в буднях раковой больной. Интересно, что сказал бы чувак в баре, если б я явилась сюда с лысой башкой. Уверена, что ничего особенного.

Столько всего изменилось в моей жизни и во мне самой. Странное лицо в зеркале. Я с трудом узнаю сама себя, в парике или без него. Между нами слишком большая дистанция. Мне действительно помогает примерять на себя другие личности, чтобы узнать, как меня тебя воспринимают. Типа, это я, и это я, и это тоже я. Думаю, это странно, что у нас есть только одно тело, одно имя и так много внутренних миров. Я чувствую себя почти счастливой от того, что могу носить разные парики и играть разные роли.

«Софи!”

Я стою перед дверью Хильдуса. Собравшись позвонить в звонок, я слышу, как меня окликают.

Хильдус с большой продуктовой сумкой подходит ко мне и смотрит испытующе: “Ага, это ты. Ты подстриглась?”

Понимая, что он не в курсе, я подыгрываю. “Ага”, – и одаряю его слабой улыбкой. Неверный ход. Кажется, Хильдус не верит. Его глаза вперились в мои волосы, которые колышутся так же естественно, как и у Долли Партон.

Это свидание. С парнем, который ничегошеньки не знает про мою болезнь. Страшно ходить на свидания в паре с раком. В последний раз я флиртовала и вообще имела какие-то отношения с противоположным полом в Нью-Йорке на новогодней вечеринке у Аннабель. Но с момента постановки диагноза я не встречалась с парнями, а они не встречались со мной. В результате я провожу много времени в мечтах. Мы с Хильдусом виделись на вечеринке еще в декабре, до моего отъезда в Нью-Йорк. Когда мы встречаемся, то всегда флиртуем, обмениваемся телефонными номерами и обещаем поддерживать связь, но этого никогда не происходит.

На той же вечеринке я столкнулась со своим бывшим. Когда бы я ни слышала слово “отношения”, я всегда думаю о нем. Мы были вместе год и большую часть того года провели в обществе друг друга. Пробежки по утрам, завтраки, проверка почты перед работой и университетом. Его рабочий день в галерее начинался в десять тридцать, а моя первая лекция – в одиннадцать. Этих тридцати минут мне хватало, чтобы добраться от его дома до университета. Мы были близки, но разные уровень знаний и круги общения стали причиной множества ссор и недопонимания. Мы продолжали совместную жизнь, пока он не понял, что мы слишком далеки друг от друга, и через год все закончилось. Мне было двадцать, ему – тридцать.

Расставшись, мы соблюдали радиомолчание. Но сейчас, когда у меня рак, я надеялась хоть на какие-то признаки жизни – открытку или даже эсэмэску. Я хочу сказать ему, что я в порядке, все еще ем, смеюсь и катаюсь на велосипеде по городу, когда позволяет погода. Что я живу как более-менее обычный человек. И что я снова хожу на свидания.

“Вообще-то твои волосы очень похожи на… парик”, – говорит Хильдус, пока мы поднимаемся по лестнице в его квартиру. Из уст того, кто ничего не знает о моей болезни, это звучит довольно мерзко. Мои глаза наполняются слезами. Я быстро промокаю их и проглатываю комок, подступивший к горлу.

Парик. Итак, Хильдус думает, что мой новый образ действительно искусственный. Блин. Я выбрала Блонди, потому что она больше всего похожа на меня прежнюю. С Блонди – этой маленькой и печальной горсткой пергидрольных нитей – я мгновенно забываю о настроении “готова взорвать этот город”.

Я минимум три дня убила на то, чтобы уложить парик для свидания. Думаю, я перестаралась.

Я пытаюсь скрыть неловкость застенчивым смешком. В еще большем ужасе от своих фальшивых волос я нервно извиваюсь на диване Хильдуса. Он серфер, ведущий шоу и писатель. Куча всего, что звучит впечатляюще. Я приехала, готовая впасть в экстаз до такой степени, что закрепила Блонди с помощью дополнительной ленты. Чтобы вообще не переживать о том, что могу потерять волосы. Но я на самом деле беспокоюсь, что воск, который должен придавать волосам естественный вид, через какое-то время теряет это свое качество. Интересно, как можно ходить на свидания, когда, очевидно, никому не понравится встречаться с раковой девушкой.

– Хочешь вина?

– Нет, спасибо. У тебя есть томатный сок?

– Ой, уф, да. Есть, наверное, – он смотрит на меня удивленно.

Хильдус любит растения. Его гостиная напоминает джунгли. Каждый раз, когда я поворачиваю голову, в мое лицо тычутся листья. Я ужасно боюсь того, что Блонди зацепится за ветку, и сбегаю на кухню, где Хильдус подходит ко мне вплотную и обнимает меня за талию.

– Давай сначала поедим, – слышу я свое бормотание. Молодец, Блонди. Это все, на что ты способна?

Он достает из упаковки две вегетарианские сосиски, попутно объясняя мне всю прелесть натуральной органической еды. “Ты в курсе, сколько дерьма запихиваешь в свое тело? А как мы поступаем с животными?” Я притворяюсь, что читаю список ингредиентов на упаковке сосисок, лишь бы не смотреть на Хильдуса. Он не знает и половины того, о чем я в курсе.

Я сажусь на диван в гостиной. Хильдус выходит из кухни с двумя тарелками и садится рядом. “У тебя есть кетчуп?” Я только за все здоровое и натуральное, но в вегетарианской сосиске ничего из этого нет.

Хильдус приносит мне из кухни бутылку кетчупа. Он садится ко мне поближе. Его руки гладят меня по лицу.

Мне это нужно? Думаю, я все еще желанна, так что это хорошая новость. Видимо, моя жалкая подводка – то есть то, что от нее осталось, – и фальшивые брови выглядят не так отталкивающе. Спасибо, Maybelline. В жутком напряжении я отодвигаюсь на несколько сантиметров на пыльном старом диване, просто чтобы быть не так близко к Хильдусу. До него не доходит. Он прижимается ко мне и гладит меня по волосам – то, к чему Блонди совсем не готова. Чтобы все не пошло наперекосяк и пока блондинку Софи не сменила лысая Софи, я отстраняюсь.

Хильдус смотрит на меня с выражением удивления и растерянности. У меня точно такое же лицо.

– Думаю, я должна тебе кое-что сказать, – говорю я.

Хильдус молчит.

– Я больна. У меня рак. Ты был прав насчет парика. Я совершенно лысая.

Хильдус все еще молчит, но не похоже, что он в шоке.

Жду несколько секунд – вдруг он что-то скажет. Ни звука.

– Поэтому мне так неловко… – Ни звука. – Ты такой тихий. Ты в ужасе?

– Вообще-то нет. То есть да, это, конечно, ужасно, но мне плевать. Я все еще хочу поцеловать тебя.

– Да? А что насчет парика? И моей лысой головы? И того, что я могу умереть.

– Ты по-прежнему Софи.

Тишина – на сей раз с моей стороны. А затем я улыбаюсь. Ровно это я и хотела услышать. Я наклоняюсь и целую Хильдуса, страстно и благодарно одновременно.

Затем я собираюсь уходить.

– Ты не хочешь остаться?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я лысая. Мне кажется, неправильно продолжать тусоваться тут в таком виде – неважно, видишь ты это или нет. Лучше уж я поваляюсь в кровати с Саарти.

– Саарти?

– Это моя кошка.

– Побудь еще немного.

– Нет, – я смотрю на него. – Я не могу и не хочу, но спасибо тебе за этот вечер, – я целую его на прощанье, встаю и иду к двери. Я чувствую себя превосходно. Я знаю, что Хильдус достаточно хорош, чтобы не прозябать в одиночестве. Что еще лучше – я понимаю, насколько неважно то, что в мире есть кто-то, кто хочет со мной целоваться. У меня рак. Но это все еще я.

Чувствую, Лэнс Армстронг полностью меня понимает. А я понимаю его. То, через что мы оба прошли, создает удивительную связь. Каждый раз, когда я рассекаю по улицам на своем горном велике, в моей голове крутится история Лэнса. Будто он меня направляет. Непобедимый[9]. Никто и не догадывается, что я серьезно больна, – до тех пор пока не поднимается ветер и мне не приходится правой рукой придерживать юбку и парик одновременно. Такой вот трюк. Я его еще до конца не освоила. Однажды Блонди почти закончила свои дни в реке Амстел, когда я каталась по Вест-Энду.

Но сегодня я возвращаюсь в больничную койку, слабая и одинокая. Пошла шестнадцатая неделя лечения и четвертая химия. Все так быстро меняется, особенно когда я знаю, что через два месяца я больше не выделю ни минуты на то, чтобы гнить здесь. Я едва осмеливаюсь подумать, что этот кошмар скоро станет воспоминанием. С конца июля я должна буду раз в неделю приходить лишь на амбулаторное лечение. Приходить и уходить в один и тот же день – какое счастье.

Солнце светит. Даже в С6. Я довольна. Помимо книжки Лэнса Армстронга я взяла с собой еще Примо Леви[10]. И конечно же, Дейзи с Блонди. Когда я раскрываю книгу, из нее выпадает открытка со стихами. Это “Итака” Кавафиса. На оборотной стороне – письмо от Йаапа, университетского приятеля.

Хорошая мысль. Но я все еще прикована к капельнице. Я наблюдаю за тем, как появляются и исчезают белые халаты: сестры, интерны, ординаторы и, конечно, на вершине этой пищевой цепочки доктор Л., мой личный знахарь. Жизнь в больнице очень напоминает дешевый фарс. Будучи пациенткой, я отчетливо вижу разницу между опытными спасателями жизней и новичками. Я подслушиваю разговоры медсестер, что помогает мне быть в курсе всех сплетен и интриг, большинство из которых я ради развлечения украшаю выдуманными подробностями.

– Как прошли выходные? Работала?

– Да. Но не здесь. Я диджеила в “Парадизо”, – сестра Эстер, когда не балует нас, крутит пластинки в местных клубах.

– О, встретила какого-нибудь симпатичного парня?

– Ну, ты помнишь Герарда? Он был здесь с семиномой, – это значит опухоль в его яйцах. – Он плясал прямо перед моим пультом. Очень милый.

Отлично. Я говорю ей, что на следующей неделе буду трясти перед ней своей блондинистой шевелюрой.

Отстойно, когда разговор обрывается. Я помню это по визитам к тете, которая слишком много лет провела по больницам. К ней ходила tout la famille[11], поддерживая жалкое общение безо всякого эффекта присутствия. Неловко и стыдно. И только тот, кто лежит в койке, испытывает наименьший дискомфорт.

А сейчас это я. Мне жаль посетителей, которые проводят свои свободные часы у моей постели, урвав их от заслуженного обеденного перерыва на солнышке. “Как там, на улице, хорошо?”, а в дождливую погоду – “Льет как из ведра, да?” – говорю я своим наиболее приветливым, сладким голосом.

Именно поэтому, вместо того чтобы звать к себе всех и каждого, чтобы помогли мне убить время, я прошу лишь избранных навещать меня. Когда вокруг все на нервах, это вызывает только головную боль. Я лучше побуду в одиночестве и позволю себе помечтать, как Лэнс, который лежал в такой же койке и думал о том же самом. Но его жутко рвало. Я же провожу время более продуктивно: пишу, играю в судоку и, если мне везет, принимаю в своей палате доктора, чье имя начинается на К. Лэнс снова сел на свой велосипед и выиграл “Тур де Франс”; я дохожу до конца коридора и заставляю себя преодолеть несколько ступенек. Все это взаимосвязано.

Мне не нужны товарищи по несчастью. Никаких “лысиков” или выходных, полных рефлексий и медитаций в ашраме за пределами страны и в компании лысых голов и париков. Лучше уж книга Лэнса под подушкой. Хотя я и облазила множество сайтов. Сайтов о раке, и по большей части о молодых людях, больных раком. Болеть раком может быть довольно одиноко. Мы все стараемся заниматься тем, что до недавнего времени казалось важным и значительным. А теперь я здесь, откладываю в сторону все свои второстепенные проблемы и переживания и пытаюсь выжить. Одна маленькая пузырящаяся трубочка.

«А вот и она. Чего желаешь на этот раз? Помучить доктора Л. очередными вопросами? И кого это ты привела с собой, нового парня?”—улыбающаяся сестра Эстер поднимается из-за стола.

Я оборачиваюсь и вижу прямо позади меня седого и морщинистого пациента С6, которому, судя по всему, жить осталось не так уж долго. Обхохочешься, Эстер. Как-то я спросила доктора Л., поможет ли мне, если, невзирая на все туманные прогнозы, я буду выглядеть не такой несчастной, как большинство пациентов С6. Он сказал, что поможет.

Проходить через химию странно. Это меня изнуряет, но то же самое происходит и с раком. А еще знание о том, что химия убивает опухоли, подпитывает меня энергией. В свои лучшие дни, когда я в парике, соответствующем моему настроению, никто из прохожих и не заметит ничего необычного. Помимо ужасной усталости после недельной химии и того, что я лысая, выгляжу я вполне здоровой. В плохие дни болезнь проступает на моем лице, но тогда я прячусь в кровати.

Мне здесь так все знакомо, что я уже с радостью провожу время с медсестрами, которые знают, как меня рассмешить. Я думала, что просто быстро заскочу, чтобы приглушить скуку четвертой больничной недели. Но мгновенно забываю обо всем, когда Эстер начинает рассказывать о своей последней выходке – грандиозном падении вместе с камерой и всем остальным в фонтан в Альгамбре в Гранаде.

Толкая перед собой капельницу по отделению, я захожу в больничную часовню, решив проведать Иисуса и просто сказать ему “привет”. Он всегда дома. В эти дни я регулярно наведываюсь в церковь. Не из-за какой-то там лицемерной идеи наладить отношения с Богом, но из совершенно искренних побуждений как-то скоротать время в больнице. Я вижу Иисуса, который смотрит на меня с высоких балок белой часовни. Тихо, стараясь не нарушить покой, я иду к нему, чтобы поставить свечку за мир во всем мире. А также за надежную стойку капельницы: грозные глаза Иисуса как бы говорят мне, что, если я зажгу свечку только ради себя, это мне ничем не поможет. Я сажусь на одну из белых церковных скамеек. Просто чтобы минутку посидеть. Как для атеиста, агностика или кого там еще молитва – не мой метод. Я смотрю вдаль, погруженная в мысли о прекрасном, пока моя капельница грубым писком не возвращает меня назад к реальности. Послушная, я встаю и иду в коридор на поиски ближайшей электрической розетки. Я устанавливаю стойку в нужную позицию и снова делаю привал.

Достаточно подзарядившись для еще одной прогулки, я бреду к молитвенной комнате для мусульман. А почему бы и нет? У нас свободная страна, да и пятница – первый день выходных в исламе. Я неуклюже повязываю свою кофту вокруг головы, поскольку уверена, что голова должна быть покрыта, и опускаюсь на колени. Кто знает, может, это даст мне потрясающие новые озарения. В последний раз я была в мечети прошлым летом, когда полтора месяца путешествовала по Ирану. Я поехала с подругой, изучавшей теологию. И, пока мы там были, она рассказала мне про зороастризм и общие корни крупных мировых религий.

Мои родители были не то чтобы очень рады, когда я сказала им, что собираюсь в Иран. Но я поделилась с ними результатами проведенных мною исследований, доказывающими, что страна не такая опасная, как нас пытаются уверить СМИ. Кроме того, моя мама в детстве, когда у власти еще был шах, два года прожила в Тегеране. Мой отец тоже там бывал – в семидесятые, когда крокодил и усы все еще были частью его мироощущения. Он ездил из Голландии в Индию до того, как Советы вошли в Афганистан, – тогда регион очень отличался от сегодняшнего. Я видела в его глазах беспокойство, но еще и гордость – это был один из тех моментов, которые доказывали, до какой же степени я дочь своего отца.

В день, когда я уезжала, папа дал мне с собой стихотворение о садовнике из Исфахана и сказал, что он искал его рядом со знаменитым мостом, но так и не нашел. Когда я поехала туда, решила тоже его поискать. Должно быть, я оказалась там в правильный день, потому что, когда мы приехали в Исфахан, я наткнулась на садовника, сфотографировала его и отослала фотографию папе. Та поездка многое рассказала мне о мире и сделала меня еще более жадной до новых впечатлений. Она также научила меня планированию, поскольку я вернулась в Амстердам из Ирана на месяц позже начала занятий в университете. Я думала, что у меня есть очень хорошее оправдание, но мой профессор с этим не согласился и не разрешил мне записаться на семестр.

Батарейки в моей капельнице снова сели, и, поскольку мечеть явно не развеяла мою скуку, я покидаю молитвенную комнату и медленно направляюсь назад в С6, словно ученик, возвращающийся к учителю. Лифт останавливается на втором этаже, и двери медленно открываются. К моей бурной радости, появляется мой любимый белый халат – доктор К. Вот что я называю знаком свыше. Он смотрит на меня доброжелательно и слегка игриво. Он заходит и становится очень близко ко мне, даром что мы вынуждены делить вместительный лифт с двумя кудахтающими медсестрами. Я слышу, как они болтают о грядущей вечеринке для персонала, и гадаю, пойдет ли на нее доктор К., а также о том, что он надевает за пределами своего кабинета. Возможно, он мне больше нравится в униформе.

Стоя в лифте, я чувствую его дыхание на своей шее. Я немного потею: на спине, под мышками, между пальцами. Три месяца назад потливость вызывали опухоли, сейчас же ее причиной становится моя неустанная влюбленность в доктора К. Лифт снова останавливается, на сей раз на третьем этаже, и двери открываются, чтобы выпустить гогочущих медсестер. Я уже начинаю узнавать их после многочисленных прогулок по этим коридорам. Обычно я начинаю с радиологии, затем иду к кардиологии через родильное отделение, потом операционные, остановка в онкологии, неврология и, наконец, пульмонология и ортопедия на восьмом этаже – вотчина доктора К.

Сестры исчезают за углом, и узел в желудке затягивается. Мне надо проехать три этажа, доктору К. – пять. В удачном случае лифт будет, как обычно, медлительным, а это еще две минуты. Две минуты наедине с доктором К., за закрытыми дверями. Я все еще чувствую его дыхание. Волоски на моей шее топорщатся. Внутри меня все светится. Вот она я – в центре своей величайшей фантазии о докторе.

Мы стоим рядом друг с другом с какой-то неловкостью. И это он нарушает молчание, спрашивая о моем состоянии, а конкретно – о легком: “Знаете, вы нас сильно напугали”.

Я смущенно улыбаюсь. Хотя волосы Дейзи мелодраматично спадают мне на плечи, я чувствую себя совсем не сексуальной со всей этой свежей химией, поступающей прямиком в мое тело. “Мой онколог такой грубый”, – говорю я.

Доктор К. вежливо смеется и уверяет меня, что я в хороших руках. “И я тоже за вами присматриваю”.

“Зайдете как-нибудь навестить меня?” – спрашиваю я. Лифт замедляется. Доктор К. кивает. Стоя так близко к нему, я чувствую себя так, будто лечу сквозь причудливые, странные миры.

Звон.

Двери открываются, я просыпаюсь ото сна и попадаю в вечную скуку своего отделения. Надпись “ШЕСТОЙ ЭТАЖ. ОНКОЛОГИЯ” пялится на меня сквозь открытые двери лифта. Я возвращаюсь к реальности: отделению изможденных тел и лысиков. Я оставляю доктора К. за спиной с теплым и весенним чувством.

Больничная неделя закончилась, и солнце светит. Не нужно открывать глаза, чтобы это заметить, тепло ощущается прямо на веках. Я смотрю на часы в мобильнике. Половина первого! Цвета, льющиеся сквозь мое окно, манят на улицу и заставляют подняться с постели.

Люблю просыпаться от солнечных лучей или от мелкого дождика, капли которого пробуждают от сна. Никаких больше будильников. Время только мое. Ни списков, ни больничных приемов, ни встреч. Абсолютно ничего. Мир. Роскошь. Удовольствие и рак на удивление тесно связаны.

Я принимаю душ и намыливаюсь целиком. Никакой спешки. С любопытством изучаю дамочек на занавеске для душа. Она расписана купающимися мультяшными красотками, у всех разные буфера и задницы. Изучаю свои собственные груди. Маленькие и круглые, как и соски́. Я нахожу сходство с длинноволосой кудрявой барышней – она задрала руки вверх, прижав подбородок к груди. Я включаю холодную воду и стою под ней несколько минут – это хорошо для кровообращения.

Сделав макияж, я поднимаю руки высоко вверх и выдвигаю правое бедро к зеркалу. Я вижу девушку с занавески в душевой. Сегодня буду Дейзи – веселой, легкой и страшно улыбчивой.

Стоя у плиты, я жарю яичницу и смотрю, как она пузырится. Вижу, как яйцо потихоньку превращается в нечто яркое, бело-желтое. Я больше не делаю кучу дел одновременно. Доведя яичницу до совершенства, я набираю номер Роба. Он не отвечает. Должно быть, на съемках. Аннабель берет трубку, и мы договариваемся встретиться через час в кафе Finch, моем любимом заведении на Ноордермаркт.

У меня в запасе достаточно времени, чтобы написать письмо доктору Л. о режущих болях и покалываниях – я не могу отличить боль от расставания с опухолями от боли, опухолями вызванной, – и я задумываюсь о том, что бы такого сделать с моими алебастрово-белыми руками, ногами и щеками. Я должна защищаться от солнечных лучей, что не очень-то здорово, поскольку я белокожая от природы. Но лучше уж быть бледной, чем с ног до головы покрытой темными пятнами от химии.

В солярии, где я ищу средства, которые помогут мне стать смуглее, продавщица рассказывает о своем раке. У нее был рак груди, ее только что прооперировали, так что она знает, о чем говорит. Она ровно такая, какой можно представить себе женщину, работающую в солярии: чересчур светловолосая, слишком загорелая и с чрезвычайно розовой помадой. Хорошо, что я выбрала Дейзи, она здорово облегчает общение. Я целую мисс Фальшивый Загар в щечку и беру свою бутылку бронзанта.

Аннабель зовет меня универсальной подругой, поскольку мне комфортно со всеми. Днем я могу спорить о философии с сокурсниками, а за вечерними коктейлями обсуждать моду с Яном. Сейчас, когда у меня рак, мне вдруг стало позволено ненавидеть весь мир. Жаловаться на все, называть вещи своими именами, ставить всех на место. Рак в двадцать один год. Жизнь больше не друг мне, а враг. Пессимизм – моя вторая натура, и никто не сможет меня за это ругать. Но нет, я подружилась даже с раком. Он подарил мне друга по имени Юрриаан; зеленщика, придирчиво изучающего каждую свеклину, киви и фенхель на предмет порчи, прежде чем упаковать их для меня; цветочницу, подсовывающую в мою корзинку орхидею в подарок, когда я отворачиваюсь. Рак подарил мне самые важные в жизни эмоции, неважно, удовольствие это или боль, одиночество или счастье. Сейчас я люблю все даже еще сильнее: мятые рубашки, костюмы от Armani, студентов-ботаников, высокомерных городских модников, болтливых тусовщиков, философов и простофиль. И – вот же ж блин! – я просто не могу все это возненавидеть, как бы сильно ни пыталась. Аннабель права – я и в самом деле универсальная подруга.

– Доброе утро, это доктор ван дер Стал, не могли бы вы соединить меня с доктором Л.? Я разговариваю по телефону с регистраторшей, прячась за одной из многочисленных бетонных колонн, разбросанных по всему вестибюлю. Поскольку доктора более важны, чем пациенты, они не могут ждать на телефоне по полчаса. К счастью – и вопреки моим опасениям, – доктора Л. моя игра развлекает. Он единственный из всех в состоянии понять, что современным больницам угрожает пучина бюрократии.

– Доброе утро, доктор ван дер Стап. Не могли бы вы зайти ко мне по пути в радиологию? – отвечает доктор Л.

Когда я захожу в его кабинет, меня ждет сюрприз. – Это катетер. Он с помощью специальной трубки через подключичную вену подсоединяется к вашему сердцу.

– Ага. А теперь на голландском, пожалуйста.

– Это маленькое устройство, вшиваемое под кожу и облегчающее подачу внутривенных препаратов.

К несчастью, это устройство вшивается прямо над левой грудью. Чересчур для летнею декольте. Все еще раздумывая над тем, чем именно этот подарок доктора Л. угрожает моему гардеробу, я направляюсь в отделение радиологии.

– Извините, мэм, но я действительно ничем не могу помочь. Мне нужен ваш пропуск пациента.

Я повторяю свой больничный номер и терпеливо объясняю, что потеряла пропуск. Учитывая, сколько раз я доставала его из сумки, кошелька, заднего кармана джинсов, неудивительно, что я уже в третий раз стою в очереди на получение нового.

– Мисс, с этого понедельника мы работаем по новой схеме, при которой все пропуска сканируются. Без пропуска я ничего не могу для вас сделать… – Больница поглощена модернизацией, но это вовсе не означает, что она становится лучше.

Идя к креслу в приемной, я чувствую раздражение. Все это не имеет смысла. Мне дают кувшин воды, смешанной с радиоактивной жидкостью. Я должна все это проглотить. Один литр жидкости за один час. Я этого не понимаю, в прошлый раз перед сканированием мне просто поставили капельницу. Один дядька, из тех, кто обрел смысл жизни, работая волонтером в больнице, пытается рассказать мне, что жидкость лучше выпить, чем прокапать.

– Вы должны выпить все.

– Но зачем?

– Да, полный кувшин, – повторяет он.

Один из лаборантов в конце концов объясняет мне причину таких перемен:

– Сегодня мы проведем сканирование брюшной полости, и, чтобы увидеть все органы четко, мы должны использовать другой контраст.

Теперь все ясно.

Я сажусь. До сканирования целый час безделья. Можно только сидеть, ждать и потягивать радиоактивную жидкость.

– Можешь себе представить? Одна сиська над другой, – в кафе Finch я пытаюсь объяснить Аннабель, что штуковина, которую вошьют над моей левой грудью, вероятно, будет торчать заметнее, чем мой собственный первый размер. Мы обе хохочем.

– А будут ли оттуда торчать милые маленькие трубочки? – мы с Аннабель считаем эту ситуацию ужасно смешной.

– Нет, слава богу! А то было бы еще хуже.

– Ну что ты переживаешь? Это же поможет тебе поправиться.

Хихиканье сразу стихает.

– Я боюсь, – говорю я.

– Как и я. Но посмотри на себя, ты же отлично выглядишь.

Я улыбаюсь. Аннабель права. Я действительно выгляжу здоровее, чем в январе, когда рак был в самой опасной своей стадии.

– Я правда все еще боюсь. Знаю, опухоли уменьшились, но что если целиком я от них я не избавлюсь?

– Нет поводов так думать.

– Да, но я думаю только об этом.

Аннабель встает и крепко меня обнимает:

– Когда ты получишь результаты сканирования?

– В понедельник.

Я в амбулаторной клинике ради нескольких анализов крови. Передо мной восемь пациентов. Хорошо – тихий день. Из недавно отремонтированного кафе, где все, кроме старых мешков за кассой, было обновлено, я одним глазом слежу за очередью. Кофе, два стакана молока, и моя очередь подходит. Сестра берет две пробирки крови, подписывает их и отправляет в лабораторию. Мое внимание занимают лишь три показателя: тромбоциты, лейкоциты и красные кровяные тельца. Именно они покажут, понадобится ли мне переливание.

С перевязанной рукой я направляюсь в хирургию – пожалуй, единственное отделение в больнице, где я до сих пор еще не побывала. Сегодня длинный больничный день, но это значит, что другие дни будут заполнены чем-то небольничным. Лучше уж сделать все за один заход. Я иду за сестрой, чтобы познакомиться с новым врачом.

Он определенно спаситель: красивое юношеское лицо, крепкие руки, тонкая талия, модная обувь. Дейзи может оставить себе доктора К., я же возьму доктора Сильные Руки (очевидно, из-за всех этих операций), а не какого-то там женатика, демонстрирующего всему миру свои носки.

Этот врач заполняет очередную карточку. Потом говорит о предстоящей операции: разрез над грудью, введение “коробочки”, затем наложение швов. Да, доктор Л. определенно решил пришить мне еще одну грудь. На больничном языке это называется “имплантируемый катетер”. Хотя он, по-видимому, облегчит давление на мои руки, в которых теперь полно мертвых вен и артерий, он, очевидно, не будет хорошо смотреться в глубоких вырезах платьев из моего летнего гардероба. А ведь я только что строила наполеоновские планы, как проведу лето на юге Франции. Так и вижу себя на пляже с этой странной выпуклостью на груди. Очередной шрам на теле, на сей раз не имени доктора К. (тот на спине), а спереди, в честь доктора Сильные Руки.

У Тани дома День обмена одеждой. Таня – подруга моей мамы, и кажется, она навсегда застряла в шестидесятых. Как и ее одежда и морщины, если уж на то пошло. Из всех женщин, бегающих вокруг меня сегодня, я самая молодая. Есть замужние женщины с детьми, разведенные женщины, женщины с больными родителями, женщины, носящие утягивающее нижнее белье, женщины, вкалывающие ботокс, женщины с отвисшими животами и грудями, женщины с нянями и горничными, женщины с дорогим мелированием. Женщины с богатой жизненной историей.

Мы пьем кофе, едим конфеты и смеемся. Мне нравится наблюдать за тем, как все эти дамы средних лет примеряют одежду и радуются обществу друг друга, и кажется, будто к своим пятидесяти им все еще удается в душе оставаться непосредственными девушками вроде меня.

Это заставляет меня на мгновение остановиться. Остановиться и понять, что часики-то тикают и недалек тот день, когда я вообще могу оказаться в безвременье, – может, даже раньше, чем эти отвисшие животы и бюсты. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее отдаляюсь от суетящихся и шумящих вокруг меня дам. Мне так грустно думать, что все эти истории однажды прервутся. Грустно, что время может забрать у меня мужа, детей и утягивающее белье. За кулисами всего этого маскарада у времени, может, уже заготовлен гроб для Сью, Дейзи, Стеллы и Блонди. Для меня.

Я тут же теряю интерес к фиолетовой юбке и топу из золотого ламе, которые откопала в куче вещей пятью минутами раньше. Я валюсь на другую кучу, и мне становится страшно, когда фиолетовая юбка оказывается в руках женщины с отвисшим животом. Не желая владеть этой юбкой, я хочу хотеть ее. Хочу, чтобы мне было не все равно, будто впереди у меня еще много лет.

Чувствую себя так, словно выудила из груды шмоток “Тибетскую книгу мертвых”[12], и пусть это прозвучит жутко. Познакомиться со своим гробом поближе, возможно, даже подружиться с ним кажется мне лучшей возможностью стряхнуть с себя эту заторможенность. Думать “а что если что-то пойдет не так” – мой способ напоминать себе о том, что мой гроб уже за углом. Но я не могу обсуждать это в одном из городских кафе, потягивая томатный сок. Или в доме по соседству с амстердамским Сарфати-парком в компании двадцати модниц. Нет, в таких местах я бы скорее обсудила свою новую стрижку или новый летний салат.

Хотела бы я пойти на собственные похороны, чтобы убедиться, что вся эта черная меланхолия обернулась грандиозной вечеринкой. Так люди делают в других странах. В некоторых культурах они безостановочно танцуют, флиртуют и улыбаются. Зачем рыдать о смерти, если все мы знаем, что она придет? Почему бы не отпраздновать жизнь? Мою жизнь? И пусть она оказалась короткой, она была достаточно хороша, чтобы вспоминать прошлое с широкой улыбкой. Я поднимаюсь в поисках топа из золотого ламе и обнаруживаю его на пятидесятипятилетней груди моей мамы.

– Что ты думаешь об этой майке? А как тебе юбка? – спрашивает она. Мама и ее подруга Мод и впрямь играют в переодевание.

– Юбка выглядит здорово, но вот топ неудачный. Он тебе маловат, и вообще эта вещь больше в моем стиле, – говорю я.

Я хочу снова танцевать и флиртовать. Как в старые времена, только теперь уже в парике. Выйти в городскую ночь, которая всегда заканчивается неожиданно. Начался июнь. Солнце светит дольше, а ветер становится нежнее и теплее. Весенняя лихорадка – от живота до кончиков пальцев ног. Может, все дело в юбке Мод или энтузиазме моей мамы, но я внезапно выхватываю из груды на полу блестящую майку. Я отправляю фотографию и эсэмэс: “Срочно!” – и иду искать кофту, подходящую к моему платью.

Этим вечером я иду в Rain, новый клуб в здании старого казино на Рембрандтплейн. Внутри меня порхают бабочки, но я приложила все усилия, чтобы внешне выглядеть так, будто я хозяйка заведения. На мне мое самое сексуальное платье, а на голове – дерзкие рыжие волосы Сью. Ресниц уже нет, но искусственные в любом случае длиннее и пушистее.

Да и что плохою в легкой театральности? Мой загар из бутылки придает коже здоровое сияние, что хорошо, потому что большую ее часть я обнажила. Я уже в клубе, и свет заставляет мое блестящее платье искриться. Только мурашки свидетельствуют о том, что я нервничаю, но волос на руках тоже уже нет, так что никто ничего не заметит. Прошло четыре месяца с момента постановки диагноза, но я все еще как новенькая.

Приглушенный свет окутывает меня анонимностью, которую я так жажду. Я хочу выйти в ночь, забыв про все остальное. Просто потеряться, стать девушкой без биографии.

Сегодня вечером в городе меня выгуливает мой друг Артур. Сначала ужин, я заказываю треску с кремовым желтым соусом. Артур – профессиональный тусовщик, один из тех парней, которые всегда бегут и торопятся, которые и пяти секунд не могут усидеть на месте, потому что боятся пропустить нечто важное. Полагаю, то, что я здесь с ним, автоматически делает тусовщицей и меня. Когда наши бокалы и бутылка пустеют, мы решаем переключиться на мохито. По словам Артура, ром непременно добьет все то, что не убила химия. Я говорю, что предложу эту альтернативную терапию своему врачу. На следующей неделе.

“Здоровый образ жизни, Софи, – сказал мне доктор Л. – Хорошо питайтесь, побольше спите и давайте своему телу как следует отдыхать. Идет серьезная борьба”.

Я опрокидываю еще один глоток рома. Ха! После четырех месяцев строгого воздержания мята и тростниковый сахар – это больше чем просто хорошо. Алкоголь проскальзывает по горлу, не оставляя чувства вины. Сегодня вечером это пища для души.

Мы быстро теряем друг друга на танцполе. Я исследую публику, и мои глаза упираются в болтающийся галстук. Рыжие волосы бросаются в бой. Софи засомневалась бы, но сегодня вечером я Сью. Я танцую в ритме музыки, а Сью щекочет мне шею.

Несколькими часами позже я в такси и наполовину сплю, а Галстук кладет голову мне на колени и мурлычет. Я приятно пьяна из-за мохито, но еще и из-за своей ночной анонимности. Парень рядом со мной считает, что встретил Сью, модную девчонку с крутой стрижкой. Наше общение так и не вышло за рамки обсуждения музыки хаус и кроссовок.

– Ну и чем же ты занимаешься?

– Я в академке.

– О, круто!

Он не замечает моего одиночества, потому что я держу свою историю в секрете. Он не знает, какой счастливой меня делает, перебирая мои волосы, когда мы целуемся, и не понимая всю важность момента. Зачем ему знать, что он завоевал сердце не только Сью, но еще и Стеллы, Дейзи, Блонди?

Я смотрю на город, мелькающий за окном такси. Мои мысли все еще на танцполе. Сью, которая щекочет мне шею. Галстук, который не попадает в ритм и говорит, что ему нравится мой стиль. Артур, который подмигивает мне и говорит, что надо брать быка за рога.

Такси подъезжает к моему дому. После долгого страстного поцелуя я прощаюсь с Галстуком. Выхожу из такси и оказываюсь в собственном мире. Послезавтра меня снова ждут в больнице. Я говорю Галстуку, что собираюсь на неделю в отпуск – просто еду в аэропорт и в последнюю минуту беру билет до Марракеша.

Он никогда не узнает, что эта маленькая безобидная ложь – не более чем мечта и что я буду прикована к кровати всего в трех улицах отсюда. Три улицы – и целый мир, который я, танцуя с Галстуком, смогла забыть.

Дома я долго смотрюсь в зеркало. Снимаю парик. Снова надеваю. Снимаю. Надеваю. Снимаю, надеваю. Я засыпаю, прижав его к себе и улыбаясь.

Будучи безнадежным романтиком, за все предыдущие недели я потратила уйму времени на фантазии о нежном приятеле по раку. Я хочу, чтобы в моей жизни был кто-то вроде Юра или даже тот, кто сам до сих пор, как и я, сражается. Кто-то, кто будет ездить со мной по больницам, держать меня за руку во время совместной химиотерапии, донимать врачей бесконечными вопросами и обнимать меня ночью, когда я проснусь вся в слезах. Когда мы только познакомились с Юром, он спрашивал, есть ли у меня бойфренд.

“Нет, но зато много отличных друзей”, – сказала я ему. Тех друзей, которые пьют со мной кофе и преданно ходят ко мне в больницу. Но потом-то они возвращаются домой. В свои постельки. Оставляя меня наедине с моим страхом.

Но благодаря Юру я научилась смотреть на этот страх под другим углом. Как будто это в большей степени возможность, нежели наказание. Он научил меня справляться со страхом. Я могу различить его и назвать по имени, а потом противостоять ему. Юр лишил меня почти всего этого долбаного одиночества. После разговоров с ним я чувствую, что могу сражаться со всем раком в мире. Не могу объяснить магическое воздействие, которое Юр на меня оказывает. Назовем это духовным единением. Назовем это чудом. Назовем это Юрриааном.

Сегодня, когда я приезжаю в кафе Winkel, он уже на террасе, ждет меня с яблочными пирогом со взбитыми сливками. На нем ярко-зеленая футболка, подчеркивающая его загорелые руки. Мило. Его темные волосы небрежно свисают на лоб. Еще милее.

“Эй, ты покрасилась?”

Юр не только щедрый и понимающий, он еще и забавный. У меня на голове Сью. В последнее время я предпочитаю ее челку всем остальным парикам, потому что с ней можно не заморачиваться с рисованием бровей или наклеиванием накладных ресниц. Да здравствуют челки! Мы с Юром трижды целуем друг друга в щеки и погружаемся в разговор на общем языке о дексаметазоне, дактиномицине, метастазах и других противных раковых штуках. В какой-то момент Юр делает паузу и смотрит на меня. Затем произносит: “Думаю, Сью мне нравится больше всех”.

Рядом с Юрриааном я чувствую себя слоном в посудной лавке. Я хочу рассказать, как тоскую о нем по ночам, как хочу на него опереться. Но я молчу – боюсь, что он сбежит, если я повешу на него еще и свое одиночество. Мы продолжаем нашу раковую беседу.

С собой я захватила больничную карточку, и Юр тут же начинает ее листать. Не знаю, доверяю ли ему потому, что он выжил, или потому, что он учится на медицинском, но вне зависимости от причины я действительно ему верю. Он тщательно анализирует все решения моих врачей. Приятно слышать, что есть кто-то оптимистичнее доктора Л., хотя Юрриаан не скрывает от меня того, как мне повезло.

– А катетер действительно помогает? – спрашиваю я. – Мой врач предложил мне его, потому что у меня проблемы с венами.

– Тебе собираются его поставить? – спрашивает он.

– Во вторник. Делать уколы становится все тяжелее.

– У меня был такой тоже. Смотри, вот здесь, – Юрриаан задирает футболку. Я едва могу разглядеть из-за волос на его груди, но с левой стороны есть горизонтальный шрам сантиметров восемь в длину. Здорово.

Я мотаю головой: “Не хочу его”.

– Да ты и не заметишь.

– Но только не в майках с бретельками, это точно. Юр уверяет меня, что никто не увидит разницы.

Безусловно, вот только у меня на груди нет волос.

Настало время результатов моего последнего сканирования. Еще один момент истины. Мы с Сне ждем, что меня вызовет доктор Л. Когда он появляется, я ищу в его приветствии намек. В кабинете он смотрит на меня немного дольше обычного. Его поведение с каждым днем становится все теплее. Парень даже начинает мне нравиться – кто бы мог подумать?

– Что ж, это помогло. Опухоли в очередной раз уменьшились. Не исчезли совсем, но…

– А вы думали, что сейчас они исчезнут? Вы этого хотели?

– Исчезнут в следующий раз. Тогда уже закончится химия, и они уйдут. После этого только поддерживающая терапия и, возможно, облучение.

– То есть результаты хорошие?

– Да, Софи, они хорошие.

С облегчением я отпускаю дыхание, которое задержала на несколько секунд. Мы с Сне мягко пожимаем друг другу руки. С широкой улыбкой я выхожу из кабинета, который когда-то так пугал меня, и падаю в объятия сестры.

Я просыпаюсь, и проходит какое-то время, прежде чем я понимаю, где нахожусь. Я вижу множество белых коек и людей, которые либо спят, либо выглядят слегка обалдевшими. Я все вспоминаю: операционную, крепкие руки сестры и затем глубокий сон. А еще мохито, темный ночной клуб и Галстука. Я поднимаю правую руку и осторожно ощупываю свою новую третью грудь. Сразу под ключицей я чувствую кочку, прикрытую большим куском пластыря. Гадость.

Вокруг мечутся незнакомые медсестры. Мое зрение по-прежнему затуманено. Внезапно вижу бабушку у своей постели. Она, наверное, пришла, пока я была под наркозом. У бабули большие голубые глаза, она хрупка и застенчива. Мы до ужаса любим друг друга. Когда мы вместе, я забываю, что шестьдесят пять лет своей жизни она провела без меня. Бабушка не говорит о боли – полагаю, ей это кажется неуместным, но, когда я задаю ей вопросы, она всегда отвечает на них прямо. Ничего похожего на наркотический туман, необходимый, чтобы сделать разрез на груди.

– Бабуля, ты очень из-за меня грустишь?

Она минуту молчит. Ее большие проницательные глаза показывают, что она это обдумывает. “Да”, – отвечает она.

– Часто?

– Ну, в том, что с тобой случилось, нет ничего забавного.

Молчание. Это ранит, потому что я знаю, что из-за меня ей грустно, но еще я чувствую благодарность за то, что мы так крепко связаны. Теперь я вижу ее чаще, и она все время приносит мне что-нибудь вкусненькое из магазина органических продуктов. Сегодня это орехи, изюм и сливы.

– Тебе это полезно, – говорит она. Она тихонько оглядывается и спрашивает, навещали ли меня уже родители или сестра.

– Нет, – отвечаю я и внезапно начинаю нервничать. Все эти новые люди, суетящиеся вокруг меня, мне надоели. Я хочу вернуться в свою собственную палату, закрыть глаза и поспать.

– Оно большое? – спрашиваю я бабушку, которая склонилась надо мной и изучает дело рук хирурга. Она качает головой, но выражение ее лица меня не успокаивает.

– Они проделали очень тонкую работу, – говорит она, исследуя кочку более внимательно. Я улыбаюсь и жду, когда все выйдут из палаты, прежде чем взять зеркало и лично осмотреть чудовищную выпуклость. Две розовые линии сантиметров десять в длину пересекают мою ключицу прямо над странным вздутием. Две? Почему две? И я не думаю, что в них есть что-то особо тонкое. Надо бы поговорить с сестрами.

Я беру фотографии, сделанные Мартейном. Я всегда таскаю их с собой в больницу, когда жизнь, как сейчас, кажется ужасной сукой. В следующий понедельник я перечеркну в своем ежедневнике двадцатую неделю. И после этого будет всего одна неделя в больнице, в конце июля. Хоть я этого не ощущаю, но время действительно идет.

Забавно, что люди думают, будто я, учитывая возможности выбора, могла бы не носить парик. Что, вставляя ключи во входную дверь и слыша, как она за мной закрывается, я мгновенно избавляюсь от всего искусственного, швыряю парик на пол и с облегчением выдыхаю.

Но это совсем не так. Я частенько забываю о том, что у меня на голове что-то чужеродное. Я настолько привыкла к парикам, лежащим у меня на комоде, что кажется, будто они всегда там были. Они – часть моего гардероба и, значит, часть меня. Без них я все больше напоминаю себе ракового больного. Мало того что у меня лысый череп, так теперь еще вдобавок и тело изуродовано шрамом. Я очарована этой штуковиной, торчащей из моей груди и соединяющей меня с капельницей. Не могу перестать трогать ее. Она неловко двигается под кожей.

Рак для меня всегда ассоциировался с пожилыми людьми и нездоровым образом жизни, но последние годы доказали мне, что это и близко не правда. Даже моя красивая мама и Кайли Миноуг оказались ему подвержены. А теперь и я.

Люди вечно предполагают, что если у тебя рак, то ты открываешь для себя духовную сторону жизни. Теперь-то я не боюсь духовности и с тех пор, как заболела, провожу много времени в размышлениях. Но прятаться за стенами буддизма – это не мое. Я не верю в принятие своей участи. Я никогда не принимала болезнь как единственную свою сущность. Я верю в то, что могу выбирать, кем хочу быть, а не в то, что за меня это сделает судьба.

Хотя моя жизнь изменилась, рак не превратил меня в другого человека. Я все еще тусуюсь с теми же друзьями. Я по-прежнему провожу по нескольку унылых часов в тесных примерочных магазина Хат, я хожу в парк и читаю Vogue. К счастью, это все еще часть меня. Это помогает мне не оторваться от реальности. Знаю, что кто-то на пути к исцелению полностью отдается чему-то духовному, но я предпочитаю не терять связь с тем, кем была до болезни и кем являюсь сейчас. Говоря по правде, то, что некоторые люди считают неважным или поверхностным, на самом деле таким совсем не является. Когда я превращаюсь в роковую женщину, я и ощущаю себя таковой. Когда я крашусь, надеваю каблуки и парик, я чувствую себя более сильной, заметной и не такой испуганной.

– Привет, солнышко. Хорошо спала? – Голос моей сестры и ее ослепительная улыбка. При ней корзинка с восхитительной едой и поздравительными плакатами, поскольку сегодня день рождения моей мамы, а в субботу – мой. Апатичные соседи по палате смотрят на все это.

– Поцелуй! – кричу я, протягивая к ней руки. Когда она приходит навестить меня, я вечно drama queen. Сне никогда не обнимает меня, не пролив несколько слезинок, и сегодня, забираясь ко мне в постель, она тоже плачет. Она кормит меня пастой – больничная еда такая мерзкая, что теряешь столько же веса, сколько и из-за химии, – и достает красный лак, чтобы сделать мне педикюр.

Я рассказываю Сис про свою недавнюю фантазию о докторе К. Сис рассказывает мне о своих планах стать женой иностранца и о том, что хочет быть выше этого. Ее дорогой бойфренд, Киран, переехал сюда из Англии – по-моему, это почти так же круто, как быть дипломатом, – и работа отправляет его на новое место каждые два года. Так они и познакомились в Амстердаме с моей сестрой, а еще это причина того, что через полгода нам с Сис придется расстаться. Кирана посылают в Гонконг, а она поедет к нему в декабре.

“Два года в контексте жизни – это ничто”, – говорит она.

Два года? Ничто? Обожаю ее голос, но только не в те моменты, когда она рассказывает о переезде на другой конец света. Не могу радоваться тому, что люди говорят о будущем, когда у меня самой есть только сегодняшний день. Теперь я понимаю, какую часть нашей жизни мы проводим в будущем, которого у меня нет. Все наши разговоры построены на планах и мечтах, но я больше не пользуюсь этим словарным запасом. Я аутсайдер, застрявший в настоящем. Не понимаю, почему говорят, что жить сегодняшним днем – это счастье, ведь это же прямо противоположное. Это кошмар. Я завидую будущему сестры, ее здоровью, ее возможностям.

Мы задергиваем занавеску и разговариваем тихо, но не для того, чтобы не потревожить окружающих, а чтобы никто не тревожил нас. Она осторожно изучает мой катетер. “Боевые раны”, – говорит она про мои шрамы. Оставьте Сис ее символизм. Пока я говорю “в жопу рак”, Сис рассказывает о том, что тучи рассеиваются. У каждой из нас собственные способы бороться с бедой.

Приятно знать, что она мой ангел-хранитель вне зависимости от того, насколько серое над головой небо. С ней я могу позволить себе расслабиться. Между сестрами нет манерности и сдержанности. Когда я больна и уязвима, она заботится обо мне, а когда я заноза в заднице – я просто заноза в заднице. Мы снова сестры.

Сис самоотверженно предлагает потратить время на приготовление для меня овощного супа и прочих суперздоровых изысков. Когда она заходит ко мне в палату с домашними пирогами и пастами, мне нравится думать, что я делала бы то же самое для нее. Она всегда была заботливой. Она бродит по магазинам органических продуктов в поисках лекарств для меня. Киран говорит, что она мучается чувством вины, когда уходит от меня, зная, что мое время в этот момент останавливается, а ее – продолжается. Может, это даже сложнее – быть сиделкой у постели больного, нежели самому лежать в той постели. И это еще одна причина, по которой я чувствую необходимость все записывать, – чтобы между нами не было тайн.

«Присоединишься к нам сегодня за ужином? Мы собираемся заказать еды”, – сестра Эстер заглядывает ко мне за занавеску. Она приходит спасти меня. Я уже сыта по горло кислыми лицами своих соседей, а дальше по коридору освободилась отдельная палата. Это для меня хорошая новость, чего нельзя сказать о родственниках того, кто освободил мне койку. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Эстер не такая, как другие сестры. Другие сестры тоже милые, но Эстер милая, красивая и, что более важно, молодая. Я могу разговаривать с ней о любимых ночных клубах, музыке, макияже и мужчинах. Ее жизнь не ограничена одной лишь работой в больнице. Обычно она работает по вторникам и средам, но на этой неделе ее смена еще и в пятницу. В выходные она ходит по амстердамским клубам, и ее растрепанные волосы сверкают в свете прожекторов. Вечером во вторник она, как и я, смотрит “Отчаянных домохозяек”, а значит, мы можем разделить нашу телевизионную страсть друг с другом. Я бы хотела, чтобы и все остальные пациенты больницы были фанатами этого сериала. Может, тогда они перестали бы вызывать медсестер и мешать нам смотреть его. К сожалению, во время показа в отделении всегда час пик, и Эстер бегает, жонглируя пакетами с химией.

Эстер садится ко мне на кровать. Она рассказывает о недавней вечеринке в Paradiso, я – о том, что два дня назад танцевала и целовалась с Галстуком.

– Фотка есть?

– Нет.

– Жаль. А какой на тебе был парик?

– Сью. Галстук вообще ничего не заметил.

– Как думаешь, вы еще встретитесь?

– Нет. Не могу позволить ему задавать мне слишком много вопросов.

– Почему?

– Кто захочет встречаться с девушкой, больной раком?

– Софи, не надо так думать.

– Кроме того, когда я в следующий раз с ним увижусь, я могу захотеть быть Дейзи или Блонди. И что я ему тогда скажу?

Эстер улыбается:

– Так ты поужинаешь с нами?

– Да, с удовольствием. Вы уже сделали заказ?

– Нет, надо успеть до пяти, – она кладет меню на мою постель и отключает капельницу от розетки.

Мы переезжаем в палату № 2. “Сестра Бетти” помогает с переездом, захватив мои тапочки, книги и прочие вещи. Без пятнадцати четыре. Странное время для больницы. Эстер только заступила на смену, а для меня уже большая часть дня позади. Большинство посетителей приходят вечером. Сегодня зайдут мои родители и бабушка, потом Аннабель, за ней Роб. Но пока здесь только я, стойка капельницы и часовая башня в окне.

– Ну, расскажи мне о том парне, – Роб более чем любопытен в отношении Галстука.

– На нем был галстук, крутые кроссовки, и он здорово целуется.

– И?

– И все. Я ж сказала, это мой предел. Он даже не понял, что я ношу парик.

Роб ржет.

– Он гладил меня по голове, пока мы целовались. Не могу поверить, что он ничего не заметил.

Роб ржет еще громче и стискивает меня в объятиях. Ему нравится стискивать людей – так сильно, что, если вы за этим не проследите, он выжмет из вас весь воздух.

– Что делаешь на выходных? – спрашиваю я.

– Думаю, вечерком заскочу к Franken & Kok, чтобы в полночь отметить твой день рождения.

Кафе Franken & Kok – наша местная тусовка.

– Как мило. Завтра меня выпишут. Наверное, я буду ужасно себя чувствовать, но мне бы очень хотелось всех вас повидать.

– Зайчик, конечно, мы заглянем – с цветами для именинницы. С чудовищно большим букетом.

Роб уходит, и я слышу, как его ботинки топают по коридору. Эстер бегает туда-сюда. Милая, красивая Эстер – такая яркая в этом белом, стерильном окружении. Я поднимаю глаза и вижу, что пакет с желтой химической жидкостью почти пуст. Через несколько минут капельница запищит, и Эстер придет с новым пакетом. И, когда она появляется, я уже полностью лысая. Парики развешаны на стойке капельницы.

– Утром придет мой друг Йохем. Помнишь, я тебе о нем говорила? Ты должна его увидеть.

– Почему это?

– Ну, он только что звонил и сказал, что как-то раз тебя закадрил. Я сказала ему, что это исключено. Вечно он выдумывает безумные истории.

– Не думаю, что я когда-либо встречалась с Йохемом, – говорит Эстер, смеясь.

Передо мной двадцать две желтые розы!

Я их не люблю, но все еще улыбаюсь от уха до уха, пересчитывая их. Точно двадцать две. С карточкой: “Прости, что не смог вручить лично”. Не подписано, но в этом нет нужды. Я знаю, от кого они. Только один человек мог подарить мне желтые розы – Мартейн.

Когда болеешь, дни рождения проходят веселее – ты еще тут и прожил еще один год, – чем когда ты здоров и грустишь о том, что на год состарился. Моя третья грудь – вишенка на торте. Сестры заходят в палату, распевая Happy Birthday, По-ук в арьергарде с пакетом в руках. Когда дело касается капельниц, она времени зря не теряет.

Мне тоже не нравится тратить время зря, так что пора собираться. Прошлой ночью дежурил “сестра Бетти”, и он приложил больше стараний, чем обычно, чтобы помпа качала жидкость быстрее, поэтому пакет с химией уже опустел. К счастью, анализы крови сегодня у меня хорошие, и я могу избежать переливания.

Меня ждет инвалидное кресло. Должно быть, привилегия в честь дня рождения. Я пытаюсь протестовать, но, когда добираюсь до него, перед глазами мечутся черные точки. Я качу из отделения к лифту. Двадцать два года – и инвалидное кресло. Дождаться не могу момента, когда окажусь дома.

– Думаю, я вчера напугала Галстука.

– Ты его встретила?

– Да, на террасе кафе Winkel. Он поначалу меня не узнал. Я была Блонди.

– И что ты ему сказала?

– Экспериментальная парикмахерская. Он думает, что я либо страшная модница, либо совершенно безумна. В любом случае это было в последний раз. Дело не в болезни, просто я недостаточно хорошая актриса, чтобы продолжать видеться с ним. – Иди-ка сюда, – Роб целует меня в лоб и заключает в такие крепкие медвежьи объятия, что мне немного больно.

– Дорогая, – говорит он.

– Что? – я смотрю на него, гадая, что означает этот серьезный тон его голоса, но он улыбается.

– Не бери в голову.

Ума Турман в “Криминальном чтиве” – вот образ, который я ищу. Я допиваю последний глоток чая, целую Аннабель в щеку, запрыгиваю на велик и через десять минут ставлю его перед дверью моего любимого магазина париков. Вскоре становится ясно, что черные волосы – чересчур сурово для меня, но тот же самый парик в каштановом варианте хорошо сочетается с моей бледной кожей. Длинные пряди спадают на плечи, а челка лезет в глаза.

– Мы можем доработать его для вас, просто немножко подкорнать.

– Сколько он стоит? – спрашиваю я.

– Пятьдесят два пятьдесят.

Я смотрю с удивлением. Кто бы мог подумать, что Ума будет такой доступной. Это самый дешевый парик из всех, что я примеряла.

Позади меня темнокожая женщина тоже примеряет парики, но по более веселому поводу, чем я. Я слышу ее болтовню о модной вечеринке. Она прячет свои афрокосички под сияюще-белой стрижкой. Синтетический блеск почти ослепляет меня, но эффект потрясающий.

– Могу я примерить такой же? – спрашиваю я. Хотя цвет на моей бледной коже смотрится по-другому, я мгновенно влюбляюсь в парик. Он уникальный. Такой подошел бы аутсайдеру. Я борюсь с тем, чтобы не быть аутсайдером, с тех пор как заболела, но, надевая Платину, чувствую, что мне все равно. Надо просто уметь ее носить.

– Это у нас будет пятьдесят два пятьдесят плюс шестьдесят шесть – сто восемнадцать пятьдесят. Лак для волос за счет магазина, для постоянных покупателей, – продавщица подмигивает мне.

Я выхожу в Платине. Нельзя быть более заметной. С Платиной я не прячусь, я выставляю себя напоказ. Никогда бы не подумала, что найду что-то забавное в ношении парика, но это так. Шесть париков, шесть имен, в шесть раз больше друзей и поклонников. Шесть разных персонажей, и за каждым из них немножко Софи. Неуверенная Софи – Стелла. Чувственная Софи – Ума. Упрямая Софи – Сью. Рассудительная Софи – Блонди. Софи, любящая повеселиться, – Платина. Романтичная Софи – Дейзи. Я любуюсь отражением своего искусственного, но сказочного образа в каждом окне. Я сажусь на велик и еду в паб, чтобы встретиться с Яном и Робом. Я могу заметить их ухмылки за версту. Никто не способен смотреть на Платину и не улыбаться. Ян любит безумства и закидоны, а Роб любит меня. Платина нравится обоим.

Я стою в очереди в магазине органических продуктов на Вестерстраат, вооруженная сумкой из переработанных материалов. Я не придерживаюсь специальной диеты для раковых больных – таких диет слишком много, чтобы выбрать одну, и все они твердят о разном. Однако я верю в витамины, антиоксиданты и органическую пищу.

Моя корзинка забита свеклой, киноа, тыквенными семечками и козьим молоком. Я все еще новичок в здоровом образе жизни и сама удивилась тому, что сегодня утром мне удалось пропустить через соковыжималку целый фенхель. Еще больше я удивилась, когда смогла выпить яблочно-морковно-фенхельную мешанину, которую сама и придумала. Я всегда считала себя разумной здоровой барышней– избегала фастфуда, большого количества выпивки и всего остального, но что, черт возьми, можно сделать из проса, гречи и киноа? Где вообще в этом “киноа” ударение?

Я изучаю содержимое чужих тележек, поскольку все они выставлены напоказ: морская капуста, водоросли и упаковки с чем-то, что мне совершенно незнакомо. Перед кассой ряд бутылочек и пачек с таблетками: спирулина, хлорелла, алоэ вера, женьшень и куча баночек с китайскими иероглифами на этикетках. Я прислушиваюсь к разговору покупательницы, которая, очевидно, бегло болтает на принятом здесь здоровом языке, и гринписовкой в “биркенстоках” за кассой. Несколько баночек исчезают в конопляной сумке покупательницы, я вздыхаю и решаю повременить с китайскими травками.

По пути домой я беру расписание занятий одной из многочисленных студий йоги в районе. “Йога” – какое многообещающее слово. Во время каждого занятия я старательно пытаюсь растягивать и сгибать одеревеневшие части тела, принимая все более сложные позы. На самом деле это все, что нужно делать: растяжка, растяжка и еще раз растяжка – от самих рук и ног до кончиков пальцев.

После йоги – медитация. Пф-ф, медитация – та еще задачка. Это сложнее, чем кажется, особенно когда забываешь, в чем суть. В очередной раз. Говоря по правде, я никогда этого не понимала – ни в классах медитации (что для меня звучит как оксюморон), ни в Тибете или Индии, где медитация подступала ко мне со всех сторон. Я до сих пор пытаюсь освоить созерцание и фазу концентрации и надеюсь погрузиться в медитативное состояние.

Я превратилась в ходячее клише: заболев и обдумав то, что происходит в моем теле, я пытаюсь стать здоровее, принимая во внимание все аспекты бытия. Иными словами, проживаю жизнь в магазинах органической еды, на занятиях йогой и медитацией. Мир, любовь и рак. Честно говоря, я бы предпочла парня рядом со мной на диване, чем все это вместе взятое. По крайней мере, гибкость и ароматические свечи были бы более оправданны.

– И поэтому я хочу, чтобы мне сделали МРТ головного мозга, – говорю я ему Доктор Л. вздыхает и произносит что-то вроде “Хорошо, если это поможет вам взбодриться, но лично я бы не стал переживать”. Он поднимает трубку, чтобы записать меня на исследование.

Я убедила себя, что в моем мозгу что-то растет. Опухоль или типа того. Вот уже несколько недель я мучаюсь постоянными головными болями. Я чувствую резкую боль и слышу, как в голове приземляются вертолеты, да и в носу полно соплей. В медицинской библиотеке я читаю, что насморк может быть показателем того, что с головой что-то не в порядке. А еще бывали случаи, когда именно опухоли мозга приводили к рабдомиосаркомам, как у меня. После нескольких гонок на вертолетах, череды панических атак и вечеров в медицинской библиотеке я представила свои беспорядочные аргументы доктору Л.

Доктор Л. вешает трубку. “Среда, 29 июня, семь пятьдесят утра, – говорит он. – Вы записали?”

– Да, в ближайшую среду в семь пятьдесят.

– Хорошо, тогда увидимся позже, во время дневной процедуры.

– Отлично. На каком сеансе химии мы остановились?

– Девять, десять, одиннадцать, – подождите-ка минутку, двенадцать – да, это двенадцатый. Быстро время идет, правда же? Почти половина пути, – доктор Л. смотрит на меня ободряюще.

– А когда я получу результаты МРТ?

– Мы постараемся получить их как можно быстрее. Надеюсь, что уже на следующий день. Тогда я расскажу вам больше об оставшемся лечении. Я собираюсь встретиться с коллегами и обсудить варианты облучения или операцию. Но, как я говорил ранее, по моему мнению, операция не выход.

Итак, доктор Л. сплетничает со своими друзьями о плане моего лечения. Если они хотят порезать меня, сейчас самое время. Несмотря на то что каждый врач, с которым я сталкивалась во время лечения, качал головой, я возлагаю на операцию надежды. Пусть лучше будет три варианта лечения, чем два. Может, удача повернется ко мне лицом. Мои опухоли после полугода химии выглядят совсем по-другому.

– О, и этот парик, – он указывает на Платину, – вам не идет. Он вас старит.

– А я и чувствую себя старой.

Я – один большой комок нервов. Последние двадцать минут я лежала в наушниках и маске, слыша что-то, похожее на отбойный молоток. Шум внезапно прекращается. Надо мной повисают два лица. “Нам нужно ввести еще контраст, чтобы снимок получился лучше”.

Вот дерьмо, это значит, они что-то там видят. Там что-то есть. Блин, это в моей голове.

“Это плохо?” – спрашиваю я.

Два незнакомых лица смотрят друг на друга и зовут радиолога. Я боюсь. Если они сейчас же не дадут мне ответ, все, должно быть, плохо.

Радиолог смотрит на меня: “Все выглядит совершенно нормальным, но мы не можем что-либо утверждать, пока результаты не изучит доктор Л. Мы просто хотим сделать еще один снимок”.

Я плачу от облегчения, и звук перфоратора включается снова.

С радостью выбравшись оттуда, я прихожу на амбулаторное лечение. Поук носится по отделению. Коллеги зовут ее “циклон Поук”. Я со всеми здороваюсь, сажусь у окна, засовываю в рот печенье и нажимаю кнопку “плей” на своем айподе. Да будет химия.

Мы с Робом сидим у воды в маленьком городке на реке Амстел. Мы пьем, едим и болтаем, но в основном ждем телефонного звонка. Глядя на свою тарелку, я понимаю, что едва притронулась к еде. Последние двадцать минут я просто вяло вожу вилкой по тарелке с салатом. Роб, как обычно, ест что-то красное и мясное, а я, как обычно, ем что-то зеленое и полезное.

Звонит мой мобильный. Вилка покидает мою тарелку, и я вонзаю ее в кусок мяса на тарелке Роба. Это доктор Л.

– Я поговорил с коллегами, и все сошлись во мнении, что операция не вариант. Мы переходим прямо к облучению.

– Ох.

– Все еще очень опасно резать так близко к легким. Мы можем больше навредить вам, чем помочь.

– Итак, что дальше?

– Я записал вас к радиологу на следующую неделю. Он все объяснит. Все.

– А что там с моим МРТ? – спрашиваю я.

– На снимке все хорошо, как они вам и сказали. В вашем мозгу ничего такого нет.

Глубокий вздох. Потребовалось вызванное паранойей МРТ, чтобы я поняла, что доверяю доктору Л. сильнее, чем когда-либо.

– Больше никаких жалоб?

– Нет.

– Вы нормально себя чувствуете?

– Да, просто немного более усталой, чем обычно.

– Возможно, это из-за низких показателей крови. Вероятно, нам стоит сделать еще одно переливание. Когда у вас следующие анализы?

– В понедельник.

– Отлично. Загляните ко мне в кабинет. Хороших вам выходных.

Не знаю, испугалась я или испытала облегчение. Я не слишком обрадовалась бы, заполучив двадцатисантиметровый шрам через весь живот, как у Юра, но то, что я лишаюсь одного из трех вариантов лечения, тоже не радует. Юр объяснял мне, что, даже если химия убивает большую часть раковых клеток, местные процедуры вроде операции или облучения необходимы, чтобы избавиться от самой распоследней клеточки. Сейчас я понимаю, что имел в виду мой врач, когда сказал, что гораздо труднее сдержать болезнь после того, как мы избавимся от опухолей. Самое сложное – найти и истребить в моем теле последнюю раковую клетку.

Роб обнимает меня. И вот оно: посреди дружеских объятий – долгий взгляд, за которым следует долгий же поцелуй. Роб забирает мой страх.

Я открываю глаза – рядом со мной в постели кто-то лежит. Я моргаю, и он на мгновение исчезает. Открываю глаза, закрываю, закрываю, закрываю.

Открываю.

Сильно загорелые плечи, спина и руки. Каштановые волосы с проседью и это о-боже-какое-красивое-лицо. Он выглядит просто как ковбой Мальборо. Его руки скрещены на подушке. Глаза закрыты, так что я тихонько поворачиваюсь и ищу свой парик. Как и на голове, кожа вокруг глаз розовая и мягкая. Как у младенца. Я сажусь на кровати. За окном все еще темно. Я аккуратно натягиваю Уму на голову, ища утешения под ее мягкими темными прядями. Я заползаю обратно под простыни, поближе к теплому телу Роба. Прошлой ночью я занималась любовью и заснула как Ума. Я сняла ее позже, когда убедилась, что Роб уснул. Осторожно, чтобы не разбудить его, я целую его в нос.

Глаза медленно открываются. Улыбка. “Эй, красотка, хорошо спала?”

Я киваю.

– Который сейчас час?

Я пожимаю плечами.

Мы смотрим друг на друга не отрываясь. Странно, как меняется лицо, когда вы становитесь ближе. Мы оба улыбаемся, но не можем отвести глаз друг от друга. Его рука гладит мою руку. Я прижимаюсь сильнее. И мы целуемся. Под простыней наши ноги переплетаются, а мой парик чуть съезжает с головы, что выглядит смешно, но совсем без него я не могу. Я занимаюсь любовью и хочу чувствовать себя женщиной. Сексуальной, желанной, неотразимой. Рак выглядит совсем по-другому.

– Зайчик, почему бы тебе просто не снять его?

– Нет.

– Ты красивая и без него.

– Я не могу.

Роб помнит меня во времена небрежных хвостиков, политических амбиций и вина на амстердамских террасах. Но он также знает меня как потерявшуюся маленькую девочку, которая не представляет, к кому обратиться. Вчера, ожидая нового вердикта от своего врача – как он собирается лечить меня дальше, если вообще собирается, – я обратилась за утешением к Робу. После звонка доктора Л. я сказала, что боюсь следующего этапа. Слишком многое я на него поставила.

– Милая, конечно, ты боишься. И я тоже боюсь. Но они тебя вылечат. Я в этом уверен.

– Как ты можешь быть в этом уверен?

– Они врачи. Это их работа.

Наверное, сочетание его потрясающей внешности, теплых объятий и винтажного “ягуара” заставило бабочек в моем животе летать в исступлении. И конечно же, моя страсть к зрелым мужчинам. Не спрашивайте меня, откуда она взялась, я всегда была такой.

– Роб?

– Что такое?

– У меня бабочки.

– Бабочки?

– Да, ты подарил мне бабочек.

– О, дорогая, – Роб всегда называл меня “дорогушей”, “милашкой” или “зайчиком”. Он поцеловал меня. Он сжал мое колено. Роб любит щупать меня – за руку, за ногу, за задницу.

– Давай уйдем отсюда, солнышко, – Роб встал, оплатил счет и взял меня за руку. – Смотрим “Клан Сопрано” у меня?

– Да.

– Ты останешься?

– Да.

– Ты же знаешь, что я слишком стар для тебя.

– По правде говоря, ты старше меня вдвое, – мы смеемся.

– Это неправильно. Ты можешь остаться, и мы просто поспим.

– Знаешь что? Мне кажется, я в тебя влюбляюсь.

Объятия и “Клан Сопрано” закончились страстью и сексом. Я отмечаю, что надо бы купить дополнительную фиксирующую ленту, чтобы парик стал более сексоустойчивым. Я отказываюсь заниматься любовью без парика и постоянно держу его рядом с кроватью. Хотя с Робом я чувствую себя в безопасности, я не могу полностью расслабиться, боюсь напугать его.

– Дорогая, ты идешь? – Роб уже встал, ванна наполнена. Мы проводим в ней кучу времени, пока наши пальцы не сморщиваются, а вода не остывает. Потом – обратно в постель.

Начинаются летние распродажи, и после утреннего похода по магазинам я встречаюсь за обедом с Иохемом. Он вливает в себя пиво и заказывает еще одно. Я хочу вернуться в магазины, но Иохем уже уселся. Я склоняюсь над своим томатным супом, гадая, куда из него подевались все помидоры.

Одним ухом слушая рассказ Иохема, я изучаю свои приобретения. Мимо Иохема проходит мужчина в костюме. Хорошо скроенном. Я все меньше внимания уделяю байкам друга и смотрю за его плечо, где проходит костюм. Он юрист? Консультант? Работает в IT? Женат? В командировке? Дети? Любовница? Подходит ли он Уме?

Я кладу ногу на ногу и покачиваю одной из них вверх и вниз. Я изучаю каблуки, торчащие из-под моих джинсов, и приглаживаю волосы. Я делаю глоток минералки и оставляю на стакане отпечатки блеска для губ. Губы – мое самое большое достоинство, что было понятно с детства. Полные, заметные губы. Идеально подходят для флирта.

Мне было четырнадцать, когда я встретила свою первую любовь. Его звали Эмиллиано, и он был разносчиком газет с нашей улицы. Ради него я с большим удовольствием отказалась от всех своих прошлых поклонников. Конкурировать с Эмиллиано не могли даже Стивен Тайлер и Мик Джаггер. Молодая и наивная, я думала, что никогда не расстанусь с Эмиллиано и его “веспой”. Мне не приходило в голову, что по городу рассекает еще множество “весп”. Те вечера, что я проводила на его белом скутере, пробудили во мне желание и открыли мне новый мир. Это напоминало дешевый женский роман, но я думала, что мы будем вместе целую вечность.

– На чье имя столик? – спрашивает официантка. Я смотрю на нее с удивлением, едва вынырнув из облаков.

– Ума.

Иохем улыбается и продолжает болтать. Об актерской карьере, заднице официантки и своем животе – милом, но не слишком. Что проблематично, поскольку Иохему нравятся модные обтягивающие футболки. Он говорит, что его пузо становится заметным, только когда он пьет пиво. К сожалению, это происходит почти ежедневно с редкими и краткими перерывами на здоровый образ жизни. Именно поэтому я зову его пузаном.

Иохем еще и модель. Когда ему удается сдерживать свою прожорливость, его регулярно приглашают на кастинги, и вот он уже перед камерой смывает с волос шампунь или готовит рис на кухне в компании девчонок. С его прекрасным лицом, вкрадчивым голосом и глубокими голубыми глазами он всегда добивается своего в ситуациях с парковочными талонами и прочими неприятностями. Он, как и я, мечтатель, но иногда ему сложно отделить фантазии от парковочных талонов. Для Иохема Амстердам – его личный маленький Голливуд, где пустые мечты становятся реальностью. Ловко справляющемуся с модельной работой и удачливому в казино Йохему приходится нелегко, когда речь заходит о выносе мусора, приготовлении сэндвича или офисной работе. Но у него всегда есть время на шопинг с Умой.

Мы снова прогуливаемся вдоль витрин. Унылые лица скучающих продавщиц уставились прямо на меня. Скука – вот то, чего я давно не испытываю. У меня нет на нее времени. Тем женщинам стоит сделать себе новые прически. Или попробовать носить парики. Я прямо вижу, как навязываю им визитку: “Доктор Л. из онкологии – он изменит вашу жизнь!”

В разговорах с врачами есть свои сложности. До прошлого года у меня было совершенно другое представление о том, как работают больницы. Я видела, как внутрь заходят больные, а выходят исцелившиеся. Теперь же я знаю, что образцы крови теряются, иглы капельниц могут не попадать в вену три раза подряд, карточки куда-то деваются. Разные доктора прописывают разные лекарства для одного того же недуга. И это я еще молчу о том, как они разговаривают. Плевать на французский. Пора мне брать уроки медицинского жаргона.

Доктор Л. говорил мне: “Ваше правое легкое хорошо отвечает на лечение: мягкотканное образование справа в грудной клетке уменьшилось в размерах. Ранее были подозрения на узловые образования плевры, но теперь можно проследить форму задней части шестого ребра. Второе мягкотканное образование в боковой стенке живота также уменьшилось. Но до сих пор определяется деформация правого легкого в форме горизонтального переднебазального затемнения”. Я беру с собой копию карточки и забиваю информацию в компьютер. Программа проверки орфографии сходит с ума, но я наконец понимаю, что реагирую на химиотерапию и опухоли становятся меньше.

Сегодня мы с папой уезжаем из Амстердама и направляемся в другую больницу, чтобы обсудить возможности облучения. Сейчас, когда вопрос об операции снят, я очень нервничаю. Пока папа вдумчиво изучает кофейный автомат, я слежу за каждым движением сестры в регистратуре. Она вообще медсестра? Думаю, это называется “рецепционистка”. У нее даже белого халата нет.

Дверь открывается, и появляется врач. На нем очки, а волосы в беспорядке свисают над ушами. Он называет имя, и престарелый мужчина передо мной встает. Жена следует за ним.

Открывается другая дверь, и появляется доктор помоложе. Думаю, ему чуть за тридцать. Не мой ли это радиолог? Он идет к регистратуре и отдает карточку, которую нес в руках. Затем он возвращается к себе в кабинет, так никого и не вызвав.

“Ван дер Стап?”

Я встаю и вижу третьего кандидата на мою руку. Итак, это доктор О.

Он рисует мои легкие и две большие стрелки, указывающие на то, куда будет направлена радиация. Он изучает мои гланды и взвешивает меня. Весы показывают пятьдесят пять килограммов. На один меньше, чем месяц назад.

Он пока не до конца разобрался с моим делом, и ничего хорошего в этом нет. “Мне все еще многое неясно. Будет непросто узнать все в точности. Я свяжусь с коллегами в Роттердаме и Утрехте, прежде чем что-то решать. Хочу узнать, что они об этом думают. Доктор Н. из Роттердама – всем известный специалист”.

Я выхожу из кабинета, чувствуя себя как угодно, но только не успокоенной. Почему нельзя быть более приветливым? По пути домой я говорю папе, что рада тому, что мной занимается доктор Л. Никогда бы не поверила, что услышу эти слова, вылетающие из моих уст.

Когда я возвращаюсь из больницы, заходит поздороваться пупсик Мартейн: “Ты идешь в магазин париков? А можно мне с тобой?”

Я нарезаю круги в теперь уже знакомом инвалидном кресле. Мартейн радостно бродит туда-сюда по проходам и возвращается в самых отвратительных париках, превращая себя в законченного идиота. Правда, он также притаскивает и утонченную блондинку.

“Мартейн, дай-ка его сюда. Уверена, мне это пойдет больше”.

И это так. Познакомьтесь с Пэм. Пэм – это соседская девчонка. Пэм – младшая сестра Дженнифер Энистон. Пэм – посмотрите-как-естественно-развеваются-на-ветру-мои-волосы. И самое главное – она вообще не похожа на парик. Пэм – это прическа, о какой я всегда мечтала: шикарная и броская, но без претензий.

Еще раз бросаю взгляд в зеркало. Я начинаю узнавать то, что вижу в нем. Со дня, когда мне сказали, что у меня рак, я больше не должна была играть по правилам. Я могу делать, говорить и думать что хочу Все меня жалеют, все хотят протянуть руку помощи. Иногда я переживаю, что это заставит меня забыть о жизни, которая мне по-настоящему нравится. Каждый раз, когда я примеряю новый парик, я слышу: “Ого, этот тоже здоровский. Как же классно ты со всем этим справляешься”. Звучит цинично, но рак производит на людей впечатление. Они думают, что восхищаются тем, как я справляюсь с ним, но я ни с чем не “справляюсь” – я просто так живу.

Мои парики помогают мне скрыть то, что я хочу скрыть, и подчеркнуть то, что я хочу подчеркнуть. Выбранный парик соответствует каждому отдельному настроению. Рак со мной постоянно. Когда я засыпаю, просыпаюсь, хожу за продуктами. Но когда я в парике, я тоже здесь. То, что я вечно таскаю болезнь с собой, упрощает ситуацию и для меня, и для окружающих. Бывает так трудно понять проблемы других людей, и тут в игру вступают парики: я не могу придумать лучшего способа показать свою уязвимость, чем каждый день надевать новый парик.

Теперь мои парики позволяют легко переключаться между мирами. Как Платину меня привлекают мужчины с пятидневной щетиной и в мятых футболках, вытащенных с самого дна ящика комода. Но я также люблю отутюженные костюмы от Армани и подходящие им туфли, дополненные ослепительно-белой улыбкой, – это уже во вкусе Умы. Будучи Блонди, я люблю драчунов и ковбоев Мальборо, а болтливые тусовщики – это прерогатива Стеллы. Сью без ума от философов и впитывает их грандиозные идеи вместе с дымом косяка. А качок с золотым сердцем, но совсем без мозгов идеален для Дейзи. Мои парики все чаще становятся решением, а не проблемой.

Мартейн водит кабриолет, так что я могу почувствовать ветер в своих волосах. Пэм очень естественно колышется при каждом повороте, на каждом мосту. Дождаться не могу, чтобы увидеть выражение лица Роба. Сегодня я в седьмой раз удивлю его своим новым париком.

Я читаю письмо, написанное отцом, лежащим на смертном одре, его троим детям. Желание излить слова на бумагу – это то, что я легко могу понять. Я способна часами оттачивать панегирик, который смог бы прочесть мой отец. Знаю, это все равно что думать, будто скоро тебя не станет. Страх сопровождает меня все недели с момента постановки диагноза. Сейчас я боюсь даже больше, чем когда не знала, что представляет собой моя болезнь, когда все еще было совсем неизвестным, а “поправиться” казалось нереальным. Иногда я пытаюсь оттолкнуть страх, думая обо всех тех людях, что ушли до меня. Если смотреть на это под таким углом, мир вряд ли покажется одиноким. А одиночество – это то, чего я боюсь больше всего.

Мы сидим за угловым столиком в любимом итальянском ресторане Роба. По пути в туалет я прохожу мимо кухни – пахнет здорово. Перед зеркалом я подправляю фальшивые брови и расчесываю Платину. Когда я возвращаюсь, Роб болтает с хозяином, Сальваторе. На столе два желтых браслета Livestrong[13].

“Это тебе, – говорит Сальваторе. – Роб рассказал мне про твою болезнь. Уверен, ты справишься. А вот наш сын, Марко, не смог. Он умер в прошлом году. Лейкемия”.

Я смотрю Сальваторе в глаза. Он и сам носит браслет. На какой-то момент, пока мы сидим и вместе пьем вино, его боль становится моей, а моя боль – его. Когда он уходит, мы с Робом натягиваем браслеты. Из-за этого я чувствую связь с ним, будто мы соединены неразрывно.

Несколькими часами позже я ползаю по сайту своего друга Лэнса[14] и покупаю сотню желтых браслетов. Косвенно я обязана ему многим, слишком многим, чтобы мелочиться. Одна сотня желтых долларов, которая чуточку облегчит жизни прочих “лысиков”. Может, это и много, но десять браслетов смотрятся мелковато после рекомендации купить сто. Я подтверждаю покупку, радуясь, что внесла вклад в собственную судьбу.

Я ложусь в постель и прижимаюсь к Робу. Я чувствую себя испуганной, но держу это при себе. В любом случае я не знаю, что сказать. И простое “все будет хорошо” мне сейчас не поможет.

Перед началом облучения у меня отпуск. Две недели солнца, хорошей еды, французского вина, бикини и сандалий – и ни единого белого халата на горизонте. Две недели чистого счастья с Аннабель на юге Франции!

Когда мне было пять лет, в торговом центре продавалась мягкая игрушка, которую я хотела больше всего на свете и устраивала истерики, пока не получила ее. Ее звали Мино, и она была маленьким плюшевым котенком. Мино преданно делила со мной постель последние шестнадцать лет, а это гораздо больше времени, чем провел со мной любой из моих парней. Она была там же, где и я, но, думаю, ее любимой поездкой стало путешествие в Гималаи.

Там она нашла себя – между утками и яками, китайцами и тибетцами. Сначала Мино не знала, что делать на этих зеленых просторах, ярко-бирюзовых озерах и искрящихся горных вершинах. Поначалу для кошки, никогда не покидавшей современный, шумный Амстердам, там было холодновато. Но теперь Мино адаптировалась к путешествиям и приобрела богатый опыт ночевок в палатке в Иране, в спальном мешке в Непале, на лодке в Кашмире или в овечьей шкуре в Раджастане.

И вскоре мы снова отправимся в большой мир. “Осталось всего пять ночей”, – нежно мурлычет она в уши медсестрам. Пять ночей, прежде чем она снова вернется в мир.

Меня отпустили. Выписали из больницы на неопределенный срок. Передо мной лежит вожделенная справка о выписке. Я смотрю на нее, валяясь в постели. Моя последняя больничная ночь закончилась, началось последнее больничное утро. Последний пакет с химией сочится с высоты моего опекуна – стойки капельницы. Первые полгода, двадцать шесть недель, закончились. Я смотрю на капельницу со смешанными чувствами. Она молчит.

Никаких больше ночевок в С6, никаких больничных запахов и химической мочи. Больше никогда? Я все еще не готова произнести это вслух. Отныне будет лишь поддерживающая амбулаторная химия и облучение в больнице Роттердама.

Прощай, С6. Роттердам, жди меня. Будет ли Бас скучать по мне? Скучает ли он по тем, кто был здесь до меня? По скольким из нас он вообще скучает? Как много нас бродило по этим коридорам? Я выглядываю в открытую дверь в поисках другой себя, прячущейся под забавным париком, но вижу только стариков с прожитыми жизнями за плечами.

Прежде чем смыться, предстоит еще один визит в больницу – на сей раз в Роттердаме, где практикует доктор Н., мой новый радиолог. Специалист по лучевой терапии уже готов и ждет меня, вооруженный транспортирами, индикаторами и прочими измерительными штуками. В сравнении с прочими докторами, с которыми я сталкивалась за прошедшие полгода, доктор Н. – просто подарок богов. Он напоминает мне профессора Лакмуса из “Тинтина” и не боится обнадеживающе похлопать меня по плечу. Я мгновенно проникаюсь к нему теплотой.

Я сижу напротив него, чувствуя нерешительность. Доктор О. в Амстердаме не вселил в меня надежду.

– Я посмотрел ваши снимки и должен сказать, что это будет непростая задача.

– Ох.

– Опухоли находятся в труднодостижимой зоне, и это значит, что мы не сможем облучить их так, как нам бы хотелось.

– Ох.

– Я немногое могу сказать по этому поводу, но не хочу лишать вас мужества. В моей практике было несколько случаев подобного вида рака у детей. – Понятно, – мои руки начинают чесаться и потеть. Доктор Н. продолжает:

– Прежде чем вы уйдете, мы сделаем рентген, чтобы я мог правильно рассчитать дозу. После этого мы изготовим слепок с вашей груди, затем превратим его в некое подобие маски, которую вы будете надевать на время процедур. Таким образом, нам не нужно будет размечать ваше тело. Все отметки мы нанесем прямо на маску, и лучи будут проходить через нее.

– Как долго мне нужно будет облучаться?

– Не могу сказать наверняка, пока не готовы расчеты, – он делает лицо, будто измеряет всю Солнечную систему – вид у него такой, будто он в состоянии это сделать. Из-за этого я чувствую себя немного лучше, но и немного хуже.

– Почему это так сложно?

– Мы хотим уберечь ваши легкие, а это значит, что мы должны будем направить лучи со всех сторон. Не знаю, сможем ли мы достичь всех нужных мест.

– Уверена, вы справитесь, – в моем голосе больше оптимизма, чем я ощущаю. На лице доктора Н. – дружеская улыбка. Его голос спокойный и приятный. Сам он сдержанный и открытый. Итак, они существуют на самом деле – внимательные врачи.

– Так держать! Лечение начинается через две недели.

Мое правое легкое будет измочалено, печень жестоко повреждена, по пищеводу тоже пройдутся. Потому что радиация на самом деле не что иное, как уничтожение ненужных тканей наряду с нужными, встречающимися на пути. Во время каждого сеанса облучения мои клетки будут получать хорошую трепку, после чего попытаются восстановиться. Идея в том, чтобы раковые клетки сдались в этой борьбе, а здоровые выжили. По-видимому, мое тело будет справляться с этим самостоятельно. Мое чистое левое легкое какое-то время будет дышать за двоих, а печень начнет воспроизводить новые клетки, чтобы восстановиться.

Я благодарю доктора Н. за то, что был настроен так положительно. Через две недели начнется вечеринка с множеством новых неприятных побочных эффектов: повышенная утомляемость, пневмонии, сухая кожа, температура, кашель, затрудненное глотание. Выходя из кабинета врача, я чувствую себя маленькой девочкой – слишком далека она от молодой женщины двадцати двух лет, которая хотела бы прийти к соглашению с раком.

Через час я лежу на спине. Двое мужчин заняты изготовлением слепка с моей груди, орудуя гипсом, шпателями и кистями.

“Поначалу гипс может быть холодным”, – предупреждают они меня. Я должна лежать не шевелясь, поскольку гипс сохнет очень быстро. Моя грудь залита им вся, сверху торчит лысая голова, а вокруг снуют двое мужчин; я чувствую себя героиней научно-фантастического фильма.

Я в Ницце, дефилирую по набережной. Пью кофе с молоком и одновременно “Кир Рояль” и листаю липкое, захватанное туристами меню в поисках чего-то поинтереснее. В Ницце ничего не бывает слишком. Морские гады всех форм и размеров, тушеные и жаренные на гриле, экстравагантные напитки и десерты – мы заказываем все подряд.

Я открываю сумку, роясь в ней поисках солнцезащитных очков, и теряюсь. Что за бардак. Вооруженная огромным зонтом и пожизненным запасом крема от загара, я продираюсь сквозь роскошные загорелые тела, которыми устлан пляж Pampelonne.

Пэм радуется морскому бризу. Вот уж не думала, что этим летом смогу насладиться чувством свободы, на закате ведя машину по прибрежной дороге. А мужчины меж тем не стоят упоминаний в письмах домой. Ни один из них не похож на французского плейбоя, о котором я мечтала, большинство из них одинокие холостяки средних лет. Идеальное игровое поле для Дейзи с ее дразнящим выражением лица и любовью к украшениям. Лучше мне сегодня вечером побыть ею.

Не могу сказать, где заканчивается море и начинается небо. Солнце светит как безумное, и я хочу купаться в его лучах, но должна скрыться в тени прежде, чем сестра Поук отыщет меня и накажет. Я не удивилась бы, если б встретила ее здесь, присматривающую за мной. Скрытая за полями огромной шляпы и очками в стиле Джеки О., я намазываюсь очередным слоем солнцезащитного крема с фильтром SPF-30. Слишком мною, чтобы почувствовать солнце на коже. Счастливица Аннабель лежит позади меня, усердно работая над загаром. Свой загар этим летом я должна добывать из бутылочки. Повсеместно я вижу волшебные лосьоны и кремы, обещающие мне красивую естественную смуглость. Я перепробовала их все: пенки, которые надо наносить в резиновых перчатках (удивительный дефицит в онкологическом отделении), спреи, кремы, гели и лосьоны. Ни один из них не сделал со мной того, что солнце сделало с Аннабель.

Я наблюдаю за лодками, пунктиром испещрившими синее море. Их паруса невероятно белые, а море невероятно синее. Я смотрю на воду, и кажется, что больничный мир в миллионе миль отсюда. Я продолжаю смотреть, концентрируюсь сильнее, и мой кошмар отступает. Я закрываю глаза – так тоже ничего. Я куда-то уплываю, и все мои страхи забыты. Когда я открываю глаза, все, что я вижу, – это лодки, лодки и снова лодки.

– Что это? – Аннабель показывает на что-то дрейфующее в волнах. Оно уплывает все дальше и дальше. Я бросаю быстрый взгляд, но на самом деле меня не волнует, что она там видит.

– Уверена, ничего такого, – шепчу я. Я откидываю голову назад и слушаю шум прибоя. Легкий морской бриз ласкает мое лицо. Это здорово и как-то успокаивает. Вероятно, это средиземноморское солнце заставляет чувствовать себя так спокойно. Внезапно Аннабель резко садится.

– Ты разве не в парике? – она переходит на крик. – Софи, это Пэм! Она в море! – Мы обе несемся к морю, чтобы спасти Пэм от утопления.

Синее небо медленно розовеет. Первые яхты потянулись назад к берегу, замерцали огни. Наступает вечер, мы меняем наши сандалии на туфли с высокими каблуками.

Мы попадаем на вечеринку в саду какого-то до смешного богатого американского кинопродюсера где-то среди холмов над Сен-Тропе. Мне всегда на такое везло. Сегодня мы просто оказались в нужном месте в нужное время и смогли примкнуть к остальным.

– Шампанского?

– Нет, спасибо. Я буду томатный сок с лимоном.

Я расслабляюсь среди длинноногих русских и коротконогих арабских женщин. Я люблю вечеринки в саду, даже если чувствую себя немного чужой, по спине течет химический пот, а парик танцует вокруг головы в собственном ритме. К счастью, мой фальшивый загар выглядит довольно правдоподобно, и ни одно пятнышко не выдает мое прикрытие.

Вся вечеринка – это парад людей, откровенно демонстрирующих свое богатство. Мы замечаем Пэрис Хилтон с длиннющими ногами и в самых навороченных плетеных сандалиях из всех, какие я когда-либо видела. Платья прямо со страниц Vogue. Множество красивых женщин и впечатляющее количество красивых мужчин. Старый ковбой из Лос-Анджелеса. Иванка Трамп, Катрин Денев и Наталья Водянова. Мы с Аннабель смотрим друг на друга и радостно улыбаемся.

К двум часам ночи мы уже вымотаны. Я – из-за низких показателей крови, Аннабель – из-за ее головокружительно высоких каблуков. Мы садимся на ступеньки под балконом и наблюдаем за тем, как мимо проносится вся эта суета.

Роб стоит сзади и крепко меня обнимает. Мы в магазине здоровой пищи с его гигантскими банками с витаминами, коробками с растительными препаратами и покупателями-азиатами. Я читаю брошюру о менопаузе. Симптомы пугающе похожи на мерзкие побочные эффекты от химии: приливы и нарушения цикла. Мои месячные закончились, как только началась химия. Двадцать два года – и я уже обескровлена. Мой ботанический справочник сообщает, что семена аниса славятся тем, что возвращают менструации. Мы забиваем этими семенами всю тележку.

Роб сидит рядом со мной в машине, пока мы тащимся по территории роттердамской больницы. Он тоже немного вспотел, но по другим причинам: перебрал водки прошлым вечером.

Рита, моя любимая таксистка, приоткрывает окно чуть шире и внимательно следит за указателями к отделению радиологии. Ближайшие семь недель я ежедневно должна буду приезжать в Роттердам на облучение. В среднем три часа в дороге ради десяти минут сеанса. А это значит болтать с Ритой или дремать на заднем сиденье. Мои родители часто ездят вместе со мной. Если бы это от них зависело, они бы ездили хоть каждый день. Бывает, что ко мне присоединяется один из моих друзей или Роб, но порой я предпочитаю побыть наедине с Ритой.

В радиологии – одетый в белоснежный халат Кевин. Кевин всегда дружелюбен и никогда не бывает слишком занят, чтобы не перекинуться со мной парой слов во время настройки аппарата. Видимо, я выгляжу достаточно сильной, чтобы меня можно было отвлекать. Кевин ничего плохого в виду не имеет, но все бесполезно. Я лежу в своем собственном фантастическом фильме. Зеленые лазерные лучи и красные точки выстреливают из механического ствола размером с кита, вращающегося над моей лысой головой. Я привязана к узкому столу, верхняя часть тела обнажена и прикрыта гипсовой маской с невразумительными пометками на ней.

Кевин вдавливает крючки моей грудной маски в стол и затем поворачивается к машине, стонущей и ревущей надо мной. Ужасный шум, машина готова к работе и начинает медленно двигаться. Электронное гудение и невидимые лучи. Враг во мне атакован, но я ощущаю лишь боль в руках, задранных над головой.

В приемной, по ту сторону двери, десяток других героев ждут своей очереди к адской машине, у каждого свой сценарий и свои батальные сцены. Один из них – маленький мальчик, возможно, девяти или десяти лет. Он сильный и уязвимый одновременно. И у него вид совершенного пришельца, но это, вероятно, связано с тем, что он лысый. Он не хочет заходить в процедурную, и я слышу, как он разговаривает с одним из белых халатов. “Большая машина делает больно”, – говорит он.

Я смотрю на него и чувствую, как мои глаза наполняются слезами. Я бы хотела ему сказать, что все это – съемки фильма. Что люди в белых халатах на нашей стороне и что хорошие парни всегда побеждают. Я хочу сказать ему, что он выиграет битву и сможет вернуться к играм с друзьями. Я чувствую всепоглощающее желание поговорить с ним, но не знаю, с чего начать. Называют его имя, и мы оба исчезаем за разными дверьми.

Я брожу по пляжу в Вейк-ан-Зее – небольшой деревушке на берегу Северного моря. Влажный песок прилипает к пальцам ног. Море и песок играют друг с другом, холодная вода омывает мои ноги, а затем пляж вновь и вновь клеится ко мне. Я иду слева направо, думая, что с востока на запад, но понимаю, что ошибаюсь, когда вижу, как слева от меня появляются заводские трубы Эймейдена. В нескольких метрах от меня пес Яна Бен весело носится вдоль прибоя за теннисным мячиком, который ему швыряет Роб. Я же выискиваю ракушки. Каждый раз, когда море отступает, я с энтузиазмом просеиваю песок и складываю свои находки в желтую рубашку Яна, которую стащила и теперь использую как мешок. Я даже нашла несколько ракушек с дырочками. Одна из них достаточно крупная, чтобы стать частью моего ожерелья. Сейчас в нем две ракушки – с юга Франции и из Вейк-ан-Зее.

Я привожу ракушки отовсюду, где бываю. Я раскладываю их в ванной, рядом с раковиной, или на полках со свечками. Я использую их для хранения украшений или других сокровищ. В те редкие моменты, когда я позволяю себе помечтать, я представляю, как живу в домике на пляже, а его садик выложен ракушками.

Ветер яростно дует, и волосы Умы развеваются как сумасшедшие. Мы уходим с пляжа, чтобы поесть с видом на море. Я беру салат с козьим сыром и помидорами и изучаю дневные находки. Роб ловит правильный угол, под которым солнце сделает его лицо еще более загорелым. Ян роется в сумке, набитой газетами, а его пес изводит соседей. Я иду в туалет, чтобы привести в порядок волосы с помощью старинной серебряной щетки, принадлежавшей еще моей покойной бабушке. Это единственная щетка, которая подходит искусственным волосам.

Мы с Робом сидим за кухонным столом и обсуждаем наше будущее. Будущее. Фу, какое страшное слово. Мы счастливы вместе, но, возможно, больше как друзья, чем как любовники. Мы вынуждены жить в этой странной ситуации, когда есть только сегодняшний день. И сегодня Роб – все, чего я хочу. Но в минуты, когда я позволяю себе подумать о будущем, я понимаю, что мы с Робом не справимся. Я люблю Роба, и очень сильно, рядом с ним я чувствую себя такой защищенной. Он подходит моей жизни, как руке – хорошая перчатка. С Иохемом и Яном они лучшие друзья, так же как и я, и мы никогда не теряли и не потеряем друг друга из виду. По словам Роба, мы выбрали быть вместе, и пока мы оба предпочитаем повременить до той поры, когда поймем, что делать с моим и нашим общим будущим.

Мои идеи о любви все как в тумане: куча незавершенных романов, ничего продолжительного. Я вечно хотела быть сразу везде, опасаясь, что что-то упущу. Я быстро забыла об Эмиллиано и переместилась к модным рекламщикам, водившим меня в Club De Ville, а не в Paradiso, где кадрили друг друга и танцевали подростки. Или я зависала с тридцатилетними яппи в RoXY, вместо того чтобы скакать под хаус в The Melkweg со своими одноклассниками. Сумасшедший художник, ревнивый иранец, велосипедист и любитель гашиша, нефтяной шейх из Дели – кого еще нет в моем списке?

Сейчас мне бы лучше найти богатого парня, поскольку я стала очень дорогой девушкой. Я только что подсчитала, во сколько обошлась в прошлом году Это я даже не говорю о париках и предпочтениях в шопинге. Нет, я говорю об инъекциях лейкоцитов по 1344 евро за один укол, таблетках по 35 евро за штучку, томограммах в среднем по 800 евро за снимок. У меня было их пять плюс МРТ. Одна ночь в больнице стоит 967 евро, умножьте это на тридцать пять ночей – и получите 33 тысячи евро. Сложите все вместе, и у вас останется не так и много, чтобы сводить меня на ужин. Слава Богу за медицинскую страховку.

Чем больше я думаю об этом, тем яснее понимаю, что должна осесть рядом с налоговым консультантом или хоть с тем же иранцем, который, не моргнув и глазом, обещал, что будет возить меня в Британию первым классом. Один раз я поймала его на слове, чисто ради эксперимента. Все было идеально: шампанское, компания, столик в Boujis. Все, кроме тех властных взглядов, которые он бросал на меня, когда я решилась зажечь на танцполе в одиночестве. Вычеркиваем его из списка.

Это самая длинная пробка в Нидерландах, и мы – в самом ее хвосте, на пути с моей химии в Амстердаме на облучение в Роттердам. Сегодня со мной Сис. Чем дольше мы едем, тем дольше я сплю – единственное преимущество этого бардака. Через полчаса разговоров я засыпаю на коленях у Сис, измотанная и усталая. Я больше ни хочу быть героиней научно-фантастического фильма, я больше не играю жестко. Я хрупкая и слабая. У меня впалые живот и щеки. Взгляд мутный, а кожа под глазами становится все темнее и темнее. Вес никогда не был столь низким – во мне остался всего 51 килограмм. Сис нежно гладит мою лысину мягкими пальцами, Пэм лежит рядом со мной на сиденье. Остаток пути Сис массирует мне руки и спину. Она знает, как я это люблю.

Внезапно я чувствую, что что-то бежит по моим ногам. Я быстро засовываю руку в промежность, чтобы сдержать поток.

– Сис?

– Да?

– Я описалась.

– Вот дерьмо.

– Все в порядке, уже почти закончилось. Думаю, я только трусы намочила.

Сис нарушает молчание: “Бабушка”. Мы обе взрываемся смехом.

Мы случайно встречаемся в незнакомом городе. Он в командировке, я на охоте. Разные неожиданные обстоятельства привели меня в лобби его отеля. Это одна из тех гостиниц, где можно жить месяцами, не скучая по мылу, халату, зубной щетке. Он сидит в баре в компании других серых костюмов. Вероятно, он здесь на конференции. Они пьют, курят сигары и весело смеются. Они расслаблены, знают, что на время сорвались с поводка, и ищут приключений.

Я захожу в отель спросить адрес вечеринки, которую искала последние десять кварталов. Я чувствую, как горят пальцы ног после едва ли не часовой прогулки в новых туфлях на высоких каблуках, а моя узкая юбка уползла сильно вверх. Я ощущаю, как внимание группы мужчин в баре переключается на меня. Исподволь я обольстительно смотрю на них. На него – потому что в центре компании сидит доктор К.

Направляясь к нему, я замедляю шаг, наклоняю голову и – возможно все, это же, в конце концов, фантазия – отбрасываю назад свои длинные каштановые кудри. Некоторые мужчины вызывают во мне похоть. Чистую похоть. Доктор К. – один из них. Идя к нему, я улыбаюсь, хорошо осознавая силу своих женских чар. Разминки не требуется. Он у меня на крючке.

Мы поднимаемся в его номер. Игриво, но предельно сосредоточенно он расстегивает мою блузку, не отводя от меня глаз и открывая миру черные кружева. Одна рука подбирается к моей груди, пока вторая расстегивает лифчик. Мои твердые соски между его пальцев. Он целует их, целует меня в шею, целует меня. Все быстрее и сильнее. Страсть. Похоть. Он берет меня на руки и осторожно кладет посередине кровати. Мы скрываемся под простыней и проводим там всю ночь, пока, изнуренные, не засыпаем, сплетясь друг с другом. Мы спим, пока дневной шум незнакомого города не становится громче.

В зависимости от того, как долго я позволяю своему мозгу мечтать, я дополняю эту фантазию еще пятью утрами, днями и вечерами, когда мы наслаждаемся обществом друг друга в соблазнительной анонимности отеля. Я фантазирую о завтраках, походах в музей и длинных обедах. Но особенно о ночах, когда под простыней, кроме нас, больше ничего не существует.

– Мисс ван дер Стап.

Я поднимаю глаза и вижу доктора Красавчика. Стоя передо мной со скрещенными руками, он пристально смотрит на меня голубыми глазами. Я краснею и чувствую, как прямо по спине поднимается горячая волна, оставляя за собой дорожку пота. Эти проделки менопаузы становятся просто несносными.

– Что я могу для вас сделать?

Эх, знал бы он.

– Пора посмотреть на ваши легкие.

Я провожу полдня с доктором К., дуя и дыша в трубочки. Я представляю его жизнь за пределами больничных стен. Так же как и все – вероятно, в связи с этической стороной его профессии, – он должен львиную долю рабочего багажа таскать с собой домой. Может, по пути большинство его забот и переживаний испаряются, но, без сомнения, какие-то из них ложатся с ним в постель. Эта мысль волнует меня. Но о чем же он думает? Это просто симпатия? Тоскует ли он по мне втайне так же, как я тоскую по нему?

Пэм такая кокетка. Она повсюду выискивает, в кого бы влюбиться, особенно в больнице. Сначала меня впечатляла униформа сама по себе. Я думала, что не буду возражать против осмотра любыми белыми халатами. Сейчас я смотрю прямо сквозь эту оболочку.

Теперь я флиртую повсюду. Предпочтительно с женатыми, непростыми или, как выясняется, одетыми в белые халаты. И только в том случае, если им минимум тридцать пять. Мне неинтересны ровесники. Я готова сделать исключение для Юра, но, к сожалению, он никогда не воспринимал меня иначе, чем подругу.

Как же плохо, что Роб последовал моему примеру и тоже нашел себе пассию. Хотя это я была инициатором отношений с другими людьми – мы все не могли решить, стоит ли нам остаться друг с другом или порвать, – я ненавижу слышать о ней и предпочла бы не знать о ее существовании.

Она же, разумеется, постоянно всплывает в разговорах. Иногда потому, что я не могу сдержать любопытства, а иногда потому, что Роб полагает, что друзья должны делиться друг с другом такими вещами. Ну да, конечно.

Этим утром я дочитала книгу “Оскар и Розовая Дама” Эрика-Эммануэля Шмитта. Оскару десять лет, и у него лейкемия. Всю свою жизнь он провел в больнице, где каждый день засыпал и просыпался рядом с другими детьми. Как и у меня, у Оскара была любимая медсестра: Розовая Мама. Она была той, кто посоветовал Оскару задавать свои вопросы Богу. И Оскар начал писать Богу письма и нашел в нем друга, не осознавая, что со временем тот действительно ответит на все его вопросы.

У Оскара в больнице есть друзья. Лучшие – Эйнштейн и Попкорн. Он говорит, что Эйнштейна так зовут не потому, что он самый умный, а потому, что его голова в два раза больше, чем у всех остальных детей. Попкорн получил кличку из-за своего ожирения. Оскар говорит, что единственная одежда, которая хоть как-то на него налезает, – это полосатая футболка американского бейсболиста. Из-за полосок у Оскара начинается морская болезнь. Оскар предпочитает проводить время с двумя девочками со своего отделения – Китаянкой и Блю. Первая носит парик в стиле китаянок, а вторая кажется голубой из-за своих лекарств. Оскара же все зовут Лысым.

Розовая Мама проводит у постели Оскара много времени. Она развлекает его впечатляющими историями о своей боксерской карьере и говорит о болезни Оскара и смерти с той же легкостью, с какой рассказывает о жизни и взрослении. Она учит Оскара воспринимать неизбежную смерть как часть жизни и напоминает ему, что однажды и она тоже умрет, уже очень скоро. Доктора дают ему меньше двух недель. И это Розовая Мама рассказывает Оскару, как за отведенное ему время превратиться из десятилетнего мальчика в старика – в человека, который смиряется с мыслью о том, что больше уже не проснется. Может, Оскар умер таким молодым для того, чтобы могла жить его история. Ради его близких, ради друзей по отделению, ради меня, ради всех других Оскаров – маленьких людей, но больших героев.

Я моргаю и чувствую, что мои ресницы цепляются за наволочку. С тех пор как я перешла на поддерживающую амбулаторную химию, мои волосы стали медленно, но верно отрастать. А также ресницы и брови. И, к сожалению, все остальное.

Назад к бритью, выщипыванию и воску. Я встаю и ищу тушь, прячущуюся где-то в недрах моей косметички. Теперь на моей голове легкий пушок, вернувший лицу осмысленность. Очень похоже на Натали Портман, особенно с выпирающими скулами и темными кругами под глазами. И все равно я прячу этот пух.

Я не хочу завтракать, но для пациентов, которые проходят через облучение, это нормально. Тело реагирует на лечение так экстремально: от истощения я превратилась в какое-то иглобрюхое, затем вернулась в нормальный вес, а сейчас снова кажусь анорексичкой. Это действительно утомляет. Я выгляжу и чувствую себя как выжатый лимон.

Несмотря на все наши дела и, несомненно, благодаря моей ревности, мы с Робом уезжаем на несколько дней. Люксембург – озера, горы, свежий воздух. Я сделала сотни фотографий – осенних листьев, Роба, арок, Роба, панорам, еще больше Роба. Утром я выхожу из отеля как Пэм, а вечером ложусь в постель как Ума. Портье в замешательстве и смотрит на Роба вопросительно: “Где ваша девушка? Вы бросили ее в городе?”

Роб с радостью включается в игру: “Да, она мне надоела”. Эта игривая угроза заставляет меня чувствовать каждый взгляд, каждую шутку, каждую слезу и каждое прикосновение более остро.

Мы едим сыр, пьем красное вино и гладим дружелюбных псов на улицах. Мы ходим танцевать. Мы взбираемся на гору и едим шоколад. Это романтично и красиво, но я все еще гадаю, не лучше ли нам остаться просто друзьями. Не знаю, рак это или просто мы такие, но Люксембург, кажется, говорит нам, что всего этого не должно было случиться.

“Посмотри на эти чудесные снимки!” – восклицаю я в машине на пути в Амстердам. Роб и Сью завтракают, Роб и Пэм в автомобиле, Роб и Ума бродят по городу, Роб и Блонди ужинают. Твою мать. Так трудно все это отпустить.

Мы держимся, вот только держаться не за что.

– Это значит, ты можешь уехать в Гонконг навсегда?

– Понятия не имею, Софи, может случиться все что угодно. Но да, такая вероятность есть.

– Ты знаешь, как это далеко?

– Мы к этому привыкнем.

– Прости меня, но я не могу тебя отпустить. Просто не могу.

Сне едва сдерживает слезы. Она сидит рядом со мной, я в своем обычном положении – усталая и больная, застрявшая в кровати.

– Прости, Сне. Я знаю, что говорю ужасные вещи. Ты нашла своего мужчину. Ты должна поехать.

– Я просто не могу выносить мысль о том, что оставлю тебя. Особенно сейчас.

– А не мог бы Киран найти себе занятие здесь?

– Софи, я не уеду, если… ну, ты знаешь, – я знаю, что она имеет в виду, но ни одна из нас не может произнести это вслух.

Я крепко ее обнимаю.

– Это значит, ты едешь. Нет больше никаких “если”. Я поправлюсь.

Сне тихо плачет.

Я в Испании, навещаю Отто и Бебе. Бебе я вижу впервые и впервые за долгое время вижу Отто. Отто был врачом и, услышав, что я больна, пригласил меня в их дом в горах, где много полезного свежего воздуха. Это отдых далеко-далеко. И это именно то, что мне нужно.

Отто – старый друг моих родителей, который за то время, что они были знакомы, успел трижды жениться. Бог, как говорится, любит троицу. Пять лет назад они с Бебе эмигрировали в Испанию, в Андалусию. Проработав годы хирургом общей практики, затем пластическим хирургом, потом инженером-электриком, Отто понял, что городская жизнь ему осточертела.

Бебе тоже трижды была замужем, так что их брак благословлен небесами. В шестидесятые модель, а позже – медсестра в частной клинике Отто, она вела довольно интересную жизнь. Такую напряженную, на самом деле, что теперь наслаждается миром, который они с Отто нашли в Испании. Они живут уединенно. Ближайшая деревня находится в нескольких километрах, и она не слишком велика. Им нравится жить здесь из-за удаленности от остального мира, а мне нравится к ним приезжать. Один рынок, одно деревенское кафе и одна церквушка – сколько же в этом простоты. Виды кругом фантастические: глубоко внизу долина, сверху – горы, вдалеке – кусочек океана.

Здесь не существует времени. Мы встаем когда хотим, едим что хотим и что хотим планируем. А это не больше одной поездки в день на местный рынок или набега на соседнюю Гранаду. Я забываю, каково это – чувствовать, что время ускользает. Обычно, даже если я теряла счет дням, я была в курсе того, что происходило, поскольку отсчитывала пятьдесят четыре недели химии. Перечеркивая каждую неделю, я все чаще вспоминаю, каково это – быть счастливой сегодня.

Сейчас, когда заканчивается химиотерапия, я все больше боюсь того, что надвигается. Что я буду делать без химии? Что если мои опухоли вырастут еще больше? Я знаю, что не должна этого делать, но каждую ночь все равно обдумываю свои похороны. Я хочу мечтать о будущем, но не могу. Я боюсь. Я думаю о своем гробе и о том, что скажет папа и что наденет мама. Я думаю, что моя сестра сделает все, чтобы утешить родителей, и, занимаясь этим, забудет о самой себе. Я думаю об Аннабель, которая поцелует мой гроб. О Робе, которому хватило мужества любить больную раком женщину. Обо всех, кого я люблю и кто любит меня. О Марко, и об Оскаре, и обо всех тех, кто ушел до меня. Я хочу поговорить об этом, выкинуть из головы, но разговор о том, какой гроб больше подойдет под цвет моей кожи, не очень-то уместен за ужином.

По крайней мере, медицинский опыт Отто и Бебе помогает мне чувствовать себя здесь в безопасности. Мы обсуждаем мою историю болезни (которую я все еще подсовываю каждому встречному врачу), мой опыт общения с докторами, лекарства, которые мне прописывают, и пугающую статистику Они показывают мне, как проверять мочу на инфекции мочевого пузыря (еще один неожиданный побочный эффект лечения), писая в баночку, и рассказывают, какие витамины и добавки нужно принимать для решения этой проблемы.

С пылающими после прогулки щеками я падаю на кровать. Оскар и Лэнс лежат на тумбочке. Оскар, который умер, и Лэнс, который вновь сел на свой велосипед. Я думаю о Юре, вечно бегающем между ночным клубом и больницей – он интерн и клубный промоутер. Чем больше жертв рака я встречаю, тем чаще думаю о тех, кто справился, и тех, кто не смог. Я же правда не буду в числе тех, кто не справился? Смотрю на себя и удивляюсь, как невероятно то, что я могла стать тем, кто бродит по округе с редкой опухолью в теле. И как невероятно для меня было бы умереть из-за нее. Мои шансы заполучить этот рак были минимальны, но вот шансы выжить после него равны семидесяти процентам. Я не попаду в оставшиеся тридцать. Просто не попаду. Не самый серьезный аргумент, я знаю, но мне он кажется идеальным и логичным. А победить рак еще не значит закончить борьбу. Как говорит доктор Л., поначалу сложнее всего держать рак как можно дальше от себя. Так что, даже если я выживу, я все еще останусь в его тюрьме.

Я заправляю волосы Лидии за ухо, чтобы они не свисали прямо в тарелку с рыбой и овощами. Лидия – мое последнее приобретение. Ее мне сегодня вручила Бебе, сувенир из шестидесятых, тогда она носила парики. В этом андалузском пейзаже теплые каштановые волосы здорово мне идут.

Мы ужинаем в местной деревушке и разговариваем о врачах, медицине и моем раке, который разные медики диагностировали по-разному. Отто полагает, что в диагноз, возможно, закралась ошибка и что это спасло мне жизнь. Что меня могли бы “перелечить”, но и “недолечить” меня тоже могли, и в этом случае я была бы уже холодной, как дверная ручка. Он поясняет, что в моем теле так много неизвестных элементов, что между болезнью и здоровьем лежит серая зона. Ну что за поучительный разговор. Как приятно поболтать с врачами.

Марко умер ровно год назад. Хотя мы не были знакомы, я думаю о нем, ложась спать. Это перекликается с моими собственными похоронными мыслями. Я приняла лекарство и еще больше витамина С, чтобы предотвратить цистит, который, как я чувствую, на подходе. Я сворачиваюсь клубочком под одеялами, пытаясь решить, хочу ли я дописать последнюю страницу своей книги. Тут же мои мысли переключаются на Марко и всех тех, кто столкнулся с болезнью в ранней молодости. Нас разделяют его смерть и моя жизнь, но в то же время его смерть и моя жизнь заставляют меня ощущать связь между нами. Когда мне страшно, я думаю о Марко и Оскаре. Я чувствую себя в безопасности оттого, что они там, куда я могу уйти. В каком-то смысле мы как три мушкетера. Оскар, который всегда был умнее своих медсестер, Марко, который опередил всех, кто остался после него, и я со своими париками.

Это почти хамство – писать о Марко, не будучи с ним знакомой. Еще более грубым кажется не писать, вообще забыть о нем. Я всегда про него помню. В моем кошельке его фотография, я ношу желтый браслет, который подарил мне его отец. Марко – часть моей жизни, и в каком-то смысле он живет ею. И если однажды я разделю его судьбу, то мои сегодняшние мысли о нем станут еще более важными. Для него и Оскара – для тех, кто умер слишком молодым. Завтра в деревенской церкви я поставлю свечку за Марко и Оскара. И за своих маму, папу и сестру, которым пришлось через столько всего пройти за прошедшие месяцы.

Иногда я забываю, что я – все еще я. Может, мое тело и изменилось, в нем теперь рак, но я все еще Софи. А Софи страдает из-за разбитого сердца. На сегодня я уже четыре дня не разговаривала с Робом. Он уезжает со своей новой возлюбленной, с которой, возможно, очень счастлив.

Я вернулась в больницу на химиотерапию. Чтобы прочертить линию между жизнью и смертью. Это ставит Роба на второй план. Полагаю, это что-то значит.

Рядом со мной шесть зеленых кресел, я в седьмом. Когда я пришла, все они были заняты, сейчас свободно три. Поук всегда на месте, что автоматически дает ей власть над остальными сестрами. И у нее на столе есть стеклянная банка, полная печенюшек. Доктор Л., видя меня, обычно останавливается. Он приходит, только когда у дневных пациентов есть какие-то жалобы или сложные вопросы, и последние почти всегда исходят от меня.

– Ты влюблен? – я смотрю на Роба со страхом, готовясь к удару, который, бесспорно, последует.

– Софи…

Мне больно. Я хочу, чтобы болело меньше, чем после того, как мне поставили диагноз, потому что это всего лишь любовь, но не выходит.

Роб смотрит прямо перед собой. Он пытается коснуться меня, взять за руку, погладить по щеке. Я отталкиваю его. Ради бога, это же больно!" Я хочу прикоснуться к нему, ощутить на себе его руки и тело, но не могу. Я кричу, что он должен уйти, убраться из моей жизни и забрать с собой всю боль, которую мне причинил. Я говорю, что больше никогда не хочу его видеть, и прямо сейчас я действительно в это верю.

Проснувшись рано утром рядом с Аннабель, я завернулась в халат и уселась на подоконник. Я смотрю на улицу и чувствую себя ужасно хреново. Хреново, потому что спала, прижавшись к Аннабель, а не к Робу, который, скорее всего, провел ночь, прижавшись к кому-то другому. И еще хреново, потому что стремительно приближается мое новое сканирование, и мне страшно. Я все кругом ненавижу. Весь декабрь целиком, со всеми его традициями: Синтаклаас[15], Рождество, Новый год – я боюсь всего этого. Семейные ужины, многочисленные закуски, устрицы и шампанское. В этом году я ненавижу праздник, вообще все ненавижу. Ненавижу себя за то, что осталась с разбитым сердцем, как последняя дура. А может, я ненавижу себя, потому что знаю, что сама все это устроила. Ненавижу, что скучаю по объятиям Роба больше, чем по объятиям Аннабель, которая всегда рядом. Ненавижу колющие боли в теле, из-за которых мне кажется, что я умираю. Ненавижу свою дурацкую опухоль и всю ее кошмарную семейку. Ненавижу рак. Ненавижу свое тело.

Я нетерпеливо смотрю на часы. Завариваю еще одну чашку чая и наблюдаю за своей рукой, пальцы которой барабанят по столу следующие восемь минут. У меня есть план. Я беру телефон и звоню своим врачам. Одному в Амстердам, другому в Роттердам. Я уговариваю обоих перенести дату сканирования. Я немного преувеличиваю свои боли. Говорю, что чувствую себя хуже обычного. Как можно им объяснить, что боль и неопределенность гораздо тяжелее переносить без Роба? И как я объясню это своим родителям, сестре и всем остальным в моей перепуганной семье? Тетя Кристин поймет. Я звоню ей и через полчаса телефонного разговора все еще всхлипываю. Она тоже рыдает. Повесив трубку, я звоню маме, которой только что звонили из больницы, поскольку мой телефон был занят. Мне надо кое-что объяснить.

– Мам?

– Привет, дорогая, как ты себя чувствуешь? – ее голос кажется напряженным и обеспокоенным. И, как обычно, немного грустным.

– Не очень. Я перенесла дату сканирования. Не могу вынести неопределенность. Только не когда нет Роба.

– Понимаю, милая. Мне сейчас звонили из больницы и сказали, что сканирование назначено на вторник, 29-е. Я могу пойти с тобой?

– Не знаю. Я хочу, чтобы Юр пошел. Спрошу, сможет ли он.

– Хорошо, солнышко. Ты когда собираешься домой? Я заварю чай.

– Я скоро буду, – вешаю трубку.

Аннабель спускается ко мне. “Я с тобой. Мы все с тобой”, – говорит она.

Я часто забываю об этом. Все вокруг думают обо мне, хотят быть рядом. Иногда это тяжело осознать, но я вообще ни дня не была одна. Когда я приезжаю домой, мама читает газету за кухонным столом. Она ждет меня с заваренным чаем.

– Привет, дорогая, – говорит она, наполняя мою чашку.

– Привет, мам.

– Ты поговорила с Юром?

– Оставила ему сообщение.

Она смотрит на меня с нежностью.

– Тебе не нравится, что я перенесла сканирование?

– Конечно, нет, дорогая. Неопределенность бывает хуже рака. Знаю, тебе было тяжело расстаться с Робом. А плюс-минус несколько дней диагноз не изменят. В противном случае врачи не согласились бы перенести сканирование. Если это тебя успокоит, то оно того стоит.

– Спасибо за понимание, – я смотрю на нее, силясь догадаться, о чем она думает. – Ты боишься, что рак вернется?

– Мой рак?

– Да.

– Временами все еще боюсь. Ты была такой умницей, что помогла мне забыть о моих собственных страхах, многим женщинам так не повезло. Я стараюсь настроиться на позитивный лад.

– Это не всегда просто, – говорю я.

– Это чертовски трудно, – мама тепло смотрит на меня. В ее глазах слезы. Она так старается спрятать их от меня. Сейчас, глядя на нее, я понимаю, что она с самого начала скрывала их от всех нас. Как делала в прошлом году и я, до того как мы поменялись ролями. Сложно представить себе людей ближе, чем мы с ней, но мы все еще прячем друг от друга слезы. Мы кажемся сильнее, чем есть на самом деле. Может быть, дурача весь окружающий мир, мы дурачим и самих себя.

– Мама, давай пообещаем, что, когда все это закончится, будем вместе ходить на все следующие проверки.

– Я бы этого хотела, Софи.

– Я тоже.

Наконец мы обе плачем. Мы тянемся друг к другу через кухонный стол.

Возможно, новая прическа поможет. Другая личность, которая вообще ему не принадлежит. Возможно, новая Софи поможет мне забыть себя прежнюю, влюбленную в Роба. Или, может, он еще сильнее в меня влюбится, когда увидит – такую красивую и загадочную. Я иду в театральный магазин за смелой платиновой блондинкой, чьи волосы спускаются до талии. Немного экзотично, но очень сексуально: идеально для моего нового статуса одиночки. Я называю ее Бебе – в честь Бебе из Андалусии. Затем я покупаю кое-что из косметики, соответствующее новому образу, – черную подводку и фиолетовые тени.

До последнего сканирования еще шесть дней.

С подачи соседей меня позвали в редакцию амстердамского журнала NL20 – модного издания, которое пишет обо всем самом важном и интересном в городе. Соседи отправили им мою писанину, и редакторы NL20 пригласили меня на интервью. Молодой мужчина сидит напротив меня, кивая, из-за чего его дреды летают перед моим лицом.

– Мне нравится, как ты пишешь. Из-за париков у тебя сложился уникальный подход. Если ты сможешь превратить все свои приключения в журналистику, я думаю, это будет нечто. Мы дадим тебе испытательный срок на ближайшие два месяца и, если все пойдет хорошо, сможем обсудить возможность штатной работы.

Внешне Бебе совершенно спокойна, но внутри меня все скачет от радости. Никогда бы не подумала, что благодаря раку смогу получить работу.

Мимо проходит гей в разноцветном спортивном костюме Adidas.

– Боже, я о-о-обо-о-ожа-а-аю твои волосы, – восклицает он, сопровождая это театральными жестами. Всего через неделю носки волосы Бебе потеряли свою упругость, но это придало им легкий налет ретро, и они стали суперпрямыми. Мне это вроде как нравится, тем более если учитывать, что Бебе обошлась мне всего в тридцать евро.

Я улыбаюсь в ответ, не зная на самом деле, что и сказать. Я все еще немного ошарашена.

– Это Луис. Он составляет афишу и ведет пару других рубрик вроде “Примерочной”.

– “Примерочной”?

– Он ловит людей на улице и расспрашивает об их стиле.

– Не всех подряд, – встревает Луис. – Только стильных. На прошлой неделе у нас была афганка в парандже в цветочек.

– А, паранджа. Очень модно.

– Как ты, вероятно, видишь, атмосфера здесь очень расслабленная, – продолжают Дреды.

Я смотрю по сторонам. Дреды не преувеличивают. Сам он босой и в гавайской рубашке. В руке у Луиса ракетка для пинг-понга. Атмосфера здесь совершенно безбашенная, и мне это нравится. Прямая противоположность раковому корпусу.

– Моя первая колонка будет у вас на следующей неделе, – я так завелась, что сажусь писать сразу по приходе домой.

Женщина, сидящая напротив меня, лучшая в мире слушательница. Периодически она меня перебивает, но только когда мои слова становятся слишком невразумительными. По ее совету я купила две книги: “Целительное путешествие” и “Возвращение к здоровью”, обе написаны доктором Карлом Саймонтоном для раковых больных, которые не хотят умирать. Раньше у меня никогда не было психотерапевта. Сейчас я жить без него не могу. Мне никогда не приходило в голову найти кого-то, кто поможет мне поверить в то, что раковых клеток больше нет.

Это мама посоветовала мне сходить на прием. Хотя именно она послала подальше больничного психолога после первого же сеанса – мама слишком придирчива, – но тот опыт придал ей смелости поговорить с подругой, которая оказалась хорошим слушателем. С тех пор как мы плакали вместе за кухонным столом, мы с мамой близки как никогда. И я верю ей, когда она говорит, что общение с психотерапевтом поможет мне перестать так сильно бояться.

Женщина просит меня сначала представить свой страх с закрытыми глазами, а затем нарисовать его на листке бумаги. Зеленым и голубым карандашами я рисую облако, а над ним – еще одно, которое изо всех сил пытаюсь оттолкнуть, но оно не дается мне и сливается с первым.

Она просит меня снова закрыть глаза и описать рисунок:

– Что дальше?

– Я вешаю его в рамочке над кроватью.

– И?

– Я подхожу, снимаю рисунок со стены и снова ложусь в кровать, прижимая его к себе как плюшевую игрушку.

– Как ты думаешь, что это значит?

– Может, то, что я больше не хочу бояться?

– Послушай, в тебе больше одной Софи: есть счастливая Софи, сильная Софи, но еще есть напуганная и незащищенная. Тебе нужно принять это, прежде чем двигаться дальше.

Ключевыми словами, с которыми я ухожу с сеанса, становятся “сортировка” и “очистка”.

Я хочу порвать Роба на мелкие кусочки.

Я изучаю свои телефонные контакты в поисках старых увлечений и потенциальных кавалеров. Все что угодно, лишь бы не сидеть одной на диване.

В эти дни я с трудом могу побороть в себе неуверенность. Мой психотерапевт помог мне. Но это все, что у меня есть: сегодня без завтра. Никакой уверенности в будущем. Никаких фантазий. И никакой поддержки от возлюбленного. Бывшего. Экса.

Занимается ли он с ней сексом прямо сейчас? Мудак. Надеюсь, он падает с кровати и что-нибудь там себе ломает.

По пути в магазин я прохожу мимо кафе Finch, где мы оба любили бывать. И за стеклом вижу его с очень длинноногой девушкой. Они смеются. Я наблюдаю за ними минуту, вздыхаю, потом прячусь под Бебе и ухожу.

Я сижу в том же кресле, в котором услышала плохие новости. Позади меня Юр. Я попросила его сегодня прийти, потому что он единственный, кто может, глядя прямо в глаза, убедить меня, что все возможно. Даже когда врачи говорят, что нет.

Через стол от меня сидит доктор Л. Он улыбается: “Что у вас на голове на сей раз? Вам очень идут эти длинные волосы”.

Мое сердце подпрыгивает, тогда как страх под ложечкой постепенно съеживается. Такое дружелюбие – хороший знак. Я киваю и нервно тереблю волосы Бебе. Я сделала макияж и надела блузку, которую мне подарили Отто и Бебе, – приложила все усилия, чтобы моя надежда переросла в уверенность. – Что ж, Софи, у меня для вас хорошие новости.

Я вижу гордость и счастье в глазах моего врача. Рука от радости дергается в автоматическом спазме, и я смотрю на руку Юра. Она делает то же самое. Я подумала, что могла бы подпрыгнуть и обнять доктора Л. – именно это происходило в сцене, которую я сотню раз прокручивала в голове. Но я просто перегибаюсь через стол и целую его в щеку, пока по моей щеке катится слеза.

– Сканирование выглядит хорошо. Вообще-то, даже замечательно. Мы ничего не нашли. Таких, как вы сейчас, мы называем “рентгеновски чистыми”.

– Насколько я чиста?

– Ну, мы не можем быть полностью уверенными. Хотя нет никаких видимых отклонений, мы никогда не сможем гарантировать, что вы чисты на все сто процентов. Время покажет.

Выйдя из кабинета, Юр прерывает мои вопросы поцелуем и обнимает меня, долго и успокаивающе. “Будто гора с плеч, – говорит он, и мы выходим из больницы. – Ты чиста! Забудь все это дерьмо про “время покажет”.

Я так рада, что Юр здесь. Эх, знал бы он.

Внезапно я начинаю чувствовать любовь не только к этому замечательному парню, но и к Аннабель, Яну и даже Робу. К моим соседям. К моей семье. Чиста, чиста, чиста. Тройной оргазм! И безо всякой помощи со стороны доктора К., Роба или кого бы то ни было. Боже мой, какая же радость быть исцеленной. Просто не могу в это поверить. Я боюсь, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Когда дело касается жизни, я становлюсь немного недоверчивой. Но радость никуда не девается. Я тут же звоню домой, выслушиваю мамины рыдания в самый распоследний раз и отправляюсь с Юром в кафе, чтобы отпраздновать.

Тремя бокалами вина и несколькими тапас позже я иду по улице в ресторан на Принсенграхте, чтобы встретиться там с Аннабель и продолжить отмечать. Вино и хорошие новости ударяют мне в голову. Аннабель ждет меня снаружи, и я падаю в ее объятия. Не могу в это поверить. Я что, правда чиста? Вылечилась? Вот это вот – оно самое? Я смотрю на окружающих меня людей с их работой, ежедневниками и планами. Неужели я снова одна из них?

В полночь я иду в новый клуб Sugar Factory.

Я выбираюсь на танцы – на сей раз чтобы запомнить, а не чтобы забыть. Хотя мое сердце колотится так же, как в кабинете доктора Л., мне все же удалось приклеить огромные накладные ресницы и провести тонкую линию вокруг глаз. На мне ботинки на высоченном каблуке, светлые локоны Бебе и сексуальное платьице, едва прикрывающее попу. На Аннабель – джинсы и приталенный пиджак, а ее темные волосы завязаны в конский хвост, вот только они ее собственные. Юр одет в зеленую футболку, черные кроссовки Nike и мешковатые джинсы. Он выглядит еще привлекательнее, чем вчера. И, как и вчера, мы пьем красное вино. Как и завтра, и послезавтра.

Но он не смотрит. Во всяком случае, в сторону моих бедер. Он говорит, слушает, отвечает на вопросы, шутит, рассказывает о своей бывшей девушке, подружках, о той, с кем он сейчас. И все это время он страшно привлекателен.

А что же я? Глядя на него, я думаю о своих и его бедрах. Своих и его губах. Мои ноги сплетены с его ногами, мы делим завтрак субботним утром. Я мечтаю о том, что мы проведем мой постхимический год на белоснежных пляжах и в незнакомых городах, но по большей части под одеялом.

В женском туалете я наношу на губы еще больше блеска. Я поправляю свои светлые волосы и расстегиваю очередную пуговицу.

Но он не смотрит. Он наверстывает собственную личную жизнь и не замечает, что я тоже стою в очереди к нему.

– Юр?

– Да.

– Я уже говорила тебе, как сильно ты мне нравишься? – Он проводил меня до дома, и теперь мы стоим снаружи. Идеальное место для голливудского поцелуя.

Юр выглядит немного сконфуженным:

– Да?

– Ну, я немного влюблена в тебя со дня нашей встречи. Я имею в виду, не постоянно и не каждый день, поскольку не вижу тебя так часто, как мне бы хотелось, но ничего не могу с собой поделать – ты действительно мне очень нравишься.

– Ох, ух, ничего себе. Ты действительно очень откровенна, – не тот ответ, которого я ждала.

– И? – для усиления эффекта я взмахиваю ресницами размера XXL.

– Софи, ты же знаешь, что у меня есть девушка.

– Но мы все время куда-то ходим без нее. С тех пор как мы познакомились, мы всюду ходили только вдвоем.

– И что?

– И что?

– Софи, я думаю, ты потрясающая, и между нами что-то есть, но, мне кажется, будет лучше, если мы останемся друзьями.

– Ох. Что ж, я все же рада, что призналась. Это долгое время не давало мне покоя.

– Иди-ка сюда, – Юр хватает меня и крепко обнимает.

Отлично. Как раз то, чего я хотела. Еще один друг.

Время вечеринок. Восторг от хороших новостей все еще бушует во мне. Я не могу спать. Я валяюсь в кровати с широко открытыми глазами. В любом случае пора готовиться. Пойти в Club NL и отпраздновать.

Тетя Кристин, которая больше напоминает сестру, нежели тетку, присоединяется к нам, оставив дома мужа и детей. Даже Роб здесь, и он встречает меня долгим поцелуем. Увидев его снова, я внезапно понимаю, что хочу сохранить с ним дружеские отношения, несмотря ни на что, так что я делаю все возможное, чтобы не думать о Длинноножке. А это гораздо легче делать, пока она в отпуске.

Мы с Робом проводим вместе ночь напролет. Мы говорим и говорим. О том, как заботимся друг о друге. Как сильно он сожалеет. Как вечно будем друзьями. И т. д.

Итак, мы друзья. Ну и повезло же мне.

Теперь, когда у меня снова есть будущее, все налаживается. Хотя облегчение колоссально, я пока приспосабливаюсь к прилагательному “бывший” в словосочетании “бывший раковый больной”. Я когда-то писала, что мир больше не у моих ног. Это было, когда я лежала в постели, смотрела на кончики пальцев и видела у них не мир, а пациентов С6. Сегодня все по-другому. Сегодня я могу сказать, что мир стал ко мне ближе как никогда.

Я открываю NL20 и ищу свою колонку. Это моя первая статья, и потому она длиннее обычного: потребовалось девять фотографий только для того, чтобы представить меня читателям. Парни рядом со мной, и они возбуждены так же, как и я. Мы с Робом впервые сидим на одной террасе. После двух недель молчания так здорово чувствовать, что он рядом и держит меня за руку. Все, что нам нужно, – это забыть о существовании Длинноножки.

“Парики Софи” – написано вверху страницы. Под заголовком – четыре снимка: один, где я с поднятыми средними пальцами (фотография Мартейна), и по одному, где я Платина, Ума и Сью.

Колонка посвящена вечеру в компании Галстука, который, как я надеюсь, навечно останется под этим прозвищем. Интересно, прочитает ли он это.

– Эй, смотри, я тоже дебютировал как фотограф! – Роб указывает на снимок Умы, который сделал три месяца назад. Я читаю статью вслух, и с каждым словом Роб улыбается все шире. Наши руки сплетаются, и мы не хотим отпускать друг друга.

– Роб, когда ты намерен закончить этот бред с Длинноножкой? Ты в курсе, я же могу ее похитить. Или, что еще лучше, натравить на нее дикого бабуина. У меня есть связи, знаешь ли.

– Ты берешь ее за ноги, а я за голову, – говорит Ян, встревая в разговор. Роб смеется. Электрическое напряжение никуда не девается. Мы, возможно, и порвали друг с другом, а вот искра между нами пробегает по-прежнему. По какой-то причине сегодня это не ранит меня так сильно, как обычно. Глядя на свою первую статью, лежащую передо мной на столе, я чувствую себя прекрасно. Ну что за неделя: от ракового пациента к центральной публикации в журнале.

Сегодня ностальгический день – Синтаклаас. Это голландская традиция, благодаря которой малыши становятся счастливее, чего не скажешь об их родителях. Фактически это значит, что у нас два Рождества. Святой Николай приходит пятого декабря. Как и Санта-Клаус, это старик с мешком игрушек, вот только в Амстердам он прибывает на лодке, а не по воздуху на санях. Требуется основательно запастись праздничным настроением, чтобы приветствовать и Синтаклааса, и Санту, так что большинство родителей уверены, что лишь один из них попадет в дом через каминную трубу.

Поскольку мы живем на канале, мимо вечно проплывают лодки. Маленькие частные катера, арендованные моторки, большие туристические теплоходы и катамараны. Вдоль берегов пришвартовано множество плавучих домов, большинство из которых на вечном приколе. К счастью, лодка Синтаклааса появляется в самом начале зимы, когда на каналах еще нет льда. Если повезет, температура упадет достаточно, чтобы каналы замерзли. Только один из них – Кайзерграхт – превращают в каток, поскольку другие открыты для навигации, но, когда замерзают все каналы, кажется, что вот оно, волшебство. Когда мы были детьми, зимы были холоднее, и даже наш Херенграхт замерзал так, что лодкам было не пройти.

Этим утром школьники собрались на другой стороне канала, чтобы поприветствовать любимого гостя. Это такое милое зрелище. А еще ведь есть и рождественские песнопения. Мы с Сис стоим у окна, глядя на канал и наблюдая, как мимо проходит наше детство. Это один из тех моментов, когда нет ничего плохого в ностальгических слезах, но наши глаза остаются сухими, что удивительно, особенно если учесть, что через несколько часов сестра сядет в самолет, летящий на край света. Это оборотная сторона того, что опухоли исчезли.

Мне грустно, но ничего не поделаешь. Сис пообещала, что будет часто приезжать. К счастью, ее парень работает в авиакомпании, что облегчает необходимость перелетов туда-сюда. Лучше уж пусть она приезжает в Амстердам, чем я в Гонконг. После всего, что в этом году со мной было, мой туристический зуд унялся. Я просто хочу быть дома.

Я не единственная, кто прочитал последний выпуск NL20. В ток-шоу De Wereld Draait Door[16] его тоже прочитали. Теперь они зовут меня на шоу обсудить мою колонку. К счастью, Длинноножка все еще в отъезде, и Роб полностью в моем распоряжении. Я рада, что он со мной, – идти на телевидение страшновато, особенно когда носишь парик.

В гримерке мои парики ходят по рукам. Я принесла подходящие каждому из них наряды. Ярко-рыжий, затем блондинка, затем брюнетка – короткие, длинные, прямые и платиновые волосы. Кто же это будет? Гримерша спрашивает, какой из них больше я. Больше я? Хороший вопрос. Они все – я.

Ума, Дейзи, Блонди, Сью или Платина? Бебе или Пэм? Лидия? Может, даже Стелла? Кто появится перед камерами, журналистами и улыбающимися людьми рядом с ведущими в отглаженных рубашках и с чисто выбритыми лицами? Они все уверены, что мной быть здорово. Здорово быть раковой больной.

Я даже не помню, что было, когда вошла в студию. Не помню вопросов, которые мне задавали, или своих ответов. Вдруг вспыхивают яркие огни, появляется потрясный ведущий, я беспрерывно говорю, а потом все заканчивается. Когда я оборачиваюсь, Роб вовсю улыбается и все меня поздравляют. Один редактор даже вручает мне визитку и говорит, что хочет превратить мою историю в книгу.

Это все невзаправду. Мои парики стали сенсацией в СМИ. Все, что я должна делать, – это рассказывать людям, что можно жить с раком, что можно смеяться и радоваться. Что я все еще хожу по магазинам, одеваюсь и встречаюсь с друзьями. Все эти вещи по-прежнему доставляют ту же радость, что и до того, как мне поставили диагноз, а может, еще и большую. Жизнь с раком не должна быть только истощением, болью и бесконечной рвотой. Парики – это весело, и не только для меня, но и для любого, у кого есть рак.

После победы в “Тур-де-Франс” Лэнс сел на диванчик у Опры, чтобы рассказать, как рак изменил его жизнь к лучшему. Почему я не могу сделать то же самое? Я выйду на сцену, нацепив лучшую американскую улыбку в моем ассортименте, с охапкой пионов для Опры в одной руке и сумкой с париками в другой. А потом она будет кричать, перекрывая орущую толпу: “Только взгляни на себя! Ты веришь, что у тебя был рак? Люди, вы можете в это поверить?!?”

Что же мне написать на своих визитках? “СОФИ ВАН ДЕР СТАЛ, ВЫЖИВШАЯ”. Или, может, пора появиться моему собственному девизу: “СОФИ ВАН ДЕР СТАИ, ДЕВУШКА С ПАРИКАМИ”.

Когда я возвращаюсь домой с телестудии, в моей электронной почте полно писем. Девяносто процентов имен мне не знакомы, но по заголовкам я понимаю, что все эти люди видели шоу. Такая поддержка греет меня изнутри. Моя голова не касается подушки до половины четвертого утра. Один из и-мейлов – особенный.

– Ты здесь? Видишь меня? – спрашиваю я.

– Я вижу тебя. Готова к экскурсии?

– Блин, да.

Я разговариваю по скайпу с Сис, и она собирается показать мне свою квартиру в Гонконге. Вид невероятный. Все выглядит очень современно. Я-то была уверена, что Европа – центр вселенной. Кажется, это уже не так.

– Как думаешь, тебе хватит сил, чтобы навестить нас в ближайшем будущем?

– Ну, у меня еще есть две недели поддерживающей химии. Может, после нее, но меня слегка пугает, что надо лететь так далеко от доктора Л. Я бы предпочла, чтобы он был поблизости, понимаешь?

– Понимаю. Гонконг не для слабонервных – кажется, здесь миллион людей на один квадратный метр, и ни один не смотрит, куда идет. Я по тебе скучаю.

– Ты сама виновата, что уехала! – шучу я. – Я по тебе пока не скучаю, но прошло-то всего два дня. Думаю, дальше будет хуже.

Путешествия в моем расписании всегда стояли на первом месте, но сейчас я хочу только одного: сидеть на кухне, и чтобы запах супа витал по всему дому. С Сис, сидящей рядом со мной, мамой у плиты и папой, читающим газету.

Я откидываюсь на одном из по-королевски неудобных кресел во время дневной процедуры в больнице. Несколькими часами ранее сестры приветствовали меня криками “Звезда!” и “Печатается в NL20!”. Сидя в телестудии, я забыла о врачах и капельницах. Я забыла о страхе, что рак вернется. Но теперь у меня адски болит голова, и я могу слышать, как вокруг кружат вертолеты. Всякий раз, когда мое тело страдает, из-за угла появляется страх. Бабушка ничего не слышит, что видно по ее глазам. Хотя она умная и подтверждает мои слова о шуме пропеллеров. Сестры же смотрят на меня насмешливо, когда я спрашиваю их о странных звуках. В больницах бывают вертолетные площадки для доставки пациентов, но здесь такой нет.

– Вертолет? – переспрашивает сестра.

Желтая дрянь проделала путь в моем теле, пустой пакет без толку раскачивается взад-вперед на стойке капельницы.

– Да, звучит похоже на вертолет, – отвечаю я. Я закрываю глаза и откидываюсь назад. Иголка капельницы воткнута в мою фальшивую грудь. Внезапно перед глазами все темнеет, и я почти падаю в обморок. Еще в прошлый вторник я сверкала в свете прожекторов. Сидя там, среди знаменитостей. Теперь же мое тело будто вспомнило, что происходит. Вертолет в моей голове готовится к взлету, а я снова возвращаюсь к мыслям о тех, кто не справился с этим.

Ян считает, что его хаотичное расписание и мои больничные визиты дают нам лазейку для побега из Амстердама. Он ненавидит декабрь, поэтому продолжает изобретать причины, вынуждающие нас в этом месяце куда-нибудь съездить. Поскольку мы с Яном часто думаем одинаково, мы уезжаем на несколько дней в Барселону. В основном мы с ним на одной волне, а даже если и нет, это не имеет значения. Мы можем рассказать друг другу все.

– Ян, отставь свою гордость в сторону. Никому не хочется читать о вонючей лохматой псине, – Ян пишет книгу о своей собаке, полагая, что весь мир влюбится в нее с той же силой, что и сам Ян.

– Эй, хамка, как насчет того, чтобы держать свое мнение при себе?

Поправка: это мне Ян может рассказать все.

Мы у гейта, готовимся к “предполетному досмотру”. Предполетный досмотр? Это что вообще значит? Стоять близко друг к другу в переполненной комнате, вместо того чтобы сидеть в зале ожидания? Психологически готовить себя к знакомству с испанской культурой? Что делает человек перед посадкой в самолет?

Такой досмотр – нестандартная операция. Он проводится только в исключительных обстоятельствах. Мы распаковываем вещи вместе с другими пассажирами. Я начинаю гадать, зачем я это делаю.

Где все веселье? Упаковка вещей, переупаковка, регистрация на рейс, очередь, посадка – но лишь после предполетного досмотра с таможней, распаковкой… А я даже понятия не имею, чем буду завтракать. Или где. Было время, когда мне нравилась эта игра. Теперь она мне нравится уже не так сильно. Путешествие, в которое я отправилась в прошлом году, отбило у меня аппетит к подобного рода вещам.

– Ян, кому больше идет фиолетовый, Бебе или Уме?

– Зависит от обстоятельств. Ты хочешь быть тореадором или владелицей футбольной команды?

Мы с Яном быстро включились в испанский ритм и в районе десяти вечера собираемся выпить бокал вина и перекусить. Я снимаю каштановые локоны Умы и меняю их на длинные светлые волосы Бебе.

– Русская блондинка и ярко-фиолетовый. Ну не знаю. Как по мне, так это здорово отдает главой футбольного клуба, – говорит Ян, поддразнивая меня.

– Шикарно, – бормочу я, приглаживая волосы. Некоторые комбинации попросту неудачны, как бы сильно я ни старалась. Например, синтетическая стрижка Платины и леопардовый принт. Или блондинистые локоны Бебе с розовым миниплатьем в тонкую полоску. Я буду посылать ложные сигналы. Периодически мне нравится выпячивать блудливую сторону своей натуры, но я постоянно ее смягчаю. По большей части я сосредоточиваюсь на достоинствах каждого персонажа. Пэм дает массу возможностей использовать мой гардероб, но теперь, когда персонажей уже девять, эти возможности бесконечны. Именно поэтому зеленый топ для Умы и Сью на первом месте в моем списке покупок – я хочу придать их рыжим волосам чуть больше шарма. Также в списке розовая рубашка в цветочек, в которой Дейзи станет еще более милой, и сексуальная черная блузка, способная осчастливить Бебе.

Выходя в город, я вечно ищу секса и непристойностей – по понятным причинам. Благодаря блестящей гриве сверкающих волос я уже на полпути к ним. Вот почему Бебе, Уму и Пэм видели в большинстве ресторанов, клубов и на вечеринках. Сегодня не исключение: красное вино на Рамбле[17]. А поскольку Бебе и Ума – единственные дамы, отправившиеся со мной в Барселону, мой выбор ограничен блондинкой и рыжей, фиолетовым или розовым.

– Это же слишком? – спрашиваю я.

– Слишком для Барселоны? Вот уж не думаю.

– Тогда я готова.

Сегодня вечером меня зовут Робеллина Слетта Монголиа. Ян любит переименовывать меня в зависимости от того, что на мне надето. Сказка про русскую Золушку. Высшее общество, блеск, гламур – я все это обожаю.

В кафе Ян рассказывает мне о том, как он рос.

О своей первой серьезной влюбленности, походе в Studio 54 в Нью-Йорке, встрече с Энди Уорхолом, дне, когда он стал миллионером (это продлилось совсем недолго – до следующей бизнес-операции), первых днях работы на телевидении.

– Знаешь, пупсик, если ты продолжишь кокетничать по телеку так, как ты делала это на прошлой неделе…

– Тогда что?

– Ничего, ничего, я молчу. Поживем – увидим.

Я иду в дальний угол церкви и выбираю три самые здоровенные свечи, какие только удалось найти. Затем я нахожу свободное место для них. Это кажется более уважительным, чем вклиниваться между чужими молитвами. Пара святых охраняет мои свечи. Я не знаю, кто это, но они выглядят очень набожными и ответственными. Я оглядываю церковь. Огромные люстры, свисающие с потолка, делают помещение еще больше.

Я на церковной скамье в первом ряду, совершенно одна, за мной – множество пустых скамеек. Ян снаружи, подставляет лицо солнцу. Я устала, действительно устала. Чувствую, как кружится голова. Сейчас для меня всего слишком много, но я могу расслабиться в мире и спокойствии этой прохладной темной церкви. Посидеть в безопасности за этими дружественными стенами, вдалеке от тех мест, где все движется слишком стремительно. Я встаю и зажигаю свечи. Первая за маму, чья болезнь была как бы погребена под моей, и, хотя с ней все хорошо, она все еще сражается со страхом того, что рак может вернуться. Как и я. Вторая за Шанталь, а третья за Юра. Я ухожу от них, иначе могу остаться здесь навсегда, так много вокруг меня ангелов.

Мимо шелестят две морщинистые испанские дамы. Их шаги замедляются у алтаря, куда они идут ставить свои свечи, и наши глаза встречаются. Одна из них озаряет меня улыбкой, в которой не больше трех зубов, а вторая занята тем, что опускает монетки в узкую щель на крышке большой банки, стоящей у алтаря. Прежде чем они исчезают в тяжелых дверях, через которые вошли в церковь, они получают свое, а я свое. Церкви дарят мне мгновения тишины. А тишина – это то, в чем в эти дни я нуждаюсь как никогда.

Я снова сажусь в первый ряд. Откидываюсь и смотрю прямо в глаза ныне знакомого друга. Пара глаз смотрит на меня сверху вниз, всегда и везде. Внезапно я обнаруживаю, что это очень успокаивает. Всегда и везде. Верный друг. Когда я внутри этих стен, для него и для меня наступает мир. Я решаю зажечь четвертую свечу. Для него. Это самое малое, что я могу сделать.

В этой церкви есть нечто особенное. Я прихожу сюда каждый день. Сотни свечей в каждом углу этого гулкого пространства. Высокий потолочный свод, голый каменный пол, пустые скамьи. Это не самая величественная, но очень красивая церковь.

Сегодня мимо меня проскрипела еще одна пара стариков. На сей раз это супруги, поддерживающие друг друга под локти. Они тоже смотрят на меня и приветствуют кивками. Возможно, в церкви мои длинные светлые волосы больше ассоциируются с ангелом, нежели с блудницей, как на Рамбле. Я киваю в ответ и слежу за их передвижением по церкви, пока снова не настает тишина. Я встаю и иду к выходу. Прочь от горящих свечей. Прочь от щедрости моего друга. Прочь с первого ряда. Последний раз я оглядываюсь на место, полное чаяний и молитв, и исчезаю в свете солнца, льющегося через огромную массивную дверь.

Когда я захожу в церковь проверить свечи, они уже догорели.

Я возвращаюсь в Амстердам и встречаюсь с Шанталь в ее любимом баре. Здесь пока еще тихо, и мы сидим за одним из свободных столов, уставленных бокалами, пепельницами и горящими свечками.

Шанталь прикуривает вторую сигарету. Она весело смеется и делает очередной глоток белого вина. Напротив меня сидит победительница. Оптимистка. Исключение из правил. Женщина, которая посмотрела в глаза своему самому большому страху и осмелилась противостоять ему. Она до сих пор сияет. С ней я смеюсь, вздыхаю, внимательно слушаю и глотаю слезы. Из-за нее у меня мурашки по телу, потому что я не могу не думать о том, что кресло напротив меня скоро может опустеть.

Неизлечимо больная. Наслаждается жизнью. Травит байки. Заигрывает. Скупает обувь. Это было первым, что сделала Шанталь, услышав свой диагноз: купила пару туфель, не думая о том, как долго сможет в них проходить. Дрожь пробегает по моей спине. Я хочу обнять ее. Не из жалости или симпатии, а чтоб хотя бы на мгновение ощутить ее силу.

Внезапно я чувствую обиду. Обиду на ее рак и на свой. На тех козлов, которые сами не могут справиться с раком, но “хотят быть друзьями”. На тех мудаков, которые предпочитают нашим телам молодые, без опухолей и париков. На тех, кто лучше будет держаться за руки с тем, у кого нет желтого резинового браслета.

– Не хотелось бы расстраивать тебя, но он не помогает, – говорит Шанталь, подмигивая мне и показывая свой браслет.

Она говорит, что больше всего боится прошедшего времени. Боится, что ее друзья будут говорить о ней в прошедшем времени. Что они состарятся и поседеют без нее. Я знаю, что она имеет в виду. Пусть мир вокруг для меня снова стал цветным, я все еще не осмеливаюсь поверить в то, что время работает на меня. Только прожив без рака год, я смогу сказать, что победила болезнь.

Может, я тоже неизлечимо больна? Подруга Шанталь, присоединяясь к нам, спрашивает меня об этом. Бар уже забит битком.

Я мотаю головой, испытывая легкое чувство вины.

Шанталь, мой новый герой, шутит, что в ближайшее время никуда не собирается, что она, в конце концов, только что переехала в новую квартиру.

– Но до сорока я не дотяну, – говорит она. Хотя у нас одинаковое чувство юмора, моя улыбка получается немного натянутой.

Она говорит, что воскресенье для нее – худший день недели, потому что по воскресеньям полагается быть с любимыми и близкими, а она одинока. Я думаю о том, как развеселить ее. Может, мы сможем по воскресеньям ныть вместе. Или радостно покупать туфли, не задумываясь о том, как часто будем их надевать. Врачи дали ей два года. Она, как и я, считает, что сможет прожить дольше.

Мы во многом сдались, но у нас по-прежнему много чего есть. У нас есть каждая секунда, минута и час – для себя. Каждый день недели. Мы живем для себя и для тех, кого любим больше всего.

Я залезаю в ванну без свечей и без парня.

Я листаю Elle, и мои глаза останавливаются на гороскопе, который я обычно вырезаю для Аннабель, но сейчас вопреки здравому смыслу решаю прочитать. Тайны звезд и солнечной системы, заключенные в семьсот слов о каждом знаке Зодиака, рассказывающие о характере и карьерных глупостях, делающие нереалистичные предсказания на тему личной жизни.

В профессиональной жизни в сентябре мне не повезет. Ужасно, ведь я как раз решила начать в этом году писательскую карьеру. NL20 предложил мне постоянную работу, и я раздумываю о словах редактора с телевидения. Почему бы не пойти по стопам Оскара и Лэнса и не рассказать свою собственную историю? Почему бы не помечтать сейчас, когда мне снова дали время?

Что касается любви, то дорога предстоит ухабистая. Здорово. Я еще даже не оправилась от последней “поездки”. По-видимому, в этом году я встречу двух принцев. Первый бросит меня еще до лета, оставив ради другой принцессы. Так что все ставки на второго, который возникнет на моем пороге осенью. Согласно моему гороскопу, это мой спаситель. Могу ли я доверять звездам? Может, я наконец оставлю в покое Юра?

Я в образе Платины сижу на террасе кафе Finch и пишу, когда за соседний столик усаживается блондин. Я осторожно изучаю его: он, без сомнения, очень мил. С пышной шевелюрой, кстати. Его зовут Аллард, и он, как выясняется, подходящего возраста: ему тридцать пять. – Юная дама, эти светлые волосы все ваши? – спрашивает он.

Я улыбаюсь:

– Нет, эти светлые волосы снимаются.

– Ох. Есть ли тому какая-то мерзкая причина, которую вы не хотите обсуждать?

– Да, – отвечаю я.

– Ох. Именно поэтому вы пьете мятный чай, а не вино?

– Да.

– Вы не будете возражать, если я подсяду к вам и задам все эти вопросы?

– Нет. Было бы здорово.

– Хорошо. Хотите еще мятного чаю?

Во время моей последней химии Шанталь сидит рядом со мной. Это как в “Сексе в большом городе” – в серии, когда они едят мороженое, пока Саманта на процедуре. Только мы едим не мороженое, а печенье.

Она вошла через десять минут после начала сеанса, и сейчас, полтора часа спустя, она все еще здесь. Думаю, мы действительно нашли друг друга, и неважно, чем мы делимся – бутылкой вина или пакетом с химией. Мы видим во всем этом нечто забавное. Шанталь предпочитает делать свои больничные дела в одиночку, без лишних эмоций. Ее семья живет во Франции, так что давления со стороны она почти не испытывает. Она говорит мне, что на следующей неделе ей должны сделать сканирование. Я спрашиваю, идет ли с ней кто-нибудь.

– Ты? – спрашивает она радостно.

– Конечно.

Да, у нас рак, и это отстой, но жизнь продолжается. Даже для Шанталь, которой полгода назад сказали, что ее болезнь развивается, а не проходит. Я спрашиваю ее, думала ли она уже о похоронах.

– Кремация.

Гнить под землей ее не привлекает.

– А что насчет тебя?

– Обычные похороны. Я думаю о тех, кого оставляю. Могу понять, как можно хотеть быть сожженной и развеянной по ветру, но моей семье нужно знать, где я. Правда, кладбище Zorgvlied мало похоже на дом, не так ли? Ты, кстати, уже выбрала?

– Что, урну? Нет, пока нет. Почему бы тебе об этом не позаботиться? Я тогда подберу что-нибудь для тебя, если понадобится.

Мы смеемся над тем, что я буду руководить ее похоронами, а она – моими. Мы ждем одного и того же, только вот она хочет диджея Тиесто, а я – The Rolling Stones.

– Должна выйти отличная вечеринка, – говорит она.

Гробы мы с Шанталь обсуждаем с той же легкостью, что и ее новые туфли и идеи пополнения гардероба, найденные в Elle. Что касается мужчин, то тут мы можем поделиться друг с другом всем. Мы обе знаем, каково это – после трех дней в кровати или под капельницей отчаянно хотеть пойти домой с парнем – никаких отношений, никаких обязательств.

“Раковые сучки” – так называет нас Шанталь. Раковая сучка, которая все еще проводит ночи в клубах, а утром просыпается с убийственным похмельем. “Сейчас похмелья становятся все тяжелее”, – говорит она.

Большую часть этого я оставила позади. Регулярные похмелья не вписываются в мой стиль жизни. Последнее время я хожу на медитации и терапию, пробую все, что могло бы помочь мне сдержать болезнь. Я не хочу делать вид, что опасности больше не существует. Но, если выбирать из нас двоих, вы бы скорее поставили на меня, чем на нее. Вот почему Шанталь так жаждет впихнуть в свою жизнь как можно больше вечеринок.

– Покойся с миром, – говорит она, отправляясь в магазин за продуктами.

– Удачных похорон, – отвечаю я.

Когда я думаю о смерти, которая кажется мне просто тьмой или, может, энергетическим полем, Шанталь успокаивает меня так же, как Марко и Оскар. Шансы на то, что я умру раньше нее, почти равны нулю, какой бы энергичной и здоровой она ни казалась. Это очень эгоистично, но так здорово знать, что в этой беспроглядной тьме у меня будет еще один друг.

Черт. Ей, должно быть, одиноко.

Наступил новый год. Думаю, это слишком преувеличено, но вокруг меня полно людей, говорящих, каким ОТСТОЙНЫМ был 2005-й и каким ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫМ будет 2006-й. Все это сопровождается многозначительными взглядами и объятиями.

Не скажу этого вслух, но я думаю, что сегодняшний день тоже ОТСТОЙ. Город опустел. Ненавижу Новый год и всегда ненавидела. А еще у меня закончился йогурт.

Что изменилось с прошлого года? Очевидно, мой прогноз, который лучше, чем просто ЗДОРОВО. Моя сестра живет в Гонконге с ее женихом: ОТСТОЙ. В моей жизни есть Шанталь: ЗДОРОВО. Ее прогноз: ОТСТОЙ. NL20: ЗДОРОВО. Личная жизнь? ДВАЖДЫ ОТСТОЙ.

Доктор Н. развешивает снимки с результатами моего последнего сканирования и вглядывается в них с улыбкой на лице. Мне кажется, что еще я вижу на его лице гордость. Мои легкие по-прежнему чисты. Он терпеливо слушает их с помощью стетоскопа. Этот человек точно помешан на своей работе. Я вздыхаю и кашляю, и он говорит, что все звуки чистые.

“Но это же фантастика!” – восклицает он в типичной манере профессора Лакмуса. И на этот раз он не боится поделиться со мной более оптимистичным прогнозом, что не в стиле доктора Л. Он говорит мне, что, по его мнению, моя опухоль и вся ее семейка окончательно испарились. Вы никогда не сможете быть полностью уверены, напоминает он мне. Но мне и этого вполне достаточно.

Теперь я должна отучить свое тело от лекарств. Давать ему не десять, а пять миллиграммов преднизона. Я записываюсь к местному физиотерапевту, чтобы вновь нарастить мышцы и вернуть былую выносливость. Три занятия в тренажерном зале и только две химии. Еще одно сканирование – и я свободна до лета. Лето! Это значит полгода без доктора Н. и чуть меньше – без доктора Л. и медсестер. Удивительно, но привыкнуть можно к чему угодно. Даже к химии.

Собираясь к доктору К., я в жутком волнении чуть не забыла захватить с собой результаты последнего сканирования.

Мое сердце колотится в груди. Оно перекачивает горячую кровь из груди в живот. Мощная, здоровая кровь распространяется по всему телу, оставляя розовый след на моих щеках. Покалывание в кончиках пальцев. Легкая дрожь в ногах. Никакого поверхностного дыхания, лишь слышимые вдохи, глотки чистого воздуха.

Доктор К. долго смотрит на меня. На сей раз он не протягивает руку для рукопожатия, а тянет меня к себе. Он целует меня в обе щеки. Мне это снится или здесь имеет место старомодный флирт? Я быстро пробегаю по списку комплиментов, которые он отвесил мне за последние пятнадцать минут.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как я была с ним наедине. Правда, причин поддерживать с ним связь по электронке хватало, и я ими воспользовалась по полной. За последние месяцы содержание этих писем несколько сместилось от чисто медицинских вопросов к чуть более личным. Вплоть до прошлого месяца мы не продвинулись дальше обсуждения пневмоний и эндоскопов, теперь же он говорит о внимании прессы и моей начинающейся писательской карьере. И если раньше я начинала с “Доктор К.” и заканчивала “с уважением, Софи”, то теперь это “Дорогой К.” и “с любовью, Софи”.

Звонит телефон. Неожиданно громкий смех, заставляющий меня улыбнуться. Повесив трубку, доктор вновь плавно переходит к содержимому легких и фиброзу. И вот снова он – этот взгляд. Глаза смотрят на меня чуть дольше обычного, из-за чего мои нервы вибрируют. Может, он представляет, как страстно целует меня на своей медицинской кушетке? Или подобное желание есть только у меня?

Я выхожу из его кабинета с улыбкой на лице. Телефон пиликает. Роб думает, что я “фантастическая девчонка”, очень сильно меня любит и надеется любить меня еще долго-предолго. Он на это надеется, лежа на ней? Какой кошмар.

Телефон пиликает снова. Это Юр, спрашивает, все ли у меня хорошо. Еще больший кошмар. Я мечтаю о парне, который думает обо мне всего лишь как о подруге, и взбудоражена врачом, с которым не могу встречаться. Я, разумеется, не ищу легких путей.

Вчера я шла по улице и тихонько подпевала голосу Джеймса Бланта в наушниках. Парень со скейтбордом в одной руке и гигантской сумкой, в которой покоилось что-то оранжевое – тыква? – в другой шел позади меня. Он спросил, который час. Пять минут спустя мы уже болтали о вечеринках в Club 11, где он работает, и о том, что сегодня я туда иду, чтобы собрать материал для своей очередной колонки в NL20.

Я захожу в лифт старого почтового здания у порта и еду на одиннадцатый этаж. Тыква стоит рядом со мной, но не узнает меня. В конце концов, вчера я была Пэм, а сегодня – Ума. Думаю, Ума больше подходит для сегодняшней вечеринки. Я смотрю ему прямо в глаза и молчу. Я не тороплюсь, внимательно изучая его. Я решаю оставить все как есть.

Наверху я брожу в поисках симпатичных людей, чтобы сфотографировать их. В конце концов, здесь я на работе, и мне нужно написать пятьсот слов. Обычно бывает непросто отыскать достаточно интересных людей, и я радуюсь, если удается повстречать классного парня с серьгой в ухе, может, даже в косухе, – но сегодня карта памяти моей камеры едва справляется с нагрузкой.

– Обожаю эти ресницы, у меня такие же, – передо мной стоит светловолосый трансвестит.

– Спасибо, – отвечаю я ему, продираясь сквозь толпу.

Меня целует парень в маске, на его футболке написано: “Прилипчивая шлюха”. Две покрытые пирсингом лесбиянки в черном макияже и с ярко-красной помадой на губах покачиваются в танце. Они идеальные кандидатки на фотосъемку, и я направляюсь к ним.

Внезапно я замечаю Галстука, с упоением скачущего в своих All Stars. Я хлопаю его по плечу: “Галстук!”

Он оборачивается и узнает меня в ту же секунду. Теперь, когда я написала о нем в NL20, он знает все мои парики. Он хватает меня за талию и смачно целует в щеку.

– Кто же это почтил меня своим присутствием сегодня?

– Ума.

– Ума? Тебе идет. Выпьешь?

В баре он заказывает себе водку, а мне минералку.

– Я могу потрогать? – спрашивает он, показывая на мои волосы.

– Конечно, давай.

– Искусственные, все в порядке. Итак, ты бы хотела как-нибудь куда-нибудь сходить?

Я улыбаюсь и киваю.

Сняв много-премного красивых людей, я убираю камеру и иду на поиски менеджера, с которым должна встретиться. Мне указывают на комнату на задах клуба. Он сидит за столом, перед ним бутылка рома и три веселые дамочки, в руке сигарета. Разговор получается коротким, он больше заинтересован в бутылке и компании дам.

По пути назад я налетаю на Алларда на танцполе. Он целует меня – такое ощущение, что сегодня все в отличном настроении. Мы с Аллардом пробегаем одиннадцать лестничных пролетов, поскольку лифт сломан. Аллард считает, что я красотка и богиня, но опасается заигрывать, боясь напугать меня. Я его хорошо понимаю, но еще меня это дико бесит. Как будто моя болезнь означает, что я не переживу и капельки флирта.

– Аллард?

– Да?

– Помнишь тот вечер на террасе в Finch, когда мы познакомились? Ты был пьян тогда?

– Пьян? Ну, может, слегка. А что?

– Ты тогда сказал мне, что я красивая.

– Да.

– Это по-прежнему так или тогда ты был очарован белым париком?

Он смеется.

– Я думаю, с новой прической тебе еще лучше.

– То есть я нравлюсь тебе еще больше?

– Куда ты клонишь?

– Почему же с тех пор я видела тебя всего лишь дважды?

– Я думал, у тебя есть парень.

– А что если я скажу тебе, что свободна?

– И что тогда? – кажется, до него начинает доходить.

– Ты бы пригласил меня на ужин?

– А ты бы этого хотела?

Я одариваю его чарующим взглядом.

– Чисто гипотетически.

– Все может быть.

– Это как-то связано с тем, что я ношу парик?

– Софи…

– Просто ответь на вопрос.

– О’кей. Я бы соврал, если б сказал, что это меня не пугает. Но это никак не связано с тем, что я мог бы пригласить тебя куда-то. Я просто хочу соблюдать осторожность. Что-то в тебе делает меня заботливым, вот и все.

– О’кей.

– Чего же ты хочешь?

– Я хочу, чтоб ты меня поцеловал.

Аллард целует меня.

– Довольна?

– Ага, довольна.

Когда я возвращаюсь домой, звонит мой телефон. Парень с тыквой спрашивает, почему он не видел меня на вечеринке.

Я рассматриваю снимки, которые сделала. Вижу шарфы в горошек, полосатые свитера и леопардовые колготки. Аллард, парень в маске и две злобные лесбиянки. Парень с тыквой и Ума и клуб на заднем плане.

Перед тем как лечь спать, я проверяю почту. Мне написала Шанталь. Она пишет, что жутко устала и что спит больше двенадцати часов в день. В конце письма сообщает, что придет ко мне на химию на следующей неделе. Мне нравится, что мы знаем расписания процедур друг друга.

– Итак, – говорит Эстер и в последний раз втыкает иголку в мою алюминиевую грудь, – кто он вообще, этот доктор К.? Я, улыбаясь, раскрываю ей свой секрет. – О, я так и думала, – говорит Эстер. – Кстати, ты в курсе, что когда ты участвовала в телешоу, то целовалась там с двумя моими самыми любимыми парнями в мире? И какой же тот актер в реальной жизни? Мне кажется, он был таким искренним. И конечно, ведущий, Маттейс, – ну просто жеребец.

На мгновение мне становится обидно за мою медсестру – вот она я, рыбачу в ее пруду, – но это всего лишь мое серое облако отбрасывает серебристую тень.

В больнице Шанталь морг расположен на том же уровне, что и парковка. Припарковав машину, нет никакой возможности миновать его. Как же это нездорово. Сегодня я впервые иду на химию Шан.

– Страшновато, да? Что однажды я туда спущусь?

Это точно. Помня об этом, мы заходим в вестибюль перед радиологией. Настроение у меня так себе. Можно представить, что чувствует Шанталь.

Она на удивление спокойна. Как будто заключила мир со своим смертельным приговором. А пока у меня такого приговора нет, каждое сканирование превращает меня в комок нервов. Мне, наверное, даже страшнее, чем Шанталь, которой уже вынесен окончательный вердикт.

Но мы не прячем головы в песок. За все то, что мы потеряли, нам воздалось сторицей. Покойный голландский писатель Карел Гластра ван Лон называл этот феномен “второй жизнью”. В “Неизлечимом оптимизме” он писал, что, когда болел раком, чувствовал себя более счастливым и цельным человеком. Я знаю это по себе и по Шанталь, но нам все равно страшно. Страшно умирать в одиночестве.

Вернувшись домой, я меняю парики и изучаю в зеркале свои глаза. На этой неделе ресницы отросли на пару миллиметров. Я приклеиваю длинные фальшивые ресницы с золотистыми блестками и иду за Умой. Она настолько бесстрашна, что я ничего не могу с собой поделать и чувствую себя такой же уверенной, как и она. Это должно производить впечатление.

Сидя в Finch, я хлопаю ресницами, чтобы привлечь внимание любимого бармена. Он подходит и кладет руки мне на плечи.

– Мятный чай? – спрашивает он.

– Да, пожалуйста, – когда бармен убирает руки, он случайно задевает Уму. Мой парик съезжает до половины спины, обнажая младенческий пушок на голове. Я краснею. Бармен помогает мне быстро вернуть парик на место. Никто ничего не заметил, и мы оба вдоволь насмеялись.

Сегодня я перечеркиваю пятьдесят четвертую неделю в своем ежедневнике. После этого я официально свободна. Я доезжаю до больницы за сорок минут. Я одна. Ни мамы, ни бабули, ни Сне, ни Шанталь. В подарок доктору Л. я купила шоколад. Магазины забиты сердечками, день Св. Валентина уже не за горами. Я тут же думаю, не купить ли что-нибудь в форме сердца для доктора К, но решаю, что только разозлю его жену. И доктор Л. не оценит шутку. Никаких сердец в этом году – ни дарить, ни получать в подарок.

Медсестра Поук подключает меня к капельнице, и сегодня я ей помогаю. Я должна взять иглу и открутить розовый наконечник. Я мгновенно все порчу, я почти облила себя содержимым капельницы, прежде чем ее подключили к катетеру. Быть медсестрой не так легко, как кажется.

Позже, когда вместе с капельницей я спускаюсь вниз, моя ортопедическая грудь привлекает внимание людей в коридоре. В больничном кафетерии меня дожидается съемочная группа KWF – Голландского общества по борьбе с раком.

“Вы действительно превратили это в целую историю”, – говорит Инге, которая просит меня привлечь внимание к проблеме, чтобы крупнейший онкологический фонд Нидерландов смог заполучить еще больше доноров. И тут я снова играю роль гламурной пациентки. Они считают, что парики – самая интересная часть моей истории, с чем я соглашаюсь. Мне не нужно много работать, просто пройтись по больничным коридорам, зажечь пару свечек в часовне, попрощаться с моим старым отделением и улыбнуться во время химии. Просто, но ужасно неловко, будто я уже больше не пациент.

Женщина-оператор заканчивает работу раньше, чем я думала, и оставляет меня с сестрами и другими пациентами. Я немного болтаю с соседкой о том, как теряла волосы и как они отрастают, а разговор мы заканчиваем словами, что надеемся больше никогда не встретиться. Это, наверное, самое приятное и удачное завершение разговора для амбулаторной клиники.

Доктор Л. принимает шоколад с теплой улыбкой. Беспорядок не только на его столе – на полу покосившимися башнями высятся стопки историй болезни. Он извиняется за бардак и награждает меня фирменным рукопожатием. Мы обсуждаем мои анализы крови и следующий визит. Атмосфера уже совсем другая. Я здесь не потому, что надеюсь, что он вылечит меня, а потому, что надеюсь, что вылечилась и больше никогда не приду сюда снова. Мои анализы хорошие, следующий визит – обычная рутина. Я радостно сообщаю доктору Л., насколько мне лучше. Что я немного прибавила в весе и чувствую, как ко мне возвращается энергия. Что я точно знаю, что рака больше нет.

– Так что, уже пора вынимать катетер? Разве не надо его еще подержать, просто на всякий случай?

Доктор Л. качает головой.

– Вам же лучше, правда? Вы поправились.

Мы молчим минуту, а потом поднимаем головы и начинает говорить одновременно. В его глазах, как и в моих, проносятся мысли. Позади нас так много колебаний и нервов. Так много консультаций и разговоров, приведших нас к этой точке.

Он произносит то, чего я боюсь: “Я буду по вам скучать”.

Комок в горле. Ничего, кроме теплоты, к доктору Любимчику я не испытываю.

После капельницы я чувствую себя прекрасно. На улице вместо такси я сажусь в трамвай. По пути домой захожу купить книг и кофе. Мне хотелось прочесть роман Рэя Клууна “Пока мы рядом”, с тех пор как Шанталь убеждала меня, что в книге больше драмы, чем сенсации. Клуун написал лучшую в мире книгу о раке, о том, как умирала его жена, а он сам, пытаясь справиться с бедой, погряз в изменах и вечеринках. Понятно, почему у него так много врагов в лице жительниц Амстердама. На обложке – пара обуви. Женские кроссовки. Не знаю почему, но я уверена, что они мне знакомы. С Клууном под мышкой я захожу в Finch. Уже почти пять, на Ноордермаркт становится многолюдно, и я с радостью слежу за суетой и суматохой вокруг. Сейчас, когда закончилась моя последняя химия, все это звучит и выглядит совсем иначе.

Я сижу в кафе, пока одежда не пропитывается табачным дымом и запахом пива, по утрам выбираюсь из постели, чтобы пойти с Аннабель на пилатес, сплетничаю с друзьями. Я вернулась.

Сейчас, когда закончилась пятьдесят четвертая неделя и доктор Л. в последний раз пожал мне руку, я больше не больна. Сегодня я писательница. Это гораздо лучше изучения экономических формул на меловой доске ради будущего, которого у меня может и не быть. Мне сказали, что я поправилась, но я все еще не могу в этом окончательно увериться. Покуда я не уверена в завтрашнем дне, я не возвращаюсь к тому стилю жизни, когда годами могла обдумывать свои несбыточные мечты. Лучше уж я буду писать о дне сегодняшнем.

Я начинаю делать заметки. Мы с ноутбуком хорошо друг друга дополняем. Утром я просыпаюсь и немного пишу. Завтракаю, и у меня появляются кое-какие идеи. Ложусь в постель и пишу еще немного. Слова все прибывают. Я пишу день напролет. Кажется, что это мне суждено, что так и должно быть. Я с легкостью перешла из одного мира в другой.

Идет снег, снежинки переливаются за моим окном тысячами искр. Одетая в черное платье и очень тонкие колготки, которые после первой же носки порвутся быстрее, чем плотные, я забираюсь в незнакомый автомобиль. Дискотечный блеск и яркие парики. Повод – запуск новой лодки для вечеринок в индустриальном районе Амстердама, хорошая тема для репортажа. И это вечеринка париков, что для меня еще и лучше. На моем кавалере – Галстуке – полосатый бархатный костюм. Мои длинные светлые волосы вряд ли сегодня кого-то впечатлят, все эти сумасшедшие прически поражают воображение, пришедшим со смехом вручают парики. Розовые кудри, белые струящиеся локоны, черные афро.

На сцене среди потных любителей вечеринок Галстук подходит и встает рядом со мной, очень близко. Мое тело обтянуто платьем из тонкого трикотажа, плотно облегающего бедра. Волосы Бебе бешено летают вокруг меня, а мои губы подпевают музыке. Я чувствую себя свободной, тем более зная, что Робу не принадлежит ни одной частички Бебе. Рука Галстука медленно проводит вниз по моей спине, а затем снова поднимается наверх. Это повторяется несколько раз, пока я не оборачиваюсь и не смотрю пристально прямо в голубые глаза. Это наше время. Он становится более настойчивым. Его рука спускается все ниже, и вот он уже игриво проводит пальцами вокруг моего пупка. Одно движение, и я вся покрываюсь мурашками. Еще одно, и я полна непреодолимого желания. Мы смотрим друг на друга и хотим одного и того же. Его теплая рука проскальзывает в мою, и мы исчезаем. Прочь от танцпола, прочь от потных тусовщиков. Начала я этот вечер как Бебе, а заканчиваю как Чиччолина – светлый парик, в котором больше секса, чем стиля, мне дарят в качестве сувенира.

– Хочешь зайти на посошок? – спрашивает он меня. На часах – час ночи.

– А ты нальешь мне чашечку чаю? – спрашиваю я, радуясь тому, что не надо расставаться с ним прямо сейчас. Мы карабкаемся вверх по длинной крутой лестнице – я делаю все возможное, чтобы не споткнуться на высоченных каблуках, – и проходим мимо ванной в темных тонах и спальни в кухню. Я притормаживаю, чтобы поправить незнакомый парик.

– У меня есть только шиповник, – Галстук явно не любитель чая. Пока мы ждем, когда закипит чайник, кухню электризуют многозначительные взгляды. А в следующий момент его губы уже на моем лбу, щеках, осторожно продвигаются прямо к губам. После нескольких часов напряжения мы наконец целуемся и не хотим друг друга терять. Мне нужно больше – еще больше губ, рук, особенно рук. Мы исчезаем в соседней комнате. Его губы медленно продвигаются все ниже. Его пальцы осторожно проскальзывают внутрь. Я шумно дышу, мое тело извивается. Мы занимаемся любовью, и я хочу расслабиться полностью, но не могу. Я вижу иголки, белые халаты, доктора Л., а затем и Роба. Слеза течет по моей щеке, а потом по руке. Я думаю о Робе и о том, что между нами было. Ничего похожего я сейчас не испытываю.

Я думаю о том, как здесь оказалась. Я хочу расслабиться, оставить все позади, обзавестись новыми вещами и знакомствами, но не могу. По крайней мере, внутри своей собственной истории я в безопасности.

Я засыпаю, тихонько плача, и просыпаюсь в слезах. Тут темно, и я несколько раз моргаю, чтобы различить очертания комнаты. Меня охватывает чувство ужасного одиночества. Я лежу на правом боку, повернувшись спиной к другому человеку, лежащему со мной в одной постели, только наши ноги едва соприкасаются. Я поворачиваюсь и подползаю к теплому сонному телу, желая избавиться от внезапной пустоты внутри меня. Но чем ближе я придвигаюсь к нему, тем дальше я от себя самой. Роб вспышками мелькает в моих мыслях, в моем сердце. Это больно. Незнакомое тело, рядом с которым я свернулась калачиком, кажется холодным и чужим.

Утром за кофе я встречаюсь с Яном. Замечает ли он, что я проплакала всю ночь? Что этим утром, когда город был еще темным и сонным, я смывала свою грусть под душем? Наверное, нет. Как может он это увидеть, если даже я, засыпая, забываю об этом? Во мне много всего незамеченного. Не только теми, кто меня окружает, но и мною. Каждый день я начинаю все заново.

Вот и снова они. Смены настроения. Внезапные слезы. Спонтанные рыдания. Я нарезаю лук и плачу, ядовитые слезы превращаются в водопад. Первые слезинки катятся по щекам. Я чувствую их на губах и слизываю языком. Соленые. Я продолжаю резать лук на разделочной доске в ритме дыхания, пытаясь успокоиться. Непростая задачка. Путь от прогнозов и консультаций в больнице к беззаботным стаканчикам вина и тематическим вечеринкам в париках был долгим. Я сбегаю в ночь от своих ужасных слез.

– Я имею в виду, что, разумеется, беспокоюсь о твоем здоровье. Они совершенно уверены, что ты поправилась? Да и вся эта химия мне неприятна. Сползающие парики, всякие штуковины в твоей груди и прочая фигня, если честно, не заводят. Прости, но я не думаю, что у нас что-то получится.

– Да уж, это точно, – говорю я, вешая трубку. Все понятно: свидания не для девушек в париках. Я в шоке. Он действительно так думает? Он что, и правда отшивает меня потому, что я ношу парик? Вот вам и Галстук с Умой. Так, значит, это правда: никто не хочет встречаться с девушкой, у которой рак. Даже несмотря на то, что я поправилась. Надо же, это больно.

“В сравнении со здоровой девушкой та, у которой рак, должна больше стараться, чтобы привлечь внимание, – это же в порядке вещей”. Подобные разговоры обычно ведутся в пабе, где я сижу с чашкой горячего чая в руках, дышу сигаретным дымом и наблюдаю, как мои друзья пьют пиво. Это же нелепо. Как будто я инвалид. Но я не сдамся. Даже вопреки тому, что сейчас все не так, как раньше, я по-прежнему заигрываю с парнями. Я все еще проворачиваю старые трюки: соприкасание коленей под столом, застенчивые улыбки. Разница только в том, что я уже знаю, что не пойду с этим человеком домой. Ни сегодня вечером, ни завтра. Это просто неправильно. Много чего должно произойти, чтобы первый совместно выпитый напиток закончился первой совместно проведенной ночью.

Сейчас, если мужчины смотрят на меня, это может означать три вещи: они видят что-то привлекательное, они замечают у меня в носу козявку или же понимают, что что-то тут не то. И больше всего я боюсь последнего. Я начинаю острее чувствовать парик на лысой голове. Или думать, что из-под светлого парика выбивается темный пушок.

Я знаю, что, надевая парик, заявляю о себе. Но еще я чувствую себя неуютно от чужого внимания. Телеведущий, когда делал со мной интервью, назвал мою жизнь “историей с секретом”. Его заинтриговала эта девушка, оставившая рак позади и вышедшая в ночной город в своих лучших туфлях. Та девушка, которая позволяет незнакомцу целовать себя, не раскрывая никаких неприятных тайн.

Но та же самая девушка ходит по утрам на рынок. Я вижу, как люди смотрят на меня, некоторые даже отпускают комплименты моим волосам. Издалека все это смотрится здорово, но уже не так весело выходить из примерочной со сползшим до середины спины париком и видеть испуг в глазах продавщицы. Я тогда отпрянула назад, в свое одиночество, потому что знала: моя болезнь пугает людей. И эта болезнь сейчас стала еще большей частью меня.

Я вижу, как мужчины смотрят на светлые волосы Бебе или Пэм, и понимаю, что они думают о том, в чем я бы предпочла не участвовать. Меня удивляет, если они думают то же самое, видя Блонди или Стеллу, потягивающих мятный чай в баре. Или даже меня, с каштановым пухом на голове. Они не знают меня лысой. Лысой в постели, лысой в душе, лысой в моем халате, лысой, когда я надеваю свитер, и парик сползает с головы. Что бы они сказали на это? Они многого обо мне не знают.

Я живу в другом мире. Это моя тайна. И я предпочитаю не раскрывать ее, поскольку у меня нет столько энергии или оправданий, чтобы говорить о своей болезни много часов подряд. Я не хочу сочувствия, недоверия или испуганных взглядов, обращенных в мою сторону. Мне хочется найти того, кто понял бы, что рак – это часть меня. Да и не только меня – однажды он может стать и их частью.

Пусть лучше они думают, что я дура-блондинка, которая красит ногти на ногах ярко-алым лаком. Что я беззаботная рыжеволосая девушка, пьющая мохито. Прилежная студентка факультета политологии, сидящая в библиотеке среди кучи книг и периодически откидывающая назад волосы. Пусть они думают, что я такая. И ведь это правда, просто не вся.

– Софи, Софи! – надоедливая медсестра кричит мне прямо в ухо.

Я открываю глаза. Мама сидит рядом со мной. Надо же, я и впрямь отключилась. Этот наркоз довольно приятен. Я пытаюсь сфокусироваться на маме, пока ее лицо не перестает расплываться в глазах. Внезапно я вижу ее такой, какой она была два года назад. Волосы, как тогда, собраны в пучок. Она выглядит моложе, кажется менее обеспокоенной и больше похожей на себя. Она красивая. – Как вы себя чувствуете? – спрашивает сестра.

– Как будто хочу еще поспать.

– Это нормально. Нигде не болит?

– Нет, – я заставляю себя встать и посмотреть на мою кочку. Ее больше нет. Поприветствуем же теперь странную вмятину на моем теле. – Куда вы его дели?

Сестра приносит мой катетер. Я могла бы удалить его чуть раньше, но не была достаточно уверена. Думаю, я становлюсь немного сентиментальной, когда наступает время прощаться со всеми этими штуками.

Я раньше его не видела. Вне моего тела он выглядит иначе: белый, пластмассовый, совсем не похож на деталь из научной фантастики, каким я его себе представляла.

– Могу я оставить его себе?

– Мне очень жаль, девочки, но этого мало.

Вам нужно по килограмму на человека, во время чистки много уходит. Аннабель смотрит на пучок из двадцати двух стеблей белой спаржи, который держит в руке. Что ж, ничего не поделаешь. Весы показывают точно 1,3 килограмма, и, по словам Евы, мамы Аннабель, это на 700 граммов меньше, чем нужно.

Снова начался сезон спаржи. И в этом году я впервые причесываюсь. Волосы темные, длиной всего в пару дюймов и немного вьются.

К нам на пару недель приезжает погостить Сне. Она проводит своими нежными пальцами по моей руке до запястья и обратно. Гладит шрам, под которым сейчас вмятина. Она продолжает, пока я не засыпаю. Она всегда так делает, когда хочет быть поближе ко мне. Мы лежим так близко друг к другу, что наши лбы соприкасаются. Так близко, что Гонконг кажется ужасно далеким.

PINK RIBBON[18], написано на браслете, который я только что натянула на запястье. В книжном магазине, прокладывая себе путь к триллерам и бестселлерам, мы проходим мимо кучи романов. “Помогите, моя жена беременна!” Я это читала.

– Наверное, она ничего, но что-то я не хочу ее читать, – Шанталь идет к другой стопке книг – к той, где нет ничего про беременность, яичники и слюнявчики. Наверное, в таких местах она чувствует себя страшно одинокой, среди всех этих рассказов о чужих влюбленностях, замужестве, материнстве и старости. Для нее все это лишь фантазии.

Мы сидим на террасе кафе Pilsvogel. Теребя свой розовый браслет, я замечаю, что куда-то делся желтый. Еще один потеряла. А желтый очень много значит: он в честь Марко, Сальваторе и Лэнса. Розовый – в честь Шанталь, закованной в теле, где есть только рак. Не хочу снова терять браслет. Надо заказать самый маленький размер.

Шан пьет вино, я – чай. Шан отлично загорела, и рядом с ней я кажусь почти прозрачной. Но она пропитана раком, а я нет. Пока я опустошаю блюдо с куриными крылышками, Шан говорит, что до нее только сейчас дошло, какие трудные времена она переживает. Все ее слова пронизаны цинизмом, будь то комментарии о куриных крыльях, врачах или любви.

– Меня больше ничего не радует. Не пойму, что не так, но, просыпаясь, я хочу только одного – снова завалиться спать. Все считают, что я отлично провожу время, потому что вечно сижу в барах, смеюсь и шучу, но я на самом деле здесь только потому, что совсем одна.

Я беру еще одно крылышко.

– Через десять лет – если, конечно, я их проживу, – я, по словам врачей, не смогу двигать рукой. Из-за облучений.

– О, ну что ж, к счастью, у тебя нет этих десяти лет, – говорю я.

– Уверена, что не хочешь бокал вина?

– Нет, спасибо.

– Знаешь, у меня в последнее время ужасно болит голова. Бывает, что боль не проходит всю ночь.

– Тебя это напрягает?

Она пожимает плечами.

– Не знаю. На этой неделе со мной вообще происходят странные вещи.

– Например?

– Прошлым вечером ко мне зашла моя подруга Эллен, и, когда я пошла открывать ей дверь, я забыла, как поворачивать ключ. То же самое было в туалете. Там я забыла, как смывать воду.

– Это может попахивать…

Шанталь не смеется, я тоже.

– Ты еще не была у врача?

– Она пока в отпуске.

– Ну и что, разве у нее нет коллег?

– Есть, конечно. Но я с ней встречаюсь в четверг, мы уже договорились.

– Шан, это же через неделю. Почему ты не хочешь сходить к врачу пораньше?

– Хочу посмотреть, как пойдет дальше.

Вечер, и мой телефон звонит. Шанталь.

– Привет, дорогая, как твои головные боли? – спрашиваю я.

– Не очень. Прошлой ночью мне было ужасно плохо, так что я весь день провела в больнице. Я позвонила Эллен, попросила ее забрать меня оттуда. Ожидание, ожидание – ну, ты же знаешь, как все это бывает.

– И что?

– Да ничего. По субботам они сканирований не делают, так что я должна ждать до понедельника. – Они сделают тебе МРТ?

– Думаю, нет.

– Хочешь, я приеду?

– Нет, спасибо, я ужасно устала. Я собираюсь сделать себе укол морфина и лечь спать.

– Ладно, дорогая. Я позвоню тебе завтра. Сладких снов.

Вечером я звоню Шанталь. Никакого ответа.

Я снова набираю номер. Молчание. Часом позже я снова звоню, и трубку берет Эллен. Что-то не так.

– Привет, Эллен, это Софи. Как Шан?

Молчание, пауза.

– Софи, Шанталь нездоровится, она перезвонит тебе позже на этой неделе. Ладно?

Плохой знак.

– Черт. Я могу приехать?

– Ну, мы сейчас уезжаем.

– В больницу?

– Да.

– Могу я с вами там встретиться?

– В этом нет никакого смысла. Ее постоянно тошнит. Ей действительно очень плохо.

– Черт.

– Может, запишешь мой номер? Звони мне в любое время.

Пока я записываю цифры, чувствую, как первые слезы по Шан капают на бумагу. По Шан, которая умирает. Прямо сейчас? Через пару недель? Месяцев? Лет? Бессилие. Еще никогда я так остро его не ощущала. Я решаю прямо сейчас ехать в больницу.

Через полчаса я уже там – потная, пыхтящая и немного в истерике. Перед входом две скамейки и зона для курения. Я сажусь на одну из скамеек и беззвучно плачу. Шесть тридцать вечера, и солице все еще светит, но я ничего не чувствую. Я надела зимнее пальто.

Можно подумать, я знаю, что делать. Будто я знаю, что она хочет услышать, а что нет. Но у меня нет ни малейшего представления об этом. Я вообще должна была приезжать? Должна ли я быть хладнокровной или, как Шан, травить байки?

Сидя в ногах ее кровати, я смотрю, как она постепенно угасает, и понятия не имею, что делать. Остается все меньше Шан и все больше рака. А еще есть я: меньше рака и больше Софи. Так далеко от смерти, но так близко к ней. К этой точке меня привела какая-то высшая сила? Удача? Устремления? Почему она умирает, когда мне с каждым днем становится все лучше?

По расписанию сегодня у меня два пункта: сканирование в девять утра, а потом поездка в больницу к Шанталь, просто чтобы побыть рядом с ней, рассказать пару дурацких анекдотов, которые нас больше не смешат. Въезжая в сканер, я думаю о прогнозах – своем и Шанталь. Глаза открылись – так это называется. Именно это я и чувствую, когда вижу, как моя подруга сидит в обнимку с унитазом, после того как я сама несколько месяцев была в подвешенном состоянии.

– Смотрите, кто пришел! – в больнице Эстер отбрасывает одну карточку и хватает мою, толщиной в фут.

– Мне нравится твоя прическа.

– Правда? И все мое, с небольшой помощью LOreal, – говорю я. Я решила стать блондинкой. Это больше на меня похоже. Хотя я не уверена насчет короткой стрижки.

Эстер просит поделиться с ней свежими сплетнями. Я улыбаюсь и рассказываю о последних событиях в своей жизни – жизни одинокой девушки и начинающей писательницы.

Подходит доктор Л., но в разговор не включается. Он здесь, чтобы следить за моим телом, а не обсуждать прически. После целой череды париков доктора Л. нелегко отвлечь.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает он.

– Хорошо.

– Никаких жалоб? Болей, покалываний?

– Нет.

– У вас сейчас сканирование? – может, доктор Л. и назначает мне процедуры, но слежу за ними я.

– Нет. Мне его уже сделали. Ну что, завтра увидимся?

– Не будем откладывать. Я вас запишу.

– Отлично.

– Мне нравится ваша стрижка.

– Спасибо.

По пути в палату Шанталь я прохожу мимо морга.

Страшновато, да? Может, и я окажусь здесь однажды? Слова Шанталь все еще вызывают у меня мурашки. В любом случае, какой идиот проектировал эту больницу?

В отделении химиотерапии все женщины с короткими волосами, и сегодня я одна из них. Лысые тоже есть, и то тут то там мелькают парики или тюрбаны. У Шанталь самые густые и длинные волосы из всех, но сегодня ей еще и хуже всех. Она на четвертом этаже, крыло С, палата i. На табличке, прикрепленной к ее двери, написано: “РЕАНИМАЦИЯ”.

Она лежит в кровати, рядом сидит Эллен. Не представляю, как одиноко ей, должно быть, оттого что она знает, что уйдет первой. Она подтверждает мои мысли, срыгивая завтрак.

– Покажи Софи журнал, – говорит она Эллен.

Ее подруга дает мне глянцевый журнал.

– Страница шестьдесят четыре, – говорит она.

Я листаю страницы. Сияющая Шанталь под заголовком “Я должна прожить эту жизнь в полной мере”. Шан и ее философия в свете вспышек. Еще одна гламурная жертва рака.

“Шанталь Смитхёйс (34) неизлечимо больна. Согласно прогнозам, она сгорит от рака груди за два года. Она хочет поделиться своими мыслями с женщинами, которым тоже не повезло. И рассказать нам, что, к ее большому удивлению, Шанталь чувствует себя как никогда счастливой”.

Сквозь страницы журнала проглядывает больная девушка, лежащая в постели, обколотая морфином и дексаметазоном. Тоже мне счастье. Я тихо разговариваю с ней. Она отвечает свистящим шепотом.

– Вот то, чего я боялась. Оказаться прикованной к этой больничной койке, – теперь Шанталь в настоящем онкологическом отделении. Хотя она бывала здесь на процедурах, на ночь никогда не оставалась. Шан бормочет: – Начало конца.

Я молчу, проглотив язык. Эллен встает, чтобы открыть форточку. В палате пахнет куриным бульоном из пластикового стаканчика, стоящего на столике рядом с ее кроватью. Шанталь не может держать его в руках. Непрерывный цикл: глотания, отрыжки и рвоты. Желчь и выхлопные газы от вертолета, летающего в ее голове последние три дня. Слава богу, у нее отдельная палата.

Когда занавеска отдергивается, мы поднимаем глаза. Появляется обеспокоенное лицо: морщинистый лоб, мужчина средних лет. Это ее невролог. С ним медсестра. Невролог по очереди жмет нам руки. Потом его рука перемещается на плечо Шанталь, где и остается.

– Боюсь, у меня плохие новости. Ваша опухоль метастазировала в мозг.

Врачи здесь и впрямь не жалеют слов. Я сглатываю и смотрю на Шанталь – самую храбрую из нас двоих.

Она злится.

– Тридцать четыре, – говорит она. – Мне, блядь, тридцать четыре года, – она поднимает вверх средний палец. Впервые вижу, как она плачет.

– Мы прямо сейчас направим вас на облучение.

– И что потом? Это поможет мне избавиться от метастаз?

– Мы ни в чем не уверены, но попробовать стоит.

– Я облысею?

– Да.

– Как много у меня метастаз? – спрашивает она.

– Они распространились по всему мозгу.

– Вот дерьмо. Они уже в третий раз возвращаются. Поверить не могу, как быстро все происходит. Я так хорошо себя чувствовала последние месяцы без химии, а теперь – бам! Рак уже в моей голове, – она смотрит на меня: – Где твой ноутбук, Софи? Я думала, ты хочешь написать книжку про рак.

По крайней мере, свое чувство юмора она не утратила.

Я целую Шан и говорю, что скоро вернусь. Трамвай уже ждет на остановке, и я бегу к нему что есть сил.

Мы с Робом сидим в приемной. Я рада, что мы снова вместе. Я слежу за стрелкой часов, наблюдаю за людьми вокруг, раскачиваюсь туда-сюда на неудобном пластмассовом стуле и смотрю на Роба. Он сжимает мое плечо и целует меня. Проходит не так много времени, прежде чем я вижу, что доктор Л. на подходе. Он улыбается.

Я с облегчением выдыхаю.

– Ладно, новости хорошие, если судить по его улыбке. Мы можем идти.

Роб хохочет.

– Мисс ван дер Стап, – за пределами его кабинета я все еще “мисс”. Я встаю, жму его руку и советую продолжать улыбаться. Это работает.

– Что ж, все выглядит хорошо. Несколько незначительных изменений в сравнении с предыдущими снимками, но скорее всего это побочные действия облучения. Как вы себя чувствуете?

– Отлично. Я чувствую себя просто отлично.

И снова от хороших новостей я еду к Шанталь.

– Как прошло твое сканирование?

– Хорошо, – говорю я тихо. Мне кажется бестактным радоваться, зная, что в голове у Шан полно опухолей. Как сказать тому, кто умирает, что ты снова возвращаешься к жизни?

– О, как здорово, рада за тебя, – она улыбается. – По крайней мере одной из нас удалось победить.

Я читаю газету и, к своему стыду, должна признать, что понятия не имею, кому посвящена политическая карикатура. Буду я заниматься политологией или нет? Чем занята моя голова?

Точно не газетами. Моя голова занята чем-то совсем другим. Каждый день мне напоминает о расстоянии между мной и всеми остальными: мое тело вроде как приходит в норму, но до головы это пока еще не дошло. Болтать с друзьями, голосовать – возможно, за кандидата-женщину, или на сей раз за партию “зеленых”, – заводить новых друзей, встречаться со старыми, с мужчинами. Свидания по-прежнему даются мне не так легко, как раньше. Неважно, Роб это, Юр, Аллард или Галстук, – трудно всегда. Я встаю, надеваю туфли на высоком каблуке, приклеиваю ресницы. Внимание я привлекаю достаточно легко, но вот с любовью и доверием все по-другому.

У меня больше нет опухолей. Я выжила в борьбе с раком. Это должно стать концом истории. Но закончится ли она вообще когда-нибудь?

Я стою перед очень величественным зданием на Херенграхте. Это один из особняков, построенных богатеем XVIII века. Сейчас в этом районе живет наш мэр, работают издательства и конторы модных адвокатов. Я нажимаю кнопку звонка, дверь открывается по интеркому.

– Доброе утро. Я пришла на встречу с мистером Спейкерсом.

– Как вас зовут?

– Софи ван дер Стап.

– Я сообщу ему о вашем приходе.

Секретарша указывает мне на приемную с черными кожаными креслами. Я сажусь и с интересом изучаю помещение. На журнальном столике я вижу NL20. Это старый номер, в котором я писала про вечеринку на лодке, где все должны были быть в париках, а я играла роль Чиччолины. Еще тут есть книги. Много книг. Я встаю, чтобы получше рассмотреть их.

Коридор отделан мрамором и плиткой. Эта традиционная голландская плитка называется witjes[19]. Мой папа любит делиться своими архитектурными познаниями во время совместных прогулок по старому центру Амстердама. У него есть байка почти про каждый фронтон, название улицы, церковь. Несколько месяцев назад мы ходили на экскурсию по церквям и оказались в Церкви нашего возлюбленного Господа на чердаке[20]в квартале красных фонарей, прячущейся в старом и кривом доме на канале. Тайная церковь находится на третьем этаже, и в ней есть все необходимое: орган, хоры, витражные окна и witjes. Из-за узкой лестницы и толп туристов я почувствовала головокружение и усталость, так что мы ненадолго присели на одну из церковных скамеек. Физически я была измождена. Разительные же перемены произошли во мне с тех пор.

– Софи? Пожалуйста, пойдемте со мной.

Секретарша ведет меня наверх по внушительной лестнице, целиком отделанной мрамором. Она останавливается перед массивной деревянной дверью.

– Сэр?

– Войдите!

Она открывает дверь и пропускает меня вперед. Я нервничаю. Мои ладони липкие и потные. Из-за Пэм голове слишком жарко. Температура воздуха на улице уже совсем летняя.

– Здравствуйте, я Мэй. Рад, что вы пришли, – после традиционного обмена любезностями я сажусь. И снова вижу повсюду книги.

– Что ж, долго говорить не стану. Нам понравилась ваша рукопись. Ее кое-где нужно доработать, но это мелочи, ничего особенного. Мы сможем напечатать ее осенью. Что скажете?

Я смотрю на мужчину, сидящего напротив меня. Он такой же лысый, какой я была еще совсем недавно. У него горящие глаза и широкая улыбка. Я смотрю на него отсутствующим взглядом, растеряв последние слова.

– Э-э-э, звучит здорово.

– Вы придумали заголовок?

– Я думала назвать ее “Девушка с девятью париками”.

– Девушка с девятью париками, – он повторяет, поворачиваясь в кресле лицом к каналу. Девушка с девятью париками. Он произносит название снова и снова. – Мне нравится! Это интригует.

Я иду домой по каналу со свежеподписанным контрактом в руках. В нем написано: “Софи ван дер Стап, “Девушка с девятью париками”. У меня мурашки по всему телу.

Все это правда. Все написанные мною слова, выплаканные слезы, боль, которую я познала. Все сестры, капельницы, доктор Л., поездки на скорой, переливания крови, белые халаты, доктор К., тазики для рвоты, таблетки, трубки, фальшивая грудь, мокрые футболки, печенье, сканирования, показатели крови, доктор Н., больничные карточки, “лысики”. Моя собственная лысая голова.

Тут все правда. Лэнс, Юр, Оскар, Марко, Шанталь. Вы все настоящие.

Все открытки, телефонные звонки и посетители, вся эта забота, любовь, грусть и обеспокоенные взгляды. Это все тоже было на самом деле.

Папа, мама, Сне. Вы все это время были рядом. Все попытки медитации, магазины органических продуктов, томатный сок с лимоном, зеленый чай, свекла, семечки, суп мисо, немного Иисуса. Все подлинное на сто процентов.

Все парики, волосы, которые я выдирала без боли, последний волосок на лобке, который я сначала оставила как своего рода высказывание, но потом вырвала и его. Мои шрамы, поврежденные артерии в правой руке, моя верная стойка капельницы, моя больничная койка. Настоящие, настоящие, настоящие.

Стелла, Дейзи, Сью, Блонди, Платина, Ума, Пэм, Лидия, Бебе. Настоящие.

Софи. Я настоящая. Мне дали второй шанс, и я жду не дождусь, когда снова начну жить.

Прошло много лет с тех пор, как моя жизнь сделала раковый поворот, но изменения продолжаются, хотя я и поправилась. Писательство, с которым я заигрывала во время болезни, стало моей жизнью. Сейчас я живу в Париже, гуляю по городу в поисках новых историй. После “Девушки с девятью париками” я опубликовала два романа и одно эссе, а раз в неделю пишу колонку для своей любимой голландской газеты.

Не сказала бы, что мои парики теперь стали достоянием прошлого. Периодически я все же их ношу: зимой они греют меня вместо шапки, а на вечеринках помогают затеряться на танцполе. И чем больше людей готовы выслушать мою историю, тем чаще я ее рассказываю. По всему миру, от маленьких библиотек до профессиональных конференций, я говорю о том, что сначала испортило мне жизнь, а потом превратилось в богатый опыт. От встреч с вдохновенными мыслителями и авторами к жизни странствующего писателя – я меняю сценарий с той же частотой, с какой раньше меняла парики.

Если бы я не смогла поделиться своей историей, все, о чем я написала, кануло бы в прошлое. К сожалению, Шанталь умерла в 2007-м – вскоре после того, как ко мне стала возвращаться жизнь. И всего через год после этого вопреки всем ожиданиям вернулся рак Юрриаана. Он забрал Юра от нас в двадцать девять лет.

Утратив обоих своих “приятелей по раку”, я ощутила в себе пустоту, которая останется во мне навсегда, но это не мешает мне ценить жизнь и наслаждаться ею. В честь Юрриаана, его жизненной философии, его силы духа я стала соосновательницей Orange Ribbon – благотворительной организации, собирающей средства на борьбу с раком у детей.

В двадцать пять лет я решила уехать из Амстердама в надежде оставить рак позади и стала жить в Париже – городе, который неустанно дает пищу моему воображению. Здесь я открыла для себя, как писать книжки, просыпаться и бродить по улицам с мадам де Греннелль и Тарой – главными героинями моего последнего романа.

Люди часто спрашивают, не надоело ли мне делиться опытом, вместо того чтобы забыть о нем навсегда. Вовсе нет. Мои парики все еще вдохновляют меня, когда я думаю о жизни и путях, которые мы выбираем. Я стараюсь не таскать с собой самую тяжелую часть бремени. Сегодня я благодарна за тот поворот, который моя жизнь сделала в январе 2005-го. Я смогла превратить плохое в хорошее. Думаю, это послание поможет всем нам достичь того, на что мы надеемся.

В заключение позвольте рассказать вам, во что я верю: не жизнь выбирает за нас, кем нам быть. Это в основном делаем мы сами.

Спасибо тебе, Ян, за то, что увидел во мне писателя. Ты знал, что он во мне есть, еще до того, как я сама это поняла. Спасибо, Эстер, за то, что ты развивала во мне писательские наклонности. Спасибо, Иаап, за всю твою неустанную поддержку. Спасибо, Ханс, за твой совет по работе. Спасибо, Вальтер, за то, что был больше чем просто соседом. Спасибо тебе, Юрриаан, за то, что был в моей жизни. Спасибо вам, доктор Л., за то, что подарили мне жизнь. Спасибо вам, доктор К., за то, что расцветили мне больничные будни. Спасибо, доктор Н., за ваши расчеты. Спасибо вам, мама, папа и Сис, за то, что заботились обо мне. Спасибо вам всем за то, что моя история стала возможной.

Здесь и далее – пер. С. Ильинской.

(Здесь и далее – прим, перев.)

Американский медицинский сериал.

ЭПО – эритропоэтин, один из почечных гормонов. Физиологический стимулятор эритропоэза, активизирующий выработку и созревание эритроцитов из клеток-предшественников эритроцитарного ряда.

Производная от английского bald (лысый). Дословно можно перевести как Лыси к.

Героиня одноименного фильма с Рене Зеллвегер.

Рабдомиосаркомы обычно диагностируют у детей.

Популярная ортопедическая обувь немецкой марки Birkenstock.

Серия детских книг американского писателя Людвига Бемельманса.

У американского велогонщика Лэнса Армстронга в 1996 году обнаружили рак с обширными метастазами. Лэнсу удалось побороть болезнь, и в 2000 году он написал книгу “Не о велосипеде” (It's Not About The Bike), в которой откровенно поделился подробностями своей борьбы с раком.

Примо Леви (1919–1987) – итальянский поэт, прозаик и переводчик, во времена Второй мировой войны переживший ужасы нацистского концлагеря.

Вся семья (фр.).

Буддийский трактат, посвященный этапам, через которые, согласно тибетской традиции, проходит сознание человека с момента смерти до момента следующего перевоплощения.

Фонд, созданный для поддержки людей, больных раком.

Имеется в виду велосипедист Лэнс Армстронг.

День Святого Николая – голландский аналог Рождества, отмечается 6 декабря.

“Другая сторона канала”.

Пешеходная улица в центре Барселоны.

“Розовая лента” – международный символ организаций, поддерживающих борьбу с раком молочной железы.

Голландская керамическая плитка, покрытая глазурью, обычно белого цвета.

От ^> Lieve Heer op Solder.