Сенатор Роберт Ла Фоллет часто называл Гроувера Т. Койна величайшим преступником века. Когда Теодор Рузвельт говорил о чрезвычайно богатом преступнике, он имел в виду Гроувера Т. Койна. Имя Койна в представлении людей было синонимом жестокости и потрясающего воображение богатства.

Хорас Сесс. Биография Гроувера Т. Койна

Мэрилин Уэйс наклонилась к большому зеркалу с отбитым внизу углом — единственному зеркалу приличного размера во всем доме. Она не перестала выщипывать брови старыми разболтанными ножницами и тогда, когда за ее спиной раздались громкие удары в дверь.

— Ты что там, заснула, что ли? — послышался крик Рой.

Не удостоив сестренку ответом, Мэрилин выдернула волосок импровизированным пинцетом. В дверь забарабанили с новой силой.

— Я опоздаю! Ну вот, это все из-за тебя! — завопила Рой. — Я описала штаны!

— Подожди секунду, — сказала Мэрилин, вглядываясь в зеркало и пытаясь удостовериться что она придала брови желаемую форму.

Блестящие каштановые волосы, растущие треугольным выступом на лбу, и чуть раздвоенный подбородок придавали ее лицу привлекательность и пикантность. Прямой и правильный нос, чистая, нежная кожа. Через четыре месяца Мэрилин Уэйс исполнится семнадцать, и ее можно было бы назвать удивительно хорошенькой, если бы не глаза. Глубина ее зеленовато-голубых глаз не позволяла отнести ее к разряду кукольных красавиц. Мэрилин была по-настоящему красива.

Проведя языком по накрашенным розовой помадой губам, Мэрилин изобразила улыбку, в которой, как ни странно, не было и намека на самолюбование. Тщеславие ранней юности ей не было свойственно. Для нее красота была своего рода пропуском в жизнь в каждой новой школе. Во время Великой депрессии семья Уэйсов меняла место жительства не менее трех раз в год — Шилтона Уэйса постоянно подстегивала жена, утверждая, что он должен найти работу, «хоть мало-мальски достойную его таланта». Добродушный ипохондрик с высоким аристократическим лбом и правильными чертами лица, он во всем полагался на свою энергичную миниатюрную супругу и принимал решения под ее влиянием.

Уэйсы жили в Лонг-Бич штат Калифорния уже почти пять месяцев. Приятная внешность и обаяние Мэрилин сыграли свою роль и помогли ей утвердиться в добропорядочном клане школы Джордана.

Она лизнула палец и провела им по брови. Поскольку Мэрилин была недовольна своим ростом — всего лишь пять футов! — она подтянулась и выпрямилась, когда выходила из туалета.

Рой не без издевки поклонилась.

— Красивее самой Гарбо, — сказала она хмуро, затем ухмыльнулась. — Ради этого стоит описать все штаны.

— Ах ты, малышка, — сказала Мэрилин, любовно ероша золотисто-каштановые волосы сестренки.

Рой было двенадцать, и в детской округлости ее тела (из-за чего отец любовно называл ее «пухлявая толстушка») еще только угадывались будущие формы зрелой женственности. Широкая улыбка, большие круглые глаза, вздернутый нос делали ее похожей на симпатичного плюшевого медвежонка. Она считала себя трижды проклятой из-за своего избыточного веса, веснушек на лице и непокорных золотисто-каштановых волос, которые не брал никакой гребень.

— Папа не пришел домой, — озабоченно произнесла она.

— Я знаю, — в глазах Мэрилин также появилась озабоченность. — Эта инвентаризация отнимает у него больше времени, чем он думал. — Шилтон Уэйс сейчас работал у Рота в магазине мужской одежды на бульваре Лонг-Бич, и мистер Рот поручил ему, единственному служащему с полным рабочим днем, провести инвентаризацию товаров на складе — полутемном помещении с некрашеными полками и стойками, забитыми спортивными товарами, которые пользовались спросом у портовых рабочих и нефтяников, живших в порту и городе.

— Каторжная работа, вот что это такое. Папа слишком терпелив, — сказала Рой. Дверь за ней закрылась.

Мэрилин вышла в комнату. Через застекленную дверь сюда врывался яркий солнечный свет, а от леса нефтяных вышек долетал крепкий запах нефти. Она прошла мимо двух железных кроватей с провисшими сетками — ее и сестренкиной, негромко вторя матери, которая, отчаянно фальшивя, пыталась громко и задорно исполнить известный шлягер.

Эта единственная комната одновременно служила столовой, гостиной, спальней и кухней.

Нолаби Фэрберн Уэйс стояла перед старой плиткой на высоких ножках и пекла блины. Кожа на ее лице была грязновато-коричневого оттенка, в оспинах. Черты лица были недостаточно безупречны, чтобы компенсировать этот дефект — результат перенесенной болезни, и ее можно было бы отнести к разряду дурнушек, если бы не лучистый взгляд небольших, но выразительных карих глаз, в которых читался живой интерес ко всему, что ее окружало. Кочевая жизнь не убила в ней молодого энтузиазма и не лишила чувства юмора.

Ее редкие каштановые волосы были накручены на сделанные из газеты бигуди, мешок из-под муки, выполнявший роль фартука, прикрывал ее поношенное синее кимоно.

— Доброе утро, мама, — сказала Мэрилин, поцеловав мать в покрытую оспинами щеку.

Не вынимая изо рта сигареты, Нолаби улыбнулась этому очаровательному созданию, которому она умудрилась дать жизнь.

— Эта блузка тебе очень идет, — сказала Нолаби. — Я думаю, она никогда так эффектно не смотрелась на тете Люси Фэрберн.

Мэрилин выдавила из себя улыбку. Единственное, что она не могла принять в своей жизнерадостной, энергичной матери, так это ее убежденность в том, что Уэйсы должны носить поношенные вещи. За время скитаний Шилтона Уэйса семью ни разу не заносило в Гринуорд, штат Джорджия, поэтому Мэрилин знала о родине Уэйсов, Ройсов и Фэрбернов лишь со слов матери, а генеалогию свою изучала по присылаемым из этого города посылкам с поношенной одеждой, которые приходили к каждому Рождеству.

— Ну вот, ешь, — сказала мать, кладя ей на тарелку три коричневых блина (в начале месяца бывал еще бекон). Стол не был накрыт: Нолаби вела хозяйство наскоро, по-походному, весело, и ели там, где придется.

В это солнечное майское утро Мэрилин устроилась с блинами на подоконнике и, пока ела, рассматривала крутой спуск к бухте. Вымазанные нефтью черные вышки возвышались над разбросанными там и сям ветхими домишками. Мэрилин вытянула шею, чтобы увидеть серую лачугу, из которой всю ночь доносились джазовые мелодии, исполняемые на пианино, и куда то и дело заходили мужчины. Поджав губы, Нолаби предупредила дочерей, чтобы они туда не ходили и даже не смотрели в ту сторону, из чего Мэрилин заключила, что это было дурное место. Конечно, ее интересовали три броско одетые женщины, которые жили в этом доме. Каждый раз, когда ей удавалось увидеть хотя бы одну из них, Мэрилин испытывала чувство вины. Мать не хотела, чтобы она смотрела туда, а Мэрилин, пусть и не унаследовавшая отцовской робости, была послушным ребенком. Послушание было одним из средств, которым она могла оплатить горячую материнскую любовь.

— Опять после обеда отправишься в драматический клуб? — спросила Нолаби:

Залившись румянцем, Мэрилин повернулась к матери.

— Мы сейчас читаем новую пьесу.

— Я думаю, что ты там лучшая актриса.

— Что ты, мама, совсем нет, — вздохнула Мэрилин.

— Тебе не хватает уверенности, — твердо сказала Нолаби. — Без этого нечего делать в Голливуде.

Нолаби интересовалась всем, что имело отношение к кино, читала и перечитывала старые подшивки «Современного экрана» и не пропускала передач по радио, которые вели Хедди Хоппер и Лоуэлла Парсонз. Кнодетт, Жоан, Коарк, Тироне, Эррол — она произносила эти имена так, словно эти люди были членами ее семьи. При малейшей возможности она водила девочек на субботние утренники и вовсе не в шутку прочила старшей дочери, своей любимице, будущность кинозвезды.

— Драматический клуб — это просто хорошее место для встреч, вот и все, — сказала Мэрилин, макая блин в сироп.

— Тебе в будущем пригодится все, чему ты здесь научилась.

Мэрилин не возносилась столь высоко, чтобы представить себя кинозвездой. Она мечтала влюбиться, выйти замуж, родить детей.

— Ох, мама, перестань меня дразнить. Ты же знаешь, что из меня толку не выйдет.

— Да как ты можешь это говорить! В прошлое Рождество в Сан-Педро кого больше всех вызывали после спектакля?

— Мама, это всего лишь школьный спектакль и…

— Миссис Уэйс?

И мать, и дочь повернулись на голос. У двери, забранной ржавой сеткой, стоял долговязый подросток. Мэрилин признала в нем уборщика, работавшего неполный день в том же магазине, что и отец. Звали его Джимми Брокуэй, он, как и Мэрилин, учился в школе Джордана классом или двумя ниже ее. Заикаясь, он поздоровался.

— Да, я миссис Уэйс, — ответила Нолаби.

— Меня зовут Джимми Брокуэй, я работаю у Рота. — Его голос внезапно пресекся, словно спазм перехватил горло.

— Да, я слушаю, — подбодрила его Нолаби.

— Я подметаю, прежде чем идти в школу… И сегодня утром, когда я пришел туда… — У парнишки снова пропал голос.

Бумажные бигуди Нолаби покачнулись.

— Я думаю, что ты там увидел мистера Уэйса?

— Гм… Может быть, мне лучше войти…

Нолаби, всегда такая быстрая и решительная, не сдвинулась с места, и Мэрилин, поставив тарелку, подошла к двери, чтобы откинуть крючок.

Кадык у юноши дернулся, когда он посмотрел на Мэрилин. Он тут же отвел взгляд, уставился на двуспальную кровать, которая была смята лишь с одной стороны, и глухо сказал:

— Тут, видите ли, такая проблема… Мистер Рот послал меня сообщить вам…

Нолаби и Мэрилин выжидающе смотрели на него.

— Мистер Уэйс… он… гм…

— Говори же, — шепотом сказала Мэрилин.

— Он в больнице, — выпалил наконец парнишка.

Мэрилин ахнула. Нолаби громко закричала.

— Что произошло? Что с ним? — хриплым голосом спросила Мэрилин. Из числа отцовских сетований на свое здоровье ей вспомнились его жалобы на боли в груди.

— Я не знаю… Мистер Рот велел лишь сказать, чтобы миссис Уэйс пришла… как это… в святого Джозефа…

— Ясно, в больницу святого Джозефа, — произнесла Нолаби. Лицо ее было мертвенно бледным.

— Я подвезу вас… у меня машина…

Нолаби сорвала с себя фартук, натянула свитер — коричневый, присланный кузиной Телойс Ройс, с дырками на локтях — и выскочила на улицу.

— Сестру! — закричала, спохватываясь, Мэрилин. — Я должна взять сестру!

Она добежала до ванной и затарабанила в дверь.

— Рой! Рой!

— Ты тут провела в свое удовольствие кучу времени, а теперь позволь мне…

— Открой! Папа в больнице!

Дверь мгновенно распахнулась. На пороге появилась Рой, губы ее были в зубной пасте. Если Мэрилин была любимицей матери, то Рой пользовалась особыми симпатиями у отца.

Нолаби и Мэрилин расположились на передних сиденьях ветхого драндулета «оникс», Рой села сзади. Никто из них в последствии не мог припомнить никаких других деталей этой недолгой поездки в больницу.

«Оникс» резко остановился перед украшенным лепниной входом. Рой вылезла из машины и бросилась вверх по лестнице впереди матери и Мэрилин.

В пустом вестибюле она остановилась в нескольких шагах от стола, за которым немолодая блондинка с перетравленными перекисью волосами продолжала читать «Сатердей ивнинг пост», не обращая внимания на вошедших.

Лицо Нолаби стало каким-то маленьким в обрамлении торчащих, словно кудри Медузы Горгоны, бигудей. Всегда такая словоохотливая, сейчас она молча приблизилась к столу.

Молчание нарушила Мэрилин.

— Мы ищем мистера Уэйса, его привезли сегодня утром, — негромко сказала она. — Вы не знаете, что с ним?

— Уэтс?

— Уэйс, — по буквам произнесла Рой.

Женщина не спеша ткнула ластиком на конце карандаша в лежащий перед ней список.

— У-э… — начала было Рой.

— Девочка, я не глухая, — оборвала ее женщина.

Нолаби робко кашлянула.

— Что-нибудь с сердцем?

Открыв журнал, женщина сказала:

— Пройдите налево по коридору до конца, затем поверните направо. Там увидите дверь, на которой есть надпись.

Мэрилин и Нолаби взялись за руки, в то время как Рой бросилась вперед…

На двустворчатой двери была надпись:

«Палата неотложной помощи.

Не входить.

Звоните, чтобы получить информацию».

— Неотложная помощь, — прошептала Нолаби. У стены стояли хромовые носилки, обтянутые искусственной кожей. Нолаби опустилась на них, чувствуя, что у нее подгибаются ноги. Прижав ладонь ко рту, она наблюдала, как Мэрилин нажимает на кнопку звонка. Металлический звук был резким и коротким.

Все трое напряженно смотрели на дверь, за которой слышались голоса и шум, словно кто-то катал тележки на колесах. Никто не появлялся.

Рой снова нажала на кнопку и несколько секунд не отпускала палец.

Через какой-то промежуток времени, который всем троим показался вечностью, обе створки двери распахнулись, и перед ними предстала тучная медсестра.

— Что вы тут делаете со звонком?

— Мы Уэйсы, — сказала Рой.

— Семья мистера Шилтона Уэйса, — вежливо добавила Мэрилин.

— Совсем ни к чему устраивать такой трезвон! — Сестра сердито посмотрела на Рой. — Как только появится что-нибудь важное, вам скажут.

— Но я не знаю, что случилось с моим мужем, — каким-то непривычно просительным тоном произнесла Нолаби. — Что с ним произошло?

Сестра посмотрела на нее, на старое кимоно, выглядывающее из-под видавшего виды свитера, на бумажные бигуди. Презрительно отвернувшись, она перевела взгляд на Рой, которая так и не успела надеть носки и туфли, на ее растрепавшиеся во время поездки кудрявые золотисто-каштановые волосы. Наконец дошла очередь до Мэрилин. Сестра скользнула взглядом по безупречно начищенным двухцветным кожаным туфлям, купленным на распродаже всего за доллар, потому что на одной туфле была царапина.

— Об этом вам скажет хирург, — холодно сказала она.

— Хирург? — удивилась Мэрилин. — Но я думала… Сестра, разве у него не сердечный приступ?

Не ответив, сестра удалилась в комнату.

Но прежде чем дверь закрылась, Рой рассмотрела коридор, в котором не было ничего, кроме носилок. Она открыла рот и завизжала.

Снова появилась сестра.

— Прекратите этот шум, — прошипела она.

— Что с моим папой? — завопила Рой.

— Ах ты маленькая негодница, разве ты не знаешь, что ты в больнице?

— Где мой папа? — выкрикнула Рой.

— Он в операционной, — сердито сказала сестра, недобро сверкнув глазами. — В него стреляли и ранили в грудь. Доктор пытается извлечь пулю, и я не удивлюсь, если этот кошачий концерт помешает ему успешно завершить операцию.

Рой мгновенно прекратила кричать.

Нолаби спросила:

— Стреляли из ружья?

Все трое с недоумением переглянулись.

— Наверно, хотели ограбить, — предположила Мэрилин. — Ты как думаешь, Рой?

Рой не ответила. Она кусала нижнюю губу, чтобы не разрыдаться.

— Все будет хорошо, мама, все будет хорошо, — сказала Мэрилин, в то время как слезы катились по ее щекам.

Все утро они просидели на жестких холодных носилках. Нолаби сжимала руку Мэрилин. Они находились в изолированной части больницы. Мимо них никто не проходил, кроме чернокожей старухи с пропитанной лизолом шваброй. Скорее всего, она не могла ничего знать, но все же Рой не удержалась и спросила ее о состоянии здоровья мистера Шилтона Уэйса.

Рой чувствовала себя так, словно она высоко взлетала на качелях, казалось, что желудок ее то и дело куда-то проваливается. Папа, папочка, ты должен поправиться, обязательно должен. Ноги и покрытые веснушками руки нестерпимо зудели, заставляя Рой непрерывно почесываться.

Каким-то незнакомым голосом Нолаби сделала ей замечание.

— Ты все-таки не обезьянка, Рой.

Рой перестала чесаться. После этого зуд стал еще более мучительным, и она вновь пустила в ход ногти.

Большие часы над дверью показывали одиннадцать часов сорок восемь минут, когда в дверях появилась та же самая тучная сестра.

Все трое поднялись, вопросительно уставившись на нее.

— Доктор Виндфилд попросил меня сообщить вам, что мистер Уэйс так и не пришел в сознание, — произнесла она ровным голосом. — Он скончался несколько минут назад.

Вдова и две сироты предались горю, вполне естественному в таких случаях. Нолаби бессильно опустилась на руки Мэрилин.

Рой бросилась на холодные неудобные носилки и разрыдалась. Ее стала бить дрожь. Папа, папочка, как мог ты навсегда оставить меня совершенно одну!

В этом году из-за войны у Департамента образования забот гораздо больше, чем обычно. Сразу после вступления Соединенных Штатов в войну Департамент предписал ввести занятия по противовоздушной обороне. Совместно с подразделениями гражданской обороны было закуплено необходимое оборудование.

Средняя школа в Беверли Хиллз, Уонтауэр, 1942 г.

Мэрилин сидела со сценарием на коленях на полукруглой пыльной сцене средней школы Беверли Хиллз. Она, как и другие школьницы, была в плиссированной юбке и пастельно-голубом свитере, гармонировавшим с короткими, до щиколоток, носками, — своего рода униформа для девушки, которая не желает прослыть ненормальной. Все ребята на сцене были в брюках из рубчатого вельвета и белых рубашках, две верхние пуговицы были непременно расстегнуты и рукава закатаны выше локтя. Никто из них не мог позволить себе одеться как-то иначе. Это были юниоры, одаренные и достаточно преданные театру, чтобы регулярно оставаться после занятий на репетиции школьного спектакля.

Они обменивались безобидными репликами, пока Би-Джей Ферно, полная круглолицая девушка с большим красным бантом в черных волосах, собранных валиком а ля Помпадур, что-то царапала ручкой на полях сценария. Ее отец Джошуа Ферно был знаменитым сценаристом, обладателем «Оскара», и, очевидно, мисс Натанз, руководительница школьного театра, при выборе пьесы для спектакля не прошла мимо слов Би-Джей, которая якобы по секрету похвасталась однокашникам, что отец «слегка прошелся рукой мастера по ее пьесе».

— Черт возьми, я настоящий гений! — довольно хмыкнула Би-Джей, затем уже театральным голосом произнесла: — Судя по журналу, я не могу поставить тебе «хорошо», Вера.

— Но, мисс Брайтон… — Мэрилин, играющая Веру, обворожительно улыбнулась. — Без хорошей отметки меня выгонят из школы.

Би-Джей: Чего ты и заслуживаешь.

Мэрилин: Но почему?

Би-Джей: Хотя бы потому, что ты спала все занятие, пока я читала «Ромео и Джульетту».

Мэрилин: Я сама все время удивляюсь, как это случилось.

Мэрилин прочитала последнюю строчку лукаво, но в то же время обаятельно и невинно, и со стороны пыльных кулис послышался дружный смех.

— Каждый раз, когда ты это говоришь, я не могу удержаться от смеха, — хихикая, произнес Томми Вулф, слегка выдвинув вперед свой стул. Эта маленькая хитрость давала ему возможность беспрепятственно смотреть на Мэрилин.

— Хорошая комическая находка, — отметила Би-Джей. Массивный валик ее прически покачнулся, когда она восхищенно кивнула.

— Да ну, ничего особенного, благодарю вас, — сказала Мэрилин, изображая смущение и водя носком туфли по пыльному полу.

Следующие полчаса она изображала кокетливую простушку.

Как актриса Мэрилин была на голову выше своих партнеров. И хотя, в общем, она понимала это, в полной мере еще не осознавала степени своего таланта. Она считала себя робкой и нерешительной. Откуда же это приходило к Мэрилин на сцене, когда она перевоплощалась то в зажигательную секс-бомбу, то в растяпу, то в убитую горем женщину, гораздо старше себя, то в расчетливую интеллигентную стерву, то в необразованную крестьянскую девчонку? Конечно, многие дети обладают способностью к перевоплощению. Конечно, она неутомимо работала, но все же это не давало полного ответа на поставленный вопрос.

Мэрилин представляла себя стеклянным сосудом, который играет всеми цветами и оттенками разных ролей.

Но самое важное — за последние два года игра стала для нее убежищем и средством спасения.

Повинуясь матери, Мэрилин два года хранила от всех свой секрет. Она ходила по коридорам, сидела в светлых классах Беверли Хиллз и чувствовала себя мошенницей, обманщицей, лгуньей. Всякий раз, когда учителю приносили записку, ее охватывал страх. Не докопался ли мистер Митчелл, человек аскетического вида, директор школы, до правды? Не последует ли за этим ее изгнание из школы?

Но, если честно, разве могла она назвать эти годы несчастливыми?

И разве можно быть несчастной в Беверли Хиллз?

Жители Беверли Хиллз не жалели средств на обучение своих детей. Мало кто из родителей, даже из числа самых богатых и всемирно знаменитых, считал нужным отдавать своих отпрысков в частные школы. Чего ради? Школа Беверли Хиллз представляла собой любовно возведенный храм в честь богини науки. Белоснежное здание, казалось, зазывало к себе учащихся. Каждое утро, проходя мимо ухоженных зеленых газонов, можно было прочитать над главным входом известное речение на санскрите: «Хорошо прожитый сегодняшний день позволяет с любовью вспоминать вчерашний и с надеждой думать о завтрашнем». Здесь были уютные внутренние дворики с увитыми плющом беседками, квадратная колокольня, теннисные корты, площадки для игр. В школе имелись специально оборудованные мастерские, классы для шитья и приготовления пищи, просторный конференц-зал. Уникальной достопримечательностью школы был внутренний плавательный бассейн, водную поверхность которого с помощью электрического привода можно было покрыть настилом и преобразовать в танцевальную или баскетбольную площадку. Расходы на строительство оплатила компания, поставившая нефтяной насос-качалку в одном из малоприметных уголков футбольного поля. Учителя, подбиравшиеся с большей тщательностью, чем профессора иного университета, следили за тем, чтобы должным образом функционировало заведение, в котором набирались знаний и готовились к жизни энергичные, преимущественно состоятельные, красиво одетые и вежливые дети.

Мэрилин не возражала бы против дружбы с ними. Раньше она легко находила общий язык со своими однокашниками, но сейчас над ней давлела ее тайна, и Мэрилин боялась кого-либо подпускать к себе слишком близко. В переполненных залах ребята смотрели на нее с обожанием. Они кружили около ее обеденного стола. Кое-кто из самых смелых просил ее о свидании. Чтобы дать возможность Нолаби утвердиться в своей вере в то, что ее дочь лучшая из лучших, Мэрилин принимала некоторые приглашения на прогулки и танцы, остальные отклоняла со словами: «Как не стыдно… Я занята сегодня вечером». Если кто-либо, будь то мужчина или женщина, предлагал подвезти ее домой, у нее был готов стандартный отказ: «Извините, но я обещала маме кое-что купить».

Уэйсы жили в Шарлевилле, в помещении над гаражом, которое в нарушение закона было превращено в жилье. Чтобы попасть домой, Мэрилин поднималась по шатким, облупленным ступенькам… Она никогда не позволяла себе расслабиться и говорить то, что думает. Впрочем, иногда успокаивала себя: ну что ж, стало быть, я живу в одной постоянной роли, разве не так?

— …а теперь, где эта лопата? — спросил Томми Вулф.

Мэрилин ответила:

— В твоей руке, красавец-мужчина.

— Конец первого акта, — сказала Би-Джей. — Занавес опускается под бурные аплодисменты.

Внезапно из-под балкона и впрямь раздались аплодисменты. Темнота не позволяла что-либо увидеть, но было ясно, что аплодировал один человек.

— Браво! Браво! — прозвучал приятного тембра мужской голос. — Эти аплодисменты достаточно бурные?

Все удивленно пытались разглядеть невидимого зрителя.

— Линк?! — Би-Джей приставила ладонь к глазам, чтобы рассмотреть мужчину. — Господи, да не может быть!

— Нет, это Дуглас Макартур собственной персоной. Я только что пришел, Барбара. Замечательная, замечательная игра! Узнаю искусную руку Большого Джошуа.

— Ты давно здесь?

— Двадцать минут.

— Я имею в виду, давно в Беверли Хиллз?

— Тридцать минут. Дома никого не было, кроме Коралин. Она высказала предположение, что ты здесь.

— Ах ты негодник! Столько сидеть здесь и не подать голоса! Мать и отец убьют тебя за то, что ты не сообщил об отпуске. — Би-Джей спустилась по ступенькам и направилась к высокому молодому человеку в светло-голубом свитере и серых брюках. Они обнялись, продолжая обмениваться репликами. Со сцены их взаимные шутливые обвинения и упреки были плохо слышны, зато тон их голосов не оставлял сомнений в том, что относятся они друг к другу с любовью. Хотя на посетителе не было формы морского офицера, тем не менее было очевидно, что это морской офицер. Старший брат Би-Джей. Она постоянно хвасталась лейтенантом (младшее звание) Линкольном Ферно, выпускником средней школы Беверли Хиллз 1937 года, морским летчиком, служащим на «Энтерпрайзе».

Обняв друг друга за талию, брат и сестра в ногу прошли к сцене, и Мэрилин увидела, что у Линкольна Ферно стройная баскетбольная фигура, длинные ноги и широкие плечи. Пока они поднимались на сцену, Мэрилин заметила, как похожи брат и сестра: одинаково густые черные волосы (он был подстрижен под ежик), кустистые брови и крупный нос. Однако на мужском лице все черты сочетались удивительно гармонично. Левый уголок его рта опустился, когда он улыбнулся всем присутствующим.

— Пожалуйста, все. Это мой брат. Лейтенант Абрахам Линкольн Ферно, родился двенадцатого февраля. Противный Линкольн, или Линк.

Она подводила его ко всем по очереди. Приблизившись к Мэрилин, он внезапно стал серьезным.

— Может быть, я слишком долго был отлучен от цивилизации, — сказал он, — но вы были изумительны, Мэри.

Она поморщилась. Она морщилась всякий раз, когда таким образом сокращали ее имя.

— Спасибо, — сказала она и довольно агрессивно добавила. — Только я Мэрилин. Мэ-ри-лин!

Он иронически вздернул бровь.

— Очень интересное имя. Его ожидает большой успех.

— Это семейное имя, — пояснила она.

— Маленькое замечание… Если вы не хотите, чтобы на балконе переговаривались и кашляли, нужно говорить чуть громче. — При последних словах он слегка задумался, и Мэрилин почувствовала: сказал он это вовсе не для того, чтобы уязвить ее и дать понять, что она всего лишь девчонка, играющая в школьном спектакле, а чтобы точнее выразить свое представление о ее игре.

— Противный человек, у нее негромкий голос.

Все стали собирать пальто, свитера, книги. Переговариваясь, направились по проходу между рядами к открытой двери.

Линк, Мэрилин и Би-Джей замешкались в вестибюле, освещенном пробивающимися сквозь окна лучами полуденного солнца.

— Пошли, Би-Джей, — сказал Линк. — Угощаю тебя пломбиром с орехами и фруктами у Чепмена.

— У Чепмена? — радостно встрепенулась Би-Джей, но затем застонала. — Я ведь на диете.

— До сих пор? А мы прихватим Мэрилин. Она может съесть твою порцию.

— Я сожалею, однако… — На сей раз стандартная отговорка застряла у Мэрилин в горле. Линк ждал, глядя ей в лицо. В черных глазах можно было прочитать обожание, желание, восхищение и многое другое. Она попробовала отвести взгляд, но не смогла.

— Боже мой! — вскинула голову Би-Джей. — Совсем забыла! Сегодня вторник! Через двадцать минут должна прийти миссис де Рош! У меня в пять часов урок.

— Я подброшу тебя домой, — сказал Линк, не отрывая взгляда от Мэрилин. — Но кто-то все-таки должен съесть твой пломбир.

Мэрилин согласно кивнула.

Помещение имело квадратную форму, если не считать узкого выступа, который вел в ванную. На этом пространстве Уэйсы разместили весь свой разношерстный скарб: три исцарапанных металлических складных стула окружали фамильный красного дерева стол; вдоль стены — два гардероба в викторианском стиле, украшенные затейливой резьбой, между ними был засунут пружинный матрас Нолаби, застеленный не покрывалом, а видавшим виды красным восточным ковром.

Никто из Уэйсов не имел представления, как вести дом, и их личные вещи лежали там, где владельцы сумели их приткнуть.

Металлическая решетка, увешенная обложками из журналов для любителей кино, упиралась в стену, отгораживая импровизированную кухню, где Нолаби колдовала над цыпленком. Ее брюки прикрывал пестрый цветастый фартук, а голову украшал ярко-красный тюрбан, в котором она обычно ходила на работу.

Уже почти год Нолаби работала на авиационном заводе Хью. Война, забрав десять миллионов мужчин, нуждалась в вооружении, и после Великой депрессии промышленность ожила. Работа шла в три смены, рабочих брали независимо от пола, возраста и цвета кожи. На завод Нолаби была принята без каких-либо испытаний и тестов. Ее тщеславию льстила мысль, что подумали бы Фэрберны и Ройсы, если бы увидели, как она склепывает крылья Б-19, стоя между двумя негритянками, из которых более молодая была шоколадного цвета, а ее мать — совсем черная и с которыми она была в дружеских отношениях. Ее предки, как и предки Шилтона, были рабовладельцами; Нолаби, как и все другие из их рода, не испытывала никаких мазохистских угрызений совести или чувства вины по этому поводу. Она была уверена, что ее предки вели себя порядочно по отношению к своим темнокожим рабам — как могло быть иначе? Ведь они относились к благородному сословию Джорджии.

Переворачивая цыпленка, Нолаби встретила вошедшую Мэрилин улыбкой. Рой подняла кудрявую голову от домашнего задания. Она сидела на полу между гардеробами — это место было отведено ей для занятий, ее железная кровать стояла впритык к книжному шкафу из вишневого дерева, на нижней полке которого красовалась ее радость и отрада — подержанная радиола.

— Скоро шесть часов… Ты почему задержалась? — спросила Рой.

Мэрилин была единственной из Уэйсов, кто стремился поддерживать порядок. Она ослепительно улыбнулась, подняла с кровати старый материнский жакет и синее поношенное пальто Рой и повесила их на вешалку.

— Да, — поддержала дочку Нолаби. — Я уже стала немного волноваться.

— Репетиция…

— Ах да, — перебила ее Нолаби, мотнув головой. — Я совсем забыла… Ты играешь в пьесе, которую написала дочка сценариста.

— Би-Джей Ферно, — когда она произносила фамилию, ее губы сложились словно для поцелуя. — А потом мы закончили… — Она замолчала. Мэрилин всегда была близка с матерью, ей было несвойственно присущее подростком стремление что-то утаить, и тем не менее, когда она попыталась объяснить причину своей задержки и рассказать о Линке, она почувствовала, что у нее не поворачивается язык. Ей не хотелось говорить о том, чем был наполнен последний час.

— Это спектакль юниоров, верно? — спросила Нолаби, не дожидаясь конца фразы Мэрилин. — Я думаю, посмотреть его придет уйма народу.

— Скорее всего, одни дети, мама. И будет он не раньше, чем в конце следующего семестра.

— Знаешь, я думаю, он будет там… Сценарист, — добавила Нолаби. — Я помогу тебе учить роль после ужина.

Капли жира брызнули на плиту, когда она снова перевернула цыпленка.

— Доченька, я очень прошу тебя звонить, если задерживаешься допоздна.

— Кто-то подвез ее, — сказала Рой. — Я слышала машину.

— Поклонник? — Сигарета шевельнулась во рту Нолаби, когда ее губы растянулись в улыбке.

— Ой, мама! — Щеки Мэрилин залились краской.

— Как его зовут?

— Линк… Линкольн…

— Посмотри на нее… Раскраснелась как маков цвет. — Нолаби хмыкнула, снимая цыпленка со сковороды. — Я думаю, эта старушка-курица уже готова. Давайте навалимся на нее, пока она горячая и вкусная.

Линк повел Мэрилин в ночной клуб.

Для ночного клуба время было еще слишком раннее, и большинство столиков пустовало. В розовом свете ламп сидели и пили ром три армейских офицера с дамами, моряк с экстравагантной блондинкой, несколько штатских пар. Квартет играл «Звездную пыль», зазывая на танцы, однако никто пока не решался выйти. Официант в красном пиджаке принес Линку заказанную порцию виски я с шиком поставил перед Мэрилин имбирный эль. Линк пригубил виски.

— Бывали здесь раньше? — спросил он.

Она покачала головой.

— Странная девушка.

— Я?

— Во-первых, вы нисколько не похожи на «Мэрилин Уэйс».

— А как, по-вашему, мне себя называть?

— М-м… дайте подумать. Как-нибудь изысканно, красиво, необычно, но не претенциозно.

Взгляд его обладал какой-то магнетической притягательностью, и она не могла отвести от него глаз.

Он щелкнул пальцами.

— Рейн!

— Это не имя, — возразила она.

— Тем не менее — Рейн. Да, именно Рейн. И какая-нибудь простая аристократическая фамилия… У вас есть идея?

— Фэрберн, — сказала она.

— То, что надо. — Он сложил в кольцо большой и указательный пальцы. Фэрберн — откуда вы взяли эту фамилию?

— Это фамилия моей матери.

Он поднял бокал.

— Рейн Фэрберн. Скромно и красиво, к тому же звучит по-театральному.

— И не претенциозно…

— Впечатляет, не правда ли?

— Истинно так, — сказала она.

Они улыбнулись друг другу через стол.

— Линк, а как… там?

Он сжал губы.

— Длительные периоды скуки перемежаются минутами ужаса и кошмара, — сказал он.

— Что заставило вас пойти навстречу этой опасности?

Его густые черные брови сошлись у переносицы.

— Малышка, может быть, вы забыли, что сейчас не время для отчетов и докладов. Сейчас час радости и счастья.

Внезапная смена настроения Линка, переход от безмятежности к суровому сарказму их дневного разговора, были для нее неожиданны, как порыв ледяного ветра. Должно быть, он посчитал, что война для нее — всего лишь тема для светской беседы. Она молча смотрела на элегантных черных оркестрантов на эстраде.

Некоторое время оба молча слушали музыку, затем он примирительно сказал:

— Оставим эту тему, хорошо?

В его черных глазах с золотистыми искорками читалось волнение, если не желание.

Гнев — вовсе не его стихия, подумала она.

Они снова улыбнулись друг другу, и Мэрилин внезапно ощутила какую-то пьянящую радость. Ей подумалось, что эта эйфория никак не вписывается в обычные романтические рамки: несмотря на внезапную вспышку гнева Линка, она впервые за много лет почувствовала себя непринужденно с кем-то другим, а не только с Рой и матерью. У Мэрилин возникло ощущение, что она парит в воздухе в нескольких дюймах над стулом — такая же розовая, как окружающие их светильники, грациозная и воздушная, как эти сладостные, волнующие звуки музыки.

Когда музыканты заиграли «И шепчет каждая вещь о тебе», Линк встал из-за столика.

— Потанцуем? — спросил он.

Они дошли до пустынной, отполированной множеством ног площадки, и Линк обнял Мэрилин за талию. Руки его слегка дрожали. Мэрилин закрыла глаза. Они медленно поплыли под томные звуки, чутко отдаваясь ритму блюза.

На следующий день, в пятницу, во время перерыва перед последним уроком к Мэрилин протиснулась Би-Джей, пока та открывала свой шкафчик.

— Моя ведущая леди возвратилась, — сказала она.

Несмотря на слишком пухлые, сильно накрашенные губы, пышную прическу, полное круглое лицо, в ней было так много общего с Линком — черные волосы, красивый нос — что Мэрилин внезапно испытала к ней симпатию.

— Добрый день, — сказала она.

— Где ты пропадала? — спросила Би-Джей. — Ты простудилась?

Значит, Линк не признался, что был с ней. Мэрилин возилась с замком. Взяв себя в руки, она снова набрала цифровую комбинацию.

— Мне уже лучше, — пробормотала она.

— Слава Богу. Ты не можешь себе представить, что значит репетировать без тебя… Кстати, как все прошло у Чепмена?

— Мы поговорили, — Мэрилин на мгновение припала щекой к холодному металлу. — Он отвез меня домой.

— Знаешь, он весьма неординарная личность, талантливый во всех смыслах. — Би-Джей возвысила голос. — Надеюсь, он не показался тебе ловеласом, который водит молоденьких девушек в рестораны.

— В моем представлении ловеласы выглядят по-иному.

— Я не вкладываю в это оскорбительного смысла, просто ты юниорка, а ему в феврале исполнится двадцать четыре. — Би-Джей вздохнула. — Он стал каким-то странным сейчас.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что он здорово изменился. Он всегда был таким душкой. Перед войной с ним было легко общаться. Правда, иногда он схлестывался с отцом, но с нашим отцом вообще непросто иметь дело… Он один из тех отцов, которые стремятся полностью руководить жизнью своих детей.

— А что с произошло Линком? — спросила Мэрилин, заталкивая в шкафчик учебник по биологии.

— Он вроде бы ведет себя нормально, но вдруг без всякой причины взрывается, как бомба… Или ходит, дотрагивается до всего, будто слепой.

Крутя завиток волос, Мэрилин спросила:

— Би-Джей, может, он перенес серьезные испытания?

— Да нет, Линк проскучал все это время на райских островах в Тихом океане, — без малейшего колебания ответила Би-Джей. — Конечно, там было и малоприятное. Он летчик, и идет война, о чем, я надеюсь, тебе известно.

Они проталкивались сквозь гудящую толпу.

— И что же там произошло?

Поднимаясь по многолюдной лестнице, Би-Джей сказала:

— Надеюсь, это не составляет военную тайну. Он летает на самолете-торпедоносце «ТБМ». Торпеды должны настигать свои цели. Это значит, что ему приходится атаковать японские корабли. За ним охотятся не только самолеты, но и линейные корабли вроде «Конго» и авианосцы типа «Хайтака» или «Шокаку». — Названия японских кораблей Би-Джей произносила как-то торжественно, с пафосом. — Он был сбит.

Мэрилин закрыла глаза и споткнулась о металлическую окантовку ступеньки, налетев на невысокого кудрявого мальчика.

— Был сбит? — прошептала она.

— В ноябре. Он плавал в океане почти целый день, пока его не подобрали. Его наградили крестом за заслуги, но он прямо-таки звереет, если кто-то упоминает об этом… Совсем теряет контроль над собой… Вчера я слышала разговор родителей… Их это очень беспокоит.

Мэрилин прижала блокнот к груди, испытывая неодолимую потребность вот так же прижать к себе Линка, защитить его от японских зениток.

— Ты действительно чувствуешь себя лучше? — спросила Би-Джей. — Ты, конечно, прости меня, но выглядишь ты неважно.

— Это, должно быть, ужасно — каждый день рисковать жизнью.

— У него медаль и крест, — отрезала Би-Джей. — Эти награды не дают мокрым курицам.

— Я вовсе не хочу сказать, что он трус, Би-Джей. Но я, например, не могла бы.

Би-Джей не успела ответить — царящий вокруг гвалт перекрыл звонок на занятие. Они поспешили в комнату 217.

В классе Мэрилин никак не могла сосредоточиться. «Несколько минут ужаса и кошмара…» Несколько часов плавать в кишащем акулами океане и думать о том, что эта бездонная водная толща станет тебе могилой. Она не разрыдалась вслух только потому, что рядом сидела Би-Джей, которая была похожа на него и к тому же цела и невредима.

Когда прозвенел последний в этот день звонок, Мэрилин вышла из школы вместе с Би-Джей. Крашеные кирпичные стены были ярко освещены послеполуденным солнцем, а на улице внизу гудели и радовались наступающему уик-энду дети, которых ожидали машины. Какой контраст между безмятежным Беверли Хиллз и огненным, грохочущим адом там, где идет война!

Они вдвоем направились в сторону бульвара Санта-Моника. Би-Джей, гордая тем, что ее видят вместе с Мэрилин Уэйс, которая, хотя и не относилась в полном смысле к школьной элите, была, без сомнения, ее самым красивым украшением и пользовалась известностью благодаря своим актерским способностям, шагала, потряхивая высокой прической а ля Помпадур, бодро сообщая Мэрилин, насколько без ума от нее многие ребята, представляющие собой образец красоты и рыцарства, но в силу чрезвычайных обстоятельств посещающие другие школы. Мэрилин молча кивала в тех местах ее речи, где это казалось ей необходимым. Она не повернула в сторону Шарлевилля, а, продолжая идти рядом с Би-Джей, пересекла бульвар Санта-Моника.

Здесь, разделяя две магистрали с одинаковым названием, пролегала троллейбусная линия, делившая в социальном плане Беверли Хиллз на две части. К югу располагался деловой район со спокойными улицами и недорогими домами. Северная часть была застроена дорогими виллами с примыкающими к ним обширными земельными участками, и этот географический снобизм можно было ощутить в любом здешнем магазине при оплате счета.

Би-Джей понимала социальную подоплеку этих различий. Что касается Мэрилин, то она продолжала идти, не давая себе труда задуматься об этом.

К северу раскинулись сады Беверли Гарденс длиной в двадцать три квартала и шириной в восемьдесят футов — узкая полоска тщательно ухоженного парка с травяными газонами, цветочными клумбами, беседками, плантациями кактусов, прудами с водяными лилиями, розариями. Две девушки шли в тени пальм, и Би-Джей продолжала свой монолог. Защитного цвета грузовик с солдатами в форме такого же цвета проехал мимо, оставляя за собой шлейф выхлопных газов.

Девушки отступили в сторону.

— Послушай, — неожиданно предложила Би-Джей, — может, ты зайдешь к нам.

Мэрилин заколебалась. Ей хотелось успокоить разыгравшиеся нервы и еще раз удостовериться, что океанские волны не сомкнулись над головой Линка; но в то же время, если он по какой-то причине сохранил в тайне их отношения, Мэрилин беспокоила его возможная реакция на ее появление в доме вместе с Би-Джей.

— А как насчет того, чтобы зайти в музыкальный магазин?

— Это просто блестящая идея! Мне до смерти хочется иметь «Ночь и день» Френки.

В магазине девушки стали рыться в пластинках, упакованных в бумажные конверты с вырезанными в центре кружками, чтобы можно было прочесть название и исполнителей.

Би-Джей отобрала пять пластинок. Мэрилин облюбовала лишь одну — «И шепчет каждая вещь о тебе» Томаса Дорси, моля Бога, чтобы хватило денег расплатиться, хотя покупка сама по себе была идиотской: у Уэйсов не было проигрывателя.

Все кабины были заняты: защищенные звуконепроницаемым стеклом, люди увлеченно слушали неслышную в салоне музыку. Би-Джей опустилась на узкую скамейку в ожидании своей очереди.

— Ты ведь хочешь, чтобы я говорила о Линке? — взгляд ее черных глаз показался Мэрилин пронзительным.

— О, Би-Джей…

— Я ведь не совсем дурочка, Мэрилин. Мой брат приглашает тебя в кафе-мороженое, и мы с тобой сразу оказываемся на короткой ноге.

Мэрилин смотрела на купленную пластинку и думала, как надоело ей постоянно врать.

— Да, верно, Би-Джей, но я всегда считала, что мы друзья. — И это было правдой. Бахвальство Би-Джей могло раздражать, но голову на плечах она имела, и что особенно важно, от нее веяло каким-то уютным теплом, как от большого неуклюжего щенка сенбернара. — Ты мне очень нравишься, а твоя пьеса — просто чудо.

Би-Джей радостно встрепенулась.

— Ага, кажется те двое выходят. — Седовласая пара укладывала пластинки в альбом с надписью «Фрагменты из оперы «Кармен». — Давай перейдем туда, пока еще какие-нибудь любители классики не заняли кабину на целый год. — Когда они перешли, Би-Джей спросила: — А ты считаешь Линка занудой?

— Я люблю его. — Подобное признание не было редкостью для девушек их школы, но когда его произносила Мэрилин, голос ее дрожал, свидетельствуя о глубокой искренности.

Би-Джей оперлась спиной о стеклянную стенку.

— Вот оно что… Знаешь, я понимаю тебя. Он замечательный человек и красивый парень… Если бы он не был моим братом… Святая Мария, убереги меня от кровосмесительных мыслей…

— У него было много девушек?

— Было несколько. Последней была Розелен Сент-Венсан. Живет в Беркли. Она приезжала на уик-энд, когда Линк закончил летную школу. Я уверена, что она и сейчас не забыла его.

Мэрилин вздохнула, испытывая страшную ревность к Розелен Сент-Венсан и завидуя ее сексуальным отношениям с Линком.

— Ты ничего не слыхала о ней? — спросила Би-Джей.

— Нет… то есть… Я не знаю…

— Возможно, он уже остыл к ней. В этот раз он не говорил, что видел ее.

— Он давно служит на флоте?

— Сразу после событий в Пирл-Харборе. Отец пришел в бешенство, должна тебе сказать. Он хотел определить Линка в интендантский корпус и оставить в Калифорнии. Парадокс в том, что отец — патриот и фанатик, а Линка трудно представить на войне. Он очень любит все живое, если только ты способна понять, что я имею в виду. Я не представляю себе, чтобы он мог в кого-то стрелять, даже в японца на истребителе.

Любители классики вышли, и Би-Джей с Мэрилин зашли в кабину.

— Его не так-то просто понять, — бросила Мэрилин пробный камень.

— Это верно! Вот послушай… Он опубликовал поэму в «Атлантик мансли» и никому об этом не сказал. Ну посуди сама, какой прок что-то печатать, если ты никому об этом не говоришь? — Би-Джей помолчала. — Ты извини, если я что-то неудачно сказала и чем-то тебя задела.

— Тебе не за что извиняться, Би-Джей.

— Есть за что… Разве мы не друзья? — Би-Джей взялась за пластинку Мэрилин. — Давай сперва поставим эту.

Несмотря на внушительные размеры, авианосцы весьма уязвимы. Когда в начале июля «Энтерпрайз» прибыл в Сан-Диего, он был основательно продырявлен снарядами и торпедами. Работа по восстановлению и ремонту огромного судна шла день и ночь. Информация о том, сколько времени займут ремонтные работы, держалась, естественно, в строгой тайне.

— Сколько же времени ты здесь пробудешь? — спросила Мэрилин.

Они только что вышли из шумного неуютного танцевального зала у океанского причала. Линк не отвечал. Он приподнял голову, чтобы уловить последние, замирающие ноты альтового саксофона Дорси. Они шли в водовороте людей, одетых в военную форму и яркие платья, под крики, доносящиеся с «русских горок», вдыхая запах жареной кукурузы. Вдалеке слышался шум разбивающихся о берег волн и неумолчный гул, словно в приложенной к уху раковине.

— Линк, но ты ведь должен иметь представление о том, как идет ремонт… Должны же быть какие-то разговоры, слухи…

Линк и на сей раз ничего не сказал, но когда они подошли к «паккарду», он взял Мэрилин за руку.

— Не надо об этом, Мэрилин, не надо… — Он сжал своими длинными пальцами тонкие девичьи пальчики.

Она села в машину, проклиная себя за то, что вновь разбудила в нем демона, или как там еще назвать неприятие им войны, которое выжигало и опустошало его душу.

И все-таки она должна знать, сколько еще продлится этот ремонт, благодаря которому Линк цел и невредим и находится рядом с ней.

Сжигаемая любовью, Мэрилин превратилась в своего рода скрягу, который без конца подсчитывает и пересчитывает часы и минуты, отпущенные ей на то, чтобы побыть с Линком. Она могла перенести то, что он никогда не говорил о своей любви к ней; что он ни разу не свозил ее в находившийся в паре миль Северный Хиллкрест и не представил своему отцу — отступнику-католику и ренегату-коммунисту и экзотической матери-еврейке, от которой, в чем Мэрилин не сомневалась, он и Би-Джей унаследовали черные волосы, темные глаза и выразительные носы; наконец даже то, что он никогда не говорил хотя бы о временной верности. Но ее бросала в дрожь по ночам и отравляла свидания мысль, что она не знает, сколько дней осталось до того момента, когда «Энтерпрайз» вновь обретет плавучесть.

Пока они ехали, Мэрилин боялась, что не выдержит и разрушит установившееся молчание потоком слов.

Линк подъехал к зарослям сирени, за которыми скрывались дворик и небольшой ветхий дом.

Идя по узкой зацементированной дорожке, Мэрилин внезапно подумала, что поступает дурно, что это место всегда предназначалось для подобных целей, и вспыхнула. Однако запах маленького, гибкого лимонного деревца, растущего возле двери под номером 2Б, почему-то странно взволновал ее. Вопрос «входить или не входить» у нее не возник.

Стены маленькой, оклеенной обоями комнатки были увешаны заключенными в рамки фотографиями выпускников школ Хоуторна и Беверли Хиллз, членов спортивных клубов и команд. Хозяин дома, стародавний приятель Линка, служил в Ломпоке и оставил Линку ключ. Линк и Мэрилин приходили сюда с того вечера в пятницу в самом начале января — их второго свидания.

Он обнял Мэрилин. С фотографий на темных стенах дети смотрели, как Мэрилин и Линк прильнули друг к другу, словно встретились после долгой и мучительной разлуки.

Каждый день с одиннадцати двадцати до двенадцати десяти все учащиеся школы Беверли Хиллз спускались в кафетерий. Персонал, состоящий из шести женщин и одного мужчины, несмотря на военное нормирование продуктов, кормил детей отпускаемыми в кредит полноценными завтраками. В ассортименте были также трехслойные сэндвичи с тунцом и сыром и соки, а в витринах можно было увидеть предметы вожделения сладкоежек — мороженое и пирожные. Напитки и конфеты на территории школы не продавались.

В кафетерии наглядно проявлялись школьные социальные группы, которые не имели ничего общего с иерархией, существовавшей во внешнем мире. Прилежные, прыщеватые и робкие, не задумывавшиеся о существовавшем положении вещей, завтракали за длинными столами внутри кафетерия. Те, для кого их социальный статус имел большее значение, располагались во внутреннем дворике.

Мэрилин сидела за круглым столиком поодаль от основной бурлящей массы. Синий зонтик над столом защищал от яркого апрельского солнца скрепленные вместе листы, на которые было направлено ее внимание.

Напротив нее сидели Рой и Алфея Каннингхэм и ели принесенные Алфеей кексы.

При ярком солнечном свете обилие косметики на их по-детски нежных личиках выглядело еще более неуместно. Сквозь румяна от Макса Фэктора на щеках Рой упрямо пробивались круглые крапинки веснушек, рот ее был густо накрашен темно-бордовой помадой. Высокая и худенькая Алфея подвела глаза и основательно увеличила площадь тонких губ с помощью жирной помады.

При всей забавности прически волосами Алфеи нельзя было не залюбоваться. Прямые, шелковистые, светлые, они переливались разными оттенками — от бледно-золотистого до пепельного.

Они обе были новенькими в школе Беверли Хиллз, познакомились на самом первом занятии и с этого момента стали неразлучны. Почти ежедневно Алфея вместе с Рой и Мэрилин приходила к Уэйсам в Шарлевилль. Младшие девушки занимали ванную, где они экспериментировали с макияжем, делали прическу а ля Помпадур, подкладывая позаимствованные у Нолаби валики, и выходили оттуда лишь для того, чтобы подкрепиться крекерами из муки грубого помола, запивая их таким количеством молока, какое бюджет Уэйсов мог выдерживать с чрезвычайным напряжением.

Тем не менее Нолаби смотрела на это довольно снисходительно, радуясь тому, что у Рой наконец-то появилась подруга.

В этой дружбе были некоторые странности. Алфея никогда не рассказывала о своих родителях и ни разу не пригласила Рой к себе домой. Но едва только Мэрилин или Нолаби заикались об этом, Рой начинала горячо защищать ее:

— Ну и что? Мы живем ближе к школе. И кого вообще интересует семья?

Раньше Алфея посещала частную школу, и Уэйсы предполагали, что она живет на одной из тех шикарных вилл, которые располагаются севернее бульвара Санта-Моника, а возможно, даже в одном из особняков. То, что она была из состоятельной семьи, сомнений не вызывало. Ежедневно в пять часов пополудни немолодая грузная негритянка, очевидно, прислуга, подавала звуковой сигнал из роскошного «шевроле». Алфея спускалась вниз. Спустя несколько минут звонил телефон, Рой снимала трубку и болтала еще минут сорок или пятьдесят.

— Честное слово, не представляю, о чем эти двое могут болтать столько времени, — смеясь, говорила Нолаби.

Одевалась Алфея изысканно. Пригнанные по фигуре блузки были сшиты, как правило, из крепдешина, а не из хлопка, как у других; свитера ручной вязки отличались прихотливостью узоров; на ней, как правило, всегда были оксфордские туфли с длинными узкими носами.

— Я уверена, что Алфея Каннингхэм несчастный ребенок, что бы там Рой ни говорила, — заявляла Нолаби. Рой энергично ей возражала.

За соседним столиком, где сидели ребята-новички, раздался взрыв смеха. Невысокий паренек поднялся и, прежде чем с достоинством удалиться, кивнул стриженой под ежик головой в сторону Рой.

Алфея сказала:

— Тебя заметил сам мистер Большой Успех.

— Ой, держите меня!

Они говорили о мальчишках короткими фразами, понятными лишь им одним.

К столику подошла девушка-брюнетка.

— Привет, Рой, — сказала она с несколько натянутой улыбкой. Прижимая к груди блокнот, она осведомилась: — Как у тебя с контрольной по английскому?

Рой безмятежно улыбнулась:

— Провалила скорее всего. А ты?

Алфея уставилась в сторону гимнастического зала. На ее лице появилось высокомерное выражение. Она сидела рядом с Рой на занятиях по английскому и почувствовала себя униженной тем, что ее не поприветствовали и ни о чем не спросили. Алфея считала, что одноклассники нарочно игнорировали или дразнили ее. Ей страшно хотелось отколошматить эту возмутительницу спокойствия, и одновременно она мечтала о том, чтобы ее, Алфею, тоже спросили о результатах контрольной.

— Рой, а как насчет завтрашней встречи? — продолжала допытываться брюнетка.

Идиотка, ничтожество, думала Алфея, сжимая пальцы в кулаки.

Внезапно ею овладело желание оказаться дома, в «Бельведере», одной, в хорошо проветренной комнате, окна которой выходили в сторону итальянского сада. Люди иссушали ей душу и делали ее несчастной. Было ли так всегда? Или она стала такой после того, как случилось это. Алфея зажмурила глаза, отгоняя воспоминания.

Девушка ушла.

— Это животное, растение или минерал? — растягивая слова, спросила Алфея.

— Ой, что ты, Бетти — хорошая девчонка, — сказала Рой.

— А правильный ответ — и то, и другое, и третье, — возразила Алфея. Мэрилин подняла глаза от лежащих у нее на коленях бумаг. Как и Нолаби, она была рада, что Рой обзавелась подругой, но ей казалось, что у Алфеи комплекс, в силу которого она склонна умалять достоинства своих однокашников.

После короткого размышления Рой сказала:

— Если ты не хочешь идти на эту встречу, я тоже не пойду.

В это время группа ребят постарше затеяла шумную возню на другом конце дворика. Обе подружки некоторое время наблюдали за ними, затем захихикали и стали шептаться.

Мэрилин достала термос и налила себе в чашку какао. Молоко имело какой-то металлический привкус.

Но какое это имело для нее сейчас значение!

Хотя невежество Мэрилин в области деторождения было почти абсолютным, правда исподволь пробивалась к ней в течение последних недель: головокружение и слабость, тошнота по утрам.

Она беременна.

Мэрилин была одна, напуганная, растерянная, и никому не могла рассказать о своем позоре. Неужто еще несколько месяцев назад она была столь невинна, что могла поверять маме свои самые сокровенные мысли? Дважды пыталась она написать об этом Линку, но пальцы сводило судорогой, едва лишь она собиралась вывести слова: «Я думаю, что у меня будет ребенок». Наверное, это глупо, но ей было стыдно сообщать о своем позоре по почте.

Она совершенно не представляла, что делать.

Мэрилин молила Бога только об одном — чтобы «Энтерпрайз» снова вернулся в Сан-Диего.

Вздохнув, Мэрилин снова опустила глаза на желтые страницы, исписанные крупным угловатым почерком Линка.

Это был «Остров» — рассказ, который она получила вчера. Дома в шкатулке она хранила около двадцати таких рассказов. Некоторые из них помещались на одной странице, другие были подлиннее, а один занимал целых пятьдесят страниц. Персонажами этих рассказов были разные люди, находящиеся на борту авианосца, и главный герой одного мог играть весьма скромную роль в другом. Линк писал, что повествование от первого лица — чисто условный прием, однако интуитивно Мэрилин чувствовала присутствие Линка в этом авторском «я». Каждый персонаж был подан настолько правдоподобно и ярко, что она удивлялась, уж не побывал ли Линк в шкуре каждого из своих товарищей.

Некоторые рассказы были о ней и о нем. «Остров» был одним из таких.

Конечно, он понимал, что не может обойти войну, как и остановить время, однако верил, что, когда они вдвоем с Рейн, когда рядом с ними нет никого из друзей или членов семьи, когда они не вспоминают о войне, тогда войны не существует. Часы, которые он провел с ней, были островом, местом, где царили покой и любовь, где по нему не стреляли истребители и не несли разноцветную — зеленую, желтую, черную, голубую, розовую, изумрудную — смерть японские корабли; где ему не надо было вспоминать о том, как он плавал один в океане и безуспешно, но упорно звал Гоббса и Карну, хотя и не видел, чтобы их парашюты раскрылись. Он оберегал остров от этих воспоминаний, и всякий раз ему все труднее было его покидать.

Конечно, Рейн не могла понять этого, и его нежелание отвечать на ее вопросы, как и его грубоватый юмор, без сомнения, ранили ее. Но, любя его, она принимала его целиком и не придавала большого значения тому, что он ограничил их отношения островом.

Линк описал Рейн в рассказе о летчике и полицейском. Маленькая, деликатного сложения девушка с огромными цвета морской волны глазами и милой родинкой возле пупка.

Он делал все, чтобы защитить этот остров, и, когда острову что-то угрожало, буквально свирепел. В это свое увольнение он преисполнился решимости…

Сознание постепенно возвращалось к Мэрилин.

Она лежала на чем-то жестком, над ней склонился кто-то в накрахмаленном белом колпаке, а поодаль она различила озабоченные лица мисс Натанз и Томми Вулфа.

Я упала в обморок. Почему? Вдруг она все вспомнила, по ее телу пробежали слабые конвульсии.

— Подожди немного, не вставай сразу, — сказала с гнусавым массачусетсским выговором школьная медсестра.

Мэрилин почувствовала, что нижняя часть ее тела мокрая, ощутила характерный аммиачный запах. Она застонала и закрыла глаза.

— Не смущайся, это случается, — бодро проговорила медсестра. Она бросила взгляд через плечо, и Томми исчез.

— Мэрилин, дорогая, я проведаю тебя попозже, — сказала мисс Натанз и направилась в класс.

Через пару минут медсестра помогла Мэрилин встать на ноги. Обняв девушку за талию, она медленно свела ее вниз по лестнице, и через некоторое время они оказались в залитой солнцем медицинской комнате. Нолаби работала в дневную смену, поэтому не было смысла звонить домой.

— Ты живешь в Шарлевилле, мисс Натанз едет в том же направлении и подбросит тебя, — решила медсестра.

— А как же моя сестра? — Мэрилин не могла узнать свой голос. — Она будет беспокоиться.

— Я пошлю записку в ее класс.

Медсестра деловито помогла Мэрилин снять мокрую одежду и дала ей просторный халат с завязками. Ее мутило, кружилась голова, и Мэрилин прилегла на одну из коек, отгороженных занавеской. Она слышала, как медсестра что-то бойко печатала, как поблизости жужжала муха, потом жужжание стало глуше. Она уже не была пилотом горящего самолета, в мозгу ее, как заевшая пластинка, бесконечно повторялась фраза: пропал без вести… пропал без вести… пропал без вести…

Мэрилин била дрожь, но у нее не было сил накрыть ноги одеялом. Ядовито-зеленая занавеска вызывала в ней отвращение, но Мэрилин не могла отвести от нее глаз. В мозгу бились, словно попавшая в западню муха, три слова.

Пропал без вести… Пропал без вести… Пропал… без… вести…

Это означало, что его самолет не вернулся с задания, что он находится где угодно, только не на борту «Энтерпрайза».

Это не означало, что он мертв.

Его уже сбили однажды, и все окончилось благополучно, думала она, тщетно пытаясь успокоить себя. Почему медсестра не откроет окно и не выгонит эту мерзкую муху? Пропал без вести…

Пропал без вести…

Зазвенел звонок, возвестивший об окончании занятий. По цементному полу зала затопали ноги, послышался шум голосов.

Рой и Алфея ворвались в медицинский кабинет, крича в один голос:

— Что с Мэрилин Уэйс? Что с ней случилось?

— Кто из вас Рой Уэйс? — спросила медсестра.

Она отправила Алфею за вещами Мэрилин, а затем объяснила Рой, что ее сестра упала в обморок.

— В обморок? Она никогда не падала в обморок, — удивилась Рой.

— Это часто случается. И неудивительно, все девочки теперь сидят на диете. Тут у нее произошла неприятность с одеждой… Одежда в сумке. А это записка для матери.

В перешитом темно-синем костюме, присланном родней на Рождество, в коротеньких девчоночьих носочках, прижимая к груди шкатулку с рассказами Линка, Мэрилин шла в северную часть города.

Холодный апрельский ветер разогнал туман, открыв взгляду архитектурные красоты Северного Хиллкреста — облицованные плиткой купола в испано-американском духе, живописная кладка нормандских бойниц, изящные фрамуги колониального периода. Безукоризненно подстриженные деревья и кусты, казалось, шептали: деньги, деньги, деньги.

К амальгаме чувств Мэрилин добавилось и благоговение.

Утром Нолаби была настроена позвонить на завод Хью и сообщить, что в силу чрезвычайных семейных обстоятельств она вынуждена остаться дома, но Мэрилин пустила в ход все свое актерское мастерство, чтобы убедить мать, что она чувствует себя хорошо и сможет побыть дома одна.

После ухода матери и сестры Мэрилин некоторое время лежала, устремив взгляд на длинное мокрое пятно на потолке. Мысленно она снова переживала момент ужаса в горящем самолете. И хотя острота боли прошла, сердце ее сжималось от тоски, и она как за соломинку хваталась за мысль: Линк пропал без вести, он не убит. Где-то около девяти часов Мэрилин попыталась продумать свою первую встречу с Джошуа Ферно, но уже одна мысль об исключительной важности этой встречи парализовала все ее интеллектуальные способности. В конце концов Мэрилин решила отнестись к этому, как к роли, которую необходимо сыграть, и успех будет зависеть от того, насколько хорошо она это сделает. Вырвав из блокнота листок, она написала:

«Мистер Ферно, я глубоко опечалена вестью о Линке. Я встречалась с ним — и не просто встречалась. Я принесла несколько его рассказов, которые он прислал мне. Тот, в котором описаны мы, находится сверху. Я вынуждена обратиться за помощью к вам. Когда вы закончите чтение, вы поймете».

Она репетировала отрывок перед зеркалом в ванной, и через некоторое время ей удалось произносить эти слова без слез.

В десять часов двадцать минут — Мэрилин определила одиннадцать часов как наиболее приемлемое время для раннего визита — она двинулась в путь, механически повторяя про себя слова роли, пока преодолевала милю за милей.

Она пересекла Элевадо и направилась к дому номер 700, где жили Ферно. По обе стороны улицы стояли шикарные лимузины, и Мэрилин рассеянно подумала, что где-то неподалеку проходит заседание дамского клуба. Она лишь однажды была возле дома Ферно — тогда, когда Линк подбросил Би-Джей домой. В тот раз Мэрилин отметила про себя, как впечатляюще выглядел большой особняк в стиле эпохи Тюдоров. Сейчас же она растерянно смотрела на массивное здание из красного кирпича, увитое плющом.

Парадная дверь открылась. Из дома вышел мужчина в щегольском блейзере, и, пока дверь оставалась отворенной, оттуда слышался шум голосов.

Прием? Девушкой овладели робость и страх.

Она предполагала, что вся сцена будет, сыграна с участием двух персонажей — ее самое и Джошуа Ферно, заботливого отца Линка.

Хотя Мэрилин вынуждена была постоянно преодолевать свои страхи, она никогда не считала себя записной трусихой и сейчас спрашивала себя, как могла она в столь ответственный момент впасть в панику из-за того, что ей нужно войти в дом Линка, когда он по какой-то идиотской причине оказался заполнен владельцами «кадиллаков», «крайслеров» и «линкольнов»?

Подумай о том, что собирается сделать мама, строго сказала она себе.

Ускорив шаг, Мэрилин решительно взялась за отполированную дверную ручку в виде русалки.

Дверь открыла темнокожая женщина с крашеными в рыжий цвет волосами и стройной фигурой, очертания которая угадывались под серой шелковой униформой. Помнится, Линк, да и Би-Джей тепло отзывались о чернокожей паре Коралин и Перси, которые жили в доме Ферно со времени рождения Би-Джей.

— Да? — спросила Коралин, ожидая объяснений.

До Мэрилин донеслись возбужденные голоса подвыпивших людей, и это полностью парализовало ее.

Глаза прислуги продолжали вопросительно смотреть на нее.

— Вы подруга Би-Джей?

— Нет… То есть, да… Мэрилин Уэйс.

— Входите, душа моя. Я позову ее.

Тон горничной слегка успокоил Мэрилин. Остановившись у входа, она огляделась. Подобное великолепие она видела разве что в кинофильмах. Каждая деталь была само совершенство — от элегантной выточенной безделушки на витой лестнице до крупных сверкающих подвесок на огромной люстре, привезенной не иначе как из самого Версаля.

В банкетном зале Мэрилин увидела мужчину, который двигался вдоль овального стола, накладывая себе еду из серебряных чаш и тарелок, и эта еда была сама по себе произведением искусства. Она не имела ничего общего с теми безрадостного цвета блюдами, которые подавала Нолаби. Цветы, искусно сделанные из ярко-красного редиса и моркови, украшали тонко нарезанные, розоватые ломтики мяса. Ни за что не подумаешь, что в стране рационирование продуктов. В огромных хрустальных чашах отражалась янтарная, явившаяся из другого сезона дыня. Хлеб всех сортов и видов находился в плетенках или круглых плошках. Мэрилин могла лишь строить догадки о деликатесах в блюдах с двумя отделениями, где наряду с обычным картофельным салатом она разглядела блестящую черную закуску, которая, по ее разумению, должна была быть икрой и которую она видела впервые. Сбоку на серебряном чайном подносе виднелись всевозможные пирожные, печенье и конфеты. Мэрилин деликатно отвернулась.

Через открытые двери зала была видна гостиная, обитая ситцем и заставленная антикварной мебелью, где двое лысых мужчин, энергично жестикулируя, вели диалог. Однако основной шум доносился из комнаты за гостиной.

Общая праздничная атмосфера, действуя Мэрилин на нервы, в то же время породила в ней какую-то эйфорическую надежду. Семейство Ферно празднует, стало быть, Линк нашелся, подумала она, чувствуя, как забилось у нее сердце.

Шум голосов усилился.

Би-Джей в нарядном черном платье и туфлях на высоких каблуках появилась позади лестничного проема и направилась к Мэрилин. Волосы ее были перевязаны черной лентой, помада на губах стерлась и осталась лишь в уголках рта. В остальном она выглядела как обычно.

— Как здорово, что ты пришла, Мэрилин! — доброжелательно приветствовала ее Би-Джей. — Ты ушла с занятий?

— Я услышала вчера, — сказала Мэрилин. — Я пыталась позвонить тебе.

— Мы не отвечаем на звонки.

— Горничная сказала мне… Би-Джей, этот прием… Значит, Линк нашелся?

Би-Джей закрыла глаза. Мэрилин увидела, что веки у нее красные и припухшие.

— Он мертв, — сказала она низким голосом.

— Нет! — с несвойственной ей горячностью возразила Мэрилин. — Пропал без вести!

— Вначале действительно сказали, что пропал без вести, и оставалась какая-то надежда… Но папа позвонил знакомому чиновнику в Вашингтон, и вчера вечером все стало окончательно известно. Линк был на задании, должен был бомбить японский транспорт с оружием… Где — этого мы, конечно, не знаем. Это был ужас… В самолет Линка было два прямых попадания… Наверно, не один наш самолет… — Она изобразила рукой движение вниз. — Линк атаковал транспорт и уже собрался улетать, но тут его самолет подбили… Целая группа истребителей напала на него, он ничего не мог сделать. Три наших самолета видели, как он пошел вниз.

— Не было парашюта? — шепотом спросила Мэрилин.

— Экипаж самолета состоял из трех человек… У них не было парашютов… Линк погиб…

Мэрилин почувствовала, что сердце у нее останавливается, в ушах шумит — точно так, как это было вчера в школьном коридоре. Я не должна упасть в обморок, сказала она себе, прижимая к груди шкатулку. Она напряглась, словно готовясь к физической схватке, и заставила себя выбросить из головы то, что сейчас сказала ей Би-Джей. У нее будет еще целая жизнь для того, чтобы оплакивать Линка, а для того, чтобы спасти его ребенка, у нее всего несколько минут.

— Говорят, что мы все-таки разбомбили этот транспорт, — добавила Би-Джей.

Мэрилин разрыдалась.

Би-Джей, хотя и не знала всей подноготной взаимоотношений Мэрилин и Линка, слышала, как с красивых губ подруги сорвалось признание в любви к брату, и поскольку Мэрилин Уэйс была своего рода знаменитостью в школе, это придавало ее увлечению особую значительность.

Она протянула к Мэрилин пухлые, скрытые под черным крепом руки. Две девушки — одна плотная и невысокая, вторая хрупкая и стройная — прижались друг к другу в скорбном объятии.

Некоторое время они плакали, затем отпрянули друг от друга.

— Почему ты решила, что это прием? — Би-Джей высморкала нос. — На поминки собрался цвет Беверли Хиллз… Здесь уже были руководители трех крупнейших студий… Проходи.

В задней части дома находилась обшитая панелями комната для игры в карты, здесь стояли четыре массивных стола, обитых зелено-бежевым сукном, вокруг которых располагались кресла в вельветовых чехлах. Чернокожий бармен в темно-бордовом пиджаке подавал напитки группе уже основательно подвыпивших и шумных мужчин, толпившихся возле украшенной резьбой стойки бара. За этой комнатой виднелась застекленная терраса, уставленная корзинами и горшками с цветами, там же находился овальный плавательный бассейн. Шикарно одетые загорелые мужчины и женщины беседовали с бокалами в руках. Неужели это действительно Эдвард Г. Робинсон, а вон та рыжеволосая женщина — Гриэр Гарсон? Или это просто кто-то очень похожий на нее? А вон тот высокий красивый морской офицер — неужели это Кларк Гейбл? Би-Джей, лавируя в гудящей толпе («…я использую для этого передвижку», «…купила столовое серебро у Портера Бланкарда…», «…остановился в Лондоне…»), подвела ее к креслу.

В нем сидела миниатюрная женщина с редкими крашеными белокурыми волосами.

— Мама, — сказала Би-Джей, — я хочу представить тебе свою очень хорошую подругу Мэрилин Уэйс.

— Миссис Ферно, — проговорила, проглотив подступивший к горлу комок, Мэрилин, — я так сожалею…

— Благодарю вас, дорогая, — поспешно сказала миссис Ферно, словно боясь, что выражение сочувствия лишит ее самообладания. — Очень любезно с вашей стороны прийти.

— Мы очень хорошие друзья, — пояснила Би-Джей.

— Люди такие славные, — сказала миссис Ферно. — Почему ты не предложишь своей подруге что-либо выпить? — Кока-колу? Имбирный эль?

В стакане с надписью на иврите горела свеча. Поймав взгляд Мэрилин, Би-Джей с вызывающей резкостью сказала:

— Это от еврейской стороны.

Мэрилин спокойно относилась к рассказам Линка о своих еврейских родственниках, но Би-Джей никогда об этом не упоминала.

— Эта свеча приносит утешение бабушке, я уверена, что Эмма понимает, — сказала миссис Ферно, переплетя свои костлявые пальцы с пухлыми пальцами дочери. — Би-Джей, дорогая, ты помнишь миссис Харпер?

Би-Джей заговорила с дамой из окружения миссис Ферно. Мэрилин села, неловко держа на коленях шкатулку.

Рядом с ней оказалась маленькая женщина с морщинистым лицом и светлыми крашеными волосами. Она повернулась и посмотрела на Мэрилин.

— Значит, вы, милая красивая девушка, подруга Би-Джей? — спросила она довольно жизнерадостно.

— Да…

— Значит, вы единственная из здесь присутствующих, кто не знал Линкольна, и тем не менее вы не можете сдержать слез?

Мэрилин не сообразила, что плачет. Пожилая дама подала ей скомканный влажный носовой платок.

— Если не возражаете, уже использованный платок.

— Ничего, благодарю вас.

— Они переживают, вы не думайте, что они не переживают. Но они делают это по-другому, вот и все.

— Я понимаю…

Глаза пожилой женщины наполнились слезами.

— Объясните мне, что хочет сказать Бог, когда допускает гибель таких вот мальчиков… Выпускник привилегированного колледжа… Перед ним открывались такие перспективы… Такой порядочный славный мальчик и человек.

При этих словах Би-Джей сделала попытку покинуть окружение матери.

— Это бабушка, миссис Лоттман… Это Мэрилин Уэйс, — торопливо проговорила Би-Джей. — Пойдем, Мэрилин, тебе нужно поесть.

— Поесть?

— Да, сейчас время завтрака. Здесь тонны всякой еды.

— Мне нужно поговорить с твоим отцом.

— Отец пьян в стельку.

— Я хотела сказать ему… как я потрясена… — Мэрилин вытерла глаза.

Би-Джей мысленно признала за подругой права овдовевшей Джульетты.

— Пошли, — сказала она и потащила ее в комнату для игры в карты, к бару, где группа пьяных мужчин шумно спорила о Рузвельте и необходимости открытия второго фронта.

Би-Джей дождалась паузы и положила ладонь на руку самого крупного и самого шумного из собеседников.

На нем были яркая спортивная рубашка и белые парусиновые брюки. Трудно было усомниться в том, что это отец Би-Джей. Под сильно загорелым лбом, между густыми, кустистыми бровями торчал костлявый мыс носа, который унаследовали оба его ребенка. Его продолговатые глаза — еще один характерный генетический признак — были налиты кровью и казались откровенно злыми.

— Как моя Би-Джей? — спросил он. — Вы все ее знаете?

— Знаю ли я Би-Джей? — возмутился мужчина с красным лицом. Амплитуда его раскачиваний была весьма угрожающей. — Да ты все позабыл к чертовой матери! Я ее крестный отец!

— А, ну да… Би-Джей, чем могу тебе помочь? — Он говорил громко, голос вырывался из его необъятной груди и гудел, словно колокол.

— Ты можешь уделить мне несколько секунд?

— Ну, само собой. — Он вытянул руку в сторону друзей. — Надо поговорить с моей Би-Джей. — Обняв ее за плечи, он открыл дверь слева от бара. Мэрилин последовала за ними.

Они вошли в средних размеров комнату, которая казалась просторнее из-за того, что не была заставлена мебелью. Вся обстановка состояла из кресла, старинного письменного стола, на котором громоздилась очень старая пишущая машинка, и потрепанного, продавленного дивана. Поистине спартанский дух царил в этом штабе простоты в центре роскошного особняка в стиле эпохи Тюдоров.

— Так что? — спросил мистер Ферно.

— Пап, это моя очень хорошая подруга Мэрилин Уэйс.

— Привет, Мэрилин, — мистер Ферно дохнул на нее запахом ликера. — Тебе никто еще не говорил, что ты, так ш-шказать, великолепная маленькая шикша[2]?

Мэрилин беспомощно заморгала.

Би-Джей, очевидно, была смущена не меньше, чем несколькими минутами раньше при виде свечки в стакане. Она громко сказала:

— Папа, ты ведь не еврей.

— Т-ш-ш, не поднимай голос, Би-Джей… Ты хочешь разрушить мою блестящ-щую карьеру? — Он громко засмеялся.

Мэрилин похолодела от ужаса. Принимая решение прийти сюда, она надеялась встретиться с тонким, умным писателем, гуманистом, который в одиночестве переживает свое горе. Ей и в кошмарном сне не могло привидеться, что перед ней предстанет пьяный в стельку мужчина в нелепой цветастой рубашке. Линк был тонким, деликатным и порядочным даже в гневе. Неужели его отец может быть таким? Тем не менее это так, подумала она.

— Мистер Ферно, — сказала она, сдерживая дыхание, экспромтом редактируя приготовленную и отрепетированную речь. — У меня есть несколько вещей Линка, и я хочу показать их вам…

Не успела она закончить даже столь усеченной вступительной речи, как глаза Джошуа Ферно побелели.

Она протянула ему шкатулку. Сверху красным карандашом она заранее написала: «Для Джошуа Ферно. Просьба вернуть Мэрилин Уэйс: 8949, Шарлевилль, Беверли Хиллз, Калифорния».

Когда мистер Ферно бросил взгляд на шкатулку, его пьяное лицо исказилось от гнева.

— Как ты посмела явиться сюда в такое время, маленькая мерзкая сучка!

Мэрилин не знала значения этого слова, но по тому, как оно было сказано, могла судить о степени его гнева. Она отступила на шаг, продолжая держать шкатулку в руках.

— Папа! — зашлась в крике Би-Джей. — Папа!!!

— Должен ш-шказать, у тебя ш-шлавная подруга… Ворваться в дом такой ч-час… такой ч-час! — чтобы дать мне прочесть эту макулатуру… В такой ч-час!

— Папа, Мэрилин участвует в моей пьесе, она моя лучшая подруга, она…

— Ладно, Би-Джей, ладно… — Он похлопал ее по плечу. Затем повернулся к Мэрилин и со смешанным выражением страдания и ненависти на лице грубо выхватил из ее рук шкатулку и затолкал ее в верхний ящик поцарапанного кленового стола.

Покачиваясь, он вышел из комнаты и снова присоединился к своим друзьям. Через открытую дверь было слышно, как он громко сообщил:

— Еще одну дурацкую рукопись надо будет смотреть. Господи, даже сейчас они подсовывают мне всякое говно… Мой единственный сын мертв… И даже сейчас они…

Он зарыдал. Один из приятелей протянул ему что-то выпить, и Джошуа Ферно одним махом опрокинул рюмку в рот, пролив добрую половину содержимого на цветастую рубашку.

Тошнота подкатила к горлу Мэрилин.

Би-Джей с упреком посмотрела на подругу.

— Что заставило тебя сделать это? Я и не знала, что ты пытаешься писать. Тебе надо было прийти к отцу в другое время.

— Где ванная? — сумела произнести Мэрилин.

Би-Джей повела ее обратно в зал.

— Вот комната, где можно попудриться.

Но дверь в нее была заперта.

— Ты можешь подождать? — спросила Би-Джей без особой теплоты.

Мэрилин покачала головой.

Би-Джей показала на лестницу.

— Моя комната первая слева.

В освещенной солнцем комнате Мэрилин опустилась на колени перед унитазом и блевала до тех пор, пока ее организм уже не мог выдавить ничего, кроме бесцветной жидкости.

В таком согнутом положении она оставалась долго, и на протяжении всего этого времени до нее доносились голоса гостей.

Все тело болело, словно ее высекли, мышцы дрожали от напряжения, нервные окончания, казалось, были обнаженны. Никогда еще Мэрилин не приходилось переживать столь бурную физическую реакцию на душевные страдания.

Ей виделся Линк, лежащий обнаженным на двухспальной кровати в квартире 2Б, маленький шрам — след перенесенной ветрянки — над левой бровью, его характерная улыбка и нежность в глазах. Любовь, подумала она. Да, любовь.

Любовь безвозвратно канула в глубины Тихого океана.

С трудом встав на ноги, она спустилась по устланной ковром лестнице, цепляясь за перила. Зал был полон громко разговаривающих людей, накладывающих изысканные закуски на фарфоровые тарелки. Мэрилин вышла через парадную дверь.

Через пятнадцать минут в районе Кармелиты ее нагнала дежурная полицейская машина. Полицейский предложил Мэрилин подбросить ее домой.

Нолаби измучилась от ожидания. Позже она рассказала Мэрилин, что, не дозвонившись домой, она пришла в отчаяние, не стала дожидаться дежурного автобуса, а села в подвернувшееся такси. Это было страшно разорительное путешествие.

— Он погиб, — сказала Мэрилин. — Мама, он погиб!

И больше она не сказала ничего. Она позволила Нолаби раздеть себя и уложить в постель, накормить молоком с хлебом и говорить всякую успокоительную чепуху.

Борцовского духа в Мэрилин Уэйс совсем не осталось.

— Отличный день, — сказала Мэрилин. — Чего ради тебе торчать здесь?

— Как можно задавать такой вопрос дежурной сестре? — возразила Рой. Нолаби в эту погожую субботу, как и во все другие, работала сверхурочно — нужно было расквитаться с долгами, отдать деньги, которые она заняла на операцию. Нолаби оставила Мэрилин на попечение сестры.

— Мама слишком нянчится со мной, — перебила ее Мэрилин. — Позвони Алфее.

— Мы уже говорили с ней, что было бы здорово прогуляться, — мечтательно сказала Рой.

— Ну вот и прогуляйся.

— А как же ты?

— Я здорова, как лошадь.

— Как лошадь, которая годна только на то, чтобы отвести ее на живодерню, — возразила Рой, бросая взгляд на сестру.

Была уже середина дня, но Мэрилин все еще не оделась. Она сидела в кровати во фланелевой ночной рубашке, подогнув под себя босые ноги; волосы, которые она не мыла со времени операции, рассыпались по плечам. Лицо ее было ненакрашено и бесцветно, если не считать голубоватых теней под глазами, из-за чего они казались скорее синими, чем зелеными. (Каким образом, задавала себе вопрос Рой, сестра умудрялась оставаться красивой, когда любая другая в этих обстоятельствах выглядела бы форменной ведьмой?) Операция у доктора в Калвер-сити — никаких подробностей о ней Рой не сообщили — была сделана через два дня после того, как Мэрилин посетила дом Ферно. Это было 24 апреля. Неделю назад. Нолаби призналась тайком младшей дочке:

— Моя подруга вышла на работу через три дня, а Мэрилин все еще выглядит больной.

Мэрилин использовала всю вату, которую Нолаби покупала для троих. Она не жаловалась и часами сидела, прижимая к себе грелку. Двигалась она неуверенно, и ее часто бил озноб. Она размазывала еду по тарелке и, будучи любительницей мороженого, не съела деликатес от Чэпмена, на который раскошелилась Нолаби. Иногда Мэрилин бросалась в туалет, без конца спускала там воду, а когда выходила оттуда, лицо ее было в пятнах, глаза красными.

Мэрилин посмотрела на сестру.

— Вы с Алфеей всегда развлекаетесь по субботам.

Рой сердито отвернулась. Они с Алфеей и в самом деле позволяли себе повеселиться в теплые весенние субботние дни. По утрам они дефилировали по центральной улице Беверли Хиллз, демонстрируя новые прически и обильно накрашенные лица, заглядывали в лавки, торгующие проигрывателями, пластинками и косметикой. Немало часов потратили они на посещение магазинов одежды и примерку летних платьев. Рой испытывала чувственное удовольствие от запаха и шуршания новой одежды. Ансамбль, который был ей к лицу, вселял волнующую надежду: если бы она могла позволить себе купить это, она превратилась бы в совсем иную Рой Элизабет Уэйс, которой суждены известность и любовь.

Она и Алфея подкрепляли себя пирожными со сливочной помадкой или взбитыми сливками с клубникой — настолько густыми, что их нужно было есть ложкой. Алфея платила из собственного кармана. После полудня они непременно посещали Фокс Беверли или Уорнер Беверли, за что также платила Алфея.

Однако, подумала Рой. Однако… Мать оставила ее присматривать за сестрой, потому что в случае нужды Мэрилин больше не к кому обратиться. Престарелый мистер Хейл, владелец этого незаконного пристанища, уехал к сыну в Сан-Диего, а жившие по-соседству бюргеры воротили нос от Уэйсов. Вдруг случится нечто чрезвычайное? Например, кровотечение или что-нибудь еще?

— У тебя все еще болит? — спросила Рой.

Мэрилин подняла глаза к потолку.

— Нет.

— Сказала она…

— Сказала я… Рой, если хочешь знать, мне до смерти хочется побыть одной, — умоляющим тоном произнесла Мэрилин.

После некоторой паузы Рой сказала:

— Я пойду.

Она позвонила Алфее, затем занялась своим лицом.

— Мы можем заскочить в библиотеку. Хочешь какую-нибудь книгу?

— Возьми мне какой-нибудь роман. Передай привет Алфее. — Мэрилин столь артистично изобразила улыбку, что Рой ушла успокоенной.

Едва шаги Рой затихли, как Мэрилин растянулась на сшитом из лоскутов пыльном одеяле и дала волю слезам.

Какая это роскошь — поплакать в одиночестве!

В будни Нолаби работала в ночную смену и имела возможность быть с Мэрилин, когда Рой находилась в школе. Мэрилин никогда не оставалась одна. Порой ей становилось трудно дышать, что, насколько она понимала, было отнюдь не результатом аборта, а результатом того, что она не имела возможности выплакаться. Когда Мэрилин начинала плакать, Нолаби выглядела совершенно несчастной, а Рой чувствовала себя весьма неловко. Поэтому Мэрилин вынуждена была держать себя в руках.

Линк, прости, прости меня, думала она, прижимая подушку к кровоточащей опустошенной части своего тела.

В дверь несколько раз энергично постучали.

Она подняла глаза, посмотрела на дверь удивленно и виновато, словно ее застали за совершением какого-то немыслимо безнравственного поступка.

— Кто там? — спросила она.

Стук повторился.

— Кто там?

— Я… Джошуа Ферно.

Низкий, звучный голос напомнил Мэрилин кошмарную сцену с пьяным Ферно в его кабинете. Желудок ее внезапно сжался и заныл. Она села в кровати.

— Мистер Ферно, — громко сказала она. — Я неважно себя чувствую.

— Они у меня с собой. — Через дверь его голос звучал несколько приглушенно и искаженно, но, похоже, Джошуа Ферно был трезв. — Я имею в виду рассказы.

Мэрилин провела пальцами под глазами. Вернуть рассказы Линка стало для нее навязчивой идеей.

— Я вам очень благодарна. Оставьте их под дверью.

— Нам нужно поговорить.

Снова увидеть это чудовище? Ни за что!

— У меня сильный грипп. Я заразна.

— Вы просто хотите отделаться от меня.

Каким бы ужасным ни был этот человек, подумала она, но он отец Линка, и он переживает случившееся, пусть даже столь малоприятным образом.

— Подождите секунду, — сказала Мэрилин, натягивая голубое платье. Она завязала бант, высморкала нос, провела расческой по волосам и медленно направилась к двери.

Сделав глубокий вдох, словно перед выходом на сцену, она повернула фарфоровую ручку двери.

Джошуа Ферно держал шкатулку под мышкой. На нем была другая, но тоже цветастая просторная рубашка, лицо его было загорелым, а глаза сверкали, словно отполированные черные камни, когда он вперил в Мэрилин свой взор.

— Я вам очень благодарна за это, мистер Ферно. — Она протянула руку, чтобы заполучить шкатулку.

Однако Джошуа Ферно не спешил с ней расстаться.

— Я пришел для того, чтобы поговорить с вами.

— Я в самом деле чувствую себя очень скверно.

— Душа моя, я читал это сегодня с половины четвертого утра. Я не мог оторваться. — Твердость и решительность его тона не оставляли шансов на то, что его можно остановить. Линк как-то сказал, что Большой Джошуа всегда поступает по-своему. Он не отрывал от нее глаз, и Мэрилин казалось, что этот взгляд оказывает на нее какое-то физическое воздействие. Мэрилин продолжала держать дверь открытой. Ей пришло в голову, что он не может не заметить, насколько разителен контраст между его великолепным особняком и этой грязной хибарой, и она нагнулась, чтобы убрать ночную рубашку Рой и чулок Нолаби.

— Не надо этого делать, — сказал Ферно. Складной стул страшно заскрипел, когда он опустился на него. — Я ненавижу всю эту суету.

На подоконнике стояла тарелка с яйцами, и Мэрилин отнесла ее на кухонный стол.

— Ради Бога, садитесь. — Он смотрел на Мэрилин до тех пор, пока она не повиновалась его приказу. — Очевидно, вы и есть Рейн.

Мэрилин почувствовала ком в горле и опустила глаза.

— Вроде того.

— Прежде чем двигаться дальше, скажу: меня информировали, сказали вполне нелицеприятно (это сделала моя Би-Джей), что в тот день я вел себя по-скотски. Я был в стельку пьян и слеп, но помню, насколько был примитивен. — Его голос зазвучал несколько спокойнее.

Мэрилин догадалась, что Джошуа Ферно извиняется.

— Я понимаю, — со вздохом сказала она. — Все в порядке.

Джошуа Ферно дотронулся ладонью до шкатулки.

— Чертовски интересные рассказы, мастерская работа…

— Думаю, что это так…

— Только очень хороший и тонко чувствующий человек мог написать их. И он был таким человеком… Тонким, порядочным человеком Рейн…

— Мэрилин.

Он вынул смятый носовой платок и громко высморкался.

— Мне никогда не приходилось говорить о нем раньше. Ни с Энн — это моя жена, ни с Би-Джей. — Он на мгновение замолчал. — Вы помните рассказ «На побывке»?

— «Дома на побывке». Это поток мыслей летчика, возвращающегося с войны в спокойный, благополучный дом.

— Да, «Дома на побывке»… Там он говорит о неоднозначном отношении ко мне. — В глазах Джошуа Ферно блеснули слезы. — Господи, он стыдился того, что завидовал мне! Какая удивительная невинность и чистота! Разве он не понимал, что моей целью было заставить всех, в том числе и его, поклоняться моему величию?

— Мистер Ферно…

— Джошуа.

— Я не могу вас так называть! — вдруг рассердилась Мэрилин и приложила мокрый от слез платок ко рту. Как могла она повысить голос на этого важного, немолодого, знаменитого монстра? Его щеки тут же затряслись. Чтобы смягчить свою резкость, она негромко пробормотала: — Зависть — это одна из форм восхищения. Линк восхищался вами. Он не мог сказать вам об этом… Он чувствовал ваше превосходство.

— Загадка отцовства, вечная, неразрешимая загадка. Даже когда ты не имеешь намерения бросить большую тень, ты ее все-таки бросаешь. — Джошуа поднялся, подошел к окну, постучал костяшками пальцев по пыльной раме. — Мне было всего двадцать три года, когда он родился… Смешное, розовое, беспомощное создание с моим ртом, моими глазами, а как выяснилось позже, и с моим шнобелем. Вот вам другой Джошуа, но у него есть вещи, которых не было у меня, — большой дом, одежда, уроки верховой езды, тенниса и плавания, автомобиль с открытым верхом… Работа!.. Я был гордым отцом, однако со временем стало ясно, что ему ничего этого не нужно, чтобы он сделался лучше меня, добрее.

Он говорил с таким отчаянием, что Мэрилин снова стала успокаивать его.

— Может быть, вы были таким в молодости?

— Я? Нет, это смешно, Мэрилин. Вы даже не можете представить себе, насколько это абсурдно. Перед вами ренегат и перебежчик. Если бы я не стал писать, я придумал бы себе еще какую-нибудь эффектную маску… Либо быть во главе толпы, как сейчас, либо на электрическом стуле. Я бесцеремонный шельмец, любитель красивой жизни, изысканных ликеров, красивых женщин, роскошных домов, шикарных автомобилей, знакомств с богатыми и знаменитыми и отъявленный карьерист. Вам одной я признаюсь… В компартию я вступил не потому, что мое сердце обливалось кровью при виде того, как капитализм душит человечество а потому, что это сделало мне рекламу.

В его низком, звучном голосе чувствовались напор, сила, какой-то магнетизм. Как она узнала позже, подобные исповеди в узком кругу были для него делом привычным.

— Линк любил вас, мистер Ферно, он говорил мне об этом.

— Он действительно любил меня? — Джошуа повернулся. Слезы катились по его щекам. — Господи, как я любил его!

— Он знал это.

— Каким образом? Мы такие разные… Он всегда поразительно скромно оценивал то, что делал сам. Если бы вы только знали, как часто я подбивал его на то, чтобы он перестал скромничать, заявил о себе… Чтобы он был таким, как его отец… Как будто этот Богом проклятый мир нуждается в двух Джошуа Ферно! — Он прижался седовласой головой к оконному стеклу. — Как вы будете жить, как будете идти по этой вонючей, дурацкой жизни? — Послышались рыдания — какие-то скрипучие, неестественные звуки, затем он снова стал громко сморкаться. — Дорогая, у вас не найдется чего-нибудь выпить?

— К сожалению, нет.

— Даже хереса для приготовления соуса?

Мэрилин покачала головой.

— Чувствую боль, невыносимую боль, — сказал Джошуа.

— Понимаю, — вздохнула она. — Мистер Ферно, могу предложить чай.

— Чай? Помоги мне Бог! Моя мать всегда готовила чай, используя одну и ту же заварку два или три раза, чтобы облегчить свое путешествие по юдоли слез.

Приняв это за согласие, Мэрилин зажгла горелку, наполнила водой чайник.

— Когда Линк приехал домой, — сказал Джошуа, сопровождая Мэрилин, он был страшно взвинчен… Прямо сплошные обнаженные нервы… Он хорошо описал это в рассказе «Дома на побывке». Перед войной он был спокойным, вдумчивым ребенком. Заядлый книгочей… Да, настоящий книжный червь… Однажды я застал его с моим экземпляром «Улисса». Я сказал, что не хочу, чтобы мой сын превратился в рохлю и бабу, и дал ему хорошего пинка под зад.

— Да, он мне рассказывал… Он говорил, что собрался было убежать из дома. Но затем стал играть в баскетбольной команде. Линк очень любил эту игру… Он сказал, что вы были правы.

— Неужели он так сказал? — Джошуа покачал головой. — Как бы там ни было, во время его отпуска я почувствовал, как натянуты его нервы. Мне хотелось обнять его, успокоить, но вместо этого я орал и спорил с ним до хрипоты… Даже пилил его за то, что он стал морским летчиком… Я ведь хотел устроить его на безопасную штабную работу. Я чертовски боялся за него, и именно по этой причине вел себя страшно скандально… А потом он как-то успокоился, стал мягче. Должно быть, это ваша заслуга?

— Возможно… Наверно…

— Вы сделали его счастливым.

— Я любила его, — просто сказала она.

— Теперь мне понятно, почему он был без ума от вас. Вы удивительно очаровательная девушка, но дело не только в этом. Вы созданы друг для друга. Вы сама деликатность, он был таким же. — Джошуа помолчал. — Почему вы принесли эти рассказы?

Мэрилин почувствовала, как подпрыгнуло у нее сердце. Чтобы справиться со смятением, она начала мыть две чашки — вся посуда была грязной и находилась в раковине.

Джошуа продолжал гипнотизировать ее взглядом. Его глаза были такие же темные и такой же формы, как у Линка, но этим и ограничивалось их сходство. Глаза Джошуа Ферно вопрошали, они служили инструментом раскрытия душевных тайн. Она внезапно подумала, что персонажи рассказов Линка — суть его самого, в то время как сюжеты фильмов его отца возникли благодаря его незаурядному умению наблюдать.

— Так почему же? — повторил он свой вопрос.

— Не имеет значения.

Он наклонился к ней, продолжая все так же внимательно смотреть ей в глаза. Чашка выскользнула из рук Мэрилин, и она с трудом поймала ее, прижав к пустому, сведенному судорогой животу.

— Ребенок? — спросил он.

После некоторого колебания она кивнула. Джошуа посмотрел на полинявшее платье, на ее похудевшее, но красивое лицо.

— А теперь?

— Теперь слишком поздно, — сказала она и отвернулась.

— Вы сделали аборт? — В голосе Джошуа слышалась откровенная боль.

Она закрыла лицо руками и разразилась рыданиями. Он обнял ее и привлек к своему грузному телу, которое пахло лосьоном после бритья и потом. Мэрилин не сдерживала рыданий, волю слезам дал и отец Линка. Они оба рыдали по одной и той же причине, оплакивая тонко чувствующего, славного молодого человека, которого война вначале надломила, а затем уничтожила, и его младенца, которого они сами умудрились убить.

Мэрилин и Джошуа Ферно мирно пили чай, когда появилась Нолаби со своей неизменной, набитой бакалейными товарами, кошелкой.

— Мама, это отец Линка, мистер Ферно.

На рябых щеках Нолаби появились красные пятна. Мэрилин в промежутках между всхлипываниями рассказала ей о поездке к Ферно. Опустив кошелку на пол, она стояла со скрещенными на груди руками.

— Мы очень много говорили о вашем сыне, — сказала она и как-то нелюбезно добавила: — Мистер Ферно, вам не надо было приходить к Мэрилин, когда она больна.

— Я понимаю, что она больна, миссис Уэйс.

Нолаби расправила свои худенькие плечи — задиристая, с избитым оспинами лицом маленькая женщина — и посмотрела на Джошуа Ферно.

— Вы можете подумать, что Мэрилин какая-нибудь шлюха, но это вовсе не так. Она совершила ошибку не потому, что никчемная девчонка, а потому, что любила вашего сына. Она леди от начала и до конца. Мы из рода Уэйсов, Фэрбернов, Ройсов — там, откуда мы родом, это говорит само за себя. Ее прапрадед, генерал Фэрберн, служил у Ли, а это…

Джошуа поднял крупную ладонь.

— Мир, миссис Уэйс, мир. Мы оба рыдаем у гроба.

Нолаби в смятении посмотрела на него, затем сказала:

— Мэрилин, ты выглядишь очень неважно… Ты уверена, что этот человек не обидел тебя снова?

— Мама, он принес мне обратно рассказы Линка. Мы разговаривали о них.

— Гм… — это междометие означало, что она не очень верит сказанному. Она обвела взглядом комнату. — А где Рой?

— Я попросила ее сходить в библиотеку.

— Миссис Уэйс, вы не выпьете с нами вашего же чаю? — Это приглашение в устах Джошуа прозвучало удивительно мило.

Нолаби плюхнулась на стул и достала сигарету.

Джошуа сел рядом с ней.

— Я был пьян и вел себя по-скотски, когда Мэрилин пришла к нам. Это был худший день в моей жизни, но уверяю вас, я не пьянчуга и не скотина. — Он вытащил зажигалку из кармана рубашки.

Пламя довольно долго освещало серое лицо Нолаби. Затем она наклонилась, согласившись прикурить от зажигалки.

— Я думаю, что в вас есть немного и того, и другого, мистер Ферно, — сказала она с кокетливой улыбкой.

Хотя большая часть школы Беверли Хиллз была погружена в темноту, из окон, выходящих на северную сторону, где находились фойе и конференц-зал, лился яркий свет. Треугольная стоянка для автомашин перед школой была заполнена до отказа, а по близлежащим улицам ползли автомашины, расходуя нормированный бензин в поисках места для парковки.

Было 17 мая — день премьеры юниорского спектакля «Вера».

Вся труппа, в том числе Мэрилин, рабочие сцены, Би-Джей и страшно озабоченная мисс Натанз, находились в школе с четырех часов пополудни.

Ночью знакомые лестницы казались незнакомыми и таинственными, Рой и Алфея поднимались по ним в молчании. Рой была в оригинальной красной накидке до колен, Алфея также бросила вызов традициям своим дорогим палантином из серого мягкого меха. За подругами следовали Нолаби и Джошуа Ферно. В последнюю минуту у миссис Ферно случился приступ хронической, не имеющей названия болезни, приковавшей ее тщедушное тело к постели, и Джошуа с некоторым опозданием заехал к Уэйсам, чтобы подвезти их на своей машине. Алфея уже находилась у Уэйсов и вместе с ними доедала сэндвич с яичницей.

Нолаби сказала:

— Вас всех сегодня ждет большой сюрприз. Она была возбуждена и говорила без умолку.

— Жизнь горазда на них, — заметил Джошуа Ферно. — Мы от Би-Джей, храни ее Господь, все эти месяцы только и слышим: Вера, Вера, Вера…

Нолаби захихикала.

— Мэрилин…

— Я предчувствую, что буду потрясен вашей славной дочерью.

— Вы не будете ни в малейшей степени разочарованы… — Нолаби заговорщически понизила голос, и Рой не смогла услышать конец ее реплики.

Прошел месяц после визита мистера Ферно к Мэрилин, и за это время семьи основательно сблизились. Семейство Ферно пригласило Уэйсов на пикник в саду на своей усадьбе, где Джошуа заворожил всех, особенно Нолаби, рассказами о том, как он писал сценарии и ставил фильмы, развлекал сплетнями о скандалах и кинозвездах. Ферно дважды приглашал Уэйсов на просмотры фильмов в частном театре в Мелроузе, где Рой буквально лишилась дара речи при виде такого количества живых знаменитостей и была даже представлена двум подлинно великим артистам — Рональду Рейгану и его жене Джейн Уаймен.

Подруги прошли в вестибюль, где с потолка свисала огромная афиша:

Арт Гаррисон, энергичный мужчина почти карликового роста, делал вид, что о кино знает все, но управлял компанией скорее по наитию. Он смотрел кинопробу предложенной Джошуа девушки (наверняка одна из милашек этого талантливого тельца) со вполне оправданным кислым выражением лица. Слабо подготовленная дилетантка явно переигрывала, слишком много жестикулировала, обращаясь к невидимой аудитории. Еще не выключили проектор, а подхалимы Гаррисона уже стали отпускать скабрезные остроты по поводу ее игры. Они замолчали, когда их шеф попросил прокрутить кинопробу снова.

Она довольно фотогенична, решил Гаррисон. Отлично сложена. А эти большие, испуганные глаза способны разбередить душу.

Леланд Хейуорд был одним из наиболее влиятельных людей в Голливуде. Его клиент и друг уговорил Леланда стать агентом новенькой. Обычно тот, кого представлял Хейуорд, имел высшие ставки. Но Хейуорд тоже видел кинопробу. Переговоры длились не более пяти минут. Леланд Хейуорд от имени Мэрилин принял все условия компании «Магнум пикчерз».

Через два дня после закрытия школы Беверли Хиллз на летние каникулы Нолаби поставила подпись вместо своей несовершеннолетней дочери под контрактом на семь лет с шестимесячным испытательным сроком. Это была узаконенная в Соединенных Штатах своего рода форма рабства.

Что касается материальной стороны, то Мэрилин почувствовала себя богачкой. В первый год ее зарплата составляла сто пятьдесят долларов в неделю и в три раза превышала зарплату Нолаби, если та не подрабатывала сверхурочно. Но прежде чем начать тратить эти деньги, Мэрилин должна была заплатить десять процентов агенту, внести взносы в Союз киноактеров, в местный бюджет, в Красный Крест и купить облигации военного займа. Ей необходимы были платья — «Магнум» требовала, чтобы ее звезды выглядели на публике эффектно, — и подержанный «шевроле» для поездок в Голливуд.

За те летние месяцы, пока Мэрилин готовилась к новой деятельности, Нолаби активно училась у старшей дочери, как нужно ходить, разговаривать, стоять, сидеть, улыбаться, расчесывать волосы, пользоваться косметикой, позировать при фотографировании и общаться с прессой.

В это лето для Рой началась самостоятельная жизнь. С момента переезда в Беверли Хиллз она коротала жаркие летние дни в одиночестве (Мэрилин летом работала цветочницей).

Сейчас рядом была Алфея.

По утрам негритянка Млисс подвозила ее к дому Уэйсов, и две девушки садились на траву возле гаража и решали, что им в этот день предпринять. Иногда они просто оставались дома в пустой квартире. Они рассматривали журналы Нолаби о кинозвездах, интересуясь подробностями их жизни. Рой выдавливала сок лимона себе на лицо, руки, небольшие округлые груди, топорщившиеся под купальником.

— Оливия де Хавилланд говорит, что лимонный сок очень помогает от веснушек!

Алфея растирала лицо солью с овсянкой, что, по заверению Клодетт Колберт, помогает избавиться от белых угрей. Они мыли волосы клейкой массой из старых обмылков, которая служила Уэйсам шампунем, после чего Рой смачивала волосы уксусом и изо всех сил расчесывала их, пытаясь расправить упрямые завитки. Они часами делали друг другу маникюр, тщательно выдерживая форму полумесяца у основания ногтей. Они помогали друг другу наносить на лицо косметику, выщипывать новым пинцетом брови и даже брить ноги.

Иногда они отправлялись в магазины на Беверли-драйв, где порой едва не сводили с ума продавщиц своей осторожностью и капризами. Чаще всего они ничего не покупали, но иногда не могли устоять перед сережками с подвешенными звездочками, которые еле слышно позвякивали, или перед крупными искусственными цветами для украшения прически а-ля Помпадур.

Хотя за все платила Алфея, это было их общей собственностью, которой они пользовались по очереди.

Иногда девушки садились в переполненный автобус и ехали на пляж, который был популярен среди учащихся школы Беверли Хиллз. Они находили свободное место, расстилали полотенца на горячем, спрессованном песке и загорали в белых купальниках, поворачиваясь через одинаковые промежутки времени, отмеряемые сменой пластинок Фрэнка Синатры в музыкальном автомате. Мимо них проходили ребята из школы, и, когда они шли в воду, одна из подруг спрашивала:

— Ты видела, как Ли Абнер смотрел на тебя?

— Он не смотрел.

— Смотрел, клянусь тебе.

Их дружба была крепкой, словно узел двойного булиня, развязать который можно лишь распустив обе веревки. И в то же время Рой ни разу не побывала у Алфеи дома и никогда не видела ее родителей.

Алфея упоминала о доме, лишь отвечая на прямо поставленный вопрос, причем делала это с явной неохотой. Когда Нолаби спросила, чем занимается ее отец, она отвернулась и процедила сквозь зубы, что он разводит шотландских овчарок. Овчарок! Нолаби спросила ее как-то о негритянке Мелисс (ее чаще называли Млисс), и Алфея пробормотала, что это ее няня.

Скрытность Алфеи иногда задевала Рой. Разве они не были подругами? Алфея должна была доверять ей. Рой иногда пыталась объяснить загадочное поведение подруги тем, что она отпрыск русских эмигрантов, которые относятся к царскому роду.

— Я считаю, что иногда вы должны проводить время и в ее доме, — сказала как-то Нолаби.

— Почему?

— Перестань морщить лоб, иначе у тебя будут морщины. Я не могу сказать ничего плохого про твою подругу, она вполне порядочная девочка, и мне приятно видеть ее у нас. Но разве тебе не кажется странным, что она никогда не приглашает тебя к себе?

— Я не настаиваю на этом, мама. И потом… может, она чего-то стыдится? — Рой, с одной стороны, пыталась заступиться за подругу, но с другой — признавала справедливость слов матери.

— Стыдится? У нее такая милая мама, она училась в школе Уэстлейка, так что семья состоятельная. Что у нее дома может быть такого, чего надо стыдиться?

— Может, ее отец — нацистский шпион, может, у ее матери какая-нибудь нехорошая болезнь… Я не знаю. Нам не хочется развлекаться у нее дома, так что какое это имеет значение?

— Это дело принципа, — сказала Нолаби. Она стала расправлять кайму открытого вечернего платья, в котором Мэрилин должна была появиться в Голливуде: «Магнум» направляла группу молодых актрис, чтобы они развлекали военнослужащих и одновременно делали себе рекламу.

Утром Алфея звонила и сообщала, что выезжает. Рой спускалась вниз и ждала ее. В один из вторников в середине августа, когда небо было в легкой опаловой дымке, Рой расположилась на бордюре тротуара, подстелив под оранжевые шорты журнал.

Когда подъехал «шевроле», Нолаби, которая в этом месяце работала во вторую смену, прямо в кимоно выбежала из дома.

— Здравствуйте! — обратилась она к Млисс. — Я миссис Уэйс, мать Рой. — Маленькие карие глазки ее весело блеснули, рот растянулся в доброжелательной улыбке.

Степенная негритянка улыбнулась ей столь же приветливо.

— Доброе утро, мадам. Я Мелисс Табинсон.

— Вы не будете возражать, если Рой проведет день у вас и, может быть, там перекусит, перед тем как вы привезете ее домой?

— Мама! — закричала Рой. Она видела, как Алфея уставилась вдаль с совершенно несчастным выражением лица.

— Рой, я не смогу приехать домой к ужину. — В этом не было ничего странного: смены у Нолаби менялись. — Я надеюсь, Млисс позаботится, чтобы ты не умерла с голоду.

— Да, конечно, миссис Уэйс.

— Вы из Джорджии, Млисс?

— Да, мадам. И вы, судя по выговору, оттуда же.

— Из Гринуорда.

— Вот как! Моя тетя из Лестера.

Женщины углубились в генеалогию и вскоре выяснили, что дальний родственник Млисс был поваром у Фэрбернов.

— Миссис Уэйс, я привезу Рой к десяти, если вы не возражаете.

— Я буду очень вам благодарна. — Нолаби улыбнулась и стала подниматься по лестнице.

— Почему ты не взяла купальный костюм, Рой? — сказала Алфея сухим, неприветливым тоном. — Мы можем поплавать в нашем бассейне.

Рой переоделась в новые белые шорты и сунула купальник в бумажный пакет. Ее волновала предстоящая встреча с неизвестным, и в то же время она ощущала липкий пот под мышками. Разрубила ли мать наконец этот гордиев узел?

Алфея ехала молча. Она сидела напряженная и бледная между Рой и Млисс, которая уверенно вела машину. Двигаясь в северном направлении, они пересекли бульвар Санта-Моника и повернули на запад. По тропе ехали две всадницы. Через пару кварталов они снова повернули к северу и поехали мимо особняков, выглядывающих из-за живых изгородей. Млисс повернула к дому поменьше, фасад которого выходил на узкую улицу. Рой издала вздох облегчения. По крайней мере не такой шикарный, как другие, подумала она. Путь им преграждали чугунные, с литыми украшениями ворота высотой около десяти футов. В центре каждой из створок красовалась затейливая надпись «Бельведер». Рой в смятении отметила, что у Каннингхэмов, оказывается, есть привратник.

Млисс подала два громких сигнала. Навстречу торопливо вышел худой старик.

— Buenos dias[3], Млисс, мисс Алфея. — Увидев Рой, он растянул рот в улыбке, и стало видно, что у него не хватает трех зубов. — Подруга?

— Из средней школы, — ответила Млисс.

Старик распахнул левую половину ворот, и машина въехала в рощу огромных платанов, за которой открылись холмы и луг, где над гладким изумрудным овалом трепетали красные треугольные флажки. Обитатели «Бельведера» располагали собственной площадкой для гольфа! «Шевроле» сделал поворот, проехал мимо павлина, сердито распустившего яркий хвост, мимо двух мужчин, подметавших теннисный корт. Вдали блеснул плавательный бассейн.

Внезапно в поле зрения оказался дом.

Рой не могла сдержать возгласа удивления при виде большого особняка в георгианском стиле, сложенного из розоватого кирпича, фактуру которого, казалось, сгладили и облагородили столетия. Но это был Беверли Хиллз, получивший статус города, как узнала Рой в школе Гораса Манна, 14 ноября 1914 года. Казалось, невозможно было найти здесь более патриархального и старинного дома. Белые голуби кружили между кремовыми колоннами перед входом, создавая впечатление, что кто-то размахивает белым шарфом, приветствуя входящего. Затем птицы уселись на крытую шифером крышу. И опять стало тихо. В какой-то момент Рой показалось, что вся усадьба может внезапно исчезнуть по мановению чьей-то волшебной палочки.

Млисс после поворота проехала по усыпанной гравием дорожке и остановилась у входа.

— Желаю хорошо провести время, Рой, — сказала она и прошла внутрь.

Выйдя из машины, обе девушки неловко переминались с ноги на ногу, не глядя друг на друга.

Через минуту Алфея глухо сказала:

— Раз уж у нас намечено купание в бассейне, может, мы сразу и направимся туда?

Купальня при бассейне казалась по крайней мере втрое просторней, чем квартира Уэйсов. Задняя стена была увешана акварелями с изображениями яхт с поднятыми парусами. Интересно, они все принадлежат семейству Каннингхэмов?

— Ты можешь воспользоваться этой раздевалкой, — сказала Алфея и исчезла.

Рой открыла дверь и увидела будуар с белоснежными стенами, возле стены кушетку в темно-зеленом чехле. Она прошла в просторную ванную комнату, облицованную зеленой плиткой. Ее белый купальник был еще слегка влажным со вчерашнего дня, и, когда она натягивала его на полные бедра, на безупречно чистые кафельные плитки посыпался песок. Опустившись на колени, Рой сгребла его увлажненной туалетной бумагой. Она чувствовала, что ее лицо полыхает жаром, хотя руки и ноги были холодными как лед.

В своих романтических представлениях о таинственном доме Алфеи Рой не могла предположить ничего даже отдаленно похожего на то, что увидела. Она вынашивала идею, что ее подруга — дочь экономки или прислуги. Но тогда как увязать это с тем, что Млисс — ее няня? И почему старый привратник-мексиканец называет ее «мисс Алфея»?

Нет.

Алфея богата.

Фантастически богата.

Как можно поддерживать нормальную дружбу, называть себя Большой Двойкой при таком богатстве?

Одевшись, Рой вышла в холл купальни.

Алфея ожидала ее в белом купальном костюме, на ее тонком лице блуждала презрительная полуулыбка, которую она адресовала всем, кто, по ее мнению, относился к ней с пренебрежением.

— Привет, — застенчиво произнесла Рой.

Алфея молча кивнула.

— Замешательство во дворце Сун Кинга, — сказала Рой.

Алфея пожала плечами.

— Ты не считаешь, что это было смешно? — Во рту у Рой пересохло. — Ты права. Это было не смешно.

Алфея ничего не сказала.

— Если хочешь знать правду, я даже не могла вообразить, что существуют подобные дворцы.

— Я ненавижу это место, — пробормотала Алфея.

— Что ненавидишь?

— «Бельведер», — со злобой произнесла Алфея. — Сорок три комнаты в основном здании… Скажи мне, разве нужно иметь сорок три комнаты?

— Ну, наверно, кто-то так полагает…

— Уйма комнат — и ни в одной нет никого, кто подумал бы о том, счастлива я или нет, никого, кому я была бы нужна. — В ее словах звучала горечь.

— Ты мне нужна.

— Тебе? — Алфея резко повернулась к ней. — Ну как ты можешь так шутить надо мной? — В голосе Алфеи прозвучали жалобные нотки, чего Рой никогда раньше не слышала.

Чувство неуверенности, овладевшее было Рой, пропало, к ней вернулись обычные доброжелательность и теплота, и она положила руку на напряженное плечо подруги.

— Если хочешь знать, я пришла в ужас от мысли, что ты перестанешь быть частью Большой Двойки.

— Почему?

— Я живу в самовольно построенной хибаре над гаражом, моя мать клепальщица, и я бедна. Как ты этого не понимаешь? Обычно людей презирают за бедность, а не за богатство.

Алфея села на бордюр бассейна, Рой пристроилась рядом. Разглядывая аккуратный маникюр, который они сделали вчера, Рой, прокашлявшись, спросила:

— Ты всегда здесь жила?

Кивнув, Алфея подоткнула красивые белокурые волосы под резиновую шапочку.

— Могу сказать тебе и кое-что похуже. Моя мать из семейства Койнов.

Койн. Это имя обычно упоминают в одной обойме с такими именами, как Рокфеллер, Дюпон, Вандербилт.

— Настоящая Койн? — спросила Рой, проглотив комок в горле.

— Одна из дочерей Гроувера.

Гроувер Т. Койн. Рой узнала о нем от мистера Ханта на уроках по американской истории в прошлом семестре. В прошлом веке Гроувер Т. Койн владел половиной железных дорог в Соединенных Штатах, он разводнил акционерный капитал (Рой так до конца и не поняла смысла этого), он нажился на фрахте, постоянно перегружая корабли, вывел из игры своих конкурентов, был королем грабежа. Кто это сказал — коммодор Вандербилт или Гроувер Койн — «Будь проклят народ!»?

Алфея изучала американскую историю в то же время. Она слушала либеральные диатрибы мистера Ханта, направленные против старика Гроувера Т. Койна, рисуя цветы на обложке своей тетради.

— Послушай, — сказала Рой, — наверно, это все же лучше, чем если бы ее предками были Анхайм, Азуса или Кукамонга. — Но шутка ей самой показалась настолько плоской, что она поспешно добавила: — Шучу.

— В семействе Койнов думают, что отец женился на матери из-за денег.

Рой участливо спросила:

— Они не заботятся о тебе — твои родители?

Алфея заморгала глазами, на ее загорелом лице появилось выражение, похожее на страх. Затем она как-то принужденно рассмеялась.

— Перестань мыслить штампами, Рой… Почему принято считать, что богатые пренебрегают своими детьми? Бывает по-разному… Некоторые пренебрегают, а некоторые — вовсе нет. — Она снова заставила себя засмеяться и прыгнула в воду. Опустив вниз лицо, вытянув руки перед собой, она поплыла, энергично работая ногами.

Рой смотрела, как от нее расходятся волны и разлетаются брызги. Недоумение, вызванное скрытностью Алфеи, рассеялось. Внезапно ее осенило, что даже среди богачей Беверли Хиллз такое богатство, как у Койнов, может быть причиной отчуждения. Алфея чувствовала себя так же неуютно, как и Рой. Если Рой в школе стыдилась завернутых в бумажный мешочек завтраков и поношенных платьев, то Алфея опасалась ответных ударов за «Бельведер».

Правда, Рой никогда не корила Нолаби за бедность. Алфея же, похоже, была полна негодования.

Через минуту Рой прыгнула в воду и по-лягушачьи поплыла к красно-синему надувному мячу.

— Лови! — крикнула она, слегка толкнув его в сторону Алфеи.

Напряжение спало. Девушки резвились в подогретой воде, перебрасываясь мячом.

Коричневые с белыми полосами полотенца были размером с простыню, страшно толстыми, с надписью «Бельведер» вдоль кромки. Они загорали, когда на террасе появилась высокая сутулая женщина.

— Начальница замка, — сказала Алфея.

— Это твоя мама?

Вместо ответа Алфея перевернулась на живот и уткнулась носом в полотенце.

Миссис Каннингхэм не пользовалась губной помадой, волосы ее были расчесаны на прямой пробор, и в свободного покроя полосатой рубашке до пояса она выглядела какой-то старомодной, неряшливой и бесцветной. И в то же время что-то в ней было такое, что обращало на себя внимание. И этого «что-то» в ней было гораздо больше, чем в худой миссис Ферно, несмотря на все ее модные наряды и тщательно уложенные волосы. Но что именно? И показалась бы она мне столь значительной, если бы Алфея не сказала, что она дочь Гроувера Т. Койна?

Миссис Каннингхэм подошла к мостику над бассейном. Ростом, телосложением, бесформенной грудью, срезанным подбородком она удивительно напоминала Элеонору Рузвельт.

Алфея не изменила своего положения. Однако Рой, воспитанная в духе уважения к старшим, поднялась на ноги.

— Мама, это моя подруга Рой Уэйс, — сухо сказала Алфея. — Рой, это моя мама миссис Каннингхэм.

— Очень приятно, что я наконец увидела вас, — сказала миссис Каннингхэм, сцепив руки. На ней была лишь одна драгоценность — широкое золотое обручальное кольцо.

Рой сказала:

— Здесь очень славно, миссис Каннингхэм. Этот дом… «Бельведер» — настоящее чудо.

— Вы так любезны. — Глядя на один из разлапистых папоротников возле купальни, миссис Каннингхэм спросила: — Девочки, вы будете завтракать с нами?

— Нет! — резко ответила Алфея.

— Отец и я были бы рады, — сказала миссис Каннингхэм.

— Я сказала Лютеру, что мы будем есть здесь, — решительно произнесла Алфея.

Рой не имела ни малейшего понятия, кто такой Лютер, но ей было ясно, что Алфея лгала, поскольку ни с кем не разговаривала с того времени, как они въехали через чугунные ворота на территорию «Бельведера».

— Я надеюсь, что ты передумаешь, — сказала миссис Каннингхэм с подчеркнутой старомодной вежливостью. — Рой, мне очень приятно познакомиться с вами. — Она протянула ей большую вялую ладонь.

Рой смотрела вслед миссис Каннингхэм, которая по траве направилась к теплице с куполообразной крышей.

— Почему ты так вела себя? — спросила она.

— Как? — вскинулась Алфея.

— Грубо.

— Может быть, тебя это шокирует, но не каждый способен ластиться к матери наподобие щенка, выпрашивая у нее хоть капельку любви.

Лицо у Рой вспыхнуло, но она продолжала гнуть свое:

— Я просто думаю, что ты могла бы быть чуточку полюбезнее с матерью. Она будет винить меня в твоей дерзости.

— У нас идет личная война, Рой, — между мной и матерью. Ты в ней не участвуешь.

— А как обстоят дела с отцом?

Тень мелькнула в глазах Алфеи.

— Я надеюсь, что у тебя будет возможность самой судить об этом.

Примерно в половине двенадцатого из дома вышел высокий мужчина в белой рубашке и серых брюках. От него Алфея унаследовала светлые, с платиновым оттенком волосы и красивое овальное лицо. Правда, коричневато-желтый загар Алфеи отличался от густого, красноватого загара, покрывавшего его лицо, такой обычно бывает у моряков. Его нельзя было назвать красивым в полном смысле этого слова, но в нем была неуловимая привлекательность, наличие которой Рой обычно не связывала с мужчинами более старшего возраста. Совсем неплох, подумала она, сравнивая его с сутулой, безвкусно одетой супругой. «В семействе Койнов думают, что отец женился на матери из-за денег…» Рядом с ним бежал крупный колли с пушистым хвостом и пышной гривой вокруг шеи.

Алфея поднялась и села.

— Привет, папа. — Доброжелательная открытая улыбка сделала ее похожей на маленькую девочку.

— А вот и я, — сказал он. — Готов представиться таинственной мисс Уэйс.

Рой, которая успела встать на ноги, захихикала.

Алфея представила их друг другу, добавив:

— А это Бонни Принс Чарли.

— Да он просто красавец. — Рой протянула руку: — Дай лапу, Бонни Принс.

Колли отпрянул назад.

— Не обижайтесь на него. Он ведет себя так со всеми, кроме меня, — пояснил мистер Каннингхэм и, подтянув брюки на коленях, сел на чугунный стул. — Рой… Это ведь необычное имя для девочки.

— Мою бабушку звали Рой, а мы с Юга, — застенчиво сказала Рой.

— Откуда именно?

— Из Гринуорда, что в Джорджии… Вообще-то я никогда там не была… Я родилась в Сан-Бернардино. И если честно, я не была нигде, кроме Калифорнии.

Проявляя лестный для Рой интерес, он снял темные очки. Не спуская внимательных карих глаз с девушки, он стал расспрашивать ее о ней самой, о матери и сестре. В большинстве случаев за Рой отвечала Алфея. Каннингхэмы то и дело обменивались колкостями, словно они были не отец и дочь, а сверстники, и в то же время Алфея все время радостно, прямо-таки по-детски улыбалась.

Несмотря на обаяние мистера Каннингхэма, Рой чувствовала, что с трудом находит слова, и говорила мало. Она не знала, что было причиной ее застенчивости — то ли «Бельведер», то ли удивительно доброжелательное отношение Алфеи к отцу, что никак не вязалось с ее недавними антиродительскими филлипиками.

— Скажите, Рой, что миссис Каннингхэм и я можем сделать, чтобы уговорить вас присоединиться к нашему завтраку?

Выражение лица Алфеи мгновенно изменилось, стало настороженным.

— Так это мать подослала тебя?

Мистер Каннингхэм заговорщически улыбнулся Рой.

— Вы видите, Рой, за кого мой ребенок меня принимает? Она не верит, что у меня могут быть собственные идеи.

— Мать была здесь час назад.

— Она хотела увидеть Рой. — Он поднял очень светлые брови. — Вы не можете представить себе, Рой, насколько тоскливо мы, родители, чувствуем себя, когда ребенок начинает самостоятельную жизнь.

— Не стоит опасаться за Алфею, она со мной, а не в каком-нибудь вертепе, — сказала Рой. За этим последовала пауза, во время которой мистер Каннингхэм отвернулся, а Алфея, ранее отпускавшая и более рискованные замечания, уставилась на трамплин для прыжков в воду. Рой почувствовала себя неуклюжей, грубой крестьянской девчонкой. — Мы ничего такого не делаем, — неловко закончила она.

— Мы будем счастливы, если вы присоединитесь к нам, — сказал мистер Каннингхэм, гладя Бонни Принса Чарли.

— Хорошо, — решительно произнесла Алфея. — Но затем, папа, мы будем признательны, если вы оставите нас вдвоем.

— Я понимаю, — серьезно ответил он. — Я передам это матери.

Гертруда Койн родилась в 1895 году, когда ее отцу Гроуверу Т. Койну, исполнилось шестьдесят четыре года, и он был одним из двух самых богатых людей Соединенных Штатов, а ее мать, пухленькая, живая девятнадцатилетняя женщина (третья по счету жена), уже вступила на путь расточительства, сообразного с ее положением, и начала соперничество с пасынками, двое из которых были на несколько десятилетий старше ее.

На фоне беспримерной семейной показухи и хвастовства Гертруда казалась запуганным, нервным призраком. На редкость бесцветная девушка со срезанным, как у отца, подбородком (правда, родитель прятал его в густой бороде), она пыталась казаться ниже, сутуля плечи. Няням и гувернанткам было приказано бороться с этой привычкой, поддевая под изысканную одежду молоденькой девушки высокий жесткий корсет.

Ее родители постоянно путешествовали по Атлантике на собственной яхте. Две пары сводных братьев и сестер, как и ее родные братья, игнорировали ее. Неловкая и застенчивая, Гертруда мучилась бессонницей и несварением желудка перед обязательными торжественными вечерами по случаю рождения детей материнского клана. Сильная горячка неизвестного происхождения не дала ей совершить первый выезд в свет, зато после этого ей доставили около полумиллиона белых роз.

Когда умер отец, оставив ей пять миллионов в личное пользование и неприкосновенный капитал в двадцать пять миллионов долларов, который она не могла тратить, но от которого имела доход около восьмисот тысяч в год, Гертруда сказала:

— Теперь я буду жить просто. Летом 1916 года ее младший брат брал уроки у Гарольда Каннингхэма. Гарри — он предпочитал именно это имя — был красивым молодым человеком с пышными белокурыми волосами. Хотя происходил он из респектабельной бостонской семьи, Гарри был беден как церковная мышь. Его овдовевшая мать продала дом, обручальное кольцо и драгоценности, чтобы он мог получить образование в Гарварде. В 1917 году, когда Соединенные Штаты вступили в войну, его призвали в армию: коричневатого тона фотографии, запечатлевшие офицера в мундире с высоким воротничком, висели над позолоченной кроватью Гертруды Койн.

Гарри несколько раз попадал в пьяные переделки, к тому же он был слишком бедным и слишком обаятельным, чтобы быть супругом-консортом в тресте Гертруды. В обществе судачили на эту тему, газеты были полны сплетен о Наследнице и Репетиторе. Если бы старик Гроувер Т. Койн был жив, этот брак никогда не состоялся бы. Однако его вдова, все еще пухленькая и привлекательная, имела шанс стать герцогиней Рошмон, и хвост в лице бесцветной дочери ей был совсем не нужен.

Она закатила пышную до безрассудства свадьбу.

У молодоженов начались споры о том, где начинать свое дело. Гарри, который больше всего ценил комфорт и хорошее отношение, стремился быть подальше от Койнов и их экзальтированного круга, где на него смотрели как на охотника за наследством. Поэтому они сразу исключили из обсуждения Нью-Йорк. В Бостоне вряд ли когда-нибудь забудут об их скандальной женитьбе. Юг, по мнению Гертруды, был в явном упадке. Европу они тоже сбросили со счетов, потому что никто из них не отваживался покинуть родину.

И тогда Гертруда вспомнила:

— Когда мне было десять лет, мы зимой ездили на Запад. В Калифорнии чудесно — горы, море, яркое солнце.

От Беверли Хиллз Каннингхэмы пришли в восторг. Здесь совсем не чувствовалось социальной клановости. Особняки были разбросаны на зеленых холмах и населены людьми, которые, по мнению Гертруды, примыкали к среднему классу: кинозвезды, продюсеры, бывшие промышленные магнаты с Северо-Запада, нефтяные короли — и каждый занимался своим делом.

— Это то, что нужно, — решила молодая пара. И они стали планировать строительство «Бельведера».

Понадобилось несколько лет, чтобы их союз был освящен рождением ребенка. В гостиной над камином появился портрет Гертруды: ее некрасивое лицо светилось счастьем, она смотрела на нежно-розовую малышку, которую держала в руках. Однако материнская радость длилась недолго, и причиной тому были гены. Весьма рано в Алфее проявилось высокомерие Койнов, соединенное с достойной сожаления робостью самой Гертруды. Гарри обожал дочку, которая унаследовала привлекательную внешность отца — естественно, в женском варианте.

Гертруда постоянно гасила в себе ревность, отметая предположение о возможном значении доносившихся издали звуков во время случавшихся иногда у Гарри запоев. Ее любовь к мужу переросла в поклонение. И как многие ослепленные любовью жены, она окружила себя стеной самообмана, которая становилась все более прочной, давая возможность их браку процветать.

В силу существования неких туманных и скрываемых обстоятельств никто из родителей не пытался противоречить Алфее. Ей была предоставлена полная свобода действий, с ее причудами молча мирились. По этой причине родители согласились с ее желанием учиться в общественной школе и позволили водить дружбу с этой нищей девчонкой по имени Рой Уэйс.

Алфея тоже не спала.

Она лежала на спине — в той позе, в которой обычно засыпала, но все мышцы ее были напряжены, лицо полыхало, а в памяти прокручивались события минувшего дня. Утром, когда миссис Уэйс принудила Рой посетить «Бельведер», Алфея с трудом поборола в себе тошноту. Это была ее застарелая болезнь. Неужели она всегда будет испытывать такую отчаянную беспомощность перед людьми?

В раннем детстве Алфея находила жизнь в «Бельведере» вполне сносной, а временами даже счастливой. Гувернантка и преподаватели давали ей уроки до одиннадцати лет, после чего она стала обучаться в школе для девочек. Впечатлительная и робкая, к тому же поздно поступившая в школу, она чувствовала себя изгоем. Когда девчонкам стадо известно, что она отпрыск семейства Койнов, ее тут же окрестили Ваше высочество. Алфея разумом понимала, что дразнили ее так из-за богатства, но в глубине души ее мучил вопрос: не догадываются ли одноклассники о ее позоре? Не обладают ли они неведомым ей, но известным им ключом, с помощью которого узнают, что она отверженная?

Она воевала с родителями до тех пор, пока те скрепя сердце позволили ей перейти в школу Беверли Хиллз. Здесь у нее появилась первая подруга. Часы, которые она проводила с Рой в семье Уэйсов, в их смешной маленькой квартирке, были счастливейшими в ее жизни. Потерять Рой было для нее смерти подобно, поэтому она боялась пригласить ее в «Бельведер». Но к ее удивлению карие глазки Рой продолжали излучать доброе чувство к ней даже после того, как она увидела место ее обитания и узнала девичью фамилию ее матери. По какой-то непонятной причине эта верность заставила Алфею посмотреть на подругу несколько свысока. И, возможно, это чувство превосходства над Рой породило искушение во время прослушивания симфонии Чайковского открыть всю отвратительную правду о себе.

Алфея беспокойно заворочалась, уставившись открытыми глазами в ночную черноту. Ситцевые занавески на окнах были с тройной подкладкой, так что в комнату не проникал ни единый лучик света.

В канун Нового года, когда ей было десять лет, было так же темно… Она почувствовала, как ее начинает колотить дрожь при воспоминании о той ночи…

Вопрос о возвращении Мэрилин в школу Беверли Хиллз осенью не стоял. Если бы ей было меньше восемнадцати, ей пришлось бы посещать занятия в обшитом досками бунгало — школьном здании компании «Магнум», но Нолаби предъявила свидетельство о рождении, и Мэрилин была от этого освобождена.

Когда трепет и благоговение новичка притупились, Мэрилин поняла, что студия представляет собой мобилизованную войной фабрику, вроде завода Хью, с той лишь разницей, что она не производит самолеты, а использует большую группу людей с тонкой нервной организацией, чтобы поддерживать моральный дух гражданского населения и военнослужащих путем постановки на отпускаемые средства фильмов, и к тому же — отнюдь не изредка — получает от этого неимоверно большие прибыли.

К большому огорчению Нолаби, на студии совершенно не работали с Мэрилин. Арт Гаррисон напрочь выбросил девушку из головы, как только передал ее в отдел, который занимался воспитанием «талантов», — этим словом заменяли термин «актер». Мэрилин Уэйс — руководство студии даже не сделало попытки изменить ей имя — оказалась на положении одной из смазливых неоперившихся актрис, чей испытательный срок истечет в конце года. А пока что вся реклама ее имени свелась к тому, что в иллюстрированном журнале появилось ее фото в бикини, которое продемонстрировало не столько ее сексуальность, сколько уязвимость, а в «Современном экране» был опубликован групповой снимок восходящих звезд, среди которых была и она.

Мэрилин, все еще переживающая потерю Линка и страдающая комплексом вины, была лишена доходящей до патологии напористости, необходимой для достижения успеха. У нее не было планов дальнейшего продвижения. В городе хищных и амбициозных красавиц она оказалась лишь благодаря настойчивости матери да в силу явной жажды искупления, овладевшей Джошуа Ферно. Она была той спицей в колесе, без которой можно обойтись. В ноябре, когда истекал ее испытательный срок, контракт с ней продлили. Но могли этого и не сделать.

Осенью она сыграла целый ряд ролей без слов.

Линкольн Ферно. Остров. Нью-Йорк, Рэндом-хаус. 1944, 320 стр., 2,5 доллара.

Какого знаменитого сценариста видели в голливудском «Браун Дерби» tet-a-tete с соблазнительной и такой юной кинозвездой Рейн Фэрберн?

Обзор Лоуэллы Парсонз. Херст Пресс, 3 ноября 1944 г.

В 1944 году Рой и Алфее исполнится шестнадцать лет. Они достигнут возраста, который даст им возможность получить водительские права штата Калифорния. Правда, поскольку «Бельведер» считался фермой, Алфея весной досрочно получила права и стала владелицей автомобиля.

Конечно, это была не новая модель — новые машины не сходили с конвейера с начала войны — и не лимузин с открывающимся верхом, как того страстно желала Алфея. Это был фургон, каких много в округе, — угловатый, практичный и неказистый, с зеленым капотом и полированным деревянным корпусом, без каких-либо претензий на элегантность. Но он обладал одним весьма важным преимуществом — гидравлической передачей. Не надо было опасаться, что выйдут из строя шестерни или муфта сцепления.

Поколесив пару дней по окрестным шоссейным дорогам, обе девушки научились водить (это было самое длительное пребывание Рой в «Бельведере»). Алфея сдала экзамен на право вождения, Рой получила удостоверение ученика и право вести машину в присутствии подруги.

Алфея с обычной для нее щедростью предложила считать фургон общей собственностью, и они с помощью трафарета сделали темно-зеленой краской надпись на обеих передних дверцах: Большая Двойка.

Прошлым летом Мэрилин навсегда рассталась со школой Беверли Хиллз. В этом году Би-Джей ее закончила. Рой согласилась с пожеланием Алфеи оставаться нерасторжимым дуэтом.

Своим высокомерием, постоянными насмешками на одним им понятном арго, эксцентричным макияжем они завоевали репутацию заносчивых и несносных, и никто из учащихся в школе юношей не пытался назначить им свидание.

Иногда Алфея и Рой подбирали голосовавших на дороге военнослужащих, которые добирались до цели на попутных машинах. Как правило, те назначали им свидание. Если это были молодые и достаточно приятные в обхождении ребята, девушки соглашались. В платьях с накладными плечами они отправлялись в кино или на танцы в «Палладиум».

Эти свидания прибавляли Рой уверенности и самоуважения. А вот на Алфею они такого воздействия не оказывали. Ну и что такого, если они провели вечер с солдатом или морячком? Что за удовольствие дергаться под слащавую музыку на огромной танцевальной площадке, где тысяча девчонок точно так же танцует со своими приятелями? В душе Рой считала Алфею слишком уж бесчувственной.

Рой не возражала против поцелуев, даже против французских, во время которых происходит обмен слюнями, но когда горячие руки норовили скользнуть под хлопчатобумажный лифчик или забраться в вискозные трусики, она испытывала безысходное отчаяние, и свидание теряло свою первоначальную привлекательность.

В это лето Нолаби, снова превратившись в домохозяйку, каждое утро готовила для Рой завтрак, и девушка, довольная постоянным вниманием матери, ела крученую пшеничную соломку с молоком, рассказывая ей несколько оскопленный вариант своего вчерашнего свидания. В это лето Мэрилин купила Рой два новых платья с облегающим лифом и широкой юбкой в сборку, а у Рой пропали прыщи на веснушчатой коже. В это лето шли страшные бои на побережье Европы, кровь лилась по всему земному шару, и все же великодушное солнце продолжало дарить Рой Уэйс свое тепло в славном, мирном городке Беверли Хиллз, штат Калифорния.

Я поссорилась с Алфеей, вспомнила Рой, проснувшись на следующее утро. Ее поразило, что она не чувствует за собой вины и не испытывает ужаса. Я сама допустила промашку с Дуайтом Хантером. Но и этот прискорбный факт не смог испортить ей настроения.

Потянувшись в постели, она вызвала в памяти образ Дуайта Хантера, его спокойный, рассудительный разговор, правильные черты лица.

Через некоторое время, натянув на себя старый длинный кардиган, который некогда принадлежал отцу, а теперь служил ей купальным халатом, она вышла в светлую, захламленную кухню. Нолаби сидела за столом; на раскрытом номере «Лос-Анджелес экзэминер» стояла чашка кофе. При появлении Рой мать улыбнулась.

— Ну, ты славно поспала. Уже двенадцатый час… После просмотра фильмов вы еще куда-то ездили? — Она подошла к холодильнику, вынула стакан, до половины наполненный соком. — Вот тебе, дочка. Я выдавила слишком много апельсинов, когда готовила завтрак для Мэрилин.

— Спасибо, мама. Мы отправились к Саймону, и тот интересный парень из Калифорнийского университета оказался там.

Нолаби достала сигарету, ее маленькие глаза сверкнули.

— А как Алфея? У нее был парень?

Рой покачала головой.

— Я хотела сказать тебе, Рой… Похоже, тебе надо проявлять больше самостоятельности. Алфея иногда бывает очень высокомерной, мужчинам это не нравится. Ты умная, веселая… Многие мужчины захотят приударить за моей кудрявой дочуркой.

— Мама, я поступила ужасно, — пробормотала Рой. — Я дала ему свой телефон.

— Ну и хорошо.

— Тебе не кажется это нахальством?

— Нахальством? А как иначе он сможет позвонить тебе? Рой, тебе надо научиться держаться с мужчинами уверенно. Помни, что ты Фэрберн и Уэйс. — Нолаби наклонила голову, любовно всмотрелась в веснушчатое, смущенное лицо младшей дочери. — И к тому же очень миловидная девушка.

Несколько успокоившись, Рой стала пить апельсиновый сок, в котором плавали остатки мякоти. Нолаби ткнула пальцем в журнальную статью.

— Вот послушай, что пишет Лоуэлла Парсонз: «Предполагают, что «Остров» станет самым кассовым фильмом года. Ходят слухи, что очаровательная новая звезда Рейн Фэрберн — это находка Джошуа Ферно, Который написал сценарий по роману героя-сына». Это отличная реклама для Мэрилин. Но не будут ли поклонники смеяться, если узнают правду?

— Мама! — Рой прожевала горькое апельсиновое зернышко. — Может быть, он ей нравится.

— Ну конечно… Мистер Ферно — отец Линка… И ты только посмотри, как он помогает ей. Она ничего бы не добилась без него.

— Я имею в виду то, о чем пишут газеты.

— Ты глупышка, Рой. Можно еще говорить, что я расположила его к себе, ведь он старше меня. — Она долила кофе в чашку и нахмурилась. — Сейчас ей надо найти себе кавалера.

Рой рассеянно кивнула. В голове у нее звучала какая-то неземная музыка.

Зазвонил телефон. Она опрометью бросилась к аппарату.

Это был Дуайт.

— Вы сегодня свободны после полудня? — спросил он.

— Да, — ответила она.

— У меня занятия до трех… Если я сразу после окончания к вам подъеду?

— Отлично.

В два часа она уже была одета.

В три часа тридцать семь минут прозвучал дверной звонок. До этого Рой видела Дуайта только в машине. Сейчас она поняла, что он ниже ростом, чем она думала, — всего лишь на пару дюймов выше ее. Она улыбнулась ему, попыталась шутить, но он казался очень серьезным.

— Чем вас угостить? — заикаясь, спросила она.

— Я умираю от жажды.

— Вам воды или лимонада?

— А пива нет в доме?

— Сначала я должна проверить ваше удостоверение личности.

Он засмеялся. Ей вдруг стало легко, нервозность пропала.

Они вынесли стаканы во двор, заросший высокой неподстриженной травой, — Нолаби не пользовалась газонокосилкой, уделяя главное внимание саду. Глядя друг на друга, они лениво покачивались в качалках.

— Вы знаете моего брата Пита? — спросил Дуайт. — Питер Хантер. Он юниор в школе Беверли Хиллз.

На какое-то мгновение ей стало нехорошо. Эта ее идиотская незаслуженная репутация в школе!

— Нет, — пробормотала она и покачала головой. Дуайт коленом коснулся ее ноги. Рой задрожала, и все ее дурные предчувствия разом улетучились. Он наклонился и слегка коснулся губами ее губ. Все мысли и ощущения Рой сосредоточились на этом деликатном прикосновении, ей показалось, что соединились их души.

Открылась передняя дверь, и из нее вышла Нолаби, напевая новый популярный шлягер. Качнув синим тюрбаном, который она оживила большим искусственным бриллиантом, Нолаби произнесла:

— О, у вас тут компания.

Рой познакомила их. После нескольких минут непринужденной и благожелательной беседы Нолаби сказала:

— У меня жарится пара цыплят на обед. Для трех женщин это многовато. Я буду рада, Дуайт, если вы поможете нам одолеть их.

— Я не хочу причинять вам лишние хлопоты, миссис Уэйс.

— Хлопоты? Мы сейчас сядем здесь, на крыльце, и устроим пикник.

— В таком случае я с удовольствием останусь.

Когда он разговаривал по телефону со своей матерью, Рой шепнула:

— Мама, ведь правда он очень похож на Вэна Джонсона?

— Гм… может быть, немного… Ну, скажем, нос и подбородок… Да, теперь я вижу, что похож.

В шесть часов приехала Мэрилин, красивая и эффектная даже без косметики. Чуть подкрашены губы да собраны и конский хвост волосы. Через несколько минут подкатил Джошуа Ферно на своей оригинальной английской машине.

Во дворе не было мебели, все пятеро уселись на низенькую цементную стенку и занялись горячими, хрустящими цыплятами и бисквитами с медом. Рой обратила внимание, что мистер Ферно разместил свое грузное тело рядом с Мэрилин. Впрочем, об этом незначительном факте она тут же забыла, осознав, что сидит совсем рядом с Дуайтом и что их руки время от времени соприкасаются.

После ужина мистер Ферно предложил Дуайту подбросить его домой.

— Но ведь вы еще не хотите уезжать, правда? — сказала Рой.

— Рой, разве ты забыла? — наставительным тоном сказала Нолаби. — Ведь мы должны быть у Морганов.

Рой никогда не любила ходить к этим суматошным немолодым супругам и с укором посмотрела на мать. Когда мужчины отъехали, она спросила:

— Мама, ну зачем ты это сделала?

— Рой, ты должна твердо усвоить правило: не давай парню повод считать, что у тебя в мыслях только он. Пусть немного побегает за тобой. А Дуайт скоро появится здесь, вот увидишь.

Известно, что Карло Фирелли — англичанин.

Его жизнь представляла собой открытую книгу — прославленную книгу. Тринадцатый ребенок бедного зеленщика, он был самым юным из претендентов на получение стипендии в Королевской музыкальной академии, дирижировал триумфально закончившимся концертом в присутствии одетой в черное королевы Виктории и отказался от рыцарского звания, предложенного ему и Георгом V, и Георгом VI.

Имя Фирелли было знакомо Рой по альбомам классической музыки, которая ей нравилась. Что больше всего поразило ее в знаменитом престарелом дирижере, так это его английский акцент — не какой-нибудь особо изысканный, а выразительный, музыкальный бирмингемский выговор.

Она поинтересовалась, откуда происходит его вводящая людей в заблуждение итальянская фамилия.

— В юности я считал, что какого-то безвестного типа по имени Чарли Фрай вряд ли всерьез воспримут в музыкальном мире. Тогда я переделал свою фамилию на итальянский лад, что меня очень позабавило. — Приятным, низким голосом он напел не известную Рой музыкальную фразу, выражающую ликование. — Сейчас, когда я оглядываюсь на этого парнишку, я, в общем, одобряю его честолюбие, восхищаюсь им. — На круглом старческом лице появилась паутина морщин, когда он засмеялся. — Допускаю, малышка Рой, что в этом можно усмотреть самовлюбленность.

— Нет, честное слово. — Она улыбнулась ему в ответ. — Вы умеете всем наслаждаться, Фирелли. (Когда их представляли друг другу, маэстро настоял, чтобы она и Дуайт опускали обращение «мистер».)

— А почему бы и нет? Жизнь — это подарок, и отказываться от подарка неблагородно. — Он удрученно посмотрел на свой большой живот. — Должен признать, я был бы гораздо изящнее, если бы не столь наслаждался разными вкусностями.

Пышные ляжки и короткие толстые ноги престарелого, англичанина были облачены в щегольские фланелевые брюки, на короткой шее развевался галстук, а рукава рубашки были закатаны, потому что, как он сказал Рой, калифорнийское солнце благотворно воздействует на его руки. Живописное галло из редких седых волос украшало его розовый череп.

Рой никогда не встречала людей, подобных знаменитому английскому дирижеру. Дело не в том, что он был знаменитостью, — за последнее время благодаря Джошуа Ферно она познакомилась со многими известными людьми. Рой ни у кого не встречала такого жизнелюбия, как у Фирелли. Хотя маэстро было под восемьдесят, он чувствовал себя вполне непринужденно среди молодых людей, которые в свою очередь не испытывали ни малейшей неловкости в его присутствии. Он излучал доброжелательность и терпимость. Его маленькие, похожие на миндалины глаза светились мудростью, дружелюбием, благорасположением.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — вздохнула Рой. — Вы имеете в виду меня. Я никогда не пройду мимо еды.

— Вас? Ерунда! — Наклонив голову, он с восхищением посмотрел на ее новые шорты и поношенную блузку, в вырезе которой виднелась ложбинка между веснушчатыми округлостями. — Ерунда, говорю вам! Малышка Рой, если бы вы знали, как вы совершенны!

Они полулежали в шезлонгах возле бассейна. Вода в бассейне бурлила от размеренного австралийского кроля Дуайта и энергичного баттерфляя Алфеи. У Рой была менструация, и она воздерживалась от купания.

— Фирелли, почему вы в Беверли Хиллз?

— Ради презренного металла. Англии он нужен, а у вас, американцев, он есть.

Она вспомнила, что читала о баснословных доходах маэстро. Но с Фирелли не ощущаешь своей ничтожности.

— Я гоняюсь за вашими пластинками, — сказала она.

Он наклонился вперед, явно обрадовавшись ее комплименту.

— Какая из них у вас самая любимая? — живо спросил он.

— Та, которая называется «Полная луна и пустые руки».

— А-а, Рахманинов… Мне это тоже очень нравится.

— Когда ваш ближайший концерт?

— Я дирижировал в Бауле три дня назад. Это мой последний концерт. Я побуду несколько дней в «Бельведере», а затем махну через пруд к себе домой. — Он сделал гримасу. — От этой дороги развивается ужасная морская болезнь.

Рой хотела было спросить, насколько хорошо он знает Каннингхэмов, но не спросила — не потому, что стеснялась Фирелли, а потому что Алфея, всегда столь сдержанно рассказывавшая о своей семье, может посчитать это шпионством, а Рой не собиралась наносить ущерба только что восстановленной дружбе.

Фирелли тяжело встал на свои короткие ноги. Чуть задыхаясь, он сказал:

— Я пойду в дом, выпью чайку и вздремну. Передайте остальным, что увидимся за обедом.

Он заковылял к живописному особняку из розового камня. Рой проводила его взглядом. Подумать только! Она разговаривает с самим Фирелли! Ну и ну!

Дуайт вылез из воды, тяжело дыша. После перенесенного полиомиелита его левая нога была немного тоньше правой.

Алфея тоже вылезла из бассейна и стянула с головы резиновую шапочку, выпустив на свободу красивые белокурые волосы.

— Маэстро ушел в дом? — спросила она.

— Да… Он выглядел немного усталым… Сказал, что увидит нас за обедом.

— Он работает на износ с самого начала войны. Эта поездка была для него очень напряженной. Миссис Фирелли умела заставить его отдыхать, но она умерла в прошлом году. Поэтому папа настоял, чтобы он побыл несколько дней в «Бельведере». — Алфея повернулась к Дуайту, который вытирался роскошным фирменным полотенцем. — Как насчет приза?

— А есть?

— Нет. Потому я и спрашиваю. — Алфея, улыбаясь, прошла в открытую дверь.

Рой тихо спросила Дуайта:

— Доволен?

— Живая легенда! Фирелли! Не могу поверить!

— А кто может? Ну а как тебе «Бельведер»?

— Что-то невероятное! — Говоря это, он смотрел в сторону купальни, где Алфея наклонилась к небольшому холодильнику, чтобы достать пиво. — Алфея совсем не такая, как мне сначала показалось.

— Это всего лишь первое впечатление, — сказала Рой, забывая о том, что сама всегда доверяла именно первому впечатлению.

После обеда, который прошел на веранде при мерцающих свечах, знаменитый англичанин привел их в замешательство и восторг тем, что в музыкальной комнате сел за рояль и в стиле свинга стал играть любую популярную песню, которую они просили.

Когда он ушел к себе наверх, вечеринка сама собой закончилась.

Дуайт сказал:

— Наверно, нам пора ехать домой.

— Вот. — Алфея сунула руку в карман брюк и вынула ключ от машины. — Берите фургон, вернете его завтра, когда приедете.

Рой взглянула на Дуайта. Верхний свет падал на его глаза, и, когда он взглянул на нее, его губы сложились в хитрую улыбку, которая взволновала Рой настолько, что ей стало трудно дышать.

Они подъехали к темному, узкому выступу на дороге. Внизу мерцали огни Беверли Хиллз. По радио звучала чистая, меланхоличная мелодия Бенни Гудмана «И ангелы поют».

Дуайт положил ей на плечи руки, притянул к себе и стал целовать. Кожа на его лице была горячей, но удивительно сухой, от него пахло хлорированной водой бассейна. Пока они целовались, ладони Дуайта накрыли ее груди, как она и мечтала.

По радио зазвучала другая музыка. Ласки Дуайта стали энергичнее и грубее, его рука забралась в вырез блузки, язык погрузился глубоко в рот Рой. Она почувствовала озноб.

— Не надо, — пробормотала Рой с легким укором и схватилась за его широкое запястье.

В этом фургоне она обнималась с подобранными по пути военнослужащими, которые всегда соблюдали неписаный кодекс: они не заходили в своих действиях дальше того, что им позволяла Рой, а если увлекались, она энергично давала им понять, что этого делать не следует, что она порядочная девушка. Они отступали и либо вновь возвращались к поцелуям, либо сердито отодвигались на край сиденья, поправляя форменные брюки.

Дуайт же проигнорировал ее предупреждающее движение. Его ладони проникли под лифчик и крепко сжали ее груди.

Пытаясь освободиться, она сказала погромче:

— Перестань!

— Я так хочу тебя, малышка…

Это было сказано так ласково, что на какое-то время она предоставила его рукам свободу. Одна из них расстегнула молнию на шортах и заползла внутрь трусиков. Рой испытала ужас от мысли, что сейчас он наткнется на эластичный гигиенический пояс. Она хотела сказать ему, чтобы он остановился, но его язык закрыл ей рот. Пальцы Дуайта скользнули к низу живота и погрузились в пышные курчавые волосы.

Он слегка откинулся назад и произнес у нее над ухом:

— У меня есть презерватив.

Презерватив? Она уже слышала это слово в фургоне, и оно шокировало ее. Хотя Рой и разговаривала об этом с умным видом, она имела весьма смутное представление о физиологии секса. Что представляет собой презерватив? Во всяком случае это имеет какое-то отношение к последнему, окончательному шагу. Именно этого хочет Дуайт?

— Все будет совершенно безопасно, обещаю тебе. — Он лег на нее, распластав ее на сиденье, и стал стягивать с нее трусики. Она попыталась оттолкнуть его двумя руками, но у нее не хватило сил. Трусики с треском разорвались.

— Нет! — Собрав все силы, Рой выскользнула из-под Дуайта. Когда они боролись, ее колено, должно быть, попало ему в самое чувствительное место, потому что он со стоном отпустил ее.

Отодвинувшись к колесу, он снова наклонился над ней.

— Не надо так, — прошептала она. — Для меня это очень важно.

— Ты уже продемонстрировала это… Хорошо, если не повредила мне кое-что…

— Я не хотела причинять тебе боль.

— Послушай, неважно, что у тебя менструация… Произнесенное вслух слово из столь интимной области подействовало на нее как ушат холодной воды.

— Дело не в этом, — пробормотала она.

— Другим ты даешь… Пит говорит, что все в школе Беверли Хиллз знают о Большой Двойке.

Рой расплакалась, и ее рыдания, сопровождающиеся икотой, глухо звучали в ночной тишине. Вокруг было пустынно. Она так стремилась — по причине своего романтического идиотизма — к такому уединению!

Дуайт включил радио погромче и спросил:

— Это из-за моей ноги?

— Господи, Дуайт, как ты мог подумать? — Она высморкала нос и, пока Герб Джефриз пел о фламинго, сообщила:

— Вся эта болтовня в школе — ужасная ошибка… Алфея и я — мы ведем себя не так, как другие, поэтому про нас придумывают всякие небылицы… Все это неправда, неправда, чушь!.. Мы совсем не такие, как о нас говорят. — Рой снова высморкалась и добавила извиняющимся тоном: — Я девственница.

После минуты молчания, которая показалась Рой бесконечно долгой, Дуайт сказал:

— Ладно.

Шофер отвез ее домой.

Открыв окно в своей комнате, прислонившись щекой к решетке, пахнущей ржавчиной, Рой мысленно произносила такие слова, как «одинокая», «покинутая», «преданная», нисколько не относя это к себе. Снова и снова вспоминала она сплетенные тела Алфеи и Дуайта, конвульсивное подергивание высоко поднятой девичьей ноги. То, что случилось в купальне, ее больше не удивляло и не шокировало. За последние несколько дней Алфея и Дуайт заметно сблизились. Стоит ли удивляться, что Алфея преступила рубеж? У Алфеи хватило мужества доказать Дуайту, что она любит его, думала Рой, испытывая тупую тяжесть в груди, которая вела свое начало от комплекса неполноценности.

Всю ночь она металась, ворочалась и искренне считала, что совсем не спала. Когда Рой открыла глаза, было яркое утро. Над кроватью стояла Нолаби.

— Рой! Просыпайся, пришла Алфея.

Алфея стояла в дверях.

— Ты забыла это, — сказала она, протянув ей белую плетеную косметичку.

— Я буду на кухне, — сообщила Нолаби. — Нужно погладить летний костюм Мэрилин к выставке.

Дверь закрылась. Алфея бросила косметичку на кровать и села рядом, приподняв подбородок, — с выражением лица, как у леди Вер-де-Вер, сказала бы Нолаби.

— Ну, так что же ты меня не обвиняешь? Разве не для этого существуют друзья?

— Значит, ты это сделала, — безжизненным голосом произнесла Рой.

— И не в первый раз, дорогая моя.

Пораженная ее последними словами, Рой села в постели и уставилась на Алфею. Та с презрительным выражением лица посмотрела на ее отражение в зеркале.

— Так ты действительно увлеклась Дуайтом? — спросила Рой.

— Я ни на йоту не изменила своего мнения о нем.

— Значит, ты делаешь это… с кем попало? — Рой мучительно искала слова. — В фургоне?

— Ты не можешь себе представить, какое это малозначительное действие.

К шоку Рой прибавилось подозрение, что ее просто дурачат. Она выпалила первое, что ей пришло в голову:

— А ты не боишься, что… ну… будет ребенок?

Алфея тихо, принужденно засмеялась.

— За кого ты меня принимаешь? За наивную деревенскую дурочку?

Был ли то намек на бедняжку Мэрилин? Перед глазами Рой встало красивое, измученное, бледное лицо сестры, она вспомнила ее рыдания по ночам.

Рой соскочила с кровати, размахнулась и изо всех сил ударила по загорелой щеке Алфеи. Пощечина получилась хлесткой и звонкой.

— Я больше не намерена дружить с тобой! — выкрикнула Рой.

Алфея прижала руку к покрасневшей щеке.

— Из-за него? — Она произнесла это насмешливо, но в ее глазах мелькнул страх. — Уверяю тебя, он от нас обеих хотел только одного — чтобы мы побыстрее легли под него.

— Но он действительно нравился мне.

— Ну что ж, теперь ты от этого излечилась.

Рой смотрела на нее, задыхаясь от бессильной злости, затем медленно опустилась на кровать.

— Дело не в Дуайте, — произнесла она после долгого молчания. — Дело в нас самих.

— Что ты имеешь в виду?

— Все. Как мы всех третируем… Как мы насмехаемся над людьми… И как все хихикают над нами… Господи, как я ненавижу свою репутацию!

— Какая тебе разница, что о тебе думают эти болваны из школы?

— Тебе это так же небезразлично, как и мне, — возразила Рой.

— Это по твоему мнению.

— Я собираюсь стать другой.

— Это как же?

— Во-первых, я не намерена больше тратить часы на макияж и прическу. Во-вторых, я не стану говорит с умным видом о вещах, в которых не смыслю. Я собираюсь быть такой, как все другие девчонки. Я хочу быть обыкновенной.

— Обыкновенной?

— Да. Средней и обыкновенной.

Алфея быстро заморгала глазами.

— Я постараюсь быть такой. — Рой чувствовала шум в голове и резь в глазах, словно кто-то насыпал в них песок. — Я буду стараться.

— Тебе нужно какое-то время, чтобы забыть это зеленоглазое чудовище. Поверь мне, у тебя не будет причин для ревности. Я не собираюсь больше встречаться с этим типом, не годным к военной службе.

— Какая же ты все-таки гадина!

Алфея, высокомерно улыбнувшись, покинула комнату.

Седьмого мая 1945 года в кафедральном городе Реймсе за длинным поцарапанным столом генерал-полковник Альфред Йодль подписал документ о капитуляции Германии.

Победа!

Еще предстояло поквитаться с Японией, но звонили церковные колокола, гудели заводские гудки, сигналили автомобили и во всех сорока восьми штатах люди целовались, обнимались, пьянствовали и предавались на радостях любви.

Стены трех спальных комнат на втором этаже института были убраны, и получилась просторная студия U-образной формы с окнами различной формы и размеров, выходящими на все страны света. В это прохладное майское утро спустя две недели после Дня победы в студии на подушках возлежала сорокалетняя натурщица. Маленький электрообогреватель бросал розовые отсветы на обвислые груди, в то время как кожа на озябших ягодицах, бедрах и руках женщины напоминали кожу ощипанного худосочного цыпленка.

На занятие по рисованию живой натуры явилось пятнадцать студентов, в том числе двенадцать женщин — вполне привычная пропорция для военного времени. У всех были обручальные кольца, поверх одежды надеты халаты. Алфея единственная не имела кольца и халата — она была в мужской рубашке, выпущенной поверх шортов.

Один из трех студентов в военной форме расположил свой мольберт справа от Алфеи. Она не знала его имени. Он впервые пришел в институт лишь сегодня, когда утренние занятия почти закончились, и его холст оставался девственно-чистым. Он сел на стульчик и взглянул на модель глубоко посаженными темными глазами, одновременно разминая привыкшими к труду пальцами свои кисти.

Поначалу его угрюмая сосредоточенность вызвала у Алфеи раздражение, и она демонстративно отвернулась от нового студента. Писать масляными красками для нее было внове, и скоро она полностью погрузилась в работу, намечая жидким раствором скипидара контуры композиции.

Из состояния сосредоточенности ее вывел голос Генри Лиззауэра.

— Иоланда, отдохнешь?

Натурщица натянула ветхое, очень короткое платье. Студия наполнилась гулом студенческих голосов.

— Есть закурить? — мужчина в военной форме смотрел на Алфею.

— Я не курю, — холодно ответила она.

Он пожал плечами, снова сел на стул и стал опять задумчиво смотреть на чистый холст. У него было широкое славянское лицо с сильно выступающими скулами и коротким, расплющенным носом; вьющиеся каштановые волосы низко спускались на лоб. Похоже, ему лет двадцать пять, он туп и примитивен, решила Алфея. Однако вынуждена была признать, что он довольно привлекателен.

К ней подошел Генри Лиззауэр и взглянул на ее работу.

— Очень хорошо, мисс Каннингхэм, — сказал он. — После их разговора двухнедельной давности он относился к ней с каким-то особым уважением и даже робостью, словно студентом был он, а не она.

Алфея любезно улыбнулась.

— Вам не кажется, что эта нога выглядит как-то неестественно?

— Я могу вам показать?

— Пожалуйста, — разрешила она.

Он взял лежащую перед нею соболью кисточку, макнул в банку из-под кофе, в которой был скипидар, и несколькими мазками подправил ногу.

— Ну вот, — сказал он со смущенной улыбкой.

— Спасибо, мистер Лиззауэр, — произнесла Алфея, дотронувшись до его руки.

Он легонько втянул в себя воздух и перешел к следующему мольберту.

— Хорак, вам пора начинать.

— С чего такая гонка?

— Дело в натурщице, — объяснил Генри Лиззауэр. — После завтрака она будет позировать только один час.

Мужчина в военной форме пожал плечами.

Он не коснулся холста до двенадцати тридцати, когда был сделан перерыв на завтрак.

Институт располагался напротив ресторана «Тропики», но это соблазнительное место приберегали для более торжественных случаев. Кое-кто из студентов шел завтракать в заведение «Нейт и Лу», но большинство покупали сандвичи и ели в большой кухне. Роксана де Лизо, когда не пользовалась металлическими костылями, сидела в каталке во главе стола. Ее муж Анри де Лизо был театральным художником-декоратором, и Роксана любила поговорить об искусстве и художниках. На первых порах Алфее хотелось сесть за ее стол. Но однажды миссис де Лизо завела разговор о Джошуа Ферно.

— Да, конечно, он совершенно без ума от этой красивенькой девочки, на которой женился… Но каково начинать новую семейную жизнь, когда тебе пятьдесят?

Значит, миссис де Лизо знала Мэрилин Уэйс Ферно! Алфея стремилась избегать всего, что могло напомнить ей о прошлой жизни, поэтому стала завтракать в одиночестве на заднем крыльце.

Дверь позади открылась, и до нее донеслись женские голоса.

Алфея увидела нового студента в военной форме, который сел на ступеньку ниже и раскрыл пачку «Кэмела».

— Почему бы вам не присоединиться ко мне? — спросила Алфея. Он не прореагировал, и она добавила: — Меня зовут Алфея Каннингхэм.

— Джерри Хорак. — Он зажал массивными губами сигарету. — Что у вас с боссом?

— Вы имеете в виду мистера Лиззауэра?

— Вы очень ласковы с ним.

— Ласкова? — Она даже не сумела изобразить презрительной улыбки.

— Он такой подобострастный: «Я могу вам показать, мисс Каннингхэм?» Хорак очень похоже изобразил немецкий выговор Генри Лиззауэра. — Но я его не осуждаю. Вы девчонка что надо.

— Я и герр Лиззауэр… Интересная мысль.

— Поверьте, я не хочу вас оскорбить… Просто он староват и не ахти какой красавец, однако вполне порядочный парень.

— Вам часто приходят в голову всякие неожиданные мысли?

— А между вами ничего не было?

— Ну как же, мы свили себе любовное гнездышко в Бенедикт-каньоне.

Хорак хмыкнул.

— Я был уверен, что между вами что-то происходит, и хотел прояснить ситуацию, прежде чем иметь с вами дело.

— Почему вы думаете, что я буду иметь с вами дело? — Алфея надкусила сэндвич.

Джерри протянул руку и отломил от сэндвича кусок.

— Я вижу. — Он улыбнулся широкой белозубой улыбкой.

К своему удивлению, Алфея ответила ему улыбкой. Хотя ее несколько раздражала его грубоватая самоуверенность, она чувствовала себя с ним легко. Почему? Она пожала плечами. Какая разница? Чувствует себя так — и все. Ей не нужно было тщательно взвешивать свои слова и пытаться удерживать его на расстоянии, чередуя ласку со сдержанностью.

— Почему вы не пишете? — спросила она.

— Я сначала пытаюсь представить в уме то, что хочу изобразить.

— Не надо бояться чистого холста.

— Вы считаете, что я трус?

— Да. И уж коль мы коснулись этой темы, вы на службе?

— Да, — сказал он и расстегнул рубашку. От плеча шел неровный красный рубец, который расширялся книзу, исчезал под бинтами вокруг мускулистой, покрытой черными волосами груди и вновь появлялся уже не такой широкий и глубокий, скрываясь в защитного цвета брюках.

Огромный свежий шрам не вызвал у Алфеи отвращения, более того, она испытала сочувствие и даже восхищение.

— Вы были неосторожны, — сказала она. — Как это произошло?

— Поднимался на гору близ Солерно.

— А чем вы занимались раньше?

— Бродяжничал.

— И никогда не занимались живописью?

Он доел сэндвич и взял сигарету, которую до этого положил на перила.

— А что, заметно?

— Не позволяйте холсту запугать вас. — В начале своей учебы в институте она в течение нескольких месяцев в изобилии получала советы, и сейчас ей доставляло удовольствие поделиться ими с другим. — После завтрака начните сразу писать. Не бойтесь, что не получится. На первых порах это неизбежно.

— Спасибо за совет. — Он растянул рот в улыбке и поднялся на ноги.

Алфея проводила его взглядом, когда он входил в дверь, не сомневаясь в том, что была права и что Джерри Хорак ничего не понимает в искусстве. Да и где он мог научиться? Он либо рабочий на конвейере, либо механик, одним словом, типичный пролетарий. Она почувствовала возбуждение, увидев его волосатую, изуродованную шрамом грудь. Не эти ли военные раны и послужили ему своего рода пропуском в привилегированный институт Генри Лиззауэра?

Алфея покончила с завтраком, рассеянно наблюдая, как водитель грузовика таскал ящики в соседний магазинчик, и продолжая размышлять о Джерри Хораке.

В студии некоторые уже работали. Это не относилось к Джерри, который сидел и хрустел суставами пальцев.

Заняв свое место, Алфея взглянула на его мольберт.

Она не могла сдержать возгласа удивления.

Алфея увидела дерзкие пятна красок, нанесенные на холст мастихином. Работа была не закончена, но впечатление производила сильное. Лавандовые и голубоватые тона делали обнаженное привядшим и расслабленным; голова женщины была откинута назад, полные бедра приподняты и слегка разведены — левантийская блудница раскинулась в ожидании очередного клиента.

Работа потрясала своим мастерством. И казалось просто невероятным, чтобы даже самый талантливый профессионал мог создать это менее чем за двадцать минут.

Джерри смотрел на Алфею, подняв густую бровь столь высоко, что она почти доходила до нижнего края его шевелюры.

Алфея внезапно ощутила жар, затем засмеялась.

— А я было подумала, что мистер Лиззауэр поступился своими принципами, когда принял вас в институт! Вы всегда пишете так быстро?

— Мне требуется много времени на обдумывание, а потом — все несложно. — Он добавил желтого цвета на переднем плане. — Куда вы направляетесь после того, как мы выберемся отсюда?

Алфея удивлялась, насколько быстро она и Джерри образовали пару.

Их отношения, вопреки ее ожиданиям, оказались откровенно эротичными, несмотря на сознательное уклонение от физической близости. Они походили на воинов, ведущих постоянную битву. Джерри был намерен дождаться ее сигнала — ее сдачи, как считала Алфея, и она изо все сил сдерживала себя, чтобы не дотронуться до темных волос на его руке. Не сдаться первой — вот важнейшая в ее жизни цель. В такой атмосфере сексуального возбуждения их отношения оставались, так сказать, платоническими.

В институте они работали бок о бок, вместе завтракали — она попросила флегматичного повара в «Бельведере» ежедневно снабжать ее лишними сандвичами. Когда заканчивалось второе занятие, они складывали мольберты и ящики для красок в фургон. Все длинные дни второй половины мая и начала июня, а также все выходные они переносили на холсты красоты тенистых уголков и освещенных солнцем лужаек «Бельведера». Джерри никогда не давал советов, но Алфея здорово прибавила в выразительности и мастерстве, работая рядом с ним. Она переняла его манеру писать размашисто, научилась уверенно наносить краски и так же, как он, самозабвенно и увлеченно отдаваться работе. Однако, закончив работу и взглянув на нее своим сверхкритическим оком, она нередко готова была расплакаться. Поставив свои этюды у стены купальни рядом с этюдами Джерри, она убеждалась, что ее работы выглядят откровенно любительскими. Его живопись радовала глаз, завладевала умом, проникала в душу — это были произведения мастера. Однако многое он тут же уничтожал, яростно соскабливая краски ножом.

— Зачем? — спрашивала она.

— Макулатура, — отвечал он.

— Ты что, напрашиваешься на комплимент? Какой-то кошмар!

— Да, кошмар и макулатура! Черт побери, я не какой-то там прилизанный англичанин!.. Это Ромни или Гейнсборо, или кто-то там еще из этих старых давно умерших парней могли аккуратно выписывать пейзажи! У меня не достает жеманства, чтобы писать «Бельведер».

— Тебе ничего не нравится и из того, что ты писал в институте.

— Что удивительного, если я помешался на тебе? Вот если бы я писал тебя, тогда не было бы проблем.

— А в какой позе?

— Стань здесь, внутри. — Они работали возле оранжереи миссис Каннингхэм. — Я изображу тебя за стеклом — сдержанную, холодную пленницу твоей чертовой добродетели. Как, идет?

— Что именно?

— Будешь моей моделью?

— Ой, не знаю… Я ведь тоже должна работать.

— Мир обойдется без твоей недельной продукции.

— Благодарю.

— А что будет с нами? — грубо спросил Джерри. Глаза его сверкнули, выставленный вперед подбородок был черным от щетины, хотя он брился каждое утро. — Что будет с нами, Алфея?

Она испытала чувство торжества. Я победила, подумала она.

Он стоял позади, сжимая ее плечи. Он ласкал пальцами ее ключицы, посылая сладостные импульсы, которые концентрировались в сосках. Она ощущала запах пота и красок, эманацию его жизненной энергии. Ягодицами она прижималась к твердой мужской плоти, и ей страшно хотелось почувствовать ее внутри себя. Ею овладела слабость. И совсем она не победила, а снова оказалась во власти чувства, когда воли больше не существует.

Ей чудом удалось освободиться от его объятий.

— Мои родители возвращаются домой в конце месяца, — сказала она и отошла от него на несколько шагов.

— Так кто дрейфит, я тебя спрашиваю?

— Ну так что, я попозирую для тебя!

— Черт побери! Зачем столько времени изображать из себя невинность? Готов поклясться, что ты не девушка.

— А это мне одной знать, а тебе выяснять. — Веселость ее тона была явно напускной.

Он опустил густую бровь, покосился в ее сторону.

— Я никогда не переживал такого ни с одной девчонкой… Нам будет здорово вместе. Тебе понравится это, и ты полюбишь меня.

— Ты думаешь?

— Уверен. И все портреты твои станут настоящими шедеврами, будь я проклят.

На сей раз Джерри впервые принял ее приглашение на обед. Алфея сказала Лютеру, чтобы стол был накрыт не в шестигранной комнате для завтраков, где обычно она ела без родителей, а в официальной большой столовой.

Они сидели среди расписанных Сесиль Битон стен, за столом красного дерева, под роскошной люстрой. Это была последняя, отчаянная попытка с ее стороны. Она намерена была убедить себя, что Джерри Хорак — ничтожество, нуль, неотесанный работяга. Что из того, что он энергичен, фантастически талантлив и дьявольски сексапилен? В кресле, в котором обычно восседал высокий, тщательно одетый к обеду отец, сидел человек в забрызганной краской военной форме, нисколько не переживая по поводу того, какую вилку использовать в каждом конкретном случае, и жадно поглощал еду. Избавится ли она, глядя на его совершенно никудышные манеры, от сердцебиения? Однако она вынуждена была признать, что Джерри Хорак сделан добротно, из материала для гениев, а это опрокидывает и делает бессмысленными барьеры, которые устанавливают классовые различия и деньги.

Лютер с ухмылкой подал им мороженое с клубникой, выращенной в «Бельведере».

Джерри сказал:

— Стало быть, вот как живут Койны.

— Другие члены нашей семьи считают, что мы опростились здесь, в Калифорнии.

— Везде есть проблемы, — ответил он. — А где же бренди? Я всегда считал, что богачи заканчивают обеды бренди.

— Пока что это не узаконено.

Он смотрел на Алфею в упор, без улыбки, и у нее перехватило дыхание.

— Алфея…

Он обошел стол, взял ее за руку и повел в зал, куда доходил лишь призрачный свет из столовой. Ей видны были темные глазницы, в которых угадывались призывно горящие глаза Джерри. Она наклонилась и поцеловала его.

Оторвавшись друг от друга, оба почувствовали, что их колотит дрожь.

— Где? — спросил он у нее над ухом.

— В моей комнате, — хрипло ответила Алфея, не узнавая собственный голос.

Однако когда она включила свет в своей спальне с голубыми цветастыми обоями, с ней что-то случилось. Припадок безумия прошел, и она внезапно ощутила леденящий холод. Она оказалась в том месте, где было совершено предательство по отношению к ней. Алфея стояла неподвижно, не реагируя на горячие объятия Джерри.

— Славная моя лебедушка, — бормотал он, целуя ее лоб, глаза, шею. Однако через несколько мгновений он отпрянул от нее. — В чем дело, Алфея?

— Я не могу, — прошептала она.

— Что за черт!

— Это невозможно, Джерри, — устало сказала она. — Прости, пожалуйста.

Приподняв ей голову за подбородок, он пристально посмотрел на нее.

— Ты боишься, да? — спросил он с нежностью, которую трудно было от него ожидать.

— Нет.

— Маленькая глупышка… На тебя действует твоя комната.

Не подозревая о ее позоре, он попал в самую точку.

— Прости, Джерри, — беспомощно повторила она.

— Не надо пугаться, моя малышка — Он легко поцеловал ее в лоб. — Я бы должен разозлиться на тебя за то, что ты напрасно меня раздразнила, а я изображаю нежного влюбленного.

— Эту твою фразу трудно считать словами нежного влюбленного.

— И тем не менее. — Он еще раз поцеловал ее в лоб. — Моя холодная, непреклонная богатая сучка. — Снова легко поцеловав ее, он повернулся и вышел за дверь.

Алфея смотрела ему вслед, и ей отчаянно хотелось окликнуть его, вернуть, но ее удерживал необоримый девичий стыд.

После того первого раза они отправились домой к Джерри — в комнатенку при институтском гараже. Продавленная железная койка, заправленная парой тонких армейских одеял цвета хаки; термитная пыль, постоянно просыпающаяся с потолка на линолеум; фанера вместо отсутствующих в окне стекол и занудное шлепанье капель из душа в желтое корыто. Джерри спокойно относился к антуражу своей ночлежки. Алфея нашла, что все это способствует усилению сексуального желания. Едва она закрыла за собой обшарпанную дверь, как они оказались в объятиях друг друга. Алфея и Джерри обычно обедали в «Бельведере», затем по спокойным, тихим улицам возвращались в институт и оставляли фургон на пустыре недалеко от магазина. Это была попытка конспирации, хотя ночью никакого движения по затененной аллее не было, а Генри Лиззауэр все еще должен был выполнять постановление ни под каким видом не покидать дом после восьми часов.

Джерри занимался любовью так же, как и писал картины. Он обычно не спеша раздевал Алфею, долго ласкал ее и нежил, доводя сладостной игрой до оргазма. Когда он входил в нее, его нежность улетучивалась, и он энергично стремился к собственному оргазму, а она помогала, упруго прижимаясь к нему животом.

Мистер и миссис Каннингхэм из Вашингтона отправились в Сан-Франциско, куда съезжались делегаты со всего земного шара. Алфея едва проглядывала их длинные письма о международных делах и так же мало внимания обращала на новости об Организации Объединенных Наций в газетах или по радио.

В этот месяц Джерри выполнил с полдюжины отличных ее портретов. После этого он решил написать нечто грандиозное на холсте размером восемь на десять футов. Он сделал этюды в оранжерее «Бельведера», затем выставил свои холсты на заднем институтском крыльце. Лиззауэр и студенты получили возможность судить о его успехах. Тонкое, изящное тело девушки в белоснежном летнем платье излучало чувственность, дополнявшуюся интимной, многообещающей улыбкой Алфеи. Хотя внешне взаимоотношения между Алфеей и Джерри могли показаться малоромантичными и грубоватыми, трепетный эротизм портрета свидетельствовал об интимности их отношений в не меньшей степени, чем если бы они стали откровенно обниматься на пыльном полу института.

Алфея знала, что о них говорят. Однако, чувствуя себя как-то по-новому защищенной, она думала: ну и что, ну и что?

Однажды июльским утром она припарковалась на Родео-драйв, вошла через переднюю дверь и прошла кухней, чтобы бросить свежий взгляд на свой портрет.

Портрета на месте не оказалось.

Алфея не дерзнула сразу отправиться к Джерри. Но когда он не появился в студии на утреннем занятии, где их ожидала модель — бродяга, от которого попахивало дешевым вином, — ее тревога достигла апогея. Лиззауэр, обходя студентов и делая критические замечания, приблизился к ней.

— Мистер Лиззауэр, — спросила она, — Джерри Хорак говорил вам, что куда-то отлучится?

Лиззауэр отвернулся. Его ассирийский профиль казался бесстрастным, однако худая морщинистая шея покраснела. С момента появления Джерри престарелый учитель обращался к Алфее с видом оскорбленного достоинства, как если бы она обманула его.

— Мистер Хорак больше не будет заниматься в институте, мисс Каннингхэм. — Говоря это, он запинался, но голос его звучал торжественно, хотя и несколько испуганно. — Он сегодня уезжает.

— Уезжает?

— Возможно, уже уехал.

С беглой улыбкой она вытерла о тряпку кисточку, прежде чем макнуть ее в баночку со скипидаром. Вот оно что, думала она. Он уехал, не сказав мне ни слова. В мгновение ока ее недавняя уверенность в себе растворилась, словно сахар в воде. Она снова почувствовала себя аутсайдером, никчемным созданием, которое не способно вызвать более или менее продолжительного чувства даже у простого работяги. Как она посмела забыть о том чувстве отчаяния, которое возникает при неудаче? Джерри смеялся надо мной, думала она, как и Генри Лиззауэр и вообще все в институте.

Лиззауэр показал на холст.

— Гм, гм… Фигура… Если вы поместите фигуру левее, мисс Каннингхэм, то получится треугольная композиция.

— Да, мистер Лиззауэр, это то, чего мы все хотим. Будет милая, понятная картинка-безделушка.

Лиззауэр неуклюже отошел к следующему мольберту.

Алфея задыхалась. Я должна удостовериться, здесь он еще или уехал, решила она. Оставив комочки краски засыхать на палитре, она бросилась вниз по пустынной лестнице. От жары асфальтовое покрытие размякло, и она чувствовала, как проваливаются ее каблуки, когда бежала мимо студенческих машин к обшарпанной двери.

Она забарабанила в дверь кулаками и испытала некоторое облегчение, услышав голос Джерри:

— Открыто.

В армейских брюках, с голым торсом, он заталкивал пожитки в вещевой мешок. Бинты с его груди сейчас были сняты, бордовый шрам бросался в глаза сильнее обычного. Он двигался быстро, и было такое впечатление, что еще не зажившая рана причиняет ему боль. Алфея знала, что с ним такое нередко случалось. Он был небрит, и густая черная щетина придавала ему грозный вид.

— Ага, стало быть, слухи верны, — с ехидством сказала она. — Наш славный работяга бежит от роскоши Беверли Хиллз.

— Я собирался прийти в студию, чтобы объяснить.

— Один представитель богоподобного народа уже сделал это.

— Ты выбрала дерьмовый способ наводить справки, — извиняющимся тоном произнес Джерри.

Алфея вопросительно взглянула на него.

— Ты и в самом деле собираешься мне все рассказать?

— Неужели ты думаешь, что я убегаю?

— Вчера ты ни единым словом не намекнул на отъезд.

— Лиззауэр пришел сюда примерно через час после твоего ухода. Этот несчастный трусоватый еврей вынужден был хлебнуть бренди, чтобы набраться смелости сказать, что отказывает мне в жилье.

— Он знает о том, что мы приходили сюда? — спросила Алфея и громко добавила: — Он шпионил за нами?

— Похоже, какая-то студентка приходила к нему и сказала, что ей не нравится, что здесь соблазняют молодую девушку.

— Не иначе, это была де Лизо! Калека несчастная! — взорвалась Алфея. Она уже давно испытывала чувство, похожее на ненависть, к Роксане де Лизо, которая весьма эмоционально и со знанием дела хвалила работы Джерри.

— Думаю, что это не она.

— Болтливая сука! — Однако под покровом гнева она прятала радостную мысль: Джерри не предал ее! — Выходит, герр профессор набрался храбрости и дерзнул в темноте на цыпочках выйти из своего дома?

Джерри закончил паковать свои немногочисленные пожитки и не без труда распрямился.

— Алфея, Лиззауэр оказывал мне любезность, давая возможность здесь жить. И верно то, что я не должен был приводить тебя сюда… Это было свинством с моей стороны так отблагодарить его… Я должен был предвидеть, чем все может кончиться… Ведь он спит и видит, что станет американцем. Если возникнут проблемы, связанные с нарушением морали, он может потерять шанс получить гражданство.

— Как ты можешь защищать врага?

Он вздохнул.

— Тебе семнадцать… По закону то, чем мы здесь занимаемся, называется изнасилованием… Половая связь с лицом, не достигшим совершеннолетия. Лиззауэра тоже могут обвинить — полицейские в Беверли Хиллз цепляются по любому поводу.

Алфея не читала о гитлеровских фабриках смерти. Суровые откровения, еще не погасшие всполохи войны в Тихом океане, создание Организации Объединенных Наций — все прошло мимо нее, и причиной тому был этот коренастый, полуобнаженный человек, стоящий сейчас перед ней.

— Неужели миссис де Лизо поедет в своей инвалидной коляске в городскую ратушу, чтобы заявить обо всем в полицию?

— Господи, Алфея, не надо приписывать это ей. Вероятнее всего, натрепала эта чопорная девица, миссис…

— Джерри! — испуганно перебила его Алфея. — Если мистер Лиззауэр попадет в беду, ты можешь угодить за решетку?

— Я?

— Да, за изнасилование, ты ведь сам сказал!

— Со мной ничего не случится, — сказал он, сжав ее плечи, чтобы успокоить. — Я собираюсь поселиться у однополчанина.

— А что будет с нами?

— Будем, как обычно, заниматься делом. После обеда и во время уик-энда я буду приезжать в «Бельведер» и работать над портретом.

— Если мы будем заниматься любовью, ты подвергнешься опасности.

— Ну и что, Алфея? Я не такой, как ты, не испугаюсь.

До тебя я всегда пугалась, подумала она. Как-то сама собой у нее вырвалась фраза:

— Все будет законно, если мы поженимся.

После этого она сжала тонкие ладошки в кулаки и отвернулась. Девушки не предлагают. Девушки ждут. Девушка будет ждать, если надо, очень долго, когда мужчина скажет ей, что хочет быть с ней. Как же неосторожно она раскрылась!

Пружины койки заскрипели, когда Джерри сел.

— Мы принадлежим друг другу, — медленно произнес он. Мы естественны и счастливы так, как я даже не мог себе представить. По некоторым причинам порознь — мы гадкие выродки, а вместе — мы красивы.

Она кивнула, с удивлением впервые осознав правоту его слов.

— Но существуют и твои родители.

— Эти! — презрительно сказала она.

— От этого не отмахнуться… Я ведь голодранец, который ест с ножа… Сыновья работяг со сталелитейного завода не женятся на дочерях Койна.

— Джерри… — Она понизила голос до шепота. — Ты… отталкиваешь меня?

Он покачал головой.

— Нет. Я легкий на подъем парень, увлеченный работой. Я никогда не стремился к чему-то постоянному. Но ты не такая, как другие… Я ведь сказал — мы созданы друг для друга. Я имею в виду не только постель. Я хочу, чтобы мы были вместе всю жизнь.

— Тогда пусть тебя не волнуют мои родители. Я сама решу этот вопрос.

— Я их пока не видел, но попомни мое слово: когда дело доходит до женитьбы, все богатые выродки действуют по своим законам, которые могут посрамить само гестапо. Они скорее готовы увидеть меня в аду, нежели тебя моей женой.

— Ты так говоришь, будто уже имел дело с какой-нибудь другой богатой наследницей.

— Имел, — коротко сказал он.

— Что касается моих родителей, то тут несколько иное дело. Я имею некоторое влияние на них. Кое-что их может напугать.

Говоря это, она испытала острую ностальгию по тем временам, когда шорохи в ее комнате пробуждали лишь мысли о духах и привидениях из детских книжек. Съежившись на некрашеной табуретке, Алфея расплакалась.

Она никогда не плакала в присутствии Джерри, и эти всхлипывания с приступом икоты сблизили их еще больше, чем секс. Он прижал ее мокрое от слез лицо к своей израненной груди и стал молча гладить ей волосы.

Когда Алфея успокоилась, он сжал ее лицо в ладонях.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Несколькими минутами позже они погрузили вещевой мешок, холсты и большой, еще влажный портрет на заднее сиденье фургона. Она отвезла Джерри в Сотелль — старую часть Лос-Анджелеса — дремотное местечко, большая часть которого состояла из обветшавших домишек. Приятель Джерри жил в старой, облупившейся хибаре. Зато стены и крыша были увиты алжирским плющом.

Алфея вернулась в институт к последнему часу занятий. Лицо ее было надменным и холодным, когда она наносила на холст контуры модели.

В строго обставленном прохладном зале к Алфее приблизился Лютер и пробормотал, что миссис и мистер Каннингхэм ожидают их в библиотеке. Страх Алфеи еще больше усилился, и она отпрянула от Джерри.

Особняк был свободен от излишеств, свойственных усадьбам старых Койнов, и в глазах миссис Каннингхэм представлял собой простой дом, однако несмотря на отличную мебель и разнообразные украшения начала девятнадцатого века, его вряд ли можно было назвать уютным. Казенность и нарочитость стиля особенно бросалась в глаза в библиотеке. Она располагалась на первом этаже восточного крыла, стены были облицованы панелями орехового дерева, полки с тысячами книг достигали высоких потолков, что подчеркивало огромную площадь помещения. Рядом с гигантским камином концертный рояль казался маленькой черной игрушкой.

Предвечерний свет просачивался сквозь плотные шелковые шторы, падая на кресла, в которых мистер и миссис Каннингхэм восседали столь неподвижно, что казались высеченными из красного гранита. Мистер Каннингхэм поднялся, протянув вперед руки.

— Девочка, моя, — произнес он.

— Алфея, дорогая, — сказала мать.

— Папа, мама, какой сюрприз! — Алфея прошла по огромному ковру, который был специально заказан для этой комнаты. Родительские поцелуи нисколько не уменьшили стука сердца в ее груди. — Почему вы не сообщили мне о своем приезде?

— Мы пришли к решению лишь сегодня утром. Мы прибыли поездом, — сказала миссис Каннингхэм.

— А что с конференцией? — спросила Алфея.

Джерри остановился в дверях.

Глядя на него, мистер Каннингхэм сказал чуть погромче:

— Входите. Вы, должно быть, мистер Хорак.

Алфея подтвердила:

— Да, я писала вам о моем друге.

Миссис Каннингхэм, телячья застенчивость которой трансформировалась в царственную холодность, осталась сидеть, а мистер Каннингхэм, всегда чувствующий себя непринужденно и легко, поднялся с таким строгим и чопорным видом, словно был не в сером летнем костюме, а в генеральском мундире и при всех регалиях. Джерри, в неглаженных армейские брюках, перепачканных краской, поправляя кудрявый каштановый вихор на лбу, сделал шаг ему навстречу.

Алфея представила их друг другу.

По своему обыкновению, Джерри не продемонстрировал ни малейших признаков подобострастия. Он вел себя, как всегда, непринужденно, словно принадлежал к этому кругу и был на короткой ноге с королями — и Койнами.

— Рад познакомиться с вами, миссис Каннингхэм.

— Садитесь, мистер Хорак, Алфея. — Мистер Каннингхэм дождался, пока они уселись на разные концы длинного черного кожаного дивана. — Я не буду ходить вокруг да около, — сказал он — Мы приехали из Сан Франциско по одной причине. — До нас дошли обеспокоившие нас сообщения…

— Сообщения? — перебила его Алфея. — Что ты имеешь в виду под словом «сообщения»?

— Каждую неделю Млисс звонит мне по телефону, — пояснила миссис Каннингхэм.

— Она… шпионит за мной? — шепотом спросила Алфея.

На помощь пришел мистер Каннингхэм:

— Она звонит твоей матери, чтобы рассказать о положении дел в «Бельведере»… Ты ведь знаешь, как они близки. — Млисс была няней Гертруды Койн, как и Алфеи. — Естественно, главный предмет их разговоров — это ты. Нам хочется знать о тебе все. — Обычное любезное выражение исчезло с красивого лица мистера Каннингхэма, оно приобрело непривычную жесткость. — Мы с беспокойством узнали о все нарастающей интенсивности твоей… гм… дружбы. Похоже, все свободное время ты проводишь с мистером Хораком… Время после полудня, вечера, выходные дни…

— Джерри пишет мой портрет.

— Алфея, — вмешался, взглянув в ее сторону, Джерри. — Твой отец прав. Они бросили дела Организации Объединенных Наций не для того, чтобы заниматься словесными играми. — Он выразительно поднял густую черную бровь.

Алфея, взбешенная и расстроенная тем, что Млисс, ее няня, ее друг, шпионила за ней и доносила, сказала себе, что Джерри прав. Рано или поздно родители узнают обо всем. Она согласно кивнула Джерри.

Джерри сказал:

— Я действительно пишу Алфею… Но между нами все весьма серьезно.

Мистер Каннингхэм промокнул высокий, с залысинами лоб.

— Ага, понимаю… Серьезно, — повторил он слово Джерри. — А вы понимаете, что Алфее всего семнадцать лет?

Джерри кивнул и тихонько произнес:

— Она необычная девушка.

— Но всего лишь семнадцатилетняя. Она еще ребенок… В то время как вам двадцать пять.

— Откуда вы знаете? — спросила Алфея. — И здесь разведка?

— Постарайся понять, дорогая, — нервно сказала миссис Каннингхэм. — Если бы мы жили в Нью-Йорке, мы бы знали, кто твои друзья, или кто-нибудь в семье знал бы о них. Но здесь, в Беверли Хиллз, ни у кого нет корней. Сюда приезжают отовсюду. Некоторые из этих людей ведут показной образ жизни. Мы не живем напоказ, но все же они могут захотеть… воспользоваться. Они могут заинтересоваться нами… по недобрым причинам.

— Алфея, ты все делаешь на свой страх и риск, — проговорил мистер Каннингхэм. — Мы обязаны защитить тебя.

— Да, — добавила миссис Каннингхэм, ссутулившись более обычного. — Ты наша малышка, и мы хотим тебе добра.

— Ах, мама, как это трогательно звучит!

— Мы ведь и Рой проверяли. — Мистер Каннингхэм этой репликой намеревался, очевидно, успокоить дочь.

— Ну да, конечно, — отреагировала Алфея. — Ведь всякий знает, какой опасной, хищной и коварной может быть четырнадцатилетняя охотница за состоянием.

— Нам нечего извиняться за то, что мы любим и хотим защитить тебя, — сказал мистер Каннингхэм. — Или за наше мнение, что девочка-подросток еще не в состоянии во всем разобраться… Ты никогда не приглашала ее сюда, зато все свободное время проводила у нее. Естественно, нам пришлось навести справки об этих людях.

— Они бедны, — подхватила миссис Каннингхэм, — но они выходцы из хорошей семьи с Юга.

— Ну, тогда вы знаете, откуда я вышел, — сказал Джерри. — Не из хорошей семьи и не с Юга… А с грязного сталелитейного завода в Питтсбурге.

Мистер Каннингхэм слегка расставил ноги в английских безупречно начищенных штиблетах, словно желая почувствовать себя еще более уверенно.

— Должен прямо сказать, что есть малоприятные вещи, имеющие отношение к мистеру Хораку… Ты считаешь себя, дочка, очень взрослой, умной и практичной, но для меня ты остаешься моей маленькой девочкой, и я хочу по возможности уберечь тебя… — Он внезапно прервал монолог и отвернулся.

Никогда раньше Алфея не видела слез в его светло-карих глазах — настоящих слез.

— У нас ничего не было с Джерри, — тихим голосом соврала она, — чего я раньше не знала.

— Ни в коем случае. — Джерри улыбнулся ей. Это была первая его улыбка с начала родительского натиска.

Мистер Каннингхэм сел в кресло, взял дипломат, расположил его на коленях, раскрыл и извлек папку. Из очешника он достал очки. Движения его были нарочито неторопливыми — очевидно, он хотел, чтобы Джерри успел за это время преисполниться благоговением и смирением.

Лицо Джерри оставалось спокойным, хотя в глазах его Алфея заметила признаки гнева.

— Родился в Питтсбурге в тысяча девятьсот девятнадцатом году, — прочитал мистер Каннингхэм. — Четвертый ребенок Антона и Беллы Знекич Хорак. Его отец иммигрировал ребенком по контракту в качестве рабочего, мать ходила в школу до десятилетнего возраста, затем работала в качестве прислуги, вышла замуж в тринадцать лет. Их первый ребенок — сын — родился спустя пять месяцев… Тут я пропущу… В тысяча девятьсот тридцать третьем году отец был приговорен к шести месяцам…

— Да, — прервал его Джерри, — отсидел в каталажке за попытку организовать союз — заметьте, легальный. Полиция работает на вас, а не на нас… Но решетка — это было еще не самое худшее. Когда он вышел из тюрьмы, он нигде не мог найти работу. Не потому, что отсидел за решеткой, и не потому, что была Великая депрессия, а за более страшный грех… Владельцы заводов занесли его в черный список за то, что он был членом союза. Боже милосердный! Вам приходилось когда-нибудь видеть, как кто-то умирает на ваших глазах? Старшим братьям как-то удавалось сводить концы с концами… А отец украл деньги на еду… Украл, хотя был честнейшим человеком! Он их пропил. Он не хотел чувствовать себя обузой — и запил… За два месяца до войны он свалился с лестницы, сломал себе шею… Но умер он гораздо раньше.

Алфея поморщилась. Она не хотела слышать о тяготах и горестях Джерри, о перенесенных им в юности унижениях — он был нужен ей сильным, уверенным, не имеющим ахиллесовой пяты.

— Вы бросили школу в шестнадцать лет и пошли работать… — Мистер Каннингхэм пошуршал страницами. — Вы победили в конкурсе на лучший плакат и получили право на стипендию в Художественном институте Прэтта. — Мистер Каннингхэм ткнул пальцем в новую страницу. — В тысяча девятьсот сороковом году вам предъявлен иск о выплате алиментов на ребенка…

— Она проиграла, — перебил его Джерри. — Мистер Каннингхэм, Алфея знает, что я не святоша.

— Позже в том же году, — продолжал мистер Каннингхэм, — зажиточное семейство Гиллфилланов из Канзас-Сити обратилось в то же агентство, что и мы сейчас. Они попросили навести о вас справки, потому что вы хотели жениться на их дочери…

Джерри снова перебил его:

— Брак был идеей Доры.

— Так или иначе, семейство откупилось от вас.

— Когда Гиллфилланы решили стать моими патронами в искусстве и купили три моих картины, я не поехал за ней в Канзас-Сити.

— Они обнаружили, что вы были… в интимной связи. Вы отказались уладить дело.

— А ваша компашка, — саркастически спросил Джерри, — считает возможным жениться на девушке, чьи родители заплатили за то, чтобы вы оставили ее в покое?

— Ты все это сообщаешь для моего устрашения, папа? — спросила Алфея.

— Я хочу, чтобы ты имела полную картину, девочка моя. Я не отрицаю, что мистер Хорак талантливый художник и что он был награжден за храбрость.

— Ты был награжден? — обернулась к нему Алфея.

Джерри пробормотал нечто маловразумительное и не очень изысканное, что заставило Каннингхэмов поморщиться.

— Я понимаю так, что этот родительский ход имеет целью разлучить нас, — сказала Алфея.

— Ну зачем же так? — с упреком сказал мистер Каннингхэм. — Мы хотим, чтобы ты и мистер Хорак решили все сами.

— Да, дорогая, — подтвердила миссис Каннингхэм. — Мы всегда признавали за тобой право принимать решения самостоятельно.

— А чтобы ты поступила надлежащим образом, мы предоставляем в твое распоряжение факты, — добавил мистер Каннингхэм, закрывая папку.

— Ну что ж, теперь они у меня есть, — сказала Алфея.

Мистер Каннингхэм поднялся и повернулся к Джерри.

— Мистер Хорак, прошу прощения, я немного устал… Дорога… Заботливо поддерживая жену под руку, мистер Каннингхэм вместе с ней удалился из библиотеки.

Повернувшись к Джерри, Алфея тихо спросила:

— Ребенок той Пенелопы был твой?

— Мог быть.

— А вторая девица… была беременна?

— Она определила, что да.

— Скотина ты, — беззлобно сказала Алфея. Как ни странно, ей было неприятно слышать подробности о лишениях и бедности Джерри, а вот информация о его любовных делах не только не огорчила Алфею, а вселила в нее пьянящее чувство собственного превосходства.

— Тебя не это потрясло, — сказал он. — Тебе не понравился рассказ о том, как богатые выродки могут стереть человека в порошок.

— Это верно. Но ничто не может заставить меня чувствовать по-другому.

— Ты зря недооцениваешь их.

— Я вижу страх? Трубы играют отступление?

— Малышка, мы всегда будем вместе, если решать придется мне.

Отец Алфеи снова появился в дверях.

— Мистер Хорак, извините меня. У жены есть подарок для Алфеи.

Джерри кивнул и попрощался. Алфея некоторое время прислушивалась к звуку удаляющихся шагов. Когда входная дверь в зале открылась и закрылась, она с не характерной для ее отношений с отцом агрессивностью спросила:

— Ну, что там за подарок?

— Пойдем, сейчас увидишь.

Миссис Каннингхэм сидела в гостиной в халате. Мистер Каннингхэм прикрыл дверь.

— Тебе кое-что передала твоя бабушка, — проговорила миссис Каннингхэм. Она взяла со стола кожаный футляр и извлекла из него ожерелье — тридцать нитей крошечных, тщательно подобранных блестящих жемчужин висели на шести бриллиантовых стержнях. Алфее случалось видеть это колье на бабушке. Оно было частью грандиозной коллекции драгоценностей Койнов.

Алфея взяла в руки ожерелье, которое оказалось удивительно тяжелым и имело металлический запах, подошла к зеркалу и ледяными пальцами застегнула застежку. Шея у нее была гораздо тоньше бабушкиной.

— Оно не подходит, — резюмировала Алфея.

— Мы отнесем его к ювелиру, — сказала миссис Каннингхэм.

— Жемчуг умирает, — проговорил мистер Каннингхэм. — Его нужно носить постоянно.

Если бы эту фразу сказала мать, Алфея разразилась бы саркастической репликой, но поскольку она принадлежала отцу, девушка молча подтянула повыше баснословно дорогой анахронизм, удивляясь про себя, каким образом матери удалось уговорить старую леди расстаться с этим сокровищем, тем более что ее имя никогда не ассоциировалось со щедростью.

Отойдя от зеркала, она вложила ожерелье в руку матери.

— Спрячь это вместе с другими трофеями в сейф.

Алфея прошла по увешанному гобеленами коридору в свою комнату. Она понимала родительскую стратегию. Они намеревались подкупить ее своим богатством и показать никчемность Джерри.

Но это не сработает, думала она, запирая за собой дверь. Без Джерри она снова станет слабым, бесхребетным созданием, носящим личину напускного равнодушия, и ею будут помыкать ее враги — люди.

Но Алфея долго не могла отделаться от мыслей о неграмотной матери Джерри, которая вышла замуж и забеременела в тринадцать лет, и его отсидевшем в тюрьме и затем спившемся отце.

На следующий день в институте, во время перерыва на завтрак, ее позвали к телефону. Это был Джерри.

— Как дела? — спросил он.

— Будем продолжать работу над моим портретом.

— А они ничего на этот счет не намерены сказать?

— Дело есть дело, — сказала она ровным голосом. — Я подъеду на обычное место в три часа.

Алфея не могла справиться с рыданиями. «Я порочна, я порочна», — повторяла она в ритме концерта Моцарта для валторны. Она пыталась внушить себе, что была в этом деле жертвой, но затем снова вспоминала, как рыдал отец, и глаза ее наполнялись слезами.

Лишь где-то около полуночи она немного успокоилась. Раздевшись, она заползла под простыни с материнскими монограммами. У нее болели горло и грудь, а после чувствительных оплеух матери нервно подергивалась щека.

Раньше, хотя ее и раздражали робость и приземленность матери, Алфея все же любила ее. Сейчас с матерью произошла такая трансформация, какую невозможно было предположить, — как если бы любимый белый кролик вдруг превратился в хищного снежного барса. Она знает о наших отношениях с отцом, подумала Алфея. Конечно же, знает, но она готова направить эскадрилью бомбардировщиков Б-52 и стереть Беверли Хиллз с лица земли, чтобы защитить папу.

Алфея незаметно заснула.

Она проснулась от звука открываемой двери.

В коридоре было совершенно темно, так же как и в комнате, занавешенной плотными шторами.

— Папа? — тоненьким голосом спросила Алфея.

Ответа не последовало.

Дверь закрылась. Кто-то вошел в комнату?

— Папа? — снова прошептала она.

Молчание. Алфея затаила дыхание.

Спустя какое-то время (ей показалось, что прошло не менее часа) она набралась храбрости и потянулась к выключателю настольной лампы.

Огромная комната с книжными шкафами и эркером была пуста.

Алфея приехала туда около шести, в тот час, когда Генри Лиззауэр неизменно пересекал Родео-драйв, направляясь в ресторан Мамы Вейс на обед, чтобы успеть вернуться домой до наступления комендантского часа. Она жала на кнопку звонка до тех пор, пока дверь не открылась.

— Мисс Каннингхэм. — Генри Лиззауэр открыл и затем неуверенно закрыл рот. Наконец лицо его приняло выражение чопорного достоинства. — Мне сообщили о вашей болезни.

— Слухи, всего лишь слухи. — Она ослепительно улыбнулась. — Мне нужно поговорить с вами.

Он нервно, как бы загораживая ей путь, ступил на порог.

— Я собираюсь уходить.

Алфея протиснулась мимо него в зал.

— Это займет несколько секунд, — сказала она.

— Мы можем поговорить, когда институт будет открыт.

— Мистер Лиззауэр, — перебила она его, одарив еще одной ослепительной улыбкой. — Джерри Хорак оставил массу вещей у меня дома — краски, кисти, холсты. Они захламили купальню. Родители досаждают мне, требуют, чтобы я очистила место. Он снова переехал… Какой у него номер телефона?

При имени Джерри Генри Лиззауэр потускнел.

— У меня нет сведений о мистере Хораке.

— Но вы были друзьями, он здесь жил. Вы должны знать, каким способом можно с ним связаться.

— Мы не говорили с ним с того времени, как я… гм… вынужден был попросить его съехать. Он не дал мне никакого адреса.

— Как вы не хотите понять? Я должна вернуть ему его вещи!

— Мисс Каннингхэм, я прошу прощения, но помочь вам не могу… А сейчас… вы позволите мне…

Ей вспомнился Моцарт.

— Вы не хотите мне сказать, потому что ревнуете к нему!

Генри Лиззаузр передернулся, словно от боли.

— Мисс Каннингхэм, я прошу вас… Вы сейчас расстроены… Пожалуйста, идите домой к родителям, они решат, как поступить с вещами, которые мистер Хорак оставил в вашем доме. — Очки без оправы сильно увеличивали его встревоженные, напуганные глаза.

Господи, это она, Алфея Каннингхэм, поднимает бучу и выставляет себя на посмешище, как еще одна из многих идиоток, околпаченных Джерри Хораком.

Она сбежала вниз по ступенькам. Входная дверь тут же закрылась, послышался звон цепочки.

В машине Алфея склонилась на руль. У нее не было сил возвращаться в позолоченную клетку, дарованную ей ее мучителями, — они наверняка знают о неверности Джерри и хихикают по этому поводу. Но куда ей направиться сейчас?

— Рой, — вслух произнесла она.

Дом Уэйсов на Кресчент-драйв никогда не был для нее таким же убежищем, как квартира над гаражом, да и раны, нанесенный ей Рой, еще не затянулись; и все-таки она направилась к этому небольшому оштукатуренному бунгало.

Дверь открыла Рой, одетая в шорты и просторную блузку.

Карие глаза ее расширились, рот раскрылся от удивления и лишь затем сложился в радостную, доброжелательную улыбку.

— Не могу поверить! — воскликнула она и повернулась к окну, чтобы громко крикнуть во двор: — Вы все! Ни за что не угадаете, кто приехал! Алфея! — Она сжала вялые ладони Алфеи, притянула ее к себе. — У нас Джошуа, Мэрилин и Би-Джей.

— Я проезжала мимо, — проговорила Алфея.

— У тебя все в порядке? Ты выглядишь какой-то расстроенной.

Со двора откликнулась Нолаби:

— Приводи Алфею сюда!

В маленьком заросшем дворике недавно была установлена треугольная печь из красного кирпича с вертелом, и возле нее — в ароматном дыму, в клетчатой спортивной рубашке и бермудах, вооруженный длинной вилкой — хлопотал над аппетитным поджаренным цыпленком Джошуа Ферно. Би-Джей поднялась на ноги — она тоже была в шортах, открывавших ее массивные ляжки. Мэрилин лежала в новом шезлонге красного дерева, широкое, не стесняющее движений платье не могло скрыть ее беременности.

Нолаби загасила сигарету и обняла гостью.

— Ты что-то давненько к нам не наведывалась, Алфея.

Би-Джей похлопала ее по плечу.

— Давно не виделись, — сказала она.

Мэрилин, улыбаясь своей очаровательной улыбкой, пошевелилась, словно бы собираясь подняться и обнять Алфею.

— Нет, Мэрилин, — сказала Нолаби, озабоченно взглянув на нее. — Ты ведь знаешь, что говорят доктора.

— Слушай мать. Не вставай, — скомандовал Джошуа своей молодой супруге и протянул большую ладонь Алфее. — Я очень рад вас видеть.

Дружелюбные улыбки присутствующих привели Алфею в смятение: она чувствовала себя словно солдат в стане вражеских воинов.

— Я просто проезжала мимо, — повторила она. — Я, пожалуй, поеду.

Нолаби решительно возразила:

— Это будет очень глупо… Позвони домой и скажи, что ты ужинаешь у нас… Мой сын, — она игриво улыбнулась, взглянув на грузного, с брюшком, седовласого Джошуа Ферно, — устраивает грандиозный пикник, я собираюсь ставить в духовку свои знаменитые бисквиты… Надеюсь, ты их помнишь? А потом…

— Нет необходимости в дальнейшей рекламе, мама, — перебила ее Рой. — Алфея, ты останешься — и точка.

— Расскажи нам о художественной школе, — предложила Нолаби. — Рой говорит, что этот мистер Лиззауэр принимает только первоклассных художников и что… — Несколько минут Нолаби с присущей ей живостью излагала полученные из третьих рук сведения об институте.

На лице Алфеи играла холодная, вымученная улыбка.

Наблюдая за ней, Джошуа Ферно сказал:

— Алфея, девочка, похоже, тебе нужно немного взбодриться… Рой, проскочи мимо матери и дай подружке глоток того лечебного снадобья, что я принес на прошлой неделе.

— Ну-ну, Джошуа, — возразила Нолаби. — Ты ведь должен понимать, что девочки слишком юны, чтобы пить.

— Ой, тетя Нолаби, — вмешалась Би-Джей. — Когда вы только расстанетесь с такими устаревшими представлениями? Поверьте, колледж — это место, где девушка узнает, как обращаться с напитками.

— Би-Джей, — сказал Джошуа, — тебе для этого не нужен колледж. У тебя это в крови.

Смех и опять этот проклятый Моцарт, звучащий в голове! Алфея скрылась в кухне.

Рой последовала за ней.

— Что-то случилось, Алфея? — мягко спросила она. — Я могу тебе помочь?

— Господи, никак я попала в благотворительное общество!

— Нет, просто это Большая Двойка, — ответила Рой, поглаживая Алфею по руке.

При прикосновении руки подруги слезы брызнули из глаз Алфеи, и она ничего не могла с ними поделать, как это уже было накануне.

— Ну будет тебе, — неловко пробормотала Рой. — Пошли в мою комнату.

Розово-голубые детские обои в комнате были заменены на обои с желтыми розами. Рой собрала юбки и блузки, разбросанные на стульях, — несмотря на свою любовь к одежде, она не научилась обращаться с ней с должным уважением. Она принесла рулон туалетной бумаги, чтобы Алфея могла использовать его в качестве косметической салфетки.

Алфея промокнула бумагой глаза.

— Рой, Алфея! — раздался за окном крик Би-Джей. — Папа говорит, что цыпленок готов.

— Не ждите нас! — откликнулась Рой. — Мы придем чуть позже.

Алфея всхлипнула.

— Я продолжаю слышать эту музыку. Концерт Моцарта для валторны с оркестром… Я даже невзлюбила этого всеми чтимого Вольфганга Амадея… Рой, если бы музыка остановилась… если бы…

Хотя Рой считала себя совсем не такой, какой была, когда они составляли Большую Двойку (она стала настолько нормальной, что записалась в женский союз в Калифорнийском университете), узы дружбы не утратили для нее своей значимости. Она не могла спокойно взирать на то, как Алфея, которая переживала явный нервный срыв, сломается у нее на глазах. Она сама готова была заплакать от жалости и сочувствия. Рой бормотала утешительные слова, лихорадочно отрывала полоски туалетной бумаги и промокала слезы на щеках подруги. В конце концов она решилась налить Алфее снадобье Джошуа.

— Вот, выпей. — Рой подала Алфее фужер, вспоминая аналогичные сцены из разных кинофильмов.

Рука Алфеи дрожала. Несколько капель виски выплеснулось, однако остальное она выпила, закашлявшись в промежутке между приступами рыданий.

— Этот концерт для валторны, — прошептала она. — Боже, я ненавижу его!

Невразумительные реплики подруги вкупе с безутешными, столь не характерными для Алфеи слезами, убедили Рой, что ей одной с ситуацией не справиться.

Снаружи, где к тому времени сгустились прохладные сумерки, Джошуа сидел у шезлонга Мэрилин, а Нолаби и Би-Джей — на новой деревянной скамейке. После надрывающих душу рыданий было приятно увидеть четырех людей, которые завершали ужин традиционным кофе с мороженым, — Джошуа регулярно приносил сорт, который любила Мэрилин.

Когда Рой появилась во дворе, Нолаби сказала:

— Там на вертеле есть грудки и куриные ножки… Бисквиты в духовке… Я понимаю, что у вас с Алфеей есть что рассказать друг другу.

— Где она? — негромко спросила Мэрилин.

— Она чем-то страшно потрясена. — Чувствуя себя предательницей, Рой, еле слышно шевеля губами, добавила: — Она продолжает плакать.

— Плакать? — переспросила Би-Джей. — Совсем не похоже на Алфею, которую знаю я.

— Она плачет все время, с тех пор как мы ушли в дом.

— Так долго? — повернула голову Нолаби.

— Она была похожа на человека, потерявшего веру и надежду, когда появилась здесь, — сказал Джошуа, касаясь губами щеки Мэрилин, после чего поднялся на ноги. (Рой обратила внимание, что он совершенно не способен оторвать губы или руки от Мэрилин.) — Я пойду посмотрю.

— Подожди, Джошуа, — возразила Нолаби. — Я думаю, что за эти годы ребенок привык ко мне, и ей будет легче со мной.

— Это моя специальность, Нолаби, моя сфера деятельности, — сказал Джошуа. — Когда работаешь с актерами или писателями, ты или обуздываешь истерику, или должен подавать в отставку.

Рой потащила его в комнату, где Алфея рыдала, уткнувшись лицом в подушку.

— Алфея, — рокочущим басом сказал Джошуа, — прекрати слезы.

— Я… не могу.

Он поднял ее с кровати и встряхнул. Голова девушки болталась из стороны в сторону, а рыдания продолжались и казались механическими, как заезженная пластинка. Джошуа прижал ее к себе, а за спиной обеими руками изобразил, что нужно набрать номер телефона.

— Ее родителей, — безмолвными движениями губ сказал он.

Рой затрясла головой, шепча:

— Она с ними не ладит, они ненормальные…

— Соединись с ними! — повелительно показал он губами.

Меньше чем через пятнадцать минут у дома остановился автомобиль с зажженными фарами. Раньше шофера из лимузина вышли мистер и миссис Каннингхэм и быстрыми шагами направились по тропинке к дому.

Нолаби ожидала их у открытой двери.

— Проходите сюда, — проговорила она. — Вы, должно быть, Каннингхэмы… Я Нолаби Уэйс. Рой и Джошуа — мой зять, Джошуа Ферно — в комнате с Алфеей… Комната в конце коридора.

— Прежде чем мы войдем, — сказала миссис Каннингхэм, сжимая руку мужа, — не могли бы мы узнать, миссис Уэйс, что с Алфеей?

— Мы толком не знаем, — ответила Нолаби. — Она стала рыдать, как только приехала сюда, и все еще продолжает плакать.

Правое веко миссис Каннингхэм нервно задергалось.

— Бедная девочка, это так непохоже на нее. Спасибо вам за то, что вы проявили заботу о ней.

Алфея сидела на кровати в позе сфинкса, голова ее была опущена между рук, а Джошуа массировал ей вздрагивающие плечи. Когда вошел ее отец, она поднялась и протянула к нему руки.

Миссис Каннингхэм остановилась у двери.

— Что с тобой, дорогая? — спросила она. — Что произошло?

— Я… ходила в институт. — Ее рыдания возобновились.

— Тихо, — сказал мистер Каннингхэм. — Ты расскажешь нам позже.

Поддерживая истерически рыдающую Алфею, Каннингхэмы вывели ее из дома. Плач прекратился, когда они подошли к машине.

Кандидаты на звание лучшей актрисы: Джин Крейн («Сыщик»); Оливия де Хавилланд («Наследница»); Рейн Фэрберн («Потерянная леди»); Сузан Хейуорд («Мое глупое сердце»); Дебора Керр («Эдуард, мой сын»); Лоретта Янг («Прийти к стабильности»).

Моушн пикчер акедеми, 1949 г.

Будильник Мэрилин зазвонил, и она, не открывая глаз, нажала на золотую кнопку. Светящиеся зеленые стрелки показывали то, что она уже знала, — пять часов тридцать пять минут. Съемки фильма «Версаль» начнутся в девять, и Мэрилин, которая участвует в первой сцене, должна быть в студии в семь, чтобы успеть преобразиться в блестящую девушку средневековья. (Если бы не готовый напудренный парик, в котором она будет сниматься сегодня, ей пришлось бы появиться на час раньше и предстать перед парикмахером.) Джошуа обнял ее, сонно поцеловал в губы.

— Ангел мой, — пробормотал он.

— Нужно вставать.

— Обожаю тебя. — Он снова поцеловал ее, затем руки его разжались, и он захрапел.

Позевывая, Мэрилин направилась в ванную. Три «Оскара» Джошуа поблескивали на полке над туалетом; тот, что был слева, Джошуа получил в этом, 1949 году, за лучший оригинальный сценарий «Пусть так будет всегда». Сбросив ночную рубашку, Мэрилин покрутила позолоченные вентили огромного душа, задуманного ее предшественницей таким образом, чтобы он во всех деталях соответствовал стилю эпохи Тюдоров. Мэрилин, которая была воспитана Нолаби равнодушной к ведению хозяйства и лишена чувства соперничества с Энн Ферно, никогда не приходило в голову вносить изменения в этот шедевр первой жены Джошуа. Весь уклад дома оставался прежним: управляющий оплачивал счета, а Перси и Коралин крепко держали вожжи в своих шоколадного цвета руках.

Струи холодной воды окатили Мэрилин. Она задрожала, чувствуя, как у нее проясняется в голове.

В гардеробной Мэрилин выбрала простую летнюю блузку с красным облегающим лифом, удлиненную юбку, красные туфли-лодочки, затянула длинные каштановые волосы в конский хвост. Настенное зеркало зафиксировало, что она осталась все такой же миниатюрной, очаровательной девушкой с огромными глазами, какой впервые, вопреки своему желанию, появилась в школе Беверли Хиллз.

Билли был уже готов открыть ей дверь. В ковбойской шляпе и полосатой пижаме он выскочил из своей комнаты. Мэрилин опустилась на колени, подняла сына и поцеловала в пахнущую молоком шею.

— Ох! Ты весишь целую тонну! Скоро ты будешь меня поднимать.

— Ты всегда так говоришь, — сказал Билли.

— Но так оно и есть.

— А когда это будет?

— Я уже не могу спускаться с тобой по лестнице. — Она отнесла сына в комнату, где повсюду валялись игрушки, и посадила его на купальный халат.

Билли унаследовал от матери аквамариновые, меняющие оттенки глаза. На его маленьком, похожем на кнопку носике было некое подобие горбинки, что со временем могло развиться в нечто похожее на орлиный нос отца. А во всем остальном Билли был самим собой — тоненьким, жилистым мальчиком с узким симпатичным личиком и густыми кудрявыми белокурыми волосами, которые обещали стать каштановыми.

Пока Мэрилин ела привычную половинку розоватого грейпфрута, ржаной тост и пила сильно разбавленный молоком кофе, Билли носился по комнате, рассказывая, как он и Джошуа купили хомячка в зоомагазине Беверли Хиллз.

— А Росс называет его крысой! — Билли поднял бровь, чтобы выразить недоумение невежеством своей молодой няни-шотландки. — Ха! Как же, крыса!

Мэрилин с улыбкой наблюдала за сыном. Билли был ее радостью и отрадой, компенсацией за жизнь с немолодым мужем, к которому она испытывала уважение, восхищение, даже страсть, но не любовь. Любовь Мэрилин Ферно безвозвратно унесли теплые воды океана.

— Заходи ко мне, я тебе дам его подержать, — великодушно предложил Билли.

— Сегодня вечером. — Со стороны гаража донесся звук работающего мотора. Мэрилин отложила в сторону салфетку. — Это Перси.

— А когда ты вернешься домой? — спросил Билли.

— Гм… часов в шесть.

— Так поздно? Тебе нужно подписывать новый контракт!

Она рассмеялась. Джошуа воспринимал весьма агрессивно ее семилетний контракт и называл его тюремной камерой с бархатными стенками. Ее зарплата достигла потолка — трехсот пятидесяти долларов в неделю, а Арт Гаррисон чаще всего не отпускал ее сниматься в «Фокс», «Метро», «Парамаунт», где ей могли заплатить в двадцать раз больше. Мэрилин была не единственной кинозвездой, оказавшейся в такой ловушке, но она особенно не переживала по этому поводу: Джошуа зарабатывал большие деньги, а ее заработка вполне хватало, чтобы содержать небольшой дом на Кресчент-драйв, а также платить за обучение Рой в Калифорнийском университете.

Она и Билли вышли из дома и окунулись в прохладное дымчатое утро. Мэрилин на прощание расцеловала сына. Он помахал ей своей черной ковбойской шляпой, когда большой лимузин тронулся с места.

Пока Перси вез Мэрилин в Голливуд, та, сидя на заднем сиденье, повторяла свою роль, время от времени тыча пальцем в маленький блокнот в кожаной обложке, куда она собственноручно эту роль переписала. Хотя все единодушно признавали наличие у Мэрилин неких неуловимых качеств, присущих кинозвезде, она сама в это не верила. Она много и упорно работала над каждой своей ролью.

На одном из перекрестков Мэрилин посмотрела в окно. Она обратила внимание на небольшой синий автомобиль в соседнем ряду. Из-за тумана ей не удалось рассмотреть его марку.

Она снова обратилась к роли.

Когда Перси остановил машину у арки с чугунными буквами «Магнум пикчерз», синий автомобиль затормозил у ворот на Гроувер-стрит. Был ли это тот самый автомобиль? Впрочем, Мэрилин тут же отвлеклась и забыла об этом.

На северной части дороги, принадлежащей компании, недавно были сооружены два огромных съемочных павильона, причем оба — за счет дохода от кинофильмов с участием Рейн Фэрберн.

Последним рождественским подарком, который она получила от благодарного работодателя, была обновленная и отреставрированная уборная в корпусе кинозвезд. Мэрилин сидела среди изобилия шелков и светильников с распущенными волосами, в халате, предохраняющем ее наряд, а датчанка Типпи, гримерша с морщинистым лицом, наносила румяна и пудру на ее лицо и шею. На столике лежала стопка разрезанных конвертов. Мешки писем, приходящих ей от поклонников, вскрывали в канцелярии секретари, они же и отвечали на черно-белом бланке с автографом Рейн Фэрберн, а эти несколько конвертов были доставлены сюда, поскольку письма были частного характера.

Мэрилин начала читать. Просьба появиться на бенефисе в больнице св. Джона от бывшего ученика средней школы Беверли Хиллз, которого она слегка помнила; письмо от мужчины, который называл себя старейшим и ближайшим другом ее отца, сообщал, что приезжает в Лос-Анджелес и спрашивал, не уделит ли она ему время и не покажет ли студию «Магнум пикчерз»; некий дальний родственник просил выделить средства в фонд Гринуордского генеалогического общества.

Типпи справилась с тест-таблицей, измерила стороны треугольника между ртом, линией волос и левой ноздрей и изобразила черную родинку на щеке Мэрилин.

Четвертый конверт сильно отличался от всех предыдущих.

Должно быть, его принесли прямо в студию, потому что на нем отсутствовала марка и крупными печатными буквами было написано: «миссис Джошуа Ферно». Мало кто из поклонников называл ее этим именем.

Типпи начала приклеивать ей пушистые ресницы. Мэрилин прикрыла глаза и с трудом прочитала: «Мэрилин, если хочешь увидеть меня, я буду у главного входа».

Подписи не было.

Листок выскользнул из ее пальцев. Кому нужна подпись, если этот крупный, корявый почерк навеки отпечатался у нее в сердце?

— Мэрилин, что с вами? Мэрилин, вам плохо? Мэрилин…

Голос Типпи доносился издалека, словно жужжание настойчивого москита.

— Господи! Руди, она теряет сознание!.. Ну откуда мне было знать? Гарри! Да вызови же этого проклятого доктора!

Мэрилин слегка закашлялась. В нос ударил запах нашатырного спирта.

Голова у нее была ватной. Ей казалось, что она в постели и просыпается от звона будильника. Она очень удивилась, увидев над собой очки студийного доктора в черной оправе. Позади него толпились представители администрации, причем самое перепуганное лицо было у главного босса Арта Гаррисона.

Они все здесь, подумала Мэрилин. Она лежала на белой кушетке в своей уборной, тугой корсет на ней был ослаблен.

Отвернувшись от преследующих ее запахов лекарств, закрыв глаза, Мэрилин попыталась собрать разрозненные мысли. Я потеряла сознание. Раньше это случилось со мной лишь однажды, когда я узнала, что Линк пропал без вести. Линк? Письмо… Письмо Линка… Как это могло быть? Линк умер… Убит в бою… Война окончилась четыре года назад… Он мертв… Но ведь письмо написано его почерком и доставлено сегодня утром.

Мужские голоса больно били по барабанным перепонкам.

— Сейчас все будет хорошо, — прошептала она. — Оставьте меня одну на некоторое время.

— А ну, все марш в павильон! — заревел Арт Гаррисон.

Все вышли. Над кушеткой наклонилось озабоченное лицо Гаррисона.

— Отдыхайте, сколько нужно, — сказал он. — Возьмите выходной на полдня.

В уборной остались лишь Типпи и доктор.

Он посчитал пульс.

— Хорошего наполнения, — сказал он. — Выпейте стакан апельсинового сока, чтобы улучшить содержание сахара в крови. И не пытайтесь ничего делать.

Дверь за ним закрылась.

— Я принесу сок, — вызвалась Типпи.

— Окажите мне еще одну любезность… Возле главного входа находится человек…

Типпи вопросительно подняла бровь. Мэрилин сказала:

— Проводите его ко мне.

— Только обещайте, что вы не будете вставать с кушетки, — поставила условие гримерша.

Как только Типпи вышла, Мэрилин лихорадочно вскочила, держась за спинку кушетки, добралась до обрамленного маленькими лампочками зеркала и, взглянув в него, поморщилась. Губкой она сняла грим.

Маленькие пуговицы из горного хрусталя на лифе платья были расстегнуты, ослабленный корсет сморщился. Мэрилин отклеила накладные ресницы, подняла тяжелые юбки, чтобы привести в порядок корсет — это проделывала обычно костюмерша, потому что крючки находились сзади.

Раздался легкий стук в дверь.

Линк?

Она опустила юбку и замерла.

Ей показалось, что по задрапированным белым шелком стенам уборной застучали барабанные палочки, и лишь затем она поняла, что это в отчаянной надежде бьется ее сердце.

Чувствуя, что у нее поднимаются едва заметные волоски на руках, Мэрилин открыла дверь.

В тусклом свете обшитого панелями вестибюля она увидела высокого черноволосого человека в свитере с вырезом лодочкой. Они некоторое время смотрели друг на друга, затем левая сторона лица у мужчины опустилась вниз.

Линк…

Ей вдруг вспомнились ее навязчивые эротические сны. Значит, то было никакое не безумие — негасимая любовь сообщала ее телу то, о чем не знало министерство военно-морского флота.

Слезы застилали глаза Мэрилин, она видела его лицо сквозь какую-то мерцающую пелену.

Ей хотелось потрогать его, удостовериться в его физической реальности. Словно понимая это, Линк быстро вошел внутрь, прихрамывая, пересек бархатный ковер и остановился у открытого окна. Было около девяти, многочисленные студийные лимузины заполнили подъезды к корпусу кинозвезд, готовясь развести знаменитых пассажиров по различным съемочным павильонам, и с улицы доносился несмолкаемый рокот работающих моторов, пока Мэрилин и Линк продолжали смотреть друг на друга.

Недоверие в Мэрилин боролось с радостью, а первое впечатление о Линке она выразила для себя словом «молод». Да, молод. Когда она впервые встретила его, он был гораздо старше ее, имел офицерское звание и во всех смыслах ее превосходил. В последние шесть лет она жила среди окружения Джошуа — крупных кинобоссов, продюсеров и директоров — важных людей с мешками под глазами и обвисшими щеками. Линк выглядел таким соблазнительно молодым.

Темный загар бесследно исчез с его лица, и щеки имели абрикосовый оттенок, похожий на тот, который можно увидеть на портретах испанских грандов.

Линк смотрел на Мэрилин тоже с каким-то недоверием, наконец затряс головой, словно желая убедиться в том, что это не наваждение.

— В этом действе, — сказал он, — я, кажется, играю роль Эдипа.

При этих словах какая-то часть пьянящей радости мгновенно покинула ее. В самом деле, она ведь была его мачехой…

— Нам сообщили, что ты погиб в бою, — прошептала Мэрилин. — Я вышла замуж за него гораздо позже.

— Ну да, это непременно должен был быть мой отец, — сказал Линк. — Другого достойного человека в Южной Калифорнии не нашлось.

Памяти свойственно идеализировать прошлое. Она забыла о вспышках гнева Линка. Проглотив ком в горле, Мэрилин отступила на шаг назад.

— Он любил меня, и я… и потом… кто еще мог понять, какие чувства испытывала я к тебе? И какие испытываю до сих пор…

— Да, кто еще?

Чувствуя себя несчастной при виде боли в глазах Линка, Мэрилин лихорадочно думала, как ей убедить его в своей любви к нему. Она подошла к письменному столу, вынула записную книжку в синем переплете и достала оттуда перстень, который всегда был с ней. Мэрилин протянула его Линку.

— Вот талисман от тебя… АЛФ…

— Надеюсь, его носил достойный человек, — в том же язвительном тоне отреагировал Линк, прихрамывая, подошел к туалетному столику и взял в руки одну из двух заключенных в рамки фотографий Билли. — Мой брат, полагаю? В детстве я мечтал о братишке… Конечно, он еще немножко юн, чтобы поговорить с ним по душам, однако…

Мэрилин крепко сжала пальцами перстень с инициалами, чувствуя, что сейчас взорвется от негодования. Она понимала, что переживал Линк в эту минуту, и могла стерпеть любые упреки в свой адрес, адрес Джошуа и самого Господа Бога. Но она не могла позволить ему даже интонацией обидеть Билли. Выхватив фотографию сына из руки Линка, она прижала ее к груди.

— Мы все оплакивали тебя и страдали! — сказала она дрожащим голосом. — Где ты пропадал все это время? Почему не приезжал домой?

В глазах его сверкнули искры; затем он сел на кушетку, вытянув правую ногу, прижал ладонь ко лбу и прикрыл. Сердце перевернулось в груди Мэрилин.

Она быстро пересекла комнату и опустилась на колени перед Линком.

— Линк, я не хотела обидеть тебя… Но я не могу сдержаться, когда дело касается Билли… Он мне так дорог… Ты и он — самое дорогое, что у меня есть.

— До сих пор? — спросил он, не глядя на нее.

— Да, до сих пор… Когда я узнала, что ты пропал без вести, я думала, что умру… Ты можешь представить, что было со мной? Я была беременна…

Он резко поднял голову.

— Билли? — вдруг живо спросил он.

— Нет, — вздохнула она.

Он также вздохнул.

— Было не ко времени?

— Я страстно хотела сохранить ребенка… поверь. Но мы были бедны… Словом, мама считала это наилучшим выходом, а я была слабой, отчаянно слабой…

— Мэрилин, ты не слабая, ты деликатная… Не надо плакать.

Она промокнула салфеткой глаза, оставив на ней пятна румян.

— Я был в Детройте, — сказал он.

— В Детройте? Но что произошло? Когда твой самолет стал падать, по сообщениям, ни один парашют не раскрылся.

— Просто они не видели, как мой парашют раскрылся, вот и все. После боя те из нас, кто уцелел, собрались возвращаться вместе. У всех у нас почти кончилось горючее, а идти нужно было против сильного встречного ветра… Японцы появились из ниоткуда… В качестве первого предупреждения они выпустили очередь трассирующих пуль. Мой самолет загорелся, в том числе и кабина. Должно быть, люк заело, потому что Баззи и Доуделл так и не выпрыгнули. — Линк говорил ровным голосом, но его щеки из абрикосовых стали бледными. — Я решил, если японцы увидят, что мой парашют раскрылся, они расстреляют меня с бреющего полета… Поэтому я не стал сразу дергать за кольцо. Я не знаю, сколько времени я падал, но затем испугался, что опоздал. Потянул за вытяжной трос, парашют раскрылся, дернул меня за плечи, и мне показалось, что сам Бог раскачивает меня на гигантском маятнике… Я сильно ударился о воду и сломал ногу.

— Кто тебя подобрал?

— Один из их миноносцев, через двое суток… Их медик отремонтировал мне ногу. У меня была гангрена, но он сумел спасти и ногу, и меня. Он был не выше тебя, Мэрилин, но с мощными плечами и страшно кривыми ногами… Они положили меня в трюме. Медик иногда опускался вниз и осматривал ногу. Он не был офицером и, стало быть, не был доктором. Может, он был студентом медицинского колледжа… Я так и не узнал, потому что не говорил по-японски, а он — по-английски. Но он сделал все, что мог. Я часто думал о нем, надеюсь, что он остался в живых. Видит Бог, что он спас мне ногу, а значит, и жизнь. Сейчас все позади, и мне хочется написать ему, может, он в чем-то нуждается…

Мэрилин сжала руку Линка.

— Продолжай.

— Через несколько дней после того как подобрали меня, они выудили еще одного американского парня, который болтался в море в спасательном жилете. Две трети его тела было обожжено, он страшно кашлял. Мне не удалось узнать, что стало с его судном. Был он помощником орудийного наводчика, звали его Дин Харц. Коротышка-медик сделал ему искусственное дыхание, обработал ожоги. Но через несколько часов Харц умер. У него был газолин в легких… Множество ребят с флота умирают из-за этого… Я взял его солдатский номерок, надеясь вернуть его семье… Японский медик наблюдал за мной. Он взял мой номерок. А на следующий день принес выстиранную форму Харца и заставил меня переодеться.

— А… зачем он сделал это?

— Он знал, что меня отправят на Филиппины.

— В лагерь?

— Это можно называть и так. Японцы не подписывали Женевской конвенции. Брать пленных противоречит их кодексу. Комендант нашего лагеря считал, что все военнопленные — хлам. И если офицер пал настолько низко, что оказался в плену, он не заслуживает того, чтобы с ним считались.

— Ой, Линк…

— Словом, медик знал об этом коменданте и понизил меня в звании до рядового. Я стал Дином Харцем. Поэтому меня иногда пороли, держали впроголодь, а так, в общем, — ничего особенного.

— Любимый, — прошептала она.

— Седьмой круг ада в изображении «Техниколер пикчерз». Рубили головы, пытали, держали на каторжной работе… Мне хотелось раз и навсегда выйти из игры… Мэрилин, только ты поддерживала меня… Ты помнишь «Остров»? Я вспоминал, в чем ты была одета, что ты говорила… Думал о том, что твои глаза кажутся более зелеными, когда ты улыбаешься. Вспоминал, какая у тебя нежная кожа… Не было сексуальных мыслей. Малюсенькая чашка риса с червями, иногда рыбья голова — такой дневной рацион не способствует появлению либидо… Ты была моим убежищем, моим щитом, который защищал меня от скотства и грязи. Вопреки тому, что пишется в популярных книгах, лагеря отнюдь не воспитывают в людях лучшие человеческие качества.

— Линк, — тихо сказала она. — Но ты не способен быть плохим.

Он выдавил грустную улыбку.

— Я знаю тебя, — добавила Мэрилин.

— Ладно, пусть будет так. Я по крайней мере ни у кого не украл пайку. Это было самым отвратительным и в то же время самым соблазнительным преступлением… К концу пребывания я подхватил брюшной тиф. Меня вышвырнули из лагеря… Я очнулся на чистой койке на «Брэди» — госпитальном судне. Конечно же, я оставался Дином Харцем. У старого доброго Дина не было семьи, если не считать кузена Гарри, который не ответил на его письмо. На судне были журналы. Дин стал читать их и наткнулся на сообщение о лейтенанте Ферно… Жизнь полна неожиданностей.

— Линк, нам сказали, что ты погиб.

— Ты прости меня, что я было полез в бутылку… Я вижу, что тебя все это расстраивает гораздо больше, чем я ожидал… Я не собирался обвинять. — Он посмотрел в окно. — А мать… Она умерла от рака?

— Значит, ты знал, что у нее рак?

Закрыв глаза, он покачал головой.

— Нет, но я должен был догадаться. Она перенесла операцию и во время моей последней побывки выглядела очень напуганной. Но у меня были свои страхи, и мы так и не поговорили с ней.

— Линк, она была славная, изумительная женщина. Когда я впервые увидела ее, она только что потеряла тебя и знала, что тоже обречена. И тем не менее была очень любезна со мной. — Мэрилин порылась в памяти, пытаясь отыскать какие-нибудь утешительные семейные новости. — Ты знаешь, что Би-Джей вышла замуж?

— Малышка Би-Джей? Замуж?

— Его зовут Маури Моррисон… Очень приятный молодой человек. Он учится в юридической военной школе.

Муж Би-Джей был еврей. Раньше она лишь вскользь упоминала — если говорила вообще — о вероисповедании матери, а вот брачными узами связал ее раввин, и с того времени она не скрывала еврейского происхождения матери, причем говорила об этом спокойно, не впадая ни в хвастовство, ни в самоуничижение. Молодые Моррисоны входили в еврейский клан Голливуда, и Би-Джей то и дело пересыпала свою речь еврейскими словечками, которые ее отец, некогда католик, употреблял уже десятки лет. Мэрилин, всегда считавшая Би-Джей своей лучшей подругой, еще больше сблизилась с этой пышнотелой, доброжелательной, громогласной молодой еврейской домохозяйкой.

— Здорово! — заулыбался Линк. — И когда это произошло?

— Два года назад. Она бросила учебу… У них очаровательная малышка, зовут Анни, ей шесть месяцев. Билли пришел в восторг оттого, что стал дядей. Ее назвали в честь твоей матери, и она очень похожа на нее… Линк, подожди, пока увидишь ее!

Линк стиснул ладонями вытянутую ногу.

— «Здесь, на глубине пяти морских саженей, лежит А. Линкольн Ферно, его кости, как кораллы, глаза, как жемчуга…»

— Линк, ты хочешь сказать, что никого не собираешься видеть?

— Моя квота исчерпывается одним визитом.

— Даже Би-Джей и Анни? Или Джошуа?

Он вздохнул и покачал головой.

— Если бы ты знал, как он переживал…

— Мэрилин, мне вообще не следовало сюда приходить.

— Если только один раз — тогда зачем вообще?

— Пламя спрашивает об этом у мошки? — Он поднялся и стал вглядываться в нее, словно пытаясь запомнить тонкие, подчеркнутые гримом черты ее лица.

Также и Мэрилин неотрывно смотрела на него. В его глазах она нашла ответ на вопрос, почему он не давал знать о себе все эти годы. Он не хотел разбивать семейную жизнь ее и Джошуа. Даже в самое критическое для себя время, когда он не знал, справится ли с брюшным тифом, он решил, что не будет мешать их жизни. И выбрал для себя обличье другого человека.

— Любимый, — прошептала она.

Глаза у Линка были такими же влажными, как и у нее.

Раздался осторожный стук в дверь.

— Мэрилин, — послышался голос Типпи, — я принесла вам апельсиновый сок.

Не прощаясь, Линк открыл дверь и проскользнул мимо гримерши.

Мэрилин не слышала, что говорила ей женщина, произносившая слова с сильным датским акцентом. Сладостно-печальные слезы катились из ее глаз.

Он жив, думала она.

Запланированные на утро сцены снимали после полудня. Под солнечными прожекторами Божьей милостью король Франции Людовик XV в первый раз встречается с самой красивой женщиной своего королевства, которая обжигает его улыбкой и очаровывает взмахом накладных ресниц. Мэрилин подыгрывала Тироне Пауэру (Людовик XV) так тонко и обаятельно, что режиссер сразу же принял дубль и перешел к следующей сцене. Дома Билли представил ее своему хомяку, которого окрестили Крысой, и она прижалась щекой к пушистому комочку. В Академическом театре показывали французский фильм, который хотел увидеть Джошуа. Затем в вестибюле они набрели на друзей Ферно, и в течение некоторого времени здесь можно было услышать негромкий, мягкий смех Мэрилин.

Дома, после того как они посмотрели на спящего Билли, Джошуа сказал:

— Что с тобой, Мэрилин? — и обнял ее.

Сейчас ее эйфория улетучилась. Перед ней была реальность, ее муж, от которого пахло лосьоном, виски и чуть-чуть потом. Это был Джошуа, отец троих детей — ее возлюбленного, ее лучшей подруги и ее сына, которому она только что поправила одеяло. Обычно под воздействием мощного натиска Джошуа она волей-неволей возбуждалась, однако сегодня его настойчивые поцелуи не действовали на нее. Мэрилин отстранилась от него, когда они вошли в спальню.

— Гм? — пробормотал Джошуа.

— Не сегодня… Джошуа, у меня утром было что-то вроде обморока.

Он отодвинулся и уставился на нее.

— Черт побери, почему ты не сказала мне? Я бы не позволил тебе выходить сегодня вечером… Обморок? Что ты имеешь в виду?

Он узнает об обмороке рано или поздно.

— Я… словом, я потеряла сознание.

Несмотря на загар, было видно, как побледнело его лицо. Малейшее недомогание его ангела и кошечки приводило Джошуа в ужас — разве не потерял он уже одну жену из-за катастрофического размножения клеток?

— Господи Боже мой!

— Это случилось, когда меня гримировали. Док Грин говорит, это из-за низкого содержания сахара.

— Этот шарлатан, эта жопа!

— Не бери в голову, Джошуа. Это все пустяки.

— А Гаррисон — разбойник и мошенник! — Его покерная дружба с Артом Гаррисоном закончилась, когда «Магнум пикчерз» потребовала, чтобы Мэрилин точно соблюдала все пункты первоначального грабительского контракта. — Неужели этот прохвост продолжал съемки и после твоего обморока?

— Джошуа, я отдыхала все утро. — И добавила актерского сиропа: — Снимали сцену бала, им понадобилось двести дублей.

— Проклятье, Мэрилин! Они тебя уже достаточно поимели за мизерную плату, какую получает помощник режиссера! Они что — хотят высосать всю кровь из тебя? Я немедленно позвоню Гаррисону!

— Сейчас я нуждаюсь только в отдыхе и сне…

Но Джошуа уже набирал номер. Когда Мэрилин чистила зубы, она услышала рокочущий бас, который излагал основы трудового законодательства главному боссу компании «Магнум пикчерз».

Он ворвался в ванную.

— Завтра ты спишь допоздна.

— Но ведь дополнительные дубли…

— Ты вечно принимаешь близко к сердцу чужие проблемы, Мэрилин! Ты слишком деликатная и чертовски ответственная… Пусть Арт Гаррисон сам думает о финансовых издержках! А ты останешься дома!

Когда свет был погашен, его напор иссяк, он нежно поцеловал Мэрилин в щеку и откатился на свою сторону обширной кровати, не посягая, как делал обычно, на ее пространство.

Лежа на спине, прижав руки к бокам, Мэрилин прислушивалась к его дыханию, пока он не заснул.

Затем, перевернувшись на живот, она стала перебирать в уме события минувшего утра, испытывая поочередно то тоску оттого, что они навсегда разлучены с Линком, то прилив счастья оттого, что он жив, жив, жив!

Сквозь шторы слабо пробивался рассвет, когда бесшумно, на цыпочках в комнату прокрался Билли и расположился на кровати между ней и Джошуа. Мэрилин обняла сына, уткнулась носом в его нежную прохладную щеку, и оба снова задремали.

Прежде чем отправиться на жестокое побоище, каковым должна была стать конференция студийных сценаристов, Джошуа распорядился подать ей завтрак в постель. Когда Билли вернулся после занятий, которые посещал три раза в неделю, и узнал об отсутствии отца, он устроил настоящий скандал.

Чтобы смягчить горечь разочарования малыша, Мэрилин предложила отправиться вдвоем на прогулку.

— Куда? — спросил он.

— В дом, где я жила раньше, — не задумываясь, сказала она.

— А потом к Уилу Райту? — потребовал Билли.

— Конечно, — согласилась Мэрилин.

Она ехала по тихому Шарлевиллю, глядя на дома сквозь солнцезащитные очки. Неужели эти домишки с крохотными клочками зелени вокруг казались ей когда-то такими же недосягаемыми, как королевские дворцы? Мэрилин остановилась возле гаража, откуда шаткая лестница вела вверх к самовольно построенной хибарке с плоской крышей, и открыла дверцу для Билли, который вылез с заднего сиденья, волоча за собой ковбойскую шляпу.

И только выйдя из машины, она увидела Линка. Он стоял, сунув руки в карманы серых фланелевых брюк, со взъерошенными ветром волосами. Когда-то, вечность тому назад, он так же смотрел на нее ранним пасмурным утром. Мэрилин не замечала ни садовника, поливающего из шланга деревья, ни тарахтения газонокосилки, ни даже Билли. Она превратилась в юную девушку-школьницу, которая не может оторвать взгляда от высокого, подтянутого морского летчика.

Ее вернул к действительности голос Билли.

— Мама, пошли! Я пойду наверх.

Перила были такими, что ребенок вполне мог свалиться в промежуток между редкими стойками.

— Подожди меня! — крикнула Мэрилин.

— Билли? — тихонько спросил Линк.

Мэрилин покраснела, словно ее уличили в том, что она специально приехала показать сына.

— Кто же еще? — досадливо сказала она. — И что ты здесь делаешь?

Он постучал по капоту темно-синего «шевроле».

— Я взял напрокат это.

— Вот как.

— Я не имел понятия, что ты тоже приедешь сюда, Мэрилин, — сказал он тихим голосом.

— Ты прав, мы не должны видеть друг друга, — проговорила она, прилагая огромные усилия к тому, чтобы не выглядеть ни недовольной, ни взволнованной.

Билли нетерпеливо приплясывал на тротуаре. Мэрилин наклонилась к нему. Взяв его за руку, она сказала:

— Билли, это мистер… мистер Херц.

— Харц, — поправил Линк. — Привет, Билли.

— Здрасьте.

Быстрым движением вытащив из-под ремня ладонь, Линк направил указательный палец на Билли.

— Защищайся!

Оставаясь в материнских объятиях, Билли тоже направил воображаемый пистолет на Линка. Тот отпрянул назад, схватился за грудь.

— Ты попал в меня.

Билли радостно засмеялся.

— Мой папа тоже так делает.

Румянец окрасил щеки Мэрилин. Она отпустила сына.

— Мистер Харц, мы собираемся посмотреть дом, где жила моя мама. Пойдемте.

Линк шагнул на скрипучую лестницу. Билли взялся за его руку.

— Давайте не будем никого беспокоить, — вдруг предложила Мэрилин.

Билли сказал:

— Зачем нам этот пустой дом? Мы здесь были сто тысяч раз. С Коралин и Перси это в миллион миллионов раз интереснее.

При упоминании мальчиком имен верных слуг семейства Ферно лицо Линка побледнело.

Билли потянул его за руку.

— Пошли. Теперь мы поедем к Уилу Райту.

Мэрилин повернулась к Линку. Как ни мучительно ей было находиться между двумя единокровными братьями, при мысли о том, что Линк сейчас навсегда уедет на своей взятой напрокат машине, у нее сжалось сердце. Она сняла солнцезащитные очки, посмотрела на него.

— Поехали.

Линк на «шевроле» последовал за ними до ресторана.

В красно-белом зале, где подавали мороженое, других посетителей в этот час не было. Они втроем сели за небольшой мраморный столик недалеко от стойки бара. Билли заказал пломбир с орехами и фруктами, поскольку ему доставляло огромное удовольствие выковыривать их ложкой, Линк — стакан шоколада, а Мэрилин — чашечку кофе. Мороженое у Уила Райта было вкусным и калорийным, и Мэрилин, большая любительница этого лакомства, ограничивала себя, боясь прибавить в весе.

Билли, устав сидеть рядом с молчаливыми, рассеянными взрослыми, стал носиться между столиками и плетеными стульями, за чем снисходительно наблюдали круглолицые, похожие друг на друга официантки, счастливые тем, что получили автограф Мэрилин на красно-белых салфетках.

— Мама и Рой сейчас в отъезде, — сказала Мэрилин. — Они живут по адресу Кресчент-драйв, сто четырнадцать. Завтра после полудня я заскочу к ним, посмотрю почту.

— Сто четырнадцать?

— Рядом с супермаркетом Ральфа, — пробормотала она. — Я буду там около двух часов.

Она приехала туда в начале второго.

Нолаби и Рой в понедельник на автомашине отправились в Йоселит, оставив в передней комнате разбросанные вещи, — по-видимому, в последнюю минуту их планы относительно того, что с собой брать, сильно изменились. Мэрилин собрала материнские платья, от которых слегка попахивало табаком, и отнесла в спальню. Краснея, она постелила двуспальную кровать, сменив белье. Затем убрала с глаз светло-голубой свитер и плащ Рой.

Возле зеркала, перед которым некогда проводили время Рой и Алфея Каннингхэм, висели групповые фотографии однокашников Рой. Она резко выделялась добросердечной улыбкой и короткими курчавыми волосами, поскольку все остальные были традиционно пострижены под пажа, их волосы достигали плеч, а губы были чопорно поджаты. На редкость заурядные люди, и Мэрилин, хотя и была несколько раз на их вечеринках, где ловила на себе косые взгляды, никого не запомнила.

Она едва успела поправить фотографию Рой в академической шапочке и выпускном платье, как раздался стук в дверь.

Мэрилин подняла голову и вдруг почувствовала внезапную слабость в ногах, затем, густо покраснев, бросилась к двери.

Линк и Мэрилин без слов обнялись в полумраке комнаты, прижались друг к другу, не желая ни думать о разъединяющем их прошлом, ни заглядывать в будущее. Сейчас существовал только этот миг, когда они были вместе. Что-то невнятно шепча, Мэрилин увлекла Линка в комнату Нолаби.

Здесь, у разобранной постели, они снова обнялись, и руки Линка соскользнули к округлостям, которые в кинообзорах называли «маленькой, но чрезвычайно аппетитной попкой». Мэрилин колотила дрожь, дыхание ее было прерывистым — и не столько от страсти, сколько от неукротимого желания снова оказаться на мистическом острове любви, молодости и радости. Шторы оказались задернутыми не до конца, и узкий луч света падал на застывших в крепком объятии любовников.

Затем этот луч коснулся их обнаженных тел, когда они вновь обрели друг друга.

Гроза задержала отлет из Чикаго, и самолет, которым летела Мэрилин с пятьюдесятью двумя фунтами багажа, тремя участниками съемочной группы и Кэбби Фриком — ведущим публицистом «Магнум пикчерз», прибыл в Детройт на два часа позже. Когда самолет вырулил на дорожку, на летном поле появился длинный темный «кадиллак», и стюардессы удерживали других пассажиров, пока Мэрилин и Кэбби — он нес картонку с ее шляпой — не прошли, преодолевая колючий ветер, расстояние между самолетом, пропеллеры которого еще вращались, и лимузином. Она прибыла на радиостудию к концу шестичасовых новостей. Сообщение об обострении ситуации на китайско-корейской границе сняли, чтобы Рейн Фэрберн могла сказать несколько восторженных слов о своем последнем фильме. Затем ее проводили в отель, где в ее номере на восьмом этаже местный представитель «Магнум пикчерз» организовал встречу с прессой. Улыбаясь фотографам и ответив на бесцеремонные вопросы о себе, своей карьере, о муже и ребенке, Мэрилин извинилась перед восемью мужчинами и тремя женщинами и направилась в туалет, где должна была одеться к началу премьеры в семь часов. Не было ни минуты, чтобы позвонить Дину Харцу.

Кэбби Фрик принес полупустую тарелку с закусками и покормил ее с рук — она боялась запачкать длинные, по локоть, белые лайковые перчатки.

В вестибюле группа высших чиновников во главе с мэром Смитом поприветствовала Мэрилин от имени города, и с урчащим от голода желудком она отправилась, сопровождаемая эскортом мотоциклистов, в театр, глядя из окна лимузина, как прожектора рисовали узоры на облачном темном небе.

Когда ее лимузин остановился, толпа возбужденно загомонила. Раздались выкрики:

— Рейн Фэрберн! Рейн Фэрберн!

Полиция образовала цепь, чтобы сдержать напор поклонников.

Два ряда лож предназначались для высших муниципальных чинов Детройта и представителей Голливуда.

Во время демонстрации киноновостей Мэрилин пробралась по ряду к выходу, цепляясь за ноги и колени и слыша счастливый шепот зрителей, что их коснулась настоящая, живая, пахнущая духами «шанель» кинозвезда. В опустевшем вестибюле она закрыла за собой дверцу телефонной будки и дрожащими пальцами опустила пятицентовую монету в прорезь автомата.

Телефон сработал после первого же звонка.

— Полагаю, Жанна де Помпадур? — сказал Линк.

Ее обожгла внезапная, острая радость.

— Я схожу с ума, что тебя здесь нет.

— Ты шутишь?

— Ты сможешь приехать в отель «Бук-Кадиллак»?

— Когда прикажешь?

— В одиннадцать… Я предупредила, что жду старого друга.

— Друг приедет. До встречи.

— Линк, не вешай трубку! — испуганно крикнула она. — Когда ты придешь в номер, позвони в бюро обслуживания и закажи салат, две бараньи отбивные и жареный картофель… и еще мороженое. Я съела за день всего два засохших бутерброда, а завтракала в Чикаго черствым пирожком.

— Вот она, полная блеска жизнь кинозвезды.

Счастливая, она вернулась на свое место.

Линк заплатил таксисту, взвалил вещевой мешок с надписью «Дин Харц, матрос первой статьи» на плечо и направился в дом. Утренние солнечные лучи врывались в открытое окно туалетной комнаты.

Мэрилин, в испачканной одежде после полуторасуточного пребывания в аэропортах, взволнованная предстоящим объяснением, понимала, что на Линка навалятся не только те же самые переживания, но и захлестнут впечатления, связанные с воспоминаниями о детстве, смерти матери и о здравствующем отце. Она взяла его за свободную руку. У нее не было багажа — ее новая теплая одежда осталась в хижине Линка, а гору чемоданов, с которой она отправилась в турне, Кэбби Фрик мстительно (впрочем, его можно было понять) оставил в Детройте.

— Странно, — задумчиво сказал Линк. — Дом кажется и больше, и меньше того, который я помню.

Она сочувственно сжала ему руку и полезла за ключом. В этот момент дверь распахнулась, и к ней бросился Билли.

Мэрилин подхватила сынишку на руки и стала целовать его в щеки и лоб.

Затем она посмотрела в сторону входной двери. Там в полутьме возвышался Джошуа — сильный, крепкий и неподвижный, как статуя Родена. На таком расстоянии невозможно было рассмотреть выражение его лица. Утренняя тишина разорвалась двумя наложившимися друг на друга вскриками.

— Линк? — хрипло произнес Джошуа.

— Отец…

Джошуа сделал неверный шаг вперед и остановился, привалившись к столу в вестибюле, словно боясь упасть.

Вещевой мешок полетел на пол. Линк бросился навстречу.

Отец и сын соединились в крепком мужском объятии.

Джошуа отпрянул назад, чтобы рассмотреть своего воскресшего первенца.

— Линк?

Линк издал носом странный звук. Он плакал.

— Что здесь делает мистер Харц? — спросил Билли.

— Мистер Харц… сын твоего папы. На самом деле он Линк… ты ведь знаешь Линка. — Фотографии улыбающегося Линка в детстве и в офицерской форменной фуражке в серебряных рамках стояли в гостиной на рояле и на письменном столе Джошуа.

Джошуа тоже плакал. Глядя, как в едином эмоциональном порыве они обнимают друг друга, Мэрилин была поражена удивительным сходством отца и сына — сходством их выразительных, крупных носов, густых черных бровей, очень темных глаз. Сейчас, когда оба были не в силах сдержать своих чувств, Джошуа казался старше, а Линк — моложе своих лет.

— Это же черт знает что, черт знает что! — бормотал Джошуа, потеряв способность находить слова. — Я не верю этому! Нам сообщили, что ты погиб.

— Сообщения были лишь слегка преувеличены… Я был в японском лагере.

— Как военнопленный?

— Они подобрали меня и отправили на Филиппины.

— Но война кончилась несколько лет назад!

— Я болел и потом… причины, причины…

Джошуа громко высморкался.

— Где же, черт возьми, ты скрывался?

— В Детройте.

— В Детройте? — Джошуа повернулся к Мэрилин. Некоторое время он смотрел на нее пронзительным взглядом. Она призвала на помощь все свое актерское мастерство, чтобы сохранить на лице спокойную улыбку. Если бы не это яркое утреннее солнце!

Джошуа моргнул и неопределенно кивнул, словно какое-то колесико в его мозгу стало на место.

— Какого черта мы здесь стоим? — вдруг загремел он. — Пошли, Линк, и оставь ты в покое эту проклятую сумку… Перси доставит ее… Перси! Коралин! — громко крикнул он. — Подготовьтесь к тому, чтобы пережить самый большой сюрприз в жизни!

Последовали объятия, сморкания, охи и ахи, восторги, которыми блестяще дирижировал Джошуа, и все это продолжалось до тех пор, пока Росс, няня Билли, с приятной, но выразительной улыбкой не увела своего подопечного в школу. Лишь тогда Джошуа дал остыть вулкану страстей. Слуги отправились готовить второй завтрак.

Мэрилин поднялась наверх. Душ и переодевание почти не сняли с нее усталости и нервного напряжения. Возбуждение и слезы радости Джошуа, его горячие объятия были настоящими, непритворными и шли от сердца, но затем последовала некоторая перемена в его настроении. Его радости по поводу чуда возвращения Линка противостояло трехдневное отсутствие Мэрилин, о ее исчезновении писалось на первых полосах многих газет, некоторые из них она мельком просмотрела в аэропортах.

Когда Мэрилин спустилась вниз, отец и сын в гостиной пили «Кровавую Мэри» и были погружены в беседу. Она тихонько села напротив Джошуа.

— Билли перевели в твою старую комнату, — говорил отец. — Ребенок — это самая большая перемена здесь… Линк, твоя мать проделала большую работу по дому, очень хорошо все продумала, и Мэрилин это тоже нравится. Мы оставили все так, как было. — Он снова наполнил свой бокал и добавил еще немного водки в содержимое бокала Линка, несмотря на то, что тот отрицательно покачал головой. — Но довольно о нас. Расскажи, почему ты хромаешь… Это, наверное, не слишком серьезно, и ты снова обыграешь меня в теннис…

— Разве я обыгрывал?

— Кто упомнит? Давай послушаем, как ты оказался под дулом этого прохвоста.

Линк рассказал, как его сбили, о своем спасении и о японском медике. Мэрилин обратила внимание, что, общаясь с отцом, он начинал говорить как-то непривычно горячо и громко. Джошуа тоже был совершенно не похож на себя, изображая доброжелательного и шумного профана. Мужское соперничество въелось в их плоть и кровь, несмотря на явное чувство любви друг к другу.

Перси подал копченую семгу и сига, аппетитную говядину и бастурму — это был высший шик по меркам Беверли Хиллз. Затем он внес тяжелый георгианский сервиз Энн Ферно, который извлекался из серванта лишь по случаю чрезвычайно важных событий. Каролин подала ароматные пирожные, приготовленные всего за один час.

— Я помню, как вы их любили, Линк…

Джошуа положил печенье с ореховой начинкой Линку на тарелку.

— Боже мой, ты веришь в это? Ты способен в это поверить? Похоже на какой-то мистический католический бред, в который верила моя мать! «Kyrie eleison, Gloria in excelsis deo!»[7] «Мой сын вернулся ко мне!» — Он пил и много, жадно ел. (Мэрилин, как и Линк, практически не ели ничего.) — И еще: ты обыграл меня в моей же игре — получил Пулитцеровскую премию.

— Как ты думаешь, сколько времени потребуется полной комнате обезьян, чтобы перепечатать «Гамлета»?

— Не надо прибедняться и скромничать, Линк! Произведения вроде «Острова» не появляются случайно… Не спорь со мной, я знаю. — Он сделал выпад кулаком в направлении челюсти Линка. Слуги ушли, и Джошуа был непринужденным и многословным.

Все эти оттяжки и стремление уйти от главного, были невыносимы для Мэрилин.

— Джошуа, ты получил мою телеграмму? — негромко спросила она — Я хотела бы объяснить…

— Конечно, я получил телеграмму, — со смешком перебил ее Джошуа. — Поверь мне, смотаться таким образом — это ход гения! Ты хоть чуть-чуть проявила характер! Ангел мой, разве я не говорил тебе, что ты позволяешь этим выродкам помыкать тобой? Ты слишком уж готова угодить им, и они привыкли к этому. А теперь этот случай поставит Арта Гаррисона на место! Мы больше не друзья с ним, но я говорю это без всякой злобы. Этот карлик — маленький ревущий бычок. Ему пора иначе относиться к тебе! Приостановил действие контракта, черт побери! Скрипучее колесо нуждается в смазке! Не удивляйся, если Леланд заставит его расторгнуть старый кабальный контракт и подписать новый. Черт возьми, ведь ты звезда! Так пусть тебе и платят, как звезде!

— В июне, — сказал Линк, — я пришел навестить Мэрилин в сту…

Джошуа вскочил на ноги.

— Боже мой! — Он хлопнул себя по лбу. — Мы совсем забыли о Би-Джей! Ведь она не знает! Линк, она убьет меня! Би-Джей замужем, она миссис Маури Моррисон! Маури отличный парень, заканчивает юридическую школу. Эти шельмецы сделали меня дедушкой!.. Когда увидишь Анни, ты убедишься, что она сколок с твоей матери.

Он пересек зал и исчез в небольшой комнате, откуда Мэрилин и Линку было слышно, как он сообщал Би-Джей, что ее старший брат жив, да, черт побери, жив!

Линк отставил кофейную чашку. Между его бровями пролегла вертикальная складка.

— Я не думал, что переживу такие чувства при встрече с отцом, — сказал он. — Любовь и все такое…

— Мы должны сказать ему, когда он вернется.

— Он знает, Мэрилин, он знает… Бедный отец, он ни на йоту не изменился. Он собирается расчищать себе дорогу.

— Линк! — заорал Джошуа. — Иди поприветствуй свою сестру! Эта соплюшка убеждена, что я просто треплю языком!

Дом быстро наполнялся. Первыми пришли Би-Джей и ее муж Маури, высокий блондин с волосами песочного цвета, с дочкой Анни, удивительно похожей на бабушку по материнской линии. Появились кузены Коттеры, родня Би-Джей по мужу, Фрэнк Фримен — крупный босс из «Парамаунт пикчерз», Леланд Хейуорд, Хэмфри Богарт и другие друзья Джошуа.

Джошуа угощал всех напитками, и его громкий смех раздавался в зале и комнатах. Разносились горячие закуски, пока накрывался большой обеденный стол. Хотя Мэрилин уже успела привыкнуть к этим неожиданным пышным сборищам, ее усталый мозг метался между настоящим и давно прошедшим. Она с трудом заставляла себя исполнять роль хозяйки.

Би-Джей, Маури и Джошуа не отходили от Линка. Женщины измазали ему щеки губной помадой, мужчины дружески похлопывали по плечам. Мэрилин то и дело слышала поздравления по случаю присуждения ему Пулитцеровской премии за «Остров». Были отдельные попытки узнать, почему он не сразу после окончания войны вернулся домой, но, кажется, воля Джошуа гасила эти вопросы.

Мэрилин впервые видела Линка в знакомом ему с детства окружении. Он казался одновременно и более обаятельным и более сдержанным, на его лице были заметны следы напряжения, лоб покрылся капельками пота.

Билли носился между взрослыми, периодически возвращаясь к найденному брату и обрушивая на него уйму вопросов. Ведь это был не какой-нибудь маленький братишка, а настоящий, совсем взрослый брат!

Толпа прибывала.

Где-то около пяти часов, сразу после приезда Рой и Нолаби, Мэрилин вдруг почувствовала, что сейчас умрет, если останется еще хоть одну минуту среди этой шумной толпы. Не извинившись, она взбежала по винтовой лестнице, сбросила туфли-лодочки на высоких каблуках и, не раздеваясь, растянулась на шелковом покрывале.

Она спала как убитая.

Когда ее разбудил звук открывающейся двери, за окном было темно, однако Мэрилин не имела понятия, который час. Снизу доносились звуки веселья. Джошуа во тьме пошарил рукой по стенке, зажег свет, закрыл дверь и, качаясь, направился к кровати.

— Я задремала, — пробормотала она.

Упругие пружины подбросили ее вверх, когда он плюхнулся на матрас рядом с ней. Он принес в прохладу комнаты запах дорогих сигар, спиртного, острой, пряной пищи.

— Мой ангел, — проговорил он.

Обхватив ее обеими руками, он грубо просунул свою тяжелую ногу между ее ног и стал задирать юбку, помявшуюся во время сна. В первый момент Мэрилин была настолько ошарашена, что не поняла его намерений.

— Нет! — сказала она решительно.

— Да, черт возьми, да! — Слова он произносил нечетко, но действия его были весьма энергичными. Он стал грубо стаскивать с нее шелковые трусики.

— Перестань! — выкрикнула она.

Но Мэрилин была всего лишь миниатюрной женщиной, а у Джошуа мышцы были хорошо накачены благодаря постоянным занятиям теннисом и плаванием.

Продолжая сопротивляться, Мэрилин не могла поверить произошедшей метаморфозе. Никогда, даже будучи основательно пьяным, Джошуа не применял к ней силу. Она ударила его по лицу.

Крякнув, он коленом ударил ей в промежность.

У нее потемнело в глазах от боли.

Некоторые время Мэрилин не видела ничего, кроме молний перед глазами. Затем она различила лицо Джошуа. Крупные черты его лица казались обвисшими, в них было что-то животное. Он навалился на нее всем телом.

— Нет! — застонала она. — Нет!

Но горячие, потные, безжалостные двести пятьдесят фунтов расплющили ее.

Когда Джошуа проник туда, куда только что нанес удар, она закричала, но этот крик потонул в общем шуме. Я ненавижу тебя, я ненавижу тебя, обжигала ее мысль при каждом очередном толчке.

Джошуа отвалился от нее.

— Ты — м-моя… — Его невнятно произносимые слова, казалось, вырывались из глубины грудной клетки. — И ты — б-будешь м-моя…

— Я люблю Линка… и ты всегда это знал.

Оттолкнув Мэрилин, он поднялся с постели и, качаясь, подошел к туалетному столику. Он достал косметичку и высыпал ее содержимое. В руке его что-то блеснуло, и сквозь слезы Мэрилин рассмотрела, что это был перстень Линка.

— Видишь это? Брось п-последний взгляд, прежде чем мы утопим его в океане, которому оно п-принадлежит.

Он неверной походкой направился в ванную. Мэрилин услышала всплеск, затем в туалете спустили воду.

Вернувшись в спальню, он наклонился над Мэрилин.

— Моя-я-я! — зарыдал он, повалился на кровать и почти мгновенно захрапел.

Мэрилин села на край кровати, собирая силы, чтобы двинуться. Она ненавидела Джошуа всей душой, всем своим израненным, поруганным телом, всем своим обессиленным, плохо соображающим умом. Ею владела лишь одна мысль — сбежать из дома мужа.

Рой сидела на ступеньках с тарелкой бефстроганов и салата из листьев эндивия. Ступенькой ниже стояли наполовину опустошенные тарелки, которые Би-Джей и Маури оставили минуту назад, когда Вилли Уайлер позвал их, чтобы сделать «полароидом» мгновенный снимок с Линком.

На ней были пышная светло-вишневая юбка и розовая шерстяная кофточка, приталенная пояском; лицо ее было лишь слегка подкрашено, ей очень шла короткая модная стрижка «пудель» и вообще Рой выглядела очаровательно. Если бы не неизбежное сопоставление с небесно-нежной красотой Мэрилин, ее наверняка считали бы красоткой. А при Мэрилин она всегда оставалась в тени. Рой считала себя неинтересной, бесталанной и не очень умной.

Когда несколько лет назад она сказала Алфее Каннингхэм, что хочет быть обыкновенной, ей действительно от всего сердца хотелось этого, и с того момента обыкновенность стала ее мечтой, ее недостижимой фата-морганой. Для Рой ее однокурсницы в полной мере обладали этой непоколебимой обыкновенностью, и она прилагала максимум усилий к тому, чтобы быть как все. Но ей все же не удавалось подавить себя. Подобно каштановым кудрям, энтузиазм был ее неотъемлемой чертой. Эту неспособность полностью слиться со студенческой массой Рой объясняла исключительно собственной незначительностью.

Не в пример многим, она не бросилась заманивать какого-нибудь возвратившегося с войны ветерана, а после окончания учебы в январе прошлого года сделала ставку на то, чтобы получить хорошую работу. Кто-то мог бы назвать это карьерой. Мистер и миссис Файнман, владельцы «Патриции» — модного женского магазина на Саут-Беверли-драйв, взяли ее на работу в качестве бухгалтера и секретаря. Клиентки «Патриции» — самые состоятельные женщины Беверли Хиллз — нуждались в квалифицированных советах по части моды. Через два месяца Файнманы позволили Рой обслуживать некоторых из таких весьма требовательных дам, и она продемонстрировала хороший вкус и чутье. Файнманы, которым она пришлась по душе, отметили ее двумя прибавками в зарплате.

Прокатившийся по залу легкий гомон подсказал Рой, что кто-то спускается по лестнице. Отодвинув в сторону тарелки Би-Джей и Маури, она повернулась и увидела сестру.

— Ой, Мэрилин!.. Значит, ты не спишь! — бодро сказала Рой. Затем она заметила, что пуговица на кремовой домашней пижаме Мэрилин застегнута неправильно. Мэрилин всегда выглядела словно сошедшей с картинки, так что это было серьезным непорядком в ее одежде.

— Мэрилин, дорогая, что с тобой? — обеспокоенно спросила Рой, вставая на ноги. — А где Линк?

Рой, которая пришла незадолго до того, как Мэрилин удалилась в спальню, заметила, что ее сестра и Линк обменялись в толпе взглядами. Ситуация, при всей ее романтичности, была взрывоопасной, словно атомная бомба. Рой старалась не думать об этом.

— Ты выглядишь совсем измученной, — добавила она. — Почему бы тебе не отдохнуть еще?

Мэрилин метнула странный, настороженный взгляд наверх.

— Нет! Он еще здесь?

— Мистер Уайлер фотографировал нас несколько минут назад. — При этих словах Рой громкий смех Нолаби перекрыл шум разговоров в столовой. Нолаби, с ее энергией и словоохотливостью южанки, несмотря на непритязательность наряда, имела большой успех у причастной к кино публики. — Мама играет роль хозяйки… А тебе явно нужно отоспаться.

— Мне нужен Линк! — Огромные аквамариновые глаза Мэрилин вдруг потухли, как если бы она собиралась расплакаться.

Рой обвила руками изящные плечи сестры.

— Дорогая, я вижу, ты еще не остыла к нему, но не следует выставлять напоказ свои чувства.

По бледной как полотно щеке Мэрилин скатилась слеза. Рой поспешила успокоить ее.

— Ну-ну, я сейчас найду его тебе.

В эту минуту в зале появились двое — плотный коренастый мужчина и страшно худая рыжеволосая женщина.

— Мэрилин, дорогая, это все в честь Линка? — скрипучим голосом спросила рыжеволосая дама. — Мы потрясены и счастливы за Джошуа, за всех вас.

— Здравствуйте, мистер и миссис Риммертон, — приветствовала их Рой вместо сестры. Когда пара прошла в столовую, она шепнула: — Мэрилин, лучше подожди где-нибудь — не на виду.

Мэрилин без слов направилась к входной двери.

— Там прохладно, — предупредила ее Рой.

Однако Мэрилин уже поворачивала бронзовую ручку двери. Когда она вышла, Рой подумала: если любовь такая, лучше я обойдусь без нее. Правда, в этом были свои минусы: ее беспокоила затянувшаяся девственность. Была ли причиной ее фригидность? Или она слишком завышала требования к своему напарнику? (Она не считала возможным отдаться кому-то, у кого не было благородных намерений.)

Рой стала разыскивать Линка в гостиной, где Джонни Мэрсер под собственный аккомпанемент пел «Жаворонка». В толпе, которая окружила рояль, Линка не было. Не было его среди беседующих и жующих, не было и за карточными столами. Рой направилась в жарко натопленную кухню, где ссорились Коралин, Перси и официанты. Никто из них уже давно не видел Линка. Рой побежала наверх. Дверь в бывшую комнату Би-Джей оказалась открытой, и Рой увидела Анни, спящую в кроватке, которую прихватили специально для нее.

Слабый свет освещал закрытую дверь комнаты Билли.

Рой услышала доносящийся оттуда голос Линка:

— Я держал книги в этом шкафу, а игры и все прочее — в этом.

— Линк, а это была твоя комната? Правда-правда?

— А ты пошевели мозгами, братишка. Куда еще можно поместить парня и весь его скарб?

Единокровные братья сидели на полу, не зажигая света; когда Рой открыла дверь, она увидела, что между ними стоит высокая свеча, отбрасывающая причудливые, колеблющиеся блики на их лица.

— Линк! — Рой включила свет.

— Выключи, тетя Рой! — всполошился Билли. — Здесь бивак братьев!

— Привет, Билли-мальчик, привет, славный Билли, сказала Рой. — Эм-э-эр-и-эль-и-эн ищет тебя… Она очень эр-а-эс-эс-тэ-эр-о-е-эн-а.

— Ты назвала имя моей мамы, — выкрикнул Билли. — Уходи отсюда, тетя Рой!

Линк пальцами загасил пламя свечи.

— Брат, дружище, мы продолжим наше собрание позже. Поравнявшись в дверях с Рой, он тихо спросил:

— Где она?

— Снаружи, у главного входа.

Хромота не повлияла на его скорость, подумала Рой. В мгновение ока он спустился по лестнице и исчез в дверях.

Они все еще без ума друг от друга, это было очевидно, и хотя Рой не знала, почему Линк вернулся в Беверли Хиллз так поздно, она понимала, что его появление имеет связь с тем, что Мэрилин прервала рекламную поездку. Они были похожи на две блуждающие кометы. Как же Джошуа не заметил этого сияния? Какая губительная ситуация! С этими мыслями Рой направилась на второй этаж, чтобы успокоить разгневанного племянника.

Главный дизайнер «Магнум пикчерз» компенсировал недостаток роста своего босса тем, что водрузил громадных размеров стол на возвышение. Мэрилин, думавшая сейчас лишь о том, чтобы добиться зарплаты, которая решит ее проблемы, стояла на толстом ковре перед этим устрашающим алтарем и слушала, как Арт Гаррисон бурно выражал свое возмущение ее самоуправством. Впредь она не должна выкидывать таких номеров, а также должна поставить крест на своей кровосмесительной связи. В противном случае она окажется в очень серьезной беде.

Под очень серьезной бедой — эти слова были произнесены зловещим полушепотом — подразумевалась вполне определенная вещь: Мэрилин попадет в черный список. Нечто неосязаемое и недоказуемое, черный список был крайним и последним средством борьбы студий против алкоголиков, гомосексуалистов или любителей скандалов из числа знаменитостей. Это было даже более страшным проклятием, чем папское отлучение от церкви, ибо отлученный может по крайней мере примкнуть к какой-нибудь другой церкви, чтобы молиться Богу. А вот это отлучение все соперничающие друг с другом студии соблюдали неукоснительно. Попавший в черный список актер, будь он звездой любой величины, перед голливудской камерой больше никогда не появлялся.

Мне нужны деньги, мне нужны деньги, повторяла про себя наиболее ценная собственность компании — Рейн Фэрберн. Она кивком подтвердила согласие.

Чтобы несколько смягчить ультиматум, голос, идущий с возвышения, дал Мэрилин разрешение порвать с Джошуа. Но — погрозил ей волосатый палец — чтобы без всяких там эдиповых штучек. После этого снова был пролит бальзам ей на сердце. «Магнум пикчерз» великодушно устанавливает ей зарплату в размере тысячи долларов в неделю. Прибавка была скудной по сравнению с подлинной ценностью Рейн Фэрберн, но Мэрилин вынуждена была пробормотать слова благодарности. У Гаррисона существовал ритуал — лично вручать самым знаменитым из своих вассалов первый чек с прибавкой. Мэрилин поднялась на три невысокие ступеньки и приняла из рук босса желтую бумажку, которая обычно по почте направлялась в канцелярию агента. Не взглянув на чек, она сунула его в сумочку.

Из студии Мэрилин направилась в офис на Уилшер бульвар. В солнечном кабинете — кстати, намного более уютном, чем кабинет Гаррисона, — Стенли Роузвуд сделал попытку отговорить ее. Однако Мэрилин с твердостью подтвердила свое намерение расторгнуть брак.

— А вы знаете, какой я беру гонорар? — спросил он.

Джошуа вел все деловые переговоры, которые не касались ее работы; Леланд Хейуорд представлял ее финансовые интересы в компании. Свою некомпетентность Мэрилин скрыла за обаятельной улыбкой.

— Напомните мне, пожалуйста, — сказала она.

— Предварительный гонорар две с половиной тысячи.

Сумма показалась Мэрилин настолько высокой, что лучезарная улыбка мгновенно слетела с ее лица.

Стенли Роузвуд пояснил:

— Если все строится на взаимном согласии, обычно этого хватает. Но будем откровенны… Джошуа Ферно — влиятельный человек в этом городе и привык своим влиянием пользоваться. Вы говорите, что он против развода. Вряд ли он выкинет полотенце, отступаясь от своего младшего ребенка.

— Я мать Билли.

— Это верно… Как правило, ребенка оставляют матери. Но в моей практике был случай, когда клиентка зарекомендовала себя плохой матерью, и я оказался бессилен. — Он сделал небольшую паузу, давая возможность Мэрилин вспомнить, что Ингрид Бергман обращалась к Стенли Роузвуду. — Тогда суд решил дело в пользу отца.

— Но как к матери ко мне нет претензий.

— Я лишь хочу сказать, что нам лучше быть готовыми к борьбе в суде. И ваше поведение должно быть безупречным… Ваш муж может воспользоваться услугами детективов.

— Станет шпионить за мной? Да, он может.

Стенли Роузвуд кивнул.

— Вы понимаете, что предварительный взнос вносится авансом?

Господи, помоги мне одолжить недостающую сумму у мамы, подумала про себя Мэрилин и вслух сказала:

— Конечно.

В машине она достала чек. Тысяча долларов. После вычетов останется 715 долларов 23 цента, из которых сто долларов — доля Леланда Хейуорда. Нахмурившись, Мэрилин взяла конверт и на обороте написала в столбик несколько цифр. Когда она все цифры сложила, на ее лице появилась печальная улыбка.

Поскольку большая часть ее прежней зарплаты уходила на содержание дома на Кресчент-драйв, выплатить предполагаемый долг матери ей удастся нескоро.

Она еще не обсуждала свой развод с Нолаби. Когда Мэрилин вчера вечером заехала домой, матери не было, поэтому она сообщила сестре, что переезжает жить в этот дом, и объяснила причину. Рой без колебаний поддержала ее и предложила Мэрилин свою спальню. — «Мне вполне подойдет кушетка».

Что касается Нолаби, то к расторжению брака старшей дочери она отнеслась отнюдь не с таким философским спокойствием. Она разнервничалась и не спала всю ночь. Хотя был почти полдень, Нолаби открыла дверь в старом голубом кимоно с изображением дракона — сколько бы платьев ни дарили ей дочери, Нолаби благоволила к этой малопрезентабельной одежде.

Она обняла Мэрилин.

— Рой рассказала мне! Доченька, неужто в самом деле?

— Да, мама, — чтобы сохранить с трудом удерживаемое присутствие духа, Мэрилин высвободилась из материнских объятий. — И еще я хочу занять у тебя большую сумму денег… Две с половиной тысячи долларов.

— Кажется, такая сумма на нашем счету имеется, только…

— Я постараюсь быстро вернуть ее.

— Мэрилин, эти деньги дала мне ты, они твои. А вот развод… Никто никогда в нашей семье не разводился. А я должна сказать тебе, что у некоторых из наших женщин жизнь была очень незавидная.

— Мама, я твердо решила, поэтому не будем больше об этом.

Нолаби села на кушетку, достала пачку «Кэмела».

— Доченька, послушай меня… Я никогда не считала, что Джошуа тот человек, который тебе нужен… Он гораздо старше тебя… Но ты вышла за него замуж. Он твой муж… Я не скажу ни слова против Линка — сердце мое радуется, что он жив. Он чудесный парень. И я думаю, что поэтому он и не объявлялся столько лет. Он понимал, что, если вернется, твой брак разрушится… Ты встретила его этим летом, так ведь?

Казалось, что голос матери, изрекающей справедливые слова, доносится из какой-то эхокамеры.

— Откуда ты знаешь?

— Матери много чего знают… Доченька, твой побег во время турне или ваше исчезновение во время празднования… Это все так непохоже на тебя. Ведь ты добрая, красивая девушка, которая не способна кого-либо обидеть.

— Мама, без Линка моя жизнь теряет всякий смысл.

— Говорят, женщина никогда не может перешагнуть через свою первую любовь… Но ведь ничто не повторяется… Ничто… И подумай о Билли.

— Именно поэтому мне нужны деньги. Чтобы заплатить Стенли Роузвуду. Он лучший адвокат в городе. Он добьется, чтобы Билли отдали мне. И тогда мы сможем жить с Линком.

Глотнув дыма, Нолаби закашлялась.

— В Детройте? — упавшим голосом спросила Нолаби.

— Да, на востоке.

— Но ведь это смешно! Как ты туда уедешь? У тебя здесь карьера, здесь все.

— Как только получу развод, я выйду замуж. Нормально жить — вот и все, об этом я всегда мечтала. — Видя, как поморщилась мать при этих ее словах, она добавила: — Мама, Линк и я созданы друг для друга. Он и Билли — вот что мне нужно. Я очень благодарна тебе за деньги, но обещаю вернуть все до цента. — Голос Мэрилин дрогнул.

Нолаби похлопала ее по руке.

— Доченька, ты сейчас разволновалась. Я приготовлю завтрак, а потом мы вернемся к разговору.

Нолаби ушла на кухню, а Мэрилин взяла телефонный аппарат и расположилась на кровати. Когда-то она и Линк лежали здесь, положив руки на грудь друг другу, слушали, как бьются их сердца…

Линк не отвечал. Ну конечно, ведь он сейчас на работе в библиотеке.

Он ответил в четвертом часу по калифорнийскому времени. Она сообщила, что Стенли Роузвуд согласился заняться ее делом и что возобновили ее контракт с «Магнум пикчерз»:

— Меня приглашает сниматься «Метро». Съемки продлятся двенадцать недель.

— Я возьму несколько дней и прилечу на Рождество.

— Линк… Арт Гаррисон строго предупредил меня и напомнил пункт, который касается нас. И Стенли Роузвуду что-то известно. Он говорит, что я должна быть очень осторожна, чтобы ребенка доверили мне.

— Ты хочешь сказать, что мы не сможем видеться?

— Мне очень жаль, — несчастным голосом сказала она.

— Ну ничего, Мэрилин. Мы можем писать друг другу или каждый день разговаривать по телефону. — В трубке послышался треск, голос его стал еле слышным. — Жаль, что я не могу оказать тебе более солидную финансовую поддержку.

— Это глупости. Любимый, я уже соскучилась по тебе.

— Я тоже.

Мэрилин повесила трубку, и по ее щекам поползли слезы, которые скатились на белый воротничок ее платья. По воле судьбы — или Джошуа — она лишалась сразу и Билли, и Линка.

Приемный покой был без окон, но выглядел светлым. На стенах висели распятие и два эстампа с религиозными сюжетами. Кроме сгорбившегося в углу Джошуа, в помещении никого не было. Когда вошла Мэрилин, он встал.

Его брюки и рубашка были в ржавых пятнах. Загорелые щеки сильно обвисли, а складки, идущие от уголков рта, стали настолько глубокими, что подбородок казался подвешенным, словно у куклы-марионетки. Чувства, которые она испытала, увидев его, — ненависть, гнев, страх, сожаление — быстро отошли на второй план под натиском безграничного материнского горя.

— Как чувствует себя Билли? — спросила она.

— Пока ничего не говорят. Еще и часа не прошло, как мы приехали сюда.

— Часа! — Она сразу вспомнила посещение больницы, связанное со смертью отца, когда она и мать покорно ждали, а строптивая маленькая Рой криком выражала свой протест недружелюбно настроенной медсестре. — И ты до сих пор не спросил!

— Да спрашивал я, черт побери! Единственное, что я здесь делал, это спрашивал! Эта больница похожа на какого-то мерзопакостного спрута! Какие бы щупальца я не атаковал, ответ везде один: нет сообщений. — Он шумно вздохнул. — Может, это занимает много времени при травме головы?

— Травме головы?

— Я не совсем уверен в этом. Может, что-то внутри. Но он был без сознания, и голова кровоточила.

Ей показалось, что кровоточит ее собственная голова.

— Мэрилин, ради Бога, присядь.

Она продолжала стоять.

— Он упал?

— Это моя вина. — Он сидел, свесив руки вдоль тела и ссутулив плечи в окровавленной рубашке. Мэрилин никогда не видела его таким растерянным и напуганным.

Она опустилась на стул.

— Что все-таки случилось?

Он пододвинул свой стул поближе к ней.

— Мы были на Беверли-драйв… Ты же знаешь, как его интересует зоомагазин. А после того как ты ушла, он стал еще более капризным. Я ведь сказал ему, что ты ушла потому, что не хочешь с ним вместе жить… Что ты бросила его.

— О Господи!

— Я выгляжу эдаким праведником. Настоящим принцем, правда?

— Неудивительно, что он стал неуправляемым.

— Да. Стал мочиться в постель… постоянные вспышки раздражения… Мы были вдвоем на Беверли-драйв. Билли стал требовать, чтобы мы пошли в зоомагазин. Большой Джошуа решил, что сейчас самое время преподать ребенку урок терпения. Я сказал, что у меня есть важное дело, что на щенков мы посмотрим в другой раз. После этого я стал внимательно осматривать витрину фотомагазина, черт бы его побрал.

— Он выскочил на мостовую?

С тяжелым вздохом Джошуа кивнул.

— Я услышал визг тормозов. Какой-то старый драндулет резко свернул в сторону, чтобы не наехать на него, но отбросил его в кювет. Он лежал там без движения, с окровавленной головой… Такой жалкий, маленький комочек… Полицейские оказались на месте происшествия сразу же — в этом сила полицейских Беверли Хиллз, они всегда под рукой, как выясняется ex post facto[8]. Они что-то говорили о скорой помощи. Но разве я мог ждать? Я схватил его и повез сюда… Сигналил всю дорогу, как сумасшедший, и жал на газ. Как только они взяли его, я позвонил Ренквисту, нейрохирургу. Он был занят, но я убедил его приехать.

— И что он сказал о Билли?

— Он еще не приехал. — Джошуа устремил взгляд черных глаз на Мэрилин. — Полицейские сказали, что Билли нельзя трогать, но я не послушался. Как ты считаешь, я навредил ему?

Было ли когда-нибудь такое, чтобы Джошуа с молящим взглядом ждал от нее успокаивающих слов?

— Не знаю, Джошуа, право, не знаю…

— Здесь в зале есть часовня, — проговорил он.

Постепенно затих звук его тяжелых шагов. Мэрилин осталась одна. В голове метались по какому-то замкнутому кругу обрывки мыслей.

Она пошла вслед за Джошуа.

В часовне был совсем иной запах, чем в больнице, — медовый аромат пчелиного воска, который шел от свечей, мерцающих в красных стаканчиках. Впереди стоял коленопреклоненный Джошуа, опустив массивную седую голову. В тишине были слышны произносимые им слова молитвы:

— Святая богоматерь Мария, благословенно имя твое, помолись за нас и в час нашей смерти, святая богоматерь…

Мэрилин не могла сказать, сколько времени наблюдала она за тем, как ее муж возносил молитву Богу, в которого не верил. Затем она двинулась по проходу, устланному толстым ковром.

Он обернулся к ней и прижался лицом к ее бедрам, облаченным в элегантные бриджи для верховой езды.

— Мэрилин, я проморгал обоих своих сыновей, — низким, приглушенным голосом сказал он. Но затем голос его возвысился и зарокотал. — Они были радостью и надеждой моей жизни, а я их потерял… Когда объявился Линк, я был в таком восторге, что готов был написать на небе: он воскрес, он воскрес! Но он хотел тебя, ты хотела его… Какие постыдные вещи я выкрикивал ему! Назвать собственного сына полужиденком! Он мужественный, достойный мужчина, гораздо лучше меня, и я всегда им гордился… Ну почему я не в состоянии сказать ему об этом? Билли дал мне второй шанс — и что я сделал? Боже милостивый, что я сделал? — Он обвил руки вокруг ее талии и покачивался, стоя на коленях, раскачивая их обоих.

Мэрилин дотронулась до влажных седых волос.

— Джошуа, у нас достаточно неприятностей сейчас, не будем углубляться в прошлое.

— Мистер Ферно? Миссис Ферно? — раздался в часовне мужской голос.

Оба резко обернулись. В дверях стоял высокий сухощавый человек.

— Я доктор Ренквист, — представился он, приближаясь к Джошуа и Мэрилин.

Мэрилин похолодела от страха и одновременно удивилась. Она полагала, что Джошуа хорошо знал прославленного нейрохирурга и потому смог оторвать его от работы и пригласить сюда. Но, очевидно, это было не так. Какой силой характера должен был обладать ее муж, чтобы по телефону заставить совершенно незнакомого человека прервать свою практику и приехать в больницу для оказания помощи их ребенку?

Поднимаясь, Джошуа сжал руки Мэрилин с такой силой, что огромное кольцо из горного хрусталя — часть ее реквизита — больно впилось ей в палец.

— Я сейчас осмотрел Билли, — сказал он.

— И что? — резко спросил Джошуа. — Только без сиропа, без вранья. Я хочу правды.

— Имеет место вдавленный перелом черепа и, подозреваю, внутреннее кровотечение. Это означает, что одна из вен на поверхности мозга повреждена.

— Будет хирургическая операция на мозге? — шепотом произнесла Мэрилин.

— Это единственный шанс, — ответил Ренквист.

Пот выступил на лбу Джошуа, складки на лице натянулись.

— А если… — спросила Мэрилин, — если операция пройдет успешно, он… поправится?

Нейрохирург вгляделся в ее лицо и, похоже, узнал ее.

— У меня, к сожалению, нет ответа на этот вопрос, миссис Ферно… К сожалению. — Он произнес это негромким, мягким голосом.

Вернувшись в приемный покой, они увидели здесь Нолаби, Рой, Би-Джей и Маури. Один из друзей Джошуа внес ведерко со льдом, где стояли две бутылки «Джонни Уокера», и несколько чашек, а его жена — накрытое салфеткой блюдо с пахнущими чесноком и луком закусками. Друзья и родственники постоянно прибывали. Говорили нарочито бодрым тоном о чем угодно, не касаясь, однако, предстоящей операции и развода супругов Ферно.

Джошуа сидел рядом с Мэрилин, прижимая ее руку к своему могучему бедру. Это человек, который изнасиловал меня, думала она; который ославил меня перед ребенком и с утонченной жестокостью вернул мне подарки, предназначенные Билли; который сделал все возможное, чтобы разлучить меня с Линком. Я ненавижу его? Или жалею? Она не знала ответа на эти вопросы, однако не пыталась высвободить свою руку.

— У меня больше нет сил ждать здесь, — пророкотал он ей над ухом.

— Что они могут с ним делать так долго? У него такая маленькая головка.

— Какого черта они ничего не сообщают? Это не хирурги, а какие-то садисты.

Ожидание длилось три бесконечно долгих часа. Наконец в приемный покой вышел доктор Ренквист. Он был в забрызганном кровью зеленом хирургическом халате, в руках он держал маску. У него были усталые глаза, на сером лице не отражалось никаких эмоций.

— Мистер и миссис Ферно, — сказал он спокойным, ровным голосом. — Пойдемте куда-нибудь, где можно поговорить.

В небольшой уютной комнатке доктор предложил Мэрилин единственный стул. Опустившись на него, она подумала: я нахожусь рядом с двумя мужчинами, на одежде которых капли крови Билли. Сколько крови может потерять четырехлетний малыш и все же выжить?

— Мы удалили осколок кости и сшили поврежденную вену, — сказал доктор.

— Значит, он поправится? — быстро спросил Джошуа.

— Это мы со временем узнаем.

— Когда именно?

— Опять-таки мы не можем сказать. Надеюсь, это вопрос дней… Но могут быть недели, даже месяцы.

— Какие шансы, что он останется… полноценным? — сдавленным голосом спросил Джошуа.

— Я не хочу вселять в вас ложные надежды, — сказал доктор Ренквист. — Чем быстрее он придет в себя, тем благоприятнее прогноз.

— Когда мы сможем увидеть его?

— Сейчас он в реанимации… Завтра утром.

Билли находился не в детском, а в хирургическом отделении. Кровать стояла в центре большой, светлой комнаты среди хитросплетений трубок и мониторов. На фоне белых бинтов лицо Билли казалось желтым со слабым розоватым оттенком. Дышал он медленно и равномерно, как машина, густые каштановые ресницы были неподвижны. Обычно даже во сне Билли вел себя беспокойно, дергался и что-то бормотал.

Мэрилин сделала шаг в комнату, когда Джошуа еще оставался в дверях. Она наклонилась над кроватью, чувствуя тошнотворный спазм в горле. Она впервые видела сына за последние три с половиной месяца. Если бы не медленное, еле заметное движение грудной клетки, его можно было бы принять за восковую фигурку.

Чтобы удостовериться, что он жив, Мэрилин дотронулась до его щеки: под теплой, гладкой кожей ощущалась мягкая, пластичная плоть.

— Не бойтесь, мисс Фэрберн, ничто не потревожит нашего маленького пациента, — Сестра поправила и без того хорошо заправленное одеяло, пожирая глазами Мэрилин — Рейн Фэрберн.

Джошуа пробормотал:

— Уж лучше бы он умер, чем остался таким…

— Нет! — возразила Мэрилин.

— Когда моя мать наконец умерла, священник назвал смерть ее окончательным исцелением. — Джошуа говорил медленно, сдерживая раздражение. Он попятился к двери. — Если я понадоблюсь, я буду в приемном покое.

Мэрилин кивнула. Как актриса, она знала, что каждый характер по-разному реагирует, ощущая дыхание смерти. Для Джошуа было невыносимо видеть лежащего без сознания неподвижного сына. Мэрилин же испытывала суеверный страх, что, если она покинет Билли, с ним может что-нибудь случиться.

Она села у окна на стул.

С утра стали поступать подарки: белые розы с медвежонком, розово-голубая лошадка, украшенная маргаритками, футбольный мяч из хризантем, всевозможные плюшевые зверушки.

Сестры возились с трубками и пузырьками возле Билли, врачи проверяли его на появление рефлексов, поднимали веки и зажигали фонарик перед его нереагирующими глазами.

Джошуа заказал для Мэрилин завтрак и обед. По природе своей неспособный приносить извинения, он использовал малейшую возможность для того, чтобы загладить свой грубый поступок. Мэрилин приносили еду из самых дорогих ресторанов.

Вечером Нолаби, Рой, Би-Джей и Джошуа объединили свои усилия, пытаясь уговорить Мэрилин прервать свое дежурство.

Она оставалась при Билли всю ночь.

В третью смену дежурила некрасивая голенастая вдова, рассказавшая, что ночью она работает на кладбище, чтобы днем ухаживать за маленькой дочкой. Она рассказала это Мэрилин с печальной доброжелательной улыбкой не из желания посплетничать, а как мать матери. В ее присутствии Мэрилин немного расслабилась.

Где-то около трех часов ночи за окном стал накрапывать дождь. Мэрилин смотрела, как еле заметно поднимается грудь Билли. Она не спала, в голове ее звучала старая песня:

Дебби Рейнольдс и Рейн Фэрберн купили по дюжине новых, весьма дорогих итальянских свитеров в «Патриции».

Лоуэлла Парсонз. Херст Пресс, 21 января 1954 г.

Как-то перед вечером в августе 1954 года Рой Уэйс прогуливалась по Уилшер бульвар, рассматривая зеркальные витрины «Патриции». Новое месторасположение магазина в столь престижном районе следовало отнести к заслугам Рой. Она однажды услыхала от друга Джошуа, что тот собирается продавать принадлежащий ему большой угловой дом. Файнманы — не лишенные практической сметки бездетные хозяева Рой — уже давно подыскивали более представительное помещение для своего специализированного магазина, пользующегося популярностью у состоятельных модниц. Когда Рой сообщила, что здание продается, они тотчас же заявили о своем желании купить его.

Рой отошла к краю тротуара, остановилась, охваченная переполнявшей ее радостью от вида витрин. На манекенах была одежда приближающегося осенне-зимнего сезона, спортивного типа дневные платья украшали модные воротнички; были здесь и костюмы с удлиненными юбками, и отделанные стеклярусом вечерние платья. Все ансамбли были красного цвета. Начиная с мая, витрины «Патриции» имели однородную цветовую гамму. Эта идея принадлежала Рой. (Правда, она позаимствовала ее на улице Сент-Онорэ во время деловой поездки в Париж.) Разумеется, Файнманы не просто хорошо относились к Рой, но были в полном восторге от нее. Они видели и ценили ее энтузиазм, ее способность воспринимать новые веяния, ее лояльность и относились к ней, как к дочери. За пять лет работы они удвоили ей зарплату и повысили в должности — теперь она была заместителем управляющего.

Поддавшись нахлынувшему чувству, Рой простерла вперед руки, как если бы хотела обнять все эти элегантные одноцветные манекены. Люди, ожидавшие в своих автомобилях, когда рассосется транспортная пробка, улыбались, глядя на молодую, миловидную женщину в желтом расклешенном платье с маргаритками у пояса.

Наконец, бросив прощальный взгляд на свитера, выставленные в боковой витрине, Рой направилась к автостоянке, помахала молодому чернокожему служащему, который махнул ей в ответ, когда она садилась на нагретое кожаное сиденье своего «шевроле». Рой улыбнулась мягкой, мечтательной улыбкой, потому что ехала домой.

Это означало, что она ехала к Джерри Хораку.

Она и Джерри — какой скандал! — не были женаты, но жили вместе на Беверли Глен. Они были знакомы менее четырех месяцев.

Рой встретила его в мае, во время той знаменательной поездки в Париж, на банкете на острове Сан-Луи, который давали Роксана и Анри де Лизо.

Де Лизо были друзьями Джошуа и Мэрилин. Анри был известен как первоклассный театральный художник, но затем его уволили за сочувствие левым. (Охота «на коммунистических ведьм», как ни странно, не коснулась Джошуа, который в двадцатые годы был членом компартии, однако затем из соображений политической целесообразности отрекся и предал публичной анафеме как троцкистов, так и сталинистов.)

Роксана де Лизо на инвалидном кресле разъезжала по страшно захламленной старой квартирке, представляя Рой гостям, многие из которых были голливудскими знаменитостями. Все очень дружно ругали сенатора Маккарти. Рой, чувствуя себя безнадежно невежественной реакционеркой, вышла с бокалом божоле на небольшой балкон, заставленный горшками с геранью.

Она увидела коренастого, широкоплечего мужчину в спортивного покроя клетчатом пиджаке, облокотившегося о металлические перила. Рой, как и он, взглянула на белесую луну, повисшую между островерхих крыш с живописно покосившимися старинными трубами.

— C’est plus belle, Paris, n’est-ce pas?[9] — сказала она на школьном французском.

Мужчина повернулся, смерил ее взглядом с головы до ног и улыбнулся.

— Если вы так считаете, малышка, — проговорил он.

— Вы американец! — воскликнула Рой.

— Что бы эти денежные мешки и салонные розовые ни говорили, это не преступление, — сказал он, продолжая улыбаться. В тусклом свете его зубы казались неровными и очень белыми. Ему лет тридцать пять, решила она. Подходящий возраст.

Рой представилась, мужчина сказал, что его зовут Джерри Хорак.

— Очень уж все похоже на сцены из «Богемы», — вздохнула она и осеклась. Поймет ли приятный, пролетарского вида мужчина ее аллюзию, а если поймет, не сочтет ли это проявлением снобизма? — Я впервые в Париже, — перевела она разговор.

— Вы зря теряете время в этом притоне… Вы, должно быть, из Беверли Хиллз, Калифорния.

— Вы попали в точку.

— Есть место под названием «Шьен нуар» на Монмартре… Вот там вы можете встретить настоящих французов. Не хотите попробовать?

Дерзкий тон Джерри Хорака раззадорил ее, ей понравилось его крупное, скуластое славянское лицо. Она возбужденно сказала:

— Я только должна одеться и поблагодарить хозяев.

Когда они спускались в железном лифте, в котором помещались лишь два человека, Джерри положил руку ей на плечо, и она почувствовала спазм в животе, словно они не спускались, а поднимались.

Он заплатил за нее в метро, и Рой впервые прошла через турникет.

В кафе «Шьен нуар» за длинными деревянными столами шумно пели и пили вино представители рабочего класса Парижа. Мускулистая икра Джерри прижалась к ноге Рой. Она никогда в жизни не испытывала подобного электрического удара. Она стаканами пила кислое красное бургундское, и ей казалось совершенно естественным брести по улице Пик, затем свернуть на улицу, которая представляла собой длинную цепь ступенек, и наконец, повернув, подняться по узкому переулку еще выше. Джерри жил в высоком сером доме с облупившимися алебастровыми ангелами под карнизом крыши. Рой уцепилась за его руку, когда они преодолевали четыре пролета крутой, еле освещенной лестницы, где пахло чесноком и где они останавливались для того, чтобы она могла поцеловаться с человеком, которого только что встретила. Рой даже не знала, что Джерри художник, пока он не отомкнул дверь обширной мансарды, и ей не ударил в нос запах краски и скипидара. Вдоль стен стояли огромные холсты без рам. Раздеваясь в ванной, которая служила также и кухней, она слегка протрезвела. Что ты делаешь, Уэйс, негодная девчонка? Однако ее пальцы продолжали расстегивать пуговицы и крючки. В последнюю минуту она вдруг замешкалась и не сняла комбинацию.

Дрожащим голосом Рой сказала:

— Я новичок в этом деле.

Джерри был уже в постели. Белая полоса шрама проходила через покрытую каштановыми волосами грудь.

— И это обладая такой милой круглой попкой? — произнес он. — Малышка, ты много потеряла. У тебя наверняка было множество предложений… А почему решилась со мной?

— Какое-то сумасшествие нашло на меня, — призналась она.

— Иди сюда, к папке, малышка, — сказал он.

Рой пробежала босыми ногами по заляпанным краской доскам и забралась на высокую металлическую кровать. Дрожа, она прижалась к его твердой плоти.

Он долго целовал и ласкал ее, так что она забыла обо всех угрызениях совести и почувствовала себя красивой и желанной. О, может быть, из нее просто еще не вышел хмель. Когда Рой со смущением осознала, что у нее повлажнело между ног, он стал входить в нее. Из разговоров с подружками по учебе Рой знала, что в первый раз должна испытать дискомфорт, возможно, даже боль. К ее удивлению, все прошло гладко и практически без боли. После этого она почувствовала неодолимую привязанность к Джерри Хораку.

Файнманы обычно в Париж ездили сами, в этот же раз отправили Рой — в качестве вознаграждения и с заданием посетить все возможные выставки одежды, что должно было повысить ее профессиональный уровень. Сейчас «Патриция» казалась далекой и нереальной. Сидя на позолоченных стульчиках, она изучала крупнейшие коллекции — Шанель, Фат, Гивеиши, Диор — и прятала в стол в своей комнатке, где она больше не спала, тисненые карточки менее значительных домов моделей.

Вместе с Джерри она бродила по улицам Парижа, где некоторые из его приятелей, чтобы раздобыть денег для серьезной работы, рисовали уличные пейзажи в духе Утрилло для случайных туристов.

На улице Аббесс Рой и Джерри покупали продукты, из которых она готовила еду в ванной, служащей одновременно кухней. Они играли в дурацкую, веселую игру, подразделяя продукты на мужские и женские: мясо покупали в Кушоц Роз, омары в Лепик-сюр-Мер — это были продукты мальчика Джерри, а девочка Рой делала закупки в кондитерской «Бабетт» и в молочной на улице Аббесс. Они занимались любовью после обеда, глядя на смутные тени голубей, расхаживающих по застекленной крыше.

Если принять во внимание, что Рой была без ума от Джерри Хорака, следует признать, что знала она о нем поразительно мало.

Когда она спросила Джерри о его жизни в Америке, он оборвал ее:

— Я не люблю всякие россказни и болтовню.

От Рой зачастую ускользал смысл его ярких огромных абстрактных картин, и она могла бы подумать, что он потерпел неудачу как художник, если бы не обнаружила отпечатанную в четыре краски, изящно изданную в Нью-Йорке брошюру, на первой странице которой перечислялись музеи, где имеются его работы. Среди них числились галерея Тейта и Музей современного искусства. От Роксаны де Лизо она узнала, что около года Джерри Хорак провел в психиатрическом отделении Бирмингемского военного госпиталя в Сан-Фернандо Вэлли.

— Не хотелось бы сплетничать, — сказала Роксана, — но я знаю его еще со времен бедняги Генри Лиззауэра… Ты, похоже, подпала под чары Хорака… Поэтому тебе следовало бы знать, что в его жизни бывало всякое. Лично я никогда не замечала у него признаков психического расстройства, но он таки был в психиатрической больнице.

Хотя Джерри никогда не рассказывал о своей семье, его нельзя было отнести к категории людей, которых мать Рой называла вышедшими из бедняков джентльменами. Его манеры оставляли желать лучшего. Он был резок и груб. Неизменно пресекал ее попытки рассказать ему о своем прошлом. Но какое это имело значение? В ее вполне зрелом возрасте, когда почти все ее однокашницы вышли замуж и имели по двое детей, она наконец встретилась с любовью.

За два дня до того, как Рой должна была улетать домой, она вдруг осознала, что большая часть ее умрет, перестанет существовать, если она будет разлучена с Джерри Хораком.

— Джерри, — спросила Рой, чувствуя, как запылало ее лицо. — А как насчет возвращения в Калифорнию?

— Калифорния, — сказал он задумчиво. — А зачем?

— Ты говорил, что хочешь писать море в самом различном освещении. Насколько я помню, Лос-Анджелес расположен на берегу… правда, я забыла название океана. — Она дотронулась до его широкой ладони. — Джерри, у меня хорошая работа, мы можем делить расходы.

— Послушай, малышка, нам так хорошо вместе. И ты очень славная… Возможно, я бы и соединился с тобой, если бы меня однажды уже не накололи… Я не хочу снова попадать в ловушку.

— Всего одно гнилое яблоко, — сказала Рой. — Не все женщины суки.

— Но оно испортило мне закваску. В итоге ты почувствуешь это на себе.

— Я хочу попытаться.

Они сидели на освещенной скамейке в маленьком, вымощенном булыжниками парке возле улицы Равиньон. Прикрыв ладонью глаза от солнца, он задумчиво посмотрел на нее.

— Я целиком поглощен своей работой, — сказал он. — И могу вести себя как настоящая скотина, если мне мешают.

— Ты нуждаешься в человеке, который все сделает для того, чтобы ты мог писать.

— И потом, в мои планы не входит женитьба.

— Я это уважаю.

— Со временем ты изменишь мнение.

— Послушай, ты ведь разговариваешь с девушкой, которая сама делает карьеру.

— Это ты сейчас так говоришь.

— Замужество и в мои планы не входит, — соврала она. Когда они будут вместе, Джерри оценит преимущества женитьбы на женщине с любящим и отзывчивым сердцем.

Джерри продолжал все так же чуть искоса задумчиво смотреть на нее.

Затаив дыхание, Рой ждала. Женщина с двумя полными сумками вошла в двери дома напротив.

— Черт побери! — сказал он наконец. — Я не был там почти четыре года! Это срок!

Возвратившись в Беверли Хиллз, Рой поступила неслыханно — уехала из материнского дома и стала вести совместное хозяйство с мужчиной.

Нолаби обрушила на нее мольбы, предупреждения, упреки. По ее словам, Уэйсы, Ройсы и Фэрберны должны будут перевернуться в своих гробах. Под конец Нолаби сказала:

— Ты сама стелешь себе постель, Рой, и я не намерена принимать в этом участие.

Рой приглашала мать на воскресные завтраки и обеды, однако Нолаби неизменно отказывалась, что пробуждало в Рой странное чувство ревности, ибо прегрешения Мэрилин мать все же простила.

Рой вовсе не хотела оттолкнуть от себя мать или шокировать однокашников. Просто она ничего не могла поделать с собой. Джерри Хорак вошел в ее плоть и кровь. Отдавая ему свое тело, она словно бы вверяла ему и свою душу. Он владел ею безраздельно. И как ни парадоксально, впервые в жизни она чувствовала себя в центре внимания. Ощущала себя любящей, счастливой, сексуальной. (Рой не была вполне уверена, достигала ли она высшего пика во время физической близости, но испытывала невыразимую радость и удовлетворение оттого, что дарила любимому то, что ему требовалось.) Я настоящая женщина, думала она. Я женщина Джерри.

Он никогда не говорил о браке.

Рой думала о браке постоянно. Ею овладевала неописуемая паника, когда в голову приходила мысль, что они так и не поженятся.

Она остановилась, чтобы сделать покупки, затем поехала по Беверли Глен. Сюда, в крутые дикие каньоны, где находили себе подруг олени и пробирались тайными тропами опоссумы, бежали от буржуазной добропорядочности эпохи Эйзенхауэра артисты, музыканты, писатели, художники и другие чудаки.

Рой припарковалась и двинулась вверх по пятидесяти трем ступенькам, таща за собой тяжелую кошелку. Каменная лестница была вырублена среди пряно пахнущих эвкалиптов.

Капли пота скатывались с завитков ее короткой стрижки под пуделя, и она изрядно запыхалась, пока добралась до небольшой заросшей травой площадки перед коттеджем из красного дерева. Освещенный предвечерним солнцем, в обрезанных линялых джинсах, без рубашки перед огромным холстом стоял Джерри и разбрызгивал по нему краску.

Всецело поглощенный своим занятием, он не заметил появления Рой, и она с минуту молча наблюдала за ним. На смуглых, облезших от загара широких плечах его блестели капельки пота. Крепкие мускулистые бедра и икры были покрыты каштановыми волосами. Бицепсы у него были мощными, как у крестьянина.

На сам холст Рой не посмотрела. Все эти зеленые и коричневые пятна были для нее тайной за семью печатями. Джерри мог здорово разозлиться, увидев, что она наблюдает за ним, поэтому Рой поторопилась проследовать в старую неудобную кухоньку. Не убрав принесенные овощи, она сняла с себя желтое цветастое платье от Аделы Симпсон, чтобы не испачкать его, как это уже часто бывало. Босоногая, в старых черных лосинах, она загрузила углем круглую печурку снаружи кухни, почистила и нарезала тонкими ломтиками картофель, собираясь поджарить его в масле.

Рой промывала салат, когда услышала шум душа. В эти душные вечера они ели на открытом воздухе. Она зажгла фонарь «молнию».

— Шикарно пахнет, — сказал Джерри. Это были первые слова, которые он произнес за полтора часа, с момента ее прихода.

Лицо Рой осветилось улыбкой.

— Хочу тебя порадовать, — откликнулась она. — Как прошел день?

— Работал, — лаконично ответил он. — Как у тебя?

Если бы Рой стала болтать, когда он был занят, он взорвался бы, Но сейчас ей был задан вопрос, и она знала, что имеет право говорить. Откусывая от на редкость удавшегося бифштекса, заедая его хрустящим картофелем и салатом, она рассказала о клиентке, которая вернула костюм с запачканным косметикой воротником, об одной молодой бразильской матроне в элегантном туалете, которая — аллилуйя! — купила пятнадцать пар туфель и гармонирующих по цвету сумочек, о партии осенних свитеров с неудачной расцветкой. Джерри сочувственно кивал, хотя сочувствие его распространялось исключительно на Рой, отнюдь не на «Патрицию». Он презирал праздных самок, которые делали культ из своей стареющей плоти. Он иногда ошарашивал Рой гневом, который испытывал к этим богатым женщинам, чей modus vivendi[10] ее восхищал, хотя и не вызывал особой зависти.

Пока она убирала со стола и мыла посуду, Джерри сидел в гостиной и хмуро разглядывал наброски, которые сделал в прошлое воскресенье на пляже в Санта-Монике.

Ночной воздух охладил маленький коттедж. Рой опустилась на кушетку в кретоновом чехле. Снаружи доносились крики совы, живущей в дупле дуба, стрекот сверчков, шум проехавшего в отдалении автомобиля. Через окно проникал душистый запах только что политой ею травы, который смешивался с запахом лосьона на ее руках. Некоторое время она молча наслаждалась деревенским покоем, затем потянулась за журналом.

Новый фильм, в котором снималась Мэрилин, — «Долина провидения» подвергся резкой и желчной критике. Заканчивалась рецензия словами: «Рейн Фэрберн обаятельно рассказывает о первой чистой любви своей героини, и даже трудно поверить в то, что у нее двое детей. Идущие ко дну компании должны бережно относиться к ее таланту и не эксплуатировать ее в таких бездарных и банальных фильмах, как «Долина провидения».

Если бы у них был телефон, Рой непременно позвонила бы Мэрилин и поздравила ее с оценкой, высказанной в последнем абзаце рецензии. Отложив журнал, Рой стала думать о парадоксе Мэрилин, которую пресса единодушно считала весьма талантливой, карьеру ее — счастливой, равно как и брак, тем более что ребенок был, можно сказать, вырван из когтей смерти и благополучно выздоровел. (Бдению Мэрилин у больничной койки Билли, о котором красочно поведала дежурившая сестра, был посвящен почти весь номер «Лейдиз хоум джорнэл».) Однако миру было неизвестно о тех тревогах и муках, которые пережила Мэрилин за то время, пока Билли очень медленно выздоравливал. Мэрилин вторично пережила ампутацию любви. Ни Мэрилин, ни Джошуа никогда не заговаривали о Линке, однако Би-Джей переписывалась со своим братом. Он переехал в Рим. Мэрилин, как могла, строила свою жизнь со стареющим, властным мужем и продолжала карьеру, которая была ей безразлична, находя утешение в своих двух детях, в которых она не чаяла души. (Сари, очаровательная племянница Рой, родилась примерно через год после того, как Билли попал в аварию.) Джерри отодвинул в сторону этюдник.

— Здесь есть рецензия на «Долину провидения». — Рой протянула ему журнал. — Ругают фильм, хвалят Мэрилин.

— Она чертовски хороша, — сказал Джерри. Вместе с Рой он был на предварительном просмотре фильма. Они вдвоем иногда бывали на воскресных пикниках Ферно, и, насколько могла судить Рой, Джерри и Джошуа вели себя весьма похоже на этих шумных пиршествах. Джерри испытывал симпатию к Мэрилин, но что еще мог испытывать простой смертный к этому деликатному, дивному созданию? Нолаби неизменно уклонялась от пикников, когда на них приглашались Рой и Джерри. Джерри это очень веселило. Однако когда Рой начинала из-за этого плакать, он успокаивал ее.

Энергично потянувшись, Джерри подошел к ней, взял за руку и поднял с кресла. Они обнялись. Легкий румянец покрыл ее чуть веснушчатое лицо. Она почувствовала его эрекцию.

— Я так люблю тебя, Джерри, — пробормотала она.

Рой пошла в ванную, чтобы вставить противозачаточный колпачок. Как бы они ни были разгорячены, она всегда предварительно доставала его из круглой металлической коробки. Неприятности, которые когда-то давно пережила Мэрилин, оставили неизгладимый след в ее памяти. Нередко, однако, возясь с резиновым колпачком, Рой размышляла: может, проблема разрешилась бы, если бы она забеременела? Тем не менее она всегда вставляла небольшой, обильно смазанный колпачок. Плохо было то, что она все время скрывала от Джерри свое неукротимое стремление к браку. Душа ее протестовала против того, чтобы прибегать к вынужденным уловкам. В постели она целовала все его тело — от израненной груди до восставшей плоти. Он ждал от нее ласк, которые когда-то потрясли ее до глубины души, но которые сейчас она воспринимала как неотъемлемую часть близости с ним. Сам Джерри уделял много времени тому, что в наставлениях для молодоженов именуют эротическим стимулированием. Она уже была вся мокрая, когда он наконец отбрасывал простыню и на коленях приникал сзади к ее сгруппировавшемуся телу. Это была его излюбленная позиция, и Рой соглашалась с этим, хотя она предпочла бы находиться лицом к лицу, чтобы можно было целоваться. (В моменты горестных сомнений, когда Рой теряла надежду на то, что Джерри женится на ней, ей казалось, что он предпочитает анонимный абстрактный сосуд.) Разгоряченное потное тело набрасывалось на нее, и вскоре наступала бурная разрядка.

Было ли у нее это? Несмотря на тяжелое дыхание обоих, она никогда не была вполне в том уверена.

У каждой клиентки «Патриции» была своя продавщица, и если она была занята, клиентка ожидала ее, разглядывая выставленные старинные ювелирные изделия, шарфы и баснословно дорогие свитера. Обычно к пяти часам большинство покупательниц заканчивали закупки.

Рой не только исполняла функции менеджера, но и имела собственную клиентуру. На следующий день в начале шестого она относила на склад охапку осенних вечерних платьев. У нее гудели ноги, раскалывалась голова. Всю вторую половину дня она потратила на даму сорока с лишним лет — смазливую, злоупотребляющую алкоголем жену видного хирурга. Перемерив уйму всяких дорогих нарядов, она покинула магазин без единой покупки и без извинений.

Продавщицы секции не было на месте, и высокая, стройная женщина с распущенными платинового оттенка волосами стоя рассматривала свитера. Взглянув ей в спину, Рой узнала элегантный парижский фасон. Знакомыми показались ей и волосы.

— У вас есть своя продавщица, мадам? — спросила Рой. — Если вы назовете ее имя, я тотчас же пришлю ее.

Блондинка повернулась. На ее красивом аристократическом лице отразилось изумление.

— Рой?!

— Алфея! — Рой бросила вечерние платья на бархатный пуфик.

Они чисто по-женски обнялись, не прижимаясь и при поцелуях щадя щеки друг друга, однако, несмотря на некоторую взаимную неловкость, глаза их увлажнились, когда на обеих нахлынули неизбежные воспоминания: Большая Двойка… завтраки в гордом одиночестве в кафетерии школы… долгие часы, потраченные на косметические упражнения… меланхоличные песни Фрэнка Синатры и гипнотическое «Болеро» Равеля.

Они отпрянули друг от друга.

Чуть кашлянув, Алфея спросила:

— Так ты здесь работаешь?

— Да. Я заместитель менеджера, — с гордостью сказала Рой.

Ей не нужно было справляться о жизни Алфеи: за последнее десятилетие она постоянно была в поле зрения прессы. Алфея дважды выходила замуж. В семнадцать — за Фирелли, этого славного старикана, как Рой мысленно называла английского маэстро. Рой всегда содрогалась, на мгновение представив себе, как ее тоненькая юная подруга оказывается в объятиях пожилого толстого коротышки. Этот образ вызывал у нее гораздо большее отвращение, чем Джошуа с Мэрилин, из-за прямо-таки сногсшибательной разницы в возрасте. От Фирелли у Алфеи есть сын. После развода она вышла замуж за другого англичанина — Обри Уимборна. Очаровательная миссис Карло Фирелли, очаровательная миссис Обри Уимборн запечатлена на многочисленных фотографиях во время обедов у Койнов, Гуггенгеймов, Рокфеллеров, Меллонов, во дворце герцогини Альба на Лазурном берегу и в замках Ротшильдов, в момент посещения Парижской оперы, где она стоит между Фирелли и Горовицем, на Бермудах рядом с герцогом и герцогиней Виндзорскими, во время бракосочетания принцессы Маргарет и Антони Армстронга-Джоунса.

Алфея сказала:

— Всеми возможными способами пробиваешься к вершинам haute couture[11].

Рой засмеялась. Однако внезапно она осознала, что они отличаются друг от друга не только четырьмя дюймами роста. Их разделяет настоящая пропасть.

Подошедшая миссис Файнман стояла неподалеку от секции, демонстрируя тщательность прически и продуманность украшений. При виде сваленных в кучу вечерних платьев на ее лице появилось неодобрительное выражение.

— Я собираюсь приобрести несколько вечерних платьев, — громко произнесла Алфея. — Вроде тех, которые находятся здесь.

— Да, миссис Уимборн. — Рой взяла в охапку роскошные платья. — Прошу вас за мной, миссис Уимборн.

Она привела Алфею в самую большую из примерочных комнат. Отражения Рой и Алфеи повторялись бесчетное количество раз в расположенных под разными углами зеркалах, при этом ни одна из женщин не смотрела на другую. Как странно видеть эти бесконечные отражения через столько лет… Рой пыталась сопоставить эту величественную светскую Алфею (на ее гладкой, с красивым загаром коже не было заметно косметики, даже губной помады на четко очерченных губах) с той замкнутой, несчастной, размалеванной школьницей. Рой вспомнила, как отчаянно она рыдала в захламленной спальне. Ореол недоступности вокруг ее старинной подруги исчез.

Рой спросила:

— Ты снова возвратилась сюда?

— Я буду в «Бельведере», пока не оформлю развод… Дважды проигравшая… Наверно, я безнадежна? А как ты? Замужем? Разведена?

— Ни то, ни другое. Я влюблена, — ответила Рой, даже не пытаясь сдержать лучезарную улыбку.

— Влюблена? — спросила Алфея таким тоном, словно никогда не слышала подобного слова.

— Ты знаешь, это какая-то страсть! Он — единственное в мире, что мне дорого.

— Ой, Рой! — Алфея улыбнулась и покачала головой. — Ты нисколько не изменилась! Ни на йоту!

— Возможно… Но я впервые так влюбилась! Как будто что-то божественное снизошло на меня… Словно кто-то включил все огни. Я кажусь банальной и сентиментальной? Что ж, это любовь сделала меня такой.

— Я рада за тебя, — проговорила Алфея. Она чуть насмешливо улыбнулась. Это был ее обычный способ гасить энтузиазм Рой. После некоторой паузы она тем не менее дружелюбно спросила. — А как твои родные? Кажется, я читала о Мэрилин, но скажи, как поживает твоя мама?

Рой опустилась на бархатный пуфик.

— Мы с ней в натянутых отношениях, — вздохнула она. — Мы живем с Джерри без церковного благословения.

— Да что ты? Ты вроде бы стала такой правильной… Совершенно открыто живете?

— Я была мисс средний класс несколько лет. А сейчас живу во грехе.

— Нет предела чудесам!..

— Он самое важное, что когда-либо было в моей жизни. — Счастливая, широкая улыбка отразилась в сотне зеркал. — Я читала, что у тебя мальчик… Он немного младше Билли.

— Карло скоро будет десять… ах, черт! Я ведь забываю, что он теперь называет себя Чарльз. Именно такое настоящее имя у Фирелли.

— Да, я знаю… Помню, я чуть не упала, когда услышала его английский акцент. Он рассказывал мне, как изменил свое имя… По-настоящему он Чарли Фрай.

— Верно. Мой Чарльз — личность яркая. Он сильный, лидер по натуре, на меня смотрит как на девчонку. Сейчас очень интересуется шотландскими овчарками деда.

— Как поживают твои родители?

— Все так же. Мать ухаживает за цветами и обожает папу. А он элегантно расхаживает, этакий хозяин поместья, — ровным голосом сказала Алфея. — Они, кажется, не подвластны времени.

Магазин закрывался, до примерочной донеслись женские голоса.

Рой импульсивно предложила:

— Если у тебя нет других планов, мы можем продолжить воспоминания у меня.

— В твоем любовном гнездышке? Великолепно!

Рой настояла на покупке дорогого итальянского свитера, прежде чем обе вышли.

Они оставили темно-бордовый «кадиллак» Алфеи на стоянке. В «шевроле» с поцарапанным крылом они влились в медленно ползущую колонну машин. Каждый угол и квартал вызывал в памяти веселые воспоминания и реплики. Разговор замолк у фонтана, где они впервые встретили Дуайта Хантера. Обе молчали, пока не миновали две зеленые площадки для игры в гольф.

Затем Алфея спросила:

— Что из себя представляет твой парень?

— Джерри? Он совершенно не такой, как другие. Таких, как он, больше не существует.

— Нельзя ли поконкретнее, Уэйс?

— У него высокие скулы и узкие глаза, но не восточные, а славянские. Его не назовешь красавцем в полном смысле. Но у него очень значительное, интересное лицо… И потрясающее телосложение. Мужское, крепкое… Он невысок, примерно пять футов восемь дюймов. Я без ума от него. А он настроен совсем на другую волну. Я заурядная представительница среднего класса, а он художник, настоящий художник, талантливейший живописец…

— Как его фамилия? — спросила Алфея.

— Хорак.

Из горла Алфеи вырвался сдавленный звук.

Рой на мгновение оторвала взгляд от дороги. Алфея напряженно смотрела перед собой.

— Значит, ты слышала о нем? — спросила Рои. — Он вообще-то знаменитый.

— Я знаю его, — сдавленным голосом произнесла Алфея. — Мы оба учились у Генри Лиззауэра.

— Лиззауэра? Немецкого художника, который покончил с собой?

— Да. — Голос Алфеи дрогнул. Она задержала дыхание и нарочито лениво спросила:

— А он знает, что мы с тобой старые подружки? Рой на некоторое время задумалась.

— Не помню, чтобы я говорила о тебе. Джерри не любитель ворошить прошлое.

— Стало быть, Джерри Хорак… Это изо всех людей… Поистине тесен мир и чудесам нет предела… Или совпадения да происходят.

— Вы были друзьями?

— Ну, в широком смысле слова нас можно назвать и так. — Ответ Алфеи прозвучал иронично, но Рой почудилось в нем нечто зловещее и даже опасное.

Она крепко вцепилась в руль. Эта ее идея была явно непродуманной. Что заставило ее пригласить Алфею домой? Джерри презирал богатых, а Алфея Койн Каннингхэм Фирелли Уимборн была богатейшей из богатых. Кроме того, стало ясно, что так или иначе они общались друг с другом в художественной школе этого несчастного художника, который покончил с собой. Да Джерри спустит всех собак, когда увидит нас вдвоем!

Алфея сказала:

— Мне думается, Рой, что твое любовное гнездышко — не то место, где мы могли бы покопаться в своем прошлом.

Рой с облегчением предложила:

— Давай зайдем к Крамплеру. Там подают отличный эль и гамбургеры.

В кафе они оказались зажаты столами, за которыми шумно веселились студенты Калифорнийского университета. Алфея оживленно рассказывала о Глории Вандербильд, Грейс и Ранье, о принцессе Маргарет и Тони. В этом была какая-то головокружительная радость — узнать, до какой грязи иной раз опускаются небожители. И в то же время эти сплетни — а, возможно, это и было целью Алфеи — как-то унижали Рой, подчеркивали, насколько незначительной была она сама. Казалось, ее насильно пичкают именами знакомых и приятелей Ферно — Гриер, Кери, Ава, Бинг, Лиз. Нарочитая бодрость голоса Алфеи раздражала Рой, и она едва притронулась к гамбургеру.

После этого они вернулись в Беверли Хиллз.

Когда Алфея открыла дверцу своего темно-вишневого «кадиллака», она выглядела настолько невозмутимой, что Рой позавидовала ей, поскольку чувствовала себя не в своей тарелке.

Только то, что связывало их в прошлом, заставило Рой сказать:

— Алфея, как насчет завтрака? Я свободна по субботам.

— Чудесно, — ответила Алфея.

— Я позвоню тебе в конце недели.

Алфея вдруг как-то неестественно засмеялась.

— Да, кстати, между твоим Джерри и мной произошла размолвка. Поэтому, может быть, тебе лучше не упоминать при нем мое имя.

Рой покачала головой и приподняла плечи, выражая удивление.

Алфея улыбнулась.

— На него и сейчас находят приступы дурного настроения?

Этот выпад заставил Рой броситься на защиту Джерри.

— Он страдал тогда от страшных болей! Его тяжело ранило в Италии!

Однако как только Алфея завела машину, гнев Рой прошел.

— Я на полном серьезе предлагаю вместе позавтракать! — выкрикнула она.

Похоже, Алфея уже не услышала ее. Длинный бордовый лимузин покинул стоянку.

Она не помнила, как добралась до «Бельведера». У себя в комнате Алфея почувствовала, как горит ее тело, полыхает лицо и бушуют в ней эмоции. Откуда-то издалека донесся звонкий голос Чарльза, но и он не вернул Алфею к действительности. Джерри Хорак, этот выродок… Когда-нибудь смогу я освободиться от мыслей о нем?

Джерри Хорак.

Благодаря причудливому повороту судьбы Джерри Хорак прицепился к этой кудрявой, энергичной малышке Рой Уэйс, в свое время влачившей нищенское существование, а сейчас работающей заместителем менеджера в магазине.

Он бросил меня много лет назад, так почему меня волнует то, что он увлекся Рой?

Как бы то ни было, сейчас ею владело отчаяние.

В течение последних десяти лет она тренировала себя, словно атлет-олимпиец, училась преодолевать свои слабости и обуздывать непокорных демонов. Уже много лет она не чувствовала себя такой раздавленной, деморализованной, находящейся в плену мучительных эмоций.

Она взглянула на часы — было восемь двадцать. Она пробыла в комнате почти час. Алфея сорвала с себя всю одежду, в которой была с Рой Уэйс, словно эти шелка жгли ей кожу. Поймав отражение бледного лица в зеркале, Алфея остановилась перед ним.

Она смотрела на свое длинное, загорелое тело с молочно-белыми полосками в тех местах, которые на пляже были закрыты бикини, как если бы на нее снизошло какое-то откровение. Желтоволосый треугольник лобка, эти полные, крепкие груди с обширными ореолами вокруг абрикосового цвета сосков представляли собой победоносное поле боя ее зрелого периода. Когда на этом теле еще не было ни волос, ни грудей, когда она была ребенком, это тело пережило суровое, кровавое поражение. Это тело прошло через испытание в ранней юности, это тело они обряжали вместе с подругой Рой во всевозможные крикливые наряды. Это тело Джерри Хорак пробудил и тем самым избавил ее от чувства вины, это тело он оплодотворил, а затем бросил. (Рвало душу на части воспоминание о том, сколько часов прождала она у обвитой плющом хибары, чтобы услышать от крашеной блондинки, что он сбежал от них обеих.) Это тело, которому поклонялись мужья и любовники, которое доводили до оргазма, но в конечном счете оставляли неудовлетворенным. Она потрогала большие упругие груди, провела ладонями по животу и бедрам. Как странно, что ее победы и муки не оставили никаких следов на этом теле.

После дезертирства Джерри она пыталась уничтожить ребенка, да и себя тоже, глотая неимоверное количество таблеток. Но и она, и ребенок внутри нее выжили. В первый месяц мира Алфея вышла замуж за Фирелли — она продолжала называть своего первого мужа по имени, известному публике. Брачный обряд был совершен капелланом британской армии под огромной хрустальной люстрой отеля в Цюрихе. Закрыв глаза, она явственно видела морщинистые пальцы мужа, дрожавшие, когда он ласкал это тело, которое не был способен взять. Она доверяла Фирелли тогда, доверяет ему и теперь. Он дал ее сыну имя — самовольно присвоенное себе, типично итальянское имя. Он дал ей свободу. «Ясно как божий день, что ты должна жить настоящей жизнью и иметь настоящего мужа, Алфея, любовь моя, а я, кажется, буду жить очень долго». После развода он перенес свою любовь на мальчика, продолжая все так же преклоняться перед ней. Если бы Чарльз унаследовал талант Джерри, это приписали бы генам восьмидесятилетнего английского маэстро, но Чарльз, кажется, пошел в мать.

Она зашла в туалетную комнату, потянулась за халатом.

Этому почти десять лет, подумала она, мысленно проговаривая каждое слово. И мне должно быть безразлично, что в эту минуту Джерри Хорак делает и где он находится. Совершенно невероятный, фантастический случай, чтобы из всех мужчин именно он прилепился к Рой Уэйс. Почему это должно меня беспокоить?

Сейчас я не несчастная, постоянно ревущая идиотка, думающая о самоубийстве, как тогда, когда он бросил меня в интересном положении, не сказав даже «до свидания».

Однако сплетенные в один клубок любовь, боль, отвращение, оскорбленная гордость и ревность до такой степени рвали на части ее душу, что она готова была вцепиться в круглое, веснушчатое лицо Рой. Было мучительно осознавать, что она в одном городе с этой парой.

Почему я должна оставаться в Беверли Хиллз?

В этом нет нужды.

Невада — столица разводов.

Завязав пояс белого шелкового халата, она пошла по увешанному гобеленами коридору, чтобы уведомить сына о своем решении отправиться в Неваду.

Одна из гостевых комнат была специально оборудована для Чарльза.

Его окружали многочисленные спортивные принадлежности: на стенах висели рапиры, защитные шлемы, ракетки для тенниса и сквоша, бейсбольные биты и крокетные клюшки, в старом морском сундуке хранились всевозможные мячи.

Чарльз сидел на коврике возле вращающегося столика, положив подбородок на исцарапанные колени, и слушал последнюю отцовскую пластинку — Пятую симфонию Бетховена.

Он улыбнулся и приветственно поднял руку, показывая, что с разговором следует подождать до того момента, когда кончится пластинка. Под звучание темы, символизирующей торжество победы, Алфея опустилась на стул. Чтобы обуздать свое нетерпение и смятение, она сосредоточила внимание на сыне.

У Чарльза были, прямые льняные волосы (у нее в раннем детстве волосы тоже были почти белые), которые упрямо падали на высокий лоб, хотя он их недавно расчесывал. Во французских шортах цвета хаки и белой рубашке — летней униформе английской школы в Женеве — он казался невысоким и худым, однако в этой поджарости ощущались крепость и сила. Это была не та все сметающая сила, которая принесла Гроуверу Т. Койну неисчислимые богатства, а скорее уверенность и самообладание — черты, которые присущи правящей элите.

Когда мальчик кивал, слушая отцовскую интерпретацию Бетховена, его узкие, красивой формы губы оставались спокойно неподвижными, и очертания рта были именно такими, какие некогда она, застенчивая девчонка, пыталась придать своему рту. Глаза его были закрыты. А когда он открывал их, в них светился пытливый ум и, возможно, была некоторая настороженность, которую ни в коем случае нельзя было спутать со страхом. Будучи очень привязанной к сыну, Алфея признавалась себе, что она не просто нежно, по-матерински любит его, но испытывает чувство гордости и уважения.

Чарльз умел управлять. В женевской школе он подчинял других своему влиянию не ссылкой на известную фамилию отца и на огромные богатства, а присущей ему способностью сводить к минимуму последствия своих неудач и извлекать максимум из своих сильных сторон.

Природа одарила ее сына чертами, которых была лишена она сама, — уверенностью в себе и умением оказывать влияние на людей. Он не был склонен к проявлению чувств, свидетельствующих о его привязанности к кому бы то ни было, и лишь по отношению к матери созданная им защита давала трещину, поскольку мать он нежно любил.

Прозвучали заключительные звуки коды, и игла автоматически поднялась вверх.

— Где ты была во время обеда? — Чарльз спросил это без всякого упрека, чисто по-деловому. Он на американский манер несколько растягивал звуки, но в целом произношение у него было оксфордское. Он говорил на различных языках, притом на их самых изысканных диалектах — на флорентийском итальянском, парижском французском, кастильском испанском.

— Я встретила старинную подругу — Рой Уэйс… Помнишь, я как-то говорила тебе о ней… Мы посидели за элем и гамбургерами.

— Наша родная еда, — сказал он. Это было своего рода шуткой, потому что мальчик был гражданином трех стран: швейцарцем по месту рождения, англичанином по отцу и еще американцем, поскольку таковым был зарегистрирован в консульстве в Цюрихе.

Она улыбнулась, затем сказала:

— Я собираюсь в Неваду, чтобы получить развод.

— Почему?

— Это займет всего шесть недель. Я снова приеду к тебе в Женеву сразу после начала семестра.

— Это здравая мысль, — сказал он. — А знаешь, Обри не такой уж плохой.

— Мы остаемся друзьями.

— Правда, без него я буду чувствовать себя ближе к отцу.

— Я тоже.

Непринужденность, с которой они обменялись мнениями, успокоила Алфею. Единственное сходство между сыном и его настоящим отцом заключалось в том, что он умел с ней общаться.

Подойдя к полкам, она взяла один из альбомов Фирелли.

— Брамс, Первая симфония. Как ты на это смотришь?

— Хорошо, — ответил сын.

— Ты не хочешь поехать со мной? — Она поставила пластинку. — Я собираюсь на ранчо Арчи Койна, что возле Рено. Там, должно быть, убийственная жара сейчас, но если ты поедешь, мы можем совершить несколько верховых прогулок ранним утром.

— Мне всегда хотелось опробовать западное седло, — сказал Чарльз. Затем его лицо озарилось обезоруживающей мальчишеской улыбкой. — Ковбойское и индейское.

Алфея взъерошила тонкие белесые волосы сына. Это была единственная материнская ласка, которую они позволяли себе в отношениях друг с другом.

— После Брамса надо спать, — сказала она.

Следуя благому совету Алфеи, Рой не сказала Джерри о своей случайной встрече со старинной подругой.

Первая неделя сентября принесла в Калифорнию изнуряющую жару. Над размягченным асфальтом улиц Беверли Хиллз струился раскаленный воздух, деревья пожухли и сникли, хотя их постоянно поливали, солнце слепило глаза. Мало кто из клиенток «Патриции» отваживался в эти дни оторваться от своих бассейнов.

В качестве дополнительной любезности для своих клиенток Рой примеряла различные платья и костюмы, чтобы на себе определить, как сидит тот или иной фасон. Сейчас в пустынном прохладном зале магазина (кондиционеры работали с полной нагрузкой) она придирчиво разглядывала осенние туалеты, не в силах оторвать взгляд от нескольких палевых платьев двенадцатого размера, которые могла позволить себе купить с учетом положенной ей скидки.

Подойдет ли такое платье в качестве свадебного? Оторвавшись от накладных, которые проверяла за своим письменным столом, Рой на отдельном листке написала «миссис Джерральд К. Хорак» и «Рой Хорак», затем засмущалась и разорвала листок.

В четверг вечером мистер Файнман сказал со своей характерной нью-йоркской интонацией:

— Дела сейчас обстоят таким образом, Рой, что ты можешь взять выходной в пятницу и субботу.

Джерри переживал период творческого застоя и размышлений — период даже более ответственный, чем сама работа. Ему захотелось слегка отвлечься и развлечься. Прошлый уик-энд они провели на многолюдном океанском пляже в Санта-Монике, и Рой обгорела и покрылась веснушками. Они побывали на концерте, лакомились мороженым и занимались любовью под ажурной тенью эвкалипта.

В воскресенье стало прохладней, и вечером они жарили на воздухе мясо и ели его, вдыхая запахи трав и сена. Становилось темно.

— Я никогда не была так счастлива, как сейчас, — сказала Рой.

— Я тоже, — улыбнулся Джерри.

— Джерри, — вдруг выпалила она, поддаваясь внезапному побуждению, — было бы еще лучше, если бы мы поженились.

Он отодвинулся от нее и сел. В сумерках его широкоскулое лицо казалось скорее задумчивым, чем сердитым.

Ободренная этим, Рой добавила:

— Мы ведь так хорошо уживаемся.

— Малышка, — необычно мягко сказал он, — мы уже обсудили это в Париже… Никаких постоянных союзов.

— Это и для тебя будет хорошо.

— Да, но у меня в планах поездки и путешествия. Может, отправлюсь в Кению. Там должны быть сногсшибательные цвет и свет.

— Я тебя не свяжу. Ты сможешь приходить и уходить.

— Это все лишь слова, Рой.

— Но я действительно имею в виду то, что говорю.

— Конечно… Сейчас… Но потом ты станешь думать совсем иначе.

— Любимый, я не буду становиться на твоем пути.

Он взял ее за запястье, нежно провел пальцем по прожилкам.

— Ты, наверное, устала?

Она знала, что нужно лгать. Беда только в том, что она была плохой лгуньей.

— Нет, — прошептала она.

— В таком случае, что плохого в нашем нынешнем положении? Мы свободны.

— Я буду нежной с тобой.

— Господи, Рой! Большое дело, если кто-то пробубнит несколько слов у нас над ухом, и мы подпишем какую-то бумажку. Разве это сделает тебя более нежной, а нашу жизнь — счастливей?

— Так живут все люди, — сказала она. У нее может больше никогда не хватить мужества, чтобы снова затеять такой разговор. — Разве не пришлось нам лгать здешнему хозяину, говорить ему, что мы муж и жена, когда снимали этот дом? Я не могу сказать на работе, что живу с тобой, потому что Файнманы выгонят меня… В любой момент, когда ты пожелаешь уйти, ты волен сделать это.

— Я знаю, Рой, что ты говоришь искренне, — тихо сказал он. — И любой аргумент, который я выдвину, выставляет меня скотиной… Но вспомни Париж. Там ты клялась, что тебя интересует карьера. Что произошло с этой идеей? Что произошло с твоим предложением просто делить расходы на двоих?

— Но ведь так и было…

— Да, верно, однако…

— Ты ведь сам сказал, что тебе здесь удалось создать несколько хороших работ.

— Ты ужасный ребенок, очень откровенный, говоришь, что думаешь, и, если бы я собирался жениться, ты была бы в самый раз, но…

— Джерри, я так люблю тебя, — ей хотелось убедить его в преимуществах брака. Она дотронулась до его руки. — Я хочу всем рассказать о тебе. — Голос ее окреп. — Я недавно рассказала о тебе моей старинной подруге Алфее Уимборн. Раньше ее звали Алфея Каннингхэм, когда ты ее знал.

Джерри резко выдернул руку. Последовала долгая пауза. В темноте было видно, как он застыл в напряженной неподвижности.

По мере того как длилась пауза, напряженность все возрастала. Алфея предупредила ее, что не следует говорить об их встрече. Но почему? Неужели я все испортила?

Вдалеке заухала сова, какой-то зверек прошуршал в плюще. Рой знала, что должна выждать, дать Джерри заговорить первым. Однако у нее вырвалось:

— Она сказала, что вы встречались в художественной школе.

— Когда вы были близкими подругами? — Голос Джерри был низким и скрипучим.

— В школе Беверли Хиллз мы были неразлучны, — проговорила Рой и затем на высокой ноте добавила. — Я ее не видела целую вечность.

— Вечность! — фальцетом передразнил он Рой. — Ты же говоришь, что рассказала ей о нас.

— Я случайно встретила ее пару недель назад. Она делала покупки в «Патриции», и я…

— Ты без конца рассказываешь про каждую старую задницу, которая к вам заходит, про каждую богатую суку. Почему ты не рассказала об этой?

— Я пригласила ее к нам… Когда она услышала о тебе, она не захотела приезжать. Она дала понять, что вы разругались.

Он фыркнул.

— С несчастным стариком Генри Лиззауэром случилось и того хуже. Он получил пулю в лоб.

— Я не совсем понимаю…

Джерри поднялся на ноги. Через минуту в кухне зажегся свет. Рой последовала за ним. Он вывалил содержимое ее сумки на стол. Пока он рылся в вещах, на его скулах ходили желваки, глаза превратились в щелки. Он выглядел поистине страшным. Рой поняла, что до нынешнего момента она видела лишь бледную, анемичную тень Джерри Хорака.

— Где, черт побери, ключи от машины?

— На ночном столике… Джерри, куда ты собрался? — Она положила дрожащую руку на его локоть.

Он отдернул свою руку.

— Убирайся к чертовой матери с моей дороги! — рявкнул он.

Рой испуганно отпрянула в сторону. Он направился в комнату и через несколько секунд вернулся, запихивая деньги в задний карман джинсов.

— Джерри, пожалуйста, скажи мне, куда ты собрался.

— Ты можешь заткнуться?

Она стояла на ступеньках, обхватив себя руками, внизу хлопнула дверца ее «шевроле» и затарахтел мотор. За рулем Джерри часто думал о работе, забывая взглянуть на приборы и развивая огромную скорость. Звук отъехавшего «шевроле» слился с шумом других машин. С тяжелым чувством Рой стала убирать посуду и остатки еды.

Прошли часы, и ее тревога переросла в панику. Она беспрестанно молилась: пусть он вернется, пусть он вернется. У нее будет шанс упасть перед ним на колени. Если он только вернется, она согласится на любые его условия…

Любовь превратила ее в попрошайку.

В три часа ночи она стала звонить в полицию, спрашивая не попал ли в аварию «шевроле».

Усталый голос ответил, что «шевроле» выпуска 1949 года под номером 2D9863 в аварию не попадал.

Рой откинулась на кровати, стиснув кулаки и челюсти. К страху за жизнь Джерри примешивались вопросы о его взаимоотношениях с Алфеей. Судя по его реакции, они ненавидели друг друга, и хотя Рой не была склонна к психоанализу, она не могла полностью исключить предположение, что эта неистовая ненависть первоначально была чувством противоположным, то есть любовью.

Алфея Каннингхэм и Джерри Хорак?

Могут ли два человека быть более несхожими, чем они? Он вышел из таких низов, что даже Рой, детство которой не назовешь безмятежным и безоблачным, могла показаться инфантой. А если к тому же вспомнить ужасные манеры Джерри и аристократически изысканные Алфеи, его пренебрежение к мнению других и ее болезненную реакцию на суждение окружающих… Да они даже физически не подходили друг другу — Алфея была слишком высока для него!

За окном рассветало. Рой заставила себя встать, принять душ, припудрить обгоревшее на солнце лицо.

Она прождала Джерри, то надеясь на чудо, то снова теряя надежду, до той самой минуты, когда вынуждена была взять такси и отправиться на работу.

Она приехала с опозданием. Посетительницы в легких платьях без рукавов входили в магазин через стеклянные двери.

Рой с приклеенной полуулыбкой вносила в зал шерстяные и твидовые туалеты. Зачем я принуждаю его к женитьбе? Не лучше ли довольствоваться имеющимися крохами?

Будучи не в состоянии решить столь неподъемную проблему, как потеря Джерри, она переключилась на более мелкую — как добраться домой. Рой громко обсуждала транспортную проблему с другими служащими, и миссис Томас, белокурая продавщица в облегающем платье, предложила подвезти ее. Рой села в машину, не закрывая окна, с трудом сдерживаясь, чтобы не взвыть от беспрестанной болтовни Томас. Уж не с таким ли чувством выслушивал Джерри ее щебет о том, что происходило в «Патриции»? Но она была слишком разбитой и несчастной, чтобы до конца додумать эту мысль.

Старого «шевроле» на обычном месте не было. Хотя Рой не очень и рассчитывала на это, тем не менее у нее защемило в груди. Она медленно преодолела пятьдесят три ступеньки.

Дверь оказалась открытой. У нее колотилось сердце и подкашивались ноги, пока она пересекала узенький, заросший травой дворик.

Джерри сидел на зачехленной софе, обхватив голову руками. До Рой донесся густой запах спиртного.

— Привет, — тихо сказала она.

Он поднял голову. На скулах его играли желваки.

— Я разбил твою машину, — сказал он глухим голосом.

— Ты-то в порядке? — также негромко спросила она.

— В полном порядке… А вот твоя машина вдребезги. Я оттащил ее в ремонт.

— По-моему, тебе надо выпить кофе.

— Хорошая идея.

Рой пошла на кухню. Когда она внесла дымящийся кофейник, Джерри все в той же позе сидел на софе. Он сделал глоток черного кофе.

— Послушай, — сказал он. — Продолжать так жить — это отвратительно, и я чертовски сожалею об этом… Я слишком давно и решительно настроился против женитьбы и не заметил того, что чувствую по отношению к тебе… Рой, я нуждаюсь в тебе, малышка. И если ты еще не передумала, я готов с тобой окрутиться.

Ей бы сейчас танцевать на облаке, а она сидела напротив Джерри, и ей хотелось рыдать. Ее глаза стали черными, как угольки. Смиренный, просящий, он напомнил ей прирученного медведя, которого они как-то видели на Пляс дю Тертр, — бедное животное, которое заставили выполнять трюки, противные его природе.

Ей стало жаль его, и внезапно она подумала, что Джерри надо отпустить на свободу. Но затем более властные силы — любовь, потребность навсегда соединиться с ним, родить от него детей — взяли верх. Я принадлежу ему, подумала она.

— Любимый, — прошептала она. — Мне было так плохо без тебя…

Добрый ночной сон излечил Рой от депрессии, а Джерри — от похмелья. Готовя завтрак, она насвистывала шлягер «Где или когда». Джерри с аппетитом съел яичницу-болтунью из четырех яиц, сосиски, солидную стопку тостов со сливовым джемом. Когда внизу просигналило такси, он крепко обнял ее и размазал на ее губах помаду.

В тот день, он потратил выручку от продажи большого триптиха (это была самая крупная его продажа за год) и купил Рой автомобиль ее мечты — новенький зеленовато-голубой «тандерберд». (Старенький «шевроле» после ремонта мотора и корпуса останется за ним.)

В среду после работы Рой подкатила на своем новеньком шикарном автомобиле к дому матери на Кресчент-драйв.

Нолаби открыла дверь. Она была не в состоянии отдавать столько же любви младшей дочери, сколько отдавала своему изумительному созданию — Мэрилин, однако ее материнская привязанность оставалась достаточно глубокой. Она отказала Рой от дома вовсе не из ортодоксальных моральных соображений, а считая это наиболее реалистическим методом, который должен был напомнить дочери: брак — желанная цель каждой женщины, а Рой, совершив непоправимую ошибку, навсегда лишает себя шансов выйти замуж.

— Мама!

Нолаби, от которой пахнуло табачным запахом, заключила дочь во взаимопримиряющие объятия, отчего глаза у обеих увлажнились.

— Ну, беглянка, проходи, — сказала мать, отодвигая альбом для наклеивания вырезок и ворох газет с красными карандашными пометками, полученных из бюро вырезок, чтобы освободить место на кушетке.

Она высморкалась в скомканную бумажную салфетку.

— Расскажи мне о своем роскошном автомобиле.

— Джерри подарил мне его вместо кольца. Мама, мы собираемся пожениться.

Нолаби ошеломленно открыла рот. Она была совершенно уверена, что «этот человек», как она до сих пор называла Джерри, никогда не поступит с Рой так, как положено.

Несмотря на внезапно испытанное чувство облегчения, ее точили какие-то подспудные, неясные ей самой сомнения и предчувствия. Дело не в общеизвестной неспособности художников заработать себе на жизнь — разве она сама не предпочла милейшего Шилтона Уэйса другим, более перспективным претендентам? — беспокойство вызывала конкретная личность. Джерри Хорак вышел из низов, из отребья; чего стоили одни его вульгарные и откровенно грубые манеры. То, как плотоядно смотрел он своими узкими глазами на Рой, свидетельствовало о его полном неуважении к женской половине рода человеческого. Он часто погружался в длительное молчание — верный признак нелюдима и бирюка. Джерри Хорак меньше всего подходил на роль мужа.

Однако ее розовощекая Рой улыбалась лучезарной, счастливой улыбкой.

— Пожениться? — громко воскликнула Нолаби. — Моя малышка выходит замуж? Обе мои девочки будут замужем! Да ведь в этом смысл и цель всей моей жизни!

— Это произойдет на следующей неделе.

Нолаби, не удержавшись, бросила взгляд на тонкую талию Рой.

— Ой, мамочка, ничего такого, о чем ты подумала! Мы хотим, чтобы все прошло скромно. Может быть, это будет в городской ратуше.

— Уэйсы, Ройсы и Фэрберны не сочетаются браком в убогих старых домишках! — воскликнула Нолаби. — Доченька, послушай!.. Меня страшно огорчало то, как вы жили. А какую мать это не огорчило бы? Но это не значит, что я не люблю мою веснушчатую малышку. Я устрою вам обоим шикарную свадьбу!

— Я должна спросить у Джерри… Я не знаю, как он отнесется к этому.

— Свадьбой должна заниматься женщина! Я поговорю со священником.

— Джерри хочет, чтобы был судья…

— Ну, стало быть, с судьей. — Нолаби затянулась сигаретой. — Доченька, мы пригласим твоих старых друзей… Жалко, что здесь нет Алфеи. Девушек из колледжа, с которыми ты дружила, твоих сослуживцев… И, конечно, семью Джошуа, и Би-Джей и родственников ее мужа… Я думаю, что можно пригласить и моих близких друзей. — Нолаби все более оживлялась, и оспины на ее лице становились все заметнее.

Ночью в постели Рой завела разговор о свадьбе. После той разгульной ночи Джерри из кожи лез вон, стараясь быть покладистым, а она со своей стороны прилагала все усилия, чтобы быть такой, какой в ее представлении является идеальная женщина, то есть любящей, нежной и внимательной к мужу. Словом, вот такая ситуация — только после вас, мой любимый. Она закончила словами:

— Конечно, если ты не хочешь шума…

— Ну почему бы и нет? — проговорил он, похлопывая ее по голой попке. — Почему бы и нет?

Свадьбу назначили на девятнадцатое сентября, то есть в запасе было десять дней.

За это время не было возможности изготовить и разослать красочные приглашения, поэтому Нолаби и Рой приглашали людей тогда, когда удавалось их увидеть, и список гостей рос быстро, хотя довольно беспорядочно. За день до свадьбы Нолаби запекла два окорока, и квартет ее ближайших друзей занялся приготовлением картофельных, куриных и фруктовых салатов. Нолаби обратилась было в Гринуорд за рецептом бабушкиного пунша, но Джошуа восстал:

— Пунш! Это не чай с сэндвичами для южных леди, Нолаби, а грандиозное и славное свадебное торжество, праздник соединения двух начал рода человеческого! Я отвечаю за спиртное!

Мэрилин обещала заняться цветами.

Свадьба становилась событием не только для Уэйсов, но и для Беверли Хиллз. Два худых, нервных человека расставили празднично оформленные вазы с белыми хризантемами во всех закоулках небольшого дома, замаскировали неухоженный двор глиняными горшками с белыми маргаритками и азалиями. Три бармена в красных смокингах выстроили взятые напрокат бокалы на обитой кожей стойке, установленной во дворе. Нолаби суетилась возле серванта и старого круглого стола. К половине третьего гостиная, столовая и сад заполнились гостями, в руках у которых были бокалы с напитками.

Среди гостей были одиннадцать однокашниц Рой вместе с мужьями и детьми. Би-Джей и Маури Моррисон с детьми и родителями Маури прибыли на микроавтобусе. Выяснилось, что старшие Моррисоны знали Файнманов по линии какой-то еврейской организации. На короткое время появился Монтгомери Клифт, снимавшийся вместе с Мэрилин в новом кинофильме, что вызвало оживление у собравшихся, равно как и появление Сусанны Хейуорд. Рой была любимицей «Патриции», поэтому персонал магазина явился в полном составе. Старинные подружки из школы Беверли Хиллз, Джанет Шварц Феттерман, Хейди Ронолетти Хэнке и Битей Беннет Келли, привели с собой супругов. По двору прохаживался в синих джинсах скульптор — приятель Джерри. Ватага мальчишек, предводительствуемых Билли (бойким и энергичным, словно он никогда и не находился на грани жизни и смерти), то и дело совершала набеги на буфетный стол.

Струнное трио, которое Джошуа пригласил из «Парамаунт пикчерз», услаждало гостей томными, нежными мелодиями «Ich Liebe Dich» и «Traumerei»[12].

Взгляды почти всех присутствующих обратились на Мэрилин — Рейн Фэрберн, когда она наклонила свое милое лицо к маленькой дочери, чтобы приободрить малышку. Сари, игравшая роль цветочницы, ухватилась за корзину с белыми розами, как за якорь спасения. Эта огромная людская масса приводила ее в ужас. У девочки были необыкновенно большие, выразительные карие глаза, в остальном же она была обычным, забавным ребенком с темным облачком кудрявых волос вокруг головы.

Сари производила очень трогательное впечатление из-за того, что не умела прибегать к уловкам, к которым прибегают даже дети ее возраста (а ей исполнилось четыре года), чтобы защититься от неизбежных жизненных уколов. Весь этот день она жалась к своим близким, в смущении и испуге отшатываясь от приветствующих ее людей, от которых пахло спиртным.

На этой нетрадиционной свадьбе жених и невеста до начала церемонии находились среди гостей. Рой, чьи глаза счастливо светились из-под модной шляпки с пером, в блестящем платье бирюзового цвета — свадебном подарке Файнманов, представляла Джерри гостям. Он был в том же самом спортивного покроя клетчатом пиджаке, что и тогда, когда Рой впервые встретила его на острове Сан-Луи, Нолаби не смогла убедить его купить новый костюм. Однако, несмотря на то, что его наряд никак нельзя было назвать щегольским, он выглядел непривычно общительным, поддразнивал Нолаби, шутил с Билли и обсуждал проблемы живописи с женами кинодеятелей.

Рой держалась за его рукав и заглядывала в его широкоскулое, улыбающееся лицо, чем-то напоминающее лицо сатира. На всю жизнь, думала она, и сердце взволнованно екало у нее в груди. Она любила всех гостей и одновременно испытывала огромную жалость к ним. Никто здесь — и никто на свете — никогда не испытал подобной радости.

В четыре часа тридцать минут появился судья Дезантер. Высокий, сутулый, семидесятилетний, он тотчас же поставил перед собой Джерри и Рой.

Гости сгрудились вокруг них, и полный, потеющий фотограф из «Парамаунт пикчерз» взобрался на невысокую стенку, чтобы все вошли в кадр. Все дружно зашикали.

Судья Дезантер, демонстрируя в улыбке красивый ряд зубов, которые, судя по их прямизне и белизне, наверняка были искусственными, спросил у Джерри:

— Согласны ли вы, Джерральд, взять Рой Элизабет в жены?

— Согласен, — четким, ровным голосом ответил Джерри.

Судья обратил широкую белозубую улыбку к Рой.

— Согласны ли вы, Рой Элизабет, взять в мужья Джерральда?

Лица людей, окружающих Рой, расплылись — она не могла узнать ни мать, ни сестру. Мне нужно дать ему уйти с крючка, в приливе какой-то паники подумала она. Отпустить его.

Бледные губы судьи сомкнулись и закрыли белые зубы. Он вопросительно посмотрел на нее.

— Согласна! — выкрикнула она. Это был не ее голос, а чье-то громкое, перепуганное кудахтанье. Джерри вынужден был взять ее подергивающуюся руку и прижать к себе.

Властью, которой он был облечен, судья Дезантер объявил их мужем и женой.

Билли Ферно зааплодировал.

Молодожены выпили шампанского, и этот момент был зафиксирован фотографом, как и тот, когда Рой Хорак отрезала первый кусочек торта.

Наступило время, когда Рой должна была надеть короткий, гармонирующий с платьем жакет. Мэрилин вместе с Сари направилась в спальню сестры. В комнате еще ощущался легкий запах духов, которыми Рой воспользовалась перед началом праздника.

Мэрилин опустила на пол Сари, которая ухватилась за точеные, стройные бедра матери, задрапированные белым шелком.

— Мама, здесь так хорошо. Можно, мы здесь останемся?

— На некоторое время, Сари. — Мэрилин открыла обшитую стеклярусом сумочку и вынула чек.

— Вот мой подарок тебе.

— Мэрилин, — запротестовала Рой, — ты уже подарила нам столовое серебро.

— Серебро от всех Ферно — Джошуа, Билли и…

— От меня! — пропищала Сари.

— Правильно! — подтвердила Мэрилин, поцеловав дочь. — А это от меня.

Рой подняла племянницу, прижалась щекой к ее темным волосам, чтобы сдержать слезы.

— Я не заслуживаю, чтобы у меня была такая сестра, как ты, — пробормотала она.

— Деньги легче всего дарить, — сказала Мэрилин, продолжая держать в вытянутой руке чек.

— Я удивляюсь: ты такая деликатная и милая, а я такое чудовище… И как только я оказалась в этой семье!

— Ну что за глупости ты говоришь!

— Я всегда ревновала к тебе.

— Рой, это чепуха! Ты во многом умнее меня — вон посмотри, что ты сотворила в «Патриции»! Ты знаешь все, что нужно знать в твоем деле. И все тебя любят.

— Просто я большой ребенок. — Голос Рой пресекся. — И меня не за что любить.

Руки Сари обвились вокруг шеи Рой.

— Я люблю тебя, тетя Рой, — сказала она тоненьким голоском, который был очень похож на голос Мэрилин. — Я люблю тебя миллион раз!

— А я люблю тебя столько раз, сколько могу съесть тебя! — Рой зарычала и сделала вид, что хочет укусить девочку. Затем она взяла чек и прочитала сумму: пять тысяч долларов. Пять… тысяч… долларов! Это была сумма ее годового дохода. — Мэрилин, я не могу принять такой подарок.

— Я хочу, чтобы у тебя было что-то на черный день.

Рой опустила Сари на пол.

— Значит, это не для Джерри? Краснея, Мэрилин сказала:

— Для тебя.

— Это несправедливо! — горячо отреагировала Рой. — Ты и мама настроены против Джерри оттого, что он вышел из синих воротничков — из рабочих.

— Я ничего не хочу сказать о его семье. — Густые ресницы Мэрилин на несколько мгновений закрыли ее красивые глаза. — Но ты без ума от него, а он… иногда не очень с тобой считается.

Со двора доносились голоса, смех, звуки «Сентябрьской песни», которую играло струнное трио.

— Мне не хотелось бы говорить об этом, — Мэрилин виновато улыбнулась, — но ты моя младшая сестра, и я подумала, что, если у тебя будет что-то свое, ты не будешь такой тряпкой.

— Тряпкой? У нас, обыкновенных девушек, так уж ведется: мы должны работать, чтобы сделать мужчину счастливым, потому что мы не самые красивые на свете, нам не поклоняются миллионы мужчин и мы не возлюбленные стариков…

Мэрилин бросила на сестру полный горечи взгляд.

— Прости, — хрипло проговорила Рой. — Я позволила себе гадкую шпильку, очень гадкую. — Пытаясь смягчить сказанное, она добавила: — Теперь ты понимаешь, что меня нельзя любить? Мэрилин, я очень благодарна за чек, это большая щедрость с твоей стороны. Но я должна положить это на общий счет.

Мэрилин хотела было что-то сказать, но в это время дверь открылась, и шум снаружи перекрыло восклицание Би-Джей:

— Ага, вот вы где!

Би-Джей никогда не относилась к разряду сильфид, а после окончания школы она набрала добрых двадцать пять фунтов, и сейчас корсет и ярко-синяя тафта ее платья с трудом удерживали выпирающие вперед груди и пышные бедра. Во всем остальном она оставалась прежней Би-Джей, со спутанными черными волосами и оранжевой помадой на губах, которые растянулись в широкой доброжелательной улыбке. На горизонтальной плоскости, образованной ее бюстом, покоилась отделанная бриллиантами Звезда Давида.

Би-Джей погладила черные волосы своей единокровной сестренки.

— Привет, Сари, — проговорила она, обнимая малышку.

Мэрилин и Би-Джей до сих пор считали себя близкими подругами. Хотя Мэрилин никогда не признавалась, что ее любовь к Линку остается родником, питающим ее жизнь, Би-Джей — как-никак она была дочерью проницательного Джошуа — воспринимала эту любовь как некую неизбежность, как константу. И она передавала Мэрилин всю корреспонденцию с итальянскими почтовыми марками.

Би-Джей, взглянув на бледное лицо Мэрилин, а затем на покрасневшую Рой, проговорила:

— Я, кажется, вторглась в ваш приватный разговор?

Мэрилин пришла в себя первой.

— Приватный? О чем можно говорить в одной семье?

— Если говорить правду, — выпалила Рой, — я пошла переодеться, а Мэрилин стала напутствовать меня на пороге моей брачной жизни.

— Хочешь моего совета? — спросила Би-Джей. — Быстренько поставь его на место. Этот Джерри Хорак слишком долго был холостяком. Холостяки все испорчены.

Рой посмотрела вокруг, на раскрытые пакеты.

— Может быть, кто-нибудь подарил плетку-девятихвостку?

— Вот это настоящий характер, — загудела Би-Джей. — Кто знает, может быть, она и есть среди этих трофеев.

Выйдя из спальни, они увидели, что гости помаленьку расходятся, а Джерри и Джошуа стоят рука об руку у камина в гостиной. Джошуа снял пиджак, рубашка сзади выбилась из брюк. Волосы Джошуа казались еще более седыми, морщины на загорелом лице — еще более глубокими. Он разливал виски в высокие фужеры, которые были в руках у обоих.

— Стало быть, я заполучил себе в свояки писателя и постановщика кинобоевиков?

— А я, выходит, сверхмодного художника.

— Интересно знать, как это два недотепы с самого дна сумели приклеиться к роскошным южным красоткам.

Подошла Нолаби, выпуская по своему обыкновению клубы сигаретного дыма.

— Невесте и жениху пора прощаться.

— И это говорите вы, — подмигивая, сказал Джерри.

Нолаби хихикнула.

— А ты веди себя как следует, иначе отшлепаю.

— Да, мама, — засмеялся Джерри.

Рой казалось удивительным, что мать так быстро вовлекла в орбиту своей личности зятя, которого еще недавно напрочь отвергала.

Джерри обнял Рой за талию, и они вышли из передней двери, уклоняясь от града риса, который Би-Джей разбрасывала из картонной коробки. Кто-то привязал традиционную веревку с консервными банками к заднему бамперу «тандерберда».

Отъехав несколько кварталов, Джерри затормозил и отвязал этот отчаянно дребезжащий хвост. Когда он вернулся, Рой наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Это была славная свадьба, правда? — пробормотала она.

— Потрясающая…

Какая-то суровая нотка послышалась в его голосе, но Рой не стала докапываться до причины. Мэрилин была права. Ей необходимо перестать замечать перепады в настроении своего мужа и беспокоиться по этому поводу. Джерри нажал на газ, а Рой откинулась на спинку сиденья, глядя на единственную звезду, появившуюся над Беверли Хиллз.

Звезда, звезда, гори, гори, чего желаю — подари. Пусть буду доброй я женой, пусть будет счастлив он со мной…

В самый разгар работы, связанной с созданием новых записей, 20 марта в Милане (Италия) скончался знаменитый дирижер Карло Фирелли. Уроженец Бирмингема (Англия), Чарльз Фрай сменил фамилию, однако сохранил свои рабочие корни, отказавшись от рыцарского звания. Почитаемый как знаменитый дирижер нашего времени, он по-своему прочитал произведения Верди, Пуччини, Малера, Равеля, Рахманинова, Стравинского, Рихарда Штрауса. Он оставил после себя сына, Карло Фирелли II, четырнадцати лет (от своей второй жены Алфеи Койн Каннингхэм, внучки Гроувера Т. Койна).

Тайм, 23 марта 1958 г.

Поздним утром ноября 1958 года Алфея стояла у окна своей спальни, размышляя о том, во что ей одеться. Перистые облака на небе казались мрачными и зловещими, внизу, в Центральном парке, облетали последние желтовато-коричневые листья. Так что же надевать — плащ или шубу?

Ее теплая спальня с пылающим камином являла собой очаровательную смесь мебели разных цветов и стилей. Позолоченная кровать в стиле Людовика XIV не казалась слишком громоздкой благодаря тому, что располагалась по диагонали, современные приземистые кресла группировались в одном месте, чтобы, сидя в них, было удобно вести беседу, шторы были из белого льна, а ультрамодный стул гармонировал с элегантным, покрытым лаком письменным столом в духе восемнадцатого столетия.

Чарльз сейчас находился в Гротоне, поэтому не было нужды держать открытым дом в Женеве, и Алфея считала эти десятикомнатные аппартаменты, меблированные с помощью художника по интерьеру, своим домом.

Ей отчаянно нужен был дом — приют спокойствия и отдохновения.

Спасительной гаванью для Алфеи всегда были сын и Фирелли.

И вот в марте, когда в Милане шла запись «Жар-птицы» Стравинского под его управлением, лицо маэстро внезапно побагровело, и он повалился на подиум, продолжая мертвеющими пальцами сжимать дирижерскую палочку. С тех пор у Алфеи и появились периодически повторяющиеся приступы депрессии. Она поняла, что именно этот старый мужчина, неизменно обожавший ее, спасал ее от губительной паники. (Обри Уимборн, рафинированный лондонец, никогда в ее понимании не был близким другом — она смотрела на него скорее как на эффектное, удобное средство, с помощью которого ей удавалось вести красивую жизнь.) Без платонической, беззаветной преданности старого маэстро у нее вновь возродилось так и не выкорчеванное до конца чувство собственной греховности, никчемности и апатии.

Чтобы преодолеть надломленность и одиночество, Алфея устраивала частые приемы, на которых тяжело позвякивало бабушкино столовое серебро георгианских времен и тоненько звенел хрусталь баккара. Она делала выезды на пышные сборища, где мужчины были в белых галстуках и фраках, а изысканно одетые женщины стремились поразить друг друга блеском бриллиантов. На этой роскошной постели она удовлетворяла свою страсть с мужчинами с безупречным социальным происхождением.

Сейчас, стоя у окна спальни, Алфея безо всякой причины вспомнила о своей старинной мечте: волны разбиваются о валуны живописного берега; открытая ветрам хижина, бревенчатые стены которой увешаны работами Алфеи Каннингхэм, художницы… Она не брала в руки кисти с тех пор, как ушла из Художественного института Генри Лиззауэра. Каким странным и одиноким ребенком я была, подумала она и отвернулась от окна.

Алфея вышла на Пятую авеню в русских соболях, ее встретил порывистый ветер. Через десять минут она поравнялась со зданием компании «Дженерал моторс».

— Алфея! — услышала она мужской голос. — Алфея!

Полагая, что зов донесся со стороны стоянки, она повернулась и вгляделась в выходящих из здания людей, у которых, видимо, начался перерыв.

— Алфея!

Чуть поодаль стоял запыхавшийся Джерри Хорак.

При первом взгляде на широкоскулое, привлекательное обветренное лицо, на нее снизошло какое-то очищающее, инстинктивное спокойствие. Затем нахлынули воспоминания, и в ней закипела ярость.

Придав своему лицу выражение высокомерного удивления, она сделала вид, что пытается узнать его.

— Лэрри! — воскликнула она. — Никак Лэрри Ховак!

Он сощурил глаза, кожа на скулах натянулась от гнева.

— Чушь собачья, Алфея! — произнес он. — Ты меня узнала сразу.

Им мешал поток спешащих пешеходов.

— Вряд ли, — сказала она, покровительственно улыбаясь. — Прошли годы.

— Брось дурить, малышка. — Сказано это было тем же, что и раньше, вызывающе дерзким тоном. — Скорее я мог забыть тебя, а не наоборот.

Вспомнив загорелых детишек, игравших в войну на свободной от машин стоянке, шелест алжирского плюща и крашеную блондинку, Алфея холодно сказала:

— Конечно, правда колет глаза, но я действительно не могла вспомнить. И я не могу стоять здесь и спорить. Меня ждет сенатор Андре Уорд. — Модуляции ее голоса продемонстрировали, что Андре — ее нынешний любовник. Тем не менее свою реакцию на не вызывающее сомнения присутствие Джерри она оценила неточно. — Как бы там ни было, почему ты так уверен, что ни одна женщина не может забыть тебя? — неожиданно для себя спросила она. — Ты всегда был слишком самоуверен, несчастный выродок.

Джерри осклабился.

— Приятно видеть, что ты все такая же крутая, бешеная сука.

Как ни странно, но Алфею, столь болезненно реагирующую на оскорбления, эти грубые слова лишь возбудили. Джерри продолжал ухмыляться. И тогда она улыбнулась ему улыбкой молодости.

Он взял ее за руку.

— Ты выглядишь блестяще, — сказал он. — Самая шикарная женщина в Нью-Йорке.

Не сговариваясь, они пошли по тротуару, пробираясь сквозь толпу.

— Последнее, что я слышала о тебе, это твое увлечение Рой Уэйс. От нее ты тоже избавился?

— Что значит «тоже избавился»?

Они пересекали Пятую авеню. Поодаль, в парке, выстроились в ряд экипажи, лошади которых были покрыты попонами.

— Ты сбежал от меня, — пояснила она.

— Черта лысого сбежал! — сердито возразил он. — Мне нужно было сообразить, что они не будут увязывать обвинение с тобой.

— Они? Обвинение? Со мной?

— Полиция уже ждала меня, когда я пришел домой… Половая связь с лицом, не достигшим совершеннолетия… Была чертовски удобная ситуация для твоих родителей — японцы еще не подписали капитуляцию, а прессу не допускают на заседания военного суда… Так что я мог здорово загреметь… Мне светило двадцать лет каторжной тюрьмы, если бы не капитан Вольдхайм… Умнейший адвокат, этот Вольдхайм! Он подвел базу, что я стал психом на почве военных потрясений. И мне всего-то пришлось провести год в военной психушке.

Горестная гримаса, исказившая его лицо, неожиданно подействовала на Алфею, и она покачала головой, выражая сочувствие Джерри Хораку. А в голове у нее билась ликующая мысль: он не бросил меня, он не сбежал от меня!

— Не подумай, что я жалуюсь, — добавил Джерри, когда они входили в парк. — Я не знаю, какую удавку они накинули на бедного старикана Генри, но, должно быть, это было что-то кошмарное.

На какой-то момент Алфея замедлила шаги под тяжестью мучительного воспоминания. Генри Лиззауэр был на ее совести. Но откуда обезумевшей семнадцатилетней девчонке было знать, что этот немецкий беженец способен на самоубийство?

Неподалеку старуха в мужском пальто жарила каштаны на жаровне, от которой поднимались клубы дыма. Джерри купил пакет жареных каштанов, облупил один, подул на него и сунул Алфее в рот.

Они шли под ледяным, порывистым ветром, ели каштаны и молчали.

Джерри смял пустой пакет и выбросил в мусорную урну.

— Почему ты вдруг решила, — заговорил он, — что я совершил гадость по отношению к тебе?

— Я приехала к твоему дому и целый день ждала тебя возле него. Наконец подъехала блондинка и сказала, что ты уехал из города.

— Какая блондинка?

— Разве ты не оставался с женой друга?

— Берт уезжал на неделю, и у него никогда не было жены… Почему ты поверила в этот обман? Алфея, я был настолько без ума от тебя, что не стал бы смотреть, если бы сама Рита Хейворт сняла передо мной штаны и начала крутить задницей.

— Но женщина поднялась с покупками на крыльцо дома…

— Не знаю… Она там не жила.

— Она держалась как у себя дома… И потом, откуда она могла знать о тебе?

— Сам удивляюсь. — Он увернулся от трехколесного велосипеда, на котором несся навстречу краснощекий мальчуган в испачканной снегом одежде. — Может, это твои родители наняли кого-то в Голливуде.

— Актрису, которая должна была сбить меня со следа?

— Другого объяснения нет.

— Да, они могли придумать такую роль, — согласно кивнула Алфея.

— Когда меня освободили, ты уже была замужем за Тосканини.

— Фирелли, — машинально поправила его Алфея. Она подумала о причине брака, длившегося с апреля по декабрь, — в ее утробе находился ребенок идущего рядом человека — и слегка отстранилась от Джерри. Она не могла допустить, чтобы кто-либо, пусть даже сам Джерри, узнает, кто отец Чарльза. Чарльз — это нечто сокровенное. Ее ребенок. И более ничей.

Я не скажу Джерри — никогда, подумала она.

Налетел ветер, взъерошил мех, проник под шубу.

— А-а, какой смысл ворошить все это? — проговорил Джерри. — Что прошло, то прошло.

Он положил руку ей на талию — невысокий, коренастый мужчина в черной кожаной куртке и линялых джинсах — и притянул к себе стройную, элегантно одетую женщину в дорогих русских мехах. Алфея наклонилась к нему, и дуновение ветра донесло аромат духов до его лица. Они прибавили шагу.

Алфея подстроилась под шаг Джерри.

Они подошли к развилке, и Алфея свернула направо.

— Мне в эту сторону, — сказала она.

— Боже, как легко с тобой!.. Ты единственная из известных мне женщин, которая не способна заговорить человека до смерти… Ты живешь в Нью-Йорке?

— У меня здесь квартира… А ты?

— В Лос-Анджелесе. Я здесь потому, что галерея Лэнгли организовала мою персональную выставку.

— Лэнгли? Внушает уважение…

Когда они вошли в вестибюль, теплый воздух обжег щеки Алфеи. Взглянув в овальной формы зеркало и увидев необычный для себя румянец, она вспомнила, как смущенно и горячо Рой в «Патриции» рассказывала ей о Джерри.

— Ты мне так и не сказал, чем все закончилось у тебя и Рой Уэйс, — проговорила Алфея. — Ты видишься с ней?

— Мы женаты, — ответил он.

Какая-то адская буря пронеслась у нее в голове.

— Прямо как в романе, — беспечным тоном произнесла она. — Ты и Рой.

Швейцар вызвал лифт.

— Алфея, — тихо сказал Джерри, — были некоторые обстоятельства…

— Ни к чему исповедоваться. Я не священник.

— Моя женитьба на Рой — это нечто совсем другое, — добавил он.

Она спала со многими женатыми мужчинами, не испытывая при этом ни зависти, ни вины перед обманутыми женами. Она и Рой провели вместе несколько лет, этого не изменишь, но что из того? Почему же ее душит приступ жестокой ревности, какой-то отчаянный, жгучий стыд?

Бронзовые двери лифта открылись.

Когда они поднимались на лифте, Алфея положила руки на талию Джерри и прижалась горячей щекой к его щетинистой щеке.

— Да, это имеет значение… Но я ничего не могу поделать с собой.

Они условились встретиться в галерее Лэнгли в одиннадцать часов. Галерея находилась на Медисон авеню в нескольких кварталах от ее дома, поэтому она отправилась пешком. О вчерашней буре в городе напоминали лишь обрывки газет в сточных канавах. Было очень холодно, небо казалось лазурным. Сверкающие витрины магазинов демонстрировали великолепие и разнообразие товаров. Вдоль тротуара были выставлены горшки с пышными хризантемами.

Нью-Йорк улыбался Алфее, и она улыбалась в ответ.

Она свернула к ухоженному кирпичному дому. На выкрашенной в черный цвет двери была прибита медная дощечка с надписью:

В снятом номере «Отеля де лос Рейес» узкий балкон выходил на главную площадь Оахаки, которая называлась Зокало. Над площадью постоянно кружились и прятались в тени деревьев тучи птиц, буйно цвели ибискусы и оранжево-розовые бугенвиллии. В течение всего дня в городской собор тянулись фигуры в черном. По утренней прохладе под колониальными арками с корзинами в руках бродили закутанные в платки продавщицы лепешек. Когда кафедральные деревянные часы — подарок испанского короля в 1735 году — били девять часов, кафе вдоль тротуаров уже были заполнены туристами, а бродячие торговцы предлагали им пледы, коврики и шали. Ближе к полудню начинали звучать громкие маримбы — на эстраду выходили сменяющие друг друга музыкальные группы. Едва опускались сумерки, на площади появлялись надменные молодые люди с набриолиненными волосами, которые двигались в одну сторону, в то время как стайки хихикающих девушек шли в обратном направлении. В любое время суток площадь пересекали ветхие допотопные машины и роскошные новейшие лимузины, громыхали грузовики, ползли запряженные волами повозки, проносились велосипедисты, важно шествовали ослики… Это была постоянная какофония гудков, грохота, дребезжания, звона колокольчиков, криков животных и возгласов людей.

Алфея прибыла в Оахаку 23 декабря. Был праздник редиски, и ей на каждом шагу попадались огромные изображения этого овоща. Она устроилась на полупансион в «Отеле де лос Рейес». Джерри прилетел двумя днями позже, в день битья тарелок, когда люди ели из глиняной посуды, а затем с энтузиазмом швыряли ее в церковный двор. Он ни словом не обмолвился о Рой, но Алфея догадалась, что Джерри спал с женой и появлялся с ней на людях. А затем, видимо, что-то пробубнил ей, оправдывая свой отъезд, — дескать, новая серия картин.

Дни Алфеи и Джерри в Оахаке протекали размеренно и спокойно.

Они спали до половины девятого, когда маленькая горничная с лицом, свидетельствующем о ее принадлежности к племени майя, приносила им лепешки, клубничный джем и чайник с дымящимся шоколадным напитком, который потом разливала в большие зеленые чашки.

Джерри ездил на взятом напрокат «студебеккере» осмотреть гору Альбан, руины высотного города, население которого за тысячу лет до испанской конкисты составляло сорок тысяч человек. Он пока еще не решил, на чем остановить свое внимание — на разрушенных пирамидальных храмах, причудливых дворцах, круглых дворах или церемониальных площадях.

Иногда по утрам Алфея посещала торговые ряды, состоящие из палаток, защищенных от солнца деревянными крышами или матерчатыми навесами. Она купила Джерри плиссированную рубашку, а себе несколько хлопчатобумажных платьев с мастерски выполненной вышивкой. По субботам индейцы из близлежащих деревень приносили на продажу свои изделия, и она приобрела для друзей подарки — шерстяные в духе блестящего наива пледы, вышитые пояса, большого игрушечного ослика из кожи, который наверняка посмешит Чарльза. Она купила даже красивую черную глазурованную вазу, чтобы Джерри послал ее Рой.

Но чаще всего по утрам Алфея брала пастельные карандаши или акварельные краски и, сидя на балконе, пыталась запечатлеть жанровые сценки на площади Зокало, постоянно сменяющие друг друга. В сравнении с яркой действительностью ее наброски казались ей бледными и невыразительными. И в то же время работа рождала в ней чувство сопричастности к происходящему на площади.

Около часа Джерри возвращался в отель. Они завтракали в кафе на Зокало, как правило, заказывая мясо, завернутое в банановые листья и сдобренное наперченным соусом, после которого во рту оставался привкус шоколада.

Во время сиесты они занимались любовью, после чего крепко засыпали в объятиях друг друга.

Ближе к вечеру ехали осматривать живописные окрестные взгорья и долины. Жители доколумбовой Оахаки построили множество гробниц и, несмотря на титанические усилия церкви выкорчевать следы древних миштекской и сапотекской религий, многие сохранились. Снова и снова Алфея и Джерри приезжали к «своей» гробнице. Над аркой у входа возвышалась скульптурная группа, включающая мужчину с тяжелым подбородком и женщину с тонкими чертами лица; по-видимому, это были муж и жена — чета, умершая много столетий назад, однако на века оставшаяся неразлучной в уютной пятикомнатной усыпальнице.

— Когда придет время, я предпочел бы быть с тобой здесь, а не зарытым где-то на лесной поляне, — сказал Джерри.

В быстро наступающих сиреневых сумерках они медленно потягивали прохладительные напитки, стуча по стаканам в такт без устали звучащим маримбам. В десять они возвращались в отель, шли в украшенный гобеленами обеденный зал, где им подавали обед из четырех блюд. Еще до полуночи они засыпали в своей большой мягкой кровати.

Охваченная неистовым желанием увидеть Джерри, Рой не помнила, как ей удалось узнать у седовласого портье номер сеньора Хорака. Поднимаясь в дребезжащем лифте, она держала руку у сердца. Спокойно, спокойно, приказывала она себе. Нужно успокоиться.

Хотя другие увлечения Джерри сводили ее с ума, она считала их ординарными и случайными, не представляющими угрозы для ее брака. Но это — что бы она ни говорила Алфее — она восприняла как катастрофу. Полнейшую катастрофу. Рой вспомнила, как отреагировал Джерри, когда несколько лет назад она впервые упомянула в его присутствии имя Алфеи: его словно током ударило.

Лифт замедлил ход и остановился примерно на фут выше уровня третьего этажа Молодой лифтер чуть опустил его, на сей раз на несколько дюймов ниже уровня пола, и Рой, выходя из лифта, споткнулась. Не слыша извинений мальчика, она побежала по полутемному прохладному коридору к двери, на которой была прибита медная табличка с номером 334.

Она промокнула салфеткой брови и верхнюю губу, прежде чем постучать в дверь.

— Да! — откликнулся Джерри. — Кто там?

Услышав его голос, Рой испытала какое-то сентиментально-сладостное чувство облегчения. Появилось ощущение, что она очнулась от забытья.

Дверь открылась, и Рой вошла внутрь. Наружные ставни гостиной с высокими потолками были закрыты, и сначала ей показалось, что она попала в темную пещеру, заполненную какими-то большими спящими животными. В следующий момент она поняла, что приняла за животных массивную, старомодную кожаную мебель.

В дверном проеме, ведущем в спальню, Рой увидела силуэт стоящего Джерри. Было слишком темно, чтобы рассмотреть выражение его лица, но поза была достаточно выразительной: он стоял подбоченясь, расставив ноги в сандалиях. Она с трудом удержалась, чтобы не припасть к его ногам и не разразиться причитаниями о том, как она любит его.

— Ну что ж, ты выследила меня и узнала, что я веду здесь не холостяцкий образ жизни. — Он повысил голос. — Но нет такого закона, обязующего меня посыпать голову пеплом по этому поводу.

— Я не собиралась шпионить за тобой.

— Тогда какого черта ты здесь делаешь?

— Я хотела преподнести тебе сюрприз, — тихо сказала она. — Только сюрприз преподнесли мне.

Он вскинул голову, словно удивившись тому, с каким достоинством Рой это произнесла. Разве я ругалась как торговка, когда узнавала о твоих изменах? Да, подумала она, увы, да.

— Стыдно прибегать к такому способу, — сказал он несколько спокойнее.

— Мне все объяснила Алфея… Она всегда была твоей единственной, да?

Глаза Рой привыкли к темноте, и она увидела выражение муки на лице Джерри. Кивнув, он сказал:

— Пожалуй, это так.

Она почувствовала, как что-то кольнуло в груди.

— А как же я? Ты хоть что-то похожее ко мне испытывал? — Ее голос невольно предательски сорвался на визг.

Джерри снова взял себя в руки.

— Ты хотела этого, малышка. Вспомни, женитьба была твоей идеей.

— Джерри, неужели ты не понимаешь, что убиваешь меня? — Она разразилась рыданиями. Почему она всю жизнь должна охотиться за тем, что он (или кто-то другой) не способен ей дать? За любовью.

Лицо Джерри сохраняло каменное выражение.

— Вместо ответа — слезы.

— Я не могу ничего поделать, — сквозь плач проговорила она. — То, что я испытываю к тебе, хуже болезни Паркинсона или диабета… или какой-нибудь другой неизлечимой болезни.

Ее рыдания перекрывали приглушенный закрытыми ставнями гомон, доносящийся с площади Зокало.

— Что толку продолжать разговор? Ты постоянно выступаешь в роли голосящей, обманутой, святой жены, а я играю роль подонка. — Джерри шагнул в темную ванную комнату.

Рой услышала, как захлопнулась дверь и зашумел душ. Она села на диван, красная плюшевая обивка которого чуть попахивала перцем. Через минуту она справилась со слезами. Промокнув глаза салфеткой, она прошла в другую комнату, которая была гораздо меньше гостиной и в которой основное место занимала кровать с резным изголовьем.

Глядя на кровать, где ее муж занимался любовью с другой женщиной, Рой почувствовала, что ее мозг заработал с удивительной ясностью. Она слышала, что для мятущегося сердца может наступить момент, когда страх и желание бороться неожиданно отступают, и человек, отбросив эмоции, осознает истину. Сейчас такой момент переживала она.

Я потеряла его, подвела она итог с четкостью, которая казалась несовместимой с ее бесконечным горем. Я потеряла его…

Она долго стояла в дверях.

Душ перестал шуметь. Джерри вышел из ванной с обмотанным вокруг бедер полотенцем.

— Разве я недостаточно ясно выразился? — спросил он.

— Нам нужно поговорить.

— Поговорить? Это означает, что ты сперва все выведаешь у меня, затем станешь стенать и голосить.

— Джерри, я обещаю вести себя как следует.

Он осторожно взглянул на нее, затем прошлепал к шкафу, оставляя мокрые следы на полированном полу, и достал трусы. Отвернувшись от нее, он натянул их на себя.

— У тебя и Алфеи любовная связь. Видишь, я подхожу к этому весьма рационально.

Из большого гардероба Джерри достал чистую рубашку и джинсы.

Рой продолжала:

— Это не кратковременная интрижка, я это понимаю.

Джерри повернул голову в ее сторону.

— Ты в самом деле хочешь подойти к этому разумно? Хочешь найти выход?

— Нам необходимо это сделать.

Не глядя на нее, он застегнул пуговицы на рубашке.

— Истина в том, Рой, что мы никогда не подходили к делу разумно. Это моя вина. Я чувствовал, что оказался в западне, и устроил тебе невыносимую жизнь. Наилучшая вещь для нас — разойтись. Подать на развод.

Развод…

Слово, словно эхо, снова и снова повторялось в голове Рой, и ей показалось, что полумрак в комнате сменился темнотой. Развод… Боясь, что сейчас она может броситься на ковер к его ногам и заголосить, Рой ухватилась за дверной косяк.

Джерри смотрел на нее, на его лице застыло какое-то просительное выражение.

Внезапно Рой осознала, что если ее душа и тело были распяты на дыбе любви, то Джерри испытывал то же самое. В течение долгих лет он сходил с ума от любви к Алфее, подобно тому, как она, Рой, была безумно влюблена в него.

Чувство товарищества и сострадания к Джерри внезапно породило в ней целую гамму эмоций: безнадежность, мстительную ревность к своей сопернице и одновременно какое-то идиотское желание помочь Джерри, стать его союзницей. Ей захотелось, чтобы он одержал победу, несмотря на то, что она будет самым несчастным из противников.

— Развод, — слабым голосом повторила она. — Джерри, я еще не знаю… Я не знаю, как смогу все это вынести.

— Ты никогда не получишь радости от этого грязного брака, как и я.

Рой горестно вздохнула.

— Не сейчас…

Джерри сказал:

— Ну так ты по крайней мере подумай о разводе.

— Я так люблю тебя, дорогой.

— Но ты только сейчас сказала, что колеблешься.

Она с болью в сердце увидела мольбу в его глазах.

— Может, я смогу, если обращусь за помощью к специалисту.

— Может, тебе обратиться к психиатру?

— Думаю, это необходимо.

Сияющая, благодарная улыбка была ей ответом, и Рой показалось, будто ледяные иглы вонзились ей под кожу.

— Ты потрясающий ребенок, Рой, и всегда им была…

— Но ты должен дать мне время…

— Об этом не беспокойся. Сколько угодно…

Она прошла по длинному, прохладному коридору и когда поравнялась с дверью, на которой поблескивала табличка «Bano[15], вошла внутрь. Здесь ставни были открыты, и слепящее субтропическое солнце освещало блестящий кафель. Она села на горячий фарфоровый край ванны, будучи не в состоянии унять дрожь.

Что я пообещала?

Развод?

О Боже, Боже!

Алфея отставила пустую кружку и повернулась лицом к отелю. Официанты кафе «Мануэла», которые знали, что красивая белокурая американская сеньора всегда завтракает со своим esposo[16], вежливо оставили ее в покое. Оркестр на эстраде играл вальсы, прилизанные бизнесмены шли домой, чтобы там не спеша, основательно позавтракать, а рабочие в потрепанной одежде со своими лепешками прятались в густую тень деревьев на площади Зокало. Пестро одетые туристы скрывались под грибками кафе и ресторанчиков.

Лицо Алфеи выглядело спокойным, сложенные вместе руки неподвижно лежали на клетчатой скатерти стола; она старалась ничем не выказать своей тревоги. Но минуты тянулись для нее томительно, и Алфея боялась, что, если Джерри в ближайшее время не появится, она может закричать.

Помирились ли Джерри и Рой? Было ли нужно это примирение? Суждено ли изысканной Алфее Уимборн сыграть старую как мир роль женщины, в нежности которой мужчина нуждается только потому, что его не понимает жена? Или же она, о чем ей прямо сказала Рой, всего лишь одна из кордебалета кокоток, высоко вскидывающих ноги? А может быть, он, дитя питтсбургских трущоб, испытывает злорадное удовольствие оттого, что спит с женщиной, у которой такая громкая родословная? Вопросы жалили и жгли ее.

Официант с редкими усиками подошел к ее столику, чтобы убрать кружку. Не желает ли сеньора чего-нибудь заказать?

Алфея ненавидела официанта за его дурацкие усики, она ненавидела его за то, что от него несло потом и чесноком, но больше всего она ненавидела его за то, что его светло-карие глаза все время следили за ней.

— Я пока не готова, — сказала она. — Конечно, если вам нужен столик…

— Нет, сеньора, конечно, нет. Сеньора знает, что она всегда желанная посетительница в кафе «Мануэла».

Он направился мимо облепленных людьми столиков к раздаточному окошку.

Алфея стала пальцами стучать по столу, не заботясь о том, чтобы попасть в ритм исполняемого на эстраде вальса «Mi corazon»[17]. Как позволила она снова увлечь себя в эту бездну, из которой ей однажды с таким трудом удалось выбраться? Как могла она оставить сына, своего замечательного юного рыцаря, и тщательно отобранную когорту друзей и поклонников? Почему она так подставила себя, сделала себя такой уязвимой? Да нет другой такой идиотки во всем белом свете!

В этот момент из отеля вышел Джерри.

Она встрепенулась, почувствовав колоссальное облегчение, и стала наблюдать за ним, как за незнакомцем, отмечая ширину его покатых плеч, загар на лице, густую прядь вьющихся волос, закрывавших лоб, которые уже следовало бы подстричь. Складки, залегшие у носа и уголков подвижного рта, казались глубокими, и в целом он напоминал стареющего, несчастливого Пана… а может, усталого рабочего, идущего с завода.

Он опустился на стоявший рядом с ней стул.

— Я уже было хотела уходить, — сказала Алфея с широкой улыбкой.

— Мне бы только чего-нибудь выпить. — На щеках его проглядывала каштановая щетина — на сей раз он против обыкновения не побрился после душа.

— А я голодна.

Когда подошел официант, Алфея снова улыбнулась, отстраняя знакомое, тисненое золотом меню, и, повернувшись к Джерри, перечислила ему свой заказ — салат из авокадо, толченая кукуруза с мясом и красным перцем, лепешки, пиво.

Джерри не повторил ее заказ. Когда официант удалился, Алфея сказала:

— Какой ужасный день! Ты можешь себе представить? Я в эту жару шла домой пешком.

Он дотянулся до ее руки и нервно сжал ее.

— Перестань, Алфея, не надо.

— А в чем дело?

— Я могу принять все, только не надо разыгрывать для меня сцены.

— Разыгрывать сцены?

Он направил на нее взгляд, и она заметила, что у него подергивается левое веко.

— Не надо притворяться, что ее здесь нет.

— Ах, да… Ты о своей жене. — Она произнесла это с едва заметной иронией, и даже намека на обеспокоенность не прозвучало в ее голосе. — Где она, кстати?

— Она не выходила?

— Нет.

— Она покинула номер довольно давно.

— Может, она пытается получить себе номер по соседству с нашим… Похоже, она вполне способна проделать дырку в стене и шпионить за нами.

— Я говорил тебе. Она идет на все, если думает, что замешана другая женщина. — Джерри беспомощно поднял руки. — Самое удивительное, что на сей раз, когда все очень серьезно, она вела себя не так уж плохо… Очень быстро она пришла в себя и стала рассуждать вполне здраво.

Раздался шум голосов, когда три американки средних лет поднялись из-за соседнего столика.

— Может быть, проблема решится, — спросила Алфея подчеркнуто спокойным тоном, — если ты пошлешь ее к чертовой матери?

— Она сказала, что подумает о разводе… Она собирается найти психиатра.

— Вот как? В моих кругах, чтобы расторгнуть брак, ищут адвоката.

— Алфея, пожалуйста, без стервозности. Ей нужна помощь в этом деле.

— Сколько времени уйдет на эту психотерапию? Пять лет? Десять?

— Я скорее снова готов испытать судьбу в Салерно, чем вернуться в палату номер четыре. — Он посмотрел на татуировку на своих руках. — Как я могу осуждать ее за это?

— Стало быть, всякий раз, когда ты уезжаешь, она может явиться перед тобой в роли Офелии. — Алфея замолчала, поскольку подошел официант и стал стелить поверх клетчатой скатерти накрахмаленную заштопанную белую льняную салфетку, после чего опустил на нее тяжелое серебряное блюдо. С шиком поставив перед Джерри стакан виски с содовой, официант ушел. Алфея наклонилась к Джерри.

— Она знает, на каких струнах играть для тебя.

Джерри резко опустил стакан, кадык у него задергался. Он вытер рот фалангой пальца.

— Ты должна знать, что Рой не такая.

— Если не считать этого небольшого пунктика, она, по всей видимости, умна и практична.

— Я тебе прямо говорю, Алфея. Ты единственная женщина, которую я люблю, единственная женщина, которая мне подходит, но я не прощу себе, если Рой свихнется.

Алфея, подняв вилку, посмотрела на него.

— И каким образом ты можешь помешать этому?

— Я намерен дать ей время, чтобы она успокоилась.

— Звучит красиво… Но что ей от этого? Как только она успокоится, она потеряет тебя.

— Она будет под наблюдением психиатра.

Деревянные часы пробили четверть часа.

— И где в этом случае мое место? — спросила Алфея.

— Я понимаю, что прошу слишком многого, но не могла бы ты снова вернуться в Беверли Хиллз и жить там? Она будет моей женой чисто номинально.

— Какое странное выражение…

Официант подал ей еду. Джерри заказал еще два виски, пока она ковырялась в кукурузе с мясом, которое, по ее словам, было переперченным, и в салате из авокадо, который был в этот день совершенно безвкусным. Эти свои жалобы она перемежала ядовитыми репликами по адресу других посетителей кафе. Тень от грибка переместилась, лицо Джерри оказалось наполовину освещенным солнцем, и лишь тогда стало ясно, насколько он расстроен и несчастен.

— Все же ты сука, — сказал он наконец.

— Ну-ну, — это было произнесено таким же ледяным тоном, как и поданное официантом пиво.

— Но в этом одна из причин твоей притягательности. Твердость… Другие женщины без конца скулят или ссылаются на менструацию, когда мне хочется погладить их по заднице.

— Очень деликатно сказано…

— Разве я когда-либо скрывал, что я сквернослов, работяга и скотина?

Алфея опустила вилку.

— Ты вовсе не скотина, — медленно произнесла она.

Джерри вопросительно поднял глаза, и на какое-то мгновение ее отпустила боль из-за того, что проблемы Рой он ставит выше ее страданий.

— Дело в том, — продолжала она, — что ты слишком погружен в свою живопись и не понимаешь, что есть что. Ты никогда не изучал, какую технику и приемы используют люди, когда охотятся друг за другом.

Он хмыкнул.

— Ты таким замысловатым способом хочешь сказать мне, что между нами все в порядке?

Алфея закусила губу. Отныне его забота о Рой будет постоянно омрачать их отношения. Она никогда больше не сможет чувствовать себя с ним спокойно и раскованно. Даже моменты их интимной близости будет омрачать настороженность.

Однако у нее не было выбора. Она любила Джерри Хорака. Хуже того, она нуждалась в нем.

— Я не могу приехать в Беверли Хиллз, — сказала она, вспоминая продолговатое, красивое лицо Чарльза, которое постепенно приобретало черты взрослого мужчины. — Я должна быть рядом с сыном… А что если снова вернуться в Нью-Йорк?

— Неплохая мысль, — сказал Джерри и как-то очень любовно поцеловал ей руку.

— А как же Рой?

— А она будет пытаться вытравить меня из своей души, — ответил он, отводя от Алфеи взгляд.

Рой вынула из сумки новую салфетку и высморкалась — она только что перестала плакать.

— Он не живет в ее квартире.

— Вы уже четыре раза упомянули об этом, — сказал доктор Бухманн.

— Но ведь это важно, разве не так?

— А вы как думаете?

Она заерзала на стуле. Доктор Бухманн в костюме-двойке сидел напротив нее. Во время первого сеанса он объяснил Рой, что не будет лечить ее психоанализом, а предпочитает вести с ней непринужденную беседу в гостиной. Психиатру было за сорок, он принадлежал к последователям Юнга. Высокий, неторопливый в движениях, с редеющими каштановыми волосами, чуть картавящий, он вызвал симпатию у Рой — кстати, ее имя он произносил неправильно, хотя достаточно мило. Его приемная находилась на Бедфорд-драйв, всего в нескольких кварталах от «Патриции», в том же белокаменном здании, где практиковал гинеколог, услугами которого пользовались она и Мэрилин. Кстати, доктор Дэш и рекомендовал доктора Бухманна.

Два месяца назад в Оахаке, в убийственно душный январский день, в полутемной спальне, куда доносились приглушенные звуки вальсов, Рой впервые осознала трагедию Джерри и дала обещание обратиться за помощью к специалисту. Сейчас она регулярно, с фанатичной неукоснительностью три раза в неделю посещала психиатра. Она урезала расходы, чтобы из своего бюджета платить доктору Бухманну, и уходила с работы на час раньше по понедельникам, средам и пятницам, проделывая путь до его приемной пешком. Как бы она обходилась без доктора Бухманна? Кому еще могла она поведать о бессонных ночах, когда она лежит, прислушиваясь к зловещим скрипам (Рой знала, что это галлюцинации), которые доносятся из пустой студии Джерри? Кому еще могла она рассказать, что не в состоянии вспомнить ни того, что в этот день ела, ни имен своих постоянных клиентов? Однажды она осмелилась признаться, что регулярно в одиночестве выпивает по вечерам. Не говоря слов осуждения, доктор в то же время мягко предостерег ее от этого.

— Конечно же, это важно, переехал он к ней или нет! — нетерпеливо сказала Рой. — Удивительно, что вы задаете такой вопрос. Я единственная женщина, с которой он вместе жил.

— Рой, он ведь сказал вам, что хочет жениться на миссис Уимборн.

— Конечно, эта ведьма очень привлекательна! Но она утомляет своих мужчин — у нее уже два развода. Доктор Бухманн, помните, я рассказывала вам об Оахаке, когда мне стало жалко его и я сказала, что подумаю о разводе. Так вот, теперь я вижу, что это было бы не так уж глупо… Она в конце концов выгонит его. А я сумею пережить разлуку. Я буду ждать, сколько нужно, пока не появится возможность вернуть его.

— Рой, послушайте меня…

— Я знаю, что цепляюсь за мужчину, который норовит вырваться от меня… Но я ничего не могу поделать. До этого я никогда в жизни не бегала за мужчиной.

— Вы милая, привлекательная женщина. Вы щедры, добры, умны, вы сделали себе отличную карьеру. Ваши сослуживцы любят вас и доверяют вам. У вас дружная, любящая семья, много хороших друзей. Чтобы нормально жить дальше, нужно уметь заглянуть в свое будущее. Именно для этого вы пришли сюда.

Рой откинулась на спинку стула.

— Беседы с вами спасли мне жизнь, но если бы Джерри позвонил мне завтра и приказал умереть, я бы умерла.

— Я-то полагал, что мы достигли большего прогресса, — грустно произнес психиатр.

— Доктор Бухманн, узнать подробности моей жизни и понять, что я испытываю к Джерри, — это разные вещи. — Рой почувствовала боль в горле, словно шелковый шнур сдавил ей шею. — Я люблю его безумно! Он — моя жизнь.

— Рой, Рой…

— Она всегда воровала у меня парней! Может, это объясняется ее лесбиянскими наклонностями, кто знает!

— Та история школьных времен в корне отличается от нынешней. Надо решить сегодняшнюю проблему.

— Как тут решить, если ты так стремишься к кому-то, что от напряжения дрожит каждый нерв? Вы любили когда-нибудь? Вы можете это понять? Без него я ничто! Я не существую! — Рой закрыла лицо руками, и звуки рыданий эхом отозвались в приемной.

— Лицо у него совсем высохло, — миссис Каннингхэм передернула плечами, — стало как воск.

— Мама, после серьезной операции трудно надеяться на розовые щеки. — Сказав это, она тут же пожалела о своей резкости. Но нервы у нее были на пределе после пятичасового ожидания исхода операции, обострившего в ней чувство мучительной любви к отцу. Кроме того, голос матери с характерным придыханием всегда вызывал у нее раздражение.

Было около трех часов. Дождь лил поистине с тропической силой, когда они вернулись из больницы.

Миссис Каннингхэм сказала:

— У твоего отца всегда был великолепный цвет лица.

— Давай не будем говорить в прошедшем времени.

— Он выглядел ужасно… Как ты думаешь, не вызвать ли нам Чарльза?

— В этом нет необходимости, мама. — Алфее страшно хотелось погладить большую, мягкую материнскую руку, но пережитая когда-то травма, которую она чувствовала до сих пор, не позволяла сделать это даже сейчас, в минуту общего горя. После некоторой паузы она добавила: — И давай не будем напрашиваться на неприятности. Я, например, верю этому замечательному хирургу, который сказал, что злокачественность ликвидирована.

Алфея пришла домой около полуночи, однако мать ждала ее возле открытой двери в библиотеку. Люстра в зале не горела, свет лился из библиотеки, проецируя большую бесформенную тень от фигуры миссис Каннингхэм на стену.

— Что случилось? — обеспокоенно спросила Алфея. — Как дела у папы?

— Вот об этом я и хочу поговорить с тобой, — ответила миссис Каннингхэм. — Проходи сюда.

Подавляя тревогу, Алфея повиновалась. Миссис Каннингхэм оглядела полутемный зал, словно желая удостовериться в отсутствии нежелательных свидетелей, прежде чем закрыть за собой дверь. Она пересекла ярко освещенную библиотеку и остановилась у массивного камина. Ее большие, мягкие руки были опущены и прижаты к бокам, со стороны казалось, что она взошла на кафедру.

— Пока твой отец болен, Алфея, я не могу допустить никаких скандалов. — Миссис Каннингхэм проговорила это по своему обыкновению негромко, но в то же время достаточно выразительно.

— Скандалов?

— Ты встречаешься с этим человеком — Джерри Хораком… У него ведь есть жена.

Внешне Алфея не выказала удивления, но мысль ее энергично заработала. Откуда матери это известно? Почему я испытываю смущение? В первый раз Джерри ушел из моей жизни после разговора в этой библиотеке. Уж не поэтому ли мать привела меня сюда? При этом освещении глаза матери похожи на плоские, серые кусочки мрамора. Обычно она никогда не смотрит мне прямо в глаза. Может быть, именно по этой причине я всегда боялась ее, хотя внешне она выглядела большой, робкой коровой?

— У многих мужчин есть жены, мама, — произнесла Алфея.

— В Нью-Йорке и Европе ты можешь вести себя, как тебе заблагорассудится, но здесь, под моей крышей и в такой момент, ты обязана вести себя добропорядочно.

— Мама, может, тебя это удивит, но спать с мужчиной больше не считается преступлением века.

— Я предупреждаю тебя. Никаких скандалов.

— Мама, давай не будем делать трагедию из весьма обыденной вещи… Твоя тридцатилетняя, дважды разведенная дочь встречается с мужчиной, который скоро будет холостым. Подумаешь, большое дело!

— Твоя старинная подруга Рой Уэйс говорила гадости и устроила истерику по этому поводу.

Алфея ощутила неприятный холодок между лопатками. Однако почему, собственно говоря, известие о том, что Рой вышла на след Джерри в Беверли Хиллз, так неприятно подействовало на нее? Разве она не хотела, чтобы Рой узнала об этом?

— Рой звонила тебе?

— Она хотела поговорить с тобой. Поскольку тебя не было, она попросила к телефону меня. К сожалению, Лютер переключил ее на аппарат в комнате, где лежит отец. Я все время страшно боялась, что он что-либо услышит. Я прижала трубку как можно плотнее к уху. Мне понадобилась все сила воли, чтобы скрыть волнение. Не могу выразить, насколько меня потрясло, что Рой вышла замуж за него. Из всех мужчин на свете — именно за него! И у меня, конечно, упало сердце, когда я услышала, что ты снова с ним встречаешься.

— Когда она звонила?

— Около девяти… Она была пьяна и явно не владела собой. Отчаянно кричала, угрожала… Я помню ее как ласковую, послушную девочку с хорошими манерами. Где-то мне было жаль ее. Но, Алфея, он превратил ее в существо, от которого можно ждать неприятностей.

— Неприятностей! — Алфея почувствовала, что дрожит. — Какие неприятности ты имеешь в виду?

— Если бы трубку взял отец, ты можешь себе представить, как бы это на него подействовало?

— Ты всегда думаешь только о нем! Всегда защищаешь его! — У Алфеи словно вновь открылись, заныли и закровоточили старые раны. Она подошла к камину, в упор посмотрела на мать. — А как быть со мной? — шепотом спросила она. — Я была ребенком, мне было лишь десять лет, когда отец нанес мне первый ночной визит… Ты прекрасно знала, что отец занимается любовью с дочерью, но в течение многих лет ты и пальцем не пошевелила, чтобы воспрепятствовать этому. Почему? Или ты боялась, что он уйдет от тебя, если ты попытаешься его остановить? Господи, ведь ты моя мать! Я знаю, что может чувствовать мать… Как ты могла все это позволять?

Миссис Каннингхэм отошла к библиотечной лестнице-стремянке, которая была прислонена к полкам левее камина.

— Я тебя иногда не понимаю, Алфея… Маленькой ты была милой, любящей и доброжелательной девочкой. Никакого сарказма, никаких шальных выходок… Ты никогда не якшалась с неподходящими типами…

— У меня не было друзей, но вы этого не замечали.

— А сейчас ты связалась с этим грубым, невоспитанным мужланом… Хотя бы из уважения к Чарльзу ты не должна этого делать!

— Ты знаешь не хуже моего, кто отец Чарльза! — выкрикнула она.

Этот деликатный вопрос в семье никогда не обсуждался. Миссис Каннингхэм побледнела.

— Не кричи так громко! — зашипела она.

— Вы знаете сами, как испортили мне жизнь! — взвизгнула Алфея. Ей показалось, что лепной потолок стал выше, а отделанные бронзой полки — больше, словно она вдруг превратилась в ребенка.

Спокойствие, приказала она себе. Спокойствие имеет первостепенное значение.

Закусив изнутри щеку, так что ощутила привкус крови, Алфея отодвинулась от миссис Каннингхэм.

— Мне стыдно за все произошедшее сейчас, дорогая мама, — сказала она ровным тоном. — Я приношу извинения за то, что сорвалась. Сейчас у всех нас трудное время. Я позабочусь о том, чтобы подобных телефонных звонков больше не было.

Некоторое время глаза миссис Каннингхэм изучающе смотрели на внезапно смирившуюся Алфею; затем она отвела взгляд. На ее лице вновь появилось выражение озабоченности и робости.

— Значит, ты поняла?

— У тебя есть все основания для того, чтобы расстроиться, — сказала Алфея. — Пока папа выздоравливает, он нуждается в душевном покое.

— Я знала, что ты смотришь на вещи так же, как и я. — Миссис Каннингхэм направилась к двери. — До свидания, дорогая. До утра.

Она открыла дверь и вышла.

Алфея оставалась неподвижной, пока не затихли тяжелые шаги матери на лестнице, затем стала мерить шагами уставленную книжными стеллажами комнату.

Мать права. Рой вполне способна сорваться и натворить множество бед. И тогда начнутся разговоры — среди чужих людей, среди друзей, среди всех. Злобные сплетни и противные смешки сокрушат Алфею Уимборн — создание столь же изящное, как пасхальные яйца Фаберже, которые собирала ее бабушка Койн.

Надо выбираться из этой ситуации, подумала она.

У нее не было никаких подсознательных или задних мыслей. Она не испытывала ни злости, ни симпатии к Рой, которая, по всей видимости, дошла до предела.

Выбора не было.

Она не может продолжать отношения с Джерри.

Алфея остановилась возле пианино, открыла его, взяла среднее до. Пока звучала нота, она увидела перед собой широкоскулое лицо Джерри, напряженные складки у рта и в уголках глаз. Однажды он покорил ее своими недюжинными способностями, но сейчас она знала его слабости, главная из которых — его любовь к ней.

Она любила его.

Но какое это имеет значение?

Она не могла бросить вызов всему свету, позволить людям обсуждать ее изъяны и недостатки.

Дедушкины часы стали протяжно отбивать удары.

Наступила полночь. Час ведьм.

Алфея решительно подошла к телефону и набрала номер. Когда Джерри ответил, она пригласила его на ранчо Каннингхэмов на верховую прогулку.

Около четырех часов того же дня Рой стояла в просторной примерочной перед миссис Клингбейл, которая прилетела из Хаустона, чтобы обсудить с Рой свой летний гардероб. Миссис Клингбейл сияла от восторга, вертясь перед зеркалом в вышитом бисером, облегающем фигуру платье, в то время как в глазах Рой, которая заказывала модельеру платье, имея в виду эту конкретную клиентку, читалось сомнение. Она не была уверена, что это самый удачный фасон для невысокой полной миллионерши, жены нефтяного магната — платье уж слишком обтягивало ее пухлые ягодицы.

Раздался стук, и в дверь просунулось напудренное лицо миссис Файнман.

— Вы не возражаете, если я вам помогу, миссис Клингбейл? Там кто-то хочет видеть миссис Хорак.

Рой понимала, что лишь крайняя необходимость могла заставить хозяйку оторвать ее от столь ответственного дела, и ее охватило нехорошее предчувствие. Извинившись с вежливой улыбкой, она поспешила в свой кабинет, который находился перед кабинетом Файнманов. У ее письменного стола с картотекой стоял мистер Файнман и постукивал карандашом о столешницу.

— Два офицера полиции, — шепнул он, кивком головы показывая на дверь своего кабинета. — Они настаивают на разговоре с тобой.

— Они сказали, о чем именно? — запинаясь, спросила Рой.

— Они показали мне значки и попросили позвать тебя. Это все, что я знаю. — Он коснулся ее руки — этот доверительный жест был редкостью для мистера Файнмана. — Рой, я сказал им, что ты работаешь здесь почти десять лет и что мы всецело доверяем тебе.

— Спасибо, мистер Файнман, — слабым голосом произнесла Рой.

Кабинет Файнманов, в отличие от торговых помещений «Патриции», не отличался особой роскошью. Ящики с картотекой, пара письменных столов, несколько стульев да старенький кожаный диван, на котором мистер Файнман позволял себе вздремнуть после ленча… У окна с видом на аллею стояли двое высоких, крепких мужчин. Несмотря на спортивные куртки — из твида в голубую клетку, — что-то неуловимое в их облике позволяло безошибочно сказать, что это полицейские. Старший из них был совершенно лысым.

— Миссис Джерральд Хорак? — спросил он. — Проживаете по девяносто шесть двадцать один Эрика-драйв?

— Да.

— Я сержант полиции Уиллз, это инспектор Монро.

— А в чем дело? — проговорила Рой, чувствуя, что у нее пересохло во рту.

— Прежде всего присядьте, миссис Хорак.

Это проявление профессиональной заботы заставило ее сердце забиться еще сильнее.

— Спасибо, не беспокойтесь.

— Возле Вентуры произошла автомобильная катастрофа, миссис Хорак…

— Джерри? Попал в автомобильную катастрофу?

— Да.

— Тогда это скорее всего ошибка, — громко сказала она. — Должно быть, это какой-то другой Джерральд Хорак… Вентура — это по пути в Санта-Барбару. А он туда не ездит… Никогда!

— В его водительских правах тот же адрес, что и у вас.

— Но его машина дома!

— Его нашли возле «бьюика» пятьдесят шестого года, принадлежащего Артуру Воуту.

— Арти?

— Он ехал по автостраде номер один с большим превышением скорости. Дорожный патруль пытался остановить машину. Водитель «бьюика» не справился с управлением и ударился об ограждение. Его выбросило из машины. Мистер Хорак был уже мертв, когда патруль подъехал к нему.

Мертв?

Он бросил ее, а не умер.

Джерри было тридцать девять лет, а мужчины в тридцать девять лет не умирают. Он страстно любил жизнь. Зачем ему понадобилась Вентура?

Рой услышала шум в голове, которую словно наполнили гелием. Голова стала совсем легкой, в то время как вес тела увеличился настолько, что ее замшевые туфли-лодочки не смогли удержать его.

— Миссис Хорак? Миссис Хорак, прислонитесь сюда.

Она опустилась на кожаный диван, чьи-то руки сунули ей под голову свернутый шерстяной плед.

Перед ней возникло расплывающееся лицо мистера Файнмана, она увидела, что одна из ресниц растет у него из крохотной бородавки. Двое мужчин в штатском стояли по бокам от него.

— Отдохни здесь минутку, — ворковал мистер Файнман тоном, которым уговаривают маленьких детей проглотить лекарство.

— Но миссис Клингбейл… это платье, которое…

— Если сделка не состоится — это полбеды. Мы твои друзья. Рой, ты нам как дочка.

— Я лучше поеду домой. — Она попыталась встать.

Мистер Файнман придержал ее за плечи.

— Отдохни несколько минут… Ты пережила страшный шок.

Рой почувствовала сильную, пронизывающую боль под ребрами и у ключиц, ей стало трудно дышать. Она маленькими глотками вдыхала воздух и выпускала его через рот. Перед ней на столике лежали рекламные объявления «Патриции» в «Вог» и «Харпер базар» о летних моделях одежды. Отсутствующим взглядом Рой смотрела на фотомодели в баснословно дорогих нарядах.

Мертв?

Полицейские, должно быть, простились и ушли, мистер Файнман был один. Вскоре появилась миссис Файнман.

— Моя бедная Рой, — произнесла она чуть не плача. — Мистер Файнман звонит твоему зятю.

Ни высота, ни глубина и ни что другое не сможет отвратить нас от любви к Богу, и Иисус Христос наш Господь.

Красный обрез тончайших страниц потерся и превратился в розовый, черный кожаный переплет оторвался от книжного блока… Библия бабушки Рой.

Подняв стакан, Рой сделала несколько глотков и откинулась в ожидании, когда его содержимое начнет оказывать свое действие.

Она обещала Файнманам вернуться на работу через неделю. Однако все семь дней после смерти Джерри пролетели, наполненные шумом посетителей и сигаретным дымом Нолаби. У нее не было времени ни для того, чтобы решить проблемы сегодняшние, ни для того, чтобы подумать о будущем. Файнманы горячо сочувствовали ей, предлагали взять отпуск на такой срок, какой ей нужен. На месяц, даже на два. Гораздо труднее было убедить мать оставить ее одну.

Что страшного, если она пропустит рюмочку в одиночестве? Почему она не может поплакать и оплакать свое горе без посторонних?

Раздался стук дверного молотка.

Рой подняла голову.

Соседка? Подруга? Мать? Стук, перемежаемый звонками, продолжался.

Отложив Библию и отставив стакан, Рой неуверенной походкой направилась к входной двери.

Перед ней стояла Алфея. Светлые волосы ее были зачесаны назад. Кремовый элегантный свитер и в тон ему юбка.

Рой невольно отпрянула назад, в полумрак прихожей. Ей было тошно находиться рядом с этим высоким, стройным, точеным телом, которое Джерри любил и ласкал. (Вспоминая впоследствии об истерических объятиях на краю могилы, Рой с трудом верила в их реальность и несколько раз ловила себя на размышлениях о том, как развивались бы события, будь у нее в руках пистолет.)

— Можно мне войти? — спросила Алфея.

Рой была слишком пьяна, чтобы помнить о хороших манерах.

— А зачем? — агрессивно произнесла она.

— Моему отцу значительно лучше, я еду домой. Я заскочила на всякий случай, вдруг у тебя сейчас обед.

— Обед? — Рой сообразила, что за окном уже сумерки.

— Ты свободна? — продолжала Алфея.

Позади Алфеи на одной из трех худосочных серебристых берез прихорашивался траурный голубь. Какое смешное название — траурный голубь.

По кому у тебя траур, симпатичная серая птица? Что ты оплакиваешь? Смерть? Утрату любви?

— Рой, тебе плохо?

— Кругом дерьмо, дерьмо, дерьмо!.. Откуда взяться хорошему?

Алфея переступила через порог, включила свет в гостиной. Она посмотрела на огромные, мастерски сделанные картины Джерри, зажмурилась, затем коснулась Библии, бутылки и производящего печальное впечатление своим одиночеством стакана.

— Похоже, — сказала она негромко, — тебе так же плохо, как и мне.

— Тебе? — Из груди Рой вырвалось некое подобие смеха. — Ты выглядишь так, будто явилась из Парижа. — Прислонившись для равновесия к спинке дивана, она вылила остаток виски в стакан, выпила, передернулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Рой, послушай, ты не должна этого делать.

— Ты хочешь сказать, что я пьяница? Тебе недостаточно, что ты увела у меня мужа? Ты хочешь еще и ославить меня, да? — Слово «ославить» ей далось с трудом и прозвучало, как «ос-с-свить».

— На моей совести и без того много грехов, чтобы я еще и превращала тебя в алкоголичку.

— Подумаешь — немножко выпить перед обедом…

Алфея напряженно сжала рот, карие глаза ее уставились в какую-то отдаленную точку, словно она вслушивалась в некий внутренний монолог. Внезапно она встала и решительно направилась в кухню. Рой последовала за ней.

Шкаф со спиртным был открыт. Алфея схватила первую бутылку, открыла ее и стала выливать янтарную жидкость в раковину из нержавейки.

— Это моя собственность! — выкрикнула Рой и рванула бутылку к себе.

Алфея снова протянула руку к бутылке. Пытаясь уклониться, Рой уронила бутылку, и та с грохотом разбилась. Тем временем Алфея стала срывать фольгу с горлышка неоткупоренной бутылки.

— Прекрати! — застонала Рой, готовая наброситься на Алфею с кулаками. Какие-то бодрствующие клетки мозга подсказали ей, что она может поскользнуться на луже, поэтому она размахивала кулаками, словно игрушечный механический боксер, на довольно далеком расстоянии от Алфеи. Через минуту она прекратила свои бесплодные попытки и разразилась слезами, увидев, что Алфея вылила в раковину содержимое и второй бутылки. Справившись с этим, Алфея бумажным полотенцем промокнула пол и собрала осколки, после чего сложила их в желтую пластиковую корзину, которую выставила за дверь.

— Где у тебя свободная комната? — спросила она. Это были ее первые слова с того времени, как она пришла на кухню.

— Я не хочу тебя видеть в своем доме! — прорыдала Рой.

— Я съезжу домой за несколькими вещами и вернусь через полчаса.

— Разве ты не слышишь? Убирайся! Я не могу находиться рядом с тобой!

— Я это знаю, дорогая. Но если меня здесь не будет, я не смогу с уверенностью сказать, что у тебя не наступит рецидив.

— Я не алкоголичка! — завопила сквозь рыдания Рой.

— Пока еще нет. — Голос Алфеи был негромким, но в нем звучала сталь. — Пока еще… Но если это будет продолжаться, ты станешь ею. Мы с тобой проживем неделю без бутылки.

— Убирайся из моей жизни!

— Над тобой нависла большая опасность, Рой. И я не могу без конца чувствовать свою вину перед тобой.

Всю весну и лето Рой засыпала и просыпалась с мыслями о Джерри, чувствуя, как из-под закрытых век текут слезы. Воспоминания о нем посещали ее и в «Патриции». Она прочитывала пять, а то и шесть триллеров еженедельно, но даже увлекаясь самыми захватывающими сюжетными коллизиям, она вдруг видела перед собой его огорченное, несчастное лицо. У Рой обнаружилась крапивница. Трижды она попадала в дорожно-транспортные происшествия — к счастью, с благополучным исходом. У нее исчезла потребность в алкоголе — ее даже пугало то пьяное забытье, в котором она несколько раз оказывалась, зато она пристрастилась к сладостям. В детстве Рой была сластеной, но, начав работать в «Патриции», она приучила себя к дисциплине, поскольку внешний облик был составной частью ее работы. Сейчас она ничего не могла с собой поделать. Рой была способна съесть целый фунт шоколадных конфет, пачку имбирного печенья или целую сладкую ватрушку. В результате она прибавила восемь фунтов, и некогда просторные платья и комбинации плотно обтянули ее бедра и живот. В отчаянии она прибегла к курению.

Как-то в сентябре, расчесывая утром волосы, Рой обнаружила у себя на висках несколько седых волос. Сердце у нее сжалось, и она с какой-то чуть сладостной грустью подумала, что ее жизнь, как и жизнь Джерри, прошла. Но затем, увидев в зеркале свои сложившиеся в мрачную улыбку накрашенные губы, она сказала себе:

— Брось дурить, Уэйс! Ты пока еще не на вдовьих похоронах! — И решительно выдернула несколько волосков, которые стали причиной ее грустных мыслей.

Когда с приходом осени жара спала, Рой сбросила четыре фунта, крапивница у нее прошла, а на перекрашенном автомобиле новых вмятин не появилось. Ее прирожденный оптимизм вступил в свои права.

«Рейн Фэрберн шоу» завоевывает телевизионную премию «Эмми».

Верайети, 2 марта 1970 г.

Мэрилин сидела на вращающемся стуле в своей уборной, откинувшись на кожаную подушку. Флакон источал резкий запах, пока гример аккуратно наносил клей на кожу за левой мочкой уха и прилаживал узкую резиновую полоску телесного цвета. Затем он проделал ту же самую операцию с правой стороны, после чего прикрепил концы полоски чуть выше треугольного мыска волос на лбу, тем самым подтянув едва намечающиеся морщины за скулами.

— Ну вот, отлично, — проговорил гример. — Тридцать лет — и ни днем больше.

— А вчера вы давали двадцать пять. — Сейчас Мэрилин улыбалась, не испытывая дискомфорта, но если подтяжку через час не убрать, начнется раздражение кожи.

Подобная омолаживающая операция была не очень по душе Мэрилин: образуется суровая складка у рта, натягивается кожа и в конечном итоге появляются новые морщины, однако она отдавала себе отчет в том, что малейшая дряблость лица или еле заметная складка будут многократно увеличены придирчивым оком телекамеры.

В марте 1970 года в восьмой раз вышло в эфир ежегодное «Рейн Фэрберн шоу» — теперь уже на сорока трех рынках. Трансляция по телевидению велась из Лос-Анджелеса с одиннадцати до двенадцати дня с понедельника по пятницу. Мэрилин брала интервью у актеров и актрис, рекламирующих новые фильмы, писателей, проталкивающих новые книги, политиков с белозубыми улыбками, пекущихся о своем переизбрании, комиков с печальными глазами, ищущих работу, — словом, у всех, кто любым способом хотел себя продать. Коммерческий дух шоу смягчался очаровательной улыбкой хозяйки и деликатными вопросами, заданными мягким, серебристым голосом, и все женщины, в чьи дома входил ее образ, искренне считали Рейн Фэрберн своим красивым душевным другом, который представляет им своих друзей. Неизменно высокий рейтинг ателье Нильсен не в последней степени объяснялся тем, что Мэрилин демонстрировала на себе полный ансамбль одежды спортивного покроя. Аналогичная реклама была сделана «Патриции». (После того как Рой стала владелицей магазина, он в значительной мере утратил былую чопорность.)

Когда Мэрилин размышляла о том, к чему лежит ее душа, она склонялась к карьере драматической актрисы. Она не могла жить без размышлений о роли, без перевоплощения в своих героинь. Однако большой экран мало-помалу становился для нее уходящей в прошлое роскошью. Росло число телевизоров, телевидение стало цветным и постепенно вытесняло кино. Студии все больше напоминали впавших в спячку динозавров. Для создания фильма требовались месяцы, даже годы, денег не было, засасывала трясина неоплачиваемых сделок и контрактов.

А семейству Ферно позарез требовался постоянный надежный доход.

В 1962 году компания «Парамаунт» не стала пересматривать договор с Джошуа. Как и многие другие крупные кинодеятели, он объявил себя независимым продюсером и стал искать материал, из которого можно было выжать хорошие деньги. За это время он ничего не заработал, однако тратил по-прежнему щедро. Джошуа купил «порши» для Билли, Сари и детей Би-Джей, бриллианты для Мэрилин, всю семью свозил на Гавайи. Он продолжал устраивать экстравагантные приемы в большом особняке «Мандевилль каньон», который они приобрели несколько лет назад. Как и раньше, он не жалел денег на покупку новых пьес или романов.

Когда возникла идея «Рейн Фэрберн шоу», у Мэрилин не было выбора. Она подписала контракт.

Подошел парикмахер, прикрыл резиновые полоски алой бархатной лентой, провел расческой по волосам, подстриженным под пажа, но с более длинными боковыми прядями, — эту прическу теперь называли «под Рейн Фэрберн».

Мэрилин прошла за ширму, сбросила нейлоновый халат и надела нежно-алую блузку и миди-юбку. Дверь распахнулась.

— Хозяйка шоу, добрый день! Вот я и застал тебя! — широко улыбаясь, в уборную вошел Билли.

Ее сын был одним из сценаристов «Рейн Фэрберн шоу», однако никому и в голову не приходило произнести слово «протекция». Билли, едва ему исполнилось восемнадцать, стал активным сотрудником популярного «Карсон-шоу». Проработав пару лет, он, казалось бы, без всякой причины ушел оттуда, после чего его быстрые приходы и уходы стали привычно необъяснимыми. Когда он вернулся в Лос-Анджелес, продюсеры Мэрилин с восторгом ухватились за него.

Ростом Билли был ниже своего отца и единокровного брата — всего пять футов десять дюймов. Это был комок нервной энергии. Он постоянно двигался, без конца жестикулировал, поправлял очки на характерном для всех мужчин из рода Ферно носу. Из богемного киношного ребенка Билли превратился в остроумного, высокообразованного, неугомонного и очень привлекательного мужчину. Кроме носа, от отца он больше ничего не унаследовал. Чем-то он неуловимо напоминал Вуди Аллена, которого знал и которому поклонялся.

Мэрилин вышла из-за ширмы. Продолжая застегивать блузку, она встала на цыпочки, чтобы нежно поцеловать сына в щеку, уже не в первый раз думая, что сказали бы психиатры о ее отношении к трем мужчинам: замужем за отцом, все еще любит сына и по-матерински обожает другого сына.

— Ты вся благоухаешь и выглядишь блестяще, — сказал Билли. — Слишком хороша для сегодняшней толпы.

— Ты уже был в зеленой комнате?

— Это заметно? — Он хлопнул ладонью по обтянутому тенниской плечу. — Может, напряжение в этом месте вызвало активное появление перхоти? Вдруг благодаря перхоти можно получить освобождение от действительной военной службы.

Мгновенный спазм сжал горло Мэрилин, ей стало нечем дышать. Как и других матерей Америки, ее очень беспокоил призывной статус сына. У него не было отсрочки, которую дает колледж, а перенесенное в детстве сотрясение мозга не отразилось на его здоровье. От Вьетнама его спасал лишь относительно высокий призывной номер.

— Я встретил твою собеседницу — даму, которая борется против порнографии. Когда она станет говорить, что человечество деградирует, произнося непристойные слова из трех букв, ты спроси ее, какие слова она имеет в виду.

— Билли, будь посерьезнее, пожалуйста.

Он почесал затылок.

— А «Рейн Фэрберн шоу» выпишет мне чек посолиднев, если я стану более серьезным?

Парикмахер и гример засмеялись, к ним присоединилась и Мэрилин. Она наконец застегнула последнюю пуговицу.

— Ну вот, теперь ты выглядишь вполне пристойно, — сказал Билли. — Я хочу, чтобы ты встретилась с совершенно новым персонажем.

Она изобразила ужас на лице.

— Еще с одним автором комедий?

— Нет. С Карло Фирелли — живым, не с легендой. Он называет себя просто Чарльзом.

Мэрилин вздрогнула, словно рука ее коснулась чего-то мокрого и холодного.

Сын Алфеи…

Она не могла примириться с тем, что Рой возобновила дружбу с Алфеей Каннингхэм Фирелли Уимборн Штольц. Как Рой могла быть рядом с женщиной, которая без зазрения совести разрушила ее семью, а затем довела до гибели ее мужа? Тем не менее Рой — эту неисправимую, упрямую Рой! — можно было нередко видеть с Алфеей, а по телефону они разговаривали едва ли не каждое воскресенье. Алфея учредила галерею Джерральда Хорака в Калифорнийском университете. И — услуга за услугу — когда третий брак Алфеи, с Николасом Штольцем, распался, Рой отправилась на целый месяц в арендованный Койнами замок близ Эйзи-ле-Ридо, чтобы морально поддержать подругу.

Билли распахнул дверь.

— Давай, Чарльз, все в порядке. Заходи.

Чарльз Фирелли унаследовал от матери высокий рост и изящество фигуры. Длинные тонкие ноги его обтягивали серые брюки. Чуть поношенный, хотя и отлично сшитый голубой блейзер подчеркивал ширину плеч. Чарльз позаимствовал у матери и пепельный цвет волос, и черты продолговатого откровенно красивого лица. А широкие скулы придавали ему мужественный вид.

Он приблизился к Мэрилин уверенной походкой, демонстрируя в то же время глубокое уважение к ней. Поистине в его жилах течет ледяная вода, как и у его матери, подумала Мэрилин, пока Билли их знакомил.

— Миссис Ферно, я счастлив засвидетельствовать вам свое почтение, — галантно и в то же время очень естественно произнес он. — Я восхищался вами во многих фильмах, особенно в «Острове».

— Чарльз, дружище, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы восхищаться классикой. Давай поаплодируем ее игре в «Потерянных любовниках Таити».

— Это кошмар, — сказала Мэрилин, улыбаясь сыну. — Вы приехали навестить дедушку и бабушку, Чарльз?

Глаза Чарльза погрустнели.

— Да, и по весьма печальному поводу, — ответил он. — Я приехал с матерью, потому что завтра утром моего деда оперируют.

— Мне прискорбно слышать это, — проговорила Мэрилин. — Что-то очень… серьезное?

— Он перенес уже четыре операции, — глухим голосом произнес Чарльз. — Врачи не слишком обнадеживают нас.

— Передавайте вашей маме, бабушке и дедушке мои наилучшие пожелания, — сказала Мэрилин, отрешаясь от неприязни к Алфее, поскольку сейчас та переживала трудный период.

— Непременно, миссис Ферно. Я надеюсь в скором времени снова увидеть вас.

— Сегодня вечером, — вмешался Билли. — Приглашаю тебя на обед.

Мэрилин положила ладонь на руку сына — непроизвольный предупреждающий жест, но затем мысленно спросила себя, почему ее неприязнь к Алфее должна распространяться на этого высокого, интересного, сдержанного в проявлении эмоций молодого человека.

Из кармана брюк Билли достал изрядно помятую карточку.

— Вот куда ты придешь, Рейн Фэрберн, — сказал он.

— Спасибо, дорогой.

— Пошли, Чарльз, я покажу тебе страну ТВ. — Билли направился к двери. По сравнению с хладнокровным, сдержанным Чарльзом он казался каким-то неистовым — и любимым.

После ухода молодых людей Мэрилин стала репетировать роль, заучивать предложенные Билли реплики и шутки, с которыми она будет обращаться к сегодняшним гостям.

Программа шла прямо в эфир. На деревянных стульях сидело около пятидесяти человек. Мэрилин искусно направляла потеющих от волнения визитеров, помогая им преодолевать всевозможные рифы и преграды.

Около часа она уже сидела в своей машине. Перси и Коралин ушли на пенсию, их заменили Елена и Хуан из Сальвадора. Нужно сказать, что Хуан был шофером весьма посредственным.

После утомительного шоу Мэрилин часто уходила в мысли о Линке. Вот и сейчас сорок минут дороги от студии до дома были заполнены размышлениями о нем. Мэрилин ни разу не видела его и не имела никакой связи с ним после телефонного разговора, состоявшегося много лет назад, однако благодаря Би-Джей она знала о нем достаточно. Ей было известно и о его женитьбе на норвежке, и о последовавшем разводе.

Линк жил в Риме в забитой книгами квартире на третьем этаже желтого здания. Его услуги весьма ценили продюсеры и сценаристы, озабоченные поисками точной исторической детали.

— Поиски и исследования! Так преступно распорядиться Пулитцеровской премией! — возмущалась Рой.

Линк регулярно катался на лыжах в Аросе и Давосе. Он поддерживал спортивную форму и фигуру, волосы его оставались густыми, хотя постепенно седели. Би-Джей, показывая иногда его фотографии, не без зависти говорила:

— Он скорее похож на моего младшего брата, а не старшего! А все потому, что он удалился от суеты Беверли Хиллз, дорогая!

Би-Джей и Маури ездили в Рим на свадьбу Линка, которую справляли в норвежском посольстве. За два года и три месяца — именно столько длилась совместная жизнь молодоженов — они видели Гудрун несколько раз. По-видимому, они испытывали теплые чувства к жене Линка, однако Би-Джей редко говорила о ней Мэрилин. (При Джошуа они вообще не упоминали имя Линка; если вдруг случайно кем-то произносилось имя сына, Джошуа либо уходил из комнаты, либо переводил разговор на другую тему.)

Мэрилин была искренне благодарна Би-Джей за столь не характерную для нее тактичность.

Когда Мэрилин слышала о миссис Линкольн Ферно, она чувствовала, что к глазам ее подступают слезы. За все время супружества Линка она находилась в состоянии некоторой депрессии. Она то и дело простужалась, часто мучилась головными болями. Мэрилин понимала, что в ней говорит ревность, и испытывала чувство стыда и отвращения к себе. У нее собственная жизнь, муж, дети, она хочет добра Линку — так почему бы ей ни порадоваться его женитьбе? Да, разумом она хотела ему добра, а где-то в подсознании вела себя как собака на сене, ревнуя его к скандинавской жене.

Когда Би-Джей принесла весть о том, что супруги решили полюбовно расстаться, Мэрилин испытала чувство ликования, изо всех сил прижимая к груди дрожащие руки. И никакие угрызения совести — ведь Линк наверняка переживает нелегкую полосу в своей жизни — не могли омрачить ее счастья.

Он снова один, думала Мэрилин. Билли и Сари взрослые, почему я ни разу не сделала попытки к примирению? Это объяснялось множеством причин. Прежде всего, как могла она бросить Джошуа, этого стареющего льва? Но Мэрилин не обманывалась в том, что руководит ею исключительно чувство долга. Она испытывала к мужу целую гамму чувств — от жалости и раздражения до привязанности и нежности.

Более того, с годами Мэрилин стала сомневаться в том, что она все еще способна на романтическую любовь. В конце концов что такое любовь? Взаимная расположенность друг к другу, усиленная гормональными выделениями юности. Любовь — для молодых, а не для матери двух взрослых детей.

Вздохнув, Мэрилин вырулила на дорогу, ведущую к «Мандевилль каньону», через пару миль снова повернула направо и поехала по обсаженной с обеих сторон кустами дороге. Она нажала на кнопку дистанционного управления, которое находилось на сиденье. Чугунные створки ворот открылись и снова закрылись за ней. Мэрилин проехала по деревянному мостику, перекинутому через стремительный ручей. В сезон дождей он наполнялся естественным путем, а в остальное время воду в него качали с помощью насосов. Пышно разрослись дубы и кустарники, особенно иапаррель. За всем этим буйством зелени неустанно ухаживали три садовника. Мэрилин посмотрела налево, где располагался сложенный из неотесанного камня коттедж, который Джошуа использовал в качестве своего офиса. Впереди на травянистом склоне холма возвышался огромный дом.

Построенное свыше сорока лет назад Тессой ван Влиет, вдовой кинозвезды немого кино Кингдона Вэнса, длинное удобно спланированное здание было спроектировано в калифорнийском стиле, со всеми аксессуарами, которые снова входили в моду, — балконами, декоративными металлическими решетками на окнах, черепичной крышей, массивными балконами, белыми, грубо оштукатуренными стенами.

Со стороны заднего дворика доносились негромкие мужские голоса. Джошуа и его приятели играли в карты среди разбросанных счетов, бутылок с напитками, тарелок с холодными закусками.

Мэрилин поздоровалась, улыбнулась преувеличенной галантности, продемонстрированной развлекающимися мужчинами, поднялась к себе и устало легла на кровать.

Когда она проснулась, в комнате царил полумрак.

Над ней стоял Джошуа.

Она невольно вздрогнула. Хотя Джошуа никогда больше не позволял себе такой грубости, как в тот вечер, когда совершил насилие над ней, сейчас она испытала внезапное чувство страха.

Он запер дверь, сел к ней на кровать и стал расстегивать перламутровые пуговицы платья, любуясь открывающейся наготой. Тело Мэрилин мало изменилось с годами. Груди по-прежнему оставались крепкими и высокими, живот с мыском каштановых волос внизу по-девичьи плоским. Что касается Джошуа, то время оставило свои отметины на его теле: волосы на загорелой груди поседели, внушительного вида живот обвис, на голенях проглядывали синие вены. Раны, наносимые временем, унижали его, поэтому он расстегнул свою одежду, но лег к Мэрилин, не снимая белья.

Джошуа ласкал ее с присущим ему с давних пор искусством, хотя чем-то его действия отличались от прежних. В них чувствовалась какая-то отчаянность, словно он хотел заранее обезопасить себя от неудачи. Он осознавал, что желание уходит от него. Все же через несколько минут ласк он лег на Мэрилин, и она приподнялась навстречу, готовая принять его.

А потом…

Потом ничего не последовало.

Застонав, Джошуа скатился с Мэрилин. Она нежно обняла его и лежала так до тех пор, пока ее пульс не пришел в нормальное состояние. Джошуа ее муж, и если даже она не любит его, она питает к нему добрые чувства, испытанное им унижение ее так же ранило, как и его.

— Я проконсультируюсь у Вебера, — проговорил наконец Джошуа. — Боже правый! Неужто надо ходить к шарлатану всякий раз, как захочешь затеять любовную игру с женой?

Мэрилин покачивала его голову на своих все еще крепких, упругих грудях. Любая реплика с ее стороны могла спровоцировать его гнев. Он сердился на нее за то, что она была главной финансовой опорой, сердился за ее молодость — и отчаянно любил ее.

Послышался звук подъехавшего автомобиля: вторник неизменно оставался днем, когда на обед собиралась вся семья.

— Я, пожалуй, оденусь, — сказала Мэрилин, целуя его в седые, пахнущие потом и лосьоном волосы. Несмотря на то, что она была замужем за пожилым, зачастую бессильным в половом отношении мужчиной, к тому же страшно, мстительно ревнивым, ей и в голову не приходила мысль об измене. Человек, о котором она мечтала, жил на другом континенте и принадлежал к другому миру.

Эвкалиптовые поленья потрескивали в камине столовой, распространяя волны душистого тепла.

Джошуа сидел во главе овального стола георгианской эпохи, который Энн Ферно купила на аукционе. Мэрилин находилась на другом конце. Между ними располагались Сари, Нолаби, Рой, Билли и Чарльз Фирелли. Стол не был раздвинут, потому что Би-Джей и все ее семейство отсутствовали. Би-Джей, Маури и две их младшие дочери за две недели до этого улетели в Израиль навестить Анни, которая была замужем за кибуцником и родила первого ребенка. На свой переход в категорию прадедушки Джошуа смотрел со смешанным чувством: к гордости патриарха примешивался ужас перед быстротечностью времени.

Присутствующие расправлялись с огромными кусками розовой жареной грудинки, к которой были поданы крупные печеные картофелины и суфле из шпината.

— Все довольны? — обратился Джошуа к сидящим за столом.

— Грудинка изумительна, — откликнулся Чарльз, повернувшись к Мэрилин.

Улыбка Мэрилин была, как обычно, обворожительной, но несколько сдержанной. С приходом Чарльза она испытывала чувство какого-то смутного недоверия. Но почему бы ей не смотреть на Чарльза как на красивого молодого человека, полноправного наследника огромного состояния, а не как на сына Алфеи?

Чарльз очистил дымящуюся картофелину от кожуры.

— Пожалуйста, Чарльз, — сказала Сари, пододвигая к нему хрустальную миску с густой сметаной.

В линялых джинсах и просторной полосатой хлопчатобумажной футболке Сари походила на худенького застенчивого беспризорного ребенка. Она никогда не выщипывала брови, не пыталась пригладить облако мягких черных волос и в свои без малого двадцать лет вполне могла сойти за тринадцатилетнюю. Сари постоянно пыталась примирить свой недюжинный интеллект с удивительно эмоциональным восприятием мира. Она исчезала из дому на долгие часы, иногда совершала длительные походы по каньону, а порой, прислонившись к стволу могучего дуба, задумчиво смотрела в бурлящий ручей. Мэрилин и Джошуа сошлись во мнении, что такое поведение говорит о поэтических наклонностях. Однако Сари была единственным отпрыском Джошуа, который не имел ни малейших литературных устремлений.

— Спасибо, Сари, — густым басом сказал Чарльз.

Сари ответила ему улыбкой.

— Ваши сегодняшние прически, девочки, не на высоте… Не чувствуется стиля, — изрекла Нолаби, тряхнув волосами, выкрашенными в яркий апельсиновый цвет.

— Не каждый способен быть такой секс-бомбой, как ты, бабушка, — отреагировал Билли.

— Ну, ты скажешь! — воскликнула Нолаби, не без кокетства взмахнув ресницами. Она обожала обоих своих внуков. Тем не менее Мэрилин оставалась для нее единственным человеком, за которого она готова была отдать жизнь. — Но я думаю, что женщины из рода Фэрбернов и Ройсов — это женщины, которые умеют быть красивыми.

— Поделись с нами опытом, — сказал Джошуа.

Все засмеялись.

Рой, подавляя смешок, сделала глоток прохладительного напитка. Остальные пили божоле, но Рой после той недели трезвости под присмотром Алфеи разлюбила вкус спиртного. Кроме того, бокал вина содержал не менее сотни калорий, а у нее и без того было пять фунтов избыточного веса. Другая пагуба всей ее жизни — кудрявые волосы — сегодня были усмирены с помощью фена фирмы «Видал Сасун». Миловидное лицо ее выглядело довольным и спокойным — «Патриция» процветала.

— Так как, Чарльз, ты находишь мою семью? — спросил Билли. — Правда ведь, они все такие, как я тебе говорил? Я нисколько не преувеличивал!

Совершая деловые поездки на восток, Рой неизменно навещала тайного сына Джерри в Гротоне, затем в Гарварде.

— Вот что, Чарльз, — продолжал Билли. — Послушаем твое мнение о простом забитом населении Беверли Хиллз и «Мандевилль каньона».

Чарльз, которому подобный юмор был несвойствен, ответил тем не менее в том же духе.

— Ваши женщины смотрятся отлично, а мужчины говорят либо слишком много, либо слишком громко.

— Удивительно, не правда ли, — сказал Билли, — как привлекательны могут быть униженные, забитые люди.

— Я боюсь за тебя, если ты считаешь это население униженным.

— Туше! — прогремел Джошуа. — Чистое туше!

— Чарльз, каков был твой отец? — спросила Сари. Таинственные и зачастую несправедливые законы генетики отказали ей в материнской красоте, зато наградили таким же несильным, тоненьким голоском. По телефону их голоса часто путали. — Я слышала миллион всяческих историй о нем.

— Все, что говорят о нем люди, — правда. Он настоящий музыкальный гений. И замечательный к тому же человек. — Эти слова прозвучали так, словно были цитатой из стихотворения.

Лицо Сари отреагировало на слова Чарльза, словно лакмусовая бумажка на кислую среду, — оно зарумянилось.

— Вам, должно быть, миллион раз задавали такой вопрос… Простите…

Пожалуй, впервые за время обеда Чарльз задержал взгляд на Сари и посмотрел ей в глаза, о которых Джошуа однажды, может быть, несколько высокопарно сказал, что сквозь их черный омут проглядывает душа итальянской святой.

— Мой отец был уже старым, когда я общался с ним, ему было за восемьдесят. Мне рассказывали, что за дирижерским пультом он был взыскателен и строг, оркестр чувствовал себя с ним как на иголках. А вот что касается меня, то я ни разу не слышал, чтобы он повысил голос.

— Он прожил большую жизнь, — подключилась к разговору Рой. — Наверно, я тебе это тысячу раз говорила, Чарльз… Я впервые увидела его, когда мне было семнадцать лет… Он меня просто потряс. Я раньше никогда не встречала человека, который в его возрасте мог так шутить и всему радоваться.

— Последний раз я видел его, — раздумчиво сказал Чарльз, — когда он отдыхал в Англии… У нас есть дом в Истборне… Есть еще дома в Женеве и Лондоне, но этот он считал своим настоящим домом… Стояла прямо арктическая зима, и пожилые люди предпочитали не высовывать носа на улицу. Но не таков был отец. Мы гуляли с ним, подходили к самому морю… Пытаюсь вспомнить, о чем мы говорили, но не могу. Помню только, что моим легким было больно от смеха на морозном ветру. — Чарльз внезапно оборвал монолог, словно почувствовав, что касается слишком интимных моментов.

После десерта Билли предложил:

— Чарльз, не желаешь присоединиться ко мне? Сегодня в театре дают «Трубадура».

— Мне нужно сегодня пораньше вернуться.

— Вещь заслуживает внимания, судя по многочисленным отзывам.

— В другой раз, — сказал Чарльз. — Завтра у моего деда операция, и мама ждет меня домой не позже девяти.

Когда Сари была черноволосым младенцем и спала в маленькой, украшенной кружевами колыбельке, Мэрилин привыкла поздно вечером навещать малышку. Этот ритуал сохранился и был своего рода показателем близости матери и дочери.

Сари облюбовала для себя комнату на третьем этаже (в этой мансарде предполагалось оборудовать швейную комнату), потому что из нее открывался великолепный вид на ручей. Поднимаясь по лестнице, Мэрилин твердо решила не показывать своего огорчения из-за встречи детей с Алфеей.

В комнате было темно, светился лишь зеленый огонек радиоприемника. Звучал звонкий голос Джонни Митчелла. Сари стояла у окна в ночной рубашке, освещенная луной.

— Ты когда-либо видела такую ночь, мама? Посмотри, луна почти золотая!

— Да, красиво, — согласилась Мэрилин, закрывая дверь и ощупью отыскивая путь к старому, грубо сколоченному стулу, сохранившемуся со времен Тессы ван Влиет, который Сари обнаружила в конюшне.

— Ты когда-нибудь видела, чтобы луна была такого цвета?

— Красиво, — повторила Мэрилин.

— Наверное, так солнце смотрится с Марса или, может, с Юпитера.

— Как провела сегодняшний вечер?

— Чудесно! — радостно сказала она.

— Я слышала, как ты пришла, а вот прихода Билли не слышала. — Билли, который приезжал и уезжал в любое время дня и ночи, временно поселился в комнатах на первом этаже. — Он подвез тебя и снова куда-то уехал?

— Он повез миссис Штольц, Алфею, домой. А меня привез Чарльз.

— О, сколько лишних поездок! — В голосе Мэрилин послышалась досада.

Сари в темноте подошла к столику у кровати и выключила радио. Тишину в комнате теперь нарушали лишь стрекотание цикад и отдаленное журчание ручья.

— Мама, — медленно сказала Сари, — почему ты так встревожилась?

Мэрилин всегда исповедовала честность в отношениях с детьми, не допускала никакого родительского лицемерия, банальностей, недомолвок. Однако сегодня она вдруг почувствовала, что уходит от прямого ответа.

— Я хотела сказать… что неразумно, когда Чарльз едет сюда, а Билли отвозит миссис Штольц домой.

— В твоих глазах сверкнули искры, когда я сказала тебе, что Чарльз пригласил нас двоих на обед. — Тихий, печальный голос, столь похожий на материнский, стал еле слышным. — Он не нравится тебе?

— Не Чарльз, а Алфея! — резко сказала Мэрилин. Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Ее прегрешения дело далекого прошлого, но я не в силах этого забыть… Она разбила жизнь тети Рой.

— Но они так дружны сейчас!

— В этом вся твоя тетя. Для нее если друг, то друг навеки.

— А что сделала миссис Штольц?

— Ты помнишь, перед тем как дядя Джерри попал в аварию, он долго отсутствовал?

— Да, конечно. Тетя Рой была очень грустная и какая-то сама не своя… Ты хочешь сказать, что миссис Штольц…

— Именно. Джерри был тогда с ней. Эти месяцы стали настоящим кошмаром для Рой. Она боготворила Джерри. Она на наших глазах погибала, и мы ничего не могли сделать — жизнь буквально уходила из нее. Сейчас все это может показаться банальным, как сюжет последнего слезливого фильма, в котором я снималась, но, Сари, поверь, это чистая правда. Алфея вынула у нее сердце, а когда все ушло в прошлое, Рой по-прежнему осталась ее подругой.

Сари пересекла комнату и села на коврик возле стула Мэрилин.

— Миссис Штольц… Я сочувствую ей из-за ее отца. Но… у нее какой-то буравящий взгляд. Когда она смотрела на меня, я чувствовала себя как микроб под микроскопом… Как ты думаешь, это связано с воспоминаниями о прошлом, о бедном дяде Джерри или ее коробит, если Чарльз бросит даже беглый взгляд на женщину? При слове «Чарльз» голос Сари слегка дрогнул.

Мэрилин сделала глубокий вдох и поставленным актерским голосом спокойно произнесла:

— Я сразу же могу сказать, что ей нечего беспокоиться о Чарльзе.

— Как это понимать?

— Конечно, я мало знаю Чарльза, но мне кажется, он не относится к числу тех, кто поступает опрометчиво.

— Ой, мама…

— Я говорю это не с целью критики… Он очень уверен в себе.

— Таким он только кажется. Он отлично смотрится, потрясающе умен, у него знаменитая фамилия, о его семье написано во всех учебниках по истории. Но за этим скрывается… я не знаю, может, уязвимость. Он не может открыто выражать свои чувства и притворяется, что их у него нет.

В Мэрилин проснулся материнский инстинкт. Сари раньше встречалась с двумя мальчиками, и оба они (один — заика, другой — долговязый прыщеватый парнишка) подходили ей как два кусочка составной картинки-загадки при ее любви опекать и воспитывать. Высокомерный, с непроницаемым лицом сын Алфеи внезапно вызвал у нее симпатию. Он разобьет ей сердце. Я убью всякого, кто причинит ей боль. В темноте она погладила мягкие волосы дочери.

— Мама, а если ты попытаешься полюбить его? Ради меня?

— Это значит… между вами что-то есть?

— Это кажется фантастичным, да? — В ее голосе прозвучали сдерживаемая радость и одновременно неуверенность. — Он слишком хорош для меня.

Мэрилин вспомнила далекие годы, молодого загорелого морского офицера, который в своей ослепительной белой форме казался божеством, сошедшим к ней, бедной девушке, жившей над гаражом; вспомнила врача и то, как умерла часть ее души.

— Дело не в том, кто для кого слишком хорош, — сказала Мэрилин. — Это верно, что Чарльз отличается от тебя. Он и должен отличаться. Его богатство — это своего рода толстая стена, за которой он живет. Оно отдаляет от других людей и от жизни. Оно способно сделать некоторых людей жестокими.

— Чарльз не живет за толстой стеной, и он не отличается от других.

— Я не перенесу, если тебя кто-нибудь обидит! — воскликнула Мэрилин. — Это самое трудное в роли матери. Ты чувствуешь каждую боль своего ребенка, независимо от того, мал он или уже вырос.

— Тогда посмотри на Чарльза как на личность, а не как на стереотип.

Огорченная и удивленная враждебностью дочери, Мэрилин на некоторое время замолчала.

— Ты права. Я увязываю его с Джерри. — Она снова помолчала. — Имея такое имя и такую семью, нетрудно впасть в фальшь, но Чарльз производит впечатление искреннего человека.

Мэрилин проговорила слова роли весьма искусно, однако Сари, без сомнения, уловила желание успокоить ее. Она вздохнула и ничего не ответила. Мэрилин спросила:

— Ты не слышала машину Билли?

— Нет… Может, он еще с миссис Штольц. Вот он ей нравится. Он развлекал ее весь вечер.

— Развлек?

— Я думаю, что он заставил ее забыть об отце, — сказала Сари, поднялась и на прощанье обняла мать. — Доброй ночи.

Выйдя на лестницу, Мэрилин схватилась за перила. Обычно она чаще думала о своей слишком впечатлительной дочери и мало беспокоилась о Билли, если не говорить о страхах, связанных с призывом в армию. После травмы головы у Билли не было проблем со здоровьем, если не считать аппендицита. Билли всегда отличался самостоятельностью, неординарностью мышления, остроумием.

Билли всего двадцать четыре года, у Алфеи сын такого же возраста, сказала себе Мэрилин. Это всего лишь дружелюбный жест с его стороны — отвезти ее домой. Не надо выглядеть смешной.

Усилием воли Мэрилин заставила себя выбросить из головы все свои страхи и стала медленно спускаться по лестнице.

В начале апреля небо над Лос-Анджелесом и его окрестностями закрыли густые серые облака. Хотя воздух был холодный и влажный, Чарльз и Сари сидели на голой, спрессованной земле возле ручья. Чарльз сидел прямо, а Сари — обхватив руками колени, при этом ее пончо напоминало нечто похожее на вигвам, из вершины которого вместо дымка торчали мягкие черные волосы.

Мэрилин было видно Чарльза и Сари из окна.

Как Мэрилин и обещала Сари две недели назад, она пыталась смотреть на Чарльза без предвзятости, стремясь уяснить, что он из себя представляет. Какая здравомыслящая мать смогла бы придраться к этому высокому, умному, баснословно богатому, получившему блестящее образование в европейских столицах молодому человеку, который высказывал свое мнение с такой убежденностью, что ему нельзя было не поверить? Однако Мэрилин мучил маленький коварный вопрос: что этот идеальный юноша увидел в ее некрасивом, но столь дорогом для нее ребенке? Она неизменно приходила к одному выводу: сейчас, в трудное для него время, Чарльз нуждался в безграничной доброте Сари. В его отношении к Сари не было ничего, что могло бы вызвать недоверие у матери. Он держался с ней по-товарищески, с учтивой вежливостью.

Мэрилин и Джошуа вынуждены были признать, что Чарльз ведет себя с Сари как настоящий влюбленный. Билли, которому была свойственна непредсказуемость в поступках, переехал жить на Уилшир-бульвар. Чарльз появлялся у Ферно каждый день, иногда оставался на ленч и обед, а пару раз завтракал у них. Он совершал с Сари прогулки, слушал ее пластинки. Словом, как выразилась Нолаби, на глазах развивался роман в традициях старого доброго времени.

Чарльз поднял голыш и бросил его на другую сторону ручья. Ветка дуба помещала камню перелететь через ручей. Из окна Мэрилин видела, что Сари наклонилась к Чарльзу и коснулась его рукава. Тот кивнул, протянул ей руку, помогая встать, после чего отряхнул свои брюки. Они пошли по усыпанной ракушками тропинке вдоль каньона в направлении старинного прибежища Сари — глинобитной хижины, отмечавшей собой конец семейных владений.

Вскоре они скрылись из виду.

У Койнов было разрешение на захоронение умерших членов семьи в Нью-Йорке в парке Койнов. Здесь, наверху покатого холма, возвышалась великолепная копия храма Эрехтейона в Афинах, повторяющая все его детали, кроме одной: над грациозными мраморными кариатидами было высечено: Гроувер Тибо Койн. Чуть пониже находились почти столь же роскошные гробницы трех его жен, причем дату смерти первой и дату смерти третьей жены разделяло почти семь десятилетий. Чуть пониже холма виднелись обелиски из каррарского мрамора, купола из оникса, розоватые крылья богини победы, сооружения в мавританском стиле, отмечавшие места захоронений его детей (здесь покоились все, за исключением миссис Каннингхэм), зятьев, невесток, пятерых внуков и трех правнуков. Это кладбище, которое поддерживала в должном виде армия садовников, было отгорожено от посетителей парка высокой и кажущейся бесконечной стеной из белого камня. В семье кладбище в шутку называли горой Олимп.

Хотя Гарри Каннингхэм большую часть жизни прожил в Беверли Хиллз и не очень вписывался в самонадеянную родню Койнов, миссис Каннингхэм преисполнилась решимости дать ему последний приют именно здесь.

С легкостью, которая сопутствует богатству, Чарльз договорился с муниципальными властями.

На следующее утро после смерти мистера Каннингхэма прибыл огромный грузовоз с большим свинцовым гробом. Вдова удалилась в одну из специально оборудованных кабин (с ней находилась горничная), где и проплакала всю поездку на восток.

Алфея и Чарльз сидели в другой кабине.

Алфея смотрела на белые бесконечные облака. Она ощущала тупую головную боль, к глазам подкатывали слезы. Должно быть, слезы могли облегчить ее состояние, но в ее мыслях и чувствах был настоящий сумбур. Она не испытывала ни большой печали, ни неприличного ликования оттого, что умер ее враг и любовник.

Она постучала кольцом по стеклу.

Внезапно зубы ее застучали, она была не в силах унять дрожь рук. Казалось, Алфея перенеслась в ту давнюю ночь. Она чувствовала шелковистость пижамы на своем теле, погрузившись в черную комнатную тьму, вновь переживала умопомрачительный ужас от ощущения, что кто-то находится в комнате, кто-то движется к ней, и у нее нет сил ни дышать, ни кричать. В нос ударяет запах спиртного, чьи-то руки шарят по ее еще безволосому лобку, и она пытается освободиться от навалившегося на нее тела.

Алфея тихонько застонала.

Подошел Чарльз, оперся ладонями о ручки кресла, наклонился, глядя на мать. В покрасневших глазах его читались любовь и забота.

— Что с тобой, мама?

Она, дрожа, откинулась назад, не в состоянии говорить.

— Тебе дать что-нибудь выпить?

Алфея кивнула. Когда Чарльз вернулся со стаканом виски с содовой, руки ее дрожали до такой степени, что она не могла взять стакан. Чарльз поставил стакан на столик, сел на ручку кресла и стал гладить ей плечи. Постепенно Алфея начала успокаиваться.

Он просто чудо, мой Чарльз, подумала она.

И как следствие к ней пришла внезапная решимость: я не позволю, чтобы его увлекла эта некрасивая дешевенькая малышка, дочь актриски.

Она игнорировала тот факт, что ее собственным любовником был брат Сари и что на уик-энд Билли приедет в Нью-Йорк, чтобы утешить ее. Она с болью осознала, что из всех живущих лишь Чарльз не был ее естественным врагом, и она должна проследить, чтобы у него было все самое лучшее.

В разрыве между облаками был виден пролетающий самолет. Через минуту или две руки ее успокоились, и она взяла стакан. Алфея медленно, долго пила.

— Это то, что мне было нужно, — сказала она. — Спасибо тебе, дорогой.

Во второй половине дня в понедельник Чарльз вошел в гостиную, где Алфея сидела с бокалом аперитива. Она по-новому переставила мебель в квартире, придав ей изысканную простоту. Слева от окон теперь располагались полки с бабушкиной коллекцией греческих ваз, амфор, гидрий, кратеров, алабастронов — своего рода умиротворяющий островок среди океана современного искусства.

— Чарльз? — окликнула она.

Она знала, что он был на собрании у Койна вместе с осмотрительными, убеленными сединами банкирами, которые станут его непосредственными начальниками. Прямые светлые волосы Чарльза разметались от ветра, он выглядел усталым.

— Такое впечатление, что ты шел пешком от Уолл-стрит, — сказала она.

— Мне нужно было хорошенько все обдумать. — Он сел рядом с ней на стул.

Алфея постучала ногтем по хрустальному бокалу.

— Не желаешь?

— Нет, спасибо, — отказался он. — Огден рассказал мне о ситуации, которая создалась в Стокгольме. Оттуда убирают уже второго человека. Я должен немедленно вылететь туда.

Алфея изобразила удивление.

— Я и не подозревала, что Нью-Йоркский банк Койнов имеет филиал в Швеции.

— С тысяча девятьсот пятьдесят девятого года… Небольшое отделение… Вполне подходящее место для меня, чтобы изучить зарубежное банковское дело. — Он посмотрел на свои ногти. — Дело в том, что я не уверен, что хочу работать в Нью-Йоркском банке Койнов.

Холодок пробежал по телу Алфеи. Я правильно действую, подумала она. Еще немного — и эта шлюха, эта хиппи окончательно приберет его к рукам.

— Мы об этом нередко разговаривали, — сказала Алфея. — Ты всегда говорил, что сознаешь свой долг… Тебя огорчает, что придется начинать в маленьком отделении?

— Дело не в этом. Я сейчас все чаще думаю, что надо бы заняться чем-то другим, чем-то более общественно полезным. Я наделен способностями вести за собой людей. А что может быть более абсурдным, чем предводительствовать богатыми в их стремлении нажить еще большее богатство?

— О Господи! Чарльз, тебе не кажется, что это отдает какими-то коммунами? Мы оба знаем, что в этом столетии финансовые учреждения в борьбе с бедностью сделали гораздо больше, чем все бородатые гуру вместе взятые!

— Да, я знаю, что без накопления капитала невозможен промышленный прогресс. Я говорю лишь одно: я не уверен, что банк — мое призвание. Большинство людей тратят всю жизнь на то, чтобы прокормиться. Я считаю это неправильным. Я хочу выбрать то, что мне интересно.

— Арчи уйдет в отставку через несколько лет. Не стоит объяснять тебе, что это такое — быть президентом банка, председателем фонда.

— Я не единственный кузен, — ответил Чарльз.

— Третьему за пятьдесят, — возразила Алфея. Третий — это Гроувер Т. Койн III, следующий из преемников. — А после Третьего кого ты можешь предложить? — Она перечислила еще нескольких кузенов в третьем и четвертом поколении. — Дэниса, который носится со своими мальчишками? Ридона с его любовью к азартным играм? Тинни, который без конца разводится? Или такую тряпку, как Уоллас?

Чарльз вздохнул.

— Ты хочешь сказать, что меня обрекает рок.

— Это просто естественно, что ты должен возглавить семью, Чарльз. — Она наклонилась к сыну. — Скажи откровенно, какая проблема тебя мучает в связи с отъездом в Швецию?

— Я намеревался провести остаток месяца в Калифорнии.

Алфея приподняла бровь, словно говоря: ах вот оно что, всего лишь такие мелочи.

Он глубоко втянул щеки, так, что на лице резко обозначились скулы — типично койновское выражение, означающее: предупреждаю, осторожно.

Алфея обхватила бокал обеими ладонями и сказала мягким, просительным тоном:

— Чарльз, может быть, я несколько нажимаю на тебя, но это из-за того, что я всегда гордилась тобой. Ты — то, о чем я всегда мечтала.

Однажды в начале июня Рой пришла вечером домой, нагруженная покупками, сделанными у бакалейщика, — к ней на обед должна была прийти Сари. Сбросив туфли на высоких каблуках, она поставила тяжелые кошелки на кухонный стол и стала их разгружать.

«Патриция» принесла Рой финансовую стабильность. Сейчас она могла позволить себе жить в более роскошной квартире и держать не только приходящую раз в неделю уборщицу, но и повариху на полной ставке. Однако всю свою энергию она направляла на работу, мысль о необходимости как-то изменить образ жизни приходила ей крайне редко, и единственным символом ее преуспеваемости оставался «мерседес».

Подняв туфли, Рой направилась в гостиную. На стенах, где обычно висели огромные полотна Джерри, остались прямоугольные пятна Картины были временно предоставлены галерее Джерральда Хорака. Большая ретроспективная выставка в Калифорнийском университете откроется 23 июля. На приеме с коктейлями будут присутствовать видные бизнесмены, политики, люди искусства. Когда Рой думала об этой выставке, глаза ее начинали блестеть, а губы складывались в счастливую улыбку.

Рой сняла бежевое с красными полосами платье и поспешно отвернулась от увиденного в зеркале отражения приятно округленных форм, обтянутых колготками и лифчиком. Жирная, как свинья, подумала она.

Она успела надеть широкий шелковый халат с поясом, когда в дверь позвонили.

Сари протянула ей огромный бесхитростный букет роз.

— Я их срезала несколько минут назад.

— Великолепные розы! — Рой зарыла нос в ароматные лепестки. — Сари, дорогая, проходи, а я пока приготовлю отбивные из молодого барашка.

Сари вызвалась сделать салат. Промывая и нарезая овощи, она, сама того не замечая, опустила голову и ссутулилась. За восемь недель после отъезда Чарльза в Стокгольм, Сари как-то завяла, словно куст папоротника без воды, и несколько приободрилась только тогда, когда родители предложили ей отдохнуть в Европе. Подобно многим бездетным тетям, Рой все заложенные природой материнские инстинкты изливала на племянника и племянницу, несколько преувеличивая свою ответственность за их нравственное и душевное благополучие. Она не переставала ругать себя за то, что познакомила сына Алфеи с Билли.

— Как обстоят дела с твоей поездкой? — спросила Рой. — Заказали билеты?

Возясь с авокадо, Сари посмотрела на свои зазелененные пальцы.

— Скорее всего я не поеду.

— Но ведь это подарок на твой день рождения! И потом — как же Люси? — средней дочери Би-Джей Мэрилин и Джошуа сделали такой же подарок якобы в честь окончания Калифорнийского университета, а на самом деле для того, чтобы она составила компанию Сари. — Я думала, вы обе проведете неделю в Швеции.

Кусочки авокадо выскользнули из тонких пальцев Сари.

— Поверь, девочка, меня это очень интересует, — продолжала Рой. — Конечно, если тебе не хочется говорить об этом, я могу понять…

Сари сполоснула руки и вздохнула.

— Вчера вечером звонил Чарльз. Он сказал, что не уверен в том, что будет в Стокгольме, когда мы приедем. У него какие-то дела, связанные с банком.

Рой стала нарезать хлеб.

— Так всегда бывает во время стажировки. Посылают в разные места, чтобы изучить досконально работу.

— Тетя Рой, почему бы мне не удовольствоваться тем, что у нас просто были хорошие отношения? — Шипение бараньих отбивных на сковороде почти заглушило невнятное бормотание Сари.

— Золотко мое, зачем же так говорить? Это не ушло в прошлое. Он ведь звонит и пишет, разве не так?

— Да, но… Чарльз силен во всем, но не в чувствах. Это единственная сфера, где я посильнее. Письма он пишет довольно формальные… А что касается телефона, то ты знаешь эту трансатлантическую связь — либо трещит, либо резонирует после каждого слова…

Рой было больно смотреть на печальное лицо племянницы.

— А почему нельзя съездить в Стокгольм и выяснить все на месте?

— Он настолько хорошо воспитан, что сочтет своей обязанностью быть на месте, когда я приеду, хотя это будет очень трудно для него, и даже если он не будет хотеть этого… Знаешь, давай не будем на эту тему, хорошо?

Рой, то и дело сочувственно поглядывая на племянницу, украсила стол розами и веселенькими красно-белыми салфетками.

— Я разговаривала с Билли на днях, — сказала Рой, раскладывая серебряные приборы. — О себе он и полслова не сказал. Молчит о том, чем он занимается в Нью-Йорке. Уж не начать ли нам поиски женщины?

Сари поставила на стол миску с салатом и села.

— В прошлый раз, насколько я знаю, произошел разрыв из-за беременности, — сказала Рой. — Так что, он нашел еще кого-то?

— Тетя Рой, только не говорите маме. Она и так была страшно расстроена, когда Билли внезапно исчез. И потом… пока еще не все ясно…

Громкое шипение наполнило кухню, когда Рой открыла крышку сковородки и вилкой положила две большие отбивные на тарелку Сари.

— Обещаю молчать и вся внимание, — сказала она.

— В тот вечер, когда мы обедали во французском ресторане, Билли был очарован миссис Штольц.

— Алфея! — воскликнула Рой. Она зацепила тарелку, и отбивные едва не упали на пол. — Так значит она та женщина?

— Это пока догадка.

— Ну, это какая-то завиральная идея!

— Она сейчас в Нью-Йорке.

— Как и четыре миллиона других женщин. Ха, Алфея! Ведь она моя ровесница! А Чарльз даже старше Билли! — Ею руководило отнюдь не недоверие, а скорее ярость, которая и заставила ее извергать слова тоном морского сержанта. — Как ты могла до этого додуматься?

— Ну ладно, ладно, — пробормотала Сари. — Забудь об этом.

— Я вовсе не ругаюсь на тебя, — проговорила Рой, поглаживая племянницу по тонкой руке. — Но уж слишком невероятная вещь!

— Билли всегда привлекали женщины постарше… Помнишь Неллу?

Нелла, с которой Билли жил несколько месяцев, когда ему исполнилось двадцать лет, работала манекенщицей в «Патриции».

— Да, старая карга, ей было двадцать восемь, — раздумчиво сказала Рой.

— Я не могу сказать тебе ничего вполне определенного… кроме того, что Билли в тот вечер был явно увлечен миссис Штольц. И она все время улыбалась ему… Хотя Чарльз и говорил мне, что она очень сокрушалась по отцу.

Сари практически ничего не съела. Рой, позабыв о своей диете, навалилась на отбивные и аппетитный хлеб и почти полностью опустошила миску салата. Сигналы, регулирующие обмен веществ, не срабатывали, и пища сгорала в желудке, не утоляя голода. Высказанная догадка Сари вызвала в памяти Рой два воспоминания: темная купальня и вскинутые вверх длинные, тонкие, белые ноги Алфеи; и еще душная спальня в отеле Оахаки, где Джерри откровенно сказал ей о своей любви к Алфее.

После ухода Сари Рой стала возбужденно ходить по комнате. Она больше не считала предположение племянницы невероятным. Более того, чем больше Рой анализировала поведение Билли, его внезапный отъезд, невероятную секретность и сопоставляла это со склонностью Алфеи к распутству, тем крепче становилась ее уверенность, что подобная связь могла иметь место.

Внезапно Рой остановилась столь резко, что халат едва ли не дважды обвился вокруг ее ног. Ладно, подумала она. Сари либо права, либо ошибается. Мы с Мэрилин должны это выяснить.

В тот же четверг Мэрилин заказала билет на самолет до Нью-Йорка на субботу, зарезервировала номер в отеле и отправила срочное письмо Алфее, в котором сообщала, что прибывает на уик-энд в Нью-Йорк и приглашает ее на коктейль в субботу вечером. «Я остановилась в “Редженси”, и нам лучше встретиться приватно в номере, надеюсь, тебе это понятно. Никого, кроме нас, не будет».

Мэрилин никому, даже Джошуа, не сказала ни слова о связи Билли и Алфеи. Не сообщила она и о своем отъезде в Нью-Йорк. Домашним она сказала, что ей нужно укрепить свое дряхлеющее тело упражнениями и массажем на курорте Голден-Дор Спа.

Мэрилин более не считала себя отвергнутой сыном. В ее понимании Алфея была помесью Медеи, Лукреции Борджа и ведьмы. Как могла она ругать своего мальчика за то, что Алфея утащила его за собой на своем дьявольском помеле? Мэрилин была преисполнена решимости пустить в ход все свои таланты, чтобы вызволить его.

Она летела на одном из новейших лайнеров. Едва заняв свое место в салоне первого класса, Мэрилин достала маленький блокнот с оторванным корешком. Она пользовалась этим блокнотом при съемках «Острова» и носила его с собой — еще одно суеверие — при съемках каждого фильма, вкладывая в него новые листки линованной бумаги, на которых делала пометки. Снимаясь даже в примитивных комедиях, она фиксировала на бумаге каждую мелочь о своей героине — ее образование, прегрешения, хобби, антипатии, жесты, отношение к сексу, музыкальные и литературные пристрастия, состояние здоровья. С помощью подобных многочисленных деталей она приходила к пониманию сути персонажа. На сей раз персонаж был не вымышленный. Напрягая память, Мэрилин по крупицам воссоздавала образ Алфеи.

Она все еще писала, когда самолет приземлился.

По дороге в Манхэттен она продолжала сосредоточенно работать над своими записями и впервые оторвалась от них, когда ее лимузин пересекал Ист-Ривер. Глаза ее покраснели от напряжения.

— Алфея не выносит, когда люди смеются над ней, — произнесла она вслух.

Найдя ключ к характеру Алфеи, Мэрилин снова просмотрела исписанные мелким почерком листочки. В «Редженси» дежурный клерк передал ей записку: «Буду у тебя в 5 часов 45 минут. Алфея». Мэрилин издала вздох облегчения. Излишне говорить, что она не исключала возможность того, что Алфея не придет. Как быть в этом случае? Дежурить у ее дома?

Мэрилин нашла запас миниатюрных бутылочек со спиртным в холодильнике в ванной комнате, однако попросила, чтобы в пять часов пятнадцать минут ей принесли еще пять бутылочек виски и водки вместе с закусками. В течение двух последующих часов она сосредоточенно готовилась к встрече, как привыкла готовиться к съемкам, вымыла шампунем волосы и высушила их феном, сделала необходимый макияж и надела черную шелковую блузку, которая должна была придать определенную солидность ее складной фигурке.

Ровно в пять сорок пять в дверь постучали.

Прежде чем открыть, Мэрилин сделала несколько глубоких вдохов и выходов.

Алфея предстала перед ней в миди-костюме янтарного цвета; такого же цвета были и туфли.

Мэрилин несколько лет не видела подругу сестры. Некоторое время она молча смотрела на Алфею и сделала вывод, что и эта женщина не в силах противостоять неутомимому архидьяволу — времени. Возле глаз появились морщинки, обозначились складки на шее, хотя в целом кожа оставалась упругой.

Алфея в свою очередь рассматривала Мэрилин, с некоторым вызовом вздернув голову.

Должно быть, благодаря этому Мэрилин вспомнила, что Алфея всегда прячет свою неуверенность за фасадом высокомерия.

— Проходи, — проговорила Мэрилин с неожиданной теплотой. — Алфея, я очень сожалею о твоем отце.

— Да, я уловила сочувствующую ноту в твоем голосе.

— Присаживайся… Я приготовлю что-нибудь выпить. Водку? Виски? Есть и другие напитки в холодильнике.

— К чему отягощать нашу беседу какими-то светскими штучками? — колюче проговорила Алфея. — Не лучше ли сразу к делу?

Доброжелательный тон Мэрилин бесследно исчез.

— Я намерена поговорить о Билли.

Алфея скривила рот в насмешливой улыбке, но ничего не ответила.

— Он сказал нам, что собирается сделать фильм и договорился о финансировании. Он хранил полное молчание о том, кто дает деньги. Сари считает, что ты заинтересовалась им.

— И вы, такие умненькие, сложили два и два.

— Стало быть, это правда?

Алфея пожала плечами.

— Мэрилин, возможно, в Голливуде люди играют друг с другом в такие же игры, но я считаю, что устраивать скандалы — вульгарно и утомительно.

Выказанное Алфеей презрение могло быть лишь уловкой, тем не менее это напоминало о необходимости проявлять осторожность. Алфея крепко вцепилась в Билли. У Мэрилин пересохло во рту, она почувствовала страх, но сумела перебороть себя. Решив, что ее маленький рост работает против нее — она играла похожую сцену с Барбарой Стенуик в «Возвращенном прошлом» — Мэрилин села в кресло и выпрямилась. — Утомительно? — переспросила она — А как тебе нравятся ухмылки людей, когда они видят тебя с мальчишкой, который моложе твоего сына?

— Мне наплевать на мысли, возникающие в чужих головах, — возразила Алфея.

— Я не пытаюсь взывать к твоему лучшему «я», Алфея. Что бы мне Рой ни говорила, я очень сомневаюсь в его существовании. Я лишь хочу обратить твое внимание на то, что твое имя вместе с именем Билли наверняка скоро попадет в желтые газетенки.

Алфея надменно улыбнулась.

— Уж я-то в них не буду фигурировать, дорогая.

— Возможно, но если дело дойдет до скандала…

— Это очень похоже на угрозу. Ты напустишь на меня своих писак?

— Я не стану этого делать. Им известно, что ты одна из Койнов, но как только станет известно, что Билли — мой сын, они сами засуетятся.

— Стало быть, я должна проявить мудрость и бросить его, ты на это намекаешь?

— Это единственный разумный выход.

— А ты подумала, как будет чувствовать себя он?

— Рано или поздно это должно кончится.

— Я не позволяю себе думать об этом, а вот Билли думает… И говорит о браке.

Мэрилин крепко сцепила ладони, чтобы скрыть предательскую дрожь.

— Представляешь, какой заголовок аршинными буквами может появиться в газете: «Миллионерша берет младенца в качестве четвертого мужа».

— Ах, как здорово! Но, Мэрилин, этот вопрос надо обсуждать не со мной. Это твой дорогой Билли толкает меня под венец.

— Он не понимает, в какую историю влип.

— Он взрослый, потрясающе талантливый человек.

— Я его мать и знаю это.

Алфея вздернула вверх подбородок.

— Джошуа помог тебе сделать карьеру, а мне кажется, что у вас была некоторая разница в возрасте. Разве я не права? Тебе следует помнить это сейчас, когда ты так хлопочешь о сыне.

Вот сука, какая мерзкая сука, подумала Мэрилин.

— Сейчас мы обсуждаем не мой брак, — сказала она, призвав на помощь все свое самообладание.

Алфея пожала плечами.

— Я только хочу сказать, что Билли может припомнить это и соответственно отреагировать.

— Поверь мне, Алфея, я знаю средства массовой информации. Могут появиться весьма язвительные комментарии в шестичасовых новостях. Они разыщут и опубликуют твои худшие снимки, которые будут продаваться на каждом углу. Публика заглатывает такие историй, как шоколадную конфетку. Это так приятно — ощутить свое превосходство над богатыми!

— Дорогая, я уже поняла тебя.

— Ты и Билли — такая пара, которая словно специально создана для скандальной известности.

— Нет необходимости толочь воду в ступе. Я вполне понятливая.

— Вот подожди, они возьмут твой след.

— Мэрилин, нет смысла продолжать эту дискуссию.

— И писать об этом сейчас будут в сто раз больше, чем о твоем браке с Фирелли. Тогда всех больше волновали рассказы о людях, которые возвращались с войны.

Алфея поднялась и направилась к двери.

— Пока! — произнесла она почти веселым тоном.

И ушла.

По комнате пронесся сквозняк.

Дрожь пробежала по телу Мэрилин. Ну вот, схватка продолжалась меньше десяти минут. Она ни на йоту не отступила. Похоже, я подтолкнула ее к браку с Билли. Она губит все, к чему прикасается, особенно талантливых людей. Этот несчастный беженец из Германии покончил с собой… Вероятно, Джерри тоже.

Она почувствовала тошнотворный запах разлагающейся плоти. Мэрилин сообразила, что запах идет со стороны столика с нетронутой едой, которая казалась ей аппетитной еще несколько минут назад. Схватив серебряный поднос, Мэрилин направилась к двери, чтобы выставить его в коридор. Но затем она испугалась, что Алфея ее увидит, и повернула в ванную, где, преодолевая отвращение, вывалила еду в унитаз и спустила воду.

Когда в воскресенье вечером Мэрилин вернулась домой, Джошуа не было. Он не вставал раньше десяти, поэтому и утром она не смогла поговорить с ним, Он ждал Мэрилин в переднем дворике, когда она приехала с телевидения во второй половине дня.

Джошуа с шиком открыл дверцу ее машины.

— Добро пожаловать домой, ангелица! — Он поцеловал ее. — Еще не ела? Или они устроили тебе пост на этом уморительном курорте?

Она взяла его за руку.

— Я не была на курорте.

Мэрилин почувствовала, как напряглись его бицепсы.

— Тогда где же ты была, черт возьми?

Ревность его росла с ростом его неспособности исполнять супружеские функции.

— В Нью-Йорке.

— А кто там?

— Билли.

— Билли? — Мышцы Джошуа вернулись в спокойное состояние. — И как обстоят дела у нашего мальчика?

— Он живет с женщиной…

— Ну а что еще нового? — перебил ее Джошуа — Как он себя чувствует? Что делает?

Она кратко объяснила, что с сыном не виделась, а женщину, с которой он живет, зовут Алфея Каннингхэм Фирелли Уимборн Штольц.

— Ах вот откуда наш комедиант намерен получить поддержку! — хмыкнул Джошуа. — За оказываемые услуги.

— Он хочет жениться на ней…

— Не надо смотреть на это так, словно сбываются пророчества Апокалипсиса, Мэрилин.

— Разве ты не расслышал? Он просит милости стать четвертым мистером Алфея Койн Каннингхэм.

— Успокойся, мамочка, не надо переживать за нашего Билли. Он вполне взрослый и сумеет постоять за себя. — Джошуа посмотрел на входную дверь, которую оставил открытой, и, понизив голос, сказал: — О ком мы должны беспокоиться, так это о Сари.

— Опять из той же семейки! Какой-то рок преследует наших детей!

Джошуа перекрестился, заметив с ухмылкой, что вообще-то он не прибегает к таким способам отведения зла. Мэрилин знала это, хотя после стольких лет демонстративного атеизма он в последнее время стал посещать утренние мессы в церкви Пастыря Доброго. На его сильно загорелом лице вновь появилось выражение глубокой озабоченности.

— Ангелица, мне бы хотелось ошибиться, но я боюсь, что Сари, как говаривала моя покойная праведница-мать, оказалась в интересном положении.

Ком подкатил к горлу Мэрилин. Она тотчас вспомнила о своем подпольном аборте. С ближайшего дуба слетела ласточка, и ветка закачалась над головой Мэрилин.

— Она что-нибудь сказала тебе?

— Дело не в словах, а в ее печальном, отрешенном взгляде. — Он развел руками, словно расписываясь в своем бессилии. — Я не знаю, как быть. Наверно, пришло время провести беседу типа «мать — дочь».

— Где она сейчас?

Джошуа увлек Мэрилин в зал, где пол был выложен такой же плиткой ручной работы, что и двор.

— Прежде всего позавтракай. Тебе надо поберечь себя. Ты выглядишь несколько усталой, хоть все такая же красивая. Я беспокоюсь о тебе, ангелица. Детей у меня много, а вот жена одна. — Он по-хозяйски обвил ее руками, наклонился и поцеловал. — И такая славная.

Он съел большую тарелку блинчиков с сыром — фирменное блюдо Елены, выпил крепкого кофе с цикорием, зерна которого по его заказу доставляли из Парижа. Мэрилин едва притронулась к сыру и аппетитному свежему персику. Бросив салфетку на стол, она сказала.

— Я должна найти Сари.

— Если ее нет в комнате, скорее всего она бродит где-то возле старой хижины. По моему мнению, она слишком часто ходит туда.

В тот же день мать и дочь отправились в Беверли Хиллз. Кабинет доктора Дэша, гинеколога Мэрилин, который считался лучшим в городе, как и раньше, размещался в белокаменном здании на Бедфорд-драйв. (В этом же здании практиковал и психиатр — доктор Бухманн, к которому периодически обращалась за консультациями Рой.)

В богато обставленной приемной ожидали женщины, находящиеся на разных стадиях беременности. Хотя Сари не была записана на прием, сестра, чье имя значилось в списке лиц, которым Ферно слали рождественские открытки, незаметно провела ее в смотровой кабинет.

Сидя между двумя женщинами на последних месяцах беременности, Мэрилин спрятала лицо за журналом «Космополитэн». Она не читала. Ее душила элементарная, животная ненависть. Сжимая пальцами глянцевую обложку, она думала: я способна собственными руками задушить обоих — и Алфею, и Чарльза.

— Мисс Фэрберн? — Сестра с толстыми ногами поманила ее к себе. — Мисс Фэрберн, вас хочет видеть доктор.

Сидя за одним столом с Мэрилин и Сари, доктор зачитал результаты лабораторных анализов и сурово добавил, что, хотя он против прерывания беременности, если это не диктуется соображениями здоровья, тем не менее, учитывая анемичность и не по возрасту малый вес Сари, он предлагает им напрашивающийся выход.

В двадцать минут шестого мать и дочь покинули кабинет врача. Обе молчали. Под ярким предвечерним солнцем бледность Сари была особенно заметна. У Мэрилин тоже было расстроенное лицо, но ее глаза прятались за темными очками. В элегантных белых брюках, накинув на голову шарф, знаменитая Рейн Фэрберн сумела сохранить инкогнито, уподобившись вестсайдской матроне, сопровождающей отпрыска обслуживаемого ею семейства в магазин.

Они молчали, пока не дошли до автостоянки. Там Сари остановилась и заявила:

— Я хочу съездить в «Патрицию».

Мэрилин заморгала глазами, решив, что плохо расслышала.

— В «Патрицию»?

— Я хочу провести ночь с тетей Рой, — сказала Сари.

— Сейчас? Доченька, разве ты не поняла, что сказал доктор Дэш?

— Что я беременна.

— Да, но он считает, что… возможно… твое состояние… — Мэрилин замолчала. Я веду себя, как моя мама, подумала она. У нее появилось внезапное желание обнять эту худенькую девочку, упасть перед ней на колени прямо на тротуаре и попросить прощения.

— Я сказала тебе. Аборта не будет.

— Ты не совсем правильно меня поняла… Просто мы должны обсудить ситуацию с отцом.

— Я должна иметь собственную голову, — ответила Сари.

Мэрилин ощутила горький привкус во рту. Меня покидает мой второй ребенок, подумала она. Но Сари выглядела такой измученной, что Мэрилин не стала ей возражать.

— Хорошо, дорогая, поезжай.

— Я ничего не имею против тебя, мам. Ты вела себя изумительно. Просто нужно какое-то время. — Она обняла Мэрилин.

Ужас потери исчез, но материнская тревога оставалась. Отведя назад мягкие черные волосы дочери, она сказала:

— Я попозже позвоню тебе, Сари. Передай привет тете Рой.

Как правило, прогулка Джошуа от своего коттеджа-офиса до почтового ящика у электронных ворот была гвоздем утренней программы. Он поднимался в свой домик с письмами, не показывая их Мэрилин, как бы давая тем самым понять степень важности того, что в них содержится. В эту среду он уехал на похороны Перли Луболда, бывшего главного продюсера «Магнум пикчерз», отдавая последний долг одному из друзей по кинобизнесу, которые в последнее время все чаще уходили из жизни.

Поэтому аккуратные стопки писем, журналов и рекламных листовок (счета для оплаты отправлялись непосредственно управляющему) на сей раз поджидали Мэрилин на столе в холле.

День был душный, окрестности окутаны смогом, к тому же воспаленные от бессонницы глаза с трудом открывались, когда Мэрилин стала разбирать конверты.

Внезапно она увидела адресованное им толстое письмо и узнала почерк Билли. Стопка писем посыпалась на пол. Билли никогда не писал домой, он всегда звонил, а после ее отчаянной поездки в Нью-Йорк прекратились и его звонки.

Мэрилин смотрела на письмо — в ее глазах появились слезы. Неприятности у Сари и дезертирство Билли привели к тому, что довести Мэрилин до слез сейчас не составляло большого труда.

После длительного колебания она решилась вскрыть письмо. Хруст разрезаемого конверта прозвучал в тишине страшно громко.

Еще раз внимательно изучив конверт, чтобы удостовериться в наличии на нем своего имени, Мэрилин даже не пыталась убеждать себя в том, что в тексте письма оно опущено намеренно. Очевидно, сын брал реванш за то, что произошло в отеле «Редженси»: если его обижали, он, как и Джошуа, считал своим долгом расплатиться с обидчиком той же монетой. Качество, которое Мэрилин по мягкости натуры трудно было понять…

В воскресенье около одиннадцати часов Рой, одетая в нарядные синие брюки, такого же цвета блузку и темно-серый блейзер, срезала во дворике циннии. Вместе с Сари они собрались на поздний завтрак к Ферно. Сари после визита намерена была снова вернуться сюда. Джошуа и Мэрилин сейчас не докучали ей своим вниманием, озабоченные судьбой Билли.

Слышалась бравурная оркестровая музыка, на которую накладывался шум мужских голосов, — по радио транслировался спортивный репортаж; то у одних, то у других соседей заводились моторы машин; раздавались ликующие крики детишек, резвящихся в лягушатнике. Рой не обращала внимание на эту какофонию звуков.

Яркое солнце оказывало пагубное действие на ее веснушки и еле намечающиеся морщинки вокруг глаз и рта. Двойная беда, пришедшая в их семью, стала причиной ее ночной бессонницы, в то же время она испытывала радость оттого, что в ней нуждается Сари. Рой стала на колени, чтобы дотянуться до самого пышного цветка.

— Тетя Рой! — Сари появилась на пороге открытой двери, ведущей на кухню.

— Буду готова через несколько секунд, Сари. Вот только срежу парочку этих красавцев.

— К тебе гости!

— Как некстати! Скажи, родная, кто бы это ни был, что мы сию минуту уезжаем.

Сари сделала шаг во двор по направлению к Рой.

— Это миссис Штольц, — сказала она, понизив голос.

— Алфея? — Рой нервно сжала цветочный стебель. Вся ее извечная лояльность к этой женщине словно испарилась в ту ночь, когда она пришла к выводу, что Алфея является причиной драм ее племянницы и племянника. Но как Алфея здесь оказалась? Джошуа на неделе звонил ей и узнал, что она в Швеции. — Ты уверена в этом?

— Ой, тетя Рой!

Рой посмотрела в сторону дома. Яркое солнце заливало светом гостиную, и Рой понадобилось лишь несколько секунд, чтобы разглядеть через окно высокую, стройную фигуру Алфеи.

Первым желанием Рой было стать между беременной Сари и Алфеей, чтобы защитить племянницу. В следующее мгновение она приняла решение исключить Сари из числа свидетелей ее разговора. Обняв Сари за плечи, она прошептала:

— Поезжай за бабушкой. — (Джошуа пригнал принадлежащий Сари «пинто» в Беверли Вуд.) — Я побуду с ней всего несколько минут.

— Она как-то странно посмотрела на меня… Должно быть, она сердита из-за Чарльза?

— Сари, тебе никто не говорил, что ты все излишне драматизируешь? — И тут же сымпровизировала: — У нее иногда бывает мигрень.

— Нет, у нее и в самом деле был странный взгляд. Я, пожалуй, подожду тебя, тогда у тебя будет веская причина побыстрее с ней распроститься.

Алфея приблизилась к окну. Если Рой могла видеть лишь ее лицо, то Алфея, без сомнения, хорошо видела их обеих, поскольку они были освещены ярким солнечным светом. Рой почувствовала, что ее кожа под шелковой блузкой покрылась мелкими пупырышками.

— Бабушка нас ждет! — хрипло прошептала она.

— Мне очень не хочется уходить. Она…

— Она расстроена смертью отца.

— Тетя Рой, поверь мне, она действительно излучает какие-то неприятные флюиды…

— Не говори глупости… Прошу тебя, поезжай за бабушкой.

— Ну хорошо, хорошо. — Сари двинулась к кухонной двери.

Рой зашипела:

— Выходи через ворота.

— Мои ключи в доме… Тетя Рой, что с тобой происходит?

Алфея открыла застекленную дверь, ведущую в гостиную.

— Алфея! — воскликнула Рой, бросив садовые ножницы на низенькую кирпичную стенку во дворике. — Какой сюрприз! Сари сказала, что пришла ты, но я ей не поверила. Ты давно в городе?

Слегка нахмурившись, словно Рой задала ей трудно разрешимую задачу, Алфея шагнула во дворик. Рой легонько подтолкнула Сари.

— Пока, дорогая, начинайте завтрак без меня.

— Было приятно повидать вас, миссис Штольц, — проговорила Сари.

Подбородок Алфеи едва заметно опустился, что при желании можно было истолковать как кивок.

Сари направилась на кухню. Затем входная дверь открылась и закрылась. Рой издала вздох облегчения.

Алфея сказала:

— Исчезли картины.

— Предоставила на время для выставки. Скоро откроется ретроспективная выставка работ Джерри.

— Ах да, я сейчас припоминаю… — Голос у Алфеи был хриплым. — Мне прислали приглашение.

Сари права, подумала Рой. Она явно не в себе. Рой скользнула взглядом по одежде Алфеи. Элегантная шелковая кремовая блузка и расклешенная зеленая юбка были помяты, словно в них спали, из шиньона выбивалось несколько прядей светлых волос. А ведь даже в ранней молодости Алфея ревниво следила за своей внешностью и нарядами. Она стояла, настолько крепко вцепившись в свою лайковую сумку, что ее пальцы с удивительно короткими ногтями побелели. Любила ли когда-нибудь Алфея грызть ногти? Да, в тот последний семестр в школе за ней это замечалось.

— Давай сядем, — сказала Рой, стараясь говорить как можно более спокойно, гостеприимно и пододвигая стулья из красного дерева.

Алфея не пошевелилась и не изменила позы, прислушиваясь к замирающему звуку двигателя «пинто».

— Что-нибудь выпьешь? — спросила Рой. — Правда, у меня нет ничего крепкого с той поры, как ты отучила меня от спиртного. Но есть апельсиновый сок, кофе…

— Она уехала?

— Кто, Сари? Конечно. Это была ее машина.

— Надеюсь, в доме больше никого нет?

— Конечно. Алфея, похоже, тебе действительно требуется выпить для бодрости. Пойдем на кухню.

— Мы останемся здесь, — повелительным тоном произнесла Алфея.

— Хорошо, почему бы и нет? День сегодня отличный. Но разреши мне приготовить кофе.

— Я торопилась в Лос-Анджелес совсем не затем, чтобы меня угощали растворимым кофе.

На заднем дворе затарахтела газонокосилка.

— Алфея, что с тобой?

— Я хочу знать, зачем ты написала Чарльзу.

— Что написала? — озадаченно спросила Рой.

— Письмо.

— Алфея, ты ведь знаешь, что мы с ним всегда поддерживали добрые отношения.

Алфея открыла сумку, вынула лист бумаги и развернула его.

— Вот это.

Рой прочла написанную ее рукой фразу.

«Чарльз, есть нечто очень срочное, что мы должны немедленно и конфиденциально обсудить, поэтому прошу позвонить мне в «Патрицию» (ни в коем случае не домой) сразу же, как ты это получишь».

Это было послание, которое она с такими усилиями сочинила в ту ночь, когда узнала о беременности Сари. Из-за событий, связанных с Билли, она совсем забыла об этом письме.

— Ах, вот что, — проговорила Рой.

Алфея аккуратно положила сложенный листок на стол. Взглядом и позой она напоминала сейчас фарфоровую куклу восемнадцатого века.

— Вот так ты решила отплатить мне! — произнесла она.

— Алфея, ради Бога, скажи мне, о чем ты говоришь? За что отплатить?

— За Джерри.

Впервые за долгие годы одна из них коснулась темы злосчастного треугольника. Несмотря на дружбу, Рой никогда не отпускали боль и ревность из-за того, что она оказалась аутсайдером. Проглотив ком в горле, она спросила:

— Все-таки каким образом к тебе попало это письмо?

— Я летала на несколько дней в Стокгольм.

— И что же? Чарльз показывает тебе свою корреспонденцию?

— Нет. — Алфея сделала несколько шагов по траве. — Я увидела конверт с твоим почерком и вскрыла его.

Боже мой, какая гадость! До сих пор для Рой были святы нравственные правила, в которых она воспитывалась. Она соблюдала их неукоснительно. Никогда в жизни она не открывала даже каталог, если он был адресован другому человеку. Внезапно у нее мелькнула мысль, что Алфея никогда не придерживалась этого кодекса чести. И какую же изворотливость пришлось ей проявить, чтобы вынудить нью-йоркский банк Койнов отправить Чарльза в Европу!

Тарахтенье газонокосилки прекратилось. В наступившей тишине щебетанье птиц, восторженные ребячьи крики, музыка, доносящаяся из радиоприемника, казались пришедшими из какого-то другого, идеального мира.

Алфея пристально посмотрела на Рой.

— А что?

— Но это мерзко — совать нос в чужие секреты.

— У тебя нет своего ребенка. — Алфея сорвала лист камелии. — Ты знаешь, о чем я глубоко сожалею? — Вопрос этот прозвучал так, как в годы юности, когда Алфея собиралась доверить ей нечто совершенно сокровенное. — Я… глубоко… сожалею, — делая, многозначительные паузы между словами, чеканила Алфея, — что рассказала… Рой… Уэйс… о Чарльзе… и Джерри… Хораке.

Рой вскочила на ноги.

— Ты думаешь, что я по этой причине хотела, чтобы он позвонил мне? — потрясение воскликнула она.

— А по какой же еще? У вас что, есть еще какие-нибудь общие срочные дела?

— Алфея, послушай, да я никогда и за миллион долларов не нарушила бы данное мною слово, тем более в таком важном деле! Неужели ты меня не знаешь?

Алфея слегка повела бровью.

И внезапно Рой вспомнила племянника — молодого, суетливого юношу, который заскакивал к ней и, поглощая пирожные, до коликов в животе смешил ее своими рассказами. И этот Билли, так ненавидящий войну, хотел записаться в солдаты. Сейчас он в Сайгоне, где-то в Богом забытых джунглях.

— Впрочем, разве ты способна мыслить по-другому? И что ты сделала с Билли? Как ты сумела втравить его в эту бойню?

— Билли?

— Да, Билли!

— А при чем здесь Билли?

— Ты хоть знаешь, что он отправился во Вьетнам?

На момент Алфея скривила губы, словно от внезапной боли. Однако тут же отреагировала.

— Я не понимаю, почему следует делать трагедию из того, что молодой человек выполняет свой долг перед страной.

Сердце подпрыгнуло в груди Рой.

— Выяснилось, что он не годен к действительной военной службе, и он отправился во Вьетнам в качестве репортера.

— Он ведь собирался стать писателем, не правда ли?

— Какая же ты бесчувственная! — возмутилась Рой, вытянув вперед руки с растопыренными пальцами, словно собираясь расцарапать надменное лицо своей собеседницы. — Конечно, твой сын находится в благополучном Стокгольме и пересчитывает семейные деньги, а моего племянника травят в джунглях дефолиантами! Он всегда ненавидел эту бойню во Вьетнаме и боролся за то, чтобы прекратить ее!

— Не будем осуждать войну. Во все времена она творила чудеса с незрелыми мальчиками.

Услышав явное пренебрежение в голосе Алфеи — это тогда, когда Билли находится в опасности! — Рой рассвирепела.

— Я не могу поверить в то, что мы когда-то были друзьями! Ты права! Мне следовало отплатить тебе сторицей! Если бы Чарльз узнал, что он не сын Фирелли, а побочный сын моего мужа, ты перестала бы выглядеть в его глазах святой и благовоспитанной! Он должен видеть тебя такой, какая ты на самом деле! Дешевая, лживая, похотливая сука!

Продолговатое, овальное лицо превратилось в бесстрастную маску.

Внезапно Рой поняла, что Алфея вся покрылась потом. Когда это потоотделение у нее началось? Наверняка в последнюю минуту. Иначе бы она давно заметила потемневшие подмышки и бисеринки пота на лбу и щеках.

Гнев Рой неожиданно сменился жалостью.

— Я не стану этого делать, — спокойным тоном сказала она, делая шаг к Алфее. — Конечно же, не стану… Знаешь, я всегда была благодарна тебе за то, что ты сказала мне об этом. Это так здорово — знать, что Джерри не отрезан от будущего. Клянусь, что никому об этом не скажу. Никогда! Обещания, которые я даю, я всегда выполняю… Всегда!

— Уважение Чарльза — это для меня все, — произнесла Алфея, теребя лист камелии.

— А поговорить с ним я хотела о личном. И поэтому просила его позвонить мне.

— Я сделаю все, что должна сделать, абсолютно все. Надеюсь, мне не надо покупать твое молчание?

— Не смей так говорить! Хорошо, я объясню все прямо сейчас… Но неужели ты не веришь, что я способна сдержать слово?

Потное лицо Алфеи оставалось все таким же напряженным.

— Сказать ему или кому-то еще, — продолжала Рой, — это гадко, бесчестно. Это мерзко.

— Чарльз не поверит тебе. Но ты можешь заронить в его душу сомнение во мне. А этого я не смогу вынести.

— Алфея, я не собираюсь этого делать. Во мне говорила злость.

— С самого детства Чарльз был особой, уникальной личностью. Он всегда был выше людской глупости. Он очень сильный, смелый… Он всегда владеет собой.

Алфея перечисляла достоинства своего сына каким-то странным, отрешенным голосом, а в это время пот струился по ее щекам, подбородку и капал на воротничок блузки.

Рой отказывалась понимать, что происходит с Алфеей. Ведь она знала ее много лет.

Это какое-то сумасшествие.

Может, все объясняется ранним климаксом, в смятении подумала Рой. И у нее сейчас прилив. Дождавшись, когда Алфея замолчала, Рой предложила:

— Зайдем внутрь. Я приготовлю кофе со льдом.

— Я обязана защищать его, ты это понимаешь?

— Да-да, конечно, — мягко сказала Рой. — Пойдем на кухню.

— Моя мать никогда меня не защищала.

— Это займет несколько секунд… Я не буду кипятить воду.

Алфея со щелчком открыла свою сумочку, полезла внутрь. В ее руке оказался пистолет.

Рой уставилась на маленький пистолет с перламутровой рукояткой.

Она не могла соотнести с действительностью этот гладкий, элегантно сделанный предмет. Да, окончания ее зрительных нервов восприняли, что перед ней ручное огнестрельное оружие, но они решительно отказывались передавать сигнал дальше. Рой была неспособна увязать этот предмет с понятием смерти.

Да и как это было возможно?

Было прекрасное воскресное утро; они находились в уютном дворике среди роскошных камелий и цинний; эта женщина была ее старинной школьной подругой. Неужели же это она стоит сейчас в моем дворе и целится мне в грудь из пистолета?

Пистолет — это нечто из мира телевидения. Пистолеты нужны мужчинам, которые занимаются разбоем и грабежами. В триллерах о Джеймсе Бонде, которые читала Рой, при упоминании о пистолете непременно называли марку и калибр.

Да опусти ты этот пистолет, опусти пистолет, дурочка, по-идиотски говорила про себя Рой. И вдруг пришло понимание. Алфея собирается убить ее.

Жизненные силы мгновенно наполнили каждую клеточку тела Рой. Поступивший в кровь адреналин многократно ускорил мыслительный процесс: да ведь она явно больна, будь осторожна, будь очень осторожна.

— Алфея, — слащавым тоном сказала Рой, — откуда ты взяла эту штуку?

— Пистолет принадлежал отцу. Мать, великая хранительница, стоит сейчас на страже всего его имущества… Все колли накормлены, обучены и натренированы, часы и будильники заведены, на книгах ни пылинки, оружие смазано…

— А где она хранит его?

— Там, где и раньше… В левом ящике столика возле его кровати.

— Ты должна вернуть его на место, — сказала Рой.

— Тебе бы, конечно, этого хотелось. Ты и она — единственные, кто знает о Чарльзе. Что касается матери, то здесь опасаться не приходится. — Алфея вытерла левой рукой блестевшие на солнце крупные капли пота на лице. — Миссис Гарри Каннингхэм не будет пачкать имя дорогого внука, своего единственного наследника-мужчину.

— Как и я… Алфея, ты знаешь меня не хуже, чем свою мать. Я никогда ни на минуту не забывала Джерри. Он и сейчас для меня — все. Я счастлива тем, что организована его ретроспективная выставка. И ты знаешь, что я не стану вредить его сыну.

Негромкий щелчок.

Рой, несмотря на то, что была полным профаном по части оружия, все же поняла, что спустили предохранитель.

Ее охватила паника.

Но затем все, что ее окружало, куда-то ушло. Для нее перестали существовать звуки, запахи, солнце. Ее мысль была направлена на одно. Выбить оружие из рук Алфеи.

Рой шагнула вперед, даже не услышав, что вновь заработала газонокосилка. Она продвигалась короткими, маленькими шажками, как на той давней прогулке в горах вместе с Алфеей, когда пыталась обойти гремучую змею.

Ее вел ужас. В этот момент, как никогда раньше, Рой чувствовала себя неким примитивным существом, ум и тело которого слились воедино. Она ударилась щиколоткой о дождевальную установку, но ни на мгновение не перестала скользить вперед и не отрывала взгляда от лица Алфеи, с которого струился пот.

Их разделяло не более пяти футов, когда Алфея приказала:

— Стой!

Вперед!

Это была не мысль, это был инстинкт.

Присев на момент, Рой ощутила упругую силу в согнутых ногах. Кровь запульсировала в мышцах рук. Глаза неотрывно смотрели на маленький, блестящий на солнце предмет. Желтоватый, обгрызенный ноготь указательного пальца был прижат к стальному спусковому крючку.

Сейчас!

Рой бросилась вперед. Пальцы ее правой руки пружинно раскрылись и сомкнулись на узком, скользком запястье Алфеи, как клыки ягуара.

Рой резко дернула ее руку.

Алфея не выпустила пистолета. Более того, она обхватила атакующую руку Рой своей левой рукой. На некоторое время обе замерли в неуклюжей борцовской позе. Никто из них не шел ни на продолжение борьбы, ни на сближение. Алфея была выше и сильнее, Рой — приземистей и отчаянней.

Затем Рой напряглась. Всхлипнув, она толкнула Алфею плечом. Алфея стала терять равновесие. Глаза ее расширились, рот открылся.

Рой изо всей силы нажала на скользкое запястье, стремясь отвести от себя дуло пистолета.

Прозвучал металлический звук выстрела.

Алфея услышала выстрел и ощутила упругий удар.

В тот же миг тело ее сделалось нестерпило тяжелым, ноги подкосились, в глазах потемнело.

Мелькнула мысль: что со мной?

Ее тело стало медленно опускаться на землю.

А затем она почувствовала боль, не похожую ни на какую другую; обжигающий холод обволакивал ее грудь, распространялся по всему телу к конечностям.

Пронзительный крик звучал, повторясь, словно эхо, в ее ушах:

— А-а-л-ф-е-е-я-я… О-о-о… Б-о-о-о-ж-е-е-е…

Мысли перепрыгивали, путались.

Рой поднимает меня…

Я хотела убить Рой… Но зачем?.. Рой моя подруга… единственная подруга… всегда была…

Алфея попыталась сказать: я не хотела этого, Рой, моя подруга, вторая из Большой Двойки. Я не должна причинять ей боль.

Но что-то тяжелое сдавило ей горло, и вместо слов вырвался стон.

Затем ледяной холод смежил ей веки, и перед ее глазами сверкнули белые молнии.

Прошли, должно быть, целые столетия, когда до нее докатились раскаты грома.

— А-а-л-ф-е-е-я-я, п-о-о-ж-а-а-лст-а-а… д-е-е-р-ж-и-и-с-с-сь…

Что-то тяжелое легло на ее грудную клетку, невыносимо сдавило. На какой-то момент она почувствовала, что мышцы горла разжались, и издала последний крик, который прозвучал, как еле слышный вздох.

Я умираю, подумала она без удивления и без какого-либо сожаления.

Пальцы разжались и безжизненно ткнулись во влажную траву.

Тяжело дыша после борьбы, с бешено бьющимся сердцем, Рой опустилась на колени перед Алфеей. В шелковой блузке повыше левой груди виднелось маленькое отверстие, вокруг которого расплывалось красное пятно.

Алфея была совершенно неподвижна.

Как и минуту назад, когда Рой была не в состоянии до конца осознать грозящую ей опасность, так и сейчас она не могла понять, что это — смерть.

Алфея тяжело ранена.

Рой вскочила на ноги. Она бросилась на кухню, к телефону, чтобы вызвать скорую помощь, но на полпути вспомнила о Дейве Корвине — молодом педиатре, который жил через улицу. Секунду она была в замешательстве (к телефону? к соседу?), но затем развернулась и через заднюю дверь выскочила на улицу, перебежала ее и отчаянно забарабанила кулаками в черную крашеную дверь Корвина.

Дейв выскочил босой, в синих клетчатых бермудах.

— Несчастный случай! Очень тяжелый! — выкрикнула она. Движимая страхом, что оставила Алфею одну, она снова бросилась через узкую безлюдную улицу к своему дому.

Вбежав во двор, Рой остановилась, уставившись на распростертое на земле тело. Лишь сейчас ей бросилась в глаза неестественная неподвижность Алфеи. Она такая маленькая, подумала Рой, приближаясь к телу. За этот короткий промежуток времени нос с небольшой горбинкой успел заостриться, тонкие губы искривились.

Должно быть, смерть наступила мгновенно. Не исключено, что Алфея была мертва еще до того, как ее тело коснулось земли.

Мертва…

Колени Рой подогнулись, и она упала на подругу. Все распри и муки ревности были в ту же секунду забыты, и ее затопили разъедающие душу воспоминания о тех далеких днях, когда они вместе противостояли всем подросткам школы Беверли Хиллз. Вспомнился выработанный ими жаргон, фургон с надписью Большая Двойка на обеих дверцах, посещение парфюмерных магазинов и долгие дискуссии о наиболее подходящем оттенке губной помады, вечерние бдения у Фокс Беверли, летний пляж, бесконечные разговоры по телефону.

Наклонившись, Рой нежно поцеловала Алфею в еще не остывший лоб.

Она раскачивалась взад-вперед, стоя на коленях, когда Дейв Корвин по-прежнему босой, но с чемоданчиком в руке вбежал в заднюю дверь.

Вопрос о том, оставаться ли Рой у себя дома, даже не стоял — она спала у Нолаби.

Джошуа организовал пресс-конференцию.

— Надо одним махом утолить любопытство всех щелкоперов из четвертого сословия, — сказал он.

На следующее утро, в понедельник, он появился около девяти часов и распорядился, чтобы приготовили кофе и напитки. В десять он сел рядом с Рой и Нолаби в столовой. Словно вновь вернулись старые добрые голливудские времена, когда для прессы устраивались экстравагантные приемы во время уик-эндов.

Были приготовлены мини-камеры, микрофоны и магнитофоны, вынуты блокноты.

— Можете ли вы объяснить, с какой целью миссис Штольц пришла в ваш дом с пистолетом? — спросила женщина с жесткими курчавыми волосами.

— Да, ведь нужна веская причина, чтобы один человек решился стрелять в другого? — подхватил коренастый мужчина из ТВ. — Вы, Рейн Фэрберн, и миссис Штольц были баловнями судьбы.

— У вас было все, — добавил Джордж Кристи из газеты «Голливуд рипортер».

Заработали карандаши и шариковые ручки.

— Были ли у нее какие-нибудь мотивы? — настаивала женщина с курчавыми волосами.

— Никаких, — ответил за Рой Джошуа. — Но миссис Штольц находилась в состоянии крайнего нервного напряжения после смерти отца.

Целый час Джошуа умно и находчиво отвечал на самые острые вопросы репортеров. Затем он поднялся.

— Нам пора закругляться. Миссис Хорак выглядит чрезвычайно усталой. Эта пресс-конференция — огромная нервная нагрузка для нее. Но вы должны согласиться, что она была абсолютно искренна и откровенна.

Раздались аплодисменты, и все стали расходиться. Ушел и Джошуа.

Рой устало опустилась на диван в гостиной. Многословие Нолаби, которая изо всех сил хотела успокоить дочь, раздражало Рой. Она решила прогуляться.

Рой бесцельно петляла по улочкам Беверли Хиллз. Мышцы ее болели после схватки за пистолет и последующих усилий удержать Алфею, не дать ей упасть на землю. Тупо ныла щиколотка, которой она ударилась о дождевальную установку. Рой не могла отделаться от мучительного чувства вины. Зачем она отправила Чарльзу это не несущее никакой информации письмо? Почему она, поняв, что Алфея не в себе, не попыталась успокоить ее, не позвонила доктору Бухманну и не спросила у него совета? Наверно, можно было как-то иначе заставить Алфею отвести пистолет, а не вырывать его в борьбе. Моя вина, моя вина, повторяла она про себя.

Погруженная в эти мысли, Рой не обращала внимание на дискомфорт, который причиняли ей новые лакированные туфли, надетые для пресс-конференции, пока не почувствовала, что на левой пятке и на большом пальце правой ноги она набила себе волдыри. После этого, прихрамывая, Рой поплелась домой.

Перед домом Нолаби стоял незнакомый серый автомобиль. Еще один репортер? Может быть, кто-то приехал выразить сочувствие. Но мне никто не нужен сейчас. Она стала подниматься по лестнице, чувствуя, как при каждом шаге жесткие туфли впиваются в волдыри.

Нолаби сидела в забитой мебелью гостиной, а перед ней стоял Чарльз.

Рой испытала какое-то мазохистское облегчение, решив, что Чарльз приехал как обвинитель. Однако в покрасневших глазах Чарльза и в его сдержанном приветствии она не обнаружила каких-либо признаков осуждения.

— Я только что приехал, — сказал он.

Рой обняла его.

— Я так потрясена, Чарльз!.. Не могу выразить, как мне тяжело. — Слезы брызнули из ее глаз.

— Вы не должны себя казнить, Рой. — Избитая фраза, которую многие говорили ей, но Чарльз произнес ее необычайно твердо.

Нолаби поспешила сообщить.

— Чарльз говорит, что хочет поговорить с тобой наедине, Рой. Я ухожу в другую комнату. Чарльз, не забудь передать своей бабушке, что я непременно заскочу к ней выразить свое соболезнование и сочувствие, как только она будет готова к этому! Твоя мать была удивительной и красивой женщиной… Такой кошмарный несчастный случай! Не могу поверить, что ее нет…

Нолаби стала развивать эту тему, пока Рой не перебила ее.

— Чарльз, если ты подождешь минутку, я переобуюсь, и мы можем прогуляться.

Она сняла лакированные туфли и направилась в спальню. Здесь хранились ящики и коробки, которые она помнила с детства. Рой отыскала пару мягких туфель, которые она носила, когда училась в колледже.

На улице Чарльз взял ее под руку.

— Час назад я разговаривал с капитаном Салливаном, — сказал он. — Полиция не будет возбуждать уголовное дело.

Рой издала вздох облегчения. В течение всей долгой бессонной ночи она проигрывала в уме сцены, взятые ею из детективных романов, кинофильмов, телеспектаклей, и представляла, как ее осуждают, возможно даже пожизненно.

— Ты уверен, Чарльз? Был разговор, что дело передадут в прокуратуру округа.

— Кто вам это сказал?

— Один из репортеров.

— Репортеры, — холодно произнес Чарльз. — Нам придется выставить охрану возле «Бельведера», чтобы отгонять их.

— Полицию убедил тот факт, что пистолет был зарегистрирован на имя ее отца?

— Да, когда детектив получил ваши показания, он признал это несчастным случаем. Но из-за того, что мать принадлежит… принадлежала… словом, чтобы перестраховаться, он направил дело капитану Салливану.

— Знаешь, Чарльз, мне следовало поступить разумнее… Она была страшно взвинчена, не в себе.

— Она очень тяжело пережила смерть своего отца. — После паузы он добавил: — После его смерти в ее поведении появились странности. В семье говорят, что в те недели, когда я был в Швеции, она замкнулась, не отвечала ни на какие звонки. А потом внезапно договорилась о десятках визитов… Мне это непонятно. Она прилетала ко мне. — Он снова помолчал. — А вернувшись в «Бельведер», даже не поздоровалась с бабушкой.

— Должно быть, ей был нужен только пистолет, — сказала, сморщившись, Рой. Она до сих пор не могла забыть красное пятно, расплывающееся на светлом шелке блузки.

— Я хочу спросить вас вот о чем. Почему она хотела… ЭТО сделать?

Рой сбилась с ноги.

Вот он шанс, чтобы открыть истину. Он хочет знать мотивы, которыми руководствовалась Алфея. И что плохого, если она все расскажет ему?

Что страшного в том, что он сын моего мужа?

Конечно, сначала он будет в шоке. Но Чарльз не тот человек, которого можно легко выбить из седла. Может быть, позже он даже признает меня в качестве второй матери.

Чарльз смотрел покрасневшими глазами на Рой, в них были спокойствие и приказ.

Смущенно заморгав, Рой опустила глаза. В ней до сих пор была жива верность старой дружбе.

— Рой! — снова обратился к ней Чарльз. — Так что она сказала?

— Она была страшно расстроена.

— Но должна же была она дать какие-то вразумительные объяснения.

— Дай мне припомнить, — сказала Рой. Начиная со вчерашнего дня, она тысячу раз мысленно проходила по этому заминированному полю. — Вначале я предложила ей кофе… Она отказалась. Затем она сказала, что хотела меня повидать. Но ничего особенного она не говорила. Когда Алфея приезжала в город, мы регулярно встречались.

— Пока все это не выглядит странным или экстравагантным.

— Но странное все-таки было. Одежда на ней была мятая. А ведь она всегда безупречно одевалась. Я никогда не видела ее такой. Сари тоже говорит, что она была очень странной.

— Сари? — Чарльз быстро отвернулся, однако Рой успела заметить, как дернулось его веко.

— Сари была в тот момент у меня. Мы собирались ехать на поздний завтрак к моей сестре, и она тут же уехала. Алфея поинтересовалась, уехала Сари или нет. Было такое впечатление, что она не совсем понимает, что происходит.

— Она чувствовала себя хорошо в Стокгольме, но пробыла там всего два дня… Это были рабочие дни, и я не мог уделить ей достаточно внимания. Мы собирались съездить в уик-энд на озеро Сильон. Я снял там дом. А потом… она вдруг уехала. Ничего не сказала ни слугам, никому. Это было не похоже на нее, но я решил, что, по-видимому, она встретила друзей и вскоре даст мне знать. Мне надо было попытаться найти ее.

Они прошли полквартала в молчании.

— Какая-то бессмыслица! — нарушил молчание Чарльз.

— Она была в стрессе.

— Я понимаю, но зачем брать с собой пистолет, идя на встречу с вами? Должно быть, она намерена была так или иначе пустить его в ход.

Рой покачала головой.

— Не стоит искать этому какое-то рациональное объяснение, Чарльз. Смерть в семье — это тяжелейшая травма. Всякий может сорваться… Поверь мне, я это знаю… Она была вне себя и не отдавала отчета в том, что и почему делает.

Алфея, старинная подруга, старый враг, одна из Большой Двойки, даже в могиле ты можешь быть уверена, что Рой Уэйс Хорак, известная также как мисс Верное Сердце, всегда хранит чужие секреты.

Внезапно к стыду своему Рой почувствовала, что у нее подкосились ноги. Она уцепилась за крепкую мужскую руку.

— Когда похороны?

— Мы отправляем ее на восток, где у нас семейное кладбище, — ответил Чарльз. — Сразу после возвращения в «Бельведер» я уезжаю.

— Ты разговаривал с Сари?

— Я звонил ей… Ее не было, — бесстрастным тоном сказал он.

Рой крепко сжала его руку, замедляя движение. Палисандровое дерево склонилось над тротуаром, усыпав пурпурными цветами землю.

— Наверно, она была в старой хижине… Она будет страшно разочарована, если не сможет… выразить тебе сочувствие.

— Честно говоря, мне не хотелось бы спекулировать этой ситуацией.

— Я думала, что у вас двоих все идет ладно.

— Боюсь, что говорить о двоих здесь не приходится, — мрачно сказал Чарльз. — Она отменила поездку в Стокгольм.

— Она говорила мне, что боялась помешать твоей работе.

— Конечно, мне приходится много ездить, но она должна была понять, что я сделаю все от меня зависящее, чтобы побыть с ней и ее кузиной.

— Племянницей, — механически поправила Рой, подавив в себе смешок. — Она думает, что он не хочет ее, он думает, что она не хочет его. Какие мы мастера усложнять себе жизнь!

— Чарльз, Сари думает, что ты избегаешь ее.

— Это она вам сказала?

— Я пыталась ее переубедить, но она не желает прислушиваться к разумным словам.

— Она человек чувств, — констатировал Чарльз.

— Послушай, Чарльз, я хотела поговорить с тобой, хотя ты можешь подумать, что я сую нос не в свое дело. Сари сходит по тебе с ума, но боится, что окажет на тебя давление, если признается, что беременна.

Чарльз непонимающе уставился на Рой покрасневшими глазами.

— Она беременна, — повторила Рой.

— И ничего мне не сказала!

— Она не хочет связывать тебя.

— Она никаких глупостей не наделала?

— Ой, Чарльз, ты должен знать Сари.

— Рой, неужели она в самом деле считала, что я не хочу ее видеть? — каким-то по-юношески звонким голосом произнес он.

— А что здесь странного? Ты ведь то же самое думал.

Он сжал губы — признак напряженной работы мысли. Рой улыбнулась, чувствуя, что у нее увлажнились глаза. Именно так выглядел Джерри, когда писал картины.

— Пошли назад, — сказал он, круто разворачиваясь.

Он даже забыл довести Рой до дверей и попрощаться, сел в серую машину и нажал на газ.

Рой смотрела, как машина взяла курс на север. Она улыбнулась, когда затем машина повернула на запад, туда, где находился «Мондевилль каньон». И Сари.

Внучка Гроувера Т. Койна Алфея Штольц убита при загадочных обстоятельствах.

Рейтерз буллетин, 21 июня 1970 г.

В этот январский день 1972 года все время моросил дождь. Запланированную пресс-конференцию, посвященную очередному выходу на телеэкран «Рейн Фэрберн шоу», отменили, и Мэрилин отправилась домой на целый час раньше.

За сотню футов от дома она до предела замедлила ход машины, внимательно вглядываясь в мокрые кусты, маскировавшие металлическую ограду. После смерти Алфеи репортеры, фотографы, любители острых ощущений, страстные поклонники прятались в этих кустах и готовы были на спринтерский рывок к автоматически открывающимся воротам. Джошуа, чтобы обезопасить себя от подобных нарушителей покоя, нанял охрану: почти год двое вооруженных людей, сменяя друг друга, дежурили в стоящей неподалеку машине. Мэрилин, тоскующая по обоим отсутствующим детям, находила утешение в том, что Сари (вместе с малышкой Tea и Чарльзом) не подвергается этой осаде, живя в Лондоне. Однако в конце концом фанатики сдались, выставив семью Ферно на весьма солидную сумму.

И хотя уже прошло много месяцев с того времени, когда Мэрилин в последний раз заметила злоумышленника в кустах, она была напряжена, и ей пришлось дважды нажимать на кнопку дистанционного управления, чтобы ворота открылись.

Мэрилин остановилась во дворике, увидев, что от коттеджа-офиса спускается по тропке Джошуа. Она ничем не обнаружила себя, и он не подозревал о ее непривычно раннем возвращении. Джошуа шел согнувшись, и зонтик над ним покачнулся, когда он преодолел невысокую ступеньку. Медлительность его объяснялась тем, что в сырую погоду его мучили невралгические боли в левом бедре. Старый, израненный воин, подумала Мэрилин, испытывая щемящее чувство жалости. Должно быть, Джошуа пришел бы в ярость, если бы узнал об этом.

Он поднял голову и увидел машину, но не Мэрилин. (Если бы он заметил ее, то непременно бы помахал ей.) Сложив зонтик, он пошел быстрее — почти так же, как в былые времена.

Когда Джошуа дошел до места, где тропинка огибала купу развесистых дубов, он остановился и покачнулся. Зонтик выпал из его рук. Обеими руками он схватился за свой большой живот.

Джошуа опускался на землю, как в замедленной съемке. Он распластался на спине, голова его откинулась и осталась у края тропинки.

Мэрилин бросилась к мужу, отчаянно крича:

— Джошуа! Джошуа!!!

Подбежав, она опустилась на колени, приподняла ему голову. На загорелом лице мужа проступила бледность, оно было покрыто капельками пота и дождя. Он пытался вздохнуть, но вместо этого из его груди вырвался хрип. Своим телом Мэрилин ощущала конвульсии тела Джошуа.

— Держись, Джошуа, дорогой! — выкрикнула она. — Я сейчас вызову «скорую помощь».

— Нет, — глухим голосом сказал он. — Мой час… пришел…

— Врачи, Джошуа, они приедут мгновенно… У них оборудование…

— Я не хочу быть… стариком…

— Джошуа, я отойду лишь на минуту. — Она сняла с себя жакет и положила ему под голову.

— Не надо сестер… не надо докторов. — Прерывающийся шепот Джошуа звучал как команда. Его глаза сузились от боли, но затем он снова посмотрел на нее. — Останься со мной.

Джошуа всегда, всеми правдами и неправдами, подчинял ее своей воле. Подчинилась она ему и сейчас и не бросилась в дом, чтобы вызвать скорую помощь.

Сидя на мокрых камнях, Мэрилин пыталась положить скользкую тяжелую голову мужа себе на колени. Она осторожно сняла прилипший дубовый лист с его подбородка.

Лицо Джошуа исказилось от боли, грудная клетка приподнялась, казалось, он ладонями хотел схватить воздух.

Затем он внезапно расслабился, заморгал, словно увидел двойную радугу.

— Ангелица, люблю тебя, — прошептал он. — Благословеннейшая из всех женщин…

На шорох моросящего дождя наложился его хрип.

В ту самую минуту, когда смерть забирала у нее мужа, Мэрилин пыталась проникнуть в смысл его последних слов. Но в черных глазах она уже не нашла ответа.

Слышался лишь мерный шум дождя.

Кашемировый пуловер Мэрилин промок насквозь, волосы распустились, но она не шевелилась. Обливаясь слезами, она убрала седые пряди со лба этого громадного, яростного, иногда жестокого, упрямого человека, ее мужа — и отца всего того, что для нее было самым дорогим на свете. Ессе homo[23], подумала она. Мэрилин не была уверена, что точно понимает смысл этого латинского изречения, тем не менее оно каким-то образом объясняло те разноречивые чувства, которые она испытывала к нему в течение долгих десятилетий.

В сейфе, находящемся в спальне, Джошуа оставил детальные инструкции по проведению его похорон, что можно было, с одной стороны, рассматривать, как проявление эгоизма, но с другой — сильно облегчило задачу тем, кто не знал, какие отношения сложились у Большого Джошуа с Богом.

Заупокойная месса состоялась в церкви Пастыря Доброго. Его похоронили как христианина.

В понедельник вечером в театральной академии состоялся мемориальный вечер Джошуа Ферно, конечно же, запланированный самим усопшим. Прибыли представители старого и нового Голливуда — одни были одеты в линялые джинсы с золотыми цепочками, другие — в темные костюмы. Здесь были Лоретта Юнг, Фред Астер, Грир Гарсон, Джейн Фонда, Генри Фонда, Арт Гаррисон, Дерилл Занук, Гручо и Джоан Кроуфорд, Уоррен Бетти, губернатор и миссис Рейган.

В течение получаса, который промелькнул за пять минут, на экране были показаны отобранные покойным кадры из его детищ — любимых фильмов Джошуа, три из которых были награждены Оскаром. Затем, согласно указаниям покойного, на сцене появились его дети. Билли, прилетевший из Нью-Йорка, где он работал в Банке Койнов, прочитал главу из первого романа отца. Би-Джей громко продекламировала заключительную сцену из второго романа. Сари прочитала отрывок из «Вечного бдения» — фильма, который Джошуа считал своим наивысшим достижением. Ее выступление нередко прерывались рыданиями слушателей.

Джошуа спланировал, что его старший ребенок завершит мемориальный вечер словами прощания лейтенанта Несбитта из созданного им киносценария по роману «Остров». В семье недоумевали, откуда у Джошуа была такая уверенность, что Линк после стольких лет разлуки приедет на этот вечер. Но выяснилось, что Линк не приехал по чистой случайности. Занимаясь изучением жизни Кемаля Ататюрка, Линк путешествовал на джипе по пустынным районам на севере Турции, и отчаянные телеграммы Би-Джей и Маури Моррисона не смогли его найти.

Поэтому перед микрофоном появилась Мэрилин и тихим, с хрипотцой голосом прочитала отрывок. Зал отреагировал слезами и всхлипываниями, когда она дошла до прощальных слов лейтенанта Несбитта, которые были первыми за вечер словами, не сочиненными Джошуа Ферно: «И хотя у меня есть дар пророчества и разгадывания тайн, множество других знаний, и я верю, что могу сдвинуть горы, — я ничто».

Истборн — это морской курорт в шестидесяти с небольшим милях к юго-востоку от Лондона, где меловые скалы Дувра переходят в прибрежную равнину. С трех террас открывается вид на канал: благотворное воздействие прогулок по этим террасам было главной причиной того, что Фирелли в свое время обосновался в этом тихом приморском городке.

Мэрилин и Би-Джей первые десять дней провели в Лондоне у Сари и Чарльза, в большом ухоженном доме близ Гайд-парка. Мэрилин наслаждалась общением со своей нашедшей счастье в браке дочерью и зятем (Мэрилин и Би-Джей единодушно согласились, что женитьба сотворила настоящее чудо с Чарльзом), но в еще большей степени поднимала ее дух черноволосая внучка Tea. Вместе с Би-Джей Мэрилин возила малышку в лакированной детской коляске в Гайд-парк, в Кенсингтонские сады, в кафе-мороженое. У подруг был план свозить девочку на уик-энд в Истборн, но в четверг у малышки заложило крохотный, но определенно имеющий отношение к роду Ферно носик, и Мэрилин сказала:

— Поездку придется отложить.

— Это смешно, — ворчливым и несколько тревожным голосом возразила Би-Джей.

— Как ее брать, если она простужена?

— В таком случае оставим ее на одну ночь здесь… Мэрилин, предупреждаю тебя: я не собираюсь упускать шанс рассказывать всем о посещении музея Фирелли.

Чарльз предоставил возможность поклонникам Фирелли и любителям серьезной музыки по выходным дням посещать комнаты на первом этаже дома Фирелли в Истборне.

В библиотеке, музыкальной комнате и гостиной хранилось множество памятных вещей. Сотни золотых тарелок, серебряных подносов, драгоценных сувениров с памятными надписями почти на всех языках мира. В библиотеке находились книги, многие из которых имели пометки, сделанные рукой маэстро. Можно было посмотреть фотографии, где коренастый улыбающийся дирижер был снят вместе с давно умершими представителями европейских королевских семейств и великими мира сего — Верди, Пуччини, Рахманиновым, Малером, Стравинским. Над каминной доской в гостиной висел портрет Фирелли с поднятой дирижерской палочкой; художнику удалось схватить и запечатлеть черты молодого Чарли Фрая, покорившего своим искусством королеву Викторию. А на противоположной стене висел несколько слащавый портрет Алфеи.

Исполняющая обязанности смотрителей музея супружеская пара, чрезвычайно взволнованная тем, что принимает такую знаменитость — кинозвезду Рейн Фэрберн, тещу молодого мистера Фирелли — устроила для двух женщин банкет, подав им жаркое с аппетитной хрустящей картошкой и очень вкусный сладкий пирог с кремом. День был отвратительный — холодный, ветреный, низкие облака грозили дождем. Мэрилин не отказалась бы и вздремнуть, однако Би-Джей убедила ее, что необходимо прогуляться, чтобы сбросить избыточные убийственные калории. Надев теплые свитера под плащи, они, невзирая на ветер, отправились на прогулку в сторону моря.

Начался прилив. Узкий пляж был защищен волноломами, однако каждая седьмая волна перехлестывала через них. В воздухе висела соленая влага. Пальцы у Мэрилин, хотя она была в перчатках, заледенели, щеки горели. Она не уставала повторять про себя, что, приехав в Англию, необходимо спокойно воспринимать такую погоду. Тем не менее Мэрилин отметила, что решившихся на прогулку людей было очень немного. Всех, кто изредка проходил мимо, Би-Джей неизменно называла «типичными англичанами». Однако она замолчала, увидев, что к ним приближается мужчина.

Мужчина был высокого роста, с поджарой фигурой. Ветер трепал его черные с проседью волосы. Он слегка прихрамывал.

Удивительно похож на Линка, подумала Мэрилин.

Но это было бы слишком невероятно. Я не видела Линка много лет… нет, десятилетий… Но если судить по снимкам, сделанным Би-Джей, он мало изменился… Но ты, кажется, сходишь с ума, Мэрилин. Интересно, как велик шанс встретиться с ним на английском курорте в мертвый сезон? Единица на миллиард?

— Кажется, это не кто иной, как мой брат, — громогласно произнесла Би-Джей.

И Мэрилин поняла, что дело тут не в шансах и не в случайности.

— Ты все подстроила! — воскликнула она.

Отчаянно махнув рукой, Мэрилин повернулась и побежала назад по тропинке, которая вилась среди качающихся от ветра кустов. Она впервые испытала подобный всплеск эмоций со времени смерти мужа.

Мэрилин не могла позволить себе увидеть Линка.

После смерти Джошуа она сжималась и краснела всякий раз, когда к ней приходили яркие, будоражащие воспоминания-видения. Какой романтической идиоткой она была!

— Мэрилин! — Би-Джей бежала следом за ней по тропинке. — Ты что, с ума сошла? Послушай, это действительно я организовала. Но в любом случае Линк — мой брат, и по крайней мере ради меня ты должна проявить вежливость. — Крашеные черные волосы Би-Джей выбились из-под шляпки и трепетали на ветру, лицо ее пылало от негодования.

— Зачем ты лезешь не в свое дело? — выкрикнула Мэрилин. Она сделала глубокий вдох, задохнувшись от просоленного воздуха, и вдруг подумала, что гнев ее неуместен. Подняв глаза к темно-свинцовому небу, она сделала новый вдох, пытаясь успокоиться. — Би-Джей, — сказала она почти спокойно, — ты просто поставила нас обоих в неловкое положение.

— Линк по своей воле приехал из Рима.

— Ты стала стряпать это дело еще до того, как уговорила меня отправиться в Англию!

— А разве это такое преступление?

— Он считает, что я согласилась встретиться с ним?

— Ну и что? И вообще, пока мы здесь переливаем из пустого в порожнее, ему-то каково?

— Что ты имеешь в виду?

— Ох уж эта твоя дурацкая скромность! — Искры негодования сверкнули в ее черных глазах. — Лапушка, неужели ты не понимаешь, что ты не такая, как все мы? Ты не задумывалась о том, что ты не просто красивая и очаровательная, но еще и знаменитая? Королева телеэкрана бросает один лишь взгляд на Линка — и удирает, словно он чудовище из пещеры Франкенштейна! Как ты полагаешь, что он должен испытывать?

Мэрилин точно знала — что. Точно такое же замешательство и горечь, что и она, когда прочитала его записку с соболезнованиями. Бросив смущенный взгляд на Би-Джей, она повернулась и пошла по тропинке по направлению к Линку.

Линк удалялся в сторону горы, чья вершина была закрыта низкими, темно-сизыми тучами. Мэрилин побежала за ним. Когда она догнала его, лицо ее горело.

— Привет, — сказала она.

Некоторое время Линк молча изучал ее, затем, прищурившись, сунул руки в карманы плаща.

— Привет, — хрипло проговорил он.

С возрастом его сходство с Джошуа не только не увеличилось, но, пожалуй, даже уменьшилось: лишь нос да черные глаза были от Ферно. От Джошуа, который был холериком и лидером по натуре, Линка отличали сдержанность и некая спокойная мужественность.

— Ты застал меня врасплох, — сказала Мэрилин.

— Я не мог этого знать. — Какое-то время в нем чувствовалась настороженность — она хорошо помнила, как мог выходить из себя тот, прежний, спокойный и храбрый морской летчик. После некоторой паузы он добавил: — Значит, Би-Джей не сказала тебе, что я должен быть здесь?

— Нет. Но я не могу винить ее. Последние несколько месяцев я пребывала в хандре. Мне все было немило.

Порыв ветра пригнал пену к их ногам. Спасаясь от брызг, они одновременно бросились к скамейке. Такая синхронность рассмешила их обоих. Может быть, этот смех и снял внутреннее напряжение Мэрилин.

— Я прошу прощения, что бросилась наутек, — сказала она.

Они двинулись медленным шагом к горе. Здесь полоса пляжа была уже, и волны захлестывали даже пешеходную дорожку.

Линк сказал:

— Я напился, когда узнал, что не успел на похороны.

— Я получила твое послание. Как тебе удалось найти такие точные слова?

— Господи, я переписывал это тридцать раз.

— В самом деле?

Они заговорили с прежней доверительностью.

— Я хорошо знал о твоем отношении к отцу. Кроме того, существовали еще и мои чувства. Чувства и мысли. О нас. О тебе и о нем… Когда я отправил письмо, я решил, что был груб.

— Немножко, — с улыбкой призналась она. — Немножко. — Но почему ты отказываешь мне в понимании того, насколько трудно было тебе?

— Ну, вы двое, как тут у вас дела? — спросила запыхавшаяся от быстрой ходьбы Би-Джей, подходя к ним. Взглянув на Мэрилин, она комично выставила перед собой большие полные руки, словно готовясь к защите.

Мэрилин засмеялась и негромким, чуть охрипшим на ветру голосом произнесла:

— Ты прощена.

— Ты молодец, Би-Джей, — сказал Линк.

— Взгляните на небо, друзья мои! Нам нужно побыстрее топать! Вот-вот разразится ливень!