Нормандия, 1125 год.

Англия, 1111 год.

Германия, 1111 год.

Италия, 1120 год.

Германия и Нормандия, 1125 год.

Спустя пять лет Мод стала вдовой. В мае 1125 года император Генрих скончался, и с его смертью внезапно оборвались годы ослепительной славы и власти императрицы Мод. Поскольку у нее не было детей, императорский престол унаследовал кузен Генриха, который вместе с множеством других германских аристократов заверил вдову в том, что все будут относиться к ней с почтением, если она останется жить в Германии.

Ошеломленная смертью мужа, Мод через неделю после похорон отправилась в уединенный баварский замок, который когда-то получила от императора в подарок на свадьбу. Здесь, в окружении женщин и немногочисленной прислуги, она лелеяла свою скорбь. Каждое утро Мод надевала перчатки с обрезанными пальцами и доставала иголки и шелковые нитки. Потом ставила мягкую скамеечку возле узкого окна-бойницы, брала вышивание и обращала взор к заснеженным пикам, четко выделяющимся на фоне ярко-голубого неба.

Мод была почти не в состоянии есть и вскоре стала бледной и вялой. Спала она плохо, ночь за ночью проводила в постели без сна и не могла думать ни о чем другом, кроме своей прекрасной жизни с Генрихом.

В июне Мод пригласили на церемонию коронации нового императора, но она отклонила приглашение. Для нее самой оказалось потрясением то, насколько сильно она привязалась к своему прошлому. Сможет ли она вообще когда-нибудь привыкнуть к новой жизни? Ей всегда нравилось участвовать в значительных событиях, она была счастлива, что на нее падает отблеск могущества ее величественного супруга. И теперь, обнаружив, что она уже больше не участница событий, а всего лишь зритель, Мод затосковала вдвойне и как-то раз сказала няньке Олдит, что в двадцать три года жизнь ее практически окончена.

— Что за чепуха! Ты не ценишь своего счастья, — возмутилась Олдит. — Император оставил тебе в наследство огромное богатство, в Германии все тебя почитают и уважают. Скорбь не может длиться вечно. Быть может, со временем ты найдешь подходящего жениха…

— Никогда, — перебила ее Мод. — За кого я могу выйти замуж после императора?

— В море плавает рыбка получше той, что когда-то попадалась в сети рыбака, — твердо ответила Олдит.

Мод чувствовала себя слишком усталой, чтобы спорить.

Некоторое время спустя она получила письмо от отца с официальными соболезнованиями и с неожиданным требованием немедленно возвращаться на родину. С этой поры, как писал отец, Нормандия должна стать ее домом; король Генрих всегда любил свою дочь, а теперь желал видеть рядом с собой единственного оставшегося в живых ребенка покойной королевы. Он мечтал о том, чтобы Мод скрасила его преклонные годы.

— Любил меня? Что-то я никогда не замечала особых проявлений этой любви, — удивленно произнесла Мод. — Хотела бы я знать, что стоит за его приглашением.

— Когда лиса толкует о морали — береги гусей, — мрачно пробормотала Олдит. В ее жилах текла саксонская кровь, и она никогда полностью не доверяла нормандскому королю. Вся любовь и преданность старой няньки всецело была отдана покойной матери Мод.

Но теперь Мод была готова поспорить с ней. Ведь она не виделась с отцом уже четырнадцать лет, с тех пор, как покинула Англию. Редкие письма от него приходили только в необычных случаях: повторный брак короля Генриха, состоявшийся четыре года назад; принятие Робертом, единокровным братом Мод, власти над графством Глостер, его женитьба и рождение сыновей.

Однако, несмотря на все приятные воспоминания об Англии, единственным родственником, вызывавшим у нее теплые чувства, был Роберт. В настоящее время Мод испытывала не такое уж сильное желание посетить родные края, не говоря уже о том, чтобы поселиться там.

Она поблагодарила отца и объяснила, что не хочет покидать Германию и не видит веской причины, по которой это следовало бы сделать. Очень скоро король прислал ответное письмо, в котором настаивал на необходимости ее срочного возвращения в Англию, но так и не сообщал, почему Мод должна спешить. Как можно тактичнее Мод снова решительно отказалась, написав, что германские друзья не желают отпускать ее и что она удобно устроилась. Отправив это письмо, Мод решила, что с вопросом возвращения в Англию покончено.

Месяц спустя, в начале августа, в маленький дворик баварского замка Мод въехал отряд нормандских рыцарей и лучников.

— Мы прибыли, чтобы сопровождать вас в Нормандию, — объявил командир отряда, вручая Мод свиток пергамента.

Это было официальное послание от короля Генриха, в котором отец напоминал дочери, что бездетная вдова, каковой она в настоящее время оказалась, подпадает под опеку ближайшего родственника мужского пола, каковым в данном случае является он сам. Далее король Генрих сообщал, что в этом вопросе закон на его стороне и ни один германский чиновник, ни даже сам новый император не посмеют противиться его решению. Мод надлежало немедленно отправляться в Нормандию.

Потрясенная, Мод выронила свиток на плиты мощеного двора. Она прекрасно знала законы, касающиеся вдов. Просто ей никогда не приходило в голову, что отец способен так с нею поступить.

— Но я до сих пор соблюдаю траур по покойному мужу, — возразила она. — Отец не имеет права так бесцеремонно вмешиваться в мою личную жизнь. Что будет, если я откажусь?

Командир бесстрастно ответил:

— Мне поручено сообщить вам, что в случае вашего отказа король Генрих уполномочил меня доставить вас к нему силой. — Он немного помолчал. — Но я убежден, что до этого дело не дойдет, госпожа.

Мод была в ужасе. Доставить ее в Англию силой? Голова раскалывалась от внезапной боли, она изо всех сил старалась не уронить достоинства перед посланником отца.

Душа ее была полна бессильного гнева. Для короля не имело значения, что сердце его дочери принадлежит Германии, что в случае отъезда ей придется отказаться от всего имущества, которое досталось ей в наследство от императора. Представив себе, что, если она начнет сопротивляться, ее просто свяжут, как гусыню на рынке, и запихнут в паланкин, Мод поняла, что это даже страшнее того, что теперь она всецело находится во власти отца. Как и прежде, когда ей приходилось иметь дело с королем Генрихом, у Мод не оставалось другого выбора, кроме покорности и послушания. К вечеру голова разболелась настолько, что она не могла заснуть и была вынуждена принять снотворный настой белого мака.

— Как бы ты себя ни чувствовала сейчас, возможно, это — самое лучшее из всего, что с тобой могло бы произойти, — сказала на следующий день Олдит, обрадованная возможности вернуться в родные края. Укладывая коробки и упаковывая седельные сумки, она искоса взглянула на Мод. — Что-то твоя хандра чересчур быстро закончилась!

Мод бросила на нее свирепый взгляд: ведь Олдит сказала правду. Скорбь и чувство утраты в душе вдовы сменились гневом и надеждой на новую жизнь.

В середине августа, в сопровождении отцовского эскорта, служанок, слуг и конюхов, Мод покинула любимую страну. В окружении четырех десятков рыцарей и лучников она чувствовала себя скорее пленницей, чем дочерью, возвращающейся в лоно семьи. Пока процессия двигалась через германские владения, навстречу Мод постоянно выходили местные жители, желавшие выразить ей свою любовь и скорбь от разлуки с нею. Они кричали, что никогда не забудут свою добрую и праведную императрицу. Мод была тронута до слез. Обида на отца стала еще сильнее.

Путешествие по Европе длилось целый месяц. В начале сентября процессия пересекла границу Нормандии, в час вечерни остановилась на ночлег в трактире рядом с церковью, а когда колокола зазвонили к заутрене, снова двинулась в путь. Командир сказал Мод, что если им повезет, то к ночи они доберутся до Руана. Потом она заснула под мягкое покачивание паланкина…

Мод медленно открыла глаза. Некоторое время она старалась не обращать внимания на стук молотков, грохот разгружаемых повозок и стук лошадиных копыт. Потом удивилась: неужели они так быстро доехали до Руана? Мод зевнула, потянулась, по-кошачьи выгнув спину, и отдернула кожаную занавеску, желая полюбоваться на столицу Нормандии. Но ее изумленному взору предстал лишь розовый сентябрьский рассвет, подернутый легкой пеленой тумана.

Повозки, паланкин и вьючные лошади стояли посреди дикого луга, с одной стороны к которому примыкал яблоневый сад. Теплый ветер раскачивал тяжелые от плодов ветви и осыпал траву спелыми красными, как кровь, и нежно-розовыми яблоками.

Командир верхом на гнедом жеребце приблизился к паланкину Мод, и она окликнула его:

— Зачем мы разбиваем здесь лагерь? Это ведь не Руан!

— Да, госпожа, это не Руан. Пока вы спали, мы встретились на дороге с герольдом, завернувшим процессию и направившим нас к этой деревне. Она называется Сент-Клер. Шатер для вас только что установили, и женщины сейчас разгружают ваши вещи.

Неподалеку Мод заметила знакомый зеленый шатер, окруженный повозками и вьючными лошадьми. Двое слуг сгружали с повозок деревянные ящики и тюки, перевязанные веревками, и переносили их в шатер; за ними следовали еще двое, согнувшиеся под тяжестью деревянной лохани с водой. Мод услышала доносившиеся из шатра голоса Олдит и немецких служанок.

— Король здесь? — недоверчиво спросила она.

— Он на том берегу реки, госпожа, — ответил командир.

Мод медленно выбралась из паланкина. Да, действительно, за рекой раскинулся лагерь короля: множество шатров, за ними — приземистая каменная церковь и горстка лачуг с тростниковыми кровлями. Несмотря на теплое утро, Мод задрожала.

— Прошу прощения, госпожа, но мне нужно отдать еще много распоряжений, — сказал командир, склонил голову и поскакал прочь.

Мод ожидала, что ей предстоит торжественный въезд в Руан, а вместо этого она очутилась в какой-то глуши! Что ж, просто еще одно унижение вдобавок ко всем, что она уже перенесла. Обида змеей заворочалась в ее сердце.

Мимо прошли к реке два конюха с четырьмя лошадьми. Один из конюхов дружелюбно улыбнулся Мод.

— Добро пожаловать в Нормандию, госпожа, — произнес он на нормандском наречии.

— Она тебя не понимает, Пьер, — сказал другой. — Думаю, госпожа говорит только по-немецки.

— Что ж, если она хочет остаться здесь, то ей придется снова выучить наш язык, — отозвался первый конюх.

Они уже отошли довольно далеко, и следующей реплики Мод не услышала. Она хотела было объяснить конюхам, что до сих пор прекрасно говорит на своем родном языке, но у нее не хватило духу окликнуть их. Понимание того, что ее положение в землях отца почти ничем не отличается от положения пленницы, легло на сердце тяжким грузом.

— Госпожа? — Из шатра показалось круглое лицо Олдит, мягкое и сморщенное, как сушеное яблочко. — Я как раз собиралась тебя разбудить. Пойдем, ванну уже приготовили. Надо подготовиться: король скоро пошлет за тобой.

Голова ее снова спряталась.

Мод не могла заставить себя войти в шатер и продолжала бродить вокруг, стараясь как можно дольше растянуть последние драгоценные мгновения свободы. Тростниковые заросли у реки задрожали, словно в них кто-то пошевелился. Мод направилась к берегу.

Стефан из Блуа, граф Мортэйна, внезапно открыл глаза, пробудившись от неосознанного чувства опасности. Он сбросил с себя серое шерстяное одеяло, медленно, словно огромный золотистый кот, расправил затекшие конечности и бесшумно поднялся. Стоя обнаженным на своем тюфяке, Стефан внимательно оглядывал шатер, который он делил с ближайшими друзьями — графом Робертом Глостерским, побочным сыном короля, и Брайаном Фитцкаунтом, лордом Уоллингфордом, одним из доверенных советников дяди Стефана.

Он не увидел ничего необычного: груды сброшенной одежды, мечи, щиты, игральные кости, деревянные чаши, пустой бочонок из-под вина, валяющийся на полу. Наморщив нос, ибо в шатре стоял запах покрепче, чем в палатке виноторговца, Стефан снова потянулся и провел пятерней по спутанной гриве медово-русых волос.

Но чувство опасности не исчезло. Должно быть, источник ее находился снаружи. Осторожно, чтобы не разбудить спящих товарищей, Стефан натянул белую льняную рубаху, доходившую ему до середины бедер, достал кинжал из серебряных ножен с чеканкой, прикрепленных к валявшемуся на полу кожаному поясу, и на цыпочках выбрался из шатра.

Стояло раннее утро; лагерь короля над кромкой холма только-только начинал просыпаться. За ночь выпала густая роса, пропитавшая влагой луговые травы и сучковатые яблоневые деревья, отяжелевшие от плодов. Стефан взглянул влево, но увидел лишь знакомый красно-золотой стяг над шатром короля, а за ним — деревенские хижины и шпиль церкви. По правую руку от него в воздухе лениво клубился дым поварских костров; легкий ветерок доносил пряный аромат дичи, поджаривавшейся над костром из яблоневых веток.

В этой привычной картине определенно не было ничего необычного, но какое-то странное беспокойство по-прежнему не покидало Стефана. За последние годы он научился доверять своему чутью, с гордостью считая его таким же острым и отточенным, как у лесного зверя. Он услышал стук молотков, доносившийся с дальнего берега реки, и немедленно направился к воде. Положив на землю кинжал и стащив с себя рубаху, Стефан окунулся в реку, и холодная вода заставила его проснуться окончательно. Доплыв до другого берега, он раздвинул бледно-зеленые заросли тростника и беззвучно выбрался на сырую почву. Теперь-то он обязательно отыщет источник опасности, если она действительно существует…

Сквозь стебли тростника Стефан разглядел слуг, разгружавших повозки и устанавливавших шатры. Несколько конюхов вели к реке на водопой вьючных лошадей и мулов.

Чувство опасности внезапно исчезло, как только в поле зрения появилась женщина в черном одеянии. Черты ее лица были неразличимы, но Стефан сразу же отметил грациозную шею и матовую бледность кожи незнакомки, гордо поднятую голову и роскошный водопад светло-каштановых волос, ниспадавших на плечи. Женщина сбросила с плеч черный плащ, под которым скрывались изящная хрупкая фигура и высоко вздымающаяся грудь.

Когда она подошла ближе к реке, что-то в ее лице и цвете волос показалось Стефану смутно знакомым, хотя он и не мог понять, где видел ее прежде. «Кто бы это мог быть?» — подумал он и тут же сообразил, что означают эти шатры и повозки и зачем он сам сюда приехал. Это наверняка была его кузина Мод, вдова императора. Из хорошенькой заплаканной девочки, которую Стефан встретил в Виндзоре четырнадцать лет назад и до сих пор не смог окончательно позабыть, она превратилась в ослепительную красавицу.

Раздался внезапный стук копыт по мосту, соединявшему берега реки, и Стефан упал на колени, чтобы спрятаться в тростниках. Мимо проехал отряд знатных всадников; среди них Стефан разглядел близнецов де Бомон, прибывших из Мулэна в крошечную деревушку Сент-Клер на встречу с дочерью короля.

Колокола зазвонили к заутрене, и Стефан обернулся, чтобы еще раз насладиться видом прекрасной Мод. Внезапно у него над ухом раздался голос:

— Чем ты так очарован? Я наделал такого шума, что мог бы разбудить и мертвого, а ты ничего не слышал!

Захваченный врасплох, Стефан обернулся и увидел угрюмое лицо и ироничные голубые глаза Брайана Фитцкаунта, который потихоньку подкрался к нему, пока Стефан рассматривал лагерь своей кузины. Брайан, побочный сын графа Бретани, приехал в Англию почти одновременно со Стефаном, и они воспитывались вместе при дворе короля.

Стефан, не говоря ни слова, раздвинул тростники, чтобы показать Брайану гостью.

— О Господи! — пробормотал Брайан. — Да, теперь понятно. Я понял, что ты тут разглядываешь. Неужели это потрясающее создание — и впрямь та самая немецкая вдовушка?

— А ты чего ожидал?

— Какую-нибудь рыхлую фрау. — Брайан немного помолчал, и брови его нахмурились. — Все же непонятно, зачем король вызвал ее сюда.

Он потянулся и окунул в воду голову, покрытую густыми черными кудрями.

— Ничего непонятного, — лениво отозвался Стефан, не отрывая глаз от Мод, которая в этот момент внезапно наклонилась, чтобы снять туфли и черные чулки. — Король собирается заключить новый союз, а его дочь теперь как нельзя лучше подходит для его целей.

— Тогда почему он не сказал об этом сразу? Зачем такая таинственность? Нормандия сейчас не воюет ни с Францией, ни с Анжу… да продлит Господь этот мир! С кем королю понадобилось заключать союз? Куда разумнее было бы оставить эту госпожу в Германии, где она может принести ему больше пользы. Нет, здесь не все так просто.

Стефан пожал плечами.

— Союзы всегда есть с кем заключать. А потом, возможно, король хочет увидеть единственного оставшегося в живых ребенка покойной королевы. Может быть тысяча разных причин.

Брайан лег на спину на воде и слегка пошевелил ногами.

— За все годы, что я прожил при дворе, не припомню случая, чтобы король Генрих предпринимал что-либо, не служившее в первую очередь интересам государства.

— Неужели на все должны быть политические причины? — раздраженно отозвался Стефан. — Ты так же несносен, как мой любезный братец Анри, который чует запах интриги не хуже, чем моя гончая — запах дичи, — тут Стефан чуть не задохнулся, потому что Мод неожиданно подобрала длинные юбки своего черного платья и туники, открыв взору соблазнительную изящную лодыжку, и побежала по траве прямиком к его укрытию.

Брайан засмеялся.

— Если любопытный нос твоего братца не помог раскрыть тайну короля, то этого уже не сможет сделать никто.

— Что касается меня, — продолжал Стефан, — то сейчас моя кузина находится здесь. И я воспользуюсь случаем, прежде чем она уплывет к следующему мужу.

— О Боже, ты опять берешься за свое! Твои дела с девицами постоянно заканчиваются неприятностями. Послушай, Стефан, одно дело — домогаться леди с сомнительной репутацией или трактирной служанки… но королевская дочь, к тому же твоя кузина! Помнишь прошлогодний случай с женой того барона? Ты едва спасся от мести ее мужа — пришлось удирать через кухню.

Стефан хихикнул:

— Оставив башмаки, штаны и плащ! Как такое забыть! Если бы ты не ждал тогда с лошадьми… — Он притворно содрогнулся, но глаза его пристально наблюдали за Мод.

— Верно. Будь осторожен.

— Не приставай. Если мне понадобится проповедь, я отправлюсь к своему братцу. Анри стал еще более несносным, получив должность аббата Гластонбери. Слышал бы ты его рассуждения по поводу разврата и похоти!

— Представляю себе, — засмеялся Брайан.

Стефан повернулся, усмехаясь товарищу:

— После недавней утраты моя кузина будет скучать в одиночестве, и ей понадобится утешение. У меня есть превосходное средство для тоскующих вдовушек.

— Клянусь честью, теперь я действительно беспокоюсь о безопасности этой леди. Ты неисправим.

Стефан не ответил. Мод исчезла из виду, и он высунул голову из камышей, чтобы посмотреть, куда она ушла. И вдруг увидел всего футах в десяти от их укрытия глядящие на него испуганные дымчато-серые глаза. Лишь на мгновение встретились их взгляды… Стефан почувствовал странную резкую боль в груди, и у него перехватило дыхание, как будто он сорвался с большой высоты. Прежде чем к нему вернулся дар речи, Мод слегка покраснела и побежала по траве назад к лагерю.

— Взгляни, Стефан, ты когда-нибудь видел такое жал кое зрелище? — смеясь, спросил Брайан.

— Что? — Стефан оторвал взгляд от кузины и с удивлением посмотрел на Роберта Глостерского, который стоял на другой стороне узкой реки, укутавшись в одеяло.

Небольшого роста, но крепко сложенный, с копной густых каштановых волос, подрезанных прямо надо лбом по нормандскому обычаю, он был похож на резвого пони с валлийских холмов.

— Зачем ты натянул на себя одеяло? — спросил Брайан, подплывая к Роберту. — Иди к нам.

Роберт сунул ногу в воду и отдернул ее назад.

— Клянусь обедней, вода холодная. — В его голосе послышались мелодичные валлийские интонации — отзвуки особого выговора его матери, дочери вождя, которую король Генрих захватил в плен во время первого похода на Уэльс. — И потом, повсюду люди. Не хочется смущать их своей наготой.

— Подобная скромность сделала бы честь монахине, — сказал Брайан, подмигивая Стефану.

Постепенно приходя в себя от впечатления после неожиданной встречи с Мод, Стефан поплыл за Брайаном, выбрался на противоположный берег и, прежде чем Роберт остановил его, стащил с него одеяло. Громко хохоча, Стефан схватил Роберта за руки, а Брайан — за ноги, и друзья, не обращая внимания на брань и протесты, высоко подняли его и бросили в холодную воду. Роберт вынырнул, отряхнулся, как рассерженная собака, и погнался за Стефаном. Они стали бороться в воде, пытаясь сбить друг друга с ног. Стефан был выше ростом, но Роберт — более плотный, и никто не мог взять верх.

«Так было всегда», — подумал Стефан, пытаясь крепко захватить выскальзывающее тело кузена. Несмотря на то, что они были лучшими друзьями и в равной степени любимцами короля (Генрих женил их на богатых наследницах и наградил землями и властью), они тем не менее постоянно соперничали и, добиваясь королевской привязанности и внимания, состязались в искусстве владения оружием, на охоте и на поле боя. Но незаконнорожденный Роберт не мог считаться претендентом на право наследования трона, и они со Стефаном прекрасно знали, кто в конечном счете окажется победителем.

— А-а-а, теперь мы видим, что приводит в восторг его жену! — кричал Стефан. — Ты не должен прятать свой факел под одеялом! Ему не следует стыдиться своего жеребца, ведь так, Брайан?

— Да, удаль валлийцев хорошо известна, — ответил тот, — они размножаются, как зайцы. Послушай, дружище, у меня есть одна кобыла, которая нуждается в услугах…

Роберт бросился от Стефана к Брайану, и они, отчаянно колотя друг друга, исчезли под водой.

— Господа?

Стефан повернулся и увидел своего оруженосца Джерваса, который поспешно приближался по траве к берегу.

— Король зовет вас, милорды. Его дочь находится на том берегу, и он желает, чтобы вы явились к нему прежде, чем она прибудет в его лагерь.

— Мы видели ее мельком. Передай королю, что мы оденемся и сейчас же придем, — сказал Стефан.

— Приехала моя сестра? — спросил Роберт, выходя из воды. — Почему вы мне не сказали? — Он поспешно выбрался на берег и завернулся в одеяло. — Милая Мод! Представляете, прошло четырнадцать лет! Не могу дождаться, когда наконец увижу ее. — Он побежал вверх по холму.

Стефан с Брайаном выбрались на берег, натянули длинные рубашки и не спеша последовали за Робертом. Туман быстро рассеялся, и открылось чистое голубое небо. День обещал быть ослепительно солнечным: хорошее предзнаменование, как заметил Стефан.

— Веди себя осторожно со своей прекрасной кузиной, — понизив голос, серьезно сказал ему Брайан. — У тебя достаточно побед, сотни раз подтверждавших твою мужественность.

— С этим можно поспорить. — Стефан наклонился, сорвал травинку и зажал ее в зубах. — Разве слава или богатство могут быть чрезмерными?

Брайан улыбнулся.

— Боюсь, ты неисправим. Вот попомнишь, наступит день расплаты.

— Клянусь Богом, ты бываешь редкостным занудой! Я ведь только шучу. Ты что, считаешь меня дураком, который может действовать против своих интересов? — Стефан покривился. — Не бойся, я буду примерным рыцарем. К несчастью, эта госпожа рядом со мной в такой же безопасности, как в монастыре.

«Что правда, то правда», — с сожалением подумал Стефан. Он скорее ткнет в дикого кабана короткой палкой, чем навлечет на себя дядюшкин гнев. Кроме того, в этом мимолетном молчаливом обмене взглядами с Мод было нечто, не обещавшее легкой победы, быстро забывающегося развлечения. Но он не собирался обсуждать это с Брайаном. Схватив друга за плечи, Стефан крепко обнял его.

— Меня удивляет, что ты до сих пор не вступил в святой орден. Какая потеря для проповедников!

Они подошли к шатру. Перед входом Стефан задержался, вспомнив ощущение опасности, охватившее его при пробуждении. Он так и не понял, откуда взялось это чувство. Странно, но сейчас впервые, насколько Стефан мог припомнить, чутье подвело его.

Мод мчалась по траве, подхватив туфли, чулки и плащ. Все еще пылая от неожиданного столкновения в камышах, она с разбегу налетела прямо на Олдит, ожидавшую ее у входа в шатер.

— Где ты была? Клянусь Распятием… без туфель, все лицо горит! Если ты подхватила лихорадку… — Олдит озабоченно потрогала лоб Мод.

— Все прекрасно. Не бранись. — Мод до того запыхалась, что на нее было смешно глядеть.

Олдит, похожая на нахохлившегося зобастого голубя в своем круглом белом платке с отверстием для лица, покрывающем грудь и плечи, и измятом сером платье и тунике, придерживала открытую дверь, и Мод, быстро оглянувшись на берег реки, вошла внутрь. Не ожидая увидеть перед собой такой кавардак, она испуганно взглянула на пуховую перину, валяющуюся на полу, одеяла и полотняные простыни, вываленные из дубового сундука, скамеечки, маленький столик, серебряные тазы, кувшины и шкатулки из слоновой кости, в беспорядке разбросанные повсюду. Две немки-служанки, Труда и Гизела, поспешно вытряхивали платья и туники и вешали их на деревянные крючья, прикрепленные к стенкам шатра. Посередине на полу стояла большая деревянная лохань, наполовину заполненная водой.

— Я не понимаю, почему мы не смогли въехать в Руан, как собирались, — проворчала Мод. — Это… болото кажется мне не весьма приглядным для встречи с отцом. «А также не сулит ничего хорошего для меня при его дворе», — подумала она.

Когда Мод сняла тунику, платье и сорочку и шагнула в лохань с водой, она опять вспомнила мужчину, возникшего в камышах подобно мифическому божеству. Мод не удивилась бы, увидев танцующих вокруг него нимф и сатиров. Но она сразу же узнала своего кузена, Стефана из Блуа, которого не видела четырнадцать лет. Эти незабываемые золотые искорки в глубине зеленых глаз напомнили ей тот день, когда она покидала Виндзор. По странной иронии судьбы кузен оказался первым, с кем Мод столкнулась в день возвращения.

— У короля есть свои причины, чтобы встретиться с тобой именно здесь, — заметила Олдит, прерывая ее задумчивость. — Если ты хочешь с ним ладить, лучше всего не спрашивать, почему он так поступает.

Она принялась тереть тело Мод мокрой тряпкой и втирать масло, благоухающее розовыми лепестками, в гладкую кожу ее тонкой шеи, округлые плечи, изящную талию и длинные стройные ноги. От прикосновений искусных пальцев Олдит исчезали раздражительность и усталость после долгого путешествия.

— Ну, нет, я намерена спрашивать обо всем. В конце концов, я больше не ребенок. Король не может делать со мной все, что ему вздумается, — сказала Мод, вылезая из лохани, в то время как Олдит заворачивала ее в большое толстое полотенце.

— Ты сейчас принадлежишь отцу так же, как принадлежала в девять лет, не заблуждайся насчет этого, — Олдит понизила голос. — Я уже говорила тебе, что сейчас ты нужна королю Генриху точно так же, как была нужна тогда, когда он выдал тебя замуж за императора, как была нужна, чтобы облегчить путь к трону, твоя мать-саксонка, упокой Господь ее душу. — Олдит вздохнула. — Я всегда говорила, что твой покойный супруг испортил тебя, оберегая от трудностей этой жизни. Ну, ничего, ты всему научишься.

За время долгого путешествия через всю Европу Мод много раз слышала эти поучающие речи и знала, что няньку остановить невозможно.

— Попомни мои слова, — продолжала Олдит, — готовится еще один выгодный брак, еще один новый союз. Для этого и предназначены подходящие вдовы.

— Но не эта вдова. — Мод протянула руку к белой шелковой ленте, лежавшей на скамеечке. Несмотря на дерзкие слова Олдит, Мод не могла оставить без внимания ее предостережения. Для чего же еще король Генрих привез ее обратно, как не для того, чтобы снова использовать в своих целях?

— Только не ленту! — прошипела Олдит. — Епископ Майнца объявил подобную суетность мерзостью, отвратительными кознями дьявола!

Служанки переглянулись, и глаза у них округлились, как у перепуганных овец.

— Что за чепуха! — Мод подняла руки, и Олдит неохотно обвила белую шелковую повязку вокруг ее полной груди.

Затянутая лентой, Мод чувствовала себя более удобно: ее стесняли пышные формы, подчеркивавшие ее женственность. Голова Мод проскользнула в вырез сорочки, которую надевала на нее Труда, а Гизела достала черное траурное платье и тунику.

— Нет, — сказала Мод, подчиняясь внезапному порыву. — Я больше не буду это носить.

— Но ведь ты же в трауре! — воскликнула пораженная Олдит. — Ты должна одеваться в черное целый год. Таков обычай!

— Покажи мне другие туники и платья, — сказала Мод Труде, не обращая внимания на Олдит.

— Пресвятая Дева, что на тебя нашло? — заломила руки Олдит. — Что скажут люди?

— Пусть говорят, что им хочется, — ответила Мод.

По правде говоря, она не понимала, почему вдруг так заупрямилась, желая пренебречь обычаем. Наверняка это вызовет переполох, даже нанесет оскорбление. Но, по крайней мере, она не будет чувствовать себя несчастной вдовой, шахматной пешкой, которая движется по прихоти отца.

Наконец Мод выбрала платье цвета слоновой кости и льняную тунику с длинными висящими рукавами, опоясанную широким золотым поясом. Она села на скамейку, и служанки принялись натирать пемзой ее светло-каштановые волосы, чтобы придать им больший блеск.

— Упрямая. Своенравная. Ничего хорошего из этого не выйдет, — бормотала Олдит, надевая на ноги Мод позолоченные кожаные туфли.

Снаружи шатра послышался шум. Раздался торжественный голос:

— Генрих, король Англии и герцог Нормандский, ожидает прибытия своей дочери, принцессы Мод. Паланкин готов.

Женщины испуганно переглянулись, забыв о разногласиях. В воздухе повисло напряжение. Дрожащими пальцами Труда заплетала длинные волосы Мод и укладывала их в кольца по бокам головы, а Гизела набрасывала на ее плечи пурпурную мантию, на которой были вышиты золотые орлы и виноградные листья. Наконец Олдит подала Мод серебряное зеркало.

На нее смотрело лицо цвета слоновой кости с огромными светло-серыми глазами, окаймленными густыми черными ресницами. Прежний румянец исчез. Такого не должно быть.

— Выдави мне сок из граната, — велела Мод.

— Боже милостивый, ты не должна красить лицо, это грех! — запричитала Олдит.

— Я не хочу выглядеть как труп при встрече с отцом. Никто не узнает, что это краска.

— Легкая бледность к лицу опечаленной женщине, — продолжала Олдит. — Что скажут люди?

— Святая Мария, я уже говорила, что меня это не волнует, — с напускной храбростью отчеканила Мод.

Она взяла у Труды маленький каменный кувшинчик и втерла немного розового сока в свои высокие скулы. Потом опять взглянула в зеркало. Все равно что-то не так. Ну, конечно. Императорская корона. Это тот последний штрих, которого не хватает для полного великолепия. Именно то, что напомнит королю и всем остальным, что она не только дочь своего отца, вдова, подходящая для нужного случая, но и бывшая императрица со своими собственными правами. Сердце Мод учащенно забилось.

— Гизела, императорская корона, завернутая в красный шелк, лежит на дне дубового сундука. Найди-ка ее.

Корона, изготовленная для нее по приказу императора, осталась у Мод, и она решила, что имеет право забрать ее с собой в Англию.

Лицо Олдит помертвело.

— Дитя, ты слишком далеко заходишь. Лента не видна, краску могут не заметить, то, как ты одета, — непростительно, но корона… Она может быть воспринята как нанесение прямого оскорбления королю и всему двору. Не искушай судьбу.

— Не дури. Что в этом оскорбительного для короля? Он сам послал меня к императору, помнишь? Гизела, корону, пожалуйста.

Мысль о том, чтобы бросить вызов отцу, была одновременно пугающей и радостно возбуждающей.

— Когда старый петух кукарекает, молодой должен слушать, — смирившись, произнесла Олдит. — Но некоторые люди учатся только на собственном опыте и своих ошибках. Советы для них — пустой звук.

Гизела посмотрела на Мод, потом на Олдит и бросилась к дубовому сундуку. Она вытащила корону, завернутую в красный шелк, и подала ее своей госпоже. Осторожно развернув сверток, Мод прижала к груди золотой обруч, усеянный жемчугом и сапфирами, и вздохнула, вспомнив множество торжественных случаев, когда она надевала этот символ своей законной власти. Труда набросила на ее голову покрывало цвета слоновой кости, Мод надела сверху корону и подняла серебряное зеркало. Да, именно то, что нужно. Корона придавала ей царственный вид, соответствующий данному случаю.

Мод примиряюще поцеловала Олдит в увядшую щеку.

— Не беспокойся. Все будет хорошо, — сказала она с полуулыбкой. — Твои молитвы не пропадут даром.

Инстинктивно Мод почувствовала прикосновение серебряного колечка сквозь одежды. Успокаивающий талисман, она никогда не снимала его.

На глаза Олдит навернулись слезы.

— Помни: молчание — золото.

Мод покинула шатер. Снаружи придворный подсадил ее в паланкин, сопровождаемый эскортом рыцарей. Она распрямила плечи и гордо подняла голову, когда процессия двинулась к реке.

«У меня есть все права носить корону, — убеждала себя Мод, — все права одеваться, как мне хочется, и утвердиться перед двором отца».

И все же ее одолевали сомнения: она понимала, что румяна, лента, вызывающий наряд и даже корона, — все это лишь незначительные попытки самоутверждения, проявление ее независимого духа. Паланкин пересек каменный мост, и Мод охватил внезапный страх. Прямо перед ней находился алый шатер, где ее ожидала встреча с грозным отцом.

Когда процессия прибыла в королевский лагерь, солнце уже высоко сияло в голубом безоблачном небе. Прикрываясь рукой от его ослепительного света, Мод увидела сквозь яркие лучи группу всадников. Позади них промелькнули толпа людей и королевский шатер, где ее ожидал отец, чью фигуру она не могла различить, но незримое присутствие которого сильно омрачало происходящее. Один из всадников, сидевший на рыжем фландрском жеребце, отделился от остальных и подскакал к паланкину. Медово-русые волосы светились в лучах утреннего солнца, голубая шелковая мантия, застегнутая золотой пряжкой на одном плече, развевалась на ветру. Пораженная, Мод глядела на него в немом удивлении. Передав поводья оруженосцу, всадник ловко соскочил с лошади. Вначале Мод почувствовала лишь поток энергии, исходивший от приближающегося к ней человека. Когда он подошел, она увидела высокого, стройного, широкоплечего мужчину в длинной голубой тунике, окаймленной красно-золотой вышивкой по краям и на обшлагах рукавов, обутого в высокие сапоги из мягкой испанской кожи. Он широко улыбался, а золотисто-зеленые глаза, пристально глядя на нее, светились радостным узнаванием.

— Какая приятная встреча, кузина, — удивительно мягким голосом произнес мужчина, слегка приподнимая ее, чтобы помочь выйти из паланкина. — Я — Стефан Блуа, граф Мортэйн. Мы впервые увиделись много лет назад. Помните?

— Конечно. — Он до сих пор был похож на того мальчика в алой шапочке, который улыбался ей точно такой же улыбкой, как и сейчас. — Похоже, что я никогда не забуду тот день, когда покидала Англию, — сказала Мод. — А вы наверняка тот мальчик с кошачьими глазами, приехавший в Виндзор в тот самый день, когда я уезжала из него.

Стефан восхищенно улыбнулся.

— Кошачьи глаза! До сих пор меня никто не сравнивал с котом. — Лицо его стало серьезным. — День, в который покидают родной дом, — это переломный момент в жизни человека, не так ли? — Он понимающе посмотрел на Мод. — Так же, как и день возвращения.

Мод, не ожидавшая сразу встретить такое сочувствие со стороны незнакомого кузена, быстро отвела взгляд, сдерживая нахлынувшие чувства. Ее удивляло, почему они молчат о встрече на реке.

— Я думаю, что вы — самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — продолжал Стефан. — Но очень печальная. Время сделало вас еще прекрасней. Надеюсь, вы были счастливы… разумеется, до вашей трагической утраты. — Он умолк.

Мод не нашлась, что ответить, ей было не по себе от восхищения, которое она заметила в глазах Стефана, и от теплоты его голоса. Чувствуя, что он до сих пор поддерживает ее, Мод попыталась освободиться, но Стефан не разжимал рук. Между их ладонями будто пробежала искра, и воздух, казалось, запульсировал. Это чувство было настолько новым, сильным и неожиданным, что Мод почувствовала необычное волнение.

— Сколько можно держать ее, Стефан! — К ним приблизился невысокий, коренастый мужчина с темными волосами, подстриженными сзади и по бокам. Он воскликнул: — Сестра! — Стефан наконец выпустил руки Мод, и подошедший мужчина нежно обнял ее, расцеловав в обе щеки. — Я так рад снова видеть тебя! Ты даже не представляешь, как я скучал по тебе все эти годы.

Ритм валлийского выговора, глубоко посаженные темные глаза — все было очень знакомым. С облегчением Мод вскинула руки, обвив ими шею своего единокровного брата. Роберт был таким же сердечным и дружелюбным, каким она его помнила. Корона сдвинулась набок, и она поправила ее.

— Клянусь Божьей Матерью, вы носите на голове целое состояние, кузина, — сказал Стефан, очевидно, вначале не заметивший корону. Он не мог отвести глаз от украшенного драгоценными камнями золотого венца, сверкающего в лучах утреннего солнца.

— Это императорская корона, мне ее подарил сам император, — сказала Мод с оттенком гордости в голосе.

Последовало молчание. Мужчины обменялись быстрыми взглядами, и Мод почувствовала их скрытое неодобрение.

— Да, конечно, но вряд ли она понадобится тебе здесь, — сказал Роберт.

— Вы сейчас в Нормандии, где единственной короной, которую носят женщины, является их красота, — добавил Стефан. — А ваша красота ослепительнее любой диадемы.

Чопорный немецкий двор с его официальным этикетом не славился легким остроумием подобного рода. Мод не знала, как реагировать на такое непривычное для нее подшучивание. Очевидно, как и предупреждала Олдит, надевать корону не следовало, но сейчас у Мод не было намерения снимать ее.

Мужчины немного подождали, будто ожидая, что Мод все же снимет корону, но она явно не собиралась делать этого. Тогда Роберт сказал:

— Пойдем, сестра, остальные тоже хотят поприветствовать тебя.

Роберт подвел Мод к всадникам; те спешились. У одного из них, горбуна, одетого во все зеленое, были темные каштановые волосы, обрамляющие миловидное чувственное лицо.

— Это близнецы де Бомон, — Роберт указал на горбуна: — Роберт, английский граф Лестер. Мы называем его Робин. Его брат — Уолерен, граф Мулэн из Вексина. — Роберт кивнул крупному мужчине в великолепных чернокрасных одеждах, с угрюмым лицом и хищным ястребиным носом, и повернулся к третьему незнакомцу: — Брайан Фитцкаунт, лорд Уоллингфорд.

Этот мужчина был почти такого же роста, как Стефан, крепкого сложения, голова его вся обросла густыми, как у барана, черными кудрями. Что-то промелькнуло в его темно-синих глазах, когда он пристально посмотрел на Мод.

— Ты, может быть, помнишь, как они приехали сюда в тот самый день, когда ты уезжала в Германию, — продолжал Роберт. — Конечно, тебе трудно представить, что эти рыцари когда-то были теми хнычущими крысятами, которых ты видела перед отъездом.

Имена этих людей, конечно, были знакомы Мод: император всегда требовал, чтобы она знала всех наиболее влиятельных лордов при дворе своего отца. Близнецы были сыновьями покойного графа Мулэна, давнего друга короля Генриха. Мод тепло улыбнулась им.

Глядя на нее холодным, изучающим взглядом, трое новых знакомых пробормотали вежливые приветствия. Трудно было поверить, что те испуганные дети, давнюю встречу с которыми Мод смутно припоминала, стали взрослыми, самоуверенными придворными.

— Приятно снова увидеться с вами, — сказала она.

В ответ послышалось невнятное бормотание.

— К сожалению, я не припоминаю встречу с вами, мадам, — намеренно сдержанно проговорил граф Мулэн. — Вы не помните об этом, брат?

— Клянусь честью, мне не запомнилось ничего о том, как я прибыл в Англию, — ответил Робин Лестер. — Я был таким несчастным и очень переживал из-за разлуки с матерью.

Брайан засмеялся:

— Единственное, что я помню, — это ужас при встрече с королем Генрихом. Я и вправду был хнычущим маленьким крысенком, как сказал Роберт.

— И воняющим. Клянусь ликом Господа, чтобы я об этом когда-нибудь забыл! — Уолерен хлопнул себя по бедру. — Ты обмочил подштанники, а когда король Генрих подошел поздороваться с нами, то зажал нос и сказал, что от тебя воняет, как от навозной кучи, и приказал привести тебя в порядок.

Поднялся буйный смех. Стефан присоединился к веселящимся друзьям: у каждого нашлась своя версия этого давнего происшествия.

Мод видела, что они забыли о ней.

А почему бы и нет? Она была здесь посторонней, по своему положению и полу не принадлежащей к их тесному маленькому кругу. Ей не было места в их воспоминаниях. Дрожащей рукой прикрыв от солнца глаза, Мод отвернулась и стала вглядываться в далекий горизонт. Желто-зеленые поля, пересеченные старой римской дорогой, по которой она только что приехала, сверкали и переливались, залитые солнечным светом. Если бы только она смогла вернуться на эту дорогу, ведущую обратно в Германию!

— Король желает видеть принцессу Мод, — пропищал голос пажа у нее за спиной.

Рука Мод потянулась к горлу, от страха гулко забилось сердце. Она вдруг застыла, внезапно осознав, что вот уже второй раз ее называют принцессой. Вероятно, по оплошности, но она сразу же должна исправить ее.

Мод улыбнулась пажу:

— В Германии ко мне обращались как к императрице.

Паж взглянул в недоумении, затем поклонился и убежал. Мужчины изумленно глазели на нее. Мод с тревогой посмотрела на них. Она сделала что-то не так?

— Кем бы вы ни были в Германии, мадам, здесь вы — королевская дочь, — сказал Уолерен Мулэн. — И это достаточная честь, смею думать.

Остальные согласно закивали.

Очевидно, эти люди ничего не знали о ее значительности, об уважении и влиянии, которыми она пользовалась в Германии, о судах, которые император поручал ей проводить. С неожиданной горечью Мод вдруг подумала: возможно, об этом не знает никто, и подобной реакции здесь можно ожидать от любого. И даже хуже: скорее всего, ее триумфальная слава в Империи ничего не значит для подданных отца, даже если им все известно. Для этих узколобых нормандских баронов весь мир состоит лишь из Англии и Нормандии. И теперь она должна к ним приспосабливаться!

— Если вы хотите моего совета, мадам, — продолжал Уолерен, — то не носите эту безделушку в присутствии короля, чтобы не оскорбить его. Сейчас вы — подданная Нормандии.

Уязвленная, Мод холодно взглянула на него.

— Благодарю вас, милорд, но я думаю, что вы не все понимаете. Корона — не безделушка, а символ королевской власти. В своей стране я — императрица, и корона находится там, где ей надлежит быть.

Она высказалась более резко, чем собиралась, и, к своему испугу, увидела, что лицо графа Мулэна побагровело. Святая Мария, неужели она оскорбила его? Граф ничего не ответил, но в его черных глазах промелькнула явная неприязнь.

Наступило неловкое молчание, и Мод не знала, что ей делать. Спрашивать, не нанесла ли она обиду, было ниже ее достоинства. К счастью, Стефан помог ей выйти из положения.

— Пойдемте, кузина, — спокойно сказал он, протянул Мод руку и повел ее к алому шатру. Остальные последовали сзади. — Не позволяйте Уолерену выводить вас из равновесия, — шепотом сказал Стефан. — Он становится колючим, как дикобраз, если думает, что его оскорбили. Постепенно он привыкнет к вам.

Помня взгляд Уолерена, Мод не была в этом уверена. Она молила Бога, чтобы в первый же день у нее не завелся в Нормандии враг. Чувствуя тепло руки кузена, сжимающей ее локоть, Мод приближалась к королевскому шатру.

Вход был расположен сбоку, перед ним стояли два высоких деревянных шеста, и на каждом развевался краснозолотой флаг. По одну сторону от входа в напряженном внимании застыла группа лучников в кожаных кольчугах. Вокруг шатра толпились рыцари, оруженосцы, фрейлины, богато одетая знать и священники; они перешептывались между собой и рассматривали Мод с нескрываемым любопытством. Вперед выступили два епископа в расшитых золотом одеяниях; солнце блестело на их крестах и митрах. В одном Мод узнала толстого епископа Солсбери, главного советника короля. Следом за епископами шел аббат в великолепной одежде из черного шелка, с золотым крестом на груди, усыпанным жемчугами. Лицо его показалось Мод странно знакомым. «Похож на Стефана», — с удивлением отметила она.

— Епископы Солсбери и Руана, а за ними — аббат Гластонберийский, — прошептал ей на ухо Стефан.

— Аббат похож на вас, — заметила Мод.

— Ничего удивительного, ведь это мой младший брат Анри. Меньше года тому назад он покинул бенедиктинский монастырь в Клюни и уже начал набирать силу в качестве служителя церкви.

Мод бросила на Стефана короткий взгляд, пытаясь понять, почему в его голосе появилось раздражение, когда он заговорил о брате. Потом улыбнулась священникам, склонив голову.

— Господи благослови, — в унисон пробормотали епископы, осеняя Мод крестом и отступая назад.

Аббат поклонился и улыбнулся, и Мод отметила про себя, что улыбка не затронула его светло-зеленых глаз. Когда Анри подошел ближе, его сходство со Стефаном стало менее заметным.

— Добро пожаловать в Нормандию, кузина, — холодным тоном произнес он.

Толпа притихла. У Мод пересохло в горле; сердце билось так сильно, что она едва могла дышать. Она увидела, как люди поспешно расступаются, почувствовала, как рука Стефана перестала поддерживать ее за локоть.

Внезапно дверь шатра распахнулась и вышел невысокий темноволосый человек с мощными плечами, широкой грудью и толстой бычьей шеей. Его густые черные брови нависали над темными глазами, пронзительный взгляд которых Мод не забыла до сих пор. Короткая черная мантия, скрепленная на правом плече золотой пряжкой, была наброшена поверх простой коричневой туники. Кривоватые мускулистые ноги были обуты в черные сапоги с отворотами. Вокруг толстой талии обвивался тяжелый кожаный пояс, украшенный драгоценными камнями. На круглой макушке возвышалась золотая корона, которую этот человек однажды дал подержать Мод. И несмотря на то, что с тех пор, когда она видела его в последний раз, отец постарел, все же король Англии Генрих продолжал излучать грозную и властную силу.

Мод открыла было рот, чтобы приветствовать его, но никакие слова не шли ей на ум. Какой-то непреодолимый инстинкт заставил ее упасть на колени. Пытаясь подавить слезы, Мод обнаружила, что смотрит на потертые отцовские сапоги, на золоченые шпоры, блестевшие на черной коже. Стальные пальцы сжали плечи. Король заставил ее подняться.

— Ну, ну, не надо. В конце концов, ты — принцесса.

Мод почувствовала, что в его голосе звучит удовлетворение. Интуиция, заставившая преклонить колени перед отцом, не подвела ее.

— Ты добралась благополучно, благодарение Господу и всем его святым!

— Для меня великая честь находиться рядом с вами, сир, — наконец проговорила Мод сдавленным голосом, который и сама едва узнала.

— Я вижу, ты не забыла язык нормандцев. За это я тоже должен быть благодарен небесам. — Король простер руку у нее над головой и провозгласил: — Принцесса Мод говорит на языке своих предков-нормандцев, на языке своего деда, великого Вильгельма, так же хорошо, как и в тот день, когда она покинула наш двор.

Мод подумала, что это, конечно, не совсем верно, ибо сейчас у нее появился легкий акцент. Однако в толпе послышался шепот одобрения. Засунув большие пальцы за пояс, Генрих медленно обошел вокруг дочери и склонил голову, очевидно, оставшись довольным увиденным.

— Да, дочь моя, ты оказалась достойна нашего рода. Настоящая нормандская принцесса с головы до ног. — Он немного помолчал. — Вижу, ты даже сняла траур в ознаменовение столь торжественного случая. — Генрих снова принялся рассматривать дочь, продолжая ходить вокруг нее, и Мод подумала, что он очень похож на хищника, готовящегося напасть на свою жертву. Король выпятил челюсть и указал пальцем на императорскую корону на голове Мод. — Почему на тебе корона германской императрицы?

— Корона?

— Да, корона, которую ты носишь. Я не имею в виду свою корону.

Толпа слегка заволновалась. Мод почувствовала, что лицо ее заливается краской стыда.

— Ведь ты теперь вдова, а не императрица, — продолжал Генрих. — Почему ты носишь эту корону?

Мод облизнула пересохшие губы.

— Чтобы почтить память моего покойного мужа.

— Понятно. Уверен, что в Германии это весьма одобрили бы. — Генрих уставился на нее немигающим взглядом, и Мод чувствовала, что готова провалиться сквозь землю. Почему она не послушала Олдит! — Но сейчас ты в Нормандии. Император мертв, прежняя жизнь окончена. Ну-ка, сними корону.

— Но она моя, — прошептала Мод, чувствуя, как бешено колотится сердце. В отчаянии она оглянулась вокруг, ища поддержки, но увидела только придворных нормандского короля, с пристальным интересом наблюдающих за ней.

Король грозно взглянул на дочь.

— Сейчас же сними эту корону, пока я не заставил кого-нибудь помочь тебе.

Приняв горделивую позу, Мод медленно повернулась к отцу, желая дать ему понять, что она уже больше не ребенок и ею нельзя распоряжаться по чьей-либо прихоти. Ее глаза встретились с глазами отца, жесткими и темными, как агаты, полуприкрытыми набрякшими веками. Какое-то мгновение Мод боролась с этим взглядом, стараясь противопоставить свою волю отцовской. Каждая клеточка ее тела отчаянно напряглась, вопя от желания унизить и растоптать противника. Но Мод была недостаточно сильна для этого. Пока еще недостаточно. Воля Генриха была подобна непробиваемому железному щиту, и она поняла, что побеждена. Король снова загнал ее в угол, не оставив выбора. Он победил, как всегда. Но Мод знала, что никогда не забудет такого унижения, и хотела, чтобы Генрих тоже это понял.

С застывшим лицом, сверкая серыми глазами, Мод медленно подняла руки и решительно сняла корону, борясь с почти непреодолимым желанием швырнуть ее в лицо королю. Словно прочитав мысли дочери, он отступил от нее на шаг. Но, к ее удивлению, отец вовсе не выглядел недовольным. Мод повернулась, чтобы передать корону какой-нибудь из своих дам, но тут же сообразила, что служанки остались в шатре на другом берегу реки. Стефан выступил вперед.

— Позвольте помочь вам, кузина, — произнес он, принимая корону из ее рук.

Не доверяя своему голосу, Мод только кивнула в знак благодарности. На лице короля появилась гримаса, которую Мод сочла улыбкой. Наконец Генрих заключил ее в объятия. Мод захлестнула волна знакомых запахов пота, сырой кожи и конюшни. Толпа испустила вздох облегчения.

— Тебе не придется жалеть об утрате этой безделушки, — прошептал Генрих ей на ухо. — В Англии и Нормандии ты получишь столько же почестей и уважения, как и в Германии, обещаю тебе. И даже больше. — Отец разжал объятия так неожиданно, что Мод едва не упала, но он крепко схватил ее за руку и удержал. — Думаю, тебе предстоит еще многому научиться, но ты доставила нам радость, дочь моя.

— Сир, — Мод склонила голову, сдерживая стыд и гнев.

Придворные отца окружили принцессу, чтобы поприветствовать ее.

С застывшей улыбкой Мод цедила сквозь зубы вежливые фразы, и в ушах ее продолжали звенеть слова отца. Вот уж, поистине, почести и уважение! О, Дева Мария, что за почести в том, чтобы так унизить ее перед всеми придворными? Без короны, которую она теперь уже никогда не сможет надеть, не испытав стыда, Мод чувствовала себя словно обнаженной, опозоренной и лишенной имени и чести. Это было невыносимо! Но если она хочет выжить среди нормандцев, ей придется это вынести. «А выжить необходимо», — сурово сказала она себе. И прожить надо долго, чтобы в один прекрасный день стать такой же сильной, как отец.

Паланкин, везущий Мод обратно в ее лагерь, приблизился к мосту, и тут она услышала позади топот ног. Кто-то бежал по склону холма. Обернувшись, Мод увидела Стефана; голубой плащ развевался по ветру за его за спиной. В одной руке кузен держал императорскую корону.

Он подбежал к паланкину, и лошади встали.

— Кузина, вот ваша корона, — запыхавшись, произнес он. — Вы покинули нас так поспешно, что я не успел возвратить ее вам. — И Стефан вручил ей золотой венец.

— Спасибо, — ответила Мод.

Но когда кузен повернулся, чтобы пойти обратно, Мод огорчилась.

— Вы хотели сказать что-то еще? — Она понимала, что вопрос звучит невежливо, но в тот момент ей это было безразлично.

— Позвольте пройтись вместе с вами до вашего шатра, — вкрадчиво произнес Стефан.

— Пройтись?

— О, всего лишь немного прогуляться, день такой погожий.

«Что ж, для разнообразия пройтись будет приятно», — решила Мод. Ей уже надоело, что ее повсюду возят в паланкине, и она успела соскучиться по ежедневным прогулкам верхом, которые совершала, когда жила в Германии. И все же она колебалась, не зная, почему.

— Значит, договорились, — сказал Стефан, не дожидаясь ответа, и не успела Мод возразить, как он уже взял ее под руку, и в следующее мгновение ноги ее стояли на земле.

Стефан отослал паланкин, и они с Мод остались на мосту вдвоем.

— Вы, вероятно, привыкли навязывать другим свои желания? — спросила Мод, не решившая еще, обижена она или позабавлена.

— Ни в коем случае, — обезоруживающе произнес он. — Я предпочитаю действовать убеждением, так легче добиться желаемого.

— В самом деле? — Мод изо всех сил старалась сохранить серьезность. — А вы высокого мнения о себе.

— Я убежден, что это мнение оправдано. — Улыбка Стефана была очень заразительна.

Ему было просто невозможно противиться, и Мод расхохоталась. Они пошли по мосту. На полпути Стефан взял ее под руку и подвел к каменным перилам. Улыбка исчезла с его лица, и он взглянул кузине прямо в глаза.

— Не огорчайтесь из-за того, что произошло между вами и вашим отцом, — сказал он. — Король не хотел причинить вам зла.

Меньше всего на свете Мод ожидала таких слов. Она почувствовала, что гордость ее уязвлена. То, что Стефан заметил ее обиду, и то, что она выставила напоказ свои чувства, было еще хуже того, что кузен стал свидетелем ее унижения. Она осторожно положила корону на перила и заставила себя засмеяться.

— Почему вы решили, что я огорчилась?

— Со мной вам нет нужды притворяться, кузина, — ответил Стефан. — В свое время каждый из нас ощутил на себе властность короля и остроту его языка.

Мод колебалась, все еще не решаясь обнаружить свою уязвимость. Но голос Стефана звучал совершенно искренне, и она почувствовала, что наконец может излить перед собеседником свое разочарование и горечь.

— Оскорбить меня перед всем двором… — начала она и тут же умолкла, глотая неумолимо набегающие слезы.

— В его намерения не входило оскорблять вас, — возразил Стефан.

Руки Мод сжались в кулаки.

— Зачем же он так со мной обращался? Он даже решил, будто я недостойна того, чтобы принять меня в Руане.

Стефан с искренним изумлением взглянул на нее.

— Но ведь это легко объяснить! Сент-Клер — очень важное место для короля и для всей Нормандии. — Стефан указал принцессе вниз, на воду, бегущую под мостом. — На берегах реки Эпт некогда разворачивались величайшие исторические события. Более двухсот лет назад на этой земле король Франции сделал викинга Ролло первым герцогом Нормандским. Я уверен, что ваш отец хотел оказать вам честь, встретив вас именно здесь!

— Я этого не знала, — медленно произнесла Мод, покачав головой. — Но ваши слова лишены всякого смысла. Какая связь может существовать между мной и первым герцогом Нормандским? Почему он решил, что оказывает мне честь, заставляя снять корону?

— Мне думается, что, кроме всего прочего, он хотел еще и преподать вам урок. Король не терпит неповиновения. — Глаза Стефана забегали. — А то, что вы надели корону, было проявлением непокорности, не так ли?

— А если даже и так? Почему вы защищаете этого деспота?

Стефан отступил от нее на шаг и шутливо прикрыл лицо руками, изображая ужас.

— Господь свидетель, я вовсе не защищаю его! Но за годы, проведенные рядом с моим дядей, я понял, что…

— Нет, вы защищаете его, — перебила Мод. — О Дева Мария, когда его придворные подошли приветствовать меня, никто даже не глядел мне в глаза. Недовольство короля, по-видимому, заразная штука.

Стефан молчал.

— Как мне вас переубедить? — наконец заговорил он. — Что бы ни делал король… а я вовсе не отрицаю, что он может быть жестоким… Так вот, что бы ни делал король, он всегда и во всем действует на благо государства.

Мод в отчаянии отвернулась, махнув рукой. Подойдя к перилам, она наклонилась и стала смотреть на мутную воду. Трудно было поверить, что эта неказистая деревенька когда-то была сценой великих событий.

— Ах, вам-то что за дело, — проговорила она, стоя спиной к кузену. — Король так вас любит, вас любят и ценят все вокруг, разве я могу рассчитывать на ваше понимание? Откуда вам знать, как себя чувствуешь, когда на смену власти и могуществу приходит полное одиночество, когда начинаешь целиком зависеть от милости практически чужого человека?

Сильные руки схватили ее за плечи и повернули к себе. На лице Стефана появилось странное выражение, глаза сверкнули стальным блеском, и Мод вздрогнула от удивления.

— Это я-то не понимаю? Клянусь Христом, мои дела, если вам угодно знать, не всегда шли так хорошо, как сейчас. Моя мать, так же как и ваш отец, — сильная женщина с железной волей. Ни разу в жизни она не сказала мне доброго слова, а в конце концов выслала меня из Блуа, проводив отнюдь не благословением, а предостережением: чтобы я не возвращался, если не стану достойным человеком. Мой отец, трус и предатель, умер, когда я был еще совсем маленьким, и больше двадцати лет я прожил с этим позором. Когда я приехал в Англию, не было человека более одинокого и несчастного, чем я. Мне пришлось как следует потрудиться, чтобы завоевать себе место под солнцем.

Ярость Мод постепенно таяла, сменяясь сочувствием и интересом. Стефан действительно понимал ее, и это было чудесно.

— Я и не думала, что ваша мать так похожа на моего отца.

— Но разве они оба не дети великого Вильгельма? — отозвался Стефан, и в его голосе Мод почудилась нотка горечи. В конце концов, яблоко от яблони недалеко падает, так ведь?

Мод украдкой взглянула в лицо Стефана, внезапно превратившееся в застывшую маску. Она еще немного помолчала, а потом произнесла:

— Император всегда относился к нашему деду как к побочному сыну, нормандскому выскочке и авантюристу, и говорил, что он бы и дня не устоял против тевтонских рыцарей.

Стефан довольно хихикнул.

— Нормандский выскочка и авантюрист, да? Клянусь Господом, мне пришелся бы по душе ваш муж. Должно быть, вы скучаете по нему.

— Да, — прошептала Мод, заметив, что лицо Стефана снова оживилось.

— Ну-ну, я не хотел напомнить вам о вашей утрате, — Стефан протянул руку, прикоснулся к подбородку Мод и приподнял ее голову. — Улыбнитесь! Вы даже не представляете, как вы прекрасны, когда улыбаетесь. Невообразимо прекрасны.

Мод вспыхнула и покачала головой.

— Несмотря на то, что сперва вам пришлось в Англии несладко, вы кое-чего добились, кузен, — произнесла она, торопясь сменить тему. — Говорят, что во всем королевстве не найдется более могущественного и знатного лорда, чем вы, если не считать моего единокровного брата Роберта.

На лице Стефана заиграла озорная улыбка.

— Быть может, с Божьей помощью, я стану еще могущественней.

— В самом деле? — Заинтригованная, Мод ждала продолжения, гадая, что могли бы означать его слова. Но Стефан молчал, и она подбодрила его: — Объясните, что вы имеете в виду, кузен. Я должна знать о том, какие удачи поджидают вас впереди.

Стефан глубоко вздохнул.

— В Германии вы, несомненно, слышали сплетни о том, что королева Аделиция может оказаться бесплодной.

— Да, император упоминал о такой возможности. А вы думаете, что это правда?

Стефан перегнулся через каменный парапет и уставился на бегущую воду.

— После трех с половиной лет супружества что еще можно подумать, если потомства до сих пор нет? А ведь у короля человек двадцать побочных детей, так что обвинять его в бесплодии нелепо.

— Но ведь он уже немолод, — заметила Мод. — Впрочем, в любом случае времени еще много. Мой отец, судя по всему, не собирается умирать.

Стефан помолчал.

— Да. Однако вы должны знать, что в последнее время здоровье его пошатнулось, и я усердно молю Господа продлить дни нашего короля. — Он обвел взглядом безлюдный мост. — Но возникает вопрос: если у нашего дяди так и не родится законный наследник, то кто взойдет на трон после его смерти? Если королева действительно бесплодна… говорят, что самый подходящий претендент — я. Конечно, будь вы мужчиной, вопрос решился бы сам собой… — Стефан обольстительно улыбнулся. — Но я счастлив, что вы не мужчина.

Мод вспомнила двух посланников, которые пять лет назад приехали в Рим, чтобы сообщить о смерти ее брата Вильгельма и о том, что Стефан, скорее всего, станет наследником трона. Но ее отец снова женился, и Мод, как и все остальные, рассчитывала, что у него родится новый сын. Она не раз раздумывала, остался ли ее кузен предпочтительным кандидатом на престол, и вот теперь ей известен ответ на этот вопрос. При сложившихся обстоятельствах Стефан с большой вероятностью может стать королем Англии и герцогом Нормандским.

Кузен выжидающе смотрел на нее, и Мод слегка улыбнулась, не желая показать ему, что обеспокоена такой новостью. Впрочем, она не понимала, почему это ее тревожит. Вероятно, ей просто было очень обидно, что престол отца перейдет к его племяннику, а не к родному сыну. Отбросив печальные мысли, Мод в шутливом реверансе присела перед Стефаном.

— Значит, в один прекрасный день вы можете стать моим королем! Тогда мне следует вести себя с вами как можно обходительнее. Я рада за вас, кузен. Король обсуждал с вами свои планы?

Стефан слегка нахмурился.

— Еще нет. Думаю, он все еще надеется, что королева родит ему сына. Но епископ Солсбери заверил меня, разумеется, конфиденциально, что в положенное время король обо всем скажет мне лично… а также объявит о своих намерениях перед всем двором. В конце концов, кого еще он может выбрать?

— Я не вижу никого, кроме вас, — вздохнула Мод. — Хотелось бы только, чтобы мое будущее было таким же определенным, как ваше.

Немного помолчав, Стефан спросил:

— Как вы думаете, зачем король призвал вас к себе? Он не намекал вам на причину своего приглашения?

— Нет. Скорее всего, отец хочет снова выдать меня замуж, иначе зачем нужна была такая поспешность? Но я не в силах даже подумать об этом.

Мод снова захлестнула волна гнева и обиды, костяшки пальцев, сжимающих перила, побелели.

Стефан сжал ее плечо.

— Быть может, новый муж придется вам по вкусу, — мягко проговорил он. — Молодой, сильный, настоящий рыцарь. Попытайтесь взглянуть на это с другой стороны. — Кузен не разжимал пальцев, и сердце принцессы затрепетало, как пойманная голубка.

— Давайте больше не будем раздумывать о будущем — ни о вашем, ни о моем, — продолжал он, сверкая изумрудными глазами. — Ведь может случиться так, что спустя лишь мгновение нас поразит молния прямо на этом месте. Но пока мы здесь, я намерен сделать ваше пребывание при дворе короля Генриха настолько приятным, насколько возможно. Я буду вашим защитником, не забывайте об этом. — Его глаза встретились с глазами Мод, и словно искра пробежала между ними.

Стефан взял корону с перил моста и вручил ее Мод. В молчании они двинулись дальше. Мод показалось, что небо стало яснее, золотое солнце засияло ярче. Она внезапно ощутила аромат яблоневых деревьев, теплый и сладкий ветер, почувствовала, как во всем пульсирует и бьется жизнь; ей казалось, что она вот-вот оторвется от земли и полетит. Никогда прежде Мод не испытывала ничего подобного. Чувство было головокружительным, но неожиданно пугающим. Мод бросила взгляд на Стефана, идущего рядом с ней, и поняла, что между ними установилась тесная связь.

Как быстро они дошли до шатра!

Олдит стояла снаружи у входа, лицо ее было взволнованным.

— Где вы пропадали, госпожа? Паланкин уже давно прибыл… — Тут она умолкла в изумлении, заметив Стефана.

— Мы прошлись пешком от моста. Это мой кузен, Стефан из Блуа, граф Мортэйна. Стефан, это моя кормилица, Олдит.

Стефан поклонился, подарив Олдит очаровательную улыбку, и что-то сказал ей по-саксонски.

Не сдвинувшись с места, Олдит присела в неглубоком реверансе. В глазах ее появилась настороженность, голова поднялась, как у гончей, почуявшей опасность. Она подозрительно переводила взгляд со Стефана на Мод.

— Вот, — Мод передала Олдит корону и, прежде чем та успела возразить, быстро зашла за шатер, увлекая за собой Стефана.

— Вам уже известно, что завтра мы отправляемся в Англию. Не хотите ехать вместе со мной до побережья? — спросил он. — Я могу также устроить, чтобы мы были вместе на корабле.

— Вы очень добры, но я не уверена, что король… я хочу сказать, у отца могут быть на мой счет другие планы, — ответила Мод.

— Я все устрою, кузина, поручите это мне. — Стефан рассмеялся озорным, веселым смехом. — Я буду рядом с вами в тот момент, когда вы снова увидите родную землю. Ведь я впервые встретился с вами именно в Англии.

— Прекрасно, — отозвалась Мод. Лицо ее вспыхнуло, сердце бешено забилось. Противостоять неукротимому энтузиазму Стефана не представлялось возможным — настолько кузен был убежден, что дела пойдут именно так, как он говорил.

Они медленно обогнули шатер и подошли к входу. Им не хотелось расставаться.

— Ну, тогда до завтра, — сказал Стефан, беря ее за руки. — Я приду за вами к началу утренней службы.

— До завтра, — ответила Мод, высвобождая руки, и побежала по траве к своим шатрам.

Даже когда Олдит прикрыла за нею полог, заменяющий дверь, Мод продолжала ощущать присутствие Стефана. Еще несколько секунд она слышала звуки удаляющихся шагов.

Позже, лежа на пуховой перине, чересчур взволнованная, чтобы заснуть, Мод обнаружила, что почти напрочь забыла об оскорблении, нанесенном отцом. Жизнь снова казалась ей полной надежд. Теперь она даже мечтала как можно скорее вернуться в Англию. Прижав прохладные пальцы к пылающим щекам, Мод вспомнила прикосновение больших, теплых рук Стефана и, сообразив, что она будет рядом с ним в последующие несколько дней, подумала, что это неожиданный и прекрасный дар.

Веки начали смыкаться, но тут она поняла, что над ее постелью стоит Олдит. Мод открыла глаза.

— Я уже почти сплю, — пробормотала она. — В чем дело?

— У меня что-то крутилось в голове об этом напыщенном франте, который так много о себе мнит, — сказала Олдит, подперев руками бока. — А теперь я наконец вспомнила.

— Ты меня из-за этого разбудила?

— Стефан из Блуа женат на твоей кузине, Матильде Булонской, — с довольной улыбкой сообщила Олдит. — Ну разве я тебя не предупреждала? У кого мед в устах, у того в хвосте колючие перья.

Мод широко распахнула глаза, по всему телу пробежала дрожь разочарования. Ах, Дева Мария, ведь она и впрямь совершенно забыла об этом!

Поспать ей не удалось. После вечерни Мод опять вызвали в лагерь отца. Ее мысли были заняты Стефаном и его женой, Матильдой Булонской, дочерью сестры ее матери, — еще одной кузиной, с которой Мод никогда не встречалась. Она удивилась, почему отец так скоро опять захотел снова увидеться с ней. Мод устала после долгого путешествия через всю Европу, все тело болело от тряски в паланкине, и она молила Бога, чтобы встреча с королем была короткой и без происшествий.

Стража впустила Мод в темный шатер. Отец сидел за небольшим столиком, доедая остатки вареных миног. Положив голову на лапы и не сводя с хозяина грустных глаз, у ног его лежала лохматая шотландская борзая. Король жестом предложил дочери сесть напротив него на маленькую скамейку.

Мод повиновалась, настороженно приготовившись к любой неожиданности, взглянула на отца и увидела, что тот сидит с закрытыми глазами.

— Ты похожа на мою мать, королеву Матильду, — внезапно сказал он. — Когда мой отец женился на ней, она была самой прекрасной девушкой во всей Фландрии. — Генрих потянулся через стол и прикоснулся к завитку волос, который выбился из-под головного убора Мод и лежал колечком на щеке. — Но твои волосы точно такого же цвета, как у моего отца.

Меньше всего Мод ожидала такое услышать. Она вспыхнула от смущения.

— Значит, я похожа на мою бабушку, которая никогда не плакала.

Король налил янтарную жидкость из кожаной плоской фляги в деревянную чашку и протянул ей.

— Именно так. Ты не забыла.

Мод взяла чашку, выпила и чуть не задохнулась от горечи. Это позабавило короля.

— Нормандский сидр, — пояснил он. — Ты привыкнешь к нему со временем. — Генрих встал и поднял полог, впустив в шатер прохладный ночной ветерок. — Принесите свечи, — приказал он пажу, ожидавшему снаружи, и опять уселся на свою скамью. Последовало долгое молчание, затем он обратился к дочери: — Мы слышали о твоих успехах в империи. Император сообщал мне о твоих достижениях: о твоей образованности, столь необычной для женщины; о тех случаях, когда ты бывала его представителем; о судебных делах, которые ты решала, — обо всем. Он очень гордился тобой.

На глаза Мод навернулись слезы. Генрих молча наблюдал за ней. Вошел паж, неся две зажженные свечи в железных подсвечниках, поставил их на маленький дубовый столик и, поклонившись, удалился.

— Послушай, дочь, — сказал король внезапно охрипшим голосом, — мне небезразлична твоя утрата. Будь у меня какая-нибудь другая возможность, я не вырвал бы тебя из Германии так внезапно. Но положение становится отчаянным, и я должен действовать.

Мод проглотила слезы.

— Какое положение? Почему вы вначале не посоветовались со мной? Почему я была…

Генрих поднял руки, чтобы остановить эту вспышку.

— Довольно. Всему свое время. — Он налил сидра в деревянную чашку и отхлебнул из нее. — В своих письмах ко мне твой муж не упоминал о некоторых вещах, что меня озадачило. Например, он ничего не писал о твоих женских занятиях. Ты, конечно, не пренебрегала ими?

— Конечно, нет. Я умею управлять дворцовым хозяйством, ухаживать за больными при небольших недомоганиях, готовить микстуры из лекарственных трав. Я вышиваю и знаю, как ткут полотно… — Мод остановилась, увидев, что лицо отца расплылось в улыбке.

— Ах, как это понравилось бы твоей фламандской бабушке. Знаешь ли ты, что фламандские ткачи изготовляли самые лучшие в мире гобелены? — Король замолчал, немного нахмурив густые брови. — Твои достоинства очень впечатляют, но ты не упомянула о самом важном: почему у тебя нет детей? — Вопрос был задан так внезапно, что Мод чуть не свалилась со скамьи.

— Детей? — переспросила она, пытаясь прийти в себя.

— Твое образование, обязанности, которые ты выполняла, разумеется, достойны похвалы, но главное назначение женщины — рожать детей. Почему у тебя их нет? — Он несколько угрожающе подался вперед. — Твой муж не пренебрегал твоей постелью?

Мод покраснела. Пораженная и смущенная франкской грубостью вопроса, она не собиралась отвечать отцу. Как он посмел спрашивать ее об этом, будто какую-то ничтожную служанку? В ее присутствии вопрос о детях никто никогда не обсуждал, за исключением Олдит и императорского доктора. На эту тему Мод не осмелилась бы говорить даже с самим императором, который высокомерно игнорировал все плотские дела.

— Ну? Я жду объяснений. — Король внезапно прищурил глаза: — Клянусь всемогущим Господом, ты ведь не отказывала ему в своей постели?

Мод встала.

— Я никогда не нарушала супружеских обязанностей, сир.

— Хотелось бы надеяться, хотелось бы надеяться… Ну?

— Вы не мой духовник и не имеете права задавать мне такие… такие нескромные вопросы. Я не желаю, чтобы меня оскорбляли.

Черные глаза Генриха сверкнули, рука его начала было подниматься, но он сдержался. Мод, стараясь сохранить достоинство, повернулась и шагнула к выходу, но король схватил ее за руку.

— Возможно, я слишком бесцеремонен, — сказал он с усилием. — Я плохой дипломат, говорю без обиняков. Поверь мне, это дело жизненной необходимости, иначе я не задавал бы тебе таких вопросов. — Он подвел Мод назад к скамье. — Кроме всего прочего, я твой отец. Ты можешь совершенно спокойно доверять мне секреты спальни.

Мод опять опустилась на скамейку, и король похлопал ее по руке — первый жест отеческой любви. Прежде чем Мод овладела собой, у нее вырвались слова:

— Он… он не пренебрегал моей постелью… по возможности.

— По возможности? Как часто?

— Редко, — прошептала Мод.

— Редко? Но почему? Ты молода, красиво сложена — это каждый скажет. — Генрих с подозрительностью поглядел на дочь: не скрывает ли она какой-нибудь тайный недостаток? — Нет ли у тебя женских болезней? — Он с отвращением покривился. — Твоя мать, упокой Господь ее душу, часто бывала нездоровой.

Мод покачала головой, не желая слышать такое оскорбительное разглашение тайны ее матери, но отец, казалось, не чувствовал, что нарушил приличия.

— Ты не должна быть щепетильной со мной, дочь. Скромность сейчас излишня. Речь идет о слишком важном деле. Почему он избегал твоей постели?

— Честно говоря, сир, я не знаю. — Позорная тайна открылась. Мод никогда не понимала, почему муж был равнодушен к ее телу, но относила это на счет своих собственных недостатков, отсутствия женской привлекательности. — Я думаю, что императора не очень интересовали плотские дела.

Зная о репутации, которой король пользовался у женщин, и о его многочисленных бастардах, Мод едва не рассмеялась, увидев недоверчивое выражение, появившееся на лице Генриха.

— Может быть, твоего мужа соблазняли другие женщины? — В глазах короля промелькнуло похотливое выражение. — Должно быть, он не первый мужчина, который получал удовольствия там, где находил их, но это не освобождало его от исполнения супружеских обязанностей. — Генрих вдруг замолчал, лицо его помрачнело, как грозовая туча. — Мальчики? Он был содомитом?

— Я уверена, что нет. — Мод посмотрела на свои руки, крепко обхватившие колени. — Никаких доказательств подобных… подобных склонностей у императора не было. А также никаких других женщин.

— Понятно. — Генрих выглядел весьма неудовлетворенным. — Он лишил тебя девственности? Он не был импотентом?

— Да, лишил, но… — Мод сглотнула, с трудом выдавливая слова, — но он не всегда мог… на самом деле он был редко способен…

— Исполнять свои супружеские обязанности, — закончил вместо нее король. — Да, теперь я начинаю понимать. Сколько лет тебе было, когда император первый раз переспал с тобой?

— Шестнадцать, — Мод поднялась, не желая, чтобы отец видел ее лицо, и принялась расхаживать по шатру.

Король был ошарашен.

— Шестнадцать? А до того он ничего не делал? Не ласкал твое тело? Не смотрел на тебя? Ни разу?

Мод покачала головой, и в памяти возник образ императора, одетого в привычную ночную рубашку. За все годы их супружества, следуя предписаниям Святой церкви, он никогда не смотрел и не прикасался к каким-либо частям ее тела, если не считать отеческих объятий или нежного поцелуя в щеку. Близость с ней осуществлялась только через вырез в его ночной рубашке. Мод знала, что ее ум очаровывал императора и вызывал у него уважение, но предполагала, что ее физический облик (а быть может, не только ее, но и всех других женщин) оставлял его безразличным. Насколько аскетическое поведение мужа зависело от его собственных наклонностей, а насколько — от влияния церкви, которая провозглашала все плотские желания, в том числе и супружество, греховными, Мод не могла определить. И никогда не осмеливалась обсуждать с кем-либо эти дела, за исключением Олдит, которая, будучи девственницей, была озадачена подобным поведением так же, как Мод.

Однажды по наущению няньки она попыталась завести разговор об этом со своим исповедником, отцом Себастьяном. Он наложил на нее суровую епитимью, запретив даже думать о блуде. «Подобные мысли греховны!» — предостерегал он ее, но это не мешало ему расспрашивать о самых интимных подробностях и о том, что именно делает император, когда приходит к ней в постель. Прикасается ли он к ее телу? Трогает ли грудь? Интимные женские места? И если да, то как долго? Целует ли он эти места? Рассматривает ли ее обнаженное тело? Какие позиции он использует, чтобы вступать с ней в близость? Мод испытывала отвращение, возмущенная тем рвением, с которым отец Себастьян допрашивал ее. У нее чуть не перехватило дыхание, когда он спросил, не совокуплялся ли император с нею, «как пес». Представить себе своего строгого, стареющего мужа, взбирающегося на нее, как собака, было смешно и дико.

— Итак, ты никогда не знала наслаждений любви, — вторгся в ее воспоминания голос Генриха, и образ императора растаял.

Наслаждения? Вспоминая, как покорно она застывала, подчиняясь безрадостным и неумелым объятиям императора, Мод не могла вообразить себе что-нибудь более неприятное.

— Боже всемогущий! Властитель Священной Римской империи — импотент! — продолжал Генрих. — По твоим словам, не мужчина, а священник! — Он шагнул к Мод, положил руки ей на плечи. — Теперь я понимаю то, что раньше было мне неясно. Прости меня, ради Бога, дочь, что я причинил тебе большое зло, выдав замуж за этого человека, заботясь лишь о чести нашего дома, которую принес бы ему подобный брак. Кто же мог знать, что он опозорит тебя!

— Сир, он никоим образом не опозорил меня… — с жаром начала Мод, но король взглядом остановил ее.

— Нет, опозорил! Безусловно опозорил! — В голосе короля зазвучала жесткая непримиримость. Он отступил назад и подбоченился. — Знаешь ли ты, что вся Европа, не вникая в истинную причину, считает тебя бесплодной женщиной? Разве это не позор? А что позор для вас, мадам, — то позор для королевского дома Нормандии!

Отсутствие детей казалось Мод ее личным делом, касающимся только ее самой и императора. Возможно ли, чтобы весь мир хихикал у нее за спиной, сочиняя грубые остроты в ее адрес? В отчаянии глядела она на отца, являвшего собой воплощенное негодование. Как же объяснить этому человеку, который, очевидно, относился к ней как к племенной кобыле, предмету любовных утех или пешке, которую можно использовать ради политической выгоды, что они с мужем очень любили друг друга? Император не мог дать ей детей, но он воспитал ее разум, наполнил его новыми мыслями, развил способность учиться и думать самостоятельно, предоставляя ей все возможности применить свои способности в жизни.

— Я вижу, ты расстроена. Но кто может тебя упрекнуть? Обещаю, что этот позор будет стерт с нашего дома; скоро люди заговорят по-другому. — К Генриху вернулось его здоровое чувство юмора, и он улыбнулся дочери. — Ты не представляешь себе, дочь, насколько легче мне стало, какой тяжелый камень свалился с моей души. — Он взял ее за руку и открыл дверь. — Я пройдусь с тобой до твоего паланкина. — Они вышли из шатра в сумрак. — Завтра мы покинем побережье и отплывем в Англию.

Перемена в настроении короля придала Мод храбрости, и она отважилась задать вопрос:

— Не собираетесь ли вы, сир, снова выдать меня замуж? Не потому ли спрашивали меня о таких подробностях? Вы хотели выяснить, способна ли я к деторождению? Это и есть то самое «отчаянное положение», о котором вы говорили раньше?

К ее удивлению, король не проявил ни малейшего раздражения.

— Довольно скоро ты обо всем узнаешь. — Он похлопал ее по руке. — Но больше никаких вопросов.

— Есть кое-что еще, сир, — не сумев сдержаться, выпалила Мод. — Почему вы заставили меня снять императорскую корону? Почему унизили меня перед всем вашим двором?

— Унизил тебя? — вопрос прозвучал с искренним изумлением. — Я сделал это только для твоего блага. У меня есть планы на твой счет, дочь, и для их осуществления связи с империей должны быть разорваны раз и навсегда. Ничто не должно напоминать о прежней жизни. — Он опять похлопал ее по руке. — Доверься мне. Я действую в твоих интересах.

— И в ваших, — тихо сказала Мод.

— Конечно, и в моих. У нас общие интересы. Смотри не наделай ошибок, — произнес король, помогая ей забраться в паланкин.

— Если у вас есть планы в отношении меня, то, вероятно, я имею право узнать о них?

— Ты имеешь только те права, которые я тебе предоставляю, — произнес Генрих. — Запомни это. — Его глаза сузились. — Вы должны научиться держать язык за зубами, мадам, и обуздывать свою раздражительность. Если император научил вас таким добродетелям, как послушание, терпение и тактичность, то я еще должен в этом убедиться. Ваши женские уловки здесь не пройдут. Покорность, мадам, покорность!

Мод прикусила губу и промолчала. Император не однажды предупреждал ее, чтобы она училась сдержанности, иначе в один прекрасный день необузданный темперамент доведет ее до беды. И все же Мод не могла избавиться от мысли, что в действительности отец не так уж недоволен ею.

Король наклонился и расцеловал ее в обе щеки.

— Я уже говорил тебе, дочь моя, что здесь ты приобретешь почет и уважение. Так и будет. Только доверься мне.

«Довериться ему? А что он сделал, чтобы заслужить мое доверие?» — спросила себя Мод, когда паланкин тронулся с места и скрылся в темноте.

После ухода Мод король Генрих послал за своим главным советником — Роджером, епископом Солсбери. Когда епископ вошел в шатер, король изучал пергаментную карту, разложенную на дубовом столике.

— Встреча прошла успешно, сир?

— Превосходно, Роджер. Мод подойдет для наших планов как нельзя лучше. Даже лучше, чем я рассчитывал. Как тебе показалось, она произвела благоприятное впечатление сегодня утром?

Слегка вздохнув, епископ опустил свое грузное тело на скамью.

— Ох… насколько я понимаю, да. Очень красивая женщина. Правда, акцент у нее немного странный.

— Люди привыкнут к нему, а со временем акцент исчезнет.

— Без сомнения. И что же вы узнали, сир?

— Друг мой, ты просто не поверишь в ту историю, которую я только что услышал, — сказал Генрих, поворачиваясь спиной к столу. — Я выдал свою дочь замуж за мужчину, не способного оценить ее в постели. За настоящего импотента, — король понизил голос. — И даже хуже.

— Хуже?

— Не исключено, что он был содомитом.

— Не может быть!

— Может. Я сам едва поверил.

— Какой нечестивец! — пробормотал епископ, перекрестившись. — Да помилует Господь душу этого несчастного. — Он немного помолчал. — Значит, можно предположить, что принцесса Мод не бесплодна?

— Отнюдь, отнюдь не бесплодна. — Генрих энергично потер руки. — Принцесса совершенно нетронута, невинна, как монашка. Настоящая virgo intacta[6].

— Я рад слышать это, сир. Итак, вы намерены продолжать осуществление вашего плана?

— Конечно, конечно. Теперь, выяснив, что никаких препятствий нет, я окончательно решился довести это дело до конца. Моя дочь прекрасно образована, умна, у нее сильная воля, она уже знакома с той ответственностью, которая лежит на плечах коронованной особы. Мод — женщина с твердым характером и сильным духом, точь-в-точь как моя мать. Правда, немножко невоздержана на язык, но это легко вылечить.

Генрих принялся расхаживать по шатру, сцепив руки за спиной.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе, как превосходно моя мать управляла Нормандией, пока отец завоевывал Англию?

— Много раз, сир. Но я никогда не устану слушать об этом, — поспешно добавил Роджер. — Клянусь, это самая волнующая история из всех, что мне приходилось слышать. — Роджер следил глазами за королем. — Что вы собираетесь делать, если Мод не захочет принять ту великую честь, которую вы хотите даровать ей?

— Не захочет стать королевой? — Генрих остановился, ошеломленный такой мыслью. — Обязательно захочет! Мод родилась в Нормандии, а это значит, что она честолюбива. — Несколько мгновений король размышлял. — Хотя она может еще не догадываться об этом. Но зато я догадываюсь. — Он ткнул пальцем в Роджера. — Помнишь, я всегда говорил тебе, что Мод следовало бы родиться мальчиком? Видишь, она уже пытается управлять своей судьбой и взять ее в свои руки.

Роджер угрюмо кивнул.

— Помню, сир, но это было очень давно. Принцесса Мод слишком плохо знает Англию, что наверняка сыграет против нее, если она будет вынуждена в скором времени взойти на трон.

— Впереди у меня еще много лет жизни, — возразил король, мрачно взглянув на епископа. — Я успею научить Мод всему, что ей необходимо знать. Кроме того, она будет окружена способными советниками. — Генрих принялся беспокойно ходить вокруг стола, барабаня пальцами по дереву. — Конечно, возникнут и проблемы. Она вспыльчива, упряма. Император избаловал ее, все ей давалось чересчур легко, но, клянусь Господом, скоро Мод придется умерить свой пыл. Я сам укрощу ее. Она будет править так же, как я.

Роджер осторожно кашлянул.

— Как я всегда предупреждал вас, сир, возникнут трудности со Стефаном и его сторонниками. Не говоря уже о другой знати.

Генрих снова начал расхаживать взад-вперед.

— Да, да, я знаю. Ты достаточно часто напоминал мне об этом. Но обстоятельства меняются, и Стефан приспособится к ним, как и все остальные. Я очень люблю своего племянника и всегда обращался с ним, как с родным сыном. Он никогда не испытывал недостатка в богатстве, почестях и титулах. У него нет причин жаловаться на меня. — Генрих помолчал. — Не забывай, что, когда мы говорили о Стефане в качестве возможного наследника трона, император был еще жив. У меня и в мыслях не было, что Мод станет свободна. Кроме того, я не давал никаких обещаний и никогда не обсуждал со Стефаном этот вопрос.

— Верно, но он тем не менее рассчитывает стать наследником, если королева Аделиция не родит вам сына. Все считают, что он будет королем после вас, и хотят видеть его на троне. Возможно, если шепнуть ему словечко, это смягчит удар.

Генрих пристально взглянул на епископа.

— Ни единого слова, ты понял? Ни слова! Я не хочу, чтобы до того, как осуществится мой план, начались волнения. Стефан услышит эту новость не раньше остальных. Когда придет время. А пока, быть может, Господь еще откликнется на наши молитвы: королева все еще способна зачать ребенка. — Генрих поднял чашу с вином. — Ну, до каких пор ты будешь заниматься пустыми спорами?

Епископ с сомнением покачал головой.

— Я знаю, что ты против этого, Роджер, но ведь ты поддержишь меня, несмотря ни на что? — Глаза Генриха, полуприкрытые тяжелыми веками, следили за лицом епископа.

— Как всегда, сир, — ответил епископ с елейной улыбкой, обнажившей гнилые зубы. — Но так пренебрегать традициями… В истории не бывало случая, чтобы королевство оставляли в наследство женщине! Даже в саксонские времена никто не осмеливался…

— Достаточно! — перебил Генрих, с грохотом опустив чашу на стол. — Дело улажено. Знать подчинится моей воле. — Он улыбнулся и шутливо погрозил пальцем Роджеру. — Признайся, ведь из Мод получится восхитительная королева, правда? Прими ее. Разве я когда-нибудь ошибался?

Анри, брат Стефана, аббат Гластонберийский, наблюдал стычку между королем и его дочерью с огромным интересом. Когда Генрих пожелал встретиться с Мод наедине, а вслед за этим свиданием немедленно переговорил с епископом Солсбери, Анри заподозрил что-то неладное. После вечерни он тут же отправился к епископу Роджеру в надежде, что тот расскажет ему о второй встрече короля и принцессы. Анри был озабочен судьбой брата в качестве возможного наследника трона, хотя и не говорил об этом Стефану. Легкий ветерок взъерошил его светло-каштановые волосы вокруг тонзуры. Черные одеяния аббата развевались на ветру.

На пороге старой церквушки Анри склонил голову. Навстречу ему донесся запах множества немытых тел. Аббат сморщил орлиный нос и огляделся по сторонам. Холодные зеленые глаза его не преминули заметить, что ни один человек из лагеря короля на службу не пришел. Ничего удивительного: кому охота молиться Богу в таком уродливом, ветхом сооружении? Церковь должна сверкать великолепием, взор молящегося должен отдыхать на прекрасных вещах. Анри нетерпеливо отыскал глазами алтарь. Водяных часов не было; не было даже простых песочных. Анри с тоской подумал о своей уютной милой церкви в Гластонбери.

«Само собой, аббатство Гластонбери годится только на первый случай», — думал он, позволив себе немного помечтать. Оно станет первой ступенью лестницы, ведущей к настоящим высотам, таким, как могущественная и богатая Виндзорская епархия, где недавно освободилась вакансия. Анри был уверен, что сможет убедить своего дядю в том, что он — подходящий кандидат на это место, несмотря на молодость. А если король даст понять, что благоволит к племяннику, то церковь примет его радушно. Возможно, он даже сумеет заодно удержать при себе и прежнее Гластонберийское аббатство.

«Да, епископство в Винчестере станет следующей ступенью лестницы», — подумал Анри. Но на этом честолюбивые планы аббата не заканчивались. Губы его изогнулись в улыбке — он предвкушал грядущее торжество. Когда король умрет, то престол унаследует брат Стефан, — если все пойдет так, как задумано. Вскоре после этого нынешний архиепископ Кентерберийский, хрупкий пожилой человек, тоже будет призван к Господу. А Стефан твердо пообещал Анри, что сделает его архиепископом. А что потом? Сан архиепископа Кентерберийского был высшим в английской церкви, пределом его мечтаний. Или еще не пределом? В полудреме аббат внезапно увидел себя в красной кардинальской шапочке, поднимающимся по каменным ступеням собора Святого Петра в Риме под громоподобные звуки небесных колоколов.

После службы Анри быстро прошел по деревне и добрался до шатра епископа Солсбери. Епископа он нашел внутри шатра, тот о чем-то беседовал с монахом, прислуживавшим ему.

— Мне хотелось бы остаться наедине с епископом, — сказал Анри монаху. Тот взглянул на епископа, который кивком подтвердил свое согласие.

Когда они остались наедине, епископ предложил Анри скамейку.

— Благодарю вас, я лучше постою: я только что настоялся на коленях во время службы в этом жалком подобии церкви.

— Вы должны быть милосерднее к нашим менее удачливым собратьям. Полагаю, это не визит вежливости? — Проницательные глаза епископа изучающе глядели на аббата.

— По правде говоря, мне хотелось бы поделиться с вами своими мыслями, ваша светлость. Простите мою прямоту, но мне пришло в голову, что за возвращением королевской дочери кроется нечто большее, чем говорят люди.

— Есть какие-либо слухи?

— Их полно, как жирных мух летом.

Епископ вздохнул.

— Вот чего я боялся. Действительно, есть причина, по которой король вызвал дочь, но я не могу говорить об этом: я связан клятвой.

Аббат молча проглотил полученные сведения, довольный тем, что его предположения оказались правильными. Остановиться ли ему на достигнутом или заняться расследованием дальше? Он должен разобраться во всем.

— Для принцессы намечается выгодное замужество?

Епископ рассматривал свои пухлые коротенькие пальцы, унизанные тяжелыми драгоценными перстнями. «Нет, — решил Анри, — я на неверном пути. Не замужество». Он ловко перевел разговор на другую тему.

— Есть ли какие-нибудь сведения о том, когда король объявит Стефана своим наследником?

Лицо Роджера пожелтело.

— Я сказал все, что тебе положено знать, — прошептал он, и его глаза тревожно заметались по шатру. — Нам не следует говорить здесь о подобных делах.

— Я должен выяснить это, — настаивал аббат. — Никто из нас — ни я, ни Стефан — не понимает, в чем задержка. Здоровье короля уже не очень крепкое, а королева до сих пор бесплодна. Такая ситуация просто обязывает его назначить наследника сейчас. Вы сами говорили мне об этом множество раз…

Епископ предостерегающе поднял руку.

— Неважно, что ты слышал от меня прежде. — Дрожащей рукой он потер лоб. — Послушай, Анри, говорю тебе, как другу: Стефан не будет королевским наследником. — Внезапно епископ сжал губы, будто опомнившись, что сказал слишком много. — А теперь оставь меня, я не могу больше ничего тебе рассказать. — Он с трудом поднял свое грузное тело со скамейки.

— Стефан не будет наследником? — Аббат уставился на епископа, не в состоянии поверить услышанному. По его спине пробежал ледяной озноб. Потрясение было так велико, что впервые за свою жизнь Анри не в состоянии был говорить.

— Но… но Стефан должен им быть, — наконец произнес он. — Кто же еще, если королева не забеременеет?

— Ничего не знаю. Давай оставим этот разговор, — пробормотал епископ.

— Пожалуйста… умоляю вас сказать мне, кто будет царствовать после короля Генриха. Почти целый год вы поддерживали наши надежды. Я думал, вы помогали Стефану.

Епископ вздохнул.

— Можешь мне верить: я способствовал твоему брату, насколько мог… но все бесполезно. Стефан не будет царствовать. — Он тяжело зашагал к двери палатки.

— Наследником станет Роберт Глостерский? — Аббат вскинул голову, как змея, готовая ужалить. — У короля настолько помутился разум, что он хочет навязать королевству внебрачного ребенка от валлийской наложницы? — прошипел он. — Никто его не поддержит, это я вам обещаю.

— Нет, нет, не Роберт.

— Тогда кто же? Больше некому. Вы должны сказать мне! — Все его планы внезапно рушились. Аббат вне себя необдуманно схватил прелата за плечи: — Почему Стефан не будет королем? Почему?

— Ты осмелился поднять на меня руку? Ты с ума сошел! — Епископ вырвался из рук Анри и стал громко звать прислужника: — Уолтер, Уолтер!

Монах ворвался так быстро, что Анри догадался: тот подслушивал под дверью. Анри опустил руки. Он допустил непростительное нарушение, для него было абсолютно несвойственно до такой степени потерять над собой контроль.

— Простите меня, ваша светлость, за то, что я так забылся. Каюсь. Я приму любую епитимью, которую вы сочтете нужным наложить на меня за этот проступок. — Сдерживая гнев и скрывая досаду за холодной улыбкой, аббат поклонился и вышел.

Потрясенный, он бесцельно брел по лагерю. Да простит ему Господь, но Анри хотелось бы вытрясти из епископа Солсберийского больше сведений. Он все еще не мог поверить в то, что услышал. Просто невозможно, чтобы Стефан не стал королевским наследником.

Еще более года назад, как только он закончил обучение в монастырской школе Клюни и приехал в Англию, Анри рассчитывал, что его брат со временем станет править — если королева останется бездетной. Кровь закипала в его жилах, голова, казалось, вот-вот разорвется. Окончательные цели Анри относительно его церковной службы зависели от того, будет ли Стефан коронован, — а иначе он вряд ли будет назначен архиепископом Кентерберийским, когда освободится престол. Занимая эту высокую должность, он мог бы фактически управлять государством, используя брата, так как всегда умел склонить Стефана на свою сторону. Затем церковь взяла бы в свои руки верховную власть над Англией. Анри никогда не сомневался в том, что его собственные интересы выражают интересы Бога. Для чего еще он был рожден на свет, как не затем, чтобы воздавать почести Господу нашему, управляя церковью?

Ничто не должно помешать ему в достижении тех высоких целей, которые он поставил перед собой. Ничто и никто! Он взглянул в темное небо и внезапно подумал: а что, если Бог оставил его? Невозможно… Анри подавил предательские мысли прежде, чем они укоренились. Разве он не был Его достойнейшим слугой? Разумеется, да. Тогда все остальное неважно.

Неистовствуя в ночи, аббат Анри осознавал всем своим существом, что он должен увидеть брата на английском троне, чего бы это ни стоило.

Позже, этой же ночью, глубокий сон незаконнорожденного королевского сына Роберта, графа Глостерского, был прерван Брайаном Фитцкаунтом.

— Прости, что разбудил тебя, Роберт, — прошептал Брайан, — но короля опять мучают ночные кошмары. Он жалуется на острые боли в желудке и зовет тебя.

— Одну минуту. Я сейчас выйду.

Не совсем протрезвевший Роберт протер глаза, поднял с тюфяка свое коренастое тело, потянулся за туникой и башмаками и на цыпочках прошел через шатер, переступая через спящего кузена Стефана и близнецов де Бомон. Выйдя наружу, он наклонился над деревянной бадьей и плеснул в лицо водой, чтобы окончательно проснуться. Потом торопливо скользнул в тунику и надел башмаки.

— Что случилось? — спросил Роберт Брайана по дороге, когда они шли через спящий лагерь. Обычно, когда король болел, они с Брайаном ухаживали за ним по очереди. Сегодня дежурил Брайан.

— Я, как всегда, играл королю на лютне перед сном, но когда он заснул, у него начались кошмары. Его постоянные кошмары.

— Возможно, сегодня было слишком много волнений, — предположил Роберт, — приезд дочери и все остальное…

— Скорее похоже, что всему виной вареные миноги, ведь лекари предостерегали его, чтобы он не прикасался к ним. Вспомни, как он недавно болел, объевшись ими? Но когда ему чего-нибудь хочется, кто же осмелится возражать?

«Никто», — подумал Роберт. Когда они подошли к королевскому шатру, изнутри доносились стоны отца; лица стражников, охраняющих вход, были встревожены. В шатре на перине метался король, лицо его было покрыто испариной, которую обтирал влажной полотняной салфеткой склонившийся над ним оруженосец. Было темно, и только единственная свеча отбрасывала длинную тень.

— Отец, сир, я здесь. — Роберт опустился на колени перед кроватью.

— Мой сын! — с трудом пытаясь сесть, король цепкими пальцами ухватился за плечо Роберта. — Боже, дай мне силы… я опять видел этот ужасный сон!

— Приготовьте напиток из горячего вина и молока и добавьте несколько капель макового настоя, — прошептал Роберт оруженосцу, и тот отошел в угол шатра. — Расскажите мне ваш сон, сир.

С трудом дыша, король откинулся на подушки.

— Всегда одно и то же… Крестьяне и рыцари нападают на меня с копьями и алебардами. — Голос его упал. — Они пытают меня и… — Глаза короля дико расширились, и он дрожащими пальцами дотронулся до паха.

Роберт обеими руками взял отца за руку.

— Успокойтесь, сир.

— Это Божья кара, Роберт? — Голос Генриха был едва слышен. — Да? Божья кара?

— Нет, отец, — успокаивающе сказал Роберт. — Просто кошмар. Вы опять ели вареных миног, невзирая на запреты лекарей. Вот и все. — Он больше ничего не решился сказать, хотя из-за постоянных кошмаров короля давно пришел к выводу: это действительно наказание, ниспосланное Богом.

Появился оруженосец, протягивая деревянную чашку.

— Вот напиток, милорд.

Роберт помог отцу приподняться с подушек, взял чашку и поднес ее к губам короля.

Генрих отвернулся, наморщив нос, как капризный ребенок.

— Насколько я понимаю, это не отрава, — пробормотал он. — Но, может, ты в сговоре с моими врагами, которые хотят уничтожить меня прежде, чем я завершу свое дело? Выпей вначале сам.

Не колеблясь, Роберт поднял чашку и сделал небольшой глоток. Потом протянул ее Брайану, который тоже отхлебнул немного.

— Вот. Совершенно безопасно. Теперь выпейте.

Прежде чем сделать осторожный глоток, король еще несколько мгновений с подозрением смотрел на них. Роберт внимательно проследил, чтобы отец выпил все, что оставалось в чашке. Вскоре веки его начали смежаться.

— Роберт… Глаза Генриха внезапно распахнулись, и он схватил сына за руку. Взгляд короля встретился с глубоким взглядом темных глаз, так похожих на его собственные, с напряженной внимательностью глядящих на него. — Ты должен обещать мне… нет, поклясться спокойствием души твоей умершей матери, которую я любил больше всех женщин, что будешь защищать свою единокровную сестру… и будешь на ее стороне при любых обстоятельствах.

— Конечно, сир.

«Какая странная просьба. Почему король решил, что Мод нуждается в защите?» — с тревогой подумал Роберт Тем не менее настоятельность просьбы была очевидной.

— И ты тоже, Брайан.

— Безусловно, сир, — ответил тот.

— Поклянитесь сейчас. Я жду. — Пошарив под подушкой, король вытащил хрустальный пузырек, наполненный молочной жидкостью. — Клянитесь священной реликвией — молоком Божьей Матери. Клянитесь!

Скрывая удивление, Роберт положил руку на пузырек.

— Клянусь, сир, душой моей умершей матери и этой священной реликвией, выполнять ваши желания, касающиеся моей единокровной сестры.

Брайан поклялся тоже.

Глаза Генриха подернулись поволокой.

— Я знаю, что могу доверять вам — тебе, мой сын, и тебе, Брайан. Вы не предадите меня после моей смерти.

Роберт и Брайан изумленно переглянулись. Предать короля после его смерти? Каким образом? «Должно быть, это мак одурманил разум отца», — решил Роберт.

— Я никогда не предам вас, — сказал он мягким голосом, которым обычно успокаивал пустые страхи своих детей.

— Ты — самый дорогой моему сердцу ребенок, Роберт, — прошептал король, закрывая глаза, — и я горько сожалею, что не могу сделать тебя своим наследником, потому что ты больше всех годишься быть королем. Но ни церковь, ни простые люди, ни знать, — никто из них не примет незаконнорожденного правителя. Только единственного ребенка произвел я на свет от законной королевы. Ты понимаешь меня, сын… — Жесткое дыхание Генриха стало ровнее, и он уронил голову набок.

Сильно обеспокоенный, Роберт поднялся на ноги.

— Дай мне знать, если король опять проснется, — сказал он оруженосцу.

Брайан подхватил лютню, они вышли и направились к своему шатру, глубоко вдыхая прохладный ночной воздух.

— Что он имел в виду, говоря, что наследником должен быть отпрыск законной королевы? — спросил Брайан. — Стефана родила не королева. Твой кузен не является прямым потомком рода Завоевателя по мужской линии, однако все ожидают, что именно он станет преемником короля, если только у королевы не родится сын.

— Не стоит обращать внимания на то, что говорит мой отец, когда он находится в таком плачевном состоянии, — ответил Роберт. — Его голова сейчас настолько одурманена, что он забыл о смерти Вильгельма. А иначе слова короля бессмысленны.

— Абсолютно бессмысленны, — согласился Брайан. — Я удивляюсь, где он раздобыл эту фальшивую реликвию.

— Фальшивую?

— Ну, за свою жизнь я повидал столько пузырьков с молоком Девы, что его хватило бы на сотню Христов. Я и не думал, что король настолько легковерен.

— То, во что человек верит, — личное дело каждого. Кто мы такие, чтобы судить? — отозвался Роберт. Беспокойство не покидало его. Еще давным-давно он принял тот факт, что никогда не станет королевским наследником. И все же упоминание об этом всколыхнуло давние желания, некогда взлелеянные забытые мечты.

— Тебя что-то тревожит? — спросил Брайан.

— Несомненно, Бог послал мне тяжкое испытание: сознавать, что я мог бы идеально справиться с великой задачей, и в то же время быть лишенным всех возможностей ее осуществления. — Роберт не собирался говорить о том, что творилось в его душе, но слова эти вырвались у него сами по себе.

Брайан понимающе положил руку на плечо Роберта.

— Ты мог бы стать великим королем. Думаю, лучшим, чем Стефан.

— Стефан будет очень хорошим королем, — поспешно ответил Роберт, опасаясь, что Брайан сочтет его вероломным. Но в душе был очень доволен.

— Вполне хорошим, — иронично заметил Брайан. — Он — великий воин и непревзойденный охотник. Всеобщий любимец, очаровательный красавец. Но чтобы управлять нормандцами, недостаточно уметь убивать людей и животных.

— Я не сомневаюсь, что он справится, — твердо заявил Роберт. Пустые мечты о том, что ему никогда не достанется, были по меньшей мере бессмысленны. Он взглянул на затянутое тучами небо, освещенное полной луной. С Божьей помощью, он будет дома вовремя, чтобы приглядеть за уборкой урожая… Да, но все же отец вел себя весьма странно. — У меня никак не выходит из головы эта клятва, которой мы поклялись защищать мою единокровную сестру, — поделился он своими сомнениями с другом. — С клятвой или без, я всегда буду на стороне Мод, если только ей понадобится помощь. — На его губах появилась теплая улыбка. — Я любил ее, когда мы были детьми. Ты не представляешь, какая у нее была необыкновенная душа… Вильгельм был далеко не таким, упокой Господь его душу. Она превратилась в восхитительную женщину, не правда ли? — Роберт зевнул.

— Да, действительно. Иди спать, я тоже скоро пойду.

Роберт вошел в шатер, и взгляд его упал на лицо спящего Стефана. В душе его поднималась волна любви. Они оба принадлежали к одному и тому же фамильному нормандскому древу, у них были общие корни, и они происходили от одной ветви, в их жилах текла одинаковая кровь. С его стороны было недостойно завидовать Стефану в отношении короны. В конце концов, немногие бастарды пользовались таким покровительством отца, как он. Сколько людей могли похвастаться такими верными друзьями, богатыми поместьями, надежным замком, в котором росли сыновья, и преданной женой? Судьба была к нему благосклонна, он ни в чем не нуждался и этим был обязан отцу.

Прежде чем позволить себе насладиться сном, Роберт опустился на колени возле соломенного тюфяка, закрыл глаза и сложил руки в молитве. От всего сердца возносил он благодарения Богу за все блага, которыми был осыпан, умоляя сохранить его от всех проявлений гордыни. Единственное, чего он желал, — быть достойным своей прекрасной, счастливой судьбы.

Оставшийся снаружи Брайан Фитцкаунт, стряхнув последние остатки сна, пристально глядел вверх на полную луну. Любопытно, что сказал бы ему Роберт, услыхав, что Брайан считает Мод прекраснейшей женщиной из всех, которых он когда-либо видел, что ни одна из них никогда так не волновала его кровь и не возбуждала такого интереса к себе? Сдержанный и независимый, Брайан не испытывал искренней привязанности ни к кому, кроме короля, Роберта и Стефана. Он никогда не был влюблен.

В отличие от Роберта, Брайан не стремился вернуться в Англию к своей скучной жене, в пустой, без детей, замок в Уоллингфорде. Но его обязанностью было находиться возле короля и повсюду следовать за ним. Брайан был незаконнорожденным сыном старого друга короля, графа Алана Британского, и Генрих взял его к себе еще ребенком, воспитал, женил на богатой саксонской наследнице и сделал смотрителем Уоллингфордского замка. Брайан знал, как многим он обязан своему благодетелю, и никогда не жалел, что отдал ему годы самоотверженной службы.

Он сел на землю, прислонившись спиной к дереву, и зажал лютню между колен. Звуки лениво перебираемых пальцами струн опять напомнили ему о клятве, которую они с Робертом дали королю, и о его странной бессмысленной речи. Когда наконец Брайан нашел наиболее правдоподобное объяснение всему этому, он остолбенел: Иисусе, да ведь король, потеряв всякую надежду иметь законною сына, похоже, вознамерился сделать наследницей свою дочь! Но он тотчас же отверг эту мысль. Такое невозможно, будет неслыханный скандал! В Англии ни одна женщина не наследовала трон, даже в саксонские времена. Королю может дорого обойтись подобное безрассудство. С другой стороны, это разъясняет смысл клятвы. И становится понятным, почему Мод так поспешно была отозвана из Германии, когда тело ее мужа еще даже не остыло в могиле. Интуиция подсказывала Брайану, что, если его предположения верны, Мод ничего не знает о планах отца, так же как и все остальные.

Проходящий мимо стражник поднял руку в знак приветствия «Интересно, что сказал бы этот человек, если бы я сообщил ему о своих подозрениях», — подумал Брайан. Посмеялся бы, без сомнения, и заявил бы, что Брайан напился хуже горького пьяницы. Он не сомневался, что ни простые люди, ни знать не позволят королю осуществить такой план. Однако ему не приходилось видеть, чтобы король не смог добиться желаемого или отказался от своих намерений. Генрих был непреклонен в достижении поставленных целей, не гнушаясь для этого никакими средствами. Еще задолго до того, как при дворе появился Брайан, произошло несколько случаев, от которых кровь стыла в жилах. Он мысленно воскресил прошлое, припоминая некоторые истории. О них не говорили вслух. Их рассказывали шепотом в укромных уголках.

Тридцать восемь лет назад, после смерти Вильгельма Завоевателя, старший брат Генриха Роберт стал герцогом Нормандским. Его второму брату, Вильгельму Руфусу, досталась корона Англии. Генрих, младший сын, получил по завещанию не земли, а серебро. Спустя тринадцать лет, в 1100 году, король Вильгельм Руфус был убит: в него случайно попала стрела, когда он охотился в Нью-Форесте. Его своевременная смерть — ни тогда, ни сейчас никто не верил, что это был несчастный случай, — оказалась весьма выгодной для его младшего брата. Рука ли самого Генриха натянула тетиву лука, или он договорился с кем-нибудь другим, результат был один: король Вильгельм Руфус умер, и Генрих без помех завладел троном.

Через шесть лет Генрих пересек Ла-Манш, атаковал своего старшего брата Роберта, герцога Нормандского, нанес ему поражение и захватил герцогство. Но Роберта он не убил, а заточил в валлийскую крепость, где несчастный бедняга пребывал и по сей день. Таким образом, Нормандия и Англия опять объединились под властью одного правителя, как во времена Завоевателя.

За долгую жизнь короля эти два эпизода были не единственными, подобных происшествий случалось множество. И тут Генрих ничем не отличался от других монархов Европы. Все это лишь каждый раз подтверждало, что, каковы бы ни были намерения короля, он всегда добивался того, чего хотел.

Но если Генрих действительно намеревается возвести на трон свою дочь, то он жестоко заблуждается! После его смерти такая прихоть может стоить государства. Тем не менее Брайан — вовсе не тот смельчак, который отважится сказать об этом своему повелителю. Он подумал о том, как поведет себя Мод после того, как поймет, что для нее уготовано, и как все это воспримет Стефан, обнаружив, что его место занято женщиной, которую он нашел столь привлекательной.

Англия, 1125 год.

Спустя три недели Джервас, оруженосец Стефана, стремительно вбежал в большой зал Белого Тауэра и подошел к высокому столу, за который только что уселся Стефан со своими друзьями.

— На праздновании Рождества нужно быть при дворе, — доложил он. — Король собирается сделать особо важное объявление. Всем знатным людям Англии и Нормандии приказано присутствовать при этом.

— Король вернулся в Вестминстер? — У Стефана забилось сердце. Если король в Лондоне, то наверняка и Мод вместе с ним. Он не видел ее с тех пор, как покинул Виндзор. — Он находится там с королевой и со своей дочерью?

— Да, они прибыли вчера вечером, — продолжал Джервас. — Весь Вестминстер без ума от новостей. Это еще не все, милорд, король Шотландии также приглашен ко двору.

Ошеломленный, Стефан молча взглянул на Брайана Фитцкаунта и Робина Лестерского, ужинавших вместе с ним и Матильдой. «Клянусь Рождеством Христовым, вот это действительно новости!»

— Готовится что-то очень важное, если прибывает мой дядя Давид из Шотландии, — заметила Матильда.

У нее перехватило дыхание, бледно-голубые глаза внезапно расширились, руки взметнулись, как маленькие белые птицы, и закрыли лицо.

— Стефан… ты не думаешь… может быть… о, мой дорогой!

— Я тоже подумал об этом, леди Матильда, — тихо сказал Робин. — Если король Давид приглашен ко двору, то мы можем услышать новости, которых все ожидаем.

У Стефана гулко застучало сердце: смысл этих слов был ясен. С трудом сдерживая волнение, он посмотрел на лорда Уоллингфорда, ожидая подтверждения. Стефан доверял мнению Брайана больше всего: тот не страдал от честолюбия, ничего не боялся, ни перед кем не заискивал.

Брайан, ковырявший в зубах острием кинжала, помедлил с ответом.

— Вполне вероятно, — весьма сдержанно произнес он.

Стефан нахмурился. Было ли это просто осмотрительностью, или у Брайана имелись какие-то сомнения? О чем в действительности думает этот бретонец, узнать было невозможно.

Робин улыбнулся и поднялся из-за стола.

— Как всегда, лорд Уоллингфорд не очень доверяет себе. Но я не таков. На самом деле, сейчас самое время выказать почтение нашему хозяину и его леди. — Робин поднял кубок, глаза его излучали доброжелательность. — Друзья мои, я представляю вам следующих короля и королеву Англии. Счастливого им царствования!

Брайан поднес кубок к губам и выпил его до дна.

Эти слова радостным звоном прозвучали в ушах Стефана. Смешанное чувство гордости, ликования, удовлетворения захлестнуло его. Поднявшись на ноги, он выбросил вперед руки протестующим жестом.

— Мои дорогие друзья, возможно, говорить об этом преждевременно. В конце концов, мой дядя еще жив, и королева может все же зачать…

Нетерпеливо взмахнув рукой, Робин прервал его.

— И свиньи могут летать! Сейчас не время для ложной скромности. Если король, наконец, решил сделать публичное объявление, о котором все так долго гадали, то мы можем вздохнуть с облегчением.

Матильда преданно смотрела на Стефана.

— Наконец-то тебя оценят по заслугам, дорогой муж.

«Какая верная, преданная жена, — подумал Стефан, улыбнувшись ей. — Что за восхитительная королева из нее получится!» И все же в глубине души он думал о Мод. Если его надежды сбудутся, то какое впечатление на нее это произведет? Желание выглядеть хорошо в ее глазах было нелепым, но все же мнение Мод много значило для Стефана.

Он усмехнулся Робину и Брайану.

— Вы все знаете, что я надеялся на расположение моего дяди, и если он наконец решил оказать эту великую честь дому Блуа, я постараюсь быть достойным его доверия. — Слова прозвучали достаточно искренне. Он должен попытаться запомнить их.

Последовала минута почтительного молчания. Затем Матильда хлопнула в ладоши.

— Мы должны пригласить кузину Мод в Тауэр отпраздновать это событие вместе с нами. Ведь я лишь мельком видела ее, а я так любила свою тетю, ее покойную святую мать. Я очень хочу, чтобы мы подружились. Может быть, ты поедешь утром в Вестминстер, милый, и привезешь кузину с собой на несколько дней?

Предложение жены застало Стефана врасплох, и он заколебался. Он страстно желал снова увидеть Мод, но предпочел бы, чтобы это произошло где-нибудь в другом месте. Хотя, рано или поздно, Матильда будет общаться с Мод. Этого не избежать.

— Хорошая мысль, жена. Я так и сделаю.

Сердце Стефана учащенно забилось при мысли о том, что он так скоро увидит Мод. Стефан поднялся и направился к открытым дверям большого зала.

— Завтра утром я присоединюсь к тебе, — крикнул вдогонку ему Брайан.

— Завтра пятница, и мы должны быть на лошадиной ярмарке, — напомнил ему Робин.

— Я встречусь с вами обоими в Смитфилде, — бросил Стефан на ходу. Он рассчитывал, что ему удастся хоть немного побыть наедине с Мод.

Ободренный тем, что вскоре его наконец провозгласят наследником, Стефан понимал, что нужно немедленно сообщить об этом брату в Гластонбери. До Рождества оставалось меньше трех месяцев. Еще немного, и вся Европа, в том числе и его мать, ушедшая на покой в монастырь, узнают, что Стефан стал наследником короля!

На следующее утро, еще затемно, он отправился в Вестминстер и к полудню добрался до дворца, но обнаружил, что Мод и Олдит поехали в Чипсайд к торговцу мануфактурными товарами.

Стефан направился в Чипсайд вместе с Джервасом, оставил лошадь на попечение конюха и в сопровождении оруженосца продолжил свой путь пешком, пробираясь через толпу. На каждом шагу его окликали и останавливали знакомые. Стефан не делал различия между знатным аристократом и простым йоменом, всякий раз задерживаясь, чтобы поинтересоваться здоровьем и семейными делами встречного. Он всегда пользовался в Лондоне популярностью и понимал, что обязан этому своей общительности и тому, что всегда готов побеседовать с любым знакомым или выпить с ним кружку эля в таверне.

Заглянув в лавку золотых дел мастера, Стефан задержался, чтобы получше рассмотреть изысканный эмалевый ларец из Лиможа. Он решил купить этот ларец для Матильды. Потом ему попался на глаза торговец, продававший башмаки из испанской кожи, и Стефан заказал для себя две пары. Мимо прошел коробейник с крошечной обезьянкой на плече, тащивший большую деревянную клетку, полную птиц с ярким оперением. Стефан купил одну птичку для своих детей. В воздухе разносился аромат жареных каштанов, и он приобрел у проходящего мимо разносчика бумажный пакет с дымящимся лакомством.

Наконец он увидел Мод, в одиночестве стоящую перед лавкой торговца; Стефан знал, что этот купец торгует прекрасными тканями из Леванта. На плечо Мод был наброшен отрез небесно-голубого с золотой нитью шелка. Принцесса заметила Стефана почти сразу, и сердце его замерло при виде того, как радостно сверкнули ее огромные серые глаза. Стефан передал Джервасу все свои покупки, кроме лиможского ларца, лежавшего в кошеле на поясе, и двинулся сквозь толпу навстречу Мод.

— Я… я рад видеть вас, кузина, — хрипло произнес он, изо всех сил сопротивляясь желанию заключить ее в объятия. — Какой чудесный цвет! Словно летнее небо на рассвете. — Стефан не удержался и коснулся ее руки, продлив прикосновение несколько дольше, чем того требовали приличия. — Он так идет к вашим глазам и волосам!

Мод улыбнулась.

— Тогда я куплю его. Как удачно, что мы с вами здесь встретились.

Стефану показалось, что Мод в ответ на прикосновение подалась навстречу ему.

— Признаться честно, я искал вас, — ответил он, поспешно отодвигаясь, понимая, что вокруг люди. — Моя супруга, ваша кузина Матильда, приглашает вас посетить Тауэр.

— Ах, вон оно что, — в голосе Мод послышалось нескрываемое разочарование.

— Я тоже хочу, чтобы вы приехали. Очень хочу, — порывисто добавил Стефан, прочитав обиду и боль в глазах принцессы. Мод была настолько открыта и уязвима, что он обеспокоился, подумав, что их отношения развиваются слишком быстро, и пожалел о том, что при виде женщин с его губ с такой легкостью немедленно срывается целый поток комплиментов. Стефан, конечно, и раньше понимал, что в случае с кузиной Мод не стоит и рассчитывать на легкомысленную любовную игру. А сейчас понял окончательно, что совершил ошибку, попытавшись увлечь ее. Самое время сматывать удочки… но Стефан не позволил себе додумать эту мысль до конца.

Мод ничего не ответила. Она наклонилась над прилавком, рассматривая другой отрез шелка — шафранный с серебряной нитью.

— Конечно, если вы предпочтете остаться дома, пусть будет по-вашему, — сказал Стефан, надеясь в душе, что кузина откажется от приглашения. Он прекрасно понимал причины ее нерешительности. Если кто-нибудь из окружающих и поймет, что происходит между ним и принцессой Мод, то это наверняка будет Матильда: ведь у нее появится возможность непосредственно наблюдать за ними. Его самого одолевали те же сомнения. Однако, с другой стороны, ежедневные встречи с Мод на глазах у жены могут помочь ему обуздать свои чувства к кузине. — Но ведь вам известно, что Матильда была очень близка с вашей матерью, — добавил он. — Она так хочет снова увидеться с вами.

— Естественно, — натянуто произнесла Мод. — Если вам показалось, что я колеблюсь, так это лишь потому, что ваша супруга очень похожа на мою покойную мать. Я с радостью принимаю ваше приглашение.

Появилась Олдит. При виде Стефана старая нянька немедленно насторожилась.

— Я еду в гости к кузине Матильде в Тауэр, Олдит, так что в Вестминстер возвращусь не сразу, — сказала ей Мод и повернулась к Стефану: — Сейчас, я только закончу свои покупки и присоединюсь к вам.

Стефан кивнул, сознавая возникшую между ними неловкость, но не пытаясь рассеять ее, и с облегчением решил, что, возможно, это внезапное охлаждение к лучшему. Природа чувств к кузине Мод смущала и пугала Стефана: ведь он хотел, чтобы все в его жизни, в том числе и эмоции, было простым и однозначным. А в случае с Мод он попался в ловушку, он был не готов к тому, что между ним и кузиной возникнет чувственное притяжение, такое же мощное, как предательские подводные течения Ла-Манша. Принцесса Мод заворожила его, и Стефан желал избавиться от этих чар, пока они не довели до беды.

Мод приветливо улыбнулась торговцу, а тот в ответ посмотрел на нее со скучающим выражением на смуглом лице.

— Сколько стоит этот шелк? — спросила она.

— Десять серебряных пенни, милостивая госпожа, — ответил купец с сильным акцентом, подобострастно поклонившись.

В конце концов, напомнил себе Стефан, Мод его двоюродная сестра и дочь короля, двоюродная сестра Матильды, единокровная сестра Роберта… Господи Иисусе, он, должно быть, повредился умом, если допустил в свою душу плотские вожделения к женщине, настолько тесно связанной с ним узами родства! Да что там, это может сказаться даже на его будущем, если он желает стать королем!

— Но это просто грабеж! — воскликнула Мод, сверкнув глазами.

В ее голосе прозвучало такое пренебрежение к торговцу, что даже Стефан удивился и бросил на купца испуганный взгляд. Но, к его вящему изумлению, торговец нисколько не обиделся и быстро возразил:

— Грабеж? Ах, милостивая госпожа, да я отдаю этот шелк за бесценок! Пусть Господь поразит меня на месте, если я требую с вас слишком много. — Он возвел глаза. — У меня жена, десятеро детей, престарелые родители, не говоря уже о тетушках…

— Ты — недостойный лжец, сын лжеца и внук лжеца! — перебила его Мод и заговорила, запинаясь, на каком-то чужом языке, которого Стефан не понимал.

Торговец, очевидно польщенный, ударяя себя в грудь, ответил потоком непонятных слов и выразительных жестов. Стефану показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Мод и торговец пришли к соглашению. Торговец вручил ей отрез шелка, и они расстались, обменявшись изъявлениями уважения и благодарности.

— Я и не знал, что вам известно наречие язычников, кузина, — сказал Стефан, взяв у нее из рук отрез шелка. — Сколько же вы ему заплатили?

— Пять серебряных пенни. Это, конечно, тоже немало, но на дальнейшую торговлю ушло бы слишком много времени. Ко двору императора часто приезжали семиты, и мне удалось выучить несколько слов по-арабски, — ответила Мод, идя рядом со Стефаном через Чипсайд в сопровождении Джерваса и Олдит.

— Где вы научились так торговаться?

— На соломенных рынках в Италии и у одного хитроумного семита, который иногда давал императору советы по финансовым вопросам.

Стефан засмеялся.

— Сколько же я о вас еще не знаю! Хотел бы я знать, какие еще таланты скрываются за вашей очаровательной внешностью? — Он произнес это с легкостью, и Мод поняла, что кузен поддразнивает ее, но тем не менее не улыбнулась.

Добравшись до того места, где они оставили своих лошадей, Стефан велел Джервасу проводить Олдит до Вестминстера.

— Леди Мод отправляется со мной в Смитфилд, — с удивлением услышал он свои слова. Ведь он не собирался этого говорить!

Стефан взобрался в седло и наклонился, чтобы поднять Мод и усадить ее перед собой. Заметив, что Олдит смотрит на них с открытым ртом, всем своим видом выражая неодобрение, он поспешно пришпорил лошадь, чтобы Мод не успела передумать. «А как насчет того, чтобы самому передумать?» — спросил он себя. Что, черт побери, с ним происходит? Лошадь внезапно споткнулась, и Мод упала в его объятия. Все планы Стефана, такие ясные и очевидные минуту назад, теперь снова оказались под сомнением.

Было начало октября, его любимое время года. Глубокая синева неба, испещренного белыми пятнами облаков; воздух, прохладный и сухой; внезапные порывы ветра, напоминающие о том, что вот-вот начнется зима. Под предлогом того, что он хочет показать кузине достопримечательности Лондона, Стефан ехал через многолюдные улицы как можно медленнее, наслаждаясь ощущением тела Мод, заключенного в его объятия.

Он останавливался, чтобы показать ей простые деревянные дома с черепичными крышами, жилища зажиточных горожан, выстроенные из песчаника, харчевни, из которых доносились соблазнительные ароматы жареного мяса, и кожевников в лавках, склонившихся над работой. Мимо пробежала толпа орущих студентов. Стефан придержал лошадь и указал на группу подмастерьев, тренирующихся в стрельбе из лука.

— Вы, конечно, слышали о предстоящем праздновании Рождества? — спросил он.

— О да, несколько недель назад. В Виндзоре думают, что король решил воспользоваться случаем для того, чтобы объявить имя своего наследника. Я поздравляю вас.

— Ваш отец не говорил с вами об этом?

— Мой отец, как правило, не говорит ничего.

Стефан почувствовал, как тело ее напряглось.

— Даже насчет того, какое будущее ожидает вас?

— Насчет этого — особенно. Когда я спрашиваю, он говорит: «Всему свое время» — как кошка, играющая с мышью. — Мод помолчала. — Мне так обидно. Он заставил меня приехать сюда с такой поспешностью, словно от этого зависела чья-то жизнь, и вот я здесь, и оказывается, что спешить было вовсе некуда!

Стефан благоразумно решил воздержаться от ответа. Едва ли было бы уместно порицать короля: ведь Мод могла бы передать ему слова Стефана, причем без всякого злого умысла. Он лишь крепче обвил рукой ее талию, надеясь, что кузина ощутит безмолвное сочувствие с его стороны. Ему удалось отбросить все сомнения и просто наслаждаться ее близостью.

Наконец они добрались до Олдерсгейта. Здесь им пришлось дожидаться, пока их пропустят в городские ворота — двойные двери из тяжелого дуба, окованного железом. На массивных стенах высотой в восемнадцать футов, окружавших центр Лондона, стояли стражи, вооруженные длинными пиками, и внимательно наблюдали за входящими и выходящими людьми.

— Вы не устоите перед этим королем городов, — прошептал Стефан на ухо кузине. — Лондон покорил мое сердце в первый же день, когда я прибыл в него из Блуа.

— Но я видела Рим, Париж и другие великие города Римской империи, — возразила Мод. — В какое сравнение может идти с ними Лондон?

— Может, кузина. В свое время и вы поймете его очарование.

Они проехали в распахнутые ворота и попали в открытое пространство Смитфилда, где уже начиналась лошадиная ярмарка.

— Смотрите внимательно, нет ли поблизости милордов Уоллингфорда и Лестера. Мы договорились встретиться с ними здесь, — снова обратился Стефан к Мод.

Сперва они завернули туда, где на привязи стояли жеребята, потом — к дамским верховым лошадям. Подъехав к тяжеловозам, Стефан спешился и помог Мод спуститься на землю.

— Мне нужен новый боевой конь. Вы поможете мне выбрать подходящего?

Пока они шли рука об руку вдоль длинного ряда стойл, Стефан обнаружил, что Мод не только разделяет его увлечение лошадьми, но и знает о них чуть ли не больше, чем он сам. Наконец было объявлено о главном событии дня — лошадиных бегах. У одного конца поля стала собираться большая толпа.

— Эй, Стефан! — окликнул его Брайан Фитцкаунт.

Стефан и Мод подошли к нему, и Брайан повернулся к принцессе.

— Добрый день, миледи. Мы с Робином заключили пари. Я ставлю на вон того рыжего жеребца в углу — он должен прийти первым.

— У дурака в горсти дыра, — усмехнулся Робин. — Сразу видно, что этот жеребец слишком норовист. Я ставлю на того гнедого, что за забором. Что скажешь, Стефан?

Стефан протестующе поднял руку.

— О нет, у меня правило: если двое держат пари, никогда не вмешиваться. — Он указал на Мод. — Давайте послушаем, что скажет моя кузина.

Мод внимательно оглядела лошадей.

— Мне больше нравится черный жеребец с белой звездочкой на лбу.

Робин оглушительно захохотал.

— Ставлю два серебряных пенни, что вы ошиблись! Взгляните только на эти тоненькие ножки! Клянусь Господом, сегодня я разбогатею!

Мод холодно улыбнулась ему.

— В самом деле? Это невежливое замечание обойдется вам в три серебряных пенни, милорд Лестер.

— По рукам. Три серебряных пенни.

Наездники, использовавшие лишь недоуздки, вскочили на лошадей и двинулись к месту старта. Под ободряющие выкрики зрителей жеребцы пустились вскачь по широкому полю. Вороной жеребец сперва отстал, а рыжий мчался впереди остальных.

На лице у Мод появилось азартное выражение, и, к веселому удивлению Стефана, она крикнула наезднику на вороном жеребце что-то поощрительное. Гнедой жеребец вырвался вперед и шел голова в голову с рыжим. Лошади проделали уже три четверти пути через поле. Мод в возбуждении схватила Стефана за руку и, сама того не замечая, крепко сжала ее. Лицо ее было напряжено от ожидания, алые губки слегка приоткрылись, и Стефан с изумлением обнаружил, что ему до смерти хочется, чтобы ее жеребец пришел первым.

Черный жеребец начал мало-помалу набирать скорость и наконец вырвался вперед, черной стрелой промчался мимо остальных и первым пришел к финишу. Рыжий отстал от него на полголовы.

Раскрасневшись от торжества, Мод подняла глаза на Стефана.

— Вот видите, я оказалась права.

— Я не сомневался в этом ни секунды, — ответил он, улыбнувшись горделивым ноткам в ее голосе и удивляясь тому, что простые скачки могли так сильно захватить ее внимание. Не успев осознать, что он делает, Стефан развязал кошель на поясе и вытащил лиможский ларец, купленный в подарок Матильде.

— Вы должны принять это в награду.

— Как мило. Но я не уверена…

— Окажите мне любезность. Я хочу, чтобы вы взяли это. — Стефан испытал огромное и совершенно необъяснимое удовольствие при виде пальцев Мод, охвативших изящный ларец. К счастью, никто этого не заметил.

Брайан торжествовал.

— Это я-то дурак, да, Лестер? Ну, где наши деньги?

— Что ж, леди Мод победила, ничего не попишешь, — разочарованно произнес Робин. — Но ты-то тут при чем? Рыжий ведь не пришел первым.

— Ты не совсем честен, друг мой. Он пришел вторым, но чуть ли не в ту же секунду, что и первый. Ты ведь сам видел.

Стефан и Мод оставили их разрешать спор и направились верхом к Белому Тауэру.

Когда они добрались до дома Стефана, небо уже потемнело, и туман окутал Лондон. Мод знала, что эту крепость построил ее дед, Вильгельм Завоеватель, чтобы отсюда править побежденным саксонским Лондоном, и что ее отец, король Генрих, подарил эту крепость Стефану в честь женитьбы на Матильде Булонской. Призванные внушать покорность и ужас мощные стены Тауэра с узкими прорезями бойниц поддерживались контрфорсами, достигавшими зубцов на верхушках; массивная главная башня, увенчанная четырьмя башенками поменьше, была защищена широким рвом. Когда Мод и Стефан приблизились, стражник, стоявший в сторожке у ворот, отдал приказ, и деревянный подъемный мост с грохотом опустился. Стефан и Мод проехали по мощеной дорожке во внешний двор замка. Огромные факелы в руках вышедших навстречу слуг отбрасывали мрачные отблески света на бледные каменные стены.

Мод боялась думать о второй встрече с Матильдой Булонской. Тревога ее все возрастала по мере того, как она шла следом за Стефаном по замку через большой зал, оружейную комнату и часовню, затем по витой лестнице в комнату Матильды, располагавшуюся на четвертом этаже. Собрав всю свою волю в кулак, Мод твердо решила, что не должна ни словом, ни жестом выдать чувства, которые она испытывала к Стефану.

Матильда в мягкой голубой тунике, наброшенной поверх белого платья, сидела на шерстяном ковре перед жаровней и играла со своим сыном Болдуином. Увидев входящих Мод и Стефана, она с приветливой улыбкой поднялась и протянула руки ей навстречу.

— Как я рада, что вы приняли мое приглашение, кузина.

Мод нерешительно шагнула вперед, чтобы принять поцелуй своей кузины.

— Как вы похожи на мою мать, — смущенно проговорила она.

— Все так говорят. Это для меня большая честь, ведь моя тетя была настоящей святой. Мы должны все вместе посетить ее могилу.

— Да, мне бы этого очень хотелось. — Мод взглянула на Болдуина, крупного розовощекого малыша с зелеными глазами и медово-коричневыми кудрями, точь-в-точь как у Стефана. — Он такой большой для своего возраста… ему ведь три года, не так ли?

— Всего два, — с гордостью ответил Стефан, подхватывая Болдуина на руки.

— У нас есть еще маленькая дочь, — сказала Матильда. — Вы, наверное, хотите взглянуть на нее?

— О да, конечно, это было бы чудесно. — Мод заставила себя улыбнуться, с каждой минутой ощущая все большую неловкость. Ей было больно видеть, что Стефан так любит сына.

— Стефан, ты не проводишь кузину в детскую? Нянька как раз сейчас кормит малышку. Потом мы поужинаем, а после ужина я хочу показать Мод гобелен, над которым работаю. Я хочу изобразить Господа нашего и его благословенную мать на свадьбе в Кане Галилейской. А потом настанет время идти в часовню на повечерие, — и Матильда лучезарно улыбнулась.

Мод молча последовала за Стефаном. Узы привязанности, соединяющей кузена с женой и ребенком, были очевидны. Мод не предполагала найти здесь такое тихое домашнее счастье, которого ей самой испытать не довелось, и почувствовала себя лишней. Она всегда понимала, что между нею и Стефаном ничего не может произойти, но теперь, увидев его в кругу семьи, окончательно утвердилась в этой мысли.

— Сейчас вы увидите самую очаровательную девочку на свете, — сказал Стефан, толкнув тяжелую дубовую дверь, ведущую в маленькую каменную комнатку, согретую несколькими жаровнями.

Крупная женщина в расстегнутом платье сидела на каменной скамье и кормила грудью крошечное дитя, завернутое в шерстяной платок. Увидев вошедших, она прикрыла грудь, поднялась и передала ребенка Стефану.

— Ваша дочь здорова, милорд, — гордо произнесла она.

Стефан взял девочку на руки и прижал ее к груди.

— Ну, разве не красавица?

— Да, действительно, красавица, — вежливо ответила Мод. По правде говоря, этот младенец ничем не отличался от всех других, которых ей доводилось видеть: красное, сморщенное существо с головкой, покрытой пушком, словно тельце новорожденного цыпленка.

Стефан что-то ворковал над дочерью, и Мод почувствовала, что не в силах смотреть на это. В сердце защемило, и она отвернулась. Стефан вернул ребенка кормилице, взял кузину за руку и поспешно вывел ее из детской.

— У вас очень милая дочка, Стефан, — тихо сказала Мод, понимая, что должна как можно скорее исчезнуть подальше от этого семейного гнездышка. — Я… я себя неважно чувствую… я очень устала от поездки. Как вы думаете, смогу ли я сегодня же вернуться в Вестминстер? — Она двинулась было вперед по коридору, но Стефан схватил ее за руку.

— Нет, это невозможно. Вы доберетесь туда только на рассвете, и потом, Матильда не поймет, почему вам понадобилось так поспешно уехать.

— Но я должна ехать, неужели вы не понимаете, — дрожащим голосом произнесла Мод, повернулась и быстрым шагом пошла через зал.

Стефан догнал ее, снова схватил за руку и притянул к себе.

— Если вы думаете, что мне легче, чем вам… — начал он.

Глаза их встретились, и никто не мог отвести взгляда.

Стефан медленно наклонил голову, отыскал губы принцессы и начал целовать ее с яростной жаждой, внезапно прорвавшейся наружу, несмотря на все его самообладание. Мод, вместо того чтобы оттолкнуть его, обнаружила, что не только покоряется его желанию, но и отвечает на поцелуи с не меньшей жадностью. Теплый, настойчивый рот Стефана заставил ее губы разжаться, и по всему телу прокатились волны жаркого пламени. Нетерпеливость, с которой Мод ответила на поцелуй, испугала ее саму и, казалось, удивила Стефана, превратив его страсть в бушующий костер. Он прижал ее податливое тело еще теснее к себе, впивая сладость ее губ и не в силах насытиться. Руки его скользнули ей под плащ и нащупали полные груди, но тут чей-то внезапный смех заставил их виновато отпрянуть друг от друга.

Тяжело дыша, с головой, кружащейся так, словно она выпила чересчур много вина, Мод стояла неподвижно, как будто приросла к каменному полу, и смотрела, как двое стражников сворачивают за угол, проходя мимо влюбленной парочки по пути на свой сторожевой пост.

— Добрый вечер, милорд, — сказали они, кланяясь Стефану.

Когда стражники ушли, Мод и Стефан снова взглянули друг на друга.

— Я позабочусь, чтобы на рассвете вас проводили домой, — хрипло произнес он.

Потрясенная до глубины души, Мод проследовала за Стефаном в комнату Матильды. Все ее тело было охвачено страстью. Она была совершенно не готова к тем ошеломляющим чувствам, которые пробудил в ней кузен. Ей казалось, будто она очутилась одна-одинешенька в бурном море, вдали от суши, в полной темноте. В ужасе Мод повторяла про себя, что никогда больше не должна терять контроль над собой.

Следующие три месяца пролетели быстро, заполненные всякого рода приятной деятельностью. Стефан довольно часто виделся с Мод, но, по молчаливому соглашению, они никогда не оставались наедине. Однако даже на людях Стефан боялся, что так или иначе выдаст себя невольным словом или жестом. И независимо от того, кто был рядом с ними, стоило им лишь обменяться взглядами, как весь мир переставал для них существовать. Стефана пугало, что сила, с которой их тянуло друг к другу, чересчур очевидна для окружающих.

Вечером накануне того дня, когда король должен был объявить имя наследника на пиршестве в канун Рождества, Стефан и Матильда раздевались перед сном в своей спальне. Тонкие белые свечи освещали кровать с балдахином, деревянную скамью, дубовый стол и скамеечку для молитв. Жаровня в серебряной чаше согревала комнату, изгоняя декабрьскую стужу, пытающуюся прокрасться в спальню сквозь трещины в массивных каменных стенах.

— Что сегодня так беспокоило твоего брата? — спросила Матильда, поднимая с кровати отороченное мехом красное покрывало. — За ужином он был необычно молчалив и суров. Я думала, что он должен радоваться завтрашней речи короля. А он сидел словно на поминках.

Дрожа от холода в льняном белье, Стефан приоткрыл тяжелую дубовую дверь, чтобы убедиться, что стражники стоят на местах.

— Не знаю, честное слово.

Он тоже заметил, что Анри чем-то встревожен, и тревога эта проскальзывала на его лице еще раньше, когда в сентябре они уезжали из Нормандии. Но Стефан не имел ни малейшего представления о том, что волновало брата.

Когда Анри прибыл в Лондон из Гластонбери, Стефан тоже думал, что тот будет рад предстоящему назначению наследника и визиту шотландского короля. Но Анри оставался замкнутым и мрачным, советовал брату умерить свои надежды и вел себя так странно, что это начало раздражать Стефана.

Матильда сняла льняную сорочку и несколько мгновений стояла обнаженной; от холода ее молочно-белая кожа покрылась пупырышками. Заметив, что Стефан разглядывает ее тонкое детское тело с узкими бедрами, маленькими грудями и округлыми ягодицами, она быстро забралась в кровать, подтянув покрывало до подбородка.

Стефан разделся и скользнул в постель рядом с женой.

Матильда зевнула.

— Подумать только, Стефан! Накануне Рождества Господня тебя объявят наследником престола! — Счастливая, она свернулась рядом с ним калачиком.

Стефан был слишком взволнован, чтобы заснуть, его одолевали беспорядочные мысли: поведение брата, предвкушение завтрашнего события и, как обычно, кузина Мод.

При одном воспоминании о ней плоть его напряглась, и он невольно потянулся к жене. Когда пальцы коснулись обнаженного плеча Матильды, та замерла и затаила дыхание; в свете свечи он заметил, как на ее лице мелькнуло отвращение. Со вздохом Стефан погладил жену по плечу, нагнулся к столику и задул свечу, а потом повернулся на спину. Матильда облегченно вздохнула.

— Спокойной ночи, дорогой, — с благодарностью прошептала она.

Стефан закрыл глаза, в мыслях возвращаясь к Мод. Как он ни пытался, но так и не смог запретить себе вспоминать о том поцелуе в коридоре замка. Тепло ее губ, гибкое тело под его руками снова возникли в памяти, словно аромат летних роз, который продолжает витать в воздухе и после того, как увянут цветы. Его любовь к ней была безнадежной, но, охваченный разгоревшимся желанием, он не мог забыть о ней.

Беспокойно ворочаясь с боку на бок, он сдался на милость своей буйной фантазии: Мод лежит обнаженная на меховом покрывале перед ярко пылающей жаровней; каштановые волосы ее рассыпались по нежной коже шеи и плеч. Серые глаза туманятся от желания, полные губы раскрываются в ответ на его поцелуй. Тени от мерцающих свечей падают на ее нагое тело; теплые руки тянутся навстречу возлюбленному…

Мод будет такой же, как тогда, в коридоре: страстной, отзывчивой, равной ему во всем; тело ее пронзит дрожь вожделения. И он будет обладать ею со всей безудержностью страсти.

Стефан почувствовал, что взмок от пота. Он вскочил с постели с бешено бьющимся сердцем и виновато взглянул на Матильду — жена ровно дышала и продолжала мирно спать. Он понимал, что даже если разбудит ее, чтобы облегчить свои страдания, облегчение будет лишь временным: ведь она не могла понять и разделить бьющуюся в нем страсть.

При взгляде на нежное личико жены желание в нем угасло. Стефан ласково поцеловал ее в щеку и снова лег на спину, подложив руку под голову. Он молил Бога, чтобы однажды его страсть к Мод утихла, словно короткий бурный ураган, проносящийся мимо так же быстро и внезапно, как налетает на плывущий по бездонной водной глади корабль. Матильда была его женой, матерью его детей и вскоре, с Божьей помощью, станет королевой. Этого довольно. Этого должно быть довольно.

На следующий день Мод проснулась от звука колоколов церкви Святого Павла. Канун Рождества. Сегодня будет большой пир, и король объявит наследника.

За несколько часов до пира она отправилась в свои покои, чтобы переодеться. Отец предоставил ей большую свиту, в которую входили служанки, слуги, конюхи и капеллан. Генрих поселил дочь в Вестминстере, и Мод почувствовала, что наконец-то он стал относиться к ней с уважением, как приличествовало относиться к императрице. Король поощрял ее знакомство с Лондоном и окрестностями, устраивал для нее встречи с самыми известными горожанами и аристократами, приезжавшими в Вестминстер. Но ее будущее по-прежнему оставалось неясным.

Взвесив все как следует, Мод поняла, что была бы совершенно довольна, если бы не тоска по Стефану, которая постоянно росла и не приводила ни к каким результатам. Они виделись по меньшей мере два-три раза в неделю, ездили верхом по парку между Вестминстером и Ладгейтом, гуляли по лесистым холмам Хайгейта или спускались к замерзшим болотам Мурфилдз, чтобы посмотреть на молодых парней, которые привязывали к ногам большие берцовые кости животных и с помощью палок с железными наконечниками катались по льду. Они бродили по лесам святого Иоанна и охотились с соколом и гончей — но ни разу не оставались наедине.

Где бы они ни появлялись, Мод всякий раз бывала удивлена тем, как тепло принимают Стефана лондонцы. Ее отец лично знал всех крупных землевладельцев своего королевства, но Стефан был знаком и с простыми горожанами. Все, от процветающих торговцев до скромных церковников, ткачей и подмастерьев, знали Стефана из Блуа. И, казалось, все они были очарованы им. Радость, которую выказывали эти люди при виде ее кузена, неизменно передавалась ей самой.

Мод закончила одеваться как раз, когда колокола зазвонили к вечерне. Когда она добралась до аббатства, все придворные и знать со всего королевства уже собрались здесь на рождественскую мессу. Мод заметила, что не явились только ее отец и недавно прибывший король Шотландии.

Потом все перебрались в большой зал Вестминстерского дворца, дожидаясь короля и его высокопоставленного гостя. На стенах, увешанных гобеленами, ярко пылали тисовые факелы. Большие поленья, специально подготовленные для сочельника, горели в центральном камине; пол был усыпан сушеным тростником и ароматными травами. Алый падуб, темно-зеленый плющ и омела с белыми цветами свешивались с деревянных балок потолка.

— Ты сегодня очень красива, сестра, — улыбаясь, произнес Роберт. Рядом с ним стояла Мэйбл, его жена-валлийка.

Мод улыбнулась в ответ. Она искала взглядом Стефана, который уже пробирался сквозь толпу, двигаясь к ней. Он держал под руку Матильду. Кузен великолепно выглядел в темно-красной тунике, черных обтягивающих штанах и черном плаще, подбитом лисьим мехом, накинутом на плечи. Нескрываемое восхищение, вспыхнувшее в его глазах, вознаградило Мод за те долгие часы, когда она вместе со служанками трудилась над своим нарядом. Поверх платья, сшитого из небесно-голубого шелка, она надела синюю тунику с длинными висячими рукавами. Талию стягивал золотой пояс; на груди сверкал маленький золотой крестик, украшенный жемчугом и рубинами, который изготовил для нее лучший во всей Италии золотых дел мастер. Плечи принцессы окутывал темно-синий плащ, подбитый мехом горностая. Прическу венчала прозрачная вуаль, придерживаемая золотым венцом с крупными жемчужинами. Сознавая, что взоры всех присутствующих обращены к ней, Мод вспыхнула от удовольствия, и ее серые глаза заблестели.

— Вот он, — прошептал Роберт, склоняясь в глубоком поклоне.

Вслед за главным дворецким в большую залу вошел король Генрих рука об руку с королем Шотландии Давидом. За ними следовал архиепископ Кентерберийский, Вильгельм из Корбэ, далее — епископ Солсбери и, наконец, королева Аделиция.

Встреча с дядей Давидом явилась для Мод большим потрясением. Она знала, что дядя воспитывался в нормандской Англии, и думала, что он будет выглядеть и вести себя так же, как нормандцы. Но совершенно неожиданно принцесса оказалась в мощных объятиях рыжебородого великана с загорелым, изборожденным морщинами лицом, который звучно расцеловал племянницу в обе щеки.

— Эгей, Генрих, да она стала настоящей красоткой! — Давид Шотландский огромной волосатой ручищей приподнял лицо Мод за подбородок и уставился на племянницу доверчивыми голубыми глазами ее матери. — Ни следа моей бедной сестрички Матильды, — продолжал он. — Мод — настоящая нормандка.

Главный распорядитель дунул в рог из слоновой кости. Все расселись по местам за столами, уставленными подносами с хлебом, большими оловянными солонками и деревянными чашами с элем. Король с ближайшими родственниками и главными духовными лицами поместился за самым высоким столом, установленным на помосте. Стол был покрыт снежно-белой льняной скатертью, украшен веточками падуба и уставлен серебряными кубками. К удивлению и смущению Мод, ее место оказалось самым почетным — между двумя королями. Неужели это место предназначалось не для Стефана?

— Я тебя не видел с тех пор, как ты родилась, — прошептал Мод на ухо Давид Шотландский.

Прежде чем она успела ответить, двери в дальнем конце зала распахнулись и появилась длинная процессия слуг, несущих яства, во главе с главным поваром, который нес огромное блюдо с головой вепря, в пасти которого торчали желтые клыки, а между ними виднелось большое яблоко; голова была украшена ярко-красными ягодами падуба и листьями зеленого плюща. За вепрем последовали дымящиеся блюда с олениной, зайчатиной, павлинами, целым жареным козленком, молочным поросенком и огромным гусем, покрытым хрустящей зажаренной корочкой. Далее появились кролик в вине, вареные миноги, сазан и разнообразные рыбные паштеты и пироги. Столы уже ломились от изобилия еды.

Оруженосцы разрезали мясо и прислуживали своим господам, опустившись на одно колено. Пажи наливали вино в серебряные кубки и носились между кухней и пиршественным залом с салфетками и чашами воды для мытья рук.

Дядя Давид заботливо опекал племянницу.

— Ты должна попробовать вот этот ломтик гусиной грудки, — настаивал он.

Он угощал сперва Мод, потом угощался сам, но принцесса заметила, что самые отборные кусочки дядя Давид сберегает для двух огромных шотландских борзых, сопровождавших его сюда из Шотландии, а сейчас гордо сидевших рядом с ним.

По непонятной для нее причине Мод не могла проглотить ни кусочка тех лакомств, которые предлагал ей дядя. Время от времени она бросала взгляды на Стефана и тот отвечал ей мимолетными заговорщицкими улыбками, переполнявшими ее восторгом. Мод чувствовала, какое напряжение царит за главным столом, как и во всем зале. Глаза всех гостей выжидающе устремлялись на короля Генриха. Как и сама Мод, все гости нетерпеливо ждали, когда же король объявит имя наследника.

Блюда с едой сменились чашами с фруктами и орехами, подносами с конфетами, марципанами и медовыми пирогами. Затем дворецкий внес в зал большую чашу с «шерстью ягненка» — вином, изрядно приправленным специями и смешанным с мускатным орехом, имбирем, медом, поджаренными хлебными крошками и печеными дикими яблоками, которые всплыли на поверхность налитка и аппетитно сверкали светлыми бочками. Король осушил кубок за тех, кто прибыл к его двору в честь Рождества, знать же, в свою очередь, выпила за короля, прокричав троекратное «Ура!».

Мод прежде никогда не видела такого ритуала, и дяде Давиду пришлось объяснить ей, что это — древний саксонский обычай, которому следовал король. Прозвучали тосты, и любимый менестрель Генриха пропел несколько героических песен. Когда он закончил выступление, факелы уже стали потрескивать, вокруг почерневших балок под потолком клубился дым и в зале сделалось чересчур жарко. Гости распахнули плащи, принялись нетерпеливо шаркать ногами под столом, расстегнули пряжки на поясах; лица разрумянились от выпитого вина; кое-кто даже захрапел.

Наконец слуги убрали со столов объедки и удалились, а дворецкий попросил тишины.

Медленно поднявшись, король Генрих засунул за пояс большие пальцы рук и обвел пиршественный зал пристальным взором. В комнате воцарилась полная тишина.

— Досточтимые пэры церкви, лорды Англии и Нормандии! Я собрал вас здесь в канун Рождества, дабы оповестить о своих намерениях относительно будущего королевского престола.

Краем глаза Мод заметила, что на губах Стефана блуждает улыбка надежды.

— Давайте ненадолго вернемся, — продолжал Генрих, — к злосчастному удару судьбы, лишившему меня единственного сына, принца Вильгельма. — Король осенил себя крестным знамением. — Будь бы Вильгельм жив, он сменил бы меня на троне, и вопрос наследования никогда не встал бы так остро, как в настоящий момент.

Гости согласно закивали.

— К моменту смерти Вильгельма я уже овдовел и в надежде произвести на свет новых сыновей взял в жены добродетельную Аделицию из Ловэна. К несчастью, Господь до сих пор не внял нашим молитвам. — Он прервал свою речь, и взоры присутствующих обратились на Аликс, неподвижно сидевшую на своем месте и, казалось, обратившуюся в мраморную статую.

Сердце Мод сжалось от боли: ведь Аликс, должно быть, испытывает глубочайшее унижение из-за публичного напоминания о ее бесплодии.

— Само собой, королева еще молода, и я надеюсь прожить еще много лет, так что мы пока не расстались со своими надеждами. — Генрих подождал, пока умолкнут шепотки гостей, выражавших согласие с этими словами, затем продолжил: — Однако, несмотря на то что у меня так и не родился новый сын, к счастью, повторяю я, к счастью, у меня есть дочь, которая вернулась в Англию, чтобы жить среди своего народа.

Озадаченные гости уставились на Мод, но та не меньше их была удивлена словами отца.

— Принцесса Мод — законная наследница королей. Ее дед — великий Завоеватель, ее дядя Вильгельм Руфус правил Англией до меня, и я уверен, что нет необходимости напоминать присутствующим о великом роде герцогов Нормандских.

Король прошел мимо Мод и встал рядом с шотландским королем.

— С материнской стороны родословная моей дочери не менее известна. Принцесса Мод — потомок четырнадцати правителей: от королей Западной Саксонии, которые властвовали над своим народом более двухсот лет назад, до короля Шотландии, ныне сидящего здесь, перед вами. Кроме того, моя дочь — вдова императора Священной Римской империи и с детства обучена всем премудростям управления государством.

Сделав еще несколько шагов, Генрих положил руки на плечи дочери.

— Вот полноправная наследница трона Англии и Нормандии, и она взойдет на трон, если я умру, не оставив законного сына.

Удивление и потрясение Мод были столь велики, что ей показалось, будто душа ее покинула тело и парит в нескольких футах над головой. Теперь внезапно прояснились все поступки отца: от срочного вызова в Англию до настоятельного требования снять императорскую корону. Она простила ему все. Радость переполняла ее сердце.

Мод повернула голову, чтобы заглянуть в лицо короля. В глазах ее светилась благодарность. Она не находила слов, чтобы выразить все свои чувства. Отец ободряюще сжал ее плечо.

В комнате воцарилось гробовое молчание. Ошеломленные гости с ужасом смотрели на короля. Генрих обвел взглядом зал. Лоб его прорезала глубокая морщина, на лице появилось выражение непреклонной решимости. Он снова заговорил:

— Через две недели состоится церемония принесения присяги, и я призову всех и каждого из вас к торжественной клятве на верность принцессе Мод, которая станет королевой после моей смерти.

В момент своего торжества Мол совершенно забыла о Стефане и о том, как может обидеть его неожиданное решение короля. Внезапно она превратилась в его соперницу и, осознав это, испугалась. Не изменится ли его отношение к ней? Мод украдкой бросила взгляд на кузена, и от ужаса у нее перехватило дыхание. В глазах его горела неприкрытая ненависть, лицо побелело и превратилось в застывшую маску; это было совершенно чужое, незнакомое лицо.

Голос отца заставил Мод отвернуться от Стефана.

— Если кто-либо не согласен с моим решением, пусть скажет немедленно, в противном случае никакие возражения приняты не будут. — Король снова обвел взглядом пиршественный зал. Все молчали. — Итак, решено. Жду вас всех на церемонии принятия присяги.

Когда король умолк, никто не взглянул на Мод, чья радость быстро угасала. В первое мгновение, потрясенная неожиданным счастьем, выпавшим на ее долю, Мод даже не подумала о том, что никто и никогда еще не возводил женщину на трон. И оказалась совершенно не готова встретить откровенное недоверие, горький гнев, дикую злобу и ненависть на лицах окружавших ее знатных гостей.

Кузина Матильда, не стесняясь, плакала; близнецы де Бомон, очевидно, не могли поверить собственным ушам. Роберт Глостерский криво улыбнулся сестре, не в силах скрыть боль, затаившуюся в глубине его глаз. Брат Стефана, аббат Гластонберийский, смотрел на принцессу со скорбным выражением лица, как человек, предчувствовавший самое худшее и увидевший, как оно осуществилось. Только Брайан Фитцкаунт подарил ей ободряющую улыбку; он оказался единственным, кто пришел к ней на помощь. Мод знала, что никогда не забудет этого.

— Не бойся, девочка, — прошептал ей на ухо Давид Шотландский. — Лорды не могли не удивиться. Твой отец распахал целину, а тебе осталось бросить семена и ждать, пока они прорастут. — Дядя похлопал ее по руке. — Твой отец сделал все как надо.

Мод очень хотелось бы в этот момент обладать хоть малой долей подобной уверенности. Она с грустью смотрела, как знатные гости со своими женами, в том числе и Стефан с Матильдой, поспешно покидают зал, укутавшись в теплые плащи, чтобы спастись от декабрьской стужи. Никто не подошел к королю и его наследнице, чтобы поздравить принцессу или сказать что-нибудь в ее поддержку. Несчастной Мод казалось, будто она совершила какое-то ужасное преступление, а не обрела высочайшую честь. Поднявшись из-за стола, она вышла из зала вслед за отцом.

— Зайди ко мне завтра после сексты, — сказал ей король, прежде чем повернуть вместе с Аликс к своим покоям. Он был заметно взволнован.

Значит, он удивлен враждебностью знати не меньше, чем она сама? В памяти всплыло оскорбленное выражение лица Стефана. Неужели теперь кузен возненавидит ее? Неужели решит, что намерения короля были известны ей с самого начала? Мысль о том, что Стефан разлюбит ее, была невыносима. К глазам ее подступили слезы. И все же за всеми заботами и печалями стояло ошеломляющее осознание того, что в один прекрасный день она станет королевой Англии и герцогиней Нормандской. Никогда, даже в самых безудержных мечтах, она не могла вообразить, что удостоится такой высокой чести. И, вопреки всему, Мод чувствовала прилив опьяняющего торжества.

Железной хваткой схватив Матильду за руку, Стефан тащил ее за собой через толпу гостей, торопясь добраться до ворот Вестминстерского дворца, прежде чем кто-нибудь остановит их. Он услышал, как его окликают близнецы де Бомон и брат Анри, но не удостоил их вниманием. Если кто-нибудь посмеет выразить ему соболезнования, то он ответит на них добрым пинком.

Выйдя за ворота, Стефан обнаружил во дворе Джерваса и других своих слуг. Одного взгляда на их опрокинутые лица хватило, чтобы понять: ужасные вести уже достигли их ушей.

— Мы не останемся здесь ни минуты. Джервас и прочие слуги сопроводят тебя в Тауэр, — сказал он Матильде, помогая ей сесть в паланкин. — Ты доберешься только к утру, но тут уж ничего не поделаешь.

Матильда вцепилась в руку мужа. Глаза ее все еще были влажны от слез.

— Дорогой, но разве ты не поедешь со мной?

— Нет. Мне еще нужно кое-что уладить здесь.

— В такой час?

— Это неважно. — Лицо Стефана застыло, словно каменное, глаза казались холоднее Северного моря.

Испуганная, Матильда откинулась на подушки, и Стефан задернул занавески. Услышав их беседу, Джервас подошел к Стефану и тревожно заглянул ему в лицо.

— Милорд, куда бы вы ни направлялись, прошу вас, возьмите с собой Арнульфа и Гилберта. Умоляю вас, не уезжайте в одиночестве.

Стефан отмахнулся от него и прыгнул в седло своей кобылы Одрэйд. Пришпорив лошадь, он направился к реке и вскоре услышал за спиной топот копыт. Это были его рыцари, Арнульф и Гилберт. Стефан даже не обернулся.

Он еще не мог прийти в себя от слов короля, от неожиданного унижения перед всеми лордами, будучи не в силах осознать, сколько он потерял в этот день. Ведь до сих пор все свидетельствовало о том, что он станет наследником короля. Лишиться короны, которую он уже практически держал в руках, было страшным потрясением; но еще хуже то, что корона эта попала в руки женщины, и не просто женщины, а принцессы Мод, в которую он был безнадежно влюблен. Нет, яростно перебил Стефан свои мысли, не влюблен! Это не любовь. Ну и дурак же он был, если считал это любовью! Простая похоть. Да, он хотел ее, и не больше. И если бы он ее добился, на этом все и кончилось бы: какой интерес играть в одну и ту же игру дважды?!

Добравшись до Темзы, Стефан стал искать лодку, чтобы переправиться в Саутворк. Тишину декабрьской ночи нарушали только плеск воды и стук копыт за спиной, бьющих о мерзлую землю. Наконец Стефан отыскал барку, стоящую у причала, и, спешившись, повел лошадь вверх по сходням на палубу. Двое рыцарей шли за ним, но Стефан не обращал на них никакого внимания. Лодочник, сидевший на носу барки, оттолкнулся от причала и в молчании направил лодку к другому берегу.

Ничего не видя и не слыша, Стефан снова и снова мысленно возвращался к катастрофе, разразившейся в пиршественном зале Вестминстера. Как он мог оказаться настолько слепым, как они все могли быть настолько слепы, чтобы не догадаться о намерениях короля? Кто мог представить себе, что король Генрих способен на такой вызывающий поступок, на столь беспрецедентное решение? На мгновение Стефан подумал, уж не впал ли король в старческое слабоумие? Старики нередко вели себя непредсказуемо, и это казалось ему единственным логичным объяснением произошедшего. Впрочем, во всех других отношениях король оставался вполне благоразумным.

Знала ли Мод о планах отца? Неужели все это время она так искусно притворялась, что не пробудила в нем ни малейшего подозрения? Стефан мучился от стыда при мысли о том, как глубоко он доверял кузине, посвящая ее во все свои честолюбивые надежды и планы на будущее. Каким же дураком он предстал перед ней! Мод, Мод… Сердце кричало от боли, вонзившейся в него ударом меча. Он прощался со своими мечтами и надеждами, и сердце его превратилось в открытую рану.

Барка уткнулась в берег. Стефан вывел Одрэйд на землю, сел в седло и галопом помчался вдоль берега реки к Саутворку. Он не думал о том, куда скачет; его подгоняла лишь острая необходимость дать выход боли и ярости. Каждой клеточкой своего тела он ощущал, что король совершил роковую ошибку. Как он мог рассчитывать на то, что его подданные согласятся с таким решением, когда и знать, и простолюдины ожидали увидеть на троне его, Стефана? Неужели король забыл о его популярности? Стефан не представлял своего будущего без королевского трона. Он поклялся, что должен что-то предпринять: невозможно допустить, чтобы по прихоти короля так неожиданно и резко изменилась вся его жизнь. Он вспомнил о брате, и слабая искорка надежды сверкнула в черной ночи его отчаянных дум. Да, Анри должен знать, что делать.

Той же ночью Брайан Фитцкаунт, подавляя зевоту, сидел напротив короля Генриха в комнате, предназначенной для решения государственных дел. Рядом с ним, тихонько похрапывая и уронив голову на широкую грудь, сидел епископ Солсбери. Комната, освещенная множеством тонких восковых свечей, напоминала монастырский скрипторий[7]. В центре стоял длинный дубовый стол, заваленный свитками пергамента и грудами книг. Свитки и книги заполняли и окованные железом сундуки, выстроившиеся вдоль стен. У дальнего конца стола монах в черной рясе склонился над пожелтевшим пергаментом, таким древним, что уголки его рассыпались от ветхости. Второй монах, взгромоздившийся на высокую скамейку, держал на коленях восковую дощечку и стило.

Зазвонили колокола аббатства. «Три часа пополуночи, — подумал Брайан, — а мы просидели здесь уже два часа». Король Генрих, подперев подбородок рукой, был погружен в раздумья. Внезапно он повернулся к Брайану.

— До сих пор не могу в это поверить, — пробормотал он. — Я понимал, что лордам понадобится некоторое время, чтобы свыкнуться с мыслью о том, что Мод станет моей наследницей, но встретить такую вражду, такое открытое неповиновение… — король снова умолк.

Брайан с удивлением понял, что Генрих ошеломлен неожиданной реакцией лордов на долгожданное объявление наследника. Он думал, что король разъярится, а тот, оказывается, просто никак не может прийти в себя. Странно, что такой умный и ловкий политик оказался в этой ситуации настолько недальновидным. Но ведь он был слеп и в том, что касалось неописуемого характера его покойного сына и наследника Вильгельма, отказываясь видеть то, что было совершенно очевидно для остальных. Теперь Брайан понимал, что в вопросах наследования престола король видел только то, что желал видеть.

— Должен быть какой-то прецедент, — сказал Генрих. — Не может не быть.

Брайан не был в этом настолько уверен. Сразу после заутрени его разбудили и приказали явиться к королю. Когда он пришел в эту комнату, епископ Роджер уже был там. Король, епископ и Брайан ожидали, пока монахи отыщут в своих книгах какое-нибудь упоминание о женщине, взошедшей на престол в случае, когда в правящем семействе не было наследника мужского пола.

— Я кое-что нашел, сир, — наконец произнес монах охрипшим от усталости голосом. Он провел испачканным в чернилах пальцем по выцветшим строкам на пергаменте. — Несколько сотен лет тому назад король Уэссекса скончался, и его супруга правила после его смерти в течение года. — Монах поднял глаза. — Затем она была смещена. По предположению автора хроники, мужчины не смогли долее терпеть, что им приходится подчиняться женщине.

— Упаси Господи, чтобы лорды такое услышали! Это — единственный случай, когда правила женщина? — спросил король.

— Все, что мне удалось найти, сир.

— Продолжай искать. Проснись, Роджер! — Король протянул руку и потряс за плечо спящего епископа. — Послушай-ка!

Роджер начал просыпаться.

— Да, сир. — Он выслушал то, что нашел монах, и покачал головой. — Этого-то я и боялся. Ничто из прошлого нам не поможет. Хроники только подтверждают то, что я вам уже говорил: ни знать, ни церковь не примут женщину-королеву, если она будет править в одиночку. Поскольку это против традиций, в стране начнется мятеж.

Генрих фыркнул.

— Я уже говорил тебе, Роджер: речи о том, что она будет править в одиночку, не идет. Естественно, должен быть король-консорт. Неужели я так похож на дурака? Но главное — убедить моих лордов присягнуть на верность Мод.

Король поднялся из-за стола и принялся мерить шагами комнату.

— У вас есть на уме какой-нибудь кандидат? Кто он? — спросил Роджер.

— Могу сказать лишь, что все идет по плану. Имей терпение.

«Как это характерно для скрытного короля! Он тщательно скрывает все свои намерения относительно будущего супруга Мод», — подумал Брайан. Несомненно, лорды будут возмущены этим кандидатом, иначе почему бы не объявить о нем сразу? У Брайана заныло сердце. Интуиция подсказывала ему, что король пошел опасным путем, который может привести страну к катастрофе. Надо хотя бы попробовать помешать этому.

— Сир, мне кажется, что лорды могут воспротивиться церемонии присяги, — осторожно начал он. — Найдутся такие, которые предпочтут покинуть Англию, лишь бы не давать клятву верности вашей дочери. Сердца лордов принадлежат Стефану, и он рассчитывал на то, что станет наследником. Возможно, лучшим выходом было бы дать им время привыкнуть…

Генрих поднял руку, требуя тишины, и остановился прямо напротив Брайана.

— Мне известно все относительно надежд моего племянника, которые я, кстати, всегда оправдывал. Относительно того, что лорды покинут Англию… да, я уже думал об этом и позаботился о том, чтобы в пяти портах выставили охрану. Каждый, кто попытается бежать из страны, будет остановлен. Для тех, кто откажется принести присягу, найдется достаточно места в моих подземных темницах.

Брайан увидел, что Роджер в испуге уставился на короля, и покорно вздохнул. Что ж, он сделал все, что мог. Так тому и быть. Все в руках Господних.

— Вопрос закрыт, — произнес король Генрих, снова садясь за стол, и обратился к клюющему носом монаху с восковой дощечкой на коленях: — Прочти-ка нам о порядке проведения церемонии.

Монах очнулся и взглянул на дощечку.

— Сейчас-сейчас, найду. Первым присягу должен приносить епископ Кентерберийский, затем — прочие пэры церкви. Первым из светских лордов присягу приносит король Шотландии, затем — граф Глостерский, затем — граф Мортэйн…

— Что?! — Брайан и епископ одновременно вскочили на ноги.

— Это грубая ошибка, сир! — завопил епископ, и его толстые щеки затряслись от возмущения. — Как вы можете позволить бастарду, вне зависимости от его высокого положения, приносить присягу перед Стефаном из Блуа? Это уж наверняка доведет нас до беды. — Он повернулся к Брайану. — Милорд Уоллингфорд, вы поддержите меня?

— Целиком и полностью, ваша светлость. Умоляю вас, сир, поверьте, Стефан и его брат Анри воспримут это как смертельное оскорбление дому Блуа, тем более что оно последует так скоро за их нынешним… разочарованием. Милорд Роберт Глостерский должен присягать после Стефана.

Король тихо произнес:

— Роберт — дитя моего сердца. Будь это в моей власти, я сделал бы его своим наследником. Вы оба знаете, что он с честью справился бы с этим. Судьба решила иначе, но, по крайней мере, я могу даровать ему иную честь — осуществить право присягнуть на верность сестре сразу после короля Шотландии. Это, конечно, совсем немного, но для меня очень важно.

В голосе его звучала мольба, и Брайан не мог ее не услышать. Однако он заметил и уловку. Ведь в действительности честь была далеко не такой малой, как представлял ее король, и сам Генрих тоже это понимал. Но ни Брайан, ни епископ не могли больше возражать. Продолжать подобный спор с Генрихом Английским означало кратчайшую дорогу в темницу или даже в могилу.

Брайан понимал, что указать королю на его ошибки невозможно, а ошибок было уже немало: сперва сделать Мод наследницей, а затем позволить Роберту принести присягу раньше Стефана, чем еще сильнее оскорбить его и так расстроенные чувства. Если король превратит обоих племянников в заклятых врагов, это повлечет за собой далеко идущие последствия, которые могут дать о себе знать лишь после смерти Генриха, когда настанет время подтвердить присягу и короновать Мод. Кроме того, по-видимому, король-консорт тоже выбран неверно… Одна глупость за другой. Когда же это кончится?

На следующее утро Стефан лежал в своей комнате на деревянной кровати на четвертом этаже Белого Тауэра. Под глазом у него красовался синяк, предплечье было перевязано белым лоскутом. Протянув здоровую руку, он нащупал оловянную пивную кружку и отхлебнул глоток. Рядом с ним на мягкой скамеечке сидел Анри и смотрел на него немигающим взглядом.

— Что с тобой произошло ночью? — поинтересовался аббат. — Только не ври.

Стефан рассказал ему, как полночи он провел в бесцельной скачке через Саутворк, затем остановился в прибрежной таверне и в конце концов ввязался в пьяную драку.

— Голова болит, и рука ноет, но могло быть и хуже.

— Ты сможешь выдержать новые дурные известия?

Стефан горько рассмеялся.

— Что может быть хуже вчерашней катастрофы?

Аббат придвинул скамеечку ближе к кровати и небрежно окинул взглядом пустую комнату.

— Я передаю тебе эту новость со слов епископа Солсбери. На церемонии присяги, после того как принесут клятву пэры церкви, первым из светских лордов присягать на верность Мод будет король Шотландии. По всем правилам, следующим должен присягать ты. Однако Роберт принесет клятву раньше тебя.

Стефан ошеломленно уставился на брата. Холодная ярость вспыхнула в его сердце.

— Это — смертельное оскорбление нашему дому! Я не явлюсь на церемонию. За неделю до назначенного дня я отправлюсь в Булонь.

— В пяти портах уже расставлена стража короля. Все лорды, с которыми я говорил, в один голос утверждают, что не станут присягать на верность германской императрице, и грозятся покинуть Англию. Но это — пустые слова. В конце концов все будет так, как желает король. Никому не хочется поближе познакомиться с дядюшкиными подземельями, лишиться своих земель и попасть в руки палача.

— Но ведь мы — его племянники!

— Что это значит в глазах человека, который убил одного брата, а второго пожизненно заточил в темнице!

Стефан взглянул на брата и отвел глаза.

— Да, я тебя понимаю. Что ж, скажусь больным и все равно не явлюсь на церемонию. Что он сможет со мной сделать? — Боль и гнев продолжали кипеть в его душе. — Почему он предал нас, Анри, почему?

— Он не предавал нас. — Аббат поднялся со скамеечки. — Я уверен, что он вовсе не хотел оскорбить нас. Король уже находится в том возрасте, когда люди чувствуют угрозу приближения смерти и небесного суда. Роберт — его любимец, и Генрих надеется, что перед смертью он сумеет воздать ему честь по заслугам. Он сделал Мод своей наследницей потому, что одержим идеей основать собственную династию, вышедшую из его собственных чресел. Чем еще он сможет оправдать совершенные им преступления — и преступления его отца? Желание продлить нормандский род лишило короля присущего ему здравого смысла и рассудительности. И если мы не попытаемся что-нибудь изменить, то нам придется всю жизнь жалеть об этом.

— Все это слишком сложно. Факт остается фактом: он все же оскорбил нас, и я отказываюсь присутствовать на церемонии.

Аббат поджал губы и нащупал на груди украшенный драгоценными камнями крест.

— Конечно, если ты хочешь поставить на карту все свое положение ради оскорбленной гордыни…

— Какое положение?

— Я говорю о твоем будущем, тупица! Прекрати жаловаться на судьбу! Как ты можешь надеяться когда-либо стать королем, если сейчас не хочешь унять жалость к себе и подчиниться королевской воле? Как я могу надеяться помочь тебе, если стану братом изменника? Ведь если ты не явишься на церемонию, король, несомненно, сочтет тебя таковым. Ты должен сохранять верность нашему дяде и оставаться его преданным слугой, если надеешься когда-либо взойти на трон.

Стефан приподнялся с подушек.

— Ты — такой же безумец, как и он. Прошлой ночью я думал, что ты сможешь помочь мне, но теперь-то понимаю, что наше дело проиграно. Лорды присягнут на верность Мод. И если они нарушат присягу, Рим отлучит их от церкви.

— Предоставь мне самому разбираться с Римом. — Аббат заговорщицки улыбнулся. — Неужели ты думаешь, что церковь и лорды в самом деле позволят женщине править Англией и Нормандией, даже если поклянутся в этом перед лицом короля? — Он присел рядом с братом на край постели. — Нам уже обеспечена поддержка знати. И простолюдинов, кстати, тоже. Не станешь же ты отрицать, что в Лондоне тебя любят?

Стефан внимательно всмотрелся в лицо брата.

— Что конкретно ты имел в виду, когда сказал, что мы должны попытаться что-нибудь изменить?

Аббат улыбнулся.

— Ну, будет разыгрывать невинность.

— Прекрати морочить мне голову, Анри. То, о чем ты толкуешь, невозможно! — Стефан не осмеливался надеяться на то, что его мечты еще могут сбыться.

Анри снова поднялся.

— Все возможно… в будущем. Пока король жив, мы ничего не сможем сделать и обязаны подчиняться его желаниям. Но что будет после его смерти? Ах, это же совсем другое дело! Тогда нам понадобятся влиятельные друзья, твердая решимость и отвага, которая поможет нам не упустить шанс. Когда настанет время, — carpe diem[8], брат, carpe diem! Доверься мне. Пока что никому ничего не говори. Веди себя как преданный слуга короля, добровольно подчиняющийся его воле. Завоевывай себе друзей и не наживай врагов.

— Ты, как всегда, говоришь очень убедительно. Если я все же решусь появиться на церемонии… — Стефан вздохнул и откинулся на подушки, понимая, что уже решился. «Лови момент», — сказал Анри, и сердце его забилось быстрее, окрыленное новыми надеждами. — Но дом Блуа никогда никому не уступал первенства, — продолжал он. — Я не стану присягать после Роберта.

— Никто и не предлагает тебе этого! — Аббат снова бросил взгляд на плотно закрытую дверь. — А теперь слушай внимательно, и я научу тебя, что нужно делать.

Две недели спустя утро на рассвете дня церемонии выдалось ясным и безоблачным. Когда колокола аббатства зазвонили к сексте, все лорды короля собрались в большом зале Вестминстера.

Роберт Глостерский в великолепной темно-синей мантии и тунике цвета индиго решительно направился сквозь толпу к Стефану. Тот хотел было сделать вид, что не замечает его, но Роберт схватил его за руку.

— Почему ты избегаешь меня, Стефан? Неужели ты затаил на меня обиду из-за того, что я должен принести присягу раньше тебя?

— Осторожнее, у меня рука повреждена. С чего бы мне затаить на тебя обиду?

— Не мне судить. Но порядок принесения присяги придумал не я, поверь мне.

Стефан знал, что Роберт не лжет, но не мог относиться к нему с прежней теплотой.

— Я все понимаю и ничего против тебя не имею. — Он чопорно поклонился, понимая, что причиняет Роберту боль, и направился к Анри, только что вошедшему в зал.

Аббат нахмурился.

— Что от тебя хотел Глостер?

— Ничего. Всего лишь дружеский жест, чтобы удостовериться, что я еще не задрал нос выше неба.

Аббат искоса взглянул на Роберта.

— После того как мы осуществим свой план, он не будет так дружелюбен. Надеюсь, ты не передумал?

— Уже десять раз успел передумать. Это огромный риск.

— Естественно, но… вот и герольды. Будь благословен, брат. — Он слегка коснулся плеча Стефана пальцами, унизанными богатыми перстнями, и присоединился к процессии священников.

Герольды, в торжественных, алых с золотом одеяниях, дунули в серебряные трубы. Пэры церкви выстроились в очередь для принесения присяги; за ними встали светские лорды в величественных придворных одеждах, подбитых мехом, и в сверкающих драгоценных украшениях. Во главе их, возвышаясь над всеми, стоял король Шотландии. Роберт встал у него за спиной, за ним — Стефан; за Стефаном подошли граф Честер, близнецы де Бомон и прочие знатнейшие лорды. Менее знатные, вроде Брайана Фитцкаунта, толпились в конце очереди.

Мод с царственной осанкой сидела на великолепном резном троне, плечи ее покрывала пурпурная, расшитая золотом мантия. Наследница престола готовилась принять присягу на верность от лордов Англии и Нормандии. Драгоценности сверкали на ее груди и пальцах, золотой венец на голове придерживал пурпурную прозрачную вуаль. Рядом с ней стоял король в торжественном церемониальном одеянии.

Стефан не мог оторвать от нее глаз. Никогда прежде Мод не была так красива; никогда не была для него столь желанна. Но она занимала королевский трон — место, предназначенное для него!

После утреннего разговора с братом, последовавшего за речью короля, к Стефану вернулась почти вся его прежняя самоуверенность. Перспектива деятельности — какой угодно деятельности! — всегда оживляла его и вдыхала в него новые силы; сегодня же он намеревался совершить поступок, который послужит его утверждению в качестве возможного главы государства. Воодушевленный неослабевающей поддержкой брата, Стефан почти поверил в то, что корона вовсе не утрачена для него безвозвратно. И, заново обретя веру в свои силы, не позволял, чтобы им овладели только зависть и жалость к себе. Хотя Мод по-прежнему оставалась его соперницей, теперь она представляла собой куда меньшую опасность для его гордости, и в душе начали оживать прежние чувства к ней. Само собой, противоречия были далеки от разрешения: Стефан желал получить и Мод, и корону. Вот она нерешительно улыбнулась ему, и Стефан ответил ей улыбкой. В награду он получил просветленный взор прекрасных глаз принцессы, преобразивший все ее лицо; теплота, внезапно проснувшаяся в этих сияющих серых глазах, растопила его сердце. Быть может, ему удастся осуществить оба своих желания.

Взгляд Стефана упал на украшенную драгоценными камнями шкатулку из слоновой кости, стоящую рядом с Мод. В шкатулке хранились чудотворные мощи святых, на которых он должен будет принести присягу на верность будущей королеве. Ладони его покрылись бисеринками пота. Нарушить данную клятву было бы нелегко, и при одной мысли об этом по всему телу Стефана пробежала волна страха. Он отбросил прочь ужасную мысль об отлучении от церкви. Брат пообещал уладить все неприятности с Римом, а если не доверять Анри, то кому же тогда можно довериться?

Церемония началась. Архиепископ Кентерберийский первым принес присягу, затем — епископы и аббаты. Стефан увидел, как его брат преклонил колени перед Мод и без всяких признаков страха произнес клятву на святых мощах. Сердце Стефана забилось быстрее. Король Шотландии первым из светских лордов склонился перед троном и поклялся почитать свою племянницу как королеву Англии и герцогиню Нормандии после смерти короля в случае, если у того не будет наследника мужского пола.

Внезапно Стефана начали одолевать сомнения, и его решимость пошатнулась. Черт побери, он замахнулся на рискованное дело! А что, если у него ничего не выйдет, вопреки словам брата? Стоило ли затевать… но вот уже шотландский король поднялся с колен, и Роберт сделал шаг вперед. Пора решиться… и немедленно!

Одним мощным рывком Стефан обогнал Роберта и оттолкнул его так грубо, что тот едва не упал. Он услышал, как Роберт отрывисто хватает ртом воздух, как удивленно перешептываются лорды у него за спиной. Глаза Мод расширились от изумления. Король, с лицом чернее тучи, подошел ближе к дочери и стал сверлить Стефана ужасным взглядом. Он поднял руку, указывая пальцем на племянника. Толпа стражников бросилась к Стефану, держа пики наготове. Стефан почувствовал, как Роберт пытается отодвинуть его с дороги; на мгновение оба они встали рядом. Равные друг другу по силе, соперники не собирались уступать первенство.

Стражники уже были в нескольких шагах от них. Высвободившись из мощной хватки Роберта, Стефан с молитвой на устах упал на колени перед королем.

— Сир! Сир! Выслушайте меня, умоляю!

Король заколебался, но все же поднял руку. Стражники отступили.

— Сир, я полагаю, что для дома Блуа, равно как и для дома Нормандии будет бесчестьем, если я не принесу присягу верности сразу же после короля Давида. Господь тому свидетель, и да подтвердят мои слова святые отцы, что я служил вам верой и правдой с первого же дня, как появился при вашем дворе. Я не забыл о великой любви, богатстве и почестях, которыми вы одарили меня. Но даже моя мать, ваша возлюбленная сестра Адель, дочь великого Завоевателя, согласилась бы, что дому Блуа таким образом будет нанесено бесчестье. Позвольте мне занять место, подобающее моему положению, дабы я смог первым среди ваших подданных почтить вашу дочь как мою будущую госпожу.

Стефан тщательно избегал любого упоминания о том, что Роберт — незаконнорожденный сын. Брат предостерег его насчет этого, резонно пояснив, что таким образом он немедленно настроит короля против себя. Стефан услышал за спиной шепот одобрения, прокатившийся в толпе лордов. Все они высоко ценили и уважали Роберта Глостерского, но Стефан, отпрыск великого дома, лишался подобающей ему чести, и лорды понимали это. Замешательство на лице короля свидетельствовало о том, что он попал в затруднительное положение. Король знал, что племянник прав, но сердце его было на стороне сына. Он взглянул на Роберта, затем — снова на Стефана. Тень сомнения появилась на его лице. Он продолжал хранить молчание.

Роберт Глостерский, бледный как смерть, но собранный и решительный, подошел к отцу.

— Сир, я высоко ценю ту честь, которую вы хотели оказать мне, но Стефан из Блуа имеет преимущество передо мной в порядке принесения присяги. Я займу подобающее мне место.

Отец и сын коротко переглянулись, и король медленно кивнул. Всеобщее напряжение начало понемногу спадать. Роберт отодвинулся, и Стефан подошел к трону Мод. Все происходило точь-в-точь, как предсказывал брат: самоотверженный Роберт предпочел уступить, не принуждая короля выбирать между двумя соперниками. Стефан на мгновение испытал жалость к Роберту, который все же был дорог ему как друг, но о совершенном поступке не жалел.

Торжествуя, он преклонил колени перед Мод. Вложив ладони между ее рук, он принес присягу на верность, которую завершил ритуальным поцелуем в уста. Он позволил себе задержать губы на секунду дольше, чем требовалось по церемонии. Затем возложил ладонь на шкатулку со святыми реликвиями, заметив, что его пальцы слегка дрожат.

Ровным голосом, раскатившимся эхом по всему залу, Стефан произнес слова присяги:

— Во имя Пресвятой Троицы и сих многочтимых святых останков, я, Стефан из Блуа, клянусь честно сдержать данное мною обещание и всегда оставаться верным Мод, моей будущей госпоже.

Он улыбнулся кузине и заметил, что в глазах ее блеснули слезы. Радость взыграла в его душе, словно крепкое вино. Он пошел на страшный риск и победил, сохранил честь семьи и выказал себя перед лордами благородным смельчаком. Он сделал первый шаг к трону.

Мод, ошеломленная тем, как быстро Стефан признал ее новое положение, все еще чувствуя на губах тепло ритуального поцелуя, почти не слышала слов присяги, произносимых единокровным братом. Она не пришла в себя до тех пор, пока перед ней не предстал Ренальф, граф Честерский, поразивший ее новой неожиданностью.

Мод ожидала, что он встанет на колени, но вместо этого граф обратился к королю:

— Сир, прежде чем я принесу присягу вашей дочери как своей будущей госпоже, мне необходимо ваше подтверждение того, что бароны, входящие в совет, одобрят выбор ее будущего супруга. В конце концов, ведь именно он будет управлять государством.

Ренальф, правивший обширным палатинатом Честера, граничащим с Шотландией и Уэльсом, был одним из наиболее могущественных и влиятельных лордов королевства. Его вассалы повиновались ему и пошли бы за ним всюду, куда бы он их ни повел. И сейчас слова его прокатились по залу, словно мощный порыв ветра над колосьями урожая. После недолгой тишины все лорды принялись громко кричать в поддержку графа Честера.

Мод застыла на троне: ультиматум Честера потряс ее даже больше, чем недавняя выходка Стефана. Это был открытый вызов королю, и Генрих должен был либо пойти на условия Честера, либо смириться со всеми последствиями отказа. И хотя отец не говорил ни слова о ее будущем супруге — разве что в самых общих выражениях, — Мод обладала достаточным благоразумием, чтобы понять: без мужа она не останется. Однако, поскольку ей предстояло стать полновластной королевой, она не знала, какую именно роль будет играть король-консорт в такой необычной ситуации, и решила при ближайшем удобном случае обсудить этот вопрос с отцом.

А сейчас Мод пыталась заглянуть в лицо королю Генриху, который, выпятив челюсть, с откровенной враждебностью смотрел на Честера. Она понимала, что отец напряженно обдумывает сложившееся положение: он не мог причинить графу Честеру ничего дурного, поскольку лорды были на его стороне, и по той же причине не мог ответить на требование Ренальфа прямым отказом. Как же избежать ловушки?

— Само собой, лорд Честер, — ответил Генрих мягким голосом, от которого у Мод тем не менее кровь застыла в жилах. — Если такова воля моих лордов, мне не остается ничего иного, как подчиниться ей. Мод не выйдет замуж без согласия моих советников.

— Можете ли вы поклясться в этом, сир, на священных реликвиях? — Честер указал на шкатулку из слоновой кости.

Лицо короля налилось кровью, но он сдержался, заставил себя улыбнуться и щелкнул пальцами. Дворецкий выступил вперед. Генрих указал на шкатулку с мощами; дворецкий поднял ее и протянул королю. Возложив ладонь на шкатулку, Генрих поклялся не выдавать Мод замуж за того, кто не получит одобрения совета.

Мод вздрогнула от дурных предчувствий. Интуиция подсказывала ей, что король вовсе не собирается советоваться с баронами по поводу ее свадьбы. Но лорды приняли его клятву с шепотом одобрения. Шкатулку снова поставили рядом с Мод, и Честер преклонил колени для присяги. Его лицо, украшенное длинными каштановыми усами, светилось полным удовлетворением.

Дальше церемония шла гладко, без каких-либо проявлений враждебности или гнева, намеки на которые Мод уловила в канун Рождества. Быть может, с Божьей помощью, лорды все-таки признают ее королевой.

Зима 1126 года выдалась спокойной. Январь сменился февралем, а за февралем наступил март. Мод была так занята, что почти не заметила, как пришла весна. После церемонии присяги она все свое время посвящала обучению: отец каждый день давал ей подробные инструкции относительно управления государством. Готовность овладевать знаниями, хорошая память и понятливость, а также прекрасная осведомленность в том, что касалось состояния дел в Европе, быстро помогли ей завоевать уважение и одобрение отца. Мод понимала, что король доволен — и удивлен. Поэтому время, которое она проводила с ним, оказалось необычно приятным.

Даже лорды постепенно, хотя и с трудом, привыкали к новым обстоятельствам. Мод была чрезвычайно рада изменениям, произошедшим в ее судьбе, и если бы она могла бывать в обществе Стефана хоть немного чаще, ей вообще не на что было бы жаловаться. После церемонии присяги она виделась с кузеном очень редко. Мод гадала, не сердится ли он на нее до сих пор из-за того, что она встала на пути его честолюбивых планов. Может быть, кузен именно поэтому избегает ее? Этот вопрос мучил ее постоянно, и в конце концов она спросила Роберта, не держит ли Стефан на нее зла.

— Не в его привычках долго переживать из-за чего бы то ни было, — медленно ответил Роберт. — Но, естественно, утратить надежду на корону для него тяжело. Впрочем, я не сомневаюсь, что со временем Стефан оправится от этого удара. Потерпи. А вот его брат, по-видимому, принял эту потерю куда ближе к сердцу. Он надеялся, что станет архиепископом Кентерберийским после того, как Стефан взойдет на трон и нынешний архиепископ умрет.

— Неудивительно, что он так холоден со мной, — отозвалась Мод. — Но аббат глупее, чем я думала. В конце концов, что помешает мне одарить его той же самой милостью, если я в свое время взойду на трон? Ему лучше постараться завоевать мое расположение, чем злиться на меня.

Роберт рассмеялся.

— Мне кажется, что принять милость от женщины для него хуже анафемы.

«Как это типично для священника», — подумала Мод. Однако все, что ей оставалось, — ждать, пока оскорбленное самолюбие Стефана исцелится.

Однажды днем в конце марта Мод направлялась через двор Вестминстерского замка к маленькому помещению в юго-восточном крыле, где они с королем ежедневно встречались: Генрих продолжал заниматься с ней, готовя будущую королеву. В потемневшем небе сгущались серые облака, с севера дул сырой ветер. Во дворе кипела обычная бурная деятельность: оруженосцы начищали охотничьи рога и пики, егеря натаскивали лохматых борзых, сокольничьи упражнялись с охотничьими птицами.

Мод уже поднялась до середины узкой каменной лестницы, когда внезапный стук копыт за спиной заставил ее обернуться. Во двор въезжали три всадника. Сердце Мод забилось чаще, когда она узнала Стефана и близнецов де Бомон. Конюхи торопились принять взмыленных лошадей, и всадники спешились. Лицо Стефана раскраснелось от быстрой скачки; он запрокинул золотоволосую голову и расхохотался над какими-то словами Робина Лестерского, а затем по-дружески обнял его за плечи. При виде высокой худощавой фигуры Стефана все в душе Мод перевернулось.

Кузен заметил ее и, что-то сказав близнецам, направился к ней.

— Какая удача, — произнес он. — Я приехал в Вестминстер специально, чтобы увидеться с вами. Мы с Матильдой месяц с небольшим провели в нашем имении в Ланкастере, и только в этом причина моих редких визитов.

Он встретился с ней глазами, и Мод, повинуясь непреодолимой тяге, снова оказалась на нижней ступени лестницы, совсем рядом со Стефаном.

— Я подготовил превосходную оправдательную речь, — доверчиво произнес он, разведя руками, — но когда увидел вас, все слова вылетели у меня из головы.

— Оправдательную речь? — Мод коснулась его руки.

— В канун Рождества я воспринял речь его величества без должного внимания. Мне следовало поздравить вас с тем, что король оказал вам такую великую честь, но, по правде сказать, тогда я был совершенно вне себя. Вам ведь известно, как сильно я стремился к короне. Вы простите мою неучтивость? — Он крепко сжал ее руки.

— О нет, это я должна просить у вас прощения: ведь мне без труда досталось то, к чему вы так стремились.

Стефан был совершенно открыт и искренен, и все страхи Мод быстро испарились — он не переменил свое отношение к ней. Но все же, если вспомнить застывшее лицо кузена и его сверкающие гневом глаза в канун Рождества, не слишком ли беспечны его нынешние слова?

— Я даже представить себе не могла, что у отца на уме, — продолжала она. — Прошу вас, поверьте, для меня это было такой же неожиданностью, как и для вас. — Она умолкла и проглотила комок, застрявший в горле. — Я понимаю, что вы чувствовали в тот момент, когда все ваши надежды рассыпались в прах, и не вправе осуждать вас, но лишь надеюсь, что этот случай не помешает нашей дружбе.

Что-то мимолетное сверкнуло в глубине глаз Стефана.

— Ничто не в силах помешать нашей дружбе, кузина. Не думайте об этом. Я намерен преданно служить вам как своей королеве. — Глаза его забегали. — Это не составит большого труда.

Довольная, но все еще слегка обеспокоенная, Мод благодарно улыбнулась. Она хотела расспросить его о столкновении с Робертом во время церемонии, но потом решила повременить с этим. Здесь все было не так просто: что-то неуловимо переменилось в настроении Стефана, что-то он утаивал от нее; в его характере проявились какие-то новые черты, пробуждавшие в ее душе смутное недоверие. Между ними повисла тончайшая паутина недосказанности, настолько легкая, что при малейшей попытке схватить ее она ускользала без следа.

Но когда Стефан глядел на нее так, как сейчас, когда он сжимал ее пальцы, Мод готова была растаять от наслаждения; и сомнения ее тоже растаяли, словно восковая свеча от пламени.

— Мне надо идти к отцу, — прошептала она, высвобождая руки.

Стефан отступил на шаг.

— Быть может, мы снова увидимся за ужином?

Мод кивнула и двинулась вверх по узкой лестнице в комнату короля.

Войдя в комнату, она сразу же поняла, что здесь что-то произошло. Рядом с королем стояли епископ Солсбери и один из придворных лекарей. Лицо отца было бледным, жесты — резкими.

— Сир, умоляю вас, примите настойку из вина, смешанного с маковым соком, — настаивал седобородый лекарь.

— Не хочу, чтобы моя голова затуманилась на весь день. Убирайся и оставь меня в покое.

— Что случилось? — встревоженно спросила Мод.

— Король расстроен. Он получил дурные вести из Анжу, миледи. Необходимо кровопускание…

— Хватит болтать! Убирайся! — Охваченный внезапной яростью, король вырвал кубок из руки лекаря и выплеснул содержимое на сухой тростник, покрывавший пол комнаты. — Послушать этих плакальщиков, так я уже давно должен лежать в гробу! Вон, вон отсюда, убирайтесь оба! — Он швырнул кубок под ноги лекарю.

Лекарь, закудахтав, как старая курица, поспешно удалился; за ним последовал епископ Роджер.

— Ох, силы небесные, ну просто старые бабы! — ярился король.

— О каких дурных вестях он говорил, сир? — осмелилась спросить Мод. — Неужели между вами и графом Фальком Анжуйским возникли какие-то сложности?

Король несколько секунд молча смотрел на дочь, а потом принялся пощипывать себя за бороду.

— Старые сложности. Ничего нового. — Он глубоко вздохнул. — Нормандия не в ладах с Анжу уже больше века. Но после смерти твоего брата Вильгельма все еще больше запуталось.

Мод не стала напоминать королю, что не стоит удивляться напряженным отношениям между Анжу и Нормандией. Она помнила, что император рассказывал ей, как после смерти Вильгельма король Генрих отправил тринадцатилетнюю вдову сына обратно в Анжу, оставив при себе ее весьма внушительное приданое. Когда граф Фальк, ее отец, потребовал вернуть приданое, Генрих начал тянуть с решением этого вопроса, предлагая одно извинение за другим. Когда для всех стало очевидно, что король не собирается ничего возвращать, граф Анжу поклялся отомстить за нанесенное ему оскорбление.

Король подошел к дубовому столу и склонился над пергаментной картой Европы.

— Анжуйский кризис обострился куда быстрее, чем я рассчитывал. Необходимо, чтобы ты полностью отдавала себе отчет в смысле происходящего, поскольку мне потребуется твоя помощь.

Заинтригованная, Мод подошла к нему и тоже наклонилась над картой.

— Я сделаю все, что в моих силах, сир.

Король указал пальцем на большую черную точку.

— К югу отсюда находится Анжу, к западу — Франция, к северу — Нормандия, а посредине — Вексин. Людовик Французский уже давно положил глаз на Нормандию. По сути дела, дом Капетов зарится на наше герцогство еще со времен первых герцогов Нормандских.

— Я знакома с историей Нормандии и Франции, — сказала Мод.

— Тогда ты должна понимать, какая сложилась ситуация. Вильгельм Клито, сын моего брата Роберта, еще был грудным младенцем, когда я захватил герцогство. Когда этот младенец подрос, он возомнил себя истинным герцогом Нормандским и стал причиной постоянных волнений в моих землях. Находясь между двумя этими враждебными силами, Францией и моим племянником, Нормандия вынуждена терпеть постоянные угрозы.

— В Германии мы слыхали, что Вильгельм Клито и Людовик Французский заключили союз против Нормандии, — сказала Мод, уловив суть дела и живо заинтересовавшись им. — А теперь, как я понимаю, к ним присоединился еще и Фальк Анжуйский.

Король кивнул.

— Ты права, они заключили союз с единственной целью: покорить Нормандию.

— Но с другой стороны, — продолжала Мод, — вскоре после смерти императора графство Анжу встало на вашу сторону, и Людовику пришлось отступить. Все их угрозы окончились ничем. Вот все, что я помню.

Король Генрих постучал по карте указательным пальцем.

— Анжу и Нормандия, объединившись, смогут успешно противостоять любому нападению Франции. Согласишься ли ты, что такой союз нам жизненно необходим?

— О, я целиком и полностью согласна, сир. — Мод обошла вокруг стола и встала рядом с отцом. — Но как вы собираетесь убедить Фалька Анжуйского объединить свои силы не с Францией, а с Нормандией?

— Я заключу с ним сделку, — небрежным тоном произнес король. — Но если я не выполню свое обещание, он лишит меня поддержки.

— И в чем же заключается эта сделка, сир? — Мод напряженно всматривалась в лицо отца.

С загадочной улыбкой король засунул большие пальцы рук за черный пояс и принялся мерить комнату шагами. Мод не сводила с него глаз, заинтригованная больше, чем когда-либо.

— Как жаль, что ты не успела узнать своего деда, — произнес король, внезапно меняя тему.

Мод немедленно насторожилась. Она уже знала, что когда король начинает говорить о своем отце, это значит, что он хочет чего-то добиться. Словно краб, Генрих ко всему подбирался издалека и бочком.

— Какие удивительные истории поведал он мне о наших предках-викингах, — продолжал король. — Какое наследие лежит у нас за плечами, дочь моя! Славное двухсотлетнее наследие, что началось с Ролло, первого герцога Нормандии, передавшего свой титул герцогу Ричарду Бесстрашному, герцогу Роберту Великолепному, герцогу Вильгельму Незаконнорожденному, великому Завоевателю, и, наконец, мне. А мне на смену придет герцогиня Мод, следом же за ней — ее сыновья и внуки.

Сперва охваченная недоверием, в это мгновение Мод почувствовала, как кровь застывает у нее в жилах. Она жадным взором всматривалась в лицо короля.

— Мы начинали как дикие северные воины, и нормандский дух, нормандская отвага и бесстрашие пришли в Англию, добрались до Южной Италии и Сицилии. — Король подошел к подоконнику, повернулся и снова двинулся к столу. — Королева Мод, — произнес он. — Как благородно звучит!

— Королева Мод, — с почтительной поспешностью повторила она, словно пробуя на вкус этот громкий титул, воображая себя полновластной владычицей Англии, пользующейся всеобщей любовью, как ее покойная мать, и всеобщим уважением, как ее отец-король.

— Ничто не должно угрожать нашему государству. Ничто! — твердо повторил Генрих. — Никакая жертва не будет чересчур велика, если она необходима для безопасности нашего рода, для продления нашей славной династии.

Мод согласно кивнула.

— Ах, сир, это священный долг. — Слезы блеснули в ее серых глазах. — Перед Господом и всеми его святыми клянусь, что буду достойна его.

Король заглянул глубоко в глаза дочери, протянул руку, потрепал ее по плечу и отступил на шаг.

— Теперь я вижу, что, когда у нас с тобой зайдет речь о твоем предстоящем замужестве, я могу рассчитывать на это обещание, — произнес он.

Ошеломленная, Мод отшатнулась. Рот ее приоткрылся в изумлении, кровь отхлынула от щек; ей показалось, что от такого удара она уже никогда не сможет оправиться.

Не дождавшись ответа, король спросил:

— Ты слышала, что я сказал?

— Да, — прошептала Мод, не в силах говорить громко. Какая же она дура! Дура! Как развесивший уши кролик, она доверчиво прыгнула прямо в расставленную ловушку. Вся дрожа, Мод опустилась на скамью. — За кого я должна выйти замуж? — Впрочем, ответ уже был ей известен.

— Ты достаточно умна, чтобы догадаться, — без обиняков ответил король.

— Граф Фальк, — произнесла она, не узнавая собственного голоса. — Итак, я и есть та цена, которую вы хотите заплатить за поддержку Анжу. А впридачу ко мне граф получит корону Англии и Нормандское герцогство.

Отец кивнул.

— Но точнее было бы сказать, что граф разделит с тобой корону Англии и герцогство. Это честная сделка.

— Неужели? — Внезапное воспоминание мелькнуло в мыслях принцессы, и она нахмурилась. — Быть может, я ошибаюсь, но в Германии говорили, что Фальк Анжуйский намеревается жениться на дочери короля Иерусалима. Неужели ради английского трона он откажется от Святой земли?

Король ничего не ответил. Он снова подошел к столу и принялся нервно крутить в руках уголки карты.

— Нет, ты не ошибаешься. Твоим мужем должен стать не Фальк, а его сын. Фальк отрекся от графства в пользу сына, и в настоящее время графом Анжу является юный Жоффруа. Дурные известия, полученные мною, исходят от Фалька: он никак не может дождаться, когда же придет время отправляться в Иерусалим за невестой, и требует, чтобы приготовления к твоему обручению с его сыном были завершены, иначе он расторгнет союз с Нормандией и снова объединится с Людовиком Французским.

— Сколько же лет этому Жоффруа?

— Он уже вполне зрелый юноша. Ему почти пятнадцать лет, и он управляет могущественным графством, — спокойно ответил король.

— Почти пятнадцать! Вы хотите выдать меня замуж за ребенка? — взвизгнула Мод.

— Ребенка? Ребенка?! Да все вокруг сплошь и рядом женятся в таком возрасте! Когда тебя выдали за императора, тебе было всего тринадцать. Я слышал, что Жоффруа — весьма примечательный молодой человек. Он выглядит куда старше своих лет и так необыкновенно красив, что его прозвали Жоффруа Прекрасным. Только представь себе! Исключительно умен, искусен в военном деле, весьма начитан и образован. Если вспомнить о твоей учености, то вы составите превосходную пару!

Мод казалось, что голос отца звучит откуда-то издалека, она почти не улавливала смысла его слов. Наверное, все это ей снится. Сейчас она проснется, и все будет по-прежнему. Где-то в глубине души закипала страшная ярость, и Мод была готова взорваться.

Меньше часа тому назад она так радовалась, что ей удалось завоевать уважение и внимание отца. И вот оказывается, что он просто играл с ней, всего лишь делал вид, что обращается с дочерью как с полноправной личностью. На деле же король сплетал вокруг нее хитроумную сеть волшебной софистики, призванную покорить ее любому его пожеланию. Она уже почти поверила ему, и что же? Отец снова предал ее.

Король плеснул немного вина из кожаной бутыли, стоявшей на столе, в оловянный кубок.

— Вижу, что для тебя это оказалось большим потрясением, но я знаю, что ты способна понять, как важен этот брак для будущего Нормандии — иными словами, для нашего будущего.

Мод выпила вино залпом, не ощутив вкуса, но обрадовавшись разлившемуся по жилам теплу. Отец стоял рядом и смотрел на нее участливо и ласково; суровые черты его лица смягчились.

Он осторожно положил руку ей на плечо.

— Дочь моя…

Мод сбросила его руку с плеча, словно обжегшись.

— Я была императрицей, — произнесла она. — Я буду королевой. Как вы можете выдавать меня замуж за простого графа? Это неслыханно!

— Я так и знал, что ты именно так отреагируешь на мое предложение. Однако ты согласилась со мной, что графство Анжу — ценнейший союзник.

— Да, но…

— Хорошо. Значит, ты мне поможешь.

— Я помогу вам найти другое решение.

— Другого решения быть не может, — возразил Генрих. — Цена союза с Фальком — твоя свадьба с его сыном.

— Я не могу выйти замуж за низкородного графа! — воскликнула Мод, чувствуя, что, несмотря на обуявший ее поначалу ужас, постепенно уступает доводам короля.

— Сколько тебе известно холостых королей или императоров, а?

— Ну, я не…

— Так, значит, ты об этом не думала, верно?

Мод умолкла. Отец был совершенно прав: брак с Жоффруа обеспечит безопасность Нормандии и принесет ей, королеве Англии, множество политических выгод. И все же душа ее протестовала из последних сил против неравного брака с нелюбимым и даже незнакомым ей человеком.

— Жоффруа не всегда будет четырнадцать лет, дочь моя, — произнес король, уловив одну из причин упорства Мод. — Не забывай, что, когда тебе исполнится двадцать девять лет, ему будет всего лишь двадцать. Прекрасный возраст, чтобы ублажить стареющую женщину и наполнить ее чрево желанными сыновьями! — Король хитро подмигнул.

Мод внезапно вспомнила тринадцатилетнего сына своего дяди Давида Шотландского, который явился вместе с отцом на церемонию присяги: нескладный, похожий на жеребенка мальчик, неуклюжий и неуверенный в себе, с прыщавым лицом и пушком на подбородке, словно у новорожденного цыпленка. Юный Жоффруа, вне всяких сомнений, окажется точно таким же, что бы там ни говорил отец.

И тут же на нее нахлынуло другое воспоминание: губы Стефана, прижатые к ее губам, огонь желания в его глазах, тепло его улыбки, дрожь напрягшихся мускулов. Каждая клеточка ее тела тосковала по объятиям кузена, и сейчас принцессе Мод было безразлично, желает он ее или нет. Сердце стонало от боли при одной мысли о том, что неопытный юнец, вроде этого Жоффруа, коснется хотя бы волоска на ее голове.

— Что касается титула Жоффруа, — продолжал король, — то, вероятно, в течение нескольких лет тебе придется побыть графиней. Но это продлится недолго, мадам, совсем недолго. — Король возвел очи горе. — Клянусь Господом, я уже немолод и не так-то силен. По правде сказать, мои лекари говорят, что я протяну еще годик-другой, не больше.

Мод подозрительно уставилась на отца. Ей было известно, что здоровье его оставляет желать лучшего, но ведь сейчас он может сказать все что угодно, лишь бы добиться от нее согласия.

— Это правда, — со вздохом произнес он. — Скоро ты станешь королевой, а Жоффруа — королем. Какая разница тебе будет тогда, что когда-то он был графом? Никакой разницы. — Король опустился на скамью рядом с дочерью. — А пока что Анжу и Нормандию свяжут брачные узы, а Мод и Жоффруа постараются извлечь из этого как можно больше пользы. Вот так и создаются империи. Всем нам приходится идти на жертвы.

— Всем нам? Мне показалось, что на жертвы иду я, а не вы, — возразила Мод. — Как тогда, когда мне было девять лет. Тогда у меня едва ли был выбор. А сейчас — есть!

Лицо короля покраснело.

— У вас нет выбора, мадам, не обольщайтесь! Вы, как и я, как и все государи, должны вступать в брак в соответствии с государственной необходимостью. Мы не принадлежим себе. Личные предпочтения и выбор — не для нас! — Тон его внезапно стал доверительным. — Жоффруа придется проводить много времени в Анжу и присматривать за Нормандией. В Англии он будет появляться совсем редко. А после того, как ты подаришь стране сыновей, сможешь жить так, как тебе вздумается, понимаешь?

Мод не в силах была ответить. Все ее существо протестовало против того, что она снова лишилась возможности выбирать.

— И, как будущая королева, ты должна понимать, в чем заключаются твои обязанности, — произнес король, спеша использовать выигранное преимущество. — Личные нужды должны уступать общественному благу. Достойный правитель должен служить нуждам государства.

Мод оцепенела. Долг. Жертва. Император все время повторял ей те же слова. Она внезапно поняла, что всю свою жизнь только и делала, что служила нуждам государства; с девятилетнего возраста была мученицей, исполняющей долг и приносящей жертвы. Само собой, Мод хотела стать королевой, но, вспоминая Стефана, она теперь полностью осознала, что это значит: ее желания никогда не смогут осуществиться; к личному счастью дорога закрыта навсегда. Но ведь должен быть какой-то способ избежать ловушки!

Внезапно план действий стал для нее ясен. Но осмелится ли она последовать ему?

— Кто знает о намеченной свадьбе? — спросила она.

— Только Фальк, я сам и Жоффруа, как мне представляется. Да, еще — епископ Солсбери. А что? — Глаза короля сузились.

— Вы не можете выдать меня замуж без согласия ваших советников! — в голосе ее звучало торжество. — Неужели вы не помните, что дали клятву баронам?

Стрела попала в цель, и тяжелые веки короля Генриха прикрыли сверкнувшие гневом глаза, на мгновение вызвав сходство с хищным и безжалостным ястребом.

— Договор с Фальком я заключил еще раньше. Он отменяет силу клятвы.

— Но ведь вы не сказали об этом лордам! — напомнила ему Мод. — Нарушить клятву такого рода будет нелегко.

— Клятва не может связать меня, если я был принужден дать ее. Я должен был поклясться, чтобы тебе принесли присягу и признали тебя королевой. Тогда это было самым главным, как и сейчас.

— Нормандия всегда враждовала с Анжу, и если советники узнают о вашем намерении выдать меня замуж за анжуйца, они ни за что не согласятся.

— Пусть только попробуют! Впрочем, все это уже неважно. Вопрос решен. Я поступлю так, как необходимо, и согласие баронов меня не волнует. Пастух ведь не спрашивает своих овец, куда их вести!

Этого-то Мод и боялась.

— Вы даже не собираетесь предупредить их?

— Когда ты будешь обручена, бароны обо всем узнают. Тогда они уже ничего не смогут изменить.

Мод поднялась со скамьи, подошла к узкому окошку и взглянула вниз, на Темзу, темнеющую под свинцово-серым небом. У нее оставалось в запасе кое-что еще.

— Если вы настаиваете на этом нелепом браке, я вынуждена буду сообщить о нем баронам. — Мод затаила дыхание. Роковые слова прозвучали. И мир не перевернулся.

Она услышала у себя за спиной сдавленный хрип и быстро повернулась. Лицо отца побагровело, из горла вырывались какие-то странные, булькающие звуки. Святая Богоматерь, что она натворила?! Мод подбежала к столу и плеснула вина в кубок. Генрих дрожащими руками поднес его к губам.

— Ты не посмеешь! — прохрипел он, часто дыша и опускаясь на скамью, с которой только что поднялась Мод.

— Сир, я сделаю все, чтобы не допустить этого брака! — воскликнула она, падая перед ним на колени. — Все, что угодно! Умоляю вас, перемените решение! Я уверена, что мы найдем иной способ получить поддержку Фалька Анжуйского. Должен найтись другой, более подходящий жених! Я согласна выйти замуж даже за герцога!

Медленно поднявшись, Генрих схватил Мод за плечи и грубо затряс ее — она даже взвизгнула от боли.

— Ты покоришься мне, слышишь! Я нашел для тебя мужа, подписал договор, и ты станешь женой Жоффруа! Ты согласишься! Будь ты проклята, своенравная, непокорная девчонка! Если бы ты не была настолько важна для моих планов, я сказал бы тебе… — Генрих умолк, не окончив фразы.

Мод попыталась вырваться из его рук, но пальцы короля стальными крючками вцепились в ее плечи.

— Ты сделаешь это!

Уже основательно перепуганная, Мод все же упрямо затрясла головой.

Король отшвырнул ее прочь с такой силой, что она потеряла равновесие и схватилась за стол, чтобы не упасть. Несколько мгновений они стояли, глядя друг на друга, одинаково выпятив вперед подбородки. Не говоря ни слова, Мод повернулась и направилась к двери.

— Подожди! Не уходи, — крикнул король и двинулся вслед за нею. — Быть может, да, быть может, я чересчур поспешил. Перестарался.

В удивлении Мод повернулась к нему.

— Я уверен, что мы сможем найти способ договориться, не так ли? — Лицо Генриха, теперь лишенное всякого выражения, обретало естественный цвет. — Я вызову епископа Роджера. Мы все вместе обдумаем положение и решим, что делать.

— Отдохните, сир. Я сама его вызову. И вашего лекаря тоже. — Мод взялась за ручку двери.

Сильные пальцы вцепились в ее руку.

— Не надо. Я пройдусь по свежему воздуху и приду в себя. Подожди здесь.

Оставшись в одиночестве, Мод неторопливо подошла к окну и присела на край подоконника. Волны ярости и возмущения в ее душе постепенно утихали, уступая место удовлетворению. Она отстояла свои права, и, что бы из этого ни вышло, ей, по крайней мере, удалось выиграть немного времени. Да, король — настоящий чудодей: он ведь почти сумел провести своих баронов!

Поразмыслив еще немного, Мод поняла, что сейчас ей было необходимо только время. Если ей удастся отделаться от этого брака, то, возможно, король умрет, пока она будет еще не замужем. И тогда сможет сама выбрать себе супруга — или, по меньшей мере, ее мнение будет значить больше, чем сейчас. Не исключено, что стать женой Стефана ей так и не суждено, но хотя бы какую-то часть своей жизни она сможет разделить с ним. Половина лепешки — лучше, чем ничего. Внезапно Мод ощутила укол совести: неужели она могла надеяться на смерть отца как на освобождение? Как посмела даже думать об этом?! Но ведь смерть короля в самом деде решит столько проблем!

Через некоторое время Мод снова выглянула в окно. Сумерки сгустились. Двор замка был ярко освещен пылающими факелами; взад-вперед расхаживали вооруженные люди.

В комнате стало холоднее, угли в жаровне почти остыли. Куда же подевался король? Мод потеряла счет времени, но понимала, что отцу уже давно пора бы вернуться. А если он передумал, то почему никто не оповестил ее? Она решила сама выяснить, в чем дело.

Открыв дверь, Мод увидела двух стражников, которых раньше здесь не было. Стоило ей переступить через порог, как стражники скрестили пики перед дверью, загораживая путь.

— Приказ короля, миледи, — произнес один из них. — Вам запрещено покидать это помещение.

На мгновение Мод застыла от изумления, не в силах поверить своим ушам. Что, эти стражники с ума сошли?

— Пропустите меня немедленно! — воскликнула она, отталкивая перекрещенные пики.

— Миледи, я не могу выпустить вас отсюда без разрешения короля, — почтительно произнес стражник.

— Но это неслыханно! — закричала Мод. — Король приказал вам обращаться со мной как с пленницей?

Стражники недоуменно переглянулись.

Чувствуя их неуверенность, Мод попыталась воспользоваться выигранным преимуществом.

— Если вы немедленно не пропустите меня, я закричу так громко, что сюда сбежится весь замок, — и она широко раскрыла рот, приготовясь кричать.

— Прошу вас, миледи, умоляю, не надо ничего делать до тех пор, пока я не получу более подробных распоряжений, — поспешно проговорил стражник. — Нам просто велели не выпускать вас отсюда без дальнейших приказаний. — И он помчался вниз по лестнице, а второй стражник остался на месте.

Мод захлопнула дверь и прошла обратно в комнату. Ах, Дева Мария, она только теперь поняла до конца, что произошло. Король, опасаясь, что она расскажет кому-нибудь о его планах выдать ее замуж за анжуйца, решил обеспечить молчание дочери, заключив ее под стражу.

Мод с горечью подумала, что ей, конечно, удалось добиться минутного торжества, но, рассчитывая победить короля таким способом, она жестоко заблуждалась. Нет! Никто не заставит ее выйти замуж за молодого графа! Она подбежала к узкому окну и выглянула вниз, но было слишком темно.

Сколько ее здесь продержат? Еще немного, и она замерзнет насмерть!

Где же стражник? Что он может там так долго делать?

Несмотря на обиду, затуманившую разум, Мод понимала, что вела себя по-дурацки. В конце концов ей придется смириться со своей судьбой. Так было всегда, но на сей раз ей почему-то вздумалось упрямо отказываться признать это. Когда дверь открылась, Мод оцепенела от внезапного страха.

— Нам приказано сопроводить вас в покои королевы, миледи, — произнес стражник.

Без единого слова Мод последовала за стражниками вниз по лестнице и во двор, где к ним присоединились еще несколько вооруженных людей. Во дворе было очень холодно, на землю падали редкие снежинки, ледяной ветер пронизывал дрожащую Мод насквозь, несмотря на подбитую мехом мантию. Пересекая двор замка в окружении стражников, Мод увидела Стефана, подходящего к лошади.

— Я как раз собирался узнать, что с вами произошло! — воскликнул Стефан при виде принцессы.

— Прошу прощения, милорд, — почтительно поклонившись, произнес один из стражников, — но мы исполняем поручение короля, и нам велено не отвлекаться. Я вынужден просить вас уступить дорогу.

Стефан изумленно воззрился на вооруженных стражников.

— Не понимаю…

— Стефан, помоги… — в отчаянии начала говорить Мод, но двое стражников схватили ее за руки и потащили через двор. Еще четверо двинулись следом.

— Простите, миледи, но вам запрещено вступать с кем-либо в переговоры, — сказал стражник, увлекая ее вперед.

Обернувшись, Мод в последний раз увидела Стефана, стоявшего в середине двора; рука его сжимала рукоятку меча, а на лице было написано полное недоумение.

Стражники провели ее на задний двор, а затем — через маленькую дверцу в южное крыло Вестминстерского замка. В этой его части Мод прежде не бывала. За дверью находилась самая большая кухня из всех, что ей доводилось видеть за всю свою жизнь; в кухне пылал огромный камин. Мод заметила железные котлы, стоящие на треножниках над открытым огнем, оленье бедро, поворачивающееся на вертеле, и связки лука и чеснока, свешивающиеся с закопченных балок под потолком. Поварята носились туда-сюда с ведрами воды. Повара о чем-то перекрикивались между собой, склонившись над длинными деревянными столами, уставленными лоханями и мисками и заваленными пучками разнообразных трав. Никто не обратил ни малейшего внимания на Мод и ее сопровождающих.

От принцессы не ускользнула комичная сторона ситуации: будущую королеву Англии ведут под стражей через кухню, как самого низкородного пленника.

За кухней начинался узкий коридор. Мод провели мимо кладовой и комнаты дворецкого, затем — вверх по главной лестнице и вдоль еще одного коридора; наконец, они добрались до покоев королевы. Стражники с непроницаемыми лицами подождали, пока Мод закроет за собой дверь.

Аликс со своими дамами стояла над корзиной с новорожденными щенками. Белые с черными пятнами малыши лежали на дне корзины вокруг своей гордой матери.

— Аликс… — хрипло заговорила Мод.

Королева вздрогнула от испуга и обернулась.

— Ах, дорогая моя, как же вы меня напугали! — Увидев лицо Мод, королева чуть не вскрикнула и прижала к губам свою белую ручку. — Оставьте нас, — сказала она дамам, и те отошли в дальний угол комнаты.

— Вы знаете, что произошло? — дрожащим голосом спросила Мод. — Отец превратил меня в пленницу. Он запрещает мне говорить с людьми и ходить, куда мне вздумается.

Побледнев, Аликс крепко взяла Мод за руку и усадила на покрытую алым ковром скамеечку. Королева, как обычно, была одета в просторное белое платье и тунику. В глазах ее застыл ужас. Она опустилась на соседнюю скамеечку и, взяв руки Мод в свои ледяные ладони, шепотом заговорила:

— Послушайте меня, Мод! Вы чрезвычайно рассердили короля своим отношением к браку с анжуйцем, и я должна предупредить вас, что в таком состоянии он способен на все Ему теперь наверняка потребуется кровопускание! Умоляю вас, не перечьте ему!

— Что, я должна согласиться на ненавистный мне брак, лишь бы этому тирану не пришлось прибегнуть к кровопусканию?

Аликс бросила тревожный взгляд на фрейлин, шепчущихся о чем-то в дальнем углу.

— О, моя дорогая, мы все должны покоряться воле Господа. Насколько я понимаю, вас принуждают к нежеланному браку.

— Да, но я не собираюсь подчиняться. И не только потому, что для меня это большое бесчестье, — ведь Жоффруа всего-навсего граф, — но он к тому же еще совсем ребенок.

— Вы несколько преувеличиваете… простите мне мои слова. Однажды вы станете королевой, разве эта честь недостаточно высока? Жоффруа Анжуйский не всегда будет четырнадцатилетним графом. Он станет вашим королем-консортом. А у короля дела со здоровьем обстоят так, что вам не придется ждать много лет. — Аликс осенила себя крестом.

Мод взглянула на королеву с подозрением.

— Вы говорите так же, как и отец. Наверное, он надоумил вас сказать мне все это?

От огорчения Аликс еще больше побледнела.

— Бог тому свидетель, он ни о чем меня не просил! Это действительно мои собственные мысли. Неужели вы могли подумать такое? — Ее нижняя губа задрожала.

От досады на себя Мод прикусила язык. Как она могла хотя бы на мгновение усомниться в искренности королевы? Мод схватила Аликс за руку.

— Простите меня, я не в себе. Сообщение о браке очень расстроило меня, и я не совсем понимаю, что говорю.

Аликс понимающе кивнула.

— Когда пройдет первое потрясение, вы отнесетесь к вашему будущему с большей благосклонностью.

— Если бы я только смогла! — Мод поднялась на ноги. — Бароны будут на моей стороне, вы же знаете. Нормандцы никогда не стерпят анжуйского короля.

Аликс грустно посмотрела на Мод.

— Король победит свою знать в любом споре, ведь это теперь для вас очевидно. — Она подошла к падчерице и положила мягкую белую руку ей на плечо. — Скажите мне правду. Вы бы отнеслись к этому иначе, если бы вашим мужем стал более взрослый мужчина, равный вам по положению правящий король?

Мод вспыхнула.

— Что вы имеете в виду? — заикаясь, спросила она, с удивлением заметив сочувствие, промелькнувшее в прекрасных, как у серны, глазах Аликс. Не догадалась ли мачеха о ее чувствах к Стефану?

Как ей хотелось рассказать королеве о своей любви к кузену, о том, что сама мысль о разлуке с ним невыносима! Но Мод стыдилась признаться кому-нибудь, что именно это является главной причиной ее отказа от замужества.

Аликс вздохнула, и Мод заметила, что королева с осторожностью пытается подобрать нужные слова.

— Не стоит так много требовать от жизни, Мод. Вы не можете взять штурмом весь мир и заставить его выполнять ваши желания. Вы гораздо счастливее многих женщин. Принимайте ваше положение таким, как есть. Ваша судьба для вас — подарок. Наслаждайтесь тем, что имеете.

— А затем вы скажете мне: плодитесь и размножайтесь. Что может расцвести на пустыре? — Мод покачала головой. — К сожалению, я не похожа на вас, Аликс. Я сражаюсь, пока не получу желаемое. — Она глубоко вздохнула. — Если бы вы проявили решительность перед своим отцом, то сейчас служили бы нашему Господу в монастыре, и вам не пришлось бы общаться с упрямой падчерицей.

Глаза Аликс наполнились слезами, и она сжала Мод в объятиях.

— Да, — прошептала она, — схватить жизнь за горло — это по-нормандски, и, возможно, вы достигнете своего. Я меньше всех могу судить вас, дорогая. Каждый из нас должен следовать своим путем, куда бы он нас ни привел.

Сердце Мод затопила волна любви. Какая доброта и кротость! Она горячо обняла мачеху. Через минуту женщины отпрянули друг от друга, слегка смущенные таким проявлением чувств.

— А сейчас что со мною будет? — спросила Мод.

— Вы должны оставаться здесь под моим присмотром до тех пор, пока не согласитесь поехать в Анжу. Для вас приготовили маленькую спальню. — Аликс указала на закрытую дверь в дальнем конце комнаты. — Вам нельзя ни покидать ее, ни принимать посетителей. Еду вам будут приносить. Вам разрешается каждый день выходить на прогулку на башенную стену в сопровождении стражи. Если вы захотите, Олдит может находиться с вами, но она должна подчиниться этим же условиям. — Аликс взглянула в сторону фрейлин. — Даже моим дамам запрещено разговаривать с вами наедине.

Мод сжала кулаки.

— А если я откажусь смириться с таким оскорбительным положением?

— Король сказал, что если вы попытаетесь не подчиниться, то он возложит на меня ответственность за это и применит ко мне такие же меры.

Мод пронзил внезапный страх.

— Он не осмелится так поступить с вами! — Но в действительности она представляла, на что способен отец, если достаточно разозлится.

— Вы грозились рассказать баронам о замужестве с анжуйским графом, Мод, а когда королю открыто мешают, он становится беспощадным и жестоким. — Глаза Аликс стали огромными.

— Но ведь он нарушит клятву, если заставит меня выйти за молодого графа, — не успокаивалась Мод.

— Вы думаете, что клятва является для него препятствием? Это безумие, безумие — бросать ему вызов! — Аликс заломила руки. — Вы слышали историю о том, как были ослеплены его внучки?

— Этой истории я не слышала, — медленно проговорила Мод, — и не желаю слышать.

— Вы должны услышать ее, ради вашего же блага. — Алике повела Мод к углу комнаты, поближе к пылающей жаровне. — Король выдал замуж Джулиану, одну из своих незаконнорожденных дочерей, за нормандского графа Бретюла, — начала она. — Через некоторое время у короля появились основания предполагать, что муж его дочери замышляет против него мятеж. Граф отверг эти обвинения, и для подтверждения искренней верности ваш отец убедил зятя прислать в качестве заложников двух его маленьких дочерей. Внучек Генриха, заметьте. В ответ Генрих послал графу другого ребенка-заложника. Но граф все же поднял мятеж, как и опасался король, и ослепил находящегося у него заложника, бросив тем самым вызов Генриху, — у Алике дрогнул голос. — Тогда… тогда при подстрекательстве короля отец этого ребенка ослепил внучек Генриха.

Мод онемела от ужаса. Было хорошо известно, что отец пользовался репутацией жестокого человека, но такое… Она почти задохнулась от вскипающего в ней негодования.

— А что произошло с моей единокровной сестрой Джулианой? — шепотом спросила она.

— Она полностью потеряла рассудок. — Глаза Алике заблестели от слез, а лицо начало морщиться, как старый пергамент. — Пожалуйста, Мод, я умоляю вас, во имя Господа, сделайте так, как хочет ваш отец. — Она упала на колени. — Я умоляю вас!

Мод быстро подняла ее на ноги.

— Тише, тише, не волнуйтесь, — проговорила она, глубоко потрясенная. — Я не могу согласиться с замужеством, но буду выполнять все условия и не причиню вам никакого беспокойства.

Мод обнимала плачущую королеву, и ею овладевали гнев и ужас из-за только что услышанной истории. А каким дьявольским коварством нужно было обладать, чтобы сделать Аликс ее тюремщиком! Ведь Генрих прекрасно знал, что Мод не сделает ничего, что может повредить королеве.

Через несколько часов, находясь в относительной безопасности в приготовленной для нее спальне, Мод рассказала Олдит о том, что случилось.

— Кто бы мог поверить, что будущая королева Англии станет узницей в замке своего отца?

Олдит с недоумением взглянула на Мод.

— Честно говоря, я не могу порицать его. Клянусь Распятием, ведь ты знала, что должна будешь за кого-нибудь выйти замуж. Ты скоро станешь королевой, так какой смысл противиться ему? Граф еще только мальчишка, это правда, но ты можешь вылепить из него все, что захочешь, и не без собственной выгоды, как мне кажется.

Олдит оглядела тесную спаленку, где стояла большая кровать, рядом с ней — низенькая кровать на колесиках, которую можно было задвинуть под большую, дубовый сундук и две потертые скамейки.

— Чем скорее мы выберемся из этой жалкой мышиной норы, тем лучше.

Мод упрямо выпятила челюсть — эту ее привычку Олдит хорошо знала.

— Я хочу взрослого мужчину, уже имеющего жизненный опыт! И равного мне по положению.

Олдит, начавшая распаковывать большой сундук с вещами Мод, громко захлопнула крышку.

— Я очень хорошо знаю, кого ты хочешь, но его ты никогда не получишь, поэтому послушай-ка лучше отца. Тебе нужен мужчина, который сделал бы тебя женщиной и матерью, и чем скорее, тем лучше.

— Почему необходимо сводить все… к делам повивальной бабки? — Мод подошла к крошечному окошку и выглянула наружу. Было абсолютно темно — ни луны, ни звезд.

— Потому что для женщины, низкого она происхождения или высокого, именно в этом заключается весь смысл жизни.

Император никогда так не думал.

Олдит уперлась руками в обширные бедра.

— Император был монахом, а не мужчиной, а ты была его ученицей, а не женой. Если женщина ведет себя как сука во время течки, мечтая и томясь от любви, значит, ей пора в брачную постель.

С пунцовым от смущения лицом Мод повернулась к Олдит.

— Это непристойный разговор. Если я буду продолжать отказываться, королю придется уступить.

Олдит фыркнула:

— В самом деле? Он такой же упрямый, как и ты. — Она всплеснула руками: — Далеко ли яблочко падает от яблони?

Колокола зазвонили к повечерию, и в наступившем холодном молчании обе женщины отправились в свои постели.

Мод металась в бессоннице под меховым одеялом: слова Олдит вновь и вновь возникали в ее памяти непрестанно повторяющимся рондо труверов. Их справедливость нельзя было отрицать. Она была готова — более, чем готова, — для любви. Но только один человек мог дать ей то, чего она так страстно желала. Невозможно отдаться другому. По лицу Мод потекли слезы, и, уткнувшись в подушку из гусиного пуха, она попыталась заглушить боль. Уже почти рассветало, когда она, наконец, заснула.

На следующее утро пошел тихий снег, и земля за окном покрылась белым ковром. Мод распахнула дверь своей каморки в комнату королевы, огорченная, что из-за погоды нельзя будет погулять на стенах замка. Непривычная бездеятельность уже начинала раздражать ее.

— Я должна на время покинуть вас, моя дорогая, — сказала Аликс, входя в спальню после утренней мессы. На ней был теплый коричневый плащ, подбитый серым мехом; лицо порозовело от холода. — Сегодня я со своими дамами должна идти в церковь Святого Жиля, построенную вашей святой матерью, раздавать милостыню добрым монахам, которые заботятся о бедных прокаженных. — Она расцеловала Мод в обе щеки. — Я оставила здесь гобелен, который сейчас вышиваю, может быть, вам захочется им заняться. Такая работа успокаивает, когда на душе тревожно.

Мод слабо улыбнулась и с отвращением посмотрела на гобелен, который лежал на полу, натянутый на раму.

Аликс обеспокоенно взглянула на нее.

— Мне не хочется оставлять вас одну. Где Олдит?

— Она ушла — в сопровождении целой армии стражников — в мою старую спальню, упаковать оставшиеся вещи. — Мод помолчала. — Мне нужно видеть отца, Аликс. Вы можете это устроить?

— Он сказал мне, что не будет видеться с вами до тех пор, пока вы не согласитесь с ним.

— Я по-прежнему не согласна, но хочу еще раз обсудить с ним это дело.

— Король будет непреклонен. — Увидев расстроенное лицо Мод, Аликс погладила ее по руке. — Я поговорю с ним. Может быть, сегодня он будет более сговорчивым. Конечно, я не могу обещать… — Она храбро улыбнулась, и Мод поняла, что королеве потребуется все ее мужество, чтобы обратиться к своему грозному мужу.

— Не говорите ничего, если не будет подходящего момента, — сказала Мод и заметила облегчение в глазах Аликс.

— Вам следует послушать мессу, моя дорогая, и тогда вы почувствуете себя лучше. Я попрошу короля прислать сюда священника. Уверена, он не сможет отказать вам в исповеди для облегчения души.

Мод рассеянно кивнула, сомневаясь, поможет ли ей в этом священник.

Аликс со своими фрейлинами ушла, и Мод осталась в одиночестве. Она бродила из комнаты королевы в свою маленькую спальню и обратно. В обеих комнатах жарко пылали угли в жаровнях. На столе в комнате королевы стояла лишь плоская бутыль с вином, да на деревянной тарелке лежали медовые лепешки. Королева постаралась окружить ее теплотой и заботой, но все же Мод была удручена и смущена. Она чувствовала, что ее решимость начинает ослабевать и что ей не под силу предотвратить неизбежное. Рано или поздно придется подчиниться отцу.

Мод погладила спящего щенка и взглянула на гобелен: похоже было, что это еще один религиозный сюжет, на сей раз — Распятие, вышитое яркой синей, красной и зеленой шерстью. Рядом с гобеленом лежал псалтырь Алике. Его деревянный переплет был оправлен слоновой костью и металлом, тонкие пергаментные страницы покрыты золотыми и пурпурными письменами. Алике, как и большинство женщин, была неграмотна, но ее священник часто читал вслух королеве и фрейлинам. Мод, свободно читавшая по-латыни, села на скамейку и взяла псалтырь. И только она устроилась, как раздался громкий стук. Стражник осторожно открыл дверь.

— К вам священник, миледи, — сказал он. — Его прислал король.

— Ах, да. — Мод закрыла книгу и встала.

До начала дневной мессы еще два часа. Почему отец прислал священника раньше? В надежде, что тот уговорит ее поскорее сдаться?

В комнату вошла бесформенная фигура, с головы до ног закутанная в черное.

— Пойдемте в мою спальню, — повернувшись вполоборота, сказала Мод, проходя в свою комнату. — Здесь нас не потревожат, когда вернется королева.

Священник молча последовал за ней. Войдя в спальню, он закрыл за собой дверь и тщательно запер ее.

— Вряд ли это необходимо… — удивившись, начала Мод, и тут же издала сдавленный вскрик: священник отбросил свой капюшон, и на нее с раскрасневшегося лица взглянули золотисто-зеленые глаза Стефана.

— Стефан! — Мод не могла поверить, что перед ней стоит ее кузен. — Как вам удалось пройти незамеченным мимо стражи?

Стефан выскользнул из черного плаща.

— Из меня получился весьма убедительный священник. Но, по-моему, я забыл представиться вашим стражникам. — На лице Стефана появилась озорная улыбка. — Я встретил Алике, когда она выходила из аббатства, и расспросил ее о вас. Королева сказала мне, что когда вернется из церкви Святого Жиля, то попросит короля, чтобы он допустил к вам священника. — Улыбка исчезла с его лица. — Увидев вчера вечером, что вас тащат под стражей, словно преступницу, я очень встревожился. — Он пристально вгляделся в лицо принцессы. — Что происходит? Никто ничего не понимает, Алике молчит. Король велел распустить слухи, что вы больны и будете находиться на попечении королевы до полного выздоровления. Никому и в голову не приходит задавать вопросы, и если бы вчера я не увидел вас собственными глазами… — Мод отвернулась, но Стефан схватил ее за руки. — Что случилось? Вы должны рассказать мне!

Осознавая, с какой готовностью ее тело отзывается на прикосновение его рук, Мод уже хотела напрямую выложить ему всю историю, но почему-то сдержалась. Стефан выпустил ее руки, крепко обнял за плечи и усадил на скамейку.

— Ну вот, — произнес он, пододвигая себе другую скамейку и усаживаясь напротив нее. — Теперь рассказывайте, в чем дело. Я готов выслушать вас.

Мод бросила тревожный взгляд на дверь. А если вернется Олдит и обнаружит ее здесь со Стефаном, тогда как все считают, что она беседует со священником?

— Вы не забыли, что перед вами — ваш исповедник? — произнес Стефан, словно прочитав ее мысли. — А дверь заперта. Нам никто не помешает.

Мод устало взглянула на него. Запертая дверь заставляла ее тревожиться не меньше, хотя и в другом роде, чем дверь незапертая. Вспыхнув, она отогнала мысль о том, что наконец-то они со Стефаном впервые остались по-настоящему наедине, и никто не сможет прервать это уединение. Сердце ее забилось быстрее.

— Я не угодила королю, — начала она издалека, — и стала его пленницей. Я нахожусь здесь под присмотром Аликс.

Стефан задумчиво посмотрел на Мод.

— Все это я и так уже знаю. Объясните мне другое: чем именно вы не угодили королю?

Наконец-то ей представилась долгожданная возможность раскрыть планы отца. Однако Мод неожиданно обнаружила, что колеблется, выдавать ли столь тщательно оберегаемую королем тайну. Но, понимая, что притворяться она не умеет, Мод лишь беспомощно уставилась на Стефана.

— Вы пообещали никому не рассказывать? — Стефан взял ее за руку и слегка погладил пальцы.

Мод с облегчением улыбнулась.

— Да, я вынуждена хранить молчание.

Стефан сжал ее руку.

— Понимаю. Что ж, хорошо, не буду больше расспрашивать вас. — В глазах его засветилась нежная улыбка. — Вы знаете, что если я вам понадоблюсь — по любому делу, при любых обстоятельствах, — я всегда буду готов оказать вам услугу.

Слезы навернулись на глаза принцессы. Не в силах подыскать слова, она лишь кивнула, охваченная порывом благодарности.

Выпустив руку кузины, Стефан обнял ее и прижал к груди, словно испуганного ребенка. Постепенно из мыслей Мод ушли и отец, и угроза брака с анжуйцем, и страх потерять дружбу Стефана. В эти мгновения для нее существовали лишь нежность и надежность его объятий — безопасное убежище, в котором можно укрыться от ужасов жестокого мира.

Мод не знала, сколько времени прошло, прежде чем в ее чувствах произошла неуловимая перемена. Только что она наслаждалась покоем и ощущением безопасности, а в следующую секунду чувства ее уже взволновались. Все тело медленно наполняло удивительное тепло, сердце забилось быстрее, дыхание участилось.

Судя по всему, и со Стефаном произошли подобные перемены, потому что внезапно он резко отстранился от нее, опустив руки. Какую-то долю секунды Мод казалось, что она стоит на краю обрыва, и достаточно сделать всего один шаг, чтобы полететь в пропасть. И когда Стефан отступил назад, Мод вцепилась в его одежду.

Медленно, с очевидной нерешительностью, Стефан протянул руки ей навстречу и крепко сжал ее в объятиях. Мод почувствовала, как мускулистая грудь Стефана прижимается к ее груди, ощутила напрягшиеся мышцы его бедер. В нос ударил острый мужской запах — запах лошадей, сырого дерева и кожи. Она слышала его дыхание, неровное и частое. Когда Стефан слегка откинул голову, чтобы взглянуть ей в лицо, Мод заметила в его глазах какую-то борьбу между желанием и другим, более потаенным чувством, которое она не могла для себя определить.

— Как ты прекрасна, — прошептал он, проводя рукой по ее щеке.

Непослушными пальцами Стефан вытащил шпильки из прически Мод, и водопад красновато-коричневых волос рассыпался по ее плечам и спине. Пальцы Стефана пробежали по этим сверкающим прядям. Наклонившись, он нежно поцеловал ее лоб и веки.

— Твои волосы — багрец октябрьских листьев, и ты сама так же полна жизни и красок, как красавица-осень. — Он пристально взглянул в лицо Мод. — Никогда прежде ни одна женщина не волновала меня так, как ты. Это похоже на безумие.

— О да, — прошептала она, чувствуя, как сильно бьется сердце. — Со мной происходит то же самое. Но я больше хотела бы походить на весну: ведь осень слишком скоро уступает место зиме.

— Верно, — согласился он. — Но тем ярче она пылает, пока у нее еще есть время.

— Но ей суждено умереть.

— Как и другим временам года, как и всему на свете. Но разве мы не должны жить, пока живы?

— Это очень опасно… — начала Мод дрожащим голосом.

— То, в чем нет опасности, не стоит внимания, — возразил Стефан.

И глаза их встретились. Стефан медленно наклонил голову и прижался губами к ее рту, впивая все его тепло и нежность. Потом раздвинул языком ее губы, и они раскрылись навстречу ему, как цветок под солнцем. Мод показалось, что она вся тает от этого невообразимо сладкого поцелуя.

Не прерывая поцелуя, Стефан повлек Мод за собой к кровати, отшвыривая с дороги скамейки. Он снял с нее плащ и оторвался от ее губ ровно настолько, чтобы стащить также тунику и платье. Мод почувствовала, как его пальцы стягивают с нее льняное белье; потом Стефан поднял ее и положил на постель. Услышав учащенное дыхание Стефана и увидев его глаза, жадно засветившиеся при виде ее обнаженного тела, Мод вспыхнула и забилась под меховое одеяло.

Откинувшись на шелковые подушки, она исподтишка наблюдала, как Стефан снимает с себя тунику, рубаху, чулки и нижнее белье. Никогда прежде не видевшая обнаженного мужчину, Мод была потрясена видом его широких плеч и груди, сужающейся к изящной талии и переходящей в узкие бедра, мускулистых ног и золотистых волос, обрамляющих горделивый признак его мужественности.

Стефан лег рядом с ней и медленно потянул покрывало на себя. Мод услышала, как у него внезапно перехватило дыхание. Полуприкрыв глаза, она смотрела, как взор его блуждает по ее прелестной округлой груди. На его виске запульсировала жилка.

— Как ты прекрасна! — шепотом повторил он, скользнул под одеяло и обнял ее.

Ощущая сладость настойчивых губ Стефана, сильное обнаженное тело, прижимающееся к ней, тепло его рук, Мод поняла, что не в силах более сдерживать свое влечение. И почувствовав, как большая горячая ладонь сжимает ее податливую грудь, застонала, словно ее поразил удар молнии.

— Красавица, красавица, — шептал он, лаская ее. Теперь уже обе его ладони охватили ее полные груди, нежно сжимая их; большими пальцами он слегка поглаживал затвердевшие соски; губы впивались в ямочки над ключицами. Прикосновения его рук, сильное тело, лежащее рядом с ней, ощущение, что она целиком находится в его власти, вызвали у Мод неведомые до сих пор, поразительные чувства, которым она не в силах была противиться.

Губы его медленно спускались от ее бархатистой шеи к голубоватым жилкам, просвечивающим сквозь кожу на груди, язык ласкал набухшие от желания соски. Пальцы Мод запутались в золотых кудрях Стефана. Она крепче прижала его голову к груди. Когда его губы сомкнулись вокруг розового острия перевернутой чаши ее мягкой груди, Мод захлестнула новая волна наслаждения. Она испугалась, что вот-вот растворится в незнакомых сладостных чувствах, и начала умолять его остановиться, в то же время желая, чтобы это счастье никогда не кончилось.

Наконец Стефан поднял голову и взглянул ей в лицо; его глаза, потемневшие от страсти, теперь напоминали два изумруда. Он сорвал с нее одеяло и провел рукой по гладкой коже живота и атласным бедрам. Внезапно почувствовав, что его напрягшийся член, твердый, словно камень, упирается в ее бедро, Мод замерла, пытаясь побороть разгоревшееся с новой силой пламя желания.

— Что случилось, сердце мое? — спросил Стефан хриплым от возбуждения голосом. — Я ничего не сделаю против твоей воли. Ты хочешь, чтобы я остановился?

— Нет, — прошептала она.

Губы его снова отыскали ее рот; Стефан впивал сладость этих нежных уст и, казалось, был не в силах насытиться поцелуем.

Потом он наконец оторвался от ее губ и снова взглянул на мягкие изгибы тела, мерцающую, словно жемчуг, кожу, такую теплую и податливую под его пальцами. Он слегка погладил Мод по животу, затем рука скользнула ниже и коснулась темного треугольника между бедрами. «Надо остановить его, — мелькнуло у нее в голове, — остановить, прежде чем…» Но ноги уже раздвинулись, не повинуясь воле, и когда Стефан снова коснулся ее, наслаждение было так сильно, что она чуть не закричала. Когда его пальцы начали неторопливо ласкать шелковистую кожу, пробираясь к самым потайным уголкам, Мод могла лишь беспомощно лежать, ощущая, как возбуждение волна за волной накатывает на нее. Ее охватила настойчивая жажда отдаться Стефану целиком; каждая клеточка ее тела молила об этом, но Мод продолжала сопротивляться желанию с таким упорством, словно речь шла о самой ее жизни.

Когда Стефан снова прижался к ней, по его телу пробежала дрожь, дыхание стало прерывистым и хриплым. Пальцы теперь двигались более настойчиво, и огонь в теле Мод разгорался все сильнее. Ее дыхание тоже стало прерывистым. Внезапно она окончательно утратила контроль над собой. Молния страсти пронзила ее тело. Она задрожала под его пальцами, спина изогнулась, и вдруг что-то взорвалось в ней и рассыпалось искрами наслаждения. С губ ее сорвался крик, но Стефан успел прикрыть ее рот ладонью. Мод вся дрожала от экстаза. Ничего подобного она никогда прежде не испытывала.

Стефан быстро лег на нее, и тела их уже были готовы соединиться, как в дверь внезапно постучали.

— Госпожа, все в порядке? — послышался взволнованный голос Олдит, пытавшейся открыть дверь.

— Ты должна ответить ей, — настойчиво прошептал Стефан на ухо Мод. — Немедленно, — и он быстро отодвинулся.

— Все… все в порядке, — слабым голосом откликнулась Мод. Не приведи Господь, если ее обнаружат здесь со Стефаном. — Я… споткнулась и ушибла палец на ноге.

— Священник с тобой?

— Священник? О… да, да, он тут.

Молчание за дверью показалось ей пропитанным недоверием, словно Олдит могла видеть сквозь стены, но все же через несколько мгновений она услышала удаляющиеся шаги.

Страх слегка отпустил ее, и Мод, все еще дрожа, перевела дыхание. Глаза ее были расширены от удивления. Несмотря на то, что до настоящего любовного акта дело не дошло, с телом творились какие-то чудеса: исчезла некая преграда, за которой скрывалась прежде незнакомая ей часть собственного существа.

— Что со мной было? — дрожащим голосом спросила она.

Стефан улыбнулся.

— Как ты невинна. — Он поцеловал ее в кончик носа.

— Но ты не успел… Я не хочу, чтобы ты уходил так, любимый…

— Мне тоже этого не хочется, поверь мне, но ничего не поделаешь. Мне надо одеваться и отправляться обратно мимо твоего неусыпного дракона. — Стефан нежно погладил грудь возлюбленной, еще раз поцеловав каждый сосок. — На сей раз достаточно и того, что ты осталась довольна. Он сел, свесил ноги с кровати и наклонился, чтобы подобрать чулки и рубаху. — У нас с тобой впереди еще много времени, — произнес он, натягивая чулки и просовывая голову в ворот белой льняной рубахи.

Время… При этом слове Мод отвернулась и застыла.

Ощутив внезапную перемену в ее настроении, Стефан снова присел рядом с ней на край постели.

— Что случилось? — Он ласково обнял ее.

Мод прижалась лицом к его груди.

— Времени нет, — прошептала она. — Быть может, времени у нас больше не будет.

— Почему? Что ты имеешь в виду? — Стефан пристально взглянул ей в глаза. — Ты ничего не должна от меня утаивать. Во всяком случае, сейчас!

Мод осторожно высвободилась из его объятий и опустила ноги на пол. Он был прав: природа их взаимоотношений необратимо изменилась. Дрожа с головы до ног, она подобрала льняное белье и юбку с усыпанного тростником пола и быстро оделась.

Стефан молча смотрел на нее сузившимися зелеными глазами, надевая башмаки и тунику.

— Это верно, — медленно проговорила Мод, тревожно глядя на него. — Ты зажег во мне такой огонь, который не просто будет погасить. Теперь я ни в чем не могу отказать тебе.

Стефан слегка улыбнулся, но продолжал хранить молчание.

— Король держит меня в заточении потому, что я отказываюсь выйти замуж за Жоффруа, юного сына Фалька Анжуйского. — Мод немного помолчала, разглядывая удивленное лицо Стефана. — Но как долго я смогу противиться отцу? — продолжала она, высказывая наконец свои самые зловещие предчувствия. — В конце концов, он добьется всего, чего хочет. — По ее телу пробежала невольная дрожь.

Стефан подошел к Мод и обнял ее.

— Клянусь Иисусом, король дал обещание не выдавать тебя замуж без согласия баронов. А они никогда не согласятся на твой брак с анжуйцем. Никогда!

— Я пригрозила отцу, что расскажу им, и видишь, как он заставил меня молчать: теперь я — пленница, до тех пор, пока не соглашусь на эту свадьбу. Ах, Пресвятая Богоматерь, что же мне делать?

— Боже мой, Боже мой… — Стефан крепко сжал ее в объятиях и закрыл глаза. Всем им приходится вступать в брак по велению долга, а не по любви… но этот анжуец, этот неопытный юнец!

Внезапно он разжал объятия.

— Быть может, нам удастся кое-что сделать. — Голос его дрожал от волнения. — Ничто не мешает мне рассказать об этом любому, кто попадется на пути, начиная от близнецов де Бомон, которые способны повести за собой целую страну, и кончая моим родным братом, за которым пойдет вся Святая церковь!

— Но ведь никто не должен знать, что ты здесь был! Они думают, что я беседую со священником. Тебя спросят, откуда тебе все это известно.

Стефан призадумался.

— Я скажу, что ты передала весточку через Олдит, которая подкупила стражника, чтобы он передал ее мне. Никто не усомнится в моих словах.

Мод почувствовала прилив надежды.

— Так, значит, это возможно?! — воскликнула она. — Если ты сумеешь распространить эту новость, совет баронов заставит отца расторгнуть брачный договор. Ему придется освободить меня!

Смешанное чувство страха и вины охватило ее, когда она представила себе разгневанного короля, планы которого разрушены его собственной дочерью. А что, если ее необдуманное признание Стефану обречет Нормандию покориться Людовику Французскому? Мод в ужасе отбросила эту мысль. Нет, Стефан предлагает ей превосходный выход из положения!

— Мне пора спешить, любовь моя. Чем скорее я подниму тревогу, тем скорее ты будешь на свободе. — Он поцеловал ее в губы.

Накинув на голову черный клобук, пышными складками прикрывающий лицо, Стефан двинулся к двери. Мод охватило предчувствие беды, и она вцепилась в него, словно не желая отпускать.

— Успокойся, сердце мое, — произнес он, осторожно высвобождаясь. — Это тебе не к лицу. Не вздумай даже сомневаться, что мы очень скоро снова увидимся.

— Возьми вот это, — прошептала Мод, снимая с шеи цепочку с серебряным кольцом, которое носила со дня отъезда в Германию. — Оно принадлежало королеве Матильде, жене Вильгельма Завоевателя. Нашей бабушке.

— Тогда это кольцо обязательно принесет мне счастье. Я буду хранить его всю жизнь. — Он поднес к губам серебряное колечко, а потом надел цепочку на шею, спрятав подарок под рубахой. — Доверься мне, и я найду способ, как нам снова быть вместе.

Стефан открыл дверь, быстро прошел через комнату королевы, чуть не оттолкнув с дороги Олдит, которая смотрела на него во все глаза, удивленно приоткрыв рот.

— Добрый день, святой отец. Клянусь Распятием! — воскликнула Олдит, когда фигура в капюшоне выскользнула за дверь, прежде чем она успела рассмотреть ее как следует.

Что-то бормоча про себя, Олдит вошла в каморку Мод, волоча за собой огромную коробку. Бросив взгляд на смятую постель и на безумное лицо Мод, она выпустила коробку из рук.

— Ради Бога, объясни, что все это значит? — побледнев как смерть, спросила она дрожащим голосом. — Да простит тебя Господь, дитя, чем ты здесь занималась? Это был не священник!

Ничего не ответив, Мод подбежала к окну и выглянула во двор. Снег уже не шел, но землю покрывал толстый белый ковер. Через несколько секунд во дворе показалась фигура в черном плаще с капюшоном. От облегчения Мод едва не лишилась чувств. Слава Пресвятой Богоматери, Стефан выбрался из покоев королевы без помех. Но тут она в ужасе увидела, что несколько стражников окружили Стефана и под конвоем повели обратно в замок.

Когда два стражника грубо схватили Стефана под руки и потащили его к замку, он не стал сопротивляться, а, спокойно сбросив с головы капюшон, улыбнулся им.

— Нет необходимости обращаться со мной как с преступником. Что вам нужно? — Он надеялся, что голос не выдаст его потаенный страх.

Изумленные стражники отпустили его.

— О, милорд, мы и подумать не могли, что это вы, — пробормотал один из стражников. — Кто-то увидел, как человек в черном плаще бежит по коридору. — Он обеспокоенно взглянул на Стефана. — Надеюсь, вы не сочтете это за оскорбление.

— Но ведь вы исполняли свой долг! Господь тому свидетель.

Стражники облегченно улыбнулись и отступили от него.

Стефан, слегка пошатываясь, вернулся во двор, где была привязана его лошадь. Он дрожал с головы до ног, садясь на нее, но не мог понять, из-за чего: то ли от облегчения, что ему удалось так ловко выбраться из замка, то ли от напряжения, не покинувшего тело после любовной игры с кузиной.

Он быстрой рысью ехал по дороге, ведущей из Вестминстера, спеша на встречу с братом, находившимся в Епископском дворце возле собора Святого Павла. Аббат лучше поймет, как полностью использовать необычные новости, которые Мод доверила ему. Хитрость короля должна в итоге сыграть им на руку. Лорды обязательно возмутятся. Быть может, даже заявят, что если король Генрих нарушает данное им обещание, то они тоже вправе нарушить свою клятву.

Кобыла Стефана замедлила шаг, осторожно пробираясь между сугробами. Слева, на фоне пасмурного послеполуденного неба, возвышались темные шпили собора Святого Павла. Стефан повернул к Епископскому дворцу.

Он нашел брата в маленькой, но богато убранной комнате. Анри открывал длинный деревянный ящик. Стефан собирался сразу же рассказать аббату потрясающие новости, но вместо этого начал с истории о том, как он пробрался в покои королевы под видом священника, опустив упоминание о том, что произошло между ним и Мод.

— Ты, должно быть, сошел с ума, решившись на подобный риск! — Анри подозрительно прищурился. — Что заставило тебя так поступить?

Стефан избегал смотреть брату в глаза — в них сквозило обвинение.

— Я подумал, что Мод попала в беду, и решил выяснить, в чем дело. — Такое оправдание даже ему самому показалось жалким. — Почему я пошел на этот риск — не важно. Гораздо важнее другое: благодаря этим неожиданным новостям мы приобретаем мощное оружие.

Анри нахмурился и принялся вытаскивать из деревянного ящика пригоршни соломы, выкладывая ее на стол.

— Тайное обручение с анжуйцем! Не могу поверить, что король допустил такую глупую ошибку! Но он сыграл нам на руку. — Аббат повернулся к Стефану. — Сейчас самым мудрым для нас будет промолчать об этих новостях.

Стефан недоверчиво взглянул на брата.

— Промолчать? Но ведь если мы распространим правдивые слухи, королю придется туго, Мод не выйдет замуж за ненавистного анжуйца, а лорды отнесутся к нам с величайшим почтением из-за того, что мы раскрыли этот заговор.

— Знаешь, брат, иногда я начинаю серьезно сомневаться, годишься ли ты для короны. — Аббат нетерпеливо вздохнул. — Для наших целей нет ничего полезнее, чем брак принцессы Мод с анжуйцем. Неужели не понимаешь?

— Нет, не понимаю. — Как обычно, брат обогнал его на столько шагов, что Стефан смутился и почувствовал себя дураком.

— Бароны будут очень возмущены двуличностью короля, но они ничего не смогут поделать, потому что Генрих действительно держит страну железной хваткой. Конечно, несколько лордов отступятся от него, кое-где начнутся протесты, незначительные волнения. Но большинство лордов смирятся и будут ждать лучших времен. Потом, когда король умрет, — а он не протянет и нескольких лет, — во главе государства встанет женщина и ненавистный анжуец-консорт! Для наших планов это идеальная ситуация!

Стефан медленно кивнул, начиная понимать.

— И тогда мы воспользуемся ею. Да, теперь мне ясно, к чему ты клонишь. Но как мы этого добьемся?

— Как? Как? — Губы аббата скривились от отвращения. — Я же не какой-нибудь гадатель, братец: не заглядываю в хрустальный шар и не читаю по ладони, упаси Господи! — Он осенил себя крестным знамением. — Когда придет время, мы поймем, что нам делать и как. Обещаю тебе, лорды примут дом Блуа с распростертыми объятиями. Все, что нам нужно, — ждать своего часа.

В словах брата был заключен весьма здравый смысл; Стефан даже удивился, почему ему самому не пришло в голову взглянуть на ситуацию с такой точки зрения. Этот брак представлялся ему угрозой, а не ступенькой к успеху. Он не желал, чтобы Мод выходила замуж за графа, и позволил эмоциям возобладать над благоразумием. Но даже теперь, понимая, какую пользу принесет ему этот брак, он чувствовал, что разрывается на части, не зная, чего же ему хочется на самом деле.

— Ну, что еще тебя беспокоит? — спросил Анри, взглянув на него.

— Я думал о том, что все эти интриги — не для моей простой души. Дайте мне меч, воинов, врага и битву, — вот тогда я пойму, что делать!

Аббат рассмеялся и, подойдя к Стефану, положил руки ему на плечи и заглянул в глаза.

— Да, в бою ты неподражаем. Но между сражениями слишком большие перерывы, Стефан, вот потому-то тебя и потянуло на рискованные игры с переодеваниями. Что за воин без войны? Беспокойный, скучающий, томящийся от безделья и повсюду ищущий опасности. Поезжай на охоту! Отправляйся с рейдом вдоль валлийской границы! Испытай свою доблесть на турнире! — Анри наклонился, легко поцеловал брата в обе щеки и похлопал его по спине. — Оставь раздумья мне, братец, и все будет хорошо. Дела пойдут так, как мы задумали.

«Если бы все было так просто», — угрюмо подумал Стефан.

Прошло два дня, но Мод, все еще томящаяся в покоях королевы, так и не представляла себе, что же случилось со Стефаном после того, как его схватили стражники во дворе замка. Не в силах заснуть по ночам, почти не прикасаясь к еде, она почти обезумела от тревог и страха, изводя себя бесчисленными фантазиями: быть может, Стефан попал на допрос? И в чем он сознался? Поведут ли ее на допрос тоже? А если их показания потом сравнят? Ворочаясь без сна на своем ложе, Мод воображала ужасающие картины: Стефан в темнице, в цепях, его избивают, пытают каленым железом, ослепляют, кастрируют… Однажды она вскочила с кровати с криком ужаса, и встревоженной Олдит пришлось успокаивать ее.

— Графу Стефану не причинят вреда. Он слишком популярен среди лордов и простонародья. Чего еще ты боишься? Ты сообщила ему о свадьбе, и все. Что еще может узнать король? — Глаза Олдит впились в побледневшее лицо принцессы. — Что еще ему выпытывать?

Мод опустила глаза.

— Ничего. Ничего! Я же тебе объяснила: Стефан переоделся в священника, и я сказала ему, что король хочет выдать меня замуж. Это все. Почему ты так подозрительна?

— Я и не заметила, что в чем-то тебя подозреваю!

Мод упала на подушки, пытаясь понять, поверила ли ей саксонская нянька. Она размышляла, стоит ли рассказать Олдит о том, что Стефан задумал известить совет о браке с анжуйцем, но в конце концов решила придержать язык. Так будет безопаснее для Олдит, если этот план потерпит неудачу. Ведь у нее не смогут выпытать то, чего она не знает!

Вдобавок к страхам, принцессу изводили неожиданные требования плоти. Прежде ее желания дремали, но теперь она страстно стремилась завершить влечение к Стефану любовным актом. По ночам ее мучили воспоминания о его губах и пальцах, ласкающих ее тело, и на рассвете она просыпалась недовольной и измученной.

Ни попытки Олдит выведать новые сведения у фрейлин Аликс, ни прямые расспросы, с которыми Мод обращалась к королеве, плодов не принесли: графа Стефана никто не видел, никто о нем ничего не слышал.

Наконец на третий день Олдит узнала у одного из стражников, сменившихся на посту у покоев королевы, что Стефан находится в большом зале замка.

— И в прекрасном состоянии, по словам стражника. — Олдит скрестила руки на пышной груди. — Я же говорила тебе, госпожа моя, что ему не причинят вреда. Теперь ты довольна? Ты бы лучше побеспокоилась о себе, а граф Стефан сам о себе позаботится.

Сперва Мод вздохнула от облегчения. Она решила, что Стефан каким-то образом объяснил свое поведение так, что ему поверили. Возможно, его даже не приводили к королю. Надежда вернулась к принцессе, и теперь она каждый час ожидала весточки от Стефана. Он пообещал, что снова устроит свидание с ней, при любых обстоятельствах. Если предыдущий его визит не возбудил ни у кого подозрений, то он наверняка сможет снова пробраться к ней или передать известия о том, как продвигается их план.

Через каждые несколько минут Мод подбегала к подоконнику и выглядывала наружу. Неизвестность мучила ее. Поговорил ли Стефан с близнецами де Бомон? С членами совета? С братом? Сомнения и неуверенность туманом вползали в душу. Чем больше она раздумывала над этим планом, тем более неразумным он ей представлялся. Как она могла быть настолько слепой, чтобы не заметить, с каким риском сопряжены их замыслы? Ведь кто-нибудь из друзей Стефана, быть может, даже член совета, с легкостью может предать его. А если отец узнает имя виновников заговора, он никогда не простит ни Стефана, ни ее саму. Гнев его будет ужасен. Ах, если бы у нее тогда было время, чтобы обдумать все как следует!

Колокола зазвонили к вечерне, но никаких известий не было, и Мод настолько потеряла терпение, что принялась, словно зверь в клетке, мерить шагами свою каморку, вздрагивая от каждого шума.

— Не дверь ли скрипнула в комнате королевы? Взгляни, кто там!

Олдит открыла дверь, ведущую в комнату Аликс.

— Там никого нет. Королева со своими дамами, должно быть, отправилась на вечернюю службу. Ты сегодня непоседлива, как дикая кошка. — Олдит взглянула на принцессу выцветшими голубыми глазами, от цепкого взгляда которых ничто не могло ускользнуть. — Что-то странное с тобой происходит, госпожа моя. Я никогда раньше не видела тебя в таком состоянии.

Мод отвернулась, но Олдит подошла к ней, схватила за плечи и развернула лицом к себе.

— Я еще не выжила из ума, чтобы поверить, что ты рассказала мне всю правду. Но что бы там ни произошло между тобой и этим твоим подозрительным кузеном, в конце концов король Генрих добьется своего, попомни мои слова.

— Я рассказала тебе все, — высвобождаясь из ее хватки, возразила Мод. Чувствуя себя весьма неуютно под пристальным взглядом Олдит, она добавила: — Не сходишь ли ты на кухню за моим ужином?

— С чего бы это? В последнее время ты ела меньше птички, — проворчала та, но все же отправилась на кухню.

Вскоре после ее ухода Мод услышала голоса и шаги, потом — звук отодвигаемого засова. Наконец-то! Она выбежала в комнату королевы. Дверь открылась, и на пороге появился отец.

— Я пришел проведать вас, мадам, — произнес он с кривой улыбкой.

Принцессу охватило такое острое разочарование, что она не могла произнести ни слова.

Король переступил через порог.

— Вы сегодня что-то не слишком учтивы.

Мод взяла себя в руки.

— Я рада видеть вас, сир.

— Не надумали ли вы исполнить свой долг?

— Я еще размышляю об этом.

Король остановился на середине комнаты, засунув за черный кожаный пояс большие пальцы рук.

— Ты слишком долго думаешь. Я могу перевести тебя в менее… удобное жилище, где твои мысли побегут быстрее.

— Вы надеетесь запугать меня? — Мод молилась в душе, чтобы король не расслышал, как дрожит ее голос.

— Запугать? Я не запугиваю, мадам, я действую. — Он поклонился и четким шагом направился к двери. — Подумайте над моими словами. Завтра я снова навещу вас.

И король вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Вернувшись в зал советов, король Генрих послал пажа разыскать епископа Солсбери. Король устроился в деревянном кресле, ножки и подлокотники которого были покрыты инкрустацией из слоновой кости и выполнены в форме голов и ног дикого вепря. Мартовский ветер яростно бился о каменные стены замка. Порывы сквозняка врывались в окна, отчего высокие белые свечи в серебряных подсвечниках вспыхивали и разгорались ярче.

Явился епископ, и Генрих велел ему сесть на скамейку рядом со своим креслом.

— Принцесса продолжает упорствовать, — сказал он. — Я убежден, что по доброй воле Мод не выйдет замуж за юного графа, а выпустить ее я не осмеливаюсь, потому что она тут же пойдет прямиком к членам совета и выложит им все о моих намерениях. Это надо предотвратить любой ценой.

— Ваша дочь всегда была очень упряма и с годами становится все более непокорной, — отозвался епископ. — Быть может, вы примете другое решение… — Гневный взор короля заставил его оборвать фразу. — А если тайно увезти ее из замка, пока она будет спать? — предложил он.

Глаза короля расширились от удивления.

— Похитить! Роджер, ты изобретательнее меня! Как мне самому не пришло это в голову?

Епископ изумленно уставился на короля.

— Что не пришло в голову, ваше величество?

— Неважно. Пришли ко мне какого-нибудь священника. Я должен отправить срочное известие Фальку Анжуйскому. Он хочет знать дату церемонии обручения? Он узнает ее, и гораздо раньше, чем рассчитывал. Посланник отправится в Анжу сегодня же вечером. — Король с воодушевлением потер руки. — А затем пришли ко мне монаха-травника из монастыря Святого Иоанна. — Король призадумался и поскреб подбородок. — Кроме того, мне понадобится встретиться с моим сыном Робертом, и еще… дай подумать… да, с Брайаном Фитцкаунтом. Им придется не по душе задача, которую я поручу им, но они оба — верные слуги короны.

Роджер поднялся со скамьи.

— Кажется, я понимаю, сир. И сейчас же примусь за эти поручения.

— Ах, как тяжело быть королем, Роджер, как отягощают душу подобные решения!

— Вам понадобится исповедь, сир?

Генрих встал, подошел к епископу и положил ладонь на его могучее плечо.

— Позднее, друг мой. Пока не уладится это дело с анжуйцем, я не могу уделять внимания ничему другому. Даже грехам моим придется подождать ради блага государства.

Прошло несколько дней. Мод не получила никаких вестей ни от отца, ни от Стефана. В конце концов она стала такой раздражительной, что Олдит пригрозила напоить ее снотворным из вербены.

Однажды вечером, когда Аликс с фрейлинами ушли на вечернюю службу, а Олдит отправилась на кухню за едой, к принцессе явился епископ Солсбери.

— Я принес вам подарок от короля, — сказал он. — Ему прислали бочку вина из Гаскони, и он велел дать вам немного на пробу.

— Отец смягчился? — спросила Мод, почувствовав, как затрепетало сердце.

— Увы, нет. Но будьте терпеливы. Всему свое время. — Епископ протянул ей серебряную бутыль и наклонился к принцессе с притворным участием, обдав ее отвратительным запахом гнилых зубов. — По правде говоря, он, похоже, что-то замышляет, мадам. Мне кажется, что это вино — своего рода попытка предложить мир. Не отведаете ли немного?

Мод молча прошла в свою каморку и взяла со стола кубок, пытаясь убедить себя, что отцовский подарок — доброе предзнаменование.

— Вы присоединитесь ко мне, епископ?

— Нет-нет, — поспешно ответил он, проходя в комнату следом за ней. Краем глаза Мод заметила, что он прикрыл за собой дверь. — Я уже получил свою долю, более чем щедрую. — Епископ чмокнул губами. — Это поистине нектар, достойный королей.

Мод протянула ему кубок, и епископ наполнил его вином.

— Поглядим, придется ли оно вам по вкусу, — произнес он, взболтав вино, прежде чем вручить ей кубок.

Ощутив на губах вкус вина, Мод сморщилась. В напиток добавили столько специй — гвоздики, лакрицы, фенхеля, — что распробовать настоящий вкус было невозможно. Вино ей определенно не понравилось, но из учтивости она осушила кубок. Епископ пристально наблюдал за ней.

— Скажите королю, что я благодарна ему за подарок, и передайте… — Внезапно Мод обнаружила, что глотает окончания слов. Почему язык перестал слушаться ее?

— Вы плохо себя чувствуете, мадам? — спросил епископ.

Принцесса смогла лишь кивнуть. Слабость разлилась по всему ее телу, и круглое рыхлое лицо епископа внезапно раздвоилось. Покачнувшись, Мод неуверенно двинулась к постели.

— Вы хотите прилечь? Позвольте, я помогу вам.

Епископ помог ей взобраться на кровать, и когда она откинула голову на подушки, комната закружилась перед глазами.

Затем все происходило, как во сне. Мод казалось, что она заснула, потом проснулась, обнаружив, что одета в теплый плащ; потом ее подняли с кровати и вынесли из комнаты, пронесли по коридору и по лестнице. Она услышала знакомые голоса… это были голоса Брайана, Роберта и Олдит. Ее положили в паланкин, дали выпить еще вина, и сон снова окутал ее. Затем последовало долгое путешествие, Мод наполовину просыпалась, но все было в таком тумане, что она толком ничего не понимала. Наконец паланкин остановился. Сквозь сон — а Мод была уверена, что спит, — она почувствовала соленый запах моря; ветер дунул прямо в лицо, ненадолго приведя ее в чувство.

— Принцесса просыпается, — отчетливо донесся до нее голос Роберта. — Дайте ей еще вина перед тем, как ее перенесут на корабль.

— Если дать ей еще, она заболеет! — Голос Олдит перекрывал шум ветра. — Вы что, хотите отравить ее?

Отравить? Что происходит? К губам Мод поднесли кубок, струйка вина полилась в горло, и она снова уснула, убаюканная легким качанием волн.

Мод медленно открыла глаза, превозмогая тупую боль в висках. На мгновение мир снова закружился перед глазами, а потом она увидела перед собой лицо своего единокровного брата, Роберта Глостерского. Роберт сидел рядом с ней, на краю постели.

— Роберт? — прошептала она. В горле так пересохло, что она почти не могла говорить.

На лице его явственно отразилось облегчение.

— Слава всемилостивому Господу! Я думал, ты уже никогда не проснешься!

Удивленная, принцесса обводила взглядом незнакомую комнату: красный балдахин над кроватью, богатое убранство, изящные занавески на окнах.

— Где я? — прохрипела она.

— Мы находимся в герцогском дворце в Руане, — тихо ответил Роберт.

Герцогский дворец в… так, значит, она в Нормандии? В ужасе Мод попыталась вскочить, но силы оставили ее, и она снова рухнула на подушки.

— Не трать силы, сестра, — сказал Роберт. — Со временем здоровье вернется к тебе, когда пройдет действие мака и мандрагоры.

Мак и мандрагора? Их применяют, чтобы вызвать глубокий сон и облегчить боль. Но как она… Ах да, вино! Эти травы подмешали в вино! Неожиданно все прояснилось. Ей дали выпить вина со снотворным, а потом похитили и увезли в Нормандию, где легко могут держать в заключении, не возбуждая ни у кого ненужных вопросов. Это, вне сомнений, дело рук отца! Как она смела надеяться, что проведет Генриха Английского? По щеке ее покатилась слеза.

— Сестра, — ласково произнес Роберт, взяв ее за руку. — Прошу тебя, не плачь.

— Где Олдит? Ей тоже дали мак?

— Олдит здесь. Ей не понадобилось ничего давать. Ты же знаешь, что никто не заставит ее расстаться с тобой.

— Надеюсь, ты доволен собой, брат, — произнесла Мод. — Ты и лорд Фитцкаунт… я слышала голос Брайана, верно? Вы оба должны гордиться тем, что помогли моему отцу в этом… этом чудовищном деле.

Роберт печально взглянул на сестру.

— А я-то думала, что вы оба — мои друзья! Лучше бы я вас никогда не видела! — Мод поморщилась — виски снова пронзила боль.

— У нас не было выбора, Мод. Так же, как и у тебя. Королю надо повиноваться, а ты отказывалась.

— Подумать только, мой отец пошел на такой бесчестный поступок! Похитить собственную дочь!

— Если бы ты добровольно согласилась выйти замуж за анжуйца, то этого не понадобилось бы.

Мод снова попыталась сесть в кровати, и сердце ее бешено заколотилось.

— Давно я здесь нахожусь?

— Со вчерашнего утра. Сейчас — чуть за полдень.

Внезапно в комнате раздался отголосок звуков горна.

— Кто приехал? — спросила Мод, прислушиваясь к этим звукам.

В дверь постучали, и вошел Брайан Фитцкаунт.

— Миледи, я очень рад видеть, что вы проснулись, — произнес он, приближаясь к кровати. — Как вы себя чувствуете?

— А как, по-вашему, я должна себя чувствовать при таких обстоятельствах? — гневно спросила Мод.

Брайан спокойно выдержал ее взгляд.

— Я глубоко сожалею о том, что вас пришлось доставить сюда подобным способом. Ни Роберту, ни мне наша миссия не по душе.

— Но тем не менее вы ее исполнили.

— Да, как верные слуги короны.

Мод вздохнула.

— Что происходит там, снаружи?

Роберт и Брайан переглянулись. Роберт глубоко вздохнул.

— Сестра моя, горны возвещают о прибытии Жоффруа Анжуйского.

Ах, Пресвятая Богоматерь, Жоффруа Анжуйский! В это мгновение Мод поняла, что для нее все потеряно.

Руан, 1126 год.

Ле Ман и Анже, 1126 год.

Анже, 1126–1127 гг.

Англия, 1127 год.

Англия, 1129 год.

В мае того же 1129 года Мод отправилась через пролив в Англию и высадилась в Саутхемптоне. С нею был Брайан, которого послал король, чтобы привезти ее в Лондон. Она больше года провела в герцогском дворце в Руане, и все это время разъяренный отец не пускал ее домой и приказывал вернуться к Жоффруа. Мод уже почти отчаялась. Но вот случилось чудо.

Конечно, сама она тоже потрудилась над устройством этого чуда. Мод улыбнулась про себя. В непрерывной переписке с римскими друзьями она постоянно расспрашивала о возможности аннулировать ее брак с графом Анжуйским, не сомневаясь, что до отца дойдут слухи об этом и он в конце концов разрешит ей вернуться в Англию, хотя бы для того, чтобы пресечь дальнейшие бесчинства своей непутевой дочери.

И теперь Мод, с большой процессией, состоящей из паланкинов, повозок и вьючных лошадей, спешила в Лондон, чтобы успеть до вечерни. Когда процессия приблизилась к окраинам города, она провела в седле уже почти двенадцать часов. Все ее тело ломило от усталости, но Мод не обращала на это внимания, ведь она наконец вернулась в Англию и с каждой лигой была все ближе к Стефану.

С особенной остротой ощущая все вокруг, Мод жадно впивала звуки, запахи и виды родной земли. Молодая трава, необыкновенно зеленая и свежая; бледно-голубое небо с пушистыми белыми облаками; майский ветерок, доносящий сквозь заросли боярышника ароматы майорана и левкоев; нежное пение коноплянок, зябликов и жаворонков… Впервые за три года Мод испытала прилив чистой, ничем не замутненной радости.

Наконец процессия добралась до Вестминстерского замка. Едва Мод успела спешиться, как на ступенях замка появился епископ Солсбери.

— Добрый вечер, мадам. Благодарение Господу за то, что вы благополучно добрались к нам. Король желает увидеться с вами сразу же, как только вы приведете себя в порядок, — произнес он, а затем добавил более мягко: — На вашем месте я не заставлял бы его долго ждать.

Испытав укол страха, понимая, что отец все еще очень сердит, Мод быстро сбросила запыленные одежды, ополоснулась в лохани с горячей водой и надела простое серое платье и темно-серую тунику, отказавшись от украшений. Паж постучался в двери ее комнаты и провел Мод в зал советов в юго-восточном крыле замка. Когда она вошла, король безмолвно окинул ее взором и указал на скамью, стоявшую напротив него. Рядом с королем стоял епископ Солсбери. За его спиной на высоком табурете восседал монах.

Мод была потрясена, увидев, как постарел отец со времени их последней встречи. Несмотря на теплую майскую погоду, он сидел очень близко к пылающей жаровне и кутался в подбитый мехом плащ. Его желтоватое болезненное лицо пересекали глубокие морщины, в черных волосах появилось множество седых прядей. Рука, держащая кубок с подогретым вином, слегка дрожала.

— Налей графине Анжуйской вина и предложи ей медовые лепешки, — велел он стоящему поблизости слуге. — А потом оставь нас.

Даже голос короля изменился, речь его стала более медленной и размеренной. Только проницательные черные глаза оставались прежними.

Жадно проглотив две медовые лепешки и сделав несколько глотков вина, Мод почувствовала на себе пристальный взгляд отца. По телу пробежали мурашки.

— Если ты думаешь, что твоя покаянная одежда проведет меня, то ты еще большая дура, чем я думал, — таковы были первые слова короля, обращенные к дочери.

Мод, стараясь удержать на лице выражение несчастной мученицы, молитвенно сложила руки и опустила голову.

— Фальшивое раскаяние тебе не к лицу, дочь. — Король устало взглянул на нее. — Известно ли тебе, что граф и графиня Анжу стали темой для бесчисленных песенок, которые распевают менестрели при дворах Европы? Я слыхал, что Людовик Французский завел двух бойцовых петухов, которых назвал Мод и Жоффруа, и что его любимое развлечение — выпускать их друг на друга и заключать пари, кто выйдет победителем. Ты виновата в том, что наше доброе имя втаптывают в грязь наши враги. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Полуприкрыв глаза, король молча слушал, как Мод пытается нарисовать печальную картину безрадостной жизни в Анжу. Особенно она налегала на неспособность Жоффруа осуществлять брачные обязанности и во всех подробностях описала свое унизительное изгнание из Анже; этих моментов она избегала касаться в письмах.

Когда она умолкла, Генрих открыл глаза.

— Известно ли тебе, что всего две недели назад у твоего мужа появился незаконнорожденный сын от какой-то анжерской кухарки?

Мод вздрогнула, как от удара.

— Я ничего не слышала об этом. Неудивительно, что девица заявила, будто отец ее ребенка — Жоффруа. Кто докажет правду?

Король пожал плечами.

— Конечно, никто, но ходят слухи, что ребенок действительно похож на него. И этот ребенок, — угрожающе произнес он, — должен был быть твоим сыном и моим внуком.

Мод вся вспыхнула, вспомнив двух молодых девиц, забавлявшихся с юным графом в его спальне.

— С тех пор как ты уехала, твой муж скачет по всему Анжу, бросаясь на каждую юбку и рассказывая всем подряд, как замечательно он отделался от сварливой нормандской бабы!

— И вы позволяете ему делать из меня посмешище? — Голос Мод задрожал от гнева.

— А ты ожидаешь, что я объявлю войну Анжу, чтобы спасти твою честь? Ты сама навлекла на себя позор. — Генрих немного помолчал. — Кажется, тебе не очень повезло с мужьями: никто из них не смог — или не захотел? — почтить твою брачную постель.

В воображении Мод, пунцовой от обиды и унижения, вдруг возник мужественный образ Стефана, охваченного страстью в ее объятиях. Она открыла было рот, чтобы горячо возразить отцу, но тут же закусила губу, стараясь несколько успокоиться.

— И еще одно… в дальнейшем не должно быть никаких разговоров об аннулировании брака. — Король внезапно схватился рукой за сердце.

Мод и епископ бросились к нему, но Генрих отмахнулся от них.

— О, кстати, я знаю о твоей переписке с Римом. Я знаю обо всем, что происходит! Так что позволь предупредить тебя: если вопрос об аннулировании возникнет когда-либо опять, то, клянусь Богом и всеми святыми, я заточу тебя в монастырь. — Король поднял руку. — Роджер, вы этому свидетель.

Монастырь! Мод слышала о женщинах, которые, разгневав родственников, были заточены в монастыре и никогда больше не увидели солнечного света. «Возможно, это пустая угроза», — подумала она. Нельзя позволить отцу разрушить все ее планы путем запугивания.

— Вы не сделаете этого, — с напускной храбростью возразила Мод, — иначе я не смогу стать королевой.

— Кое-кто из моих баронов вовсе не расстроится, если ты лишишься трона, — вкрадчиво сказал король. — Кое-кто с большим облегчением согласится, чтобы вместо тебя управлял мой племянник Стефан. Ты считаешь себя незаменимой? Напротив, дочь, напротив. — Генрих наклонил голову к плечу. — Она не верит мне, Роджер.

Множество воспоминаний нахлынуло на Мод: история об ослепленных внучках, услышанная от Аликс, рассказы императора о том, как отец подстроил смерть своего брата Вильгельма Руфуса, а старшего брата заключил в тюрьму.

— О, я верю вам, сир, верю, — прошептала она. Разве можно было усомниться в этом хоть на мгновение?

Король наклонился к дочери. Его глаза смотрели на нее жестоко и твердо.

— Очень мудро с твоей стороны. Ты думаешь, что я позволю тебе свести на нет все мои усилия объединить Нормандию и Анжу? Твое своенравное поведение не разрушит союза, который я создал с таким трудом. Я верю, что со временем Жоффруа раскается в своей глупости и попросит тебя вернуться обратно. — Он остановился, чтобы передохнуть. — Я послал гонца к королю Фальку в Иерусалим с просьбой ходатайствовать за тебя перед сыном. Когда Жоффруа придет в себя и возьмется за ум, ты вернешься в Анжу, как жена, покорная своему долгу. Если ты не согласишься подчиняться мне во всем, я осуществлю свою угрозу. Это понятно?

Мод глядела на отца, как кролик на горностая.

— Да, — выдавила она, теперь уже по-настоящему испугавшись. — Я согласна.

— Очень хорошо, но я буду внимательно следить за вами, мадам, так что не делайте ошибок.

Генрих сел на свое место и стал разглядывать дочь.

— Да, кстати, не стоит подливать масла в разгоревшийся огонь. Не говори никому обо всех этих делах. Ты приехала сюда в гости, с позволения мужа, а все остальное — сплетни и досужие толки, которые распускают наши враги.

— Я понимаю, сир.

— Единственная причина, по которой я позволил тебе вернуться, — то, что баронов, кажется, обрадовал твой отъезд из Анжу… Вот дураки! — Король на мгновение задумался. — Возможно, это удобный момент, чтобы они опять принесли тебе присягу на верность. — Он смотрел на Мод отсутствующим взглядом. — Мы должны сделать все возможное, чтобы хоть что-то спасти после того, что ты натворила.

Мод кивнула. Она никогда не видела отца таким разгневанным, и сейчас ей впервые по-настоящему стало страшно: король действительно мог выполнить свою угрозу.

— Можешь идти.

Расстроенная этой беседой, Мод тихо вернулась в спальню. Она не ожидала от отца такой ярости. К счастью, Жоффруа, возможно, еще не скоро одумается. В конце концов, если она не хочет провести свою жизнь в монастыре, ей придется вернуться в Анжу и выполнять супружеские обязанности, невзирая на отвращение к ним. Поистине, потеря короны тяжелее, чем жизнь с графом Анжуйским. А пока надо жить только настоящим и не думать о будущем.

Король устраивал придворные торжества в Виндзоре, и Мод была уверена, что увидится со Стефаном. За день до назначенного срока она вместе с Аликс и фрейлинами проехала десять лиг до Виндзора. Стефан с женой и детьми уже находился там. Утро следующего дня выдалось ясным, небо было чистым. После торжественной мессы в часовне, во время которой ей удалось поймать лишь короткий взгляд, брошенный Стефаном через плечо, Мод поспешила в свою спальню, чтобы успеть приготовиться к пиршеству, которое должно было начаться до полудня.

Глядя на фрейлин, перебирающих ее одежды, Мод пожалела об опрометчивом решении оставить большинство нарядов в Анжу. Наконец она выбрала платье, которое ей недавно сшили в Руане, — из тонкого, как паутина, светло-зеленого шелка, перехваченное в талии изящной золотой застежкой. Узкий золотой воротник, расшитый жемчугом, украшал нежную шею Мод. Прозрачная вуаль с жемчужными переливами удерживалась тонким золотым обручем, на время одолженным у Аликс.

Фрейлины приподняли перед ней зеркало, чтобы она могла все рассмотреть. Мод пыталась взглянуть на себя глазами Стефана. Сияющая свежесть густых светло-каштановых, уложенных кольцами волос искорками серебрилась в ее глазах, окрасив румянцем кремовую кожу. Найдет ли он по-прежнему ее красивой?

— Предполагаю, что граф Мортэйн будет на пиру, — сказала Олдит, с неодобрением наблюдая за ней.

Мод покраснела, избегая взгляда няньки. Набросив на плечи черный бархатный плащ, она спустилась в большой зал Виндзорского замка, где уже начался пир.

Она осторожно пробиралась мимо установленных на козлах столов, протискиваясь среди суетящихся пажей и слуг, пока не добралась до высокого стола. За ним сидели король и Аликс, Роберт Глостерский со своей женой Мэйбл и двумя старшими сыновьями, Брайан с супругой, Стефан с Матильдой, близнецы де Бомон со своими досточтимыми женами, епископы Солсбери и Лондона и другая знать.

Мод втиснулась между отцом и Робертом на место, отведенное ей. Король жадно поглощал свой излюбленный деликатес — вареных миног, не обращая внимания на увещевания Аликс и реагируя на ее присутствие лишь коротким кивком головы. Брайан улыбнулся Мод, а его невзрачная и унылая жена, с которой Мод никогда не встречалась, взглянула на нее с робким любопытством.

— Я так рада видеть вас, кузина, — весело окликнула ее Матильда с дальнего конца стола. Нежное лицо ее сияло доброжелательностью.

Мод слабо улыбнулась, заметив, как красива в этот вечер жена Стефана. У нее пересохло в горле, и с забившимся сердцем она медленно перевела на него взгляд, уверенная, что он тоже смотрит на нее. Но, к разочарованию Мод, Стефан, отвернувшись, беседовал с близнецами. Матильда что-то прошептала мужу на ухо. Почти неохотно, как показалось Мод, он коротко взглянул в ее сторону. Его глаза, сдержанно холодные, были чужими. Небрежно улыбнувшись, он тут же решительно отвернулся и продолжил разговор с близнецами. Хотя никто не обратил на это внимания, Мод показалось, что все стали свидетелями того, как ее отвергли. Она почти задохнулась от боли. Сердце гулко стучало в груди, перед глазами все плыло. Святая Мария, что случилось? Чем она его обидела?

— Тебе нехорошо? Ты ничего не ешь, — послышался заботливый голос Роберта.

Ее деревянная тарелка была доверху наполнена едой. Если она съест хоть кусочек, ей станет плохо. Заставив себя улыбнуться, Мод протолкнула в себя пищу. Огромными усилиями воли ей удалось выдержать весь пир и последовавшие затем увеселения. Менестрели сменяли жонглеров, а она сидела, как мраморная статуя, отвечая на разные вопросы. Ничего не изменилось. Ни разу за все время Стефан не взглянул в ее сторону и не сказал ей ни единого слова.

Этой же ночью, позднее, когда праздник давно уже закончился, Мод лежала без сна в спальне, которую делила с Олдит и своими фрейлинами. Снова и снова спрашивала она себя: почему Стефан так холодно обошелся с ней? Почему так переменился? Она не может, не должна верить, что он больше не любит ее. До сих пор Мод не осознавала, как отчаянно нуждается в своем кузене. Что еще у нее оставалось? Жизнь ее разбита: замужество оказалось истинным бедствием, отец обидел ее, и даже перспектива добиться трона, кажется, ускользает.

Колокола зазвонили к заутрене, а Мод все металась в постели. Не в состоянии лежать больше ни минуты, она поднялась, натянула сорочку и тунику, чтобы не продрогнуть от ночного холода, и подошла к узкой створке окна, выходящего во двор. В этот час кругом было пусто, она увидела лишь пару куда-то бредущих стражников да одинокую фигуру, расхаживающую взад-вперед. Что-то знакомое в нетерпеливой походке, очертаниях плеч. Рыжевато-каштановая голова ярко осветилась лунным лучом, и у Мод перехватило дыхание. Стефан! Ни минуты не колеблясь, она надела туфли, набросила поверх туники накидку и на цыпочках вышла из спальни. Во что бы то ни стало она должна увидеться с ним и выяснить всю правду.

Стефан, расхаживая по двору, поприветствовал часовых, совершающих обход вокруг замка. Не в состоянии заснуть, он вышел из спальни, в которой находился с Матильдой и детьми, и отправился подышать холодным ночным воздухом, надеясь, что это освежит его голову. Часы, проведенные на пиру, были мучительны. Он увидел, как поразила Мод его умышленная холодность, как захлестнуло ее страдание. Стефан понимал, что его поведение было чересчур жестоким и что ему необходимо объясниться с нею. Гораздо лучше сказать Мод всю правду: продолжать любовные отношения для них очень опасно — оба они состоят в браке, и их любовная связь не имеет будущего. Слишком многим они рискуют ради мимолетного удовольствия. Не говоря уже о том, что Мод прежде всего его кузина. И, конечно, Стефан не мог сказать ей о том, что не собирается позволить чему или кому бы то ни было помешать ему добиться короны.

Дойдя до стены, Стефан повернул обратно, с болью вспоминая, как прекрасна была Мод во время праздника. Эти серые глаза на молочно-бледном лице, сверкающие, как угольки, от набегавших слез, вздрагивающие коралловые губы, — беззащитное, обиженное дитя. Мерцал туго натянутый зеленый шелк туники — она едва сдерживала в груди переполнявшие ее чувства. Стефану хотелось успокоить Мод, и одновременно он чувствовал, что возбуждается.

Какой-то звук привлек его внимание. Подняв голову, он увидел, как по направлению к нему скользит призрак.

— Стефан! — Шепот, жутковато прозвучавший в тишине, показался ему знакомым. Когда фигура приблизилась, Стефан узнал Мод. У него перехватило дух: с распущенными по плечам и спине волосами и серебристым от лунного света лицом она действительно была похожа на привидение.

— Что вы делаете здесь, кузина? — спросил Стефан, беспокойно озираясь вокруг: нет ли поблизости стражников.

— Я увидела вас из окна, — дрожащим голосом ответила Мод. Совсем растерявшись, она замолчала, чтобы прийти в себя. — Я не могу понять, почему вы так холодны. Чем я обидела вас? Я верила… я думала, что между нами… Я… — У Мод сорвался голос, и она не могла продолжать.

Стефан почувствовал, будто в сердце вонзился кинжал, и с огромным усилием удержался, чтобы не обнять ее.

— Простите меня, я очень плохо обошелся с вами и сейчас попытаюсь все объяснить, — сказал он, стараясь говорить спокойно и рассудительно. — Я не собирался вести себя так холодно, но у меня не было возможности рассказать вам, как обстоят дела.

— И как же они обстоят? — напряженным низким голосом спросила Мод.

— Какими бы ни были наши чувства друг к другу, — осторожно начал Стефан, — немыслимо продолжать наши отношения. То, что произошло между нами, больше не может повториться. Вы тоже сейчас замужем и несете серьезную ответственность. Встречаться нам опасно, ничего хорошего из этого не выйдет. Мы должны прогонять любую мысль…

— Но я люблю тебя, — с горячностью прервала его Мод. Глаза ее казались огромными. — Я думала, что и ты меня любишь.

Стефан молчал. Любовь? Да, по-своему он любил ее. Но, по правде говоря, это мало что для него значило. Конечно, он находил ее волнующей, чувственной, отзывчивой и бесконечно желанной, он хотел ее больше любой женщины, бывшей в его жизни. Но любовь?

Стефан медлил с ответом: возвращались часовые.

— Чудесная ночь, милорд. — В голосе стражника послышался смешок.

Слава Богу, было слишком темно, и он не узнал Мод.

— Да, — ответил Стефан, быстро привлекая ее к себе.

Он сделал это лишь для того, чтобы укрыть кузину от посторонних глаз, но, как только ее тело прикоснулось к нему, понял, что совершил роковую ошибку. Мод откликнулась мгновенно, как вспыхнувший от факела сухой хворост. Ее руки порывисто обвились вокруг его шеи. Темная накидка упала, и Стефан почувствовал, что под ее свободной туникой нет платья. Он ощутил прикосновение упругой груди с твердыми, напрягшимися сосками; их бедра тесно соприкасались, а сердце Мод гулко стучало у его груди. Ее голова с закрытыми глазами откинулась назад, губы приоткрылись. Стефан не ожидал такой вспышки желания, захлестнувшей его и неумолимо разгорающейся. Предательская волна чувств застигла его врасплох, поглотив и благоразумие, и чувство долга, и даже инстинкт самосохранения.

Пристально всмотревшись в лицо Мод, Стефан жадно прижался ртом к ее губам, ощутив их теплоту и медовый вкус. Податливость ее гибкого тела растопила последние остатки стойкости, как воск, руки нашли полную грудь Мод, пальцы ласкали сквозь покров одежды твердые кончики сосков. Услышав ее прерывистое дыхание, Стефан поднял тунику и сорочку, и рука скользнула вниз по мягкому животу, отыскав внизу шелковистую выпуклость. Она была теплой, влажной, трепещущей от желания. Мод задрожала, когда пальцы Стефана прикоснулись к ней, и, задохнувшись, оторвалась от его губ. Опьяненный до головокружения ее податливостью, Стефан в данный момент больше ничего не мог сделать.

Звук приближающихся шагов заставил их быстро отпрянуть друг от друга. Мод одернула свои одежды и оглянулась. Двое стражников, увлеченные беседой, прошли по другой стороне двора, рассеянно взглянули на них и удалились.

— Это безумие, — прошептал Стефан с забившимся сердцем. — Кто-нибудь наверняка узнает тебя. Умоляю: иди к себе, или же я возьму тебя прямо здесь, сейчас, и всему придет конец.

Мод с сияющим в лунном свете лицом трепетно улыбнулась ему. В следующую минуту она уже ускользнула прочь с непринужденной грацией, оставив Стефана одного в залитом лунным светом дворе, возбужденного и сознающего, что он был обольщен еще раз.

Он вернулся в спальню и сразу же провалился в тяжелый сон. На следующее утро проснулся в дурном расположении духа. Желание требовало удовлетворения. Не в состоянии решиться на что-либо, Стефан кое-как ухитрился прожить день. Надеясь отвлечься от мыслей о кузине, он провел любовную ночь со своей покорной и смиренной женой, но это совсем не утешило его, и ночные труды привели лишь к тому, что его страсть усилилась еще больше.

В последующие несколько дней разум Стефана продолжал бороться с желанием. Когда они виделись с Мод во время обеда или в присутствии ее отца, их так неудержимо влекло друг к другу, что Стефан был уверен: все это замечают. Но он не мог совладать с собой. Если бы Анри был здесь! Сила трезвой логики брата могла бы остудить пыл Стефана. Однако епископ Винчестера был занят своей новой епархией и не уделял внимания двору. Стефан остался совсем один, и только присутствие Матильды удерживало его от того, чтобы не совершить, как подсказывал ему инстинкт, непоправимую глупость. В любом случае ему негде было уединиться с кузиной в этом замке. Изо дня в день они с Мод всегда были окружены людьми.

Через неделю празднества были закончены. Матильда с детьми покинула Виндзор вместе с Эмикой, женой Роберта Лестерского. Их отъезд последовал после отбытия короля Генриха и королевы Аликс. Мод, казалось, не спешила вернуться в Лондон, и Стефан обнаружил, что ищет предлога, чтобы тоже остаться. Брайан и Роберт уехали в свои поместья, а Уолерен Мулэн вернулся в Нормандию. Робин Лестерский пока не спешил.

Остальные бароны тоже разъехались, и замок почти опустел. Сейчас в нем находились лишь кастелян, повар и несколько слуг, чтобы обслуживать оставшихся гостей.

На следующее утро, после того как почти все разъехались, Стефан, от бездействия не находящий себе места, решил отправиться на соколиную охоту. Он позвал Джерваса и, тщетно поискав Робина, спустился вниз к соколиным клеткам. Поразмышляв, Стефан остановил свой выбор на белом исландском сапсане, таком же, какой был у него в Тауэре. На голову птицы был надет старый кожаный колпачок, украшенный яркими перьями и потускневшими золотыми нитями, а на привязанных к ногам колокольчиках из почерневшего серебра была вырезана эмблема деда Стефана — нормандского герцога Вильгельма.

Когда Стефан с Джервасом выехали через подъемный мост на широкую дорогу, ведущую к реке, колокола зазвонили к терции. За Стефаном, на запястье которого сидел сокол, шел сокольничий с двумя гончими на поводке — кобелем, высматривающим добычу, и сукой, идущей по следу. Они прошли по протоптанной тропинке вдоль берега Темзы и свернули в сторону. Вскоре замок пропал из виду. Охотники очутились на большом лугу, за которым был темный лес. Спущенные с поводков собаки тут же исчезли в зеленых волнах травы. Через несколько мгновений стая куропаток с пронзительным криком взлетела вверх. Стефан снял колпачок с головы сокола и подбросил птицу вверх. Она высоко взмыла в синее небо, зависла над одной из куропаток и стремительной белой молнией ринулась вниз, вонзив когти в свою жертву. Взмахи крыльев сраженной куропатки становились все медленнее, и ее занесло вместе с соколом в сторону леса на краю луга.

— Черт возьми! — воскликнул Стефан, оглянувшись на оруженосца. — Теперь придется идти за ним в лес. Жди здесь: вдруг он прилетит назад. Я возьму собак.

Джервас остался ожидать на лугу, а Стефан подъехал к краю леса, спешился и исчез за деревьями. Пройдя несколько шагов, он увидел старую протоптанную тропинку, заросшую ежевикой. Собаки вырвались вперед и исчезли из виду. Пробираясь через густые заросли, Стефан внезапно очутился на просеке. Посреди нее, возле маленькой хижины из грубо отесанных бревен, сидел сокол, прижимая добычу к земле; белая голова его была перепачкана кровью. Собак нигде не было видно. Стефан ласково окликнул птицу, вынул мертвого голубя из сумки, висящей у пояса, и бросил его на землю. Оставив куропатку, сокол кинулся за вознаграждением.

Стефан с любопытством подошел к хижине, напоминающей охотничий домик, видавший лучшие дни. Внезапно он замер: из-за приоткрытой двери послышался стон. Стараясь не шуметь, Стефан осторожно подкрался к двери, вытащил из-за пояса нож, поднял его и заглянул внутрь. От того, что он увидел, у него перехватило дух: на широкой постели с выцветшим голубым покрывалом лежал совершенно обнаженный Роберт Лестерский, лаская стройного юношу, которого Стефан, как он смутно припоминал, видел в замке. «Один из пажей или чей-то оруженосец», — подумал он. Мальчик стонал, извиваясь от наслаждения.

У Стефана скрипнул сапог, и он поспешно отступил назад, но Роберт резко повернул голову. На мгновение их глаза встретились. Не желая больше ничего видеть, Стефан вложил нож в ножны и закрыл дверь. Обе собаки уже с лаем прыгали перед хижиной, виляя хвостами. Кобель подбежал к мертвой куропатке, поднял ее и осторожно понес в красной пасти. Стефан позвал сокола, надел на него колпачок и пошел обратно в лес, сопровождаемый собаками.

Он был поражен увиденным и теперь понятия не имел, что ему делать. Всем было известно, что некоторые мужчины наслаждаются любовью с другими мужчинами так же, как с женщинами. Стефан действительно слышал, что во время крестового похода в Святую землю содомский грех был не так уж редок, несмотря на осуждение Святой церкви. Но то, что одним из этих мужчин мог быть его близкий друг, граф Лестерский, принадлежащий к могущественному дому Мулэнов, одному из стариннейших и величественнейших родов Нормандии, — несомненно, такое не может быть оставлено без внимания.

— Что это за хижина на просеке? — спросил он сокольничего, вернувшись на луг.

— Охотничий домик, милорд, построенный для старого короля, Вильгельма Руфуса, еще много лет назад. Говорят, что Рыжий Руфус использовал его для охоты за другой дичью, если вы меня понимаете. — Он подмигнул Стефану. — Конечно, сейчас хижина заброшена.

Стефан слегка присвистнул. Так вот куда его бесстыдный дядюшка, Рыжий Король, приводил своих мальчиков для любви! И сколько же иронии в том, что сейчас хижина использовалась для тех же целей.

Они уже выезжали с луга, когда Стефан спросил сокольничего:

— Значит, ты говоришь, что там никого не бывает?

— Насколько мне известно, нет, милорд. Королевский лесничий поддерживает домик в порядке на тот случай, если король захочет им воспользоваться, но он никогда туда не ходит.

Перед тем как свернуть к реке, Стефан быстро оглянулся назад. Отсюда не было заметно никакой тропинки, ведущей к лесу, а тем более к поляне с хижиной. Весь остальной путь к Виндзору Стефан ехал задумавшись.

После вечерни он подошел к Робину и отвел его в сторону.

— Мне жаль, что так случилось, Робин, — сказал он. — Если бы я только мог подумать…

Голубые глаза Робина твердо встретили взгляд Стефана.

— Тебе не о чем жалеть. Хотя я буду тебе благодарен, если ты сохранишь молчание.

— Конечно, я никому не скажу. Знает ли Уолерен… — Стефан умолк. Ситуация была щекотливой, и Стефан не мог сообразить, как спросить об этом.

— О моей склонности? — Робин мрачно ухмыльнулся. — Безусловно, нет. Уолерен нетерпимо относится ко всему, что хоть чуть-чуть отличается от его собственных взглядов или традиционных оценок или обычаев. Это одна из причин, почему он так решительно настроен против Мод.

Стефан в замешательстве не знал, что сказать.

— Это, конечно, не мое дело, но Святая церковь неблагосклонно смотрит на такие… дела. Надеюсь, ты будешь осторожен.

Робин склонил голову набок.

— Я вижу, что мое поведение беспокоит тебя больше, чем меня. Не волнуйся, мой друг. Я долго приходил к согласию с самим собой. В конце концов, мы можем быть только такими, какие есть, хорошими или дурными. — Робин изучающе взглянул на Стефана. — Тебе придется принимать меня таким, каков я есть.

Во внезапном порыве Стефан сжал руку Робина.

— Что я и делаю, от всего сердца. Я не осуждаю людей, чьи склонности отличаются от моих. И не стоит больше говорить об этом. — Он глубоко вздохнул и, стараясь говорить небрежным тоном, спросил: — Хижина обычно пуста?

— Кроме тех редких случаев, когда я ею пользуюсь, там никого не бывает. А что?

— Ну, по правде говоря, мне давно приглянулась одна соблазнительная кухарочка…

Робин молча поднял руку.

— Можешь не объяснять. У каждого свое. Я скажу оруженосцу, чтобы хижина всегда была готова. Когда она тебе понадобится?

Стефан на мгновение задумался.

— Завтра, если все пойдет по плану. И еще одно одолжение, с твоего позволения. Если потребуется, ты сможешь сказать, что мы вместе едем на охоту?

Это позабавило Робина.

— Конечно. Клянусь Богом, ты слишком беспокоишься из-за кухарки, мой друг. Гораздо проще было бы развлечься с ней в конюшне.

Стефан покраснел, но от необходимости отвечать его спас звук рожка дворецкого, позвавший всех к ужину.

Когда они вошли в большой зал, Стефан заметил, что виндзорскому кастеляну прислуживает гибкий и тонкий юноша с волосами цвета спелой пшеницы. Любовник Робина! Стефан сел рядом с Мод, приветливо улыбнувшейся ему.

Перед ними поставили блюдо с тушеной зайчатиной. Стефан взял кусок и поднес его ко рту Мод. С мяса капал соус. Мод откусила, игриво прихватив зубами палец Стефана. Прикосновение ее влажных губ необъяснимым образом возбудило его до лихорадочного состояния.

— Не хочешь ли завтра поехать со мной на охоту? — услышал Стефан собственный голос.

— Да, — ответила Мод, затаив дыхание.

Их взгляды встретились. Весь остаток вечера Стефан вертелся как на иголках, едва в силах удержаться от прикосновения к Мод. Ему так не терпелось наконец обладать ею, что он не знал, как дожить до завтрашнего дня.

На следующее утро Стефан встретил во дворе Робина. Граф Лестерский, его грумы и охотники уже сидели на лошадях.

— Мы поедем, Стефан, присоединяйся к нам по дороге, — громко произнес Робин, чтобы его услышали все, кто находился во дворе.

Взмахнув рукой и подмигнув Стефану, он выехал со двора в окружении своей свиты.

Через несколько минут появилась Мод со своим грумом.

— Он нам не нужен, — сказал Стефан. — Мы присоединимся к графу Лестерскому.

— Хорошо, — ответила Мод. Щеки ее внезапно вспыхнули. Она отпустила грума и позволила Стефану помочь ей взобраться на белую дамскую лошадь.

«Она знает, — с облегчением понял Стефан, — она догадывается о том, что должно произойти, и согласна на это». Он уже почти ощущал Мод в своих объятиях, обнаженную и страстную.

Они молча проехали по подъемному мосту и выехали на тропинку, ведущую вдоль берега реки. Когда они достигли края леса, Стефан спешился, помог кузине слезть с лошади и привязал обеих лошадей к дереву. Он взял Мод за руку, и на какое-то мгновение ее охватила нерешительность, а в глазах появился немой вопрос.

— Здесь мы в безопасности, — успокоил ее Стефан. — Доверься мне.

Мод кивнула и молча пошла за ним по лесу, пока заросшая тропинка не привела их к просеке.

— Что это за домик? — удивленно спросила она.

— Он принадлежал нашему дяде Вильгельму Руфусу.

— Неужели? — Мод легко подбежала по заросшей травой просеке к двери хижины. — Как ты его нашел?

— Случайно наткнулся. — Стефан провел ее внутрь.

Комната оказалась проветренной, пол был устлан свежим тростником, у камина лежала груда поленьев, железный котел был наполнен водой. На потрескавшемся дубовом столе стояла бутыль с вином и несколько деревянных чашек. Робин сдержал слово. Все было приготовлено.

Стянув кожаные рукавицы, Мод с интересом разглядывала хижину. Стефан внезапно ощутил, что не может встретиться с ней взглядом. Он как будто онемел, все нужные слова куда-то исчезли, и между ними повисло тягостное молчание. Долгожданный момент, наконец, наступил, а Стефан растерялся и испытывал ужас, как неопытный юноша перед своей первой женщиной. Сердце гулко стучало, в ушах шумела кровь. Наливая в чашу вино, он расплескал его, не сумев унять дрожь в руках, и янтарная жидкость растеклась по столу. Когда он протянул чашу с вином Мод, их пальцы соприкоснулись, и сразу все преграды рухнули.

Через минуту их одежда лежала разбросанной на тростнике, а обнаженные тела переплелись в объятиях, истосковавшись по прикосновениям друг друга. Губы Мод были медовыми и теплыми, а от ощущения ее стройного, упругого тела, гладкой, шелковистой кожи, прижимающейся к нему груди с твердыми сосками у Стефана перехватило дыхание. Она была гораздо красивее и соблазнительнее, чем рисовалось в его буйном воображении.

Не в состоянии ни минуты больше сдерживать себя, Стефан поднял Мод на руки и понес в постель. Его желание достигло предела, он не мог больше ждать. Когда он попытался соединиться с ней, Мод издала болезненный стон, и Стефан в удивлении замер. О, Господи, она ощущает все почти как девственница! Он стал двигаться медленнее, но настойчиво, пока Мод, подобно нежному распускающемуся бутону, не оказалась готовой принять его.

Сейчас в их любовном соединении не было ничего от мягкой нежности первой встречи. С жадной страстностью Стефан думал лишь об удовлетворении непреодолимого влечения, так же как и Мод, что он очень скоро с восторгом обнаружил. Она сгорала от страсти, тело ее в исступлении выгибалось ему навстречу, что безумно волновало Стефана. Слившись в восторженном единстве, они достигли вершины наслаждения.

Через некоторое время Стефан открыл глаза. Он лежал на боку, держа Мод в объятиях. Губы его касались ее щеки, одна рука обвивала нежную полную грудь. Мод, казалось, спала. У Стефана онемела рука, на которой она лежала, но он боялся высвободиться, чтобы не разбудить Мод. Опять закрыв глаза, Стефан прижался лицом к ее лицу. Восхитительное чувство затопило его, и Стефану захотелось лежать вот так всю оставшуюся жизнь, не беспокоясь о будущем, не сожалея о прошлом. Существовало только изумительное ощущение настоящего момента. Он не мог понять, что с ним произошло, но никогда в жизни ему не приходилось переживать ничего подобного.

— Стефан…

Слабый нежный голос Мод прервал его размышления. Открыв глаза, он взглянул на нее. Лицо кузины светилось удивленной улыбкой.

— Да, моя красавица, — прошептал он у ее рта.

— Я хочу убедиться, что ты мне не снишься.

— Не снюсь, можешь быть уверена. — Стефан засмеялся, крепко прижав ее к груди.

Мод с наслаждением вздохнула.

— Даже в мечтах я не могла вообразить себе такое счастье. — Она тихо лежала в его объятиях, перебирая пальцами золотистые волоски, покрывающие грудь Стефана.

— И я тоже. — Он зарылся лицом в мягкую ложбинку между ее грудей.

Мод погладила его голову и спросила:

— Мы долго здесь пробыли?

Время! Стефан вздохнул. Господи, он совсем забыл о времени. Им нужно вернуться одновременно с Робертом, чтобы было похоже, будто они все вместе охотились. Вскочив с кровати, Стефан подбежал к двери и с треском распахнул ее. Вокруг было пусто. Раскрыв дверь еще шире, он взглянул на солнце. Судя по всему, до вечерни оставалось менее двух часов. Времени хватит как раз на то, чтобы одеться и поскорей возвращаться в Виндзор.

— Нам пора ехать, моя красавица, — сказал Стефан, отыскивая среди сброшенной в кучу одежды свои вещи. — Мы не должны приехать намного позже Роберта, так что поспешим.

Сидя на кровати и болтая ногами, Мод потянулась, затем, зевая, поднялась и, обнаженная, шагнула к котлу с водой. Подняв с пола кусок холста, она опустила его в воду и начала мыться. Ее движения были ловкими и изящными, как у кошки.

Стефан оглядел ее всю — от белых сводов ступней, длинных ног и округлых бедер, заканчивающихся золотисто-каштановым треугольником; изгиба поясницы, плавно переходящего в узкую талию; развитой грудной клетки и пышной выпуклости груди с розовыми сосками. Взгляд скользнул выше, к изгибу белой шеи и нежному овалу лица, обрамленному водопадом блестящих каштановых волос, коралловым губам, приоткрытым в легкой улыбке, и, наконец, широко открытым серым глазам, излучающим любовь, светящимся гордым сознанием того, что Стефан восхищается ею. У Стефана защемило сердце — так она была прекрасна!

Закончив свой туалет, Мод быстро оделась, уложила волосы кольцами по бокам головы и вышла из хижины вслед за Стефаном. Выйдя наружу, она стала как вкопанная, с изумлением оглядываясь вокруг.

— Когда мы приехали, это место не было таким прекрасным, — прошептала она. — Кто-то заколдовал его.

Крошечные белые цветы усеивали покрытую мхом землю, а высокие деревья тянули ветви с набухшими зелеными почками в глубину голубого неба. Легкий ветерок разносил запах свежей молодой травы, ароматный воздух был наполнен щебетанием птиц.

— Возможно, сейчас мы смотрим на мир другими глазами, — сказал Стефан.

Взявшись за руки, они шли по тропинке через лес. Перед тем как выйти на луг, Стефан остановился и обнял Мод. Взглянув на нее, он увидел, что глаза ее затуманились от слез. Нежными прикосновениями пальцев он вытер прозрачные капельки и, чувствуя, как сердце переполняется от нахлынувших чувств, прошептал:

— Мы найдем какой-нибудь способ бывать наедине. — Он наклонился и поцеловал ее в нежные приоткрывшиеся губы. Поцелуй становился все глубже и глубже, пока они наконец не оторвались друг от друга, с трудом переводя дыхание и едва держась на ногах. Когда они вышли из леса на освещенный солнцем луг, Стефану вдруг вспомнились слова, которые сказала ему Мод три года назад в своей спальне в Вестминстере: «Ты зажег огонь, кузен, который не так легко будет погасить».

Давние эти слова отозвались в нем тревожным эхом. Не сгорал ли он сам в этом пламени?

Прошел год, но Мод все еще оставалась в Англии. Как и предсказывал ее отец, Жоффруа Анжуйский пожалел о своем опрометчивом поступке. Он слал королю длинные послания, в которых просил прощения за все обиды, причиненные жене и королевскому дому Нормандии, и умолял тестя поскорее прислать графиню Анжуйскую обратно.

Король Генрих приносил извинения, обещая обсудить этот вопрос на совете, но Мод знала, что он не осмелится на такое, поскольку бароны все еще возмущались ее замужеством и были довольны отчуждением, возникшим между супругами. Тем не менее король предупреждал дочь, что рано или поздно, как только назреет момент, она должна быть готова вернуться к мужу. А пока Мод жила только настоящим: будущее было неопределенным, прошлого больше не существовало. Весь мир для нее был заключен в Стефане.

Восемнадцатого июня 1130 года Мод ожидала в своей спальне в Вестминстере прибытия Стефана — он должен был сопроводить ее в Винчестер.

— Граф Мортэйн ожидает тебя во дворе с лошадьми, — тон Олдит был неодобрительным и натянутым.

Мод вся подобралась, когда нянька вошла в спальню. Святая Мария, с нее достаточно нравоучительных тирад! Она надела на голову белый платок и набросила на плечи синий дорожный плащ.

— Я готова. Травы у тебя?

— Да.

— Я могу их взять?

— Даже с травами риск все равно остается. Уверенной можно быть только при воздержании.

— Как ты не устаешь от этих напоминаний? До сих пор у меня не возникало никаких затруднений.

Олдит неохотно протянула Мод запечатанные бумажные пакетики, и та бережно положила их в коробочку из слоновой кости, которую засунула в кожаную дорожную сумку с одеждой и прочими вещами, необходимыми для путешествия в Винчестер.

— Поначалу всегда так бывает, — не унималась Олдит. — Ты ведешь себя так, будто отличаешься от других женщин и тебя не касаются последствия твоих действий.

— Не начинай опять свои поучения, я знаю, что делаю.

Олдит покачала головой, и ее выцветшие голубые глаза подозрительно заблестели.

— Ты знаешь? Прелюбодеяние, да еще к тому же с кузеном — смертельный грех! Пусть Господь и пресвятая Дева простят тебя! Если король или его бароны заметят хоть что-то, все твое будущее окажется под угрозой…

— Да, да, да. Все это я уже слышала. Не беспокойся. — Мод подняла сумку и быстро пошла к двери спальни.

Наступило напряженное молчание.

— Когда ты вернешься? — спросила Олдит.

— Через неделю или около того.

— Клянусь Распятием, люди начнут сплетничать, если тебя так долго не будет.

— О чем тут сплетничать? — Уже открывая дверь, Мод сдержала нарастающее раздражение и повернулась к Олдит. — Сколько раз тебе говорить? Король попросил Стефана сопровождать меня в Винчестер — я должна посетить казначейство и монетный двор. Два дня займет дорога из Вестминстера, два дня — дорога обратно. И, по крайней мере, два-три дня я пробуду в Винчестере. Как я могу управиться быстрее?

Олдит покорно вздохнула.

— У тебя всегда на все готов ответ. Не забывай регулярно пользоваться травами. Мирру, руту и пижму надо класть в лохань с горячей водой и окунаться в нее сразу же после… после…

— Я помню, — перебила ее Мод. — Мы с тобой увидимся приблизительно через неделю.

Обеспокоенная укоризненным выражением лица Олдит, Мод быстро открыла дверь, пошла вниз по коридору и спустилась по извилистой лестнице, подвешенной на толстом канате, который использовался как поручни.

Стефан ожидал ее во дворе, сидя на своей фландрской кобыле Одрэйд. Его сопровождали Джервас и несколько других оруженосцев, два королевских советника, грумы, слуги и вооруженная охрана. Мод приветствовала кузена со сдержанной учтивостью, лишь взглядом позволив себе выразить настоящие чувства. Грум помог ей сесть на белую лошадь, и Мод со Стефаном первыми выехали со двора. За ними последовали остальные; замыкали процессию вооруженные стражники. Некоторое время они ехали по Уотлинг-стрит, а потом повернули на юго-запад, к Винчестеру.

— Мы найдем возможность побыть наедине, — вполголоса сказал Стефан, приблизившись к Мод. — Хотя сейчас не могу сказать, каким образом. В Винчестере поглядим, как пойдут дела. — Он заговорщицки улыбнулся ей.

Мод выдавила из себя улыбку. Находясь рядом с кузеном, она всегда испытывала наслаждение, но этим утром была расстроена, ощущая вину и беспокойство, как обычно бывало после ссор с Олдит.

Объяснить саксонской няньке всю глубину чувств к Стефану было невозможно. Она видела жизнь лишь с двух сторон: вот это — правильно, а это — нет. «Я люблю Стефана, — мысленно утверждала Мод, защищаясь от воображаемой Олдит, — и не собираюсь отказываться от единственной возможности быть счастливой. В любой момент меня могут заставить вернуться в Анжу или мне придется взойти на трон. Остаток жизни будет посвящен только заботам о благе государства. Но сейчас я желаю жить так, как мне хочется. В конце концов, ведь только Джервас и ты знаете о нашей связи. Кому мы причиняем вред?»

«А как же осуждение Святой церкви? — разумеется, вспыхнет в ответ Олдит. — Ты не думаешь, что подвергаешь опасности свою душу?» — «Святую церковь нетрудно перехитрить, — цинично подумала Мод, пожав плечами. — Позже можно покаяться — в подходящее время. По крайней мере, император был в этом уверен».

Хотя Олдит и укоряла ее, Мод редко бывала со Стефаном наедине со времени их первой прошлогодней майской встречи. Не имея возможности уединиться, занятые своими многочисленными обязанностями, за весь прошлый год они смогли побыть вместе лишь четыре или пять раз, и встречи их длились не более двух часов. Мод жила ради этих коротких радостных встреч. В те моменты, когда они были рядом друг с другом, времени не существовало, они всецело погружались в свой собственный мир.

Мод искоса взглянула на чалую кобылу Стефана. Взгляд упал на его руки, держащие поводья, и по телу пробежала дрожь желания. Большие, сильные руки, покрытые тонкими золотистыми волосками… Мод помнила прикосновения этих теплых, чувствительных пальцев; они касались ее с томительной лаской, пробуждая такие острые ощущения, что в ожидании она трепетала.

Мод понимала, что безнадежно влюблена. Она чувствовала себя несчастной, когда не виделась со Стефаном, и ощущала восторг, находясь рядом с ним.

Их путешествие закончилось в Гилдфорде. Постоянно окруженные своей свитой, Стефан и Мод не имели возможности уединиться хоть на минуту, а ночи проводили в разных комнатах. В Винчестер они прибыли на следующий день, как только колокола зазвонили к сексте.

Мод с интересом глядела на этот стремительно растущий город, свободно выходящий к побережью. Рядом располагался Нью-Форест — лучшее место для охоты во всей Англии. Город был настолько древним, что никто не знал, как он возник, но существовала легенда о том, что, прежде чем сюда прибыли саксонцы, чтобы основать столицу Западной Саксонии, первыми поселенцами здесь были древние бритты, а затем римляне. И хотя сейчас столицей Англии был Лондон, в Винчестере размещались казначейство и монетный двор, а также часть советников и придворных. «В один прекрасный день все это будет принадлежать мне», — напомнила себе Мод.

Они ехали среди оживленной городской сутолоки, мимо белых каменных стен главного кафедрального собора, через Джуэри-стрит, где у семитов в шафрановых одеждах шла бойкая торговля, пока не добрались до реки Ичен. За небольшим прудом находился замок Уолфси — основная резиденция епископа Винчестерского.

— Твой брат здесь? — спросила Мод.

— Надеюсь, что нет, — понизив голос, ответил Стефан. — У Анри глаза на затылке. Если мы не будем постоянно остерегаться, он наверняка догадается обо всем.

— Нам надо очень постараться, чтобы этого не случилось, — заметила Мод. Понимая, какое сильное влияние оказывает Анри на старшего брата, она не стала рассказывать Стефану, что всегда была настороже в присутствии епископа Винчестерского.

Как они и предполагали, епископа не оказалось: еще за день до их прибытия он уехал в свою епархию в Гластонбери.

— Нам повезло, — с явным облегчением сказал Стефан.

Этим же вечером в большом зале, когда они ели только что пойманных лещей, он произнес:

— У меня есть план, который даст нам возможность провести вместе день или даже больше.

— Целый день? Замечательно! Где? Как тебе удалось?.. — Мод не в состоянии была сдержать возбуждение.

Стефан подмигнул ей.

— Доверься мне. Когда все устроится, я тебе скажу.

Следующие два дня Мод разбиралась с запутанными казначейскими делами. Она посетила мессу в главном кафедральном соборе и познакомилась с самыми влиятельными купцами города, обо всем расспрашивая и добывая всяческие сведения.

— Я поражен проницательностью твоих вопросов, кузина, — сказал ей Стефан во время прогулки по Джуэри-стрит. — Это большая редкость, чтобы женщина так хорошо разбиралась в финансовых и торговых делах.

Мод довольно улыбнулась.

— За это я благодарна императору. Кроме того, я часто обсуждала подобные вопросы с отцом. Когда я взойду на трон, мне нужно быть хорошо осведомленной во всех государственных делах. Как говорил Альфред Великий, «неграмотный король — осел, увенчанный короной».

К удивлению Мод, лицо Стефана вдруг стало замкнутым, на него словно набежала тень.

— Что-то не так? — спросила она.

— Нет-нет, все в порядке. — Через минуту лицо его приняло обычное выражение, и Мод удивилась, отчего ей почудилась столь внезапная перемена.

Оглядевшись вокруг и убедившись в том, что их никто не слышит, Стефан прошептал:

— План готов. Завтра я предложу всем поохотиться в Нью-Форесте, у королевского охотничьего домика, и на рассвете со всей нашей свитой покину Винчестер. А ты скажешь, что неважно себя чувствуешь, и решила остаться здесь. Остальное предоставь мне.

Мод кивнула. Сердце ее сильно забилось.

— А потом ты вернешься ко мне?

— За тобой вернется Джервас и проводит тебя туда, где буду я.

Все произошло так, как устроил Стефан, и на следующий день поздним утром Мод и Джервас выехали из ворот Винчестера и направились к Нью-Форесту, находящемуся в шести лигах от города. По пути Джервас объяснил, что, пока остальные охотники будут далеко в лесу, у королевского охотничьего домика, Мод должна остановиться в хижине лесника, расположенной на краю леса.

— Они подумают, что милорд вернулся в Винчестер, и что вы тоже там, а завтра мы с ними встретимся.

— Звучит убедительно. — Мод было неловко обсуждать детали с оруженосцем. Страшно подумать, что ее репутация зависит от благоразумия Джерваса…

Уже смеркалось, когда они добрались до одинокой хижины, стоявшей на берегу узкого стремительного ручья, за которым начинался зеленый лес.

Не успела Мод спешиться, как Стефан открыл дверь, радостно улыбаясь. Джервас привязал ее лошадь и внес в хижину седельные сумки.

— Я вернусь за вами завтра после полудня, милорд, — сказал оруженосец и покинул их, исчезнув в вечерней мгле.

— Наконец-то! — сказал Стефан, взял Мод за руку, и они вошли в дом.

В камине пылал огонь, на закопченном тагане кипел железный котел, приветливо горящие свечи в железных подсвечниках отбрасывали уютные отблески на деревянную кровать и дубовый сундук. Маленький стол был уставлен деревянными кубками и чашами, среди которых стояла высокая кружка с медом. Белая полотняная салфетка прикрывала холодную жареную дичь, круг белого сыра и темный пшеничный хлеб.

— Проголодалась? — спросил Стефан.

— Очень. Из Винчестера сюда долго ехать.

— Боюсь, тебе придется подождать, — сказал он с озорной улыбкой, поднимая ее на руки и неся к постели. — Вначале надо удовлетворить другой голод.

Он поцеловал ее теплые, влекущие губы, и Мод тотчас же откликнулась на поцелуй. Этой ночью они долго любили друг друга, пока не заснули обнявшись, и разъяли объятия, лишь когда пение птиц разбудило их. С жадностью проглотив половину дичи и почти весь хлеб и сыр, Мод и Стефан вышли из хижины, держась за руки. Утро было теплым, воздух сиял солнечным светом, и они решили искупаться в ручье. Стремительно несущаяся вода серебрилась рыбьими стайками, а у буйно поросших тростником берегов колыхались бледные кувшинки.

— Как лед! — Мод окунула ногу в воду и, задохнувшись, быстро отдернула ее.

— Холодно только в первый момент. — Стефан вошел в ручей, вода пенилась вокруг его колен. — Давай! — Он протянул ей руку.

Пока Мод колебалась, Стефан схватил ее за ногу и толкнул в воду. Вскрикнув от неожиданности, она быстро пришла в себя и брызнула водой ему в лицо. В ответ он окунул ее с головой в воду, и они начали играть, брызгаться и кричать, как проказливые дети.

— Ты похожа на русалку, — поддразнил ее Стефан, глядя, как груди Мод, подобно округлым рыбкам, светились в воде сквозь занавес каштановых волос. — Но на ощупь ты другая. — Он протянул руку к ее бедрам.

Мод отпрыгнула назад и выбралась на берег. Стефан помчался следом, схватил ее, но она легко вывернулась, как скользкий угорь. В конце концов он прижал ее к мягкой земле. Смеясь, они лежали рядом, перепачканные грязью, стараясь отдышаться.

Через минуту Стефан перекатился на спину и притянул Мод к себе. Зарывшись лицом в ее грудь, он шаловливо поцеловал вначале каждую полную округлость, а потом оба розовых соска. Мод ощутила острую вспышку желания, потянулась вниз к бедрам Стефана и отыскала его плоть, мягкую и мокрую после холодного купания.

— Что за поспешность, мадам, — проворчал Стефан. — Вам не стыдно? — Он закрыл глаза, когда она начала нежно гладить его. — М-м-м, не останавливайся… Сладчайший Иисусе, ты искусна, как проститутка из Саутворка. Где ты научилась этому волшебству?

— У вас, милорд, — прошептала Мод.

Опьяненная произведенным впечатлением, Мод продолжала свои ласки до тех пор, пока Стефан не застонал от возбуждения.

— Быстрей, быстрей, — задыхался он. — Я больше не могу ждать.

Желание Мод также достигло предела, и она страстно соединилась с ним.

— О, Господи, если бы для моего меча всегда были готовы такие ножны, — прошептал Стефан, когда они замерли на мгновение, по-новому переживая острое ощущение полной гармонии друг с другом.

Медленно, как бы нехотя, они начали двигаться, почти как одно целое. Охваченные страстью, оба пытались продлить наслаждение как можно дольше, и достигли вершины исступленного восторга одновременно. Постелью им служила прибрежная трава, а журчание ручья отдавалось в ушах волшебным пением.

Остаток дня Мод и Стефан провели в хижине, не в силах оторваться друг от друга. Для Мод было открытием, когда она обнаружила в себе способность дарить и получать любовь, о чем раньше и не подозревала.

— Как мог Жоффруа рядом с тобой быть импотентом, — лениво заметил Стефан, когда они лежали обнаженные в постели, — если я постоянно желаю тебя? Чем больше я с тобой нахожусь, тем больше мне тебя хочется.

— Он был очень молод, а кроме того, сейчас я понимаю, что на наши отношения в значительной степени повлияла моя собственная неопытность, — объяснила Мод. Решив ничего не утаивать, она рассказала Стефану все неприятные подробности своего замужества.

У Стефана на лице появилась гримаса отвращения.

— Хотя Жоффруа вряд ли может быть моим соперником, я не представляю тебя в его объятиях. И ни в чьих других. Я этого не перенесу…

Мод ласково положила палец ему на губы. Он нарушил их молчаливый договор: никогда не обсуждать будущее, не упоминать ни о Жоффруа, ни о Матильде, за исключением особой необходимости. Они проводили вместе мало времени и очень дорожили им, никогда не зная, будет ли у них еще возможность побыть наедине.

Но сегодня Стефан не смог удержаться от разговора на эту тему.

— Король говорит о твоем возвращении в Анжу? — спросил он, играя блестящими прядями волос, упавшими Мод на грудь.

— Говорит, конечно, но никак не назначит срок отъезда. Отец предпочитает ждать, пока его совет не даст согласие на мое возвращение. А пока морочит голову Жоффруа ложью и извинениями. — Мод улыбнулась: сейчас такое двуличие отца ее вполне устраивало. — Я знаю, настанет день, когда король должен будет отослать меня, но, Святая Мария, пусть этот день придет не скоро.

— Да, — Стефан медленно провел пальцами по ее груди вокруг розовых сосков.

— А тем временем, — продолжала Мод, глубоко вздохнув от восхитительной истомы, охватившей тело, — вдобавок к обширному образованию, полученному от тебя, я еще глубже изучу все, что касается королевства. И когда наступит время, я буду уметь управлять государством так же, как мой отец… с некоторыми новшествами, конечно. В конце концов, новая метла должна хоть что-нибудь вымести.

Рука, сжимавшая ее грудь, внезапно замерла.

— Стать королевой… это для тебя много значит?

Мод повернула голову и удивленно взглянула на него, а потом приподнялась на локте.

— Для меня это значит все. Ведь счастье, которым я сейчас наслаждаюсь, окончится, если мне придется вернуться в Анжу. Стать королевой — цель моей жизни, и это будет хоть каким-то оправданием брака с Жоффруа, утешением. — Она слегка наморщила лоб. — Иногда я забываю… корона значит для тебя не меньше, чем для меня, поэтому ты можешь понять меня лучше других.

— И я понимаю. С утратой короны я уже смирился. — Стефан немного помолчал. — Однако порой я задумываюсь, какой бы стала наша жизнь, если бы мы смогли пожениться. Ты никогда не размышляла об этом?

Мод ласково дотронулась пальцами до его щеки.

— Конечно, размышляла. Но не очень часто. Слишком больно думать о том, чему никогда не бывать. Это ведь невозможно. Все, что нам суждено, — краткие мгновения украденного счастья, и остаток своей жизни я буду жить воспоминаниями о них.

Стефан тоже приподнялся на локте.

— Как ты порой бываешь похожа на своего отца! Такая же трезвая и здравомыслящая. Впрочем, все нормандцы таковы.

— Ты говоришь так, словно устроен по-другому. Разве ты сам не нормандец? — с улыбкой спросила Мод.

— Отчасти, конечно, да. Но ведь я — сын своего отца, а граф Блуа совершенно не походил на нормандцев: мечтатель… Конечно, он был трусом, но… вместе с тем, это был очень мягкий, добрый человек, который хотел лишь прожить жизнь в безмятежном спокойствии. Я всегда стыдился его. — Стефан уставился невидящими глазами куда-то вдаль. — Да упокоит Господь душу этого несчастного, но он был абсолютно не приспособлен к той жизни, которую навязывала ему моя мать.

— Но ты не похож на него, Стефан. Как ты можешь сравнивать себя с ним?

— А откуда ты знаешь, какой я на самом деле? Откуда тебе знать, что таится в глубине моей души? — Голос Стефана звучал серьезнее обычного, зеленые глаза не отрывались от лица Мод. — Мудрец не доверяет обманчивой внешности.

— Но ведь ты открыл мне свое сердце, так же, как я открыла тебе свое. Мы можем доверять друг другу, — возразила Мод, озадаченная неожиданным поворотом разговора.

Стефан несколько секунд молчал, глядя на Мод так, словно видит ее в первый раз. Наконец лицо его прояснилось.

— Конечно, можем, — в привычно легкой манере произнес он. — Не обращай внимания на мои дурацкие слова. — Он наклонился и легко коснулся губами ее губ. — Ты знаешь, что о тебе говорят бароны? — начал он, внезапно сменив тему.

— Нет. Что же?

— Что ты стала более мягкой, женственной и покладистой. Они считают, что дикая лисица укрощена. — Пальцы Стефана скользнули по ее животу и зарылись в медных колечках волос, прикрывавших лоно.

— Дикая лисица? Укрощена? Мне кажется, что ты не настолько глуп, чтобы считать себя причиной этой перемены.

Стефан по-волчьи ухмыльнулся.

— Знаешь, эта мысль все же приходила мне в голову.

— Ты — спесивый павлин! Я не укрощена, и никто никогда не укротит меня. — Мод придержала его руку. — И не надейся, что сможешь повлиять на меня подобным образом.

— Мы-то с тобой понимаем, что смогу! — Стефан набросился на нее и принялся целовать с новой страстью, пока она не ослабла и не покорилась этому напору. — Признайся, что против меня ты беспомощна, как тростинка на ветру!

— Я не собираюсь ничего признавать. Милорд, вы ненасытны… — пробормотала она, прижавшись губами к его горячему рту, — как похотливый козел.

— Давай не будем проверять, кто из нас более ненасытный, — выдохнул Стефан, покрывая поцелуями ложбинку между грудей и лаская пальцами ее тело, как опытный трубадур ласкает свою виолу, отлично понимая, к какой струне надлежит прикоснуться, чтобы извлечь самый волнующий звук.

Губы его спустились вниз по ее животу, к теплому лону, и разожгли в ней такое пламя, что она изогнулась дугой в экстазе и, не в силах больше сопротивляться, отдалась нахлынувшему на нее чувству.

Когда Мод наконец открыла глаза, ей показалась, что она не в силах пошевелить ни единым мускулом. Ее переполняло наслаждение. Стефан потянулся и неохотно поднялся с постели, чтобы выглянуть наружу.

— Уже темнеет. Джервас может появиться в любой момент. Пора одеваться, — сказал он.

— Я так утомлена, что, боюсь, не смогу доехать верхом до Лондона, — пожаловалась Мод, глядя, как Стефан натягивает на себя штаны.

— В самом деле? Быть может, это лечится тем же способом, что и последствия ночной пирушки: лучшее средство от укуса собаки — приложить к ране клок ее шерсти. — Стефан медленно двинулся обратно к постели.

— Нет! — вскрикнула она, поспешно вскочив. — Хватит с меня твоих лекарств… по крайней мере, на сегодня. Ах, святая Мария, неужели ты никогда не насытишься?

— Тобой? Да это просто невозможно! — Стефан гордо выпрямился и с самодовольным видом начал расхаживать взад-вперед. — По правде сказать, мадам, признаюсь вам, что даже еще не приступал к делу. Это было просто вступление, чтобы разогреться. Если бы у нас было достаточно времени, я бы вам это доказал. — Стефан натянул на себя тунику, закрепил пояс и встал на одно колено, чтобы обуться.

Мод расхохоталась так, что по щекам покатились слезы.

— Ты и в самом деле чванливый павлин! Ты знаешь, что мы со вчерашнего дня, как разделись, так больше и не одевались? Я просто не узнаю тебя. — Мод обвела взглядом комнату, внезапно сообразив, что в ней нет лохани для купания. — Здесь есть лохань?

— Я не видел, — ответил Стефан. — Но вода согрелась. — Он указал на большой котел, стоявший на треножнике над огнем. — Такой подойдет?

Мод кивнула, вспомнив, что вчера она забыла о травах. Что ж, время еще есть. Котел был недостаточно велик, чтобы в него сесть, но можно было размешать травы в воде, а потом помыться. Это уже кое-что.

Снаружи послышался стук копыт. Стефан скорчил гримасу, подбежал к двери и высунул голову.

— Погоди минутку! — крикнул он, прикрыл дверь и подошел к Мод. — Это Джервас. — Он заключил ее в объятия. — Любимая моя, какое счастье ты мне подарила!

Мод обвила Стефана руками и покрыла его лицо нежными поцелуями.

— Радость моя, я не позволю тебе уйти!

Стефан засмеялся, осторожно высвободился из ее объятий и отыскал на полу свою накидку.

— Поторопись. Мы должны присоединиться к остальным на окраине леса, на лондонской дороге, и нам надо прибыть туда первыми, как будто мы приехали из Винчестера.

— Когда мы с тобой снова сможем побыть наедине? — спросила Мод, идя следом за ним к двери.

— Ах, мадам, неужели это вы называли меня ненасытным? Скоро, скоро, обещаю вам. Лучше я подожду снаружи, иначе мне опять придется выдержать неравный бой. — Смеясь, он выскользнул за дверь.

Мод высыпала в котел половину содержимого шкатулки с травами и, тихонько напевая, принялась мыться. Полностью примиренная с собой и со всем миром, она чувствовала себя счастливее, чем когда-либо за всю свою жизнь.

Нормандия, 1130 год.

На краю Лион-ла-Форе, излюбленного охотничьего угодья герцогов Нормандских, Стефан помахал на прощание близнецам де Бомон и направился к Руану. Воздух был холодным, небо затянулось серым туманом, поднявшимся от пролива. Идеальный день для охоты! Сегодня рано утром, после долгого и изнурительного преследования он подстрелил красного оленя, на чьих рогах было по десять ответвлений. Охота была восхитительной. Стефан с удовлетворением подумал, что он вряд ли мог припомнить такую.

Когда он приближался к городу, колокола начали звонить к сексте. Уже полдень. Нужно поспешить, иначе он опоздает. Пришпорив лошадь, Стефан повернул налево перед железными воротами Руана и поехал вниз по узкой проселочной дороге, поросшей травой и окаймленной кустарником. Влажный ветер разносил сладкий запах цветущих яблонь, и через несколько минут Стефан очутился у маленького деревянного домика в конце огромного яблоневого сада.

За исключением нескольких слуг, трудившихся в другом конце сада, кругом было пусто. Спешившись, Стефан привязал лошадь к искривленной яблоне и вошел в дом. Большая комната была скромно обставлена грубо обтесанной мебелью из крепкого дуба. На столе стояли кувшин с напитком из меда и две деревянные чашки. Широкая дубовая кровать в спальне была покрыта простым красным шерстяным одеялом, выглядевшим весьма соблазнительно.

Уставший после утренних трудов, Стефан улегся на кровать, вытянув руки за головой, и улыбнулся про себя. Сейчас он услышит звук копыт, и Мод очутится в его объятиях. Господи, прошел целый месяц с тех пор, как они виделись наедине, за исключением лишь нескольких коротких минут позавчера. Стефан дрожал от нетерпения. Зевая, закрыв глаза, он так сладострастно размечтался о Мод, что пульсирующая боль от возбуждения внезапно стряхнула с него дремоту.

Иисусе, он настолько погрузился в свои мечты, что забыл о времени! Ведь Мод и Джервас сейчас появятся. Стефан встал и вышел из дому. Дорога была пуста, лишь поблизости стояла его привязанная лошадь. Озадаченный, Стефан сел на яблоневый пенек. Что же могло случиться? В голове замелькали всевозможные картины: с Мод произошел несчастный случай, она упала с лошади или же ее вызвал к себе отец… А может, кто-нибудь увидел ее на рыночной площади и ей пришлось уклониться от встречи с Джервасом. Все это было весьма маловероятным, но мысли Стефана все время кружились вокруг этих догадок, как собака, гоняющаяся за собственным хвостом. Он услышал, как звонят к ноне колокола главного кафедрального собора на Руанской площади. Прошло уже почти три часа с тех пор, как он приехал сюда. Теперь уже ясно: что-то случилось. Стефан начал подниматься на ноги, и в этот момент на дороге появился Джервас, галопом скачущий по направлению к дому. Один… Оруженосец выглядел мрачно, и кровь отхлынула от лица Стефана. Его охватило предчувствие беды.

— Где она? — закричал он, вскакивая на ноги. — Что случилось с графиней Анжуйской?

Джервас поспешно слез с лошади.

— Уехала, милорд.

— Уехала? — Стефан меньше всего ожидал услышать такое и не мог поверить Джеварсу. — Уехала? Куда уехала?

— В Анжу.

В Анжу!

Ошеломленный, Стефан был не в состоянии двинуться, сердце сжалось в груди, ноги будто окаменели. Он внезапно опустился на пенек.

— Уехала в Анжу? — тупо повторил он. — Ты лучше расскажи мне, что случилось.

— В полдень графини Анжуйской на рыночной площади не оказалось, — начал Джервас. — И там не было ни Олдит, ни кого-либо из фрейлин графини с сообщением для меня. Прождав час, я поехал к герцогскому дворцу и довольно быстро разузнал, что сегодня утром перед примой группа из трех лошадей, двух паланкинов и вооруженной охраны поспешно, как считает один из грумов, выехала в Анжу. Он сказал, что утром король сам осмотрел во дворе все вдоль и поперек, но до сих пор нет никаких официальных объявлений, касающихся отъезда графини.

Остолбеневший, Стефан уставился на Джерваса. Мод вернулась в Анжу? Не сказав ему? Он не мог этому поверить.

— Ты не узнавал, не оставили ли мне письмо?

— О, конечно, милорд. Я сразу же попытался что-либо выяснить, поэтому и задержался. Но письма для вас никому не оставляли.

Стефан вскочил на ноги.

— Невероятно! Если моя кузина решила вернуться в Анжу, она должна была передать с кем-нибудь хоть слово!

Джервас покачал головой.

— Никакого сообщения нет.

Ухватив Джерваса за короткую куртку, Стефан затряс его.

— Ты лжешь! — кричал он с побелевшим лицом. — Я говорю тебе, Мод никогда не покинула бы меня подобным образом! Без единого слова! Никогда!

— Милорд, милорд, вы обижаете меня… пожалуйста… — задыхался Джервас.

Стефан отпустил оруженосца так резко, что тот упал. Не говоря больше ни слова, он прошагал в дом, опрокинул в себя чашку медового напитка, поставил ее, опять налил, а затем снова и снова, пока не опустошил весь кувшин. Как же она могла так поступить? Как могла уехать, не сказав ни слова? Может, Мод никогда не любила его? И просто использовала, чтобы удовлетворить свою похоть? Мог ли он настолько обмануться в ней? Это невозможно. Если ее заставил вернуться отец — что было единственно логичным объяснением, — то она, конечно, должна была оставить письмо. Однако Джервас ничего не нашел. Чувствуя, что он сходит с ума, Стефан опустился на деревянную скамейку, оперся локтями о стол и уронил голову на руки.

Спустя какое-то время он понял, что в комнате стало холодно; издалека послышались колокола, звонящие к вечерне. Он слышал, как в комнату вошел Джервас и пошевелил в камине догорающие угли. Когда Стефан почувствовал на щеках что-то мокрое и ощутил на губах соленую влагу, то в первую минуту даже не понял, что это были его собственные слезы.

Спустя шесть дней, когда затухающее солнце уже клонилось к горизонту, Мод проехала по подъемному мосту к Анжерскому замку. Путешествие из Руана оказалось необыкновенно долгим и изнурительным; ее все время одолевали то приступы тошноты, то беспокойство. Олдит уверяла, что такое состояние совершенно естественно для женщины в ее положении, но Мод это казалось малоутешительным. У нее ныла каждая косточка, и она очень боялась, что, приехав к Жоффруа, заболеет и будет выглядеть непривлекательно. И, в какой бы миг она ни думала о Стефане, чувство утраты было настолько непреодолимым, что ей казалось: она не вынесет этого.

Они въехали во двор замка. Мод тревожно огляделась. Неужели действительно прошло четыре года с тех пор, как она впервые въехала сюда через каменный туннель? Грумы чистили лошадей, оружейники чинили доспехи, лучники затачивали стрелы, — казалось, ничто не изменилось в Анже с тех пор, когда она впервые увидела этот двор. Только она стала не той, кем была тогда, — резкой и своенравной невестой. Тогда она прибыла сюда, как захватчик, теперь — как проситель.

Мод поймала на себе взгляд мужчины, стоявшего у главной башни, — вначале она не узнала Жоффруа. С тех пор как они последний раз виделись, ее муж преобразился. Вместо хрупкого раздражительного юноши, каким она его помнила, перед ней стоял девятнадцатилетний мужчина, по-прежнему стройный, но с широкой грудью и крепкими плечами. Юное лицо Жоффруа пополнело, и теперь его украшала рыжевато-золотистая бородка, такого же цвета, как и волосы.

— Мадам, я надеюсь, путешествие было приятным? — спросил он. Голос его стал более низким и мужественным.

— Да, милорд. Но утомительным.

— Конечно. Вам нужно отдохнуть. Спальня для вас уже приготовлена.

Взяв Мод за руку, граф помог ей выйти из паланкина и повел по широким ступеням вверх, в главную башню. Похоже, тот позорный путь, которым она покидала Анжу, никогда не повторится. Они с Жоффруа могут вести себя как чужие, официально обращаться друг с другом, но — спасибо Пресвятой Богоматери — не как животные. Мод значительно приободрилась.

В спальне Мод позволила Олдит сразу же уложить ее в постель и мгновенно провалилась в глубокий сон. Когда она проснулась, было уже далеко за полдень. Она чувствовала себя отдохнувшей и не испытывала никаких недомоганий. В комнату принесли деревянную лохань, наполненную горячей водой с душистыми травами, в которую Мод с наслаждением погрузилась, и Олдит начала смывать с ее волос пыль после недельного путешествия.

— Мое тело изменилось? — спросила Мод, вставая, чтобы Олдит втерла в ее кожу душистое масло.

— Ничего не заметно.

— Благодарение Деве Марии за это! Ты знаешь, как для меня важно понравиться графу, — сказала Мод дрогнувшим голосом. — Я пропала, если мы не сможем по-настоящему пожениться.

У Олдит смягчилось лицо.

— На этот раз поженитесь, чувствую своей шкурой. В конце концов, хотя мне и прискорбно говорить об этом, но сейчас ты более опытна в таких делах, чем прежде. И, как мы наслышаны, граф тоже в этом деле не лентяй.

Олдит поставила на пол флакон с маслом, шагнула к шесту, торчащему из стены, и осторожно сняла зеленую тунику и платье, которые Мод сшили в Нормандии.

— Вы прекрасно выглядите в этом наряде, миледи. Носите его, пока еще можете.

Спустя несколько часов, сидя рядом с Жоффруа за высоким столом в большом зале, Мод согласилась, что Олдит была права: Жоффруа не спускал с нее восхищенного взгляда. Кроме приглашенных вассалов графа, нескольких баронов и их жен, а также неизменно присутствующего епископа Анже, других гостей не было. Атмосфера была натянутой, но открытой враждебности не чувствовалось.

— Для вас изготовлено новое блюдо, мадам, — гордо произнес Жоффруа, когда главный повар внес большое оловянное блюдо со светлым студнем из рубленого цыпленка в виде огромного льва. — Видите? Это точная копия Анжуйского льва.

При виде колышущейся желеобразной массы Мод захотелось сострить, но Жоффруа и главный повар так выжидающе смотрели на нее, что она почтительно взяла маленькую порцию и ухитрилась проглотить ее, запив приличным количеством белого вина.

— Восхитительно! — произнесла она, слегка улыбнувшись и сдерживая подступившую тошноту. — Вы превзошли самого себя. — Мод помолчала. — Я должна сказать, что ни в Европе, ни в Нормандии поварское искусство не сравнится с анжуйским.

Повар засиял, Жоффруа выглядел удовлетворенным, епископ Анже тайком перекрестился, и все сидящие за столом почувствовали облегчение. Несколько прохладная атмосфера зала растаяла, и когда один из присутствующих провозгласил тост: «За благополучное возвращение прекрасной графини Анжуйской!» — со всех сторон зазвучал приветственный хор голосов. Глядя на улыбающиеся лица, Мод подумала, что для начала это весьма неплохо. «Господи, — молилась она, — пусть вечер закончится так же хорошо, как начался».

Наконец обед завершился. Мод извинилась перед гостями за то, что рано покидает их. Она встретилась с Жоффруа мимолетным взглядом и поднялась из-за стола. В голубых глазах графа ясно читалось: жена заслужила его расположение и может надеяться, что сегодня ночью он посетит ее.

Сидя на кровати с натянутым до подбородка покрывалом и распущенными, свободно ниспадающими на спину волосами, Мод с волнением ожидала Жоффруа. Каждый звук заставлял ее вздрагивать. Она не могла унять ни дрожь в руках, ни бешеный стук сердца. «Ошибки не будет, — твердила она себе. — Никакой». Ни словом, ни жестом она не выдаст себя, будет всего лишь покорной своему долгу женой, довольной возвращением в дом мужа, достаточно наказанной за прежнее своенравное поведение. Она должна действовать убедительно, иначе погибнет.

За дверью раздались шаги, и вошел Жоффруа. Одетый в ту же самую голубую шелковую рубаху с восточными узорами, которую помнила Мод, он выглядел спокойным и уверенным.

— Я очень рад, что вы вернулись, мадам, — сказал Жоффруа с осторожной доброжелательностью. — Вы, кажется, изменились, и я очень этому рад.

— Благодарю вас, — ответила Мод. — Вы также изменились.

— Конечно, — удовлетворенно улыбнулся он. — Мальчик стал мужчиной.

Мод глубоко вздохнула и произнесла слова, которые так тщательно подготовила:

— Я хочу извиниться за мое прошлое дерзкое поведение. Я постараюсь быть лучшей женой, чем прежде.

— Ну, ну, полагаю, что мы оба погорячились, — сказал Жоффруа, польщенный ее словами. — Я верю, что вы также найдете во мне лучшего мужа, чем прежде. Но давайте больше не будем об этом. Слава Богу, мы начнем все снова.

Он подошел к кровати, снял свое голубое одеяние и потянулся к Мод. Когда она повернулась, чтобы потушить свечу, стоявшую в железном подсвечнике на столике у кровати, Жоффруа задержал ее руку.

— Я совсем забыл, как вы красивы, — сказал он, отбрасывая кремовое покрывало и медленно оглядывая ее обнаженное тело.

Ободренная, Мод едва заметно улыбнулась. Если он находит ее красивой, это значительно облегчит задачу. Внезапно Жоффруа схватил ее с такой решительной силой, что от удивления она задохнулась. Он начал целовать ее, а прикосновения опытных рук выдавали знатока женского тела. Как это отличалось от тех неумелых юношеских ощупываний, которые помнились Мод. Как и говорила Олдит, во время ее отсутствия Жоффруа действительно не ленился.

— Вы несколько пополнели, — пробормотал он. Его руки скользнули вверх от ее живота и сжали полную грудь. — Здесь стало много полней, как мне кажется… но это идет вам, мадам, это идет вам. Правда, я предпочитаю, чтобы у женщин было поменьше мяса на костях.

Мод начала ласкать Жоффруа, ее пальцы, погладив его живот, опустились к бедрам. Она с волнением ожидала, когда же его член станет твердым, и уговаривала себя сохранять спокойствие. Жоффруа совсем не походил на Стефана, тело его было не таким мускулистым и сильным. «И даже запах другой», — подумала Мод, с тоской вспоминая крепкий аромат лошадей, кожи и древесного дыма, который связывался в ее представлении со Стефаном.

Жоффруа лежал неподвижно, предоставляя ей возможность делать все, что хочется. Ее старательные пальцы гладили его плоть, но безрезультатно — лишь дыхание мужа учащалось. Мод начала паниковать. Что же она делает неправильно? Неужели ей не удастся возбудить его? И вдруг все — с трудом сдерживаемые переживания последних десяти дней, переутомление от путешествия, щемящая боль от разлуки со Стефаном — внезапно выплеснулось с неимоверной силой, как река, хлынувшая из берегов. Упав на Жоффруа, Мод разразилась потоком слез, ужаснувшись этому и напугав графа. Тело ее сотрясалось от рыданий, она никак не могла остановиться. Но, к большому удивлению Мод, это не вызвало неприязни у Жоффруа. Наоборот, он попытался утешить ее.

— Ну, ну, жена, ты просто слишком переволновалась. Я тебя хорошо понимаю, — успокаивающе прошептал он. — Но все прошло. Теперь не о чем беспокоиться. — Он тихо покачивал ее в руках, пока рыдания не утихли. — Я даже не представлял, как сильно подействовала на тебя разлука.

Мод задыхалась, с трудом удерживая начинающуюся истерику, но вдруг — о, чудо! — почувствовала между бедер легкие толчки его члена, постепенно твердеющего, как яблоневый ствол. И тут же схлынула вся ее тревога.

Жоффруа быстро перевернул Мод на спину, накрыл ее тело своим и попытался овладеть ею, вначале нерешительно, но постепенно все уверенней. Мод с готовностью раздвинула ноги и обвила руками шею мужа. Сначала его попытки не увенчались успехом: Мод не была готова принять его. Со Стефаном она всегда была более чем готова, с горячностью устремляясь навстречу, стоило ему лишь посмотреть на нее, вспыхивая от любого прикосновения. О Пресвятая Дева, как же помочь ему? Закрыв глаза, она попыталась расслабиться и представить, что рядом с ней Стефан, изо всех сил вызывая в памяти любимый образ, ощущение сильного тела кузена; почти слышала слова любви, которые он шептал ей на ухо в миг наслаждения. «Это Стефан, — твердила она себе, — Стефан».

Жоффруа уже полностью овладел ею и двигался свободно и уверенно. «Это Стефан во мне, это его я обнимаю, его дыхание чувствую», — убеждала себя Мод. Постепенно, незаметно Жоффруа превратился в Стефана, и она отозвалась на его ритмичные движения. Наконец по телу Жоффруа пробежала судорога облегчения, и у нее вырвался крик: семя мужа излилось в нее, как благословение.

На следующее утро в спальне появилась Олдит с большой кружкой теплого вина, смешанного с резко пахнущими травами. За ней по пятам возбужденной толпой следовали анжуйские фрейлины.

— Я слышала, все в порядке, — шепнула она Мод, которая лежала в постели, опираясь на массу подушек.

— Откуда ты знаешь? — Мод взяла кружку и отхлебнула питье, морща нос от отвращения.

— Оруженосец Жоффруа сказал дворецкому, а тот главному повару, а тот — мне, что, когда граф сегодня утром появился в большом зале, чтобы разговеться, то он пел! Все люди в замке восприняли это как явно хороший знак. Ты бы видела их хитрые улыбки и подмигивания. А эти грубые остроты! — Олдит неодобрительно поджала губы, наблюдая, как фрейлины распаковывают сундуки и вытряхивают одежды.

Мод улыбнулась.

— Да, ночь прошла успешно, благодаря Пресвятой Богоматери. Что, я должна выпить это ведьмино варево?

Олдит присела на кровать.

— Обязательно. Этот напиток очень полезен для женщин в твоем положении. Клянусь Распятием, я поставлю свечу Богородице, которая, несомненно, покровительствует тебе.

— Одно препятствие преодолено, а сколько еще предстоит… — прошептала Мод, опять откидываясь на подушки. — Недомогания начались так рано; к тому же я буду выглядеть на шесть месяцев тогда, когда будут предполагать лишь пять месяцев беременности. — Она сделала еще глоток. — И потом, ребенок родится на четыре недели раньше, но у него будет нормальный вид и вес! — Мод схватила руку Олдит. — Да как же я с этим справлюсь?

— Тише, моя крошка, — протянула нянька, похлопывая ее по руке. — Тебе нельзя расстраиваться. Будем верить, что Пресвятая Богородица и дальше станет помогать нам. — Улыбнувшись, Олдит пригладила влажные колечки волос на лбу Мод. — Самое первое и самое главное препятствие позади, не так ли?

— Да, — вздохнула Мод. События прошлой ночи промелькнули у нее перед глазами, как сон. Внезапные слезы, тот невероятный, безумный момент, когда она почти поверила, что с ней не Жоффруа, а Стефан, все это удивительным образом помогло ей. — Да, — повторила она. — Мой муж не удивится, когда через месяц я скажу ему, что беременна. — Мод осторожно положила руки на свой живот. — Я чувствую, что у меня будет замечательный сын.

— Ты так уверена, что родится мальчик? — поддразнила ее Олдит.

— Абсолютно, — с сияющими глазами ответила Мод. — Подумай, Олдит, это — плод огромной любви, внук могущественного монарха и по обеим линиям правнук Завоевателя! О, каким великолепным королем он станет!

Спустя семь месяцев Мод, сидя в своей комнате, играла с Жоффруа в шахматы, и уже почти загнала его в угол. Ее анжуйские фрейлины, расположившись вокруг жаровни, вышивали приданое для малыша, который должен был родиться, по их предположениям, через два месяца. Судя про размерам живота Мод, это будет настоящий богатырь. Чуть подальше, в этой же комнате трувер из Франции пел песню «Радости любви», негромко аккомпанируя себе на лютне. А за стенами замка бушевал февральский ветер.

— Ты должна минуту подождать, жена, — сказал Жоффруа, опершись рукой о подбородок. Он наклонился над маленьким столиком, на котором лежала серебряная с позолотой шахматная доска.

— Конечно, милорд, — ответила Мод, откидываясь в кресле и прикрывая глаза. Мелодия, которую пел менестрель, была любимой песней Стефана, и он часто напевал ее, когда они оставались наедине.

— Немного вина, графиня? — Голос епископа перебил воспоминания Мод.

Перед ней стоял паж с серебряным кувшином вина и кубком.

— Мне не надо, но вы выпейте, — сказала она, заметив, что епископ, слегка нахмурившись, пристально глядит на шахматную доску.

Нахмурившись еще больше, епископ покачал головой. Мод знала, что его светлость считает шахматы как пустым, так и греховным занятием, азартной игрой, достойной порицания. Но Святая церковь запрещала играть в них только духовным лицам, поэтому он мог лишь выражать свое неодобрение.

— Император Священной Римской империи действительно сам научил вас играть в шахматы? — уже в третий раз за последние недели спросил епископ.

— Я уже говорила об этом вашей светлости, — ответила Мод, вовсе не раздражаясь: епископ, несмотря на его предубеждения, был ее хорошим другом. — Мой покойный супруг был искусным игроком… он учил меня с ранних лет, так что в один прекрасный день я смогла стать для него настоящим соперником.

— Жена, из-за всей этой болтовни я не могу сосредоточиться, — произнес Жоффруа, бегая глазами по шахматным фигурам из золота и слоновой кости.

— Простите, милорд, — сказал епископ, поклонившись.

Мод подавила зевок. И тут от внезапного толчка в животе у нее перехватило дыхание. Улыбаясь, она посмотрела вниз, на огромную выпуклость под широким синим платьем. «Тише, сынок», — подумала она, нежно поглаживая живот, уже зная по резким, беспокойным движениям, что это будет настоящий боец, сильный и требовательный. Истинный сын своего отца. Еще один месяц, и он родится. Закончится долгий период ожидания. Ах, если бы только Стефан был здесь и смог разделить с ней этот радостный миг. Стефан, а не Жоффруа.

Кроме этого она ни о чем не жалела, вернувшись в Анжу. Жоффруа был в восторге от того, что так быстро стал отцом, и, несмотря на случавшиеся между ними ссоры, вел себя гораздо лучше, чем прежде: был внимателен и заботился о ней, осыпая подарками, «чтобы подсластить нрав и молоко жены». И, по правде говоря, единственное, что Мод имела против него, — то, что он не был Стефаном.

В первые три месяца беременности Мод не отказывала Жоффруа в своей постели, хотя та ночь, когда она вообразила, что с ней находится не муж, а Стефан, больше не повторилась. Затем она сказала Жоффруа, что Олдит советует на время прекратить супружеские отношения, чтобы не повредить ребенку. Это не доставило ему никаких затруднений, и Мод, решив, что он нашел утешение где-нибудь в другом месте, вздохнула с облегчением, так как близость с ним уже начала становиться невыносимой.

Несомненно, в ее положении было много преимуществ. Даже отец стал к ней внимателен и писал длинные послания, в которых, словно повивальная бабка, давал множество указаний, как о себе заботиться. Король был не совсем здоров и оставался в Нормандии, но каждые три недели из Руана в Анжу путешествовал герольд, чтобы своими глазами увидеть, в каком состоянии здоровье графини Анжуйской, и доложить об этом своему господину.

Обитатели замка и соседи любили Мод. Ей прожужжали все уши, пересказывая советы старых повитух: если она хочет родить мальчика, то должна спать только на правом боку; чтобы ребенок был здоров, надо редко мыться и есть много белого хлеба, латука и миндаля и избегать чеснока, лука и уксуса.

Хотя Мод смирилась со своей жизнью в Анжу, терпеливо вынося ее скуку, не проходило ни дня, чтобы она с любовью и тоской не вспоминала о Стефане. Все напоминало ей о нем: песни трувера, поворот мужской головы, освещенной солнечным лучом, случайно оброненная фраза…

— Шах! — Жоффруа выпрямился, торжествующе взглянув на Мод. — А затем будет мат, мадам.

Мод бесстрастно взглянула на доску. Если она сделает еще один ход, партия будет выиграна. Она протянула руку к ферзю из слоновой кости, но, почувствовав взгляд епископа Анже, передумала.

— Милорд, вы действительно выиграли. Я признаю поражение.

Жоффруа весь сиял, епископ успокоился, а трувер заиграл веселую Аквитанскую мелодию.

Прошел еще месяц, и февраль сменился мартом. В замке Ле Ман, в роскошной спальне для роженицы тяжело дышала Мод, сгибаясь от боли, разрывающей тело. Сдерживая крик, она до крови закусила губу.

— Теперь уже недолго, миледи, — успокаивала ее повитуха. — Продолжайте ходить, и вы родите очень быстро. Боль усиливается перед самыми родами.

Когда схватки проходили, Мод выпрямлялась и Олдит ободряюще сжимала ее руку. Хотя нянька и говорила, что повитуха опытная и ей можно доверять, Мод казалось, что она похожа на ведьму с беззубым ртом, длинным носом и согнутой спиной. Но все это было неважно, главное — повитуха была готова подтвердить, что роды преждевременны. И хотя старой карге пришлось немало заплатить, чтобы она убедила Жоффруа в том, что роды произошли на месяц раньше срока, это не было причиной для неприязни к ней.

Если ребенок будет сразу же запеленут, никто не определит, насколько крупным он родился, а через несколько недель это уже всем будет безразлично. Первые моменты после рождения, так же как и крещение, были самыми важными, в особенности если отец захочет осмотреть ребенка, чтобы убедиться в отсутствии у него каких-либо дефектов. Помня об этом, Мод решила, что при родах ей будут помогать лишь нянька, повивальная бабка да флегматичная нелюбопытная кормилица, которую выбрала сама Олдит. Молодая служанка будет прислуживать за дверьми спальни, выполняя распоряжения повитухи.

Анжуйским фрейлинам Мод объяснила, что их присутствие нарушит все обычаи ее страны и традиции, в которых она воспитывалась. Мужчин в комнату роженицы здесь не допускали, но большинство анжуйских женщин рожали своих детей в окружении множества других особ женского пола. Однако всем было известно, что графиня Анжуйская отличается от прочих — в конце концов, она была нормандкой, — и подобных правил для нее не существует.

Мод опять начала ходить по спальне, тщательно приготовленной для родов. Рядом с камином на тагане стоял котел с водой. Стопка белого полотняного белья лежала на маленьком дубовом столике рядом с кувшинами масла, графином вина, кубками, двумя перьями, деревянной чашей, горшочками с травами и мазями, острым ножом и каменной ступкой и пестиком.

Мод хотела, чтобы ее ребенок родился в Анжерском замке, в городе, к которому она привыкла за последние восемь месяцев, но Жоффруа не хотел и слышать об этом. Он сам родился в замке своего деда в Ле Мане и считал, что его ребенок должен родиться там же. Когда у Мод начались схватки на три с половиной недели раньше срока, Жоффруа встревожился, но повитуха заверила его, что многие восьмимесячные дети прекрасно растут и развиваются. А тем более, если учитывать, что у графини такой большой живот. Так что беспокоиться не о чем.

— Ах-х-х, — судорожно вздохнула Мод. Боль опять захлестнула ее.

— Все идет, как положено, миледи. Сейчас схватки будут чаще и регулярней, — удовлетворенно заметила повитуха. Она полезла к Мод под платье и опытными пальцами ощупала живот. — Подайте мне кубок вина и кувшин с душистым маслом, — приказала она кормилице.

— Что это? — спросила Мод, почти теряя сознание, как только сильный запах содержимого кубка ударил ей в нос.

— Можжевельник, шпажник, рута, ясенец, иссоп и чабер, смешанные с тремя унциями белого вина лучшего сорта, — сказала повитуха, натирая ей теплым маслом грудь, живот, ягодицы и бедра.

Как только Мод заставила себя проглотить едко пахнущую жидкость, раздался стук, и сквозь тяжелую дубовую дверь послышался голос Жоффруа:

— Как там у вас дела? Все хорошо? Ребенок уже родился?

Повитуха, прервав свое занятие, подошла к двери и выкрикнула:

— Плод падает тогда, когда поспеет, милорд. Лучше оставьте нас в покое.

Мод не расслышала ответа Жоффруа, за дверью раздались лишь звуки удаляющихся шагов. Последовала еще одна схватка, сильнее прежней, и Олдит пришлось поддержать Мод обеими руками, чтобы та не упала на пол.

— Воды отходят. Кладите ее на скамью, — приказала повитуха Олдит, оглядев Мод. — Сейчас миледи может родить в любой момент. — Она повернулась к кормилице: — Принесите кувшин горячей воды и кусок полотна.

Подняв платье Мод, повитуха положила ее на полукруглый вырез в середине деревянной скамьи для рожениц.

— Мне нужен горшочек с мазью, масло и маленький нож, — сказала повитуха Олдит. — Быстро!

Она начала растирать живот Мод от пупка книзу смесью масла и мази из Арагона. Боль немного утихла, и повитуха поднялась на ноги.

— Олдит! — позвала Мод.

Та озабоченно наклонилась к ней.

— Я здесь, моя крошка.

— А вдруг Жоффруа захочет увидеть незапеленутого ребенка? — прошептала Мод, схватив няньку за руку.

— Я уже говорила тебе, — прошептала Олдит в ответ, — повитуха скажет, что он немедленно должен быть запеленут из-за того, что недоношен. И если его развернуть, то он может простудиться или чем-нибудь заразиться. Не волнуйся, все в наших руках.

— Скоро уже? — спросила Мод повитуху, выпустила руку Олдит, и капли пота потекли по ее лицу.

— Ага, теперь уже совсем недолго. — Повитуха опять стала перед Мод на колени. — Проверьте, чтобы шкаф не был закрыт на задвижку. И приоткройте дверь спальни! Не должно быть ничего плотно закрытого! — крикнула она кормилице и повернулась к Олдит. — Посмотрите, чтобы в комнате не было никаких завязанных узлов. Все развяжите. — Она вложила в руку Мод камень. — Это яшма. Она придает силы при родах.

Повитуха поднесла к животу Мод нечто, похожее на птичью лапу, покрытую засохшей кровью, и что-то невнятно забормотала.

— Что… это? — с трудом произнесла Мод.

— Правая нога журавля. При родах очень полезна. — Повитуха всунула в рот Мод небольшой кусочек дерева. — Прикусите это, миледи. И кричите, если будет нужно. В спальне для рожениц не бывает других песен.

Мысль о том, чтобы громко кричать, возмутила гордость Мод. Она заставила себя вынести это тяжкое испытание молча, хотя и не ожидала такой жуткой боли, разрывающей каждый мускул и все члены, превращающей ее в бессознательное животное. «Пресвятая Дева Мария, — молилась она, — пусть скорее все закончится, пусть родится мой сын».

— Теперь тужьтесь, миледи! Тужьтесь! — приказывала повитуха, растирая живот Мод смазанными мазью руками.

Мод изо всех сил продолжала тужиться, крепко вцепившись в руку Олдит, будто это могло помочь ей не утонуть в море боли.

— Сильней, миледи, сильней! — понуждала повитуха.

— Я не могу, — задыхалась Мод, превозмогая боль, пока внезапно резкий вопль не вырвался из ее горла.

Неимоверные, последние потуги и… звук шлепка, сильный протестующий крик и торжествующий голос Олдит:

— Мальчик, миледи! Мальчик!

И тут же вслед повитуха громко провозгласила:

— Маленький, как и полагается восьмимесячному, но, клянусь Господом, у вас родился прекрасный, здоровый мальчик!

Пока ребенка обмывали, очищали ему медом рот и небо, натирали крошечное тельце солью перед тем, как быстро спеленать его тонкими полотняными лентами, Олдит почти что донесла Мод до постели, где та рухнула на подушки. Слезы облегчения и торжества бежали по ее лицу. Все закончилось. Она родила следующего герцога Нормандского, будущего короля Англии, — сына Стефана.

Англия и Нормандия, 1131 год.

Двумя днями позже бароны еще раз поклялись в верности Мод и принесли ей присягу. Первым из приведенных к присяге лордов был Стефан. Когда Мод пожала ему руку, ладонь ее была холодной, как лед, лицо казалось мраморным, но Стефану почудилось, что по ее телу пробежала волна легкой дрожи.

Во время праздничного пира, который состоялся этим же вечером в герцогском дворце, Стефан дождался, когда Жоффруа Анжуйский войдет в большой зал, и поймал Мод у самого порога, в тот момент, когда она собиралась проследовать за мужем.

— Ты можешь встретиться со мной сегодня ночью? — прошептал он.

— Это невозможно, — ответила Мод, не глядя на него. — Позволь мне пройти.

— Умоляю, не отказывай мне. Может быть, больше нам такого случая не представится… — Стефан остановился, заметив ее внезапно побледневшее лицо и загнанное выражение во взгляде. — Скоро я уеду в Англию, а ты вернешься в Анжу. Возможно, пройдут годы, прежде чем мы снова увидимся.

Мод заколебалась, затем коротко кивнула.

— Если я смогу ускользнуть незаметно.

— Возле соколиных клеток, когда зазвонят к заутрене.

В это время там никого не будет.

Пир в честь юного Генриха Анжуйского затянулся надолго. Наконец, к облегчению Стефана, все закончилось. Опьяневшие бароны лежали, растянувшись поперек столов, или валялись без чувств на тростнике, а некоторые, шатаясь, кое-как добрели до своих жилищ.

Весь герцогский дворец был переполнен гостями, и Стефана втиснули в одну комнату с Брайаном, Робертом, близнецами де Бомон и Ренальфом Честерским. Он лежал на соломенной постели среди храпа и пьяных отрыжек, почти задыхаясь от зловонного перегара и запаха немытых тел. Воздух был спертым, а темнота гнетущей. Неужели никогда не позвонят к заутрене?

Наконец-то! С колокольни Руанского кафедрального собора донеслось двенадцать отчетливых ударов, возвестивших о наступлении полночи. Стефан поднялся. Пробираясь на ощупь мимо распростертых тел, он вышел из спальни и прошел через спящий дворец во двор. Прохладная ночь была наполнена запахами влажной земли и летних трав; Стефан всей грудью вдыхал этот целебный воздух. Высоко над ним, в ночном бархатном небе, сквозь темные облака скользила полная луна, освещая башни и крепостные валы, заливая серебристым сиянием затененные уголки пустынного двора. Оконные проемы дворца были темными. На зубчатой стене мелькнул и исчез огонек: стражник совершал свой обход. Стефан прошел мимо казарм, кузницы и колодца. Впереди находились соколиные клетки.

— Стефан? — голос Мод донесся из темноты, как звук бесплотного таинственного духа.

Он обнаружил ее возле одного из закрытых деревянными щитами окон клеток. Мод, закутанная с головы до ног в длинный черный плащ, была незаметна в ночной темноте. На лицо ее падала тень.

— Жоффруа напился до беспамятства и свалился, как мертвый, — прошептала она. — Остальные тоже спят, так что я пришла рано.

Постепенно глаза Стефана привыкли к полутьме, и он смог разглядеть бледный овал ее лица под капюшоном плаща. Он потянулся к ее рукам под складками накидки и крепко сжал их, с облегчением почувствовав, что Мод не оттолкнула его.

— Я так рад снова видеть тебя, — сказал он.

— И я тоже, — глубоко вздохнув, ответила Мод.

— Это действительно так? — Стефан крепче сжал ее руки. — Правда?

— У меня нет причины говорить неправду. Ты всегда это знал.

Стефан услышал легкую дрожь в ее голосе, и сердце его забилось.

— Я не был уверен, — сказал он. — Ты показалась мне такой испуганной, когда увидела меня в большом зале. Ты подумала, что я чем-нибудь выдам себя перед Жоффруа?

— Я действительно этого боялась. Жоффруа очень взволнован с тех пор, как приехал в Нормандию. Он знает о том, что бароны не скрывают враждебного отношения к нему, и отвечает на это вдесятеро большей ненавистью.

«Ко мне в особенности», — подумал Стефан, но воздержался от высказываний.

— Я была в страшном напряжении: показ ребенка всему двору, враждебный настрой Жоффруа, трудное путешествие, мысли о том, что снова увижу тебя… — продолжала Мод. — Самое главное — мысли о тебе. Прости, если я тебя огорчила.

— Ты ни в чем не виновата передо мной, любимая, — ответил Стефан с такой теплотой, на которую только был способен, решив не позволять себе никаких упреков. — Даже в том, как ты покинула Руан — внезапно, не обмолвившись ни словом.

— Не обмолвившись ни… что ты имеешь в виду? Разве ты не получил мое письмо?

Он покачал головой.

— Никакого письма не было, по утверждению Джерваса. Я и сам, разумеется, расспрашивал об этом. — Стефан издал короткий смешок. — Я был похож на томящегося от любви пастушка, потерявшего рассудок из-за твоего отсутствия. Мне даже пришла в голову дикая мысль последовать за тобой в Анже.

— Я отдала пергамент одному из стражников. Он честно обещал передать его Джервасу. Не представляю, что могло случиться. — В голосе Мод прозвучало неподдельное возмущение, в глазах появилась тревога. У Стефана упало сердце. Она передавала ему письмо!

— Хотя… у меня есть некоторое предположение, — начала Мод. — Видишь ли, отец…

Стефан положил палец на ее губы.

— Я догадываюсь, что могло случиться. Нет нужды объяснять. Все уже в прошлом. — Его пальцы разгладили складку на ее озабоченно нахмуренном лбу. — Главное — что мы здесь, вместе и по-прежнему те же, что и были. Ты стала еще красивее. Ты счастлива?

Мод взяла его руку и прижала к своей щеке.

— Счастлива? Настоящее счастье осталось с тобой. Но мой сын доставляет мне много радости. Я смирилась со своей жизнью в Анже, покорилась тому, что Жоффруа — мой муж, и жду того дня, когда стану правящей королевой.

Стефан раскрыл объятия, и Мод шагнула к нему. Крепко сжав ее, он поцеловал завиток волос на ее виске, прижался щекой к ее щеке и наконец отыскал теплые и нежные губы, тут же откликнувшиеся на его поцелуй. Знакомая волна возбуждения и желания, смешанная с неизбывной нежностью, захлестнула его.

Они стояли возле соколиных клеток, заключив друг друга в объятия, и Стефан вдруг почувствовал, что погружается в какое-то чудесное состояние, похожее на сон, которого он никогда раньше не испытывал. Не существовало ни времени, ни места, в котором они находились, и в сердце его как будто распахнулась волшебная дверь. Слова, которые он прежде не только не собирался говорить, но никогда даже не мог и подумать о них, вдруг выплеснулись сами собой, будто их произносил кто-то другой.

— Не возвращайся в Анжу, любимая. Останься со мной.

— Если бы я только могла, — с тоской в голосе проговорила Мод.

— Но этому ничто не мешает.

— Ничто не мешает? — Мод запрокинула голову и недоверчиво посмотрела на него. — Какой ты несерьезный.

— Никогда в жизни я не был более серьезным, — возразил Стефан. — Помнишь нашу идиллию в хижине на краю Нью-Фореста? Там был наш Эдем. Мы бежали от мирской суеты, оставшись при этом в миру. Вот так мы и будем жить.

Мод безмолвно глядела на него, будто он потерял рассудок. Стефан улыбался ей, уверенный, что она все понимает и сейчас же согласится, а постепенно примет мысль о простой жизни, жизни, где все естественно: шумит лес, текут ручьи, бродят звери… Сознание Стефана вдруг стало удивительно ясным. Ему нужно лишь инстинктивно следовать своей натуре, той части самого себя, которая находится в гармонии со всем мирозданием. Он скажет брату, что отказывается от всех своих намерений ради любви. Зачем нужны короны, интриги, власть? Они с Мод будут принадлежать друг другу.

— Мы поселимся в каком-нибудь поместье в Блуа, — продолжал Стефан. — Мы будем спокойно жить, растить детей и не беспокоиться из-за государственных дел. — Все яснее ясного — удивительно, почему же он раньше этого не понимал?

— Любимый, — мягко сказала Мод. — Ты знаешь, что эти мечты неосуществимы. Никто из нас не может вернуться к невинной простоте райской жизни. Мы лишимся наших детей, наживем вечных врагов в Анжу, Нормандии и Англии и будем вынуждены жить как отверженные прелюбодеи — если вообще останемся живы. Нас отлучат от церкви, все будут сторониться нас. Такой жизни ты хочешь для себя? И для меня? А как же Матильда? Скандал погубит ее. Ты же видишь, что невозможно…

— Нет, возможно, — остановил ее Стефан, почти возмущенный тем, что в его мечты вторглась такая грубая реальность.

— А что будет с Англией и Нормандией, когда умрет мой отец? — Мод нежно погладила его по лицу. — Ты предлагаешь отречься от нашего рода и нашего наследия? Разве мы можем пренебречь благосостоянием государства? Став королевой, я буду рассчитывать на твою поддержку и руководствоваться твоей мудростью. Королевство нуждается в нас обоих.

— Корона для тебя важнее, чем жизнь со мной, — обвиняюще произнес Стефан. — Ты — раба честолюбия. — Волшебное состояние, в котором он пребывал, начало угасать.

— Это несправедливо! — В глазах Мод заблестели слезы. — Как я могу быть нечестолюбивой, если с самого детства во мне воспитывалось чувство ответственности за королевскую власть? — Она помолчала, стараясь взять себя в руки. — Но честолюбие никогда мною не руководило, и я молю Господа, чтобы этого никогда не случилось.

— Таков твой ответ? — спросил Стефан, ощущая, как пропасть между ними увеличивается. — Ты отворачиваешься от счастья?

Мод заколебалась.

— Что же делать? Разве у нас есть выбор? Самая большая радость, которую я когда-либо испытала, — это когда была с тобой. Ты считаешь, что я не думала об одиноких годах, которые ждут меня впереди? О пустоте в сердце, которая никогда не заполнится? — Мод сжала руками лицо Стефана, вглядываясь в него так, будто хотела, чтобы его облик врезался ей в душу. — Я рождена не для счастья, а лишь для долга.

— Для долга, — безжизненным эхом отозвался Стефан. Ради нее он готов отказаться от всего, а она отвергает его. Открывшаяся было волшебная дверь беззвучно закрылась.

Стефан протер глаза и огляделся, словно внезапно пробудившись. Все вокруг выглядело по-прежнему, но как-то иначе. Что с ним случилось? Он слишком близко подошел к опасной… Стефан не мог дать определения этому состоянию, но ощущение уже прошло, и воспоминание о нем таяло.

— Безусловно, ты права, моя красавица, — сказал он, принужденно улыбаясь. — Это сумасшествие — даже думать о таких вещах. — Он запечатлел поцелуй у нее на лбу. — Нам лучше вернуться, пока кто-нибудь не проснулся и не заметил нас.

Лицо Мод застыло, по щекам струились слезы, но Стефан чувствовал, что не в состоянии утешить ее. Она приняла роковое решение, и теперь оба они должны подчиниться ему до конца своих дней на этой земле.

В памяти всплыли ее слова: «Став королевой, я буду рассчитывать на твою поддержку». Его пронзило резкое возмущение. Неужели Мод искренне считает, что он будет прирученным наперсником, надежным плечом, на которое можно опереться, как на Роберта Глостерского? Неужели она действительно полагает, что он удовлетворится этим? Гордость Стефана была уязвлена. Он никогда не стремился подчинить себе Мод, но и рабом женщины никогда не был.

— Я должна что-то сказать тебе, — прошептала она.

— Что?

Но она промолчала. С каким-то странным отчуждением Стефан смотрел, как по ее щекам дождевым потоком бегут слезы.

— Не плачь, дорогая кузина, — наконец произнес он, взял ее за плечи, развернул лицом к главной башне и мягко подтолкнул.

— Прощай. Знай, что мое сердце с тобой.

Мод уходила от него; плечи ее вздрагивали, голова опустилась, как у кающегося грешника. Оцепенев от ощущения огромной утраты, Стефан все стоял и стоял у соколиных клеток, пока она не исчезла в ночной тьме.

— Я не доверяю нормандским баронам, — заявил Жоффруа Анжуйский среди внезапно наступившей тишины в комнате короля. — В особенности графу Мортэйну. Если кто-либо способен на предательство, так это он.

Было это ранним вечером спустя несколько дней после церемонии присяги. Мод с недоумением уставилась на мужа. Лицо епископа Солсбери передернулось от нехорошего предчувствия при взгляде на графа Анжуйского. Брайан Фитцкаунт, казалось, погрузился в раздумья. А Роберт Глостерский схватился за рукоятку меча. Король Генрих, сидевший на резном стуле, опираясь ногами о скамейку с подушкой, сдержал руку сына.

— Стефан — наш преданный кузен и настоящий друг, — ледяным тоном произнес Роберт. — Как вы осмеливаетесь обвинять его в предательстве?

Не удостоив его вниманием, Жоффруа повернулся к королю.

— Я подозреваю, что бароны выберут Стефана из Блуа вашим наследником, сир. Я серьезно спрашиваю, признают ли они когда-либо вашу дочь королевой, а ее анжуйского супруга королем-консортом?

— Вы полностью утратили здравый смысл. — Лицо Мод вспыхнуло. — Когда-то давно люди действительно думали, что Стефан может стать наследником моего отца, но это было еще до смерти императора.

— Все, у кого есть мозги, понимают, что бароны по-прежнему хотят видеть на троне Стефана из Блуа, и он хорошо знает об этом. Для меня не будет неожиданностью услышать, что он и его сладкоголосый братец уже подготовили план и теперь лишь ждут смерти короля, чтобы осуществить его, — упорствовал Жоффруа.

У собравшихся резко перехватило дыхание, и все поспешно перекрестились.

Роберт угрожающе шагнул к Жоффруа.

— Только трус может обвинять сейчас Стефана и его брата. Ведь они именно сегодня покинули Руан и не могут защитить себя.

— Обвинять моего кузена в предательстве просто немыслимо, — заявила Мод, удивляясь тому, что взбрело Жоффруа в голову.

— Кто может при существующих обстоятельствах сказать, на что способен человек? — заметил король, пристально наблюдая за Жоффруа. — Если ему отчаянно чего-нибудь хочется…

Ошеломленный епископ Роджер кашлянул и заерзал на скамейке.

— Но Стефан и Анри — ваши любимые племянники, сир, — запротестовал он. — Они обязаны вам всем. Вы для них как отец родной, и они прекрасно знают это. Правильно Мод говорит: такое немыслимо.

Король нахмурился.

— Нет ничего немыслимого, когда дело касается власти. — Он повернулся к епископу Солсбери. — Ну, Роджер, твоя рука на пульсе королевства. Что ты скажешь по поводу обвинений графа? Хотят ли бароны моего племянника до сих пор? Я знаю, что раньше дело обстояло именно так, ну, а сейчас?

— Если это когда-то и было, сир, то теперь все давно позади, — ответил епископ, взглянув на Жоффруа. — С тех пор, когда делались такие предположения, прошло много лет. Безусловно, бароны останутся верны вашему желанию. Разве они не поклялись священной клятвой?

Все заговорили одновременно. Мод понимала, что нападки на Стефана — вовсе не результат наблюдений Жоффруа, а просто необоснованные обвинения; она могла поклясться в этом. Подозревает ли он его в действительности? Нет, это невозможно. Но за фурором, который произвел сейчас ее муж, скрывались его истинные намерения, хотя трудно представить себе, какие именно.

— Жоффруа, — спокойно начала она. — Стефан и бароны, так же как и епископ Винчестерский и другие прелаты, трижды поклялись признать меня будущей королевой. Только что они присягнули на верность и нашему сыну. Мы все слышали, что ты подозреваешь их, но где факты, подтверждающие это?

Король одобрительно улыбнулся.

— Хорошо сказано, дочь. Мы ждем доказательств, зять.

Жоффруа вспыхнул и упрямо выдвинул вперед челюсть — жест, который Мод слишком хорошо знала.

— У меня не было времени собирать какие-либо факты. Я не видел баронов всех вместе с того времени, как женился на вашей дочери. — Он оглядел лица окружающих. — Тогда они были не в восторге от нашего брака, насколько вы помните, и я сейчас обнаружил, что спустя годы ничего не изменилось. Если бы я не увидел их враждебность собственными глазами, то не поверил бы этому.

Роберт с сомнением взглянул на него.

— Вы думаете, что ваше впечатление — достаточный повод для обвинений? Я не утверждаю, что бароны любят вас, но их неприязнь вовсе не означает, что они способны обесчестить себя, нарушив клятву, данную ими королю и моей сестре.

Жоффруа поджал губы. Раздраженно повернувшись спиной ко всем, он приблизился к королю Генриху.

— Мое мнение, сир, таково: судьба престолонаследия далеко не обеспечена. Поэтому я не могу считать, что ваш договор со мной будет соблюден. Следовательно… — Жоффруа остановился и глубоко вдохнул. — Следовательно, я вынужден настаивать, чтобы вы предоставили мне права согласно брачному договору.

«Вот мы и подошли к сути дела», — подумала Мод. В ней закипала ярость из-за высокомерных манер мужа, его абсурдных обвинений и того, что он не посоветовался с ней, прежде чем так рискованно выставить напоказ свой алчный нрав.

— О каких правах вы говорите? — спросил король обманчиво мягким голосом.

— На те замки и земли, которые вы обещали мне по брачному договору. Там все ясно написано.

— Граф Жоффруа, должно быть, имеет в виду замки на границе Майна, сир, — сказал епископ Солсбери.

— Ах, да! Безусловно. Но они будут принадлежать вам только после моей смерти, — объяснил король нахмурившемуся Жоффруа. — Когда вы станете герцогом Нормандским. — Генрих неприятно улыбнулся. — Но я еще пока не собираюсь умирать, а один дом не может принадлежать двум хозяевам.

— Если я не получу их сейчас, то не получу никогда! — закричал Жоффруа, полностью теряя самообладание. Вены на его шее напряглись, как железные прутья, лицо стало ярко-пунцовым. — Вы все отказываетесь понимать очевидное! Если моя жена не станет коронованной королевой, я не получу ничего!

— Ты сошел с ума! — закричала Мод. — Я обязательно буду коронованной королевой!

Не обращая внимания на нее, Жоффруа опустился перед королем на одно колено.

— Я спрашиваю вас в последний раз, сир, отдадите ли вы то, что принадлежит мне по праву?

Король Генрих отбросил ногой скамейку и с трудом поднялся.

— Нет, не отдам. И эта неуместная демонстрация знаменитого анжуйского нрава меня не трогает. Я и не предполагал, что ты настолько жаден, зять. Ты вступишь в свои владения вскоре после моей смерти.

— Тогда я никогда не получу их. — Жоффруа встал, глаза его сверкали, как синие огни. — Если я не возьму свое сейчас. — В его голосе прозвучала неприкрытая угроза. Он поклонился королю. — Завтра я возвращаюсь в Анжу. — Оглядев комнату высокомерным взглядом, он быстро зашагал к двери. — Жена?

Мод заколебалась, сомневаясь, последовать ли ей за Жоффруа к выходу или остаться и умиротворить отца, который, судя по его виду, будет сегодня нуждаться в кровопускании. И тут король сказал Роберту:

— Итак, граф обвинил моих племянников, преследуя свои цели. Немедленно укрепляй гарнизоны наших замков на границе Майна.

Роберт в ужасе взглянул на отца.

— Вы действительно думаете, что Жоффруа всерьез собирается начать осаду ваших замков?

Король мрачно усмехнулся.

— Мудрец всегда судит человека по его словам. Надейся на лучшее, но готовься к худшему. Таков закон выживания, мой сын.

Услышав это, Мод вышла из комнаты.

Когда она возвратилась к себе, Жоффруа уже засовывал свои вещи в кожаную седельную сумку. Мод отпустила нянек и служанок и подошла к резной деревянной колыбели, в которой спал маленький Генрих.

— Какова же была цель столь смехотворной сцены? — спросила она, не скрывая презрения. — Неужели ты действительно думаешь, что мой отец отдаст свои владения? Ты лишь настроил его против себя, и не более того.

— Каждое мое слово было правдой, только вы все слишком слепы, чтобы увидеть это. Сейчас ничего нельзя достичь рассуждениями о будущем. Завтра мы уезжаем в Анжу.

— Можешь не рассчитывать, что я поеду с тобой, — возразила Мод. — Я должна остаться и исправить все, что ты здесь натворил. Мой отец разгневан на тебя, его гнев обрушится и на меня, если я попытаюсь увезти его внука так скоро.

Жоффруа тоже подошел к колыбели и стал рядом с Мод. Взгляд его задержался на личике мирно спящего ребенка. Проникающие через окно лучи послеполуденного солнца окрашивали волосы Генриха в темно-медный цвет. Жоффруа обхватил жену за талию и грубо притянул ее к себе.

— Твоему отцу нужно много внуков, — сказал он, ощупывая ее грудь.

Мод стояла неподвижно, но когда Жоффруа попытался поднять ее серую тунику и подол янтарного платья, она оттолкнула его руки.

— Я с тобой согласна. Но сейчас не время.

Последовало напряженное молчание.

— Хорошо. Но не задерживайся в Руане слишком долго, жена. — Он сжал ее грудь еще раз и задержал руку на талии.

Это неохотное согласие мужа помогло Мод подавить отвращение к его объятиям.

— Спасибо. Для моего отца присутствие маленького Генриха будет очень важно. — Внезапно у нее возникло подозрение. — Ты возвращаешься прямо в Анже?

— Конечно. Куда же еще мне возвращаться?

Чтобы напасть на границу Майна. Мод едва удержалась, чтобы не сказать это. Их взгляды встретились. С усмешкой поклонившись, Жоффруа вышел из комнаты.

Ребенок проснулся. Мод подняла сына и так крепко прижала к груди, что он начал отчаянно сопротивляться. Успокаивая его, Мод подошла к нянькиному креслу, села в него и стала убаюкивать малыша.

Только теперь она смогла выплеснуть всю боль, которую сдерживала в себе целый день. На рассвете Стефан уехал в Мортэйн. Он ушел из ее жизни, так решила она сама. Но Мод чувствовала, что боль утраты не стихнет никогда, до конца ее дней. Отклонив безумное, неосуществимое предложение Стефана, она постоянно размышляла, правильно ли поступила. Рассудок говорил, что правильно, но сердце и тело протестовали, и Мод была охвачена сомнениями и сожалением. Она тихо зарыдала, склонившись над пушистой головкой ребенка. Это дитя, которое она держит на руках, — все, что осталось ей от Стефана. Маленький Генрих скрасит одинокие годы, которые ждут ее впереди.

Мод все время думала, почему же она не сказала Стефану, что он — отец ребенка. Эти слова буквально вертелись на кончике ее языка, когда они расставались во дворе у соколиных клеток, но из самой глубины ее существа возник инстинктивный предохраняющий порыв, удержавший ее от признания. Такое же чувство охватило ее и тогда, когда она впервые поняла, что беременна. Но теперь уже слишком поздно. Решающий момент миновал, и Мод знала, что никогда не скажет Стефану об этом.

Наконец слезы иссякли. Звонили колокола к вечерне, звуки рожка дворецкого сзывали обитателей дворца к ужину, а Мод все сидела с сыном на руках, пока сумеречные тени не сгустились в комнате.

Наступила весна, но Мод все еще оставалась в Нормандии. Каждый раз, когда она собиралась вернуться в Анжу, король, который не мог нарадоваться внуку, убеждал ее остаться еще ненадолго. Жоффруа, навещавший ее четыре месяца назад, еще раз потребовал отдать ему замки на границе Майна. Но ответ короля был тем же: пока он жив, никто не разделит с ним его герцогство.

Из-за ухудшения здоровья король Генрих больше не мог пересекать бурный канал и постоянно жил в Нормандии вместе со своим двором, в то время как епископ Солсбери правил в Англии от его имени. Роберт и Брайан регулярно плавали по каналу туда и обратно, но Стефан не выезжал из Англии. Мод понимала, что он остается там умышленно, и испытывала из-за этого то облегчение, то разочарование. Ей отчаянно хотелось увидеться с ним, но она понимала, что для ее спокойствия будет гораздо лучше, если в Нормандию кузен не приедет.

Однажды утром в начале мая Мод, беременная уже три с половиной месяца со времени последнего визита Жоффруа, сидела в кресле в своей комнате. Она допустила мужа к себе безучастно, не откликаясь на его пыл, едва удостоив его вниманием, и была очень удивлена, обнаружив, что забеременела. Маленький Генрих играл у ее ног, фрейлины вышивали гобелен, а священник читал вслух часослов. Мод не слышала, как во двор въехали лошади, и поэтому очень удивилась, когда спустя четверть часа в ее комнате внезапно появился Роберт.

— Жоффруа атаковал несколько городов и крепостей на границе Нормандии и Майна! — закричал он. — Король вне себя от ярости.

Мод сразу же встревожилась.

— Безрассудный дурак! А ты уверен в этом?

— Без сомнения. Король грозится послать войска, чтобы отбить свои владения.

Ужаснувшись, Мод вскочила на ноги.

— Пресвятая Мать! Где сейчас Жоффруа?

— Согласно нашим донесениям, вернулся в Анжу, но его гарнизон остался.

— Я должна немедленно ехать к нему! — Мод хлопнула в ладоши. — Упаковывайте мои сундуки, — приказала она фрейлинам. — Завтра мы уезжаем в Анжу.

— Не рассчитывай на отъезд. Король говорит, что возвращается в Англию и берет тебя с собой.

— Берет меня… он же знает, что я беременна! Если я уеду в Англию, Жоффруа начнет настоящую войну! Кроме того, король может не перенести путешествия.

Роберт угрюмо кивнул.

— Это правда, но сейчас с нашим отцом невозможно объясняться. Пусть немного остынет. Подожди пару дней, а потом начни разговор о возвращении в Анжу.

— В этом нет никакой необходимости, дочь, — жалобным голосом заявил король через два дня.

Окруженный придворными, он лежал в своей спальне, обложенный множеством подушек. Возле короля постоянно находились его лекари; один из них попытался дать ему пузырек с лекарством, но Генрих сердито оттолкнул его.

— Уехать сейчас — это мой долг, — сказала Мод. — Я смогу удержать Жоффруа от дальнейших нападений.

Король скептически взглянул на нее.

— Что-то незаметно, чтобы ты явно влияла на него. От моих войск будет больше толку. К тому же твой долг — оставаться на моей стороне. И неужели ты будешь настолько жестокой, чтобы лишить меня внука?

— Отец моего ребенка имеет такие же права, сир. Я умоляю вас не заставлять меня делать выбор между вами и мужем.

— Я не помешаю тебе возвратиться в Анжу, — Генрих глубоко вздохнул. — Покинутый в одиночестве, больной, на пороге смерти, заброшенный в старости… — Он опять вздохнул.

Мод наблюдала за отцом, нисколько не растрогавшись. Хорошо зная все его уловки, она понимала, что он может удерживать ее в Нормандии еще несколько лет. И вместе с тем не могла не почувствовать угрызений совести, глядя на его лицо, покрытое испариной, и дрожащие руки. Было жестоко покинуть старика, отнять у него возможность видеться с внуком. По правде говоря, Мод и сама предпочла бы остаться — здесь она чувствовала себя ближе к Стефану, который рано или поздно обязательно вернется в Руан.

С другой стороны, если она не возвратится к мужу, последствия могут быть самыми ужасными. Предоставленный самому себе, порывистый и неуправляемый, Жоффруа может продолжить нападения на поместья ее отца и в конце концов разъярит нормандских баронов до такой степени, что будущее Мод как герцогини Нормандской окажется под угрозой. Она должна защитить себя, а также наследство сына. Достичь этого легче всего, имея дело непосредственно с Жоффруа. Несмотря на скептицизм отца, Мод была уверена, что сможет сдержать мужа и даже уговорить его вернуть захваченные замки. Жоффруа знал о ее беременности, и это наверняка поможет образумить его. Волна гнева захлестнула Мод при мысли о своем сумасбродном муже, который поставил ее в немыслимое положение, когда ей приходится выбирать между долгом и обязанностями по отношению к нему или к отцу. Но любое решение заставит ее страдать.

— В Анжу я принесу больше пользы, чем здесь, — сказала она наконец. — Я уеду утром… надеюсь, с вашим благословением. — Мод примиряюще улыбнулась отцу. — Не забывайте, ведь я беременна. Жоффруа надеется, что я рожу в Ле Мане. И тогда вас будут утешать уже два внука.

— Я никогда не увижу ребенка, которого ты сейчас носишь.

Мод вздохнула про себя.

— Молю Господа, чтобы это было не так.

— Ты пожалеешь о столь поспешном отъезде, — проговорил король дрожащим голосом. — И больше не увидишь меня в этой жизни.

Эта сцена напоминала живописную религиозную картину, которую Мод однажды видела: отец, лежащий на кровати среди подушек, окруженный советниками, придворными, лекарями… И все разглядывают ее — кто с симпатией, а кто с нескрываемым злорадным удовольствием, наблюдая отчужденность между королем и его наследницей.

И даже если этот хитрый старый плут морочил ей сейчас голову, Мод все же колебалась. Она открыла было рот, чтобы начать объяснять все снова, но потом передумала. Ей больше нечего было сказать. С болью в сердце Мод покинула спальню, и слова короля эхом отдавались в ее ушах, как роковое предупреждение. Увидит ли она когда-нибудь еще отца живым?

Нормандия, 1135 год.

Англия, 1135 год.

Анже, 1135 год.

Англия, 1136 год.

Лондон, 1137 год.

Анри, епископ Винчестерский, прогуливался по ухоженным дорожкам своего сада возле замка Уолфси, расположенного сразу же за стенами Винчестера, когда церковник принес ему известие о смерти архиепископа Кентерберийского. Разглядывая свою коллекцию мраморных античных скульптур на фоне темно-зеленого плюща, Анри едва сдерживал радость. Наконец-то он станет главой церкви Англии и через своего брата будет к тому же управлять королевством. Главная цель его жизни, кажется, близка к осуществлению.

Первым делом епископ написал длинное официальное письмо папе римскому, заверяя его, что сменить одно епископство на другое будет нетрудно, а затем отправился в Кентербери для участия в похоронах.

Он был удивлен, но не слишком обеспокоен тем, что Стефан ничего не сказал ему об освободившемся месте. Вероятно, брат счел неподобающим говорить об этом на похоронах. К тому же особой срочности в таком разговоре не было: в том, что Анри станет следующим архиепископом Кентерберийским, были уверены все. Другие кандидаты на это место определенно могли не беспокоиться.

Но после того как следующие два месяца прошли в полном молчании, Анри послал брату вежливое письмо, в котором спрашивал, как обстоят дела с епископским приходом в Кентербери. Он получил короткий и вежливый, но уклончивый ответ с просьбой быть терпеливым. Анри забеспокоился. В чем дело? Когда прошло еще шесть недель и Стефан не обмолвился ни словом, он начал обдумывать, как ему действовать.

Служебные обязанности в Винчестере и Гластонбери не позволяли ему выехать в Лондон немедленно, и Анри смог отправиться туда лишь в середине апреля. Стефана он нашел в маленькой каменной палате, в которой король Генрих раньше решал государственные вопросы.

— Ты забыл о нашем договоре? Почему не назначаешь меня архиепископом? — требовательно, без предисловий спросил Анри. — Своим теперешним положением ты обязан мне, не забывай об этом. Так-то ты выказываешь свою благодарность?

Стефан вспыхнул, затем мрачно взглянул на него.

— Я устал до смерти от твоих постоянных напоминаний, что я перед тобой в долгу. Все чего-то хотят от меня. Буквально раздирают на части. — Стефан замолчал, избегая глядеть Анри в глаза. — Все дело в Матильде. Она считает, что тебе недостает… духовных качеств. Ты «слишком земной», как она выражается.

Анри был сбит с толку.

— Ну и что это означает? Какое значение имеет мнение Матильды? Я не думал, что тобой руководит баба! — Он прищурился. — Ты что-то скрываешь от меня, брат. Если ты вскоре не назначишь меня, я потребую, чтобы вмешался папа! — И он в гневе покинул комнату.

Когда к маю положение дел не изменилось, Анри, смирив гордыню, заставил себя написать письмо папе римскому, требуя выборов архиепископа. Папа Иннокентий, уже давно недовольный задержкой со стороны Стефана, согласился и пообещал прислать в Англию папского легата для созыва совета, на который не позже чем к концу года, должны были собраться епископы, аббаты и другие влиятельные духовные лица. Когда посланник Анри Винчестерского достиг Рима и вернулся обратно, было уже начало сентября. Папский легат прибыл в конце октября. И еще один месяц прошел, пока все были извещены и собраны вместе.

Наконец в декабре 1138 года совет состоялся. Присутствовавшему на нем Анри в последнюю неделю месяца пришлось внезапно покинуть его на некоторое время, чтобы совершить в Винчестере рукоположение в духовный сан. Прямо посередине церемонии он получил известие о том, что за время его короткого отсутствия был выбран архиепископ Кентерберийский. Им стал Теобальд, нормандский аббат из Бека.

Почти невменяемый от гнева, Анри покинул церемонию и, невзирая на ледяной мороз, посреди ночи отправился в Лондон. «Я никогда не прощу Стефану такое предательство, — поклялся он, — ни на этом свете, ни на том».

Когда он, полузамерзший, вскоре после примы, добрался до Вестминстера, то немедленно направился в большой зал, где и нашел Стефана. Тот разговлялся с близнецами де Бомон и назначенным им на днях новым командиром наемников-фламандцев, Вильгельмом из Ипра. У одетого в тунику переливчато-синего цвета маленького и подвижного Вильгельма были длинные, вьющиеся черные волосы и пышные усы. На краткое приветствие Анри он ответил высокомерным взглядом темных глаз.

— Мне нужно видеть тебя одного и сейчас же, — напряженным от гнева голосом сказал Анри брату.

— Вначале разговейся, — с принужденной улыбкой ответил побледневший от его неожиданного появления Стефан, указывая на круглый пшеничный каравай и кувшин с элем. — Ты, похоже, продрог до костей. Почему бы тебе не погреться у огня?

— Я в полном порядке. Мне необходимо немедленно поговорить с тобой.

— Тогда говори, брат. Я среди верных друзей. У нас нет секретов друг от друга. — Стефан улыбнулся Вильгельму и близнецам, но взгляд его был настороженным.

— Друзей? — Анри злобно ухмыльнулся. — Нет, ты не знаешь, что такое дружба и что такое верность. Ты услужишь этим несчастным дуракам так же, как услужил мне.

Улыбка Стефана исчезла.

— Не стоит оскорблять меня. — В голосе его прозвучал вызов.

— Зуб за зуб, Стефан, — прошипел Анри. — Разве ты только что не нанес мне огромное оскорбление? Ты обещал мне епископство в Кентербери! Как же ты смог оказаться таким вероломным?

Глаза Стефана беспомощно заметались по залу.

— Совет выбрал Теобальда из Бека, это единственная кандидатура, с которой согласились все. У него… замечательный характер, смирение праведника, и он предан Святой церкви.

— Ты намекаешь, что у меня нет всех этих качеств? — с искаженным от ярости лицом закричал Анри. — Этот старый простак, который едва может нацарапать собственное имя… да что хорошего он когда-либо совершил? Весьма странно, что именно во время моего отсутствия Теобальд из Бека был избран большинством при тайном голосовании. Без твоего согласия его никогда не выбрали бы!

Лицо Стефана побагровело. Уолерен Мулэн приподнял брови, обмениваясь понимающим взглядом со своим братом Робином, что еще больше разожгло ярость Анри. Епископ слишком хорошо знал, что Уолерен всегда возмущался его влиянием на Стефана, и неудивительно, если граф Мулэн также принял участие в его устранении. Да, Господи, конечно же! Он совершенно забыл! Уолерен был связан с аббатством Бека в Нормандии, он являлся одним из его покровителей. Именно он продвигал Теобальда на место архиепископа — ведь тот был приручен им, нечестолюбив, и им к тому же легко управлять.

— Ты еще пожалеешь об этом, — ледяным тоном сказал Анри. — Боже правый, да лучше бы я никогда не помогал тебе взойти на трон! Боюсь, что настанет время, когда все мы проклянем тот день, когда тебя короновали.

Поднявшись, Вильгельм из Ипра обвиняющим жестом указал на Анри:

— Это слова изменника, милорд епископ. — В его голосе слышался тяжелый фламандский акцент.

Анри презрительно посмотрел на него свысока, будто его длинный нос учуял какой-то неприятный запах.

— Ты осмелился обвинить меня в измене? Кто ты такой? Ублюдок, фламандский авантюрист, насильник и интриган, негодяй, готовый продать свои услуги любому, кто больше заплатит! — Анри презрительно фыркнул. — Где же еще найти лучшую должность, как не при дворе Стефана? Два негодяя вылеплены из одного теста!

Рука Вильгельма дернулась к кинжалу, висящему на поясе. Оскорбленные близнецы вскочили на ноги. С отвращением взглянув на них, Анри развернулся и гордо покинул зал. Стефан внезапно выпрыгнул из кресла и побежал за ним.

— Оставьте епископа в покое! — бросил он через плечо, когда трое мужчин ринулись следом. — Если вы дотронетесь до него хоть пальцем, будете иметь дело со мной!

Анри был уже за дверью, когда Стефан настиг его.

— Подожди! Дай мне объяснить, — начал Стефан.

— Слишком поздно объяснять, — с горечью ответил Анри. — Кентербери всегда был моей мечтой. Ты отнял ее у меня. И ты надеешься, что я прощу тебя?

Как это было похоже на его брата: одной рукой разрушить, а другой пытаться все восстановить. Даже сотворив зло, Стефан не мог вынести, чтобы против него что-либо имели. Господи Иисусе!

— Я сделал так, как считал лучше. Ты стал… слишком властным, лишал меня голоса.

Анри фыркнул.

— Позволь напомнить тебе седьмую главу Евангелия от Матфея: «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?»

Стефан закусил губу.

— Я попрошу папу назначить тебя папским легатом. Ты будешь представителем римской церкви в Англии. Папа Иннокентий с радостью согласится. Архиепископ Кентерберийский будет у тебя в подчинении. — Он осторожно положил руку на плечо Анри.

Епископ резко стряхнул ее.

— И, по-твоему, я этим утешусь? Теобальд станет главой церкви Англии! — Голос его задрожал от обиды и гнева.

— О, Господи, что я наделал! — прошептал Стефан. — Врат, я…

— Я больше тебе не брат, я твой враг! Почему ты так со мной поступил? В чем настоящая причина? — Этот крик вырвался из самого сердца Анри прежде, чем он смог сдержаться, обнаружив всю глубину своих страданий.

Лицо Стефана побелело, из поблескивавших золотыми искорками глаз хлынули слезы. Он открыл рот, но не смог выдавить из себя ни слова. Анри вдруг понял: очевидно, Стефан сам не знает, почему он так поступил, либо не может заставить себя сказать. Он заглянул брату глубоко в глаза и впервые осознал горькую правду: вся причина — затаенная обида и зависть Стефана еще с давних детских лет, презрение матери, изгнание из семьи… Паршивая овца, которую постоянно сравнивали с подающим надежды, блистательным младшим братом, превосходящим его во всем.

Как потерянный, Анри покинул большой зал Вестминстерского дворца. Наконец-то он все понял, но это не смирило его с предательством брата. Теперь Стефану придется полагаться на сомнительные советы фламандского капитана и близнецов. Весьма скоро он получит урок и узнает цену своему вероломству.

В самом начале 1139 года у Стефана, полностью отдалившегося от брата, возникли большие затруднения: Роберт Глостерский, осматривавший свои имения в Нормандии, прислал ему дерзкое официальное заявление, в котором называл короля узурпатором и отказывался в дальнейшем почитать его как своего сюзерена. Нарушение Робертом верности королю послужило сигналом к мятежу, и весь юго-запад Англии охватило множество восстаний. Вскоре после этого пришли тревожные слухи, что Роберт объединился с Жоффруа Анжуйским, и они вместе с Мод составили секретный план захвата Англии с помощью тех баронов, которые оставались верными желанию покойного короля Генриха.

Сразу же вслед за этими новостями казначей, племянник Роджера Солсберийского, сообщил Стефану, что казна совсем истощена и нечем заплатить среди прочих фламандским наемникам Вильгельма из Ипра. Донимаемый противоречивыми советами близнецов де Бомон, Вильгельма из Ипра и епископа Солсберийского, Стефан не знал, как поступить.

После многочисленных колебаний он наконец решил отплатить Роберту осадой его крепости в Бристоле. Но не успел он осуществить это, как пришли известия, что шотландский король Давид вновь нарушил мир, перешел границу и вторгся в Йоркшир. Срочно покинув Бристоль, Стефан отправился в Йоркшир, но был отвлечен восстанием мятежников в Шропшире. По правде говоря, он мог бы сейчас двигаться почти в любом направлении — мятежи нужно было подавлять повсюду.

К счастью, к тому времени, когда он достиг Мидленда, король Шотландии был уже разгромлен стойкими йоркширцами и отброшен к границе. Измотанный, Стефан отправился в долгий путь назад в Вестминстер, со страхом думая о вставших перед ним проблемах. Он не представлял, что предпринять против Роберта, как предотвратить мятежи и, что было еще более безотлагательно, как пополнить истощающуюся казну. Это была именно та критическая ситуация, с которыми так хорошо справлялся его брат. И если бы он не действовал так поспешно, Анри до сих пор был бы его союзником, а не врагом. Стефан задумался над возможным вторжением в Англию, и его охватила ледяная дрожь мрачных предчувствий. Пока что это маловероятно, но подобный ход событий нельзя не учитывать. Господи Иисусе, все его теперешние тревоги были бы ничтожны, если бы только Мод и Роберт Глостерский не приплыли к берегам Англии!

В сентябре этого же года Стефан находился в Оксфордском замке. Шло чрезвычайное собрание совета. После многочисленных дебатов и напряженных размышлений он со своими советниками решился на важный шаг: уменьшить количество серебра при чеканке монет. Сидя в одиночестве в опустевшем большом зале Оксфордского замка и угрюмо уставившись в кубок с подогретым вином, Стефан убеждал себя, что к подобной мере его вынудили пустые денежные сундуки.

В конце концов, его ли это вина, что сокровищница истощилась? Не старался ли он изо всех сил наполнить ее? Стефан вспомнил неприятный случай, который произошел в июле прошлого года, когда Вильгельм из Ипра и Уолерен из Мулэна убедили его, что юстициарий[9] короля епископ Солсберийский принимает участие в секретном заговоре против него вместе с графиней Анжуйской и Робертом Глостерским. Только безнадежность ситуации убедила Стефана захватить значительную часть состояния Роджера и его замки. Почтенный прелат и члены его семьи были брошены в тюрьму, где с ними грубо обошлись, — но это не по его распоряжению. К тому времени он уже освободил Роджера, неизлечимо больного и находящегося при смерти.

Стефан залпом допил вино. Господь свидетель, он никогда не собирался погубить Роджера, он хотел лишь устранить силу его влияния и пополнить казну. Конечно, он был расстроен из-за этого несчастного епископа, но, в конце концов, Роджер был виновен в государственной измене. Советники Стефана заверили его в этом.

Но более всего он не ожидал того, что церковь, как и многие бароны, ужаснется его поступку. Стефан тяжело вздохнул. На унизительной очной ставке, проведенной его братом Анри, теперь уже папским легатом, он был обвинен в тяжком преступлении — в нанесении неслыханного для христианских земель оскорбления и строго предупрежден, что должен повиноваться христианской церкви. «Где доказательства государственной измены Роджера? — спросил Анри. — Пока их нет, никто не имеет права придумывать какие-либо якобы неопровержимые факты. Все это лишь домыслы и сплетни».

Стефан попытался пригладить встопорщенные перья духовенства, пообещав возместить семье Роджера убытки. Но как это сделать? Конфискованного состояния прелата оказалось недостаточно, чтобы восстановить разоренную казну. Стефан не мог сотворить кирпичи из соломы, поэтому и был вынужден сейчас пойти на то, чтобы уменьшить вес монет.

Чувствуя, что ему нужно освежить голову, он покинул зал и взобрался по лестнице на зубчатую башенную стену. Двое стражников встали смирно, когда король приблизился к ним. Стефан остановился перед бойницей, с болью в сердце осознавая, что события оборачиваются против него. Он безрассудно заигрался, желая завоевать преданность всех баронов Англии, и теперь, встретив сопротивление церкви, стал раздавать земли, замки и титулы, будто им не было конца… а много ли он приобрел верных сторонников?

Перезвон колоколов возвестил о заутрене. Стефан уже собрался отправиться в постель, когда ему вдруг показалось, что на южной стороне, за грядой холмов, мерцает свет. Он протер глаза. Что ему почудилось в этот ведьмин час? Нет, о Господи, вот оно опять!

— Сир, посмотрите, — сказал один из стражников. — Что бы это означало?

Стефан не ответил. Он глядел, не веря своим глазам, как распространяются вспышки. Внезапно на окраинной башне Оксфорда вспыхнул сигнальный огонь; потом другой, за аббатством Рединг. Сердце Стефана гулко застучало, руки стиснули каменный зубец стены. Господи Иисусе! Сбывались его самые худшие опасения. Он точно знал, по какому пути проследует дальше этот сигнал: Абингдон, Фарингдон, Котсволдс, Бристоль, Глостер, а потом на запад, до границы с Уэльсом. Этот пылающий след несет сторонникам Мод добрые вести: наконец-то она вернулась домой, чтобы потребовать свою корону.

Суссекс, Англия, 1139 год.

На следующее утро Мод отправилась в Бристоль к своему единокровному брату Роберту Глостерскому. Стефан уступил ее требованию и поручил епископу Винчестерскому сопровождать ее, но Мод в свою очередь пришлось неохотно согласиться с тем, что Уолерен Мулэн поедет с ними до середины пути.

— Как я рада вашему обществу, ваша светлость, — сказала Мод епископу, ехавшему справа от нее. Она решила начать завоевывать кузена, используя лесть. — Я не ожидала такого большого эскорта.

Анри, одетый в кольчугу поверх сутаны, с булавой на поясе, скользнул взглядом светло-зеленых глаз в ее сторону. Легкая улыбка тронула его губы, и Мод на мгновение вспомнила Стефана.

— С меньшим путешествовать небезопасно, — с коротким смешком заметил Уолерен, ехавший по правую сторону от нее.

— Разве на дорогах опасно? — прикинувшись простодушной, спросила Мод.

— Да, с тех пор, как Глостер стал изменником. — Уолерен метнул в ее сторону острый взгляд, и в его черных глазах сверкнула злоба.

Мод предпочла не обратить на это внимания, не желая попадаться на удочку.

— Как много мы проехали сегодня, ваша светлость?

— Я надеюсь к вечерне добраться до Саутхэмптона, — ответил Анри, — где мы и переночуем. Если вы устанете, можно остановиться раньше.

— Как это любезно. — Мод приветливо улыбнулась ему.

— В самом деле, как любезно, — насмешливо повторил Уолерен. — Господи! Эта женщина — враг короля, милорд епископ! Или вы забыли, что сопровождаете ее в Бристоль как пленницу?

Мод натянула кожаные поводья и посмотрела на епископа.

— Пленницу? Я совсем не так поняла ответ, который ваш брат дал леди Арундель. Стефан из Блуа снова нарушает свою клятву?

— Вовсе нет. Мы сопровождаем вас в Бристоль ради вашей безопасности. Вы ни в коем случае не пленница, — ответил епископ, сердито взглянув на Уолерена. — Милорд Мулэн не выбирает слов.

— Я не выбираю? — фыркнул Уолерен. — По моему мнению, она является пленницей как враг государства, и, будь на то моя воля, ехала бы, закованная в цепи.

Сдерживая дрожь от смешанного чувства страха и отвращения, Мод глядела вдаль. Своей черной щетиной и крючковатым носом граф Мулэн напоминал ей большую хищную птицу. Как она и ожидала, он относился к ней откровенно враждебно.

— Или, еще лучше, сидела бы в заключении в одном из королевских замков, где не могла бы причинить никакого вреда, — продолжал Уолерен, явно увлекшись этой темой. — Еще не поздно, Анри. Ничто не мешает нам взять дело в собственные руки и…

— Довольно! — голос епископа взрезал воздух, как удар бича. — Намерение Стефана — позволить графине уехать в Бристоль, что она и делает.

— Клянусь Христом, Стефан принял наихудшее решение в своей жизни, — сказал Уолерен, повышая голос. — Ты ведь соглашался со мной, и знаешь об этом. Захватить врага, а затем дать ему уйти — в такое невозможно поверить! Столь удобный случай может больше не представиться… у меня кровь вскипает каждый раз, когда я гляжу на нее! — в негодовании воскликнул Уолерен, пришпорил лошадь и помчался вперед колонны вооруженных солдат.

Услышанное потрясло Мод. Стефан очень рисковал ради ее спасения. «Он, должно быть, все еще любит меня, несмотря ни на что», — пело ее сердце.

— Я приношу извинения за графа Мулэна, — сказал Анри. — Не обращайте внимания на его декламации.

Прервав мысли о Стефане, Мод подумала, не пришло ли время для беседы с епископом.

— Итак, кузен, вы тоже советовали своему брату заключить меня в тюрьму, — поинтересовалась она, придав своему голосу скорбный оттенок.

— Я давно прекратил давать ему советы. Но я действительно был против того, чтобы отсылать вас в Бристоль. В принципе я согласен с Уолереном: Стефан делает грандиозную ошибку, позволяя вам уехать. — Анри помолчал, а затем ядовито добавил: — Но кто я такой, чтобы сомневаться в решении короля?

— Всего лишь умнейшая голова в королевстве, ваша светлость, как всем известно. — Мод сдержала улыбку, заметив довольное выражение, появившееся на лице епископа. — На месте Стефана я следовала бы вашим советам.

Анри быстро взглянул на нее: не насмехается ли она над ним? Но увидев, что Мод говорит серьезно, наклонил голову.

— Вы удивляете меня, мадам, — медленно произнес он. — Я не ожидал найти в вас защитника, который может оценить мои скромные способности.

Сердце Мод забилось сильнее. Не подает ли епископ ей знак? Весьма похоже, хотя его лицо абсолютно бесстрастно. Не зная, как продолжить разговор, она выдержала длинную паузу.

Мод могла предложить епископу очень немногое и понимала это. Должности в Кентербери больше не было, и Анри уже занимал высокую должность епископа Винчестерского, а также папского легата. Она знала, что Анри дал священникам слово: если Стефан будет коронован, то предоставит церкви все права и сохранит земельные законы. Но он до сих пор ничего не сделал. «Наверняка, — размышляла Мод, — епископ сейчас находится в неловком положении, и для его гордости это унизительно». Все это, вкупе с предательством Стефана по отношению к брату, должно сделать Анри более доступным. У Мод была единственная возможность выяснить, не ошибается ли она.

Она глубоко вздохнула.

— Я была очень расстроена, ваша светлость, узнав, как бесчестно повел себя ваш брат. Всем известно, что Стефан не мог быть коронован без вашей помощи. Он и меня предал точно так же. Значит, мы с вами как бы товарищи по несчастью.

Анри глядел прямо перед собой неподвижным взглядом, его узкое лицо стало пунцовым. Упоминая о предательстве Стефана, Мод знала, что касается открытой раны, но таким образом между ними возникала тоненькая ниточка, которая могла перерасти в прочную связь. Она поспешила воспользоваться благоприятной ситуацией и продолжила:

— Я всегда считала жизненно важным честно выполнять обещания и обязательства перед Святой церковью и делать все необходимое, чтобы она сохраняла свои права и привилегии.

— Так говорят все, кто хочет править и нуждается в расположении церкви, чтобы получить корону, — холодно заметил епископ. — Но стоит им усесться на трон, как забываются все обещания.

— Действительно. Но не все, кто правит, вероломны, — сказала Мод с убедительной, как она надеялась, улыбкой. — У меня большой опыт общения со Святой церковью, кузен. Ведь я была замужем за императором Священной Римской империи. У него я научилась твердости, верности и умению нести ответственность за собственные слова.

— Неужели? — Епископ медленно повернул голову, и их взгляды встретились. — Что ж, в другое время, возможно, мы еще поговорим об этом.

— Я всегда к вашим услугам, — доброжелательно отозвалась Мод. Она сделала замаскированное предложение, которое не было принято, но не было и отвергнуто. Хороший знак. Теперь можно было передохнуть.

Довольная своими успехами, Мод с новым интересом разглядывала окружающую их местность. Они ехали мимо желтых полей, готовых к жатве, но на них работала лишь горстка вилланов. Некоторые поля были полностью заброшены. Куда же подевалось множество земледельцев, которых она привыкла видеть? Время от времени на дороге им попадались раздувшиеся трупы домашних животных, усеянные птицами, поедавшими падаль. Но куда же исчезли люди?

Мод вспоминала, что, когда четырнадцать лет назад она впервые приехала в Англию, дороги были забиты путешественниками: преуспевающими фермерами, которые со своими женами не спеша ехали на базар, толпами пилигримов, молодыми людьми. Сегодня им встретились лишь несколько простолюдинов, и те бродяги: грубые оборванцы в отрепьях, для которых перерезать кому-нибудь горло — одно удовольствие.

— В стране голод? Или скот поразила какая-то болезнь? — спросила Мод епископа.

— Я ничего не знаю. Почему вы спрашиваете?

— Вся местность какая-то… безлюдная. На дороге никто не встречается, поговорить не с кем. Поля заброшены. Лежит мертвый скот. Все далеко не так, как было при моем отце.

— Бог тому свидетель, я могу это подтвердить, — пробормотал Анри.

Они рысью проехали крутой поворот дороги. Ехавшие впереди отряда, увидев маленькую деревню, замедлили ход.

— Я попрошу лорда Мулэна остановиться, здесь можно подкрепиться, — сказал епископ.

Деревня, за которой стоял темно-синий лес, выглядела опустевшей. Отряд поехал по главной улице. В воздухе висела серая завеса, пахнущая дымом и гарью. Никто из жителей не вышел поглядеть на проезжающих, нигде не было видно и ребятишек, играющих вдоль дороги. В конце деревни стояла маленькая церковь, окруженная тисами. Она была темной и пустой, зияла открытая дверь. Поблизости валялось несколько зарезанных овец, их окровавленные внутренности клевали грифы. К западу от деревни Мод разглядела еще тлеющие скирды пшеничных снопов на жнивье выжженного поля. На другой стороне поля бешено хлопали на ветру крылья мельницы, из пролома в ее стене валил дым. От этого места веяло чем-то зловещим, что напомнило Мод Нормандию после того, как по ней прошли солдаты Жоффруа.

Уолерен и его люди спешились и начали стучать в двери уцелевших хижин. Никто не выходил к ним навстречу. Наконец один из рыцарей ударом ноги распахнул дверь и вошел внутрь, но тут же возвратился и что-то сказал Уолерену.

— Епископ! — позвал тот.

Анри подъехал к хижине, Мод последовала за ним, страшась того, что ей придется увидеть.

— Здесь была кровавая резня, — сказал Уолерен, когда Анри и Мод спешились. — Большая часть деревни, кажется, уничтожена.

Часть мужчин распахивали двери уцелевших хижин, а остальные направились в церковь.

— Пока что одни мертвые! — крикнул кто-то.

Вдруг из церкви донесся пронзительный вопль: один из рыцарей вывел оттуда молодую женщину с маленьким ребенком и усадил их на траву. Платье женщины было изодрано в клочья, лицо измазано кровью. Она то кричала, то что-то бессвязно бормотала. Ребенок, у которого, кажется, никаких внешних повреждений не было, вцепился в мать. От ужаса он онемел. Другие рыцари начали вытаскивать из церкви мертвые тела.

— Эти мужчины тоже мертвы… их пытали, судя по всему, — сказал рыцарь, поддевая ногой одно из изрубленных тел. — Там есть женщины, над которыми грубо надругались. Выжила только одна эта.

Почувствовав тошноту при виде жестоко искалеченных тел и распространяющегося трупного запаха, Мод отвернулась, подавляя приступ дурноты. Это было хуже того, что ей довелось видеть в Нормандии.

— Кто виновен в этой бойне? — спросила она нетвердым голосом.

Уолерен посмотрел на женщину, сидящую на земле. Мод заметила кровоподтеки на ее плечах, видневшиеся сквозь разорванный лиф платья. Юбки были разодраны, измяты и испачканы кровью.

— По стране скитаются беззаконные банды. Возможно, это была одна из них, — предположил Уолерен.

Сердце Мод сжалось от жалости, и она бросилась развязывать седельную сумку. Пальцы нащупали серую шерстяную шаль. Мод приблизилась к женщине. Когда она поняла, что ей не причинят вреда, вопли перешли в рыдания.

— Это согреет тебя, — мягко сказала Мод. Закутывая женщину в шаль и поправляя мягкие складки, она вытерла кровь с ее лица.

— Подумать только, что можно было взять у этих несчастных? — сказал Анри.

Один из рыцарей крикнул:

— Милорды! Что нам делать с телами?

— Мертвых нужно похоронить, а за упокой их душ следует отслужить мессу, — распорядился епископ.

— Если вы собираетесь молиться за всех умерших англичан, милорд епископ, то у вас ни на что больше не останется времени, — усмехнулся Уолерен.

Пока рыцари рыли общую могилу, епископ расспрашивал женщину.

— Она утверждает, что банда бродяг и разбойников недавно проехала через деревню, — передал он Мод и Уолерену. — Они разыскивали пищу и припрятанные богатства. Мужчины отдали мошенникам все свои запасы и почти весь скот, но на требование отдать еще и деньги стали утверждать, что у них нет ни гроша. Бандиты разъярились, начали пытать их, а потом убили. Затем мародеры сожгли поля, некоторые хижины, подожгли мельницу и осквернили церковь, разворовав ее ценности. Эту женщину бросили умирать, а мальчик избежал смерти только потому, что спрятался за алтарь. Она думает, что деревенский священник и еще несколько крестьян со своим скотом могли спрятаться в лесу.

— Похоже на работу фламандских наемников короля, — заметил один из рыцарей Уолерена. — Они ничем не лучше безбожных дикарей.

— Да, они даже хуже шотландцев, — согласился другой. — Я сражался против шотландцев в Кумберленде, но ничего подобного не видел.

— Э, клянусь Господними ранами, все это так же отвратительно, как дела анжуйских дьяволов. Я был в Нормандии в прошлом году и… — Человек внезапно умолк, и наступила напряженная тишина.

Мод отвернулась, сделав вид, что она ничего не слышала. Ее лицо пылало от стыда.

Несколько позже тела мертвых бросили в общую могилу, и за упокой их душ были произнесены молитвы. Женщина с ребенком ушла в лес, вскоре возвратившись с несколькими мужчинами, похоже, прятавшимися там, и одетой в лохмотья женщиной, гнавшей перед собой маленькое стадо коз. Среди них был старый священник, тяжело опиравшийся на деревянную палку. Мод прислушивалась, как епископ расспрашивал их.

— Были ли это бездомные бродяги, разбойники или кто-либо похожий на них? — спросил Анри.

Один из мужчин молча покачал головой и указал на рыцарей Уолерена. Тот нахмурился.

— Люди, похожие на нас?

— Ага, — кивнул пожилой человек с изможденным лицом. — Они несли красные и желтые знамена. Наподобие этого, — он нарисовал в воздухе окружность и два острых угла.

— Мне сдается, что похоже на армию Глостера, — сказал Уолерен, ехидно взглянув на Мод.

— Вы осмеливаетесь намекать, что Роберт или его люди могли устроить такую резню? — резко спросила Мод. По ее телу пробежала холодная дрожь. — Это невозможно.

— Невозможно? — резко засмеялся Уолерен. — Как вы думаете, какого сорта люди следуют толпами за мятежником, подобным Глостеру? Предатели и недовольные мерзавцы, преследуемые законом, которым нечего терять! Подобные отщепенцы бродят по стране уже добрых шесть месяцев.

— Все эти зверства происходят потому, что Стефан неспособен поддерживать порядок в своем королевстве, — презрительно бросила в ответ Мод, внутренне содрогаясь от оскорбления, но не позволяя себе доставить Уолерену удовольствие видеть это. Даже намек на то, что ее единокровный брат мог прибегнуть к насилию и пыткам, был немыслим!

— Довольно! — голос епископа прервал их схватку. — Бессмысленные обвинения ни к чему не приведут! — Его зеленые глаза строго глядели на Мод. — Позвольте вам напомнить, мадам, что ваш приезд в Англию послужил сигналом для возобновления войны между вашими приверженцами и королем Стефаном. Какая разница, была ли эта бойня делом людей Глостера или короля? Для несчастных загубленных душ это не имеет значения.

— Как вы можете так говорить! — закричала Мод, потеряв, наконец, контроль над собой.

Но Анри заставил ее умолкнуть, указав на оскверненную церковь, на еще не зарытую могилу, на сожженные поля и пустые хижины. Его палец задержался, указывая на мертвенно-бледное лицо обесчещенной женщины, разоренных людей с остатками их скота и потерявшего речь от пережитого ужаса ребенка.

— Как следует посмотрите на то, что произошло сегодня, кузина, потому что это лишь начало.

У Мод перехватило дыхание. Она не могла оторвать взгляда от ребенка.

— А чего вы ожидали, когда приплыли к этим берегам? Если вы не в состоянии вынести такое, вам лучше вернуться в Анжу, — добавил Уолерен.

— Если бы Стефан не захватил мой трон, ничего подобного не случилось бы, — произнесла Мод сквозь зубы.

— Или если бы вы оставались в Анжу, — возразил Уолерен, — как положено каждой порядочной жене. Ваше возвращение в Англию привело королевство к бедствию! Возвращайся к своей чертовой семье, женщина, тебя здесь никто не хочет!

— Никого из вас здесь не хотят, если говорить правду, — прозвучал дрожащий голос старого деревенского священника. — Этим несчастным Божьим детям, которые жили, обрабатывая землю и заботясь о своих стадах, было все равно, кто сидит на троне, пока их никто не трогал.

Все смущенно замолчали. Мод и Уолерен старались не глядеть друг на друга.

— Я надеялся добраться до Саутхэмптона до наступления темноты, а мы еще не достигли и Потчестера! — Анри прищурился, глядя на угасающее послеполуденное солнце. — Ну, давайте отправляться в путь. Мы больше ничего не можем здесь сделать. — Он благословил старого священника и сельских жителей и направился к своей лошади.

Мод протянула руку к кожаному кошелю, висевшему на поясе, вытащила пять серебряных монет и вложила их в скрюченную ладонь деревенского священника. Тот в изумлении глядел на кучу серебра.

— Господи, нескольких медных пенсов было бы вполне достаточно, — проворчал Уолерен. — Вы дали ему больше, чем эти простолюдины видели за всю свою жизнь! Не стоит их баловать.

С вызовом глядя на него, Мод добавила еще пять монет. Краем глаза она заметила тень улыбки, тронувшую аскетические губы епископа Винчестерского, и поняла, что ее поступок вызвал у него то одобрение, которого она никогда не добилась бы словами. Сегодня ей приоткрылась еще одна черта честолюбивого и хитрого прелата, которого она всегда считала своим врагом и покровителем Стефана. За холодной, надменной внешностью скрывалось сердце, способное сострадать несчастьям угнетенных и нуждающихся. Это делало его почти человечным.

Уолерен только захлопал глазами от гнева, прыгнул на лошадь и, взбешенный, помчался по дороге, махнув своим рыцарям. Те последовали за ним.

Анри помог Мод сесть на лошадь, и отряд снова тронулся по пыльной дороге. Пока они ехали рысью на запад, вслед заходящему солнцу, Мод убеждала себя, что ее вины в уничтожении деревни не было. Несправедливость, жестокость, бессмысленные разрушения, загубленные жизни — все это горестные следствия войны. Только что, сегодняшним утром, она подумала о Стефане с болезненной нежностью, но сейчас снова напомнила себе: он украл то, что по праву принадлежит ей. Это он разрушает страну, а не она. Когда корона будет на ее голове, она залечит раны королевства и возместит ущерб, нанесенный ее подданным. Мир и порядок должны быть восстановлены, как было во времена ее отца. Она станет Справедливым Львом, который снова придет в Англию.

Линкольн, 1141 год.

Глостер, 1141 год.

На следующее утро Мод проснулась рано, посетила мессу в часовне, разговелась после ночи и удалилась в свою спальню написать несколько писем. Но только она погрузилась в тщательное составление письма брату Стефана, как стук в дверь отвлек ее внимание.

— Доброе утро, — сказал Роберт, входя в комнату. — Мы с Брайаном и Мэйбл отправляемся в Бристоль, чтобы подготовить там все для нашего пленника. Стефана мы оставляем здесь, под присмотром Майлса, пока не будет обеспечена его надежная охрана в замке Бристоль. Я постараюсь вернуться как можно скорее.

Мод встала.

— Звучит весьма разумно. — Сердце ее учащенно забилось при мысли о том, что следующие несколько ночей будут проведены под одной крышей со Стефаном.

Она поцеловала брата на прощание и продолжала писать письма, пока рожок дворецкого не начал сзывать обитателей замка к завтраку.

Каждый этаж замка охранялся стражниками. Они стояли и в большом зале, вдоль стен. Мод села вместе с Майлсом и его женой за высокий стол и спросила, как обстоят дела у Стефана. Майлс ответил ей, что бывший король жалуется на неважное самочувствие и что он послал к нему своего личного лекаря.

— Что его беспокоит? — спросила Мод.

Майлс пожал плечами.

— Как я догадываюсь, ничего, кроме его сокрушительного поражения. Но чем мы можем ему помочь? И как люди расценят то, что он заболел здесь, находясь под нашим присмотром? — Майлс скривился. — Все будут считать, что мы дурно обращались с их любимым Стефаном. Просто невероятно, за что его до сих пор любят, ведь он такой нестоящий человек. — Шериф оторвал ногу жареной птицы. — Будь на то моя воля, с позволения сказать, я бы не нянчился с ним из-за того, что он монарх, а…

— Возможно, ему нужно приготовить крепкий бульон, — перебила его Мод, не желая слушать, что сделал бы Майлс с ее кузеном. — Мы должны принять все меры предосторожности, чтобы поддержать его здоровье. — И, чтобы эти слова не прозвучали как проявление слишком большой заботы, добавила: — Это в интересах политики, как вы сами сказали.

— Я прослежу, чтобы ему приготовили бульон, миледи, — с готовностью сказала жена Майлса.

День и ночь прошли без происшествий. На следующее утро Майлс, истомившийся от бездействия, решил отправиться на охоту.

— Я видел Стефана, — сказал он Мод после утренней мессы. — Он чувствует себя чуть лучше, но еще не совсем пришел в себя. Как я и подозревал, лекарь не обнаружил у него ничего серьезного. Меня не будет лишь несколько часов.

Майлс уехал в окружении рыцарей, его жена удалилась в свою комнату, а Мод — к себе в спальню. Она обнаружила, что не может ни на чем сосредоточиться, что все ее мысли поглощены Стефаном. Будто невидимая нить протянулась между их комнатами. Что-то медленно, но неумолимо толкало Мод к кузену. Как жаль, что здесь нет Олдит или кого-нибудь, с кем можно было бы облегчить душу.

Что же все-таки с ней происходит? Ведь, в конце концов, сейчас у нее появилась долгожданная возможность заставить Стефана почувствовать, что такое рухнувшие надежды, испытать, что ощущаешь, когда все мечты разбиваются вдребезги, а самая суть твоей жизни разрывается в клочки. Казалось, она должна ликовать, упиваться победой. Конечно, так и есть, но упущено что-то главное, что-то… внезапно Мод поняла, что именно: ей необходимо предъявить Стефану обвинения прямо в лицо. Почему она не догадалась об этом раньше?

Поднявшись из-за стола, она схватила несколько рулонов пергамента и решительно вышла из спальни.

Ее сердце гулко застучало, когда она приблизилась к комнате, где содержался Стефан, и увидела шестерых стражников, вооруженных копьями, стоявших возле толстой дубовой двери. Приняв царственный вид, Мод подняла свитки пергамента повыше.

— Я пришла увидеть узника. Он должен подписать несколько важных документов, — сказала она властным голосом, удивившись про себя, почему ей вдруг понадобилось объяснять свои действия.

Стражники поклонились и сразу же открыли дверь. Двое из них вознамерились сопровождать ее в комнату, но Мод жестом остановила их.

— В этом нет нужды, благодарю вас. Если понадобится, я вас позову.

Она шагнула в комнату, и дверь за ней затворилась.

Стефан, одетый в белую полотняную рубашку, синие штаны, плотно обтягивающие ноги, и потрепанную тунику, лежал на деревянной кровати и, по-видимому, спал. Он поднял голову, открыл глаза и быстро сел в изумлении. Мод с удивлением отметила, что выглядит он отдохнувшим и в добром здравии; багровые кровоподтеки на его лице почти зажили.

— Ты спал? Я приду позже, — внезапно запаниковав, Мод повернулась к двери.

— Нет, подожди. Я не спал. Пожалуйста… не уходи.

Мод помолчала, заставив себя успокоиться, потом опять повернулась к нему.

— Я не хочу нарушать твой отдых, ты ведь нездоров.

Он свесил с кровати длинные ноги и, болтая ими, криво улыбнулся.

— Не сомневаюсь, что там, куда я поеду, будет прекрасная возможность отдохнуть. Я хотел бы, чтобы ты осталась, хотя боюсь, что здешняя унылая обстановка не слишком располагает к общению.

Мод оглядела скудно обставленную комнату. Возле кровати стоял шаткий стол, а на нем — таз с водой, кувшин и деревянная чашка; рядом — два потертых мягких стула и дубовый сундук. Пол покрывал сухой тростник, в углу горела жаровня.

— Ты написала моей жене? — спросил Стефан, указывая на пергамент в ее руке.

— Да, и твоему брату. Сегодня вечером один гонец отправится в Лондон, а другой — в Винчестер. — Мод медленно подошла к одному из стульев и села.

Стефан поджал губы.

— Я вижу, ты не теряла времени в обществе Анри. — Он сделал паузу. — Ты считаешь, что для меня все будет кончено, если он отвернется от меня?

— Почему он должен хранить тебе верность после того, как потерял Кентербери? Я не единственная, кто пострадал от нарушенных тобой обещаний. Предавать для тебя так же естественно, как и дышать.

Стефан покраснел, и Мод с удовлетворением отметила это. В конце концов, она пришла затем, чтобы ранить его, насмехаться над ним, обижать. Она с наслаждением выплескивала ему в лицо свое раздражение, как будто это могло вернуть украденные у нее гордость и уважение к себе.

— Полагаю, ты ищешь помощи Анри, чтобы сговориться с церковью? — глухо спросил Стефан.

— Естественно, я должна иметь расположение духовенства, а епископ — наиболее влиятельный человек. — Мод помолчала. — Добившись церковной поддержки однажды, я буду знать, как ее сохранить.

— Даже если мой брат согласится помочь, тебе будет нелегко, кузина. Я говорю так не со злобы, не из чувства мести.

— Благодарю за заботу, но я знаю обо всем, что подстерегает меня впереди.

— Не сомневаюсь.

— Твои ошибки светят, как маяки в темноте, — парировала Мод. — Мне нужно просто-напросто избегать их.

К ее удивлению, Стефан вдруг запрокинул голову и расхохотался.

— Клянусь Рождеством Христовым, ты ранишь до крови.

— Тогда мы квиты, — горячо сказала Мод, решив не складывать оружия. — Хотя раны, которые ты нанес мне, гораздо глубже… они не затянутся полностью, пока я не окажусь на троне, а ты не заплатишь за свое преступление.

Стефан отшатнулся, будто она ударила его булавой с шипами. Как часто ей хотелось швырнуть ему в лицо обвинение в чудовищной измене, прорваться сквозь броню его обаяния к самой уязвимой точке в душе. Взглянув ему в лицо, Мод увидела, что достигла цели. Вот теперь она должна почувствовать опьянение триумфом! И она его чувствовала, конечно, чувствовала. Но сердце ее по-прежнему предательски тянулось к нему.

Стефан старался не смотреть на Мод, взгляд его метался по комнате, как загнанный в угол зверь, ищущий спасения. Наконец он закрыл дрожащими руками мертвенно побледневшее лицо.

— Боже мой, ты не знаешь, как я боялся этого момента, — горестно прошептал он хриплым голосом. — По правде говоря, я в общем-то здоров. У меня просто не хватало мужества опять смотреть тебе в лицо, видеть боль и обиду в твоих глазах. Я скорее убью себя, чем причиню тебе боль.

— Лжец, лжец! Почему ты так поступил? Почему? Ты поклялся священной клятвой служить мне. Ты, наконец, многим обязан моему отцу, который дал тебе все. Но самое главное — я верила, что наша любовь огромна, и я с радостью провела бы остаток своих дней в воспоминаниях о ней… — Мод не смогла продолжать. Слезы хлынули из ее глаз и побежали по щекам. К стыду своему, она зарыдала, судорожно всхлипывая.

Стефан соскочил с постели и бросился перед ней на колени.

— Да, у нас была огромная любовь! Она жива и до сих пор, и будет жить всегда, я не сомневаюсь в этом. Пожалуйста, пожалуйста, не плачь! Я недостоин твоих слез. — Он схватил ее холодные, как лед, руки и крепко сжал их. — Я горько сожалею, что так сильно обидел тебя и нарушил клятву, но… но… — Он замолчал, как бы выстраивая свои мысли. — Но неприятная правда в том, что мой дядя сделал роковую ошибку, объявив тебя своей наследницей наперекор всякому благоразумию и сложившимся взглядам, освященным веками традициям, против желания его подданных и ближайших советников. Нет, позволь мне закончить, — сказал он, когда Мод попыталась возразить. — Нормандские бароны никогда не позволят, чтобы корона возлегла на голову женщины, имеющей мужа-анжуйца, который станет их королем. Никогда! И то, что я сделал, насколько бы ни было гадко, справедливо.

— Я впервые слышу, что измена и амбиции называются справедливостью, — возразила Мод. — Ты думаешь, что это снимает с тебя вину? Оправдывает твое предательство?

— Я не пытаюсь оправдаться, — мягко сказал Стефан. — Ты имеешь все основания порицать меня. Если бы я смог наказать себя сам, надеть власяницу и посыпать пеплом голову, я бы с радостью это сделал.

Он вытер ей слезы тыльной стороной руки.

— Я виноват. Я очень виноват. Я не вправе просить тебя о прощении, потому что недостоин его. — Стефан вздохнул. — Ты можешь утешиться тем, что твоя звезда сейчас восходит, в то время как я буду находиться в плену, без друзей, без семьи, лишенный даже возможности выбора. — Он отпустил ее руки и встал на ноги. — Честно говоря, меня страшит то, что ждет меня впереди. Я ничего не боялся в бою — ни смерти, ни увечий, но находиться в заточении месяцы, а возможно, и годы… — голос Стефана дрогнул, и он отвернулся от Мод.

Когда Мод увидела, как отчаянно Стефан пытается справиться с собой, ее рыдания утихли и слезы начали высыхать. Сердце сжалось от нечаянной жалости, и ее охватил внезапный порыв.

— Ты не поедешь в Бристоль, — сказала она, глядя ему в неподвижную спину. — Я освобожу тебя.

Стефан повернулся, глаза его сверкнули надеждой.

— Но ты должен признаться перед всеми в том, что совершил предательство и что Хью Биго лжесвидетельствовал для того, чтобы ты получил трон. Заяви, что ты признаешь меня законной наследницей, и откажись от претензий на корону. Я клянусь, что тебя отправят на корабле в Булонь, где Матильде с детьми со временем будет разрешено присоединиться к тебе.

Огонек в глазах Стефана потух.

— Ты пришла именно за этим? — резко спросил он. — Просить, чтобы я предал тех, кто поклялся честно служить мне как королю? — Стефан гордо выпрямился. — Я могу быть твоим пленником, но в сердцах моих подданных я остаюсь их монархом и буду им до тех пор, пока архиепископ Кентерберийский не коронует тебя… если он когда-либо решится на такой шаг. Тебя не желают, кузина, но ты отказываешься это видеть.

— И ты осмеливаешься говорить о предательстве мне? — закричала Мод. — Может быть, когда-то люди действительно охотно тебя приняли, но что теперь? После того, что ты сделал с их страной? Сейчас тебе представился удобный случай исправить свои ошибки. Если ты действительно сожалеешь о причиненном вреде, ты должен принять мое предложение.

— Я очень хочу поступить именно так, но не могу. — Лицо Стефана приобрело упрямое выражение. — Я отказываюсь от твоего предложения. Не пытайся управлять мной или подчинить меня своему желанию.

Мод почувствовала, как в ней поднимается горячая волна гнева.

— Подчинить тебя моему желанию? Скверная шутка, ведь ты знаешь, что я всегда была твоей служанкой, настолько опьяненной любовью, что не распоряжалась собственным сердцем.

— Надменная, своевольная императрица была моей служанкой? — Стефан коротко засмеялся. — Покорной? Уступчивой? Смиренной? Да ты не станешь такой до второго пришествия! Клянусь Рождеством Христовым, ты плохо себя знаешь! Это ты-то тоскуешь по мне? Но ведь ты не уехала со мной — нет, корона была для тебя гораздо важнее! Ты не хотела поступиться ничем, если уж говорить правду. Страстно желая чего-нибудь, кузина, ты становишься похожа на бурный ураган, который стремится снести все перед собой.

Утратив последние остатки самообладания, Мод в негодовании подскочила к Стефану и замолотила кулаками по его груди и лицу. От бешеной ярости перед глазами у нее плыл красный туман. Стефан поймал ее запястья, но Мод начала дико лягаться и сильно стукнула его по лодыжке носком башмака.

— Ой! Сучка! Бешеная лисица! Прекрати, слышишь? Прекрати сейчас же!

Он сильно встряхнул ее, крепко сжав запястья.

Мод задохнулась:

— Мне же больно!

— Поделом, мегера! Иисусе, это все равно что держать злобную дикую лисицу!

Мод наклонилась, чтобы вцепиться зубами в его запястье, но Стефан с проклятиями внезапно схватил ее и швырнул на кровать с такой силой, что у нее захватило дух, а юбки задрались выше колен. Набросившись на нее, он прижал ее вытянутые руки к постели. Мод боролась и вырывалась, но безрезультатно.

— Ах ты, фурия! Тебя нужно как следует проучить, — сказал Стефан сквозь зубы. Лицо его побелело, зеленые глаза сверкали. И вдруг почти внезапно гнев превратился в желание. Мгновенно пронзенный им, Стефан какую-то минуту глядел на приоткрытые губы Мод, а затем прижался к ним ртом. К удивлению Мод, прикосновение его губ погрузило ее в головокружительный водоворот чувств, и губы сами раскрылись навстречу поцелую, который становился все глубже и глубже. Тело Мод, истомившееся по прикосновениям Стефана, затрепетало. Она почувствовала, что погружается в мощный поток, заструившийся между ними. Стефан отпустил ее руки, которые тут же обвились вокруг его шеи. Глубоко вздохнув, он продолжал целовать Мод, будто никак не мог насытиться ее ртом. Его руки отыскали ее грудь и начали ласкать ее с нетерпеливой настойчивостью, пока под его прикосновениями Мод не почувствовала, как набухают соски. Но когда Стефан попытался поднять ее тунику, Мод нашла в себе силы оттолкнуть его.

— Нет, — прошептала она, — это слишком опасно. Я не рискну.

Стефан громко застонал от вспыхнувшего нетерпения, рука заскользила по ее бедрам, пальцы нащупали обнаженное тело над коленями… И тогда, воспламенившись и вспыхнув от всепоглощающей потребности, тело ее выгнулось навстречу Стефану, а ноги раздвинулись.

Когда он вошел в нее, все его тело содрогнулось, и Мод почувствовала у виска тяжелое дыхание и стук его сердца рядом со своим сердцем.

Она настолько остро ощутила этот момент, что ей хотелось продлить наслаждение, но вспышка страсти была слишком неудержимой, а чувство опасности невероятно усиливало каждое ощущение. Вместе со Стефаном они устремились вперед, в восторженном полете воспаряя все выше и выше, пока взрыв наслаждения не вспыхнул тысячами звезд.

Когда Мод вернулась на землю, Стефан баюкал ее в своих руках.

— Любимая кузина, — прошептал он с затуманившимися от пережитой страсти глазами. — Жестокая судьба замыслила сделать нас врагами, хотя наше предназначение — быть верными любовниками.

— Да, — прошептала Мод. Если бы никогда не покидать надежное прибежище его рук! Но она уже, волнуясь, поглядывала на дверь.

Нежно поцеловав Стефана в лоб, Мод быстро выскользнула из кровати, оправила юбки и пригладила волосы. Стефан соскочил на пол вслед за ней, натянул штаны, наклонился, поднял с пола листы пергамента — она совсем забыла о них — и протянул их Мод. Как раз вовремя!

За дверью раздались голоса, и в комнату шагнул Майлс Глостерский. Он посмотрел на Мод и Стефана, вопросительно переводя взгляд с одного на другого, будто почувствовав, что между ними что-то произошло. Мод испуганно уставилась на него. Она понимала, что должна объясниться, но от страха лишилась дара речи.

— Миледи пыталась подкупить меня, требуя, чтобы я отказался от моего королевства в ее пользу, и обещала мне за это свободу в Булони, — сказал Стефан со своим обычным апломбом. — Естественно, я отказался.

Лицо Майлса тут же прояснилось.

— Вы всегда были дураком. — Он повернулся к Мод. — Вам нужно было посоветоваться с Робертом, прежде чем делать ему это предложение.

— Я сочла, что так будет лучше. Позвольте мне объяснить, — сказала Мод, уже взяв себя в руки. Ведя Майлса к выходу, она через плечо бросила Стефану короткий благодарный взгляд. Он подмигнул ей так проказливо, что она едва удержалась, чтобы не рассмеяться.

Больше они не виделись. Через два дня вернулись Роберт и Брайан со старшим сыном Роберта Вильгельмом, который должен был сопровождать Стефана в Бристоль. На следующее утро он отправлялся начинать свою жизнь пленника.

Мод вышла во двор с Брайаном и Робертом, где под пасмурным небом, обещавшим разразиться дождем, ожидали навьюченные лошади и вооруженные рыцари. Стефан, в синей мантии и латных рукавицах, сидел на черном жеребце. Лицо его было бледным, но спокойным, только в глазах отражалась смутная печаль. Мод охватила жалость, когда она подумала о том тяжелом испытании, которое ему предстояло. Дело не в том, что с ним могли дурно обращаться или лишить его насущных потребностей, — для человека действия заключение в тюрьму равносильно погребению заживо.

Их глаза встретились, и лицо Стефана внезапно оживилось и потеплело. Мод почудилось, будто рука его протянулась к ее сердцу и охватила его. Стефан по-детски улыбнулся ей, натянул на голову капюшон плаща, развернул лошадь и, окруженный рыцарями и вьючными лошадьми, выехал со двора в сопровождении Вильгельма Глостерского и отряда тяжеловооруженных всадников. Тихо пошел дождь.

Через две недели, свежим, прохладным мартовским днем, Мод выехала в Винчестер, где епископ Анри согласился встретиться с ней за городскими воротами. Хотя она решительно пыталась выбросить из головы все мысли о Стефане, он всегда невидимо присутствовал рядом с ней и был молчаливым свидетелем всему, что она говорила или делала. И тем не менее Мод не удавалось долго предаваться мечтаниям — перед ней стояла огромная задача: добиться, чтобы Англия признала ее своим новым правителем. В предстоящие трудные дни ей понадобится собрать все силы и держать себя в руках.

Майлс, Брайан и Роберт со своей армией сопровождали ее по пути на юг. Хотя Стефан находился в заключении, у него до сих пор оставалось много приверженцев, и путешествовать без охраны было опасно.

Проехав десять лиг от Глостера, они оказались у небольшого городка Котсволда. Когда Мод со своим отрядом въехала на городскую площадь, ее белую лошадь окружила толпа энергичных горожан, которые стали настойчиво просить, чтобы она сказала им несколько слов.

— Люди добрые… — начала Мод, приободренная их явным интересом, но тут же остановилась. Ей никогда не приходилось говорить перед большой толпой. «Что сказал бы сейчас мой отец?» — подумала Мод, и тут же к ней пришло вдохновение. — Я знаю, что вы страдаете под властью Стефана из Блуа. Обещаю вам, что, когда я стану вашей королевой, вернутся дни короля Генриха, — времена мира и изобилия на земле для людей и животных, времена, когда ни один человек не смел причинить зло другому.

Раздались одобрительные крики — все поддерживали Мод и соглашались с ней.

— Да! — раздался голос из толпы. — Верни дни Справедливого Льва, и мы благословим твое правление всеми нашими сердцами!

Это заявление приветствовали громкими возгласами, и толпа заволновалась — все заулыбались, начали подбрасывать вверх шапки. Какая-то женщина с маленьким мальчиком вцепилась в юбки Мод, схватила ее руку и прижала к губам. «Это же мои подданные» — у Мод подступил комок к горлу: она ощутила свою связь с ними гораздо сильнее, чем когда бы то ни было. В жилах многих из них, как и у нее самой, текла смешанная нормандско-саксонская кровь. Невзирая ни на что, эти люди охотно признают ее своей королевой. У Мод перехватило дыхание от благодарности к ним, но она лишь робко улыбнулась женщине. Не в состоянии выразить свои чувства словами, она молилась в душе, чтобы ее поведение не выглядело недостойным.

Неожиданно над головой Мод пролетел камень и упал не более чем в пяти футах от нее. Толпа отпрянула назад, а из задних рядов кто-то выкрикнул:

— Я слышал, что эта волчица заковала нашего доброго короля в подземелье Бристоля, как простого преступника!

Мод охватил ужас.

— Господь мне свидетель, это неправда! — закричала она. — Бывший король содержится в заключении со всем почетом и может свободно передвигаться по замку Бристоль!

Послышались отдельные выкрики:

— Свободу нашему настоящему монарху!

Солдаты Роберта тут же окружили толпу, и смутьяны были обнаружены и оттеснены. Мод мельком заметила темное злобное лицо человека, продолжавшего выкрикивать оскорбления, когда его тащили с рыночной площади.

Она попыталась снова обратиться к людям, но все было испорчено. Толпа молча расходилась.

Путешествие в Винчестер продолжалось, и неприятный инцидент остался позади. «Это отдельный случай, — убеждала себя Мод, — не стоит его принимать всерьез». За исключением нескольких недовольных, люди городка выказали ей свою поддержку. Ни малейшая тень сомнения не должна портить ее триумфальную поездку через весь юго-восток Англии. Но в памяти Мод все время всплывали слова Стефана: «Ты ступила на нелегкий путь, кузина».

Через два дня она с нетерпением дожидалась епископа Анри в своем ало-золотом шатре под стенами Винчестера. Когда он наконец прибыл под разбушевавшимся ураганным ливнем, Мод встретила его сердечно, не доверяя, однако, изворотливому епископу ни на йоту.

— Я так ждала этого дня, — сказала она, предлагая ему скамейку и кубок вина.

Усевшись, Анри поплотнее закутал плечи плащом, будто хотел втянуть его в себя. Мод не представляла себе, какие мысли бродили сейчас у него в голове, но чувствовала, что он внутренне напряжен, и это следовало преодолеть.

— Придвинь жаровню поближе к его светлости, — сказала она Роберту. — Похоже, что он продрог до костей.

Отчужденные манеры кузена Анри всегда заставляли Мод чувствовать себя стесненно, но сейчас она не могла позволить ему запугивать ее, слишком многое поставлено на карту.

— Я не могу сделать вас архиепископом Кентерберийским до тех пор, пока жив Теобальд из Бека, — начала она без предисловий, — но, став королевой, готова назначить вас своим главным советником и священником. Вы будете для меня тем, кем был Роджер Солсберийский для моего отца. Ни у одного прелата не было в руках большей светской власти.

Анри поднял брови, и на его бескровных губах заиграла ледяная улыбка.

— И что вы потребуете за эту особую честь?

Мод прямо встретила его взгляд.

— Ключи от казны, поддержку нормандских баронов и духовенства Англии, а также благословение Рима.

Анри невесело засмеялся.

— Господи помилуй! Да, вы немногого хотите! Но я не могу творить чудеса, Боже упаси! — Его глаза сузились. — Требовать от людей, чтобы они признали наследницей английского трона женщину, имеющую мужа-анжуйца, — то же самое, что требовать чуда. — Он посмотрел на свои руки, на изящные пальцы, унизанные кольцами, вспыхивающими искрами в отсветах жаровни. — Это всегда было трудно, с тех самых пор, как ваш отец принял рискованно смелое решение объявить вас своей наследницей.

Слова Анри звучали обидно, умышленно ранили, но еще более ужасным было то, что он фактически отказывался помочь ей. Почти подавленная паникой, Мод в отчаянии пыталась сообразить, как уговорить его. «Польсти ему, — голос Стефана прозвучал в голове так ясно, будто он стоял рядом с ней. — Будь искусной, предстань перед ним женщиной, а не королевой».

— Вот именно поэтому я так зависима от вас, кузен, — медленно произнесла она. — Под вашим мудрым руководством я надеюсь убедить всех, что решение отца не было таким уж рискованным. — Она улыбнулась епископу своей самой, как она надеялась, восхитительной улыбкой.

Анри медленно потягивал вино, и Мод почувствовала, что его напряжение несколько ослабевает.

— Вы просите меня преодолеть вековые традиции и предубеждения…

— Что еще я могу вам предложить? — перебила она его, воскрешая в памяти дни при императорском дворе, когда ей приходилось наблюдать ловкие сделки императора с честолюбивыми церковниками. — Вы только скажите, ваша светлость. Я дам вам все, что пожелаете… если только это будет в моей власти.

Мимолетное выражение удовлетворения промелькнуло на лице епископа. Мод затаила дыхание.

— Если я соглашусь — но я не даю такого обещания, имейте в виду, — то вы должны, для начала, быть готовой подчиняться моему решению при всех назначениях в епархиях и аббатствах. К тому же я должен быть абсолютно уверен, что вы не станете предпринимать попыток вмешиваться в дела Святой церкви и не будете пытаться любым способом заставить ее служить короне.

Мод предвидела это.

— Я согласна. Обещаю выполнить все то, о чем вы говорите. Клянусь моим сыном и наследником — или любой святой реликвией по вашему выбору.

Анри опять поднял брови.

— Конечно, сейчас вы соглашаетесь. Но почему я должен верить вашим словам? Мой брат также давал подобные обещания, и все мы знаем, как он их сдержал.

— Мы должны доверять друг другу, — просто сказала Мод. — Я не настолько глупа, чтобы идти против Святой церкви в то время, как я нуждаюсь в ее поддержке и когда мне так нужна ваша помощь. Мое слово — закон.

Анри выслушал это, слегка наклонив голову.

— Я ничего вам не обещаю, — сказал он после минутного раздумья. — В особенности того, что касается баронов. Тем не менее я приму вас в Винчестере и потребую, чтобы священники и бароны постарались прийти. А также приглашу архиепископа Кентерберийского посетить нас. Без него вы не можете быть коронованы. — Он встал. — Если станет очевидно, что вас признают, то тогда — и только тогда — я приму меры, чтобы вам были вручены ключи от казны, и соглашусь служить вам как своему монарху в том качестве, которое вы предложили.

— Благодарю вас, кузен, — сказала Мод. — Я в ваших руках.

— Мы все в руках Господа, — поправил ее Анри, уходя.

Роберт встал и потер лоб.

— Клянусь Богом, это было хорошо сделано, сестра. Я бы скорее торговался с самим дьяволом, чем состязался в остроумии с епископом Винчестерским.

— Он уговорит их, брат? Могла ли я сделать больше?

— Больше? — Роберт вытаращил глаза. — В какой-то момент я испугался, что ты предложишь ему корону!

И брат с сестрой обнялись, охваченные внезапным приступом смеха.

Мод ожидала под стенами Винчестера больше недели, нервничая из-за задержки. Наконец она получила письмо от епископа, в котором говорилось, что все подготовлено и она может въехать в город, но Анри не в состоянии предсказать, как ее примут.

Одетая в пурпурно-золотой бархат, со сверкающими от драгоценностей шеей, запястьями и пальцами, во главе величественной процессии Мод въехала в Винчестер. На улицах выстроились любопытствующие посмотреть на нее. Мод узнавала торговцев в богатых, отделанных мехом одеждах, крепких йоменов с женами и детьми, разодетых в их лучшие убранства, священников в черных рясах, бедняков в изношенных одеждах и рыцарей-наемников.

Никто не приветствовал ее, когда она проезжала мимо на своей белой лошади, но лица в толпе не были недружелюбными. Мод улыбалась людям и приветственно поднимала руку, жадно впитывая все, что видела вокруг. Она не была в Винчестере десять лет, но все выглядело знакомым: многочисленные монастыри и церкви; веселые разукрашенные балаганы, откуда доносились сочные ароматы жареного мяса и горячих пирогов; промелькнувший в конце Хай-стрит замок, построенный из камня и дерева еще ее дедом. Проезжая Джуэри-стрит, она снова вспомнила Стефана и ощутила пустоту в сердце.

Когда Мод подъехала к строящемуся кафедральному собору, колокола возвестили о времени сексты. Ее приветствовал епископ Винчестерский, одетый в церемониальные одежды; на голове его возвышалась инкрустированная золотом митра, а в руке он держал украшенный драгоценными камнями епископский посох. Чуть поодаль Мод увидела аббатов и епископов, сгрудившихся вместе, как черные птицы, слетевшиеся к добыче. На другой стороне кафедральной площади ожидала группа богато одетых баронов; среди них Мод узнала многих, которые вначале принесли присягу ей, а затем дали торжественное обещание верности Стефану.

— Все прекрасно, ваша светлость, — сказала Мод Анри, когда они входили в собор к вечерней мессе. — Я даже не ожидала, что можно будет собрать так много народу. Это очень обнадеживает.

— С виду похоже, но помните, что никто еще ничего для себя не решил.

После службы Мод поехала на рыночную площадь, где епископ провел публичное собрание. Она внимательно слушала, как Анри начал говорить; его сильный, мелодичный голос доносился до самых далеких рядов собравшихся. Взгляд Мод скользил по лицам в толпе, ловя каждый отклик.

— Этот корабль государства, созданного герцогом Вильгельмом Нормандским, первым нормандским королем Англии, и еще более укрепленного в своем могуществе и силе моим дядей, королем Генрихом, посажен на мель гибельным царствованием моего брата. — Анри замолчал Две капельки пота скатились по его виску.

На площади стало так тихо, что Мод могла расслышать стук собственного сердца. Как же Анри сможет объяснить людям, почему теперь он отрекается в ее пользу от своего брата, которому шесть лет назад помог взойти на трон, если во всеуслышание осуждал ее тогда?

— Конечно, я люблю моего брата, как нам всем велит Господь, — продолжал епископ. — Но я постоянно убеждал его соблюдать справедливость, относиться к Святой церкви с почтительностью и уважением, как она этого заслуживает, сохранять мир и порядок в стране. Однако мои слова резко отвергались, все мои усилия презирались. — Его голос все возвышался и звучал уже подобно грому. — Божья кара настигла моего брата: он стал жертвой человека, который имеет больше прав царствовать, чем он! — Толпа ахнула, и все глаза обернулись к Мод. — Урок понятен. Мы должны склониться перед мудростью высших сил и принять тот знак, который Бог посылает нам. — Анри повернулся и указал пальцем на Мод. — Вот наша новая надежда в лице Мод, дочери Англии и Нормандии, единственной наследницы нашего любимого покойного короля Генриха. Преданная почитательница Святой церкви, мать троих сыновей, императрица, которая правила со своим покойным мужем при императорском дворе, она имеет все достоинства, чтобы быть королевой нашего государства. Что нам остается, как не пообещать ей по меньшей мере, свою верность?

— Ну и толковый бестия, — прошептал Роберт на ухо Мод. — Он сумел ни разу не упомянуть о Жоффруа Анжуйском и не коснулся щекотливого вопроса о прежней клятве верности Стефану. Впечатляюще.

Мод была в не меньшей степени поражена искусным красноречием епископа. Но удалось ли ему завоевать ей приверженцев, в которых она крайне нуждалась?

Последовало короткое молчание, и Мод показалось, что ее жизнь висит на волоске. Затем по толпе медленно пополз шепот одобрения, постепенно перерастающий в сдержанные ободряющие возгласы. Мод почувствовала такое облегчение, что едва сдержала громкий крик. Если сейчас и не прозвучало бурных, единодушных приветствий, которых Мод так жаждала, то со временем она еще услышит их, наверняка услышит. Эта новая уверенность забила в ней ключом, и, не в состоянии сдержать свою радость, она бросилась к Роберту и так крепко сжала брата в объятиях, что он стал умолять освободить его, прежде чем треснут ребра. Увидев Анри, приближающегося к ней с самодовольной улыбкой на лице, Мод отпустила Роберта.

— Я льщу себя надеждой, что мы добились некоторых успехов, — вымолвил епископ.

Мод всплеснула руками.

— Вы были великолепны, кузен! Как же мне отблагодарить вас? — В порыве чувств она попыталась обнять и его.

— Бог мой, вы забываетесь, мадам! — Анри покраснел и быстро отступил назад, на безопасное расстояние. Однако Мод могла бы поклясться, что епископ менее недоволен, чем он это выказывал.

На следующий день на рыночной площади Анри провозгласил перед собравшейся толпой:

— Мы приглашаем вас всех принести клятву верности нашей Domina[10], Леди Англии.

Мод удивилась и воодушевилась — титул Domina давался лишь вновь избранной королеве перед коронацией. Вот и еще на несколько шагов она продвинулась к цели.

Епископ продолжал:

— Так как Domina — законная наследница, то тех, кто пойдет против нее, приговорят к отлучению от церкви, а тем, кто поддержит королеву, будет даровано отпущение грехов.

Бароны и священники поспешно начали приносить официальную присягу верности Мод. Тотчас же после церемонии неожиданно появился ее дядя Давид, король Шотландии, промаршировавший к площади в сопровождении войска шотландских горцев, одетых в звериные шкуры и свирепо скалящих зубы. Своими огромными ручищами он поднял Мод, как ребенка, и чуть не задушил в объятиях. В восторге Мод расцеловала его бородатое лицо.

— Я выехал сразу же, как только получил известия о поражении узурпатора, девочка. — Мягкие голубые глаза Давида лучились любовью. — Наконец-то малютка моей сестры станет королевой. Хвала Господу!

Он выразил желание немедленно принести присягу Мод и произнес ее громко, трепещущим страстным голосом, отчетливо выговаривая слова.

Как только Давид закончил говорить, Мод краем глаза заметила, что к епископу Винчестерскому приближается человек в официальной судейской одежде. За ним шел церковник в черной рясе, который нес шкатулку из резной слоновой кости. По бокам его ограждали от толпы полдюжины тяжеловооруженных всадников. Чиновник подошел к епископу, открыл ключом шкатулку и поднял крышку. Анри осторожно вынул из нее предмет, завернутый в старинный красный шелк, и с торжественным выражением на лице шагнул к Мод; сзади его плотно окружили всадники.

Площадь застыла в выжидательном молчании. У Мод застучало сердце, когда Анри вложил ей в руки королевскую корону, изготовленную когда-то для Вильгельма Завоевателя. Последний раз она прикасалась к этому золотому венцу в день ее отъезда из Англии, когда отец дал ей подержать корону. Мод вспомнила его слова так ясно, будто услышала их только вчера: «Твой дед завоевал эту корону в кровопролитной битве. Она олицетворяет силу, богатство и достоинство». И теперь корона принадлежит ей.

И точно так же, как и много лет назад, Мод подняла вверх сверкающий драгоценностями венец, благоговейно поворачивая его в руках. Она испытывала попеременно то робость, то гордость, сжимая в руках этот символ могучего королевства, которым скоро будет править, и снова она ощутила рядом с собой тени трех нормандских королей: ее деда, грозного Вильгельма; ее дяди, прямого и искреннего Вильгельма Руфуса, и ее хитрого, коварного отца, Генриха. Они, кажется, одобряли ее, и Мод мысленно поклялась своим великим предкам: «Я буду достойна наследия, которое вы мне оставили».

Прижимая корону к груди, Мод постепенно начала осознавать происходящее вокруг. Она почувствовала на себе благожелательный взгляд епископа и веснушчатую дядюшкину руку на своем плече; увидела восхищение в глазах Майлса, Роберта и Брайана, любопытные лица винчестерских горожан, нерешительные улыбки священников и баронов.

Все они разделяли с нею момент высокой и чистой радости, и Мод показалось, что сердце ее, переполненное этим чувством, вот-вот разорвется. Настал час ее жизненного крещения, и к ней пришло ощущение наконец-то свершившейся судьбы.

На следующее утро, после терции, Анри появился в замке, чтобы сопроводить Мод в сокровищницу. Когда они вышли из большого зала, епископ прочитал ей небольшое наставление:

— Вы должны направить курьера к Жоффруа Анжуйскому с требованием немедленно прислать в Англию вашего сына. Но приезд графа поощрять не нужно. При каждой возможности, мадам, вам следует представать перед народом женой и матерью — как это с большим успехом делала бывшая королева Матильда. Всегда имейте в виду, что никому не хочется видеть женщину в роли мужчины.

Мод протестующе напряглась. Роберт успокаивающе сжал ее руку.

— Я уже обращалась к Жоффруа с этим требованием, но ответа не пришло, — сказала она, подавляя раздражение. Неужели она нуждается в напоминаниях о ее принадлежности к женскому полу? Святая Мария, Анри, похоже, воображает, будто она собирается надеть шлем и кольчугу?

— Вам не следует беспокоиться о том, что Жоффруа внезапно появится на коронации, епископ, — вмешался Роберт. — Он до сих пор полностью занят подчинением Нормандии, и о его приезде в Англию речи идти не может.

Мод сохраняла молчание. Нормандцы ненавидели анжуйцев, и у нее не было ни малейшего намерения позволять, чтобы нога Жоффруа ступила на землю Англии, пока не придет время — если для него оно придет вообще.

— Я также пригласил к нам делегацию лондонских горожан, — продолжал Анри. — Их доброе расположение жизненно важно для вашего признания в столице. Я предполагаю, что у них приготовлена особая просьба — они не станут церемониться, — но надеюсь, что вы будете в состоянии удовлетворить ее.

— Безусловно, я сделаю все, что смогу, чтобы оказать им услугу, — согласилась Мод.

Они уже подходили ко входу в подземелье, где находилась сокровищница. Четыре стражника яркими факелами освещали ряд ведущих вниз ветхих каменных ступеней до того места, где у старой дубовой двери их ожидал казначей. Епископ кивнул, и казначей вставил резной железный ключ в старинный замок. Замок со скрипом повернулся, и дверь открылась. Мод увидела довольно большую комнату. Поросшие мхом каменные стены покрывала плесень, пахло сырым деревом и прелой кожей. Напротив стены стоял дубовый стол, заваленный свитками пергамента. На другом столе лежала массивная доска, расчерченная, наподобие шахматной, на квадраты. На деревянных табуретах восседали чиновники, ожидающие их с дощечками и перьями в руках.

Понемногу Мод привыкла к тусклому освещению и начала осматриваться. Но вдруг Роберт резко ахнул и закричал:

— Ради Бога и всех его святых! что случилось с сокровищами моего отца?

В мерцающем свете факелов Мод наконец разглядела груды денежных сундуков с широко открытыми, как голодные разинутые рты, крышками, и кучи пустых кожаных мешков, сваленных на полу.

Потрясение Мод было настолько велико, что когда она попыталась заговорить, то обнаружила, что потеряла голос.

— Вы должны были знать, как в действительности здесь обстоят дела, — обвиняющим тоном сказал Роберт епископу.

— Я знал о том, что Стефан управляет плохо, — неохотно согласился Анри, — но не имел представления о полной мере причиненного им ущерба. — Он повернулся к Мод и перекрестился. — Господь мне свидетель, Стефана то и дело предупреждали об ужасных последствиях чрезмерного потворства своим желаниям, его неудержимого расточительства. И предупреждал не только я, но и Матильда, и епископ Солсберийский. Однако он не обращал внимания на наши слова, а слушал лишь дурные советы Уолерена Мулэна и Вильгельма из Ипра.

— Но куда все девалось? — прошептала совершенно пораженная Мод.

Казначей ответил:

— Как вы думаете, мадам? Иностранные наемники, жадные бароны, гибельные походы, роскошные подарки… мало кто из просящих уходил от него с пустыми руками.

— Кое-какие расходы были действительно необходимы, — оправдывался Анри. — Первый урок, который должен усвоить монарх, состоит в том, что сохранение денег в его казне и земель в его владениях — это путь к сохранению верности в сердцах его подданных. Что вы вскоре и обнаружите.

Мод едва слышала его; земля словно ушла у нее из-под ног. Невзирая на объяснения казначея, ей казалось невозможным, чтобы от громадных запасов отца осталось так мало. Они были накоплены такой немыслимой ценой, так бережно хранились все годы его правления для того, чтобы наследники получили богатое и могущественное наследие. И от императора, и от отца Мод усвоила, что богатство — это сила. Без него ее задача будет невообразимо трудной. При мысли о том, что кузен-предатель наслаждается отдыхом в Бристоле, в то время как ей приходится собирать обломки крушения, учиненного им, внутри у нее что-то неприятно сжалось. Восхитительный вкус победы окрасился горечью.

— Будьте добры распорядиться: пусть чиновники составят отчетность — какие запасы мы должны оставить, какие выплаты необходимо сделать, какой ожидается налог за освобождение от военной службы и какие долги еще не получены, — сказала Мод казначею. — Короче говоря, все возможные сведения о доходах для государства. Затем составьте лично для меня список самых необходимых расходов. — Она остро взглянула на него. — С этого момента расходы никогда не должны превышать годовых доходов. Никогда. Вы поняли?

Даже при тусклом свете Мод заметила изумленное лицо казначея, обескураженный взгляд Анри. Как ни странно, и Роберт был удивлен.

Казначей проглотил комок в горле.

— Я понял, мадам.

Мод увидела, как трое мужчин быстро переглянулись и поняли: Domina заняла свои позиции — ни один фартинг не будет потрачен без ее ведома.

Молча поднимаясь по ступенькам, она приняла бесповоротное решение: нужно полностью исправить все, что натворил Стефан, уничтожить все свидетельства того, что он был королем.

У двери ее ожидал слуга.

— Прибыл архиепископ Кентерберийский, мадам, — доложил он.

Меньше всего Мод хотелось сейчас видеть архиепископа. Ее внимание было полностью направлено на то, каким образом возродить королевство — с учетом того, что она недавно обнаружила.

— Передай ему, пусть подождет…

— И скажи, что мы вскоре с ним увидимся, — вставил епископ. — Отведи его светлость в вестибюль и проследи, чтобы ему уделили внимание.

Слуга исчез.

— Я едва могу что-либо соображать после такого потрясения, — запротестовала Мод. — Неужели настолько необходимо видеться с ним именно сейчас? — Внутри у нее все вскипело из-за вмешательства Анри.

— На вашем месте я бы не откладывал встречу. Если он собирается причинить нам неприятности, давайте выясним это немедленно.

Мод нахмурилась.

— Неприятности? Святая Мария, Теобальд простой, добросердечный человек, без амбиций и хитростей.

— Вы можете, мадам, знать все, что угодно, как о финансах, так и о ростовщиках, но когда дело касается Святой церкви, то, смею думать, в данной области у меня больше опыта и осведомленности. Именно потому, что Теобальд лишен амбиций, он может доставить нам неприятности.

Мод подумала, что временами она не в состоянии проследить за извилистым путем мыслей Анри, но подчинилась его решению и согласилась увидеться с архиепископом.

Она вошла в большой зал, уселась в кресло, инкрустированное резной слоновой костью, и стала ждать. Теобальд из Бека, опираясь на деревянный посох, прихрамывающей походкой вошел в зал. Он был одет в простой черный дорожный плащ. Мод сошла с возвышения, чтобы преклонить колени и поцеловать его кольцо, пока он благословлял ее дрожащим голосом.

— Как приятно снова увидеться с вами, ваша светлость, — произнесла Мод, постаравшись придать голосу теплоту и восторг.

— И мне с вами, мадам, и мне, — отозвался архиепископ.

— Я надеюсь, что союз между нами будет гармоничным, как между моим отцом и покойным архиепископом, — сказала она, на самом деле больше всего надеясь на то, что встреча не затянется. Мысли были отягощены пустой сокровищницей, и ей с трудом удавалось сосредоточиться на чем-либо еще. От Теобальда требовалось только одно: согласиться присягнуть ей на верность, но, несмотря на предостережения Анри, Мод оказалась совершенно не готовой услышать слова архиепископа:

— Но я не могу вступать с вами в какой-либо союз, мадам, без согласия короля Стефана.

Мод с трудом осознала сказанное. Должно быть, она ослышалась? Но лишь один взгляд на епископа Винчестерского, на лице которого читалось: «Это именно то, чего я боялся», сказал ей совсем другое. Потрясенная, Мод вернулась к возвышению, опять села в кресло и так крепко вцепилась в деревянные подлокотники, что суставы пальцев побелели.

— Я не понимаю, — произнесла она. — Ведь, несомненно, ваша светлость верит в мои права на трон? Стефан захватил эти права, нарушив распоряжение моего покойного отца и свою клятву верности.

— Я не сомневаюсь в ваших правах быть монархом, мадам, — ответил Теобальд. — Но это не предмет для обсуждения здесь. Я никогда не присягал на верность вам как королеве. Моя единственная клятва верности была дана королю Стефану. Если он не освободит меня от нее, я ничего не смогу сделать.

— Какая… нелепость! — Мод вскочила на ноги, на щеках ее вспыхнули два красных пятна. — Стефан мой пленник, лишенный всех полномочий. Почему вы не берете пример с епископа Винчестерского и других священников?

Пока она говорила, в ее мозгу насмешливо отозвались слова Стефана: «Я буду монархом до тех пор, пока архиепископ Кентерберийский не коронует тебя… если он когда-либо решится на этот шаг». И вот теперь этот упрямый старик с выражением святой простоты в глазах отказывается принять ее сторону!

Теобальд взглянул на нее. Простодушное круглое лицо архиепископа было изборождено глубокими морщинами.

— Мои духовные братья должны следовать велению совести так же, как и я.

Анри шагнул вперед.

— Мы понимаем, ваша светлость. — Он подошел к возвышению и настойчиво прошептал Мод: — Этого-то я и боялся. Вы должны позволить ему поехать к Стефану без дальнейших споров.

— Как! Вы не можете убедить его?

— Вы слышали, что он вам ответил? Я знаю Теобальда. При всей его мягкости он упрям, как мул. Ничто не заставит его передумать. Соглашайтесь с ним, или вас некому будет короновать.

Мод колебалась, и Анри наклонился к ней ближе.

— По-моему, Стефан не откажет ему. — Он скривил губы. — Это было бы не по-рыцарски. К тому же церковь благосклонно смотрит на ваши пожертвования. Такой благородный поступок внушает надежду и доверие.

Мод неохотно кивнула, признавая мудрость его слов. Тем не менее ее раздражало то, что архиепископ зависел от прихоти Стефана.

— Хорошо, мадам. — Анри отступил от возвышения. — Вы согласны, чтобы я вами руководил, и это хороший знак.

— Что ж, ваша светлость, — сказала Мод, не желая, чтобы Анри обращался с ней как с выпускницей монастырской школы, — я разрешаю вам поехать в Бристоль.

Теобальд наградил ее невинной улыбкой.

На следующее утро архиепископ Кентерберийский отправился в Бристоль в сопровождении Роберта Глостерского и отряда его рыцарей. В последний момент к ним присоединилась группа епископов, которые внезапно решили, как им и надлежало, также получить освобождение от клятвы Стефану. Мол любезно предоставила разрешение каждому, кто захотел поехать. Когда процессия покинула Винчестер, она созвала совет, чтобы советники в неотложном порядке помогли ей решить, как быть с пустой казной.

Уже через полтора дня Роберт Глостерский издали увидел свой замок в Бристоле. Приблизившись к нему, он с изумлением услышал слабые отголоски восклицаний и смеха, раздававшихся из-за стен внешнего двора. Что там, во имя Господа, происходит?

— Сегодня вечером проводится турнир, милорд? — спросил архиепископ.

— Безусловно, нет, — сказал Роберт. Он взглянул вверх и с изумлением обнаружил, что стены и башни пусты; в сторожке у ворот тоже не было стражников.

Роберт оставлял четкие распоряжения по поводу того, что замок должен быть в полной боевой готовности, пока там находится король. Он решил никого не беспокоить извещением о своем приезде, но это вряд ли извиняло такую слабую дисциплину и вопиющее пренебрежение к его приказам. Роберт резко дунул в рог из слоновой кости, висевший у него на шее, и через несколько мгновений с облегчением увидел, как на стенах показались несколько стражников, а в сторожке появился караульный. Он узнал Роберта и быстро опустил подъемный мост.

Проезжая со своим отрядом по мощеной дороге, Роберт мрачно подумал, что у кого-нибудь должно быть объяснение такому беспрецедентному поведению. Он рысью въехал во внешний двор и внезапно натянул поводья: перед ним предстало неописуемое зрелище. Толпа оруженосцев, рыцарей, тяжеловооруженных всадников (а среди них и его младший сын Филипп) выстроилась в два ряда напротив друг друга. Между рядами мчались две лошади: на любимом гнедом жеребце Роберта верхом сидел Стефан, а на другой гнедой лошади скакал Вильгельм, сын и наследник Роберта. Стражники, которым надлежало нести сторожевую службу, забыв обо всем, перегнулись через крепостные стены, размахивая копьями и азартно крича.

Мэйбл Глостерская со своими дамами, разодетыми в яркие платья и нарядные головные уборы, находилась среди восторженно орущих зрителей. Роберт был поражен, увидев, как его жена оторвала от длинного желтого рукава кусок яркого шелка и бросила Стефану, когда тот промчался мимо. Стефан ловко поймал его. Роберт подумал, что бывший король сейчас опять выглядит как юноша: волосы медового цвета растрепались на ветру, лицо разрумянилось. Никакого сравнения с тем подавленным пленником с землистым лицом, покинувшим Глостер месяц назад!

Увидев Роберта с группой священников, Мэйбл залилась краской и раскрыла рот. Все остальные тоже заметили графа, и громкие возгласы тут же смолкли, стражники стали карабкаться на стены, чтобы занять свои места, Стефан и Вильгельм придержали лошадей и перешли на шаг.

— Милорд, никому и в голову не пришло, что вас можно ожидать сегодня, — вымолвила Мэйбл, подбежав, запыхавшись, к мужу. — Стефан сказал, что вызывает любого из наших мужчин состязаться с ним в скачках, и Вильгельм согласился… — Голос Мэйбл задрожал, когда она взглянула в лицо Роберту. Возможно, что Роберт впервые за все годы их супружества увидел, что его жена не может найти слов.

— То, что меня не ожидали, очевидно. Можно не спрашивать, как вы все проводили время, — с раздражением сказал Роберт. — Как видишь, у нас важные гости, — продолжал он укоряющим тоном, — которые приехали по срочному делу. Немедленно сообщи о них стюарду, жена.

— Сейчас, милорд, — засуетилась Мэйбл, убегая.

Рыцари и оруженосцы с испуганными лицами поприветствовали Роберта и тут же исчезли. Вильгельм и Стефан поспешно слезли с лошадей; Вильгельм приблизился к отцу.

— Мы упражнялись в искусстве верховой езды, милорд, — с явным смущением проговорил он. — Стефан учил нас некоторым приемам, которые он приобрел в турнирах. Я не думаю, что это чему-то повредит. Он оказался очень полезным.

— Да, но он наш пленник, позволь напомнить тебе.

— Милорд, Стефан также мой крестный отец, — произнес Вильгельм низким голосом. — Трудно думать о нем, как о заключенном.

— И ты допустил, чтобы это оказало на тебя воздействие? Где же твое чувство долга? Как я могу доверять тебе в будущем? Пока ты веселился, замок фактически находился без охраны. Из-за того что ты нарушил мои приказания, у Стефана появилась реальная возможность попытаться бежать.

Роберт знал, что, несмотря на очевидность происходящего, ни его жена, ни сын не были полностью ответственны за отсутствие охраны. Он знал, кто истинный виновник. Это было очень характерно для Стефана — очаровать всех и вся и втянуть их в свои дела.

Вильгельм выглядел удрученно.

— Я… я не подумал о таком риске. Прости меня, отец.

К ним подошел Стефан, за ним по пятам следовал Филипп, пятнадцатилетний юноша, с обожанием взирающий на бывшего короля.

— Заключение идет вам на пользу, кузен, — заметил Роберт, стараясь быть вежливым. — К вам приехали несколько гостей. После того как они отдохнут и пообедают, я приведу их к вам — они желают побеседовать с вами по поводу некоторого важного дела.

Стефан улыбнулся священникам.

— Приятная неожиданность, ваша светлость; милорды епископы. — Он преклонил колени и поцеловал епископское кольцо Теобальда. — Что за важное дело? Мне весьма любопытно.

— Вильгельм, Филипп, отведите архиепископа и остальных в главную башню, — распорядился Роберт, прежде чем священники успели ответить. Он надеялся, что просьба Теобальда застанет Стефана врасплох и кузен не сумеет обдумать ответ.

Вильгельм послушался отца. Филипп же не тронулся с места.

— Беги, мой мальчик, — поторопил сына Роберт.

Филипп строптиво взглянул на него.

— Я лучше останусь со Стефаном, отец.

Прежде чем Роберт ответил, Стефан повернулся к Филиппу:

— Отца надо слушаться. Увидимся позже.

Сердито посмотрев на Роберта, Филипп еще раз с обожанием взглянул на Стефана и ушел.

— Надеюсь, ты не обиделся из-за наших скачек, — сказал Стефан. — Мы устроили нечто вроде спортивного состязания. Кстати, благодаря графине и твоим сыновьям моя жизнь здесь проходит гораздо приятнее, чем я ожидал. Я не привык к сидячему образу жизни, и время тянулось очень медленно. — Он ослепительно улыбнулся Роберту желая расположить его к себе.

Но Роберт постарался не реагировать. Это было не вполне достойно, но он терзался, вспоминая, как сын глядел на Стефана.

— Таков удел всех пленников. Не забывай, что тебя могли заковать в цепи и бросить в темницу. Учти, что я не собираюсь позволять тебе продолжать в том же духе. Ты сам видел, к чему это привело.

— Не воспринимай поведение Филиппа слишком серьезно, кузен. Мальчик скучает по тебе, и он в том возрасте, когда ему нужен пример для подражания. — У Стефана часто проявлялась эта сверхъестественная способность смотреть людям прямо в душу. — Я беспокоюсь о моем сыне Эвстейке, рядом с ним сейчас нет отца. — На лице Стефана промелькнула тень, но он тут же улыбнулся. — Ну, какие новости? Я совершенно изолирован в своей золотой клетке. Твоя сестра преуспевает?

Смирившись, Роберт почувствовал, как к нему возвращается любовь к Стефану: совершенно невозможно было испытывать враждебность к этому человеку. Но он заставил себя не поддаваться эмоциям.

— Именно так. Твой брат согласился быть главным советником Мод; многие бароны, поклявшиеся тебе в верности, уже перешли на ее сторону. Даже Лондон прислал делегацию горожан для встречи с моей сестрой.

— Итак, она добилась поддержки, — медленно проговорил Стефан. Вспышка радости, освещавшая его лицо, сменилась озабоченностью. — Признаюсь, я удивлен.

— Почему? Твое правление едва ли можно назвать успешным, — сказал Роберт, внезапно почувствовав, что не может удержаться и не нанести мстительный удар. — При том состоянии, в котором находятся казна и государство, я не могу себе представить, как ты смог так долго продержаться. Потребуются годы, чтобы восстановить все то, чему ты нанес такой ущерб.

Стефан вздрогнул, глаза его потемнели, но он промолчал. Роберт наблюдал за ним со странным смешанным чувством сожаления и удовлетворения. Самонадеянности у Стефана поубавилось, что было весьма кстати. Чем искреннее раскается его кузен, тем больше вероятности, что он согласится с просьбой архиепископа. Колокола зазвонили к вечерне, и они молча направились к церкви.

После ужина Роберт повел архиепископа и остальных священников к бывшему королю, в отведенную ему комнату. У двери стоял один стражник.

Теобальд приблизился к Стефану, сидящему в одном из немногих деревянных кресел, имевшихся в замке. Роберт отметил, что такого кресла в этой комнате перед приездом Стефана не было — как и красно-голубого покрывала на кровати, серебряных таза и кувшина на дубовом столе рядом с вазой засахаренных фруктов, серебряного с позолотой кубка и графина с вином. Поистине золотая клетка!

— Сир, — сказал архиепископ, преклоняя колени. — Меня просили признать графиню Анжуйскую королевой Англии. Я не могу сделать это без вашего разрешения. Вы дадите мне освобождение от моей клятвы верности, раз обстоятельства вынуждают к такому повороту событий?

Стефан побледнел; лицо его стало подергиваться. Он молча глядел на Теобальда. Просьба явно застала его врасплох, к удовольствию Роберта.

Стефан потер подбородок, потом пощелкал пальцем по зубам, обдумывая ответ. Роберт затаил дыхание, ожидая, что сейчас проявится великодушная натура кузена и он сделает рыцарский жест… хотя и неблагоразумный.

Наконец Стефан болезненно улыбнулся.

— Милорды епископы, ваша светлость, вы должны поступать так, как считаете необходимым. Я не могу посоветовать вам, как быть в данном случае. Сейчас тяжелые времена, и я не сужу людей за… за их попытки выжить любым приемлемым для них образом.

Ответ был двусмысленный, но исчерпывающий.

На следующий день, отдав строгие распоряжения по поводу содержания пленника, Роберт со священниками уехал в Винчестер. Он думал, что чем скорее Теобальд даст клятву верности Мод, тем спокойнее ему будет. Хотя Стефан и свергнут с трона, он все же надеется, что изгнать его из сердец подданных будет не так-то легко.

Прошла неделя с тех пор, как Теобальд поссорился с Мод. Она сидела в большом зале Винчестерского замка в кресле, инкрустированном слоновой костью, ожидая делегацию лондонских горожан, прибывшую накануне вечером. Напротив нее полукругом стояли Роберт, Майлс, епископ Анри и Брайан. Давид Шотландский, окруженный с боков двумя шотландскими горцами, вооруженными старинными палашами, сидел на возвышении рядом с Мод, как и приличествовало его возрасту и положению.

Я ознакомился с отчетом казначея, — объявил Роберт, поднимая пергамент, чтобы все могли увидеть его. — Он производит даже более удручающее впечатление, чем мы опасались Страна в таком беспорядке, что могут пройти месяцы, прежде чем мы сможем получить положенный годовой доход. Запасы настолько малы, что мы даже не в состоянии надлежащим образом провести коронацию. Если бы не щедрость Майлса Глостерского, на нашем столе сейчас не было бы ни еды, ни питья.

Светловолосый гигант широко усмехнулся.

— Мне лишь хотелось бы предложить вам еще больше.

Мод ласково поглядела на Майлса, которому недавно пожаловала титул графа Херфорда. Ходили слухи, что его огромное богатство накоплено многолетними грабежами, но она не обращала внимания на подобную болтовню. Единственное, что сейчас имело значение, — его готовность помочь ее делу.

— Необходимо срочно что-то предпринять, — продолжал Роберт.

— Мы все отдаем себе в этом отчет, — раздраженно сказал епископ. — Какие меры вы предлагаете?

— Вы можете занять денег у ростовщиков-семитов в счет того, что они задолжали королевству, — предложил король Давид.

Мод подалась вперед в своем кресле.

— Превосходная идея, дядя, но как мы объясним ростовщикам нашу просьбу?

Роберт, Майлс и Анри с удивлением повернулись к ней, будто только что вспомнили о ее присутствии.

— Не беспокойте себя подобными делами, мадам, — с отстраняющим жестом произнес епископ. — Позвольте нам самим разобраться с этим вопросом.

— Я сижу здесь не в качестве украшения, милорды, и полагаю, что могу быть вам полезна. Вы не слышали, о чем я спросила?

Мужчины глядели на нее с вежливой безучастностью, и Мод поняла: они воспринимают ее лишь как живое украшение, символ короны, и, стоит только дать слабину, авторитет ее будет утрачен. Даже Роберт, Брайан и дядя Давид — все те, кто заботятся о ней больше всего, — хотят, чтобы она стала воском в их руках, вылитым в хорошо пригнанную форму, которую они изготовят для нее. Она будет сидеть на троне, а они — править страной. Что ж, чем скорее она выведет их из заблуждения, тем лучше.

— Прибыли ли лондонские горожане в замок для аудиенции? — спросила Мод.

— Да, — ответил епископ.

— Пришлите их.

— Сейчас? — поднял брови Анри. — Мы ведь обсуждаем финансовый вопрос. Они могут подождать.

Не отвечая, Мод хлопнула в ладоши, и вбежал слуга.

— Приведите лондонцев. — Мод повернулась к Анри. — У меня есть план. Вам придется смириться с моими действиями.

Мужчины испуганно переглянулись. Ее дядя, нахмурившись, сдвинул седеющие рыжеватые брови.

— Что ты задумала, племянница? — спросил он. — Надеюсь, ты не собираешься своевольничать и брать дело в свои руки.

Анри снисходительно улыбнулся королю Шотландии.

— Она достаточно благоразумна, сир. Расскажите же нам о вашем плане, мадам.

Он выспрашивал ее осторожно, как ребенка, затеявшего новый фокус. Мод поджала губы.

Вошел слуга, ведя за собой группу мужчин средних лет, закутанных в длинные, подбитые мехом плащи. Все они были темнолицыми и бородатыми, и Мод показалось, будто перед ней воскресли ветхозаветные патриархи. Она любезно поздоровалась с ними, предложила подкрепиться и подождала, пока ее советники поприветствуют их.

Глава делегации подошел прямо к возвышению, на котором сидела Мод, и опустился на колени.

— У нас есть к вам просьба, миледи, и мы умоляем, чтобы вы согласились удовлетворить ее.

— Конечно, я постараюсь. К тому же и у меня тоже есть просьба.

Краем глаза Мод заметила, что епископ Винчестерский напрягся, ноздри его беспокойно затрепетали. Глава делегации испуганно взглянул на Анри, затем быстро отвел глаза. Но Мод, успев заметить этот короткий обмен взглядами, замерла. А если епископ встречался с лондонской делегацией вчера вечером или еще раньше? Знает ли кузен, чего горожане хотят от нее? Он сказал, что не знает.

Предводитель лондонских горожан заговорил:

— Мы приехали ходатайствовать об освобождении нашего любимого короля. Мы умоляем вас освободить его из заключения и отпустить вместе с женой и детьми в Булонь.

Мод застыла. Меньше всего она ожидала услышать именно это. Она украдкой взглянула на епископа, но его лицо ничего не выражало. Имел ли Анри соглашение с этими людьми по поводу освобождения Стефана, или, возможно, даже подтолкнул их к такому шагу?

— То, о чем вы просите, невозможно, — сказала она предводителю, сохраняя вежливый тон. — Стефан захватил мой трон, разорил казну, не требовал строгой кары для нарушителей закона и превратил Англию в место, где человеку жить невозможно. — Она едва не задыхалась, с трудом подавляя поднимающийся гнев. Невозможно было поверить, что эти горожане пытаются освободить того самого человека, который принес столько страданий их королевству. — Я сожалею, — продолжала она, — но, честно говоря, не могу удовлетворить вашу просьбу. Освобождать бывшего короля слишком опасно: он станет главной точкой опоры для моих врагов. Вы, несомненно, сами это понимаете.

— Я понял, миледи, лишь то, что вы отказываетесь уважить нашу просьбу, — угрюмо отозвался мужчина.

Вся лондонская делегация глядела на Мод так, будто это она, а не Стефан, была врагом. Стефан был одним из них, таким же лондонцем, как и они сами, а Мод была чужаком, вмешивающимся не в свои дела, иностранкой, бывшей замужем за германцем, а затем — за ненавистным анжуйцем. Мод заметила, что шум голосов в зале постепенно начал стихать: все прислушивались к их разговору.

— Вероятно, вы не представляете себе бедственное положение нашего государства, — спокойно продолжала Мод. Их пустые лица привели ее в ярость. Благодаря кому, по их мнению, Англия находится в столь ужасном состоянии? — В казне осталось так мало, что у меня на столе нет мяса. Я даже не могу провести коронацию, как положено, и очень нуждаюсь в вашей помощи. В Лондоне нужно срочно собрать для меня деньги.

Лондонцы встревоженно переглянулись. Мод почувствовала, что они даже как бы отшатнулись от нее. Их предводитель пытался поймать взгляд епископа. Бросив на Анри короткий взгляд, Мод поняла: епископ взбешен из-за того, что она не рассказала ему о своих намерениях.

— Поддерживать королевство — ваша обязанность, — настаивала она. — Мой старший сын, ваш будущий король, прибудет со мной в Лондон, и коронация должна пройти надлежащим образом.

— Мы не готовы дать вам ответ сейчас, — заявил предводитель. — Вначале мы должны вернуться в Лондон и посоветоваться с товарищами.

— Сейчас ответа мы и не ожидаем. — Принужденно улыбаясь, Анри выступил вперед, перехватывая разговор. — Когда Domina приедет в Лондон на коронацию, мы встретимся опять, чтобы узнать ваше решение. — Он помолчал. — А пока миледи примет вашу просьбу на серьезное рассмотрение. Серьезное рассмотрение! — громко повторил он. — Ну, теперь, я надеюсь, вы станете моими гостями в Уолфси.

Прежде чем Мод успела остановить его, Анри быстро проводил мужчин из зала и спустя несколько минут вернулся.

— Клянусь ранами Господними, что вас дернуло просить у них денег? — прошипел он. — Почему вы не рассказали мне о своих планах? Вы выставили меня совершенным дураком, мадам. И сразу отказывать им в просьбе было верхом глупости! Стефан до сих пор очень популярен в Лондоне, а к Матильде они относятся как к святой. Вам нужно учиться быть более дипломатичной.

Глаза Мод потемнели, как грозовые тучи. Она взглянула на Анри твердо и спокойно.

— Вы предлагаете, чтобы я согласилась с их требованием и освободила вашего брата?

— Не говорите абсурда! Но не было необходимости сообщать этим людям о ваших истинных намерениях. Торгуйтесь с ними, говорите то, что им хочется услышать. Если они соберут для вас средства, можете серьезно обсудить с ними освобождение Стефана. Показывайте мало, обещайте много, но не компрометируйте себя ничем.

Мод почувствовала, что ее отталкивают.

— Я отказываюсь давать ложные обещания. — Она обратилась к своему дяде, Брайану, Роберту и Майлсу: — Не слишком ли много у нас любезных слов и хитростей?

Анри повысил голос:

— Мы говорим о дипломатии, мадам! Лондон расположен в части Англии, сохраняющей верность Стефану; на юго-востоке до сих пор происходят военные столкновения, а Матильда продолжает собирать армию в Кенте. Гораздо лучше позволить мне взять подобные дела в свои руки.

Роберт шагнул вперед.

— Успокойтесь! — Он взглянул на Мод. — Епископ прав, сестра, наше положение в Лондоне ненадежно. Мы не должны давать лондонцам ни единого повода усомниться в правильности наших действий, чтобы не восстановить их против нас. Возможно, сейчас был не самый благоприятный момент для того, чтобы просить денег.

Майлс и Брайан пробормотали, что согласны с ним.

— Слушайся епископа, племянница, — сказал Давид. — Анри принимает твои интересы близко к сердцу. Веди дела под его руководством.

— Я думаю, мы все понимаем, что до тех пор, пока ты не коронована, государственные дела лучше оставить в наших руках, — добавил Роберт.

В зале повисло гробовое молчание: собравшиеся выжидали, как разрешится ситуация. Мод чувствовала, что все взгляды обратились к ней — взвешивающие, оценивающие. Некоторые бароны самодовольно улыбались, подталкивая друг друга локтями. Им понравилось, что ее поставили на место. От унижения у Мод вспыхнули щеки.

Пока она колебалась с ответом, перед ее глазами промелькнул целый ряд образов: все мужчины, имевшие какое-то значение в ее жизни, пытались ее контролировать, никогда не позволяя полностью использовать свои права. Она вспомнила отца, пославшего маленькую испуганную девочку в Германию против ее воли, а позже заставившего вступить в брак не по любви, чтобы обеспечить престолонаследие Англии и Нормандии. Император всегда был для нее добрым супругом, по-настоящему ценившим ее. Но даже он постоянно следил за ней, подавлял и контролировал ее, направляя туда, куда ему хотелось. Самое большое значение в ее жизни имел Стефан. Он завоевал ее сердце и тело, но предал ее любовь и доверие. После него ей осталось горькое наследие — раздробленное государство, которое явно не хотело иметь ее своей королевой. Даже ближайшие сторонники не давали ей возможности принимать собственные решения.

До сих пор она делала то, что от нее требовали, послушно уступая желанию других. У нее кружилась голова, когда она вспоминала ежедневные приказы: делай то, не делай этого, слушайся Анри, прислушайся к Роберту, обрати внимание на дядю Давида…

Но с нее довольно. Да, Пресвятая Матерь Господа нашего, довольно! Она — почти королева, до коронации осталось всего несколько недель. И больше никто не будет запугивать ее, никто не осмелится обращаться с ней, как с несмышленым ребенком. С этих пор она возьмет дела в собственные руки.

Мод медленно поднялась.

— Клянусь Господом, если лондонцы не захотят собрать мне денег, к ним будут применены строгие меры. — Она пристально посмотрела на епископа. — И ко всем остальным, кто не пойдет за мной. — Мод не имела доказательств, но все же подозревала, что Анри ведет тайные сношения с лондонцами, и ей хотелось узнать правду. Все же, что ни говори, Стефан приходится Анри братом, и ей не следует забывать об этом.

— Стефан принес этой стране несчастье. Сейчас нужно твердой рукой натянуть поводья, и Англия почувствует это, милорды.

Мод оглядела зал, задерживая взгляд на баронах, священниках и, наконец, на своих ближайших советниках.

— Я буду королевой фактически, а не только называться ею. Советую вам всем помнить об этом.

В начале июня Мод в окружении приближенных ехала по Уотлинг-стрит, направляясь к воротам Лондона. Сейчас она тревожилась гораздо больше, чем тогда, когда прибыла в Винчестер три месяца назад. Вопреки советам окружающих, убеждавших ее быть осторожной и не торопиться, Мод въезжала в город, открыто враждебный к ней, и въезжала без самой главной своей защиты — без сына Генриха.

Жоффруа, продолжая захватывать земли в Нормандии, отказался прислать мальчика в Англию, заявив, что в Лондоне до сих пор слишком неспокойно и безопасность сына гарантирована быть не может. Мод пришла в ярость, но тратить драгоценное время на то, чтобы переубеждать Жоффруа, не могла. Она затруднялась объяснить самой себе, а тем более своим советникам, почему так непреодолимо убеждена в том, что короноваться нужно как можно скорее.

Далеко впереди показались городские стены, ощетинившиеся стражниками. Тревога ее нарастала. Хотя Роберт и подкупил констебля Лондона — Стефан знал о сомнительной верности бывшего сторонника, — чтобы обеспечить безопасность, но политическая атмосфера города, который сам для себя был законодателем, оставалась неустойчивой. Самым лучшим, по мнению Мод, было то, что она последовала совету епископа Винчестерского и расквартировала свою армию в Оксфорде — чтобы не вызывать у лондонцев раздражения демонстрацией силы. Как и обо всем прочем, епископ говорил, что это имеет дипломатическое значение, и все же, со времени встречи Мод с лондонской делегацией, она чувствовала, что Анри подрывает ее авторитет. Он находил недостатки в каждом ее поступке — от проведения коронации без присутствия сына до отмены привилегий для своих сторонников, дарованных еще Стефаном, — а это был освященный веками способ утверждения прав победителя.

Напряженность в их отношениях становилась невыносимой, и Мод молилась, чтобы все закончилось, как только ее коронуют. Если она и ее советники не способны работать вместе, то может ли кто-либо из них надеяться спасти государство?

Прямо перед ними уже вырисовывались очертания тяжелых железных ворот. На мгновение у Мод промелькнула дикая мысль, что она направляется в западню. Затем, к ее огромному облегчению, ворота распахнулись. Через минуту она уже была в городе, и ее тут же охватили знакомые воспоминания. Мощенные булыжником улицы, зазывные крики продавцов спелых черешен, запах жареных каштанов — все это влекло за собой сладкую горечь памяти о беззаботных днях, проведенных здесь со Стефаном.

— Отошлите эту женщину назад в Анжу! — внезапно послышался презрительный выкрик. — Мы не хотим анжерскую суку!

Крик был подхвачен другими голосами, но быстро стих, когда в толпе появились конные полицейские с копьями наготове.

Это было неприятным напоминанием о том, что Лондон оставался цитаделью Стефана, и его жители своим дерзким поведением давали Мод понять: они не одобряют ее появления. Их насмешливые лица как бы говорили: получи нас, если сможешь! Почему же они так враждебно относятся к ней? «Я же родилась в Лондоне, я одна из вас! Примите меня!» — хотелось громко закричать Мод.

Только оказавшись за стенами Вестминстера, она почувствовала себя в безопасности.

Коронация была назначена на конец июня, на день святого Джона. Следующая неделя прошла головокружительно: встречи и заседания с советниками, примерки одежды для коронации, аудиенции для дворян-просителей и еженощные празднества.

Однажды утром, за неделю до церемонии, Роберт подошел к Мод, прогуливавшейся по королевскому парку, и протянул ей свиток пергамента.

— Опять от Жоффруа, — сказал он. — На этот раз твой муж требует денег. Он заявляет, что растратил казну Анжу ради твоего дела и теперь нуждается в помощи.

— Что за наглость! — воскликнула Мод. — Однако, если он согласится прислать юного Генриха, мне придется помочь ему.

— Но чем? Разве ты забыла, что тебе пришлось продать большую часть императорских драгоценностей, чтобы провести коронацию?

— Если бы я могла забыть об этом, — вздохнула Мод. — Кстати, лондонцы до сих пор не дали ответа относительно моей просьбы о деньгах — а ведь прошло уже более двух месяцев. Пришли их сегодня вечером в Вестминстер.

— Мудро ли это?

— Какая разница? Необходимость сильнее мудрости. А для нас сейчас нет ничего важнее моей коронации.

— Из Дурхэма прибыла делегация каноников насчет вакантной епархии. Ты уже приняла решение?

Мод покачала головой. Вопрос о вакантном епископском престоле в Дурхэме ставил ее в неловкое положение, и поэтому она откладывала его решение. Два кандидата оспаривали ее одобрение. Ее дядя Давид рекомендовал своего канцлера, так как Дурхэм был расположен близко от шотландской границы, а епископ Винчестерский продвигал на эту должность своего кандидата. Мод обещала Анри, что ни одно назначение на церковную должность не будет сделано без его одобрения; но, с другой стороны, не могла отказать королю Шотландии. Поистине замкнутый круг.

— А также прибыл серебряных дел мастер, по поводу королевской печати, — продолжал Роберт. — Он хочет, чтобы ты посмотрела пробную восковую печать, прежде чем он отольет ее в серебре.

— Я сейчас же приму его. Без официальной печати я не могу ничего делать.

Войдя в большой зал, она обратилась к мастеру:

— Вы хотели показать мне восковую печать?

— Да, миледи, — сердито ответил тот. — Здесь явно допущена ошибка. Надпись, которую вы приказали сделать, читается так: «Matildis Imperatrix Romanorum et Regina Anglaie».

— «Мод, императрица Рима и королева Англии», — перевела вслух Мод. — О! — Лицо ее вспыхнуло. — Да, я вижу. Действительно, ошибка. Какая глупость с моей стороны. Должно быть наоборот.

Он сурово посмотрел на нее.

— Писать на печати Римскую империю вообще не слишком хорошо, миледи, но поместить ее перед Англией — смертельное оскорбление.

Мод не знала, что сказать. Среди множества распоряжений, сделанных ею в последнее время, она поспешно нацарапала эти слова на дощечке и велела отдать ее серебряных дел мастеру, не обдумав надпись как следует. Кроме того, в последнее время ей приходилось пользоваться печатью, сделанной еще в те времена, когда она была императрицей Священной Римской империи. Это была безусловная ошибка, если не глупость, но, судя по отношению мастера к таким тонкостям, Мод понимала, что ее объяснения прозвучат неубедительно.

— Простите меня, — сказала она. — Пожалуйста, измените надпись немедленно; поставьте Англию на первое место. Я очень благодарна вам за то, что вы обнаружили ошибку.

Мод понимала, что гораздо более дипломатично вообще убрать с печати слово «императрица», но тщеславие не позволяло ей отказаться от этого престижного титула. Она решила, что не будет большого вреда, если она оставит его.

— Прежде чем отлить печать в серебре, я хочу получить деньги за свою работу.

— Какая необычная просьба! Вам обязательно заплатят, но для меня крайне необходимо получить печать срочно.

— Необычная или нет, миледи, — настаивал мастер, — но если вы хотите иметь печать, то должны заплатить вперед.

Мод взглянула на его упрямо выдвинувшуюся челюсть и поняла, что спорить бесполезно.

— Придите сегодня вечером, и я вам заплачу.

Она поглядела ему вслед, в душе ругая себя за допущенную ошибку. Лондонцы уже вызвали в ней недоверие; один Бог знает, что они могли бы вытворить из-за такой погрешности. Почему же так сложно наладить с этими людьми нормальные отношения?

Роберт нахмурился.

— Мастер должен знать, в каком состоянии находится казна. Я никогда не слышал столь возмутительного требования. Чем ты ему заплатишь?

— Деньгами, которые я надеюсь получить от горожан. Или этим, если придется. — Мод указала на золотое кольцо с сапфиром, принадлежавшее матери Жоффруа, графине Майна. Жоффруа, конечно, будет взбешен, но сейчас другого выхода нет. Еще одна неприятность…

Колокола зазвонили к терции, и Мод, направляясь к аббатству, с удивлением увидела, что по коридору к ней бежит сенешаль.

— Леди, — не отдышавшись, начал он, — королева у ворот, она просит у вас аудиенции. Стражники не позволяют ей войти без моего согласия. Что мне делать?

Мод застыла.

— О ком вы говорите? Я — единственная королева!

Сенешаль сильно покраснел и судорожно сглотнул.

— Простите меня. Господь мне свидетель, я хотел сказать — бывшая королева, — заикаясь, произнес он. — Графиня Булонская.

Кровь отхлынула от лица Мод, сердце замерло. Матильда! Пресвятая Богоматерь, чего она хочет?

— Не беспокойся, — озабоченно взглянул на нее Роберт, — я сам увижусь с ней.

— Она желает изложить свое дело только правительнице Англии, — сказал сенешаль. — Что мне сказать ей?

Мод заколебалась. Глупо было так пугаться. Она должна владеть собой. Нет ни малейшей причины для страха.

— Я приму графиню в своей комнате, — ответила она.

— Будь осторожнее с Матильдой, — неожиданно сказал Роберт. — Не доверяй этому визиту. Может быть, мне пойти с тобой?

— Ты настолько не уверен в том, что я способна правильно поступать?

Мод отвернулась и пошла по коридору к лестнице. Несмотря на теплый день, она дрожала, как от предчувствия беды. Как же ее страшила предстоящая встреча с кузиной!

Мод вошла в богато убранную комнату, ранее принадлежавшую обеим королевам — Аликс и Матильде. Она отпустила фрейлин, сняла вуаль, пригладила непокорные пряди каштановых волос и, взяв с маленького дубового столика серебряное зеркало, окинула себя беглым взглядом. Найдет ли Матильда, что она постарела? Лицо постаревшим не выглядело, но в нем появилась жесткость, которой прежде не было. И она слишком бледна… Матильда наверняка заметит это. Мод ущипнула себя за щеки, чтобы вызвать румянец.

Как приветствовать кузину — сидя или стоя? Мод села в кресло, потом решила, что лучше стоять. Она несколько выше Матильды, и в таком положении у нее будет преимущество. Что с ней происходит? Просто смешно так волноваться!

В дверь громко постучали, и в комнату вошел епископ Анри Винчестерский.

— Я ожидаю Матильду, — сказала Мод. — И сейчас не могу уделить вам внимания.

— Я просто зашел поинтересоваться: не хотите ли вы, чтобы я присутствовал на вашей встрече? Кроме всего, Матильда — моя невестка, и я хорошо знаком с ее манерами.

— Очень любезно с вашей стороны, но она хочет поговорить со мной наедине.

Епископ постоял в нерешительности, затем кивнул.

— Хорошо. Вы знаете, что приехали священники из Дурхэма?

— Да.

Прежде чем епископ Анри смог опять заговорить, на проход в дверях упала тень.

— Графиня Булонская! — поспешно объявила одна из фрейлин Мод и стремительно удалилась прочь.

Матильда вошла в комнату и остановилась в удивлении, увидев Анри.

— Ваша светлость… — прошептала она нерешительно.

— Благослови вас Господь. Вы хорошо выглядите, мадам, — сказал он, наклоняя голову, и удалился из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь.

Беспокойство Мод нарастало, ею овладели тревога и неуверенность.

— Вы сядете? — спросила она Матильду, предлагая ей кресло.

— Я всегда любила эту комнату, — невпопад отозвалась Матильда и, аккуратно расправив юбки, села в кресло. В одной руке она сжимала свиток пергамента.

Почувствовав, что продолжать стоять нелепо, Мод порывисто села на расшитую скамью напротив Матильды, положив руки перед собой и крепко сжав их, чтобы унять дрожь. Жена Стефана была в одеждах белых и небесно-голубых цветов, которые предпочитала всегда, — цвета одежд Богоматери. Бледное лицо обрамлял белый платок.

Мод не могла придумать, как начать разговор, и молчание, подобное тугой тетиве, натянулось между ними. Вскоре это стало раздражать ее.

— Что вы хотели мне сказать? — спросила она наконец.

Матильда несколько раз сглотнула, стиснула серебряные четки, висевшие на шее, и суставы ее пальцев побелели. Казалось, что она не в состоянии говорить. Сердце Мод потянулось к ней. Бедная женщина пришла умолять свою победоносную кузину о благосклонности, и это оказалось труднее, чем она предполагала. «Я чувствовала бы себя точно так же», — подумала Мод.

— Ну, смелее, — сказала она ободряюще. — Я не откушу вам голову. Чего вы хотите от меня?

— Пожалуйста, освободите моего мужа! — Слова вырвались у Матильды стремительно, и она протянула ей пергамент. — Здесь подписи многих дворян и простых горожан, присоединившихся к моей просьбе.

Мод сжала губы. Следовало догадаться, что произойдет нечто подобное этому.

— Вы знаете, что это невозможно.

— Я прошу вас, кузина, — прошептала Матильда. — Я умоляю вас освободить его.

— В том, что Стефан находится в заключении, он может винить только самого себя. Он нарушил свою клятву и захватил мой трон. Вас всегда считали благородной женщиной, Матильда. Как по-вашему, благороден ли его поступок?

Матильда быстро опустила глаза, но Мод успела заметить промелькнувшее в нем виноватое выражение. Жена Стефана достаточно хорошо понимала, что ее муж изменник, но слепая преданность не позволяла ей согласиться с этим.

Мод встала.

— Я предлагала Стефану свободу, если он откажется от всех притязаний на трон, поклянется, что я являюсь законной наследницей, и признает свои действия неправомерными.

Матильда слабо улыбнулась.

— Конечно же, он отказался.

— Да, и больше об этом не стоит говорить. Это все, о чем вы хотели попросить?

— Нет. — Матильда подняла голову. — Ради моих детей я прошу, чтобы им оставили владения Стефана: его поместье в Ланкастере и имения в Нормандии. Ваш отец подарил их Стефану перед тем… перед тем, как он приобрел трон.

— Стефан — один из богатейших землевладельцев по обе стороны пролива. Все, что он имеет, конфискуется в пользу королевства, тем более что я очень нуждаюсь в его богатстве. Вы должны знать, в каком плачевном состоянии ваш муж оставил казну.

Мод ожидала ответа. Но Матильда молчала, и она продолжила:

— Вы останетесь графиней Булонской, и в вашем распоряжении — годовой доход от этого прибыльного порта. Так что ваши дети не станут попрошайничать на улицах. Я сожалею, что больше ничем не могу помочь вам.

— Вы можете, вы можете! — закричала Матильда, и голос ее сорвался. — Ах, если бы у вас было сердце, как у нормальной женщины!

Мод почувствовала, как напряглось ее тело. Раздраженный ответ готов был сорваться с кончика языка, но она заставила себя сдержаться.

— Когда Стефан конфисковал все земли и замки Роберта, кроме Бристоля, вы умоляли его сохранить сыновьям Роберта их родовые имения? — спросила Мод. — Вы считались с наследием моего сына, заключая сделку с королем Франции, чтобы Эвстейк стал герцогом Нормандским? Как вы думаете, что сделал бы в подобном случае мой отец? Или мой дед?

Матильда молча глядела на нее умоляющим взглядом. В выцветших голубых глазах блестели слезы. Дрожащими руками она закрыла лицо.

— Хоть что-нибудь вызывает в вас сострадание?

— У меня вызывают сострадание, дорогая кузина, сожженные города, разоренные деревни и умирающие от голода люди! — Несмотря на усилия Мод сохранить спокойствие, голос ее задрожал от еле сдерживаемого гнева. — Меня наполняют ужасом дороги, разрушенные настолько, что по ним рискованно ездить; то, что подлецы и негодяи, которые безнаказанно бродят повсюду, захватывают и пытают невинных людей. Вы удовлетворены моим ответом?

— Во всех этих безобразиях больше вашей вины, чем Стефана! — закричала Матильда. — Такого не было, пока вы не приплыли в Англию. — Она молитвенно сложила руки. — Если вы отпустите моего мужа, он станет монахом, отправится паломником в Святую землю и никогда не возвратится. Я клянусь в этом!

Стефан — монах? Матильда не может говорить такое всерьез. Но, взглянув в лицо кузине, Мод поняла, что ошибается.

— Стефан никогда не выказывал ни малейшего проявления религиозности, а тем более желания служить Богу.

— Рядом с вами он, возможно, меньше всего думал о своей душе, — ответила Матильда. Ошибки не было: ее голос внезапно окрасился горечью, а глаза загорелись от гнева. Затем, будто осознав, что она слишком многое позволила себе, Матильда поспешно поднялась на ноги. — Если Стефан останется в заключении до конца своей жизни, я сойду с ума. — По щекам ее побежали слезы. — Как вы можете так мучить его?

Мод была ошеломлена. Святая Мария, как давно Матильда подозревает об их связи? Она не могла ни единым словом возразить кузине, не выдав себя.

Не в состоянии взглянуть Матильде в глаза, Мод опять села на скамью, стараясь сохранять спокойствие и не позволить чувству вины толкнуть ее к совершению глупости.

В глубине души она не желала кузине дурного. И не собиралась держать Стефана в плену до конца его дней, как это сделал ее отец со своим братом. У нее чуть было не вырвалось заверение, что она ослабит свою железную хватку, когда придет время. Но затем передумала. Матильда может воспринять ее слова как проявление слабости или, что еще хуже, решит, будто Мод, желая стать избранной королевой, пытается избежать публичного скандала. И тогда станет ясно, что ей действительно есть что скрывать. Нет, никто не должен догадываться о тайне рождения ее сына, чего бы ей это ни стоило. Бастарду никогда не будет позволено стать наследником трона.

— Кузина! Я умоляю вас, я смиряюсь перед вами, пожалуйста, освободите моего мужа!

К ужасу Мод, Матильда упала перед ней на колени на сухой тростник и обхватила ее ноги так, что Мод не могла двинуться.

— Матильда, сейчас же встаньте! — Мод пыталась освободиться, но кузина вцепилась в нее, как клещ. — А если кто-нибудь сейчас увидит вас?

— Мне все равно! Я потеряла стыд, потеряла гордость!

— А ну-ка возьмите себя в руки! — крикнула Мод, ошеломленная таким неподобающим поступком. С трудом высвобождая ноги, она посмотрела в умоляющее лицо кузины. За потоками слез, струящихся из испуганных глаз Матильды, скрывалась несгибаемая сила воли, упорная целеустремленность. В этот момент ей стало ясно, что жена Стефана обладает такой же твердой решимостью, как и она сама, и не остановится ни перед чем, чтобы вызволить мужа и опять увидеть его на троне. Перед ней действительно был враг, с которым стоило считаться.

Уважение Мод к кузине возросло, но все остатки симпатии исчезли.

— Встаньте, — сказала она строго. — Я не освобожу Стефана ни при каких условиях.

Матильда в последний раз всхлипнула, подавляя слезы, и, шатаясь, поднялась на ноги. Вытерев глаза тыльной стороной руки, она глубоко и судорожно вздохнула.

— Очень хорошо, — сказала она, с явным усилием овладевая собой. — Я пыталась взывать к вам, как к жене и матери, как женщина к женщине, но у вас нет сострадания. — Ее голос стал холодным. — Однако в моем распоряжении имеется другое оружие. Моя армия в Кенте ежедневно растет. Вильгельм из Ипра командует войсками, и он будет сражаться во имя короля. Вы отказываетесь признать, миледи, насколько сильно любят Стефана, в то время как вас… вас презирают. Никогда к вам не будут доброжелательны в Англии. Никогда!

Слова летели в Мод, как камни из катапульты, с одним намерением — ранить. И они ранили. Каждое слово поражало сердце, как тяжелый удар. Мод выпрямила спину, не желая показывать Матильде, как глубоко она задета.

— Пустые угрозы. Через десять дней я буду королевой, — отрезала Мод, стараясь придать своему голосу твердость.

— Будете ли? Я бы не рассчитывала на это, кузина.

Мод с пылающим лицом шагнула к двери комнаты и рывком распахнула ее.

— Счастливого возвращения в Кент, мадам.

Опустив голову, со следами высохших слез на щеках, Матильда вышла. Мод проследила, пока она повернула за угол коридора, и села прямо на пол у двери. Последние слова Матильды зловещим эхом отдавались в ушах. Не затевается ли какой-нибудь план, чтобы помешать ее коронации? Нужно немедленно обо всем сообщить своему единокровному брату.

Отыскав Роберта, Мод рассказала ему о завуалированной угрозе Матильды. Роберт тут же направил Брайана к окраинам Кента, а Майлса Глостерского — в центр Лондона, чтобы они попытались что-либо разузнать о планах графини Булонской.

Пока Роберт совещался с Брайаном и Майлсом, Мод согласилась встретиться со священниками кафедрального собора Дурхэма в зале советов. Чтобы соблюсти справедливость, она попросила и епископа Винчестерского, и короля Шотландии присутствовать на встрече. Дурхэмские священники подробно обсуждали подходящих кандидатов. Вскоре стало очевидно, что они предпочитают, чтобы место в вакантной епархии занял ставленник епископа, так как шотландцы были непопулярны в Англии, особенно вдоль границы, которую они часто пересекали, воруя коров и овец у нормандских баронов. Мод думала, что Анри отнесется к ее решению как к простой формальности, проявлению уважения к ее царствующему дядюшке. Кандидат, которого выдвигал епископ, фактически был уже выбран, и все же Мод колебалась.

Она взглянула на дядю, такого надежного в своей верности, никогда не покидавшего ее, несмотря на выгодное перемирие со Стефаном. Его канцлер был не менее подходящей кандидатурой, чем человек епископа. Кузен Анри, умный и изворотливый, плыл по течению и всегда будет так поступать. Если он и был предан чему-нибудь, кроме собственных интересов, то лишь своему брату. Сомнения Мод разрешились, и она приняла решение.

— Я назначаю канцлера короля Шотландии епископом Дурхэмской епархии, — объявила она.

— Спасибо, племянница, ты не пожалеешь об этом, — сказал Давид. Лицо его светилось удовлетворением.

Потрясенные, духовные лица повернулись к епископу, который был настолько ошеломлен, что у него глаза полезли на лоб.

— Возвращайтесь в собор святого Павла, — натянутым голосом сказал он священникам. — Я встречусь там с вами позже.

Когда они ушли, Анри крупными шагами подошел к дубовому столу и полностью выплеснул весь свой гнев.

— Как вы посмели унизить меня? Церковные назначения — моя сфера деятельности, мадам, моя! Или вы так быстро забыли обещание не вмешиваться в духовные дела? Вы заключили со мной соглашение и не имеете права принимать подобные решения!

— Но я не собираюсь нарушать наше соглашение и ни о чем не забыла. Сейчас был особый случай. Если бы в это дело не был вовлечен мой дядя, я бы никогда не вмешалась. Больше такого не повторится.

— И я должен удовлетвориться этой неудачной отговоркой? — Все тело епископа била гневная дрожь. — Вы предали меня, мадам, и, клянусь Богом, вы правы — такого больше не повторится!

Мод встала.

— Я не нуждаюсь в отговорках и не предавала вас. Я глубоко сожалею, если мое решение повлекло за собой какие-то недобрые чувства.

— У вас будут гораздо более серьезные причины для сожалений, чем эта, — прошептал епископ, взглянув на нее с такой ненавистью, что Мод охватил страх, затем круто развернулся и ушел.

Весь день они не виделись с ним и встретились только в зале советов, куда прибыла сразу после вечерни группа горожан. Отношения были натянутыми, и Мод понимала, что должна умиротворить епископа сразу же после окончания совещания.

Она много думала о предстоящей встрече с лондонцами, второй по счету. Анри мог не объяснять, насколько сильно она нуждалась в их поддержке: ей было известно, что эти богатые купцы и члены городского магистрата пользовались особой независимостью и авторитетом в Лондоне.

Когда делегация вошла, Мод сидела за дубовым столом. Она сердечно поприветствовала их и сразу же приступила к сути дела.

— Вы приняли решение по поводу средств, о которых я просила?

Глава делегации заговорил:

— Да, приняли и глубоко сожалеем, что не можем выполнить ваше желание. У нас нет запасов, чтобы помочь вам.

Мод побледнела.

— Вы знаете, что казна фактически истощена?

Предводитель кивнул седой головой:

— Той же самой гражданской войной, которая разорила и нас. Если бы нас не заставили отдать последний пенни для поддержки короля Стефана…

Мод вскипела от гнева.

— Как заставили? Отхлестав плетьми? Пытая каленым железом?

— В конце концов, он был королем, мадам. А теперь еще и королева требует все больше денег для укрепления своей армии… — Он прикусил губу и остановился: глаза всех присутствующих обернулись к нему. Неприкрытый ужас сквозил в их взглядах.

— Бывшая королева не может требовать от вас чего-либо и не имеет никаких прав просить у вас денег, — угрожающе спокойно произнесла Мод. — Вы должны сохранять верность мне и никому больше. — Поднявшаяся волна гнева превратилась в прилив горячей ярости, захлестнувший ее. — Итак… вы отказываете в помощи вашей законной королеве и в то же время вступаете за ее спиной в заговор и помогаете жене человека, который имел все, но разорил Англию. — Мод встала. — Больше вы не будете самостоятельно управлять делами. Лондонские горожане будут обложены налогом. Закон войдет в силу немедленно.

— Но король Стефан…

Последние остатки сдержанности лопнули, как перетертый канат.

— Никогда больше не произносите в моем присутствии имя этого узурпатора! — закричала Мод. Ей было безразлично, какое впечатление она производит.

Горожане свирепо смотрели на нее, и она возвратила им ответный враждебный взгляд. Наконец предводитель кивнул и повернулся к выходу. Епископ Анри, не взглянув на Мод и не обмолвившись с ней ни словом, вышел из зала вслед за делегацией.

Когда в наступающих сумерках Анри и оскорбленные лондонцы шли по дорожке к аббатству, к ним приблизился какой-то человек. Он остановился напротив епископа, держа в руках что-то, завернутое в холщовую тряпицу.

— Прошу прощения, ваша светлость, не видели ли вы Domina? Она назначила мне встречу сегодня вечером. Я — серебряных дел мастер, отливаю печати, — объяснил он.

— Какие-то затруднения? — спросил Анри.

Мастер развернул спрятанный кусок воска и громко прочитал надпись: «Matildis Imperatrix Romanorum et Regina Anglaie».

Лондонцы, слушавшие их разговор, стали гневно возмущаться.

— Клянусь Распятием, эта дура поставила на первое место слово «императрица»! — сказал один из них.

— Какая королева смогла бы забыть, что она происходит от королевской саксонской линии? — отозвался другой.

— Разве не очевидно? Она предана Анжу и Римской империи, а не Англии и Нормандии, — усмехнулся третий.

— Миледи признала, что это ошибка, — неохотно сообщил серебряных дел мастер; — Она попросила меня исправить ее и поставить Англию на первое место. Но до сих пор не заплатила мне, понимаете. Поэтому я и пришел сейчас за деньгами.

Долгую минуту епископ вглядывался в бледный овал лица мастера, с трудом различаемый в сгущающемся полумраке. Кровь запульсировала у него в висках, ладони рук внезапно вспотели.

— Знаете, мне кажется, Domina что-то упоминала насчет большой печати, — медленно проговорил он. — Да, теперь я вспомнил: она сказала, что решила оставить надпись так, как есть. Императрица — более престижный титул.

Не веря своим ушам, мастер ахнул:

— Господи, она отказалась от своих слов!

— К несчастью, это так. О, да, и она отказывается платить до коронации. Но я вознагражу вас из моего собственного кармана. — Анри полез в суму, висевшую на поясе, и протянул мастеру несколько монет.

— Благодарю вас, ваша светлость, — пробормотал тот, тайком пробуя на зуб одну из монет. — Будь проклята миледи, если она так обращается с нами. Не быть ей нашей королевой.

— Анжерская сука, — встрял один из лондонцев. — Вначале налоги, теперь — оскорбление стране, которой она собирается править! Если это только начало, то какой же будет конец, э?

Послышался сердитый согласный ропот.

— Есть еще кое-что. Эта фурия приковала моего брата цепями к стене подземелья, — подлил масла в огонь Анри.

— Ужасно, ваша светлость, ужасно, — прорычал один из горожан. — И мы ничего не можем сделать?

— Она пока что еще не ваша королева, — напомнил им Анри, понизив голос и скользя взглядом по дорожке. — Если вы способны действовать, то сейчас самое время.

— Как? — спросил серебряных дел мастер.

— Самим вам не добиться ничего, но если вы расскажете другим о том, что узнали сегодня вечером, — о печати, непосильных налогах, о жестоком обращении с моим братом… — я уверен, что вы вспомните и другие обиды, — то город начнет проявлять бдительность по отношению к намерениям миледи. Анри помолчал. — Если вы решились, действуйте. — Последовало напряженное молчание. — Что касается меня, я не могу больше подчиняться этой коварной дочери Евы.

Мужчины согласно закивали. С охватившим его чувством праведности Анри подумал, что все, что он им сказал, — истинная правда, и Господь ему в том свидетель.

— Так вы теперь на стороне нашей доброй королевы Матильды? — спросил предводитель.

Вопрос был щекотливый. Анри не предполагал такого поворота событий, он просто использовал благоприятный момент. Ему не хотелось явно быть вовлеченным в деятельность, связанную с той или иной стороной. Всегда существовала вероятность, что дела могут пойти плохо, и тогда у него не будет возможности ни оставаться в одном лагере, ни примкнуть к другому. Анри действительно не подумал об этом, но люди ожидали ответа, и надо было что-то сказать.

— Мы обсудим, как оказать поддержку королеве Матильде, и сделаем все возможное, чтобы освободить моего несчастного, тяжко страдающего брата, закованного в цепи.

Анри задумался. Не слишком ли далеко он зашел? Но возбужденные крики одобрения убедили его в обратном. Он почти забыл о том, что лондонцев будет подталкивать к действиям все, что угрожает обожаемому ими Стефану.

— Наш любимый король во власти анжуйцев! — Глава делегации горожан перекрестился. — Мы должны любой ценой освободить его! Коронации миледи нужно помешать любым способом!

На минуту все умолкли: по дорожке проходили два стражника. Их шлемы и длинные копья поблескивали при свете восходящей луны.

— Разумеется, отливайте печать, — вполголоса сказал Анри серебряных дел мастеру. — Пусть это будет немым свидетельством против графини Анжуйской. Ну, а теперь — времени мало, а дел предстоит много. Оставляю все в ваших руках.

— Можете на нас положиться. Мы поедем вслед за королевой в Кент и присоединимся к ее армии, — сказал глава делегации. — Римская императрица проклянет тот день, когда ступила на землю Лондона. Вам сообщить о…

— Нет, — твердо перебил его Анри. — Я вскоре возвращаюсь в Винчестер. Мы все в руках Господа, друзья.

Епископ повернулся и исчез в темноте. Ему было тревожно: он понимал, что привел в движение некие силы, результат действия которых не мог даже предвидеть. Но если дела пойдут не так, как нужно, он всегда сможет отрицать, что ему было известно о случившемся сегодняшней ночью.

Через три дня Мод, сопровождаемая ее дядей и Робертом, вошла в большой зал Вестминстерского дворца и остановилась в недоумении: столы были заполнены только на треть, а высокий стол стоял пустой.

— Почему все так опаздывают к ужину? — спросила Мод Роберта, усаживаясь в деревянное кресло рядом с Давидом Шотландским.

— Весьма странно, — сказал Роберт. — Кстати, ты заметила, что сегодня во время вечерни было немного народу? Даже епископ Анри отсутствовал. Мне это не нравится.

В зал вошла процессия слуг, возглавляемая сенешалем.

— Где епископ Винчестерский? — поинтересовалась Мод.

Сенешаль удивленно посмотрел на нее.

— А он сегодня уехал рано вечером, сразу же после сексты. Упаковал все свои вещи и сказал, что возвращается в Винчестер. Похоже было, что его светлость очень спешил. Я полагал, что он сообщил вам о своем отъезде, миледи.

— Анри тебя бросил, — без обиняков сказал Давид Шотландский.

Мод была ошеломлена.

— Но почему? Ведь, оставаясь верным мне, он выигрывал больше, это несомненно.

— Ты слишком часто перечила ему, девочка, — со своей обычной прямотой ответил ей дядя.

Мод судорожно подчищала куском хлеба тарелку, молясь в душе, чтобы это оказалось неправдой.

— Если Анри временно покинул нас, — сказала она, удивляясь тому, что настолько озабочена отъездом епископа, — мы должны приложить все усилия, чтобы вернуть его. Если нужно пойти на компромисс, я готова.

— Похоже, что и другие, а не только Анри, покинули тебя, племянница, — заметил король Шотландии, кивнув в сторону полупустого зала.

— Да, похоже, — сказала Мод, пряча за принужденной улыбкой нарастающее беспокойство. — Где все остальные? — спросила она сенешаля.

— Ну… почти все уехали, миледи, из-за ужасных слухов, которые распространяются повсюду.

— Каких слухов?

— Говорят, что вы обложили налогом всех горожан в одну десятую часть их доходов и отказались сохранить привилегии Лондона, которыми он всегда пользовался.

Мод вскочила.

— Чудовищная ложь! Как люди могли этому поверить?

— Я только повторил то, что слышал, миледи, но, судя по всему, многие поверили этому.

Роберт положил руку на плечо Мод и заставил ее сесть.

— Я тоже слышал подобные сплетни, сестра, но не считал необходимым обременять тебя еще и этим. Люди говорят не только о том, что мы мучаем бывшего короля, но и что наша армия опустошает сельские местности, сжигает деревни, насилует женщин и совершает самые немыслимые преступления. Это одна из причин, по которой я послал Брайана и Майлса в Лондон и Кент.

Догадываюсь, что все это дела Вильгельма из Ипра, а обвиняют наши войска, — сказал король Давид. — Мне лишь хочется, чтобы наша армия была здесь, а не в Оксфорде. — Он повернулся к сенешалю: — Что еще вы слышали?

— Народ уходит толпами, чтобы не присутствовать на коронации. Весь Лондон кипит от возмущения.

Роберт вздохнул:

— Сегодня ночью вернутся Брайан и Майлс, и мы узнаем всю правду насчет этих мрачных историй. А тем временем люди констебля… — Внезапно глаза его сузились. — Солдаты лондонского констебля обычно занимали нижние столы… где они?

— Констебль сам отослал их перед вечерней, милорд. — Сенешаль испуганно переводил взгляд с Роберта на Мод. — Он велел им возвращаться в Тауэр.

— О, Господи, он отослал всех своих людей! — закричал Роберт, вскакивая на ноги.

Мод почувствовала, как у нее свело желудок.

— Брат, что это означает?

— Это означает, что нас будут защищать всего несколько стражников, если…

Его прервал неожиданный удар набатного колокола. У Мод застучало сердце, и она выскочила из-за стола.

— Дворец в большой опасности, сестра. — Роберт быстро повернулся к двум оруженосцам, прислуживавшим ему. — Освальд, Джехен, сейчас же отправляйтесь к воротам и посмотрите, что случилось. Быстро! — Он повернулся к небольшой группе рыцарей: — Вооружитесь и будьте готовы защищать дворец в случае нападения.

Слуги и сенешаль переглянулись друг с другом, а затем одновременно выбежали из зала.

Паника охватила и Мод, хотя она пока не осознавала до конца, что случилось.

— Колокол звучит так, словно дворец собираются грабить. — Давид поднялся со своего места. — Но мы с Робертом защитим тебя, девочка.

— Нет, сир, — сказал Роберт. — У нас слишком мало людей, чтобы выдержать атаку. Нам лучше всего увести Мод из дворца. Советую покинуть его по отдельности и разъехаться в разные стороны. — Он помолчал. — Вы со своими шотландскими горцами уходите через главные ворота, где будет больше неразберихи. А мы попытаемся уйти через боковые ворота.

Король Давид неохотно кивнул.

— Я отправлюсь в Карлайсл. — Он нежно поцеловал Мод в лоб. — Будем надеяться, что Господь защитит нас, — сказал он и, тяжело топая, вышел из зала.

Через минуту появился Джехен.

— Милорд, там большая толпа людей с факелами, они принесли алебарды и топоры и разбивают ворота Вестминстера. За рекой видны костры, а все отряды констебля исчезли. Во дворце остались только наши стражники и слуги.

Из-за ворот до них донесся отдаленный злобный рев.

— Седлайте лошадей, — распорядился Роберт. — Встретимся у конюшен. — Он схватил сестру за руку.

— Нет! — Мод упрямо сопротивлялась его хватке. — Я не трусиха! И не позволю, чтобы этот сброд запугал меня и заставил бежать из собственного дворца!

— У тебя нет выбора! — закричал Роберт.

Шум снаружи все нарастал. Выкрики стали слышнее, раздавались звуки ударов. Сквозь треск разрубаемого дерева Мод начала различать отдельные слова и фразы:

— Грабьте дворец!.. Избавьтесь от драконши!.. Не хотим иностранцев!.. Верните короля Стефана!.. Убейте анжерскую суку!

Какое-то мгновение Мод не понимала, о ком идет речь. Затем внезапное осознание потрясло все ее существо: ярость и ненависть толпы были направлены против нее. Злобные насмешки сыпались, как острые стрелы, и пронзали ее до глубины души. Боль и потрясение были настолько велики, что Мод полностью утратила способность сопротивляться. Ошеломленная, она позволила Роберту вывести ее из зала, провести по коридору мимо кухни, потом через задний двор прямо к конюшням.

Только они сели на лошадей, как появился Брайан.

— Слава Богу, вы оба живы, — с облегчением сказал он. — Этот сброд взломал ворота тараном, но мы с Майлсом ухитрились проехать, заявив, что мы — рыцари Матильды. Ее армия вошла в город и взбудоражила все население. Лондонцы громят дворец, и им потребуется не так уж много времени, чтобы добраться до конюшен. Мы должны попытаться выбраться через задние ворота и направиться прямо в Оксфорд.

— Мой дядя… что с дядей? — едва выговорила онемевшими губами Мод.

— Король Давид в безопасности, — ответил Брайан. — Он и его шотландские горцы проскочили верхом через ворота как раз в тот момент, когда повалила толпа. Во всеобщей суматохе никто его не узнал. Боюсь, что наши рыцари были менее удачливы. Они сражались пешими, и чернь порубила их, как снопы пшеницы.

— Храбрецы, — со вздохом произнес Роберт. — Пусть Господь успокоит их души.

— Печать! — закричала Мод. — Серебряных дел мастер сегодня вечером должен принести мне ее! Я не могу допустить, чтобы печать попала в руки черни! — Она попыталась слезть с лошади.

Роберт резко стегнул сзади ее кобылу.

— Ради Бога и всех святых, что тебе сейчас даст эта печать?

Кобыла понеслась вперед, и весь отряд Мод помчался через боковые ворота к Оксфордской дороге.

Отряд скакал галопом к Оксфорду, и сердце Мод билось в одном ритме с размеренным стуком копыт ее лошади. Через каждые несколько минут она оборачивалась поглядеть, не преследуют ли ее, но дорога была пуста. Под ночным небом можно было разглядеть только жуткое зарево пожара, которое тускнело с каждой лигой, уносящей Мод все дальше от Лондона… и от трона. В мыслях ее царила сумятица. Только что она была избранной королевой Англии, до коронации оставалось менее недели, а сейчас она лишилась всего и бежала, спасая свою жизнь. Ее гордости был нанесен сокрушительный удар, боль утраты смешивалась с непреодолимой горечью при мысли о предательстве епископа Винчестерского и дворян, сбежавших из Вестминстера при первых признаках мятежа.

Как могла она быть настолько слепой, чтобы не заметить назревающих волнений? Безусловно, она не пользовалась популярностью в Лондоне перед тем, как вступила в него, но, если не обращать внимания на грязные слухи, распространяемые недругами, в чем же она проявила неосмотрительность, из-за чего на нее напали? Если бы у отца был такой же непреклонный характер, как у нее, вызвало бы это бунт? Беспощадный ответ был очевиден.

Дядя Давид никогда не уставал твердить ей: то, что приемлемо для мужчины, пагубно для женщины. Женщина — сосуд скудельный. Низший сорт. Зависимое существо, подчиняющееся приказам мужчины-повелителя. Дух Мод всегда восставал против такого отношения, несмотря на то, что все без исключения разделяли его.

Если бы события развивались нормально, мирным путем, как надеялся отец, все прошло бы успешно. Если бы Стефан не вмешался и не лишил ее шанса на успех. Мод задыхалась от ненависти и отчаяния, ей хотелось закричать во все горло, но она молча заплакала: муки преданной, поруганной, отвергнутой любви пронзали ее тело, как удары меча.

Позже, облегчив душу, Мод заметила первые признаки розового рассвета. В лучах поднимающегося солнца она разглядела в предрассветном тумане шпили и башни города. Впереди лежал Оксфорд… и неопределенное будущее.

Оксфорд, 1141 год.

Винчестер, 1141 год.

Четверть часа спустя она сидела у огня, возле которого сгрудились и остальные, а лорд Уоллингфорд подробно рассказывал, каким образом Роберт был захвачен в плен.

Вдалеке послышался слабый звук копыт, и он оборвал рассказ. Тотчас насторожившись, Мод и Брайан вскочили на ноги.

— Милорд, враги наверняка преследуют нас, — сказал один из рыцарей. — Мы ничего не можем сейчас сделать для графа Роберта, а для того, чтобы спастись самим, нам нужно немедленно ехать в Бристоль.

— Именно этого они от нас и ожидают, — отозвался Роберт д’Уилли. — Я предлагаю отправиться в Глостер. Не найдя нас на дороге в Бристоль, они собьются со следа и придут в замешательство.

— Хорошая мысль, — похвалил его Брайан. — Вы не схватите лихорадку за время трудного путешествия, Мод? Чтобы ускользнуть от преследователей, мы должны ехать дальними дорогами и сторониться больших городов.

— Конечно, — ответила она, молясь, чтобы это не было пустым словом. Изнуренная бешеной скачкой, потрясенная ужасными новостями о Роберте, Мод не могла даже как следует думать.

Брайан, Мод, лорд д’Уилли и еще пять рыцарей сели на лошадей и направились к Глостеру. Ночь тянулась долго, и Мод все больше уставала; у нее начался озноб, ее бросало то в жар, то в холод. Большим усилием воли она заставляла себя сидеть в седле прямо, не спуская глаз с Брайана, едущего впереди нее. Нельзя было позволить физической слабости подвергнуть опасности всех их.

Когда бледный серый рассвет забрезжил над западной стороной, они выехали из редкого леса на открытое пастбище. Здесь, на берегу ручья, Брайан предложил остановиться на привал. Не успела Мод коснуться ногами земли, как рухнула на траву.

— Принесите воды, — велел Брайан одному из мужчин и опустился перед ней на колени.

— Не понимаю, что со мной случилось, — сказала Мод слабым голосом. — Через минуту я приду в себя.

— Сделайте из веток носилки, положите на них миледи, и мы будем нести ее весь оставшийся путь, — приказал Брайан рыцарям.

Услыхав о носилках, Мод оскорбилась и попыталась запротестовать, но у нее не было сил высказать свои возражения. Она с удивлением почувствовала, что ее подняли с земли и положили на толстый плащ, которым покрыли ложе из веток, с обеих сторон связанных за концы. Другим плащом ее осторожно укрыли; носилки привязали между двумя лошадьми, и Мод внезапно почувствовала, что, как только лошади тронулись с места, тело ее начало раскачиваться взад и вперед, словно на палубе корабля, плывущего по морю. Больше она ничего не помнила.

Мод медленно открыла глаза и увидела каменные стены спальни, занавешенные чем-то синим, голубой полог над собой и подбитое мехом покрывало, натянутое до самого подбородка. Она в Глостере? Осторожно вытянув руки и ноги, Мод почувствовала потрясающее чувство облегчения — она уцелела при побеге и, кроме боли в мышцах, ничего плохого с ней не произошло.

— Благодарю тебя, Пресвятая Богоматерь, — громко прошептала она, и, вспомнив про захваченного в плен брата, добавила: — Пожалуйста, защити Роберта!

В дверь спальни тихо постучали.

— Войдите, — слабо отозвалась Мод.

В спальню торопливо вошла жена Роберта, Мэйбл; за ней следовала женщина, несущая деревянный поднос.

— Как вы себя чувствуете, золовка? — спросила она, подходя к кровати и вглядываясь в Мод. На бледном лице выделялись покрасневшие веки.

— Уже почти хорошо, — прошептала Мод. Она, должно быть, в Бристоле… Вся одежда на тонкой хрупкой фигуре Мэйбл была черной, будто траурной. — Как долго я нахожусь в Бристоле?

— Это Глостер, и вы пробыли здесь два дня. Я выехала из Бристоля вчера утром, как только услышала… о Роберте. — Голос Мэйбл дрогнул, и она положила руку на лоб Мод. — Лихорадка прошла. Вас, наверное, хранил сам Господь, если вы вынесли такое тяжелое испытание, мадам.

— Я желаю только одного — чтобы Роберт тоже был здесь, — тихо сказала Мод, сдерживая душевную муку при виде болезненной судороги, пробежавшей по лицу Мэйбл. — Я глубоко сожалею, что Роберт попал в плен, и полностью разделяю вашу утрату. — Подчиняясь порыву, Мод потянулась к Мэйбл и мягко коснулась тонких пальцев.

Графиня быстро отдернула руку, будто ее укусила змея. Она повернулась к женщине, стоящей сзади, и взяла с подноса дымящийся кубок.

— Это горячее вино с молоком и пряностями. Я сама его приготовила. Выпейте, и у вас восстановятся силы.

Мэйбл укутала шерстяной шалью, принесенной с собой, плечи и грудь Мод и помогла ей приподняться на подушках. Мод с благодарностью взяла обеими руками кубок и поднесла к губам. Поглощая горячую жидкость, она чувствовала, как по всему телу разливается тепло, оживляя больные члены. Она надеялась, что взаимная утрата сблизит их, но невестка оставалась такой же колючей, как и раньше.

Взбодрившись и оживившись, Мод допила напиток и вернула кубок Мэйбл.

— Спасибо. Как Брайан и остальные? — Она помолчала и опустила глаза. — У Стефана, я надеюсь, также все в порядке?

Мэйбл как-то странно взглянула на нее.

— Брайан и остальные уже полностью оправились. У Стефана все довольно хорошо. О, да, прошлой ночью появился Майлс. Он приехал полураздетый и, как и вы, в сильной лихорадке; все тело было изранено и кровоточило.

— Что с ним случилось?

— Кажется, за ним гнались фламандские наемники, и у него не было другого выбора, как бросить оружие и спасаться бегством. — Губы Мэйбл задрожали от обиды. — Если бы Роберт поступил так же, сегодня он был бы с нами.

Мод ничего не ответила. «Графиня убита горем, — напомнила она себе. — Нельзя ее осуждать».

— Что касается пленников, мадам, — продолжала Мэйбл, не переводя дыхания, — то около часа назад прибыл посланник от графини Булонской. С Робертом все в порядке, он не ранен и с должными почестями содержится в заключении в Рочестерском замке. — Графиня глядела мимо Мод и не встречалась с ней взглядом.

— Замечательные новости! Слава Богу, он невредим.

— Я послала Вильгельму письмо с просьбой, чтобы Стефана перевели из темницы в благоустроенную комнату и обходились с ним со всей учтивостью. Посланник сказал, что если этого сделано не будет, Роберта закуют цепями в подземелье.

— Конечно. Мы должны сделать все необходимое, чтобы с моим единокровным братом обращались как можно лучше.

Почему Мэйбл так уклончиво ведет себя? Почему не рассказала об этих новостях сразу же? И вдруг ее внезапно осенило.

— Святая Мария… Матильда предлагает соглашение, не так ли? Она освободит Роберта в обмен на Стефана?

— Да, таково ее предложение. Надеюсь, что ваш ответ будет утвердительным. Я пообещала посланнику, что вы дадите его сразу же.

Мод не собиралась обсуждать этот вопрос с графиней Глостерской.

— Вы не имели права что-либо обещать ему. Я поступлю так, как будет лучше всего для нашего дела. Будьте добры, пришлите ко мне Брайана Фитцкаунта.

Мэйбл промолчала, но ее глаза вспыхнули от возмущения. Она круто повернулась и гордо вышла из спальни. За ней по пятам последовала служанка.

Мод закрыла глаза. Она никогда не чувствовала себя такой слабой, такой беспомощной. Пресвятая Мать, не может она отпустить Стефана! С другой стороны, нельзя допустить, чтобы Роберт оставался в плену. Совершенно неразрешимая ситуация. Вскоре в дверь постучали, и в спальню вошел Брайан Фитцкаунт.

— Мэйбл сказала мне, что лихорадка прошла, благодарение Господу. Вы гораздо лучше выглядите, миледи, — сказал он.

— Да, я и чувствую себя гораздо лучше, — ответила Мод.

Брайан присел на край кровати.

— Вы слышали о посланнике от Матильды?

— Да. Пожалуйста, отошлите его назад. Я не согласна с условиями Матильды.

Брайан опешил.

— Не согласны? А какой у вас выбор? Я знаю, что отдать Стефана большая потеря для нас, но без Роберта мы не сможем продолжать дело.

— Я отказываюсь даже обсуждать подобный обмен, — произнесла Мод.

— Это самая неумная позиция, — возразил Брайан. — Разве вы до сих пор не поняли, что Роберт — главная опора нашего дела? Половина наших приверженцев без него улетучится.

— Мне казалось, что главной опорой была я.

— Мы сражаемся за ваше восхождение на трон, но Роберт — это чека колеса. Вы — край, он — середина. Без него вы можете спокойно возвращаться в Анжу.

— Я знаю цену Роберту, — закричала Мод. — Но я никогда, никогда, никогда не отдам Стефана!

— Лихорадка, вызванная путешествием, не только ослабила вас физически, но, по всей видимости, поразила и ваш разум. Я думаю, вряд ли вы в состоянии принимать сейчас такое важное решение.

— Как вы смеете? Конечно, в состоянии. — Мод свирепо глядела на него.

— Тогда не следуйте путем, который приведет всех нас к бедствию. Стефан и Роберт должны быть обменены.

Мод никогда прежде не видела его таким настойчивым, таким твердым, и его непреклонная позиция испугала ее. Если быть честной, она попала в эту спальню только благодаря милосердию Брайана, Мэйбл и остальных ее друзей. У нее недостаточно сил, чтобы бороться с ними. Если они отказываются ей повиноваться, их никаким способом не заставить подчиниться ее желанию. Мод подавила охватывающую ее панику.

— Брайан, пожалуйста, выслушайте меня. Вы мой лучший друг и верный сторонник. Стефан, которого сторожат в Бристоле, — препятствие для наших врагов. Пока он там, равновесие сил сохраняется. Сейчас он для нас — единственное, что мы имеем, чтобы торговаться. Если мы его отдадим, у нас ничего не останется. — Мод выдавила улыбку, взглядом умоляя Брайана согласиться с нею. — Мы должны найти другой способ купить Роберту свободу.

— Я всегда считал, что вам не хватает способностей вашего отца к убеждению, но сейчас вы меня удивили. — Лицо Брайана постепенно смягчилось, и он поднялся на ноги. — Хорошо, я готов поискать другое решение вопроса… в данную минуту.

— Что вы скажете посланнику Матильды?

— Чтобы он возвращался в Рочестер. Что никакой обмен сейчас обсуждаться не может, — ответил Брайан, подходя к двери. — Оставляю вас в обществе Мэйбл. — Он иронично улыбнулся, поклонился и покинул спальню.

Спустя шесть недель после прибытия в Глостер Мод все еще не нашла способа освободить Роберта. Даже после получения послания от своего единокровного брата, убеждающего ее произвести обмен, Мод не могла заставить себя сделать этот шаг, который позволил бы Стефану еще раз получить трон. Тогда она лишится последнего преимущества и очутится в гораздо худшем положении, чем перед битвой при Линкольне.

Однажды вечером, ближе к концу октября, она прогуливалась с Брайаном по двору. Свежий ветер гнал белые облака по серо-голубому небу. «Скоро зима», — подумала Мод. Третья зима с тех пор, как она высадилась на берегах Англии.

— Мэйбл вне себя от гнева, — сказал Брайан. — Только вчера она грозилась найти способ обменять Стефана на Роберта, невзирая на то, согласны мы или нет.

— Пустые угрозы, — отозвалась Мод.

— Дело в том, что другие настаивают на том же, что и она, в том числе и ее сыновья. Никто не понимает, почему вы не желаете обменивать пленников и действуете против собственных интересов.

Быстро взглянув на Брайана, Мод постаралась избежать твердого взгляда его синих глаз.

— Если я его отдам, все будет потеряно. Мы говорили об этом сотни раз.

Брайан покачал головой.

— Ничего не будет потеряно, миледи, если только вы прислушаетесь к голосу разума. Жоффруа сейчас успешно завоевал большую часть Нормандии и приобрел отличный шанс прийти в Англию с людьми и оружием. — Брайан взял в свои руки холодные, как лед, ладони Мод. — Если Роберт будет свободен, мы сможем с помощью Жоффруа разбить силы Стефана. Я в этом уверен. — Он заглянул в лицо Мод. — Клянусь Богом, мадам, — сказал он сердито, — вы долго собираетесь дурачить меня? Какова действительная причина того, что вы не хотите отдавать Стефана?

Мод почувствовала, как лицо ее вспыхнуло.

— Я уже говорила вам, как и всем остальным, какова действительная причина.

— Вы говорили? — Брайан взял ее за плечи и с раздражением встряхнул. — Вы ведете себя не как правительница, а как томящаяся от любви девица. Еде императрица Священной Римской империи? Еде дочь грозного Генриха, где внучка великого Завоевателя? — Он приблизил к ней лицо. — Где, мадам, королева Англии?

Резко высвобождаясь, Мод почувствовала себя так, будто Брайан нанес ей удар ниже пояса. Как он осмелился говорить с ней подобным образом?.. Но она ощутила, как сила этих слов пробивает броню ее сопротивления. Только Брайан мог догадаться об истинной причине ее упорного отказа отпустить Стефана, о причине, в которой она сама себе до этого момента полностью не признавалась. Любовь к кузену, охватившая все ее существо, была сродни жгучей лихорадке и на самом деле принуждала ее действовать вопреки собственным интересам. Мод только теперь осознала, что глубоко в сердце таится безумное убеждение: пока Стефан остается пленником, он принадлежит ей; и это единственная возможность обладать им. Не желая повернуться лицом к правде, она выпустила из поля зрения очень существенный факт: свобода Роберта в сочетании с победой Жоффруа в герцогстве в итоге может означать усмирение Англии.

Гордо подняв голову, Мод распрямила плечи:

— Королева Англии находится перед вами, милорд Уоллингфорд. Благодарю вас за напоминание о том, что Жоффруа сейчас в состоянии помочь нам. Когда Роберта освободят, я пошлю его в Нормандию за людьми и оружием.

Брайан с облегчением вздохнул и расцеловал ее в обе щеки.

— Слава Богу! Могу ли я передать Матильде сообщение, что мы в принципе согласны на обмен?

Мод кивнула. Больше не было предлогов задерживать Стефана, но, как горько — о, как горько сожалела она, что он выйдет на свободу… и опять станет королем.

После нескольких недель переговоров между советниками Мод и епископом Винчестерским и графом Лестером — представителями Матильды — сложная процедура передачи заложников была обсуждена; обмен пленников готов был состояться.

Серым дождливым ноябрьским утром Мод, пожелавшая лично присутствовать при освобождении Стефана, стояла во дворе Бристольского замка Роберта и глядела, как ее кузен садится на гнедого жеребца. Бледный и несколько неуклюжий от отсутствия тренировок в верховой езде, он все же выглядел оживленным и веселым, перебрасывался шутками с Брайаном, Майлсом и Вильгельмом из Ипра, который приехал в Бристоль, чтобы сопровождать своего монарха в Винчестер, где епископ Анри держал Роберта. «Как это похоже на Стефана, — подумала Мод, — вести себя так, будто они все вместе отправляются на веселую охоту».

Дождь прекратился; солнечные лучи, пробившиеся сквозь серые облака, ярко осветили лицо Стефана и позолотили его красновато-коричневые волосы. За время заключения у него выросла борода, и это придавало ему более значительный вид. У Мод обрывалось сердце, когда она видела, как кузен запрокидывает голову и хохочет над какими-то словами Майлса Глостерского.

Она все время напоминала себе, как много выигрывает от освобождения Роберта. Стефан может на какое-то время получить трон обратно, но при достаточной численности войск она с легкостью его снова свергнет, окончательно разгромив. И все же чувства ее восставали против этих мыслей, сердце горько рыдало из-за его приближающегося отъезда.

Стефан со своим эскортом приблизился к ней. Мод давно предвкушала этот момент, вновь и вновь повторяя насмешливые слова, которые не оставят у него никаких сомнений в ее презрении к нему.

— Прощайте, кузина, — сказал Стефан, официально поклонившись.

Их глаза встретились, и они долго не могли отвести взгляд друг от друга.

— Счастливого пути в Винчестер, милорд, — запинаясь, произнесла Мод. Все обвинения, так тщательно отрепетированные, начисто выветрились из головы. «Не покидай меня, — молча кричала она, — я не вынесу этого!»

Что-то блеснуло в глубине зеленых глаз Стефана, и на лице промелькнуло страдальческое выражение, но настолько мимолетное, что Мод засомневалась, не почудилось ли ей это? Губы его приоткрылись, будто он хотел что-то сказать; он сделал внезапное движение в ее сторону, но затем с усилием взял себя в руки и, развернув лошадь, направился к каменному туннелю, ведшему во внешний двор замка. Оцепенев от отчаяния, Мод смотрела, как эскорт рысью пустился вслед за ним. Ей показалось, будто прошла целая жизнь, но с того дня, как Роберт с триумфом привез Стефана в Глостер, минуло всего девять месяцев.

Виндзор, 1142 год.

Оксфорд, 1142 год.

Бристоль, 1145 год.

Вестминстер, 1147 год.

Бристоль, 1147 год.

Эссекс, 1148 год.

Нормандия, 1149 год.

Нормандия, 1151 год.

Нормандия, 1152 год.

Нормандия, 1153 год.

Уоллингфорд, 1153 год.